Сибирский приключенческий роман 2

Часть 1

Галина Беломестнова

Смертельная миссия в Хайларе

© Беломестнова Г.А., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Художник Макс Олин

Дизайн обложки Д.В. Грушин

* * *

Предисловие

Книга члена Союза писателей России Беломестновой Галины Алексеевны – захватывающий роман, в котором в реальной исторической обстановке наряду с руководителями страны, полководцами, руководителями органов государственной безопасности, командирами полков и батальонов 36-й армии, действуют вымышленные литературные герои.

«Если мы забудем свою историю, то нам напомнят о ней», – написала в своем очерке «Забытая война. Забайкальский фронт» Галина Алексеевна в 2014 году. С той поры она собрала, изучила и переработала сотни архивных документов, энциклопедических данных, диссертаций, научных работ, произведений и рассказов очевидцев событий сороковых годов прошлого драматического столетия и заключительного этапа Второй мировой войны – разгрома милитаристской Японии в августе 1945 года. В книге две части. Первая часть – художественное произведение, вторая часть – хроника исторических событий и данные из биографий.

В своем новом романе автор показала конфликт между Японией и Россией, длившийся сорок лет, конец которому положила Маньчжурская стратегическая наступательная операция, на долгие годы установившая прочный мир на Дальнем Востоке. По оригинальности замысла и мастерству исполнения эта операция была одной из выдающихся во всей мировой военной истории. Последнее время бытует мнение, что операция в Маньчжурии была для Красной армии легкой прогулкой. С другой стороны, говорят, что решающую роль сыграло применение Соединенными Штатами ядерного оружия.

Автор последовательно показывает, что против Советского Союза стояла хорошо обученная и мотивированная японская армия, и только военное искусство полководцев, накопленное советскими Вооруженными силами во время Великой Отечественной войны, не дало развязать на Дальнем Востоке еще одну большую войну. Что вступление Советского Союза в войну с Японией на стороне союзников – Англии и США, лишившее японцев фактических средств продолжения борьбы, сыграло куда более решающую роль, чем применение Соединенными Штатами ядерного оружия. На ядерную бомбу американцев у Японии был достаточно адекватный ответ.

В своем романе Галина Алексеевна показала грандиозную по масштабу битву, длившуюся двадцать пять дней. Конечно, потери в той войне не сравнишь с потерями во время Великой Отечественной войны с фашистской Германией, но победа должна оцениваться не только числом погибших, но и числом спасенных. В книге показывается объективная картина, чем грозило населению Советского Союза, Китая, Монголии, США затягивание войны с Японией. Даже зверства фашистов меркнут перед изуверством нелюдей «Отряда 731».

Галина Алексеевна предвосхитила торжество вируса. Книга начата была в 2019 году, еще до разгула Ковида-19. Роман рассказывает, как стремительное наступление Красной армии в августе 1945 года и разгром милитаристской Японии спасли мир от страшной бактериологической катастрофы, которую готовили японские военные преступники в облике ученых-бактериологов.

Преступную эстафету японских бактериологов приняли и продолжили власти США, которые спасли их от справедливого возмездия и с их помощью создали свое бактериологическое оружие. В 1950 году во время войны в Корее американцы применяли это запрещенное оружие.

В ходе специальной военной операции на Украине, начатой 24 февраля 2022 года, получены документы, подтверждающие, что в украинских биолабораториях, в непосредственной близости от территории России осуществлялась разработка компонентов биологического оружия.

Начальник войск радиационной, химической и биологической защиты Вооруженных сил России, кандидат военных наук, Герой Труда Российской Федерации генерал-лейтенант Кирилов Игорь Анатольевич недавно рассказал журналистам, что США расширяли свою военно-биологическую программу на территории Украины. Так, обнаружилось свидетельство продолжения биологических проектов, направленных на изучение возбудителей сибирской язвы и африканской чумы свиней, изучение насекомых как переносчиков опасных инфекций. Было установлено, что располагавшаяся в Харькове биолаборатория передала за рубеж 140 контейнеров с эктопаразитами летучих мышей – блохами и клещами.

И.А. Кириллов напомнил, что подобные исследования проводились в 1940-х годах японским «Отрядом 731» в рамках работы по созданию компонентов биологического оружия. Впоследствии многие из занятых в них специалистов скрылись в США, спасаясь от преследования за совершенные ими военные преступления.

Одной из задач США и их союзников является создание биоагентов, способных избирательно поражать различные этнические группы населения, в том числе русских и украинцев.

В марте 2022 года стало известно о заявлении в комитете по иностранным делам сената США заместителя госсекретаря США по политическим делам Виктории Нуланд о том, что на Украине имеются биологические исследовательские объекты. Так что тема, раскрываемая Г.А. Беломестновой, имеет самое актуальное значение.

Книга представляет интересную приключенческую историю, основанную на реальных событиях. Не стоит пересказывать содержание романа, который открывает новые страницы нашей забайкальской истории и делает достоянием имена замечательных людей. Роман увлекательный и современный.

Почетный член Академии военных наук Российской Федерации, член Союза журналистов России Алексей Соловьев

Солдатам и офицерам, воевавшим в августе – сентябре 1945 года в войне Советского Союза с Японией, ПОСВЯЩАЕТСЯ

Операция «Беркут»

В июле 1939 года народному комиссару внутренних дел Берии доложили: японским разведчикам, работающим дипломатами в посольстве Японии в Москве, стало известно, что под «крышей» закрытого института Наркомздрава функционирует исследовательский институт НКВД. В донесении сообщалось, что японцы выполняют подготовку к вербовке научного сотрудника этого института Анастасии Викторовны Черных. Они изучают ее семью, материальное положение, склонность к обогащению, привычки, увлечения, слабые места. Лаврентий Павлович вызвал начальника 5-го отдела Главного Управления государственной безопасности Фитина, ознакомил его с материалами и предложил:

– Павел Михайлович, давай поможем японцам завербовать Черных. Она им нужна как вирусолог. Японцы готовятся к бактериологической войне, а нам надо знать, чем интересуется их разведка. Анастасия Викторовна – человек проверенный, несмотря на молодость, хороший теоретик и практик, владеет несколькими языками. Поручи опытному сотруднику заручиться ее согласием, совместно наметить пути внедрения, а потом товарищи из ШОН[1] пусть позанимаются с ней. Спешить не будем, но японцев следует опередить и довести до них необходимую информацию и дезинформацию о Черных. План мероприятий по ее внедрению доложите мне в понедельник. – Он сделал пометку на настольном перекидном календаре.

Глава 1

Август 1940 года

Блеснув стеклами окон в лучах закатного солнца, на бетонку вырулила черная эмка, подъехала к трапу самолета. С места возле водителя вышел мужчина, открыл заднюю дверцу и помог выйти молодой женщине. Ветер, игравший на взлетно-посадочной полосе случайным клочком бумажки, налетел на них, закружил, подхватив подол платья спутницы.

– Ой! – смущенно заулыбавшись, воскликнула она, пытаясь удержать скользящий шелк.

– Здесь всегда ветрено. – Взяв деликатно

– Думала о встрече с японцами. Все никак не могу определиться, как себя с ними вести.

– Запомните. Вы летите в Харбин, чтобы помочь сотруднице нашего Генконсульства, у которой японские врачи обнаружили опасную инфекцию, – внушительно глядя ей в глаза, произнес спутник. – А главная ваша задача – выяснить: не было ли это утечкой какого-либо вируса из японского научно-биологического центра, который они построили в Пинфань. Объяснять серьезность ситуации, я думаю, вам не нужно?

– Нет.

– Тогда улыбнитесь и расслабьтесь. Вы были хорошей ученицей в ШОН и, если на вас выйдет их контрразведка, вы справитесь.

– Постараюсь, Павел Анатольевич. Дорога до Харбина дальняя, собраться с духом успею, – мягко положив ему ладонь на руку, заверила Настя.

– Ну, вот и хорошо. Однако что-то наш ученый задерживается, – озадаченно взглянул на часы спутник.

– У Чумакова есть такая слабость, опаздывать минут на пять. Во время учебы в институте мы к этому привыкли. А вот и он подъехал. – Она кивнула на появившуюся на посадочной полосе машину.

Чумаков был, как обычно, с объемистым кожаным портфелем в руке, напоминавшим саквояж, в дорогом костюме и надвинутой на глаза шляпе. Осмотревшись, он торопливо направился к ним.

– Добрый день! – поприветствовал всех.

– Знакомьтесь – Павел Анатольевич Судоплатов[2], сотрудник научно-исследовательского института при Наркомздраве, в котором я сейчас работаю, – представила спутника Анастасия.

– Чумаков Михаил Петрович[3], – ученый поставил портфель на бетонку и подал для пожатия левую руку. Не выпуская ладони, спросил: – Павел Анатольевич, я японским не владею, а переводчика что-то не вижу?

– Переводчиком буду я, – опередила Настя с ответом Судоплатова.

– Я думал, вы летите в нашей группе как вирусолог? – Брови Чумакова вопросительно приподнялись.

– Буду совмещать и то, и другое. В Наркомздраве решили, что моего знания японского и китайского языков для общения будет достаточно.

– Очень рад поработать с вами, Анастасия Викторовна. Очень рад. Вы еще студенткой подавали большие надежды.

От похвалы щеки девушки полыхнули смуглым румянцем.

– Ну что вы так засмущались, товарищ Черных? Ваша дипломная работа «Циркуляция и генетическое разнообразие вирусов в природе», научным руководителем которой я имел честь быть, наделала столько шума в научных кругах, что о ней до сих пор вспоминают, – дружески подбодрил он бывшую студентку.

К группе провожающих подошел служащий аэропорта, что-то негромко сказал Судоплатову, тот кивнул в ответ и вмешался в беседу:

– Друзья, вам пора. Перелет у вас длинный, еще успеете все обсудить.

* * *

В самолете они прошли по синим ковровым дорожкам между продольными рядами мягких кресел в середину салона. Заняли места напротив друг друга. Настя прильнула к иллюминатору, пытаясь рассмотреть за стеклом Москву, но земля спряталась за белым туманом облаков.

– Первый раз летите? – заметив ее любопытство, спросил Чумаков.

– Нет. В апреле тридцать шестого года я летала с нашей делегацией на научную конференцию в Нанкин.

– Про эту делегацию мне рассказывал Семашко. Но, постойте, вы же тогда были студенткой третьего курса? – непонимающе глянул на нее Николай Петрович.

– Меня пригласили в Китай в качестве переводчика. Китайский – мой второй родной язык, моя мама – китаянка, а я родилась в Харбине.

* * *

Анастасия навряд ли знала, сколько событий предшествовало ее поездке в тридцать шестом году и в каких верхах решался вопрос, отправлять ли студентку с такой солидной делегацией в Китай.

Народный комиссар иностранных дел СССР Литвинов доложил 20 апреля 1936 года Сталину, что Президент Китайской республики Чан Кайши обратился к советскому послу в Нанкине с просьбой оказать помощь в ликвидации вспышек чумы в некоторых провинциях страны.

Сталин ненавидел Чан Кайши за предательство китайских коммунистов в двадцать седьмом году[4], но как дальновидный руководитель он видел в Китае единственного союзника в возможной войне с Японией, которая не скрывала своих агрессивных устремлений. Он поручил наркому здравоохранения РСФСР Каминскому подобрать в течение суток небольшую группу ученых для выезда в столицу Китая. Руководителем делегации назначили Зильбера, который недавно успешно организовал подавление вспышки чумы в Нагорном Карабахе. Одновременно Сталин приказал наркому Комиссариата внутренних дел Ягоде проверить всех ее участников.

Двадцать первого апреля Каминский, Ягода и Зильбер вошли в просторный кабинет в Кремле. Когда все устроились за длинным столом для заседаний, Хозяин обратился к Зильберу:

– Вы готовы возглавить делегацию, Лев Александрович?

– Готов, товарищ Сталин, – ответил тот, подавая ему листок бумаги.

Иосиф Виссарионович внимательно прочитал список делегатов. Десять ученых-микробиологов не вызвали нареканий, лишь одна кандидатура его не устроила:

– Почему в список включена переводчицей студентка третьего курса медицинского института? Неужели в нашей стране не нашлось более подходящего человека?

– Анастасия Викторовна Черных – восходящее светило советской науки, но выбор на нее пал еще и потому, что мать Черных – китаянка, советская гражданка, живет и работает в Москве, а дед-профессор возглавляет кафедру восточной медицины в Нанкинском университете. Он имеет высокий авторитет в китайских медицинских кругах, – ответил Зильбер.

– Что скажешь, нарком? – Иосиф Виссарионович посмотрел на Ягоду.

– Товарищ Сталин, я поддерживаю эту кандидатуру. Между ней и дедом ведется устойчивая переписка. Дед боготворит внучку, а мать Анастасии – единственная его дочь. Вам известно недоверие китайцев к иностранцам и их скрытность. Возможно, нам потребуется помощь нанкинского профессора, чтобы рассеять их сомнения. Поездка товарища Зильбера будет сложной. Читинский оперативный сектор НКВД, опираясь на харбинскую резидентуру, сообщает, что вспышки чумы в Китае могут быть японской бактериологической диверсией.

– Где отец студентки?

– Ее отец, Виктор Викторович Черных, работал начальником Службы пути Китайской восточной железной дороги. В июле двадцать девятого года он был застрелен. Мы подозреваем, что это дело японских рук, но пока не имеем подтверждения. Черных был хорошо известен органам ОГПУ в Харбине и характеризовался положительно.

– Он не родственник Василию из Наркомата пути?

– Родной брат.

Сталин взял обкуренную трубку, набил, не торопясь, табаком и, пыхнув несколько раз, прикурил. Прищурив от табачного дыма желтые в крапинку глаза, сказал:

– Я знаком с Василием по подпольной работе еще с тысяча девятьсот пятого года. Когда будете готовы к поездке? – спросил, возвращая документ Зильберу.

– Можем вылететь завтра, – ответил тот.

– Завтра исполняется шестьдесят шесть лет со дня рождения Ильича. Будем проводить торжественное собрание. Полетите двадцать третьего. Делегатам пока объявите, что они летят в Нанкин на научную конференцию. Задачу по борьбе с чумой поставите в Китае. Всем участникам смените документы –

* * *

– Как же так получилось, Анастасия Викторовна, что ваша мама оказалась в Москве? – расположившись удобно в кресле, продолжил расспросы Чумаков.

– Это долго рассказывать, Михаил Петрович.

– Так и дорога у нас неблизкая, будет чем занять время, – с улыбкой возразил он.

– Все началось в тысяча девятьсот тринадцатом году, когда папа окончил Петербургский институт путей сообщения. В то время Транссиб и Китайская восточная железная дорога считались великими стройками, и он решил поехать туда.

– Я был на Дальнем Востоке три года назад с экспедицией Зильбера. Из-за нелепой случайности заболел клещевым энцефалитом, частично потерял слух, но главное – вот, – Чумаков кивнул на неподвижную правую руку, – чуть не стал инвалидом в двадцать восемь лет.

– Наслышана о вашей истории, главное, что вы живы.

– Вы правы, Анастасия Викторовна, главное, что жив и голова работает.

– Можно просто Настя, Михаил Петрович. Вы же мой учитель. И как вам в Хабаровске?

– Красивая, богатейшая земля, но до сих пор не освоена. Вы знаете, что мост через Амур, соединивший западную и восточную ветки Транссиба, был построен только в октябре шестнадцатого года?

– Папа говорил мне об этом…

– Извините, что прервал ваш рассказ о нем.

– Папа жил и работал в Харбине. Однажды он простудился и обратился в частную городскую клинику, которая принадлежала маминому отцу – дедушке Реншу. Там он и познакомился с мамой и сразу влюбился. Она была моложе него на пять лет. В китайских семьях приветствуются такие союзы, когда муж уже самостоятельный, старше жены и может обеспечить семью. Поэтому ее родители охотно дали согласие на их брак.

– И как же вам жилось в Маньчжурии?

– Харбин, конечно, не такой, как Москва, но тоже большой город, с учебными заведениями, театрами, концертными залами. Я до восьми лет занималась дома, а потом сдала экзамены в женскую гимназию Оксаковской. Нас обучали замечательные учителя. Я до сих пор вспоминаю с любовью спектакли, что мы ставили. А какие сказочные новогодние елки устраивали в Железнодорожном собрании КВЖД!

– И вас не смущало, что Харбин – центр белой эмиграции, вражески настроенной к Советскому Союзу? – Широкие густые брови собеседника с любопытством приподнялись.

– Я же тогда была совсем ребенком, о политике вовсе не думала. – Настя с досадой отвернулась к иллюминатору.

– Не обижайтесь! Несу всякую чепуху. – Чумаков просительно тронул ее за локоть. – Если честно, я боюсь летать на самолете. Вот свою вакцину от энцефалита не побоялся себе уколоть первым, потому что сам создал, а самолетам не доверяю.

– Я тоже боюсь летать. Муж мне на дорогу коньяк дал. Сказал, что помогает от боязни высоты, – с улыбкой призналась она.

– Так чего же вы его спрятали? Доставайте свой коньяк, а я пошел за стаканами. – Чумаков оживленно вскочил с кресла и направился к кабине летчиков.

Настя вынула из сумки бутылку и бумажный пакет с еще теплыми пирожками.

– Запах вашей стряпни заставит пилотов бросить рули и присоединиться к нам, – поводя с восхищением носом, вернувшись на свое место, пошутил Чумаков.

– Вам с мясом или с капустой? – Настя придвинула ему пакет.

– И с капустой, и с мясом. Весь день был в такой суете и сборах, что поужинать даже не успел. – Он взял румяный пирожок, надкусил и зажмурил от удовольствия глаза.

Когда пакет опустел, Чумаков вытер пальцы предложенной Настей бумажной салфеткой и напомнил:

– Вы не досказали мне свою историю.

– Все случилось в июле двадцать девятого года [5]. Папа приехал домой рано утром. Они с мамой надолго закрылись в комнате. После их разговора она вышла заплаканная и велела мне одевать брата Васеньку, а сама начала собирать вещи и документы. Папа отвез нас в дом к дедушке Реншу и наказал не выходить на улицу. Из разговоров взрослых я поняла, что китайские полицейские ворвались в советское консульство в Харбине, везде проводят обыски у советских служащих, грабят квартиры, арестовывают и отвозят их в тюрьмы. Мама все время плакала, переживала за папу. В дом приходили какие-то люди, рассказывали, что погромы не утихают, что больше двух тысяч наших граждан сидят в концентрационных лагерях в Харбине, Хайларе и Цицикаре, что содержат их там в ужасных условиях. Железная дорога не работала, но отец появлялся домой очень редко.

Настя слабо улыбнулась дрожащими губами и, еле сдерживая слезы, продолжила:

– Двадцатого июля была суббота, день с утра выдался солнечным, жарким, окна в доме были нараспашку, мама услышала, как у ворот остановился автомобиль отца, и кинулась его встречать. Мы тоже поспешили за ней и вдруг услышали громкий хлопок. Папа лежал на ступенях крыльца. А на груди расплывалось алое пятно крови… – Не в силах продолжать, она отвернулась к иллюминатору, порылась в сумочке, достала платочек и вытерла глаза.

Ее попутчик деликатно молчал.

– В китайских и русских газетах Харбина обвиняли в его убийстве «красных боевиков», но убийцу так и не нашли, – совсем тихо выговорила Настя.

– Простите меня, что заставил вспомнить о вашем горе. – Чумаков сочувственно пожал ее ладонь с тонкими пальцами.

– Ничего, боль почти утихла. А тогда было страшно. Мама после похорон папы слегла. Дедушка и бабушка много времени проводили в клинике, ведь им приходилось содержать еще и нашу семью. Так закончилось мое беззаботное харбинское детство.

Они замолчали, вслушиваясь в мерный гул мотора.

Чумаков сходил к летчикам, взял у них клетчатые шерстяные пледы для себя и спутницы, предложил отдохнуть. Слушая, как вздыхает и пытается устроиться в кресле спутница, спросил, чтобы отвлечь ее от непрошеных мыслей:

– Как же вы оказались в Москве?

Кутаясь в плед, Настя тихо заговорила, вспоминая те далекие тяжелые дни:

– Гимназию пришлось оставить, надо было ухаживать за больной мамой и маленьким Васей. Потом дедушке Реншу посулили должность преподавателя в столичном университете. В Китае это очень престижно, и они с бабушкой начали готовиться к отъезду в Нанкин. Они предложили нам жить в их доме, но мама боялась оставаться с маленькими детьми одна, без мужской поддержки. Тогда дедушка написал письмо в Москву, папиному старшему брату. Василий Викторович приехал в Харбин сразу после Нового года и помог нам с переездом в Советский Союз. Первое время мы жили в его семье. Бабушка и дедушка дали маме очень хорошее образование. Она прекрасно говорит и пишет на русском, японском и китайском языках, хорошо знает историю, естествознание. Друзья дяди

Харбин

Русские архитекторы выбрали место под будущий город в треугольнике между трассой Китайско-Восточной железной дороги, рекой Сунгари и ее притоком Ашихэ. Планировка Нового города напоминала Санкт-Петербург, основные магистрали прокладывались в направлении, параллельном течению реки, они образовывали четкие прямоугольные кварталы с перпендикулярными им улицами. Вдоль булыжной мостовой стояли окруженные садами и палисадниками кирпичные или каменные дома, с центральным отоплением, водопроводом. На Большом проспекте располагался комплекс зданий Управления железной дороги. Мимо вокзала шел широкий Вокзальный проспект, он поднимался к самой высокой точке города, где стоял, окруженный круглой соборной площадью, Свято-Николаевский собор. Из-за темного цвета бревенчатых стен харбинцы называли его «шоколадным». Через железнодорожный виадук Новый город соединялся с микрорайоном Пристань, протянувшийся вдоль берега Сунгари. Здесь, на главной китайской улице, сосредоточилась вся торговая жизнь Харбина, находились склады, магазины, банки, среди них выделялись куполами и вычурными фасадами гостиница «Модерн», магазины солидных торговых домов Мацура, «Чурин и К°».

Рядом с благоустроенными районами города стремительно появлялись спутники-пригороды – Фудцзядян, Чинхе, Нахаловка. Это был другой Харбин, с грязными кривыми улочками, глинобитными домами, окна в которых были заклеены промасленной бумагой, с рядами грошовых лавчонок, возле которых полуголые купцы бесконечно играли в маджонг. Здесь, в дешевых харчевках, пропитанных запахом бобов и горелого масла, прямо у дверей наливали в немытые стаканы пиво. Шумный, преступный пригород был безразличен к человеческой беде. К ночи над дверями притонов загорались красные китайские фонари, приглашая усталых и нищих жителей окраин забыться в дыму опиумной отравы.

* * *

Самолет приземлился на аэродроме Харбина, расположенного на юго-восточной окраине, невдалеке от Старого города. Московских врачей встречал представитель советского Генерального консульства. Он усадил их в черный закрытый форд и повез в центр. Анастасия с жадностью вглядывалась в знакомые очертания прямых широких улиц. На Большом проспекте раскатывали по булыжной мостовой блестевшие лаком автомобили, бородатые извозчики в поддевках управляли конными экипажами. На Соборной площади священник в черной рясе степенно крестился на купола кафедрального Свято-Николаевского собора. Харбин утопал в зелени, мелькали вывески магазинов на русском и китайском языках. Стайки гимназисток сидели на высоких резных верандах кафе.

Московских гостей поселили в гостинице советского консульства на улице Яоцзин, дом № 22. Чумаков по приезде резко изменился – стал собранным, сосредоточенным, спустя два часа строго велел служащему подать машину, чтобы доставить их в больницу. В назначенное время все тот же «форд» отвез врачей на Новоторговую улицу. После продажи КВЖД[6] Центральной больницей Северо-Маньчжурской железной дороги руководила японская администрация. В приемном покое инфекционного отделения их ждал пожилой японец. Склонив в почтительном поклоне голову, он представился:

– Сэтору Хосака, – и начал что-то оживленно объяснять.

– О чем он говорит? – спросил у Анастасии Чумаков.

– Нашу сотрудницу поместили в изолированный блок. Японские врачи затрудняются установить диагноз и опасаются, что у женщины заболевание, которое они называют «Сонго». Они сообщили об этом в мэрию города Харбина и предупредили правительство Маньчжурской империи в Чанчуне, – перевела она. – Также Сэтору сказал, что в больнице соблюдается карантин и нам нужно будет надеть защитные костюмы, а после осмотра больной пройти санитарную обработку.

Японец позвонил в колокольчик, в приемный покой вошла миловидная китаянка, которая выдала им хлопчатобумажные рубашки, штаны, тапочки, защитные очки, резиновые перчатки, большие маски, оставляющие открытыми только глаза, закрытый спереди халат, рукава которого завязывались на запястьях длинными тесемками.

Переодевшись, Чумаков и Черных прошли в бокс в сопровождении японского доктора. В маленькой комнате на кровати лежала укрытая одеялами женщина лет двадцати пяти. Было видно, что ее мучает сильный озноб. Сэтору сообщил, что у больной стойко держится температура, а жаропонижающие препараты почти не помогают. Михаил Петрович потребовал шпатель.

– Водички, – облизнув сухие, с белым налетом губы, попросила больная.

Настя взяла с тумбочки стакан, приподняла ей голову и помогла напиться.

– Спасите меня! Моей дочери всего два годика. Как же она без меня? – лихорадочно натягивая до подбородка одеяло, умоляюще прошептала женщина.

– Ну-ну, голубушка, это что за настроение? Скажите: «А-а-а», – строго велел Чумаков.

Его голос подействовал успокаивающе. Она покорно открыла рот. Доктор посмотрел горло, оттянул веки, потом взял запястье и посчитал пульс. Осмотр продолжила Анастасия. Даже через резиновые перчатки она чувствовала, какой горячей была кожа у женщины.

Завершив осмотр, врачи как могли успокоили соотечественницу. Покинув бокс, они прошли обработку, переоделись и в сопровождении кастелянши прошли в ординаторскую. Сэтору подождал, когда русские устроятся за столом, и начал доклад:

– Со слов больной, приступ начался с сотрясающего озноба и нарастания температуры, – переводила его рассказ Анастасия. – Приглашенный ее родными врач направил больную в наше отделение. Женщина была бледной, жаловалась на холод и головные боли. Через два часа температура у нее повысилась до сорока градусов, на этих цифрах удерживалась более восьми часов и снизилась до нормального уровня только после обильного потоотделения.

Чумаков слушал перевод внимательно, периодически что-то записывая в блокнот. После того как японский доктор замолчал, он попросил:

– Настя, узнай-ка у него, делали ли больной анализ на малярийный плазмодий?

Она перевела вопрос.

– Делали, но плазмодий не обнаружили, – отрицательно покачал головой японец. – Отсутствует еще один характерный для малярии симптом. Госпожа, вы должны были заметить это при осмотре, – обратился он к Черных. – Идет четвертый день заболевания, а печень и селезенка не увеличены.

– Господин Сэтору, вы говорили, что подозреваете у женщины болезнь «Сонго». Как она проявляется? – поинтересовался Чумаков.

– Начало болезни такое же, как и у гриппа. Высокая температура, слабость, головная боль. Когда вирус начинает усиленно размножаться и появляются продукты его распада, возникает массивное кровотечение из-за повреждения стенок сосудов. Развивается тяжелое, порой необратимое поражение жизненно важных органов, – перевела Анастасия ответ Сэтору.

Задумчиво постукивая автоматической ручкой по подбородку, Чумаков выслушал японского врача и возразил:

– Я склоняюсь к тому, что у больной не «Сонго», а геморрагическая лихорадка с почечным синдромом. В пользу моего диагноза говорят точечные кровоизлияния на коже в зоне лица и шеи, в области склер и на слизистой рта. Пока нет лабораторных результатов, будем проводить лечение от геморрагической лихорадки.

* * *

Они задержались в инфекционном отделении до полудня. По дороге в гостиницу, разглядывая улицы города и прохожих, Чумаков неожиданно продекламировал:

Милый город, горд и строен,

Будет

Что не вспомнят, что построен

Русской ты рукой.

Пусть удел подобный горек,

Не опустим глаз:

Вспомяни, старик-историк,

Вспомяни о нас.

Ты забытое отыщешь,

Впишешь в скорбный лист,

Да на русское кладбище

Забежит турист.

Он возьмет с собой словарик

Надписи читать…

Так погаснет наш фонарик,

Утомясь мерцать!

– Вы знаете поэзию белого офицера Несмелова? – удивилась Настя.

– В двадцать девятом году, когда еще был студентом, мне попал в руки журнал «Сибирские огни». Эти стихи как-то в душу запали. Даже не представлял, что когда-то сюда попаду, – усмехнулся Михаил Петрович и неожиданно предложил: – А может, отобедаем в каком-нибудь ресторане?

– С радостью отведаю китайской кухни. Только надо переодеться, а то от нас за версту несет карболкой.

Но вечером Чумаков оказался очень занят с японскими коллегами, и Настя решила прогуляться по городу одна. Она вышла на Большой проспект, обрамленный кустами сирени и акаций. Солнце склонилось к закату, и тени рисовали на земле прозрачные кружева. Прошло десять лет, как она уехала из Харбина. Поначалу ей показалось, что город ничуть не изменился. Но чем внимательнее она вглядывалась в прохожих, тем больше понимала, что ошиблась. Стало меньше веселых, нарядно одетых людей, в их движениях появилась боязливая торопливость. Настя дошла до Соборной площади, свернула на обсаженную царственными липами аллею и неожиданно столкнулась с женщиной.

– Извините! – произнесла она, пытаясь вежливо отстраниться.

– А ты так и не научилась смотреть по сторонам, – услышала в ответ и растерянно подняла глаза. На нее смотрели смеющиеся зеленые, в рыжую крапинку глаза Лизы Реутовой – самой веселой и заводной девчонки в их классе.

– Лиза!

Подруги радостно обнялись и осыпали друг друга вопросами:

– Какими судьбами в Харбине? Я слышала, вы в тридцатом году уехали в Советский Союз?

– Это правда, Лиза. Я живу в Москве, а в Харбин приехала по работе. Как ты?

– Мы расстались подростками, а встретились взрослыми дамами. Ты так похорошела!

Лиза с интересом оглядела подругу – элегантное оливкового цвета платье до колен подчеркивало тонкую талию и открывало ровные стройные ноги в модных туфельках. Иссиня-черные волосы были собраны на затылке в изящную прическу.

– Не смущай меня! Это ты у нас всегда была первой красавицей, а сейчас выглядишь просто великолепно.

– Уроки Марии Алексеевны Оксаковской не прошли даром. Не зря нашу школу сравнивали с институтом благородных девиц, – весело улыбнулась в ответ Лиза. – На той стороне улицы открыли французскую кондитерскую, выпечка там просто изумительная. Пошли туда, посидим, поболтаем, выпьем горячего шоколада.

– Я, вообще-то, хотела сходить в гимназию… – нерешительно произнесла Настя.

– Ты разве не знаешь, что наша гимназия давно выехала из дома на Вокзальном проспекте? – удивилась Лиза.

– Нет, не знала, жаль, так мечтала заглянуть в наши большие, светлые классы, вспомнить праздники…

– Встретила тебя и остро поняла, что жизнь проходит, детство и юность пролетели, как сказочный сон, и ничто из того светлого времени к нам уже не вернется. – Веселые задоринки в глазах Лизы потухли.

– Хватит о грустном, ты обещала мне угощение. – Настя решительно подхватила подругу под руку и увлекла на другую сторону улицы.

В просторном зале было много свободных мест. Лучи закатного солнца мягко отражались от окрашенных в светло-бежевый цвет стен, от мебели из светлого, гладко отполированного дуба. Вкусно пахло корицей и поджаренными зернами кофе. Они выбрали столик у широкого окна.

– Чего изволите? – спросила кельнерша, подавая им большую, обтянутую кожей книгу с меню.

– Мне чашечку горячего шоколада и два эклера с кремом, – не заглядывая в книгу, заказала Лиза.

– Мне то же самое, – повторила заказ Настя.

Через несколько минут перед ними стояли тарелочки с румяными эклерами, покрытыми воздушным кремом, и фарфоровые чашки с напитком, от которого шел ароматный запах какао с нотками ванили.

– Не скучаешь по Харбину? – спросила подруга, глядя в восторженные глаза Насти.

– Скучаю. Запах шоколада напомнил новогодние праздники, сочельник. Помнишь, как катались с горок на Сунгари?

– Мы и сейчас все это празднуем. Харбин так и остался русским городом на китайской земле. В Крещение все церкви и соборы идут крестным ходом к проруби на реке.

– А как же японские оккупанты?

– У них свои праздники. Мы отдельно, они – отдельно. – Лиза неопределенно пожала плечами, было заметно, что вопрос о японцах ей не понравился. – Лучше расскажи, где ты и чем занимаешься?

– Мама работает в педагогическом институте, ей выделили двухкомнатную квартиру. Вася учится в школе. Я окончила мединститут и вышла замуж. Мы с Димой работаем в отделе вирусологии в научно-исследовательском институте при Наркомздраве.

– А у меня все было не так гладко. В тридцать втором году в Харбине вспыхнула эпидемия холеры. Меня спасло то, что я уезжала в гости к бабушке в Цицикар. Мама и папа умерли, их трупы сожгли, нет даже могилки, чтобы прийти и положить цветы. Петя как уехал в Америку, так ни разу и не приезжал. Но сейчас все хорошо. Я стала, как и ты, врачом. – Веселая улыбка на ее лице не обманула Настю, глаза подруги по-прежнему оставались грустными.

– Какая у тебя специализация? – стараясь поменять тему разговора, спросила она.

– Ничего особенного, просто работаю терапевтом в поликлинике. Ой, мне уже пора бежать, – взглянув на часы, неожиданно заторопилась Лиза. – Я не прощаюсь с тобой. Жду завтра к себе в гости, посидим, поболтаем.

– Прости, но навестить тебя не смогу. Завтра придут результаты анализов больной, из-за которой мы прилетели сюда. С утра поедем с Чумаковым на Новоторговую улицу в инфекционное отделение, – с сожалением покачала головой Настя.

– Не отказывайся, обижусь! И девчонкам всем скажу, какой ты зазнайкой стала. – Подруга сердито бросила на стол салфетку, которой аккуратно промокала губы от крема. – Десять лет не виделись, а ты не можешь для меня выделить один вечер!

– Хорошо! Я договорюсь с Михаилом Петровичем. Пиши адрес, куда и во сколько подъехать, – не желая ее обидеть, согласилась Настя.

– Я живу на Цицикарской. – Подруга быстро написала адрес на салфетке и подала ей.

Они расплатились с кельнершей и вышли на улицу.

– А вон мой автобус! – воскликнула Лиза. – Я не прощаюсь, буду ждать! – еще раз напомнила она и, чмокнув Настю в щеку, побежала к остановке.

Небо затягивал перламутровый закат. В кустах громко трещали цикады. Дневная жара спала, свежий ветерок с реки принес прохладу. Вечер был так хорош, что она решила прогуляться по городу.

* * *

Чтобы не появляться в гостях с пустыми руками, Черных заехала в кондитерскую и купила

В узкой прихожей стоял платяной шкаф, полка для обуви, на стене висело зеркало в бронзовой раме.

– Это нам к чаю торт «Наполеон», который, я помню, ты всегда обожала. – Настя подала хозяйке коробку.

– Наша русская привычка не ходить в гости с пустыми руками, – усмехнулась Лиза, принимая гостинец. – Проходи пока в комнату, а я чуть-чуть на кухне задержусь.

Интерьер в квартире был скромный, но светлые обои, вышитые занавески на окнах, кружевные салфетки, горшки с цветами на подоконнике создавали уют. В гостиной стоял диван, два кресла, уже накрытый к обеду овальный стол, над ним шелковый оранжевый абажур. Через открытую дверь было видно часть второй комнаты: угол большой кровати, укрытой мягким пледом, и полку с книгами.

На стенах комнаты висели рамки с фотографиями. Поджидая хозяйку, Настя подошла к одной из них. Фотограф запечатлел на снимке семью Лизы. Отец подруги, одетый в парадный костюм, стоял, облокотившись на искусственный парапет. Рядом с ним сидела на стуле с высокой спинкой его жена. Ее пышные волосы были собраны в валик, складки длинного платья закрывали ноги до пола. На коленях – большеглазая пухленькая девочка в белом платье с оборками – это маленькая Лиза. Возле матери в форме гимназиста стоял их старший сын Петр. Настя вглядывалась в открытые, спокойные, с легкими улыбками на губах лица.

Вошла Лиза, остановилась возле Насти, дотронувшись осторожно до фотографии, грустно произнесла:

– Смотри, какие мы все здесь счастливые, никто из нас не ведает о том страшном будущем, что приготовила судьба.

– Прости! Не хотела бередить твою боль. – Подруга сжала ее ладонь.

– Пустое, – с напускным весельем ответила Лиза, осторожно отняв ладонь. – Я давно стала фаталисткой. Считаю, что все в жизни предначертано и то, что должно случиться, непременно произойдет. Прошу к столу, отметим нашу встречу, я купила бутылку хорошего вина.

* * *

За обедом Лиза мало рассказывала о себе, все больше расспрашивала подругу. Настя охотно поведала о жизни в Москве, о муже Диме, который долго не решался сделать ей предложение. Беседу прервал неожиданно громкий звонок в дверь. Лиза внезапно побледнела и торопливо вышла из комнаты. Настя прислушивалась к разговору в прихожей, но из коротких тихих фраз ничего не поняла. В комнату сначала вошла хозяйка, за ней средних лет японец. Он был в очках, в хорошем сером костюме, светло-голубой рубашке с темно-синим галстуком. Вежливо поздоровавшись с Анастасией, незнакомец обратился на русском языке к Лизе:

– Прошу прощения, Елизавета-сан, мне желательно переговорить с госпожой Черных наедине.

Ни слова не говоря, та поспешно вышла в прихожую. Анастасия напряженно наблюдала за происходящим.

– Госпожа Черных, вы можете называть меня господин Акиро. Это не то имя, которое мне дали родители, но так будет удобнее вести разговор, – сказал незнакомец, когда они остались вдвоем.

– Простите, но я не разговариваю с незнакомцами. Позвольте мне уйти, господин Акиро. – Настя резко встала из-за стола и направилась к двери.

– Вы разумная женщина, Анастасия Викторовна, я думаю, вы выслушаете меня, прежде чем примете решение, от которого будет зависеть не только ваша судьба, но и будущее ваших родных, – не реагируя на ее попытку покинуть квартиру, произнес Акиро.

И хотя в его спокойном голосе не было угрозы, Настя застыла около дверного проема.

– Не нужно так беспокоиться, госпожа Черных. Ваша репутация не пострадает. После нашей беседы подруга проводит вас в консульство. Беседовать нам будет удобнее не здесь, а в кабинете. Прошу. – Акиро жестом пригласил ее в сторону спальни и первым вошел туда.

Это оказалась вовсе не спальня. За портьерой, прикрывавшей часть стены, оказалась деревянная, выкрашенная голубой масляной краской дверь. Настя перешагнула порог комнаты следом за японцем. Непрозрачные зеленые занавески на окне создавали полумрак. Акиро нажал на выключатель, под потолком ярко загорелась электрическая лампочка без абажура. Обстановка в кабинете была казенной: стол, приставной столик, стулья, сейф.

Он предложил Анастасии устроиться за столиком, сам сел напротив.

– Не будем терять время. Я полковник японской армии и от имени нашего государства предлагаю вам оказать нам некоторую помощь.

– Вы что, хотите меня завербовать в шпионки? – Губы Насти нервно дернулись в изумленной усмешке. – Повода делать мне такое грязное предложение я в этой стране никому не давала!

– Ну почему же «грязное», Анастасия Викторовна? Ваш отец, Виктор Викторович Черных, был гражданином Советского Союза, но не считал работу на великую Японию «грязным делом». – Акиро встал со стула и направился к сейфу.

– Вы думаете, я поверю, что папа был шпионом? – От гнева кровь прилила к ее лицу.

– Не горячитесь, Анастасия-сан. Для беседы с вами я поднял один документ из нашего архива. Думаю, он убедит вас в обратном. – Полковник неторопливо распустил тесемки на картонной папке, вынул оттуда желтоватый исписанный листок и положил перед ней на стол.

Осторожно, словно боясь запачкаться, Анастасия подвинула его к себе. Знакомый почерк и подпись отца привели ее в растерянность. Держа дрожащими пальцами документ, она с трудом читала написанные чернилами строчки: отец писал, что обязуется оказывать помощь японской разведке.

– Вы подсунули мне фальшивку. – Она брезгливо отодвинула бумагу подальше от себя.

– У нас есть документы, которые Виктор Викторович Черных передавал нашему командованию. Как вы думаете, что будет, если в газетах Австралии, Канады или Соединенных Штатов появятся воспоминания эмигранта и в них будет рассказ о том, как он и ваш отец передали сведения о состоянии КВЖД японскому командованию? Он расскажет, как эта информация позволила Квантунской армии быстро перебросить войска для отражения нападения китайцев.

– Вы блефуете, господин полковник. У вас нет таких документов. – Она смотрела на него расширенными от страха глазами.

– Допустите на минуту, Анастасия-сан, что такие документы у нас есть, и представьте, что будет с вашей семьей, – спокойно возразил полковник. – Мужа и вас арестуют как шпионов, которые обманом проникли в научно-исследовательский институт НКВД. Вас будут пытать и, скорее всего, казнят. Вашу маму выгонят из института и отберут квартиру, так как жилье принадлежит государству, она останется без средств к существованию и будет бездомной. Родственники мужа, скорее всего, отвернутся от нее. Вашего брата Василия у матери отнимут и поместят в спецлагерь для детей предателей.

Настя смотрела на японца сухими, горячечно блестевшими глазами и чувствовала, что проваливается в черный колодец, выкопанный Акиро. Сердце нестерпимо жгло от ненависти. Ей очень хотелось заплакать, но из-за комка в горле

«Лучший способ увидеть настоящее лицо человека – это заставить его испытать страх, посеять ужас ожидания наказания», – думал Акиро, наблюдая за тем, как тяжело, часто сглатывая, словно старается протолкнуть что-то застрявшее в горле, дышит Анастасия. Давая ей время прийти в себя и осмыслить услышанное, он снял очки, тщательно протер их мягкой тряпочкой, водрузил на нос и проговорил успокаивающе:

– Вы молодая красивая женщина, вас никто не собирается уничтожать. Скажу больше, мы можем заняться розыском ваших дедушки и бабушки в Нанкине. Как только мы их найдем, так сразу сообщим вам об этом.

– Правда? – охрипшим голосом спросила Настя и неожиданно сильно, до икоты, расплакалась.

«А говорят, что русских трудно сломить. Сталин и его приближенные сделали все сами за нас, запугав репрессиями свой народ. Как же быстро сломалась эта девочка, и уговаривать не пришлось. Надо прекратить ее истерику, иначе в консульстве могут заподозрить неладное», – озабоченно подумал полковник, наблюдая, как она ожесточенно вытирает ладонями лицо, словно пытается уничтожить внезапно приклеившийся к нему страх.

Акиро вынул из кармана белоснежный платок и вложил в ее дрожащие пальцы. Потом налил в стакан воды из стоявшего на столе графина и приказал выпить все до дна. Когда подопечная перестала всхлипывать, полковник продолжил:

– Если вы будете нам помогать, никто о нашей встрече не узнает. Мы умеем хранить тайны своих помощников. Я даже не буду брать у вас подписку. Вы напишите о своей работе, ответите на мои вопросы и поставите свою подпись.

– Я младший научный сотрудник в Институте вирусологии и мало что знаю. Зачем я вам нужна, господин Акиро? – явно смиряясь с участью, измученно спросила она.

– Мы подозреваем, что Советский Союз разрабатывает против нас биологическое оружие, и хотим защитить не только нашу страну, но и великую Маньчжурскую империю. Врач Сэтору-сан доложил, что подозревает у работницы консульства особо опасную болезнь «Сонго». Он считает, что вирусолог Чумаков и вы были присланы в Харбин, чтобы проследить, достаточно ли вирулентное это заболевание и можно ли его использовать как бактериологическое оружие. Это так? – Маска доброго дяденьки неожиданно слетела с его лица. Сквозь стекла очков на Анастасию злобно смотрели узкие беспощадные глаза.

– Да как вы можете говорить такое? Чумаков работает только для спасения людей! Врач Сэтору показался мне очень порядочным человеком, разве он не сказал вам, что у больной геморрагическая лихорадка с почечным синдромом и она пошла на поправку после назначенного Михаилом Петровичем лечения? – забыв, что ее мир рушится, отчаянно стала защищать честь своего учителя Настя.

– Успокойтесь! – жестко приказал полковник.

Налив в стакан воды, он медленно выпил, встал, подошел к окну и постоял, покачиваясь с пятки на носок, вернувшись к столу, холодно произнес:

– Это была просто проверка, Анастасия-сан. Некоторые готовы подтверждать любую информацию, даже ложную, лишь бы себя спасти. Вы не такая, это хорошо. Но запомните! Любая ваша попытка дезинформировать меня станет для вас крахом. А теперь будем говорить серьезно.

Он достал из ящика стола стопку листов, автоматическую ручку и положил перед Черных.

– Я задам вопросы, вы будете отвечать на них и записывать то, что я скажу. В тридцать шестом году, будучи студенткой, вы были в Китае во время вспышки чумы. Почему именно вас включили в группу ученых?

– Меня взяли в эту экспедицию переводчицей. Мне же не нужно объяснять, Акиро-сан, почему я хорошо говорю на китайском? – удивленно пожала плечами Настя.

– Напишите фамилии русских ученых, которые были с вами в этой поездке, – велел полковник, пропустив ее замечание.

– Это было давно, и я не все имена помню, – возразила она.

– Не смейте возражать мне по каждому поводу. – Акиро стукнул ладонью по столу, встал и нервно прошелся по кабинету, заложив руки за спину. – Впишите те, что помните.

Анастасия торопливо написала на листке фамилии врачей.

– Напишите, какие необычные особенности чумной палочки были выявлены во время ликвидации эпидемии.

Анастасия озадаченно посмотрела на полковника:

– Никаких. Руководитель нашей группы Лев Александрович Зильбер постоянно спорил с главным санитарным врачом Китайской республики. Он убеждал его, что эпидемия разрастается из-за низкого санитарного образования населения. И как только его советы были приняты, болезнь ушла.

– Так и напишите, как сказали, – велел полковник, продолжая ходить по комнате. Заметив, что Черных дописала последнюю строчку, сказал:

– А теперь напишите подробно, чем вы занимаетесь в вашем институте и каковы результаты ваших исследований.

Настя долго и подробно описывала свои опыты на мышах по испытанию новой противочумной вакцины, написала ее формулу, подчеркнув в конце, что их испытания еще далеки от завершения.

Акиро взял листок, внимательно все перечитал. Она сосредоточенно следила за его лицом. Было видно, что написанные ею формулы и научные термины ему понятны, что перед ней не простой армейский полковник, а хорошо знакомый с биологией ученый.

– Вы оказались умницей, Анастасия-сан, – показав в улыбке редкие зубы, произнес Акиро. – Сейчас вы подпишите эти бумаги своим настоящим именем, а в будущем будете подписывать свои сообщения и отзываться на псевдоним Кицунэ-сан – Хитрая лиса.

– Я согласна, – устало согласилась она и поднялась со стула. От пережитого напряжения слегка дрожали руки.

– Что будет со мной дальше?

– Прежде всего вы должны успокоиться. Ни доктор Чумаков, ни люди из консульства не должны заметить в вас каких-либо перемен, – наставлял он, провожая Черных из конспиративной квартиры. – Елизавета-сан живет недалеко отсюда, я вас к ней провожу. Вы можете выпить у подруги чашку чая, чтобы взбодриться. По приезде в Москву продолжайте работать как обычно. Мы найдем способ встретиться с вами незаметно.

Он довел Анастасию до подъезда, где жила Лиза, назвал номер квартиры и, вежливо распрощавшись, ушел. Едва она оказалась в прихожей, Лиза протащила ее в комнату, усадила на стул и начала оправдываться:

– Прости меня! Я не знаю, чем ты их так заинтересовала, но эту операцию они готовили давно. Ходили, расспрашивали о тебе наших девочек. Вчера я не могла рассказать об этом, они выкинули бы меня с работы. Да мне бы повезло, если бы просто выкинули с работы, меня могли увезти туда, откуда не возвращаются. – Лиза испуганно замолчала и побледнела до синевы.

– Откуда не возвращаются? – В черных глазах Насти появился холодный блеск.

– Забудь! Собираю, что в голову придет. Не слушай меня, глупую. – Лиза заметалась по комнате, переставляя с места на место попадавшиеся под руки безделушки.

Черных вцепилась ей в плечи и с силой встряхнула:

– Лиза, ты же врач, скажи, чем они тебя так напугали?

– Да не врач я! Я все тебе наврала. – Оторвав от себя ее пальцы,

– Когда бабуля умерла, жить стало совсем не на что, я еле устроилась на работу в магазин одежды продавщицей, но и здесь мне не повезло, японцы разорили моего хозяина. И деваться стало некуда, хоть в бордель иди… А тут подвернулся старый знакомый, он состоит в русской фашистской партии.

– У вас даже такая партия есть?

– Есть. А ты думала, они простят красным, что у них отобрали все? Нет, дорогуша! Они хотят вернуть свои состояния обратно! И кто им в этом поможет – Хирохито, Гитлер, черт, дьявол – им все равно. – Она истерично, со всхлипами захохотала.

Настя с силой ударила ее по щеке, чтобы остановить истерику.

– Ты с ума сошла? – испуганно прошептала та.

– Пей! – Настя налила полный стакан вина из бутылки, которую Лиза прихватила из явочной квартиры.

Подруга торопливо выпила и вытерла рукой губы.

– Где ты работаешь? Только не ври. Ты должна помнить, почему все девочки в классе меня боялись.

– Я помню! – Лиза отстранилась подальше, держа ладонь на пылающей щеке. – Дед обучил тебя какой-то китайской борьбе.

– Рассказывай, как ты стала агентом японцев, – подступив ближе, прошипела ей в лицо Настя.

– Николя сказал, что в японской конторе, открытой в бывшей гимназии Оксаковской, нужны стенографистки. Ты же помнишь, что нас учили этой профессии. Сначала все шло нормально, ходила к ним как на обычную работу. А потом появился этот Юдзиро Вакамацу[7].

– Это кто?

– Ты только что с ним рассталась. Я не знаю, как он назвал себя.

– Акиро.

– Он страшный человек, Настя. Его даже японские офицеры боятся. Вакамацу искал тех, кто тебя знал. Я выполнила все, что он велел. На аллее мы с тобой не просто так встретились, они за тобой следят. Ту квартиру салфеточками украсила я и фотографию мамы с папой повесила и даже горшки с цветами из дома притащила, как он велел. А потом тебя туда заманила, – торопливо тараторила Лиза, испуганно глядя на бывшую подругу.

– И что это за организация?

– Это какая-то японская разведшкола[8]. Только никому об этом не сообщай! – Лиза вцепилась Настю.

– Не сообщу. – Она вырвалась из ее рук и презрительно промолвила: – А ты неплохо сыграла мою лучшую подругу. Хватит причитать, иди умойся и проводи меня до остановки, мне пора возвращаться в консульство. Наша контрразведка работает не хуже японской.

Глава 2

Москва, Апрель 1945 года

В этот апрельский день Сталин не поехал в Кремль, а решил остаться и работать на Ближней даче. Он еще слушал утренний доклад начальника Генерального штаба Антонова о положении дел на фронтах, когда в кабинет вошел Молотов с неизменной папкой служебных бумаг в руках. Иосиф Виссарионович привычно кивнул головой на стул и продолжил разговор по телефону. Как только хозяин кабинета опустил трубку на рычаг, нарком иностранных дел положил перед ним бумагу с донесением:

– Коба, нашему агенту в Маньчжоу-Го удалось выяснить, что в районе Хайлара работает особо засекреченное отделение «Отряда 100», в котором проводятся работы с возбудителем новой болезни, именуемой «Сонго»[9]. Они разрабатывают этот вирус как оружие возмездия. – Молотов был единственным в правительстве, кто обращался к Сталину на ты и называл его старой партийной кличкой Коба.

Сталин пробежал глазами сообщение и, кивнув на бумагу, спросил:

– Донесение передал надежный человек?

– Человек надежный, но подстраховаться необходимо.

– Это плохое известие, Вячеслав. На Ялтинской конференции[10] в феврале мы подтвердили обязательство, данное союзникам еще в Тегеране, вступить в войну с Японией через два-три месяца после поражения Германии.

– Для США и Англии этот вопрос чрезвычайно важен, они планируют вторжение в метрополию. Передислокация Квантунской армии из Китая на Японские острова для них означает затяжную войну, – ответил Молотов.

Сталин выдвинул боковой ящик стола, достал пачку папирос «Герцеговина Флор», не торопясь распечатал и предложил наркому, тот охотно взял. Хозяин поднес зажженную спичку сначала ему, потом прикурил сам и продолжил:

– Наши разведчики недавно передали сообщение американских военных аналитиков. Они подсчитали, что после поражения Германии англо-американским войскам потребуется полтора года для разгрома Японии, а прогнозируемые потери составят один миллион американцев и полмиллиона англичан.

– Воевать с японцами до сорок седьмого года один на один союзники не хотят. Чтобы закончить войну, им нужны сухопутные силы, готовые оттянуть на себя Квантунскую группировку. Поэтому они так настойчиво просили нас в Ялте открыть второй фронт на Востоке как можно скорее. Нам эта война тоже нужна, Вячеслав. Сухопутная дальневосточная граница почти семь тысяч семьсот километров. Поможем китайским коммунистам освободить Маньчжурию, сохраним статус Монгольской Народной Республики, и на границе станет спокойно.

– Союзники понимают, что мы должны иметь свой интерес для того, чтобы вступить в эту войну, поэтому и согласились на условия, которые первоначально обговорили в Тегеране, а потом закрепили подписями на Крымской конференции, но я все равно не доверяю им, Коба. В своей среде они считают обманывать нас за благо, – туша папиросу в пепельнице, произнес с сомнением Молотов.

– Эйзенхауэр вроде бы показал себя честным человеком. Он отказался брать в плен сто тридцать пять тысяч немцев, которые сдались американцам в Чехословакии, и вернул их нам. Хотя, надо признать, немцы охотнее сдаются в плен американцам и англичанам, чем русским, – задумчиво ответил Сталин.

Он поднялся, прошелся мягкой походкой по кабинету, приоткрыл створку окна, впуская свежий весенний воздух в комнату, постоял возле висевшей на стене большой карты Советского Союза с нарисованными на ней стрелами наступлений и, вернувшись за стол, продолжил:

– Правильно делаешь, Вячеслав, что не веришь. Обезопасить дальневосточные границы мы можем только сами, выгнав японцев из Маньчжурии, Южного Сахалина и Курильских островов. Подготовка к этому уже идет. Антонов мне сегодня доложил, что Берлин взят в кольцо и скоро бои начнутся на его улицах. Мерецков закончил войну с Финляндией и будет возглавлять Первый Дальневосточный фронт. Его штаб с первого апреля едет на Дальний Восток. Я приказал Мерецкову подготовить к концу апреля переброску пятой армии генерала Крылова из Восточной Пруссии. Пятая армия имеет опыт по прорыву и штурму укрепленных районов и по ведению боевых действий в лесистой местности. В Маньчжурии сходные условия. Крылов хорошо знает приморско-маньчжурское направление. Во время Гражданской войны он принимал участие в боях по освобождению Приморья от японских оккупантов и белогвардейцев, потом до тридцать шестого года служил на Дальнем Востоке.

Молотов характерным только ему движением поправил щепоткой пальцев тонкую оправу пенсне и вернулся к теме разговора:

– Император Хирохито понимает, что следующей

– Это неудивительно. Хирохито по образованию биолог. В одной из своих речей он сказал: «Наука всегда была лучшим другом убийц. Наука может убить тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч, миллионы людей за весьма короткий промежуток времени». Хирохито всегда считал, что биологическое оружие поможет ему исполнить его божественное предназначение, и применит его не задумываясь.

Сталин нажал на кнопку вызова. В кабинет вошел его личный помощник, заведующий особым сектором ЦК Поскребышев.

– Александр Николаевич, сообщите товарищам Митереву[11], Абакумову[12], Меркулову[13] и Берии[14], что я в тринадцать ноль-ноль жду их у себя в кабинете. Мне будет нужен подробный доклад о биологическом оружии японцев.

* * *

От Боровицких ворот Кремля в юго-западном направлении Можайского шоссе выехал небольшой кортеж машин. Вскоре он подъехал к заставе. Офицер, сидевший возле шофера, повернул какую-то табличку за ветровым стеклом, и охрана пропустила автомобили без всяких формальностей. Через короткое время кортеж свернул влево, на боковую асфальтированную дорогу, проходившую через молодой ельник, мелькнул километровый столб с цифрой «9», показался четырехметровый забор и шлагбаум перед ним. Автомобили остановились. Приглашенные ждали. В двухстворчатых тесовых воротах открылась боковая калитка, и старший наряда, оповещенный дежурным по главному дому, подошел к первому автомобилю. Опознав пассажира, офицер дал своему напарнику команду открыть ворота. Машины медленно двинулись по узкой извилистой асфальтированной дороге мимо прохода между наружным и внутренним заборами. За последним поворотом появился двухэтажный, покрытый штукатуркой кирпичный дом, выкрашенный в зеленый цвет.

Наркомы, вызванные Сталиным, прибыли в тринадцать ноль-ноль, как и было назначено. У парадного входа их встретил Поскребышев. Поздоровавшись с ним за руку, офицеры прошли в дом. Зная строгие порядки на даче, они разделись возле правой, гостевой, вешалки и проследовали за Александром Николаевичем в малый зал, где хозяин дачи больше всего любил работать.

Апрельское полуденное солнце заглядывало в широкие, лишь наполовину задернутые шторами и гардинами окна. Его лучи пробивались сквозь густые кроны окружающих дом деревьев, скользили по панелям из карельской березы. На большом светло-коричневом ковре стоял прямоугольный обеденный стол, накрытый белой накрахмаленной скатертью.

Верховный сидел у ближнего к входной двери угла и что-то писал в блокноте. На его полувоенном френче без орденов была только Золотая Звезда Героя Социалистического Труда на левой стороне груди.

Иосиф Виссарионович указал на свободные с серо-голубой обивкой стулья[15]. Меркулов слегка посторонился, пропуская вперед Берию. Это движение было, скорее всего, неосознанным – в Кремле многие знали, что хотя нарком НКГБ был на четыре года старше, но в их отношениях всегда был главным Лаврентий Павлович, и не только по должности. Меркулову не хватало решительности и безжалостности Берии, да и его организаторских талантов тоже.

Хозяин кабинета взглянул на гостей, прикидывая, хорошо ли они устроились, и тихо, с акцентом произнес:

– Сегодня товарищ Молотов доложил мне, что японцы работают с возбудителем новой болезни, именуемой «Сонго», они называют ее «оружием возмездия». Лаврентий Павлович, как далеко Япония продвинулась в производстве биологического оружия?

Берия развернул на столе оперативную карту и доложил:

– В тысяча девятьсот тридцать втором году по личному приказу императора Хирохито японцы начали строительство главного центра подготовки к бактериологической войне в районе захудалого китайского поселка Пинфань в двадцати километрах от Харбина. Второй по величине биологический центр находится в десяти километрах южнее Чаньчуня, в местечке Мэнцзятунь. Несмотря на то, что их существование всячески скрывается даже в армейской структуре Японии, они попали в поле зрения нашей разведки через три года после создания. Информация об «Отряде 731» и «Отряде 100» регулярно поступает в Генконсульство в Харбине, а оттуда – в Народный комиссариат государственной безопасности в Москве. Документы для ознакомления мною доставлены. – Берия положил руку на объемистую кожаную папку.

– Достаточно того, что с ними ознакомлены вы, Лаврентий Павлович. – Сталин дал понять, что папку оставлять у него не нужно. – Что представляют собой эти центры?

– «Отряд 731»[16] – это бактериологическая фабрика со штатом около трех тысяч научных и технических работников. Штат сотрудников «Отряда 100» насчитывает восемьсот человек[17]. Кроме названных баз у отрядов имеется еще множество отделений и лабораторий. На сегодня нам известно, что весной этого года подразделение генерала Сиро Исии[18] завершило стадию экспериментов на людях и бросило все силы на увеличение производства бактерий, блох и крыс. Хочу добавить, что в тридцать третьем году Япония тайно закупила у Германии оборудование для производства иприта. Сейчас на вооружении японской армии находилось до десяти видов боевых отравляющих веществ.

Все время, пока Берия говорил, Сталин внимательно слушал его, слегка кивая, ему была по душе способность Лаврентия Павловича вникать в суть любого вопроса.

– Всеволод Николаевич, что скажете об этих бактериологических фабриках? – Откинувшись на спинку стула, Верховный взглянул на Меркулова.

– Из разведданных известно, что в отряды пришел приказ значительно увеличить в течение ближайших двух месяцев производство бактерий чумы и тифа для заражения колодцев и водоемов, холеры и сибирской язвы для заражения рек и пастбищ. Если учесть ранее произведенные концентраты и сухие бактерии, то, я думаю, общая масса запасов составляет более ста килограммов. В Квантунской армии уже размножены географические карты советских дальневосточных районов с указанием населенных пунктов, водоемов и других объектов для бактериологического нападения. В первую очередь это города Хабаровск, Благовещенск, Ворошилов [19], Чита, – доложил нарком.

– Это слишком много. И никто не знает, на какую авантюру японские ученые могут пойти, получив еще более опасный вид бактерий, – хмуро произнес Сталин.

Он взял со стола ярко-коричневого дерева трубку с едва заметным золотым ободком и длинным, тонким мундштуком, покрутил в пальцах, было видно, что новая трубка явно не в его вкусе. Бросив ее на стол, он застыл на секунду, затем открыл коробку, вынул папиросу, зажег спичку и через ее огонек цепко посмотрел на Меркулова.

– Скажите, Всеволод Николаевич, а каким образом они планируют доставлять эти виды оружия на нашу территорию?

– Упор в будущей «чумной войне» генерал Исии делает на авиацию. Он создал керамические бомбы, которые будут начинять зараженными блохами. Испытания они уже провели. Также для распространения инфекций Исии планирует использовать домашних животных и зараженных крыс. Химическое оружие в виде авиабомб и артиллерийских снарядов японцы применяют в войне против китайцев с тридцать седьмого года.

Сталин положил недокуренную папиросу в глубокую пепельницу из белого мрамора и стал прохаживаться в раздумье по кабинету, держа перед животом левую,

– А что говорит Смерш об авиационной группировке Квантунской армии в Маньчжурии? Как она дислоцирована по территории?

– По разведанным, товарищ Сталин, противник располагает в Маньчжурии сетью разветвленной авиационной инфраструктуры с оперативной емкостью не менее пяти тысяч боевых самолетов. Мощные авиабазы расположены в крупных городах – Хайларе, Цицикаре, Харбине, Чанчуне, Мукдене. На остальной территории разбросаны аэродромы и посадочные площадки, – доложил тот.

– Ваша задача, товарищ Абакумов, разведать и нанести на карты всю авиационную инфраструктуру и аэродромные точки японцев, а также выявить склады химического оружия. Командующий 12-й воздушной армией Худяков[20] и командующий 9-й воздушной армией Соколов[21] должны иметь эту информацию к началу кампании, чтобы подавить авиационные объекты в глубине вражеской обороны. Ни один самолет с бомбами этого чумного генерала не должен долететь до советской границы. Надеюсь, вы понимаете важность поставленной перед вами задачи? – закончил он вопрос на высокой ноте.

– Так точно, товарищ Сталин.

– Вопросы по защите нашей армии и гражданского населения от этих нелюдей обсудим потом. Я думаю, пора пообедать, – неожиданно сказал хозяин, встал со своего места и направился к двери.

Присутствующие поднялись из-за стола и пошли следом за ним. Они знали эту характерную привычку Иосифа Виссарионовича: если голоден он, то гости тоже должны быть голодными.

* * *

Овальное помещение для приема гостей называли, по распоряжению Хозяина, Большим залом. Справа от входной двери стоял рояль всемирно известной американской компании «Стэйнвей и Сыновья», возле него радиола, подаренная Черчиллем в 1941 году. Слева от входа находился камин, который топили очень редко, рядом круглый, покрытый скатертью стол с двумя телефонными аппаратами правительственной связи, возле стола два глубоких кресла. Паркет на полу покрывал дорогой персидский ковер, подаренный Сталину в Тегеране. Интерьер дополняли картины на стенах, кожаные диваны, кресла и стулья с высокими спинками. Длинный прямоугольный стол, занимавший центр зала, был уже сервирован с ближнего от входа края. На нем стояло все, что необходимо для обеда, вплоть до солонки и горчичницы. Еда была нехитрой – борщ, котлеты с вареным картофелем, салат. Прислуга в зале отсутствовала.

Сталин взял тарелку и, открыв супницу, щедро, немного неловко налил себе. Пригласив гостей сделать то же, он сел в противоположном конце стола с правой стороны. Ближний круг Сталина знал его привычку, и никто никогда не занимал этого места. Гости устроились неподалеку.

Когда с борщом было покончено, хозяин велел Берии налить всем вина. Тот взял запотевшую, только из погреба, бутылку и разлил малиново-красное шипучее вино по бокалам.

– Будьте здоровы, – произнес Иосиф Виссарионович и утолил жажду.

– За ваше здоровье, – отозвались наркомы.

Пообедав, все вернулись в Малый зал.

* * *

Когда офицеры устроились за столом, Верховный возобновил совещание:

– Товарищ Митерев, мы заслушали донесения о бактериологическом оружии Японии, получается внушительная и опасная сила. Судя по количеству документов, я смотрю, вы хорошо подготовились. – Иосиф Виссарионович кивнул на толстую папку перед наркомом здравоохранения. – Доложите мне только данные о вакцинах.

Обстоятельный Митерев раскрыл папку и вынул из нее необходимую бумагу. Держа ее перед собой на вытянутой руке, нарком здравоохранения начал доклад:

– Товарищ Сталин, на сегодняшний день в Советском Союзе успешно применяется живая противочумная вакцина, живая вакцина против туляремии, сибирской язвы, сыпного тифа.

– Что же, они у вас все живые, Георгий Андреевич? – Желтые глаза Верховного блеснули усмешкой, улыбка погасла, едва родившись, но обстановка в кабинете стала менее напряженной.

– Микробиологи говорят, что они их значительно ослабили, товарищ Сталин. За годы войны доля инфекционных болезней в общей заболеваемости составила только девять процентов.

– Я знаю, какую огромную работу вы проводили во время войны, Георгий Андреевич, – нетерпеливо остановил его Сталин. – Способна ли наша медицина справиться с угрозой на Дальнем Востоке?

– Эпидемическая обстановка там всегда остается напряженной из-за бактериологических диверсий японцев. Поэтому в ноябре сорок первого года в Чите был открыт Институт эпидемиологии, микробиологии и гигиены[22]. С сорок третьего года он приступил к производству вакцин, лекарственных бактериологических препаратов, витамина С из сосновой хвои. В войсках тоже проведена подготовка. Воинским частям первых эшелонов приданы подвижные отделения санитарно-эпидемических отрядов и специальные противочумные отделения. Всему личному составу войсковых частей сделаны прививки, – доложил Митерев, уже не обращаясь к своим документам.

Верховный выслушал наркома здравоохранения и заговорил с особенно заметным акцентом:

– Ваши доклады убедили меня. Справиться с бактериологическим оружием японцев мы сможем, если используем накопленный опыт и уничтожим фабрики смерти на вражеской территории. Борьба с эпидемиями в действующей армии до сих пор была возложена на подразделения НКВД. Лаврентий Павлович Берия с этой задачей успешно справляется, думаю, и на Дальневосточном фронте мы все оставим так, как есть. Остался последний и очень важный вопрос: японское «оружие возмездия» «Сонго».

– Вирусолог Чумаков после командировки в Харбин в сороковом году упоминает об этом заболевании в своем докладе, – вспомнил нарком здравоохранения. – Он охарактеризовал этот вирус как высокопатогенный и особо опасный. Нашим ученым о нем мало что известно. По-моему, в Харбин с ним летала сотрудница научно-исследовательского института НКВД. Кажется, ее фамилия Черных. Вы можете затребовать от нее доклад, Лаврентий Павлович? – обратился Митерев со своего края стола к Берии.

– Из-за сложной эпидемиологической обстановки в Читинской области Черных переведена в Забайкальскую противочумную лабораторию. По линии органов она теперь подчинена товарищу Меркулову, – ответил Берия, блеснув круглыми стеклами очков в его сторону.

– Я думаю, вы разберетесь в этом сами, товарищи наркомы, – остановил назревающую перепалку Сталин, поднимаясь со своего места. – Ясно одно: до начала Маньчжурской операции эта лаборатория возле Хайлара должна быть уничтожена. Как это будет сделано, решать вам. – Прищурив глаза, он жестко посмотрел на Берию, Меркулова, Абакумова и добавил: – Думаю, нам пора прощаться.

«Лотос»

После апрельского совещания у Сталина нарком госбезопасности Меркулов поручил заместителю начальника внешней разведки Судоплатову переговорить с Черных о новом задании. Анастасию пригласили в здание Управления НКГБ по Читинской области. Разговор велся по телефону правительственной связи:

– Здравствуй, Настя! – поздоровался Судоплатов.

– Здравствуйте, Павел Анатольевич!

– Смерш будет формировать в июле группу для заброски за кордон, в которую обязательно включат тебя. Группу будет возглавлять офицер Смерш. Есть предположение, что под прикрытием скотоводческой фермы в районе Хайлара базируется бактериологическая лаборатория «Отряда 100», которую

– Говорит. По возвращении из Харбина я прочитала все доступные источники. «Сонго» – особо опасная инфекция, исследователи отмечают при слабом иммунитете у больного высокую смертность.

– До нас дошла информация, что в лаборатории работают с этим вирусом и готовят его как «оружие возмездия». Возможно, где-то рядом с ней в целях маскировки может быть ложный объект «Отряда 100».

– Вакцины от этого заболевания нет, как и лекарств, – тихо произнесла Настя. – Если они сумеют повысить вирулентность и патогенность вируса хотя бы в два раза, оно станет опаснее чумы.

– Ты ученый, важность задания объяснять тебе не нужно. В лабораторию надо проникнуть под любым предлогом. При встрече с Вакамацу можешь передать формулу вакцины, которой привиты военнослужащие войск Забайкальского фронта. У нас есть информация, что она известна сотрудникам японского консульства в Чите, а значит, и японской жандармерии. Это разрешение Центра. Вопрос о численности привитых военнослужащих Забайкальского фронта реши с Соколовым и начальником Смерш Салоимским. За кордоном при необходимости возьмешь руководство группой на себя. В этом случае руководителю группы, офицеру Смерш, скажешь: «Корни лотоса в пустыне не растут». Он должен ответить: «Говорят, что они хорошо растут в Чанчуне» и передать руководство тебе.

– Как я узнаю, что это время пришло? – Настя перехватила трубку вспотевшей от волнения рукой и плотнее прижала к уху.

– Действуй по обстановке. Главное, проследи, чтобы шифровку о точном местонахождении лаборатории направили по радио немедленно. Но это еще не все. Если появится возможность и будет предложение от японцев о твоей работе в их научном центре в Пинфань, соглашайся. Все эти годы мы готовили тебя к такой работе. Об этом задании будет знать только узкий круг лиц в Москве. Куратором остаюсь я. Твой позывной будет «Лотос», мой для тебя по-прежнему – «Андреев».

– Товарищам по отряду я сказать ничего не смогу? – Настя еще больше разволновалась.

– Нет. Это задание особой важности. В Харбине к тебе может обратиться наш нелегал. Связной будет приходить по определенным числам в русское кафе «Савоя» на Китайской улице, ныне она называется Центральной. Пароль: «Привет Лотосу от Андреева». Твой ответ: «Да, лотос – красивый цветок». Наш сотрудник знает тебя по фото, а твой ответ подтвердит, что он не ошибся. Нелегал может передать мои указания, может оказать тебе помощь. Ко мне еще вопросы есть?

– Нет, Павел Анатольевич!

– Тогда будем прощаться. Я уверен в твоем успехе, Настя. До свидания!

* * *

Японская разведка вышла на Черных спустя полгода после поездки в Харбин, в августе сорокового года. Все годы войны Судоплатов снабжал ее дезинформацией, которую она передавала японцам. В декабре сорок четвертого года Управление НКГБ СССР начало разработку операции «Корни лотоса» по внедрению своего агента в один из научных центров Японии, занимавшийся разработкой биологического оружия. Тогда же Настя сообщила Вакамацу, уже ставшему генералом, что ее переводят в Читу на работу в противочумную станцию. Он принял решение не передавать ее на связь японским разведчикам-дипломатам под прикрытием Читинского Главного консульства Маньчжоу-Го, так как считал, что русская контрразведка плотно контролирует дипломатов и знает их тайники. Вакамацу передал ей для связи данные об агенте-нелегале, проживавшем в Чите, предупредив, что использовать эту связь она может только в особых случаях.

Глава 3

Чита, июль 1945 года

Черная эмка притормозила на минутку возле поста охраны военного аэродрома «Черемушки»[23], проехала к взлетному полю и остановилась рядом с зелено-коричневым «виллисом» с открытым кузовом. Из эмки вышли два человека в гражданской одежде и направились к майору в армейской пехотной форме, который стоял возле американского внедорожника.

– Добрый день, Николай Петрович! – поздоровался невысокий стройный брюнет с темными вьющимися волосами. – Нового начальника Управления встречаете?

– Так точно, товарищ полковник. Только самолет что-то задерживается, – пожав протянутую ладонь, ответил порученец.

Они с тревогой взглянули на северо-запад, откуда наползали сизые, с рваными краями тучи и доносились глухие раскаты грома.

– Время еще есть. Летчик, вероятно, грозовой фронт обходит, – сказал спутник полковника – крепкого сложения мужчина с широким лицом и глубокими залысинами над высоким лбом. Вынув из кармана пиджака портсигар, он неторопливо закурил, щуря серо-зеленые глаза от папиросного дыма.

Вскоре на фоне темного неба блеснули крылья пассажирского Ли-2. Пробежав метров четыреста по полосе, самолет остановился, по правому борту открылась дверца, и на бетонку спустился невысокий худощавый мужчина лет сорока пяти, одетый в светло-серый костюм. Встречающие поспешили ему навстречу.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант. – Майор поднес ладонь к козырьку фуражки.

– Здравствуйте, Николай Петрович! – Прибывший пожал ему руку и повернулся к незнакомцам.

– Соколов Алексей Алексеевич[24], начальник Управления НКГБ по Читинской области, – протянул в приветствии руку брюнет и отрекомендовал своего спутника: – Знакомьтесь, мой заместитель – подполковник Григоров Родион Андреевич[25].

– С приездом, товарищ Зеленин[26], – отвечая на рукопожатие генерала, поприветствовал его Григоров. – Как долетели?

– Нормально долетели, только при заходе на посадку пару раз тряхнуло, – скупо улыбнувшись, ответил тот.

– Павел Васильевич, надвигается гроза, думаю, в нашей машине будет удобнее, – открыв дверцу эмки, пригласил Соколов.

– Пожалуй, вы правы, Алексей Алексеевич, – взглянув на потемневшее небо, согласился Зеленин. – Можете быть свободны, – отпустил он своего порученца.

Машины развернулись и помчались в сторону города по пролегающей через степь дороге. Миновав южные окраины Читы, они доехали до привокзальной площади, притормозили возле трехэтажного дома по улице Бутина, 1[27], не выделявшегося среди остальных зданий ни вывесками, ни охранявшими вход часовыми. Мало кто из читинцев знал, что в этом доме из темно-красного кирпича с арочными окнами на фасаде второго этажа находилось Управление военной контрразведки Смерш Забайкальского фронта.

Трескучий удар грома раскатился над Читой, по стеклам машины застучали первые тяжелые капли – ливень все-таки нагнал их в городе.

– Может, отвезти вас на квартиру, товарищ генерал? – спросил Соколов, глядя сквозь стекло на пузырящиеся под струями воды лужи.

– Нет, сначала зайду в Управление, а завтра, как договорились, в десять часов прибуду к вам, – отказался Зеленин и, решительно открыв дверцу, нырнул в белую пелену дождя.

* * *

Водитель вел машину по залитым солнцем улицам. Облокотившись на открытое окно, Зеленин разглядывал город – возле домов были отрыты щели на случай бомбежки, на стенах нарисованы указательные стрелки с надписями «Бомбоубежище», окна крест-накрест заклеены бумагой. Но несмотря на признаки надвигающейся войны, Чита выглядела мирным тыловым городком по сравнению с сожженными и разрушенными городами европейской части

Виллис остановился возле дома на Ленина, 84. «С шиком устроились контрразведчики, целый дворец заняли», – подумал генерал, с любопытством оглядывая роскошное, выкрашенное в розовый цвет трехэтажное здание, фасад которого украшала белая узорная лепнина и балконы с ажурными решетками[28].

У входа в здание его встретил подполковник Григоров. В просторном, разделенном арками холле генерала стоя приветствовали два дежурных помощника коменданта. По широкой парадной лестнице, украшенной кованой решеткой, Зеленин и Григоров поднялись на второй этаж и свернули по коридору налево. Навстречу им уже шел Соколов.

– Доброе утро, Павел Васильевич!

– Здравствуйте, Алексей Алексеевич! Вы не против, если во время нашей беседы будет присутствовать ваш заместитель? – придержав ладонь полковника, спросил Зеленин.

– Хотел это сам предложить. Родион Андреевич знает оперативную обстановку в области еще с мая сорок первого года, – распахнув перед ними дверь в кабинет, ответил Соколов.

Июльское солнце вовсю припекало сквозь приспущенные шторы, и, несмотря на открытые форточки, в кабинете было душно. Гость снял фуражку с круглой генеральской кокардой, положил на вешалку, вынул из кармана платок и вытер вспотевший лоб. Причесав перед зеркалом пепельного цвета волосы, открывавшие высокий крутой лоб, прошел к приставному столу. Григоров занял стул невдалеке от генерала.

– Чай, кофе или по рюмке коньяка? – устроившись напротив них, предложил Соколов.

– Чашку кофе без сахара, а коньяком угостите после работы, – ответил Зеленин.

Откинувшись на спинку стула, он внимательно осмотрелся. Остановил взгляд на расписном потолке, красивой бронзовой люстре, свисающей с рельефной розетки, и снова с укоризной подумал: «Слишком роскошно устроилась госбезопасность, у Смерш апартаменты поскромнее…»

Узнав о переводе Салоимского в Управление военной контрразведки Дальневосточного фронта, Соколов навел справки о новом оперативном начальнике. Зеленин слыл человеком резким и чрезмерно замкнутым. Вот и сейчас по плотно сжатым губам генерала было видно, что он чем-то недоволен. Вероятно, как и многие из тех, кто прибывал в Забайкалье с запада, кто прошел в боях до Берлина, он считал, что они здесь, в тылу, отсиживались.

Выполняя просьбу Соколова, секретарь принес на подносе фарфоровые чашки с кофе, молочник, сахарницу, расставил все на столе и вышел.

– Перед вылетом из Москвы я ознакомился с оперативной обстановкой в области и за кордоном, но строки докладов не дают полной картины, хотелось бы услышать подробности, – сделав глоток, произнес Зеленин.

– Нам удалось сохранить в тайне, что по Транссибу прошло приблизительно сто тридцать пять тысяч вагонов с войсками и грузами. Помогло японское неверие в наши возможности. Разведка подтвердила: в Квантунской группировке считают, что мы начнем боевые действия не раньше сентября – октября. – Соколов прикурил папиросу и помахал рукой, гася спичку.

– Мне вчера докладывали, что в Генеральном консульстве Маньчжоу-Го, по улице Бабушкина, 72, под дипломатическими паспортами живут офицеры второго отдела Генерального штаба Японии, которые занимаются шпионажем[29]. – Гость строго взглянул на хозяина кабинета.

– Да, дипломаты чувствуют себя в городе более чем свободно, – почти весело согласился с ним Соколов. – Но могу заверить, что они ходят по улицам, отдыхают на озере Кенон, ездят на вокзал и даже на охоту под нашим контролем. Закрыть консульство и рассекретить шпионов нельзя, японцы сразу закроют российские представительства в Маньчжурии, и мы потеряем связь с нашими гражданами за границей. Поэтому, как бы это ни нравилось нам, условия Пакта о нейтралитете мы соблюдали.

– Пакт о нейтралитете денонсирован. Сейчас необходимо быть бдительными как никогда. Перегруппировка войск еще не закончилась, Отсутствие естественных препятствий вдоль границы Забайкалья играет на руку противнику. При нанесении удара японцы могут достичь оперативной глубины в любом направлении в течение суток. Не надо объяснять, какими тяжелыми будут последствия. – Режущий холодок его взгляда коснулся лица Соколова.

– Не такие уж мы и беззащитные. Вдоль всей границы за время войны построены укрепления, доты и дзоты, противотанковые траншеи. Легко японцам не будет. – Глаза хозяина кабинета колюче глянули на генерала. – Пограничники тоже знают свое дело. Нас больше всего беспокоит подготовка и испытание бактериологического оружия Квантунской армией.

Он вынул из сейфа картонную папку, положил на стол и продолжил: – В августе тридцать девятого года в боях на реке Халхин-Гол Квантунская армия впервые применила бактериологическое оружие против советско-монгольских войск. Нашей разведке тогда удалось захватить военнослужащего из отряда майора Икари. Вот его показания. – Соколов вынул из папки бумагу с машинописным текстом и протянул Зеленину.

Генерал взял листок в руки:

«12 июля 1939 года наша группа под руководством майора Икари была доставлена на грузовиках к опушке соснового бора недалеко от реки Халхин-Гол, за пределами видимости с западного берега. Мы были одеты в полевую форму, чтобы выглядеть как обычные военнослужащие. На берегу выгрузили две надувные лодки, десять больших металлических канистр и стеклянных бутылей с концентратами бактерий сапа, брюшного тифа, холеры и чумы, металлические фляги для воды, ковши-черпаки, тросы и другой инвентарь.

Передвигались в сторону берега скрытно, лодки, оборудование и инвентарь переносили на себе. Когда достигли опушки у правого берега реки, майор Икари в бинокль осмотрел противоположный монгольский берег. Не обнаружив противника, мы накачали лодки, погрузили в них емкости с концентратами бактерий и спустили на воду. Когда достигли середины реки, одни солдаты по команде Икари стали грести вверх по течению, а другие открыли емкости и приступили к выгрузке концентратов в воду Халхин-Гола. Чтобы не заразиться, бактерии выгружали так, чтобы течение их сразу относило от лодки. Мы прошли один километр по реке, выгрузив в воду двадцать два килограмма сметанообразного концентрата. Офицеры на берегу осуществляли забор образцов воды черпаками, измеряли ее температуру и скорость течения. Результаты вносили в журнал, вели фотосъемку. После этого всему личному составу Квантунской армии на передовой было указано употреблять только отфильтрованную с помощью фильтров и машин для фильтрации воду».

– И все это сошло им с рук? – Зеленин взглянул на собеседников цепкими серыми глазами.

– Отряд Икари успели заметить и почти уничтожить. Из наших солдат никто не заболел, а вот японцам преступление аукнулось. Во второй декаде августа госпиталь в Хайларе был переполнен больными брюшным тифом. Однако эпидемия внутри собственной армии не остановила японцев. До заключения перемирия они еще трижды распространяли бактерии в верхнем течении рек Халхин-Гол и Хулусытай[30], — ответил Григоров.

– Вы выясняли у эпидемиологов, почему заражение произошло только брюшным тифом? – спросил Зеленин, уточняя детали.

– Я проконсультировался со старшим специалистом эпидемиологической лаборатории Петряевым. В воде брюшнотифозная палочка сохраняется дольше всех – до трех месяцев. Зато при кипячении погибает мгновенно, а дезинфицирующие растворы убивают ее за несколько секунд, – ответил Соколов. – Видимо, японские диверсанты рассчитывали на санитарную безграмотность наших людей.

– Областной санитарный инспектор Гринберг уже организовал работу[31]. Эпидемиологи областной санэпидемстанции постоянно в командировках. Они проводят подворные обходы, занимаются просвещением населения. Ни один человек не может выехать из города, не имея справки от СЭС, – сухо доложил Григоров.

– Похоже, нам придется планировать операции совместно с медициной, – заметил генерал, постукивая кончиком карандаша по столу.

– Здесь все, что удалось собрать по биологическому оружию, – Соколов пододвинул генералу папку с грифом «Совершенно секретно».

Зеленин надолго замолчал, внимательно изучая документы. Положив на стол последний лист, он расстегнул воротник кителя, словно тот стал его душить, произнес:

– Кажется, вы обещали угостить меня коньяком, Алексей Алексеевич.

Хозяин кабинета достал из шкафа наполненный янтарным напитком графин, три бокала и тарелку с закуской. Сначала налил гостю, Григорову, потом себе. Предложил тост:

– За победу!

Они выпили, молча закусили. Соколов взял со стола указку, подошел к большой оперативной карте Читинской области с прилегающей к ней территорией Маньчжоу-Го и Монгольской Народной Республики.

– По оперативным сведениям, в десяти километрах от города Чанчунь, в местечке Мэнцзятунь, размещается Иппоэпизоотическое управление Квантунской армии, или «Отряд 100». – Он коснулся указкой столицы Маньчжоу-Го. – По нашим данным, в отряде работают с возбудителями сибирской язвы, сапа, ящура, чумы рогатого скота, с болезнью злаков спорыньей.

– Император Маньчжоу-Го знает об этом? – спросил Зеленин.

– Император Пу И – обычная марионетка. Маньчжоу-Го фактически управляет командование Квантунской армии во главе с генералом Ямадой Отодзо.

– Какими данными располагают ваши агенты об «Отряде 100»?

– Подобраться к этому сверхсекретному объекту долго не было возможности. Учитывая серьезность ситуации, мы выкрали и вывезли в Союз одного из служащих этого Управления. От него удалось узнать, что в шестидесяти километрах к северо-востоку от Хайлара, невдалеке от станции Якеши построена учебная база отрядов Асано, которая имеет неофициальное название «Медвежий отряд». – Указка остановилась на обозначенной флажком точке на карте в предгорьях Хингана. – С зимы сорок четвертого года дорогу от нее продлили на северо-восток и закрыли местному населению свободный доступ в этот район. Нам удалось узнать, что в усиленно охраняемом районе находится скотоводческая ферма. Есть подозрение, что ферма – это секретный объект, лаборатория по разработке и производству биологического оружия, – сообщил Григоров.

– Против которого у нас, возможно, нет ни вакцины, ни лекарств. Представляете, Алексей Алексеевич, что будет, если мы не успеем перехватить японцев вовремя? – Зеленин встал и нервно прошелся по кабинету.

– Представляю, товарищ генерал-лейтенант. Чита, Хабаровск и Благовещенск находятся на острие удара. – Глаза Соколова зло блеснули. – За долгие годы войны люди истощены морально и физически, ослабли от недоедания. Вызвать сейчас эпидемию – значит опустошить от населения Дальний Восток и Забайкалье.

– Похоже, товарищи офицеры, мы с вами будем вести войну, с которой до сих пор не сталкивалась ни одна армия мира. Только извращенный ум мог придумать невидимое оружие, несущее медленную, мучительную смерть. Опасным станет все – вода, продукты, животные, сами люди станут опасными. Не понимаю! Японцы думают, что они бессмертны и эпидемия их не затронет? – остановившись напротив Соколова, возмущенно спросил генерал.

– Видимо, надеются отсидеться на своих островах.

Зеленин вернулся за стол, собрал разложенные бумаги в папку, аккуратно завязал тесемки и произнес:

– Перед вылетом в Забайкалье у меня был разговор с Абакумовым. Он потребовал собрать данные об этой лаборатории в кратчайший срок, уточнить ее местонахождение и доложить ему полученную информацию немедленно. Это приказ Верховного. Поэтому предлагаю сформировать особую оперативно-розыскную группу и отправить за кордон.

Глава 4

Операция «Беркут»

Июльским утром 1945 года младший лейтенант Егор Комогорцев спрыгнул с подножки вагона на пропахший углем и мазутом перрон Читы. На привокзальной площади было много людей в военной форме, с наградами на груди – фронтовики возвращались домой после объявленной в июне демобилизации. Поправив на плече вещмешок, Егор направился в сторону улицы Молотова[32], мимо сквера, где в пустой каменной чаше фонтана, отчаянно чирикая, дрались воробьи. Аккуратно обходя лужи – следы ночного ливня, он добрался до высокого забора стадиона «Динамо», за которым раздавались свистки и громкие голоса: футбольная команда тренировалась с утра пораньше. До войны он гонял здесь мяч в составе «Локомотива». Ему тоже захотелось пробежаться по полю, забить гол… Борясь с искушением, Егор замедлил шаг, но отогнал непрошеные мысли – на баловство не было времени. Он спешил навестить невестку, которая после гибели брата Антона осталась в городе одна.

Егор прошел квартал, свернул на Шилкинскую[33] улицу, миновал городской сад, двухэтажное здание фельдшерско-акушерской школы. Когда впереди показались одноэтажные домики Татарской слободы, он непроизвольно ускорил шаг, спеша к пятистенному дому с окнами в белых резных наличниках. Еще издали он услышал звонкий смех Анны, так весело она смеялась, только разговаривая с братом. Сердце екнуло в радостной надежде: «Может, похоронка пришла по ошибке и Антон жив?» Егор бегом бросился к невысокому штакетнику. Под навесом у рукомойника мылся голый по пояс черноволосый мужчина. Невестка с полотенцем на плече стояла рядом и радостно улыбалась. Узнав в незнакомце соседа Зарифа, которого призвали в армию в один день с братом, Егор в последней надежде оглядел двор. Однако тут больше не было никого.

– Егорша! – словно сквозь туман, донесся растерянный голос невестки.

Аня оторопело смотрела на него большими синими глазами, прижав к губам полотенце. Не желая слышать ее оправданий, он отшатнулся от ограды и почти бегом, ничего не замечая вокруг, кинулся прочь.

Громкий сигнал автомобиля заставил отскочить к обочине. Окатив его водой из лужи, мимо промчалась полуторка. Вытирая брызги с лица, Егор со злостью оглядел новенькую, заляпанную грязью форму. Появиться в таком виде в Управлении контрразведки было невозможно. Ругая в душе последними словами лихача-водителя грузовика, он побрел к городскому саду[34]. Нашел в парке пустую скамейку возле своенравной речки Кайдаловки и пристроил на нее вещмешок. Достав казенное вафельное полотенце с размытым лиловым штампом в углу, спустился к воде. Умывшись, вытер лицо и руки, оторвал от полотенца лоскут и принялся чистить одежду. Грязь легко оттерлась, на гимнастерке и галифе остались только влажные пятна. До назначенного времени оставалось около получаса, Егор сел на скамейку, прикрыл от яркого солнца глаза. Увиденное во дворе брата не выходило из головы. Он представил, как Зариф устраивается во главе стола на место Антона, а Аня, сияя улыбкой, ставит перед ним тарелку с борщом, садится напротив и, подперев голову ладошкой, наблюдает, как тот с аппетитом ест.

– Предательница! –

* * *

За пять минут до назначенного времени Егор стоял на улице Бутина, 1. Он осторожно приоткрыл дверь, вошел внутрь, подал солдату из охраны удостоверение и сопроводительные документы. Проверив бумаги, боец объяснил ему, что нужно пройти в кабинет дежурного. Егор провел большими пальцами под ремнем, расправил гимнастерку, с сомнением посмотрел на сапоги и, стараясь не греметь железными подковками каблуков по выложенному кафельной плиткой полу, приблизился к двери с надписью «Дежурный». Постучал. Услышав в ответ «Войдите!», зашел внутрь. Комната была небольшой. Напротив занавешенного шторой окна за столом сидел тучный усатый капитан. По покрасневшему, усыпанному оспинами лицу и расстегнутому вороту суконной гимнастерки было видно, что ему очень жарко. Офицер печатал на пишущей машинке. В стеклянной пепельнице лежала гора окурков. Паутина папиросного дыма медленно плавала по кабинету.

– Здравия желаю, товарищ капитан! Младший лейтенант Комогорцев прибыл для дальнейшего продолжения службы! – громко отчеканил Егор.

– Тс-с! Ты откуда такой громогласный явился? – болезненно морщась, спросил офицер.

– Из Хабаровска, – сделав шаг к столу и положив документы, уже тише ответил Егор.

– Пополнение, значит… – развернул бумаги дежурный.

В кабинете повисло молчание. Вытянувшись по стойке «смирно», Егор осторожно разглядывал комнату: по правую руку капитана, на квадратной тумбочке, стоял черный телефон с вертушкой. Над ним висел портрет Сталина. Слева находился двустворчатый шкаф из полированного дерева, сквозь стеклянные дверцы виднелись картонные папки с бумагами. В углу громоздился высокий металлический сейф.

Закончив читать, капитан снял трубку, набрал номер и произнес:

– Здравствуйте, Николай Петрович! Мамаев еще у вас? Тут к нему пополнение прибыло. К вам отправить, или Семен Дмитрич сюда зайдет? – выслушав ответ, вернул трубку на место. Заметив, что младший лейтенант так и стоит навытяжку, буркнул:

– Вольно! Присаживайтесь на стул. Велено ожидать начальство здесь.

* * *

Спустя три дня после визита Зеленина в Управление НКГБ Соколов договорился с ним по телефону о встрече в десять утра. Кабинет начальника Управления Смерш находился на третьем этаже. При виде полковника адъютант торопливо встал из-за заваленного бумагами письменного стола.

– Товарищ генерал-лейтенант распорядился, чтобы вы заходили, как только прибудете, – сообщил он.

Соколов вошел следом за офицером в знакомый ему кабинет. Зеленин сидел напротив двери за дубовым столом, к которому был приставлен еще один, буквой «Т». На прямоугольнике зеленого сукна письменного стола стояли несколько телефонов, прибор для канцелярских принадлежностей и бюст Дзержинского из молочно-белого камня. В проеме между окнами висел портрет Ленина. Зеленин поднялся из рабочего кресла и пошел навстречу гостю, протягивая в приветствии сухую, жилистую руку:

– Здравствуйте, Алексей Алексеевич! Все говорят, в Сибири холодно, а у вас тут жара за тридцать.

– Люди правду говорят, Павел Васильевич, зима здесь длится девять месяцев, а такая погода стоит лишь в июле, в августе ночи станут холоднее, – пожав ладонь генералу, ответил Соколов.

Он пристроил на вешалке фуражку с васильковым верхом и малиновым околышем и сел за приставной стол.

– Мы подготовили план операции. – Полковник госбезопасности достал из своего портфеля папку с грифом «Совершенно секретно».

Зеленин внимательно просмотрел документы, произнес:

– Я мало знаком с сотрудниками, поэтому обратился вчера за консультацией к начальнику Управления военной контрразведки Дальневосточного фронта Салоимскому[35]. В телефонном разговоре он посоветовал создать оперативную группу из сотрудников УНКГБ и Управления Смерш во главе с вашим заместителем – подполковником Григоровым. Также он предложил включить в нее переводчиком Александра Леонтьевича Клетного[36].

– Клетного? – обескураженно глянул на него Соколов.

– Хотите сказать, что он осужден как враг народа?

– Совершенно верно. Клетный осужден как «враг народа» двадцать четвертого июня сорок первого года. Он уже четыре года сидит во внутренней тюрьме, которая находится во дворе нашего Управления. Да, он особый заключенный… По приказу Портнова в сентябре сорок первого года для него оборудовали в камере кабинет и спальню, собрали необходимую библиотеку, обеспечили пайком как сотрудника и привлекли к переводу и обработке документов, получаемых разведкой. Фактически он не сидит, а работает как сотрудник Управления.

– Это тот Портнов, который сейчас начальник Читинского Управления НКВД?

– Да, в сорок третьем он стал комиссаром государственной безопасности и его назначили туда начальником, – подтвердил Соколов.

– В интересах дела мне надо обязательно встретиться с ним. – Зеленин сделал запись в лежавшем перед ним блокноте.

– Иван Борисович знал, какой уникальный специалист Клетный. Александр Леонтьевич был разведчиком в Токио, в совершенстве знает все диалекты японского языка, японские обычаи и традиции. За годы пребывания в тюрьме он во многом нам помог. На основе разведданных Клетный составил сборник в трех томах о белой эмиграции в Маньчжурии и подготовил уникальную научную работу – двухтомник «Маньчжурия. Забайкальское направление».

Зеленин встал, прошелся по ковру и остановился возле выходившего на запад окна, разглядывая виднеющиеся вдали горы Яблонового хребта. Ему было горько осознавать, как безжалостно перемалывала судьбы чекистов чистка в их рядах. В организации попадались оборотни, но было немало и тех, кто пострадал невинно.

– Я поддерживаю ваше решение, Павел Васильевич, – прервал затянувшееся молчание Соколов. – Если база существует, то проникнуть туда будет крайне трудно. Рассчитывать на поддержку местного населения нельзя, уже несколько опергрупп было выдано как китайцами, так и русскими белоэмигрантами. Чтобы не вызвать ни малейшего подозрения, группу нужно готовить с особой тщательностью, а Клетный – опытный специалист и отлично знает этот район Маньчжурии.

– Ну вот и решили, – вернувшись за стол, произнес Зеленин. – Отправим Григорова и Клетного в Даурский укрепрайон на самолете. Там, вблизи от границы, Родион Андреевич будет руководить операцией. Они вместе с Клетным подготовят опергруппу и будут обрабатывать добытые ею данные. Алексей Алексеевич, я просил вас переговорить с начальником секретной части Забайкальской противочумной лаборатории Черных об участии в закордонной операции.

– Этот вопрос решен, она готова участвовать в операции. Нарком Меркулов тоже дал согласие на включение Черных в группу.

Разговор прервал аккуратный стук в дверь, вошел адъютант и доложил:

– Товарищ генерал-лейтенант, вы приказывали сообщить о прибытии капитана Мамаева из отдела военной контрразведки 36-й армии. Он ожидает в приемной.

– Пригласите его, Николай Петрович, – распорядился Зеленин.

– По вашему приказанию прибыл, товарищ генерал-лейтенант! – четко отрапортовал офицер, вошедший следом за адъютантом.

– Проходите, Семен Дмитриевич, садитесь к столу, – пригласил Зеленин, оценивающе разглядывая крепкого, среднего роста капитана в общевойсковой форме

Кинув настороженный взгляд на полковника госбезопасности Соколова, тот устроился в торце стола.

Мамаев встретился с Зелениным первый раз в сорок четвертом году. С той поры лицо генерала стало еще жестче, обозначились резкие складки возле рта, редкие светлые брови еще больше нависли над серыми глазами.

– Представлять вас друг другу не нужно, вы знакомы по прежней работе, – произнес Зеленин. – Как обстановка на границе?

– Японская разведка усилила свою работу. На участке Даурия – Борзя за последнее время было задержано шестнадцать агентов Харбинской ЯВМ. Четвертого июля в селе Богдановка схватили шестерых диверсантов. При задержании у них обнаружили оружие, радиопередатчик и взрывчатку. На допросе арестованные показали, что пробирались к складам ГСМ на станциях Дасатуй и Нарын-Талача, – доложил Мамаев.

– Я вызвал вас в Управление, чтобы сообщить о новом задании. Вам предстоит переправиться с опергруппой за кордон, в район Барги. Поступили данные, что неподалеку от Хайлара Иппоэпизоотическое управление Квантунской армии построило скотоводческое хозяйство. Объект усиленно охраняется. Работают там только японцы. Задачей вашей группы будет выяснить, не является ли это хозяйство бактериологической лабораторией по производству биологического оружия.

Генерал подошел к стоявшему за книжными шкафами сейфу, достал тонкую картонную папку и положил перед Мамаевым.

– Ознакомьтесь с документами. Это личные дела сотрудников спецгруппы, здесь же задание и маршрут следования. Дополнительные вводные получите в Даурии у руководителя операции – подполковника госбезопасности Григорова.

Минут через десять Семен Дмитриевич сложил аккуратной стопкой листки бумаги – натренированная память с фотографической точностью зафиксировала все, что он увидел. Зеленин забрал документы, перелистал, сложил в папку.

– Товарищ генерал-лейтенант, можно обратиться?

– Обращайтесь, капитан.

– Вы включили в группу младшего лейтенанта Комогорцева. Может, заменим его кем-нибудь из наших ребят? Они обстановку знают лучше.

– Никого менять не будем, – возразил Зеленин. – Комогорцев прибыл сегодня из Хабаровской спецшколы, ждет вас у дежурного. Во время учебы он зарекомендовал себя отлично, а главное, он местный, из Нерчинского района.

– Ясно.

Они обсудили еще ряд вопросов по операции, и на прощание Зеленин сказал:

– Распоряжения насчет вас и младшего лейтенанта я дал, возьмете у адъютанта продуктовые аттестаты, отоваритесь сухим пайком в хозяйственной части, остановитесь в нашей гостинице. Завтра с утра в госпитале пограничников заберете сотрудников передвижной лаборатории со всем необходимым и отправитесь в Даурский укрепрайон. Лаборатория нужна, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов. Познакомитесь с членами группы по дороге. Удачи, капитан! – Генерал крепко пожал руку Мамаеву.

– Разрешите идти?

– Идите!

Когда Мамаев вышел из кабинета, Соколов спросил:

– А вы, Павел Васильевич, похоже, знакомы с капитаном?

– Зоркий глаз контрразведчика не обманешь, – весело усмехнулся Зеленин, открыл портсигар и предложил Соколову папиросу.

– С июня по декабрь сорок четвертого года Мамаев служил в Управлении контрразведки Смерш 3-го Белорусского фронта, куда его направили для получения боевого опыта. Я был в то время там начальником. Как забайкальца я отправил его в 11-ю гвардейскую армию к Константину Константиновичу Рокоссовскому, которая участвовала в операции «Багратион». За одну из разведывательных операций Семена Дмитриевича наградили орденом Красной Звезды. Я лично подписывал его наградной лист и вручал награду, – сказал Зеленин.

– Однако вернемся к нашему вопросу, – продолжил обсуждение плана Соколов. – Кодовое название операции – «Беркут». Закордонную группу будет возглавлять капитан Мамаев, по легенде – Нимчинов Тимур Батоевич, позывной «Сойка»; его женой будет Черных, по легенде – Нимчинова Анна Леонидовна, позывной «Филин». В составе группы лейтенант Краснов, по легенде – Генрих Оттович Мюллер, позывной «Сорока»; младший лейтенант Комогорцев, по легенде – работник Нимчиновых Петр Попов, позывной «Иволга», радист.

– Виктор Семенович Абакумов предупредил меня, что в критической ситуации руководство группы переходит к Черных, она сообщит пароль Мамаеву. Мамаев мною предупрежден, пароль и ответ на него я ему сообщил. Когда возглавить группу, Анастасия Викторовна решит сама, перед капитаном я ее не раскрывал.

– Судоплатов известил меня об этом, – сказал Соколов.

– Чтобы легенда была абсолютно достоверной, вам необходимо обратиться в Наркомат госбезопасности СССР за разрешением о регистрации коммерческой фирмы промышленников Генриха Оттовича Мюллера и Тимура Батоевича Нимчинова в Харбине с января сорок пятого года. Сделать это надо через резидентуру Харбинского советского консульства.

– Сделаем. Когда документы должны быть готовы? – закурив очередную папиросу, спросил Алексей Алексеевич.

– Москва потребовала доложить о готовности группы к работе уже через две недели. Ставка утвердила ее переброску за кордон. В назначенное время их переправят на правый берег Аргуни в районе заставы «Староцурухайтуй». Для успешного внедрения группы вам разрешено задействовать агента «Бек» и резидента в городе Хайларе.

– Разрешение получено, – подтвердил Соколов и озабоченно добавил: – На подготовку группы отвели очень мало времени.

– Наверху виднее, – уклончиво ответил генерал.

Он пожал на прощание руку полковнику, прикрыл за ним дверь и вернулся к окну. Задумчиво разглядывая зеленеющие вдали сопки, Зеленин размышлял: «Прав полковник, мало у них времени осталось для выполнения приказа Сталина. Хотя информации о сроке начала наступательной операции из Москвы не поступало, но по общему настрою чувствуется, что остается не больше месяца».

Глава 5

Знакомство

Семен спустился на первый этаж, заглянул в комнату дежурного.

– Здравия желаю! – поприветствовал он капитана Перелыгина, своего давнего знакомого еще по пехотному училищу.

– Что-то надолго задержали тебя, – сказал тот, приподнявшись на стуле и крепко пожимая его ладонь. – Парень совсем сомлел, пока ждал.

Мамаев с любопытством посмотрел на младшего лейтенанта. Тот стоял перед ним, вытянувшись по стойке «смирно». Здоров! Про таких молодцев говорят «косая сажень в плечах». От пристального взгляда командира щеки офицера заалели, а серые глаза потемнели, словно небо перед грозой. Вскинув ладонь к козырьку фуражки, он громко отрапортовал:

– Младший лейтенант Комогорцев Егор Иннокентьевич, направлен для дальнейшего прохождения службы в Управление военной контрразведки Смерш Забайкальского фронта.

– Мамаев Семен Дмитриевич, старший оперуполномоченный отдела военной контрразведки Смерш 36-й армии, – представился капитан. – Теперь вы поступаете в мое распоряжение, младший лейтенант. Сейчас отоварим продовольственные аттестаты и поедем отдохнем в гостинице, а завтра начнем работать.

* * *

Мамаев задержался в хозчасти, а Егору велел идти к машине, стоявшей с торца здания. Завернув за угол, младший лейтенант увидел полуторку, которая утром окатила его грязью. Водитель-лихач дымил самокруткой, устроившись на подножке автомобиля.

– Встаньте, сержант! Вы сегодня облили грязью офицера контрразведки. – Егор грозно навис над худощавым невысоким шофером. Тот неторопливо погасил окурок и молча встал.

– Скажите спасибо, что Лешка виртуозно водит машину, – раздался за спиной Егора голос капитана. – Если бы он не успел отвернуть, вы сейчас находились бы в госпитале, а то и того хуже…

Егор закинул вещмешок в кузов и залез туда сам. С белесого, выцветшего неба нещадно припекало июльское солнце. «Жарит на все сорок», – подумал он, вытирая рукавом вспотевшее лицо. Хватаясь за борт на ухабах, Егор разглядывал улицы города. Вот и Чита стала прифронтовой. Среди прохожих много военных и раненых. Последних можно отличить по белым повязкам и костылям. Вспомнился разговор в поезде со знакомым железнодорожником, который когда-то работал с братом Антоном.

Нещадно дымя самокруткой из махорки, тот рассказывал, что по Забайкальской железной дороге ходят бронепоезда с зенитными установками. А на сопке Батарейной, что возвышается над излучиной Ингоды, стоят зенитки.

– Вот ты мне скажи, паря, фашиста победили, така силища перла на нас, а мы сдюжили. Так неужто теперь самураи на нас войной пойдут и будут на нашей земле хозяйничать, как в Гражданскую? Батя мой в двадцать втором их до Спасска гнал. И метлу они им позади последнего вагона привязали, чтобы след их поганый навсегда замести. Поизгалялись они тогда над нами вместе с беляками! Неужто снова такое допустят?

– Не допустят, отец! У нас сейчас и техника другая и воевать мы умеем, – успокаивал разошедшегося не на шутку земляка Егор.

Сейчас он глядел на изможденные лица людей, только-только переживших войну. Каждого обожгла она своим горячим дыханием. И с давящим чувством страха думал: «Неужели и сюда смогут долететь вражеские самолеты и бомбить ставший родным город?»

* * *

Добрались до гостиницы быстро. Алексей сказал, что съездит заправится, а потом заночует в машине. Мамаеву и Егору дали двухместный номер: шкаф, две кровати, две тумбочки, плотные шторы, которые нужно было закрывать во время объявления светомаскировки, стол, накрытый клеенкой в мелкий цветочек, на нем керосиновая лампа. Электричества в городе не хватало и его в первую очередь подавали на фабрики, железную дорогу, заводы, госпитали.

Егор сел на кровать, стянул сапоги и повел носом от неприятного запашка.

– Слушай, а чего нам в комнате сидеть. У нас же целый день свободный! Смотаемся на Ингоду, искупаемся, рубахи постираем. Когда еще придется? – весело глядя на недовольное лицо младшего лейтенанта, предложил Мамаев.

Он кинулся к распахнутому настежь окну и заливисто свистнул, махая рукой. Заурчавшая было полуторка послушно заглохла.

У Егора от предвкушения окунуться в прозрачную воду Ингоды губы невольно растянулись в улыбке. «А капитан-то не такой уж и вредный, как вначале показался», – подумал он, запрыгивая снова в кузов полуторки и пристраивая рядом вещмешок.

Машина проехала по Петро-Заводской улице, свернула направо, нырнула под железнодорожный мост, переехала по мосту через Читинку и, пропетляв по улочкам Малого острова, застроенным деревянными домами, выехала на покрытый мелкой галькой пустынный берег Ингоды.

Расположиться решили в тени раскидистого куста черемухи. Не сговариваясь, скинули с себя пропотевшую одежду и, сверкая незагорелыми ягодицами, бросились в прозрачную, прогретую июльским солнцем воду. После купания Егор достал из вещмешка кусок хозяйственного мыла, выданный ему на дорогу прижимистым старшиной спецшколы. Пока отстиранные гимнастерки, штаны, портянки, сохли на речной гальке, они занялись собой, смывая пот и грязь.

– А не слабо, товарищ младший лейтенант, на тот берег наперегонки сплавать? – усмехаясь, спросил Лешка.

– А давай! – азартно согласился Егор.

– Вы только поаккуратней, Ингода – река быстрая, баловства не любит, – предостерег Мамаев.

Он вынул из рюкзака котелок, набрал воды, потом в прибрежном тальнике вырезал две сучковатые толстые ветки, обстругал их, соорудил рогатины и пристроил котелок на перекладине.

Вскоре прибежали Лешка с Егором и присели у костра.

– Ты где так плавать научился? Я вырос на Нерче, а догнать тебя не смог, – спросил Егор.

– Я на Волге вырос. Она возле Саратова широкая, пароходы, баржи ходят, так мы ее с пацанами на спор переплывали, – ответил Лешка.

– А как тебя в Забайкалье занесло? – глядя на щуплого голубоглазого водителя, поинтересовался Мамаев, вытаскивая из вещмешка на разостланную плащ-палатку банку тушенки, пачку чая, буханку хлеба, сгущенку.

– Призвали на срочную в тридцать девятом. Сразу попал в Монголию, на реку Халхин-Гол. После боев с японцами перевели в 36-ю армию, в автомобильный взвод при штабе. Когда война началась, я столько рапортов о переводе на фронт написал, только начальство не отпустило. Поколесил я за эти годы по даурской степи. Теперь вот к вашему отделу прикомандировали. – Алексей поглядел на продукты и предложил: – Может, я, товарищ капитан, кашу сварю? У меня пшенный концентрат есть.

– Варгань, сержант, тушенку туда забрось, – согласился Семен и отправил младшего лейтенанта за водой на реку.

Подтягивая на ходу сыроватые кальсоны, Егор умчался к Ингоде. Вернулся, подвесил второй котелок над костром, присел рядом на корточки и положил на импровизированный стол пучок дикого чеснока – мангыра.

– Вот, на взгорке нарвал. Мы тут с братом до войны часто отдыхали.

– Брат-то вернулся? Или еще не демобилизовали? – спросил Мамаев.

– Под Сталинградом в сорок втором погиб, – ответил потухшим голосом Егор.

Каша получилась наваристой, вкусной, и пучок зеленых перьев мангыра пришелся как нельзя кстати. Котелок выскребли до дна, потом пили крепкий, забеленный сгущенкой сладкий чай.

– Эх! Хорошо-то как! – вздохнул всей грудью Мамаев, оглядывая заросшие сосняком берега, сверкающую на солнце рябь воды.

Бросив плащ-накидку на нагретую солнцем гальку, он растянулся на ней и, подложив под голову согнутую руку, спросил:

– А ты кем был до службы, младший лейтенант?

– До четырнадцати лет жил с мамой и дедом в Зюльзе. Есть такое село на берегу Нерчи. Отца не помню. Партизанил он в Гражданскую войну. В Нерчинске его белые в плен взяли, когда из разведки в отряд возвращался. Пытали сильно. Если бы не «Золотая сотня» Макара Якимова, налетевшая тогда на их контрразведку, не было бы меня. После войны батя долго болел. Маленьким я без него остался.

– Отряд Красной армии, а назывался «Золотой сотней». Чудно, – удивился Лешка.

– Рабочие старательских артелей Балея золото добывали, вот и прозвали их партизанский отряд «Золотой сотней». Потом к ним бедные казаки примкнули с окружных сел. Летучий отряд Якимова до Волочаевки гнал нечисть, которая в Гражданскую народ грабила, – ответил Мамаев и продолжил расспрашивать Егора, прикрывая ладонью глаза от солнца:

– Значит, тебя мать воспитывала одна?

– Нет, с дедом Трофимом. Дед тоже воевал, только в Русско-японскую, в 1-м Нерчинском полку Забайкальского казачьего войска под Мукденом. Не любил он говорить о тех временах. Трофим Игнатьевич промыслом занимался, в тайгу надолго уходил,

– Ты, наверное, и белке в глаз попадаешь? – ухмыляясь, спросил Лешка.

– Так иначе зверьку шкурку попортишь, – недоуменно пожал плечами Егор.

– А как в контрразведку попал? – спросил капитан.

– В армию меня призвали в апреле сорок четвертого, когда исполнилось восемнадцать. Думал, на фронт поеду за брата мстить. А меня как образованного в пехотное училище во Владивосток определили. После окончания учебы зачитали нам на парадном построении приказ о присвоении званий младших лейтенантов. Распределения ждали несколько дней. Думали, всех отправят на Западный фронт, но пришел особист-смершевец и забрал меня и еще четверых ребят с собой. На вокзале погрузились в поезд и через сутки оказались в Хабаровске, в спецшколе при Главном управлении контрразведки. Пока учился, отгремела война. По окончании школы весь курс оставили в Хабаровске, а меня направили по месту жительства, в Читу.

– Что ж ты не сказал, что у тебя в городе родня? Я бы отпустил их проведать, – укорил Семен.

– Некого проведывать. Анна замуж вышла, а детей у брата не было.

– Осуждаешь ее? – хмуро глянул на него Алексей.

– Нет. Не хочу напоминать невестке о нашей семье. – Егор выкинул стебелек тысячелистника, который крутил все это время в пальцах, и, как Мамаев, растянулся на горячей гальке.

Лешка вытащил из кармана кисет и аккуратно нарезанные листочки газеты, насыпал в один из них махорки, провел языком по бумаге и склеил самокрутку. Выхватив пальцами уголек из костерка, прикурил, выпустил струйку горького дыма и задумчиво проговорил:

– А нас трое у матери было, когда отец из дома ушел и на другой женился. Он у меня инженер, автохозяйством заведует. А мама работает художником-оформителем в городском драматическом театре. Я как ушел в армию весной тридцать девятого, так и не был ни разу в Саратове. Считай, шесть лет. Сейчас у нас там хорошо, вишня, сливы поспели, скоро из Астрахани арбузы привезут. У нас с пацанами игра такая была – один из ребят, зажав в руке пятак, делал вид, что выбирает самый спелый арбуз, и забирался наверх развала, а потом со всей силы толкал ногой. Вся гора раскатывалась в разные стороны. Пока хозяин с криком собирал арбузы, пацаны выскакивали из засады, хватали самый большой и бежали кто куда.

– Ты, видно, Леша, еще с детства ухарем был? – засмеялся Семен.

– Это точно, – усмехнулся тот. – Я у родителей старший и самый непутевый. Всего четыре класса окончил. Мы с пацанами все лето на реке пропадали. Матушка, когда узнала, что мы под баржи на спор ныряем, к отцу в Энгельс отправила.

– Отец тебе, наверное, быстро мозги ремешком вправил?

– Нет, он другую воспитательную меру нашел – в аэроклуб меня определил.

– Ты скажи еще, хвастун, что летать умеешь, – засмеялся Егор.

– Умеет он летать на У-2, младший лейтенант, в оборонно-спортивном обществе занимался, я его документы видел, – вмешался в разговор Мамаев. – Только я, Леша, не пойму, почему ты на летчика не пошел дальше учиться?

– Мне машины больше нравятся. У меня к тому времени был друг – Борька Вайнер, немец. Мы с ним из гаражей не вылезали. Перед армией я мог любой автомобиль разобрать, найти поломку и собрать заново. Когда призывали, я в автовзвод попросился[37].

– Ты дружил с немцем? – удивился Егор.

– Дружил, – пожал плечами Лешка. – Он такой же парень, как ты и я. Отец писал, что в сорок первом все немецкие семьи из Поволжья депортировали как пятую колону. Кого на Алтай, кого в Казахстан.

– Пора собираться, – взглянув на часы, поднялся с плащ-накидки Мамаев. – Пока доберемся, стемнеет.

Госпиталь

Полуторка въехала во двор госпиталя пограничных войск[38], огороженный деревянным забором, и притормозила у крыльца. Мамаев наказал Егору ждать его в кузове, а сам скрылся за углом. От нечего делать Егор рассматривал двор. Возле дверей зарытого в землю овощехранилища коренастый мужик в выцветшей военной форме сгружал с телеги мешки с картошкой. У входа в здание стояла подвода с бочкой. В нее были запряжены белые грациозные лошади, видно, мобилизовали цирковых для нужд военного времени. Выздоравливающие солдаты носили воду из емкости внутрь помещения. Между деревьями госпитального парка ветер трепал развешанные на веревках отстиранные бинты. По двору кружил запах дыма и пшенной каши. Вдоль длинного забора лежала поленница дров. Дальше по фасаду здания была распахнута еще одна дверь. Рядом с ней стоял «студебекер» с кузовом-кунгом. Худенькая девушка в белом халате, с черными, уложенными короной косами, звонким голосом командовала погрузкой в машину ящиков и коробок.

Вскоре появился капитан в сопровождении женщины лет тридцати, одетой в белый халат. Ее черные, чуть раскосые глаза и слегка скуластое лицо говорили о примеси азиатской крови.

Она за что-то строго отчитывала Мамаева, а тот виновато кивал.

– Младший лейтенант, следуйте за нами, а вы, сержант, пока оставайтесь в машине, – приказала незнакомка.

Егор вопросительно взглянул на капитана, тот пожал плечами и пошел за врачом. Младший лейтенант выпрыгнул из кузова и отправился следом за ними. Они вошли в здание через хозяйственный блок, прошли по узкому коридору, в котором, как на скошенной луговине, пахло сухими травами.

– Вы сено для матрасов используете? – удивленно спросил Егор.

– Это аптечное отделение. Июль – пора заготовки лекарственных трав. Вы думаете, младший лейтенант, что солдат на ноги только добрым словом ставят? Лекарств не хватает, а целебные отвары и настои – хорошая им замена, – пояснила незнакомка.

Они свернули в главный корпус, и аромат разнотравья сменился на стойкий запах карболки, йода и застарелых ран. Остановились возле кабинета с надписью «Процедурная».

– Вначале поставите прививку вы, товарищ капитан, затем ваш подчиненный. Потом отправите сюда водителя, – скомандовала врач.

– А может… – заикнулся было Мамаев.

– Мы все с вами обсудили! – перебила она. – Вы обязаны подчиниться моему приказу, хотя мы и равные по званию. – Мы едем в особо опасный район, поэтому саботировать приказы командующего фронтом я вам не позволю.

Сердито нахмурившись, Мамаев дернул ручку и скрылся за дверью кабинета.

Когда все процедуры были завершены и они дымили папиросами у полуторки, капитан сердито сказал:

– Вот с этой язвой нам придется отмотать не одну сотню километров.

– А кто это? – поинтересовался младший лейтенант.

– Начальник

Кивнув в сторону фургона, Егор спросил:

– Это они грузятся?

– Они. С капитаном в отряде еще один врач и фельдшер.

Когда погрузка фургона была завершена, к сидевшему на подножке полуторки Лешке подошел молодой невысокий бурят в солдатской форме и, весело улыбаясь узкими черными глазами, сказал:

– Однако знакомиться будем? Меня Баир зовут. – Сержант пожал протянутую руку и шепотом посоветовал: – Ты сначала командирам представься, как положено по уставу, да громче говори, капитан немного глуховат после контузии.

Баир, печатая шаг, подошел к офицерам со спины и выкрикнул что есть силы:

– Рядовой Цыренов явился в ваше распоряжение!

От неожиданности Мамаев выронил недокуренную папиросу, а Егор закашлялся, захлебнувшись дымом.

– Это черт из табакерки является, рядовой Цыренов! – разглядывая скуластую, с бронзовым загаром физиономию солдата, зло произнес Семен. – Ты что орешь, как будто тебя петух жареный клюнул?

– Так сержант сказал, что вы контужены и оттого глуховаты, – виновато произнес Цыренов, преданно глядя ему в глаза.

Веселые смешки за спиной заставили побуреть щеки капитана. Он резко повернулся, две девушки в военной форме и военврач торопливо погасили улыбки на лицах. Брюнетку с большими карими глазами и звонким голосом, руководившую погрузкой ящиков в фургон, он уже видел. Вторая была синеглазой, с россыпью веснушек на курносом лице и пушистой рыжей косой.

– Капитан, представьте подчиненных и доложите о готовности отряда, – сделав над собой усилие, чтобы заглушить гнев, строго приказал Мамаев.

– Санитарно-эпидемический отряд в составе врача-эпидемиолога капитана медицинской службы Черных, врача-эпидемиолога лейтенанта медицинской службы Котовой, санитарного фельдшера-лаборанта Синициной завершили комплектацию войсковой медицинской лаборатории и готовы к выполнению задания, – вытянувшись по струнке, доложила военврач.

«Вот так вот! Перед тобой капитан контрразведки, а не какой-то безусый солдатик, а то раскричалась…» – усмехнулся Егор.

– Грузитесь по машинам! – запрыгнув на сиденье полуторки, приказал Мамаев.

– Нам необходимо заехать к начальнику эпидемического отдела Евгению Дмитриевичу Петряеву, – напомнила ему Черных.

– Заедем, – буркнул Мамаев и громко хлопнул дверью.

Глава 6

Эшелоны идут на восток

В мае 1945 года мир ликовал. Волны радости выплескивались за пределы армий – во все уголки нашей страны шли на разных языках письма к родным и близким. Воины писали: «Мы победили, конец войне!» Весь народ видел свое завтра мирным, радостным, цветущим, как бушевавшая вокруг весна. 23 июня 1945 года Верховным Советом СССР был принят Закон о демобилизации первой очереди военнослужащих сержантского и рядового состава старших возрастов. Эшелоны с солдатами возвращались домой. Поезда были украшены цветами, транспарантами. Ждали их на всех станциях и полустанках, в малых и больших городах. Родина радовалась возвращению своих сыновей, победивших в столь страшной войне. Она встречала их торжественно, всем народом.

Но с запада на восток уже шли другие эшелоны с танками, орудиями, самолетами, автомашинами, полевыми кухнями, понтонами и ремонтными летучками на платформах. Грандиозная переброска войск проходила в условиях строжайшей секретности. Солдаты, мечтавшие о доме, счастливые от того, что возвращаются к родным живыми, понимали, что прежде, чем окажутся дома, предстоит перешагнуть еще через одну войну.

Генерал-полковник Морозов

Специальный поезд командующего Забайкальским фронтом останавливался для обслуживания только на крупных станциях. У Родиона Яковлевича Малиновского[39] был отдельный спецвагон с купе и большим залом для совещаний. Вместе с ним следовало полевое управление бывшего 2-го Украинского фронта.

Раздвинув штору, маршал смотрел в окно. На импровизированном прилавке лежали молодая картошка, огурцы, мешочки с махоркой, стояли бутылки с молоком – местные женщины и ребятишки торопились поменять продукты на мыло и трофейные вещи. Поезд тронулся, и башенки вокзала с перроном проплыли мимо, промелькнуло кирпичное закопченное здание депо, избы с огородами, замелькали телефонные столбы. Колеса со стуком снова начали отмерять километры самой длинной в мире дороги – Транссиба.

В дверь вежливо постучали.

– Войдите, – произнес маршал.

– Разрешите, товарищ командующий? – В купе вошел начальник штаба Захаров[40].

– Матвей Васильевич! Проходите, присаживайтесь, есть что обсудить, – радушно пригласил Родион Яковлевич.

Малиновский знал Захарова давно, еще по учебе в академии. Потом они вместе подготовили и осуществили операцию по разгрому немецко-румынской группировки, прикрывавшей Балканское направление, освобождали Молдавию. Сталин предлагал назначить Захарова на должность начальника штаба Главного командования советских войск на Дальнем Востоке, но тот отказался и попросил оставить его начальником штаба Забайкальского фронта.

Гость прошел в купе и сел на диван. Пружины обиженно скрипнули – штабная работа давала о себе знать.

– Чайку попьем?

– С удовольствием, – охотно согласился Захаров.

Малиновский, выглянув за дверь купе, приказал ординарцу принести чай и что-нибудь перекусить. Вернувшись на диван, маршал развернул на столике карту предстоящих боевых действий и, вооружившись карандашом, начал делиться своими мыслями:

– Я вот тут подумал: при неблагоприятном исходе войны в Маньчжурии Квантунская группировка[41] будет уползать из северной и западной части района боевых действий в Корею или Китай, затягивать оборону, получая дополнительные резервы из метрополии и Кореи. Непросто нам будет ее разбить.

– Японию вообще нельзя считать слабым противником, – согласился с ним начальник штаба. – Двадцать второго июня этого года Соединенные Штаты завершили битву за Окинаву – небольшой японский остров, размером чуть более тысячи квадратных километров. Им пришлось напрячь все силы и средства для того, чтобы сломить отчаянное сопротивление японцев. Численность американской группировки была четыреста пятьдесят тысяч человек. Сражение стало самым кровопролитным для них на всем Тихоокеанском театре военных действий. Наша разведка сообщила, что Штаты потеряли за три месяца боев более семидесяти пяти тысяч человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Более десяти тысяч американских военных демобилизовали из-за нервных срывов, – сказал Захаров.

– Как вы сказали? Десять тысяч демобилизовались из-за нервных срывов? Не слыхал я ни у немцев, ни у нас, чтобы солдаты по такой причине покидали армию, – усмехнулся Малиновский. – Не зря союзники так засуетились, уговаривая нас открыть второй фронт.

– Японцы показали им, что за метрополию они будут драться до последнего солдата, и эта битва не будет для них такой легкой прогулкой, как в Европе. Не похоже, что и на материке Япония собирается сдаваться. В Северо-Восточном Китае они провели тотальную мобилизацию всех японцев, что позволило сформировать новые части и подразделений для Квантунской группировки. На оккупированных территориях Кореи и Китая увеличилась численность войск марионеточных правительств. В первые полтора-два месяца наступления наш фронт может встретить до восемнадцати японских дивизий, шесть-семь дивизий Маньчжоу-Го, войска князя Дэ Вана и Суйюаньской армейской группы. Плюс танки, артиллерия, самолеты, и угроза со стороны укрепленных районов, – серьезно глянул на маршала Захаров из-под широких бровей.

– Добавьте еще, что они прячутся в

– Большой Хинган действительно еще никто не покорял. Нашему фронту предстоит действовать в очень непростых условиях, Родион Яковлевич.

– Непобедимый Суворов смог провести свои войска через Альпы, а чем мы хуже? – усмехнувшись, спросил Малиновский. – Генеральный штаб считает, что главный удар Забайкальского фронта со стороны Монголии и есть ключ к решению основных задач всей операции. С запада они нас точно не ждут.

– Мы не хуже, но перед войсками Суворова не стояла задача пересечь перед этим безводную пустыню. – Захаров обвел карандашом обширные желтые пятна на карте. – Китайцы зовут Гоби «Шамо», что означает «Пустыня Смерти». Там сплошные пески и солончаки, в этой местности нет железных и шоссейных дорог, нет населенных пунктов, почти нет водоемов и колодцев, а перевалы через Большой Хинган закрывает Халун-Аршанский укрепрайон.

– Поэтому и надо быстро преодолеть эти преграды, чтобы не изматывать людей. Другого выхода у нас с вами нет, Матвей Васильевич. Задержка наступления чревата очередной затяжной войной. Страна ослаблена после войны с Германией и допустить этого нельзя.

Разговор прервал стук в дверь. Молодой солдат в чистой, выутюженной форме внес на подносе чайник, сахарницу, чашки и тарелку с бутербродами. Расставив все на столике, боец вышел. Малиновский налил крепкого чая в две чашки, одну из них пододвинув Захарову.

– А я ведь, Матвей Васильевич, побывал в Маньчжурии еще девятнадцать лет тому назад, в тысяча девятьсот шестнадцатом году, – произнес маршал, сделав глоток чая.

– Сколько же вам было тогда лет?

– Только-только восемнадцать годков исполнилось. К тому времени я уже был наводчиком пулемета и имел боевую награду – Георгиевский крест четвертой степени.

– Вы воевали в Первую мировую? Что же вас занесло в Китай? – бросив в чашку сахар и помешивая его ложкой, полюбопытствовал Захаров.

– После ранения в боях с германцами я был откомандирован в пулеметную команду Особого пехотного полка Первой бригады Русского экспедиционного корпуса во Францию. Кружной дорогой нас отправили через всю Сибирь до Маньчжурии, потом до Дайрена, а оттуда морским путем в Европу. Ехали мы зимой, в теплушках. Железную печку натапливали докрасна, но это не помогало – сибирские морозы трещали вовсю и по вагонам гуляли сквозняки. Дальше было еще хуже. На станции Маньчжурия японцы подали свои составы, так как колея была другая.

– Постойте! Маньчжурия в шестнадцатом году была китайским городком. При чем здесь японцы? – удивился Захаров.

– После поражения России в войне тысяча девятьсот пятого года южная ветка КВЖД отошла к Японии как стране-победительнице и стала носить название «Южно-Маньчжурская железная дорога».

– В той войне поражение получило бездарное командование царской армии, русские воины свою честь тогда не уронили, – хмуро заметил Захаров.

– Это так. Но в Первой мировой войне японцы были на стороне России и ее союзников, поэтому нас и везли окружным путем через Дайрен. Перегрузились мы в их вагоны, а там печек не было вовсе, вместо полок застланный тонкими циновками пол. Мы сбивались в кучу, как овцы в отаре, чтобы хоть как-то согреться. Спасало одно – когда эшелон останавливался на какой-нибудь станции, вдоль всего состава уже горели большие костры из старых шпал, мы выскакивали из вагонов греться у огня, вытанцовывая, как ведьмы на шабаше. – При воспоминаниях о молодости глаза Малиновского весело заблестели.

– Ваш экспедиционный корпус тогда спас Париж, – сказал Захаров.

– Русские воины нигде не роняли своей чести, Матвей Васильевич. – Во Франции мы сражалась отважно. Когда дрогнули французы, русские полки стояли насмерть. Маршал Фош потом написал: «Если Франция и не была стерта с карты Европы немцами, то в первую очередь благодаря мужеству и стойкости русских солдат». – Малиновский вынул из портсигара папиросу, чиркнул зажигалкой и, щурясь от дыма, весело усмехнувшись, добавил: – В Первую бригаду экспедиционного корпуса под командованием генерала Лохвицкого отбирали рослых бывалых солдат, преимущественно православного вероисповедания. Командиры бригад утверждались на самом высоком уровне, распоряжением царя. Французским женщинам очень нравились храбрые русские богатыри. В дряхлевшую французскую нацию мы влили немало свежей крови.

* * *

– На вокзал, – коротко бросил водителю командующий Забайкальским фронтом Ковалев[42], садясь на заднее сиденье автомобиля. Рядом с ним устроился начальника штаба Троценко.

– Из Москвы позвонили по телефону, что четвертого июля в Читу прибывает полевое управление 2-го Украинского фронта. Мне приказано передать командование Забайкальским фронтом Морозову. Сегодня приезжает этот неизвестный генерал-полковник. Я четыре года ждал дня наступления, а теперь стал заместителем! – с досадой произнес Ковалев, хмуро глядя на Троценко[43].

– Ставка кого попало на такой ответственный пост не поставила бы, Михаил Прокофьевич, – возразил генерал-лейтенант. – Нам остается только подчиниться приказу.

– Ты прав, Ефим Григорьевич. С начальством необходимо срабатываться, а иначе нас заменят другие генералы.

Когда спецпоезд остановился, встречающие с удивлением увидели, что из вагона вышел Маршал Советского Союза Малиновский в форме генерал-полковника.

Родион Яковлевич смотрел на Ковалева, сощурив и без того узкие глаза. В тридцатые годы комкор Ковалев командовал Особым Белорусским военным округом, а Малиновский служил под его началом. Потом он уехал воевать в Испанию, и они не виделись почти девять лет. Годы войны не пощадили его бывшего командира. Еще глубже стали залысины над высоким лбом, побелели волосы, только щетка усов по-прежнему чернела под прямым коротким носом.

– Меня не понизили в звании. Нам рекомендовано всячески соблюдать скрытность прибытия на Дальний Восток. В этих целях я пока побуду генерал-полковником Морозовым, – негромко произнес маршал, крепко пожимая руку Ковалеву.

– Даже не предупредил, – упрекнул Михаил Прокофьевич.

– Не мог, – коротко ответил Малиновский.

– Попили нам крови самураи, сам хотел с ними разобраться, – с горечью произнес Ковалев.

– Значит, теперь посчитаемся с ними вместе. Благодаря вам японцы не посмели открыть второй фронт. Вы должны гордиться забайкальскими дивизиями, Михаил Прокофьевич. Они отлично сражались под Москвой и Сталинградом.

Адъютант распахнул дверцу, и Малиновский грузно опустился на сиденье рядом с шофером.

– На квартиру? – спросил Ковалев.

– Нет, в штаб. В поезде отдохнул, не терпится приступить к работе.

Комплекс зданий штаба Забайкальского фронта занимал целый квартал на улице Лермонтова, напротив площади Ленина. Увенчанная гербом СССР постройка имела массивный портал с квадратными колоннами. Проходя по коридорам, Малиновский отметил про себя, что здесь царит та же обстановка, что бывала в период боев по освобождению Румынии, Венгрии, Чехословакии. Даже люди здесь были те же – полевое управление 2-го Украинского фронта, возглавившее Забайкальский фронт, уже прибыло в Читу.

Малиновский прошелся по кабинету, осваиваясь на новом месте. Остановился возле большой во всю стену оперативной карты Забайкалья и Дальнего Востока. Окинул взглядом фронт, предстоящих боевых

– Да, крепенько они обложили нас. Никакого просвета.

– Семнадцать укрепрайонов возвели вдоль нашей границы. Строили при участии немецких специалистов. На некоторых участках японские пушки стоят в нескольких километрах от Транссиба, – подтвердил Ковалев.

– В Генштабе моряков тоже много чего рассказали о своих муках. Все проливы в руках японцев. Южный Сахалин закрыт, Курилы закрыты, пробирались в свои же порты кружным путем. Да и творили японцы на море что хотели, нашу «Колу», «Ильмень», «Ангарстрой» потопили. Называемся тихоокеанской державой, а в Тихий океан можем выйти только с японского позволения.

Малиновский отошел от карты и устроился в кожаном кресле во главе стола, жестом пригласил садится присутствующих офицеров.

– Как себя ведут японцы на границе после капитуляции Германии? – поинтересовался маршал.

– Наши границы всю войну лихорадило, сейчас немного притихли, – хмуро ответил Ковалев, трогая пальцем черную щетку усов.

– В Москве нам рассказывали, что принц Коноэ к нам в гости просился. Обещал даже поделиться цветными металлами, – весело сообщил член Военного совета, генерал-лейтенант Тевченков.

– Они бы, Александр Николаевич, такими добрыми в сорок первом или в сорок втором были, – усмехнулся Малиновский.

– Япония еще сильна. На метрополию нога противника не ступала. Военная промышленность Маньчжоу-Го и Кореи работает стабильно, их не бомбят, и у них там несколько миллионов человек почти бесплатной рабочей силы. Индонезия, Бирма, Малайя, Филиппины, огромная часть Китая до сих пор находится под оккупацией империи, – заметил Тевченков.

– Перед союзниками самурай не капитулирует, – покачал головой Ковалев. – Вы слышали, что их министр иностранных дел Хатиро Арита обосновал общество двадцатилетней войны под лозунгом: «Японский дух выше немецкого!» Вот сколько лет они собираются воевать.

– Выходит, Вторую мировую войну придется гасить нам. – Малиновский помолчал, отделяя общий разговор от конкретного, потом, строго глянув на Ковалева, спросил: – В заданные сроки уложимся? В Генштабе нас очень торопят.

Михаил Прокофьевич понимал, что спрашивал уже не собеседник, а новый командующий, и надо было точно доложить о подготовке Восточной кампании.

Надев очки, Ковалев заговорил спокойно, неторопливо, его скупые слова звучали внушительно. Количество войск в Забайкалье почти удвоилось. Через Читу ежесуточно проходили тысячи вагонов. Много груза шло войскам в Монголию. Иногда проходило по два эшелона в час. Принять такое количество ни одна станция была не в состоянии. Приходилось разгружать эшелоны на линии Чита – Карымское, Карымское – Борзя, а оттуда дивизии уходили своим ходом в монгольские степи, преодолевая по пятьсот-шестьсот километров труднейшего пути.

Малиновский слушал внимательно. Ему нравится доклад своего нового зама – без лишних слов, все к месту, все исчерпывающе ясно.

Ставка Главного командования

В начале июня в штаб Забайкальского фронта пришло шифрованное распоряжение из Москвы определить место для Ставки Главного командования советскими войсками на Дальнем Востоке. Выбор пал на отделенный от города сплошной стеной леса и хребтом Черского санаторий «Молоковка». Приезд в санаторий множества генералов для жителей и японской агентуры было обычным явлением – они считали, что офицеры ездили туда отдохнуть, расслабиться. Поправлявших здоровье с помощью радоновых вод и грязелечения раненых спешно эвакуировали. Молоковку обеспечили защищенной правительственной и устойчивой военной связью.

* * *

Пятого июля, в семь часов утра, на перроне читинского вокзала стояли генералы в белых кителях, застегнутых на все пуговицы. Офицеры Забайкальского фронта ждали прибытие еще одного специального поезда. Накануне в штаб пришла шифровка, что прибывает оперативная группа из Генерального штаба во главе с генерал-полковником Васильевым.

После остановки поезда привокзальную площадь заполнили офицеры с большими звездами на погонах. Генерал-полковник Ковалев подошел для доклада и замер с поднятой к головному убору рукой – перед ним стоял маршал Василевский[44] в форме генерал-полковника.

– Докладывайте, Михаил Прокофьевич. Я заместитель наркома обороны Васильев. Так нужно, – негромко сказал Александр Михайлович.

В целях конспирации автомашины поехали с вокзала в Молоковку небольшими группами, через некоторые разрывы по времени, чтобы не привлекать внимания жителей, а главное – агентуры японской разведки. Три закрытых эмки с Василевским и сопровождавшими его офицерами поднялись по Петро-Заводской улице, свернули направо под железнодорожный мост и, миновав Малый и Большой остров между реками Читинка и Ингода, направились на юго-восток от города. Дорога втянулась в узкий распадок между лесистых сопок. Километров через четырнадцать показалась арка с надписью: «Санаторий Молоковка». Деревянные одноэтажные спальные корпуса стояли на склоне горы среди высоких вековых сосен с пышными кронами. Внизу, между сопок блестела речка Молоковка.

Автоколонну встречал начальник Читинского военного гарнизона Рожнов с группой офицеров. Василевский первым выбрался из машины и пожал руку генералу, а затем полковникам, майорам и стоявшему возле машины солдату. Все переглянулись, а Малиновский неприметно улыбнулся: он знал, что маршал Василевский при встрече здоровается за руку со всеми, кто оказался рядом, и это было не показным, а естественным для Александра Михайловича с его уважительным отношением к людям.

Утро стояло тихое, прозрачное, напоенное смолистым духом хвои.

– Да у вас тут не хуже, чем на Кавказе, – одобрительно оглядел таежный уголок Василевский.

– Курорт находится на месте жерла древнего вулкана, и вода одного из минеральных источников насыщена радоном. Люди приезжают сюда на костылях, а то и вовсе их привозят на носилках, а уходят они на своих ногах. Есть и другой источник, его вода полезна для желудка, можете попробовать. – Начальник санатория указал на бутылки, стоявшие на столе.

Генерал-полковник Виноградов взял одну из них, налил в стакан пузырящейся воды и, сделав несколько глотков, одобрительно произнес:

– Хороша! Спасибо товарищи офицеры, уважили! Будем выполнять задание Ставки и заодно подлечимся.

* * *

Василевский прежде всего отправил донесение Верховному Главнокомандующему Сталину о прибытии на Дальний Восток:

«Срочно! Совершенно секретно!

5 июля 1945 г.

04 ч. 50 мин.

Докладываю: в 1.00 (по московскому времени) 5.07 прибыл в город Чита и с сегодняшнего дня приступаю к исполнению возложенных на меня обязанностей. Тов. Морозов прибыл 4.07 и приступил к приему дел от Ковалева.

Васильев»[45].

В переговорах и совещаниях прошел весь день. Василевский вручил Малиновскому директиву Сталина на предстоящую операцию. Незамедлительно был сформирован штаб. В него вошли генералы и офицеры, прибывшие вместе с командующим Дальневосточным фронтом, а также группа офицеров Генштаба, работавшая на Дальнем Востоке под руководством генерал-майора Мензелинцева.

Чтобы решать оперативно вопросы на месте, с Главком прибыло пятьдесят восемь офицеров командного состава всех родов войск и ответственных представителей от всех центральных управлений, отвечающих за материально-техническое обеспечение.

После обеда и краткого отдыха Василевский приказал собраться старшим офицерам в Доме культуры.

Такого количества маршалов и генералов этот маленький зал никогда не видел,

В зал вошли и устроились на первых рядах командующий ВВС Красной армии маршал авиации Александр Александрович Новиков, заместитель командующего артиллерией Красной армии маршал артиллерии Михаил Николаевич Чистяков, начальник штаба Главного командования советских войск на Дальнем Востоке генерал-полковник Семен Павлович Иванов, первый заместитель Главного управления связи Красной армии генерал-полковник Николай Демьянович Псурцев, член Военного Совета генерал-полковник Иосиф Васильевич Шикин, возглавляющий Оперативную группу тыла генерал-полковник Василий Иванович Виноградов, возглавляющий Инженерную службу Главного командования генерал-полковник Константин Степанович Назаров, командующий Забайкальским фронтом Маршал Советского Союза Радион Яковлевич Малиновский, командующий 1-м Дальневосточным фронтом Маршал Советского Союза Кирилл Афанасьевич Мерецков, командующий 2-м Дальневосточным фронтом генерал армии Максим Алексеевич Пуркаев, координатор органов Смерш Забайкальского и Дальневосточных фронтов генерал-лейтенант Исай Яковлевич Бабич и ответственные работники штаба Главного командования советских войск на Дальнем Востоке.

Оглядев заполненный военачальниками зал, Главнокомандующий подошел к висевшей на стене карте и начал говорить спокойным, размеренным голосом:

– Товарищи офицеры, план Маньчжурской стратегической наступательной операции готов и утвержден Ставкой и Главным комитетом обороны. Решением Ставки Верховного Главнокомандования, лично товарищем Сталиным, войска объединены в три фронта: Забайкальский, 1-й Дальневосточный, 2-й Дальневосточный.

С правительством Монгольской Народной Республики достигнута договоренность о том, что главный удар будет нанесен с ее территории силами трех общевойсковых, одной танковой армий, одной воздушной и советско-монгольской конно-механизированной группой Забайкальского фронта.

Одновременно будет нанесен встречный удар из Приморья тремя общевойсковыми армиями и механизированным корпусом 1-го Дальневосточного фронта.

Вспомогательные удары будут нанесены с севера-востока Маньчжурии силами 2-го Дальневосточного фронта, Амурской Краснознаменной флотилией и 36-й армией Забайкальского фронта[46].

Цель этих ударов состоит в том, чтобы расчленить войска Квантунской армии, изолировать их в Центральной и Южной Маньчжурии и по частям уничтожить. Войска Забайкальского фронта должны организовать совместные боевые действия с 8-й Народной Китайской армией в районе Шэньяна и Чанчуня. – указка в руке Главнокомандующего отмечала на карте названные города.

Соединившись в районе Чанчунь – Гирин, советские войска резко изменят направление действий и разовьют стремительное наступление на Ляодунский полуостров и Корею.

После начала операции одновременно спланирована высадка десантов на Южном Сахалине и Курильских островах. Здесь подключается Тихоокеанский флот и Северная Тихоокеанская военная флотилия.

Общая протяженность фронтов по сухопутной и морской границе пять тысяч сто тридцать километров. – Указка нарисовала линию от Эрдэни-Сомон в Монголии до самого северного острова Курильской гряды – Шумшу. – Напомню, что в январе сорок пятого длина всех европейских фронтов – советско-германского, западного и итальянского не превышала трех с половиной тысяч километров.

Малиновский буквально впился в карту, внимательно следя за указкой. Красные стрелы ударов с запада, севера, востока пропарывали карту Маньчжурии и вонзались в ее города. Масштабность предстоящих военных действий поражала воображение. На Дальнем Востоке была сосредоточена громадная военная машина – три фронта, морской флот, речная и морская флотилии, воздушные и танковая армии. Он понимал, чтобы эта машина сработала без сбоя, на полную мощность, каждая ее часть должна быть отлажена, как часы.

В зале висела напряженная тишина. Маршал Василевский прошелся по комнате от стола к окну, от окна к двери, затем вернулся к карте.

– Даже на советско-германском фронте не было ничего подобного. Нам предстоит разбить войска четырех японских фронтов и одной отдельной армии, а также армию Маньчжоу-Го, войска правителя Внутренней Монголии Дэ Вана и Суйюаньскую армейскую группу. Учитывайте, что японская дивизия приблизительно равна нашему стрелковому корпусу и составляет двадцать одну тысячу штыков.

Формирование нашей группировки началось еще в условиях войны с Германией. Она составляет более полутора миллионов человек. Но суть не в одной численности. Важным условием быстрого прорыва японских пограничных укреплений и стремительного наступления советских войск в глубь Маньчжурии будет наше значительное превосходство противника в боевой технике.

Василевский подошел к посменному, столу слегка сутулясь, сел на стул. Когда он заговорил вновь, в его голосе появились строгие командирские нотки:

– Нынешняя война против Японии будет иметь глубокие последствия. Мы не только выполним взятые на Ялтинской конференции обязательства перед союзниками, сохраним существующее положение Монгольской Народной Республики и поможем порабощенным народам Азии, но и вернем Южный Сахалин, Курильские острова и упрочим тем самым свои границы и безопасность на всем Дальнем Востоке.

Недооценивать врага нельзя. Квантунская армия – это отборные, самые преданные императору и наиболее боеспособные войска. Приказываю после выгрузки и марша частей в районы сосредоточения провести общевойсковые учения, близкие к боевым задачам, которые им предстоит решать. Нацелить партийную работу на изучение военно-политического положения Японии, структуру японских войск, их тактику, традиции и обычаи. Необходимо широко привлекать служивших длительное время в Забайкалье и на Дальнем Востоке воинов, чтобы они помогли прибывшим с Западного фронта солдатам быстро овладеть боевыми приемами на новом театре военных действий.

И, самое главное, о чем мне сказал товарищ Сталин: предупредите всех командиров любого ранга, что они лично отвечают за жизнь каждого солдата. Помните, что эти солдаты разгромили Германию, освободили Европу и считали, что война для них закончилась. Гибель победителя германского фашизма будет великой трагедией для семьи. Ни в коем случае не допускайте необдуманных действий.

– Родион Яковлевич, – обратился он к Малиновскому после совещания, – вам следует вылететь в Улан-Батор, договориться с монгольскими друзьями о деталях боевых действий и о размещении штаба фронта в районе Тамцак-Булак.

Монгольская Народная Республика

Шестнадцатого июля с читинского аэродрома поднялся самолет, развернулся над городом и набрал высоту. Малиновский решил нанести визит в Улан-Батор в первую очередь. В столицу Монголии вместе с ним летел генерал-полковник Плиев[47]. Малиновский удобно устроился в кресле у столика и, взглянув в окно, заинтересованно спросил:

– Это мы летим над долиной реки Керулен?

– По-монгольски эта река называется Хэрлэн-Гол, – уточнил Исса Александрович.

– Удивительна история этой страны. Меня всегда восхищала ее жизнеспособность… – задумчиво произнес Родион Яковлевич и неожиданно спросил: – Сколько времени Монголия находилась под властью Маньчжурской монархической династии?

– Около двухсот лет, – ответил Плиев. – Во время службы советником в Монголии я с интересом изучал ее историю.

– Поэтому и пал выбор на вас, Исса Александрович, когда решался вопрос о командующем объединенной советско-монгольской конно-механизированной группой. Вашим заместителем по монгольским войскам назначен генерал-лейтенант Лхагвасурэн[48], а политическое руководство возложено на генерал-лейтенанта Цеденбала[49]. Это будет первый опыт слияния регулярных войск двух стран под единым командованием. От вас как от командующего многое будет зависеть в укреплении дружбы между нашими и монгольскими бойцами.

– Я не раз встречался с Цеденбалом, он высокообразованный человек и глубоко видит сильные и слабые стороны своей страны. Мне будет приятно снова с ним работать, – ответил

– Нам лететь больше часа, а вы большой знаток Восточной Азии, расскажите мне о Японии, что это за страна? – попросил маршал.

– Историки неслучайно называют период революции Мэйдзи чудом по-японски. Революцию в Японии совершила монархия, и буквально за сорок лет страна превратилась из изолированной, отсталой, феодальной в мирового капиталистического лидера. Правительство империи изучило опыт других стран, привлекло к реформам иностранных специалистов и одновременно сумело не попасть в зависимость от иностранного капитала.

– И что же заставило эту процветающую страну стать главным агрессором в Восточной Азии?

– Все очень просто. У власти в Японии встали представители императорской семьи и военные, которым как капиталистам нужны были территории, ресурсы и рынки сбыта. Система образования была направлена на формирование новой идеологии в стране – «милитаризм».

Несмотря на все реформы, Япония осталась языческой страной. По японской легенде богиня Аматэрасу-о-миками – что означает «Великая священная богиня, владычествующая на небе», спустилась с неба верхом на белой лисице и произвела на свет первого императора. Идея священности Небесной семьи императора имела огромное значение для консолидации японцев под лозунгом «божественности» нации. В глазах обычного солдата Япония – родина, живущая по законам предков и благословленная богами Ками на захват мира любой ценой. Целые поколения родились с мыслью, что они дети богов и беспредел в другой стране им дозволен.

«Милитаризм» так же яро пропагандировал исключительность японцев над остальными народами мира, как это делали нацисты в Германии, только превосходство японцев имело еще и религиозные корни.

Правительству удалось довести патриотизм и жестокость населения до крайности. Идеология «милитаризма» просто расчеловечивала людей другой национальности. Принципы самураев Бусидо диктовали солдатам: никакой пощады побежденному врагу; плен – позор хуже смерти; побежденных врагов следует истребить, чтобы они не отомстили. В армии практикуется принцип «трех дочиста» – «выжигай дочиста», «убивай всех дочиста», «грабь дочиста». Несколько поколений воинов воспитывалось в духе фанатичной преданности императору. Погибшему на войне будет не только слава у потомков, но и место в раю. Результатом этого стали отряды смертников камикадзе. Молодые юноши, совершая самоубийство – падая в самолетах на военные корабли или кидаясь с минами под танки, подтверждают тем самым чистоту своих устремлений, наличие мужества и чести.

– Худший противник – это фанатик. Судя по вашему рассказу, Исса Александрович, японским империалистам удалось создать хорошо обученную, мотивированную и всесторонне подготовленную армию для завоевания мирового господства, – задумчиво промолвил Малиновский.

– Вы правы, Родион Яковлевич, император Хирохито официально заявил, что задачей империи является установление нового порядка в Восточной Азии.

– На Западе немцы решили создать Новый германский порядок до Урала, на востоке – японцы Азию до Урала. России они не оставили места в этом мире. Причем и те, и те объясняют право на нашу землю исключительностью своей нации. Немцы уже получили должный ответ. Японцы тоже скоро его получат, да так, что никогда не появится желания посягнуть и на пядь русской земли, – сказал сурово Малиновский.

* * *

За разговором они не заметили, как достигли Улан-Батора. На аэродроме самолет встречали Председатель Совета Министров маршал Чойбалсан[50], Генеральный секретарь ЦК Монгольской народной революционной партии Цеденбал, заместитель командующего объединенной советско-монгольской конно-механизированной группой генерал-лейтенант Лхагвасурэн и другие государственные и военные деятели Монголии.

После приветствий и рукопожатий гостей подвели к группе монгольских генералов и полковников, стоявших чуть поодаль от высшего руководства страны.

– А с вами я уже знаком! Вы учились в Объединенном военном училище, когда я был там инструктором, и были даже моим любимцем, полковник Цырендорж! – воскликнул Плиев, пожимая руку одному из офицеров.

– Теперь ваши ученики командуют дивизиями и бригадами, Исса Александрович, – сказал Лхагвасурэн.

– Я рад этому! – ответил, улыбаясь, генерал.

Они доехали до центра столицы на машинах. Во дворе, обсаженном тополями, стояли большой дом и юрта. Маршал Чойбалсан пояснил:

– По традиции предков мы иногда проводим совещания в юрте. Но вас приглашаем в русский дом. Мы его так называем.

Совещание проходило в небольшом зале. С монгольской стороны присутствовали Чойбалсан, Цеденбал, Лхагвасурэн. С советской стороны Малиновский и Плиев. Все сели за стол, застланный зеленым сукном, перед каждым лежали раскрытый блокнот, карандаши. На стене висела большая топографическая карта.

Маршалу Малиновскому как гостю дали слово первому. Он поднялся со своего места и произнес:

– Позвольте еще раз передать благодарность Советского Правительства и лично Иосифа Виссарионовича Сталина за помощь, оказанную Монгольской Народной Республикой в разгроме фашистской Германии. Вы были нашим самым верным союзником в этой войне. Продовольственная помощь небольшой по численности населения Монголии практически равнялась поставкам продовольствия из США. Сделанная руками монгольских женщин одежда согревала наших бойцов в лютую стужу. Продукты, что вы отправляли на фронт, давали силы выстоять в нелегкой битве. Пятьсот тысяч лошадей безвозмездно поставлено вашей страной в воюющую Красную армию. Благодаря добровольным пожертвованиям монгольского народа были созданы и доблестно сражались против немецких захватчиков 44-я краснознаменная танковая бригада «Революционная Монголия» и эскадрилья истребительной авиации «Монгольский Арат». Мы победили, и теперь нам предстоит погасить последний очаг войны, чтобы на земле навсегда наступил мир.

Председатель Совета Министров Чойбалсан в ответной короткой речи сказал:

– История нашей дружбы уходит в далекий тысяча девятьсот двадцать первый год, когда при поддержке Советской России Монголия обрела независимость. С тех пор мы вместе сражались против внешнего врага. Правительство Монгольской Народной Республики приняло решение выступить на стороне Советского Союза. Только разгром японского милитаризма спасет нашу страну от угрозы военного нападения. В стране объявлена мобилизация, и практически каждый монгольский мужчина трудоспособного возраста призван в армию. Восемьдесят тысяч воинов будет биться вместе с вами. Для безопасности гражданское население было отведено от границы в глубь республики.

Следом за ним выступил Генеральный секретарь ЦК Цеденбал:

– Перед нашими странами стоит еще одна великая задача – помочь народам Китая и Кореи освободиться от японских оккупантов, чтобы они смогли создать суверенные, независимые государства и стали нашими добрыми соседями. В Китае не утихает Гражданская война. Гоминьдан во главе с Чан Кайши ведет войну с Красной армией Мао Цзэдуна. Страна понесла огромные потери. Победа над Японией в громадной степени облегчит задачу коммунистической партии Китая распространить свое влияние сначала на Маньчжурию, а затем и на всю страну. У монголов есть пословица: «У кого друзей много, тот широк, как степь; у кого друзей мало, тот узок, как ладонь».

Завершая вежливый обмен мнениями, маршал Малиновский, откашлявшись и косясь на заточенные карандаши и блокноты, произнес:

– В целях соблюдения секретности предлагаю не вести записей.

Чойбалсан подал знак, и письменные принадлежности со стола убрали.

Подождав, когда в зале останутся только руководители, Малиновский

– План Маньчжурской стратегической операции утвержден товарищем Сталиным. Во взаимодействии с Дальневосточными фронтами нам предстоит освободить Маньчжурию и Ляодунский полуостров. Полоса наступления Забайкальского фронта составляет две тысячи километров, начиная на левом фланге от Староцурухайтуй, заканчивая на правом фланге Эрдэни-Самон. – Маршал провел указкой по карте, отмечая названные места. – В этой операции многое зависит от неожиданности и скорости продвижения войск. Основной удар будет нанесен с вашей территории, с так называемого Тамцакского выступа. Первыми пойдут подразделения 6-й гвардейской танковой армии под командованием генерал-лейтенанта Кравченко[51]. Они закрепят за собой перевалы Хингана, овладеют районом Туцюань и создадут главную группировку.

– Горы в этом месте непреступные. Удобные перевалы закрывает Халун-Аршанский укрепрайон. Имеющиеся тропы не годятся для прохождения техники, особенно танков. Тропы местами так узки, что встречные путники расходятся с трудом. Скоро наступит сезон ливневых дождей, и дорога станет совершенно непреодолимой. Кроме того, прежде чем добраться до отрогов Большого Хингана, нужно будет пересечь степное плоскогорье с обширными участками раскаленных песков, – внес замечание генерал-лейтенант Лхагвасурэн.

– Мы понимаем, как это будет сложно. Но чтобы не втянуться в затяжную войну, нам надо будет захватить перевалы и открыть доступ нашим войскам к основным силам Квантунской группировки на Маньчжурской равнине. Танки не станут задерживаться возле Халун-Аршанского укрепрайона – чего ждут от нас японцы. Укрепрайон они обойдут, продвинутся вперед, закрепят за собой перевалы и не допустят к ним противника до подхода стрелковых соединений трех общевойсковых армий – 39, 53 и 17-й. Вот они и разберутся с Халун-Аршанским укрепрайоном, – уверенно сказал маршал. – Помимо главного удара Забайкальскому фронту предстоит действовать на двух разобщенных направлениях на юго-востоке: Калганском и Далонорском. По согласованию с вами здесь будет действовать конно-механизарованная группа под командованием генерал-полковника Плиева[52]. По решению вашего правительства в состав конно-механизированной группы войдут войска Монгольской Народно-революционной армии[53]. Задачей группы будет нанесение двух ударов: из района Молцок-Хид в направлении на Долоннор, и из района Эрдэни – Сомон в направлении Сумэ – Панцзян. Отрезав войска князя Дэ Вана Суйюаньской армейской группы, овладев Калганским укрепрайоном, она обеспечит действия фронта с юга.

Генерал-лейтенант Лхагвасурэн хорошо знал место предстоящих военных действий на юге. Подойдя к карте, отмечая указкой города, дороги, хребты и озера, он внес свои замечания:

– На правом крыле вдоль Калганского тракта до Чжанбэя раскинулось степное плоскогорье, вполне доступная для движения войск местность. На линии городов Чжанбэй – Долоннор начинается горный хребет Иншань и предгорья Большого Хингана. Здесь войска встретят те же трудности, что и в направлении главного удара. К югу и юго-востоку от горько-соленых озер Арчаган-Нур и Далай-Нур тянется труднопроходимая сухая безводная пустыня. Через нее пролегают только караванные пути – две параллельные тропы, выбитые копытами верблюдов. В довершение ко всему Калганское направление прикрывают долговременные железобетонные укрепления, воздвигнутые японцами вдоль Великой Китайской стены.

– Из-за недостатка воды снизится боеспособность солдат, могут начаться потери в живой силе, а баргуты и японцы могут отравить колодцы при отступлении, – заметил Чойбалсан.

– Предлагаем выбрасывать далеко вперед перед наступающими войсками подвижные отряды для захвата источников воды. Мысль эта не нова. Во время недавней войны на Западе мы часто использовали подобные отряды в наступлении. Здесь без помощи ваших проводников и разведчиков нам не обойтись, товарищ маршал. – Малиновский вопросительно взглянул на Чойбалсана.

– Проводники будут, а наши разведывательные группы помогут сохранить колодцы, – ответил ему тот.

– Четвертое вспомогательное направление, которое рассматривалось первоначально как главное, – это удары 36-й армии из районов Досатуй – Староцурухайтуй и Даурия – Отпор. Их задача – захватить важнейшие железнодорожные узлы, разгромить Хайларскую группировку и овладеть Чжалайнорским и Хайларским укрепрайонами.

Совещание длилось долго. Уточнили детали совместных действий советских и монгольских войск. С руководителями монгольского государства обсудили все детали, касающиеся использования территории республики для сосредоточения армий. Было принято решение перевести штаб Забайкальского фронта из Читы в Тамцак-Булак.

Япония. 1945 год

Прежде чем выполнять долг перед союзниками, требовалось тщательно соблюсти все дипломатические формальности. Посол Японии в Москве Наотакэ Сато пятого апреля вечером был вызван в Наркомат иностранных дел. Предчувствия не обманули опытного дипломата.

Нарком иностранных дел Молотов без долгих вступлений изложил причины приглашения:

– В соответствии со статьей 3-й упомянутого пакта, предусматривающей право денонсации его за один год до истечения пятилетнего срока действия «Пакта о ненападении», Советское правительство настоящим заявляет правительству Японии о своем желании денонсировать пакт от 13 апреля 1941 года.

Он вручил Сато «Заявление Советского правительства» о денонсации советско-японского пакта о нейтралитете, – лицо непроницаемого нарком не выдало отношения к сказанному.

– Прошу разъяснить, как дальше будут развиваться отношения наших стран, господин Молотов? – спросил Сато.

– Фактически советско-японские отношения вернутся к тому положению, в котором они находились до заключения пакта, – сухо ответил глава советской дипломатии.

Возразить японский посол ничем не мог – СССР действовал в строгом соответствии с дипломатическими нормами и всеми японо-советскими межгосударственными соглашениями. Внешне ни один мускул не дрогнул на округлом лице посла. Он лишь высказал сожаление по поводу происшедшего и тотчас удалился.

По дороге в посольство Японии Сато оставалось лишь обеспокоенно гадать, что же значат эти слова: «до пакта» – мирное сосуществование или бои, как на Хасане или Халхин-Голе. Он вспомнил, какие страсти кипели в Токио в июне сорок первого года. Особое рвение о немедленном вступлении страны в войну против Советского Союза проявил тогда министр иностранных дел Мацуока. Сато с сожалением подумал о том, что император и правительство не прислушались тогда к призыву министра начать войну с Севера, а потом пойти на Юг. Возобладала осторожность. Наступление до Байкала и дальше отложили на неопределенное время, а Мацуока получил отставку. Сато понимал, что расторжение «Пакта о ненападении» было лишь пробным шагом Советов в направлении войны. Но шаг этот был осознанным и весомым. Много лет его страна поддерживала нестабильность на дальневосточных границах северного соседа, сохраняя в своих руках военную инициативу. Ситуация коренным образом переменилась в один миг. Теперь все зависело от действий Москвы.

Каждый следующий день свидетельствовал об ухудшении внешнеполитической и военной обстановки в Японии. В середине третьей декады мая в штаб Квантунской группировки сухопутных войск[49] в Чанчуне прибыл с инспекторской поездкой военный министр Японии генерал Анами.

* * *

Заседание Высшего совет по руководству войной прошло в Токио двадцать восьмого мая.

Премьер-министр Судзуки Кантаро, оглядев министров пристальным выжидательным взглядом из-под седых жестких бровей, произнес:

– В связи с создавшейся обстановкой в мире опасность для нашей страны на Севере возросла. Капитуляции Германии, денонсации Советами

– Наступление Советов возможно не ранее второй половины сентября, после окончания периода муссонных дождей в Маньчжурии. Прорыв крупных сил противника вглубь Маньчжурии практически исключен. Дальневосточное командование перебрасывает войска с запада, но при малой пропускной способности Транссиба это связано с большими трудностями[54]. Нельзя забывать и о неизбежных больших потерях врага при атаках на семнадцать приграничных укрепрайонов, расположенных в самых удобных для продвижения войск местах. Общая их протяженность свыше восьмисот километров[55]. В случае вторжения в пределы Маньчжурии Советы получат достойный отпор. Для них начнется еще одна затяжная война, – уверенно заявил министр армии Анами.

– Что предложите вы, Умэдзу? – Председатель Высшего совета обратился к начальнику Генерального штаба.

– В настоящее время, господин премьер-министр, численность войск генерала Ямады месте с резервом насчитывали более одного миллиона человек. Помимо этого в подчинении Квантунской армии находятся войска государства Маньчжоу-Го, князя Дэ Вана во Внутренней Монголии и Суйюаньской армейской группы, дислоцированной в районе Калгана. Также Ямада сообщил, что в случае начала войны с Советским Союзом будут использованы служащие японских формирований, вооруженные отряды японских резервистов-переселенцев, рассредоточенных по всей территории Маньчжурии. Идет завершение формирования двух отрядов из русских белогвардейцев по полторы тысячи человек каждый.

– Особой гордостью командующего Квантунской группировкой стали части спецназначения «камикадзе». Их основная задача – уничтожение командного состава и боевой техники врага. Для обеспечения отрядов «камикадзе» боеприпасами, оружием и продовольствием в тылу, в гористых и таежных местах созданы особые опорные пункты и секретные военные базы. Эти районы труднодоступны, но расположены недалеко от важных железных и шоссейных дорог, ведущих вглубь Маньчжурии и Кореи, – дополнил со своего места доклад Умэдзу генерал Анами:

– У вас есть что добавить, господин Кидо? – обратился Судзуки к лорду-хранителю печати.

Коити Кидо начал свое выступление, как всегда, осторожно, издалека:

– Мы стоим перед дилеммой: «Что делать, когда уже Москва диктует нам свою волю?» Думаю, нам надо вести активную дипломатическую работу, особенно в Европе и разобщить умелой пропагандой Соединенные Штаты Америки, Великобританию и Советский Союз. Нам необходимо направить усилия на всемерное укрепление оборонительных бастионов Севера. Хочу всем напомнить, что ученые-медики уже создали оружие для нашей будущей победы. «Отряды 731» и «Отряд 100» Квантунской армии несколько лет совершенствуют методы применения бактериологического и химического оружия и наращивают его запасы.

Опытный полководец, адмирал, Судзуки Кантаро знал, в каком сложном положении находится страна, и хотел услышать мнение всех участников совета:

– Как обстоят дела на море, адмирал Ионаи? – спросил он военно-морского министра.

– В прошлом году мы понесли большие потери в корабельном составе, восполнить их в этом году нам не удастся. Блокада островов Японии с моря и американские ковровые бомбардировки городов парализовали работу судоверфей. Нами сделан упор на производство специальных боевых средств – микролодок и катеров. Для этого мы ускоренно готовим личный состав спецподразделений-камикадзе. При защите побережья, Сахалина и Курил командование флотом намерено использовать отряды «камикадзе» – эта тактика оправдала себя в борьбе против американцев и англичан, – ответил тот.

Тяжело опершись на стол, Судзуки поднялся со своего места и, завершая заседание, сказал:

– Многие члены Высшего совета знают, что я был противником вступления Японии в войну против США и выступал за немедленное вступление в войну с северным соседом. К тому нас обязывал «Тройственный пакт» с Германией и Италией. Но восторжествовала осторожная тактическая линия. Теперь, при нападения Советского Союза на государство Маньчжоу-Го мы должны оказать упорное сопротивление его армиям на приграничных рубежах. В случае большого превосходства войск противника мы можем отступить на линию Янцзы – Чанчунь – Мукден – Цзиньчжоу. На этом рубеже наша армия займет жесткую оборону и остановит противника, чтобы сохранить за собой Юго-Восточную Маньчжурию и Корею как несокрушимый плацдарм на материке для продолжения затяжной войны и будущего контрнаступления. После того как будут подтянуты крупные оперативные резервы с материка и метрополии мы разгромим советские войска и продолжим преследовать противника на направлениях – Чита, Хабаровск, Ворошилов, Владивосток. Овладев территорией Восточной Сибири и Приморского края, мы создадим плацдарм для создания сферы Великой Восточной Азии на огромных азиатских просторах.

Высший совет по руководству войной принял документ, в котором подтвердил моральную готовность к неизбежному применению бактериологического оружия, которое продемонстрирует всему миру возрастающую мощь японской армии и утвердил новый план войны с северным соседом. Япония временно отказывалась от вторжения на территорию СССР.

Глава 7

Даурия

До станции Карымской отряд Мамаева добирался по грунтовой дороге больше двух часов, а потом и вовсе попал в плотный поток техники, двигавшейся на юг. Весь оставшийся день они ехали среди мутно-желтых облаков пыли, поднятой колоннами самоходок, танков, обтянутых брезентом грузовиков, везущих боеприпасы и продовольствие. Среди скопления машин попадали груженные доверху повозки, которые тянули уставшие лошади. После полудня дорога начала подниматься в гору, перевалила через Борщовочный хребет, редкие островки леса исчезли, и перед глазами раскинулась широкая, бесконечная равнина, перехваченная цепью тянувшихся до самого горизонта сопок.

Танки и самоходки с зачехленными орудийными стволами, обдавая соседей горячим, разящим соляркой дымом, начали сворачивать с дороги в степь. Они уходили по бездорожью на юг, исчезая в дрожащем мареве раскаленного июльским солнцем воздуха. Просветы между техникой тут же затягивались, и живая лента продолжала ползти бесконечной змеей дальше, наполняя все вокруг грохотом гусениц и гулом моторов.

Мамаев приказал водителям ехать без остановки, опасаясь, что не удастся после передышки вклиниться в сплошной поток машин. Красное от пыли солнце косо прочертило лучами темнеющее небо и опустилось за гряду сопок. Сумерки сгустились, ночь озарилась огнями фар. На обочинах дороги то тут, то там стали загораться костры биваков. Мамаев велел Алексею подыскивать пристанище на ночь.

– Тут недалеко есть проселок в сторону Онона. Остановимся на берегу, искупаемся, ужин сварим, – предложил сержант.

– Не заплутаешь в степи?

– Я по этим дорогам шесть лет езжу. Не заблудимся, – сверкнув белыми зубами на сером от пыли лице, усмехнулся Лешка. Помолчав, добавил: – Товарищ капитан, извините меня за неудачную шутку с Баиром. Обстановку хотел разрядить. Устали мы все от муштры и войны. Хочется мира. Но, видно, нескоро мы его увидим. Вон сколько техники на границу гонят.

«Ох уж это всемогущее

– Да ладно, забудь. А начальник разведотдела не зря уговорил комбата Дорошенко, чтобы он откомандировал тебя в наш отряд из автовзвода штаба. Ты, как кошка, в темноте видишь, вон впереди уже река блестит.

Проселочная дорога привела их к невысокому, заросшему ивняком берегу. От воды несло долгожданной прохладой и слабым запахом тины. Баир выбрался из кабины, стал помогать уставшим от грохота и духоты женщинам. Егор поспешил ему на помощь. Рыжая военфельдшер едва выбралась из кунга, как обрадованно воскликнула:

– Как хорошо, что к речке нас привезли, а то совсем на жаре спеклись!

– Онон река коварная, не попадите в воронку или яму, – встревоженно предупредил Мамаев. – Алексей, пригляди какую-нибудь заводь за кустами для женщин да дно промерь, – приказал он.

Лешка направился к реке, раздвигая заросли ивняка, и вспугнул большую птицу. Заслонив на секунду звезды, она, шумно хлопая крыльями, вылетела из кустов и всполошила весь лагерь. Женщины хором завизжали. Синицина опрометью кинулась к реке. Баир, едва успев схватить ее за руку, сердито выговорил:

– Куды, как барануха, помчалась? Это сова охотится.

– Я чуть от страха не обмерла! – испуганно выдохнула та, приложив руку к груди.

Мамаев, глядя на переполох, приказал от греха подальше:

– Женщины, к реке пойдете с Алексеем, он вас там посторожит. А мы ополоснемся здесь.

– А в чем нам купаться, товарищ капитан? И где потом белье сушить? – возмутилась лейтенант Котова.

– Да я за вами подглядывать и не собирался! – воскликнул вернувшийся от реки Лешка.

Даже при неярком свете месяца было видно, как он довольно ухмыляется. Капитан сердито глянул на него и повторил приказ:

– Сержант, проводите женщин до места помывки и возвращайтесь к машине. А вы, товарищи медики, от берега ни на шаг! – И, поняв, как по-дурацки прозвучал приказ, развернулся и молча ушел к воде.

Онон медленно тек маслянистой блестящей лентой мимо поросших камышом и осокой берегов. Желтая серпастая луна отражалась в воде. Мирную тишину нарушали шуршание речной волны и плеск выпрыгнувшего за мошкой окуня.

«Хорошо-то как! Сейчас бы закидушку кинуть да таймешка поймать. Давно ушицу из него не ел», – расстегивая гимнастерку, подумал Семен.

Мужчины чутко прислушивались к веселому визгу и хохоту девчат, эхом раздающемуся по реке, – каждый переживал – не напугал бы кто снова непутных. Быстро ополоснувшись, они развели костер и поставили на огонь котелки под чай и кашу.

Когда женщины вернулись от заводи, ужин уже был готов. Фрося взялась всем раскладывать в котелки кашу, Егор порезал крупными ломтями хлеб, а Лешка разлил по алюминиевым кружкам чай. Все устроились поближе к огню, спасаясь от злых, надоедливых комаров. Баир расправился с поздним ужином раньше других и пошел к машине за картошкой, полведра которой выпросил у завхоза в госпитале. Он разворошил суковатой палкой головешки и закатил картофелины в угли.

Котова подсела ближе к костру, распустила длинные косы и, пропуская густые пряди сквозь пальцы, начала сушить их у огня.

– Как же вы такую красоту в войну сохранили? – спросил Лешка, невольно любясь, как блики огня играют на волне волос, укрывшей ее до самой земли черным, как крыло ворона, покрывалом.

– Они – единственное, что удалось сохранить в войну, – невесело ответила Антонина и начала заплетать тугую косу, уложив ее короной на голове.

– Нам еще долго быть вместе, продолжим знакомство, – отпивая чай из кружки, сказал Мамаев. – Для вновь прибывших: звать меня Семен Дмитриевич, я назначен командиром отряда особого назначения, к которому вы приписаны. Вопросы есть?

– Есть! – Рыжеволосая Синицина, как школьница, подняла руку.

– Слушаю вас, военфельдшер.

– Меня звать Ефросинья, можно просто Фрося. Товарищ капитан, разрешите спросить: мы едем воевать с японцами? – Девушка с тревогой смотрела на Мамаева. В ее больших глазах плескался страх. Все затихли, ожидая ответа. Красноватые отсветы пламени играли на ставших серьезными лицах. Неожиданно на выручку капитану пришла Котова:

– Фрося, помнишь, в сорок втором году в Быркинском[56] районе пришлось пристрелить всех лошадей, чтобы остановить эпидемию сапа? Тогда, весной сорок третьего, во время посевной в плуги впрягались вместо лошадей женщины и подростки. Мы едем, чтобы обследовать приграничную территорию и дать заключение по эпидемиологической обстановке.

– Антонина Дмитриевна, а почему столько танков и пушек едет в сторону границы? Не просто же так, – упрямо тряхнула завившимися в колечки кудряшками Фрося.

– Это границу укрепляют, – успокоил ее Лешка.

Он выкопал из золы горячую картофелину, остужая, поперекидывал ее на широких мозолистых ладонях, разломил пополам и отдал девушкам.

– Меня Тоней зовут, – промолвила Котова, принимая из его рук вкусно пахнущую половинку.

– А меня Алексей.

– Я Егор, – не отстал от сержанта младший лейтенант.

Черных сидела немного в сторонке, наблюдала за членами отряда: Комогорцев – радист, Краснов будет прикрывать спецгруппу в случае чего… остальные – просто прикрытие. Больше всего ее внимание привлекал Мамаев. От него зависело выполнение труднейшего задания. Она разглядывала смуглое скуластое лицо командира, движения у него были быстрые, точные – за ними угадывалось серьезное занятие спортом, скорее всего, вольной борьбой. Настя перебирала в памяти то, что успела узнать из его личного дела, которое ей дал Соколов для ознакомления.

Мамаев был родом из этих мест – Нижний Цасучей стоял на берегу Онона. Отец – русский, работает егерем в Ононском лесхозе, мать – бурятка, работает фельдшером в больнице. Два младших брата погибли на войне с Германией. Не женат, образование семь классов. В сентябре 1939 года был зачислен в штат УНКВД по Читинской области. Помимо русского владеет китайским, японским и монгольским языками. Неоднократно работал за границей, в районе Барги. В 1943 году окончил Хабаровскую спецшколу и был назначен старшим оперуполномоченным отдела военной контрразведки Смерш 36-й армии. С июня по декабрь 1944 года был на переподготовке в Управлении контрразведки Смерш 3-го Белорусского фронта. За участие в операции «Багратион» награжден орденом Красной Звезды.

Громкий взрыв смеха вывел ее из задумчивости.

– Девочки, уже поздно, забирайтесь в кунг и всем спать, – строго сказала она своим подчиненным, встала и направилась к машине.

– Ну, вот и познакомились, – промолвил Мамаев, хмуро глядя ей вслед, и скомандовал: – Всем спать. Выезжаем на заре. Младший лейтенант Комогорцев – в караул, потом вас сменит Цыренов, под утро – сержант Рыбаков.

Халхин-Гол

Мамаев долго ворочался в кузове полуторки, не мог уснуть. Поездка по степи среди военной техники растревожила думы. Бесконечная колонна танков, самоходок, автомашин с гаубицами на прицепе ясно говорила, что война скоро начнется. Ему уже довелось воевать с

Семен вспоминал, как в начале мая 1939 года он окончил курсы усовершенствования командиров пехоты на Дальнем Востоке, в городе Ворошилове, получил звание лейтенанта и был направлен командиром взвода в 149-й стрелковый полк, который находился в небольшом монгольском селении Тамцак-Булак. Городок стоял в бескрайней монгольской степи, в нем располагался воинский гарнизон с солдатскими казармами, несколько десятков одноэтажных домов, вокруг них войлочные юрты, в которых жили монгольские семьи и командиры расквартированной в Тамцак-Булаке монгольской кавалерийской дивизии. В ста пятидесяти километрах от городка протекала петляющая по степи река Халхин-Гол. На восточном берегу, на расстоянии двадцати километров от единственного моста через нее, стояла монгольская пограничная застава на высоте Номон-Хан-Бурд-Обо. Здесь был особенно горячий участок границы между Маньчжоу-Го и Монгольской Народной Республикой. Под предлогом, что монголы незаконно заняли территорию, принадлежавшую маньчжурам, этот участок постоянно нарушался японскими войсками и баргутами.

Двадцать восьмого мая штаб 57-го корпуса отдал приказ о переброске к границе полка, в котором служил Мамаев. Когда они прибыли на автомашинах к переправе, там уже кипел бой. Японцы пытались захватить переправу и плацдарм на западном берегу Халхин-Гола[57].

Потом ему доводилось участвовать и в других сражениях, но тот первый бой до сих пор приходил к нему в кошмарных снах.

Их батальон выгрузился на восточном берегу. Бойцы, увязая в песке, заняли позицию на склоне сопки и начали торопливо рыть окопы под обстрелом японских станковых пулеметов «гочкис». В нескольких метрах от Семена раздался глухой взрыв, от осколков спасло то, что мина ушла глубоко в сыпучий песок. Разрывы участились, пули хлестали по брустверам окопов, поднимая фонтанчики песка.

– Минометы бьют, всем залечь, голову не высовывать! – крикнул взводу Мамаев.

Со стороны их роты стреляли два пулемета «максим» и ручные пулеметы Дегтярева. Это был первый бой взвода, и многие бойцы растерялись. Японцы приближались сначала ползком, потом поднялись по команде их офицера и бросились в атаку. Солдаты в песочного цвета форме и башмаках с обмотками кричали «Банзай!» и бежали к позициям красноармейцев, держа наперевес винтовки, солнце блестело на примкнутых к ним ножевых штыках.

– Бить только в цель! – кричал Семен, стараясь подбодрить не только солдат, но и себя, страх волнами накрывал его, каждую секунду он ожидал удара пули или попадания снаряда.

Цепь наступавших находилась от них не более чем в двухстах метрах. Небольшого роста, похожие друг на друга, японцы упрямо бежали вперед, веря, что они всегда били русских, сокрушат и сейчас.

Бойцы вели торопливую, беспорядочную стрельбу, почти не целясь, но не все стреляли непонятно куда. В соседнем окопе старший сержант Илья Зырянов стрелял, выбирая цель, размерено, с уверенностью опытного охотника. Раздался звук удара о металл, у раненого бойца слетела с головы каска, и он со стоном сполз на землю. Один из взводных пулеметов замолчал. Мамаев выбрался из окопа, пригибаясь, побежал к пулеметному расчету, увязая в песке, поправляя на ходу каску. Первый номер лежал на дне окопа, вокруг головы расползалось кровавое пятно, второй номер растерянно дергал затвор раскалившегося пулемета.

– Перегрели «дегтяря»! Воду давай! – крикнул Семен солдату, выглядывая наружу, до рукопашной схватки оставались считанные минуты. Солдат торопливо нашарил на поясе флягу, отвернул крышку и стал поливать пулемет. Мамаев несколько раз ударил прикладом о землю, расцепил перегретый затвор и ствол.

– Набивай пустые диски, – приказал он, вставил новый диск и, целясь в перетянутого портупеей лейтенанта, бежавшего впереди японских солдат, сделал несколько коротких очередей, но атакующие побежали еще быстрее. Семен прижался щекой к прикладу и дал длинную очередь. Японский офицер споткнулся и упал лицом в песок. Двое солдат подхватили командира, потащили, оглядываясь, прочь. Рядом с Семеном выронил винтовку и упал на дно окопа второй номер пулеметного расчета. Вокруг разносились призывы раненых о помощи, но оказывать ее не было времени. Красноармейцы со злыми чумазыми лицами вставали в рост из неглубоких окопов и, матерясь, стреляли в бегущего врага, лихорадочно передергивая затворы. Мамаев понимал, что надо остановить японцев во что бы то ни стало, иначе взвод не сможет отбить атаку. Он достал из подсумка две «лимонки» и крикнул бойцам:

– Огонь гранатами! – Склон сопки заволокло облаком дыма и поднятого взрывами песка.

Хотя гранаты не долетели до цели, цепь наступающих залегла. Пулемет Семена и винтовочная стрельба красноармейцев прижали японцев к земле. Капрал попытался поднять своих солдат, но упал, сраженный пулей красноармейца. Мамаев стрелял, пока были диски с патронами. Взвод поднялся, чтобы идти в атаку, но тут же залег, прижатый «гочкисом». Ротный пулеметчик перенес стрельбу «максима» на бархан, где в редких кустах ивы спрятался японец. Веер пуль откинул убитого пулеметчика, разворотил орудие. Теперь обстановка изменилась. Семен выдернул из кобуры наган и, поднимая взвод, закричал:

– Взвод, в атаку! – Ему уже не было страшно, он сейчас не думал, что его могут убить, его бойцы тоже не думали, что их убьют, поминая бога-мать, крича «Ура!», они бежали вперед, готовые к штыковому бою. Японский капрал умело и быстро вонзил штык-нож в красноармейца и, присев, повернулся к другому, но сделать выпад не успел – рослый Илья Зырянов отразил удар и воткнул ему свой штык в грудь, однако выдернуть его не смог, тот застрял между ребер. Еще бы мгновение – и замахнувшийся для удара ефрейтор с желто-красными погончиками на плечах остановил бы жизнь помкомвзвода, но невысокий, кряжистый Иван Елгин обрушил приклад на его затылок. Штыки с лязгом бились друг о друга, пощады не было никому. В этой атаке им все-таки удалось отбросить японцев со склона сопки, но потери взвода были велики.

– Возьми бойцов и эвакуируйте раненых, а то помрут они в этом пекле, – устало приказал Мамаев санитару, когда тот делал ему перевязку на руке.

– А вы как, товарищ лейтенант?

– Я пока нормально, порез неглубокий. Потом повязку мне сам поменяешь. – Семен чиркал спички, чтобы прикурить папиросу, но трясущиеся от напряжения пальцы ломали их. – Черт! Не получается. – Он потерянно глянул на санитара. – Не думал я, Ерофеевич, что так трудно убить человека, когда он смотрит тебе в глаза. Помоги прикурить.

Бой за переправу длился непрерывно два дня. Лишь когда японцы отвели свои потрепанные части за линию границы, понеся значительные потери, измотанному, потерявшему половину своего состава батальону был отдан приказ отойти на укрепленные позиции на западном берегу.

Глава 8

Укрепрайон

Даурский укрепрайон располагался в долине, среди голых сопок. По другую сторону железной дороги тянулись улочки гражданского поселка. В небольшом военном городке были построены двухэтажные деревянные дома офицеров, общежитие, магазин военторга, столовая и Дом культуры. Возле широкой аллеи, обсаженной молодыми топольками, стояли госпитальные корпуса. Штаб находился в блоке зданий за кирпичной стеной. В глубине располагались хозяйственные постройки со складами и гаражом автобатальона. Рядом с ними высились двухэтажные казармы из красного кирпича. До революции в них квартировали 1-й Аргунский казачий полк и казачья батарея. Здесь, в непосредственной близости от стыка русской, монгольской и китайской границ, дислоцировались части 36-й армии. Окружающие сопки были изрыты траншеями и ходами сообщений к землянкам. Вдоль границы на сотни километров тянулись извилистые противотанковые рвы, среди ковыля и высоких метелок типчака прятались дзоты.

Отряд особого назначения приехал в Даурию к полудню. На контрольно-пропускном пункте дежурный сержант проверил у них документы и позвонил в комендатуру. Получив разрешение, он отдал распоряжение двум солдатам открыть ворота.

Семен отправил водителей в штабной гараж, а сам с медиками и младшим лейтенантом пошел в отдел Смерш. Возле штаба их встретил комендант укрепрайона Расин.

– Что, Ефим Исаевич, такой хмурый? – пожимая полковнику руку, спросил Мамаев.

– Товарищ капитан! Вы разве не видите, что творится вокруг? Это же переселение народов! Стрелковый корпус убыл, а сюда переехал из Борзи штаб армии. И всем нужно помещение. Каждый требует Ефима Исаевича!

– Надеюсь, мой кабинет и комнату вы никому не отдали?

– Ну что вы, Семен Дмитриевич! Кто же будет связываться со смершевцами? Но мест в общежитии больше нет, – оглядев цепким взглядом женщин и офицера, торопливо заверил комендант.

– Места найдутся, товарищ полковник. Младший лейтенант пока поживет с лейтенантом Красновым. Койку и постельные принадлежности вы ему выделите, а капитана медицинской службы и ее подчиненных отведите к начальнику санитарного отдела полковнику Прокопьеву. Скажите ему, что в распоряжение армии их направил товарищ Зеленин, – сказал Мамаев, хмуро глядя на коменданта.

– Сделаю, Семен Дмитриевич, – не рискуя спорить со старшим оперуполномоченным контрразведки, сказал полковник. Повернувшись к женщинам, он предложил им следовать за ним.

Утром Мамаев передал накопившиеся дела давнему своему другу – капитану Иванникову. В штабе армии было шумно, стучали телеграфные аппараты, приходили донесения, отдавались зашифрованные приказы, в коридорах было полно незнакомых офицеров. Семен оглядел просторный кабинет, в котором уместились стол со стоявшими возле него стульями, шкаф, массивный сейф и кожаный диван, на котором он спал, когда не было сил добраться до комнаты в общежитии, где его никто не ждал.

– Слушай, Сергей, комендант с ног сбился, пристраивая штабных. Может, поработаем пока здесь вдвоем? – предложил он.

– Я бы рад, но я уезжаю на неделю в Бырку проверять охрану складов ГСМ, – сказал Иванников, положив на стол ключ от кабинета. – А здесь завтра поселится новый хозяин, с ним определите, что и как.

* * *

Григоров погасил свет, раздвинул шторы и распахнул окно. Даурскую степь уже накрыла ночь, хотя небо на западе еще оставалось светлым. Волны свежего воздуха проникли в комнату вместе с шумом моторов и лязгом гусениц – войска армии ночными маршами, скрытно, с соблюдением полной маскировки выдвигались ближе к границе.

– О чем задумались, Родион Андреевич? – спросил подполковника госбезопасности сидевший на диване Клетный.

– Моторы танковые шумят, а огней не видно, всю технику сгоняют к границе. Видно, близится схватка, – ответил тот и снова задернул плотно шторы, зажег свет.

Желая продолжить разговор, Григоров устроился в кресле напротив. Он уважал этого воспитанного, обаятельного человека, обладавшего энциклопедическими знаниями. Григоров понимал, что бывший разведчик с боевым прошлым не мог стать «врагом народа». В оборудованных для него во внутренней тюрьме кабинете и спальне Александр Леонтьевич не прекращал разведывательную, контрразведывательную и научную работу. Клетный в совершенстве знал все диалекты японского языка, японские обычаи и традиции, мог быстро установить контакт с японцем и получить необходимую информацию. Лучшего учителя для спецотряда Мамаева трудно было найти.

– Судя по тем документам, что мне приносят на обработку, войне быть. В Ставке понимают, что оставлять такого врага под боком у страны нельзя. Пока у Японской империи есть Корея, Северный Китай и дешевая, почти бесплатная рабочая сила, метрополия будет воевать, – произнес Александр Леонтьевич, отложив в сторону книгу, которую читал.

– И разгром Германии их не остановит? – Григоров достал портсигар, предложил папиросу Клетному, но тот отрицательно покачал головой и продолжил:

– В Японии много лет культивировалась идея избранности нации. Император и военная элита потеряют лицо, если отступят от своих слов. В двадцать девятом к нам поступила важнейшая информация от нашего агента. Это был меморандум маршала Танака «Кодо» «Путь к процветанию», одобренный императором Хирохито. Его основная идея заключалась в том, что Япония может и должна добиться мирового господства. Для этого ей понадобится захватить Китай, уничтожить СССР и США и образовать сферу процветания Великой Азии.

– Эти тоже, как и немцы, избранный народ? – усмехнулся Родион Андреевич.

– Японцы не скрывают отношения к инородцам как к людям второго сорта, как к скоту. После захвата Маньчжурии в тридцать первом году японские крестьяне, торговцы, рабочие вслед за армией отправились осваивать Северо-Восточный Китай. Они искренне считали, что нет ничего плохого в том, чтобы отнять у китайцев земли и разграбить их имущество, настолько велика их вера в собственную избранность.

Клетный встал и прошелся по комнате, разминая ноги по уже сложившейся в камере привычке, спросил у Григорова: – Вы слышали, что самураи называют себя влюбленными в смерть?

– Вы говорите о камикадзе? – спросил Григоров.

– Название «камикадзе» – «божественный ветер» родилось давным-давно, в конце тринадцатого века, когда на войска монгольского хана Хубилая, плывшего к берегам Японии с огромной армией, обрушился сильнейший тайфун и чудесным образом спас Японию. В наше время так называют пилотов-смертников или тех, кто бросается с бомбами под танки. Воинская служба в Японии всегда была привилегией элит и недоступна для простых людей, детей купцов, ремесленников, крестьян. Но в конце девятнадцатого века в стране была объявлена всеобщая воинская повинность, и японская молодежь стала подражать «истинным воинам», воспетым в средневековых поэмах. В них говорится, что почетная смерть является высшей формой достижения смысла жизни. Молодые люди, воспитанные на этой вере, идут на смерть добровольно.

– Легион фанатиков, которыми легко управлять и отправлять на гибель, опасная сила, – задумчиво произнес Григоров. – Я читал в донесениях, что с сорок третьего года армейские добровольные отряды смертников[58] начал формировать каждый батальон и рота Квантунской армии. Командование Забайкальского фронта это знает и довело информацию

– Справедливости ради надо сказать, так думают не все японцы. Но инакомыслящие скрывают это, иначе их обвинят в нарушении «Закона об опасных мыслях», объявят государственными преступниками, подвергнут пыткам и заключат в тюрьму.

В комнате повисла тишина.

– Родион Андреевич, можно узнать, зачем был устроен мой перелет из Читы в Даурию? – прервал молчание, вновь устроившись на диване, Клетный.

– Можно, Александр Леонтьевич. С завтрашнего дня вы начнете читать курс лекций небольшой группе наших офицеров. Тема вам хорошо знакома – Барга. В короткий срок они должны знать все об этом районе Внутренней Монголии: экономическую и политическую обстановку, природные особенности, численность населения, национальный состав, о русских эмигрантах, их общественных организациях. Более подробно им надо знать о работе японских спецслужб. Занятия будут проходить в этом кабинете с девяти часов утра. Называйте себя Иваном Петровичем.

Опытный разведчик Клетный не задал лишних вопросов. Ему и без того было ясно, что группа готовится для заброски за кордон.

* * *

Мамаев постучал в дверь и, услышав «Войдите!», пропустил вперед себя Чернову, Комогорцева, Краснова, сам вошел последним, плотно прикрыл за собой дверь и устроился за столом рядом с Егором. Преподавателем оказался незнакомый Семену мужчина лет за пятьдесят, невысокого роста, с выправкой профессионального военного. Русые с проседью слегка волнистые волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб, пронзительные серые глаза под прямыми бровями, прямой нос, ямочка на подбородке. Поношенная форма без знаков различия выглядела на нем с иголочки. Он внимательно посмотрел на офицеров и заговорил тихим с хрипотцой голосом:

– Можете обращаться ко мне «Иван Петрович». Я буду читать вам курс лекций о Внутренней Монголии. Тема большая, записи вести не будете, постарайтесь запоминать все сразу. Если возникнут вопросы, задавайте их по ходу лекции.

Он подошел к висевшей на стене карте, взял указку и произнес:

– Осенью тридцать первого года Япония оккупировала Маньчжурию[59]. Под контролем японской военной администрации оказалась территория площадью миллион триста квадратных километров с населением тридцать шесть миллионов человек. – Иван Петрович подошел к карте и обвел границу Маньчжурии на севере, востоке и юго-востоке с Советским Союзом, на юге с Кореей, на западе с Центральным Китаем и Монгольской Народной Республикой. После оккупации и создания марионеточного государства Маньчжоу-Го японцы стали осваивать богатую полезными ископаемыми территорию, превратив ее в крупную военно-индустриальную базу. В июле тридцать седьмого года Япония начала полномасштабную войну с Китайской республикой.

– Шапками их, конечно, не закидаешь, но пора поставить агрессора на место и вернуть все Китаю, – откинувшись на спинку стула и неодобрительно разглядывая огромную территорию, захваченную японцами, сказал Мамаев.

– Вы правы, Семен Дмитриевич. Но давайте вернемся к теме нашего занятия. Итак, северная и восточная окраина Маньчжурии Барга относится к китайской провинции Хулунбуир. Барга включает в себя пристанционную полосу Китайско-Восточной железной дороги, Прихинганье, Захинганье и Приаргунье – земли вдоль правого, приграничного берега Аргуни. В природно-географическом отношении Барга достаточно четко разделяется на три зоны: степную, лесостепную и лесную.

Усиленная колонизация Барги началась со строительства КВЖД в конце девятнадцатого века. Во время Гражданской войны в России приток эмигрантов в Баргу значительно увеличился, большая часть из них состояла из забайкальских казаков. В пристанционных поселках проживают в основном русские и китайцы, представители других национальностей составляют около одного процента.

– Выходит, Хайлар – такой же русский город, как и Харбин? – спросила Черных.

– Значительная часть населения говорит на русском языке, а остальные вас поймут, если вы их о чем-то спросите, – мягко улыбнулся ей лектор. – В Трехречье имеется девятнадцать полнокровных русских деревень. Трехречье, по-китайски Саньхэ цюй, – это район, получивший название от трех рек: Ган, Дербул и Хаул, бассейны которых расположены в северной части территории Внутренней Монголии: Барги. Сейчас там живут в основном зажиточные забайкальские казаки. По неофициальной статистике, к тридцатым годам в среднем на одно хозяйство приходилось восемь лошадей, двадцать семь голов рогатого скота, шестьдесят овец и две свиньи.

– Если они так хорошо живут, значит, с японцами сотрудничают. Родина кровью истекала, а они там спокойно процветали и богатели, – снова не удержавшись, мрачно произнес Илья.

– Да, они русские, но молодое поколение родилось уже там, и для них Трехречье – родина, – возразил ему Клетный. – Этот район выделен в отдельный, подчиняется японской военной миссии и основному погранполицейскому отряду, дислоцированному в поселке Драгоценка. Русских эмигрантов там свыше десяти тысяч человек. В станицах широко поставлено обучение военному делу, преимущественно в конном строю, состязания по джигитовке, которые всячески поощряются японским командованием. Казачьи станицы – это поселения, готовые быстро развернуться в регулярную воинскую часть.

– Да какие же они русские, если с врагами заодно? – гневно спросил Егор.

Клетный грустно посмотрел на него, видно, плохо с кадрами у Соколова, если таких неоперившихся юнцов отправляют за кордон.

– Запомните. На той стороне живут и думают совсем иначе, чем советские люди. Лидером русской эмиграции в Маньчжурии стал атаман Григорий Михайлович Семенов[60]. Он возродил идею панмонголизма, что полностью соответствует милитаристским планам Японии. Главное бюро по делам российских эмигрантов объединяет более пятидесяти организаций. Семенов – связующее звено между ними и японской военной миссией. В июле сорок первого года, по сообщениям советской разведки, атаман вернулся к идее создания буферного монгольского государства между СССР и Японией. Японцы одобрили план Семенова. В плане предполагалось после захвата немцами Москвы захватить эмигрантскими воинскими формированиями под командованием генерал-лейтенанта Бакшеева один из районов в Забайкалье и провозгласить там антисоветское русское государство. После этого Семенов обратился бы за помощью к японцам, и Квантунская армия ввела бы войска на территорию вновь провозглашенного государства. Таким образом Япония смогла бы взять под свой контроль часть Советского Союза, не объявляя ему войну. Главой марионеточного монгольского государства должен был стать атаман Семенов. Но захвата Москвы у немцев не получилось, поэтому план провалился.

– Вот предатели! Хотели открыть второй фронт, – не сдержался Егор.

– Хуже. Они хотели на законном основании отдать всю Восточную Сибирь и Дальний Восток под протекторат Японии, как в свое время было сделано с Кореей, – возразил преподаватель. – Поэтому помните, вы идете в чужую страну с другими законами и обычаями.

– Не новички, за линией фронта бывали, – хмуро ответил Краснов.

– Верю. Но здесь ситуация другая, чем на Западном фронте. В Барге войны не было и русское население японцы не притесняли так, как притесняли немцы наше население на оккупированных территориях. Там, в Барге, к большевикам мало кто относится лояльно. Вы должны это помнить каждую минуту.

Преподаватель вернулся к карте и, показывая указкой города, продолжил лекцию:

– В Барге построено

– Опытные, опытные, а сведений вы собрали о них достаточно, – не удержался от замечания Краснов.

– Не одному тебе, лейтенант, приходилось бывать за кордоном, – жестко глянул на него Мамаев.

– Вокруг вас будет русская речь, но вы не должны обольщаться, случайно, невпопад сказанное слово может вас выдать, – продолжил лекцию Клетный, не обращая внимания на перепалку. – Вы должны забыть, кем вы были. Учитесь говорить, действовать и мыслить, как велит ваша легенда. Умение перевоплотиться, стать тем, кем являешься по документам, поможет выжить в любой ситуации. Никогда не теряйте самоконтроля, в противном случае провал почти неизбежен.

Лекция продолжалась три часа. И хотя все, кроме Комогорцева, были далеко не новичками в разведке, слушали Клетного очень внимательно. В завершение он сказал:

– Каждый эмигрант в Маньчжоу-Го по достижении семнадцати лет заполняет регистрационную анкету, отвечая на тридцать вопросов, после этого ему выдают личную книжку с фотографией. Возьмите анкеты и заполните их согласно вашей легенде. Заполненные листы отдадите товарищу Григорову.

Падь Урулюнгуй

Степь с ее однообразной безграничностью изнуряла, давила одиночеством. Илье хотелось закрыть глаза и очутиться на шумной улице родной Москвы. Увидеть толпы людей на площадях, бульварах, услышать трамвайные звонки, шорох автомобильных шин по асфальту. После победы ему не удалось побывать дома, увидеть мать и сестру. Его опыт, накопленный в борьбе с немецкой разведкой, понадобился на Дальнем Востоке. В июле сорок пятого вместе с полевым штабом Украинского фронта он прибыл в этот забытый богом и Родиной край.

– О чем задумались, лейтенант Краснов? – окликнул его командир отряда.

– Как и было приказано, отдыхаю после ночного марша, товарищ капитан. – Отряхнув галифе, Краснов поднялся с небольшого, поросшего типчаком взгорка.

– Пять часов отведено для сна, а вы на солнышке загораете. Отчего не спите? – подавая открытую пачку папирос, спросил Мамаев.

– Про дом вспомнил, мать и сестру давно не видел, – разминая в пальцах папиросу, ответил лейтенант.

– Ваше дело я читал, а поговорить за это время так и не удалось. Вы четыре года на фронте, орден Красной Звезды, медаль «За отвагу» – и до сих пор лейтенант?

– В сорок первом служил в батальоне разведки. Отправили с группой в тыл к немцам склады взорвать. Задание мы выполнили, только ребята из моего взвода все полегли. Наши войска тогда стремительно отступали, я вернулся в полк с большим опозданием и один. Начальник особого отдела посчитал меня перебежчиком, а ребят назвал дезертирами, врагами народа. Не выдержал я, кинулся в драку. От трибунала спасло то, что друг отца заступился и забрал меня в контрразведку. Но биографию себе я подпортил.

– Ясно, – коротко промолвил капитан. – Пошли в землянку, пора народ поднимать, а то проспят и каши на раздаче не получат.

* * *

В конце июля их отряд передислоцировался вместе с частями стрелковой дивизии из Даурии в район Урулюнгуя.

В распоряжении отряда оказались две землянки, расположенные в небольшом распадке. В одной из них разместились офицеры, во второй женщины, водители устроились в кузове полуторки. Улучшая быт, Алексей и Егор соорудили возле землянок покрытый травой навес, раздобыли доски и сколотили стол и лавочки.

Каждое утро военврач Котова и санитарный фельдшер Синицина в сопровождении отделения охраны выезжали к границе, брали пробы воды, почвы, а после обеда медики работали с собранным материалом. Другая часть отряда готовилась к основной операции.

Туман над речкой Урулюнгуй уже развеялся, солнце припекало вовсю. В высоком прозрачном небе пел жаворонок. Безмятежный покой разливался над степью, и не верилось, что ночью здесь стоял рокот танков и гул машин. Мамаев шел следом за Красновым, размышляя над его рассказом. Почему он поведал ему о своем конфликте с начальником особого отдела? Намекал на высокие связи в Управлении контрразведки? А может, прорвалась давно накипевшая обида? За две недели в Даурии он убедился, что члены группы отлично подготовлены. Однако Краснова в отряде невзлюбили, хотя между собой забайкальцы ладили, порой даже очень. Семен усмехнулся, вспоминая канун их отъезда из укрепрайона.

* * *

В тот день у Фроси был день рождения – двадцать лет. Егор и Антонина уговорили его сделать для нее праздник. Для застолья можно было попросить у военврача спирта, но связываться с принципиально-вредной Черных он не стал и отправил Лешку в гражданский поселок за самогоном. Баир напросился идти с ним.

По случаю военных учений участковый милиционер в гражданском поселке прошелся по всем известным ему как свои пять пальцев самогонщикам и строго-настрого предупредил о наказании за спаивание солдат гарнизона. Но раздобыть литр заветного напитка на всю компанию им все-таки удалось. В предвкушении праздника они торопливо шагали в расположение части. Баир нес бутылку, аккуратно прижимая ее к груди. Солдаты завернули за поворот и неожиданно столкнулись с комендантом, ехавшим на эмке в сторону поселка.

– Расин! – охнули они хором, понимая, что Ефим Исаевич сейчас отберет самогонку.

Ничего лучше не придумав, Баир опрометью бросился к огромной луже на дороге, которая никогда полностью не высыхала, и забрел в нее по колено. Лешка застыл столбом, наблюдая за происходящим.

– А ну-ка, иди сюда, подлец! – подступив к луже, приказал полковник, солдат отрицательно покачал головой и отступил на два шага назад.

– Да я тебя на губе за неподчинение сгною! – обозлился Расин. – Ты у меня до демобилизации там не доживешь! – закричал он.

Онемевший Лешка наблюдал за тем, как он расстегивает кобуру и шарит в ней в поисках пистолета. «Сейчас пристрелит, дурачка», – с ужасом подумал он и хрипло крикнул первое, что пришло в голову:

– Ефим Исаевич, товарищ полковник! Не трогайте его, а то он от страха утопится!

– Да я вам кто, полковник Красной армии или свисток на футбольном поле?

– Да ладно, я больше не буду! – умоляюще попросил побледневший Баир и крепче прижал бутылку к груди.

– Немедленно подойти ко мне! – еще больше взъярился Расин и побежал вокруг лужи, пытаясь достать строптивого солдата, но в грязь пока не полез.

Баир ничего лучше не придумал, как наклониться к мутной воде и побрызгать ладошкой в сторону полковника, отгоняя его от себя.

Глядя на эту картину, Лешка громко заржал, хватаясь за живот. Нелепее ситуацию было трудно придумать. Ефим Исаевич длинно выругался, пригрозил обоим трибуналом и, громко хлопнув дверцей машины, укатил в сторону гражданского поселка.

– Я бы, конечно, этого негодяя за шкирку вытащил из лужи, но не мог же я, Семен Дмитриевич, приехать к Варваре грязным, как свинья! Твой Алексей тоже хорош! Когда я пришел в гараж, чтобы он подтвердил проступок Цыренова, Лешка честно смотрел мне в глаза и говорил, что в поселок они не ходили, потому что весь день ремонтировали машину Дорошенко. Главное, товарищ капитан, я доказать ничего не могу! Нас на дороге было трое.

– Он такой же мой, как и ваш, Ефим Исаевич, – отмахнулся от обвинения Мамаев. – Вы офицер, товарищ полковник, могли применить оружие. Под пистолетом водитель из лужи быстро выскочил бы.

– Второпях случайно забыл пистолет в сейфе, – хмуро признался Расин.

– А вот этого я не слышал. Вы, комендант укрепрайона, во время военного положения выехали один в гражданский поселок без оружия! Лучше молчите об инциденте и никому не рассказывайте, – посоветовал капитан.

Он знал, что комендант трусоват и дальше его с разборками не пойдет. Заменить водителей, которые знали степь, как родной дом, Мамаев сейчас не мог.

* * *

Из низины навстречу Мамаеву и Краснову от реки шла Черных с букетом полевых цветов.

– Как водичка, Анастасия Викторовна? – приветливо спросил Краснов.

– Хороша! А вы все в заботах, товарищи офицеры? Сходили бы на речку, лето почувствовали, – поправляя разметавшиеся по плечам влажные волосы, сказала она, с усмешкой глядя на их раскрасневшиеся от наступающего зноя лица.

«Как может крыться за таким милым обликом такой въедливый, скверный характер?» – хмуро подумал Илья, разглядывая худенькую, стройную Черных, похожую на только что окончившую школу девушку.

– Мы не на курорте, Анастасия Викторовна, кто-то должен и работой заниматься, – ответил сухо капитан и торопливо направился к лагерю.

Мамаев напрасно переживал, что его подчиненным не достанется каши. Баир и Алексей уже обо всем позаботились и вместе с Антониной накрывали под навесом стол. У прибитого к столбику рукомойника мылся раздетый по пояс Егор. Рядом стояла Фрося и над чем-то звонко смеялась, отмахиваясь от младшего лейтенанта полотенцем. Веселую рыжеволосую лаборантку то ли за звонкий голос, то ли из-за фамилии все в отряде называли Синицей.

Семен сел на лавку, взял со стола отрезанный ломоть хлеба и стал неторопливо жевать. Антонина подвинула ему котелок пшенной каши с тушенкой, положила рядом ложку. Лешка налил в алюминиевую кружку горячего чая и устроился напротив.

– Какую машину взял себе комдив? – спросил его Мамаев.

– «Опель». Хорошая машина, красивая.

– А что за поломка была?

– Ребята не разобрались в системе зажигания. Я отрегулировал, теперь работает как часы. В дивизию приехали с проверкой генерал-полковник Ковалев и генерал-лейтенант Лучинский[61].

– У нас не дивизия, а большая деревня. Всем все известно, – сердито промолвил Краснов, устраиваясь на лавку напротив Мамаева.

– С разрешения товарища капитана я ездил в Досатуй за запчастями для своей полуторки. В автобате увидел новенькие виллисы с чужими номерами, спросил у ребят, что за начальство нагрянуло? Они и рассказали, что вчера заместитель командующего фронтом и командующий армией устроили смотр стрелковым полкам, – пояснил Лешка, не поднимая глаз от котелка.

– Слышал я, как досталось вашим командирам от Лучинского за медленный сбор по тревоге и слабую подготовку автоматического оружия к стрельбе. Пока мы там кровь проливали, командиры здесь солдат даже с автоматом обращаться не научили, – усмехнулся лейтенант.

Над столом повисла тягостная тишина. Сжав кулаки, Мамаев встал из-за стола и, глядя на Краснова, зло произнес:

– Слышал я шуточку про Забайкальский фронт, что он тыловой. Да, товарищ лейтенант, на востоке не было войны, но только мирно здесь не жили. По нам самураи тоже из пулеметов и ружей стреляли. В сорокаградусный мороз солдаты из траншей не вылазили неделями, ожидая наступления. За четыре года противостояния сотни километров границы превратили в крепость. Траншеи, окопы, землянки рыли, строили доты и дзоты. С осени сорок первого Забайкальский округ стал фронтом, а питание тыловое осталось. Шестьсот граммов хлеба в сутки, суп – вода, заправленная крупой, ни картошки, ни капусты. Не каждый выдерживал, все рвались на фронт, в эшелоны лезли, что на запад уходили. Беглецов отлавливали и отправляли в штрафные роты. Они на допросе честно признавались, что не хотят здесь от голода, как собаки, подыхать, в бою убьют, так хоть слава.

Словно оправдываясь перед Красновым, Баир тихо добавил:

– Я возил охотничьи команды в степь. Набьют охотники целый кузов диких коз – и все на фронт. Себе ни одной не оставляли, шибко строго с этим было. И то верно, изводила голодуха, еще и цинга цеплялась.

– Товарищ капитан говорит правду. Среди солдат были случаи дистрофии. Чтобы исключить инфекционные заболевания, мы выезжали с проверкой в части, а там выяснялось, что люди просто страдали от истощения и тяжелой работы, – поддержала Баира Котова, сурово глядя на лейтенанта.

Лицо Ильи стало пунцово-красным.

– Я никого не хотел обидеть. Извините, ляпнул, не подумав. – Резко отодвинув кружку с чаем, лейтенант выбрался из-за стола и ушел в сопки.

– Товарищ капитан, из Управления шифровка пришла. – Егор подал Мамаеву исписанный листок.

«Срочно! Совершенно секретно!

Управление военной контрразведки Смерш Забайкальского фронта, Мамаеву.

29.07.1945 г. Особой оперативной группе передислоцироваться в район Староцурухайтуя. Доложить о прибытии начальнику заставы. Ночью переправиться за кордон и приступить к выполнению задания. По прибытии на место дислокации соблюдать радиомолчание до назначенного по карте радиосвязи часа. Зеленин».

Семен чиркнул зажигалкой и поднес огонек к листочку бумаги, потом растоптал пепел и приказал Баиру собрать отряд. Когда все построились напротив землянок, он сказал:

– Группа в составе капитана медицинской службы Черных, лейтенанта Краснова, младшего лейтенанта Комогорцева под моим командованием выступает в Староцурухайтуй. Всем собраться, вещей в землянках не оставлять.

– Староцурухайтуй стоит на границе. Это война, Семен Дмитриевич? – испуганно спросила Фрося.

– Санитарный фельдшер Синицина, когда научитесь обращаться, как положено по уставу? – строго одернул ее капитан. – Но, заметив, что глаза девушки наливаются слезами, смягчился и ответил: – Это не война, Фрося. Каждый из нас будет выполнять полученный приказ. Мы отбываем на границу, вас направляют в распоряжение штаба армии. Лейтенант Котова, на вас возложено командование отрядом, доложите о своем прибытии начальнику медицинского спецотряда Петряеву.

* * *

Все левое крыло третьего этажа здания на Бутина, 1 занимала группа сотрудников[62], прибывшая еще пятнадцатого мая в Читу вместе с заместителем начальника Главного управления Смерш Исаем Яковлевичем Бабичем[63] для координации работы Забайкальского и Дальневосточных фронтов. Тридцатого июля вечером Бабич позвонил

– Проходите, товарищ генерал-лейтенант, вас ждут, – привстав со стула, вежливо сказал в приемной адъютант.

Исай Яковлевич поднялся навстречу Зеленину из-за письменного стола, официально зеленеющего полосой сукна, пожал протянутую руку и, кивнув на стул, пригласил:

– Присаживайся, Павел Васильевич. Тут такая ситуация возникла, позвонили из Москвы, тебя срочно отзывают.

– Как отзывают, Исай Яковлевич? – не совсем поняв, спросил Зеленин.

– Пришел приказ товарища Абакумова о твоем назначении начальником Управления военной контрразведки Смерш Группы советских войск в Германии.

– Там же работает Вадис?[64] — Пристально глядя на Бабича, Зеленин пытался прочитать на невозмутимом лице генерал-лейтенанта, что кроется за его словами, но бесстрастное лицо заместителя Абакумова не дрогнуло ни одним мускулом.

– Александр Анатольевич сдает дела в Берлине, после этого вылетит в Забайкалье, на твое место. Это распоряжение Верховного, которое надо срочно выполнять, не дожидаясь прибытия нового начальника.

На сухощавом лице Зеленина глубже прорезались морщины. Он достал из кармана портсигар и предложил хозяину кабинета.

– Кури, – махнул рукой Исай Яковлевич, – ты же знаешь, что я бросил. Сердце последнее время что-то шалит, спорить с врачами надоело.

Слух о его болезни доходил до Зеленина, он молча спрятал портсигар в карман и сказал:

– Нами разработана сложнейшая операция, и меня тревожит ее исход.

– Это ты о биологическом оружие японцев в районе Хайлара? Донесение от группы есть?

– Группа всего сутки за кордоном. Не сомневаюсь, что Мамаев и Черных рискнут всем, чтобы проникнуть на объект.

– Проникнуть-то они проникнут, только как выберутся? – постукивая карандашом по столу, хмуро сказал Бабич. – Мы пытались проникнуть туда неоднократно. Люди исчезают бесследно. А почему ты считаешь, что донесение агента, завербованного в отряде Асана, деза? Он же очень близко подобрался к этому скотоводческому хозяйству. – Бабич провел рукой по редеющим волосам и пытливо глянул на него из-под низко сидящих бровей: – У тебя самого-то какие мысли на этот счет?

– Слишком легко ему это удалось. Мы не можем ошибиться, Исай Яковлевич. Представляете объем катастрофы, который обрушится на Дальний Восток? А наша армия? Да нам самое меньшее головы поотрывают за такой просчет. Мне жаль, что я уезжаю накануне таких событий. Скажите Вадису, чтобы ждал подтверждения от группы Мамаева о местонахождении объекта. Только тогда пусть подает сведения Худякову о бомбежке. Считаю, что для уверенности надо разбомбить все, что выявит спецгруппа.

– Приказано щадить гражданские объекты. Это все-таки территория чужой страны, – покачал головой Бабич.

– И то верно, – вздохнул тяжело Павел Васильевич и, взглянув на часы, добавил: – Надо еще обо всем сообщить Соколову.

Зеленин встретился с Соколовым в тот же день и сообщил, что его переводят в Германию, что Вадиса необходимо ознакомить с работой опергруппы Мамаева, так как теперь он будет получать радиограммы и докладывать в Центр о результатах. На следующий день Зеленин вылетел в Берлин. Первого августа Соколов с руководителями подразделений Управления Смерш Забайкальского фронта встречал на военном аэродроме Домна нового оперативного начальника – генерал-лейтенанта Вадиса Александра Анатольевича[63]. Причины, по которым произошло срочное, секретное перемещение руководителей, были известны только Сталину.

Глава 9

За кордоном

Пограничная тропа вывела их по распадку к Аргуни. Река шумела на перекатах, поблескивая волнами в слабом свете стареющей луны, от воды наползал клочковатый туман, покрывая прибрежные траву и кусты седоватой пеленой. Сопредельный китайский берег был скрыт мраком, в избах ни огонька, лишь иногда гавкали собаки, видно, чуяли движение на советской стороне. Пограничники вытащили спрятанную в кустах тальника надувную лодку. Один из них сел за весла, четверо пассажиров разместились на скамейках, как было оговорено заранее. Кто-то шепотом сказал: «Пошли!» и с силой толкнул суденышко, оно качнулось и поплыло, сносимое течением. Боец с силой налегал на весла, у борта журчала вода. Анастасия зябко куталась в вязаную кофту – от реки тянуло холодной сыростью. Галечная отмель чужого, заросшего по краям осокой берега, возникла внезапно. Метров в десяти от кромки воды начинался подъем. Мамаев выпрыгнул на берег, подал руку Черных, следом за ними выбрались Комогорцев и Краснов. Лодка отчалила и поплыла обратно.

Стараясь не потревожить подошвами сучка или камня, группа, пробираясь по заболоченной пойме, вышла на проволочное заграждение. Мамаев выстриг саперными ножницами проход в колючке и осторожно развел концы. Они скрытно двигались по распадку, который вывел их на пологую местность, поросшую невысокими, редкими кустами тальника. Слева на фоне неба виднелись крыши домов. Мамаев махнул рукой в сторону глубокого оврага, группа свернула вправо и, вытянувшись цепочкой, направилась вглубь китайской территории. В серых предрассветных сумерках они вышли к дороге. В условленном месте их ожидала двухосная телега, запряженная мохнатой монгольской лошадью. Возница в широкополой соломенной шляпе курил трубку и мурлыкал под нос заунывную мелодию. Мамаев что-то спросил его на китайском и, дождавшись ответа, приказал всем садиться. Когда они загрузились, телега покатилась вдоль берега реки, поскрипывая колесами на выбоинах мягкой проселочной дороги.

– Никак не могу привыкнуть. Вот, кажется, и небо, и река, и кусты такие же, как у нас, а все сразу чужим стало, – тихо сказал Егор сидевшей рядом Черных.

– Мне эти места знакомы, и такого чувства нет. Я же родилась в Маньчжурии. Отец работал на КВЖД, он брал маму и меня в детстве в инспекционные поездки. В Хайларе тоже несколько раз бывала, – тихо ответила Анастасия.

– И давно вы отсюда уехали? – спросил Краснов.

– Давно. Школу и институт я окончила в Советском Союзе.

* * *

Кучер высадил пассажиров возле заросшего черемухой и боярышником узкого распадка, а сам свернул на юг, в сторону города. Идти по утреннему холодку было легко. Ранние пташки уже весело щебетали в кустах, тянувшийся от реки туман ложился на отяжелевшие от росы кусты. Отряду предстояло добраться до заимки младшего урядника отряда Асано Белокрылова Ивана Тимофеевича – агента Смерш, завербованного Мамаевым еще в сорок третьем году.

В августовский разгар сенокосной поры Белокрылов с женой и двумя работниками-китайцами жил на заимке, построенной рядом с Аргунью, которую в Маньчжурии называли Хайлархэ. Зимовье стояло возле обрывающейся в низину сопки, у ее подножия бил студеный и чистый родник. Усадьба была большая. Иван Тимофеевич пристроил к избе просторные сени, под одной с ними крышей имелся сарай для хранения рабочего инвентаря, дальше шли сенник, стайки для скотины и конюшня. На берегу реки стояла банька.

* * *

Расположившись в пределах видимости, отряд с полчаса наблюдал, есть ли на заимке посторонние. Вокруг все было спокойно. Хозяйка, пышногрудая и крутобедрая женщина в светлом ситцевом платье,

– Вы тут побудьте, а я в гости схожу, – сказал Мамаев, вставая с примятой травы.

Насвистывая вальс «На сопках Маньчжурии», он подошел к плетню и громко поприветствовал:

– Доброго утречка, хозяева!

Белокрылов воткнул топор в чурку и направился к гостю.

– Доброго утра, Семен Дмитриевич! Давненько к нам не заглядывали. Заходите, – распахнув калитку, пригласил он.

– Да я не один, Иван Тимофеевич. Друзья со мной пришли.

– Так и их зовите. Дом просторный, места всем хватит. Дарья, ставь самовар, гости у нас! – крикнул он жене, прислушивающейся к разговору мужчин.

Хозяйка сполоснула руки у прибитого к столбу рукомойника и скрылась в сенях.

– Как у вас тут? – спросил негромко Мамаев, глядя ей вслед.

– Спокойно, посторонние не наведываются, да и покос начался, людям не до гостей. Работников я на два дня в город спровадил. Вещи ваши поздно вечером привезли, никто не видел. За Дарью не беспокойся, она слова лишнего никому не скажет.

– День побудем у тебя, а к вечеру увезешь нас до постоялого двора, там переночуем и утром тронемся в Хайлар. Перед этим улучи время, расскажи жене, что мы занимаемся контрабандой. Скажешь, что уговорили тебя за хорошие деньги вещи спрятать, сегодня за ними пришли. Потом похвалишься перед Дарьей, сколько денег за сутки заработал. И накажешь, чтобы о гостях помалкивала, мол, японцы за нарушение закона обоих порешат. Береженого Бог бережет, Иван. Ей лишнего знать ни к чему.

– Сделаю, как скажешь. Зови своих, пусть выходят, – сказал Белокрылов, глядя в сторону поросшего кустами распадка.

Семен негромко свистнул и махнул рукой, приглашая спутников. На ведущей к дому тропинке показались Краснов, Черных и Комогорцев.

* * *

Гости поплескались у рукомойника и гуськом потянулись в избу. Яркое солнце заливало чистую, с белеными стенами избу. Помня лекции Клетного, мужчины стянули с себя картузы и, не проходя в комнату, перекрестились на образа в красном углу, поклонившись, хором произнесли:

– Мир дому сему.

Мамаев усмехнулся про себя, заметив, как заалели щеки комсомольца Комогорцева, старательно кланявшегося на божницу. Хозяйка, сновавшая с чашками от загороженного цветастой ситцевой занавеской запечного угла к большому, покрытому клеенкой столу, покосилась на гостей и, заметив, как чинно они вошли в дом, расправила черные нахмуренные брови. Семен знал, что казачки в этих местах строго блюли все христианские обычаи.

Иван Трофимович прошел в красный угол, сел во главу стола. Дарья, смахнув полотенцем невидимую крошку, пригласила:

– Проходите, гости дорогие, отведайте, что Бог послал.

Гости расселись на придвинутые лавки и оценили гостеприимство хозяйки. В какой момент она исхитрилась, но на столе исходила паром молодая, только что сваренная картошечка, шипела на сковороде желтоглазая яичница, в чашках лежали малосольные огурчики и посыпанные зеленью кружочки красных помидоров. К этому великолепию добавлялось нарезанное пластами отварное мясо, розовое сало и начесноченная домашняя колбаса. Хозяин взял стоявшую в центре стола запотевшую, только что из погреба бутыль с самогоном и налил всем в граненые стаканы.

– С прибытием вас, – произнес он и, чокнувшись с гостями, не торопясь выпил.

Егор тоже опорожнил свой стакан, понюхал пышный пористый хлеб с хрустящей ароматной корочкой и с тоской оглядел стол. Даже в спецшколе он не наедался досыта и есть хотел всегда, а сейчас почему-то кусок в рот не лез и к сердцу подкатывала злость. Он вспомнил ребят-одноклассников, которые после смены засыпали в цеху у станков, потому что с голодухи не было сил добраться до дома.

– Вы почему не кушаете? – спросила встревоженно Дарья.

Он взглянул в ее чистые синие глаза, и ему стало неловко, злиться на эту женщину было не за что. Она была не виновата, что жила нормальной жизнью в этом мирном краю, не думая о страшной войне, что гремела на другом конце земли. Больше того, ее муж рисковал всем, помогая таким, как он, и страшно было представить, что с ними станет, узнай японцы об их связи с советской контрразведкой.

– Что-то еще не проголодался, – смущенно произнес Егор. – А хлеб у вас вкусный, такой, как моя мама до войны пекла, – сказал и закашлялся, войны на этом берегу Аргуни не было.

– Может, вам молочка принести? – участливо спросила Дарья.

– Холодного, если есть, – вытерев ладонью выступившие слезы, глухо попросил Егор.

– Конечно, есть! Мы ж десять дойных коровок держим, а молоко Иван Трофимович в городе на молочный завод сдает, – сказала хозяйка, вставая из-за стола.

После завтрака хозяин предложил гостям отдохнуть с дороги. Дарья постелила Черных в зимовье на лавке, прикрыв окна от палящего солнца ставнями, прихватила таз с бельем и ушла на речку, Краснов и Комогорцев забрались на сеновал, где на мягком душистом сене лежало домотканое рядно и подушки.

Когда остались вдвоем, Краснов уставился в глаза Егора и прошипел со злостью:

– Еще раз так оговоришься, всех сдашь. Холодненького молочка он захотел!

– Да понял я, товарищ лейтенант! Не повторится больше, – с досадой ответил Егор.

Мамаев и Белокрылов устроились в тени на завалинке.

– Может, моего табачку покуришь? – вынув из кармана штанов кисет и трубку, спросил Иван Трофимович.

– Так у меня трубки нет, – усмехнувшись, ответил Семен.

– А ты думаешь, я не помню, что ты папироски смолишь? Возьми, из корня березы вырезал, видишь, пригодилась. – Он протянул Семену трубку.

– Спасибо, брат! – растроганно сказал Мамаев, разглядывая отполированную мордочку чертика с рожками и красными глазками из сердолика.

Они набили трубки табаком, закурили, горький дымок сизыми струйками завился над их головами, отгоняя мошкару.

– Я читал твое донесение о том, что после появления на реке Дербул японцев с канистрами в нижнем течении вспыхнули эпидемии сапа. Что еще удалось узнать?

– Мужики говорят, что дорогу к северо-востоку от Хайлара продлили дальше, к Хингану. Где-то в том районе построили скотоводческую ферму. Служат там только японцы. Посторонним на объект не проникнуть. Рядом находится учебная база отрядов Асано. Возможно, поставили как дополнительный заслон.

– Спасибо и за это. А табачок-то хорош у тебя, забористый, – выбив докуренную трубку о край доски, сказал Семен. – Иван, ты говорил, что тебе наши вещи принесли. В них запасные аккумуляторы для рации, надо перепрятать.

– Пошли в сени, пока никого нет, – вставая с завалинки, позвал Белокрылов.

Света из небольшого окна в помещении было недостаточно. Хозяин отомкнул висячий замок, скрипнул дверью в небольшую кладовку, достал с полки керосиновую лампу и зажег фитиль.

– Здесь мой угол, жена сюда не заходит, – посторонился он, пропуская внутрь

Рядом с обтянутыми кожей чемоданами и большим брезентовым рюкзаком стоял обитый железными полосками сундук, над ним висела в потертых ножнах шашка и охотничье ружье.

– Последние два года живем здесь безвылазно, вот я и перевез свое обмундирование на заимку. В Драгоценке тридцатого марта, в день Алексея божия человека – покровителя Забайкальского казачьего войска, праздник устраивают и парад. Я по службе тоже туда езжу. Аккумуляторы в сундуке, под форму, спрячу, никто не найдет.

– Ты замок для верности повесь, – сказал Мамаев, подавая ему вынутый из рюкзака сверток. – А чемоданы пока в кусты перепрячем.

Забрав вещи, Белокрылов направился по уже знакомой тропинке к распадку. Семен догнал Ивана и, пристроившись рядом, начал рассказывать:

– Я год назад тоже участвовал в параде, правда, в Белоруссии.

– Так тебе довелось на западе повоевать? – удивленно глянул на него тот.

– Немного. В июне сорок четвертого меня отправили в командировку в 11-ю гвардейскую армию, которая тогда участвовала в операции «Багратион». Немцы залили Белоруссию кровью, каждый третий житель был убит. Но и люди сражались с фашистами от мала до велика. У немцев земля буквально горела под ногами. Минск освободили в июле сорок четвертого. От города остались одни руины. Прежде чем навсегда расформировать партизанские отряды, было решено провести парад. В излучине реки Свислочь построили трибуны. Шестнадцатого июля там собрались пережившие оккупацию горожане. На трибунах стояли руководители Белоруссии, члены Центрального штаба партизанского движения и делегация командиров Красной армии во главе с командующим фронтом Иваном Даниловичем Черняховским. Тридцать тысяч партизан выстроились в парадном строю. Накануне многим из них вручили медали «Партизану Отечественной войны». Ты бы видел, с каким восторгом их встречали! Заросшие и исхудавшие, они не умели толком маршировать, но прошли гордо, потому что были победителями.

– Ты тоже был в строю?

– Был… Там смешной случай произошел. В шеренге партизан важно шагал козел, а на его шее висели нацистские кресты и медали. Потом я узнал, что в сорок третьем году партизанский отряд «Борьба» из бригады «Народные мстители» захватил его в качестве трофея после разгрома немецкого гарнизона. Не знаю, почему они его не съели в такое голодное время, но козел прижился и получил кличку Малыш. Может, потому что смелым оказался… ходил во время боя в атаки вместе с санитарами, носил санитарную сумку и выстрелов не боялся. Перед парадом бойцы решили, что Малыш пройдет внутри колонны, незамеченным. Но во время торжественного марша боевой козел вырвался из рук и пристроился рядом с командованием отряда. Его появление вызвало бешеный восторг у зрителей, он даже попал в объектив оператора, и его показывали в кинохронике, так и остался навсегда в истории.

– И куда его потом дели? Съели?

– Нет, что ты! Его потом передали на станцию юннатов Минского дома пионеров.

– Досталось России в войне с Германией?

– Досталось… Мужики ушли на войну, а женщины, старики и подростки стали работать вместо них. В колхозах на трудодень двести сорок граммов хлеба давали, а все остальное – для фронта. – Вынув из кармана пачку папирос, Семен закурил.

– Теперь я понимаю, почему твой паренек Дарьино угощенье есть не стал. Он ведь считает, что здешние русские вас предали. Из казаков, видно. С врагом хлеб не может преломить.

– Ты прав, из казаков. Его дед в составе 1-го Нерчинского полка при Мукдене воевал.

– Эх, как же нас судьба-то переломала, Семен! Что бы вы о нас ни думали там, за рекой, мы русские, а здесь нам все чужое, даже облака неродные. Вон она, Россия, на том берегу, а доплыть нельзя. Не один я такой, который и рад бы вернуться, да некуда.

– Ты, Иван, не кручинься, – хлопнул его по плечу Мамаев. – Ты здесь Родину защищаешь, кабы все так…

– Я что думаю, брат, война скоро начнется. По японцам вижу, какими они стали злыми. Придут ваши, кто станет разбираться, свой я или нет. Снова всех одной косой загребут. Мне бы Дарью спасти, сам-то – ладно, – махнув рукой, произнес он с горечью.

– До того времени нам с тобой еще дожить надо и задание выполнить, – сурово произнес Семен.

Глава 10

Хайлар

Город Хайлар стоял в месте слияния Хайлархэ и ее левого притока – реки Иминьгол, вблизи границы с Россией и Монголией. Здесь скрестились пыльные дороги, ведущие к восточным и южным районам Китая. Здесь слилось множество наций – русские, китайцы, монголы, буряты, орочоны и тунгусы, дауры, примкнувшие к ним армяне, евреи и татары. Среди этого смешения народов оккупировавшие Маньчжурию японцы жили обособленно.

Город с трех сторон окружали сопки. От постоянных ветров и сыпучих песков с северо-запада его прикрывала священная сосновая роща. Центр города надвое рассекала Китайско-Восточная железная дорога. Благоустроенный поселок русских железнодорожников Залинье построили на противоположной стороне полотна дороги, в пяти километрах от Старого города. В Залинье рядом друг с другом находились две школы – двухэтажная русская с десятилетним образованием и татарская четырехлетняя. Здесь же были административные здания, дом Железнодорожного собрания, окруженный тенистым садом. В Залинье располагалось Захинганское Бюро эмиграции, стояла красивая деревянная Спасо-Преображенская церковь.

Пустырь между железнодорожным поселком и Старым городом вскоре застроили беженцы из России. Усадьбы казаков отличались от остальных крепкими рублеными избами, тепляками, банями, стайками во дворе. После устройства фирмой «Братья Воронцовы» лесной гавани в устье Имингола была освоена и территория Острова.

С приходом японцев на юго-востоке был построен военный городок, появился квартал Мацуя. Там были открыты магазины харбинских и японских фирм, рестораны, гостиницы и заведения с легкодоступными девицами разных национальностей, в которых любили отдыхать японские солдаты из хайларского гарнизона. Тут же находилась японская военная миссия, полицейское и жандармское управления.

Китайский квартал располагался в Старом городе. Там торговцы держали мелкие лавки, харчевни, постоялые дворы, парикмахерские, прачечные. Огородники торговали на базаре огурцами, помидорами, луком, капустой, пучками зелени.

За рябью холмистых складок, к западу от Хайлара стоял дацан. Прилетевший из степи ветер доносил звон колокольчиков, подвешенных к его загнутой вверх черепичной крыше. Баргуты и монголы с отарами овец, табунами лошадей и верблюдов останавливались рядом с дацаном на стоянку.

* * *

Иван Тимофеевич высадил своих спутников рядом с вокзалом, а сам отправился по делам. Мамаев и Комогорцев помогли Краснову и Черных занести чемоданы в зал ожидания, после этого взяли крытый экипаж и отправились в китайский квартал. Они ехали вдоль узких пыльных улочек, где с обеих сторон тянулись пошивочные мастерские, бакалейные и кондитерские лавки, булочные и харчевни, в которых продавали все: кондитерские

– Вовремя подошли! – сказал капитан, взглянув на ручные часы, и постучал в дверь.

– Кто там? Мы уже закрыты, – раздался за дверью встревоженный голос.

– Нам нужен господин Донг, – сказал по-китайски Мамаев.

– Кто вас прислал?

– Нас прислал Ляо-Чжан. Он велел передать, что поезд на Цицикар уходит за час до рассвета.

Заскрипел засов, дверь отворилась, и щуплый китаец в штанах и куртке из грубой синей дабы пригласил:

– Войдите!

Освещая дорогу керосиновой лампой, мягко ступая кожаными улами по глиняному полу, он провел их по темному коридору в небольшую комнату, имеющую два выхода и плотно закрытое тяжелыми шторами окно. В комнате стоял легкий запах чеснока, черемши и еще чего-то трудно определимого, но острого, присущего китайским жилищам.

– Присаживайтесь, – предложил хозяин, поставив лампу на стол.

Гости устроились на узком, плетенном из тростника диванчике рядом с круглым, накрытым клеенкой столом. Хозяин сел напротив на такой же плетеный стул. Китаец сидел неподвижно, не произнося ни слова, бросая редкие внимательные взгляды на незнакомцев.

Гость постарше и пониже ростом был одет в темно-коричневый шерстяной костюм, на голове фетровая шляпа, черная аккуратная борода, из-за стекол круглых очков на хозяина спокойно смотрели темные глаза. Другой был намного моложе, высокий и широкий в плечах, серые глаза изучающе оглядывали полупустую комнату. Он был одет в суконный пиджак, из-под которого виднелась синяя сатиновая рубаха-косоворотка. Черные шерстяные брюки заправлены в кожаные мягкие сапоги. Из-под серого картуза выглядывал волнистый русый чуб.

Гости ждали, не проявляя беспокойства. Через несколько минут отворилась дверь и вошел невысокий толстый китаец в черной свободной одежде с кожаным портфелем в руках. Его голова была наполовину выбрита, а волосы на затылке заплетены в жиденькую косичку. Он молча всем поклонился и устроился на стул рядом с хозяином харчевни.

Мамаев достал из кармана жилетки серебряные часы-брегет с цепочкой и подал ему. Китаец вынул из портфеля лупу, внимательно оглядел заднюю крышку часов, потом положил их на стол и извлек из портфеля толстый бумажный пакет, запечатанный сургучной печатью.

– Прошу ознакомиться, здесь все необходимые документы, как и просил господин Цзучан.

Мамаев вскрыл сургучную печать, внимательно посмотрел какие-то документы, бумаги, справки, железнодорожные билеты, сложил все обратно, поинтересовался:

– Сколько я вам должен за услугу?

– Ничего. За все уже уплачено. Мне лишь поручили передать пакет человеку, имеющему «брегет», на котором будет определенная надпись. Вашу вещь я забираю как доказательство, что все исполнил. – Он взял со стола часы и положил в карман. – Всего доброго! – Китаец встал, поклонился и покинул комнату.

Маленький человечек проводил гостей до двери и, не проронив ни слова, выпустил на улицу. Было сумеречно, пахло сырой землей, шел мелкий, невидимый в темноте дождь. Спутники поймали пролетку с поднимающимся верхом и добрались до железнодорожного вокзала.

Гостиница «Каринэ»

К гостинице «Каринэ» подъехали два экипажа. Господин в коричневом костюме спрыгнул с подножки и помог выбраться стройной брюнетке в светло-голубом платье и модной широкополой соломенной шляпке, украшенной атласными лентами в тон платья. Пара поднялась на высокое крыльцо, швейцар в ливрее предупредительно открыл перед ними дверь. Следом за парой в вестибюль втиснулся высокий парень с двумя большими кожаными чемоданами и объемистым рюкзаком за спиной. Из второго экипажа вышел мужчина в строгом сером костюме, фетровой шляпе, с дорогим саквояжем. Он задержался на крыльце, докурил папиросу и, внимательно окинув взглядом улицу, вошел в гостиницу. Навстречу гостям из-за стойки администратора выскочил человек армянской наружности.

– Нам с супругой нужен лучший трехкомнатный номер, мой компаньон выберет апартаменты сам, а приказчику дайте комнату подальше от нас, уж больно он храпит во сне, – сказал тот, что был с дамой.

– Господин? – Вопрошающий взгляд администратора замер на лице гостя.

– Нимчинов Тимур Батоевич.

– Господин Нимчинов, у нас строгие порядки, вначале необходима регистрация.

– Я осведомлен о порядках в отелях, господин… – Нимчинов так же выжидающе замер.

– Азарянц Карен Варданович, хозяин этого заведения, – склонив голову, представился тот.

– Это невыносимо! Я устала и хочу прилечь! – капризно вмешалась в их диалог женщина.

Нимчинов подошел к хозяину и, взяв его за локоть, повлек к крытой синей ковровой дорожкой лестнице, объясняя по дороге внушительным голосом:

– По интерьеру отеля я вижу, что вы европейского склада человек и поймете меня, Карен Варданович. Эти женщины так прихотливы и так утомляют, что я готов пожертвовать десять золотых рублей, чтобы моя Анна наконец смогла прилечь, а уж потом я навещу вас в вашей конторке. – Он вложил в ладонь Азарянца монету царской чеканки, на левом крыле двуглавого орла которой была заметная царапина.

Лицо хозяина раскраснелось от неприкрытой лести незнакомца. Он торопливо сунул монету в карман жилетки и, махнув рукой на строгие приказы полицейского управления, повел гостей в самый большой трехкомнатный номер.

Анастасия бросила шляпку на диван, подошла к окну, раздвинула шторы и о чем-то задумалась, глядя на редкие фонари, освещавшие улицу. Мамаев засмотрелся на нее: такую воздушную в этом светлом крепдешиновом платье, похожую на видение из далекого мирного времени. Он никак не мог привыкнуть к ее новому облику. Настя обернулась, заметив его растерянное лицо, лукаво улыбнулась и устроилась в кресле у стола.

«Актриса», – сердито нахмурился Семен и отвернулся, заставляя себя не думать о ней.

– Что-то не так, милый? – услышал он за спиной веселый смешок.

– Когда же вы настоящая, Анастасия Викторовна?

Она встала и подошла к нему совсем близко, окутав цветочно-фруктовым ароматом духов.

– Что вас не устраивает, Семен Дмитриевич? Вы хотите, чтобы я была скучной, мрачной, серой женщиной? Кто поверит, что богатый промышленник будет держать возле себя такую? Вы тоже не должны быть суровым бирюком. Покажите, что восхищаетесь мной. Если вы меня к кому-то приревнуете, то будет еще лучше.

– А если и правда начну ревновать? – усмехнулся Мамаев.

– Почему бы и нет? – Настя недоуменно пожала плечами. – Не настолько же плохо я выгляжу.

«В том-то и дело, что слишком хорошо! Уж лучше бы была прежней. Тогда бы я не так за тебя боялся…» – в сердцах подумал Семен, вслух же ответил: – Я постараюсь быть хорошим супругом, Анна.

* * *

Краснов выбирал себе комнаты долго и требовательно, а когда выбрал, заставил горничную-китаянку сменить при нем все постельные принадлежности и полотенца. После этого щедро одарил ее чаевыми. Худощавое лицо, примой нос,

Разместив гостей, хозяин заглянул в ресторан и приказал бармену, который одновременно служил и официантом, принести гостям в номера чай и легкий ужин.

Примерно через час Егор вручил Азарянцу личные книжки новых постояльцев. Отдав документы, он зашел в расположенный на первом этаже гостиницы бар, работающий до глубокой ночи. Пристроившись на стуле у барной стойки, он пропустил стаканчик-другой и, опьянев, разоткровенничался с буфетчиком, стараясь вести себя с беспечной независимостью. Он рассказал, что Анна ему родственница по отцу, поэтому уговорила мужа, богатого харбинского промышленника, взять его с собой в деловую поездку. Что, мол, у Нимчинова в Хайларе есть свой интерес. Он с компаньоном-немцем надумал открыть здесь заводик по производству мясных консервов, что ему нужно заключить договора на поставку мяса с местными промышленниками.

– Твой хозяин опоздал. Здесь всем заправляют японские фирмы. Я сам из Трехречья, родня живет в Цагане. – Лицо рыжего бармена расплылось в самодовольной улыбке. – Прошлым летом хозяин поручил мне сопровождать японского поручика Хиразакура Дзенсаку[65] по нашим станицам и деревням. Поручик на русском говорил хорошо и много чего мне рассказал. Их император разрешил своим офицерам участвовать в прибылях предприятий Маньчжоу-Го. Его начальника, генерал-майора Вакамацу, тоже очень интересует производство мясных консервов для армии. Поэтому он и отправил Дзенсаку в Баргу, узнать, сколько у наших фермеров и кочевников скота. Обычно японцы к нам свысока относятся, а этот такой разговорчивый и дотошный был, все расспрашивал и в блокнотик записывал.

– Мы с тобой разговариваем, а как звать друг друга, не знаем. Меня Петр, а тебя? – перебил Комогорцев, стараясь не показать, как его интересует информация болтливого бармена.

– Костя Нечаев.

– Давай выпьем, Костя, – наливая водки во вторую стопку, предложил Комогорцев.

– Рабочий день закончился, можно и расслабиться, – охотно взяв рюмку, согласился бармен.

Они выпили и захрустели малосольными огурчиками, которые буфетчик достал из-под прилавка.

– Я гляжу, хвастаешь ты много. Сдались японцам ваши три коровы, чтобы здесь целый завод строить, – сказал Егор, с усмешкой глядя на бармена.

– Много ты знаешь, – возмутился парень за стойкой. – Наши мужики по четыреста голов на заимках держат. А сколько овец да лошадей по степи у кочевников пасется, немерено! Наши скотоводы хорошо к поручику отнеслись, говорили, что ученого человека сразу видно. В болячках скота разбирается, чем и как кормить знает. Он дотошно все осмотрел – и пастбища, и сенокосные угодья, и водопои, даже дороги обследовал. Мы с ним до глубокой осени по кочевым стоянкам ездили. Его тогда сильно удивило, что овцы и монгольские лошади зимой тоже пасутся, траву из-под снега копытят.

– Значит, Нимчинов не зря сюда приехал, если у вас столько скота, – сказал Егор, пододвигая пустую стопку буфетчику.

– Я говорю, опоздал твой хозяин. В городе фирма «Санка-Шокай» имеет мясной комбинат, а недалеко от Хайлара китайцы построили большое хозяйство для японцев. Поручик лично закупил туда овец, лошадей и коров. Говорил, что его генерал решил заняться селекцией, выводить особую породу лошадей.

– Че ее выводить-то? – наполнив рюмки, усмехнулся Егор. – Я тебе, Костя, так скажу, против моего хозяина у японцев шансов нет. Его предки веками по степи скот гоняли. Он не абы кто, а отпрыск монгольского князя, и золотишко у него водится. А вообще, это не наше дело. Захочет Нимчинов, он с твоим генералом договорится, – выпив и закусив огурчиком, сказал Егор, громко икнув. – Пожалуй, пойду прилягу, что-то ты совсем меня заговорил.

Гость кинул на стол пару маньчжурских юаней, прихватил недопитую бутылку и, пошатываясь, направился на второй этаж.

* * *

Растянувшись во весь рост на кровати, Егор выжидал. Гостиница затихала. Неслышно было шума и со стороны улицы. Резкий, жаркий порыв ветра стукнул створками на открытом окне и принес горький степной запах полыни. Пора было выполнять поручение Мамаева. Егор встал, взял вещмешок и бесшумно, как кошка, пробрался на пожарную лестницу. Спустившись в палисадник, он направился к реке, придерживаясь тени кустов. Пробираясь по высокому, обрывающемуся в реку берегу, он остановился в густых зарослях тальника, достал из вещмешка рацию, пристроил на ветках антенну. Затаился, прислушиваясь к звукам ночи. Внизу в корнях кустов журчала река, звенели над ухом комары, издали донесся нарастающий гул колес, скрипнув тормозами, поезд остановился у станции. Не почувствовав присутствия человека, Егор склонился к передатчику и отстучал радиограмму:

«Срочно! Совершенно секретно!

Беркуту.

Прибыли на место. Документы и вещи получили. Есть сведения: в июне 1945 года поручик ветеринарной службы Хиразакура Дзенсаку находился в Северо-Хинганской провинции и занимался сбором сведений разведывательного характера. Дзенсаку выявлял наличие и количество скота у населения в пограничных районах. Изучал состояние скота, наличие летних и зимних пастбищ, участков сенокошения, состояние дорог и водоемов. Дзенсаку закупил у населения Северо-Хинганской провинции большое количество скота и поставил его на ферму, что находится примерно в восьмидесяти километрах к северо-востоку от Хайлара. Хозяин этой фермы – генерал-майор Вакамацу.

Передано 01.08.1945 г. Иволга».

Егор отыскал небольшую сухую возвышенность, вырыл яму под раскидистым кустом ольхи, спрятал в нее рацию и аккуратно присыпал место сухими листьями. Сделав заметку у тайника, вернулся к гостинице. Затаившись в палисаднике, огляделся. Не заметив ничего подозрительного, бесшумно вернулся в комнату.

Японская военная миссия

Буфетчик Нечаев рано утром отпросился у хозяина на часок по делам и торопливо пошагал к дому на Тверской улице, где в конспиративной квартире капитан Накамура[66] принимал местную агентуру. Костя шел, с досадой размышляя над тем, что слишком много вчера выболтал малознакомому человеку про японского офицера. Теперь придется выкручиваться – нужно будет и о подозрительных постояльцах рассказать, и себя не выдать.

Нечаев поднялся на второй этаж, подошел к деревянной двери, выкрашенной в коричневый цвет, и осторожно постучал:

– Разрешите?

– Заходите!

Начальник 2-го отдела ЯВМ сидел за столом, заваленным бумагами. Костя прошел на середину кабинета и, как положено, поклонился висевшим на стене портретам императора Японии и императора Маньчжоу-Го, и стоявшему государственному флагу Маньчжурской империи.

– Садитесь, Нечаев. – Накамура кивнул на стоявший напротив стул. – Надеюсь, на этот раз ваше донесение будет стоить того времени, что вы у меня отнимаете, – произнес он на хорошем русском языке, хмуро глядя на агента.

Костя непроизвольно поджал ноги и спрятал под стул, на лице появилось выражение покорной готовности

– Господин капитан, вы приказали докладывать обо всех постояльцах. Вчера в гостинице «Каринэ» поселились промышленники Генрих Оттович Мюллер и Тимур Батоевич Нимчинов, судя по документам, прибывшие из Харбина. С Нимчиновым прибыла жена Анна Леонидовна и их работник Петр Попов. Поздно вечером у меня состоялся разговор с Поповым, который интересовался о количестве скота в Барге.

– И что здесь интересного? Промышленники решили закупить скот, и где это делать, как не в Барге? – холодно поинтересовался японец.

– Господин капитан! Этот работник завел разговор для того, чтобы выспросить про скотоводческое хозяйство, что построено на северо-востоке, недалеко от базы отрядов Асано, – торопливо пояснил буфетчик.

– Ты ничего не перепутал? Может, его интересовал учебный центр?

По голосу японца Нечаев понял, что вляпался во что-то плохое. Лицо покрылось потом, рыжие ресницы непроизвольно стали часто и жалко моргать.

– Постоялец расспрашивал про скотоводческое хозяйство, господин Накамура, – произнес он осевшим голосом.

– Как эти люди выглядят?

– Нимчиновым и Мюллеру я относил в номера чай. Нимчинов среднего роста, борода, усы, в очках, похож на монгола или бурята, для меня они все на одно лицо. Жена его, скорее всего, китаянка, но с примесью русской крови. Оба говорили по-русски хорошо. Мюллер – типичный немец. Такого не спутаешь. После того как они разместились в номерах, я их не видел. Приказчик у них, скорее, из казаков, здоровый, не дурак выпить, молодой, лет двадцать, болтливый.

– Ты тоже болтливый… – сердито произнес Накамура. – Продолжай наблюдать за всеми, но аккуратно, чтобы они ничего не заметили.

– Слушаюсь, господин капитан! – Искательно улыбаясь, Нечаев вскочил со стула.

– Докладывать обо всем будешь лично мне. А теперь ступай!

Буфетчик поклонился флагу и императорам и торопливо вышел, тихо притворив за собой дверь. Накамура торопливо набрал телефон начальника Хайларской ЯВМ Амано Исаму и доложил о своем разговоре с буфетчиком.

* * *

Подполковник Амано[67] аккуратно положил трубку на рычаг телефона, встал и прошелся по кабинету, заставленному неудобной русской мебелью. Юдзиро Вакамацу – генерал-майор из оперативно-стратегического отдела штаба Квантунской армии, приказал докладывать о любых проявлениях чужого интереса к этому скотоводческому хозяйству. То, что там находится филиал «Отряда 100», капитан знал. База учебного центра отрядов Асано была лишь прикрытием, чтобы не допустить на территорию посторонних.

Амано поднял трубку телефона, напрямую соединяющего его с кабинетом генерал-майора:

– Доброе утро, господин Вакамацу! Агент Рыжий доложил, что в гостинице «Каринэ» остановились трое мужчин и женщина. Приехали в Хайлар под видом богатых промышленников. По описанию похожи на тех, о ком вы давали ориентировку. Действуем по заранее оговоренному плану?

– Это хорошая новость! Для гостей у нас все подготовлено. У вас, надеюсь, тоже?

– Да, господин генерал. Поручика Успенского проинструктирую, как вы сказали.

– Не забудьте выдать ему спецсредство. Все должно выглядеть естественно, гости ничего не должны заподозрить, дополнительную слежку за ними не устанавливать. Связь со мной держать постоянно.

Вакамацу еще минут десять объяснял капитану суть операции, наконец замолчал, и Амано услышал в трубке гудки отбоя.

Он достал из кармана белоснежный платок и вытер вспотевший лоб. Затем набрал телефон дежурного, приказал отыскать поручика Успенского, работавшего инструктором при Хайларской разведывательно-диверсионной школе[68].

Вскоре раздался стук в дверь.

– Войдите!

Порог кабинета перешагнул худощавый стройный мужчина в японском мундире и кепи.

– Проходите, садитесь, – указал подполковник на стул, стоявший напротив стола.

Постукивая карандашом по бумажной папке, Амано пристально разглядывал поручика. Когда тот, не выдержав молчания, заерзал на стуле, сухо спросил: – Успенский, вы мне докладывали, что из подразделения подпоручика Аникеева на советскую территорию ушла группа из трех человек под руководством старшего унтер-офицера Василия Харина. Есть ли какие-то известия о них?

– Они переправились через Аргунь шестого июля в районе Дуроя. Границу перешли без инцидентов, но с тех пор на связь не выходили, – доложил тот.

– Это плохо. Противник вас переигрывает. – Узкие карие глаза Амано опасно блеснули.

Он вышел из-за стола и, заложив руки за спину, прошелся по кабинету, остановился напротив поручика и сердито произнес:

– Прослушивания подразделением старшего унтер-офицера Дмитриева советской и монгольской радиосвязи в приграничной полосе тоже не принесли результатов. Из-за плохой работы ваших агентов мы не знаем, что кроется за массовым движением русских вблизи границы в районе Даурии и Борзи.

Смуглое лицо поручика медленно налилось багрянцем, ноздри тонкого носа нервно дрогнули.

– Я думаю, господин подполковник, что Красная армия укрепляет границу. В ближайшее время СССР в войну не вступит. Несмотря на проигрыш, наш союзник Германия их сильно ослабила. У советских погибли миллионы. Развязывать еще одну войну против великой Японской империи равносильно гибели. Только сумасшедший пойдет на бастионы Хайларской крепости.

– Вы мыслите, как стратег, Александр Иванович, – усмехнулся Амано и вернулся в свое кресло.

– Вчера в гостиницу «Каринэ» поселились промышленники Генрих Оттович Мюллер и Тимур Батоевич Нимчинов, прибывшие из Харбина. С Нимчиновым прибыла жена Анна Леонидовна и их работник Петр Попов. Они хотят наладить закупку мяса у местных скотопромышленников для завода в Харбине. Вы помните вашу задачу?

– Моя задача – познакомиться с гостями Азарянца и предложить свою помощь в качестве проводника по Барге. Я обязан выказывать им свою заинтересованность в них как в богатых партнерах. После полудня промышленников надо вывезти в усадьбу моих родственников и остаться там ночевать.

– Ночевка в усадьбе обязательна. Там устроите небольшую пирушку. Незаметно подсыпьте мужчинам вот это, – Амано выставил на стол небольшой флакончик с серо-зеленым порошком. – Женщине подсыпать ничего не нужно.

– Это яд? – Успенский настороженно, как на гадюку, уставился на пузырек.

– Не говорите глупости! Эта смесь трав вызовет лишь легкое расстройство желудка. Утром сообщите о заболевании гостей по этому адресу. – Подполковник протянул поручику листочек с надписью. – За гостями приедет санитарная машина. После этого вернетесь в город. Да, чуть не забыл. Мне надо, чтобы их приказчик остался в гостинице. Объясните это тем, что в машине места для всех не хватит. Приступайте к делу, я вас не задерживаю.

Глава 11

Усадьба Успенских

После завтрака в ресторане группа Мамаева отправилась на прогулку по аллее, ведущей к реке. Утро было тихое, ясное, Имингол виднелся отсюда во всю ширину, он сверкал между заросших тальником берегов и переливался на солнце, словно расплавленное серебро.

– Пока все идет, как планировали. Незаметно, чтобы наше появление кого-то встревожило, –

– А китаец из харчевни нас не сдаст? – спросил Егор.

– Китаец выполнял поручение главаря северных хунхузов Шена. За нас перед ним поручился контрабандист и торговец опиумом Янлин.

– Вы считаете, что поручительство главаря бандитов хунхузов и наркобарона делает нам честь? – нарушил молчание Краснов, разминая в руках папиросу.

– Здесь другие порядки. Поручительство этих известных для японцев дельцов – лучший пропуск в хайларское общество, а точнее, к тем, кто занимается поставками продовольствия для армии. В Барге скот считается местной валютой: им платят подати, на него выменивают продукты и предметы первой необходимости. Хунхузы и местная мафия имеют с этого немалую долю.

– Меня беспокоит, что мы слишком громко заявились сюда. Не сомневаюсь, что этот хитрый армянин уже сидит в ЯВМ, – с сомнением произнесла Черных.

– Так было спланировано. У нас очень мало времени на выполнение задания. Чем раньше местные скотоводы узнают о богатых предпринимателях, затеявших выгодное для них дело, тем быстрее мы сможем получить нужную информацию, – ответил Мамаев.

– Вчера, когда отнес документы Азарянцу, я зашел в бар. Рассказал, что господин Мюллер, истинный ариец, напуган крахом Германии и хочет выгодно вложить свои деньги. Что Немчинов убедил компаньона поехать в Баргу, где можно быстро эти деньги преумножить. Рассказал, что вы решили открыть в Хайларе заводик по производству мясных консервов и заключить договор по поставке мяса с местными скотоводами.

– Вы считаете, что японцы поверят во всю эту чушь? – усмехнулся Краснов.

– Поверят или нет, не знаю. Но интересную информацию я получил. Прошлым летом буфетчик по поручению хозяина сопровождал некого японского поручика Хиразакура Дзенсаку. Начальник Дзенсаку, генерал-майор Юдзиро Вакамацу, очень заинтересовался производством мясных консервов для армии и отправил поручика в Баргу узнать, сколько у фермеров и кочевников скота. Поручик оказался дотошным, осмотрел пастбища, сенокосные угодья, обследовал водоемы и дороги и все записывал в блокнот. После его визита к юго-западу от Хайлара китайцы построили большое хозяйство для японцев. Дзенсаку лично закупал туда овец, лошадей и коров. Якобы его генерал решил заняться селекцией, выводит особые породы. Да, чуть не забыл, этот поручик очень хорошо разбирался в болезнях животных.

– Интересная информация. В сороковых годах эпидемии ящура и сапа среди животных в ряде районов Приаргунья были не чем иным, как скоординированными боевыми действиями, проведенными в обстановке совершенной секретности жандармерией Квантунской армии и органами японских спецслужб. Наше руководство считает, что к северо-востоку от Хайлара японцы открыли лабораторию для производства биологического оружия. Нам необходимо ее найти. У вас есть что сказать, Анастасия Викторовна?

– После Первой мировой войны и пандемии испанки правительства стран поняли, что у биологического оружия нет границ, и в двадцать восьмом году запретили его применять во время войны Женевским протоколом. Но японцев это не остановило. Барга – богатый скотоводческий район, если в случае войны заразить скот сибирской язвой, сапом или ящуром и выпустить на волю, вспыхнет эпидемия. Хуже того, люди тоже болеют этими инфекциями.

– И что, от этой заразы нет никакой защиты? – Егор побледнел при мысли о страшных болезнях.

– Есть. Вакцины. И, судя по вашей медкарте, их вам делали еще в училище, – глянув насмешливо на Егора, ответила Черных. – Но гражданское население Забайкалья и Дальнего Востока не прививали, все усилия были направлены на армию. Чума, холера, тиф вспыхивают, как пожар, и пока врачи будут ликвидировать очаги эпидемии, могут погибнуть тысячи человек. Единственно, что можно сделать, это уничтожить подготовленные запасы бактерий.

– Найдем мы эту лабораторию, и что дальше? Устроим диверсию? – хмуро спросил Илья.

– Пока наша задача – в кратчайший срок ее найти и доложить о местонахождении. Инструкции будем получать по мере выполнения задания, – сухо ответил Мамаев и, повернувшись к Егору, спросил: – Радиограмму Беркуту отправили?

– Да. Рацию спрятал на берегу.

– Будем ждать, что сообщит Беркут про этого генерал-майора и поручика. Нам пора возвращаться, Анна. – Мамаев по-хозяйски взял под руку Черных и повел в сторону гостиницы.

– Я смотрю, вам все больше нравится роль моего супруга, – с улыбкой сказала Анастасия, положив на его руку свою ладонь.

– А вы та еще язва, – усмехнулся он.

* * *

В каморке Азарянца было темно и прохладно. Небольшое окно плотно прикрывали шторы. Мамаев задержался у порога, привыкая к сумраку.

– Проходите, господин Нимчинов, я угощу вас настоящим армянским коньяком, – раздался из самого темного угла голос хозяина. Семен прошел, сел у стола, взял в руки уже наполненный бокал и сделал глоток.

– Нравится? Этот коньяк хорош в качестве аперитива.

– Нравится. Только я не знаток ваших вин.

– Вы сказали правильные слова, Тимур Батоевич. Мало кто в этой стране понимает в наших винах. У меня для вас есть новость. Ваши документы в полном порядке, но Петр задел вчера опасную тему, и Амано решил приставить к вам своего человека.

– Вы узнали, кто это будет?

– Узнал. Осведомитель из ЯВМ сообщил, что утром, после визита моего буфетчика на конспиративную квартиру, к Амано был срочно вызван инструктор Хайларской разведшколы поручик Успенский. Скорее всего, ему дали задание познакомиться с вами поближе.

– Если он инструктор при школе, то вряд ли у него есть табуны лошадей и овец, почему это поручили ему?

– У него табунов нет, но его родственники держат большое хозяйство недалеко от города, в северо-восточном направлении, – сказал Азарянц.

– Нам необходимо попасть в тот район, и тут же появляется этот Успенский. Непохоже, чтобы японская контрразведка действовала так напрямую, – усомнился Мамаев.

– Здесь может быть два варианта: или они проверяют вас ради галочки, или они знают, кто вы.

– Если будет второй вариант, то нас не выпустят из поля зрения и доведут до нужного места, а потом попытаются любыми способами выяснить задание, – закончил мысль Азарянца Мамаев. – Не будем гадать. Как только в отношении нас появятся интересные предложения, сообщите, пожалуйста, – он допил свой бокал и хотел забрать со стола документы, но Азарянц остановил его, положив ладонь на личные книжки.

– Документы пока оставьте, они будут лишним поводом вас навестить. А вот эту карту и листок захватите. Я пометил на ней интересующие Беркута организации и подробно их описал. – Азарянц пододвинул ему аккуратно свернутые листы бумаги.

– Всего доброго, Карен Варданович. Думаю, мы скоро свидимся, – забирая документы, попрощался гость и покинул комнату.

* * *

Спасаясь от полуденной жары, постояльцы гостиницы расположились на открытой, продуваемой ветерком веранде. Обед уже подходил к концу, когда к столику подошел хозяин в сопровождении худощавого мужчины, одетого в легкую рубашку и льняные брюки. Голову незнакомца прикрывала от солнца соломенная шляпа канотье. На загорелом смуглом лице выделялись светло-голубые

– Господин Нимчинов, я шел к вам, чтобы вернуть документы, и встретил по дороге господина Успенского. Мы разговорились, я рассказал ему, что во вчерашней беседе вы упоминали о проводнике для поездки по нашей бескрайней степи. Александр Иванович охотно взялся помочь. У него большой интерес к вашему предприятию – его семье нужны партнеры по переработке и сбыту мяса.

– Спасибо за заботу, Карен Варданович, – поднялся со своего места Мамаев. – Приятно познакомиться – Тимур Батоевич, – представился он.

– Александр Иванович, – пожимая его руку, ответил Успенский.

– А это мой друг и компаньон Генрих Оттович Мюллер. – Краснов слегка приподнялся и кивнул головой. – И моя жена Анна Леонидовна. Анастасия томно протянула руку. Галантно наклонившись, Успенский поцеловал кончики нежных пальцев. – Петр, мой приказчик, – бросил Мамаев, едва взглянув на Егора. – Приглашаю за наш стол, здесь хотя бы не так жарко, как в комнатах.

Успенский взял стул и устроился за просторным столом.

– А я не буду вам мешать, у меня, как всегда, дела, – положив на стол конверт с документами, откланялся Азарянц.

Александр Иванович заказал себе бокал сухого вина и, доброжелательно улыбаясь, стал подробно отвечать на вопросы Нимчинова. За беседой он незаметно разглядывал соседей по столу, составляя для себя их портреты:

«Нимчинов – явно полукровка, объясняется по-русски хорошо, без акцента. Борода, очки скорее для того, чтобы изменить черты лица. Говорит уверенно, видно, что привык командовать. Он главный в группе? Или второй? Рыжий назвал его немцем. Молчит. Слова не проронил. Водку не пьет, потягивает вино. Не хочет напиться или такая привычка? Русские обычно эту кислятину не любят. Может, правда немец? Тогда как он оказался в группе? Женщина. Непонятно, зачем она нужна Амано. Обычная профурсетка, выскочившая замуж за богатого монгола. Тоже из полукровок, но красивая. Монголы почти не женятся на китаянках. Может, не жена, так, взяли ее с собой для прикрытия? Кто же из них главный? Петр держится скромно в тени. Слишком молод для руководителя, скорее всего, радист. Капитан его сразу просчитал и решил отделить от группы и оставить их без связи. А если радистка баба? Тогда японец этого парня запытает, выбивая признание и шифр. В дороге каждый из них как-то приоткроется. Тогда и найду ответы», – решил Успенский.

Поездку решили не откладывать на завтра. Поручик ушел за машиной, а постояльцы поднялись в номер Мамаева.

– Мы не должны разделяться, – категорически сказала Анастасия, бросив на кровать широкополую соломенную шляпу. – Давайте откажемся от услуги этого поручика и поедем самостоятельно, на двух экипажах.

– Мы поедем на машине Успенского. Петр останется в гостинице с нашими вещами, – резко возразил капитан.

Комогорцев кивнул головой, принимая приказ командира.

В комнату заглянул бармен Костя и сообщил, что машина Успенского ждет их у крыльца.

Черных холодно кивнула «родственнику» на прощание и первой забралась на заднее сиденье. Краснов сел возле водителя. Мамаев, наказав Егору никуда не отлучаться из номера, устроился рядом с ней.

Егор подождал, пока автомобиль не скрылся за поворотом, потом поднялся к себе в комнату и завалился на кровать. Самым трудным было просто лежать и гадать: или они реально смогли прошмыгнуть под носом у японской контрразведки, или их давно уже разоблачили и за ними скоро явятся из жандармерии. Как никогда, ему сейчас хотелось оказаться дома, в Зюльзе. Обнять маму, которую давно не видел, деда, побродить с ружьем по тайге. Егор постарался прогнать от себя мысли о доме. Он понимал, что в любой ситуации, чтобы не выдать группу, ему остается изображать обиженного родственника, которого взяли с собой только как слугу-носильщика.

* * *

Машина Успенского миновала городской сад, в котором стоял увенчанный двуглавым орлом обелиск, воздвигнутый в честь трехсотлетия дома Романовых, пропетляв по пыльным улицам, выбралась за город и переехала по мосту на левый берег Хайлархэ. Дорога шла вдоль реки. Вокруг простирались монгольские плоскогорья, с сопками разной высоты и формы, с падями, перевалами, долинами, многочисленными речушками, заросшими тальником, черемухой и дебрями дикой малины и смородины. На плоскогорьях росла трава-острец – самое огромное богатство этих степей, дающая превосходное сено огромным отарам овец, бесчисленным стадам рогатого скота, верблюдам, табунам низкорослых выносливых лошадей. Потому и разводили здесь свои скотоводческие хозяйства ухватистые забайкальские казаки, приглядевшие еще в семнадцатом веке эти благодатные места.

Постепенно грунтовая дорога свернула к предгорьям Хингана. Машина поднялась по крутому склону горы на небольшой перевал, сквозь редкий лесок спустилась с хребта, обогнула скалистый мысок и вывела к усадьбе.

Уставшие от тряской дороги, сомлевшие от духоты и пыли спутники выбрались из машины. Мощенная тесом дорожка вела к калитке в ровном бревенчатом заборе. Гремя цепью, грозно залаял пес. Успенский первым вошел в ограду, прикрикнул на собаку, та, заворчав, спряталась в конуру. Гости вошли следом за ним. Во дворе стоял крепкий пятистенный дом под железной крышей, сложенный из толстых бревен. К нему были пристроены сени и крытая веранда. За домом виднелся огромный сарай, двухэтажный амбар, здесь же стоял небольшой тепляк, за которым раскинула ветки черемуха.

– А я думаю, на кого это Байкал лает, а это Сашенька приехал! – выглянув из-за ситцевой занавески, закрывавшей дверной проем, воскликнула сухонькая старушка и торопливо сбежала по высоким ступеням. – Совсем о нас забыл, – обнимая Успенского, укорила она.

– Не сердись, бабуля, дела замучили, – расцеловал ее Александр Иванович. – Я вижу, одна хозяйствуешь, куда народ девался?

– С утра Иван Феоктистович всех собрал и на дальние покосы увез.

– Надолго они уехали?

– Продуктов на неделю собрали. Пока стоит погода, будут косить.

Внук не подал вида, что такая новость очень обрадовала его. Он знал, что его служба в ЯВМ не нравилась деду. Но ослушаться Амано и не выполнить его задание Успенский не мог, знал, чем угрожало нарушение приказа не только ему, но и всей семье.

– Что же ты тут встал! – вывел его из задумчивости голос бабушки Веры Игнатьевны. – Гостей привез и во дворе держишь.

Успенский представил ей своих спутников. Она сначала провела их в тепляк, там они умылись с дороги у рукомойника, а потом прошли к дому по настланным тесовым дорожкам. Скинув в сенях обувь, вошли в просторную комнату, в которой стояла русская печь, пахло свежеиспеченным хлебом и сдобой. В избе с выбеленными известью стенами было светло и прохладно. На открытых двустворчатых окнах слегка колыхались от ветерка вышитые занавески.

– Вот тут мы и хозяйничаем с дедом, а сыновья да внуки только на покос да на праздники приезжают, – суетилась возле любимого внука и его гостей старушка. – Вы проходите в горницу,

– У вас здесь так хорошо и спокойно, в городе такой благодати нет, – произнес Мамаев, с улыбкой глядя на хозяйку. – В машине насиделись, если позволите, то мы лучше прогуляемся по вашей усадьбе.

– И то верно! Там возле бани калитка есть к речке, а на берегу малина и смородина поспели, сходите полакомьтесь ягодой, а мы с Сашей ужин сгоношим.

Оставив внука и бабушку вдвоем, гости прошли мимо навесов, под которыми размещался сельскохозяйственный инвентарь, телеги, сани, сбруя, за навесами тянулись скотные дворы. Огород находился в нижней части усадьбы, примыкающей к речке. Там же, на берегу, стояла баня.

– Крепко живут, – с неожиданной завистью сказал Мамаев. – У нас в Забайкалье таких дворов уже не осталось. Весь скот в колхозах.

– На Украине до войны тоже богато жили. Мало что осталось. Фашисты много деревень уничтожили. Стариков, женщин и детей запирали в амбарах и живьем жгли, гады, партизанам мстили. Пожарища вместо домов остались, и людей нет, а здесь благодать, – сказал Краснов.

– Пока Япония ведет войну на юге, здешнее население никто не трогает. Но это не значит, что так будет всегда. – Черных окинула взглядом пасторальный пейзаж. – В метрополии на островах живет слишком много людей, и империи нужно жизненное пространство. Японцы считают, что самый дешевый и удобный способ завоевать его – это применить бактериологическое оружие. Люди во время эпидемий вымрут, а все богатства страны достанутся армии победителей.

– Так все же станет заразным: земля, вода, животные. Как они здесь жить после этого собираются? – возмутился Краснов.

– К вашему сведению, Илья, микробы – тоже живые существа, они гибнут от воздействия хлора или карболки. Проведут дезинфекцию, и можно будет начинать переселение великой японской нации на континент. Биологическое оружие существует для того, чтобы уничтожить людей. Все это объясняется борьбой за выживание, – холодно глянула на него Черных и, открыв калитку, пошла к зарослям малины.

– Капитан, ты слышал, о чем она сейчас так спокойно говорила? – Яростно сверкая глазами, Краснов заступил дорогу Мамаеву. – До такого даже фашисты не додумались!

– Что ты от нее хочешь? Все ученые – немного ненормальные. Для них что микроб, что человек – все одинаково. Черных – светило в микробиологии. Ее рекомендовала нам Москва.

– Не доверяю я таким ученым. – Лейтенант зло глянул в сторону осторожно спускавшейся к речке женщины.

* * *

Свет керосиновой лампы разгонял вечерний сумрак, заполнивший веранду серым светом. Ничто не нарушало мирного покоя усадьбы, только иногда доносился писк испуганной пичуги, да гремел во дворе цепью пес-охранник. После сытного ужина все пили чай с вареньем из лесной малины и слушали рассказ Александра Ивановича.

– Мой дед родом из Забайкалья. Едва его призвали на службу в Первую сотню 1-го Читинского полка, как полк бросили на усмирение восстания ихэтуаней. Дед получил свой Георгиевский крест, когда в районе реки Хуньхэ их полк разбил многократно превосходящие силы китайцев. В Русско-японскую войну его сотня воевала в составе знаменитого отряда генерала Мищенко, прославившегося лихими набегами на врага. Домой в Быркинскую станицу он вернулся полным георгиевским кавалером.

– Это он хвалится вам своими подвигами, когда самогонки на праздник выпьет. А не рассказывает, что не на коне домой вернулся. Его казаки-однополчане израненного на телеге привезли. А сколько с той японской войны казаков не вернулось! – вмешалась в рассказ внука Вера Игнатьевна. – Из-за ранений его и на германскую не призвали. Поженились мы вскоре, двое сыновей родили. Если бы голытьба бунт не затеяла, мы бы так и жили в Бырке. Какой у нас там дом справный был, – горестно покачала она головой.

– Лучше этого? – спросил Мамаев.

– Не хуже, сынок. Чтобы нам все это заново завести, столько мытарства пришлось пережить, один Бог ведает. Бежали-то от красных голые, лишь бы себя и детей спасти. Хорошо, граница рядом да родня здесь, на КВЖД, жила. Помогли маленько.

– А чего же бежали? – спросила Анастасия.

– Молодая ты еще, не ведаешь того страха, что мы пережили, когда брат на брата войной пошел. Вот и Ваня мой вздыбился, как же – герой, за царя воевал, присягу давал! И про раны свои забыл, когда Григорий Михайлович Семенов клич кинул. Да не сдюжили они против красных, вот и бежали мы сюда от расправы.

– Правда все равно на нашей стороне осталась. Мы живем себе, не горюем, и никто нас не трогает. А по красным прокатилась война страшнее Гражданской. Верно, господа предприниматели? – спросил Успенский, разливая по бокалам вино.

– Вы правы, поручик! За многие годы жизни на маньчжурской земле мы привыкли пребывать в благоденствии, в сознании, что никакие политические бури нас не касаются, – поднимая бокал, произнес Мамаев.

Анастасия видела, как побелело лицо Ильи от слов Успенского. Она понимала, что прошедшему с боями от Москвы до Берлина Краснову тяжело принимать психологию этих вроде бы русских людей, которые радуются, что Родина испытала весь ужас фашистского нашествия. Чтобы разрядить обстановку, она капризно произнесла:

– Мужчины всегда говорят о войне и политике, а мне это совсем не интересно. Я видела у вас гитару, Александр. Вечер так хорош, давайте лучше споем.

– И верно, Сашенька. Давно я не слышала твоих песен, – поддержала гостью Вера Игнатьевна.

– Ох уж эти женщины! Как вам отказать, – развел руками Успенский и пошел в дом.

Он вернулся с гитарой, пристроил ее на коленях и, перебирая струны, запел романс Вертинского: «Тает луч вечернего заката, синевой окутаны цветы. Где же ты, желанная когда-то? Где же вы, забытые мечты…» – В голосе Александра звучала какая-то беспричинная скорбь. Пальцы его легко перебирали струны, а глубокий бархатный голос уводил в иной, исчезнувший, мир, в котором не было войны и вражды, в котором существовали только простые человеческие чувства. Потом они с Анастасией спели несколько романсов дуэтом.

– Порадовали вы меня сегодня песнями, однако пора расходиться. Мне на зорьке надо вставать, – сказала Вера Игнатьевна. – Саша, ты в тепляке ложись и Байкала покороче прицепи, вдруг кому понадобится ночью выйти во двор, – распорядилась она. – А гостям я в горнице постелю. – Она взяла со стола лампу и пошла в дом.

* * *

Семен проснулся от резкой боли в животе и тошноты. Он босиком выскочил во двор, и его тут же, у крыльца, стошнило. Услышав сзади топот, едва успел посторониться и пропустить Илью. Того рвало долго и сильно. Они умылись из стоявшей под водостоком бочки и присели на крыльцо.

– Как же мне худо! Траванулись, видать, чем-то, – вытирая лицо краем рубахи, сипло сказал Семен.

Заурчавший живот не дал передохнуть. Резко вскочив,

Заслышав шум, на крыльцо из дома выскочили женщины. Скрипнула дверь в тепляке, и к ним присоединился заспанный Александр.

– Случилось что? – спросил он.

– У мужа и его друга, похоже, отравление. Я слышала, как их сильно рвало, – обеспокоенно сказала Анастасия.

– Я вчера на стол только все свежее ставила, – испуганно всплеснула руками Вера Игнатьевна. – Разве что грибы… так я только шампиньоны в сметане жарила. Да и мы их ели.

– Кроме меня. У меня на грибы аллергия, – возразила Анастасия. – Я пойду посмотрю, что с ними, а вы пока побудьте здесь.

Спустившись с крыльца, она пошла вниз по тропинке. В наступивших утренних сумерках увидела распахнутую калитку, ведущую к реке. На склоне берега, скорчившись, лежали на траве Семен и Илья.

– Ребята, это я, – предупредила она. – Как вы себя чувствуете?

– Плохо, – простонал Илья. – Уже всего наизнанку вывернуло.

– А как ты себя чувствуешь? – Семен приподнял голову и попытался рассмотреть Черных.

– Нормально. Хозяева тоже здоровы. Похоже, у вас отравление грибами, потому что я их вообще не ем.

– Почему тогда Успенский не отравился? Он тоже грибы ел? – подозрительно спросил Мамаев.

– Постойте! Когда мы пришли, стол уже был накрыт и грибы лежали в тарелке у каждого. Это точно, потому что я попросила хозяйку поменять мне тарелку, – встревоженно сказала Черных. – Я вам промою желудок, и станет легче.

– Нет, – резко возразил Мамаев.

– Почему?

– Потому что, по легенде, ты не врач и не знаешь, как оказывать первую помощь при отравлении. Попробуем отлежаться. Не думаю, что нас решили отравить насмерть. Подождем, что предпримет Успенский.

– Да когда же это закончится! – воскликнул Илья и, вскочив, устремился бегом к туалету.

Черных поняла, что в наступившей ситуации, когда здоровье Мамаева под угрозой, возглавить группу придется ей. Она присела возле Мамаева и шепотом сказала:

– Корни лотоса в пустыне не растут.

Мамаев от изумления сел на траве, растер в растерянности лицо и с запозданием промолвил:

– Говорят, что они хорошо растут в Чанчуне. Значит, Зеленин предупреждал о тебе?

– Обо мне, Семен. Японская контрразведка, похоже, разрабатывает нас. Ваше отравление – это их оперативная комбинация. Илье сам объяснишь, что руководство группой перешло ко мне. Выполнить задание нам надо любой ценой.

– О чем вы тут без меня шепчетесь? – повалившись на траву возле Мамаева, спросил слабым голосом Илья.

– Лечение наше обсуждаем, – ответил Мамаев.

Заметив бегущую к ним Веру Игнатьевну, Анастасия торопливо пошла ей навстречу.

– Как они там? – встревоженно спросила старушка.

– Живы и в сознании. Им бы что-то постелить, трава мокрая от росы.

– Это надо же такой беде случиться. Господи, спаси и помилуй! – мелко крестясь, торопливо шагала за гостьей старушка. – Так, может, их в дом?

– Мужчин понос донимает, Вера Игнатьевна, а там до кустиков бегать недалеко. Стесняются они, решили пока у речки остаться. Лучше давайте приготовим чай с ромашкой. Есть она у вас?

– Травка всякая у меня есть. В аптеку-то не шибко за лекарством бегаем. Мы им сейчас корень бадана заварим, хворь как рукой снимет.

Походный лазарет на берегу организовали быстро. На траву постелили рядно, а сверху покрывала принесли овечьи тулупы, чтобы укрыть больных, которых стало знобить. Ромашковый чай притупил боль, но выглядели оба неважно.

– Надо ехать в ближнее село за фельдшером, – решительно сказал Успенский.

– Может, лучше их туда отвезти? – остановила его бабушка.

– А если он на покосе? Только растрясем в дороге, – возразил Александр.

Черных поддержала его решение. Успенский завел автомобиль и уехал. Настя попросила Веру Игнатьевну сварить куриного бульона, а сама отправилась к речке.

Мамаев успел уже сказать Илье, что из-за болезни предал руководство группой Насте и подчеркнул, что на вопросы и дискуссию нет времени. Но Илье было не до дискуссий.

– Настя, а Успенский мог заразить нас холерой или тифом? Я не хочу так умирать, лучше застрелиться, – испуганно спросил Краснов.

– Перестаньте трусить, лейтенант, – сердито ответила Черных. – Неужели у всех мужчин при слове «болезнь» мозги начинают плохо соображать? Успенский слишком любит своих родных, чтобы тащить особо опасную инфекцию в свою усадьбу. Да и японцев не надо за дураков считать. Вы им нужны живыми и здоровыми. Скорее всего, комбинация разыграна, чтобы доставить нас в лабораторию.

– Я, конечно, обязан выполнить задание, но попасть туда в качестве подопытного как-то страшно, – кутаясь в тулуп, пробурчал Мамаев.

Приступы тошноты и рвоты постепенно прошли. Бульон придал силы, и Мамаев с Красновым перебрались на веранду. Гул автомобильных моторов насторожил разведчиков. Вскоре двор усадьбы заполнили японские жандармы. На веранду поднялся невысокий худощавый поручик и, козырнув, представился по-русски:

– Поручик военной полиции Хиразакура Дзенсаку. Нам сообщили, что в этой усадьбе есть больные с опасной инфекцией, которым требуется изоляция. – Он достал из полевого планшета бумагу. – Вот справка об особой отправке.

– Что значит «особая отправка»? – спросил Мамаев.

– Мы отвезем вас на санитарном автобусе в инфекционную больницу. Вам не нужно ни о чем беспокоиться, там просто проверят вас на наличие инфекции.

– А без этой процедуры нельзя обойтись? Я и мой друг почти выздоровели, – спросил Мамаев, недовольно глядя на поручика.

– Нельзя, вы угрожаете населению Маньчжоу-Го, поэтому должны подчиниться, иначе к вам применят меры воздействия. – Он кивнул в сторону жандармов.

Те по-своему истолковали жест и окружили гостей Успенского.

– Мы пойдем сами, добровольно! – предупреждающим жестом поднял руки Мамаев. – Анна, Генрих, прошу не сопротивляться господам жандармам, – сказал он и пошел первым к автобусу.

Глава 12

В гостях у дьявола

К крыльцу длинного двухэтажного каменного здания подъехал автобус. Стоявший у входа солдат быстро подбежал к машине и открыл заднюю дверцу, давая возможность выйти путникам. Обращаясь к Анастасии, Хиразакура Дзенсаку произнес несколько слов по-японски.

– Что он сказал? – спросил Краснов.

– Сейчас нас переоденут и поместят в отдельные палаты, – перевела Черных.

– Никогда не чувствовал себя таким беспомощным, – процедил сквозь зубы Мамаев, оглядывая высокий забор с колючей проволокой поверху и какие-то строения.

Два жандарма, подталкивая в спину, провели Мамаева и Краснова в небольшую комнату. Санитары с марлевыми повязками на лицах выдали им полосатые пижамы с нашитыми на груди номерами и жестами распорядились переодеться. После того как они натянули пахнущие хлоркой штаны и куртки, им жестами велели сложить вещи в холщовые мешки и повели во внутренние помещения.

– Как ты? – спросил Семен, поднимаясь по лестнице.

– Жутковато. Всегда ненавидел этот больничный запах, – зло ответил Илья.

– Мне тоже не по себе. Чувствую себя подопытной крысой.

Идущий впереди санитар обернулся и грозно прикрикнул. На втором этаже они свернули в

* * *

Мамаев наблюдал, как санитар вышел из камеры, со скрипом повернул ключ в замке, потом приоткрыл задвижку на наблюдательном окошечке в двери, убедился, что все в порядке, и ушел.

Он обвел обреченным взглядом комнату. Помимо железной кровати, застланной серым покрывалом, в комнате стоял стол, в углу размещались унитаз и умывальник, свет падал из зарешеченного окна, расположенного почти под потолком.

Чувство бывалого разведчика подсказывало ему, что с самого начала в этой операции что-то было не так. У него не было сомнения, что отравление – лишь повод доставить их сюда, но зачем нужна такая сложная комбинация? Решили кого-то из них завербовать? Значит, тогда японцам известно, кто они на самом деле? Домыслы один невероятнее другого кружились в голове. Мамаев потер ладонями лицо, стирая напряжение. Болезнь еще давала о себе знать, слабость была такой, что при малейшем усилии тряслись руки. Скинув туфли, он лег на кровать, прикрыл глаза – так легче думалось.

Он вспоминал, что, когда ему сообщили пароль для передачи руководства группой, он решил, что это будет Краснов, у которого больше опыта зафронтовой работы, но теперь оказалось, что единственным человеком, который мог заинтересовать эту «чумную организацию», была Черных.

«Возможно, это моя контора поучаствовала в том, чтобы доставить к японцам двойного агента и сообщить через него важную дезинформацию? Судя по словам Черных о «разработке» и «оперативной комбинации», она имеет разведывательную подготовку и даже может быть двойным агентом. И руководство создало запасной вариант, чтобы в случае провала нашей легенды задание выполнила Черных. Но как она одна сможет это сделать?» – вопросы снова и снова возвращался к нему.

Умирать, как подопытному животному, когда закончилась война, было жутко. Способа вырваться из застенка он пока не видел.

Встреча через многие годы

– Анна-сан, прошу познакомиться с Изаму, адъютантом генерала. – Хиразакура Дзенсаку представил Черных молодого жандарма, когда ее спутников увели. – Он проводит вас в гостевой номер и покажет все, что нужно.

Изаму пригласил следовать за ним и предупредительно открыл дверь, пропуская ее в здание.

– В этом крыле находятся жилые комнаты медперсонала, библиотека и клуб. В торце есть выход на крытую веранду. В помещении клуба офицеры и медперсонал обедают, собираются для общения во внеслужебное время. Те, кто желают, могут заказать еду себе в комнату по телефону внутренней связи, у нас своя телефонная станция, – рассказывал адъютант, пока они шли по коридору первого этажа.

Адъютант открыл ключом замок, распахнул выкрашенную синей краской дверь и жестом пригласил войти. Настя оказалась в наполовину занятой платяным шкафом небольшой прихожей с двумя выходами. Одна дверь вела в комнату, вторая – в совмещенный санузел. В номере стояла односпальная кровать, покрытая шерстяным покрывалом, рядом с ней – тумбочка с телефоном. Напротив кровати – письменный стол, два стула, над ними на стене овальное зеркало. На полу небольшой ковер.

– Располагайтесь, отдыхайте, генерал пригласит вас в свой особняк ближе к вечеру, – сказал Изаму, положил на стол ключ и, откланявшись, вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Настя прошлась по номеру, раздвинула плотные шелковые шторы и распахнула деревянные створки, впуская в комнату свежий воздух. В палисаднике под окном густо росла акация, закрывая внешний обзор. Продолжая обследовать жилище, заглянула в ванную комнату, обнаружила там висевшие на вешалке кимоно, полотенце и стоявшие под ними тапочки. На полке возле раковины лежали туалетные принадлежности. Настя подошла к зеркалу. После бессонной ночи под глазами пролегли темные круги, волосы растрепались и лежали на голове куделью. Она приняла контрастный душ, чтобы почувствовать себя бодрее. Облачившись в кимоно, расчесала волосы, скрутила их в узел и заколола двумя длинными шпильками. Обед заказала в номер. В ожидании встречи с генералом прилегла на кровать. Глядя в белую, выкрашенную известью стену, она пыталась справиться с непреодолимой тоской по потере того мира, который уходил от нее все дальше. Она не представляла, насколько мучительным будет это чувство утраты. Переход через советскую границу означал не только выполнение части задания, он означал необратимое отсечение прошлой жизни.

* * *

Вечером в комнату вежливо постучали. Черных распахнула дверь – у порога стоял адъютант Вакамацу.

– Анна-сан, его превосходительство ждет вас, – вежливо поклонившись, сообщил он.

Они миновали заполненный людьми клуб, вышли во двор и по выложенной кирпичами дорожке дошли до одноэтажного кирпичного дома. Поклонившись генералу, Изаму сообщил о прибытии гости.

– Пусть войдет! – услышала Анастасия.

Адъютант сделал шаг в сторону, пропуская ее в комнату.

– Поздравляю, Кицуне-сан! – Напомнив о ее псевдониме, Вакамацу поднялся с невысокого мягкого кресла и с приветливой улыбкой пошел ей навстречу. – Ваше большое путешествие закончилось удачно. Прошу! – Он указал рукой на место против себя. – Нам предстоит большой разговор.

– Я рада нашей встрече, ваше превосходительство! – поклонилась в ответ Черных и села на предложенное кресло, аккуратно расправив складки платья.

Адъютант оставил их одних.

– Начальник оперативно-стратегического отдела штаба Квантунской армии Мацумура Томокацу велел передать, что очень рад успешной операции по вашему возвращению.

– Вырваться из Советского Союза я смогла только благодаря вам! – поблагодарила Анастасия, склонив голову и сложив ладони у груди. – Но не буду перед вами лукавить, ваше превосходительство, я хочу покончить со всем этим. Мне не нравится такая жизнь. Я ученый. Работа разведчика – это не мое дело. Я устала ежедневно, ежечасно бояться, что за мной придут и уведут в застенок НКВД, устала дрожать от каждого стука в дверь, устала холодеть от страха за своих родных, просто хочу заниматься любимым делом. В Советском Союзе мои изыскания посчитали ненужной лженаукой и сослали из Москвы в Читу! Последнее время я работала простым начальником отдела, – проговорила Анастасия, сжимая от волнения пальцы.

Вакамацу слушал, оценивающе разглядывая своего агента. Годы войны сказались на ней. Лицо стало суше, взгляд строже, но красота Анастасии не поблекла, а еще больше расцвела. Он видел, что Кицунэ-сан не лжет, что она устала от тяжкой ноши шпионки, лгать и лицемерить было не по нутру этой женщине, что ее самолюбие было оскорблено переводом из научно-исследовательского института столицы в противочумную станцию в Чите. Если раньше он сомневался в ее вербовке, то теперь понимал, какой удачный ход сделала жандармерия, завербовав Черных в 1940 году в Харбине.

– Кицунэ-сан, почему вы не сообщили нам о группе, с которой перешли границу, и я узнал об этом от хунхузов?

– Сообщить об этом не было времени, группу из Читы сразу же направили на

– Вы все сделали правильно. Благодаря этому сообщению мы смогли выследить вашу группу в городе и все подготовить.

– Я прибыла не с пустыми руками. – Анастасия порылась в сумочке и поставила на стол футляр из-под помады. – Здесь сверхсекретные данные по разработке новой противочумной вакцины.

– Только женщина могла придумать такой способ хранения информации, – улыбнувшись, произнес Вакамацу. – Руководитель бактериологического центра в Пинфань Исии Сиро еще в конце тридцатых годов восторгался вашими научными статьями о цикличности эпидемий, вызываемых вирусами. Я тоже высоко ценю ваш научный потенциал, вы снова сможете заниматься наукой у нас.

– Мне приятна ваша оценка, ваше превосходительство. Вирусами я начала увлекаться во время поездки в Нанкин. Там я читала древние китайские рукописи вместе с дедушкой Реншу – профессором Нанкинского университета.

– Пусть и с запозданием, но я приношу свои соболезнования в безвозмездной утрате ваших родных, Кицунэ-сан. Вы сможете теперь навестить их могилы.

– Благодарю, господин генерал, вы так много сделали для меня. – Глаза Анастасии увлажнились от слез. – Вы знаете, как важно для китайцев, чтобы прах родственников был достойно похоронен и покоился с миром на кладбище.

Юдзиро Вакамацу умолчал о том, что японская контрразведка пять лет назад все выяснила про профессора и его жену – они были убиты в 1937 году во время Нанкинской резни[69]. Чтобы успокоить своего агента, он приказал провести ложное захоронение и отправил фото этих могил Анастасии. Уходя от неприятной темы, генерал произнес:

– О делах мы поговорим завтра. По случаю вашего прибытия повар приготовил праздничный ужин, я хочу угостить вас настоящей японской кухней.

Ему нравилась эта женщина с момента их встречи в Харбине. Не желая себе признаться, он ждал с нетерпением ее приезда и даже подготовился к нему.

Производство смерти

Утром, едва Настя позавтракала, за ней пришел Изаму. Генерал ждал ее во дворе, возле веранды.

– Доброе утро, Анастасия-сан, – поздоровался он на русском языке. – Я хочу улучшить свое произношение. Мы должны знать язык своего врага. Думаю, вы согласитесь потренировать меня в разговорной речи?

– Доброе утро, ваше превосходительство! Любая помощь вам доставит мне удовольствие! – склонилась в поклоне Анастасия.

– Вчера я обещал показать нашу бактериологическую лабораторию. В главном корпусе есть не только жилые помещения. На первом этаже находится аптечный склад, библиотека, склад лабораторного и научного оборудования. Второй этаж делится на две половины. В правой половине располагаются кабинеты клинических и бактериологических лабораторий. Этаж перекрывает перегородка с переходной камерой. Через нее проходят медики после общения с зараженными. В левой половине расположена хорошо оборудованная операционная, изолированные друг от друга палаты и комната для хранения препаратов, извлеченных из «бревен».

– Вы сказали «из бревен»? – переспросила недоуменно она.

– Так мы называем подопытных. Разговоры о гуманизме, мягкосердечии и прочей филантропии важны для политиков. В науке другие законы. При опытах на человеке можно гораздо быстрее получить достоверные результаты, чем при работе, например, с мышами. Ничего личного в отношении жертв экспериментов – только забота о достоверности научного исследования. Эта страна слишком перенаселена, и материала для работы у нас достаточно. Надеюсь, Анастасия-сан, вы меня правильно понимаете?

– То есть «бревна» – это люди?

– Да, мы называем их так.

Анастасия заметила, что голос Вакамацу стал злым, и, чтобы разрядить обстановку, она произнесла, снова склонившись в поклоне:

– Простите меня за мою непонятливость, ваше превосходительство! В книгах по бактериологии написано, что при одной и той же вирулентности возбудителя ход болезни у животного часто резко отличается от течения ее у человека. Чтобы сделать качественное лекарство или вакцину, лучше проводить опыты на себе подобных. Ученый может только мечтать о возможности испытывать результат своего исследования сразу после его получения.

«Настолько увлечена наукой или любыми средствами хочет завоевать мое расположение? Надо показать ей сегодня фильм, что прислал Хисато Иосимура[70], проверить ее реакцию», – подумал генерал, кивком головы давая понять, что принял ее извинения.

– Погода хорошая, мы не пойдем смотреть стационар, лучше я покажу вам то, ради чего мы здесь работаем.

Вакамацу направился к входу в подвал. Они спустились по ступеням и оказались в большом помещении с длинными рядами полок, заставленными керамическими изделиями в виде снарядов. В верхней их части были приспособления для стабилизаторов.

– Эта бомба – изобретение Исии Сиро. Внутри она полая, взрывчатое вещество располагается в специальных каналах на ее поверхности. Керамика идеальна для наших целей, она взрывается при более низкой температуре и рассыпается, не оставляя следов. А главное, чумные насекомые остаются невредимыми, – деловито пояснил генерал. – На полигоне близ станции Аньда[71] испытания этих снарядов проводят на «бревнах» с тридцать девятого года, постоянно их совершенствуя.

– Удачно?

– Последние испытания этим летом убедили всех, что Исии Сиро – гений.

– Вы правы. Доктор Исии – удивительный человек и как ученый продумал свое изобретение до мелочей, – согласилась с ним Анастасия.

– Идею сделать бомбы из керамики ему подсказала одна из гейш, с которыми он иногда любит уединяться, – весело усмехнувшись, пояснил Вакамацу.

Они прошли в следующее помещение, там стояли бесконечные ряды холодильников.

– Здесь в ожидании часа «Х» хранятся капсулы с бактериями сибирской язвы, сапа, ящура, возбудителей чумы, холеры и тифа. Их доставили на самолетах в необходимом количестве с основной базы. Там производство бактерий поставлено на поток. Выращивают их в специальных культиваторах высокого давления, разработанных генерал-лейтенантом Исии. В темноте при определенной температуре бактерии начинают быстро размножаться, и на поверхности питательной среды появляются скопления молочно-белого цвета. В таком виде эти невидимые существа предстают перед нами. Мы бережно их храним. Видите, здесь во всем порядок. Все подписано и датировано. В казармах гарнизона в Хайларе служат специально обученные диверсионные группы. Пройдут муссонные сентябрьские дожди, и мы применим это оружие. Для Советов настанет апокалипсис. Смерть из этого хранилища придет неотвратимо и невидимо. – Генерал не удержался от патетики.

– А как вы будете размещать микробы в бомбах? Им же нужны носители.

– Все продумано, Анастасия-сан! На территории имеется виварий.

Они выбрались из подвала и пошли к просторному деревянному строению, расположенному метрах в двадцати от главного корпуса. Рядом с ним несколько японских солдат выгружали с телеги мешки с зерном и носили внутрь. Через распахнутые ворота Анастасия увидела ряды клеток на стеллажах, внутри них серой массой шевелились тысячи мышей и крыс.

– Для размножения чумных блох нам в большом количестве потребовались мыши и крысы. Грызунам прививаем чуму и закрепляем

– А вы поэт, ваше превосходительство. Мне бы и в голову не пришло такое сравнение.

– Я немало потрудился, чтобы создать производство, которое может работать в глухой местности автономно. У нас для этого есть все – котельная, генераторы для электропитания, мощная дезкамера и рентген-установка. С западной стороны наш бактериологический центр выглядит как обычное скотоводческое хозяйство. Там построены конюшни, коровники, кошары для скота, небольшой военный гарнизон для обслуживания и охраны расположен в обычных сельских домах. Впрочем, еще будет время познакомить вас со всем хозяйством. Сегодня такой жаркий день, хотите выпить чаю, Анастасия-сан? – вытирая белоснежным платком лоб, предложил Вакамацу.

– Хочу. Солнце действительно припекает, – охотно согласилась Настя.

Генерал приказал адъютанту принести чай и чайные принадлежности в дом. Здесь было относительно прохладно из-за ветерка, дувшего из распахнутых настежь окон. Они устроились в мягких креслах в ожидании Изаму.

– Анастасия-сан, может, вы поможете нам разобраться в одной до сих пор не выясненной истории. В начале сорок первого года один из советских журналов, не помню его название, опубликовал интервью с сотрудницей вашего научно-исследовательского института. Она рассказывала, что в ее лаборатории работают над созданием искусственного вируса.

– Я хорошо помню этот случай, ваше превосходительство. Елена Волкова, научный сотрудник из нашего отдела вирусологии, в апреле сорок первого года присутствовала на научной конференции микробиологов и под впечатлением докладов о научных достижениях института НКВД проговорилась об этом. Был большой скандал. Сам нарком Берия занимался этим делом. После своего выступления она больше не работала в лаборатории. Что с ней стало, мне не известно.

– Но, Анастасия-сан, ее интервью имело под собой какое-то научное обоснование или это был блеф?

– Это соответствовало действительности, господин Вакамацу, потому что это была моя гипотеза, мое предположение. Работая с бактериофагами, я подумала, нельзя ли создать искусственный вирус с заданными свойствами против бактерий, то есть создать искусственный бактериофаг. Моей идеей заинтересовались, предложили мне поработать практически. Но в условиях нашей лаборатории это оказалось непростой задачей, необходимо было специальное оборудование, подопытные животные, финансирование и многое другое. А вскоре наступила война.

– Анастасия-сан, вы считаете создание искусственного вируса реальным делом? – продолжал настойчиво расспрашивать генерал.

– Да, ваше превосходительство.

– Анастасия-сан, я немедленно доложу Сиро Исии эту чрезвычайной важности гипотезу. – Вакамацу не скрывал волнения.

Адъютант принес чайник с кипятком, поднос с посудой и чай в бумажном пакете. Вакамацу насыпал из пакета в большую фарфоровую чашу крупный чайный лист и, ошпарив его кипятком, слил первую воду в стоявшее рядом со столиком ведерко. Потом медленно начал заливать листья горячей водой из чайника. Юдзиро Вакамацу выглядел сейчас спокойным, уравновешенным, психически здоровым человеком. Черных молча наблюдала, как размеренно, соблюдая ритуал, двигались его руки.

Несмотря на расслабленную позу, Настя не могла освободиться от овладевшего ею чувства смятения после всего увиденного. Внутри все кричало: «Как человек разумный мог гордиться созданным им чудовищным полигоном смерти?»

– Этот чай называется «точа». Мне его привезли из провинции Сычуань. У его прессованных листьев терпкий вкус и нежный аромат, который не ухудшается продолжительное время. Это особенно важно за длинной беседой. В чайных комнатах негоже говорить о делах, но этот дом не предназначен для церемонии, да и нам есть что рассказать друг другу. Вы как-то планировали вашу жизнь после бегства из Советского Союза?

– Я бы хотела уехать из Хайлара и работать вирусологом под вашим руководством.

– Главная база нашего отряда находится в десяти километрах от Чаньчуня, в местечке Мэнцзятунь. Мы можем предложить вам работу там. Но торопиться уезжать из Хайлара я вам не советую. Название «Сонго» должно быть вам знакомо. – Вакамацу налил заваренный чай в чашки небольшим черпачком на длинной бамбуковой ручке и показал рукой на стоящую ближе к Насте чашку. Она отпила глоток и, давая себе время на обдумывание ответа, покатала терпкий напиток на языке.

– Действительно нежный аромат, – поставив чашку на стол, согласилась она и добавила: – Я помню, в Харбине врач Сэтору опасался, что служащая советского консульства заражена этим вирусом. Да и вы упоминали о нем.

– А у вас хорошая память, Анастасия-сан, – пронзительные глаза Вакамацу уставились на нее.

– Все, что связано с нашей встречей, я помню, как вчера, и давно уже не жалею о том, что произошло пять лет назад. Вырваться из сибирской ссылки, продолжить работу моего деда в лучшей лаборатории и доказать, что его выводы были верны, о таком я могла только мечтать, – мягко улыбнувшись, произнесла она.

– У меня есть очень интересное предложение, связанное с этим вирусом. Но сначала я хочу показать вам один занятный фильм. Его прислал мой друг из Харбина. Не желаете посмотреть?

– Вы меня заинтриговали, господин генерал.

– Тогда пройдемте в кинозал. Изаму перенесет ваш чайный напиток туда.

* * *

Они сидели в зашторенной комнате. Вакамацу подробно объяснял Анастасии устройство, которое оператор показывал на экране:

– Эксперимент проводится в двух небольших камерах, соединенных особым образом в одну систему. К большой металлической камере подключен генератор газа и установлен сделанный фирмой «Симадзу» прибор, он предназначен для определения концентрации газа в воздухе. Малая камера состоит из особого пуленепробиваемого стекла. Находясь снаружи, можно наблюдать сквозь ее прозрачные стены, что происходит внутри, а также снимать все на пленку. К дверце малой камеры подведены рельсы, по ним въезжает внутрь небольшая вагонетка с подопытным, и дверца плотно закрывается. Видите, уже все готово для эксперимента, сейчас начнется самое интересное. А почему вы не пьете чай, Анастасия-сан? Его аромат только начал раскрываться, – прервав повествование, заботливо спросил генерал.

Анастасия автоматически отпила глоток. От размеренного добродушного голоса Вакамацу, объясняющего устройство чудовищного прибора, веяло жутью, к горлу подступала тошнота. В сознании не умещался мирный разговор о достоинствах чайного напитка и разворачивающегося на экране действия.

Она смотрела не мигая, как из спецмашины высадили хрупкую светловолосую женщину лет тридцати и маленькую кудрявую девочку трех лет. Это были русские. Женщине помогли забраться в вагонетку, подали ребенка. Привязывать не стали. Было видно, что мать уже со всем примирилась. А девчушка не понимала, какое зло задумали стоявшие напротив камеры нелюди. Она

– Выносливость этих подопытных приблизительно равна выносливости голубя, – словно сквозь вату, услышала Анастасия голос Вакамацу.

– Как же здесь душно! – сипло произнесла она, оттянув воротник платья.

– Вы правы. Перейдем в гостиную.

Оба молча сидели в креслах. Вакамацу мелкими глотками пил чай, ожидая реакции собеседницы на просмотренный фильм. Долгие тренинги готовили Черных к разным вариантам психологического воздействия, но не к такому. Она взяла чашку и отпила глоток чая. Руки не дрожали. Холодно взглянув на Вакамацу, Анастасия спросила:

– Зачем вы показали мне смерть русского ребенка? Думали, я наивно стану восторгаться высшими научными достижениями японских ученых? То, что вы показали, пустышка. Невелика честь – убить измученную женщину и невинное дитя, которые даже не сопротивлялись. Подопытные должны использоваться рационально. Из каждого эксперимента или нужно извлекать научный результат, или наносить урон врагу.

– А вы проницательны, Анастасия-сан. Это был не эксперимент. Советская служащая кинулась защищать своего мужа-шпиона, и жандармы были вынуждены забрать всю семью. Этих двоих необходимо было просто уничтожить, чтобы не объясняться с Советами. Согласитесь, с ними обошлись очень гуманно.

К счастью, Насте не пришлось отвечать. В комнату вошел адъютант и пригласил генерала к телефону. Оставшись одна, она залпом выпила чай и несколько раз глубоко вздохнула, расслабляя мышцы. Подумала: «Вакамацу опытный контрразведчик и проверяет меня умело».

* * *

Настя лежала на кровати, прижавшись лбом к холодной стенке, чтобы хоть как-то остудить горячую голову. Генерал вернулся в комнату после разговора по телефону с плохими для нее известиями. Он сказал, что в оперативно-стратегическом отделе Квантунской армии понимают, как она устала, но решили пока не выводить ее из игры. Из агентурных данных стало известно, что в Читу должны прислать для испытания новый антибиотик – стрептомицин. Японии были крайне необходимы все данные об этом препарате, а доступ к антибиотику был только у нее. Не меньше этого командование интересовали сроки начала военных действий. Генерал дал понять, что в Советский Союз возвращается она одна.

«Думай, Настя, думай!» – она села на кровати и ожесточенно потерла лицо ладонями.

Ей казалось, что она стоит на грани зияющей пропасти и вот-вот туда сорвется. Не в силах находиться на одном месте, она вскочила и заметалась по комнате. Проблемы наваливались горой. Добытые данные бесценны. Япония готова к применению бактериологического оружия, и уже намечены сроки его применения – середина сентября. Эти сведения и координаты лаборатории нужно срочно сообщить Беркуту. Без спасения отряда это сделать невозможно. К тому же в разговоре генерал намекнул на то, что разработки «Сонго» ведутся, возможно, в этой лаборатории. Узнать, на каком они этапе, можно было, только оставшись здесь в качестве научного сотрудника, а ее снова высылали в Союз. Настя зашла в ванную и умылась холодной водой, чтобы взбодриться.

Информация о «Сонго» важна, но она не главное. Чтобы передать добытые сведения, надо всем троим вырваться из этой лаборатории. Но отсюда живым еще никто не уходил. Чтобы решить задачу, она должна предложить генералу что-то такое, чтобы ему это понравилось и он сам принял решение отпустить их. Анастасия вернулась на кровать и, прикрыв лицо руками, лихорадочно просчитывала варианты: «Вакамацу – ученый, фанатик. Для него бактерии и крысы бесценны. Люди перед ними ничто. А что, если?..» – Она резко вскочила с кровати, боясь потерять мелькнувшую мысль, прошлась по комнате, просчитывая все «за» и «против». Как ученый она понимала, что шансов почти не было. Слишком много было не зависящих от нее обстоятельств. Но крохотная надежда была. Она хотя бы давала возможность остаться всем в живых и выполнить задание. Черных зашла в ванну, снова умылась, привела в порядок прическу и решительно набрала номер телефона Вакамацу.

* * *

Если бы генерал не сменил офицерский мундир на шелковое темно-синее кимоно, то Настя подумала бы, что он не вставал со своего кресла и весь вечер наслаждался любимым напитком. Он жестом пригласил ее сесть в кресло напротив.

– Я вижу, вы встревожены, Анастасия-сан? – спросил он, наливая черпачком чай в ее чашку.

– Я обдумала свое возвращение в Союз и поняла, что, как только попаду за кордон без своих спутников, так сразу окажусь в застенках НКВД. Недооценивать службу советской контрразведки нельзя.

– Вы думаете, что выход на свободу из бактериологической лаборатории не вызовет сомнений у ваших спутников? Смерш, конечно, не знает о подробностях наших экспериментов, но то, что отсюда никто не выходит живым, им известно.

– О том, что мы находимся в центре по производству и испытанию бактериологического оружия, знаю только я. Мужчины на самом деле были больны, когда поступили сюда. Поручик сказал им, что нас везут в инфекционную больницу. Они ничего не успели увидеть, потому что их подвезли к крыльцу на автобусе и сразу увели в здание, – не согласилась с ним Анастасия, нервно переплетая пальцы.

– У вас есть какие-то предложения, Анастасия-сан?

– Поймите меня правильно, ваше превосходительство! Я попросила аудиенции, потому что мне страшно возвращаться в Союз. Нашей группе необходимо вернутся в том же составе и с добытыми сведениями. Иначе мы все попадем под подозрение, меня отстранят от должности. У меня мама и брат в Москве, мне страшно представить, что с ними будет, если меня хотя бы в чем-то заподозрят.

Поблескивая стеклами очков, Вакамацу слушал ее, барабаня пальцами по столу. Потом холодно сказал:

– Вы напрасно беспокоитесь. Мы умеем беречь своих агентов. Дезинформация для вас уже приготовлена. Вам дадут координаты и фотографии ложной базы, которая находится южнее этой. Там все устроено почти так же, как здесь, она хорошо охраняется, только там нет наших драгоценных бактерий. Если контрразведка русских устроит проверку ваших сведений, никто не усомнится в их достоверности. Что до вашего перехода через границу, то и здесь все продумано. Во время вашей переправы мы устроим перестрелку и взрывы. Подбросим обезображенные трупы ваших спутников к месту перехода. Через границу вас переведет советский агент Белокрылов, у которого вы недавно гостили. Он подтвердит ваше алиби, потому что ко времени вашего перехода мы арестуем его жену.

Вакамацу выбрался из кресла, прошелся

– А может, вы заботитесь не о выполнении задания, а о своих спутниках, Анастасия-сан?

Настя понимала, что если она сейчас не убедит Вакамацу в своей преданности императору, то, скорее всего, займет палату в качестве подопытной.

– Прежде всего я хочу обезопасить свою жизнь, господин генерал-майор. У Смерш, наверное, тоже есть возможность проверить, где находится жена Белокрылова. И свидетельство советского агента не даст мне никаких гарантий. Как ученый я мыслю рационально и предлагаю поступить иначе – сделать из моих спутников живую бактериологическую бомбу, как это делали немецкие врачи во время войны с Россией. Вчера вы рассказали мне о вашей новой разработке – бактерии брюшного тифа с очень высокой вирулентностью. Если ввести завтра в пищу моих спутников эту тифозную бактерию и, не задерживая здесь, отправить их на советскую территорию, то болезнь проявит себя, когда шпионы уже будут в своем подразделении. Представляете, что будет, когда особо опасная инфекция начнет косить контрразведку Забайкальского фронта? Основные виновники эпидемии к тому времени будут мертвы. Смерш будет искать диверсантов, а я смогу спокойно выполнить ваше задание.

Настя замолчала, напряженно ожидая решения Вакамацу. Он вернулся в свое кресло и с ноткой восхищения в голосе произнес:

– А вы опасная женщина, Кицунэ-сан. Не хотел бы я иметь такого врага.

– Завтра восьмое августа. Нас будут ждать на той стороне в ночь на десятое. Мои спутники и Белокрылов должны быть уверены, что все идет по разработанному Смерш плану, – понимая, что выиграла этот раунд, устало ответила Настя.

– Ваш план следует реализовать. Чутье мне подсказывает, что ваши спутники отлично поработают в качестве бомбы. Завтра я прикажу пригласить их ко мне в кабинет и сообщу, что анализы оказались отрицательными, извинюсь за доставленное неудобство и предложу отобедать со мной перед дорогой. А вы накануне приготовите главное блюдо. – Вакамацу обнажил в улыбке редкие зубы.

– А что будет с еще одним членом группы, оставшимся в гостинице?

– Ваша миссия настолько важна, что я приказал пока никого не трогать. Лучше обсудим, Кицунэ-сан, как действовать завтра. Возвращаемся к тому моменту, что крупный промышленник Нимчинов и его друг были госпитализированы в наш стационар для уточнения диагноза. Мы любезно предоставили вам комнату, в которой вы ждали их выписки. Завтра вы встречаете своего любимого мужа, за столом мы обсудим с промышленниками из Харбина некоторые коммерческие вопросы, а потом вас отвезут на машине в Хайлар. О нашей маленькой тайне будет известно только нам двоим.

– Вы говорили, что снабдите меня дезинформацией о лаборатории, ваше превосходительство, – напомнила Черных.

– Все завтра. Идите отдыхать, нам предстоит трудный день. Хотя задержитесь на минутку. Вы знаете, почему я так долго сижу здесь в одиночестве? Я получил тревожную информацию из Токио о том, что американцы шестого августа нанесли удар по городу Хиросиме[73] какой-то новой мощной бомбой. Город почти весь разрушен, взрывом убито не менее семидесяти тысяч жителей. Я сидел и строил план мести, Анастасия-сан. У нас есть не менее страшный ответ – удар нашими бактериями. И завтра мы с вами начнем действовать.

Глава 13

Сладкие пирожки по-японски

Настя не сомкнула глаз до утра. Всю ночь ее терзали сомнения, уж больно легко и быстро согласился на ее предложение Вакамацу. Она видела, как он был уверен в тифозной бактерии, высокую патогенность которой годами отрабатывали на подопытных людях. Предлагая свой план генералу, она рассчитывала на спрятанный в тайнике чемодана крустозин[74]. Если японцы провели обыск в гостинице и изъяли ампулы с антибиотиком, тогда надежда оставалась только на прививки, сделанные в отряде всем.

* * *

Изаму постучался к ней в комнату еще до завтрака. На этот раз адъютант провел ее на второй этаж. Она переоделась в санпропускнике в противочумный костюм и вошла в лабораторию. Там ее поджидали генерал и оператор с кинокамерой.

– Доброе утро, ваше превосходительство! – склонилась в почтительном поклоне Черных.

– Доброе утро, Анастасия-сан! Я решил заснять на пленку, как вы готовите особое блюдо для русских, Исии Сиро нравятся подобные фильмы.

– Охотно побуду в роли актрисы. – Настя окинула взглядом лабораторию, заметила на столе поднос со сладкими пирожками из рисовой муки. Сквозь тонкое, сваренное на пару тесто просвечивала коричневая и зеленая начинка.

– Наш повар уже все приготовил, и тесто остыло до нужной температуры, – сказал Вакамацу, заметив ее взгляд.

– Я восхищаюсь вашей предусмотрительностью, господин генерал.

– Мне приятно слышать комплементы от вас. Но пора приступать к работе. Включай кинокамеру и ничего не пропусти, – приказал генерал оператору, потирая в предвкушении ладони.

Он достал из холодильника пробирку с желтоватой жидкостью, заткнутой резиновой пробкой, и поставил ее в штатив.

– Здесь концентрированная сыворотка крови, взятая сегодня у больного тифом. Лабораторные исследования показали, что бактерии в ней активны и чувствуют себя прекрасно.

Настя посмотрела на пробирку и невольно сглотнула, чтобы задавить тошноту. Вакамацу вынул из стерилизатора шприцы, иглы и положил в лоток.

– Приступайте, Анастасия-сан, – предложил он, освободив место у стола.

«Это просто посев, которые я делала в лаборатории тысячи раз. В этом нет ничего страшного», – приказала себе Настя, чтобы унять дрожь в руках.

Она не торопясь взяла шприц, надела на канюлю иглу и набрала жидкость из пробирки. Затем поменяла иглу и, аккуратно прокалывая сдобу, ввела ужасную начинку в выпечку. Вакамацу с любопытством наблюдал за ее точными, размеренными движениями.

– На вашу работу приятно смотреть, Анастасия-сан, вы профессионал во всем, – похвалил он, когда работа была завершена. – Я подумал, что во время обеда нам будет уместно съесть хотя бы по одному пирожку, чтобы у ваших друзей не возникло никаких сомнений.

С ужасом глядя на выпечку, Настя едва совладала с позывами рвоты.

– Не пугайтесь, Анастасия-сан! Пирожки с вишневой начинкой наш повар обычно заворачивает в виде трюфеля, и вы можете спокойно их отведать.

«Во всем подстраховывается, сволочь, – подумала со злостью Черных. – Придется есть эту мерзость, вдруг после ужина в усадьбе Успенских ребята что-нибудь заподозрят, не притронутся к моему угощению и все сорвут».

* * *

– Дай распоряжение кастелянше почистить и погладить одежду подопытных из четвертой и пятой палат, а самих отправь в душ. После обработки приведешь их в мой кабинет к двенадцати часам, – приказал Вакамацу адъютанту.

Генерал долго жил в Маньчжурии и знал, что японские церемонии и традиции с трудом постигаются инородцами, это всегда раздражало его. Он велел

Мамаев и Краснов настороженно принимали от кастелянши выглаженные костюмы, туфли, часы. Им вернули все, вплоть до мелочи в портмоне. Молодой вежливо улыбающийся японец пригласил их на ломаном русском языке следовать за ним. Они молча прошли по коридору первого этажа и остановились перед выкрашенной в коричневый цвет дверью.

– Вас сейчас примет начальник нашего госпиталя господин Юдзиро Вакамацу, – пояснил японец и постучался. Услышав в ответ «Войдите!», он учтиво посторонился и впустил бывших узников внутрь.

– Проходите, господа, садитесь, – указал на стулья сидевший за столом японец в белом халате.

Поправив на носу круглые, в позолоченной оправе очки, он изучающе посмотрел на своих посетителей, молча ожидавших приговора, потом взял со стола какую-то бумагу и произнес:

– Могу вас поздравить. Наши опасения не подтвердились, вы не больны особо опасными инфекциями, вот врачебное заключение. – Он протянул Мамаеву исписанную иероглифами бумагу. – К сожалению, машина в отъезде и вам придется немного у нас задержаться.

– Я хотел бы знать, что с моей женой Анной? – нетерпеливо спросил тот, забирая документ.

– С вашей женой все в порядке, господин Нимчинов. Все это время она жила в гостевой комнате общежития для медперсонала. Я приглашаю вас ко мне на обед, там вы с ней увидитесь.

Мамаев и Краснов изумленно смотрели на него, они ожидали чего угодно, только не такой любезности от японского генерала, о котором много рассказал буфетчик в гостинице.

Хозяин кабинета, наблюдавший за их реакцией, весело усмехнувшись, сказал:

– Не удивляйтесь моему предложению, господа. Я хочу воспользоваться моментом и обсудить поставки мяса для вашего будущего завода. Наш император позволяет высшим чинам совмещать службу с бизнесом.

* * *

В этой встрече все играли давно заданные роли. Мнимая Анна, радостно улыбаясь, обняла столь же мнимого мужа и тут же отстранилась, поднесла к сморщенному носику белоснежный платочек.

– Что поделаешь, девочка, несет от меня отнюдь не французским парфюмом, – целуя ей кончики пальцев, усмехнулся Мамаев.

– Главное, что с тобой все в порядке, Тимур! А это мы все выкинем, как только приедем в гостиницу, – оглядев с отвращением его костюм, капризным тоном произнесла она.

Краснов не стал к ней подходить и лишь издалека отвесил поклон.

Юдзиро Вакамацу был в хорошем сером костюме с белоснежной рубашкой и темно-синим галстуком. Он гостеприимно пригласил гостей за круглый стол, накрытый, как в европейском ресторане, с посудой из тонкого белого фарфора, с серебряными столовыми приборами. Исключение составляли свернутые в рулончик горячие полотенца на особой подставке.

Повар начал разливать из большой супницы дымящийся рыбный суп с овощами. Пока он разносил фарфоровые глубокие чашки, Настя вполголоса, так, чтобы слышал генерал, объясняла мужчинам, что, по японской традиции, необходимо отведать понемногу каждого блюда. Перед тем как начать трапезу, Вакамацу развернул полотенце, протер руки и положил на поднос. Пожелав приятного аппетита гостям, он начал шумно хлебать из чашки. Гости тоже воспользовались полотенцами и начали неторопливо есть, стараясь не показать, насколько голодны. Потом последовала перемена блюд, и перед ними поставили жаркое из мяса с картошкой. Порции были маленькие, причудливо украшенные кусочками огурцов, помидоров и перца. Вакамацу снова протер руки полотенцем, взял со стола узкогорлый керамический кувшин, налил всем в фарфоровые чашечки подогретое сакэ и произнес тост:

– Кампай!

– До дна! – подняв свою стопку, ответил Мамаев и мелкими глотками выпил напиток с привкусом груши.

Согласно традиции обед проходил в молчании. Когда повар принес блюдо со сладкими пирожками, Вакамацу снова наполнил стопки и предложил выпить. Мужчины охотно приняли его предложение и потянулись за аппетитной выпечкой. Черных краем глаза отметила, что Мамаев и Краснов взяли те, что она приготовила для них в лаборатории, и тоже взяла завернутый в виде трюфеля с просвечивающей розовой начинкой пирожок.

С трудом дождавшись, когда друзья съедят дьявольскую выпечку, Настя свой отложила, едва надкусив.

– Ваше превосходительство! Ваш повар очень вкусно готовит, но моему мужу и его другу достаточно пищи, они еще не совсем оправились после тяжелой болезни.

– Цените свою жену, господин Нимчинов, она очень следит за вашим здоровьем, – похвалил ее Вакамацу и встал из-за стола. – В таком случае я приглашаю вас выпить чаю.

Чаепитие продолжалось недолго. За это время Вакамацу убедился, что в Смерш разведчиков готовят основательно, и их трудно было бы выявить среди промышленников Харбина. Вскоре адъютант доложил, что машина подана.

За рулем четырехдверного закрытого седана сидел поручик Хиразакура Дзенсаку. Минуя постройки и здания лаборатории по короткой, выложенной камнем дороге, автомобиль выехал на грунтовку и, поднимая шлейф пыли, понесся в сторону Хайлара.

Глава 14

Побег

Машина остановилась у широкого крыльца гостиницы «Каринэ». Швейцар торопливо сбежал по ступеням и, открыв дверцу, помог выбраться Черных.

– Я утомилась от жары и духоты, пойду приму ванну, – устало произнесла она и пошла к высокому крыльцу.

– Мы договорились встретиться за ужином, господа, – высунувшись в открытую дверцу, напомнил Дзенсаку.

– Мы не забыли, господин поручик. Надеюсь, к этому времени Анне станет лучше, – ответил Мамаев.

Едва они переступили порог комнаты, Настя заперла двери и бросилась к своему чемодану. Выкидав вещи, она нажала на секретную защелку, открыла тайник – ампулы и шприцы были на месте. Прижав драгоценную укладку к груди, Настя облегченно выдохнула.

– Что ты там искала? – поинтересовался Мамаев.

– Лекарства. Японцы не отпустили бы нас просто так.

– Они же нам поверили, что мы промышленники, – тяжело кашлянув, произнес Мамаев.

– Они не поверили, Семен. Вакамацу и японской контрразведке известно, кто мы, и они хотели использовать вас в лаборатории в качестве подопытных. Я была вынуждена предложить генералу заразить вас брюшным тифом и выпустить за кордон в качестве бактериологической бомбы. Прививка, что сделали в госпитале пограничников, должна нейтрализовать заражение, а для подстраховки я поставлю тебе и Илье инъекции крустозина.

– Японцы изначально знали, кто ты?

– Да! Это задание Ставки, и самое главное – мы его выполнили, – напомнила Черных, увидев, какой яростью вспыхнули глаза Мамаева.

– Про отравление в усадьбе Успенских ты тоже знала?

– Нет, но предполагала, что они что-то подобное сделают. – Отвернувшись, она приподняла подол платья, вытащила из-под резинки чулка сложенный в гармошку листок бумаги, положила его на стол:

– Это донесение. Его надо срочно передать Беркуту и получить от него ответ. Вакамацу выдал мне пропуск на всех нас для проследования девятого августа от Хайлара к границе. Мы возвращаемся домой.

Настя глядела в почерневшие от расширенных зрачков глаза Мамаева, и решимость покидала ее.

«Выходит, нас использовали все это время как твое прикрытие, Анастасия Викторовна? Что бы было, если бы ты не вытащила нас оттуда?» – с колючей судорогой в горле подумал капитан, глядя ей в след. Расплескав по столу воду, он налил полный стакан и залпом выпил. Меря широкими шагами комнату, стал размышлять: «Может, она была права, и другого способа вытащить нас из лаборатории не было? Она сказала, что развитие болезни могут предотвратить прививка и инъекции имеющегося у нее антибиотика. Значит, все риски оценила. Но почему Вакамацу ей настолько доверяет? Каким же должен быть убедительным ее довод, чтобы он отпустил за кордон советских шпионов, пусть даже отравленных? Данных, которые они получили, с лихвой хватало для выполнения задачи, и это оправдывает все ее действия. Зеленин приказал выполнять ее требования беспрекословно, значит, и тут все было просчитано».

Он подошел к окну, из которого было видно открытую веранду. За столиком ресторана сидели Успенский и Егор. Несколько японских жандармов сидели у выхода, довольно далеко от них.

«Похоже, обложили нас плотно. Илье придется встречаться с радистом у всех на глазах. Чтобы Комогорцев смог передать донесение Беркуту, надо освободить к вечеру его от слежки любыми путями», – подумал Семен.

Настя накрутила тюрбан на голове, постояла, прислушиваясь у двери: в комнате было тихо. Она накинула халат, вышла из ванной, аккуратно обойдя задумчиво стоявшего посередине комнаты Мамаева, устроилась за противоположным концом стола. Миролюбиво глядя на капитана, произнесла:

– Я приготовила тебе ванну, ступай освежись.

– Не до этого, – отмахнулся он. – У тебя есть план, как мы будем действовать дальше?

– Я не доверяю Вакамацу, его пропуск мы использовать не будем. Дзенсаку ничего не знает о моей роли в операции. Для поручика я твоя жена. Во время ужина ты разыграешь сцену ревности – повод для этого я тебе дам. После ссоры ты и Краснов уйдете в номер. А я на время останусь с Дзенсаку и попрошу его прокатить меня на машине. Мы воспользуемся его «тойотой» для побега из-под надзора жандармов. Еще нужно найти способ, как сообщить Белокрылову, что он раскрыт.

– Почему промолчала, что Белокрылов раскрыт? – Мамаев с хрустом раскрошил в кулаке коробок спичек.

– У нас есть еще немного времени. Вакамацу важно забросить вас обратно и испытать свой новый штамм бактерии тифа. Он обещал мне, что Белокрылова и Дашу не тронут, пока мы не перейдем границу. Ты можешь кого-то отправить на заимку, чтобы предупредить Ивана?

– У Азарянца есть человек, который давно покупает у него продукты для ресторана, поэтому приезд этого человека не вызовет подозрений. Он просто закажет определенный набор продуктов, продиктованный хозяином гостиницы, и Иван поймет, что надо уходить.

Настя подошла к окну, приоткрыла уголок шторы. Рыжий буфетчик крутился возле Успенского.

– Поторопись к хозяину гостиницы, Семен, пока он не под приглядом, – тихо произнесла она, внимательно оглядывая двор. Мамаев торопливо вышел из комнаты.

«Кажется, пронесло», – вздохнула она облегченно, бессильно присев на стул. Больше всего Настя боялась, что Семен сорвется, узнав о заражении их опасной инфекцией.

Мамаев вскоре вернулся в номер, следом за ним пришел Краснов.

– Может, нам стоит прогуляться после ужина? – предложил Илья, устроившись в кресле у стола.

– Как прошла встреча с Егором? – спросил Семен.

– Я передал ему текст шифровки. Никто ничего не заметил. Теперь дело за младшим лейтенантом. Думаю, это ему поможет, – положив на стол пачку папирос «Лопато», которые постоянно курил Успенский, с усмешкой сказал Илья.

Настя слушала их, распаковывая на столе укладку. Увидев шприцы и ампулы, Краснов поинтересовался:

– Это для кого?

– Для вас, – коротко ответила Черных, растворяя физраствором белый порошок во флакончике.

– Мне хватило издевательств от японцев. – Покраснев от гнева, лейтенант приподнялся в кресле.

Мамаев рывком посадил его на место и зло прошипел на ухо:

– Это приказ, лейтенант! Ты что, хочешь на Родину какую-нибудь заразу притащить?

Краснов расслабил напряженные мышцы, и когда Настя подошла со шприцем, послушно повернулся и обнажил ягодицу. Следом за ним получил укол Мамаев.

– Процедура была совсем нестрашной, – ободряюще усмехнулась Черных. – Теперь можно и переодеться к ужину с японцами.

– Может, объяснишь, зачем нам это лечение? – подозрительно спросил Илья, когда она исчезла за дверью спальни.

– Не ерепенься, лейтенант, так надо! – с досадой отмахнулся от него Мамаев. – Побудь здесь, я пойду ополоснусь.

Анастасия вышла к ним в темно-синем крепдешиновом платье в белый горошек, тонкую талию перетягивал белый ремешок, на ногах легкие босоножки на каблучке, вместо обычного строгого узла на затылке волосы черными локонами лежали на плечах.

– Вечер такой хороший, не правда ли, Илья? Я хочу провести его в ресторане с бокалом вина, – глядя с улыбкой на обиженное лицо лейтенанта, предложила она.

– Настя права, сегодня никаких дел, будем праздновать свое выздоровление, – взъерошивая растопыренными пальцами влажные волосы, поддержал ее Мамаев.

– Бороду-то зачем сбрил? – хмуро поинтересовался Краснов.

– Надоела! Хожу как басмач, – проводя ладонью по гладко выбритому подбородку, ответил Семен.

* * *

Люди на открытой веранде с любопытством смотрели на стройную женщину в красивом нарядном платье и двух мужчин, одетых в голубые рубашки с коротким рукавом и светло-серые шерстяные брюки.

– А вот и твои хозяева вернулись, – глядя за спину Егору, произнес Успенский, который, по указанию Амано, неотлучно находился с ним.

Комогорцев обернулся – к столику шли Мамаев, Краснов и Черных.

Притворяясь опьяневшим, Егор матерно выругался, стукнув увесистым кулаком по столу. – Этот барин решил меня в лакея превратить. А вот ему! – сунул он кукиш под нос Успенского.

– Э, батенька, как тебя на этой жаре развезло, – усмехнулся тот. – Давай-ка, я отведу тебя в комнату.

– Александр Иванович! Вы куда моего племянника повели? – окликнула Анастасия, увидев, как поручик с усилием поднимает Егора.

– Добрый вечер, господа! – поприветствовал Успенский. – Уведу его отдохнуть, от греха подальше. У Карена Вардановича вино хорошее, но в голову бьет сильно, вот ваш Петр и сомлел на жаре.

– Приглядите за ним, Александр Иванович, пока мы будем праздновать благополучное выздоровление господ Нимчинова и Мюллера, – с усмешкой провожая взглядом еле передвигающего ногами Егора, приказал Дзенсаку.

* * *

Успенский отомкнул замок в двери, завел обвисшего на плече приказчика в комнату и толкнул на кровать.

– Ты чо толкашься-то? – возмущенно пробормотал тот и, продолжая играть роль пьяного, мирно засопел, отвернувшись к стене.

Караулить упившегося парня совсем не хотелось, но приказ Амано Успенский нарушить боялся.

Егор торопливо разорвал простынь, связал надзирателю руки, ноги, заткнул рот полотенцем и уложил вялое тело на кровать, накрыв с головой одеялом. Торопливо налив в стакан воды, жадно выпил. Как ни старался обмануть приглядывавшего за ним поручика, выпитое за день вино давало о себе знать.

Прячась за портьерой, понаблюдал за палисадником. Фонарь у входа освещал кусты в палисаднике. Внизу никого не было. Жандармы, видно, понадеялись на Успенского и все внимание уделяли тем, кто был сейчас в кафе. Егор выскользнул в пустой коридор. Плотно прикрыл дверь в комнату и закрыл на замок. Бережно, стараясь не скрипнуть, приоткрыл окно, ведущее на пожарную лестницу, и внимательно осмотрелся еще раз, и спустился вниз. Егор шел к реке бесшумно, как это делал, когда скрадывал в тайге зверя. Справа словно застыла полоса тихой реки. Лишь изредка нарушал тишину всплеск выпрыгнувшего карася. На гладкой поверхности Имингол, как в зеркале отражалась извилистая линия противоположного, заросшего тальником берега. Егор без труда отыскал знакомую ольху, разрыл под ней сухие листья и достал упакованную в непромокаемый мешок рацию. Пристроив на ветках антенну, он склонился к передатчику и отстучал радиограмму:

«Срочно! Совершенно секретно!

Беркуту.

Координаты лаборатории в квадрате 33–17. Ориентир – скотоводческое хозяйство. В квадрате 33–16, в 10 км к северу, имеется ложный объект. Нападение назначено на середину сентября. Противник имеет специальные авиационные снаряды, большой запас биологического и химического оружия, специальные боевые группы в Хайларе. Применение Б.О. будет проводиться авиацией, зараженными животными, через источники воды. По приказу Вакамацу Сойка и Сорока заражены брюшным тифом. Инфекция мною нейтрализована крустозином. Полученные данные подробно сообщим при встрече. Сообщите о получении.

Передано 08.08.1945 г. 22–00. Филин».

Ответ пришел быстро.

«Срочно! Совершенно секретно!

Сойке.

Покинуть город немедленно. Направляйтесь на постоялый двор в долине Бурхаг. Пароль тот же.

Передано 08.08.1945 г. 22–03. Беркут».

Егор свернул провода, упаковал передатчик в мешок и зарыл под ольхой. К гостинице возвращался тем же путем, что и пришел. Вокруг все было спокойно, на веранде по-прежнему играла музыка, доносились смех и громкие голоса. В свою комнату он не пошел, у него был ключ от апартаментов Мамаева, там и решил дождаться командира.

* * *

Мамаев предложил Дзенсаку пригласить за стол его друзей из жандармерии. Поручик охотно согласился – почему бы и не покутить за чужой счет? Вскоре на веранде сидела шумная компания. Официанты бегали из кухни к столу, приносили все новые блюда. Варданян ради таких гостей поднял из погреба знаменитый армянский коньяк. Краснов, забыв о немецкой сдержанности, все подливал и подливал в рюмки себе и гостям, провозглашая один тост за другим, предлагая выпить то за здоровье императора, то за близкую победу великой империи, то за непобедимых японских воинов. После таких тостов никто не мог отказаться от выпивки. Мамаев в гулянке участия почти не принимал, играя заданную роль, он хмуро наблюдал за веселившейся от души Черных, за тем, как она откровенно флиртовала с японским поручиком. Когда зазвучала музыка, Настя наклонилась к уху Дзенсаку и шепотом спросила:

– Вы умеете танцевать танго?

– Я жил несколько лет в Германии, мне полюбился этот популярный у них танец.

– Я люблю танцевать, но меня никто не приглашает. Может, вы пригласите меня, поручик? – Она томно протянула ему руку.

Дзенсаку выбрался из-за стола и, щелкнув каблуками, склонился перед ней в поклоне. Обхватив даму за талию, поручик повел ее в танце.

Лицо Мамаева побагровело. Вскочив с места, он грубо схватил Черных за руку и, оторвав от партнера, толкнул к столу.

– Шлюха! – Его рука метнулась вверх, но цепкие пальцы Дзенсаку не позволили ударить женщину.

– Да пошел ты… – Грязно выругавшись, Мамаев выдернул руку и зло зашагал к гостинице. Краснов кинулся следом за ним.

Заметив, что поручик дрожащими пальцами пытается расстегнуть кобуру, Настя повисла на нем, умоляя не стрелять.

– Он мужлан, с таким не стоит связываться, – притянув его за руку к столу, объясняла она дрожащим голосом, промокая платочком слезы в уголках глаз.

– Вы правы, Анна-сан. Мы не будем портить такой хороший вечер. Я поговорю с ним потом. – Дзенсаку налил в ее и свой бокалы вина и предложил по-японски:

– Кампай!

Соседи по столу оживленно поддержали их, и веселье приняло еще больший размах. После полуночи к Дзенсаку подошел Азарянц и прошептал что-то на ухо, косясь в сторону Насти. Тот согласно кивнул головой и, вернувшись к столу, сказал:

– Анна-сан, господин генерал срочно что-то хочет вам сообщить по телефону.

Азарянц проводил жену Нимчинова до своего кабинета и вежливо остался снаружи, чтобы не мешать разговору.

Настя услышала в трубке неожиданно взволнованный голос Вакамацу:

– Обстановка изменилась, Кицунэ-сан. Сиро Исии приказал мне вылететь вместе с вами в Харбин. Пусть живые бомбы нанимают возницу и двигаются с моим пропуском к границе. Вас я буду ждать завтра утром на летном поле возле городка Якеши, что находится у подножья Большого Хингана, невдалеке от нашей лаборатории. Дзенсаку знает, где это место, и довезет вас на своей машине.

– Спасибо, господин генерал! Я бесконечно вам благодарна, что вы не отправляете меня в Советский Союз! – В голосе Насти прозвучала такая искренняя радость, что Вакамацу довольно усмехнулся, подумав, что не ошибся в сороковом году, завербовав Хитрую лису.

Он и не подозревал об истинной причине радости Черных. Все эти дни Настя мучительно пыталась решить две несовместимые задачи: спасти отряд и самой остаться в Маньчжоу-Го, чтобы приступить к выполнению второго задания Судоплатова по внедрению в научно-исследовательский центр японцев в Харбине. Благодаря инициативе генерала теперь все решалось очень просто.

* * *

– Забираем вещи и покидаем гостиницу через черный ход, – негромко скомандовал Мамаев.

– А как же Черных? – спросил Краснов, торопливо поднимаясь следом за ним по лестнице.

– Она задержит

Мамаев торопливо открыл ключом дверь в комнату. На фоне окна вырисовывалась мужская фигура. Он потянулся к выключателю.

– Не включайте свет, товарищ капитан. Под окном, кажется, кто-то есть, – услышал он приглушенный голос Егора.

– Как прошла радиосвязь?

– Беркут приказал немедленно покинуть город и отправиться на постоялый двор в долине Бурхаг. Они сообщили, что пароль тот же.

– Понятно. Успенский где?

– В комнате под замком, связанный. Что-то все у нас слишком гладко проходит, товарищ капитан. Жандармов нагнали, а они коньяк беззаботно хлещут, непохоже это на японцев.

– Меньше рассуждай, младший лейтенант. Главное, мы на свободе. Наше дело – продолжать выполнять задание. Уходим! – щелкнув замками саквояжа, приказал Мамаев и направился к двери.

Они крадучись пробрались в темный угол двора, где стоял седан японского поручика. Дверь автомобиля приоткрылась. Краснов замахал рукой, приглашая их в машину.

– Ждем Черных и уезжаем из города. Ты и Комогорцев остаетесь снаружи и берете поручика. Машину поведу я, эти места мне хорошо знакомы, – сказал капитан, садясь за руль.

Ждать пришлось недолго. Веселый, оживленный голос Насти дал понять, что она не одна и они идут к машине. Не ожидавший нападения Дзенсаку свалился после удара по голове, как куль с картошкой. Его торопливо запихали на заднее сиденье между Черных и Егором. Краснов устроился на переднем сиденье.

– Ты там его не убил? – спросил Мамаев Егора, осторожно выезжая со двора с выключенными фарами.

– Живой. Я его аккуратно пристукнул, просто хлипкий какой-то попался, – оправдался тот. – Зачем он вообще нам сдался?

– Он важный свидетель. Поручика надо переправить на нашу сторону. Свяжи его и рот заткни, – ответила Черных.

Пропетляв по темным улицам, они выбрались на проселочную дорогу и направились на восток. Постоялый двор, о котором говорилось в радиограмме, находился километрах в десяти от Хайлара. Мамаев завербовал его хозяина, татарина по национальности, еще в сорок четвертом.

Ночь стояла тихая, безветренная. Набежавшие тучи закрыли месяц, и начал накрапывать мелкий, прозрачный дождь. Здесь, вдали от границы, ни японских, ни казачьих разъездов не было. Их исчезновение вряд ли быстро обнаружат. Терпеливые японцы будут дежурить до утра, ожидая распоряжения своего начальства. Поэтому за городом ехали с включенными фарами. Вскоре в степи замаячил свет одинокого фонаря. Мамаев остановил машину, обернувшись, сказал:

– Сидите здесь. Переговорю с хозяином и вернусь.

Постоялый двор

Постоялый двор Мусы Шакирова представлял собой смесь монгольского караван-сарая и русского трактира. К глинобитному двухэтажному зданию прилегал большой огороженный участок для стад рогатого скота, отар овец и свиней, которых в большом количестве перегоняли из Монголии в Китай. В четырехугольном дворе были устроены стойла для вьючных животных – лошадей, мулов, ослов, стояли сараи с запасом сена и амбары с фуражом.

Мамаев постучал в широкие двухстворчатые ворота. Кидаясь на широкие доски, громко залаяли собаки, спущенные на ночь с цепи.

– Хэн байна? – спросили на монгольском.

– Позови Мусу Шакировича, – ответил Семен.

– Он уже спит, – сказал уже на русском мужчина.

– Передай ему, что я привез из Харбина костюм из синей чесучи. Он будет рад.

– Жди там, – буркнул тот в ответ. Шаркая ногами по песку, человек направился к дому.

Вскоре послышался громкий хозяйский окрик на собак. Скрипнул засов, и открылась боковая калитка. За ограду вышел низенький полный мужчина в холщовой белой рубахе, суконных штанах и круглой тюбетейке на голове. Высоко подняв керосиновый фонарь, хозяин посветил в лицо гостю.

– Я заказывал костюм коричневого цвета. Вы все снова напутали. Яшка, иди к себе. Я гостей сам приму, – повернувшись к охраннику, хмуро приказал Муса.

Семен облегченно вздохнул. Ответ на пароль прозвучал правильно. Явка не была провалена. Когда Яшка скрылся за дверями сторожки, Мамаев представился:

– Здравствуйте, Муса Шакирович. Я Тимур Батоевич Нимчинов. Постояльцев много?

– Японцев нет. Пять гуртовщиков гонят стадо коров в Хайлар, да один знакомый купец добирается до Тологоя. В августе несезон путешествовать. Все сенокосом занимаются.

– Мне надо спрятать до завтрашнего вечера машину, так, чтобы никто не увидел.

– Загоним в дальний сенник, завалим сеном, не увидит никто. Идемте, я открою задние ворота. – Хозяин постоялого двора пошел вдоль ограды, освещая фонарем дорогу.

Когда он отдал ключи от висячего замка, на который запирался сарай, Семен протянул ему пачку купюр:

– Вот оплата. Вы идите в дом. Мы сами тут управимся. Пробудем у вас до завтра. Приготовьте нам две комнаты.

– Управляйтесь. Работники все на покосе, никто не помешает. Я собак на цепь посажу. Гости их боятся и во двор ночью не сунутся. А Яшку в дом позову, чтобы постель приготовил. Ужин подать?

– Принесите в комнаты.

Отдав Семену фонарь, хозяин ушел.

* * *

Мамаев вернулся к стоявшей в степи машине и подогнал автомобиль к сараю. Краснов и Комогорцев стали закидывать сеном машину с находившимся в ней японским поручиком, Черных отозвала Мамаева в сторону.

– Товарищ капитан, вы завтра уходите с отрядом к границе, а я продолжу выполнять задание Ставки. Мне будет нужен ключ от сарая. Ночью я освобожу Дзенсаку, и он отвезет меня в Якеши на аэродром. Так надо. Вакамацу без поручика мне не поверит.

Ошеломленный ее просьбой, Мамаев молчал. Настя осторожно взяла его за руку:

– Это приказ Зеленина. Не хотела никому говорить. Мне Вакамацу показал в лаборатории такое… – она замолчала, подбирая слова, – это даже рассказывать страшно, не то что смотреть… Они нелюди, Семен, их даже зверями не назовешь… такое звери с себе подобными не совершают. Они людей называют «бревнами» и заживо их вскрывают, чтобы увидеть процесс своих экспериментов. Этих выродков надо остановить любой ценой.

Услышав, как слезы заклокотали в горле Насти, Мамаев притянул ее к себе, крепко прижал и прошептал, уткнувшись в макушку:

– Не женское это дело – с нелюдями воевать! Они же чудовища, они сожрут и не подавятся. Я за тебя боюсь.

– Так надо. Меня к этому готовили. Да что я тебе объясняю, ты знаешь все лучше меня, – отстранившись, возразила она.

Мамаев растерянно смотрел на нее, такую сейчас беззащитную, хрупкую, и сжимал в бессилье кулаки.

– Ты должен будешь сказать ребятам, что я предательница и сбежала с японцем, – прервав молчание, произнесла с тоской в голосе Настя.

– Ключ я занесу в твою комнату, когда не будет лишних глаз, – ответил Семен, задавливая нарастающую бурю ярости.

– Я пойду в дом, – через силу улыбнулась она.

– Иди, мы управимся сами.

* * *

Постояльцы прошли через просторные сени в дом. Невдалеке от двери, возле лестницы, располагался широкий прилавок, на нем стояла

Муса показал гостям их комнаты. Одна была побольше, в ней стояли три кровати, стол, три стула и вешалка под одежду. Вторая комната была обставлена получше, в ней имелся даже рукомойник, а односпальная кровать была заправлена шелковым китайским покрывалом. Здесь поселилась Черных. Хозяин принес в большую комнату холодное мясо, хлеб и чайник с успевшим остыть чаем. После ужина Анастасия ушла к себе.

Через некоторое время Семен зашел к ней в комнату и молча подал ключ. Тонкие теплые пальцы коснулись его ладони. Он удержал ее руку, притянул Настю к себе, нашел чуть влажные губы и жадно поцеловал. Ее узкие плечи вздрогнули, она вся замерла, отстранилась и прошептала с тоской:

– Не надо, Семен. Поздно. Как же у нас с тобой все поздно! Ты, главное, прости меня за все!

– Ну что ты, глупая. Главное, что мы вместе сейчас. Я не хочу, чтобы у нас с тобой все закончилось, так и не успев начаться. А все остальное мы решим потом, – обхватив широкими ладонями ее лицо, горячо заговорил он, отыскивая неподатливые губы.

– Ты прав! – Настя подалась к нему, неожиданно сильно и горько обняла, прошептала: – Все остальное потом. Ты прав!

* * *

Мамаев поцеловал Настю и вышел во двор, чтобы помочь ей незаметно освободить Дзенсаку. Настя лежала, уткнувшись лицом в подушку, на которой недавно покоилась голова Семена. Она даже не представляла, что такое с ней может случиться. Мужчин для нее, кроме Димы, не существовало. Попробовать заменить его кем-то другим было все равно что заменить прожитую жизнь. Еще вечером, да нет, часом раньше, она и не думала о том, что такое может произойти между ней и Мамаевым. Она тяжко вздохнула, стараясь избавиться от совершенно бессмысленной и неудержимо щемившей сердце тоски. Надо было вставать и идти во двор к сеннику. А сил не было. За дверью комнаты был рубеж, за которым навсегда исчезало все самое дорогое и близкое, исчезала мама, брат Васенька, дом, исчезал внезапно ставший родным Мамаев… Надежды когда-то вернуться в Россию после выполнения задания не было. Тяжко вздохнув, она села, растерла ладонями лицо, прогоняя усталость, натянула платье, нашарила ногой туфли под кроватью. Мелькнула горькая запоздалая мысль, что ребята не простят ей побег и расценят его как предательство. Но изменить уже ничего было нельзя. Пока они спали, нужно было выбраться вместе с Дзенсаку из постоялого двора и ехать в Якеши.

Настя не знала, почему собаки с детства относились к ней дружелюбно и никогда ее не трогали, поэтому шла по двору без опаски. Псы, помахивая приветливо хвостами, гремели цепями. В серых предрассветных сумерках Семен уже разрыл сено и открыл старый ржавый замок. Створки ворот с лязгом распахнулись. Настя молча обняла его, поцеловала и шепнула:

– Уходи.

– Береги себя. Как же страшно тебя туда отпускать! – произнес он каким-то скрипучим голосом, не выпуская ее из рук.

– Уходи, Семен, иначе нам будет еще больнее. – Она отстранилась от него и сделала шаг назад.

Резко повернувшись, Мамаев пошел к дому.

Бессильно опустив руки, Настя подождала, когда он скроется за углом, потом вошла в сенник, торопливо разрыла сено и добралась до задней дверцы автомобиля. Дзенсаку пыхтел на сиденье, пытаясь развязаться. Ухватившись за торчавшую у него изо рта тряпку, она вытащила кляп. Потоку злой брани, извергаемой японцем, казалось, не будет конца.

– Замолчите, иначе я снова заткну вам рот! – не выдержала Настя. – Генерал Вакамацу вчера передал вам по телефону приказ отвезти меня на летное поле недалеко от станции Якеши. Он ждет нас там, мы летим с ним в Харбин.

– А с этими что будет? – зло спросил поручик.

– Не переживайте! С ними разберутся и без нас.

Растирая занемевшие руки, Дзенсаку распинал сено из-под «тойоты» и сел за руль, Черных устроилась на заднем сиденье.

Автомобиль выехал на проселочную дорогу и направился на юго-восток, к предгорьям Хингана. Кругом поднимались еще окутанные серым туманом сопки. Дорога то извивалась по склону горы, то ныряла в распадки между сопок. Вдруг предрассветную тишину нарушил гул самолетов. Дзенсаку, резко нажав на тормоза, остановился и выскочил из машины. Настя выбралась следом за ним. Задрав голову, они смотрели на летевшие низко над землей самолеты с красными звездами на крыльях, направлявшиеся в сторону Хайлара.

– Что это? – удивленно спросила она.

– Это война! Русские напали на Японию, – сжимая кулаки, ответил побледневший поручик.

«Ты не прав, японец! Наши ребята летят освобождать от вас Китай!» – провожая с затаенной радостью тяжелые бомбардировщики, подумала Черных.

– Садитесь в машину, Анна-сан. Я должен доставить вас к генералу. – Дзенсаку открыл перед ней дверцу машины.

Они мчались по безбрежной степи, дорога постепенно поднималась вверх, кругом ни деревьев, ни даже кустика, только сопки, а между ними солончаки. Когда солнце поднялось над горизонтом, она резко уклонилась вправо, скрываясь за пригорком, обогнула островерхую сопку и оказалась перед покрытой редким лесом долиной. Внизу виднелись маленькие строения и силуэт самолета на летном поле.

– Мы успели, Анна-сан! Господин генерал ждет нас! – радостно улыбнулся ей Дзенсаку, блеснув зубами.

– Спасибо вам, господин поручик. Простите меня, что я была груба с вами, – сказала Черных, обрадованная, что закончилась эта бесконечная езда по пустынной степи и она скоро доберется до цивилизации.

Вакамацу поджидал их возле самолета. Нетерпеливо шагнув к Дзенсаку, приказал:

– Поручик, даю вам два часа на отдых и отправляйтесь в штаб 4-й армии в Цицикар. Свяжитесь по спецсвязи с начальником оперативно-стратегического отдела штаба Квантунской армии Мацумурой Томокацу. Скажите ему, что, когда я был в пути на аэродром Якеши, мне сообщили, что русская авиация разбомбила сначала ложный объект, а потом, во второй волне, уничтожила и нашу базу. Видимо, у сотрудников сдали нервы, и они засветились. Из шестисот человек в живых остались единицы. Анастасия-сан, не ведая того, вы спасли мне жизнь, и я благодарен вам за это, – склонился он перед Черных в поклоне, – нам пора отправляться, прошу вас, – пригласил ее жестом к самолету.

* * *

Чутко спавшего Мамаева, разбудил стук в дверь. Вытащив из-под подушки пистолет, изъятый у японского поручика, он

– Господин Нимчинов, выйдите на минутку, – испуганно шипел под дверью Муса.

Семен откинул крючок и выглянул.

– Хайлар бомбят, – прошептал хозяин постоялого двора, не обращая внимания на наведенный на него пистолет.

– Кто бомбит?

– Наверное, американцы.

– С ума сошел? Где мы, а где американцы, – промолвил из-за спины Мамаева Краснов и, быстро натянув сапоги на босые ноги, торопливо спустился во двор. За ним из дома выскочили все остальные. На востоке – там, где стоял город, висел багровый от горевших зданий дым, доносился гул самолетов.

– Это не американцы. Это наши штурмовые бомбардировщики Пе-2 утюжат фугасными снарядами, – прислушавшись, произнес Илья.

– Началась, – сказал Мамаев, растерянно взъерошив волосы.

– Кто началась? – испуганно спросил Шакиров.

– Война против самураев началась, Муса. Дождались! Егор, иди разбуди Настю, что-то она разоспалась сегодня.

Егор вернулся быстро. Черных в комнате не было.

Двери сенника стояли нараспашку. Машины в сарае не было, японского поручика тоже. У ворот валялись перерезанные веревки и тряпка, которой они затыкали рот Дзенсаки.

– Ушла! Всех нас провела и сбежала вместе с японцем, – зло пиная по двору солому, взъярился Мамаев.

Краснов и Комогорцев растерянно смотрели на бушевавшего капитана.

– Уходить вам отсюда надо. Наши войска еще не подошли, до города недалеко, жандармы быстро по их наводке нагрянут. У меня есть землянка недалеко отсюда, о ней никто не знает, я тайком ее вырыл, – сказал Муса.

– Нам рация нужна, надо отправить срочное сообщение, – возразил Мамаев.

– Так рация в землянке. Я ее и вырыл для этого. Идите собирайтесь, а я пока лошадь в телегу запрягу и провизию соберу.

Часть 2

Война

Глава 15

Накануне

Полковник Хайрутдинов[75] – заместитель командующего 36-й армии по тылу, ехал в Староцурухайтуй, чтобы организовать подготовку к передислокации штаба армии. Жаркий степной ветер приносил в открытый кузов «виллиса» горько-пряный запах полыни. Дорога шла вдоль прихотливо вьющейся реки, потом уклонилась влево и, окруженная горами, потянулась по дну длинной, заросшей травой ложбины. Из-за пригорка показался поселок, расположенный на скате сопки. Улицы и улочки протянулись вдоль и поперек, сбегая своими домами к самому берегу. Село стояло на российско-китайской границе, на излучине Аргуни. На восточном берегу виднелись дома и фанзы китайского поселения Хэйшаньтоу. Между населенными пунктами с давних времен существовал пограничный переход. На советской стороне, на круто обрывающейся к берегу сопке, стояла застава с пунктом пропуска.

Подыскивать нужное помещение помогал председатель сельсовета, высокого роста седовласый старик. Они шли по улочкам села, застроенным одноэтажными деревянными домами, мимо огороженных плетнями дворов для загона скота. Обычай белить избы не только внутри, но и ставни на окнах, столбы и решетку навеса над крыльцом придавали домам нарядный вид. Пока шли к деревенскому клубу, председатель охотно рассказывал:

– Наши казаки еще с тысячи семьсот двадцать восьмого года стерегли границу по распоряжению царского посла в Китае графа Владиславич-Рагузинского. Сначала здесь поставили пограничный караул, позже построили Цурухайтуевскую крепость[76]. Гарнизон в крепости был небольшой – полурота Селенгинского полка и сорок шесть казаков. Но все было устроено как положено: казармы, две небольшие пушки, дом для коменданта, церковь, а вокруг стояли казачьи дома. После образования Забайкальского казачьего войска наша слобода стала станицей, в ней разместился штаб второй конной бригады. Третий и четвертый конные казачьи полки охраняли участок границы от Акши до станицы Горбиченской на реке Шилке. После Гражданской, в тридцать первом году, жители Староцурухайтуя объединились и создали колхоз имени Сталина. Перед войной колхоз считался зажиточным. В хозяйстве было четыре животноводческие фермы, маслозавод, школа-четырехлетка, колхозный клуб, детские ясли, сельмаг, фельдшерский пункт. С китайцами мы всегда жили дружно, торговали с ними, пока японцы не пришли.

– Почему такое название у села необычное? – заинтересованно слушая председателя, спросил Хайрутдинов.

– Сурхай по-бурятски означает «щука», сурхайта по-эвенкийски – «щучье». У нас тут такая рыбалка, Ильяс Хайрутдинович, и сазаны, и таймени водятся. Острогой рыбу колем. Только последнее время не до этого стало. После вспышки сапа и ящура санитарные врачи запретили рыбачить и воду из реки сырой пить. Народ говорит, что это японцы нашу кормилицу Аргунь испоганили. Совсем при них житья не стало.

– Вы правы. У нас в укрепрайоне во время войны солдаты спали, не снимая снаряжения, кони оседланными стояли. Самолеты со стороны Маньчжурии, как хозяева, на нашу сторону залетали. А поддаваться на провокации было нельзя. Оно и понятно, не сдюжила бы страна два фронта, – поддержал его полковник.

– К нам с того берега агитаторы приходили, призывали поддержать белоказаков, когда они с японцами перейдут границу, чтобы на нашей земле построить Азиатское государство вплоть до Байкала. – Старик, усмехнувшись, покачал головой, достал из кармана кисет с махоркой, аккуратно нарезанные из газеты листочки бумаги и сделал самокрутку. Чиркнув самодельной зажигалкой, прикурил, сосредоточенно почмокивая губами.

– И куда вы того агента дели?

– Отвели, как положено, на заставу. Агитаторы, конечно, сладко поют, только и мы не лыком шиты, наслушались от китайцев, которые семьями на наш берег бегут, какую им рабскую жизнь «освободители» устроили. Налогами обложили, землю отбирают, толпами сгоняют на строительство крепостей и дорог. Девушек молоденьких в дома утех для солдат забирают. Мужчин, способных держать ружье, при малейшем подозрении сажают в жандармерию. Да и мы, забайкальцы, не забыли японской интервенции. Сколько народу полегло во время Гражданской войны[77].

– Долго в этих краях Гражданская бушевала?

– В апреле восемнадцатого казаки нашего села организовали красногвардейский отряд. Я тогда молодым еще был. Тоже вступил. Потом мы объединились с Зоргольским отрядом. Пять лет воевали. И в степи прятались, и по лесам скитались. Если бы не поддержка народа, не сдюжили бы тогда. Морозы у нас сами знаете, какие лютые. Селяне нас всем снабжали: продовольствием, одеждой, лошадями, разведку для нас вели. Японцы бесились, говорили, что каждый куст, каждый ребенок – это наши глаза и уши. За связь с партизанами каратели целые деревни казнили, но сделать ничего не могли. Не думаю я, товарищ полковник, что крестьяне и казаки тогда отдавали свои жизни ради идеи, не шибко тогда простой народ в политике разбирался. Мы воевали против врага, который грабил нашу землю, убивал наших близких, сжигал наши дома. Девятнадцатого ноября двадцатого года на станции Мациевской дали белым последний бой и прогнали семеновцев на территорию Маньчжурии. После этого еще два года Забайкальская кавалерийская дивизия не могла вернуться в свои станицы, до самого Тихого океана дошла.

Ильяс Хайрутдинович молча кивал, слушая слова старого казака, разгоряченного воспоминаниями.

Под штаб

* * *

Лучинский легко взбежал на крыльцо сельского клуба, ненадолго приостановился, оглядел заполненное техникой и разными службами село. В поздних августовских сумерках отовсюду доносились завывания автомашин, отголоски команд, возле здания громко перекликались протягивающие провод связисты. Это была знакомая суета, которая всегда возникала при размещении крупного штаба.

«Наступление-наступление, одно дело – планировать его на картах, другое дело – приводить в движение громоздкую махину армии, чтобы все было слажено, отработано, как говорят, без сучка без задоринки, – подумал он. – На войне не бывает репетиций, нет черновиков, которые можно изорвать и переписать набело, на войне все пишут кровью. Мера необходимости применить власть лежит от начала и до конца на твоих плечах и на твоей совести. Превысил власть – кровь, не использовал ее в нужную минуту – тоже кровь».

– Похоже, все собрались, Александр Александрович, даже Фоменко[78] успел приехать, – отвлек от мыслей член Военного совета Шманенко, кивая на сверкающий никелем трофейный «хорьх» заместителя командующего армией.

– Значит, и мы подъехали вовремя, Василий Кузьмич, – ответил командарм и прошел мимо часового внутрь здания.

В доме, несмотря на сквозняк из открытых настежь окон, было жарко и накурено. В большой комнате с закрытыми плотными шторами горели желтым светом электрические лампочки. Вызванные на военный совет офицеры сидели на стульях и табуретах за большим овальным столом.

При виде Лучинского начальник штаба Рогачевский[79] одернул китель и, строго взглянув на присутствующих, басовито подал команду встать. Все поспешно потушили в пепельницах папиросы и встали, приветствуя нового командующего армией. Командарм поздоровался, снял фуражку, не глядя подал ее услужливо стоявшему за спиной адъютанту и прошел во главу стола. Оглядев генералов из-под неровных широких бровей светлыми пронзительными глазами, внезапно подумал: «Молодые ведь еще, а виски уже седые. Многим и сорока не было, когда началась война. И сейчас перед ними снова стоит громадная задача – не дать развязаться еще одной большой войне, наполовину разрушенная страна не выдержит второй такой битвы. Враг спрятался за крепостями злой, уверенный в своей непобедимости, и сломать эту уверенность нам надо будет быстро».

– Прошу садиться ближе к столу, товарищи офицеры.

Все шумно придвинули стулья и табуретки. Командарм взял лежавшую на краю стола указку и, постукивая ею по раскрытой ладони, заговорил:

– Наступление на Маньчжурию начнется в ноль часов десять минут по читинскому времени. В течение первых двух суток нам предстоит скрытно форсировать Аргунь, стремительно преодолеть сто двадцать километров и овладеть перевалом через хребет у горы Хайрхан. – Указка скользнула по расстеленной на столе карте, отмечая названные населенные пункты. – Направление наступления запирается двумя укрепрайонами. В Маньчжур-Чжалайнорском находятся Хинганский кавалерийский полк и части восьмого погрангарнизона численностью до тысячи двухсот человек. – Командарм обвел указкой кружок на карте невдалеке от границы, провел линию по железной дороге и остановилась на городе Хайлар, расположенном на западной стороне Большого Хингана. – Второй укрепрайон расположен в ста двадцати километрах от границы. Он главный заслон японцев на пути к Хинганским перевалам, за которым прячутся главные силы Квантунской армии. Через города проходит узел шоссейных и железных дорог на Восточную и Южную ветви КВЖД. В гарнизоне Хайлара располагаются штаб шестой японской армии, штаб восьмого погрангарнизона и части отдельной смешанной 80-й бригады Квантунской армии численностью до шести тысяч человек.

Офицеры внимательно слушали нового командарма. Строгий взгляд глубоко посаженных глаз, тяжелый подбородок, упрямо сжатые тонкие губы говорили о его крутом нраве. Звезда Героя Советского Союза на левой стороне груди и внушительная колодка орденов на стального цвета мундире говорили о его успешном управлении войсками. Лучинский докладывал скупыми, выверенными словами. Было видно, что за короткий срок он тщательно ознакомился с обстановкой и просчитал все детали плана предстоящей операции.

– Наступать будем без артиллерийской подготовки. Действуя в оперативной связи с другими армиями фронта, нам нужно будет последовательно решить несколько задач:

Передовому подвижному отряду армии предстоит форсировать реку Аргунь вслед за пограничниками и, стремительно преодолев пустынно-степную местность, выйти к исходу первого дня на северный берег Хайлархэ – так называют китайцы Аргунь, овладеть переправами и южной частью берега для создания плацдарма для дальнейшего наступления армии.

Главный удар будет нанесен на левом фланге на участке Дурой – Староцурухайтуй. Отсюда будут наступать в южном и юго-восточном направлении 86-й и 2-й стрелковые корпуса, усиленные танковой бригадой и артиллерийско-минометными подразделениями. Основные силы армии пойдут в обход укрепрайонов. Их ближайшая задача – нанося удар с севера-востока, захватить перевалы и разгромить Хайларскую группировку противника, не допуская ее отхода к Большому Хингану.

На правом фланге армейская группа под командованием генерал-лейтенанта Фоменко в составе 293-й и 298-й стрелковых дивизий, усиленных двумя отдельными артиллерийско-пулеметными бригадами, бронепоездом, минометными и артиллерийскими полками будет наступать из района Даурия – Отпор в обход станции Маньчжурия с востока. Захват укрепрайона будет осуществляться путем высадки десанта с бронепоезда. После разгрома Чжалайнор-Маньчжурского укрепленного района вспомогательная группировка, продолжит движение вдоль линии железной дороги на рубеж реки Имингол, до соединения с основными силами армии.

2-й стрелковый корпус будет наступать в юго-восточном направлении вдоль реки Ган, прикрывая левый фланг армии, с целью очищения территории от противника, захвата станции Якеша и переправ через Хайлархэ.

Поддержку с воздуха будет осуществлять истребительная, штурмовая и бомбардировочная авиация 12-й Воздушной армии.

По приказу командующего фронтом маршала Малиновского первыми в наступление пойдут пограничники и армейская разведка. Они создадут плацдарм для наступления основных частей армии. Товарищ Шишкарев[80], сообщите о подготовке к предстоящей операции, – обратился командарм к заместителю командующего Забайкальским фронтом по охране тыла.

Из-за стола встал крепкого сложения генерал-майор. Пригладив ладонью зачесанные назад густые волнистые волосы, он с педантичностью кадрового военного начал доклад:

– В Джалиндском, Нерчинско-Заводском, Сретенском и Краснознаменном Даурском пограничных отрядах создано свыше ста отрядов нападения[81]. Пограничники будут направляться на самые сложные участки для ликвидации вражеских кордонов. Отряды состоят из группы разведки, одна-две штурмовые группы, группы блокирования и резерва, а также им приданы радисты, санитары и проводники из разведывательных групп погранчастей. Плавсредства выделили с таким расчетом, чтобы мог переправиться за один раз весь отряд, предусмотрена охрана катеров и лодок. Они скрытно переправятся на китайскую сторону, ликвидируют пограничные полицейские посты, опорные пункты, мелкие японские гарнизоны, расположенные на границе. Главные силы японцев дислоцируются по ту сторону Хингана. По эту сторону у противника

– Спасибо, Михаил Николаевич! Ваши бойцы и офицеры сделали многое, чтобы эта война была молниеносной и с малыми потерями. Не сомневаюсь, что и при наступлении воины-чекисты выполнят с честью свои боевые задачи, – поблагодарил командарм. – Как отработали свою задачу инженерные части? – обратился он к командиру инженерно-саперной бригады полковнику Попову.

– Все подготовлено, Александр Александрович. За два дня до назначенного времени инженерные части на направлении вспомогательного удара устраивали проходы в наших минных полях, противотанковых рвах и проволочных препятствиях. Всего проделано семнадцать проходов. На направлении главного удара Аргунь имеет труднопроходимую заболоченную пойму. Для преодоления этой преграды инженерные войска армии изготовили две тысячи восемнадцать щитов, сто семьдесят погонных метров деталей мостов и двенадцать тысяч пятьдесят погонных метров фашин. С захватом плацдармов понтонеры приступят к наводке понтонных мостов[82].

– При постановке боевых задач командирам и штабам обратить особое внимание на боевое обеспечение продвижения колонн. Необходимо в каждом полку первого эшелона создать разведывательные группы в составе взвода бронетранспортеров и взвода автоматчиков, – подал голос Фоменко.

Лучинский повернулся к нему всем корпусом и со скрытым интересом посмотрел на своего заместителя. Фоменко командовал 36-й армией с сорок первого года. Все годы войны ему пришлось готовить резервные части и соединения для действующей армии, которые потом участвовали в битвах под Москвой и Сталинградом. Одновременно армия находилась в постоянной готовности к отражению возможного нападения Японии, но в июне сорок пятого его сместили и поставили заместителем командарма. Красивый щеголеватый генерал-лейтенант пока ни разу не выразил своего недовольства тем, что в самую горячую пору оказался на вторых ролях.

– Вы правы, Сергей Степанович. Для успеха наступления важно учесть все! Особо напоминаю. – Лучинский постучал кончиком указки по столу. – Необходимо создать запас воды на всем пути следования. Вопрос о воде должен стоять наравне с обеспечением боеприпасами, горючим и продовольствием. Личному составу выдать заполненные водой фляги, на каждый танк установить железные бочки, каждой полевой кухне иметь автоцистерну. Медицинскому составу осуществлять проверку колодцев, тщательно контролировать качество питьевой воды. Что можете добавить вы, Василий Кузьмич? – обратился Лучинский к Шманенко.

– Политсовет армии выполнил все задачи. Личному составу армии зачитано Заявление Советского правительства о вступлении СССР в войну с Японией, а также доведен приказ на наступление. Во всех частях прошли партийные и комсомольские собрания. Солдаты рвутся в бой, товарищ командующий. Посчитаться с японцами особенно хотят забайкальцы, – доложил бригадный комиссар.

– У них свой особый счет к самураям. С Русско-японской войны не было мира на Дальнем Востоке, – вмешался в разговор Фоменко.

– Значит, пришла пора навести порядок и здесь. – Лучинский встал со своего места, завершая Военный совет. – Сергей Степанович, вы возглавляете вспомогательную группировку, вам пора отправляться на правый фланг, – напомнил он своему заместителю, взглянув на часы.

* * *

В пади Загон виднелись в низине башни танков и самоходок, невдалеке от них стояли машины с обтянутыми брезентом «катюшами». Автомобили медицинского спецотряда[83] – четыре крытых «студебекера»-кунга, четыре машины ЗИС и полуторка Алексея – прятались в заросшей тальником ложбине.

Сегодня днем подразделения собрали на митинг и зачитали Заявление Советского правительства правительству Японии. Потом много говорили о святой справедливости, что война – единственное средство, способное приблизить наступление мира, что настала пора освободить порабощенные японским милитаризмом народы.

Бойцы горячо поддерживали речи и громко кричали «ура». А сопки вокруг пестрели цветами – кивали золотисто-желтыми головками лилии, пылал малиновыми костром в зеленой траве кипрей, кипел белой пеной белоголовник, какие-то птахи высвистывали свои незамысловатые песни. Краски и звуки были такие мирные, что слово «война», задвинутое в дальние уголки сознания после победного майского салюта, казалось чуждым и неуместным.

Душа не хотела верить, что снова засвистят пули, начнут рваться снаряды, калеча и уродуя тела молодых ребят, что снова матери и жены застынут у порога, ожидая весточки от дорогих и любимых, что снова наступят страдания и лишения. Пока военные ехали мимо деревень, нагляделись на разруху. На окнах домов то тут, то там перекладины из почерневших досок. Заборы развалились, накренились избы, во многих дворах поднялась лебеда и крапива. Куда ни кинь глаз, всюду нехватка хозяйских рук.

Никто в эту ночь не спал. Одни, накрывшись плащ-палатками, писали письма домой, другие собирались группами и о чем-то тихо переговаривались, обсуждали, насколько затянется эта война. Смогут ли они сломить противника сразу? На Халхин-Голе самураи показали, насколько сильна их авиация, страшно было представить, что пилоты-камикадзе прорвутся через границу и станут бомбить забайкальские села и города.

По степным просторам потянуло августовской прохладой, и Антонина забралась в кабину. Баир лежал в кузове, укрывшись плащ-палаткой. Фрося и Лешка сидели на траве, прислонившись к колесу, пахнущему нагретой резиной и пылью.

– Синица, ты почему так войны боишься? Думаешь, что прикрыть вас не сумеем? – нарушил тишину Лешка.

– Нет, не из-за этого. Я маме помогала во время войны в челюстно-лицевом эвакогоспитале. Это в кино пули и осколки в грудь попадают, а в жизни так человека уродуют, страшно смотреть. Нагляделась я там на раненых. Молодые, руки-ноги целые, а половины лица нет и жизни в глазах нет, только тоска смертная светится. Парни – ладно, оклемаются, вы же у нас теперь нарасхват. А искалеченную девушку кто в жены потом возьмет? Я этого боюсь.

– Мы пойдем во втором эшелоне, когда дорогу от японцев расчистят. Не попадешь ты под выстрелы.

– А отряды камикадзе? Товарищ капитан говорил, что они проникают везде.

– Ну ты придумала, Синица! Они что, духи бесплотные, чтобы везде проникать? Он говорил, что смертники в плен не сдаются. Лучше скажи, у тебя жених есть?

– Нет у меня жениха. Не до того мне было, война шла, – сердито ответила Фрося.

– Да не злись ты, я же просто так спрашиваю. У меня тоже невесты нет. Все думал, что вот закончится война, вернусь домой, встречу девушку, женюсь, детей родим. Но как мечталось, не получается. Одна война едва закончилась, другая началась, потом третья, и так все шесть лет не могу попасть домой. И что ждет завтра, никто не знает.

– Леша, первый раз за все время слышу, чтобы ты запечалился, – изумилась Фрося.

– А что? Мне уже и погрустить нельзя? Эх ты, Синица! Нам, может, завтра в бой идти… я, может, о душевном хотел с тобой поговорить, – махнул рукой Лешка. Девушка не видела в темноте, как

– Так ты же сказал, что мы пойдем во втором эшелоне? – растерянно возразила она.

– Кто знает, Синица, кто знает, – вздохнул он.

– Почему не выставили караул, сержант? – навис над ними командир отряда Петряев.

Они испуганно вскочили и вытянулись в струнку.

– Товарищ, майор, так по периметру взвод охранения выставлен, – растерянно ответил Алексей.

– Взвод охранения даже не заметил, как я прошел мимо них. Если бы на месте меня были японцы, вас бы всех перерезали. Где остальные?

– Отдыхают в машинах, товарищ майор, – доложила Фрося.

– Поднимайте всех, проведу последний инструктаж.

Петряев прошелся вдоль строя, остановился возле лейтенанта Котовой.

– Когда пограничники сомнут кордоны японцев и саперы наведут переправы через Аргунь, наш отряд пойдет впереди основных войск в сопровождении танков и бронетранспортеров, будем обследовать водоемы и колодцы. Вам предстоит исследовать не только воду, а проверять скот, брошенный японцами. Сержант Рыбаков и рядовой Цыренов, приказываю охранять Котову и Синицину в дороге. В бой не ввязываться. Это приказ!

Когда Петряев отошел на приличное расстояние, Котова тихо произнесла:

– Вот, Фрося, мы и узнали о нашей роли в этой войне.

* * *

В ночь на 9 августа 1945 года части Передового подвижного отряда армии[84] рассредоточились по берегу Аргуни в ожидании команды «перейти границу!». Отряд представлял собой грозную силу, в него входили 205-я танковая бригада, 152-й моторизованный стрелковый полк, самоходно-артиллерийский дивизион, отдельный истребительно-противотанковый дивизион, артполк, два минометных дивизиона, зенитно-артиллерийский полк, рота инженерно-саперного батальона. Командиром этого отряда был назначен заместитель командира 86-го стрелкового корпуса генерал-майор Бурмасов[85].

На маньчжурском берегу, на кордоне противника, было тихо – ни огонька, ни звука, даже собаки не лаяли. На фоне неба виднелись сельские домики и фанзы, справа высилось двухэтажное здание погранполицейского поста.

Бурмасов перевел бинокль на советский берег. Мелкие волны на воде мерцали в свете стареющей луны. От речного уреза уже начал подниматься клочковатый туман. Он полз на берег, уплотняясь, поднимался вверх, накрывая Аргунь молочно-белым покрывалом, по пояс скрывая возникающие, словно тени, фигуры в широких плащ-накидках и касках. Из прибрежных тальников выплывали надувные лодки штурмовиков, они пересекали границу, что проходила посередине реки, и, словно призраки, растворялись в темноте. Даурский погранотряд приступил к ликвидации японских кордонов и опорных пунктов, чтобы обеспечить переправу армейской группировке.

Неожиданно на том берегу прозвучал выстрел карабина, и на кордоне поднялась суматоха. Затрещали автоматные очереди, начали рваться ручные гранаты, непрерывно строчили пулеметы, доносились команды на японском языке. Бой разгорелся нешуточный. Покрывая все звуки, ахнули противотанковые гранаты, и японские «гочкисы» замолчали.

– Видно, дот подорвали, – напряженно произнес генерал-майор.

На кордоне вспыхнул пожар. Звуки выстрелов удалялись от границы и затихали. В блеклое предрассветное небо взлетели ракеты.

– Ну вот и все! Путь пограничники расчистили, – произнес кто-то из стоявших рядом офицеров.

Бурмасов вошел в тускло освещенный крошечной аккумуляторной лампочкой салон штабного автобуса, грузно сел возле стола с телефоном. Вокруг устроились офицеры, ждали сигнала «Граната».

– Волнуетесь, Василий Афанасьевич? – спросил начальник разведки полковник Шангин[86], глядя, как он прикуривает одну папиросу от другой.

– Немного есть, Алексей Павлович, – ответил Бурмасов.

Только он знал о сводном отряде сотрудников комитета госбезопасности, контрразведчиков из армейского отдела Смерш Забайкальского фронта и пограничников. Генерал-майору тоже было видно, что обычно хладнокровный и уравновешенный Шангин сейчас явно нервничал, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, то и дело поглядывая на часы. Стрекот полевого телефона раздался неожиданно громко. Василий Афанасьевич взял трубку.

– Есть! – отрывисто произнес он, поднялся и, уже тихо, добавил: – Началось, товарищи!

Глава 16

Приказ перейти границу

Передовой подвижной отряд армии форсировал Аргунь в районе заставы Староцурухайтуй в девять часов утра. И, не встречая сопротивления противника, двинулся на юг, к Хайлару.

Солнце взбиралось все выше, жара густела. Вдали, над Хинганским хребтом, кучились пепельные облака, но в степь не спускались, зависали над отрогами и кочевали за скопищем людей и техники, колыхаясь в переливчатом знойном, пыльном мареве.

Жажда, как клещ, впивалась в глотку и, ненасытная, сосала влагу, высушивала горло. Рот пересыхал, склеивались губы, сплюнуть было нечем. Только пот бежал в три ручья. И непонятно было, откуда он брался в этом зное. Выпить бы водички, самую малость! Но в засушливой степи надежда была только на водовозов.

Автомобили и конные повозки артиллеристов порой застревали в песке, шоферы бросали под колеса доски, те тут же перемалывались в щепки. Измученным, рвущим постромки лошадям солдаты пособляли без понуждения, а к машинам подходили нехотя, стараясь задержаться хоть на несколько секунд в их тени и после этого, под грузчицкое: «Раз, два – взяли! Еще раз – взяли!» – толкали стреляющие бензиновыми выхлопами, рвущие моторы автомобили, упираясь в борта руками и плечами.

Медицинский отряд форсировал реку вместе с особым отрядом разведки, в распоряжении которого были стрелковая рота и взвод танков. Автоколонна шла по едва-едва накатанным дорогам, а чаще без дорог, по потрескавшимся солончакам, перемежаемым ковыльником и полынью. Около полудня показалось скопление автомашин.

– Кажется, колодец. Тормози! – схватила Фрося за руку Лешку.

Машины медицинского отряда съехали на обочину проселочной дороги. Тоня выбралась из своего «студебекера» и пошла к Петряеву.

– Антонина Дмитриевна, оставайтесь и обследуйте этот колодец. Ваши водители степь знают, если что, не заблудятся и догонят нас, а мы последуем с основными частями, – высунувшись из кабины, приказал майор.

Раздвигая бойцов, Тоня и Фрося пробрались к деревянному срубу. Солдаты напряженно наблюдали, за молоденьким лейтенантом в общевойсковой форме. Тот, размахивая пистолетом, наступал на командира отделения комендантской охраны:

– Приказываю вам отойти от колодца, сержант, или я начну стрелять! Ты что, совсем охренел от этой жары? Какой может быть приказ, чтобы не давать бойцам напиться? – кричал он, багровея лицом.

– Не положено, товарищ лейтенант. Приказ командира передвижного отряда выдавать воду только после разрешения медиков. Колодец может быть отравлен, – облизывая потрескавшиеся от жары губы, упрямо твердил старший сержант, преграждая ему дорогу.

– Кто-то из вас брал воду из колодца? – оглядев красные, запыленные лица бойцов, встревоженно спросила Котова.

– Так не подпускает охрана! – раздались в толпе возмущенные голоса.

– Разойдись, товарищи бойцы! – приказала Антонина и, повернувшись к офицеру, строго выговорила: – Прекратите размахивать оружием, лейтенант. Вам, видно, самому жара голову затуманила. А если японцы колодец отравили?

В толпе возмущенно загомонили, но от сруба отошли. Синицина покрутила ворот и зачерпнула воды из ведра в захваченную с собой бутылку. В передвижной лаборатории она налила воду в колбу, добавила туда раствор калия бихромата, концентрированную серную кислоту и поболтала. На дно выпали красно-фиолетовые кристаллы. Заполошно вскочив, Фрося

– Антонина Дмитриевна! Антонина Дмитриевна! Не подпускайте к колодцу никого, в воде стрихнин!

– Да что же вы, гады, творите? Жара стоит, дышать невозможно, а они еще и воды не дают! – выкрикнул кто-то из толпы.

Котова отодвинула в сторону бойца, за которым спрятался кричавший, ухватила за руку тщедушного мужичонку и потащила к срубу, приговаривая:

– Ты думаешь, я не хочу пить? Может, испытаешь отраву на себе? Пей сколько сможешь! – Она толкнула солдата к колодцу. – Если не умрешь, то мы тоже водички после тебя напьемся.

– Да вы чо, товарищ лейтенант медицинской службы! Да я же так, попросту крикнул… уж пить шибко хочется, – испуганно залепетал тот и, вырвавшись из ее рук, кинулся к сослуживцам.

– По машинам! – торопливо крикнул вмиг побледневший лейтенант. Площадка быстро опустела, возле колодца осталась только охрана.

– Спасибо, товарищ лейтенант медицинской службы, спасли вы меня, – утирая рукавом на лбу испарину, благодарно произнес командир отделения.

– Это вы их всех спасли, сержант. Установите здесь табличку и никого не подпускать близко. Никого! – сурово добавила Котова.

* * *

– Синица, мы давно едем по земле другого государства, и как тебе ощущения? – сверкая голубыми глазами на сером от пыли лице, весело спросил Лешка, пытаясь приободрить утомившуюся от дороги и жары Фросю.

– Не заметила никакой разницы, словно и не выезжали из Даурии, – пожала плечами та, разглядывая побуревшие от жары сопки.

– Земля везде одна, это люди на ней границу определили. До предгорий Хингана доберемся, так тебе и вовсе покажется, что под Читу попали. Там такая же тайга.

– А ты-то откуда знаешь?

– Когда в армию уезжал, бабушка напутствовала, что еду в те земли, где в агинской степи на берегу реки Онон родился великий Чингисхан, с тех пор и заинтересовался я этими местами. Представляешь, где-то здесь его орда воевала с китайцами. Отсюда монголы дошли до Волги. А ты знаешь, что вчера купалась в Ононе? – Он вопросительно глянул на хмуро слушавшую его Фросю.

– Знаю! Не один ты такой грамотный. Я тоже в школе училась, Алешка! Туч нет, а гром прогремел. Слышал? – вдруг встрепенулась она.

– Это не гром, это пушка выстрелила. Похоже, наши наскочили на японцев, – встревоженно возразил тот.

Следом за разрывом снаряда застрочили автоматы, раздался лающий звук японского пулемета. Когда полуторка, урча, взобралась на крутой косогор, они увидели, что автоколонна и танки уходят на максимальной скорости из зоны обстрела под прикрытием дымовой завесы и огня орудий. Красноармейцы бежали к огневой точке японцев, прячась за бугорками. Из капонира дота вела стрельбу японская пушка. Вспышек при ясном солнечном свете видно не было, зато снаряды поднимали тучи песчаной земли и черного дыма. Трассирующие пули летели веером, поднимая фонтанчики песка. То один, то другой солдат застывали, уткнувшись в землю.

Взрыв встряхнул легкий танк БТ-7, выполнявший разворот, у него разорвало гусеницу, осколки продырявили бортовые баки с горючим, нагретый бензин вспыхнул, и пламя охватило броню.

– Сейчас снаряды рванут, – вцепившись в руль, сказал Алексей.

Словно в ответ, танк сотрясли разрывы – сдетонировал боекомплект. На броне повисло тело танкиста, не успевшего выбраться из пылавшей, как стог сена, машины. Онемев от ужаса, Фрося вцепилась в сиденье, представляя, как сейчас кусок железа попадет ей в грудь или в голову, и она вот так же неподвижно застынет.

Со стороны водителя по машине дробно простучал град пуль. Лешка попытался сдать назад, но задний борт их грузовика вплотную прижал «студебекер». Громко матюгаясь, он перегнулся через Фросю, распахнул дверцу и вытолкнул ее из кабины, потом выбрался сам.

– Ой, мамочка! Ой, страшно-то как! Ой, мама-а! – Пригибаясь от невидимых пуль, Фрося бежала за Лешкой, громко причитая и прикрывая голову руками.

Добрались до «студебекера» благополучно. Лешка толкнул полумертвую от страха Фросю на колени Котовой, наорал на растерянного Баира и, вскочив на подножку, велел тому сдать назад.

Когда «студебекер» оказался под прикрытием высокой сопки, сержант приказал:

– Ждите меня здесь. Я полуторку из-под огня выведу.

– Колонна уходит от нас! – испуганно выкрикнула ему вслед бледная, как полотно, Антонина.

– Куда они уйдут без пехоты? – отмахнулся Алексей. – Танки из-под огня выводят. Там у дота все пространство пристреляно. Переждем бой, потом двинемся следом за ними.

– Леша, я с тобой! – заполошно кинулась за ним Фрося.

– Сиди здесь! – зло выкрикнул он и, сутулясь, побежал к своей машине.

Антонина, ухватив Фросю за пояс, притянула к себе. Едва полуторка благополучно подкатила к укрывшемуся «студебекеру», плачущие женщины кинулись к Алексею.

– Тихо, тихо! Чего ревете? Переполошились от первого же выстрела, – попытался успокоить он, обнимая обеих. – Беда у нас, девчата. Бак пробило, и бензин почти весь вытек. Запасной канистры старшина не выдал, сказал: «Зачем она тебе в обозе?»

– И что теперь делать? – упавшим голосом спросила Фрося.

– Дырку чопиком заткну. Антонина Дмитриевна, у вас спирт есть?

– Есть.

– Значит, заправлю им.

– Да ты что! Мне же его никто не спишет! – возмутилась она.

– Самураи ночью из нор вылезут, что будешь делать? – зло глянул на нее Алексей.

– Тонечка, камикадзе нас не просто перережут, они же пытать будут, – вцепилась в подругу перепуганная Синицина.

Котова молча забралась в кунг и подала подоспевшему Баиру металлическую канистру.

Окружив сержанта, они наблюдали, как он выстрогал из дерева аккуратную пробку и заткнул в баке отверстие от пули.

– Вот паскуды! Такое добро – и вместо бензина. – Наблюдая, как прозрачная пахучая жидкость льется в горловину бака, Баир витиевато выругался.

– А я не знала, что спирт так можно использовать, – озадаченно произнесла Фрося.

– Учись водительской смекалке, Синица, – ухмыльнулся сержант, закручивая пробку бензобака. – Садись в машину, карета подана.

Неожиданно громко ахнули противотанковые гранаты. Все упали на землю. Лежали, прикрывая головы руками. Ничего не происходило, даже треск автоматов стих.

– Кажется, наши дот подорвали. Может, сползать посмотреть? – приподняв черную голову над травой, спросил Баир.

– Не надо. – Алексей поднялся на колени, потрепал ладонью пепельные кудри, вытряхивая сухую траву. – Подождем чуток и тронемся за колонной, а то еще отстанем.

Машины медленно проехали мимо места, где недавно прогремел скоротечный бой. Ворвавшийся в окно ветерок принес вонь горелого железа и пороха.

– Как же так, Леша? Они такую войну прошли. Победу отпраздновали. Их дома родные ждут, а они головы на чужой земле сложили? – вытирая ладошкой мокрые щеки, горестно шептала Фрося, глядя, как пехотинцы выносят к санитарной машине раненых и убитых. – Леша, неужто их тут, на чужой земле, похоронят?

– А где же еще? До России далеко. Здесь будут лежать. Если родным сообщат, приедут потом могилку проведать, – угрюмо

* * *

В головной походной заставе, вместе со взводом восьмидесятидвухмиллиметровых минометов и взводом станковых пулеметов, ехала на «доджах» восьмая рота. Солдаты спали-дремали, отдавши свои судьбы в мозолистые, провонявшие бензином руки водителей. На широких удобных скамьях вдоль бортов сидеть было удобно – спиной в борт упрись, плечами – в соседей, ногами – в пол, автомат на коленях, ремень на руку намотал – не уронишь. Чем дальше двигались на юг, тем чаще появлялась кремнистая почва, трава становилась все выше и выше. Ближе к вечеру шофер кивнул на лобовое стекло и сиплым голосом произнес:

– Кажется, впереди какое-то жилье, товарищ старший лейтенант.

Сидевший рядом с ним Юсупов увидел в зыбком мареве прижавшиеся к крутой сопке одноэтажные саманные домики, крытые черепицей, и узкую полоску тальника, скрывавшего в редких зарослях степную речушку. Ветром принесло горьковатый запах дыма. Он вынул карту из планшета, определил местоположение и сказал:

– Это постоялый двор Худук. Сейчас и водички попьем.

Неожиданно на крутой сопке справа затарахтел пулемет.

– В укрытия! В укрытия! – выскочив из кабины, прокричал Юсупов, выдергивая из кобуры ракетницу. Красная ракета взвилась высоко в небо.

Колона замешкалась, остановилась, красноармейцы сыпанули из машин в высокую траву. Станковый пулемет «гочкис» бил короткими очередями, пули свистели в траве и понять, куда он бьет, было трудно.

– Перминов! Обрабатывай сопку из своих «самоваров», а потом мы атакуем, – приказал старший лейтенант командиру роты минометчиков.

Два минометных расчета подтащили свои «игрушки». Мины ударили по высотке, ее заволокло дымом. Пулемет «тявкнул» и «захлебнулся». Стреляя из ручных пулеметов и автоматов, где короткими перебежками, где по-пластунски, рота охватила сопку. Когда взобрались по крутому склону, то увидели покореженный пулемет, рядом с ними горку ручных гранат, похожих на «лимонки». Два пулеметчика в посеченных осколками песочного цвета куртках были мертвы, рядом с ними валялись овальной формы каски, на голове белели повязки с иероглифами.

– Смертники, – хрипло сказал кто-то из солдат, показывая на цепи, которыми японцы были прикованы к орудию.

От строений торопливо подошел командир первого взвода. Вскинув руку к пилотке, доложил Юсупову:

– Товарищ старший лейтенант, нами арестовано отделение японских солдат во главе с унтер-офицером – прятались в сеннике. Видно, смертников хотели оставить и отойти, но не успели. У нас потерь нет. Там еще местные жители, похоже, монголы.

Постоялый двор представлял собой длинный глинобитный одноэтажный дом с небольшими окнами, заклеенными промасленной бумагой. К нему прилегал большой огороженный участок для рогатого скота, отар овец и табунов лошадей, которых в большом количестве перегоняли из Монголии в Китай. В четырехугольном, разделенном перегородками дворе были устроены стойла для вьючных животных, сараи с запасом сена и амбары с фуражом, невдалеке стояли юрты кочевников.

Красноармейцы с интересом разглядывали первых встреченных аратов Внутренней Монголии, одетых в длинные красные и зеленые халаты. Взрослые и дети столпились возле двухстворчатых ворот с большим двускатным навесом из черепицы. Рядом с ними сидели большие мохнатые собаки. Волкодавы возбужденно порыкивали, но после строгого оклика хозяев на бойцов не кидались. Монголы смотрели на подъехавших воинов молча, с добродушным любопытством. В степи жизнь веками шла неспешно, и у этого народа было не принято задавать гостю вопросы с ходу.

Старший сержант Батурин, похожий бронзовым от загара лицом на монгола, служил какое-то время на пограничном переходе в Кяхте и хорошо знал монгольский язык.

– Сайн байна! – поздоровался он с аратами.

– Баярлалаа, сайн байна! – поприветствовал в ответ седой сгорбленный старик, опираясь на посох. Он вынул из кармана табакерку, протянул Юсупову, безошибочно определив в нем старшего.

– Вам надо понюхать табак, товарищ старший лейтенант, и вернуть ему табакерку, это их закон гостеприимства, – пояснил Батурин.

– Забористый табачок однако! Спроси, слышали ли они о войне? – велел Юсупов, после того как несколько раз чихнул и вытер слезы платком.

Монгол неторопливо ответил, и Батурин перевел:

– Он сказал, что не слышать о войне невозможно.

– Спроси, сколько японцев у них останавливалось? – Юсупов вынул из галифе пачку «Беломора» и подал старику. Тот с уважением принял, понюхал, положил в карман халата, а потом ответил длинной фразой:

– Он сказал, что были только те, которых военные арестовали. Остальные ехали мимо, убегали к Хайлару. Они приглашают нас в гости попить чая. Отказываться нельзя, обидим кровно.

На лицах аратов светилось такое радушие, они приглашали с таким неподдельным гостеприимством, что подозрения и всякая настороженность у командира роты отпала. Да и политрук батальона говорил на политзанятиях, что к местному населению надо относиться с уважением и налаживать с ним контакт.

– Привал и ужин, – громко приказал старший лейтенант. – Батурин, пойдете со мной, будете подсказывать, как мне себя вести, чтобы их правила не нарушить.

Солдаты оживленно загомонили и торопливо кинулись к речушке. После дороги по засушливой степи пили холодную воду до одури, до ломоты в зубах, потом разделись, разулись и, словно не было недавнего короткого боя, повалились на траву в ожидании ужина.

– Я сегодня ночью нежился с одной особой, – пронеслось в толпе.

– С какой? – спросил кто-то.

– С особой женского полу, – донеслось в ответ, и начался веселый треп с шутками, подначкой, с соленым словцом.

* * *

Старик повел Юсупова в свою юрту. По дороге Батурин торопливо рассказал старшему лейтенанту, что можно и нельзя делать в гостях у монголов. Перед жилищем, чтобы не обидеть хозяев, Юсупов отстегнул кобуру с пистолетом и передал ее ординарцу. Гости вошли в юрту, стараясь не задеть порог. Хозяин провел их на правую мужскую половину за очаг и предложил офицеру устроиться на табуретке возле низенького стола. Сам же сел прямо на постеленную на полу кошму. Батурин устроился рядом. Юсупов незаметно покосился на забайкальца, подумал: «Сидит совсем как монгол: левую ногу подвернул, правое колено выставил и рукой на него оперся. И как ему удобно так сидеть?»

В жилище вкусно пахло мясом молодого барашка. Над огнем очага был подвешен казан. В юрту вошла толстая старуха в засаленном халате. Переваливаясь, как утка, на коротких, кривых ногах, начала заваривать чай, отламывая кусочки от большой спрессованной плитки. Она добавила в закопченный чайник молока, соли и топленого бараньего жира, потом налила чай в пиалу и, придерживая ее обеими руками, подала Юсупову.

– Чай надо выпить до дна, – негромко подсказал Батурин.

Старик и забайкалец обмакнули средний палец в свои чашки и побрызгали на четыре стороны, отдавая дань духам. Соблюдая церемонию, Батурин спросил:

– Хорошо ли кочуете?

– Хорошо кочуем, – ответил хозяин.

– Чтобы вьюки ваши были уравновешены! – пожелал гость, продолжая традиционный разговор.

– Уравновешены, уравновешены, – ответил старик.

Перминов с трудом пил

Засиживаться в юрте долго не пришлось – подтянулась техника передового отряда. Юсупов доложил комбату Левченко о первой стычке с противником и ликвидации пулеметного гнезда. Пленных японцев передали в комендантскую роту.

* * *

К исходу дня армейский разведдозор внезапно атаковал врага, уничтожил охрану и захватил мост через Аргунь севернее Хайлара. Отряд переправился через реку и остановился на ночевку в долине Бурхаг. В вечерних сумерках выделялись крытые кузова машин, треугольники палаток. Нагретый за день воздух горчил и терпко пах полынью, соляркой, горячим железом. Солнце ушло за горизонт, и жара уступила место прохладе. Дышать стало легче. То тут, то там дымились кухни. В ожидании ужина бойцы повалились на траву. Кто-то переобувался, вытряхивая из сапог вездесущий песок, кто-то приводил в порядок оружие. Сидеть спокойно не давал назойливый гнус. Баир молча встал и исчез в темноте. Вернулся, держа в руках сухие коровьи лепешки и охапку травы. Вскоре от небольшого костерка потянулась струйка дыма.

– С ума сошел! Нам сейчас дымом все глаза выест, – возмутилась Антонина, пересаживаясь на подветренную сторону.

– Придется потерпеть, товарищ лейтенант, иначе завтра от укусов все лицо распухнет, – возразил Баир.

Довод оказался убедительным, и возмущения стихли. Вскоре белая тонкая пелена от дымокуров застлала всю долину, комары и мошка исчезли.

– Где кизяк добыл? – спросил Лешка, держа ногу на весу и аккуратно наматывая портянку.

– По дороге заметил стоянку скота. Там полно этого добра. – Баир выхватил из огня уголек, перекатывая его на ладони, прикурил.

– Видно, крепкий орешек этот укрепрайон, – задумчиво глядя на огненные всполохи на краю потемневшего неба, произнес сержант.

– Разгрызем, вон сколько техники нагнали, – беспечно ответил Баир и, принюхавшись, добавил: – Кажется, кашей запахло.

Бренча котелками, Цыренов поспешил к полевой кухне. Лешка достал из кабины полуторки свой котелок и направился следом за ним.

– Интересно, где сейчас капитан Мамаев и ребята? – задумчиво спросила Фрося.

– Наверное, поджидают нас в Хайларе.

– Как же они опередили нас?

– Наивная ты, – усмехнулась Антонина. – Не просто же так они ушли накануне наступления. Скорее всего, их переправили за кордон.

– И Анастасию Викторовну?

– Выходит, и ее тоже. Только нам об этом лучше не знать. Стели плащ-палатку, Баир с Алексеем ужин несут.

Повар сварил ужин на совесть. Рассыпчатая гречневая каша была хорошо сдобрена тушенкой. Лешка разлил всем в кружки водку из фляжки и сказал:

– Давайте не чокаясь, за ребят, что погибли сегодня. Пусть им эта земля будет пухом.

Фрося, глядя, как на дне железной кружки плещется водка, не выдержав, произнесла то, что мучило весь день:

– Я понимаю, что эта война правильная и справедливая и врага надо разбить. Но когда гибнут ребята, которые остались живыми на такой страшной войне, это все равно нечестно, бесчеловечно и жестоко.

– Смерть вообще несправедливая старуха, Синица, – мрачно ответил Лешка и выпил содержимое кружки в два глотка.

Глава 17

Передвижной отряд армии

Наступление началось, на удивление, буднично просто. Не гремели орудия, не выли бомбардировщики, не было встречного огня противника. Командир полка Харченко поставил задачу, прозвучала команда: «По машинам!» и стрелковая рота старшего лейтенанта Васильева, запрыгнув в кузова грузовиков, обтянутых брезентом, тронулась в дорогу. Впереди дымились в сизом мареве маньчжурские сопки, обожженные до бурого цвета ярким солнцем, а между ними расстилались широкие пади, поросшие белесым ковылем. До самого вечера ехали без особых приключений, лишь мучили жара и бездорожье. Порой приходилось выскакивать из машин и выталкивать застрявшие в песке грузовики, подкладывая под колеса камни и обломки деревьев. К вечеру показалась мерцающая в сумраке лента Хайлархэ. Возле первого моста через реку японцы сопротивления не оказали, и машины двинулись дальше по извилистой грунтовке с зажженными фарами. На фоне ночного неба показалась двугорбая сопка, южный склон которой упирался в реку. Росший вдоль шоссейки кустарник раздвинулся, открывая широкий плес и железобетонный мост. Неожиданно и оглушающе громко в ночной тишине прозвучали орудийные выстрелы. Первый же снаряд попал под колеса головного грузовика. Машина подпрыгнула, кабину развернуло, из развалившегося кузова посыпались люди и кинулись в прибрежный кустарник. Следующий выстрел пушки попал во второй грузовик, тот вспыхнул, освещая солдатские фигуры, хаотично мечущиеся на фоне пламени. Колонна успела остановиться и спрятаться за густым кустарником. Стрельба прекратилась так же неожиданно, как и началась. Противник не хотел обнаруживать свои огневые точки, выжидал.

– Санита-ар! Сестра-а! – донесся крик со стороны подорванных грузовиков. Васильев выскочил из кабины и бросился к горевшим машинам. К счастью, его взводный не ударился в панику и уже начал эвакуацию раненых. Тех, кто мог идти, бойцы, поддерживая с двух сторон, уводили в темноту, лежачих волочили на плащ-палатках.

– Какие потери? – спросил Васильев у санинструктора.

– Шестеро раненых, тяжелый один. Убит водитель передней машины.

– Товарищ старший лейтенант, вас требует к себе командир полка, – громко сказал подбежавший к ротному посыльный.

Офицеры собрались возле газика подполковника. Развернув на сиденье оперативную карту, Харченко[87] проводил совещание:

– Полк столкнулся с глубоко и тщательно подготовленной эшелонированной обороной японцев. Капитан Черненок, ваша задача – сосредоточиться на юго-восточных скатах горы Оботу, прикрыть дорогу на мост и вести борьбу со снайперами противника.

Заметив в толпе офицеров запыхавшегося от бега светловолосого, с быстрыми, выразительными глазами командира первой роты, Харченко спросил:

– Старший лейтенант Васильев, это ваши машины попали под обстрел?

– Мои, товарищ подполковник.

– Потерь много?

– Шестеро раненых, убитых один. Раненые эвакуированы, помощь оказана.

– Передаю под ваше командование противотанковую батарею и три танка Т-34. Приказываю овладеть переправой к двадцати трем часам, закрепиться на южном берегу и удерживать мост.

– Есть занять мост, товарищ полковник. – Ротный поднес руку к фуражке.

Подполковник поискал глазами среди столпившихся офицеров командира третьего батальона и, увидев высокого загорелого Левченко, сказал, подсвечивая карманным фонариком карту:

– Илларион Андреевич, ты со своим батальоном, танковой ротой и самоходным артиллерийским дивизионом перейдешь мост и займешь к восьми утра плацдарм на южном берегу. Дополнительную задачу получите уже после переправы. Докладывать мне о продвижении ваших частей каждые

* * *

Первая рота залегла в кустах, наблюдая за сопкой на противоположном берегу реки. Противник бил из орудий и крупнокалиберных пулеметов, едва замечал движение с их стороны, не давая близко подойти к мосту.

Командир танкового взвода двинул танки к переправе сквозь огонь японцев и вывел Т-34 на прямую наводку. Чтобы оглушить японские расчеты, он приказал стрелять по доту осколочно-фугасными снарядами. Несмотря на малое расстояние, первый снаряд прошел выше, отрикошетил от бетонной плиты, высек сноп искр и взорвался в воздухе, второй ударил перед амбразурой. К стрельбе танков присоединилась батарея противотанкового дивизиона. Снаряды со свистом полетели над головами пехоты и подняли на скатах Оботу столбы пыли, подсвечиваемой вспышками разрывов. Огонь противника удалось подавить, и стрелковая рота поднялась в атаку, но по команде ротного снова залегла. Наблюдавший в бинокль за полем боя старший лейтенант крикнул радисту:

– Передай танкистам, к мосту идет грузовик со взрывчаткой!

Передний танк развернулся в сторону машины. Ему удалось положить снаряд прямо в кузов со второго выстрела. Грузовик с грохотом взлетел на воздух, и танки ринулись к мосту. Стрелковая рота бросились за ними, не отрываясь от спасительной брони. Все это время японские солдаты приближались к мосту ползком, и едва красноармейца ступили на берег, они вскочили по команде офицера и, выставив винтовки с примкнутыми ножевыми штыками, бросились вперед с гортанным кличем:

– Банзай!

Вторая стрелковая рота встретила противника огнем в упор из автоматов. Сильный встречный огонь застопорил атаку противника. Кто-то из японцев еще пытался открыть стрельбу в ответ, кто-то, спасаясь от пуль, медленно отступал, но остановившаяся цепь уже была обречена.

– Не спеши, ребята! Не рискуй понапрасну, бей самураев наверняка! – строго покрикивал на свое отделение кряжистый, с большими руками, чем-то похожий на медведя сержант Меркелов.

Уложив меткими выстрелами четверых японцев, он отбросил автомат и схватился в рукопашной с унтер-офицером. Увидев, как он замял того и, рывком повернув голову, сломал шею, кинувшийся было на помощь японский капрал развернулся и бросился наутек.

Взвод противника ничего не смог сделать против первой роты. Забрав раненых и оставив тела убитых, японцы отступили в укрепрайон. Старший лейтенант приказал бойцам рыть окопы и траншеи, готовиться к новым атакам. Санитары торопливо перевязали и вынесли с поля боя раненых.

Уже на рассвете в расположение роты подъехал на газике комбат Черненок. Капитан, несмотря на свою молодость, успел повоевать с немцами и получить редкий орден Александра Невского.

– Как дела, Андрей? – спросил он ротного.

– Нормально, Павел Антонович, – ответил Васильев. – Японцы еще два раза отправляли грузовики со взрывчаткой, чтобы подорвать мост. Танкисты – просто снайпера, красавчики, расстреляли все машины. Хорошо, что успели окопаться. Самураи в контратаку поднимались три раза. Положили мы их тут немеряно, человек пятьдесят.

– На тот берег кто-то переправился?

– Левченко с батальоном, рота танкистов, самоходчики и стрелково-пулеметный батальон из двести пятой бригады недавно закончили переправу.

– Как все прошло?

– Танкисты и артиллерия весь БК израсходовали, прикрывая их. Огневые точки японцев, в темноте-то хорошо видно, сумели заблокировать.

– Придется тебе охранять мост, Васильев, пока другого приказа не поступит. Переправу надо держать любой ценой. Японцы, похоже, много нор нарыли в этой горе. – Комбат кивнул на высоту. – Нам их оттуда надо будет всех выкурить. Потери большие?

– Пятеро раненых, убитых нет.

– Молодец! Вопросы есть?

– Нам бы снарядов. Без танков и артиллерии не управимся. Гранаты нужны, патроны к пулеметам. Да кухня куда-то запропастилась, бойцы со вчерашнего дня голодные.

– Принято. Насчет БК распоряжусь, подвезут. А насчет кухни… это не твой старшина лошадь по мосту подгоняет?

– Мой, зараза! – воскликнул Васильев, глядя на несущуюся через мост рдеющую жаром поддувала полевую кухню.

– Ну вот, значит, все в порядке, будете сыты. Не забывай усиленное охранение выставлять, могут смертники полезть, – посоветовал Черненок, забираясь в машину.

* * *

Тяжелый танк КВ бил прямой наводкой по бронированному колпаку шестиугольного японского дота, но снаряды отскакивали от него. Враг яростно огрызался из капонира огнем гаубицы. Вспышек при ясном солнечном свете не было видно, только осколочно-фугасные снаряды поднимали огромные фонтаны песчаной земли и черного дыма. Два бойца, прячась за деревьями и отстреливаясь, отступали в расположение батальона. Спрыгнув в траншею, они добежали, пригнувшись, до НП. Старший сержант с серым от копоти лицом доложил, вскинул ладонь к пилотке:

– Товарищ капитан, отделение произвело разведку боем в прилегающей к высотам роще и территории вокруг нее. В ходе боя установили: противник ведет огонь из заранее оборудованных огневых точек, засад и бронированных колпаков. Вся местность простреливается снайперами. От двенадцати человек десанта осталось вместе со мной два. Командир разведвзвода лейтенант Зеленин убит.

– Тебя тоже зацепило, Петренко, отправляйся в медсанбат, – показав на побуревший от крови воротник гимнастерки и сочащуюся кровью рану на щеке, приказал Левченко.

На его худом, продолговатом лице вздулись желваки – тяжело было терять сейчас ребят, когда уже отгремели победные майские залпы в Берлине. Он хмуро глянул на выгоревшее от неумолимого солнца небо, в котором кружил коршун, и приказал связисту: – Соедини меня со штабом полка.

– Ромашка, Ромашка! Я Астра! Я Астра, ответь! – забубнил в трубку телефонист, но, заметив приближавшегося к НП командира полка, торопливо вскочил со снарядного ящика.

– Как дела, капитан? – Коренастый подполковник Харченко протянул комбату руку для приветствия.

– Десант попал под огонь снайперов, товарищ подполковник, только двое бойцов вернулись из разведки, – зло ответил тот. – Деревья старые, в густой кроне сосен японцев не видно, они там заранее свои гнезда устроили и бьют прицельно. Из домов и построек на окраине города тоже открывают огонь. Парк уже три раза прочесывали, толку нет – похоже, там у них есть подземные замаскированные ходы к огневым точкам. Артиллерией надо ударить, осколочно-фугасными, иначе положим весь батальон.

– Будет вам артиллерия, – ответил подполковник и приказал телефонисту соединить его с третьим дивизионом девяносто седьмого артиллерийского полка.

Морщась от режущего глаза песка, Харченко наблюдал в бинокль, как посередине густого соснового подлеска разорвался с грохотом снаряд, за ним другой, орудия артдивизиона били беглым огнем. Следом за ними со скрежетом сыграли минометы, и на окраине военного городка начали рваться тяжелые мины. Там все горело, трещало, рвалось, дымились обугленные кирпичи казарм, в парке жарко, факелами, запылали сосны, ветер приносил к траншеям клубы удушливого дыма, клочья горячего пепла летали в нагретом воздухе. Солдаты тихо переговаривались, спрятавшись в глубоких песчаных окопах – ждали окончания артподготовки. Еще не осела земля от разрывов, как вверх взвилась красная ракета. Капитан вытащил из кобуры наган и крикнул осипшими от жары

– Батальон, в атаку, вперед!

Пространство перед траншеями закипело людьми, стали слышны автоматные очереди и винтовочные выстрелы. Горящая роща дохнула жаром пылающей печи. Налетевший ветер поднял оранжевую метель огня, дыма и искр, но треск очередей не умолкал, никто из бойцов не защищался от огня, не прикрывал глаза, не оглядывался по сторонам. Перепрыгивая через зияющие ямы воронок, через торчащие сучья и ветки, обрубленные снарядами, через трупы убитых, солдаты бежали вперед. Танки и самоходки поддерживали их, ведя огонь не слишком прицельно. В ответ на стрельбу атакующих закованные в железобетон сопки взорвались огнем пушек. За многие годы вокруг опорного пункта было выверено и пристреляно все, до сантиметра. Снаряды вздергивали землю, было видно, как падали бойцы, зигзагами отползали в стороны от разрывов и снова с упрямой злостью поднимались, бежали и ползли мимо оспин воронок, сквозь клубы ядовито-желтого дыма.

Харченко перевел бинокль на позиции противника. На правом фланге батальона находилась высокая сопка, с маленькой кумирней наверху. Артобстрел сорвал маскировочный дерн с бронированного колпака большого дота на ее склоне, и было видно, как оттуда рывками плескался огонь – японцы вели режущую перекрестную стрельбу из крупнокалиберных пулеметов. Он перевел взгляд на дивизионы артполка. Орудийные расчеты спрятали пушки в редких кустиках. Наводчики били по бойницам прямой наводкой, но снаряды семьдесят шестого калибра отскакивали от брони.

Цепь наступающих залегла. Харченко понимал, что значит сейчас потерять темп атаки. Его неполный стрелковый полк сдерживал многократно превосходивший по численности гарнизон крепости. Багровея лицом, он приказал немедленно связать его с восьмой ротой.

– Юсупов! Ты что медлишь? Что чешешься? А ну, подымай людей!

– Японцы лупят из пулеметов! Головы поднять не дают, товарищ подполковник!

– Взорвите эти доты к чертовой матери! Нельзя медлить!

– Артиллеристам бы огоньку…

– Пушки не берут доты!

Харченко раздраженно бросил трубку телефонисту и осмотрелся. Впереди позиции были видны распластанные на земле тела солдат, многие отползали назад в окопы, прыгали в них.

– Левченко, организуйте подрыв дота. Еще немного – и японцы пойдут в контратаку.

– Уже пошли, – ответил комбат, показывая на скатывающиеся по склонам фигурки, впереди всех бежал, размахивая саблей над головой, офицер.

Обстановка резко изменилась. Пулеметный огонь прекратился, лишь изредка звучали винтовочные выстрелы. До позиции долетал крик «Банзай!». Бойцы батальона, оставив в окопах шинельные скатки и вещмешки, примкнув к винтовкам штыки, перемешивая русский мат с криками «Ура! За Родину!», выбирались на бруствер. Схватка была лютой. Японцы шли в атаку, как на смерть. На голове – полоски белой ткани с иероглифами. В руках – мечи, кители расстегнуты, рукава закатаны. Стрелковые роты встретили врага огнем в упор и штыками.

Японский офицер отсек руку у бойца, занесшего винтовку для удара, вторым взмахом сабли добил его, заметив краем глаза лейтенанта Юсупова, издал шипящий звук, но развернуться не успел – тот выстрелил ему в лицо. Рядом раздался взрыв – это красноармеец бросил гранату под ноги ворвавшимся в траншею японцам и упал сам, сраженный осколками.

– Падло проклятое! Бей их, ребята, в гробину мать!.. – приговаривал старший сержант Бынков, сверкая желто-зелеными, по-волчьи блестевшими глазами. Слегка присев и выставив сверкающий гранями штык, он умело отражал атаки наседавших на него низкорослых, но быстрых врагов.

Оглушенный грохотом боя молодой командир взвода Медведев, бледный, с острым, отрешенным лицом, стрелял из нагана и мазал в горячке. Коренастый крепкий капрал вывернулся откуда-то сбоку и вонзил отточенное узкое лезвие штыка ему в живот, из пробитой брюшной аорты толчками выбило алую струйку крови, залило гимнастерку.

Измотанные, насмотревшиеся на погибших товарищей красноармейцы дрались озлобленно, не щадя никого.

Эту атаку они отбили. В пятнадцать ноль-ноль была произведена двадцатиминутная артподготовка и штурмовые группы снова пошли в атаку. Бой длился пять часов, и только к вечеру третий батальон 152-го стрелкового вышел на высоты, прилегающие к саду и городу, и закрепился на них.

* * *

Обрывистые, заросшие травой и кустарником сопки, полукольцом нависли над городом. Горы накрыла темнота, но над Хайларом висело зарево пожаров. В боях наступило временное затишье. Вот где-то в тылу полка проехала, поскрипывая песком, автомашина, потом донесся цокот копыт. Сквозь кусты, словно глаза дракона, засветились багровые угольки походных кухонь. Солдаты звенели возле них котелками в ожидании ужина. Вспомнив, что с утра ничего не ел, Харченко зашел в штабной блиндаж. Начальник штаба Колтун колдовал над картами за импровизированным столом. В углу, занавешенном плащ-палаткой, беспрерывно попискивал телефон. Это из дивизионов и с передовых постов докладывали обстановку. Пристроив рацию на ящиках от снарядов, радист торопливо выговаривал позывные, вызывая третью роту, которая первая ворвалась в электростанцию и вот уже сутки держала там оборону.

– Товарищ подполковник, Сосна отозвалась, – радостно сообщил он, протягивая трубку.

– Гудков, докладывай, как вы там? – громко спросил ротного Харченко.

– Закрепились на электростанции. Железнодорожный мост через Иминьгол сохранили. Противник пытается нас окружить, контратаки отбиваем, погиб один красноармеец.

– Держитесь. Отправлю вам на помощь самоходки и взвод пулеметчиков, и держи нас все время на связи.

– Есть держаться, товарищ подполковник!

Харченко устало присел за стол и попросил своего ординарца:

– Саша, сообрази-ка нам чайку и поужинать.

Ординарец принес котелки с кашей, чайник, заварку и кружки.

– Борис Хунович, оторвись от бумаг и расскажи, что нового сообщают из дивизии. – Харченко пододвинул кружку с чаем начальнику штаба.

Тот аккуратно сложил бумаги в папки и, весело щуря темно-карие, опушенные длинными ресницами глаза, сказал усмехаясь:

– Японцы таки не ждали от нас такой прыти, Прокопий Иванович. Строевым порядком все отходят в свои крепости.

Капитан был евреем и родом из Одессы, в мирное время он работал в какой-то финансовой организации. Тяга к порядку в бумагах и отчетности, видимо, сохранилась у него с той поры. По жизни он был балагур и весельчак, с красивым, интеллигентным лицом. В полку в него были влюблены все женщины, но Колтун хранил верность своей жене, которая служила при медико-санитарном батальоне их дивизии, командовала операционно-перевязочным взводом, и которую он откровенно побаивался.

– Ты лучше подумай, Борис, как мы их из этих крепостей будем выкуривать? – не разделил его веселья Харченко.

– Зря ты так. Да у нас ребята – просто орлы, вот что пишут в донесениях, – возразил Ковтун и, вынув листок из папки, зачитал:

– «Лейтенант Самарец Александр Абрамович, оружейный техник, десятого августа при взрыве моста перед автоколонной, везущей боеприпасы, сумел вывести машины из-под обстрела и доставил боеприпасы на передовую. При возвращении обратно принял личное участие в подрыве дота, в результате чего дот был взорван». Вот, написал на него представление к награждению орденом Отечественной

– Конечно, подпишу, – черпая ложкой кашу из котелка, сказал Харченко. Покончив с ужином, он положил в кружку два куска сахара и, с наслаждением прихлебывая чай, спросил:

– Это ты про какой взорванный мост там написал?

– Про тот, что на юго-западной окраине через Имингол, напротив позиции Линтай. Остальные пока удалось сохранить, хотя японцы рвутся к ним, как озверелые.

Разговор прервал посыльный, который доложил, что Харченко вызывают в штаб отряда.

* * *

Водитель лихо притормозил газик возле штабной палатки. Откинув полог, подполковник вошел внутрь.

В свете запитанной от аккумулятора лампочки белели утомленные лица командиров частей. За сколоченным из грубых досок столом сидел комдив Замахаев и что-то торопливо писал на листке бумаге. Возле него крепко сбитый в плечах генерал-майор Бурмасов о чем-то тихо, вполголоса, разговаривал с начальником штаба дивизии Степановым.

Харченко сел на скамью у стола. Заметив подполковника, Степанов знакомо сощурил умные глаза и приветливо кивнул. Он уважал подполковника. Привыкший к откровенным отношениям на передовых позициях, тот не подчеркивал почтения к звездам и всегда вел себя как офицер, знающий себе цену. Может, за это его 152-й стрелковый полк сейчас и оказался на самом переднем крае. Следом за подполковником вошел высокий, немного нескладный командир 176-го минометного полка подполковник Доценко, доложил о прибытии и устроился на скамье возле Харченко.

– А наш-то что тут делает? – спросил он шепотом.

– Наверное, дела принимает, – пожав плечами, сипло ответил сорванным голосом Прокопий Иванович.

Усталые, плохо выбритые, в несвежих гимнастерках, офицеры заполняли палатку, рассаживались вокруг стола на стулья и табуреты. В палатке стало душно, как в бане, и накурено. Бурмасов сердито велел адъютанту открыть полог и потушить всем папиросы. Подождал, когда перестанут двигать складными стульями, и заговорил густым басом:

– Пришел приказ из штаба армии. До прибытия Маньчжурской оперативной группы Хайларский укрепрайон и город будет брать 94-я стрелковая дивизия. Распоряжением командарма в двадцать три ноль-ноль к высоте Оботу будет переброшен на автомашинах 9-й полк. Пеший марш в район Хайлара совершает 64-й полк. В район боевых действий направляется 644-й полк 210-й дивизии, который уже переправился через реку Мергел. Пришел приказ из штаба фронта взять город к одиннадцатому августа. Наша подвижная группа армии задерживаться здесь не будет и к исходу завтрашнего дня выступит в обход Хайларского укрепрайона на рубеж Наджибулак, Могойтуй, Налантунь. Танковая двести пятая бригада идет в ее составе. К двенадцатому августа мы должны овладеть городом Якеши. Какие есть вопросы по выполнению задачи? – Генерал строго оглядел притихших командиров частей.

Вопросов никто не задавал. Многие из офицеров прошли войну с Германией и хорошо понимали, одно дело – постановка и уяснение задачи на карте и в штабе, совсем другое – действия в реальной обстановке.

– Товарищи офицеры, также довожу до вашего сведения, что с двадцати двух часов командование частями, ведущими бои за Хайлар, принимает генерал-майор Замахаев.

– А как же дивизия? – спросил кто-то в темноте.

– Иван Васильевич остается вашим командиром, – усмехнувшись в густые усы, ответил генерал-майор.

Бурмасов знал, что Замахаев[88] служил в Забайкалье с двадцать четвертого года, воевал на КВЖД, с тридцать пятого года успел послужить офицером в девяносто четвертой стрелковой дивизии, а с сорок третьего стал ею командовать. Подчиненные его любили и уважали как грамотного и заботливого командира.

Наголо бритый, крепкий, слегка ссутулив широкую спину, Замахаев встал, кашлянул в кулак и, глядя на присутствующих из-под набрякших век светло-карими глазами, произнес:

– Товарищи офицеры! На сегодня у нас главная задача – до подхода основных сил армии захватить переправы через реки Хайлархэ и Имингол и не дать отойти к перевалам Хингана японскому шеститысячному гарнизону. По данным разведки, укрепрайон включает в себя пять узловых пунктов обороны. Самый северный, Оботу, находится в десяти километрах от города и перекрывает шоссейную дорогу на юг. Самый большой из узлов сопротивления, Хэнаньтай, расположен на северной окраине, в полутора километрах от железнодорожной станции, на так называемой Северной сопке. Рядом находятся электростанция и железнодорожный вокзал.

– Крепкий орешек, – задумчиво произнес Бурмасов, разглядывая карту Хайлара.

– Крепкий, – подтвердил Замахаев. – На юго-восточной окраине находится опорный пункт Идун-Дай. На западе, возле ипподрома расположен узел сопротивления Шитон. На восточном берегу реки Имингол сооружения полевого типа Линтай. Вся крепость состоит из связанных между собой подземных и наземных частей, что проходят под Хайларом.

– Разрешите, товарищ комдив, – подал голос командир танковой бригады подполковник Курносов.

– Докладывайте, товарищ полковник.

– Мои танки шли в головной группе прорыва. Японцы почти без выстрела пропустили мои передовые подразделения. Когда голова колонны стала втягиваться в город, они открыли из дотов на сопке Оботу кинжальный огонь. – Подполковник указал карандашом на высоту. – Подбили сразу три наших машины. Передовые танки оказались в ловушке. Японцы начали бить по ним прямой наводкой. У противника там все заранее пристреляно. Мы бьем по дотам из Т-34, а пушки танков не берут их броневые колпаки – снаряды от них рикошетят. У опорного пункта очень хорошая маскировка. Огневые точки засекли только по вспышкам. Выйти из-под обстрела смогли за дымовой завесой.

– Спасибо за донесение, Николай Андреевич, – скупо улыбнулся Замахаев. – К счастью, японцы – народ предусмотрительный. Они построили на юго-востоке еще одну шоссейку в объезд и железобетонный мост через Хайлархэ. Здесь мягкое подбрюшье у японцев, они нас тут не ждали. Переправу мы захватили и ворвались в Хайлар с юга. Первый и третий батальон 152-го стрелкового полка, самоходно-артиллерийский дивизион и рота танковой бригады уже ведут уличные бои. Думаю, в течение следующего дня городом овладеем, а потом будем разбираться с узлами сопротивления. Василий Афанасьевич, прошу решить вопрос с горючим и боеприпасами, иначе наши самоходки и танки встанут, – обратился он к командиру подвижного отряда.

– Я звонил в штаб корпуса, Иван Васильевич. Харитонов сказал, что бензовозы уже в дороге, БК тоже везут. Алексей Павлович, что можете сказать об укрепрайоне? – обернувшись к Шангину, спросил Бурмасов.

– Нашим разведчикам удалось добыть информацию[89] о крепости. Их данные подтверждают то, что сказал товарищ комдив.

– Карту подземелий вам удалось добыть?

– Карты подземелий нет. Тех, кто строил подземные сооружения, в живых не осталось. Объект для японцев сверхсекретный. После завершения стройки все рабочие были расстреляны.

– Что еще можете добавить? – спросил Замахаев, записывая себе что-то в блокнот.

– Город небольшой, находится в треугольной долине, расположенной между слиянием рек Хайлархэ и Иминьгол. Население около сорока тысяч жителей. Японцы вписали оборонительные сооружения в рельеф местности, еще и деревьев рядом насадили, поэтому доты и дзоты трудно заметить. Невдалеке от городского парка и вокзала находится штаб восьмидесятой

– Мне уже передали ее копию, – подтвердил начальник штаба дивизии.

– Товарищи офицеры, даю вам два часа. Потом жду вас с готовыми планами наступления, – отдал приказ Бурмасов, взглянув на часы.

Глава 18

Японская военная миссия

Когда офицеры разошлись, в штабную палатку вошел молодой щеголеватый адъютант и доложил Бурмасову, что трое местных жителей настоятельно просят допустить к командиру, говорят, что у них чрезвычайно важная информация.

– Документы у них проверил? Кто такие?

– Промышленники из Харбина Генрих Оттович Мюллер и Тимур Батоевич Нимчинов, с ними их работник Петр Попов.

– Отправь их в комендатуру.

– Отправлял. Они говорят, что могут сообщить свою информацию только вам.

«Еще только этого не хватало!» – с досадой подумал Бурмасов, однако приказ командования звучал однозначно, везде налаживать связь с местными жителями.

– Переводчик им нужен?

– Никак нет, товарищ генерал-майор. Они говорят на русском языке чисто.

– Зови. – Бурмасов устало собрал разложенную на столе карту и убрал в сумку.

В палатку под охраной часовых вошли трое. Заложив руки за спину, генерал-майор разглядывал осунувшиеся лица вошедших. Тот, что лет двадцати – высокий, здоровый, в сатиновой синей косоворотке, суконных брюках, заправленных в мягкие кожаные сапоги, – вероятно, работник. Двое других одеты в серые брюки, рубашки с короткими рукавами и туфли. «Худощавый, светловолосый, с холодными голубыми глазами – однозначно немец, второй старше всех – коренастый, черноволосый, со скуластым бронзовым лицом и слегка раскосыми глазами, это, скорее всего, Нимчинов», – определил он для себя.

– Разрешите доложить, товарищ генерал-майор, – неожиданно по-военному четко сказал тот, что был старше. – Старший оперуполномоченный отдела военной контрразведки Смерш 36-й армии капитан Мамаев, оперуполномоченный отдела военной контрразведки Смерш 36-й армии лейтенант Краснов и оперуполномоченный отдела военной контрразведки Смерш 36-й армии младший лейтенант Комогорцев находились на задании за кордоном. Нам необходимо срочно попасть в разведотдел. Это очень важно.

– Разведчики, значит, – проговорил раздумчиво Бурмасов, остановившись напротив них. – С какой целью были отправлены за кордон?

– Извините, товарищ генерал, перед заброской начальник Управления Смерш генерал Зеленин нас предупредил не раскрывать цель задания, – сказал тот, который назвался капитаном Мамаевым.

«Со смершевцами лучше не связываться. Пусть с ними разбирается Шангин», – подумал Бурмасов и сказал адъютанту: – Николай, сопроводи граждан до разведотдела.

* * *

Под охраной двух автоматчиков группа Мамаева пошла вслед за адъютантом. Внутри большой палатки разведчиков стояли несколько табуретов, два складных стола, на одном из них телефон, в дальнем от входа углу – походная кровать, укрытая армейским покрывалом. Под куполом светила запитанная от аккумулятора лампочка. Хозяином палатки оказался невысокий худощавый полковник. Общевойсковая форма сидела на нем очень ладно, гимнастерка без единой складки, подтянутая в рукавах.

«Я этого полковника не раз видел в Управлении Смерш, – подумал Мамаев, разглядывая худое, с острым, слегка курносым носом, узкими, плотно сжатыми губами лицо, с внимательными темно-серыми глазами под длинными, вразлет бровями.

– Товарищ Шангин, генерал-майор распорядился направить к вам местных жителей, – доложил оперативный дежурный.

– Судя по одежде, не такие уж они и местные, – усмехнулся тот. – Можете идти, капитан.

Когда они остались одни в палатке, полковник произнес:

– Вижу, Семен Дмитриевич, ваша группа сумела не только выполнить важнейшее задание, но и выжить. Не удивляйтесь. Заочно мы знакомы. Меня подключили к операции «Беркут», и с разрешения товарища Зеленина я просматривал ваши личные дела. Будем знакомиться. Я начальник 4-го отдела Читинской госбезопасности Шангин Алексей Павлович, – протягивая руку, произнес он.

– Капитан Мамаев, – ответил на рукопожатие Семен.

– Лейтенант Краснов.

– Младший лейтенант Комогорцев.

– Зеленин неожиданно переведен в Германию, а вместо него начальником Управления назначен из Германии генерал-лейтенант Вадис Александр Анатольевич. Теперь ведет операцию он.

Полковник поднял трубку и приказал зайти дежурному:

– Разместите офицеров в палатке, накормите, обеспечьте их бумагой и карандашами. Пообедаете и напишете мне подробный рапорт. – Он строго глянул на Краснова и Комогорцева. – Капитан Мамаев, останьтесь. Доложите мне устно о ходе операции с указанием всех мелочей. – Он кивнул в сторону табурета у стола.

Когда они остались вдвоем, Шангин спросил:

– Где Черных?

– Она продолжила выполнять порученное задание. Координаты объекта сообщила Черных, их немедленно передали по радио. Лаборатория, в которой мы провели в плену несколько дней, находится в предгорьях Хингана, недалеко отсюда. Я могу проводить туда опергруппу.

Шангин молча кивнул, поднял трубку телефона и приказал, чтобы пришел шифровальщик. Присев за стол, быстро написал сообщение:

«Вадису.

Срочно. Совершенно секретно.

Капитан Мамаев, лейтенант Краснов, младший лейтенант Комогорцев находятся у меня. Черных выполняет порученное ей задание.

Шангин».

Склонившись у входа, в палатку зашел высокий худой лейтенант.

– Вызывали, товарищ полковник госбезопасности?

– Вызывал. Срочно отправьте шифровку в Управление Смерш Забайкальского фронта генерал-лейтенанту Вадису. – Он подал офицеру исписанный листочек бумаги. – Дождетесь ответ – и срочно ко мне.

– Товарищ полковник, вчера, во время связи по рации, Беркут приказал нам выдвигаться из города на заранее подготовленную явку. Утром мы покинули постоялый двор, Бек привел нас в свою землянку, но сообщить о своем местонахождении мы не смогли, аккумуляторы его рации оказались разряжены, – сказал Мамаев.

– Где сейчас находится Бек?

– После того как подошли наши войска, он вернулся на постоялый двор, а мы пришли в расположение части.

Трель телефонного звонка прервала разговор. Из шифровального отдела доложили, что пришел ответ из Управления Смерш.

– Доставьте сообщение срочно мне! – приказал Шангин.

Шифровку принес тот же лейтенант. Полковник пробежал взглядом по листку бумаги:

«Срочно. Совершенно секретно.

В работу Черных не вмешиваться. На квадрат 33–17 сброшены фугасные и зажигательные бомбы. Для окончательного уточнения обстановки выслать в район нахождения лаборатории стрелковую роту Смерш, врачей-бактериологов под командованием майора медицинской службы Петряева, взвод химзащиты. Обеспечить охрану объекта. Вадис».

– Японцы заразили нас тифом, – сказал Мамаев, когда полковник прочитал сообщение.

– Хочешь сказать, что сделали из вас бактериологическую бомбу? – жестко глянул на него из-под длинных бровей Шангин и нервно закурил.

– Черных сказала мне, что другого способа вытащить нас из японской лаборатории не было. Она сказала, что прививки, которые сделали перед отправкой за кордон от всех болезней, защитят нас. Еще она сделала нам уколы и дала вот эти лекарства. – Мамаев открыл саквояж и положил на стол сверток.

– Что здесь?

– Антибиотик крустозин.

Шангин не стал расспрашивать капитана о Черных. Операция была настолько засекречена,

– Может, нас не изолировать, товарищ полковник? Не дай бог, что-то в этой лаборатории уцелело, и наши ее разворошат?

Шангин ничего не ответил и приказал дежурному немедленно вызвать начальника медицинского спецотряда Петряева[90]. Закурив уже вторую папиросу, он, меряя шагами палатку, погрузился в раздумья, просчитывая все варианты. Капитан прав, если воинские части случайно наткнутся на это гнездо заразы, катастрофа неминуема. Там нужно срочно поставить охранение, и только они знали, где находится лаборатория. Но сбрасывать со счетов, что разведчики невольно стали бактериологической бомбой, тоже нельзя.

– Разрешите войти, – раздалось снаружи.

– Входите.

В палатку вошел среднего роста, лет тридцати худощавый майор медицинской службы.

– Вызывали, товарищ полковник?

– Вызывал, Евгений Дмитриевич. Проходите, садитесь. Непростая у нас здесь ситуация сложилась. Предупреждаю, все, что сейчас услышите, является государственной тайной, – предупредил Шангин майора. – Знакомьтесь, капитан Смерш Мамаев Семен Дмитриевич. Прошу выслушать его рассказ и принять необходимые меры.

Мамаев вкратце рассказал Петряеву о пребывании за кордоном, о нахождении в японской лечебнице, в которой им давали пищу, зараженную тифозной палочкой. О роли Черных, о том, как они попали в лабораторию, он, конечно, умолчал.

– Лекарства какие-нибудь принимали? – спросил врач.

– Делали уколы крустозина. – Мамаев кивнул на стол, где в развернутой укладке лежали ампулы.

– Это просто замечательно! – потирая ладони с длинными тонкими пальцами, оживился Петряев. – Как я понимаю, вас было двое? Мне необходимо осмотреть обоих.

– Лейтенант Краснов не знает о том, что нас заразили, – предупредил Мамаев.

– Тогда сначала ответите на мои вопросы вы, а потом я осмотрю лейтенанта. Сколько времени прошло с момента заражения?

– Предположительно два дня.

– Вам делали прививки перед тем, как оказались за границей?

– Против тифа делали точно. Вчера мы оба начали лечение антибиотиком. Чувствую себя нормально, нет ни температуры, ни поноса, ни слабости, намеков на них тоже нет, – добавил Мамаев, предупреждая вопрос о самочувствии.

– Это хорошо, – улыбнулся Петряев. – А сейчас, Семен Дмитриевич, раздевайтесь, мне нужно вас осмотреть.

Пока Семен снимал рубашку, врач открыл предусмотрительно захваченный чемоданчик и натянул резиновые перчатки. После осмотра сказал:

– Признаков заболевания брюшным тифом я у вас не нашел, но это еще ни о чем не говорит. Окончательный вывод сделаю только после анализов.

– Как долго вы будете их делать? – спросил Шангин.

– Часть сейчас, результаты других будут через неделю, не меньше.

– У нас нет этой недели.

– Надеюсь, что все обойдется, прививка и крустозин должны купировать заболевание. Но для подстраховки я бы их изолировал, – упрямо возразил тот.

– Капитан не все рассказал, товарищ майор. Они провели время не просто в лаборатории. Это японская база по производству биологического оружия. Капитан и лейтенант – единственные, кто знает, где она находится. Мне не нужно вам объяснять, что будет, если на нее выйдут регулярные войска, – холодно перебил его Шангин.

– Сейчас Мамаев неопасен для окружающих. Если это необходимо, то он может продолжить выполнение задания, но наблюдение врача необходимо.

– А если я поеду с лейтенантом медицинской службы Котовой? «Студебекер» оборудован медицинской аппаратурой. Если что, Антонина Дмитриевна изолирует меня в кунге, – вмешался в разговор капитан.

– А я все не мог вспомнить, где вас видел! – воскликнул Петряев. – Это же вы заезжали в середине июля ко мне с капитаном медицинской службы Черных, когда формировали передвижную лабораторию?

– Да, мы были у вас в июле, – подтвердил Мамаев.

– Котова и Синицина сейчас приписаны к моему отряду. Я проинструктирую обо всем Антонину Дмитриевну, а вы беспрекословно будете выполнять все ее указания, – сдался Петряев, понимая, что иного выхода нет. – Алексей Павлович, мне нужен список всех контактных. Я дам распоряжение санинструкторам отслеживать их состояние в течение недели. Себя тоже включите в этот список.

– Список я вам составлю. А вы дайте письменное разрешение для участия офицеров в операции.

– Сначала мне нужно осмотреть всех. Если другие выглядят так же, как товарищ капитан, то справки я выпишу.

Шангин вызвал дежурного офицера и приказал отвести врача к изолированным разведчикам.

* * *

Выждав, когда они останутся вдвоем, Шангин кивнул Мамаеву на табурет:

– Садитесь ближе, Семен Дмитриевич.

Пока капитан устраивался за столом, полковник развернул на столе подробную карту Хайлара, разгладил ее рукой, сказал:

– У вас было еще одно задание. Докладывайте.

– Перед выходом за кордон подполковник Григоров приказал мне забрать разведданные у резидента. Во время встречи Азарянц передал мне карту и описания объектов. Документы я изучил и запомнил, хранить их при себе было опасно, поэтому приказал радисту на время спрятать бумаги вместе с рацией на берегу Имингол.

– Можете показать объекты?

– Могу. – Мамаев взял со стола карандаш и обвел кружок на карте: – Здесь, на Тверской улице, рядом с постройками губернского управления, базируется Хайларская японская военная миссия. Через свои филиалы ЯВМ руководит всей разведывательной работой в Западной Маньчжурии и ведет глубокую разведку в Восточной Сибири, Забайкалье и Монголии. В составе миссии имеются пять отделов. Возглавляет ее подполковник Амано Исаму. Территория миссии обнесена двухметровой стеной из серого кирпича, внутри тринадцать зданий. Административный отдел находится в одноэтажном доме, который выходит фасадом на Тверскую[91].

– Общее число служащих в миссии выяснили?

– Штат – примерно шестьдесят человек, включая технический и обслуживающий персонал. Рядом с жандармерией, во втором доме от угла, Азарянц обнаружил конспиративную квартиру. Там принимают местную агентуру. Его буфетчик туда часто наведывался.

– Что удалось узнать о других антисоветских организациях и их расположении в городе?

– На Второй Западной улице находится штаб «Кио-Ва-Кай» «Общество мирного сотрудничества народов Маньчжурской империи».

– Знаю я эту своеобразную государственную партию Маньчжоу-Го. Ее методы напоминают работу фашистов в Италии или Германии. «Кио-Ва-Кай»[92] — это детище начальника штаба Квантунской армии Миякэ Мицухару. Работы нам предстоит здесь немерено, капитан, – произнес Шангин, озабоченно потирая наморщенный лоб. – Что по белоэмигрантам?

– Захинганское бюро по делам русских белоэмигрантов расположено в одноэтажном кирпичном здании под железной крышей на Первой Западной улице, дом № 33. – Острие карандаша очертило указанный район. – Возглавляет БРЭМ преданный Японии генерал-лейтенант Бакшеев. Также он командир Захинганского отдельного корпуса – наиболее крупного белоэмигрантского воинского формирования. За железнодорожным мостом через реку Иминьгол, в восточной части Первой улицы, поблизости от военного городка размещены казармы разведывательно-диверсионной школы русского отряда «Асано». Отряд возглавляет есаул Пешков. В этих подразделениях Хайларская ЯВМ черпает себе кадры разведчиков, – закончив доклад, Мамаев выжидающе посмотрел на полковника госбезопасности.

– У меня тут одна идея появилась, Семен Дмитриевич. – Шаньгин испытующе посмотрел на капитана острыми серыми глазами. – Я думаю, что архивы и документы ЯВМ вывезти не успела – железнодорожный мост разбомбила наша авиация, дорога к перевалу

– Миссию надо брать сегодня ночью. Тянуть с захватом рискованно. Утром это будет сделать сложнее, да и опоздать можем, утащат все бумаги в крепость, а в случае опасности сожгут.

– Согласен. Я вот что думаю, лучше тебя никто не знает Хайлара. Пока эскулапы за тебя не взялись, возглавишь группу? Тем более ты владеешь японским и китайским. Если что, на месте допросишь. Конечно, можешь отказаться, это твое право.

– Я только за! Больницы мне у японцев хватило. Радистом возьму Егора, он парень толковый, уже сработался с ним, – оживленно согласился Мамаев.

– Это верно, пусть Комогорцев идет с тобой, а Краснова оставим в расположении части, нам еще предстоит с чумной лабораторией разбираться. Предлагай план операции.

– В наших условиях, товарищ полковник, просчитать что-либо невозможно. У нас только два варианта: первый – тихо пришли, бесшумно отработали и ушли; второй – захватить здание, забрать документы, если японцы пойдут на штурм, отбиваться до подхода группы прикрытия. Администрация находится в каменном, старой постройки здании, продержаться сможем. Поэтому пойдем группой двенадцать человек.

– Почему двенадцать? Чертову дюжину не любишь? – спросил Алексей Павлович, насмешливо глядя на капитана.

– И это тоже есть, – усмехнулся Семен. – Просто двенадцать легко распределять по ходу движения на пары, тройки, четверки. Ночью в главном здании вряд ли будет много людей, такой группой справимся. Самое главное – забрать документы и пленных.

– На сборы и подготовку сколько времени потребуется?

– Надо хотя бы вкратце с бойцами познакомиться. Мне и Комогорцеву форму с экипировкой подогнать, боекомплект получить, пайки… Часа два, не меньше.

– Договорились, даю вам два часа, – согласно кивнул головой полковник, прихлебнув из кружки холодный чай. – В отделе разведки ребята опытные, с фашистами воевали. Наберешь группу из них. Все, что необходимо, получите у старшины. Насчет организации поддержки решу вопрос сам, а ты пока иди к своим орлам в палатку, мой ординарец принесет туда ужин. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ полковник, – встал из-за стола Мамаев.

– Удачи вам! – пожелал Шангин, пожимая руку.

* * *

Разведчики в камуфлированных костюмах, с солдатскими вещмешками за плечами застыли в строю. Группа кроме младшего лейтенанта Комогорцева состояла из фронтовиков, не раз ходивших на Западном фронте в глубокий поиск. В тыл противника уходили безымянные тени. Документы, фотографии и письма родных остались в отделе разведки. Мамаев прошелся вдоль шеренги, внимательно осмотрел обмундирование, вооружение. У каждого бойца автомат с запасными магазинами, пистолет ТТ, в ножнах финка, за поясным ремнем засунуты рукоятки гранат. Он приказал попрыгать. Ни у кого ничего не звякнуло.

– Походную аптечку, веревки, кляпы взяли?

– Так точно, товарищ капитан! – громко ответил сержант Бойко.

– Тогда грузимся.

До города добирались на полуторке. С затянутого низкими тучами неба накрапывал мелкий дождь. К южной части города ехали по разбитой грунтовке. За час до них здесь прошла 205-я танковая бригада Курносова. Ей предстояло совершить обходной маневр и ворваться в Хайлар с юга, чтобы овладеть железнодорожной станцией и рабочим поселком. Ночное небо озарялось полыхающим в огне городом. Советская авиация на несколько заходов отбомбила железную дорогу, укрепления, гарнизон. На восточной окраине грохот взрывающихся боеприпасов смешивался со звуками выстрелов. Там вел бой 152-й стрелковый полк. Части отдельной смешанной бригады Квантунской армии, огрызаясь, отходили к укрепрайону. Отступая, японцы уничтожали оружейные склады, взорвали мост через Имингол, подожгли казармы.

– Кажется, здесь, товарищ капитан, – затормозив машину, сказал водитель.

Подсвечивая себе фонариком, Мамаев сверился с картой, группа находилась в нужной точке. Разведчики выпрыгнули из машины, построились. Капитан, оглядев бойцов, сказал:

– Наша задача – проникнуть в город и захватить японскую военную миссию. Действуем быстро и бесшумно. Японских офицеров крайне важно взять живыми, с остальными как получится. В авангарде пойду я, потому что знаю город, со мной сержант Бойко и рядовой Черепанов. Следом за нами идет отделение под командованием младшего лейтенанта Комогорцева, дозорными идут рядовые Петров и Колобов. При движении не растягиваться. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ капитан! – раздался нестройный хор голосов.

В заданном порядке, выдерживая дистанцию, разведчики двинулись к притихшим городским предместьям. После короткого дождя от разогретой за день земли парило. Под подошвами ботинок едва слышно хрустел песок. Вскоре вошли в кривые улочки, застроенные низенькими глинобитными домами, крытыми черепицей и огороженными саманным забором. Бомбежка не коснулась этого района, здесь было тихо и безлюдно. Миновали повисший над кручей неглубокого оврага частокол из тальника и оказались на широкой улице, вдоль которой с обеих сторон тянулся ряд лавчонок. От ящика с отбросами молчаливо метнулась пара бездомных собак, нанесло удушливым запахом гнилых овощей. Свернув в пустынный переулок, они вышли на заросший бурьяном пустырь, за которым закончился китайский квартал. Улицы стали ровнее и шире, дома были каменные, иногда попадались двухэтажные. Напуганные внезапной войной люди притаились в ночи. Разведчики бесшумно следовали за капитаном вдоль длинной кирпичной стены. Мамаев поднял сжатый кулак, подавая знак остановиться. Затаившись в растущих возле дороги кустах ильма, разведчики слушали тишину, оценивали обстановку. «Сунуться к японцам вслепую опасно – можно сорвать всю операцию», – размышлял капитан, внимательно разглядывая в бинокль одноэтажное каменное здание с невысоким крыльцом, в окнах которого горел свет. В улицу выступал только торец дома, основная его часть пряталась за кирпичной стеной высотой метра два. В ограде имелись массивные тесовые ворота для проезда транспорта. На крыльце туда-обратно ходил часовой. Его каска отсвечивала в блеклом свете окон.

– Нам надо туда, – шепотом сказал бойцам Мамаев, кивая в сторону строения. – Это контора японской военной миссии.

– Не спят, к чему-то готовятся, – тихо прошептал Егор.

– По крыше видно, что здание длинное. Скорее всего, там есть и второй выход. Командир, на стене колючки нет, может, мы с Черепановым проникнем во двор, понаблюдаем, что да как? – спросил Бойко.

– Приступайте, сержант. Только аккуратно, на цыпочках!

– Обижаете, товарищ капитан! Мы с Серегой в разведке с сорок третьего.

Две размытые тени скользнули туда, где на стену падала густая тень от кудрявых кустов ильма. Плотный, кряжистый Черепанов подсадил худощавого друга, помогая дотянуться до края ограждения. Ухватившись цепкими пальцами за кирпич, тот перемахнул на территорию миссии. Растущие у стены кусты послужили неплохим прикрытием. Зацепив моток тонкого каната за ствол дерева, он перекинул его Черепанову. Держась за веревку, друг сноровисто перебрался

– Мы, кажется, тютелька в тютельку успели, Серега, – аккуратно поводя биноклем и отмечая для себя объекты на территории миссии, прошептал Бойко. – Похоже, япошки документы грузят. Считай, сколько их тут.

– Уже посчитал. Одиннадцать человек. Но там еще вырисовываются дома, – тихо ответил Черепанов.

– Уходим, – приказал сержант.

Они отползли в дальний угол и, очутившись вне поля зрения противника, перебрались к своим.

* * *

Мамаев напряженно ждал. Минуты тянулись тягуче медленно. Наконец бойцы вернулись.

– Товарищ капитан, большая часть этого здания находится за стеной, имеется второй выход. Свет горит во всех окнах. За домом у ворот стоит грузовик. Японцы в него грузят коробки с бумагами. Мы с Черепановым насчитали одиннадцать человек. Напротив, конторы расположен сквер с лавочками, за ним три одноэтажных здания. Справа, метрах в трех от сквера, навалены какие-то ящики. В глубине территории имеются еще дома. Сколько, точно не определили. С внутренней стороны стены растет кустарник. В нем можно спрятаться группе прикрытия, – доложил Бойко.

– Архив подготовили к отправке. Грузовик нужно захватить в первую очередь. По-тихому не получится, миссию будем брать с боем. По данным нашей разведки, в ЯВМ работает человек шестьдесят, большая часть из них служащие. Но все равно перевес получается почти в четыре раза.

– Справимся, товарищ капитан, – уверенно ответил Бойко.

– Если быстро управимся, то на машине успеем угнать до наших, – поддержал его Збруев.

– Надо заранее отправить за стену двух бойцов. Они поддержат нас огнем из засады, – предложил младший лейтенант.

Мамаев внимательно выслушал всех, спросил:

– Збруев, вы машину водить умеете?

– Так точно, – ответил сержант.

– Берете двоих бойцов, как только мы начнем штурм, вскроете ворота и захватите грузовик. Задача ясна?

– Ясна, товарищ капитан. – Мамаев кивнул головой и продолжил:

– Атакуем в двух направлениях. Петров и Стрельцов, перебирайтесь через стену, найдите укрытие, с началом боя поддержите группу Збруева. Держать оборону во дворе любой ценой, пока не дам команду к отходу.

– Есть, товарищ капитан.

– Основная группа проведет штурм. Наша задача – взять пленных и оставшиеся документы. Работаем пистолетами и ножами. Гранаты не применять. Те, кто идет на штурм, оставляйте все лишнее у крыльца и занимайте позиции. Рядовой Соколов, контролируешь вход. Вещи, оружие за тобой.

* * *

Еще раз убедившись, что каждый занял свое место, Мамаев приказал Бойко и Черепанову снять часового. Две тени стремительно скользнули к зданию, метнулись на крыльцо. Часовой настолько растерялся, что не смог оказать сопротивления. Разведчики аккуратно уложили тело в тени. Капитан взбежал на крыльцо и постучал в дверь.

– Чего тебе, Бито? – спросили по ту сторону двери.

– Бито отошел за угол. Господин Амано велел доставить документы из штаба Кио-Ва-Кай, – ответил Мамаев на японском.

Щелкнул замок, дверь открылась внутрь, в проеме возник солдат. Резкий удар ребром ладони по горлу заглушил уже готовый сорваться крик. Лезвие финки вошло слева между четвертым и пятым ребром. Аккуратно опустив японца на пол, Мамаев отступил в сторону, пропуская штурмовую группу в тамбур. Выполняя приказ командира, Соколов с несколькими автоматами и вещмешками вошел последним. Он запер на задвижку дверь и остался охранять тыл. Разведчики задержались на пару секунд, чтобы привыкнуть к слабому свету электрических ламп. Разделившись на две группы, двинулись вперед, прикрывая друг друга.

Дверь первой от входа комнаты была открыта. Оттуда выскочил японец с пистолетом в руке, видно, услышал шорох у входа. Мамаев нанес ему рубящий удар в ключицу, пистолет со стуком упал на пол. Заглушая крик боли, капитан схватил низкорослого противника за горло и пару раз стукнул затылком о стену. Выпуская обмякшее тело, он заметил боковым зрением движение справа, но развернуться не успел. Неожиданно резкий удар в поясницу, а потом в солнечное сплетение словно выбили из него весь воздух. Не в силах вздохнуть, Мамаев согнулся, беззвучно открывая рот. В последнее мгновение Комогорцев успел вытолкнуть его с линии огня и сам ушел вправо. Пуля пролетела мимо. Выстрел Егора из ТТ размозжил самураю коленную чашечку. Визжа от ужасной боли, тот упал и покатился по полу, оставляя кровавый след. Чтобы остановить вопль, Комогорцев ударил его по голове рукояткой пистолета.

– Ты что творишь? Я сказал, тихо! – прошипел Мамаев, осторожно втягивая воздух.

Мимо них в комнату проскользнули разведчики. Двое служащих, остолбенело наблюдавших за жестокой расправой, рухнули на колени перед столом, заставленном коробками, и, прикрывая голову руками, умоляюще что-то забормотали.

– Черепанов, Колобов, перекрыть выход на территорию!

Разведчики выскользнули в коридор, держа пистолеты наготове.

– Комогорцев, пакуйте всех, пока не очухались, – приказал Мамаев. – Не забудьте тех двоих в коридоре. Раненого потом перевяжите и поставьте обезболивающий, а то еще окочурится. Рядовой Шарыпов, останешься помогать младшему лейтенанту. Бойко, со мной.

В коридоре прозвучал выстрел из пистолета. Пуля ударила рядом с косяком и ушла рикошетом. Стреляли из комнаты напротив. Уходя с линии огня, Мамаев метнулся к небольшой нише. Он успел выстрелить первым, опередив противника на долю секунды. Голова японца дернулась, он упал плашмя, глухо стукнувшись об пол. Бойко следовал за капитаном, как тень. Замерев у входа, сержант прислушался. Легкий шорох показал, что внутри кто-то есть. Сержант стянул с головы пилотку и швырнул ее в комнату. Тут же раздался выстрел. Пригнувшись, Бойко прыгнул в противоположную сторону, одновременно стреляя из пистолета.

– Мы так всю японскую контрразведку прикончим, – оглядев труп на полу, проворчал Мамаев.

– Четверо пленных уже есть, товарищ капитан, – выбив от пыли пилотку о колено, возразил сержант.

Не задерживаясь в помещении, они рывком нырнули к противоположной стене и, стоя сбоку отрытой двери, оценили обстановку. В следующем помещении сидел у стены Колобов, зажимая рукой бок. Черепанов вязал за спиной руки пленному, с силой надавив коленом на спину. Рядом лежал еще один японец, с финкой в груди.

– Сильно задело? – с тревогой спросил у Колобова Мамаев.

– Скользом. Только кожу порезал. Эта падла нож в меня бросил, – кивнув головой на лежащий в луже крови труп, ответил разведчик.

– Помощь нужна?

– Сами справимся. Дальше пусто, дверь мы успели запереть, товарищ капитан.

Короткий бой закончился. Мамаев и Бойко обошли здание еще раз. В помещении кисло воняло порохом, смешанным со сладковатым запахом свежей крови. В комнатах стояли открытые пустые сейфы, на столах – картонные коробки с упакованными документами. Они недолго задержались у двери, выходившей на территорию миссии, закрытой на щеколду. Прислушались. Совсем рядом, за стеной, звучали сухие очереди ППШ.

– Григорий.

– Пошли к пленным, Гриша. Надо допросить японцев, узнать, сколько самураев в миссии.

Пятерых пленных собрали в ближней к выходу комнате. Японский офицер уже пришел в себя и, скрючившись на полу, тихо стонал.

– Бакшеев, проверь, что снаружи, только аккуратно. Черепанов, Шарыпов, собрать все до последней бумаги, трофейное оружие тоже, – приказал Мамаев и, наклонившись над раненым офицером, спросил на японском:

– Сколько человек на территории миссии кроме вас?

Японец молча буравил его лицо узкими черными глазами, всем видом выражая презрение.

Приставив дуло пистолета к его здоровому колену, капитан холодно произнес:

– Ты, видно, не понял. У меня нет времени на беседу. Если не ответишь на вопрос, я прострелю тебе второе колено. – И добавил, кивнув в сторону внимательно наблюдавших за ними пленных: – Когда ты снова завизжишь, они расскажут мне все. Укола больше не получишь, умирать будешь долго.

В глазах раненого промелькнул ужас, на лбу выступила испарина. Он понял, что ненормальный русский сделает то, что обещал.

– На территории миссии кроме нас осталась охрана и обслуга, всего тридцать человек.

– Сколько охраны?

– Отделение, четырнадцать человек.

– Какое у них вооружение?

– У всех, включая обслугу, карабины. У охраны еще два легких ручных пулемета[93].

– Где твой начальник?

Облизнув побелевшие сухие губы, японец хрипло ответил:

– Подполковник Амано Исаму и восемнадцать человек старших офицеров уехали в крепость. Мне и моим подчиненным приказали собрать документы и отвезти к ним.

– Твоя должность?

– Я начальник канцелярии капитан Ватанабе Наохико.

– Товарищ капитан, Збруев отбивается от японцев. Машина еще на территории миссии, – вмешался в допрос вернувшийся с улицы Бойко.

– Уходим наружу. Колобов, как ты?

– Нормально, товарищ капитан.

– Возьми автомат. Останешься с пленными. Глаз с них не спускай!

Свет в коридоре погасили. Штурмовая группа собралась у выхода на территорию миссии.

– Там четырнадцать человек охраны с двумя легкими пулеметами. И шестнадцать человек обслуги. Все вооружены карабинами. Быстро зачищаем территорию и уходим, – поставил задачу Мамаев, отодвигая щеколду.

Пнув ногой дверь, он прыгнул вбок и откатился в сторону. Оценил обстановку. Японцы вели огонь из дверей и окон домов напротив. На правом фланге стреляли из-за нагромождения ящиков. Группа Збруева, громко поминая бога и мать, отстреливалась короткими очередями, не подпуская противника к грузовику. Короткими автоматными очередями их поддерживали из кустов Петров и Стрельцов. Вражеские пулеметчики засели в соседних с администрацией домах. Трассирующие пули летели через сквер, сбивали ветки, тюкали в стволы деревьев, каменные стены. Штурмовая группа рассредоточилась, используя малейшие укрытия.

– Товарищ капитан, прикройте меня! – перекрывая шум боя, крикнул младший лейтенант, вытаскивая гранату РГД из-за ремня.

Мамаев и Бойко перенесли огонь на пулеметчиков. Егор, скользя змеем по земле, переполз к строению, сорвав чеку, метнул гранату в проем окна и следом за ней вторую, в соседнее. После резких хлопков один пулемет замолчал. Егор рывком запрыгнул в окно, откатился в сторону и уложил автоматной очередью оставшихся в живых японцев. В соседнее помещение ворвались разведчики из штурмовой группы. Перебежками, прикрывая друг друга, зачистили дом.

– Уходим в следующий, – приказал Комогорцев.

Пальба с восточной части двора заставила упасть на землю. Но вскоре взрывы гранат вынудили стрелков замолчать.

– Шарыпов, гаси второго пулеметчика! – приказал Комогорцев.

Взрывы эфок прозвучали дуплетом. И снова рывок к окнам. Охрана и служащие миссии не смогли совладать с яростным напором разведчиков. Накал боя постепенно стих.

– Кажется, управились! – вытирая рукавом потное, измазанное лицо, хрипло сказал Бойко.

– Управились. Раненые есть? – спросил возникший из темноты капитан.

– Двое. Стрельцов – в руку навылет. А Серега Черепанов – в живот. До медсанбата бы довести, – хмуро ответил Збруев.

– Бойко, контролируешь улицу снаружи. Петров, следишь за сектором двора. Остальные быстро грузимся. Раненых – в первую очередь. С японским офицером поаккуратнее, – приказал Мамаев.

– Вы же хотели ему второе колено прострелить, товарищ капитан? – спросил удивленно Егор.

– Эх, плохо тебя учили, младший лейтенант, – хлопнув его по плечу, усмехнулся Мамаев. – Этого японского офицера я пуще себя беречь буду. Он важная птица. А угрожал ему, чтобы сведения быстро получить. Врали самураи про свое бесстрашие, Егор. Ты видел, как он быстро раскололся? Пошли поможем ребятам.

Збруев заскочил в кабину и повернул ключ. Машина послушно заурчала. Вдавив в пол педаль газа, он погнал автомобиль вслепую, не включая фар, не притормаживая на ухабах. Угадывать влажную, блестевшую от дождя дорогу помогал выглянувший из-за туч месяц, освещавший пустынные улицы металлическим светом.

– Кажется, ушли, – облегченно вздохнул кто-то из бойцов, когда миновали знакомый пустырь. – Может, перекурим?

– Отставить! – грозно прикрикнул Мамаев. – Ваши огоньки в степи за несколько километров увидят.

* * *

Разведчики вернулись в расположение части на рассвете, когда на востоке уже разгоралась полоска зари. Доехали первым делом до медсанбата и выгрузили раненых. Бойко не отходил от Черепанова, с тревогой глядя на посеревшее, с закушенной от боли губой лицо друга. Мамаев заметил сидевшего на табурете возле медицинской палатки врача в белом, испачканном кровью халате. Тот жадно, глубоко затягиваясь, курил. Капитан торопливо направился к нему и, откозыряв, спросил:

– Товарищ военврач, можно обратиться?

– Говорите, товарищ капитан, – взглянув на него красными от бессонницы глазами, ответил тот.

– Нашего товарища ранило в живот. Ему нужна срочная операция.

– А вы думаете, этим не нужна? – кивнув на ряд носилок с ранеными, спросил хирург. – Вон на носилках парень лежит. У него из головы торчит осколок снаряда. Не вытащу его – умрет. А тот, что подальше, лежит с оторванной ногой, у него шок от кровопотери. Легких в частях обрабатывают санинструкторы. А сюда сегодня везут и везут тяжелых. Эвакогоспиталь где-то на подходе застрял, а из хирургов я один[94].

– Я все понимаю, товарищ военврач, – упрямо, едва сдерживая себя, возразил Мамаев. – Только этот парень прошел войну от Сталинграда до Берлина. Разведчик. Он сегодня, может быть, тысячи людей спас. И у него права на спасение больше.

Врач пристально посмотрел в буравящие до самых кишок глаза капитана и, устало поднявшись с табуретки, произнес:

– Заносите в операционную.

Ребята на руках занесли Черепанова в палатку и аккуратно положили на стол. Две худенькие медсестры засуетились вокруг него, снимая одежду.

– Покиньте помещение, – строго приказал доктор столпившимся возле друга бойцам.

Те торопливо вышли и, передавая пачку с папиросами, закурили. Потом выгрузили японца с простреленным коленом и помогли рядовому Стрельцову.

– Спасибо за Серегу, товарищ капитан! – кусая губы, произнес Бойко сдавленным голосом.

– Все будет с ним нормально, Гриша. Главное – вовремя довезли. Младший лейтенант, ты оставайся, пристрой раненых. Проследи, чтобы к японцу охрану приставили. А

– Есть, товарищ капитан, – откозырял Комогорцев и пошел к палаткам.

– Грузимся! – скомандовал Мамаев, забираясь в кабину.

* * *

Дежурный уже успел доложить Шангину о прибытии группы, и он поджидал их у палатки разведотдела. Разведчики выпрыгнули из машины, построились. Полковник прошелся вдоль шеренги, вглядываясь в серые, в подтеках пота и грязи лица. Заложив руки за спину, остановился напротив Мамаева. Тот сделал шаг вперед, по-уставному поднес руку к виску и доложил:

– Товарищ полковник госбезопасности, разведывательная группа боевое задание выполнила. Захвачены документы Хайларской японской военной миссии. В плен взято пять человек. Произвел первичный допрос начальника канцелярии – капитана Ватанабе Наохико. Выяснил, что начальник ЯВМ подполковник Амано Исаму и восемнадцать старших офицеров уехали в крепость. При отходе оставшихся в миссии тридцать человек ликвидировали. Потерь не имею. Имеется трое раненых. В том числе японский офицер.

– Где вы задержались, капитан?

– Рядовой Черепанов тяжело ранен в живот. Решил сначала его в медсанбат отвезти, заодно и раненых там оставил. Лейтенант Комогорцев с ними.

Шангин молча кивнул головой и, обращаясь к разведчикам, проговорил:

– От лица командования выражаю благодарность за отличное выполнение боевого задания. Группа идет отсыпаться. Капитан Мамаев, останьтесь.

Когда разведчики отошли на приличное расстояние, Шангин широко улыбнулся и, пожимая руку капитану, произнес:

– Ну вы и орлы! В двенадцать человек разгромить ЯВМ и угнать машину с архивом под носом у японцев! Отлично! Устал?

– Не то слово, товарищ полковник.

– Сдай задержанных, оружие и документы по описи.

– Товарищ полковник, я же с документами за сутки не управлюсь! Там коробок полмашины, – чуть не взвыл Мамаев.

– Дежурный! Пригласи сюда начальника отдела Смерш, – приказал Шангин. – Сделаем сейчас так: коробки опечатаем, оружие и пленных сдашь и иди отоспись, потом напишешь мне подробный рапорт. Не забудь указать особо отличившихся.

– Они все отличились, товарищ полковник.

– Значит, пиши всех.

* * *

Мамаев с трудом вырвался из теплой, бездонной пропасти сна, протер глаза и недоуменно уставился на солдата.

– Товарищ капитан, вас срочно вызывают в разведотдел, – доложил посыльный.

Семен сел на раскладушке, широко зевнул и покосился на похрапывающего Егора.

– Скажи, что приведу себя в порядок и прибуду, – проведя рукой по щетине на подбородке, буркнул он.

«Наверное, из штаба кто-то явился, раз полковник дал мне поспать от силы часа два», – шагая к стоявшей невдалеке хозчасти, размышлял он. Хмурый невыспавшийся старшина выдал ему бритву, мыло, полотенце, а потом полил на руки, нацедив в ковш воды из стоявшей рядом цистерны.

В палатке разведотдела рядом с Шангиным сидел грузный, с непроницаемым лицом незнакомый армейский полковник с малиновыми пехотными петлицами. «Кажется, из родной конторы пожаловали», – подумал Мамаев и отрапортовал:

– По вашему приказанию прибыл, товарищ полковник госбезопасности.

– Проходите, Семен Дмитриевич, знакомьтесь. Полковник из Управления Смерш Иван Петрович Попов.

Полковник, приподнявшись со стула, пожал Мамаеву руку и пригласил:

– Садитесь, капитан, сейчас вы нам все расскажете о действиях вашей группы, позже оформите рапорт.

Мамаев показал на подробной карте Хайлара весь их маршрут и обстоятельно доложил об операции. Шангин молча внимательно слушал, почесывая иногда нос. Попов же дотошно расспрашивал, вникая в детали:

– Расскажите, как выглядели помещения миссии.

– Японские офицеры, те, что уехали в крепость, явно не спешили покидать миссию. В плательных шкафах остались обмундирование и гражданская одежда. По тому, как аккуратно были упакованы коробки, служащие начали собирать секретную документацию еще с вечера. Все несгораемые шкафы были открыты, у начальника канцелярии капитана Ватанабе Наохико имелись ключи от них.

– Вы проверяли содержимое коробок?

– Бегло осмотрел папки. Там были сведения об агентурной сети.

– Что еще вы нашли?

– Деньги. Новенькие советские сторублевки, китайские юани, американские доллары. Считаю, что фальшивые, но отличить от настоящих почти невозможно.

– Как они были упакованы?

– Пачками. В каждой пачке было по сто тысяч.

– Кто еще кроме вас видел содержимое коробок?

– Только я один. Что-то не так, товарищ полковник? Мы все коробки опечатали, и я их сдал по описи начальнику отдела Смерш.

– Пока все сходится. Окончательный вывод сделаем после показаний других участников группы. Вы понимали, как рисковали, когда пошли на штурм миссии такой небольшой группой?

– У нас не было другого выхода. Большую группу могли быстро обнаружить. У японцев все было уже подготовлено к эвакуации архива, рисковать было нельзя. – На лице Мамаева вздулись желваки.

Что хочет от него этот штабной? Они добыли бесценные документы, по которым можно спокойно выловить всю агентуру ЯВМ не только на западе Маньчжурии, но и в Советском Союзе, и в Монголии. К чему все его подозрения и намеки? Заметив раздражение Мамаева, в разговор вмешался Шангин:

– Иван Петрович, перед выходом группы на задание ситуация с захватом миссии подробно обсуждалась, и мною была подготовлена группа прикрытия.

Расспросы длились не меньше двух часов. Полковник из Управления Смерш почему-то не спросил о Черных. Видно, генерал-лейтенант Вадис не посвятил его в детали этой операции. Наконец Попов сказал:

– На сегодня вы свободны, капитан.

Мамаев вышел из палатки злой, голодный. В воздухе витал теплый запах варева от кухонь. Вспомнив, что хотел с утра отыскать своих ребят, он спросил у дежурного про медицинский отряд.

– Часть машин отбыла в неизвестном направлении еще вчера ночью, – ответил офицер.

– Все отбыли?

– Нет, полуторка и «студебекер»-кунг где-то в расположении лагеря, – ответил дежурный.

Куда они отбыли, не надо было даже спрашивать. В то время, пока он и Комогорцев брали Хайларскую ЯВМ, Краснов показывал дорогу к лаборатории.

В расположении передового отряда царила неразбериха. Часть войск спешно разворачивалась и уходила на восток, к Хингану. «Студебекер» и полуторку он отыскал на окраине лагеря. Тоня и Фрося сидели на ящиках из-под снарядов, видно, подсуетился заботливый Лешка, рядом на траве лежал Комогорцев.

– Здравия желаем, товарищ капитан! – донеслось из-за спины. Мамаев оглянулся. Сияя радостью, его поприветствовал Баир, а рядом с ним стоял с незажженной самокруткой в зубах Лешка.

– Здравия желаю, бойцы. Вы, как всегда, недалеко от кухни, – сказал Семен, весело кивнув на котелки с кашей.

Он крепко пожал руку Комогорцеву и обнял подскочивших к нему девушек. Все радостно засуетились, усаживаясь вокруг расстеленной Тоней плащ-палатки. Кто-то резал хлеб, кто-то делил по котелкам кашу. Егор разлил по кружкам водку и, подняв свою, произнес:

– За встречу и за то, что все живы!

Когда котелки опустели, а в кружки налили чай, Мамаев спросил:

– Ну, рассказывайте, как вы тут? Смотрю, никуда не торопитесь.

– Был приказ оставаться на месте, ждать вас, – ответила лейтенант Котова.

Глава 19

Староцурухайтуй

Притихшая толпа возле сельсовета слушала

«После разгрома и капитуляции гитлеровской Германии Япония оказалась единственной великой державой, которая все еще стоит за продолжение войны. Требование трех держав – Соединенных Штатов Америки, Великобритании и Китая – от 26 июля сего года о безоговорочной капитуляции японских вооруженных сил было отклонено Японией. Тем самым предложение японского правительства Советскому Союзу о посредничестве в войне на Дальнем Востоке теряет всякую почву. Учитывая отказ Японии капитулировать, союзники обратились к Советскому правительству с предложением включиться в войну против японской агрессии и тем сократить сроки окончания войны, сократить количество жертв и содействовать скорейшему восстановлению всеобщего мира. Верное своему союзническому долгу, Советское правительство приняло предложение союзников и присоединилось к Заявлению союзных держав от 26 июля сего года. Советское правительство считает, что такая его политика является единственным средством, способным приблизить наступление мира, освободить народы от дальнейших жертв и страданий и дать возможность японскому народу избавиться от тех опасностей и разрушений, которые были пережиты Германией после ее отказа от безоговорочной капитуляции. Ввиду изложенного Советское правительство заявляет, что с завтрашнего дня, то есть с 9 августа, Советский Союз будет считать себя в состоянии войны с Японией».

Женщины тихо перешептывались, старушки крестились.

– Ну вот, граждане, и до нас очередь дошла, – сказал председатель сельсовета Староцурухайтуя, когда голос Левитана стих. – Что примолкли, бабы?

– Так опять война, Трифонович! Чего радоваться? – горестно вздохнула одна из женщин.

– Это другая война, Евдокия. Освободительная.

– Да как ее ни назови, все равно война, – отмахнулась та.

– Ничего ты не понимаешь, глупая! Никогда самураи не успокоятся, пока мы их из Маньчжурии не прогоним. Товарищ Сталин не зря распорядился нагнать сюда такую силищу, чтобы врага на его земле бить. Наконец-то мирной станет наша граница и китайцам поможем ярмо скинуть, – сердито одернул ее старый казак и, махнув рукой, направился к себе в контору.

* * *

К позднему вечеру десятого августа Староцурухайтуй походил на разворошенный муравейник. Взбудораженные стремительным наступлением войска жили своей жизнью. Армейские тылы армии смешались с тылами стрелковых корпусов. Окраины и узкие улочки села были забиты машинами, хозяйственными повозками, полевыми кухнями. В сельском клубе, где размещался штаб 36-й армии, стоял гул от голосов операторов, стрекотали телефоны, связисты наперебой вызывали то командира 86-го стрелкового корпуса Ревуненкова, то 205-ю танковую бригаду Курносова, то командира 298-й стрелковой дивизии полковника Гузенко. В душном, нагретом воздухе вслух повторялись телефонограммы из дивизий и корпусов о потерях, о взятых в плен японцах, просьбы о пополнении бензином, водой, боеприпасами. Тусклый свет электрических ламп высвечивал склонившиеся над картой, посеревшие от бессонницы лица офицеров-операторов. Войска армии продолжали наступление, но обстановка вокруг Хайларского укрепрайона была напряженной.

– Товарищ Первый, за день боев захвачено: бронепоезд, склад горючего, склад продовольствия, склад боеприпасов, девяносто человек взято в плен, в числе их японский консул и генерал, убито четыреста пятьдесят солдат и офицеров противника, – докладывал командарм Малиновскому.

– Что у вас с железнодорожными путями? На станции Маньчжурия уже надо начинать перепрошивку железнодорожного пути на союзную колею. – Лучинский чувствовал раздражение в голосе командующего фронтом.

– На участке Цаган – Хайлар шпалоразрушителем разрушено пятнадцать километров пути, подвижной состав угнан на восток, связь порвана. Силами восстановительного батальона проводится восстановление разрушенного японцами моста через реку Мутная Протока, – доложил командарм.

– Главная ваша задача – занять и держать перевалы через Хинган! Приказываю вам нарастить темп наступления. – Услышав резкие гудки отбоя ВЧ связи, Лучинский положил трубку на аппарат и приказал радисту: – Дайте мне связь с Лопатиным.

Старшина-радист склонился над рацией, вызывая 2-й стрелковый корпус: «Ворон», «Ворон»! Я «Сапсан», я «Сапсан»! Ответь!

Лучинский, заложив руки за спину, размеренно ходил из угла в угол по скрипучему полу в ожидании связи. В оперативном отделе даже стрекот телефонов притих из-за присутствия высокого начальства.

– Вас, товарищ командующий, – сказал радист, подавая трубку.

– Докладывайте обстановку, Антон Иванович, – сказал Лучинский, представляя по ту сторону провода грузного Лопатина, постоянно вытиравшего наголо бритую голову скомканным платком.

Заглушая треск в проводах, генерал-лейтенант доложил хриплым голосом:

– Наши подвижные войска миновали городок Якеши у подножья Большого Хингана и пошли на хребет. Дорога в этом месте идет через лес, вдоль линии железной дороги. Железнодорожный путь петляет из туннеля в туннель, дважды опоясывает гору и поднимается до станции Петля. У туннелей мы наткнулись на яростное сопротивление японцев. Ожесточенный бой идет уже несколько часов! – Лучинский слушал подробный доклад Лопатина не перебивая. Когда тот замолчал, твердо произнес:

– Стацию Петля и перевал нужно захватить в ближайшие часы.

– Товарищ Первый, мы подоспели вовремя. Японцы уже заминировали двухкилометровый туннель и пытались его взорвать. Саперы старшего лейтенанта Ерменова спасли его. Они извлекли из туннеля около двух тысяч мин и тонны взрывчатки[95].

– Вы понимаете значимость этого пути, Антон Иванович. Сохраните туннели любой ценой. Слышите, любой ценой! Иначе наступление армии будет сорвано.

– Не допустим! – раздалось в ответ, и связь прервалась. – Связь с Лопатиным немедленно восстановить! – приказал Лучинский начальнику оперативного отдела штаба армии.

– Есть, товарищ командующий, восстановим! Видно, взрывом провод повредило. Из только что полученных устных донесений, наша пехота продвинулась на отдельных направлениях до пятидесяти километров, а подвижные соединения – до ста двадцати километров и вышли на западные скаты Большого Хингана. На южной окраине Хайлара сопротивление продолжают оказывать до двух пехотных батальонов противника, – вытянувшись перед ним в струнку, начал доклад Комейко.

– Знаю, подполковник, – прервал Лучинский, раздраженный запоздалым сообщением оперативного отдела, и пошел в актовый зал клуба.

Поздоровавшись с офицерами, собравшимися на военный совет, он прошел во главу стола, на котором лежала большая оперативная карта с нарисованными стрелами наступлений.

За столом по правую руку от него сидел член военного совета Шманенко, наклонившись в сторону Шишкарева и щуря в мягкой улыбке карие глаза, он что-то тихо тому говорил. Слева от командарма сидел начальник штаба армии Рогачевский. Периодически трогая кончиком карандаша черные волосы усов, он что-то сосредоточенно писал в блокноте.

– Подведем итоги первых двух дней наступления, товарищи офицеры, – произнес Лучинский, положив ладонь с аккуратно подстриженными ногтями на карту и привлекая к себе внимание. – Первыми в бой вступили пограничники, выслушаем их. Прошу, Михаил Николаевич, – обратился он к заместителю командующего Забайкальским фронтом по охране тыла. Статный генерал-майор встал со своего места, по привычке пригладил зачесанные назад густые волнистые волосы и начал доклад:

– Восьмого августа в двадцать четыре часа Даурский погранотряд получил приказ перейти границу, ликвидировать японские кордоны и опорные пункты. К началу дня девятого августа отряд уничтожил четыре опорных пункта, один основной и шесть малых

– Как обстоят дела в других погранотрядах? – отмечая что-то в своем блокноте, спросил Рогачевский.

– Нерчинско-Заводский, Шилкинский погранотряды, поддержанные третьим легкобомбардировочным полком, вышли к опорным пунктам и гарнизонам противника. Внезапным ударом ликвидировали их и обеспечили наступление наших войск.

– Что докладывают командиры о настроении бойцов? – спросил Шманенко.

– Бои в большинстве случаев носили скоротечный характер, но потребовали от пограничников мужества и высокого воинского мастерства. – По голосу начальника Забайкальского пограничного округа чувствовалось, как он гордится своими бойцами. – Бой за кордон Сопредельный, который был укреплен двумя дотами и пулеметными ячейками, шел менее часа. Пограничники Даурского отряда уничтожили более тридцати вражеских солдат, уцелевшие бежали в тыл. У нашего отряда убитых и раненых нет. На участке комендатуры старшего лейтенанта Дубровского пограничники сокрушили за два с половиной часа передовую линию Хайларского укрепрайона – крепость-кордон Цаганор. Сокрушили в буквальном смысле, взорвав все укрепления и уничтожив их многочисленных защитников[96].

– Александр Александрович! Я считаю, что надо всех особо отличившихся чекистов представить к наградам, – обратился к Лучинскому бригадный комиссар.

– Согласен, Василий Кузьмич! Готовьте наградные листы, Михаил Николаевич, – поддержал члена военного совета Лучинский и обратился к своему заместителю – генерал-лейтенанту Фоменко:

– Как обстоят дела на правом фланге, Сергей Степанович?

– На западном фланге противник попытался организовать стойкую оборону, используя сооружения Чжалайнор-Маньчжурского укрепленного района и водную преграду Аргуни. Однако инженерные войска, действуя вслед за штурмовыми отрядами, быстро навели мосты и паромные переправы. Соединения армии форсировали реку на участке села Богдановка и овладели Чжалайнор-Маньчжурским укрепрайоном. Единственная железнодорожная коммуникация, соединяющая станцию Маньчжурию и Хайлар, в наших руках. В остальных пограничных районах действуют пограничники и мелкие войсковые группы силами до полка включительно. На остальном фронте по реке Аргунь противник сопротивления не оказал. Его кордоны отошли в южном направлении. В настоящий момент, преодолев почти сорок километров, подразделения армии развернули наступление на Хайлар, – сообщил Фоменко, прибывший в штаб армии за полчаса до начала Военного совета.

– Самуил Миронович, как обстановка на левом фланге армии? – отвлекая начальника штаба от записи в блокноте, спросил Лучинский.

– Запрет пользоваться рациями усложнил связь с корпусами, товарищ командующий, – заговорил Рогачевский. – Основные части на левом фланге переправились через реку Аргунь и углубились до сорока километров на территорию противника. Японцы травят колодцы, людям и лошадям не хватает воды. Организовываем дополнительный подвоз. В начале наступления сопротивление было оказано только погранчастям. По достижении укрепрайонов обстановка изменилась. Передовой подвижной отряд под командованием генерал-майора Бурмасова продвинулся на сто двадцать километров, захватил мост через реку Аргунь, переправился на левый берег и остановился в долине Бурхаг, в нескольких километрах от Хайлара. С севера шоссейную дорогу перекрыл узел сопротивления, расположенный на высоте Оботу. Но, по нашим разведданным, восточнее имелся отвод дороги в обход укрепрайона. Подвижной отряд армии и части 86-го стрелкового корпуса воспользовались этим, захватили с боем мост через Хайлархэ и вошли в город, минуя укрепрайон, идут ожесточенные бои. – Рогачевский указал на оперативной карте названные пункты и шоссе. – Бомбардировочная авиация начала свои действия в шесть утра по объектам Солунь, Хайлар. Пе-2 применяли фугасные бомбы крупных калибров по оборонительным сооружениям Хайларского и Чжалайнор-Маньчжурского укрепрайонов, выводили из строя основные железнодорожные станции. Всего произведено пятьсот самолетовылетов. На протяжении наступления авиация противника активности не проявляла.

Командарм слушал его, опершись сильной рукой о стол, внимательно рассматривая расстеленную перед ним карту.

– Владимир Николаевич, доложите подробнее о Маньчжуро-Чжалайнорском укрепрайоне, – обратился Лучинский к начальнику разведотдела штаба полковнику Торохову.

– Оба укрепленных района систематически совершенствовались. Работы в них проводились беспрерывно. Из себя они представляют оборонительную полосу протяжением по фронту до сорока километров и в глубину сорок километров. В них были оборудованы четырнадцать дотов и тридцать один дзот. Гарнизон укрепрайона состоял из восьмого пограничного гарнизона, штаб которого находится в городе Хайларе. Людской состав гарнизона достигал восемьсот человек, был вооружен пулеметами и артиллерией. Узлы сопротивления этого УРа образовывали пограничные кордоны и несли охрану границы. На протяжении всей границы к востоку от Маньчжуро-Чжалайнорского укрепрайона имелись укрепления полевого типа, состоящие из траншей, окопов, проволочных заграждений и отдельных огневых точек, прикрывающих гарнизоны в наиболее крупных населенных пунктах. Полевых войск не было, гарнизоны в населенных пунктах и в кордонах состояли из полицейских пограничных отрядов.

Лучинский выслушал Торохова, встал с места, провел пальцами по белой полоске подворотничка и раздраженно произнес:

– Товарищи офицеры, Маньчжуро-Чжалайнорский укрепрайон имел очень серьезные оборонительные сооружения и вооружение. Его взяли в течение суток. Сейчас мы топчемся у этого степного городишки Хайлара! Наращивать скорость наступления жизненно необходимо. Этого же требует командующий Забайкальским фронтом маршал Малиновский. Главная задача нашей армии – отвлечь на себя северо-восточную группировку противника, перерезать железнодорожные и автомобильные пути, чтобы основные силы Квантунской армии не успели добраться с Маньчжурской равнины до перевалов Большого Хингана. От того, как мы выполним задачу, будет зависеть успех наступления Забайкальского фронта на западе. – Он отбросил карандаш и прошелся по залу.

Сидевшие за столом офицеры напряженно следили за командующим, разглядывая его профиль с нахмуренными лохматыми бровями, большим носом и упрямо сжатыми в тонкую полоску губами. Наконец тяжелое молчание нарушил Фоменко:

– Хайларский укрепрайон строился японцами несколько лет. Там пять многоуровневых узлов сопротивления. Его гарнизон надо блокировать стрелковыми дивизиями, а броневые колпаки дзотов разбивать тяжелой артиллерией.

– Согласен с вами, Сергей Степанович, штурмовать укрепрайон должны специальные подразделения с мощной артиллерией и авиацией. – Лучинский вернулся за стол и, подводя итог совещания, сказал: – Усиленную группу в составе двух полков 94-й и 293-й дивизий, двух отдельных артиллерийско-пулеметных бригад и дивизиона тяжелой артиллерии перекидываем на машинах к Хайлару. Командиром Маньчжурской оперативной группы армии назначаю генерал-лейтенанта Фоменко. Главные армейские силы пойдут в направлении Бухэду и Цицикара. Это важнейший железнодорожный узел, из которого одна ветка уходит на восток, к Харбину, вторая идет на юг, в сторону Мукдена и дальше на Ляодунский полуостров к Порт-Артуру. Кроме того, по данным разведки, там размещается штаб 4-й японской армии. Приступайте к своим обязанностям, товарищи офицеры.

Глава 20

Харбин

Полет до Харбина прошел благополучно, хотя пилот предупредил, что они могут встретиться с русскими истребителями и придется отстреливаться. На военном аэродроме Вакамацу и Черных встретил автомобиль. Когда проезжали яхт-клуб, генерал сказал:

– Город не бомбили, мост не

Настя и сама видела, что большой, длиной более километра, ажурный железнодорожный мост через Сунгари цел. Вокруг мало что изменилось. Как и в мирное время, по реке шел пароход, на котором, судя по одежде, были китайцы, все так же качались на волнах у берега сцепленные в грозди рыбачьи джонки. На улицах города рядом с автомобилями по-прежнему раскатывали бородатые извозчики, однако прохожие попадались редко, и было непривычно много военных патрулей.

Водитель привез их к дому на Цицикарской улице. Настя хорошо запомнила этот старенький двухэтажный особняк, в котором на втором этаже была конспиративная квартира. Здесь пять лет назад состоялась ее первая встреча с Вакамацу. В узкой прихожей все было как прежде: в углу стоял плательный шкаф, рядом с ним полка для обуви, на стене висело зеркало в бронзовой раме.

Возле входа в комнату стояла молодая японка в строгом сером платье, с гладко собранными в пучок и заколотыми шпильками виде спиц волосами.

– Прошу познакомиться, Анастасия-сан, с младшим лейтенантом Азуми. Вы можете называть ее Азуми-сан или се й Азуми, что означает «младший лейтенант Азуми», она будет вашей горничной, – сказал Вакамацу, представляя девушку.

– Конбанва, Азуми-сан, – сложив руки у груди, склонилась в полупоклоне Черных.

– Конбанва, Анастасия-сан, – ответила младший лейтенант таким же полупоклоном и жестом пригласила ее в гостиную.

В этой комнате изменилось все: исчезли диван и кресла в холщовых чехлах, вышитые занавески на окнах, кружевные салфетки, горшки с цветами, фотографии. На стенах теперь висели японские картины небольшого размера. Возле окон, затянутых плотными бежевыми занавесями, стоял низкий деревянный, покрытый лаком стол без скатерти, возле него два обтянутых коричневой замшей кресла, напротив – придвинутая к стене тумбочка, на ней два телефона: красного и белого цвета. Дальний угол загораживала шестистворчатая ширма, разрисованная цветами сакуры и покрытая черным лаком, за ней виднелся уголок кровати.

– Здесь буду проводить время я. Ваша комната следующая, Анастасия-сан. Младший лейтенант скрасит ваше одиночество в мое отсутствие и будет жить в бывшем моем кабинете, – сказал Вакамацу. – Вы пока располагайтесь, а мне необходимо доложить Сиро Исии о своем прибытии. Се й Азуми, выдайте госпоже все необходимое и приготовьте ужин для вас двоих, – распорядился генерал, повернувшись к неподвижно ожидавшей его указаний девушке. – Анастасия-сан, вы должны знать – по красному телефону звоню только я, а по белому можно звонить в город, но он прослушивается, – добавил генерал.

Она и не сомневалась, что телефон прослушивается, а Азуми не просто горничная, но еще и надзиратель.

Первым делом Настя решила принять душ после дальней и тяжелой дороги. Просушив волосы феном, она облачилась в кимоно, выданное ей Азуми, и ушла в свою комнату, в которой, кроме плательного шкафа, стула и кровати, ничего не было. Не раздеваясь, прилегла на постель, поджала ноги, накрывшись уголком покрывала. Лежала, обдумывая, как быть дальше.

Настя вспоминала свое первое пребывание в этой квартире в 1940 году. Перед отлетом в Маньчжурию Судоплатов рассказал, что ее отец сотрудничал в Харбине с органами ОГПУ. Он предупредил о том, что японская контрразведка может показать ей фальшивые документы на отца и начать вербовку путем шантажа. Тогда ей удалось замечательно сыграть роль перепуганной женщины, согласившейся стать шпионкой в пользу Японии. После возвращения в Москву она доложила Судоплатову о вербовке, о том, что Вакамацу дал ей псевдоним – Кицунэ-сан, Хитрая лиса.

Мысли перенеслись к Семену. Ей так захотелось оказаться сейчас в Чите, в парке ОДКА, нарядной, красивой… и чтобы вальс… и чтобы они с Семеном кружились в нем, а все вокруг любовались их красивой парой. Стараясь удержаться, не разреветься в голос, она закусила уголок подушки и задавила стон.

* * *

Вакамацу приехал поздно вечером, сообщил, что русские не бомбили Харбин, они нанесли удар лишь по железнодорожным путям и парку паровозов.

– Анастасия-сан, в городе установлен комендантский час, и без соответствующего пропуска жители не имеют права находиться на улице с двадцати двух до шести часов утра. Завтра придет сотрудник жандармерии и сфотографирует вас, чтобы изготовить пропуск для военной комендатуры. А сейчас всем спать, мне надо работать, – приказал генерал.

В пятницу, десятого августа, Вакамацу вручил Анастасии пропуск, который позволял находиться в городе в любое время суток, и пригласил на обед. Они приехали в небольшой японский ресторанчик на берегу Сунгари. На кружевной веранде было уютно, прохладно и открывался роскошный вид на реку, город и окрестности.

Метрдотель встретил их у входа, поклонился и, провожая гостей, засеменил к скрытому за легкими ширмами кабинету. Деревянный стол без скатерти был сервирован по-японски. Бамбуковые палочки, свернутые в рулончик влажные махровые горячие полотенца лежали на специальных деревянных подставках, перед каждым гостем лежала такая же подставка для суши. Светлые предметы чередовались с темными, округлые – с прямоугольными, образовывая красивую композицию. Официант принес сакэ в керамическом кувшине и поставил перед ними маленькие, на два-три глотка, фарфоровые чашечки. Гости взяли полотенца и протерли ими руки. Официант налил желто-янтарный подогретый сакэ.

– Первый тост у нас положено пить за императора, – генерал, как обычно, когда они остались вдвоем, предпочитал общаться на русском языке.

За императора они выпили стоя. Настя добавила в чашечку с васаби соевый соус, размешала его, взяла палочками ломтик тонко нарезанной сырой рыбы, обмакнула ее в соус и закусила.

– Вы едите наши блюда, как японка, – одобрительно хмыкнул Вакамацу.

– Мой дед очень любил вашу кухню и приучил меня к ней с детства, – ответила она. – Но вы же позвали меня сюда не для этого?

– Да. Я хотел поговорить с вами вдали от посторонних ушей. Вчера рано утром американцы сбросили еще одну мощную бомбу – на город Нагасаки. Погибло много мирных жителей. А в Хиросиме продолжают умирать люди. Ученые в нашем бактериологическом центре считают, что они умирают от лучевой болезни, – мрачно сказал Вакамацу, налил полную пиалу сакэ и, выдохнув, выпил.

– А вы научились пить вашу водку по-русски, – заметила ему Анастасия.

– Сакэ – не водка. Пить водку могут только русские, – хмуро ответил Вакамацу, налил себе рыбного супа и начал шумно хлебать.

– Что говорит Сиро Исии? – подождав, когда он насытится, осторожно поинтересовалась Черных.

– Сегодня сотни русских танков неожиданно появились в глубине обороны нашей армии. Они каким-то чудом преодолели пустыню Гоби и уже подступили к западным склонам Большого Хингана. Хайлар окружен. Несмотря на непроходимые дороги, упорное сопротивление и контратаки наших воинов с севера рвутся к Харбину русские танки, а вместе с ними войска. Оборонять Маньчжурию на ее границах у нас недостаточно сил, поэтому командующий Квантунской армией генерал

– Мне отрадно слышать, господин генерал, что Харбин не будут сдавать. Я совсем не хочу попадать в руки НКВД, – добавив еще васаби в чашечку с соусом и снова беря кусочек рыбы, сказала Настя.

– Называйте меня просто Юдзиро, – произнес заметно захмелевший Вакамацу. – Я смотрю, вы любите острое, Анастасия-сан?

– Несоленая сырая рыба и острый соус – вместе получается потрясающе вкусно. У вас удивительная страна. Соединяете несовместимое – и получается добиваться успеха везде.

– Давайте выпьем за японский народ – самый выдающийся, превосходящий все остальные народы Азии. – Он налил себе и Насте в чашечки сакэ, произнес: «Кампай!» и выпил.

Сидел мрачный, задумчивый, потом с сожалением произнес: – Нам не хватило месяца с небольшим, чтобы обрушить наше новейшее оружие на русские города. На совещании Сиро Исии рассказал, что в отряде уже разработана технология высушивания бактерий чумы и способ их хранения в сухом виде. В отряде начали производить штамм чумной бактерии, в шестьдесят раз превосходящий по вирулентности обычную. Уже разработана техника распыления бактерий в виде дождевого облака. Нам не хватило времени чуть-чуть! – зло повторил он, ударив кулаком по столу.

Черных внимательно слушала Вакамацу, делая вид, что увлечена суши. Она понимала, что этот фанатик и ему подобные ни секунды не сомневаются в праве японской нации совершить безумное, бесчеловечное преступление. Если бы Советский Союз не ответил на просьбу США и Англии вступить в войну, мир рухнул бы осенью в еще одну затяжную войну, к которой добавилось бы еще бактериологическое оружие.

– Что будет с нами, господин генерал? – тщательно вытирая пальцы влажным полотенцем, спросила Черных.

– Военным командованием приказано отменить намеченный бактериологический удар по России, Китаю, Монголии, американским и английским войскам. Наш научно-исследовательский центр в Пинфань будет уничтожен, а ученых и их семьи эвакуируют. Я буду участвовать в этой работе, после чего заберу вас с собой. Пока сидите в квартире, никуда не выходите.

Глава 21

Объект

Чита

В субботу, 11 августа, в Чите было пасмурно и прохладно. Над городом моросил по-осеннему нудный, мелкий дождь. Одинокие прохожие торопливо пробегали мимо трехэтажного из бурого кирпича здания на Бутина, 1.

Невзирая на раннее утро в кабинете заместителя начальника Главного управления Смерш Бабича собрались начальник Управления Смерш Забайкальского фронта генерал-лейтенант Вадис, начальника Управления НКГБ по Читинской области полковник Соколов, заместитель начальника Главного Военно-санитарного управления Красной армии генерал-лейтенант Завалишин, который прибыл в Читу в июне вместе с Василевским и осуществлял медицинское обеспечение операции.

– Вчера пришла шифровка из Хайлара от Шангина. Он сообщает, что рота разведчиков проводила глубокий поиск и обнаружила непонятный объект в западной части города, примерно в трехстах метрах от автомобильного моста. Шангин пишет, что эти постройки можно было бы принять за ничем не примечательное тыловое хозяйство армейского ведомства, но настораживает наличие сторожевых вышек. Слишком строгая охрана для тыловиков нехарактерна. Также поступали неподтвержденные агентурные данные, что в районе Хайлара есть филиал «Отряда 731». – Бабич хмуро посмотрел на собравшихся офицеров и, сурово глянув на Соколова, спросил:

– Так что же выходит, Алексей Алексеевич, тот объект, который мы разбомбили в отрогах Хингана, фальшивка? А сейчас обнаружена та самая лаборатория, которую мы искали накануне наступления? Тогда встает вопрос о Черных и Мамаеве – они, выходит, сообщили дезинформацию и поставили под удар тысячи солдат?

– Наличие остатков биологической лаборатории в квадрате 33–17 подтверждено шифрограммой начальника медицинского отряда Петряева. Сейчас там работает наш спецотряд. В правдивости информации от Филина не нужно сомневаться, – возразил Соколов. – В ночь на с девятого на десятое августа спецгруппа под руководством Мамаева захватила архив Хайларской японской военной миссии и вскрылись дополнительные факты. Нашим сотрудникам, подполковнику Григорову и переводчику Клетному, которые находятся сейчас в штабе 86-го корпуса, удалось расшифровать очень важные документы. В Хайларе действительно существует филиал «Отряда 731». Вот расшифровка всех документов. – Соколов положил перед Бабичем картонную папку с грифом «Совершенно секретно».

Бабич вынул бумаги из папки, зачитал вслух:

– «В «Отряде 543» расположенном в городе Хайларе, насчитывается двести двадцать шесть японских исследователей, большинство из которых являются военными, то есть гражданским персоналом, принадлежащим к армии. Площадь, занимаемая отрядом, до одного квадратного километра, имеется здание лаборатории, казармы, бараки, загоны для скота, материальные склады, подземный склад для хранения бактериологических штаммов. Отделы отряда: первый отдел отвечает за выращивание мышей и блох; второй отдел отвечает за бактериологические исследования; имеется отдел внутренних дел и планирования; отдел обучения; отдел хранения и поставки оборудования.

На совещании в мае сорок пятого года в «Отряде 731» в Харбине, начальнику Хайларского отряда Цунэнори была поставлена задача воспроизводить переносчика смертоносных бактерий – блох общим весом до трех тысяч двести килограммов. Вторая задача – выращивать различных животных – крыс, лошадей, овец, кроликов, птиц, голубей – для дальнейшего их использования как переносчиков инфекции».

Бабич сложил листочки обратно в папку и попросил у Вадиса:

– У тебя папиросы есть, Александр Анатольевич?

– У вас же сердце, Исай Яковлевич, – хмуро сказал тот, доставая пачку «Казбека».

– Что сердце? Тут голову скоро все потеряем из-за этих чумных объектов, – махнул рукой тот, закуривая.

Бабич встал, прошелся по кабинету, постоял у окна, рассматривая редких прохожих, вернувшись к столу, смял папиросу в мраморной пепельнице. Глянув на офицеров глубоко посаженными глазами, жестко спросил: – Вы представляете, что будет, если по нашей вине в Хайларе вспыхнет какая-нибудь эпидемия? А если японцы уже все подготовили для бактериологического удара и только ждут, когда наши части туда подтянутся?

– Я провел консультацию с начальником Главного военно-санитарного управления генерал-полковником Смирновым. Ефим Иванович считает, что ситуация чрезвычайно опасная. Он привлек к работе академика Жукова-Вережникова. Он крупнейший специалист по эпидемиологии, генетике и иммунологии чумы. Николай Николаевич вылетает в Читу первым же самолетом. Кстати, он ваш, забайкалец, уроженец села Акша, – сообщил Завалишин.

– По донесениям нашей разведки, японцы последнее время под предлогом борьбы со вспышками чумы в Хайларе обязали китайцев сдавать определенное количество крыс с каждого человека. Невыполнившим эту норму они не продавали соль. А так как продажа соли является государственной монополией в Маньчжоу-Го, то эта мера принуждения была более чем эффективной. В городе было выловлено примерно по пятнадцать особей на одного жителя. Поверьте, это очень много, если учесть, что население Хайлара насчитывает почти сорок тысяч человек, плюс еще жители близлежащих сел. Наши агенты также сообщали про массовый отлов крыс военными, – уведомил присутствующих Соколов.

– Если объект – биологическая лаборатория, в которой имеется виварий с десятком тысяч крыс и

– Куда ни кинь, везде клин выходит, – с досадой хлопнул ладонью по столу Бабич. – А может, есть какой-нибудь газ, чтобы вытравить этих тварей?

– Газ карбонильсульфид вызывает быстрый паралич у грызунов и относительно быстро дезактивируется, но у нас нет допуска к нему, – развел руками Завалишин.

– Давайте обратимся за помощью в Химическое управление Забайкальского фронта, – предложил Вадис.

– При планировании операции нужно учесть, что эта биологическая лаборатория могла работать и с «Отрядом 100», который проводил исследования с бактериями сапа, сибирской язвы, вируса чумы крупного рогатого скота, овечьей оспы и болезнью злаковых, спорыньей. Мы не знаем, чем могут быть заражены крысы и животные, а споры сибирской язвы очень устойчивы. Трупы грызунов нужно будет сжечь и все вокруг тщательно обеззаразить. Я отправил в Хайлар на помощь Петряеву начальника лаборатории нашего научного института подполковника медицинской службы Федотова, – сообщил Завалишин.

– Сжечь отравленных крыс будет не сложно. У танка ОТ-34 дальность огнеметания до ста тридцати метров, привлечем их, – сказал Бабич. – Без армейских нам так и так не обойтись. Для прикрытия операции будет нужна и артиллерия, и пехота. Александр Анатольевич, сообщите полковнику Попову, пусть свяжется со штабом 36-й армии, договорится обо всем, – дал он указание Валдису. – Подводим итоги. С вновь открывшимися обстоятельствами операция «Беркут» продолжается. Продолжение операции будет планировать Шангин совместно с Замахаевым и Петряевым. Подключите к ним капитана Мамаева. Видно, что офицер толковый и хорошо знает этот район. Всю операцию держать в строжайшем секрете. Для каждой службы сообщать только необходимую для выполнения задачи информацию.

Хайлар

В штабе дивизии присутствовали только офицеры, допущенные до операции. Невысокий, крепкого телосложения, с чуть прищуренными серыми глазами на интеллигентном лице и густой шапкой волнистых темных волос, подполковник медицинской службы представился Федотовым Иваном Федотовичем. Он докладывал собравшимся:

– Китайские селения, застроенные глинобитными фанзами, с огородами и полями, засеянными гаоляном или чумизой, в Барге встретишь нечасто. Основным богатством здесь считается скотоводство. Поэтому Иппоэпизоотическое управление Квантунской армии «Отряд 100» и его филиалы занимались изучением бактерий сибирской язвы, поражающей людей и скот; сапом – болезни, распространенной среди лошадей, ослов, овец, крупного рогатого скота, собак и болезнью злаковых – спорыньей. Над людьми тоже проводили эксперименты по таким заболеваниями, как чума, холера, тиф. Исследования проводили с целью создания биологического оружия. Разносчиками инфекции должны были стать зараженные домашние животные, мелкие грызуны, блохи. С какой инфекцией мы можем столкнуться за пределами забора из колючей проволоки, даже трудно предположить. – Подполковник замолчал и аккуратно поправил лежащие перед ним заточенные карандаши.

– Разведка еще раз побывала на месте и нарисовала схему объекта. Судя по малому количеству людей на его территории, большая часть персонала и солдат уже покинула базу. С западной стороны, на сопке, есть хорошо укрепленный опорный пункт, скорее всего, они перешли туда. Бойцы насчитали в форте штук двадцать дотов разных уровней и пулеметных гнезд. Юго-западнее, километрах в пяти, имеется аэродром, к нему проложены две шоссейные дороги. Мы предполагаем, что длинное каменное помещение без окон на южной стороне объекта – это виварий, а большое двухэтажное здание в центре территории – это главный корпус лаборатории, в подвалах которой может храниться запас бактерии для заражения животных, насекомых, пастбищ и водоемов, – сообщил Шангин.

– Ты есть вы хотите сказать, что взрывать эти здания нельзя? – уточнил Замахаев.

– На территории лаборатории лучше вообще не вести военных действий общевойсковым частям. Они будут нужны только для оцепления этого района, – пояснил Федотов. – Александр Андреевич, вы подготовили оборудование и средства для проведения дезодорации объекта? – обратился он к начальнику химической службы дивизии капитану Сафронову.

– Все подготовлено, костюмы химзащиты у нас имеются свои, газ в баллонах доставили самолетом. Так как задание опасное и ответственное, в операции вызвались участвовать командир взвода младший лейтенант Иванов и комсорг Агеев.

– А если форт откроет огонь по объекту? – задал вопрос Замахаев.

– До начала второго этапа операции этого допускать ни в коем случае нельзя. Поэтому всю подготовку проводим в обстановке строжайшей секретности, – ответил Шангин и продолжил: – Операцию делим на два этапа. На первом этапе будет задействована группа под командованием капитана Мамаева. Для ее усиления в отряд войдут отделение снайперов и отделение саперов. После выхода на заданную точку отряд разделится на две группы. Первая, под командованием капитана Мамаева, обеспечит доступ в виварий бойцам из химзащиты, которые проведут дезодорацию. Эта же группа будет их охранять до полного выполнения задания. Вторая, под командованием капитана Краснова, уйдет к северной стороне и изучит возможность захвата здания лаборатории. Товарищ полковник медицинской службы идет с группой Краснова. Радистом отряда пойдет младший лейтенант Комогорцев. После того как Мамаев сообщит по рации, что основное задание выполнено, по сигналу зеленой ракеты наступит вторая фаза операции – захват и ликвидация форта, оцепление территории и захват объекта.

– В отряде кто-то понимает японский? – уточнил Федотов.

– Такой специалист у нас имеется, – усмехнувшись, ответил Шангин. – Мамаев Семен Дмитриевич говорит и читает на японском и китайском языках.

Битва с дьяволом

Разведчики в камуфлированных костюмах, с солдатскими вещмешками за плечами застыли в строю. Мамаев прошелся вдоль шеренги, сказал:

– Нам предстоит захватить объект, который предположительно является японской биологической лабораторией. По данным разведки, на его территории находится виварий, а проще говоря – хранилище для крыс, которые могут быть заражены чумой. Наша задача – захватить это помещение и уничтожить грызунов. Объяснять вам, что ни одна крыса не должна выбраться наружу и попасть к людям, думаю, не надо. Вопросы есть?

– Так если этот виварий, или как его там, взорвать, они все равно разбегутся, крыса – она же тварь такая, с тонущего корабля в море спасется, – удивленно произнес Бойко.

– Никто помещение взрывать не будет. Бойцы химзащиты управятся с грызунами без нас, а наша задача – дать возможность им спокойно и тихо отработать.

– А если какая-то тварь меня укусит, то, значит, все? Каюк? От пули-то умереть не так страшно, – с неприкрытым страхом в голосе сказал Шарыпов.

– Перед самым началом наступления вам всем сделали прививки от многих болезней, и от чумы тоже. Поэтому заразиться вы не можете. Но вести себя должны крайне осторожно. Сами понимаете, в логово какого зверя мы идем, – сурово глянул на него Мамаев. – Главное, помните!

– Нет, товарищ капитан, – нестройно ответили бойцы. По голосам было слышно, что задание им не нравилось. Мамаев никого не осуждал, он понимал, что это естественная реакция любого нормального человека – держаться от всяких страшных болезней подальше, но такова солдатская служба, приказы не обсуждаются.

– Тогда по машинам.

Отряд отвезли в штабном автобусе до западных предместий Хайлара и высадили в неприметном, поросшем кустарником месте.

В наплывающем тумане угадывалась близкая вода, пахло намокшей осокой. Мамаев приказал Бойко провести разведку местности. Не потревожив ни одной ветки, тот скрылся в кустах тальника, расплывчато темнеющих вдоль берега реки. Вернулся так же бесшумно, как и уходил, доложил негромко:

– Тихо вокруг. Стрельба идет в основном на юго-востоке. Японцев не видно. Впереди Имингол, за ним развилка дороги, а вдоль нее идет заросший кустарником неглубокий овраг, по нему можно дойти до шоссейке, которая ведет к объекту. Ходу быстрым шагом минут сорок.

Мамаев сверился с картой. Овраг шел в северном направлении и удобно подходил к объекту.

После засушливого лета река обмелела, и группа легко перебралась на западный берег. В ожидании темноты расположились в прибрежных плавнях. Поужинали сухим пайком, запивая водой из фляг. Вскоре начал накрапывать дождь, свет народившегося месяца сквозь тучи не пробивался и стемнело рано.

– Пора ребята! – сказал капитан вставая. – Идем по одному, выдерживая положенную дистанцию. В дозоре пойдут сержант Ищенко и рядовой Петров, в группе прикрытия пойдут сержант Збруев и рядовой Колобов, следом за авангардом следует отделение под командованием лейтенанта Краснова, за ними доктор, снайпера, саперы и химзащита, колону замыкают младший лейтенант Комогорцев с рацией и я. Ни на минуту не расслабляться! При движении не растягиваться.

Минут через сорок дозорные доложили, что показался окружавший территорию объекта высокий земляной вал с оградой из колючей проволоки в три ряда, на углах стояли вышки с прожекторами. Японцы, видно, экономили на электричестве, прожектора вращались, но между световыми пятнами были достаточно длинные темные промежутки. Мамаев поднял вверх сжатый кулак, давая знак остановиться. Группа легла на поросший травой склон оврага.

– Лая собак не слышно, у немцев обычно охрана с овчарками была, – негромко сказал Краснов.

– Расслабились самураи. Они же здесь, в тылу, мирно жили. Война-то к ним внезапно пришла, не успели псами обзавестись, – усмехнулся в ответ капитан.

– Немцы в начале войны, когда по Европе маршем прошлись, тоже были беспечными, недолго, правда…

– Эти привыкли с безоружными китайцами воевать. Думают, и с нами так сойдет. Илья, нам потолковать надо. Давай отойдем в сторону, – кивнув на сухую полянку, позвал Мамаев.

Когда они устроились на поросших осокой кочках, Семен развернул на планшетке нарисованную разведкой схему:

– Мы сейчас находимся с южной стороны. Вот это, – он показал на длинный прямоугольник, – виварий. Мое отделение будет его брать и прикрывать «химиков». Ты со вторым отделением бежишь к северной стороне, там осматриваешься. Когда саперы разберутся с вышками, прожекторы погаснут. У тебя будет максимум минут пять, чтобы захватить аккуратно, без шума, двухэтажку. Внутри займете оборону и будете держаться до подхода наших. Снайпера вас снаружи прикроют. Мы, как управимся с крысами, тоже подтянемся.

– Доктора мне с собой брать?

– Да, он идет с вами. Его интересует лаборатория. Все ясно?

– Ясно.

– Тогда забирай своих – и вперед, – хлопнул его по плечу Мамаев.

Снайпера, похожие на леших в своем лохматом камуфляже устроились на отдых отдельно. Капитан присел возле командира отделения:

– Старший сержант, вы будете старшим в вашей группе, идете вместе с саперами. Рассредоточитесь по периметру, возьмете на прицел охранников на всех вышках. Как будете готовы, подадите сигнал криком совы. Близко к ограде не приближайтесь, у них там могут быть собаки, – предупредил Мамаев.

– Так не впервой в засаду идем, товарищ капитан, травкой пахучей заранее натерлись, не учуют они нас.

– А я думаю, что от вас чабрецом и полынью несет? Молодцы, что все продумали. На крик неясыти – уберете часовых. Когда убедитесь, что все спокойно, саперы пусть сразу готовят вышки к подрыву. Взрывать по сигналу красной ракеты. Если неясыть прокричит три раза, снимаетесь со своих позиций и идете к северной стороне, будете прикрывать основную группу.

– Принято, товарищ капитан. Можно идти?

– Идите.

Прихватив винтовки с глушителем и оптическим прицелом снайпера, саперы снялись с места и беззвучно исчезли в темноте, сливаясь с местностью.

Следом за ними выбрался из оврага отряд Краснова. Заложив небольшую дугу, оставляя с запада вал с проволочным ограждением, они гуськом направились к противоположному краю объекта.

«Пора и нам», – подумал Мамаев и машинально потер грудь. Там, где-то в глубине, зудел и поднывал страх, который он все это время пытался прогнать и не мог. Страх оживал каждый раз после воспоминаний пережитого в лаборатории у Вакамацу. Семен боялся погибнуть в конце войны не от пули, а от всех этих чумных болезней. Это казалось ему так унизительно глупо, словно оказаться подстреленным, когда вылез по нужде из окопа.

В ночи тоскливо прозвучал четыре раза крик совы. Японцы привыкли к птичьим крикам в ночной степи и не обратили внимания на то, что в ответ совам ухнула неясыть. Выстрелы прозвучали глухо, почти не слышно. Мамаев выжидал. Ни стона, ни падения тела не донеслось только, слегка поскрипывая, вращались прожекторы. «Спасибо, Иван Васильевич! Хороших снайперов подобрал, наверное, из наших охотников», – мысленно поблагодарил комдива Мамаев.

– Теперь дело за нами. Степан Ищенко и Петров, тихо делаете проходы в колючке и чистенько, без шума снимаете часовых у вивария. Дальше ваша задача – охранять «химиков» так, как охраняли бы свою родную невесту, – скомандовал Мамаев. – Химзащита, вы бегом к строению – и делаете свою работу как можно быстро. Жуков и Степашин, ваш сектор обстрела слева и справа, находите укрытие – и занимаете позицию. Зубов, бери Шарыпова – и вон к тому палисаднику, что на середине территории, там хорошее место для засады. Мы с младшим лейтенантом вас прикроем. Пошли, с богом, ребята!

Ищенко и Петров проползли к ограде, выждали, когда прожектор повернется в другую сторону, вырезали кусачками проходы в колючей проволоке и проскользнули ужами к каменному одноэтажному дому. Охранявшие дверь часовые не успели среагировать, оба, сдавленно булькнув, обмякли, их аккуратно стянули в тень, к стене. Ищенко прислушался, из-за запертой на засов двери не доносилось ни звука.

– Ребята, наденьте противогазы и за нами не ходите, – неожиданно глухо прозвучал над ухом Степана голос бойца, одетого в резиновый костюм.

«Когда и успели облачиться?» – шарахнувшись в

Помещение было длинным, коридорного типа. Разведка не ошиблась – вдоль стен тянулись ряды стеллажей с клетками. Блики света от ручных фонарей плясали на отвратительной серой шевелящейся массе. Издавая непрерывный шум и писк, крысы скреблись по стенкам и полу клеток. Бойцы дошли до конца коридора и раскрыли вентили баллонов с сильным отравляющим газом. Шум усилился многократно, клетки стали сотрясаться от прыжков обезумевших грызунов. Медленно двигаясь к выходу, «химики» заполнили газом помещение и вышли наружу, плотно закрыв и заперев на засов двери хранилища.

– Нам нужно подождать минут двадцать, чтобы они сдохли, – глухо сказал один из них, не снимая противогаза. – Потом надо будет зайти и проверить.

* * *

Макото вел солдат на смену караула к виварию с грызунами. Поручик считал себя бывалым воином, он даже по внешнему виду отличался от обычных пехотинцев добротной формой, сапогами, каской с камуфляжной сеткой, а его благородное происхождение подчеркивал самурайский меч. Он успел поучаствовать в сражениях на территории Китая, прошел присягу кровью, расстреливая заложников и врагов империи.

Бои, идущие в городе, не пугали Макото. По его твердому убеждению, взять Хайларскую твердыню Красная армия не сможет никогда. Скоро подойдут регулярные войска с Маньчжурской равнины, и тогда Квантунская армия погонит русских обратно, к их городам и поселкам, как это делала армия императора при взятии Порт-Артура и Цусимы.

Он потрогал медаль на груди, которую получил при оккупации Нанкина. Вспомнил, как они ловили и насиловали китаянок, смеялись, передавая их друг другу, а потом рубили на спор, с одного замаха, головы их мужчинам и подросткам. Скоро так же будет с русскими. Его друг, побывавший с миссией в Чите, говорил, что она богаче здешних китайских городков, что там будет чем поживиться и отправить подарки для родни. Ему, мастеру по «Кендо», хотелось встретится с этими вояками один на один и показать, на что способен японский офицер.

Приятные мысли подогревало выпитое за ужином сакэ. Силуэты людей у вивария и какая-то возня насторожили Макото.

«Наверное, воры забрались. Решили поживиться. Доктор говорил, что у него не осталось «бревен» для опытов, а эти сами пришли. За каждого из них дадут поощрение», – подумал он.

– Ждем здесь. Не стрелять! Будем брать живыми, – шепотом предупредил поручик и велел одному из солдат бежать в казарму, сообщить дежурному офицеру о посторонних на территории.

* * *

Зубов и Шарыпов едва успели занять позицию в густых кустах акации за небольшим бугорком, как мимо них по дорожке прошел наряд на смену часовым. Неожиданно японцы остановились и начали о чем-то переговариваться – наверное, увидели ребят у постройки. Один солдат отправился в казармы, а со вторым офицер остался ждать за кустами, прикрывающими часть дорожки.

– Шарыпов, ты бери на мушку солдата, а я беру офицера, – едва шевеля губами, прошептал Збруев. – Валим вглухую, стреляй сразу за мной.

Трофейный «Вальтер-38» с глушителем в руке Збруева коротко дернулся, выплевывая стреляную гильзу. Макото, который так мечтал сразиться с русскими, взмахнул руками и начал заваливаться назад, на стоявшего чуть позади солдата. Ниже среза каски, на уровне переносицы, темнело совсем небольшое, почти незаметное, аккуратное отверстие. Солдат сорвал с плеча карабин, но выстрелить не успел. С такого расстояния Шарыпов не мог промахнуться, пуля попала японцу в глаз и вышла в затылок.

Мамаев и Комогорцев, наблюдавшие за своим сектором, увидели схватку у палисадника и, прячась за акациями, кинулись на помощь Збруеву. Вдруг, вспарывая воздух, завыли сирены. В небо взвилась красная сигнальная ракета.

– Ребят обнаружили! – охнул на бегу Егор.

– Опять по-тихому не получилось, – матюгнулся Мамаев наблюдая за полетом красной ракеты. – Сейчас саперы подорвут вышки.

Словно отвечая на его слова, раздалось один за другим четыре взрыва, погасли прожектора. Сирена неожиданно замолчала, стало беспросветно темно и тихо.

– Сколько еще осталось ждать «химикам»? – спросил Мамаев у Егора.

– Минут десять. Что-то опорный пункт молчит.

– Если между фортом и лабораторией есть подземный переход, то начальство с солдатами бегут по нему сюда. В казармах, скорее всего, живут мелкие сошки. Они ждут приказа, как действовать дальше, потому и сирену выключили, – сказал Мамаев и стал стаскивать с дорожки японского офицера.

– Зачем он вам?

– Чем спрашивать, лучше второго убери.

Увидев потуги командира, на помощь пришли Збруев и Шарыпов.

– Молодец ты, Збруев! Хорошо стреляешь, форма совсем не запачкалась, – торопливо раздевая офицера, приговаривал Мамаев. – Жаль, сапоги мне не подойдут, но ниче, своими обойдусь.

Вскоре он переоделся в форму поручика, нацепил сбоку меч и, поправив каску, спросил:

– Похож я на японца?

– Вылитый самурай, – весело скалясь, сказал Збруев. – так вы что, товарищ капитан? Прям так сейчас к ним и пойдете?

– Так быстрее примут за своего и до лаборатории доберусь незаметно, а если что, японский знаю. Егор, бери на себя командование у южных ворот. Как только «химики» убедятся, что крысы уничтожены, сообщи по рации Шангину, что с первой половиной задачи справились, приступаем к захвату лаборатории. После эфира бегом к северной стороне. Там, на внешнем периметре, займете оборону и ждите моего сигнала зеленой ракетой. На рожон не лезьте. Да! Не забудь крикнуть три раза неясытью – подать сигнал снайперам, чтобы они тоже к вам присоединились.

* * *

Группа Краснова вышла на объект с северо-востока. Разглядывая в бинокль территорию, Краснов засек часовых на вышках, у входа в здание лаборатории, у казармы. Обхода периметра японцы не проводили. Прав был Мамаев, расслабились самураи в тылу, видно, свято верят в многолетний страх китайского населения перед оккупантами. «Вас бы в Белоруссию, там бы вас научили как свободу ценить», – подумал язвительно Илья. Он повернул бинокль в сторону двухэтажки. В некоторых зашторенных окнах горел свет. Парадный вход был со стороны двора, и часовые возле казармы его не видели. Краснов положил руку на плечо лежавшего рядом Есаулова, шепнул:

– Передай по цепочке – никому не высовываться. Как скажу: «Пора!», идем на захват вон той двухэтажки. – Повернувшись к Бойко, сказал: – Гриша, вы с Колобовым ползете к ограждению, делаете проходы, потом на «цыпочках» крадетесь по левой стороне здания к двери. Ваша задача – снять часовых. Есаулов и Тюкавкин, уходите последними – в случае боя наших никого не оставлять, выносить всех!

– Есть.

– Если почувствуете, что можете засветиться, резко назад и затаились! Работаем чистенько – «без шума и пыли». Вперед, Гриша, – приказал Краснов.

Пригнувшись, Бойко и Колобов скользнули к ограждению, потом мелькнули возле двухэтажки.

– Товарищ лейтенант. – Есаулов коснулся плеча Краснова и кивнул в сторону дорожки, ведущей к казармам.

Со стороны вивария бежал

– Пора! – приказал негромко Краснов, пользуясь возникшей суматохой.

Короткими перебежками группа направилась к зданию. Стоявшие на часах рекруты, призванные из переселенцев, не успели понять, что происходит, когда подкравшиеся сзади бойцы перерезали им горло. Дверь в лабораторию была не заперта. Дежурный унтер-офицер в караульном помещение не успел нажать на кнопку тревоги. Получив в грудь пулю из ТТ, он молча сполз со стула на пол.

– Действуем тихо! Двери забаррикадировать. Помещения обыскать. Гранат не применять, пользоваться только ножами и пистолетами. Всех людей в здании задержать, обыскать и свести в одну комнату под охрану. При попытке оказать сопротивление действуем руками, в крайнем случае стрелять по конечностям и обезоруживать. Колобов, остаешься охранять дверь, – отдал приказ Краснов.

– Напоминаю! К оборудованию не прикасаться. Специалистов в белых халатах не калечить, – сказал молчавший до сих пор Федотов.

– Слышали приказ товарища подполковника медицинской службы? Медиков постарайтесь не убивать. Пошли, ребята!

Прикрывая друг друга, разведчики двинулись вперед, проверяя одно помещение за другим.

Во входную дверь негромко постучали.

– Не открывать! – Краснов сдвинулся в сторону от оконного проема и направил пистолет на дверь.

– Илья, это я. У вас форточка открыта, и я слышу твой голос, – донесся до него приглушенный голос Мамаева. – Впусти меня.

Краснов осторожно отодвинул задвижку, внутрь проскользнул капитан и закрыл за собой засов.

– Черт! Вылитый самурай. Я же мог тебя пристрелить! – возмутился Илья.

– Где твоя группа?

– Все здесь. Обыскивают здание. Как там снаружи?

– После поговорим. Товарищ подполковник, идите за мной. – Мамаев кинулся к лестнице в подвал.

Оба сбежали по крутым каменным ступеням вниз, в подземелье. Узкий коридор с бетонированными стенами вел мимо закрытой двери. Мамаев толкнул ее – это была раздевалка, здесь снималась полностью верхняя одежда, за ней японские ученые надевали тканевые и прорезиненные костюмы с капюшоном и респираторы, дальше шла дезинфекционная камера для обработки противочумных костюмов. На двери следующей комнаты была наклейка, предупреждающая о зоне опасной для заражения.

– Прикажите никому в подвал не входить! – предупредил Федотов, закрывая помещение.

Они шли по коридору вдоль глухой стены, потом наткнулись на помещение, где стояли холодильники с наклейками. Это был склад готовых к применению бактерий.

Коридор заканчивался металлической дверью, открывавшейся изнутри. За ней оказался слабоосвещенный бетонированный туннель шириной метра полтора. На высоком потолке змеились трещины. Спертый воздух отдавал затхлостью. Метров через двадцать подземный проход закончился бронированной стальной дверью с винтовыми запорами.

– Что и требовалось доказать. Дальше идет подземное сообщение с фортом, – проверил запоры Мамаев. – К нашему счастью, они не успели ее открыть.

– А самураи своего дьявольского оружия тоже боятся. Дверь-то поставили, как у Гитлера в бункере, – попинав броню, сказал подполковник. – Пока она закрыта, они через этот ход в лабораторию не проникнут. Уходим. Надо еще разобраться с теми, кто здесь работал по ночам.

* * *

Краснов поджидал Мамаева и Федотова в караульном помещении, откуда уже успели убрать труп дежурного унтер-офицера.

– Докладывай, – коротко бросил капитан, усаживаясь на стул напротив.

– Здание обыскали. Кроме шести медиков, не нашли никого. Сопротивления никто не оказал, да у них и оружия-то не было. Согнали всех в комнату отдыха, рядовой Тюкавкин остался их охранять, остальные заняли огневые позиции на случай штурма здания.

– Пойдемте поговорим с задержанными. Семен Дмитриевич, вы будете вести протокол допроса. – Федотов вынул из полевой сумки блокнот, карандаш и подал Мамаеву.

Довольно большая, окрашенная в светло-бежевый цвет комната для медперсонала была обставлена в японском стиле. На полу тростниковые маты, у стен коричневые угловатые небольшие диванчики, в центре – низкий чайный столик прямоугольной формы с разложенными вокруг японскими подушками, напротив него – ниша для хранения чайной утвари, в углу ширма, обклеенная с двух сторон рисовой бумагой с красивым цветочным рисунком.

Шестеро человек в белых халатах скромно сидели на диванчиках. Мамаев обратил внимание, что все они разуты, обувь, по японскому обычаю, стояла у двери.

– Гриша, принеси нам стулья, – попросил капитан, внимательно разглядывая японцев.

Мамаев сел на стул и приготовился делать записи. Подполковник устроился рядом, помолчал, разглядывая скромно сидевших низкорослых мужчин с круглыми плоскими лицами, узкими глазами, прячущимися за стеклами очков. Если бы не белые халаты, они были бы похожи на обычных клерков. Вздохнув устало, Федотов заговорил по-японски:

– Я подполковник медицинской службы Красной армии. Кто из вас является руководителем этого учреждения?

– Я. – С дивана встал японец лет сорока.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Начальник хайларского «Отряда 543» Цунэнори.

– Господин Цунэнори, для нас не является тайной, что ваша лаборатория занимается производством биологического оружия. Тем более доказательства вашей деятельности обнаружены в подвале этого здания. Постарайтесь отвечать на мои вопросы предельно откровенно, от этого зависит ваша дальнейшая жизнь, – холодно глядя на японца, сказал Федотов. – С какой целью вы задержались здесь и не отступили вместе с войсками?

– Нам необходимо было выполнить приказ начальника ветеринарного управления штаба Квантунской армии генерал-лейтенанта ветеринарной службы Такаацу Такахаси.

– Какой приказ?

– Если японской армии необходимо будет отступить в район Большого Хингана, то на оставляемой территории все реки, водоемы, колодцы должны быть заражены бактериями или сильнодействующими ядами, все посевы уничтожены, скот истреблен – такова была главная задача, которую поставил перед нами штаб армии.

– Что вы успели сделать?

– Мы провели заражение грызунов и животных.

– Вы выпустили их на волю?

– Нет. Такого приказа нам еще не поступало.

– Сколько крыс находится в виварии? Чем они заражены?

– Грызунов в виварии около тринадцати тысяч. Часть из них мы успели заразить чумой.

– Какие запасы бактерии имеются в вашем хранилище?

– К концу марта сорок четвертого года я докладывал Такаацу Такахаси о том, что бактерий сибирской язвы изготовлено только двести килограммов, сапа – сто килограммов и красной ржавчины около двадцати килограммов.

– Вы считаете, что этого недостаточно?

– Конечно нет. Территория Маньчжурии очень обширна, нужны еще бактерии и их носители. – На лице Цунэнори впервые за время разговора появилась эмоция. Было видно, что он удивлен вопросом Федотова.

«Почему японец так откровенен в своих показаниях?» – делая вид, что всецело поглощен ведением протокола допроса, напряженно думал Мамаев.

– Почему лаборатория была расположена в Хайларе?

– Хайлар очень удобен для проведения экспериментов, близко к границе Советского Союза и здесь достаточно подопытного материала.

– Что значит «подопытного

– Мы занимались болезнями животных. Для этого у нас на базе имелся крупнорогатый скот, лошади, овцы.

– Людей вам для опытов поставляли? Где они сейчас находятся?

– Склад для «бревен» сейчас пуст. Был приказ от господина Исии уничтожить их в случае начала военных действий в первую очередь. Подопытных похоронили на скотомогильнике.

– Почему вы называете их «бревнами»? – уточнил Федотов.

– Мы не считали, что «бревна» – люди. Так было удобно. Среди работавших в отряде ученых-исследователей не было никого, кто хотя бы сколько-нибудь им сочувствовал. Генерал-лейтенант Такахаси Такаацу говорил: «Если преступник приговорен к смерти, то лучше его умертвить для науки». Мы считали, что проведение над ними опытов – благое дело для нашего народа. А разве вы отказались бы, господин подполковник, проверить результаты своих исследований в таких чудесных, благоприятных условиях? – неожиданно спросил японец.

Федотов оставил без ответа его вопрос, лишь спросил:

– Как содержались ваши подопытные?

– Мы обращались с ними гуманно. Всякие пытки и жестокое обращение, которым они подвергались в жандармерии, прекращались. Они получали полноценное трехразовое питание, им давали витамины, они имели возможность достаточно спать. «Бревна» должны были как можно скорее восстанавливать силы, поэтому работы у них не было никакой, и они быстро поправлялись, – спокойным, уверенным голосом пояснял Цунэнори.

– Вы хотите сказать, что достоверные результаты можно получить только на основе длительного изучения добротного «экспериментального материала», поэтому подопытные должны были быть здоровыми, – уточнил подполковник.

Неподвижно и молчаливо сидевшие до этого японские медики оживленно задвигались и одобрительно заговорили.

Открытость японца была неестественной, он явно был уверен, что его откровения дальше этих стен не уйдут. Мамаев чувствовал, что где-то была ловушка. «Надо сказать ребятам, чтобы еще раз обыскали все здание, собрали все бумаги», – подумал он, внимательно вслушиваясь в тональность разговора.

– Я рад, что вы понимаете меня как коллега, – показал в вежливой улыбке кривые зубы Цунэнори. – Чтобы применять бактериологическое оружие, требуются точные данные о том, как происходит заражение разными видами бактерий. Мы должны были знать, при каких условиях здоровые люди заболевают чумой или холерой. Узнать, в результате чего они умирают или выздоравливают.

С дивана неожиданно вскочил молодой японец с всклоченными волосами, имевший вид типичного ученого-фанатика, и оживленно стал пояснять:

– Условия для работы у нас были идеальные. Мы могли вскрыть подопытного после заражения и наглядно наблюдать весь процесс болезни. Мы видели, что происходит с тканями и органами не под микроскопом, а в еще живом организме. Нами накоплены уникальные данные, господин подполковник.

– Вы хотите сказать, что больных вскрывали во время болезни, чтобы наблюдать за процессом? Обезболивание во время вскрытия проводили? – уточнил Федотов.

– Нет, ни о какой анестезии речи, конечно, не было, – горячо возразил тот, – это могло смазать результаты эксперимента.

От рассказанного японцем у Мамаева стало зябко в позвоночнике. Поколебавшись, он наклонился к подполковнику и тихо произнес:

– Мне нужно выйти.

– Это срочно? Они только разговорились, – сердито глянул на него Федотов.

– Продолжайте допрос, я быстро! – бросил Семен и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

– Как там? – кинулся к нему Краснов, дежуривший недалеко от двери.

– Тошно, Илья! Эти упыри рассказывают, как заживо потрошили людей. Была бы воля, всех бы передушил своими руками.

– Может, тебе дать спирта?

– Тогда я точно им башку отверну. Дай лучше воды. – Он взял у Ильи фляжку, жадно, проливая на грудь, напился и выдохнул: – Лучше бы я в атаку пошел, чем это слушать. Они не люди. Похожи на людей, но внутри человеческого ничего нет.

– Ну и чего тогда завелся? Ты чего-то другого хотел от таких?

– И правда, че-то совсем меня в сторону повело. – Мамаев утер тыльной стороной руки испарину со лба. – Как там, снаружи?

– Пока тихо. Японцы не обнаружили, что мы проникли в лабораторию. Все бегают, суетятся вокруг вышек. Вы там долго еще?

– Не знаю. Подполковник так в них вцепился, не оторвать. Похоже, нам этих упырей надо будет еще доставить живыми и здоровыми в расположение части. Дай, затянусь. – Он протянул руку к только что зажженной Красновым папиросе. Выкурил ее в несколько затяжек, растоптал окурок и добавил: – Не нравится мне откровенность их главного, Илья! Чую я какую-то ловушку, а в чем, понять не могу. Пройди сам по всем кабинетам еще раз, собери каждую бумажку, в урнах тоже проверь и неси все вон в ту комнату, – кивнул он на помещение напротив.

– Можно продолжать? – холодно спросил Федотов, когда капитан вернулся.

– Продолжаем, – сухо ответил Мамаев.

– Как вы решали вопрос безопасности своих солдат, когда применяли биологическое оружие? – глядя на Цунэнори, спросил подполковник.

– Для того, чтобы поражать войска противника, но при этом сохранять свои силы, мы создавали вакцины против разработанных штаммов чумы, холеры, тифа. Кроме этого, разрабатывали методы лечения сывороткой крови, искали способы медикаментозного лечения. Все это требовало многочисленных экспериментов. Поэтому «бревен» было нужно много, их полноценно питали и поддерживали их здоровье в хорошем состоянии.

– Что делали с теми, кто заболел?

– Такие были особо ценным исследовательским материалом. К ним применялись самые совершенные методы лечения, разработанные в отряде. Принимались все меры, чтобы остановить у них развитие болезни. У тех, кто выживал, брали кровь и внутренние органы для последующих экспериментов.

– Кровь забирали всю?

– Да, конечно. Отсасывали насосом полностью.

«Интересно, он что, реально не придает значения тому, что говорит о людях?» – размышлял Мамаев, оторвавшись от блокнота и разглядывая бесстрастное, без эмоций лицо японца.

– Где хранятся накопленные материалы по подготовке бактериологического оружия, данные экспериментов и штаммы бактерий? – задал главный вопрос Федотов.

– Я отправил все результаты нашей работы в форт. Скоро за ними должен прилететь на аэродром самолет, – ответил Цунэнори.

– Если он сказал правду, то самолет с архивом лаборатории можно перехватить. Что вы об этом думаете, капитан? – спросил подполковник.

Мамаев краем глаза заметил мимолетную улыбку на лице Цунэнори: «А японец знает русский, он понял вопрос Федотова. На что он рассчитывает, на нашу доверчивость?» – напряженно размышлял Мамаев.

– Так проверить это недолго. Пусть покажет нам тоннель, – глядя в глаза японцу, ответил капитан, а сам подумал: «Если поведет к железной двери, то все просто, хочет впустить своих из форта, а это значит – других подземных ходов сюда нет. А может, все проще – время затягивает?»

– Я думаю, вы уже нашли тоннель, который ведет из склада штаммов в форт, – ответил Цунэнори. – В нем есть ответвление к аэродрому.

В дверь тихо постучали, Краснов заглянул в комнату и поманил Мамаева рукой. Мамаев встал и торопливо вышел.

– Я нашел на втором этаже, в лаборатории, какие-то бумаги. Бойцам же сказали, кроме людей, ничего

Мамаев подошел к столу. Там стояла коробка с какими-то журналами и бумажными листами, исписанными иероглифами и цифрами.

– Выходит, Цунэнори нас обманул. Не ждали они нас сегодня и документы в форт отправить не успели, – пробормотал капитан, листая журналы. – Илья! Японец предлагает нам спуститься в подземный тоннель. Как ты думаешь?

– С ума сошел? Довериться самураю хочешь? Помнишь рассказ командира взвода, как они после упорного боя повелись на крик «Своя, не стреляй! – Сдаюсь!»? Наши поверили, оружие опустили, а камикадзе на них с ножами набросились. Спасло то, что наших оказалось больше, отбились, – дымя папиросой, возмутился Краснов, раскладывая на столе находки. – Смотри, что я нашел, – показал он Мамаеву измазанный сажей клочок бумаги.

– Где ты это взял?

– В комнате на первом этаже. Там стояла глиняный горшок с решеткой наподобие печки. Я решил в нем пошарить. Зола горячая была, бумага затлела, но не загорелась.

– Похоже, они лабораторию заминировали, Илья, – осторожно расправляя смятый листок со схемами, сказал Мамаев. – Поэтому и форт притих, а ведь давно уж должен был себя обнаружить. Поэтому Цунэнори так откровенничает и тянет время. Надеется, что мы все успеем благополучно взлететь на воздух вместе с ними и документами.

– Чего тогда они ждут, не взрывают?

– Может, эти ученые что-то здесь готовили и в форте ждут сигнала из лаборатории, что все сделано? Отсюда можно выйти незаметно?

– Можно. На первом этаже в конце коридора окно выходит на восток, из казармы его не видно. Рядом растет какой-то большой куст. Во дворе все-то темно, освещение японцы не восстановили, выйдем незаметно.

– Тогда отправь Колобова за колючку. Только тихо! Пусть Комогорцев передаст шифровку Шангину, чтобы тот ждал нас вместе с учеными в конце оврага, за грунтовкой и не начинал второй этап операции до нашего сигнала. Иди! А мы пока почитаем с Федотовым, что в бумагах написано.

* * *

– Что это? – спросил Мамаев, когда вызванный в комнату Федотов заметно побледнел, прочитав одну из найденных бумаг.

– Крыс в виварии успели потравить? – вместо ответа спросил подполковник.

– Химики там отработали. Оставалось проверить результат.

– Будем надеяться, что грызуны сдохли все, – не скрывая тревоги, сказал Федотов. – Вы заметили, Семен Дмитриевич, что Цунэнори понимает русский язык?

– Да, поэтому я предложил вам выйти и обсудить его предложение в другой комнате, и он на это повелся. Ждет нашего решения. Что вы прочитали в бумагах?

– Они здесь работали с вирусом геморрагической лихорадки «Сонго» и, похоже, достигли успеха, повысив ее токсичность и вирулентность в два раза. Крысы заражены этим вирусом.

– Он же говорил про чуму?

– Говорил. А я еще удивился, когда он сказал, что грызунов заразили чумой сегодня.

– Я что-то ничего не пойму, в чем разница?

– Все очень просто. Нормальные люди думают, что человек заражается от чумной крысы, но это не так. Переносчики чумы – блохи, которые напились крови от уже больных грызунов, а потом укусили человека. Весь процесс инфицирования блох требует длительного времени и специальных приспособлений.

– То есть крысы, что в виварии, не опасны?

– Опасны. Очень опасны. И будем надеяться, что ребята их уничтожили.

– А бумаги, что нашли, ценность имеют? Может, их специально подкинули?

– Бумаги бесценны, как и медики. Пока вы отсутствовали, я задал им некоторые специфичные вопросы. Те, кто не разбирается в характерной особенности нашей профессии, не смог бы на них ответить, а они отвечали подробно. Японских медиков надо спасать в первую очередь, – ответил Федотов, о чем-то размышляя, потом неожиданно спросил: – Вы заметили, что они все были с нами предельно откровенны?

– Заметил. Я бы подробнее расспросил Цунэнори, но Краснов нашел закопанный в золу хибачи листок бумаги со схемой минирования. Это здание может взлететь на воздух в любой момент.

– Тогда рисковать нельзя. Срочно готовим к эвакуации ученых, бумаги и уходим, – скомандовал Федотов.

* * *

Мамаев приказал группе собраться вместе с пленными на первом этаже. Документы распределили между Федотовым и Красновым. Капитан поставил задачу:

– Выбираемся во двор. В авангарде идут Бойко и Есаулов. Они контролируют отход. Каждый из вас берет себе пленного и быстро тащит его к лазу в колючке. Отвечаете за них головой! За каждого! Снаружи нас будут прикрывать снайперы и отделение Комогорцева. Выходим за периметр всей группой и бегом к оврагу, через который сюда заходили. Отход прикрывают Колобов и Тюкавкин.

Пленным связали руки, заткнули рты кляпом. Открыли осторожно окно. Вслушались в тишину. Вдалеке слышалась японская речь.

– Я видел общий рубильник в караулке, давайте электричество в здании вырубим? А то свет из окон на землю падает – засветиться можем, – предложил Краснов.

– Выполняй, Илья! – приказал Мамаев.

Первыми в беспросветную темноту ушли Бойко и Есаулов. Дождавшись от них ответного крика совы, бесцеремонно вытолкали через окно во двор японцев и подгоняя пинками, потащили бегом к лазу в колючке. Снаружи разведчиков уже заметили и пленных приняли. Эвакуация с территории объекта прошла без стрельбы и шума. Когда все скатились в придорожную канаву, каждый выдохнул облегченно: – Ушли!

Мамаев первым делом спросил Егора: – Виварий второй раз химики проверили?

– Проверили. Все хорошо – крысы передохли, химиков за колючку проводили – им надо было дезактивировать костюмы.

– Молодцы! Радиограмму от Шангина получил?

– Получил. Будут ждать нас у выхода из оврага.

– Тогда трогаемся! Зотов, Шарыпов и Колобов, прикроете наш отход. Если японцы устроят перехват, связываете их боем до зеленой ракеты. Там поддержат наши части. Остальным в бой не втягиваться, пробиваться вперед. Ясно!

– Ясно, товарищ капитан.

– Бойцы, за пленных отвечаете головой. Каждого довести живым. Вперед!

Отряд пробежал метров семьсот, как за спиной раздался взрыв. Пережидая летящие обломки кирпичей, все упали на землю.

«Вовремя успели выбраться», – разглядывая в бинокль горящую двухэтажку, с облегчением подумал Мамаев и приказал:

– Уходим, пока японцы не опомнились.

Вложив все силы в рывок к оврагу, разведгруппа бежала, увязая в песке. В овраге усталость бросила на землю на пятиминутную передышку. Воздух саднил и обдирал пересохшее горло.

– Подъем, ребята! Держаться! Осталось совсем немного, – снова скомандовал Мамаев, вскакивая на ноги. Продираясь через кусты, бойцы, не развязывая, тащили по двое хрипящих пленных. Главное было доставить их живыми.

Как и планировали, ушли по-тихому. За дорогой расплывчато темнели в тумане купы кустов, запахло сыростью, тиной. Невысокий, худощавый Шангин шагнул им навстречу из молочной мглы, следом за ним вышли два автоматчика.

– Товарищ полковник, разведывательная группа боевое задание выполнила, – с хрипом переведя дыхание, доложил Мамаев. – Объекты уничтожены. Захвачено шесть ученых из лаборатории во главе

– Вы, конечно, молодец, капитан, только зачем взрыв лаборатории устроили? – глаза-буравчики начальника смотрели испытующе, слегка подозрительно.

– Взрыв произошел уже после нашего отхода.

– Грузитесь в машины, документы сдадите по описи, пленных передадите в комендантскую роту. Мне напишите обо всем подробный рапорт.

Шангин вынул из кобуры ракетницу и выстрелил, в воздух взвилась зеленая ракета. Начался второй этап операции.

Больше часа артиллерийский огненный шквал бушевал над опорным пунктом. Для подавления и разрушения огневых точек форта, охранявшего территорию «Отряда 543» были поставлены на прямую наводку орудия 97-го и 267-го гаубичных артиллерийских полков. Две батареи 176-го минометного полка стреляли из закрытых позиций. После артподготовки в бой пошли штурмовые отряды 152-го стрелкового полка. Одновременно со стороны автомобильного моста, под прикрытием десанта ломая заграждения на территорию объекта вошли два танка ОТ-34 и выжгли огнеметами не только помещение вивария, но и развалины лаборатории, но и все загоны для животных.

* * *

Утомленные, невыспавшиеся, с черными кругами под глазами Шангин и Федотов сидели за столом в палатке разведотдела. С торца стола пристроился Мамаев, со стопкой бумаги и карандашами. Армейских на допрос Цунэнори не позвали – слишком секретные данные должен был сообщить начальник хайларского «Отряда 543».

Цунэнори сидел на табурете напротив. По выпрямленной спине, по сжатым в замок рукам, по тревожно перебегающему по лицам офицеров взгляду было видно, что все напускное спокойствие слетело с него.

– Спросите у него еще раз… почему он утверждал, что крысы были заражены чумой, а по бумагам значится другая инфекция? – велел Шангин, хмуро глядя на японца.

Мамаев перевел вопрос. Цунэнори напряженно слушал, неотрывно глядя на его губы, словно силился что-то по ним прочитать. Но ответил совсем не на заданный вопрос:

– Я все расскажу вам добровольно, только дайте слово офицера, что вы не будете меня подвергать пыткам, а просто разрешите сделать харакири.

Шангин выслушал перевод и сердито забарабанил пальцами по столу, пристально глядя из-под припухших век на щуплого японца, резко ответил:

– Скажи ему, Мамаев, что это они на всякие извращения способны. Мы знаем, как они пытали наших пленных – клали им на живот голодных крыс, а сверху перевернутый таз привязывали, чтобы они у живого человека внутренности выгрызали. Скажите, что никто его пытать не собирается и харакири мы ему сделать не дадим. Его будут судить как военного преступника. Иван Федотович, лучше расспросите вы его сами, я в вашей медицине толком ничего не понимаю.

– Господин Цунэнори, как долго вы проводили подготовку бактериологической войны против Советского Союза? – спросил Федотов.

– Испытания бактериологических бомб проводились в течение десяти лет: сначала просто осуществлялись наземные взрывы, затем стали проводить эксперименты на полигоне Аньда с использованием «бревен» и наконец бомбы начали применять в ходе боев в Пекине и в районах Северного Китая. Но «бревна» не заболевали чумой даже тогда, когда их помещали в облако из капелек чумной культуры. Мы меняли условия почти до самой войны, но ясности, что происходит с бактериями после подрыва бомбы, по-прежнему не было. Общее число экспериментов было не две и не три тысячи, а десятки тысяч, а мы все больше заходили в тупик.

– И тем не менее вы проводили исследования, тратя на них огромные деньги. Зачем?

– Наш император Хирохито считал, что биологическое оружие поможет ему исполнить его божественное предназначение. А мой народ верил в священную миссию Японии – объединении всего мира под главенством божественного императора и японской нации.

Когда Мамаев перевел выспренные слова Цунэнори, Шангин зло сказал:

– Ты спроси его, он сам-то верит в ту чушь, которую сейчас несет? Я читал вчера ваш рапорт. Божественная миссия – вскрывать заживо людей? Изобретать дьявольское оружие, способное убить миллионы? Спроси, зачем лично ему это нужно?

Цунэнори помолчал, словно пропуская через себя смысл заданного вопроса, потом устало ответил:

– Мы все равно уже проиграли эту войну. В ночь на одиннадцатое августа к нам прибыли связные из «Отряда 731» во главе с начальником учебного отряда подполковником Ниси. Они привезли приказ об уничтожении всех материалов и других вещественных доказательств. Всему личному составу было приказано покончить жизнь самоубийством. Но на самоубийство решился только наш второй отдел, который отвечал за бактериологические исследования, все шесть человек. Остальной персонал решил спрятаться в форте. – Цунэнори снял очки, достал из кармана белоснежный платок, протер линзы, снова водрузил очки на нос и, холодно глядя на контрразведчиков, добавил:

– Решение о создании бактериологического оружия лежало на поверхности. Настоящий гений не Исии, настоящий гений – генерал-майор Юдзиро Вакамацу. Он начал проводить эксперименты с вирусами геморрагической лихорадки «Сонго» еще в сороковом году. Путь заражения этой инфекцией оказался намного проще и короче. Для инфицирования достаточно было контакта человека с продуктами жизнедеятельности больных животных. Но проблема была в другом, люди почти не умирали от «Сонго». Чтобы сделать вирус бактериологическим оружием, необходимо было повысить его токсичность и вирулентность. После многих лет работы нам удалось это сделать, но после приказа Исии вся наша работа оказалась напрасной.

– Я вижу, ты гордишься своими делами, людоед? А как же твоя религия, которая говорит о духовной чистоте, в ней же говорится, что, соприкасаясь со смертью, болезнью, кровью, ты накапливаешь «цуми», и твое кэгарэ, твоя скверна станет такой, что никогда не позволит тебе возродиться как Ками? – не выдержав, спросил Мамаев по-японски, с презрением глядя в глаза Цунэнори.

– Что ты можешь в этом понимать, гайджин? Моя смерть могла бы стать шагом к победе Японии, – брезгливо и необычно быстро ответил Цунэнори. – Поэтому мы остались и не ушли со всеми в форт, мы решили, что доведем свой многолетний труд до конца. Вы опоздали. Крысы в виварии были заражены «Сонго». Я слышал канонаду. Ваш артобстрел разрушил виварий, пусть часть крыс была убита, но их там было слишком много. Они скоро прибегут в ваши воинские части и в этот проклятый город, который я ненавижу. Вы заразили нашим оружием возмездия своих солдат сами. Вакцины от «Сонго» никто еще не создал. Жаль только, что мы не смогли вас задержать в здании до назначенного времени и теперь я вынужден здесь разговаривать с вами. Но все равно наше оружие возмездия дошло до вас. – Японец замолчал, и его глаза подернулись пленкой неизбывной усталости и равнодушия.

– Ты зря на это надеешься, тэмаэ, ксо яро! Ваш дьявольский план был разгадан. Ваши крысы были все отравлены газом, а потом мы добрались до вас, – яростно сжимая кулаки,

– Капитан, хватит ругаться, я тоже понимаю японский! – возмущенно остановил его Федотов. – Товарищ полковник, прикажите дежурному увести задержанного, он все равно больше ничего не скажет после такого оскорбления.

Цунэнори увели. Шангин встал, прошелся по палатке и остановился напротив Мамаева.

– Везучий ты, капитан! Скажи спасибо, что за эти несколько дней ты столько подвигов совершил, что докладывать о твоей выходке начальству как-то не хочется. Он же только разошелся и начал нам рассказывать обо всем, а ты взял и обматерил его по-японски.

– Хорошо, что не по-русски, Цунэнори наш язык неплохо знает, – сердито произнес Федотов.

Шангин усмехнулся, залез в тумбочку стола, достал бутылку, три стакана, тарелку с бутербродами, налил коньяка и произнес:

– Двигайтесь ближе к столу, ребята. Мы же такое дело сегодня совершили! Жаль, что об этом в ближайшие сто лет никто не узнает. Ордена вам обеспечены, наградные листы я уже подписал. А тебе, Семен Дмитриевич, предложение на учебу в Москву, в Академию имени Фрунзе пришло. Поедешь?

– Подумать надо, – растерянно сказал Мамаев.

– А чего тут думать! Это же, Семен, Москва! – по-дружески хлопнув его по плечу, усмехнулся Федотов. – За победу! – Они дружно сдвинули стаканы.

Глава 22

Неприступные бастионы

К одиннадцатому августа город был занят. Штаб восьмидесятой смешанной бригады японцев не пострадал от обстрелов и там разместили командный пункт дивизии. Здание было просторным и для служб помещений хватало. В западном крыле расположился оперативный отдел, связисты и шифровальщики. Офицеры ночевали при штабе, в наспех оборудованных комнатах. Электростанция, хотя и с перебоями, работала, иногда давали воду.

Замахаев с утра докладывал по ВЧ связи Рогачевскому о положении дел в дивизии:

– Продолжаем уничтожение противника в укрепрайоне. За два дня мы потеряли убитыми и ранеными до пятисот человек. При взятии узла сопротивления Оботу понес большие потери девятый полк. Командир полка Григорий Дмитриевич Огурцов ранен, замполит Константин Яковлевич Бескровный убит. Есть потери среди командиров батальонов и рот.

Положение наших войск осложнилось тем, что японцы подтянули минометы и стапятидесятимиллиметровые орудия, и буквально прижимают нашу пехоту. Обнаружить орудия противника простым наблюдением нет возможности, а без этого артиллерия не в состоянии их подавить.

– Какая помощь вам нужна, чтобы провести разведку? – спросил Рогачевский.

– Для успешного выполнения задачи нам необходимо произвести фотографирование узлов сопротивления и точного определения их огневых точек и батарей. Нужен самолет-корректировщик как для разведки, так и для корректировки огня. Эту задачу может выполнить даже У-2, так как противник совсем не имеет зенитных средств.

– Я вас понял, Иван Васильевич. Постараюсь сегодня же решить этот вопрос с летчиками, – пообещал Рогачевский.

– Самуил Миронович, нам необходимо и авиационное воздействие по сооружениям противника. Я уже сказал, что у японцев нет ПВО, поэтому авиация может работать на низких высотах. Это облегчило бы нам захват узлов сопротивления.

– Постараюсь тоже решить этот вопрос. Когда начнете захват укрепрайонов?

– Подготовка идет. Ведем разведку, создаем штурмовые группы. Для артподготовки и надежного подавления артиллерии и минометов противника нам необходимо не менее двух боекомплектов боеприпасов всех видов. Прошу ходатайствовать о выделении нам этих средств.

– С БК поможем, Иван Васильевич, но вы же понимаете, что с нас спрашивают результаты и торопят с наступлением.

– Результаты есть, Самуил Миронович. Штурмовые группы подрывают бронированные колпаки, доты и дзоты, японцы непрерывно идут в контратаки, рвутся к мостам. Боезапас расходуем быстро потому, что заблокировали гарнизоны крепости своими полками, не выпускаем их из укрепрайонов.

– Как появятся какие-то решения по вашему запросу, я вам сообщу.

В трубке телефона прозвучали гудки отбоя. Старшина-связист покрутил ручку аппарата, давая отбой после разговора командующего со штабом армии.

В комнату вошел дежурный, доложил, что командир шестьдесят четвертого полка подполковник Григорьян ожидает с докладом.

– Пусть заходит.

В кабинет вошел невысокий худощавый подполковник, в выцветшей гимнастерке, с колодкой орденов на груди. Замахаев поднялся со стула, протягивая в приветствии руку. Комдив уважал Григорьяна, тот был из таких офицеров, которых называют «отец-командир». Ему можно было доверить любую работу, зная, что он выполнит ее тщательно, продумав все до мелких деталей. За эти качества и назначил Замахаев вчера подполковника комендантом Хайлара.

– Здравствуйте, Иван Васильевич! – Пожав ладонь генералу, Григорьян устроился за приставным столом.

– Ну, как вам на новой должности?

– Наводим порядок в городе, товарищ генерал. Взяли под охрану склады, промышленные предприятия, учреждения и мосты, но кожевенный завод, колбасный, пивоваренный и мясной комбинаты диверсанты успели уничтожить. Вылавливаем мелкие диверсионные группы. Уничтожили сто сорок три снайпера. При отходе враг оставляет их в оживленных местах. На кладбище, в районе командного пункта дивизии, обнаружили японского снайпера-смертника. Его замуровали в надмогильный памятник с запасом продовольствия и воды на десять суток. В нише другого памятника нашли прикованного цепями пулеметчика, – доложил Григорьян, глядя на комдива глубоко посажеными под надбровные дуги темными глазами.

– Подполковника Крупенникова нашли?

– Заместителя командира дивизии по тылу и его шофера не нашли. Только обнаружили их машину, пробитую пулями. Нашли убитого диверсантами капитана медслужбы Бутылина.

– Жалко терять таких людей! Оба офицера Отечественную прошли. – Замахаев закурил и стал прохаживаться по кабинету. – Необходимо усилить патрули на улицах, Апрес Сейранович. Комендантский час население соблюдает?

– Местное население, в том числе значительная часть русского, встречают наши войска приветливо. Называют Красную армию своей освободительницей. В городе вывесили красные флаги на всех зданиях. Люди носят небольшие флажки в руках и на одежде. У здания русской школы стихийно собрался большой митинг. Жители выкрикивали: «Мы – русские, власть должна быть русской, власть Советам, ура товарищу Сталину!» Вчера население Хайлара приняло участие в похоронах наших павших бойцов. Жители охотно откликнулись на предложение по наведению порядка в городе и погребению убитых.

– На юго-восточной окраине пожар еще не потушили?

– Горит во многих местах, Иван Васильевич. Техники не хватает. В военном городке на материальных складах скопился огромный запас боеприпасов, они сдетонировали и сейчас рвутся. На нефтебазе японского авторемонтного завода под Дуншанем загорелись и взорвались большие нефтяные резервуары. Пламя перекинулось на внутренний двор, постройки завода и казармы кавалерийских японских полков. Огонь также охватил больницу Маньчжурского Красного Креста и распространился на городские улицы, сгорели несколько магазинов и иностранных банков.

– К пятнадцатому сможете управиться? Готовим большое наступление на укрепрайоны, – пытливо глядя на подполковника, спросил Замахаев.

– Справимся, товарищ генерал. Ребятам на высотах достается тяжелее.

– Не буду задерживать, Апрес Сейранович, благодарю за службу, – протягивая на прощание руку, сказал Замахаев.

* * *

– Товарищ комдив, вы поедете в девятый полк? – заглянув в кабинет, спросил замполит дивизии.

– Как раз собирался туда.

– Это хорошо, Антон Николаевич, что ты своего зама туда отправил. Там самый трудный участок. Сейчас полком командует начальник штаба старший лейтенант Иванов, едва ли ему хватает опыта на эту должность, а заменить пока некем. Да что гадать, посмотрим все на месте.

* * *

Они ехали по дороге, ведущей с юга на север. Во время боев за город по ней прошел танковый батальон и четыреста девяносто первый отдельный самоходно-артиллерийский дивизион.

– Смотри, Антон Николаевич, капитан Агеев об этих боях в донесениях написал. – Замахаев показал на развороченные гусеницами самоходок траншеи и окопы японских позиций, вывернутые столбы с колючей проволокой.

Никто ничего пока еще не убирал и повсюду лежали убитые японские солдаты и офицеры. В глаза командирам бросились толстые концы подземного кабеля с торчащими веером проводами – видно, была вскрыта и перерезана связь между опорными пунктами. За поворотом дороги показалось несколько сожженных крытых грузовиков.

– Наверное, танки или самоходки вышли на них внезапно, разом ударили по колонне, а несколько взяли на таран, – произнес Замахаев.

– В дивизионе самоходок Агеева в основном фронтовики, все при орденах. Воевать жестко научились еще с немцами, – разглядывая изуродованные гусеницами машины, произнес Светочев.

По дороге им попались разбитые, раскрошенные пулеметные позиции, расстрелянные в упор дзоты. Офицеры с удовлетворением отметили, что на поле боя ни одной нашей поврежденной машины не было.

До командного пункта девятого полка они добрались ближе к обеду. В блиндаже застали начальника второго отделения дивизии капитана Глебова с перебинтованной и подвешенной левой рукой на грязном бинте. Он сидел за столом из снарядных ящиков, застеленном плащ-палаткой, и что-то писал на листках бумаги при свете керосиновой лампы. Увидев комдива и замполита, резко встал, но тут же, сморщившись, подхватил раненую руку.

– Здравствуйте, Евгений Иванович! Сидите. Вижу, вы ранены, почему не в госпитале? – спросил Замахаев.

– Здравия желаю, товарищ генерал-майор! Ранение легкое. После того как командир полка Огурцов был ранен, а замполит Бескровный убит, я как представитель дивизии остался и помогал начальнику штаба старшему лейтенанту Иванову организовывать отражение контратак японцев.

– Докладывайте, какие задачи выполнили.

– Полк продвинулся вперед, несмотря на тяжелые потери в личном составе. Силами первого и третьего батальонов овладели мощным узлом обороны с широкой сетью противотанковых рвов, траншеей и ходов сообщения, железобетонных ограждений с подземными ходами и убежищами.

– Вы говорите о том опорном пункте, который находился на юго-восточном склоне Оботу у Хайларского моста и угрожал переправе наших войск? – спросил замполит.

– Да, о нем. Было уничтожено до трех рот противника, двадцать дотов, девять бронированных колпаков, один командный пункт противника, один наблюдательный пункт. Вот сейчас сижу заполняю формуляры.

– Иванов где находится?

– На передней линии. Готовят с артиллеристами атаку.

– Продолжайте работу с бумагами, Евгений Иванович, это тоже важно, а мы с Антоном Николаевичем пройдем на НП. – Замахаев отодвинул полог, закрывавший вход в блиндаж, и вышел.

* * *

Первый рубеж японской обороны из трех траншей был прорван и остался за спиной. Второй был окончательно занят еще вчера за шесть часов непрерывного боя. Впереди виднелась высота, перепаханная артиллерией во время артподготовки и когда поддерживала наступление пехоты. По ее скатам проходил теперь передний край третьей, еще не взятой, японской позиции. До нее было километра два по открытому полю.

Выбитого из окопов второй позиции противника во время отступления к высоте накрыла батарея семидесятимиллиметровых пушек. Но около взвода японцев успели засесть в глубокой расселине и теперь вели оттуда стрельбу из пулеметов, не давая наступать нашей пехоте. С наступлением темноты начальник разведки полка Еремеев отправил к расщелине своих разведчиков, и они дали корректировку. По расселине ударила с раздирающим душу треском батарея «катюш». Пулеметы замолчали. Густой кустарник, росший по гребню ущелья, загорелся, и ветер понес оттуда дым, закрывая половину склона. Командир пятой роты хотел воспользоваться дымной завесой, чтобы стремительной атакой выбить японцев из последней позиции. Но на макушке сопки ожили минометы и засыпали их минами. Рота отступила, раненых успели вытащили, а двое убитых остались лежать на виду у всех.

На переднем крае наступила временная передышка. Командир минометного полка Доценко и командир артиллерийского дивизиона капитан Черепанов обсуждали с Ивановым предстоящее место боя. Помимо траншей и других заграждений на самой макушке сопки виднелся бронированный колпак японского дота.

– Второй день по нему бьем. Мои пушки даже на прямой наводке его не берут, – оторвавшись от стереотрубы, зло произнес капитан.

– Взрывать его надо, Викентий Андреевич, нагляделись мы уже на них за эти дни. Толщина до трех метров. Если не уничтожим его, весь полк на этой высоте положим, – устало произнес Иванов. – Комбат Кузнецов свои штурмовые группы подготовил. Давайте команду по артподготовке.

На скаты Оботу со свистом полетели снаряды, поднимая рыжие столбы пыли и дыма. Артиллеристы перенесли огонь в глубину обороны противника, и грохот разрывов отдалился от наблюдательного пункта, вырытого на боковом склоне узкой лощины.

– К тебе гости, Дмитрий Иванович, – заметив идущих к ним офицеров, сказал Доценко.

Иванов привычно проверил пуговицы на гимнастерке, поискал глазами в группе командиров старшего по званию и, узнав командира дивизии Замахаева, вздернув руку к виску, доложил:

– Товарищ генерал, исполняющий обязанности командира полка старший лейтенант Иванов.

– Как у вас обстановка, старший лейтенант?

– Полк проводит подготовку к прорывы третьей позиции японцев.

Взяв бинокль у старшего лейтенанта, комдив с любопытством поводил им по заросшей травой возвышенности. На ней маячили одинокие деревья, островки кустарника, валялась выдернутая с корнем прижухлая трава, вырванные из земли комья подкопченной взрывами глины. Позади боевого охранения зарылись в землю полковые пушки, поставленные на прямую наводку.

Неожиданно подал голос телефонист:

– На связи третий батальон, товарищ комдив.

Замахаев взял трубку, произнес:

– Первый слушает.

– Товарищ Первый, докладывает старший лейтенант Кузьмин. Для блокировки дотов в батальоне создано семь штурмовых групп. Решили атаковать не со стороны лощины, а с юго-западного склона, там положе, да и кусты гуще, трава выше, есть где залечь при неудаче. Разрешите приступать?

– Приступайте!

Офицеры, переговариваясь, напряженно наблюдали в бинокли и стереотрубу за продвижением батальона. Среди высокого начальства Иванов чувствовал себя на НП лишним. Заметив его растерянность, Доценко, положив руку на плечо щуплому старлею, подбодрил:

– Не дрейфь, Дмитрий Иванович! Где твоя не пропадала.

Он ценил начальника штаба за ум и решительность, за то, что тот не побоялся взять на себя тяжелую ношу командовать полком во время двухдневного непрерывного боя, когда ночь и день слились воедино.

– Похоже, скоро твоей пехоте моя артиллерия понадобится. Я к

Проводив глазами командира минометного полка, сноровисто пробирающегося по ходу сообщения в сторону батареи, Иванов приник глазами к биноклю.

Перескакивая через воронки, бойцы уже пробежали середину ската сопки, где их хорошо прикрывали густые кусты, но выше растительность становилась скуднее. За каменной расщелиной была большая плешина, поросшая мелким лишайником. От нее до дота было расстояние гранатного броска. Но высота снова ожила.

Недалеко от НП ударил в землю дальнобойный снаряд. На окоп обрушилась лавина песка, комья земли сбили фуражку с Замахаева, у Светочева, который только что хотел закурить, выбило из рук портсигар. Желтая пыль и дым на несколько секунд закрыли обзор. Было слышно, как беглым огнем ударили по высоте батареи.

– Может, перейдете в блиндаж, товарищ комдив? Опасно здесь, – отряхнув от песка фуражку и подавая ее генералу, спросил Иванов.

– Нет. Хочу сам посмотреть, как штурмовые группы справятся с этим дотом на макушке сопки. Кто у тебя там вместо Макаровского командует?

– Старший лейтенант Кузьмин, адъютант, старший батальона.

Японский пулемет не давал поднять головы. Кузьмин понимал, что задерживаться на полпути нельзя ни на минуту, нужен стремительный бросок вперед. Выждав, когда огонь стих, он, с криком «За мной!», ринулся в первых рядах к высоте. Бойцы вскочили и, пригибаясь к самой земле, побежали следом за ним. Но тут снова резанула пулеметная очередь. На правом фланге кто-то громко вскрикнул и затих. Цепи атакующих прижались к земле. Японский пулеметчик взял ниже, и строчка пуль стеганула метрах в двух перед залегшей цепью, защелкала о гальку. Взметнулась легкая пыль, зашевелились травинки, точно по ним прошла коса. Комбат понимал: атака захлебнулась, задержаться на этом месте – значит потерять батальон.

– Отходи назад! – со злостью крикнул он.

Спасаясь от смертоносного огня, бойцы начали отползать в густой кустарник, откуда начинали атаку. Медленно текли минуты. Время от времени из дота строчил японский пулемет, как бы предупреждая, что он начеку.

– Выкосит, батальон проклятый, – процедил сквозь зубы Иванов. – Весь день не можем его взять, сидит, как ячмень на глазу, все подходы перекрывает.

Приникший к стереотрубе замполит разглядывал полуразрушенный дот, торчавший на изрытой снарядами макушке сопки. И вдруг вскрикнул:

– Смотри, старлей, это кто там ползет?

Иванов торопливо приник к стереотрубе и радостно произнес:

– Саперы из взвода лейтенанта Рахимова сумели проскочить в мертвую, не простреливаемую из дота зону. Только бы наша артиллерия не начала стрелять. Связь с батареей, срочно!

– Нет связи, видно, перебило взрывом провод, – ответил, побледнев, телефонист.

– Связной из батареи! Ко мне бегом! – закричал Иванов, не обращая внимания на присутствие высших офицеров.

К нему подскочил шустрый чернявый парнишка лет восемнадцати.

– Пулей к Доценко! Предупреди, чтобы по высоте не стреляли. Там саперы Рахимова. Сумели ребята прорваться.

Кузьмин, прячась за бугорком, наблюдал в бинокль, как саперы заложили взрывчатку перед самой амбразурой, подожгли фитиль и отползли вниз, в воронку от снаряда. Бронированный колпак от взрыва приподняло, оглушив прячущихся за ним пулеметчиков. Автоматчики немедля поднялись в атаку. За ними бежали саперы, нагруженные канистрами. Во взорванную амбразуру полился керосин, следом полетело несколько гранат. Яростный огонь выжег вход в подземелье. Автоматчики ворвались в подорванный дот и двинулись вперед, прочесывая ходы огнем из автоматов, действуя гранатами и штыками. Японцы не выдержали и стали сдаваться. Вскоре над развалинами неприступного бастиона, среди огня и дыма затрепетал белый флаг. На укрепленный пункт Оботу опускались синие сумерки.

– Знатно дерутся ваши бойцы, командир полка, – пожимая руку Иванову, сказал Замахаев.

– Взвод лейтенанта Рахимова состоит из забайкальцев, участвовать в сражениях с немцами им не пришлось, но свое мужество и мастерство они доказали здесь.

– Пошли, Дмитрий Иванович, в блиндаж, потолкуем, заодно и чайком угостишь, – предложил замполит.

Глава 23

Корни лотоса

Два дня Настю угнетало, что она не имеет возможности срочно сообщить Судоплатову важнейшие данные об отмене бактериологического нападения и ликвидации дьявольского научного центра под Харбином.

В понедельник, тринадцатого августа, неожиданно все изменилось. Азуми передала Черных поручение Вакамацу: он разрешал ей выходить в город и ежедневно сообщать об обстановке в Харбине. Особенно рекомендовалось обратить внимание на настроение русских белоэмигрантов. Передавать информацию Настя должна была младшему лейтенанту Азуми.

Поручение Вакамацу насторожило Настю, по потом она решила, что харбинская жандармерия, вероятнее всего, информирует только Сиро Исии, а генералу тоже нужны сведения о настроениях русских белоэмигрантов. Азуми заполнить этот пробел без знания языка не могла, поэтому он дал задание ей. Хотя другие информаторы у него, скорее всего, тоже были.

Во вторник Анастасия отправилась на прогулку по городу. Солнце поднималось в зенит, и Харбин, несмотря на близость к большой реке, уже окунулся в знойную духоту. Выполняя поручения Вакамацу, она прошлась по улицам. Купила в книжном магазине «Букинист» газету «Рупор» и японскую газету на русском языке «Харбинское время». Устроившись на скамье в заросшем сиренью парке, она перелистала ежедневники, посмотрела новости и отметила, что в печати умалчивали о катастрофическом положении на фронте. Настя попыталась сложить газеты в сумочку, но сверток получился увесистым, и она оставила его на скамье. Прогулявшись по тенистым аллеям, Черных отметила, что на скамью со свертком подсел какой-то невзрачный гражданин, он развернул газеты, перелистал и, аккуратно свернув, положил на прежнее место. Она шла по улицам считывая настроение людей. Объявленная шесть дней назад война уже коснулась Харбина. У большинства горожан в глазах светилась тревога, движения идущей по брусчатой мостовой толпы были какими-то нервными, суетливыми. Черных спустилась к вокзалу, понаблюдала, как японские подразделения организованно покидают город, большой тревоги у жителей их отъезд не вызывал, обычных пассажиров было немного, скорее всего, панического настроения не было, потому что газеты и радио умалчивали об отступлении японцев. В районе Пристани жизнь шла своей чередой, перемены были лишь в том, что охрану многих складов осуществляли вооруженные русские юноши, по-видимому, дети эмигрантов. Всю дорогу Настя про себя отмечала, что два филера, ведущие ее от самой квартиры, не особо прятались. Их поведение говорило о том, что генерал поставил наблюдение за ней, скорее всего, для порядка. Однако на встречу со связным она решила пока не ходить. Вечером за чашкой чая Настя рассказала обо всем увиденном и услышанном Азуми и попросила передать генералу, что хочет завтра рано утром сходить в храм на службу, поставить свечи за своих родных и навестить могилу отца.

Уже перед сном се й Азуми постучалась к ней.

– Вакамацу-сан разрешил посетить храм и велел вам приобрести вещи в дорогу, – склонившись в вежливом поклоне, сообщила она и протянула Насте

* * *

На следующий день Анастасия поднялась задолго до рассвета. Над городом плыл благовест, возвещая о начале службы. Она шла в Свято-Николаевский собор со стороны Вокзального проспекта, деревянный храм, словно живой, вырастал, поднимаясь к небу. На круглой соборной площади он предстал перед ней во всем своем величии, блистая в первых лучах солнца куполами. Настя прошла к паперти по обсаженной дикими яблонями аллее, раздавая мелкие монеты нищим. Руки сами взметнулись в крестном знамении, которому обучила ее бабушка, бывшая православной китаянкой. Поправив платочек, она вошла внутрь. Посетителей в притворе было мало. Только в церковной лавке за витриной стояла пожилая монахиня со спокойными, мудрыми глазами. Настя написала записку «За здравие», в которую включила себя, маму, Васеньку и Семена, потому что знала, что они все, в том числе и Семен, крещеные. В записку «За упокой» вписала бабушку и отца. Монахиня, подавая ей свечи, неожиданно сказала:

– Надо помнить, что бы с нами ни случилось, на все есть воля Господа нашего. Молитесь.

– Я не знаю таких молитв, матушка, – покраснев, произнесла Настя.

– Слова сами придут, сердце подскажет, – напутствовала ее пожилая женщина.

Слова матушки были как откровение. Они словно открыли в темной комнате окно, и свет пролился на то, что она знала всегда, но разум закрывал доступ к пониманию простых и понятных заповедей: «Верь в Господа своего, возлюби ближнего своего, не убий…» Она вошла в молельный зал. Здесь пахло, как в детстве, ладаном и расплавленным воском. Служба уже шла, на клиросе пел хор. На высоких подсвечниках горело много свечей. Люди перед ней расступились, пропуская к аналою. Перекрестившись, она зажгла и поставила свечу у икон Иисуса Христа и Пресвятой Богородицы.

Среди прихожан было много русских женщин. Они усердно молились, некоторые украдкой вытирали слезы.

– Господи, спаси и помилуй нас, грешных, – шептали они, и этот шепот сливался в тихий скорбный хор.

Матери, жены, сестры молились за своих мужчин. Они вымаливали у Господа спасения для них от вновь нагрянувшей войны.

– Господи! Прости меня, грешную. Помоги мне вынести то, что послал мне в испытание. Даруй мне силы выполнить то, что мне предназначено, – шептала Настя и низко кланялась.

– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас, – пели слаженные голоса хора на клиросе, и вера во всесилие Господа, о которой она вспоминала только при случае, нахлынула остро, осязаемо.

Настя отстояла всю литургию, поставила свечи за упокой отцу, мужу, бабушке с дедушкой, помолилась за них и с умиротворенным сердцем вышла из храма. Прихожанки неторопливо шли по дорожке, делясь своими горестями.

В первую очередь Анастасия решила посетить могилу отца, потом дойти до магазина, чтобы сделать покупки. Новое, его еще называли Успенское, кладбище находилось в конце Большого проспекта, на возвышенности. Оно было самым большим в городе. На его решетчатых воротах славянской вязью было написано изречение из Священного Писания: «Веруяй в Мя, аще и умрет, оживет». На подходе к кладбищу Настя купила у китайцев-торговцев букет недавно срезанных белых хризантем и пошла по широкой главной аллее, обрамленной с обеих сторон высокими тенистыми деревьями. За аркой-колокольней виднелась церковь Успения Пресвятой Богородицы. Она свернула на уходящую под прямым углом боковую аллею. Могилу отца нашла сразу. Подумала с благодарностью, что хотя они с мамой давно не могли отправить в Харбин деньги друзьям семьи, чтобы ухаживали за захоронением, но в оградке было убрано, в простой стеклянной банке стоял высохший букетик цветов. Она открыла калитку железной оградки, вошла внутрь и, коснувшись рукой нагретого на солнце надгробного камня, прошептала:

– Здравствуй, папа! Как же долго я не была у тебя! Родной мой, ты и не знаешь, что мы пережили за это время страшную войну, перенесли столько лишений и боли. – Настя горько вздохнула и присела на скамейку. – Я потеряла на этой войне мужа. Диму убили в сорок третьем. У него была бронь, но он не мог оставаться дома и ушел на фронт. Их батальон разбомбили фашисты. Папа, я пришла сказать, что уезжаю из России, насовсем. Мне так больно расставаться с мамой и Васей, даже не попрощавшись… – Настя вытерла ладошкой скатившуюся по щеке слезу и, всхлипнув, прошептала: – Если бы ты видел, как постарела мама, стала совсем седой и маленькой. Вася вырос, вытянулся, он уже выше меня ростом, мечтает строить железные дороги, как и ты, – я этого тоже никогда не увижу. – Она замолчала, стараясь задавить клокотавшие в груди рыдания, справившись со слезами, кусая губы, произнесла: – Мне всегда тебя так не хватало… я так хочу порой вернуться в детство, хочу, чтобы ты снова закружил меня на катке, хочу, как прежде, делить с тобой все свои заботы и радости. Папа, время мчится неумолимо… если мамы без меня не станет, ты скажи ей там, на небе, что я не могла ее навестить перед нашим расставанием. Пусть она меня простит за все, и ты тоже меня прости. – Склонившись к могиле Настя положила белые цветы на белый мрамор и тихо вышла, прикрыв заскрипевшую калитку, оборвав еще одну ниточку с Родиной.

* * *

За покупками она направилась в универсальный магазин Чурина, который располагался на углу Большого проспекта и Новоторговой улицы. Вокруг здания с красочно оформленными витринами сплошь стояли скамейки, на которых сидели, беседуя, харбинцы. Настя присела рядом. Здесь говорили о войне, ценах на хлеб, предстоящей премьере в общедоступном театре Данилова. Было много разговоров о сыновьях, которых с девятого августа призывали в армию. Она узнала, что юноши, проходившие ранее подготовку в японских учебных центрах, теперь заменили на некоторых улицах японские патрули. Женщины открыто возмущались, что сыновья не обязаны класть свою голову за Японию.

Полученной информации было достаточно, чтобы доложить Азуми о настроении русских харбинцев. Настя встала со скамьи и вошла в прохладный торговый зал. Она с детства любила посещать этот магазин, в нем никогда не было очередей. В отделе игрушек можно было покататься на игрушечной лошадке или потрогать красивых нарядных кукол. Здесь всегда имелся большой выбор готового платья, белья, обуви и галантерейных товаров. Настя прошла по застланному коврами полу в отдел готового платья. За прилавком стоял приказчик в модном двубортном пиджаке в мелкую клеточку и с маленькими усиками, как у голливудского актера Кларка Гейбла.

– Добрый день, мадам, у нас как раз поступили интересные летние модели платьев, прошу, – поклонился он Анастасии и пригласил к вешалкам с одеждой.

Настя перебирала вещи, трогала ткань, она отвыкла за войну от такого разнообразия нарядов.

– Что бы вы хотели

– Две юбки – прямую и плиссированную трапецией, шерстяной пуловер, две блузки, платья, выходное и повседневное, плащ, – перечислила она.

– Можно вам предложить вот этот прекрасный костюм от Ланвен. Смотрите, какая тонкая простежка деталей и великолепный крой юбки, в сочетании с широким прямым пиджаком он будет сидеть на вас изумительно, – предложил продавец, окинув опытным взглядом ее стройную фигуру.

Когда предложенные наряды были примерены и одобрены, покупки завернуты в большой пакет, предупредительный приказчик поинтересовался, куда их доставить. Настя назвала номер дома и квартиры на Цицикарской улице и пошла в отдел галантереи, где прикупила себе несколько пар белья, сумочку с длинной ручкой, ночную рубашку, халат, тапочки и дорогущие нейлоновые чулки, пачка выданных Вакамацу йен позволяла себя побаловать. Она решила угостить Азуми и приобрела в гастрономическом отделе палку любимой с детства «Литовской» колбасы, сливочное масло и буханку вкусного, с хрустящей корочкой, хлеба.

Вечером она потчевала Азуми бутербродами, которые та уплетала с большим удовольствием. Между примеркой нарядов Анастасия рассказала младшему лейтенанту о своих наблюдениях, умолчав лишь о том, что русские не считают эту войну своей и не хотят умирать за их императора.

* * *

Шестнадцатое августа выпадало на дату, когда можно было встретиться со связным. Время приближалось к полудню, и искавшие прохлады прохожие прятались в тени лип, посаженных вдоль тротуара. Она решила добраться до Центральной, бывшей Китайской, улицы на автобусе. Центр деловой части города был, как всегда, шумным и многолюдным. Мимо домов в стиле модерн, с замысловатой растительной лепниной, ажурными коваными балкончиками, башенками, проносились автомобили, обдавая запахом бензина; цокая подковами по мостовой, ехали конные экипажи, рядом с ними бежали рикши с пассажирами в повозках. Разноцветные вывески на русском языке на домах соседствовали с китайскими иероглифами. Около двенадцати часов она зашла в уютное кафе «Савойя». Села за столик возле окна, заказала у русской официантки пирожное и свой любимый горячий шоколад. Посетителей было мало. Вкусно пахло свежезаваренным кофе. Настя задумчиво разглядывала улицу за окном и не заметила, как за ее столиком оказался мужчина лет пятидесяти. Его серые глаза за стеклами очков мягко смотрели на Настю. Он был настолько неприметным – среднего роста, в серых брюках и светлой рубашке, соломенную, не совсем новую шляпу одной рукой придерживал на колене. Таких, как он, можно было встретить в любой части света.

Слегка наклонившись в ее сторону, мужчина поздоровался и тихо сказал:

– Привет Лотосу от Андреева.

Настя едва сдержалась, чтобы не броситься ему на шею.

– Да, лотос – красивый цветок, – негромко ответила она, пряча за чашкой радостную улыбку.

К их столику подошла расторопная официантка. Мужчина заказал себе бутерброды и кофе. Когда она ушла, он спросил, листая меню:

– Новости есть?

– Новости есть, срочные и важные. Вакамацу сказал, что Япония отменила намеченный бактериологический удар по России, Китаю, Монголии, американским и английским войскам. Внедрится в научно-исследовательский центр в Пинфане я не смогу. Японцы его уничтожают, ученых и их семьи эвакуируют. Но есть другая новость. Вакамацу уезжает из Маньчжурии, он решил взять меня с собой, я им нужна как ученый.

– Эта информация сегодня будет лежать на столе Андреева. Какие ваши планы?

– Передайте Андрееву, что я отправлюсь с Вакамацу, как и было оговорено.

– Об этом будет доложено. Желаю вам успеха. До свидания. – Мужчина рассчитался с официанткой и растворился в толпе на улице.

* * *

Генерал появился на конспиративной квартире только вечером восемнадцатого августа. Он велел Анастасии и Азуми быстро собирать вещи. Сам проверил сейф и тумбочки на наличие документов. Все, что нашел, уничтожил. На улице Вакамацу усадил Анастасию и Азуми в машину и отвез в аэропорт, откуда они улетели на самолете в Токио. Через полчаса после их отлета на аэродром Харбина высадился советский десантный отряд.

Глава 24

Капитуляция

Трофейный «хорьх» ехал вслед за воинскими частями 293-й стрелковой дивизии, то отставая, то обгоняя по обочине бронетранспортеры, танки, самоходные установки, тягачи с пушками.

Командующий Маньчжурской оперативной группой 36-й армии Фоменко сидел неподвижно, молча глядя сквозь ветровое стекло на двигавшиеся по дороге войска.

Сумрак постепенно истаивал, небо на востоке желтело сильней, свет становится ярче, хотя солнце еще было скрыто за грядой сопок. Впереди показалась колонна пехоты. Бойцы в выгоревших гимнастерках посторонились, с завистью провожая машины начальства с охраной. Генерал видел через стекло осунувшиеся серые, землистые лица солдат. Марш и бессонная ночь, конечно, никого не красят, но опустошенные предельной усталостью глаза говорили о многом.

– Почему пехота выступила своим ходом? – повернувшись к комдиву Сгибневу, спросил генерал-лейтенант.

– Из-за большого отрыва от баз, автобат своевременно не получил горючего и машины не предоставил. Это идет 1034-й стрелковый полк. Чтобы выполнить приказ и прибыть к исходу дня в район станции Угунур.

– Останови машину, – приказал водителю Фоменко.

Мощный мотор «хорьха» смолк. Со второй машины выпрыгнули на дорогу автоматчики из охраны.

– Мартынов, найди мне Текучева, – приказал генерал сидевшему на заднем сиденье адъютанту.

Майор сноровисто выбрался из машины и пошел выяснять местонахождение командира полка. Следом за ним из автомобиля вышли командующий и комдив, прошлись по дороге, разминая ноги после долгой езды.

– Раненько к полету готовятся! – вдруг полушепотом удивленно протянул Фоменко. – Зима, видать, ранняя будет.

– Что? – изумленно спросил комдив.

– Журавли, Степан Михайлович, скоро улетают, – произнес генерал. – Их печальное курлыканье всегда напоминает мне об Украине. Сколько же лет я не был в родных краях, и страшно подумать, что там сейчас.

Сгибнев, задрав голову, поискал глазами клин тоскливо и надрывно курлыкающих журавлей. Затормозивший рядом с ними ГАЗ-67 отвлек офицеров от птиц. Шагнув на землю через вырез на месте двери, Текучев вскинул к виску руку в приветствии.

– Здравия желаю, товарищ командующий!

– Во сколько полк вышел из пункта дислокации, майор? – спросил Фоменко.

– В пять утра. Хотели по холодку большую часть дороги пройти, но попали в сыпучие барханы, а жара и ночью донимает.

– Как у вас с обеспечением водой?

– Плохо. Один колодец по дороге был вычерпан – видно, артиллеристы лошадей поили, а возле второго стоит комендантская охрана, его японцы успели отравить при отходе. Остался только запас на полевой кухне. Люди очень устали.

– Мартынов, передай начальнику тыла, чтобы отправили в полк цистерну с водой. Координаты не забудь передать, – отдал Фоменко приказ адъютанту. – Объявите привал, Дмитрий Дементьевич. Бойцов накормить, выдать воды. Нам не хватало еще санитарных потерь, – хмуро произнес он. – Как доберемся до штаба, направлю вам из своего резерва машины.

– Есть объявить привал! Спасибо,

* * *

В Хайларе на въезде их остановил патруль. Майор Мартынов, переговорив со старшим, вернувшись в машину, доложил:

– Третий дом по Центральной улице. Уже все службы здесь устроились, товарищ генерал.

К вечеру небо затянуло тучами, дождь принес долгожданную прохладу. Рядом со штабом слышалось завывание автомашин, отголоски команд, переклички связистов. От соседнего дома донесся сердитый, распекающий говорок: видимо, старшина из хозяйственной роты отчитывал нерадивого повара. Все это было знакомо и выглядело так, как бывает при размещении любого крупного штаба. Фоменко прошел мимо часового. В здании штаба было довольно просторно. В большой комнате с тщательно занавешенными окнами горели электрические лампочки. За столом сидели вызванные Потокером начальники отделов и служб. Было накурено, дым синей паутиной плавал над столом. Грузный, с черными завитками кудрей на начинающей уже лысеть голове начальник штаба при виде Фоменко глянул на подчиненных темными навыкате глазами и подал команду встать. Все встали, вытянулись, поспешно погасив папиросы. Фоменко поздоровался и недовольно сказал:

– Впредь прошу на совещаниях не курить, не дурманить головы.

– Совещание уже окончено. Товарищи офицеры, прошу всех приступить к своим обязанностям, – отпустил Потокер подчиненных.

Фоменко снял фуражку, пристроил на вешалке и, пригладив ладонью густые волнистые волосы, устроился за столом.

– Устал до чертиков, напои-ка меня чайком, Герц Моисеевич, да новости последние расскажи.

Потокер отдал распоряжение ординарцу насчет ужина, а сам стал прибирать разложенные на столе документы.

– Нечем порадовать, Сергей Степанович. Погиб начальник штаба восемьдесят шестого корпуса, – хмуро произнес подполковник. – Мы ведь семьями дружили. Как Татьяна Иосифовна переживет гибель Федора, не представляю.

– Как это произошло?

– В десять утра на аэродром Дуншань приземлились два наших самолета. В одном из них был Харитонов. Он готовил штурм укрепрайонов и часто прилетал сам, проводя увязку взаимодействия частей корпуса с опергруппой армии. Японцы сформировали эскадрон смерти в Идун-Дай и заранее скрытно пробрались на территорию аэропорта. Смертники атаковали ручными бомбами и коктейлями Молотова. Самолет связи сгорел, а машину из управления повредил взрыв бомбы. Харитонова ранило осколком, сразу насмерть. Служба аэродрома подняла тревогу, пехотная рота и минометный взвод резерва уничтожили нападающих, но было поздно.

– Сколько уже лучших офицеров армии за эти дни потеряли, – закурив папиросу, с горечью произнес Фоменко.

– У меня к вам просьба, товарищ командующий. Я с Татьяной разговаривал по телефону, она просила похоронить Федора Ивановича в Даурии. Похлопочите, чтобы тело туда доставили. У нее все близкие погибли во время блокады Ленинграда. Пусть хотя бы к нему на могилу сможет ходить.

– Похлопочу, Герц Моисеевич. А в городе надо наводить порядок.

Контрразведка

Отдел контрразведки занимался переселением в бывшие помещения ЯВМ на Тверской улице. После ночевок в палатках было приятно оказаться под крышей, работать за нормальным столом, спать на нормальных кроватях. Хотя о сне контрразведчикам приходилось только мечтать. Оперативные группы непрерывно вели работу по выявлению и аресту сотрудников и агентов японских разведывательных и контрразведывательных органов, белогвардейцев и участников фашистских организаций.

Кабинет Шангина оснастили в первую очередь телефонной и ВЧ связью, невдалеке разместились шифровальный и дешифровальный отделы.

– К вам полковник Ваупшасов, – доложил дежурный.

– Не может быть! – удивленно произнес Шангин и, выйдя из-за стола, пошел навстречу вошедшему в кабинет высокому плечистому полковнику.

– Какими судьбами в наши края, Станислав Алексеевич? – спросил, пожимая крепко руку знаменитому разведчику-диверсанту.

– Визитом к вам обязан своему непосредственному начальнику – Георгию Ивановичу Мордвинову. Вы, наверное, в курсе Алексей Павлович, что Верховный сам назначил его начальником четвертого отдела Читинского Управления НКГБ?

– В курсе, Соколов мне уже сообщил, – ответил тот. – Вы устраивайтесь, Станислав Алексеевич. Я скажу, чтобы нам перекусить принесли. Вам чай, кофе, коньяк?

– Путешествуя с вами по Забайкалью, пристрастился к крепкому чаю с молоком. И сейчас бы не отказался от чашки. Я ведь как прилетел, так сразу к вам.

Шангин отдал распоряжение дежурному, а сам, устроившись напротив гостя, спросил:

– И на какую должность вы к нам в Маньчжурию?

– Начальником оперативной группы по очистке тыла. Перед отъездом Мордвинов попросил меня встретиться с мэром Хайлара и убедить его не подавать в отставку.

Шангин знал, что мэром города долгое время был пожилой китаец господин Пу. Но с приходом советских войск он подал заявление об отставке, ссылаясь на сложности в снабжении продуктами населения и японских военнопленных, на невозможность навести порядок и разместить возвращающихся беженцев.

– Я пытался возразить полковнику, что ни этикета китайского, ни обычаев не знаю, но… – развел руками Ваупшасов.

В комнату зашел ординарец, расставил на столе чашки, молочник, чайник с кипятком и фарфоровый заварочный чайник, тарелки с бутербродами.

– Вам покрепче, Станислав Алексеевич? – спросил Шангин.

– Да! Только молоко я сам добавлю. Такого чая, как я пил с вами в тайге, я уже нигде не пробовал, вода там у вас, что ли, особенная, – признался он, пробуя на вкус приготовленный напиток.

Шангину нравилась простота этого человека. В их среде о нем слагали легенды. Всю Гражданскую войну Ваупшасов провел на фронтах, четыре года участвовал в подпольной и партизанской борьбе в Западной Белоруссии. С 1924 года работал в органах государственной безопасности, выполнял задания за рубежом, во время войны формировал партизанское движение и возглавлял крупный партизанский отряд в Белоруссии.

Познакомились они в июле сорок пятого года. В то время уже во всю шла подготовка к Маньчжурской наступательной операции и появление Ваупшасова в Чите могло насторожить японцев, поэтому он прибыл под оперативным псевдонимом. По поручению генерал-лейтенанта Судоплатова, Шангин и он отправились в поездку по районам области. Оценка работы сотрудников четвертого отдела была высокой. В тревожные сорок первый – сорок второй годы они сумели в сжатые сроки, с соблюдением строжайшей тайны создать разведывательную и партизанскую сети на территории Забайкалья. Ими были заложены базы, оборудованы радиостанции, конспиративные квартиры, подобраны и обучены разведчики, диверсанты и партизаны. Если бы японцы решили начать войну, то все эти силы были бы задействованы[97].

– Так вы, Алексей Николаевич, тоже считаете, что мэр-китаец в Хайларе очень нужен? – Вопрос Ваупшасова вывел Шангина из задумчивости.

– Сохранить на посту господина Пу очень важно. Он своей властью может пресечь творящиеся безобразия и своим авторитетом оградил бы от клеветы наших военных.

– Так все у вас сложно? – Гость внимательно глянул светло-серыми серьезными глазами из-под широких вразлет бровей.

– Ситуация с властью в Маньчжурии очень неоднозначна. Существовавшее под пятой японцев государство Маньчжоу-Го ликвидировано, как и японские властные структуры. В нескольких вновь образованных провинциях у власти остались китайские губернаторы, в крупных городах есть

– Ладно, – наморщив заметно покатый лоб, согласился Ваупшасов. – Переводчика дашь?

– Не потребуется. Господин Пу владеет русским языком. А по поводу этикета – он обыкновенный, говорить правду и уважать собеседника. Ваша фигура Героя Советского Союза, ветерана нескольких войн произведет впечатление на мэра. Ему ведь далеко не все равно, кто к нему придет уговаривать.

Их разговор прервал телефонный звонок. Шангин взял трубку и, выслушав, передал полковнику:

– Станислав Алексеевич, вас разыскивает адъютант генерал-лейтенанта Фоменко.

Военный совет

Фоменко провел в воинских частях целый день, немного отдохнул и уехал с утра в дивизии. Подготовка к наступлению, державшая всех в напряжении последние дни, подходила к концу. Войска и артиллерия уже стояли на позициях. Сводка материальных средств, за редкими исключениями, соответствовала тому, что запланировали.

Из донесений он знал, что самые тяжелые бои и самые большие потери на Забайкальском фронте были в 36-й армии в районе Хайлара. Наконец наступил момент сломить ожесточенно сопротивлявшегося противника и принудить его или к капитуляции, или уничтожить вместе с крепостными сооружениями.

Военный совет командующий назначил на шесть часов вечера, чтобы ознакомить командиров дивизий, бригад и начальников родов войск с планом разгрома Хайларского укрепрайона.

– Маньчжурская оперативная группа армии переходит в наступление семнадцатого августа. Наша задача – прорвать оборону противника, уничтожить его сооружения, живую силу и полностью очистить город от мелких групп диверсантов. Готовность войск к наступлению назначаю на семь часов утра, – начал доклад Фоменко. – 293-я дивизия и Вторая отдельная артиллерийско-пулеметная бригада будут действовать в районе узла сопротивления Хэнаньтай, горы Форт и южнее высоты Ипподром-Шитон, обеспечивая свой левый фланг до Священной рощи включительно. Первая отдельная артиллерийско-пулеметная бригада и восемьдесят седьмой отдельный артиллерийский дивизион с двумя взводами инженерного батальона нанесут удар правым флангом в западном направлении на высоты южнее Ипподром-Шитон.

94-я дивизия продолжит удерживать узел сопротивления Оботу, по обрыву поймы реки Хайлархэ, не допуская хода противника на восток. С утра восемнадцатого августа дивизия главными силами начнет ликвидацию противника на высоте Идун-дай и высоте Линтай, наступая с рубежа занимаемого мотобатальоном в южном направлении.

Резерв Оперативной группы: первый батальон тысяча тридцать второго стрелкового полка займет оборону по восточному берегу реки Иминьгол между Хайларским мостом и взорванным мостом через реку Имингол, сменив там сводный отряд под командованием заместителя командира 94-й дивизии Смирнова.

Главным силам оставаться в прежнем районе на случай, если противник попытается прорваться к востоку.

Офицеры внимательно слушали командующего, отмечая необходимое на своих оперативных картах. Особенно подробно обсуждали артиллерийскую подготовку и взаимосвязь между частями. Когда Военный совет закончился, Фоменко попросил остаться командира Первой артиллерийско-пулеметной бригады Павлова-Разина и начальника оперативной группы по очистке тыла Ваупшасова.

– Положение в городе начинает накаляться. Это в газетах, из политических соображений, необходимо писать, что все жители Маньчжурии рады приходу нашей армии. Но вам я могу сказать, что часть китайцев и белых эмигрантов относятся к нам враждебно. На протяжении нескольких дней после того, как наши войска заняли Хайлар, стреляли из домов, сараев, подвалов, пытались поджечь склады не только японцы. Вот несколько последних случаев, когда, пользуясь беспечностью наших военнослужащих, их убили или пытались убить, – произнес Фоменко и зачитал из листка донесения контрразведки:

– Два советских разведчика в Старом городе зашли в дом напиться воды. Находившийся там китаец раскланялся, подал им воды, а затем топором попытался убить лошадей. На разъезде Мергел два шофера ночью заехали отдохнуть в китайскую фанзу, хозяин их встретил гостеприимно, угостил и предложил отдохнуть. Когда бойцы уснули, он их зарезал. Есть случаи, когда японцы маскируют своих шпионов под местных жителей. Последние проникают в расположение частей, беседуют с бойцами и офицерами, жалуются на тяжелую жизнь при японцах. После их ухода противник по этому месту открывает ружейно-пулеметный огонь.

Фоменко отложил бумагу в сторону. Закурил и прошелся по кабинету.

– К сожалению, подобных фактов много. Мы пришли в Маньчжурию как освободители, чтобы помочь китайскому народу избавиться от японской оккупации, но сейчас, когда победа нами почти одержана, многим, в том числе американским, английским союзникам, и тому же Гоминдану не нравится, что под нашим контролем оказалась огромная территория Северного Китая. Они будут делать все, чтобы поссорить наши народы. Поэтому я попросил Политуправление фронта рекомендовать нам опытных командиров, способных навести в городе порядок и не вступить в конфликт с местным населением.

– В Управлении НКГБ в Чите меня ввели в курс дела, – сказал Ваупшасов. – Я бы предложил вам, Сергей Степанович, издать приказ. – Он открыл папку, что принес с собой, и зачитал с листка: – «В связи с многочисленными случаями диверсий и шпионской деятельности японо-маньчжурских военных властей против Красной армии указать командирам и политорганам на необходимость повышения революционной бдительности и настороженности. Принять меры к усилению охраны штабов, складов и военных объектов. Генералам и офицерам запретить ходить без охраны. Улучшить разведку водоисточников, тщательно производить прочесывание населенных пунктов, лесных и горных массивов».

– Этот приказ будет своевременным, я отдам распоряжение начальнику штаба, – согласился с ним Фоменко и обратился к командиру Первой артиллерийско-пулеметной бригады Павлову-Разину:

– Ефим Николаевич, во время войны с Германией вы были полковым комиссаром, после освобождения города Россоши от немцев стали там военным комендантом. Поэтому выбор пал на вас. С завтрашнего дня вы назначаетесь военным комендантом Хайлара и примите все дела у Апрес Сейрановича Григорьяна.

– В чем будут заключаться мои обязанности? – спросил полковник.

– Охрана коммуникаций, телефонных узлов и линий, телеграфной связи, железной дороги, станций, складов и госпиталей. Собрать у населения огнестрельное и холодное оружие на армейские склады. Разрешить движение гражданского населения как в черте города, так и за его пределами с шести до двадцать одного часа. Разрешить передвижение из одного населенного пункта в другой только с ведения военной комендатуры, с обязательной регистрацией. Прочесывание населенных пунктов и прилегающей к ним местности военными патрулями, а также наведение порядка и очищение их от противника.

– Работы предстоит немало, я

– Да, можете. Политуправление настоятельно рекомендует нашим военным комендатурам при обеспечении порядка добиваться сохранения сложившегося уклада жизни у населения.

– В Хайларе японцы открыли более шестидесяти различных борделей, казино и опиумных лавок. Они отравляют жизнь китайского общества, и мы должны поддерживать этот сложившийся уклад жизни? – удивленно глядя на Фоменко, спросил Попов-Разин.

– Я, думаю, что нам нужно в первую очередь ликвидировать диверсионные группы и помочь организовать органы местной власти. А в своей стране пусть китайцы разбираются сами, – ответил тот.

Капитуляция

В блиндаже командного пункта полка было душно. Трехлинейная керосиновая лампа освещала складной стол. Крепко сбитый в плечах, с заметными залысинам над высоким лбом командир полка Текучев, отмечавший что-то на карте, спросил, не поднимая головы:

– Все собрались?

– Все, – ответил командир артиллерийского дивизиона Марасанов, глянув на столпившихся у стола офицеров.

– Тогда начнем. Правый фланг нашего полка начинается от горы Форт, левый захватывает Священную рощу включительно. Андреев… – Текучев повернулся всем телом к начальнику разведки. – Ты сегодня ночью отправишь своих разведчиков как можно глубже в расположение врага. Завтра нам будет нужна точная корректировка огня артиллерии. – Майор перевел взгляд на командиров артиллерийских дивизионов и, очертив кружки на оперативной карте, распределил: – Бовкунов, ты прикрываешь первый батальон, Болагур – второй, а ты, Марасанов, третий. Возьмите на заметку все высотки. Японцы оборудовали каждую из них огневыми точками. Наша пехота пойдет с востока на запад, будете прикрывать ее огнем. Связь со мной держать постоянно.

– Схему огня по конкретным огневым целям мы получили, Дмитрий Дементьевич. Орудия поставим на открытые огневые позиции и стрелять будем прямой наводкой. Самоходки полку выделили? – спросил капитан Бовкунов.

В тридцать девятом он участвовать в боях на Халхин-Голе, и знал, как ожесточенно сражаются японцы.

– Сказали, что подойдут, Егор Алексеевич. Протяженность нашего участка фронта большая. Боекомплект подвезли всем достаточно?

– Думаю, хватит, но вы же знаете, товарищ майор, что его достаточно никогда не бывает, – ответил за всех Болагур.

Он знал, что многоопытный, повоевавший Текучев без артиллеристов в атаку не шел, считал, что чем больше за спиной орудий, тем пехоте надежней. Сибиряк к бою готовился основательно, требовал от командиров батальонов закапывать роты в землю на полный профиль и мог лично пройти по траншеям, деловито пощупать брустверы и уточнить ориентиры.

– Все, расходимся по местам. Пять часов на сон, потом за работу. Еще раз по позициям пройдите, хорошо все проверьте, – напомнил офицерам Текучев.

* * *

После полуночи лейтенант Карташов привел разведчиков на передовую. В землянке пехоты, на плащ-палатках брошенных на землю, укрывшись шинелями с головой, похрапывали солдаты, отсыпались перед беспокойной ночью.

– Пехотная разведка нашла место, где нет сплошной линии обороны. Вчера туда днем била наша артиллерия, видимо, из-за высоких потерь японцы оставили эту позицию и ушли. Ребята вас туда проводят, а там уже сами просочитесь мимо японцев, – сказал поджидавший их начальник разведки полка.

Они прошли от передовой около двух километров незамеченными. Здесь Карташов разделил их на три группы, указал сектора наблюдения, до которых надо было продвинуться в глубину еще километра полтора. Он показал на карте, где будет находиться с радистом сам, и приказал подтянуть туда связь.

– Ну, я пошел к своим, парни. Вы тут аккуратней. Наши хоть и много японцев покрошили, но они все равно иногда из подземных ходов вылазят, – посоветовал сопровождавший их сержант и неслышно исчез в ночи.

Взвод ходил в разведку не в первый раз, но холодно-щекочущее чувство опасности не покидало каждого. Низкое ночное небо иногда расцвечивалось огненными хвостами мин и сигнальных ракет. С ветром приносило тошнотворный запах разлагающихся трупов.

Группе старшего сержанта Дружинина достался участок невдалеке от Священной рощи. Сопки перед ними были изрыты взрывами. На заросших травой склонах виднелись вырванные с корнем железобетонные доты, возле них груды камней. Они поднялись на небольшой бугор, нашли заросшую мелким кустарником траншею, углубили ее, подкопали место для рации, установили стереотрубу, тщательно замаскировались.

– Обзор здесь хороший, отсюда и будем наблюдать – сказал приземистый, плотный старший сержант, с седыми жесткими волосами. Совсем недавно ему исполнилось тридцать пять, но выглядел он намного старше. – Данила-мастер, пока тихо тяни связь к лейтенанту и бегом обратно к нам, – дал он команду молодому телефонисту.

Сидели в ожидании рассвета, курили, пряча огонек самокруток в рукав.

– Говорят, японцы вырезали батарею. Сняли часовых, набросились на спящих. И ножами… Мало кто уцелел… – сказал усатый ефрейтор Емельянов, настороженно исподлобья поглядывая по сторонам.

– Делайте выводы, если на нас наткнутся, то пощады от самураев никому из нас не будет, так что обзор на все триста шестьдесят градусов, – сказал Дружинин и приник к стереотрубе, проверяя видимость. – Что-то наш Гурченко потерялся, – озабочено произнес он, взглянув на часы.

– Здесь я, – темноволосый, ладно сбитый Данила ужом пробрался в траншею. – Сейчас связь проверю. «Кедр», «Кедр» ответь, я «Береза», я «Береза», – заговорил он речитативом, услышав ответ, передал трубку телефона командиру отделения.

Ущелья и низины начал заполнять лиловый туман. Воздух вокруг посинел, заблестела облитая росой трава. Бойцы поеживались от холодной сырости, жались ближе друг к другу.

– Покурить охота, – разминая в узловатых пальцах папиросу, сказал ефрейтор.

– Убери подальше. Японцы близко и ветер в их сторону, еще учуют, – хмуро глянул на него старший сержант.

В серой мути рассвета на высоте напротив проступила целая шеренга дотов.

– Это наши цели. Нужно узнать, какие из них еще не оставлены японцами и действуют, – указал на японские сооружения Дружинин.

Сопки, окружающие Хайлар, содрогнулись от огня артиллерии ровно в семь часов утра. Шквал огня плавил землю. На окоп разведчиков наползал едкий запах тола. Близкие разрывы сотрясли землю, сопки заволакивал бурый дым. Японцы, как всегда, ушли по извилистым ходам в подземные укрытия. Но снаряды тяжелой артиллерии крошили и броневые колпаки, и крытые траншеи, и воздуховоды, через которые поступал воздух в подземелья.

Несколько тяжелых снарядов попало в склад с боеприпасами невдалеке от дотов. Перекрытия крыши взметнулись вверх, дохнуло обжигающим жаром. Снаряды начали с треском лопаться, с визгом разлетаясь осколками. Вокруг все было охвачено огнем, горело, рвалось, трещало. Казалось, ничто не должно было уцелеть на истерзанной земле. Но японские позиции после артналета вновь ожили.

Отделение Дружинина, не отрываясь от стереотрубы засекало обнаруженные артиллерийские, минометные, пулеметные огневые позиции, скопления пехоты, следили за ведением огня наших батарей, за точностью попадания снарядов. Если случались недолеты или перелеты, сразу же давали корректировку. Расчеты делали моментально, в уме. Вся ценность их данных для отстоящих на километры батарей была в оперативности.

Несмотря на

Косматое солнце на затянутом дымом небе уже садилось за сопки, когда бой стал стихать. Лейтенант Карташов приказал отделению возвращаться обратно. Дружинин, видя, что бойцы устали, решил не идти кружным путем, по которому заходили на наблюдательный пункт, а спрямить и идти мимо рощи. Удача на этот раз отвернулась от разведчиков, и они наткнулись на японцев, видно, отправлявшихся в тыл наших войск. Спрятались в ближнюю траншею. Лежали, выжидая – вдруг не заметят? В низине, за кустами шиповника, замелькали фигуры в песочного цвета форме, в касках с камуфляжной сеткой.

Отвалясь на бок, Дружинин метнул гранату, следом вторую. Снизу раздались крики раненых, захлопали винтовочные выстрелы. Данила выполз на бруствер, раскинул ноги в траве и стал прицельно выпускать короткие очереди из автомата. Емельянов отстреливался с другой стороны траншеи. Японцы, выстроившись в цепь, упорно лезли вверх по склону. Уже видны были перекошенные от злости лица, плоские вороненые штыки.

– Гранатами их, ребята! – крикнул старший сержант, швыряя в атакующих одну за другой лимонки.

Емельянов привстал, бросил гранату и, поймав пулю, застонал, упав на бруствер.

Гурченко вынырнул откуда-то сбоку, схватил под мышки Емельяненко и оттащил на дно траншеи.

– Как вы там? – не оглядываясь, крикнул Дружинин.

– Нормально, Андрей Гаврилович, Емельяненко жив, – торопливо разорвав перевязочный пакет, ответил Данила.

Цепь японцев заметно поредела, беспорядочно стреляя, они залегли. Данила пристроился с автоматом невдалеке от Дружинина, спросил, глядя в прорезь на рассыпавшиеся на склон сопки фигуры.

– Что будем делать, товарищ старший сержант? Долго не продержимся, патронов у нас мало.

– Они скоро поймут, что нас здесь двое и постараются захватить. Передавай наши координаты и сообщи: окружен противником – огонь на меня!

Орудийный гром сотрясал сопку недолго. Дружинин открыл глаза, шевельнулся и почувствовал, как с затылка осыпаются струйки земли. Голова трещала, как будто по ней кто-то колотил молотком. Вытащил придавленные песком руки и ноги, с усилием выгнул спину и выбрался из-под завала.

Гурченко выбрался сам и откапал засыпанного Емельянова. Ефрейтор в суматохе потерял много крови и был очень бледным.

– Сможешь дойти до передовой? – спросил Дружинин, пристраивая ему руку на перевязь.

– Смогу, куда я денусь, если бог войны меня пощадил, – слабо улыбнувшись, ответил тот. – Мне бы водочки, Андрей Гаврилович, чтобы взбодриться.

– Держи, – отвинтив крышку, протянул ему флягу Дружинин.

До передовой линии пехоты они добрались глубокой ночью, их проводили до КП полка, а Емельянова отправили в медсанбат.

* * *

Назавтра батареи полка выдвинулись вперед и вели огонь прямой наводкой прямо по амбразурам дотов. По целям на территории противника продолжала бить тяжелая артиллерия.

Но вот пулеметы японцев затихли, и в атаку поднялся батальон японских смертников. С одними мечами, с закатанными рукавами и в расстегнутых кителях, с криками «Банзай!» они контратаковали отчаянно и безнадежно. Их танки давно сгорели, артиллерийские позиции были подавлены. Поднимая пехоту без прикрытия, командование обрекало ее на истребление.

Артиллеристы развернули свои батареи для стрельбы прямой наводкой по пехоте и открыли огонь шрапнелью. После нескольких залпов от японского батальона осталось меньше половины. Наша пехота поднялась в контратаку и перебила оставшихся.

После этого стрельба смолкла с обеих сторон и наступила странная тишина. А потом над японскими позициями начали робко подниматься белые лоскуты, и вдруг весь склон запестрел белыми флагами.

Японцы молча шли, построенные повзводно, бросали карабин или винтовку, кланялись, отходили к нашим бойцам, которые брали их под охрану. Стукался приклад о приклад, ствол о ствол. Гора винтовок, пистолетов, подсумков росла.

Солдаты молчаливо, с любопытством всматривались в бесконечную ленту людей в желто-зеленых мундирах. Ни офицеры, ни тем более солдаты не пытались сделать харакири. Низкорослые, кривоногие, скуластые, немало в очках, в основном молодые, шли шаркая ботинками, сутулясь, под фуражечки, под кепи засунуты от жары полотенца. Спокойные, даже покорные. Было видно по лицам, что их не трогают трупы товарищей, валяющиеся всюду, среди минных воронок, на брустверах окопов.

Напряжение боя ушло. Красноармейцы, не занятые приемом пленных, разошлись по группкам, сидели молчаливые, расслабленные.

Они еще не знали, что до окончательной победы над Японией осталось две недели, но самую тяжелую солдатскую работу они уже совершили – неприступная твердыня Хайларской крепости пала.

Начальник штаба 36-й армии генерал-лейтенант Рогачевский докладывал в штаб Забайкальского фронта: «Гарнизон Хайларского укрепрайона капитулировал 18.08.1945 года во главе с комендантом – генерал-майором японской армии Номура. В плен сдалось 4218 человек».

Хроника исторических событий и данные из биографий

1. Школа особого назначения (ШОН)ГУГБ НКВД СССР, созданная в 1938 г., размещалась в Подмосковье, в пяти зданиях, скрытых в глухих лесных массивах. В разведывательной школе курсанты изучали языки, русскую и иностранную литературу, географию и другие дисциплины, обучались хорошим манерам, дипломатическому этикету, вырабатывали вкус и умение красиво и модно одеваться. Также курсантов обучали радиотехнике, шифровальному делу, приобретению и поддержанию связи с агентурой и другим премудростям разведки.

Источник:

Из личной переписки автора с Алексеем Владимировичем Соловьевым, почетным членом Академии военных наук Российской Федерации, забайкальским историком и краеведом, полковником КГБ – ФСБ.

2. Михаил Петрович Чумаков

Источник:

История болезни / Общество и наука / Exclusive: [В разгар холодной войны, пока политики враждовали, ученые США и СССР объединились, чтобы остановить эпидемию полиомиелита. Вакцину против этой болезни, изобретенную в США, смогли испытать в СССР. Это заслуга одного из самых известных российских вирусологов академика АМН Михаила Чумакова. Об этой истории «Итогам» рассказал его сын, ныне сотрудник американской FDA Константин Чумаков] // Электронная библиотека RoyalLib.com сайт // Итоги. 2013. № 41.

Астахова А.История болезни [Сын фельдшера и неграмотной крестьянки, истинный герой науки. Он остановил эпидемию полиомиелита, но не смог преодолеть брежневский застой] // Алла Астахова. ru: сайт [публикуются статьи и интервью независимого медицинского журналиста, а также материалы экспертов отрасли].

3.Павел Анатольевич Судоплатов(7 июля 1907 г., Мелитополь, Украина – 24

Источники:

Судоплатов П.Победа в тайной войне, 1941–1945 гг. М.: Алгоритм, 2018.

Судоплатов П.Разведка и Кремль. Воспоминания опасного свидетеля. М.: Алгоритм, 2016.

4. Чан Кайши, предательство китайских коммунистов в 1927 г.

Источник:

Зеленая банда и Шанхайская резня // www.timenote.info/ru: Международная энциклопедия людей, мест и событий.

5. Конфликт на КВЖД.

Источники:

Абалова Н.Е.История КВЖД и российской эмиграции в Китае: международные и политические аспекты истории (первая половина XX в.). М.: Русская панорама, 2005.

Аблажей Н.Н.Конфликт 1929 г. на КВЖД и его последствия // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: История, филология. 2006. Т. 5. В. 1. С. 57–62.

Авченко В.Советский блицкриг в Маньчжурии: красноармейцы против белокитайцев [22 декабря 1929 г. завершился конфликт на Китайско-Восточной железной дороге] / Василий Авченко // Новая газета во Владивостоке. 2019. № 523.

Вартанов В.Н.Бросок в Китай // Militaryarticle.ru: сайт.

Ливенцев Д.В.Роль Амурской флотилии в 1920-х гг. в безопасности Дальневосточного региона // Сайт Дмитрия Вячеславовича Ливенцева.

Советско-китайский военный конфликт (1929 г.) // Россия и СССР в войнах XX века: Потери вооруженных сил: Статистическое исследование / Под общ. ред. Г.Ф. Кривошеева. М.: Олма-пресс, 2001. С. 157–163.

Стрельбицкий К.Б.Корабли и суда китайской Сунгарийской флотилии в 1929 г. // Бриз. 1997. № 2.

Федюнинский И.И.На Востоке: Мемуары. М.: Воениздат, 1985.

Черепанов А.И.Поле ратное мое / Лит. ред. М.Ф. Лощица. М.: Воениздат, 1984.

В Огненном Кольце – ВОЙНА и МИР: История, факты и документы: / Павел Краснов, Русский проект // Warandpeace.ru: сайт.

6. Продажа КВЖД.

Источник:

Кротова М.В.СССР и российская эмиграция в Маньчжурии (1920—1950-е гг.): диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук / Кротова Мария Владимировна; Санкт-Петербургский государственный экономический университет. СПб., 2014.

7. Вакамацу Юдзиро– генерал-майор ветеринарной службы, бывший с 1941 по 1945 г. начальником «Отряда № 100», который занимался производством бактериологического оружия, а также осуществлял диверсии путем заражения водоемов, пастбищ и скота бактериями сибирской язвы, сапа и других эпизоотий.

Источник:

Материалы Хабаровского судебного процесса 1949 г. по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. – М.: Госполитиздат, 1950.

8. Харбинская разведшкола.Отдел разведки Читинского Управления НКГБ собрал и обобщил в начале 1945 г. информацию о харбинской разведшколе. Ее открыли в 1937 г. В 1941 г. начальником школы назначили японца Цуругу. Его помощником был С.И. Долов, который в 1945 г. стал начальником общего отдела Главного бюро по делам российских эмигрантов в Харбине. Здание школы размещалось на Цицикарской улице, № 14, в бывшем доме Оксаковской гимназии. Выпускники харбинской разведшколы успешно выполняли задания, но в целом не смогли противостоять советским органам контрразведки, которые сумели защитить важные секреты и пресекли деятельность многих из них.

Источник:

Соловьев А.В.Тревожные будни Забайкальской контрразведки: говорят архивы спецслужб Забайкальского края. – 2-е изд., исп. и доп. СПб.: Русь, 2019.

9. Лихорадка «Сонго».Оноуэ Масао, майор медицинской службы, врач-бактериолог, бывший начальник филиала № 643 отряда № 731 японской Квантунской армии: «В руководимом мною 643-м филиале отряда 731-н производилась подготовка кадров лаборантов-бактериологов, которых всего за время моей работы в филиале было подготовлено 160 человек. Филиалом также производилось размножение и вылавливание грызунов (морских свинок, белых крыс, мышей и кроликов), которые направлялись в штаб 731-го отряда, где они использовались для изготовления бактериологического оружия и производства опытов для изучения лихорадки «Сонго».

Источник:

Протокол допроса обвиняемого Оноуэ Масао 6 декабря 1949 г., город Хабаровск // Материалы судебного процесса по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. М.: Госполитиздат, 1950. С. 68–70.

10. Ялтинская конференция.

Источник:

Ялтинская конференция: Историческая справка / Министерство иностранных дел Российской Федерации // Mid.ru: сайт.

11. Митерев Георгий Андреевич(1900–1977). С июня 1939 г. – нарком здравоохранения РСФСР, а с сентября 1939 по 1947 г. – нарком (затем министр) здравоохранения СССР. В период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. при активном его участии проведена большая работа по организации лечения раненых и больных воинов Советской Армии в тылу страны, способствовавшая их возвращению в строй. Являясь уполномоченным Государственного комитета обороны, Г.А. Митерев руководил проведением мероприятий по предотвращению эпидемий в стране и ликвидации сан. последствий войны. Он принимал активное участие в разработке планов восстановления и развития здравоохранения СССР в послевоенные годы. Был председателем оргкомитета по созданию АМН СССР.

12. Абакумов Виктор Семенович(24 апреля 1908 г., Москва – 19 декабря 1954 г., Ленинград).

4 февраля 1943 г. ему присвоено звание комиссара ГБ 2-го ранга. Весной 1943 г. после реорганизации военную контрразведку вывели из подчинения Берии Л.П. Теперь Главное управление контрразведки Смерш подчинялось И.В. Сталину. Начальником вновь созданного органа ГУКР Смерш НКО стал Абакумов В. С., одновременно он занимал должность заместителя наркома обороны СССР.

С 9 июля 1945 г. присвоено звание генерал-полковника. С 4 мая 1946 по 4 июля 1951 г. занимает должность министра государственной безопасности СССР. Был отстранен от должности министра по доносу следователя следственной части МГБ подполковника М.Д. Рюмина.

12 июля 1951 г. арестован по обвинению в измене Родине. Содержался в Сокольнической тюрьме МВД («Матросская тишина»), с февраля 1952 г. – в Лефортовской, и с ноября 1952 г. – в Бутырской тюрьме. Подвергался пыткам, однако вины не признал. Военной коллегией Верховного суда СССР был признан виновным и приговорен к расстрелу с конфискацией имущества. В 1990-е гг. дело Абакумова было пересмотрено: 28 июля 1994 г. его действия были переклассифицированы на статью 193—17, п. «б» (злоупотребление властью), а в 1997 г. мера пресечения заменена на 25 лет заключения в ИТЛ без конфискации имущества. Награды: орден Красной Звезды, два ордена Красного Знамени, орден Суворова I степени; орден Суворова II степени, орден Кутузова I степени; знак «Почетный работник ВЧК – ГПУ (XV)», шесть медалей.

13. Меркулов Всеволод Николаевичзанимал должности

7 мая 1946 г. снят с поста министра государственной безопасности СССР. 18 сентября 1953 г. арестован по «делу Л.П. Берии». Содержался в Лефортовской, затем Бутырской тюрьмах МВД, 18 ноября 1953 г. выведен из состава кандидатов в члены ЦК КПСС. Был обвинен в преступлениях, предусмотренных статьями 58—1 «б», 58—8, 58–11 УК РСФСР (конкретный квалифицирующий признак в обвинительном заключении не указан), Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР 23 декабря 1953 г. приговорен к ВМН. Расстрелян. Не реабилитирован.

Награды: знак «Почетный работник ВЧК – ГПУ (V)»; орден Ленина; орден Республики Тува; орден Кутузова I степени; орден Красного Знамени; девять медалей.

14. Лаврентий Павлович Берияродился 29 марта 1899 г. в городе Меркеули, в Российской империи (сегодня – Республика Абхазия). С 22 марта 1939 г. – кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б). 30 января 1941 г. Л.П. Берии было присвоено звание генерального комиссара государственной безопасности. 3 февраля 1941 г. был назначен заместителем председателя Совета народных комиссаров СССР. Он курировал работу НКВД, НКГБ, наркоматов лесной и нефтяной промышленности, цветных металлов, речного флота, контролировал производство самолетов, моторов, вооружения, минометов, формирование авиационных полков и их своевременную переброску на фронт. 8 декабря 1942 г. Берию включили в состав Оперативного бюро ГКО, а в мае 1944 г. назначили заместителем председателя ГКО и председателем Оперативного бюро ГКО. Фактически Берия в годы войны был вторым в стране после Сталина человеком и играл ключевую роль не только в управлении спецслужбами, пограничной и внутренней охраной, милицией, но и в руководстве хозяйственным комплексом. Под его контролем находились все Народные комиссариаты – оборонной промышленности, железнодорожного транспорта, водного транспорта, черной и цветной металлургии, нефтяной, химической, угольной, резиновой, электротехнической, бумажно-целлюлозной промышленности. Советская промышленность в годы войны работала бесперебойно, наращивала темпы производства не только вооружения, но и других важных товаров.

Проявил себя талантливым организатором. В 1943 г. удостоен звания Героя Социалистического Труда. В июле 1945 г. присвоено звание Маршала Советского Союза. Именно под руководством Берии действовала советская внешняя разведка, которая и получила информацию о проектах по созданию ядерного оружия в Великобритании, США и Германии. Берия организовал развитую систему обеспечения атомного проекта – кадрового, материального, технического, организационного. Были пересчитаны все ученые-ядерщики, сведены в коллективы, начата ускоренная подготовка молодых специалистов. В результате за 3,5 года в стране, разрушенной войной и параллельно отстраивавшей уничтоженную гитлеровцами инфраструктуру, с нуля была создана атомная промышленность: не только ядерное оружие, но и атомные электростанции, ракеты, космические корабли. Роль Берии в появлении у СССР ядерного оружия не вызывает никаких сомнений.

После смерти И.В. Сталина Берия возглавил объединенное МВД, являясь также первым заместителем председателя Совета Министров СССР. В марте – июне 1953 г. внес ряд предложений, связанных с внутренней и внешней политикой, в том числе об амнистии некоторых категорий заключенных, закрытии «дела врачей», свертывании «строительства социализма» в ГДР и др.

26 июня 1953 г. Берия был арестован на заседании Президиума (Политбюро) ЦК КПСС. Обвинен в шпионаже, «морально-бытовом разложении», в стремлении узурпировать власть и реставрировать капитализм. Лишен партийно-государственных постов, званий и наград. Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР под председательством маршала И.С. Конева 23 декабря 1953 г. приговорило Л.П. Берию к расстрелу. В тот же день приговор был приведен в исполнение.

Источники:

Бабич Исай Яковлевич // История отечественных спецслужб и правоохранительных органов: сайт.

Берия Лаврентий // История РФ: главный исторический портал страны.

Петров Н.В.Кто руководил НКВД, 1934–1941: Справочник / Н.В. Петров, К.В. Скоркин; Общество «Мемориал», РГАСПИ, ГАРФ / Под ред. Н.Г. Охотина, А.Б. Рогинского. М.: Звенья, 1999.

Петров Н.В.Кто руководил органами госбезопасности, 1941–1954: биографический справочник / Н.В. Петров; Междунар. о-во «Мемориал», Рос. гос. арх. соц. – полит. истории, Центр. арх. ФСБ России. М.: Междунар. о-во «Мемориал»; Звенья, 2010.

15. Ближняя дача Сталина

Источники:

Дангулов С.А.Кузнецкий мост. В 3 кн. М.: Терра, 2005.

Девятов С.В.Ближняя дача Сталина: Опыт исторического путеводителя / Девятов С.В., А.В. Серегин, Ю.В. Юрьев, А.Н. Шефов; под ред. Ю.В. Сигачева. М., 2011.

16.«Отряд № 731».По свидетельству Г.Г. Пермякова, бывшего сотрудника Хабаровского краевого центра МВД и переводчика на Хабаровском процессе 1949 г., «Отряд № 731» попал в поле зрения советской военной разведки с самого начала его строительства, после того как японцы проложили новую дорогу от Харбина до захудалого поселка Пинфань.

Источники:

Материалы Хабаровского судебного процесса 1949 г. по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. – Москва: Гос. изд-во полит. лит., 1950.

Супотницкий М.В.Очерки истории чумы: в 2 кн., 37 очерков: Чума добактериологического периода / М.В. Супотницкий, Н.С. Супотницкая // Электронная библиотека RoyalLib.com сайт.

Супотницкий М.В.Очерк XXXIV: Чума от дьявола в Китае (1933–1945) / М.В. Супотницкий, Н.С. Супотницкая // Очерки истории чумы. В 2 кн., 37 очерков: Чума добактериологического периода // Электронная библиотека RoyalLib.com сайт.

Моримура Сэйити.Кухня дьявола: документальная книга / Пер. с яп. М.: Прогресс, 1983.

17. «Маньчжурский отряд 100»Квантунской армии был сформирован в 1935 г. Ответственным за этот отряд был начальник ветеринарного управления штаба Квантунской армии генерал-лейтенант ветеринарной службы Такаацу Такахаси. Непосредственно же командовал отрядом генерал-майор ветеринарной службы Юдзиро Вакамацу, работавший под руководством Такахаси. Задачей «Отряда 100» было создание бактериологического оружия, предназначенного для поражения животных и растений. Кроме того, в основу работы «Отряда 100» были положены эксперименты и исследования над людьми. Основная база отряда находилась в десяти километрах южнее Чаньчуня – в местечке Мэнцзятунь. Штат его сотрудников насчитывал 800 человек. В отряде имелось два отдела. 1-й отдел занимался разработкой методов ведения бактериологической войны. 2-й отдел вел работу по нескольким направлениям – исследование и производство бактерий сибирской язвы, исследование и производство бактерий сапа, исследование и производство головневых грибов и вирусов мозаики, исследование и производство химических отравляющих веществ, исследование и производство бактерий чумы, тифа и других особо опасных бактерий. Филиалы «Отряда 100» дислоцировались в Хайларе, Линькоу, Суньу, испытательный полигон-аэродром находился на станции Аньда.

Источники:см. в п. 16

18. Сиро Исии– генерал-лейтенант медицинской службы. Родился в 1892 г. в деревне Тиеда-Осато (ныне город Сибаяма) префектуры Тиба. Исии был четвертым сыном в помещичьей семье, у которой вся округа брала в аренду землю. В молодости он увлекался идеями буддийской секты Нитирэн и разделял идею о «гармонии небесных и земных законов», изложенную в Сутре Лотоса. Еще он преклонялся перед германским «железным канцлером» Бисмарком. Окончив школу в Тиба, а

Источники:см. в п. 16.

19. Город Никольск-Уссурийскийбыл переименован в Ворошилов в честь советского военачальника Клима Ворошилова. 29 ноября 1957 г. название города было изменено еще раз, с того времени он называется Уссурийск.

20. Худяков Сергей Александрович(25 декабря 1901 (7 января 1902) – 18 апреля 1950 г.), советский военачальник, маршал авиации (1944). С апреля 1945 г. – командующий 12-й воздушной армией. В августе 1945 г. участвовал в разгроме японских милитаристов на Дальнем Востоке. Награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденами Суворова I и II степени, орденом Кутузова I степени, орденом Красной Звезды и медалями.

Источник:

12-я воздушная армия (12 ВА) // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт – Воинские части: раздел.

21.Соколов Иван Михайлович– генерал-полковник авиационно-технических служб. С июня 1945 г. И.М. Соколов – командующий 9-й воздушной армией, которая в составе 1-го Дальневосточного фронта участвовала в советско-японской войне 1945 г. В Маньчжурской стратегической наступательной операции ее соединения наносили бомбовые удары по военным объектам противника в районах городов Чанчунь и Харбин (Китай), поддерживали наступление войск 1-й Краснознаменной и 5-й армий, дезорганизовали работу тыла противника, обеспечивали высадку десантов на аэродромы Харбина, Гирина (Китай), Вонсана, Хамхына (Северная Корея) и др.

Источник:

9-я воздушная армия (9 ВА) // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт – Воинские части: раздел.

22. Читинский институт эпидемиологии, микробиологии и гигиены.

Источники:

Малая энциклопедия Забайкалья. Здравоохранение и медицина / Рос. акад. образования, М-во образования и науки РФ, Забайкальский гос. гуманитарно-педагогич. ун-т им. Н.Г. Чернышевского, правительство Забайкальского края; ред. Р.Ф. Гениатулин. Новосибирск: Наука, 2011.

Федоров Е.Лучшая в мире. Санитарно-эпидемиологическая служба Красной армии // Военное обозрение: сайт. История: раздел.

23. Аэродром «Черемушки».В Чите в 1904 г. для усиления боевого потенциала наших войск в русско-японской войне на месте, где в настоящее время располагается аэродром «Черемушки», по распоряжению императора Николая была сформирована 4-я воздухоплавательная рота. Она стала первым в России воздухоплавательным подразделением, которое выполняло реальные боевые задачи в военных условиях. Аэродром «Черемушки» расположен недалеко от озера Кенон. От государственной границы его отделял один перелет. В августе 1945 г. отсюда поднимались тяжелые бомбардировщики ТБ-3. Отбомбившись по японским позициям, они на обратном пути забирали раненых и доставляли их в Читу, где размещались военные госпитали. На базе «Черемушек» действовала школа пилотов-истребителей. В годы войны здесь располагались части 12-й воздушной армии, в частности, базировался штабной самолет маршала авиации Сергея Худякова.

Источник:

Харчева О.Юбилей на взлете. Читинскому аэропорту – 75 лет // Чита – самый солнечный город! сайт.

24. Соколов Алексей Алексеевич(7 мая 1943 – 21 октября 1946 г.) – подполковник ГБ, с 20 сентября 1943 г. – полковник ГБ, с 6 июля 1945 г. – полковник; руководил УНКГБ СССР по Читинской области с 31 мая 1943 по 1946 г. В годы Первой мировой и Гражданской войн он беспризорничал. Как миллионы других детей и подростков, его изъяли с улицы сотрудники ВЧК и определили в трудовую школу. Он окончил педагогический техникум, отслужил в Красной армии. В 1927 г. был зачислен в органы ОГПУ. В Читу приехал из Москвы с должности заместителя начальника отдела Наркомата государственной безопасности СССР. А.А. Соколов успешно справился с организацией выполнения сложных задач на заключительном этапе подготовки и проведения войны. В 1946 г. был направлен на работу в Литву. В июле 1945 г., несмотря на то, что НКГБ являлся гражданским ведомством, специальные звания работников НКГБ были заменены воинскими званиями.

Источники:

Соловьев А.В.Операция, которой не было равных // Тревожные будни Забайкальской контрразведки: говорят архивы спецслужб Забайкальского края. 2-е изд., исп. и доп. СПб.: Русь, 2019.

УНКГБ – УМГБ по Читинской области // СССР. Наркомат – Министерство государственной безопасности: сайт.

25. Григоров Родион Андреевич– подполковник ГБ, с 4 июня 1943 по сентябрь 1947 г. был заместителем начальника УНКГБ СССР по Читинской области. Более четырех лет координировал усилия контрразведчиков по пресечению шпионской деятельности дипломатов. Именно ему выпала миссия объявить консулу Хисамацу Мацудайро о вступлении СССР в войну с Японией и навсегда положить конец деятельности японской резидентуры в Чите.

Источники:

Петров Н.В.Кто руководил органами госбезопасности, 1941–1954: биографический справочник / Междунар. о-во «Мемориал», Рос. гос. арх. соц. – полит. истории, Центр. арх. ФСБ России. М.: Междунар. о-во «Мемориал»; Звенья, 2010.

Соловьев А.В.За час до рассвета // Тревожные будни Забайкальской контрразведки: говорят архивы спецслужб Забайкальского края. 2-е изд., исп. и доп. СПб.: Русь, 2019. С. 342–345.

УНКГБ – УМГБ по Читинской области // СССР. Наркомат – Министерство государственной безопасности: сайт.

26. Зеленин Павел Васильевич (1902 г., Кичкое, ныне Запорожской обл. – 2 мая 1958 г., Запорожье). В органах госбезопасности с января 1920 г. До начала войны занимал должность руководителя разведывательного и контрразведывательного отделов НКГБ Белорусской ССР, хорошо проявил себя в должности начальника Управления Смерш 3-го Белорусского фронта. 26 мая 1943 г. ему присвоено звание генерал-лейтенанта. Начальником Управления контрразведки Смерш Забайкальского фронта был в июле 1945 г. Затем срочно отозван в Германию и назначен начальником Управления Смерш Группы советских оккупационных войск в Германии. В декабре 1948 г. уволен из органов госбезопасности.

Награды: два ордена Ленина, три ордена Красного Знамени, орден Суворова II степени.

Источники:

Гордеев Н.В.Август 1945 г.: Участие Смерш Забайкальского края в разгроме Квантунской армии // Государственное управление и право: журнал / Байкальский Государственный университет, г. Иркутск, РФ. 2016. № 26. С. 987–996.

Государственный архив Забайкальского края. Ф. П-3. Оп. 1. Д. 2199. Л. 14–16)

Петров Н.В.Кто руководил органами госбезопасности, 1941–1954: биографический справочник / Междунар. о-во «Мемориал», Рос. гос. арх. соц. – полит. истории, Центр. арх. ФСБ России. М.: Междунар. о-во «Мемориал»; Звенья, 2010.

27. Управление Смершнаходилось по улице Бутина, 1 – бывший доходный дом Забайкальского казачьего войска, который располагался напротив Атаманской площади, где еще недавно находился стадион «Труд», а сейчас высится пятиглавый кафедральный собор Казанской Божьей Матери.

Источник:

Из личного архива забайкальского историка и краеведа, полковника КГБ – ФСБ Соловьева Алексея Владимировича.

28. Управление НКГБ СССРнаходилось

Источник:

Соловьев А.В.Тревожные будни Забайкальской контрразведки: говорят архивы спецслужб Забайкальского края. 2-е изд., исп. и доп. СПб.: Русь, 2019.

29. Генеральные консульства Маньчжоу-ГоВ Чите Генеральное консульство размещалось в особняке военного инженера И.Л. Животовского, построенного в 1911 г. на улице Старобульварной. Вначале улицу назвали Бульварной, но в конце XIX века улица стала Старобульварной. После смерти в 1928 г. основателя Читинского краеведческого музея А.К. Кузнецова улицу назвали его именем – Кузнецовской. В 1940 г. к очередному юбилею первой русской революции 1905 г. она получила имя Ивана Васильевича Бабушкина. Ныне в особняке работает краевой врачебно-физкультурный диспансер (Бабушкина, 72). В консульстве с дипломатическими паспортами осуществляли шпионскую деятельность в основном офицеры 2-го отдела Генерального штаба Японии в Токио. Генконсульство было связано с МИД Маньчжурской империи и штабом Квантунской армии в городе Чанчуне радиосвязью и дипломатической почтой через курьера.12 лет десятки забайкальских чекистов умело пресекали деятельность японской резидентуры.

Источник:

Соловьев А.В.Шпионы жили на улице Бабушкина // Тревожные будни Забайкальской контрразведки: говорят архивы спецслужб Забайкальского края. 2-е изд., исп. и доп. СПб.: Русь, 2019. С. 341–346.

30. Группа смертников отряда Исии

Источник:

Соловьев А.В.Это была война // Тревожные будни Забайкальской контрразведки: говорят архивы спецслужб Забайкальского края. 2-е изд., исп. и доп. СПб.: Русь, 2019. С. 270.

31. Санитарная служба Забайкальского края в период Великой отечественной войны.

Источник:

Санитарно-эпидемиологическая служба Забайкальского края в период Великой отечественной войны (1941–1945 гг.) // Федерального бюджетного учреждения здравоохранения «Центр гигиены и эпидемиологии в Забайкальском крае»: сайт.

32. Улица Молотова. В 1924 г. улица Корейская должна была стать Ленинской. Однако новое название не прижилось. В 1940 г. Читинский горисполком переименовал ее в улицу Молотова, в честь 50-летия наркома иностранных дел СССР. В 1957-м она стала Ленинградской.

Источник:

Улица Молотова // Малая энциклопедия Забайкалья. Архитектура и строительство / Рос. академ. образования, Мин-во образования и науки РФ, Забайкальский гос. университет, правительство Забайкальского края; гл. ред. Н.Н. Жданова; [ответств. ред. тома: Н.Н. Бунтовский и др.]. Новосибирск: Наука, 2016. С. 405–412.

33. Шилкинская улица. До 1910 г. эта улица носила название «Шилкинская». В начале XX века мещанин И.А. Коротков построил мост через реку Кайдаловку. От Баргузинской до Иркутской (им. Полины Осипенко) Шилкинская стала именоваться Коротковской, а ее остаток, до улицы Кастринской, остался Шилкинской. В 1962 г. на месте двух улиц, Коротковской и Шилкинской, на карте города появилась улица Анохина.

Источник:

Шилкинская улица // Малая энциклопедия Забайкалья. Архитектура и строительство / Рос. академ. образования, Мин-во образования и науки РФ, Забайкальский гос. университет, Правительство Забайкальского края; гл. ред. Н.Н. Жданова; [ответств. ред. тома: Н.Н. Бунтовский и др.]. Новосибирск: Наука, 2016. С. 405–412.

34. Городской сад.«Все, что мы знаем как территорию Удокана, драмтеатра, вечерней школы, Ниямы, Альгамбры, неформального Арбата и фонтанно-велосипедной Театральной площади, называлось когда-то просто Горсадом. До конца XIX века эта территория была огромным необустроенным пустырем, не пригодным для серьезных построек из-за сложного ландшафта, изрезанного своенравной, способной на разрушения Кайдаловкой. В послереволюционном 1906 г. львиную долю кайдаловского пустыря наконец отдали в аренду садоводу Павлу Митрофановичу Митрофанову, который обязался укрепить русло реки и привести всю территорию в порядок, дабы читинцы могли гулять по зеленой зоне без риска переломать ноги. В середине индустриальных 1930-х гг. сад стали называть именем Молотова. Перед самым началом Великой Отечественной городские власти сад у дорожников забрали. С тех пор и до 1967 г. он оставался Горсадом, с лавочками, бюстиками вождей, флагами и прочими атрибутами тех времен».

Источник:

Шадрин Р.Прогулки по времени: Гор. сад под «Удоканом» // Чита-Ру: сайт. 2014. 7 марта.

35. Салоимский Иван Тимофеевич(1903 г., Шацк – 10 апреля 1955 г., Ташкент). В звании генерал-майора занимал должность начальника УКР Смерш по Забайкальскому фронту с 29 апреля 1943 по декабрь 1945 г. 2 ноября 1944 г. присвоено звание генерал-лейтенанта. С декабря 1945 по май 1946 г. занимал должность начальника УКР Смерш по Дальневосточному фронту. Награды: орден Ленина, три ордена Красного Знамени, орден Кутузова II степени, два ордена Отечественной войны I степени, орден Красной Звезды, нагрудный знак «Заслуженный работник НКВД», пять медалей.

Источник:

Петров Н.В.Кто руководил органами госбезопасности, 1941–1954: биографический справочник / Междунар. о-во «Мемориал», Рос. гос. арх. соц. – полит. истории, Центр. арх. ФСБ России. М.: Междунар. о-во «Мемориал»; Звенья, 2010.

36. Александр Леонтьевич Клетный. Александр Клетный родился 30 августа 1891 г. в Киеве. В сентябре 1925 г. прибыл переводчиком в Генеральное консульство СССР в Сеул. Наиболее важным документом, полученным от него в 1929 г., был меморандум маршала Танака, одобренный японским императором. И.А. Чичаев получил меморандум от источника вместе с А.Л. Клетным.

В 1930 г. А.Л. Клетного перевели в Японию, где он продолжал выполнять разведывательные задания. С 1933 до ареста 17 сентября 1938 г. возглавлял кафедру японского языка в академии и переводил документы в разведывательном отделе Главного Управления госбезопасности НКВД.

В 1937 г. А.Л. Клетного содержали в Бутырской, Лефортовской тюрьмах и во внутренней тюрьме на Лубянке. Мерами физического воздействия и шантажом от него добились признания в шпионаже в пользу Японии. В июне 1946 г. в Чите А.Л. Клетный отказался от своих показаний, данных под физическим воздействием в 1938 г.

В августе 1941 г. по этапу на Колыму его доставили в Читинскую пересыльную тюрьму. Начальник управления И.Б. Портнов, узнав, что в Читу прибыл знаток японского и китайского языков, приказал перевести арестованного во внутреннюю тюрьму Управления. Для него оборудовали в камере кабинет и спальню, собрали необходимую библиотеку, обеспечили нормальным питанием (паек сотрудника) и привлекли к переводу и обработке документов, получаемых советской разведкой в Маньчжурии. Александр Леонтьевич кроме японского и китайского владел украинским, корейским, английским и немецким языками. Внутренняя тюрьма для временного содержания арестованных была построена в 1938 г. во дворе Шумовского дворца, занимаемого Управлением НКВД. Клетный провел в «кабинете и спальне» внутренней тюрьмы девять долгих лет.

В 1942 г. А.Л. Клетный составил сборник в трех томах о белой эмиграции в Маньчжурии, в 1944–1945 гг. подготовил уникальную научную работу – двухтомник «Маньчжурия. Забайкальское направление», в которой наряду с описанием природных особенностей регионов Маньчжурии на основании разведывательных данных указал численность населения, национальный состав, в том числе наличие русских эмигрантов, их общественные организации, размещение японских спецслужб, данные о Хайларском укрепрайоне и другие сведения. Эта работа использовалась военным командованием и органами госбезопасности во время подготовки и проведения Маньчжурской стратегической наступательной операции в августе 1945 г.

Во время боевых действий в составе оперативной группы

Источник:

Соловьев А.В.Неизвестные годы жизни В.М. Константинова и А.Л. Клетного // Тревожные будни Забайкальской контрразведки: говорят архивы спецслужб Забайкальского края. 2-е изд., исп. и доп. СПб.: Русь, 2019. С. 356–360.

37. Здесь и дальшеприводятся личные воспоминания моего отца – Рыбакова Алексея Александровича 1919 г. рождения, город Саратов. Он был призван на службу в армию в Забайкальский военный округ весной 1939 г. Участвовал в войне с японцами на реке Халхин-Гол. Потом служил сержантом в четырнадцатом отдельном автомобильном взводе при штабе 36-й армии. С 9 августа по 3 сентября принимал участие в войне с милитаристской Японией, участвовал во взятии Хайларского укрепрайона, был ранен, награжден орденом Отечественной войны и медалью «За победу над Японией».

Источник:

Личные воспоминания отца автора Г.А. Беломестновой – Рыбакова Алексея Александровича, сержанта 14-го отдельного автомобильного взвода при штабе 36-й армии, участвовавшего в войне с милитаристской Японией с 9 августа по 3 сентября 1945 г.

38. Госпиталь пограничников.Все было готово к открытию летнего сезона, но наступило 22 июня, и детский лагерь превратился во временный эвакопункт, куда в спешном порядке эвакуировали семьи пограничников из Даурии, Нер-Завода, Мангута и других застав. «Рано утром отец встречал эвакуированных на станции Атамановка, доставлял их в лагерь, делая по два-три рейса на санитарной двуколке, запряженной лошадьми. Все ждали нападения Японии, поэтому женщин и детей вывозили с границы. Мама их кормила, размещала на отдых, а отец вечером отвозил к поездам, отправлявшимся до Урала», – вспоминала Валентина Александровна. Вскоре командование округа приняло решение о временном размещении здесь лазарета. Но место это было далеко от города, и лазарет переместили в район Читы-1, в одноэтажное деревянное здание, принадлежащее отдельной военно-строительной роте ЗабВО. Но десятка коек было недостаточно, в Читу каждый день привозили с фронта раненых солдат. Тогда в мае 1942-го решили строить новое здание. Как рассказывает Валентина Александровна, строили все – офицеры, вольнонаемные, работники управления округа и члены их семей, а в перерывах между операциями даже медсестры и врачи. И Валины родители после основной смены отправлялись на стройку, со стройки – снова на смену. За год на улице Чкалова было построено новое двухэтажное здание госпиталя на 100 коек. Торжественное открытие лечебного корпуса госпиталя состоялось 5 октября 1943 г. На первом этаже было 15 кабинетов медицинского персонала, на втором развернули госпиталь на одиннадцать палат. В помещении не было ни водопровода, ни центрального отопления. Вода в бочках, привозная. Вместо канализации – выгребные ямы. А здание было забито ранеными. Это значит, что нужно носить дрова и топить печи, нужно готовить для больных завтрак, обед и ужин на плитах, нужно мыть горячей водой посуду. Поначалу штатных операционных медицинских сестер не было, в операционно-перевязочном блоке поочередно работали постовые медсестры. Они же кипятили воду, стирали, сушили на веревках, гладили и дезинфицировали операционное белье и перевязочные материалы. Медики погрангоспиталя трудились в тесноте, в палатах размещалось по 20 пациентов, двухъярусные кровати стояли и в коридоре, где лежало до 50 больных. В ординаторских совместно работали начальники отделений и врачи – в среднем до 24 человек в 16-метровой комнате. Но все это не отражалось на качестве лечения.

В 2006 г. 5-й военный госпиталь Пограничного управления ФСБ России по Республике Бурятия и Читинской области был реорганизован в медико-санитарную часть РУ ФСБ России по Читинской области и переехал на улицу Токмакова – в свой новый дом, оснащенный современной аппаратурой с широкими диагностическими и лечебными возможностями.

Источник:

Воспоминания врача Валентины Александровны Заусайловой // Экстра. 2017. № 19.

39. Малиновский Родион Яковлевич(11 ноября 1898 г., Одесса – 31 марта 1967 г., Москва). Украинец. Маршал Советского Союза, дважды Герой Советского Союза. С июля 1945 г. Р.Я. Малиновский командовал войсками Забайкальского фронта, нанесшего главный удар в Маньчжурской стратегической операции и разгроме японской Квантунской армии. Малиновский был награжден второй медалью «Золотая Звезда». Награжден пятью орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова I степени, орденом Кутузова I степени, медалями, иностранными орденами. Удостоен высшего военного ордена «Победа».

Источники:

Великая Отечественная. Командармы: Военный биографический словарь / В.С. Абрамов, Г.Н. Агеев, П.Д. Алексеев [и др.]; под общ. ред. генерал-лейтенанта М.Г. Вожакина. М. – Жуковский: Кучково поле, 2005.

Малиновский Родион Яковлевич // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт. Раздел: Участники войны.

40. Захаров Матвей Васильевич(5 августа 1898 – 31 января 1972 г.). В годы Великой Отечественной войны М.В. Захаров был начальником штаба 9-й армии, начальником штаба главкома Северо-Западного направления (с июля 1941 г.), штабов Калининского (с января 1942 г.), Резервного и Степного (апрель – октябрь 1943 г.), 2-го Украинского (октябрь 1943 г. – июнь 1945 г.) Участник советско-японской войны 1945 г. С июля 1945 г. – начальник штаба Забайкальского фронта, в ходе войны провел Хингано-Мукденскую наступательную операцию.

Источники:

ЦАМО. Ф. 210. Оп. 3116. Д. 293.

Журнал боевых действий войск за август 1945 г. [Экз. 1. Утв. 2 октября 1945 г. Начальником штаба Забайкальского фронта генерал-лейтенантом Троценко.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.

Захаров Матвей Васильевич // Министерство обороны Российской Федерации: сайт. Раздел: Энциклопедия. История войн. Руководство.

Захаров Матвей Васильевич // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт.

Командармы Великой Отечественной войны: Обзор редакционной почты «Военно-исторического журнала» // Военно-исторический журнал. 2006. № 5. С. 26–30.

41. Квантунская группировка. К началу августа 1945 г. японские войска в Северо-Восточном Китае, Внутренней Монголии и Корее насчитывали более 1 млн человек, 1215 танков, 6640 орудий и минометов, 1907 боевых самолетов и 25 военных кораблей основных классов. Квантунская группировка находилась в Маньчжурии и Северной Корее. Она объединяла 1, 3-й и 17-й фронты, 4-ю отдельную армию, 2-ю и 5-ю воздушные армии, Сунгарийскую военную флотилию. Помимо этого в подчинении О. Ямада находились войска марионеточного государства Маньчжоу-Го, японского ставленника во Внутренней Монголии князя Дэ Вана и Суйюаньской армейской

Источник:

Дайнес В.Маньчжурская наступательная операция // Министерство обороны Российской Федерации: сайт. Раздел: Ход войны.

42. Ковалев Михаил Прокофьевич(станица Брюховецкая Краснодарского края 31 августа 1967 г., – Ленинград), советский военачальник, генерал-полковник (1943). Член КПСС с 1927 г.

Родился в семье крестьянина. В армии с 1915 г. Окончил школу прапорщиков (1915), во время Первой мировой войны командовал ротой и батальоном, штабс-капитан. В Советской Армии с 1918 г. Участвовал в Гражданской войне 1918–1920 гг., командовал полком и бригадой. Окончил Военную академию им. М.В. Фрунзе (1924) и Высшие академические курсы при Военной академии Генштаба (1948).

С 1938-го – заместитель командующего войсками Киевского военного округа, командующий войсками Белорусского, а с декабря 1940 г. Харьковского военных округов. В советско-финляндской войне 1939–1940 гг. командовал 15-й армией. Генерал-полковник (1943).

С июня 1941 г. – командующий войсками ЗабВО, с 15 сентября 1941 г. – Забайкальского фронта, который в период Великой Отечественной войны подготовил и направил на советско-германский фронт 16 дивизий и две бригады, всего около 300 тыс. солдат и офицеров, более 2 тыс. орудий и минометов, свыше 1,4 тыс. танков. С 5 июня 1945-го – первый заместитель командующего войсками Забайкальского фронта. Участвовал в советско-японской войне (с 9 августа по 2 сентября 1945 г.). С октября 1945 по май 1947 г. – заместитель командующего войсками Забайкальско-Амурского военного округа.

В 1949–1955 гг. – помощник командующего войсками Ленинградского ВО. С октября 1955 г. – в запасе. Депутат ВС СССР 1-го созыва.

Награжден орденами Ленина (дважды), Красного Знамени (четырежды), Суворова I степени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды, иностранными орденами, медалями.

Источники:

ЦАМО. Ф. 210. Оп. 3116. Д. 293.

Ветрогонова Т.В.Ковалев Михаил Прокофьевич // Энциклопедия Забайкалья: сайт. Раздел: Персоналии – История: XX – начало XXI вв.

Журнал боевых действий войск за август 1945 г. [Экз. 1. Утв. 2 октября 1945 г. Начальником штаба Забайкальского фронта генерал-лейтенантом Троценко. – 86 с.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.

Ковалев Михаил Прокофьевич // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт. Раздел: Участники войны.

43. Троценко Ефим Григорьевич. В июне 1940 г. присвоено звание генерал-майора. С июля 1940 г. – начальник штаба ЗабВО.

В годы Великой Отечественной войны: начальник штаба Забайкальского фронта; заместитель начальника штаба главнокомандующего советскими войсками на Дальнем Востоке. В этой должности участвовал в советско-японской войне. После войны, с сентября 1945 г., был начальником штаба Забайкальско-Амурского военного округа. С июня 1947 г. – начальник штаба Забайкальского военного округа, с мая 1953 г. – командующий войсками этого округа.

Награды: два ордена Ленина; четыре ордена Красного Знамени; два ордена Красной Звезды. Медали. Награды иностранных государств.

Источники:

ЦАМО. Ф. 210. Оп. 3116. Д. 293.

Журнал боевых действий войск за август 1945 г. [Экз. 1. Утв. 2 октября 1945 г. Начальником штаба Забайкальского фронта генерал-лейтенантом Троценко.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.

Троценко Ефим Григорьевич // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт. Раздел: Участники войны.

Троценко Ефим Григорьевич // Министерство обороны Российской Федерации: сайт. Раздел: Энциклопедия. История войн.

44. Василевский Александр Михайлович(18 (30) сентября 1895 – 5 декабря 1977 г.) – советский военный деятель, Маршал Советского Союза (16.02.1943), дважды Герой Советского Союза (29.07.1944 и 08.09.1945). Член КПСС с 1938 г. Родился в семье священника.

5 июля 1945 г., переодетый в форму генерал-полковника, с документами на имя Васильева, он прибыл в Читу. Менее чем за месяц, с 9 августа по 2 сентября 1945 г., под руководством Василевского была проведена Маньчжурская стратегическая наступательная операция на Дальнем Востоке, в ходе которой разгромлена миллионная японская Квантунская армия и освобождены огромные территории – Маньчжурия, Северо-Восточный Китай, северная часть Кореи, Южный Сахалин и Курильские острова. Потери Квантунской группировки составили 83,7 тысячи человек убитыми, пленными – около 650 тысяч. Безвозвратные потери советских войск – 12 тысяч человек. Эта операция стала вершиной полководческого искусства А.М. Василевского. По пространственному размаху подобной стратегической операции не проводилось за всю историю войн.

Награжден семью орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, двумя орденами «Победа», двумя орденами Красного Знамени, орденами Суворова I степени, Красной Звезды, 14 иностранными орденами, а также медалями.

Источники:

Василевский Александр Михайлович // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт. Раздел: Участники войны.

К 120-летию со дня рождения Маршала Советского Союза А.М. Василевского 6 3 документа // Министерство обороны Российской Федерации: сайт.

45. Донесение Маршала Советского Союза А.М. ВасилевскогоВерховному Главнокомандующему о прибытии на Дальний Восток.

«5 июля 1945 г. 04 ч. 50 мин. Докладываю: в 1.00 (по московскому времени) 5.07 в город Чита прибыл и с сегодняшнего дня приступаю к исполнению возложенных на меня обязанностей. Тов. Морозов* прибыл 4.07 и приступил к приему дел от Ковалева.

Васильев**.

* Условная фамилия Р.Я. Малиновского. Во время Советско-японской войны – командующий войсками Забайкальского фронта.

** Условная фамилия А.М. Василевского.

Источник:ЦАМО. Ф. 66. Oп. 178499. Д. 8/1. Л. 2. Подлинник.

46. Забайкальский фронт.Командующий – Маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский. В составе 17, 36, 39 и 53-й общевойсковых армий, 6-й гвардейской танковой, 12-й воздушной армий, армии ПВО, конно-механизированной группы советско-монгольских войск.

1-й Дальневосточный фронт. Командующий – Маршал Советского Союза Кирилл Афанасьевич Мерецков. В составе 1-й Краснознаменной, 5, 25 и 35-й общевойсковых армий, Чугуевской оперативной группы войск, 10-го механизированного корпуса, 9-й воздушной армии и армии ПВО;

2-й Дальневосточный фронт. Командующий – генерал армии Максим Алексеевич Пуркаев. В составе 2-й Краснознаменной, 15-й, 16-й общевойсковых армий, 5-го отдельного стрелкового корпуса, Камчатского оборонительного района, 10-й воздушной армии и армии ПВО.

Источник:

Забайкальский фронт: Журнал боевых действий войск за август 1945 г. [Экз. 1. Утв. 2 октября 1945 г. Начальником штаба Забайкальского фронта генерал-лейтенантом Троценко.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.

47. Плиев Исса Александрович(25 ноября 1902 г., селение Старый Батако-Юрт Терской обл. – 6.2.1979 г., Москва). Осетин. Генерал армии. Дважды Герой Советского Союза. Герой МНР.

В ходе советско-японской войны 1945 г., при проведении Хингано-Мукденской наступательной операции, генерал-полковник И.А. Плиев командовал конно-механизированной группой Забайкальского фронта. За успешное проведение этой операции он был награжден второй медалью «Золотая Звезда».

Награжден шестью орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова I степени, орденом Кутузова I степени, медалями, а также иностранными орденами и медалями.

Источник:

Великая Отечественная: Комдивы. Военный биографический словарь. Т. 1: Командиры мотострелковых, моторизированных, кавалерийских, воздушно-десантных, артиллерийских, минометных, танковых и народного ополчения дивизий / Д.А. Цапаев, Б.А. Введенский, В.Л. Голотюк [и др.]; под общ. ред. В.П. Горемыкина. М.: Кучково поле, 2011.

48. Лхагвасурэн Жамьянгийн(16 марта 1912 – 13 мая 1982 г.), монгольский военный и

Источник:

Лхагвасурэн Ж.Боевое братство: Легендарные люди Монголии Легенда-тур: сайт международного туроператора. История Монголии.

49. Цеденбал Юмжагийн родилсяв 1916 г. в семье скотовода.

В 1939 г. его в возрасте 23 лет назначают заместителем министра финансов, а вскоре и министром финансов Монгольской Народной Республики (МНР).

Генеральный секретарь в 1940–1954 и 1981–1984 гг.; 1-й секретарь ЦК Монгольской народной революционной партии 1958–1981 гг. Председатель СМ МНР в 1952–1974 гг. Председатель президиума Великого народного хурала МНР с 1974 г.

Награды: Герой Труда Монгольской Народной Республики (1961), Герой Монгольской Народной Республики (1966), пять орденов Сухэ-Батора, орден Трудового Красного Знамени МНР, два ордена Боевого Красного Знамени. Иностранные награды: три ордена Ленина (1944, 16.09.1976, 16.09.1981), орден Октябрьской Революции, орден Кутузова I степени (8 сентября 1945), два ордена Георгия Димитрова НРБ, орден «Большой крест возрождения Польши» ПНР, орден «Большая звезда Югославии» СФРЮ, орден Белого льва ЧССР, орден Карла Маркса ГДР, орден Дружбы народов ГДР, орден Государственного флага (КНДР) I степени, орден Знамени (ВНР), орден «Хосе Марти» Кубы, Золотая медаль имени Ф. Жолио-Кюри Всемирного совета мира, медали СССР.

Источник:

Цеденбал Юмжагийн: Легендарные люди Монголии // Легенда-тур: сайт международного туроператора.

50. Чойбалсан Хорлогийнродился 8 февраля 1895 г. в Восточном (Дорнод) аймаке Монголии. Один из основателей Монгольской народно-революционной партии (1921). Коммунистический лидер Монголии с 1930-х гг. до своей смерти.

В совместных боевых действиях советских и монгольских войск по разгрому японских милитаристов в районе реки Халхин-Гол в 1939 г. и Квантунской армии в Маньчжурской операции 1945 г. Чойбалсан являлся главнокомандующим МНРА. Выражая волю и желание народных масс, Малый хурал и правительство Монгольской Народной Республики объявили Японии войну. В принятой хуралом декларации страстно прозвучало требование «раз и навсегда покончить с притеснениями и унижениями, которые терпит монгольский народ от иностранных захватчиков, от японских поработителей, чтобы монгольский народ наравне со всеми свободолюбивыми народами мира мог строить свою жизнь на принципах свободы».

В годы Великой Отечественной войны был инициатором оказания всесторонней помощи советскому народу в его борьбе против немецко-фашистских захватчиков. Чойбалсан вместе с Сухэ-Батором заложил основы дружбы монгольского и советского народов и был неутомимым борцом за ее укрепление.

Имел звание Маршала Монголии.

Награжден орденами МНР, а также советскими: двумя орденами Ленина, орденами Красного Знамени, Суворова 1-й степени.

Источник:

Чойбалсан Хорлогийн: Легендарные люди Монголии // Легенда-тур: сайт международного туроператора.

51. Состав 6-й гвардейской танковой армии: два механизированных корпуса, танковый корпус, четыре отдельных танковых батальона, две мотострелковые дивизии, две самоходно-артиллерийские бригады, одна легкая артиллерийская бригада, два отдельных артиллерийских полка резерва Главного Командования, одна зенитная артиллерийская дивизия, один минометный полк, две моторизованные инженерные бригады и мотоциклетный полк. Численность армии составляла 75 тысяч человек.

Источники:

6-я гвардейская танковая армия // Указатель частей и соединений РККА 1941–1945: сайт.

Журнал боевых действий войск за август 1945 г. [Экз. 1. Утв. 2 октября 1945 г. Начальником штаба Забайкальского фронта генерал-лейтенантом Троценко.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.

52. В состав Конно-механизированной группывходили:

Советские войска – 43-я танковая, 25-я и 27-я мотострелковые бригады, 59-я кавалерийская дивизия, 35-я истребительно-противотанковая артиллерийская бригада, 1914-й и 1917-й зенитные артполки, 350-й истребительный авиационный полк, 60-й гвардейский минометный полк и 969-й инженерно-саперный батальон.

53. Войска Монгольской Народно-революционной армии– 5, 6, 7 и 8-я кавалерийские дивизии, 7-я бронебригада, 3-й артиллерийский полк, авиационная дивизия и полк связи).

Источник:

Журнал боевых действий войск за август месяц 1945 г. [Экз. 1. Утв. 2 октября 1945 г. Начальником штаба Забайкальского фронта генерал-лейтенантом Троценко.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.

54. Ситуация на Дальнем Востоке во время войны 1941–1945 гг.Уделяя главное внимание действующим фронтам, Советский Союз никогда не забывал про Дальний Восток.

Источник:

Штеменко С.М.Генеральный штаб в годы войны. М., 1968.

55. Укрепрайоны Японии.На территории Маньчжурии и Внутренней Монголии у границ с Советским Союзом и Монгольской Народной Республикой (МНР) было возведено 17 укрепленных районов (УР). Общее количество долговременных сооружений в них достигало свыше 4500. Каждый УР, занимая полосу шириной 50—100 км и до 50 км в глубину, включал от трех до семи узлов сопротивления.

Замысел командующего Квантунской армией состоял в том, чтобы в ходе ведения обороны в укрепленных приграничных районах и на выгодных естественных рубежах отразить удары советских войск и не допустить их прорыва в центральные районы Маньчжурии и в Корею. При неблагоприятном развитии событий предусматривался отход на рубеж Чанчунь – Мукден – Цзиньчжоу, а при невозможности закрепиться на нем, – в Корею. По расчетам японского Генштаба, для захвата Маньчжурии и Внутренней Монголии Красной армии потребуется примерно полгода. После этого японские вооруженные силы, проведя необходимые перегруппировки, должны были перейти в контрнаступление, перенести военные действия на территорию СССР и добиться почетных условий мира.

Источник:

Дайнес В.Маньчжурская наступательная операция / Владимир Дайнес // Министерство обороны Российской Федерации: сайт. Раздел: Ход войны.

56. Быркинская волость30 марта 1962 г. на основании Указа Президиума Верховного Совета РСФСР «О перенесении центра и переименовании Быркинского района Читинской области» районный центр Быркинского района перенесли из села Бырка в рабочий поселок Цурухайтуй. Рабочий поселок Цурухайтуй переименовали в рабочий поселок Приаргунск, а Быркинский район – в Приаргунский район.

Источник:

История Приаргунского (Быркинского) района [по материалам дела «Административно-территориальное деление Приаргунского района Читинской области] // Приаргунский район: официальный сайт.

57. Необъявленная война у реки Халхин-Голстала следствием агрессивной политики японских милитаристов, направленной на завоевание Китая, Монголии, советского Дальнего Востока, Забайкалья и Сибири.

Источники:

Горбунов Е.А.20 августа 1939. М.: Молодая гвардия, 1986.

Кошкин А.А.Крах стратегии «спелой хурмы»: Военная политика Японии в отношении СССР, 1931–1945 гг. М.: Мысль, 1989.

Новиков М.В.Победа на Халхин-Голе. М.: Политиздат, 1971.

Панасовский В.Е.Уроки Хасана и Халкин-Гола. М.: Знание, 1989. С. 48–56.

Першанин В.Н.Халхин Гол. Первая победа Жукова: исторический роман. М.: Яуза, 2020.

Соловьев А.В.Это была война // Тревожные будни Забайкальской контрразведки: говорят архивы спецслужб Забайкальского края. 2-е изд., исп. и доп. СПб.: Русь, 2019. С. 264–271.

58. Камикадзе.Плененный командующий 3-м фронтом Квантунской армии генерал Усироку Дзюн 29 августа 1945 г. в санатории «Молоковка» на допросе рассказал сотрудникам военной контрразведки Смерш Забайкальского фронта майору Сосновскому и переводчику лейтенанту Дееву о «своем» способе уничтожения вражеских танков. В 1944 г. он был первым заместителем начальника Генерального штаба и входил

Источники:

Архив Управления ФСБ России по Забайкальскому краю. Д. 222.

Соловьев А.В.За час до рассвета // Тревожные будни Забайкальской контрразведки: говорят архивы спецслужб Забайкальского края. 2-е изд., исп. и доп. СПб.: Русь, 2019. С. 493.

59. Вторжение Японии в Китай осенью 1931 г.Квантунская армия, прикрываясь необходимостью защиты ЮМЖД, вторглась на территорию Китая осенью 1931 г. Формальным поводом стал подрыв железнодорожных путей вблизи Мукдена. К концу сентября 1931 г. японские войска заняли все города к северу от Мукдена и город Цицикар.

Японские власти инициировали создание на оккупированных территориях марионеточного государства Маньчжоу-Го. 29 февраля 1932 г. в городе Мукдене состоялся национальный съезд, который провозгласил независимость Маньчжурии и Внутренней Монголии, 1 марта 1932 г. съезд объявил о создании Маньчжоу-Го (Маньчжурского государства). Верховным правителем «избрали» последнего императора Китая Айсин Цзюэло Пу И. Чанчунь стал столицей государства, получив наименование Синьцзин (Новый город). Через два года, 1 марта 1934 г., Пу И провозгласили императором.

На момент создания Маньчжоу-Го под японским контролем в Маньчжурии находилась территория площадью 1 303 143 кв. км с населением 35,8 млн человек.

Японцы начали быстро осваивать Маньчжурию. Так, за 1936 г. в Маньчжурии было выплавлено 850 тыс. тонн чугуна, 400 тыс. тонн стали, добыто 11 700 тыс. тонн угля, 145 тыс. тонн синтетической нефти, 4 тыс. тонн алюминия, произведено продовольственных культур: риса – 337,2 тыс. тонн, пшеницы – 966 тыс. тонн, бобовых – 4201,3 тыс. тонн, хлопка – 15 тыс. тонн. К 1936 г. в Маньчжурии было создано 15 педагогических школ, которые готовили 2200 учителей для начальных школ. Преподавание в этих школах велось на японском языке и по японским учебникам. Реформа образования проводилась с участием и под руководством более пятисот специалистов-японцев, прибывших по специальной мобилизации. В школьные программы вводилось изучение истории «великой Японии», где к землям империи были причислены территории советского Дальнего Востока и Сибири вплоть до Урала. Воспитание школьников велось в духе антикоммунизма и вражды к советскому народу.

В июле 1937 г. Япония начала полномасштабную войну с Китаем.

Источник:

Караева К.А.Маньчжоу Го (1931–1945): «марионеточное» государство в системе международных отношений на Дальнем Востоке // Elar.urfu.ru.: сайт.

60. Григорий Михайлович Семенов.Находясь в эмиграции, Григорий Михайлович Семенов не оставил своих геополитических амбиций по созданию панмонгольского государства, сумев приспособить их к великодержавным планам милитаристской Японии. После встречи с генералом Накамурой Г.М. Семенов получил задание от Японской военной миссии – вести военную подготовку среди монголов и осуществлять разведывательные мероприятия на территории Внешней Монголии и Забайкалья.

Семенов считал фашизм Муссолини и национал-социализм Гитлера «гениальными» политическими изобретениями, сотрудничал с русскими фашистами и предлагал создать в России некий аналог фашистских режимов под названием «расизм».

Для него становится личной трагедией провал блицкрига под Москвой, поражение под Сталинградом.

В июле 1941 г., по сообщениям советской разведки, атаман вернулся к идее создания буферного монгольского государства между СССР и Японией. Японцы одобрили план Семенова. Его реализация должна была начаться в момент захвата немцами Москвы. После этого монгольские и эмигрантские воинские формирования под командованием генерал-лейтенанта А.П. Бакшеева вошли бы в Забайкалье и провозгласили там антисоветское государство. Затем Семенов обращается за помощью к японцам, и те вводят войска Квантунской армии на территорию провозглашенного государства. Таким образом Япония брала бы под свой контроль часть СССР, формально не объявляя Красной армии войну. Главой марионеточного монгольского государства должен был стать атаман Семенов.

Источники:

Курас Л.В.Геополитические амбиции атамана Семенова: попытка создания федеративного «Великомонгольского государства» // Забайкальский гос. гуманит. – педагогич. ун-т им. Н.Г. Чернышевского // Гуманитарный вектор. 2011. № 4. С. 260–261.

Соловьев А.В.Тревожные будни забайкальской контрразведки: говорят архивы спецслужб Читинской области. М.: Русь, 2002. С. 258.

61. Лучинский Александр Александрович– генерал-полковник, Герой Советского Союза. С июня по сентябрь 1945 г. – командующим 36-й армии, которая входила в состав Забайкальского фронта.

Награжден тремя орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, четырьмя орденами Красного Знамени, тремя орденами Суворова I степени, орденами Кутузова I степени, Суворова II степени, Отечественной войны I степени, Красной Звезды, «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» II и III степеней, Трудового Красного Знамени Узбекской ССР, медалями, а также четырьмя иностранными орденами и тремя медалями.

Источники:

ЦАМО. Ф. 391. Оп. 8878. Д. 37.

Военные кадры Советского государства в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: Справочно-статистические материалы / Под общ. ред. А.П. Белобородова. М.: Воениздат, 1963. С. 470–471.

Журнал боевых действий штаба 36 А. [Описывает период с 08.07.1945 по 31.07.1945 г. Дата создания документа: 31.07.1945 г.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.

62. Особые оперативные группы.Для оказания помощи военным контрразведчикам Главным управлением контрразведки Смерш НКО СССР в Маньчжурию 15 мая были направлены две особые оперативные группы в составе 45 сотрудников и следователей, имевших практический опыт работы в освобожденных странах Восточной Европы и Германии. Их возглавили заместитель и помощник начальника главка генерал-лейтенант И.Я. Бабич и генерал-майор А.П. Мисюрев. Получив поддержку центра, армейские органы Смерш действовали быстро и решительно. Вместе с десантниками оперативно-розыскные группы военных контрразведчиков высаживались в тылу отступающих японских войск и штурмом брали штаб-квартиры японских военных миссий и жандармские управления. 21 сентября 1945 г. начальник Управления контрразведки Смерш Забайкальского фронта генерал-лейтенант А.И. Вадис докладывал руководителю особой оперативной группы генерал-лейтенанту Бабичу о том, что «в период с 9 августа по 18 сентября на территории Маньчжурии действовали 35 оперативно-розыскных групп. Последние врывались вместе с десантными подразделениями в занимаемые города, и прежде всего в те, где, по нашим данным, имелись разведывательные и контрразведывательные органы. По состоянию на 18 сентября всего задержано и арестовано 2249 человек, из них: официальных работников ЯВМ – 317; агентов ЯВМ – 349; официальных сотрудников японской жандармерии – 569; руководителей и активных участников РФС – 305; Руководителей и активных участников БРЭМ – 75; разведчиков Красной армии, перевербованных японской разведкой, – 10; изменников Родины – 162. Все они взяты в активную агентурно-следственную разработку».

Источники:

Документ: Приказ войскам Забайкальского фронта № 076/н от 14.10.1945 //

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сб. док. Т. 1. Кн. 1. Накануне. Ноябрь 1938 – декабрь 1940 г. / Федер. служба контрразведки РФ, Академия федер. службы контрразведки РФ; рук. группы сост. В.П. Ямпольский. М.: Книга и бизнес, 1995.

63. Бабич Исай Яковлевич(1902, г. Берислав Херсонской губернии – 9 декабря 1948, Москва).

С 15 мая 1945 г. находился на Дальнем Востоке, где координировал работу органов Смерш Приморской группы войск (Забайкальского и Дальневосточного фронтов). Заместитель начальника 3-го Главного управления МГБ СССР (4 июня 1946 – 9 декабря 1948 г.); Начальник Высшей школы МГБ СССР (август 1947 – 9 декабря 1948 г.); Награды: четыре ордена Красного Знамени, орден Ленина, орден Красной Звезды, орден Отечественной войны I степени, орден Кутузова I степени, знак «Почетный работник ВЧК – ГПУ (XV)».

Источник:

Бабич Исай Яковлевич // История отечественных спецслужб и правоохранительных органов: сайт.

64. Вадис Александр Анатольевич(1906 г., мест. Треполье Киевской губ. – 1968 г.). В 1943–1945 гг. – начальник Управления контрразведки Смерш Центрального, 1-го Белорусского фронта, Группы советских оккупационных войск в Германии. 25 сентября 1944 г. присвоено звание генерал-лейтенанта. С августа 1945 г. – начальник Управления контрразведки Смерш Забайкальского фронта. В 1946–1947 гг. – начальник отдела контрразведки МГБ СССР Забайкальско-Амурского военного округа. Награды: два ордена Красного Знамени, два ордена Ленина, два ордена Красной Звезды, два ордена Отечественной войны I степени (орден Кутузова I степени (6 апреля 1945 г.), орден Кутузова II степени, четыре польских, три монгольских и один китайский орден, знак «Почетный работник ВЧК – ГПУ (XV)», знак «Заслуженный работник НКВД», пять медалей.

Источники:

Гордеев Н.В.Август 1945 г.: Участие Смерш Забайкальского края в разгроме Квантунской армии // Государственное управление и право: журнал / Байкальский Государственный университет, Иркутск, РФ. 2016. № 26. С. 987–996.

Государственный архив Забайкальского края. Ф. П-3. Оп. 1. Д. 2199. Л. 14–16.

Петров Н.В.Кто руководил органами госбезопасности, 1941–1954: биографический справочник / Междунар. о-во «Мемориал», Рос. гос. арх. соц. – полит. истории, Центр. арх. ФСБ России. М.: Междунар. о-во «Мемориал»; Звенья, 2010.

65. Поручик Дзенсаку Хиразакура.В качестве подсудимых на судебном процессе в Хабаровске выступали двенадцать бывших военнослужащих японской армии. Среди них были бывший научный работник бактериологического отряда № 100 – поручик Дзенсаку Хиразакура и Кувабара, вольнонаемный отряда филиала № 2630 отряда № 100.

Источники:

Материалы Хабаровского судебного процесса 1949 г. по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. М.: Госполитиздат, 1950.

Супотницкий М.В.Очерки истории чумы. В 2 кн., 37 очерков: Чума добактериологического периода / М.В. Супотницкий, Н.С. Супотницкая // Электронная библиотека RoyalLib.com сайт.

Супотницкий М.В.Чума от дьявола в Китае (1933–1945) / М.В. Супотницкий, Н.С. Супотницкая // Очерки истории чумы. В 2 кн., 37 очерков: Чума добактериологического периода // Электронная библиотека RoyalLib.com сайт.

Моримура Сэйити.Кухня дьявола: документальная книга: пер. с японского. М.: Прогресс, 1983.

66. Капитан Накамуравозглавлял 2-й отдел Японской военной миссии Хайлара, который занимался разведкой против СССР и проводил контрразведывательную работу, вербовал агентуру. Этому отделу подчинялись все учетно-регистрационные отделы органов управления белой эмиграции в Хайларе. По материалам этого отдела жандармерия производила аресты. Помощник капитана Накамуры – поручик Мацуй, военные чиновники отдела – Ногучи Тецуо, Куме Томизо, Масудо Хисао. Вся информация 2-го отдела миссии пересылалась в главную Японскую военную миссию в город Харбин.

Источники:

Спецсообщение опергруппы Смерш г. Хайлара о ходе следствия по делу работников японской военной миссии в г. Хайларе 18 сентября 1945 г. // Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Oп. 5. Д. 943. Л. 61–68.

Справка УКР Смерш Забайкальского фронта о японской военной миссии в г. Хайларе. Август 1945 г. // Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Oп. 5. Д. 943. Л. 197–198.

67. Амано Исаму– сотрудник японской разведки. В июле 1923 г. окончил военную академию. Проходил службу на различных, в т. ч. руководящих, должностях в японской императорской армии. В марте 1929 г. окончил Токийскую школу иностранных языков по классу русского языка. В июле 1944 г. – августе 1945 г. – начальник отделения ИРУ КГВ в г. Хайларе. Арестован 18 августа 1945 г. ОKP Смерш 36-й армии в г. Хайларе. За массовое убийство советских граждан 11 ноября 1945 г. военным трибуналом Забайкальско-Амурского военного округа по ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г. и ст. 58—6, ч. 1, УК РСФСР приговорен к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение 15 февраля 1946 г. в г. Чите.

Источник:

Спецсообщение опергруппы Смерш г. Хайлара о ходе следствия по делу работников японской военной миссии в г. Хайларе 18 сентября 1945 г. // Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Oп. 5. Д. 943. Л. 61–68.

68.Русский воинский отряд «Асано».Конно-казачий полицейский отряд, переименованный в январе 1944 г. в русский воинский отряд «Асано», размещался в восточной части Первой улицы, сразу за железнодорожным мостом через реку Иминьгол. Командир этого отряда – есаул Пешков Иван Александрович. В этом отряде ЯВМ подготавливает кадры на случай военных действий с СССР в качестве вооруженной силы, имеющей назначение действовать в тылу противника и выполнять задания диверсионного порядка, а в мирное время вести контрразведывательную работу в Маньчжурии и разведывательную на территории СССР. Наиболее крупное белоэмигрантское воинское формирование – Захинганский отдельный корпус в Хайларе. Здесь Хайларская ЯВМ черпала себе кадры разведчиков. Значительная часть агентуры ЯВМ прикрывалась службой в различных учреждениях, где она получала зарплату и кроме того снабжалась продовольствием и деньгами из фонда ЯВМ. Агенты принимались на спецквартире, расположенной в переулке рядом с жандармерией, второй дом от угла по Тверской улице.

Источник:

Спецсообщение опергруппы Смерш г. Хайлара о ходе следствия по делу работников японской военной миссии в г. Хайларе 18 сентября 1945 г. // Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Oп. 5. Д. 943. Л. 197–198. [Справка составлена на основании материалов 1-го отдела УН КГБ по Читинской области и У ПВО НКВД, зам. начальника 1-го отделения 2-го отдела Управления контрразведки Смерш Забайкальского фронта, старший лейтенант А.А. Сорокин].

69. Нанкинская резня.13 декабря 1937 г. японские войска вошли в столицу Китайской Республики Нанкин, после чего в городе начались массовые убийства и истязания мирных жителей и китайских военнопленных, которые продолжались несколько недель. Их жертвами, согласно оценкам китайских и иностранных историков, стали свыше 300 тыс. человек. Нанкинская резня до сих пор остается одним из наиболее острых моментов в отношениях Китая и Японии, и без того чрезвычайно конфликтных. Немудрено: для КНР, особенно со второй половины 1980-х гг., это одно из событий, память о котором объединяет все слои

При этом китайцы требуют от японских властей только одного – публичного покаяния. Но в 2001 г. японским обществом по реформированию учебников истории с одобрения правительства был выпущен «Новый учебник истории», в котором замалчивались почти все военные преступления японцев, начиная с 1910 г., а про Нанкинскую резню было написано следующее: «Японская армия заняла Нанкин в декабре 1937 г.». Ответом на это стали многотысячные демонстрации в КНР и Южной Корее.

Источник:

Одно из самых жестоких преступлений XX века стало предметом спекуляций // Военное обозрение: сайт. Раздел: История.

70. Хисато Иосимура(награжден орденом Восходящего солнца в 1978 г. за новаторскую деятельность в науке) – в «Отряде № 731» проводил исследование по обморожениям, опыты с ядовитыми газами. Сотрудничал с «Отрядом 516» Химического управления Квантунской армии, расположенном в городе Цицикар. Синго Такасуги в книге «По следам оставшихся в живых руководителей бактериологического отряда Исии» пишет: «Перед нами работа Хисато Иосимуры, посвященная проблемам физиологии человека в условиях холода, которую он опубликовал после войны в выходящем на английском языке журнале «Джэпэниз джорнэл оф физиолэджи» Японского научного общества физиологов. Г-н Иосимура публикует результаты экспериментов по обморожению на живых людях – китайцах, маньчжурах, монголах, орочах. В опытах по выявлению возрастных различий он использовал китайских школьников от 7 до 14 лет. В этой статье им опубликована таблица результатов опытов над живыми младенцами трех дней от роду, а также месячного и шестимесячного возраста».

Источник:

Моримура Сэйити. Кухня дьявола: документальная книга: пер. с японского. М.: Прогресс, 1983.

71. Станция Аньда.С 1939 и до лета 1945 г., то есть почти до самого окончания войны, на полигоне близ станции Аньда проводились многочисленные эксперименты по применению керамических бомб, начиненных чумными блохами.

Источник:

Материалы Хабаровского судебного процесса 1949 г. по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. М.: Госполитиздат, 1950.

72.«Отряд 516» Химического управления Квантунской армии.Среди многочисленных злодеяний, совершаемых «Отрядом 731», самыми ужасными были опыты над живыми людьми, проводившиеся совместно с «Отрядом 516», располагавшимся в Цицикаре.

Источники:

Материалы Хабаровского судебного процесса 29 декабря 1949 г. по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. М.: Госполитиздат, 1950.

Моримура Сэйити.Кухня дьявола: документальная книга: пер. с японского. М.: Прогресс, 1983.

73. Бомбардировки Хиросимы и Нагасаки(6 и 9 августа 1945 г.) – два случая боевого применения ядерного оружия по преступному приказу президента США Гарри Трумена против Японии. Ранним утром 6 августа 1945 г. американский бомбардировщик B-29 сбросил на японский город Хиросиму атомную бомбу «Little Boy» («Малыш»), эквивалентную по мощности 13–18 килотоннам тротила. Взрыватель 4-тонного боеприпаса сработал спустя 43 секунды у моста Айой на высоте 600 метров над госпиталем Сима, где находились врачи, лечащие тяжелобольных детей. Три дня спустя, 9 августа 1945 г., атомная плутониевая бомба «Fat Man» («Толстяк»), эквивалентная 19–21 килотонне тротила, была сброшена на город Нагасаки. В результате двух взрывов мгновенно погибли 80 тысяч человек, к концу 1945 г. общее число погибших, включая также онкологические заболевания и лучевую болезнь, составило от 90 до 166 тысяч человек в Хиросиме и от 60 до 80 тысяч человек – в Нагасаки. Ничего подобного в мировой истории еще не случалось. Позднее один из пилотов В-29 капитан Роберт Льюис рассказывал: «Там, где две минуты назад мы ясно видели город, теперь мы не видели города вообще». Все живое в радиусе двух километров от места взрыва погибло моментально. В районе эпицентра взрыва все моментально превратилось в пепел, а человеческие силуэты оставались на стенах уцелевших домов. Стрелки почти всех часов в Хиросиме остановились в момент взрыва – в 8.15 утра. Сразу после бомбардировки в городе не хватало воды не только для тушения пожаров, но и людям, которые умирали от жажды. Возникшие в городе пожары объединились в огненный смерч, уничтожавший людей, которые пытались спастись сразу после взрыва. По мнению руководителя Центра японских исследований Института Дальнего Востока РАН Валерия Кистанова, американская версия не выдерживает критики. «Никакой военной необходимости у этой варварской бомбардировки не было. Сегодня это признают даже некоторые западные исследователи. На самом деле Трумэн хотел, во-первых, запугать СССР разрушительной силой нового оружия, а во-вторых – оправдать огромные затраты на его разработку. Но всем было ясно, что вступление СССР в войну с Японией поставит в ней точку», – заявил он. Старший научный сотрудник Института Дальнего Востока РАН, доцент Института иностранных языков МГПУ Виктор Кузьминков отметил, что военная целесообразность нанесения ядерного удара по Японии – это только версия, официально сформулированная руководством Соединенных Штатов. Кистанов подчеркнул, что простые люди и представители элиты в Японии отзываются о трагедии Хиросимы и Нагасаки по-разному. «Обычные японцы помнят об этой катастрофе, как она была на самом деле. А вот власти и пресса стараются не педалировать некоторые ее аспекты. Например, в газетах и по телевидению об атомных бомбардировках очень часто говорят без упоминания того, какая конкретно страна их совершила. Действующие американские президенты долгое время вообще не посещали мемориалы, посвященные жертвам этих бомбардировок. Первым был Барак Обама, но он так и не принес извинений потомкам пострадавших».

Источник:

Князев С.«Никакой военной необходимости не было»: зачем США нанесли ядерный удар по Хиросиме и Нагасаки» // RT на русском: сайт. 2018.

74. Крустозин.История появления отечественного антибиотика пенициллина-крустозина началась в 1942 г. и неразрывно связана с именем доктора наук, профессора Зинаиды Виссарионовны Ермольевой. Команда исследователей работала во Всесоюзном институте эпидемиологии и микробиологии и всего за шесть месяцев подготовила пенициллин для клинических испытаний. К 1944 г. три страны обладали технологиями выделения и промышленного производства антибиотиков: США, Великобритания и СССР.

Источник:

Владыкин О.Гиперзвуковой прорыв России // Военное обозрение: сайт. Разд.: История. 2016.

75.Хайрутдинов Ильяс Хайрутдинович– полковник. Дата поступления на службу: 21.08.1919 г. Место службы – 36 А, ЗабФ, 32 укрепленный район «Борзинский». С 08.12.1941 по 24.03.1943 – комендант, с 24.03.1943 г. – замкомандующего по тылу 36-й армии, Забайкальского фронта. Дата окончания службы – 06.03.1954 г. Награды: орден Красного Знамени (03.11.1944), орден Ленина (21.02.1945), орден Отечественной войны I степени (05.10.1945), орден Красного Знамени (15.11.1950), медаль «За победу над Японией».

Источники:

ЦАМО. Ф. 1692. Оп. 1. Д. 9. Л. 9.

Журнал боевых действий штаба 36-й армии ЗАВО: с 08.07.1945 по 31.08.1945 [№ документа: 1, Дата создания документа: 22.09.1945 г.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.

Личные воспоминания отца автора Г.А. Беломестновой – Рыбакова Алексея Александровича, сержанта 14-го отдельного автомобильного взвода при штабе 36-й армии, участвовавшего в войне с милитаристской Японией с 9 августа по 3

76. Цурухайтуевская слобода. Цурухайтуевский форпост – укрепленное торговое поселение для организации постоянной торговли России и Китая.

Источник:

http: //encycl.chita.ru/authors/? id=269

Дроботушенко А.В.Цурухайтуевская слобода // Энциклопедия Забайкалья. Читинская область. В 4 т. / СО РАН, Институт природных ресурсов, экологии и криологии [и др.]; гл. ред. Р.Ф. Гениатулин. Т. 4. С– Я. Новосибирск: Наука, 2004. С. 279.

77. Свой особый счет к японской стороне.У забайкальцев был также свой особый счет к японской стороне. В годы Гражданской войны и иностранной интервенции, по неполным данным, от рук японских захватчиков и белогвардейцев погибли 102 тысячи человек, т. е. каждый шестой житель Забайкалья. Оставшиеся в живых помнили это страшное время.

Источник:

Гордеев Н.В.Забайкальцы в маньчжурской стратегической наступательной операции // Военно-исторический журнал. 2004. № 7. С. 12–18.

78. Фоменко Сергей Степанович(7 октября 1902 г., Шпола Черкасской обл., Украина – 28 октября 1991 г., Симферополь). В июле 1938 г. С.С. Фоменко назначен заместителем командующего войсками ЗабВО. В начале Великой Отечественной войны С.С. Фоменко в той же должности. В период с 23 по 27 июня 1941 г. – врио командующего войсками округа. С июля 1941 г. – командующий 36-й армией ЗабВО (с сентября – Забайкальский фронт). В советско-японской войне 1945 г. С.С. Фоменко с августа по сентябрь 1945 г. – заместитель командующего 36-й армией Забайкальского фронта. Армия участвовала в Хингано-Мукденской операции. С.С. Фоменко активно готовил соединения и части армии к боевым действиям по прорыву мощного Хайларского УР, проявил незаурядные качества в ходе ведения операции армией. Группа войск под его командованием захватила станции Маньчжурия и Чжалайнор, окружила с запада и участвовала в ликвидации японских формирований в Хайларском укрепрайоне, в захвате города Цицикар. После войны С.С. Фоменко – с 28 ноября 1945 г. – вновь и. д. командующего 36-й армией Забайкальско-Амурского ВО.

Награжден двумя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденами Суворова II степени, Красной Звезды, медалями, иностранным орденом.

Источники:

Фоменко Сергей Степанович // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт. Раздел: Участники войны.

Великая Отечественная. Командармы: Военный биографический словарь / В.С. Абрамов, Г.Н. Агеев, П.Д. Алексеев [и др.]; под общ. ред. генерал-лейтенанта М.Г. Вожакина. М. – Жуковский: Кучково поле, 2005.

79. Рогачевский Самуил Миронович(26 мая 1900 г., Сумы – 24 июля 1990 г., Ленинград). Генерал-лейтенант. в конце июня 1945 г. направлен на Дальний Восток начальником штаба 36-й армии Забайкальского фронта, принимал участие в Хингано-Мукденской операции. После войны С.М. Рогачевский продолжал исполнять должность начальника штаба армии в составе Забайкальско-Амурского ВО. Награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденами Кутузова I степени, Богдана Хмельницкого I степени, Суворова II степени, тремя орденами Кутузова II степени, орденом Отечественной войны I степени, медалями.

Источник:

Великая Отечественная. Командармы: Военный биографический словарь: Т. 5: Командиры стрелковых, горнострелковых дивизий, крымских, полярных, петрозаводских дивизий, дивизий ребольского направления, истребительных дивизий. (Пивоваров – Яцун) / Д.А. Цапаев, Б.А. Введенский, О.В. Коцур [и др.]; под общ. ред. В.П. Горемыкина. М.: Кучково поле, 2014.

Рогачевский Самуил Миронович // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт. Раздел: Участники войны.

80. Шишкарев Михаил Николаевич(1900 г., Московская обл., – 1963 г., Москва) – генерал-майор МВД СССР, участник Гражданской, Великой Отечественной и советско-японской войн. С августа 1944 г. возглавлял Забайкальский пограничный округ. Участвовал в советско-японской войне, будучи заместителем командующего Забайкальским фронтом по охране тыла.

Награды: орден Ленина, орден Кутузова II степени, два ордена Красной Звезды, два ордена Красного Знамени, медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», медаль «За победу над Японией», медаль «За оборону Москвы».

Источник:

Петров Н.В.Кто руководил НКВД, 1934–1941: Справочник / Н.В. Петров, К.В. Скоркин; Общество «Мемориал», РГАСПИ, ГАРФ; под ред. Н.Г. Охотина, А.Б. Рогинского. М.: Звенья, 1999.

81. Состав округов НКВД, выполнявших охрану государственной границы от Горного Алтая до Забайкалья. К началу Великой Отечественной войны состав округов НКВД, выполнявших охрану государственной границы от Горного Алтая до Забайкалья, был следующим: Управление пограничных войск Забайкальского округа – Чита. 55-й Джалиндский пограничный отряд – Читинская область (до 1937 г. – Амурская область); 54-й Нерчинско-Заводской пограничный отряд – Читинская область; 74-й Сретенский (в служебных документах также именовался как Шилкинский) пограничный отряд – Читинская область. 53-й Краснознаменный Даурский пограничный отряд – Читинская область. 64-й Мангутский пограничный отряд – Читинская область. 51-й Кяхтинский пограничный отряд – Бурятская АССР. 19-я отдельная Киренская пограничная комендатура – Иркутская область. 9-я отдельная авиаэскадрилья – ст. Белая, Иркутская область.

Источник:

Гордеев Н.В.Забайкальский фронт в Маньчжурской операции. Август 1945. Чита: Экспресс-издательство, 2018. С. 25–29.

82. В составе 36-й армиидействовала 68-я инженерно-саперная бригада, командир – полковник Попов Леонид Васильевич (30 сентября 1908 г., Давыдовка Воронежской обл.) и 286-й отдельный инженерно-саперный батальон.

Источники:

68-я инженерно-саперная бригада // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.

Журнал боевых действий штаба 36-й армии: с 08.07.1945 по 31.08.1945 [№ документа: 1, Дата создания документа: 22.09.1945 г.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.

83. Медицинский отряд.В Передовом подвижном отряде 36-й армии было подразделение, сотрудников которого знал только узкий круг руководителей Читинского Управления госбезопасности и оперуполномоченных, не говоря уже о друзьях и знакомых. В этом подразделении состоял специальный отряд, в котором находились военные врачи-бактериологи и медицинский персонал. Они размещались в четырех крытых автомашинах-кунгах, а взвод размещался на четырех машинах ЗИС. В сопровождении танков и бронетранспортеров спецотряд двигался впереди войск, обследовал водоемы и колодцы, причем обнаруживал отравленные. Эти колодцы брали под охрану и никого к ним не подпускали. Медперсонал исследовал не только воду, но проверял и скот, брошенный японцами. Врачи обнаружили несколько коров, зараженных сибирской язвой – болезнью, страшной не только для животных, но и для людей. Во всех городах и даже в деревнях спецотряд искал японские бактериологические лаборатории. Уже вечером 9 августа бойцы Передового подвижного отряд 36-й армии вели ожесточенные бои в городе Хайларе.

Источник:

Соловьев А.В.Охотники за микробами // Тревожные будни Забайкальской контрразведки: говорят архивы спецслужб Забайкальского края. 2-е изд., исп. и доп. СПб.: Русь, 2019. С. 502–503.

84. Передовой отряд 36-й армии Забайкальского фронта9 августа 1945 г. в 0 часов 10 минут по читинскому времени по наведенным заранее понтонным переправам вышел на территорию Китая, в районе Староцурухайтуя, и стремительным темпом двинулся к Хайлару, прокладывая путь главным силам армии. Передовой отряд представлял собой грозную силу. В его составе находились 205-я танковая бригада, 152-й стрелковый полк на автомашинах, самоходно-артиллерийский дивизион, отдельный истребительно-противотанковый дивизион, артиллерийский полк, дивизион минометного полка, дивизион «катюш», зенитно-артиллерийский полк и рота инженерно-саперного батальона. В отряде было еще одно

Источники:

Соловьев А.В.Проявил себя способным работником // Тревожные будни Забайкальской контрразведки: говорят архивы спецслужб Забайкальского края. 2-е изд., исп. и доп. СПб.: Русь, 2019. С. 517–518.

Соловьев А.В.От Смерша до легенды: в стане врага // Забайкальский рабочий. 2022. 7 июня.

85. Бурмасов Василий Афанасьевич(8 апреля 1900 г., Телесс Пермской губ. – 21 мая 1963 г., Люберцы Московской обл.). Генерал-майор (1944). С мая 1944 г. назначен зам. командира 86-го стрелкового корпуса. В период с 1 декабря 1944 по 6 апреля 1945 г. исполнял должность командира этого корпуса, который выполнял задачи по прикрытию государственной границы между СССР и Китаем. В ходе советско-японской войны в августе 1945 г. корпус в составе войск 36-й армии Забайкальского фронта участвовал в Хингано-Мукденской наступательной операции. Будучи зам. командира корпуса, генерал-майор В.А. Бурмасов с 9 августа командовал передовым подвижным отрядом армии, который, действуя стремительно, уже в первый день операции захватил мосты на р. Хайлар, внезапно для японцев ворвался в Хайларский УР и вел бои по его захвату до подхода главных сил армии. Затем, в связи с гибелью начальника штаба корпуса, он временно исполнял его обязанности. Награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Суворова II степени, медалями, а также иностранными медалями.

Источник:

Великая Отечественная. Командармы: Военный биографический словарь: Т. 5: Командиры стрелковых, горнострелковых дивизий, крымских, полярных, петрозаводских дивизий, дивизий ребольского направления, истребительных дивизий. (Пивоваров – Яцун) / Д.А. Цапаев, Б.А. Введенский, О.В. Коцур [и др.]; под общ. ред. В.П. Горемыкина. М.: Кучково поле, 2014.

86.Шаньгин Алексей Павлович, уроженец Забайкалья, в 1939–1941 гг. руководил Агинским Бурят-Монгольским окружным отделом. В 1941 г., перед Великой Отечественной войной, возглавлял разведывательный отдел УНКГБ СССР по Читинской области, а в 1941–1946 гг. – 4-й отдел, занимавшийся подготовкой разведывательно-диверсионной сети и партизанского движения на территории области на случай ее временной оккупации японскими войсками и изучением будущего театра военных действий в Маньчжурии. В июле 1945 г. под оперативным псевдонимом в Читу прибыл Герой Советского Союза полковник С.А. Ваупшасов. Ему предстояло возглавить оперативную группу в Маньчжурии. В Чите Ваупшасов согласовал некоторые вопросы выполнения задания в ходе предстоящих военных действий с начальником Управления военной контрразведки Смерш Забайкальского фронта генерал-лейтенантом П.В. Зелениным и начальником Управления НКГБ СССР по Читинской области полковником А.А. Соколовым. По поручению П.А. Судоплатова ознакомился с работой сотрудников 4-го отдела Читинского Управления, дал положительную оценку деятельности начальника отдела полковника Алексея Павловича Шангина и его подчиненных. Они сумели в сжатые сроки в 1941–1942 гг. создать разведывательную и партизанскую сети, предназначенные для задействования при возможной оккупации области японской армией, заложить базы, оборудовать конспиративные квартиры радиостанциями, подобрать и обучить разведчиков, диверсантов и партизан. Эта работа проводилась в строжайшей тайне. В 1940—1950-х гг. полковник А.П. Шаньгин был заместителем начальника УМГБ СССР по Читинской области.

Источник:

Воспоминания Алексея Владимировича Соловьева, забайкальского историка и краеведа, полковника КГБ, ФСБ.

87. Подполковник Харченко Прокофий Иванович.В двадцать три часа первый батальон, под командой капитана Черненок овладел железобетонным мостом. За это время были отражены три контратаки противника, уничтожено три автомашины и до пятидесяти японских солдат и офицеров. В двадцать четыре часа передислоцировались к юго-восточным скатам горы Оботу, там встретили ожесточенное сопротивление противника. Действуя мелкими группами, мы уничтожили сорок два снайпера и четыре дота противника. В этом бою особенно отличился сержант Маркелов. Он вступил в схватку с шестерыми самураями, троих застрелил, четвертого уничтожил в рукопашном бою, двое убежали. Мост удерживался до подхода третьего батальона.

Источник:

Журнал боевых действий 152-го стрелкового полка с 09.08.1945 по 16.08.1945 г. Дата создания документа: 16.08.1945 г. Архив: ЦАМО. Ф. 6519. О. 0676384. Д. 0001. Л. 2. Авторы документа: 152 с. п., капитан Колтун.

88. Замахаев Иван Васильевич, генерал-майор. В ноябре 1927 г. назначен в 103-й стрелковый полк 35-й стрелковой дивизии, входившей в состав СибВО, затем ОКДВА. Участвовал в боях на КВЖД в районе станций Чжалайнор, Маньчжурия. В феврале 1935 г. переведен начальником штаба 282-го стрелкового полка 94-й стрелковой дивизии СибВО. С февраля по июль 1936 г. проходил подготовку на курсах «Выстрел». После завершения обучения был назначен начальником 1-й части штаба 94-й стрелковой дивизии. С марта 1938 г. исполнял должность пом. начальника штаба, а с июня 1940 г. – начальника штаба этой дивизии. С началом Великой Отечественной войны И.В. Замахаев продолжал руководить штабом 94-й стрелковой дивизии, вошедшей в сентябре 1941 г. в состав 36-й армии Забайкальского фронта. С января 1942 г. был зам. командира этой дивизии. С августа командовал 39-й отдельной стрелковой бригадой Забайкальского фронта. В феврале 1943 г. допущен к командованию 94-й стрелковой дивизией. В ночь на 9 августа дивизия без артиллерийской подготовки главными силами форсировала р. Аргунь и завязала упорные бои за Чжалайнор-Маньчжурский УР и одновременно повела наступление с севера на Хайлар. Будучи в подвижной группе армии, 94-я стрелковая дивизия совершила обходной маневр и 10 августа неожиданно для противника ворвалась в город с востока, завязав бои за Хайларский УР, затем продолжила наступление в глубь Маньчжурии. Преодолев горный массив Большой Хинган, 17 августа она освободила

Источник:

Замахаев Иван Васильевич. Год рождения 7.6.1901 // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт. Раздел: Участники войны.

89. Разведывательные отделы Забайкальского и Дальневосточного фронтов,военной контрразведки Смерш, пограничных войск, Управлений государственной безопасности Дальнего Востока и Забайкалья тщательно изучали будущий театр военных действий. Офицер разведотдела 36-й армии Георгий Прокопьевич Юсупов рассказывал, как его агент, китайский патриот, неоднократно проникал в Хайларский укрепленный район и добывал ценную информацию. Неоднократно выполнял задания на территории Маньчжурии в составе разведывательных групп Забайкальского фронта Алексей Чжен из Борзинского района. При выполнении одного из заданий он погиб. Несли потери и разведчики Управления НКГБ СССР по Читинской области, по неполным данным, только в 1944–1945 гг. погибло 43 человека, заброшенных за границу с территории Читинской области. Но на замену им приходили новые отважные люди и по крупицам собирали необходимые военному командованию сведения о противнике

Источник:

Соловьев А.В.Операция, которой не было равных // Тревожные будни Забайкальской контрразведки: говорят архивы спецслужб Забайкальского края. 2-е изд., исп. и доп. СПб.: Русь, 2019. С. 468.

90. Евгений Дмитриевич Петряевокончил с отличием в 1938 г. медицинский институт. Сразу призвали в армию, назначили в Забайкалье. С сентября 1938 по октябрь 1940 г. Петряев – начальник лаборатории медсанбата 36-й мотострелковой дивизии. В 1939 г. участвовал в боях на Халхин-Голе. С мая 1940 по декабрь 1941 г. Евгений Дмитриевич был сначала начальником лаборатории Кяхтинского военного госпиталя, а затем начальником лаборатории Улан-Удэнского военного госпиталя. С декабря 1941 по октябрь 1944 г. Е.Д. Петряев – начальник эпидемиологического отдела эпидемиологической санитарной лаборатории Забайкальского фронта. С октября 1944 по август 1946 г. Евгений Дмитриевич числится старшим специалистом эпидемиологического отдела 304-й эпидемиологической лаборатории. В августе – сентябре 1945 г. он был участником боев с Японией. 22.09.1945 г. Награжден орденом Красной Звезды, двумя медалями «За боевые заслуги», монгольской «Бидялав», 30.04.1954 г. награжден вторым орденом Красной Звезды, 6.04.1985 г. награжден орденом Отечественной войны II степени.

Источники:

Петряев Евгений Дмитриевич. Год рождения 18.02.1913 // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт. Раздел: Участники войны.

Петряев Е.Д. – знакомый и незнакомый: По материалам из фотоархива Юрия Евгеньевича Петряева // Вятские книголюбы: сайт. Клуб «Вятские книголюбы» им. Е.Д. Петряева.

91. В справке УКР СмершЗабайкальского фронта о японской военной миссии в г. Хайларе написано: «Хайларская японская военная миссия является филиалом Харбинской военной миссии, непосредственно ведет глубокую разведку в сторону МНР, Забайкалья и Восточной Сибири и через свои филиалы руководит всей разведывательной работой в Западной Маньчжурии. Размещается в южной части города Хайлара по Тверской улице, рядом с постройками губернского управления. Здание одноэтажное, обнесенное высокой стеной в 2,5 м, из темно-серого кирпича. Всего на территории миссии имеется 13 зданий. В составе миссии пять отделов. Весь штат ЯВМ в Хайларе, включая технический и обслуживающий персонал, исчисляется в 50–60 человек. Главный состав ЯВМ – японской национальности. Агентура японской военной миссии вербуется из числа: русских белоэмигрантов; советских граждан, проживающих на территории Маньчжурии; местного населения – китайцев, монголов, корейцев, орочей и других национальностей; изменников Родины, перешедших границу из СССР в Маньчжурию; разоблаченной агентуры советских и монгольских разведывательных органов.

Большинство агентуры ЯВМ вербует из числа участников всевозможных белоэмигрантских организаций и воинских формирований. В этих организациях белоэмиграция проходит идеологическую обработку прояпонского направления. К основным таким организациям и воинским формированиям в городе Хайларе относится Захинганское бюро по делам русских белоэмигрантов БРЭМ, где сосредоточены наиболее активные контрреволюционные элементы, главным образом забайкальские казаки, которые эмигрировали в Маньчжурию после разгрома белогвардейщины либо бежали в 1931–1933 гг. во время раскулачивания. Эта белоэмигрантская организация является наиболее многочисленной. Орган управления белоэмиграцией возглавляет старый и преданный японский агент, ярый ненавистник СССР, бывший генерал-лейтенант Бакшеев Алексей Проклович. Бюро подчинено непосредственно главному [бюро] в г. Харбине и ЯВМ в Хайларе (1-я Западная улица, дом № 33, здание кирпичное, одноэтажное, под железной крышей, с фасада облицовано цементом). Конно-казачий полицейский отряд, переименованный в январе 1944 г. в русский воинский отряд «Асано» (восточная часть Первой улицы, сразу за ж.-д. мостом по реке Ингол). Командир этого отряда – Пешков Иван Александрович. Захинганский отдельный корпус в Хайларе – это наиболее крупное белоэмигрантское воинское формирование, где Хайларская ЯВМ черпает себе кадры разведчиков. Командир этого корпуса – указанный выше агент японской разведки генерал-лейтенант Бакшеев. Значительная часть агентуры ЯВМ прикрывается службой в различных учреждениях, где они получают зарплату и, кроме того, снабжаются продовольствием и деньгами из фонда ЯВМ. Агентура принимается, а иногда и обучается на специальных и конспиративных квартирах, из которых в г. Хайлар известны: 1. Спецквартира в переулке рядом с жандармерией, второй дом от угла по Тверской улице. По существу, эта квартира представляет собой разведывательную школу, где подготавливается исключительно агентура для выброски на территорию СССР. Это помещение ранее использовалось под изолятор, в котором содержались главным образом нарушители государственной границы, перешедшие из СССР в Маньчжурию. С октября 1943 г. это помещение было переоборудовано под спецквартиру. 2. Конспиративная квартира по Второй улице, рядом со штабом «Кио-Ва-Кай», в доме, где живет чиновник японской жандармерии, бывший начальник 3-го отдела ЯВМ, японец, прапорщик Конэки. 3. Конспиративная квартира по Третьей улице – в деревянном одноэтажном доме, обнесенном саманным забором. Японская военная миссия в Хайларе готовит свою агентуру также и в своей тюрьме, в кабинете начальника тюрьмы. Эта агентура преимущественно из числа разоблаченных разведчиков советских и монгольских разведывательных органов и перебежчиков из СССР и МНР в Маньчжурию. Тюрьма находится в центре города, кирпичная, обнесена забором высотой в 4 м. Схема тюрьмы прилагается. При Хайларской ЯВМ имеется разведывательный отряд, расположенный на Большой улице, дом № 11, рядом с ЯВМ. Руководящий состав отряда состоит из четырех японцев – начальника и трех помощников. Отряд выбрасывает разведчиков-одиночек, а также и группами на территорию Советского Союза и МНР. Хайларская японская военная миссия имеет в своем подчинении филиалы-отделения ЯВМ в г. Маньчжурии, в поселках Драгоценка и Якеши, руководит последними и отчитывается об их работе перед главной военной миссией в Харбине. Примечание: справка составлена на основании материалов 1-го отдела УН КГБ по Читинской области и У ПВО НКВД. Зам. начальника 1-го отделения 2-го отдела Управления контрразведки Смерш Забайкальского фронта старший лейтенант [А.А. Сорокин]».

Источник:

Справка УКР Смерш Забайкальского фронта о японской военной миссии в г. Хайларе. Август 1945 г. // Архив УФСБ России по Саратовской области.

92. Общество «Кио-Ва-Кай».25 июля 1932 г. в Маньчжурии было организовано общество «Кио-Ва-Кай» – «Общество мирного сотрудничества народов Маньчжурской империи».

Источники:

Мозохин О.Б.Противоборство: спецслужбы СССР и Японии

Показания генерал-лейтенанта японской армии Миякэ Мицухару – бывшего начальника штаба Квантунской армии и начальника Центрального штаба «Кио-Ва-Кай». 9 февраля 1946 г. // Архив Президента РФ. Ф. 3. Oп. 66. Д. 1069. Л. 33–44. Подлинник. Машинопись.

93. Основным оружием японской пехотыбыли 6,5-мм винтовки и карабины, более известные в нашей литературе как «Арисака». Офицеры и солдаты технических частей имели 7-мм пистолеты «Намбу» и револьверы японского производства, а также «маузеры» и «браунинги». Кроме того, обязательной принадлежностью японского офицера был армейский меч. В качестве автоматического оружия использовались 6,5-мм легкие (ручные) пулеметы. Обычное пехотное отделение из 14 человек имело два таких пулемета.

Источник:

Серьезный противник. Вооружение и состав японской Квантунской армии / Владимир Попов // Мир оружия. 2005. № 4.

94. Владимир Андреевич Шипицин, участник боев в советско-японской войне, рассказывает: «Меня в чине врача третьего ранга назначили в 118-й медсанбат 94-й пехотной дивизии в качестве командира взвода оказания помощи легкораненым. При переходе армии на погоны мне было присвоено звание капитана медицинской службы, а перед окончанием войны я стал майором.

В начале 1945 г. меня направили в Москву на специализацию по нейрохирургии в Центральный нейрохирургический институт, которым руководил академик Н.Н. Бурденко. По окончании специализации я вернулся в свою дивизию. 8 августа 1945 г. наши войска перешли границу и начали бои за захват Хайларского укрепрайона японцев.

Не доезжая до Хайлара примерно 50 километров, стоял мой медсанбат, который с большим трудом оказывал помощь раненым. Я сразу подключился к делу. Оперировали дотемна, к этому времени прибыло несколько полевых госпиталей, организовался палаточный городок. Меня назначили начальником спецотделения, куда вошли нейрохирург, окулист, стоматолог, невропатолог и рентгенолог. Отделение было развернуто в трех палатках, имелся рентгенкабинет.

Я оперировал на трех столах: на одном брили голову, на другом делал операцию на голове, на третьем – перевязку. Это ускоряло пропускную способность. Боевая операция по захвату Хайларского укрепрайона длилась примерно пять суток. За это время я не покидал свой операционный стол, порой даже был склонен уснуть. Прооперировал более 200 солдат и офицеров, раненных в голову и в позвоночник. Только тогда, когда военные действия прекратились, уснул и беспробудно проспал сутки.

Здесь мне хочется отметить два случая. Солдат с фронта к нам пришел с осколком в голове. Осколок толщиной с палец наполовину сидел в мозгу, а вторая половина торчала снаружи. Я делал ему операцию. Когда при трепанации черепа удалил осколок, кровь хлынула как из ведра. Оказалось, что у него был поврежден мозговой синус. Я рану заткнул пальцем, остановил кровотечение и сказал ассистенту (невропатологу): «Вырезай из бедра солдата кусочек мышцы, делай из него отбивную котлету и подавай мне». Она это проделала, и я мясной «котлетой» затампонировал рану, остановил кровотечение и спас солдата. Второй случай: осколок проник в мозг сзади, со стороны затылка, и солдат ослеп. Я сделал трепанацию черепа, удалил из мозга осколок, и боец сказал: «В глазах появились красные круги». Назавтра зрение восстановилось.

После окончания военной операции по захвату Хайларского укрепрайона мы двинулись за воинскими частями вглубь Китая через Большой Хинганский хребет и достигли г. Цицикар, где был сформирован поезд. На этом поезде через Харбин 3 сентября 1945 г. доехали до города Чаньчунь, до столицы провинции Маньчжоу-Го, и, когда вышли из вагонов, увидели: нам навстречу шли вооруженные японские солдаты, но они в нас не стреляли. Оказалось, что 3 сентября 1945 г. Япония капитулировала. На привокзальной площади, переполненной китайцами, нас дружески встречали. Мы обменивались сувенирами, нас поместили в гостиницу, где мы пробыли неделю, впервые за всю войну помылись в ваннах, приняли душ. Затем поступил приказ: нашу нейрохирургическую группу поделить – одна останется, а другая, во главе со мной, возвращается обратно в Хайлар долечивать раненых.

Нас на самолете из ставки маршала Малиновского доставили через Большой Хинган в Хайлар, прикрепили к госпиталю, и мы стали лечить недолеченных солдат. Их так много было, что мне пришлось почти пять суток делать обход, назначить очередность и вплотную приступить к операциям. Здесь хочется отметить еще один интересный случай. Однажды пришел в операционную начальник госпиталя (врач-гинеколог) и говорит: «Привезли к нам китаянку-роженицу в тяжелом состоянии, с выпавшей пуповиной, ее нигде не берут, будете ли вы ее оперировать?» Я вышел из операционной в халате, с вымытыми руками и по дорожке пошел к ней, а по краям дорожки китайцы встали на колени, склонили свои головы и так приветствовали меня – спасителя. Я осмотрел роженицу, которая находилась в крайне тяжелом состоянии, и взял ее на операционный стол. Сделал кесарево сечение, извлек здорового ребенка и спас его мать-китаянку. Через некоторое время после ее выздоровления китайцы пригласили к себе на обед все наше командование госпиталя и тем самым отблагодарили нас.

После того как мы подлечили раненых и эвакуировали их на Родину, госпиталь наш переехал из Хайлара в Маньчжурию. Здесь он разместился в гостинице, владелицей которой была русская эмигрантка, бежавшая в Китай с армией атамана Семенова. В начале 1946 г. госпиталь выехал на родину – в Читу. Здесь я еще два года проработал хирургом и был уволен по болезни. В армии я прослужил с 20 августа 1941 по 15 мая 1947 г.».

Источник:

Забайкальские медики – для Победы в Великой Отечественной войне: почетный гражданин г. Балея, хирург В.А. Шипицын // БезФормата: сайт. Новости Читы и Забайкальского края.

95. Станция Петля.Танковые и механизированные подразделения армии должны были действовать стремительно и дерзко на разных направлениях, не боясь оторваться от общевойсковых соединений. Бойцы и командиры блестяще выполнили задачу – на второй день наступления подвижные войска миновали городок Якеши, у подножия Большого Хингана, и пошли на хребет. Подъем на него крут, дорога идет через леса, вдоль линии Китайско-Восточной железной дороги. Железнодорожный путь вел из туннеля в туннель. Повсюду сидели японские засады. Станция Петля – на вершине хребта. Здесь железная дорога дважды опоясывает гору, поднимаясь до высшей точки перевала. На этой высоте 18 часов шел ожесточенный бой, которым руководил командир 2-го отдельного стрелкового корпуса, Герой Советского Союза гвардии генерал-лейтенант А.И. Лопатин, участвовавший в штурме Кенигсберга. Сопротивление японцев было сломлено. Они пытались взорвать заранее заминированный двухкилометровый туннель, но саперы старшего лейтенанта Ерменова спасли его. 38 саперов в кромешной темноте за восемь часов извлекли из туннеля около двух тысяч мин и тонны взрывчатки.

Источники:

Соловьев А.В.Станция Петля // Тревожные будни Забайкальской контрразведки: говорят архивы спецслужб Забайкальского края. 2-е изд., исп. и доп. СПб.: Русь, 2019. С. 468.

96. Бой за кордон Сопредельный,

Источник:

Гордеев Н.В.Забайкальский фронт в Маньчжурской операции. Август 1945. Чита: Экспресс-издательство, 2018. С. 26–30.

97. Станислав Алексеевич Ваупшасов.В июле 1945 г. под оперативным псевдонимом в Читу прибыл Герой Советского Союза полковник С.А. Ваупшасов. Ему предстояло возглавить оперативную группу в Маньчжурии. Забайкальский и Дальневосточный фронты вели последние приготовления к последнему походу. Появление С.А. Ваупшасова могло насторожить разведку противника, поэтому начальник 4-го Управления НК Станислава Алексеевича Ваупшасова ГБ СССР генерал-лейтенант П.А. Судоплатов при инструктаже обратил его внимание на соблюдение конспирации. Имя Станислава Алексеевича Ваупшасова было известно многим зарубежным разведкам.

Источники:

Испытанное боевое средство России // Тревожные будни Забайкальской контрразведки: говорят архивы спецслужб Забайкальского края. 2-е изд., исп. и доп. СПб.: Русь, 2019. С. 322.

На тревожных перекрестках. Записки чекиста / О жизни и о себе. / Последние выстрелы/ Станислав Алексеевич Ваупшасов.

Ирина Беседина

Золотая тень Кадыкчана

© Беседина И.И., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

* * *

Жизнь и смерть ходят рядом

Был поздний час. Пассажиров в метро было мало. Лев Близинский задержался в гостях у друга. Они хорошо посидели, выпили и поговорили, поэтому Лев оставил свою машину на автостоянке и решил добираться домой общественным транспортом. В вагоне метро Близинский сел в угол и слегка задремал. Чей-то пристальный недобрый взгляд вывел его из полудрёмы. Лев приоткрыл веки. Человек сидел напротив чуть наискосок. Когда Лев открыл глаза, он быстро отвернулся и стал смотреть в сторону. На ближайшей станции вышел. Лев где-то видел это лицо. Оно его встревожило. Он опять закрыл глаза. Но сон уже слетел, и лицо нечаянного попутчика маячило перед его мысленным взором. Человек был невысокий; копна коротко остриженных кудрявых седых волос, очевидно, служила ему вместо шапки. Близинскому пора было выходить, а он никак не мог вспомнить, где видел неожиданного и явно знакомого попутчика. Пешеходов на улице почти не было. Ему показалось, что сзади кто-то идёт. Он оглянулся – тень мелькнула за углом. Лев постоял, рассердился на себя и мысленно сказал: «Лёва, ты трус». И вошёл в подъезд. Быстро поднялся на второй этаж, открыл дверь и зашёл в прихожую. Дверь запер на все замки и задвижки и отдышался. Выпил чашку чая с мёдом, принял душ и лёг спать. Долго не мог заснуть, всё ворочался и силился вспомнить попутчика. Он то просыпался, то опять ненадолго проваливался в отрывочный сон. В его душе появился страх, которого он давно не испытывал. И это его удивляло. Никак не мог понять, почему он так испугался внезапной встречи с незнакомым пожилым человеком. К утру заснул крепко и внезапно увидел ярко и отчётливо: бревенчатый дом, трое сидят за длинным столом, у порога лежат две овчарки, и посредине, на табурете, сидит маленький испуганный человечек, очень похожий на вчерашнего попутчика, только молодой. Глаза его бегают и руки дрожат. А потом вдруг появился тот, вчерашний. Шапка густых тёмных волос стала седой. Большие карие глаза сохранили детски-наивное выражение.

Близинский проснулся и сразу вспомнил: это Зеников Андрей, который шпионил за ними на Колыме. И Берг его допрашивал. А чтобы нагнать страху, привлёк их с Михаилом к этому делу. Людмила одела на них маски из своих новых чулок. Они молча сидели за столом. Две огромные овчарки расположились у выходной двери.

В приисковом посёлке сгорело общежитие, и на пепелище был обнаружен труп. Начальник прииска считал, что Зеников знает и скрывает причину пожара. Он что-то мямлил про свою жену и её любовника, который заставил его поджечь барак и убил дневального. Зеников отчаянно трусил. Мужик тот был необычайно здоров, к тому же блатной. Если узнает, что Зеников его выдал, прищёлкнет, как муху.

В любом случае встреча не обещала ничего приятного. Зеников был замешан во многих преступлениях, но всегда умел выкрутиться, скрыться в неизвестном направлении, затаиться до поры. В том, что Зеников его узнал, Близинский не сомневался. Уж слишком резко он переключил свой пристальный взгляд и быстро вышел. А вдруг он просто пересел в другой вагон и выследил, где живёт Лев? Воспоминания об этом человеке были неприятны. Близинский знал, что страх, который он ощутил при встрече, возник не просто так. Он доверял своей интуиции.

Лев решил позвонить своему другу – следователю Калинину, недавно вышедшему на пенсию. Калинин в 1953 году вёл дело о реабилитации Близинского. Лев был осуждён в 1937 году по 58-й статье и отбывал наказание в лагере на Колыме. Он ушёл с лагерем на фронт, попал в плен, бежал и всю войну воевал в партизанском отряде, потом влился в армию и окончил войну в Берлине. Внезапно статья выплыла. Калинин его отстоял. Он доказал, что послужной список Близинского был безупречен. Привлёк свидетельства его службы после войны на Чукотке, участие в войне с Японией, заслуженные награды.

С тех пор они подружились. Супруга Калинина вкусно готовила и любила накормить гостей. В семье друга он отдыхал душой и не чувствовал себя одиноким, никому не нужным стариком.

Лев был прекрасным рассказчиком и, как и Калинин, страстным шахматистом. Вчера он засиделся у них в гостях. Было тепло, тихо, уютно. Шахматы позволяли наслаждаться этим даром. Уходить не хотелось. И когда Лев, наконец, попрощался с хозяевами, метро было почти пустым.

Утром Близинский набрал номер телефона Калинина:

– Егор Кузьмич, здравствуй! Я вчера, когда возвращался домой, имел встречу, очень неожиданную. Я встретил Зеникова Андрея. Он знаком мне по Колыме. Жил на прииске Фролыч.

– Ты с ним разговаривал?

– Нет. У меня нехорошее впечатление от этой встречи осталось. В вагоне метро он сидел напротив меня. Я его сразу не узнал. Сидел с закрытыми глазами, слегка задремал. Потом почувствовал, что меня кто-то пристально и недружелюбно разглядывает. Приоткрыл глаза. Лицо знакомое, а вспомнить сразу не смог. Хотел обратиться и спросить, где мы встречались. А он сразу стал с безразличием смотреть в сторону и на ближайшей остановке вышел из вагона. Мне кажется, эта встреча не к добру. К тому же я инстинктивно ощутил страх, тот неприятный липкий страх, который возникает в душе непонятно, почему. Он знает, что я ювелир. И когда я работал у Берга, он следил за нами, подслушивал, подглядывал. Берг даже бил его за это. У меня такое чувство, что он пересел в другой вагон и проследил за мной. Зачем-то я ему нужен.

– Я позвоню своим коллегам и постараюсь выяснить, что сейчас о нём известно. Сегодня с утра я занят. А завтра приеду к тебе. Тогда решим, что делать.

Однако завтра уже было поздно.

* * *

– Какого лешего ломишься ночью? – встретил он неприветливо непрошеного гостя. – Ночь на дворе. До завтра нельзя было подождать?

– Олег Петрович, не терпит отлагательства мой вопрос, не терпит. Надо решить немедленно. Очень важно. Очень! – затараторил Зеников, протискиваясь в узенькую щелочку двери. При этом круглые его глаза стали ещё более круглыми, и весь его возбуждённый вид убедительно свидетельствовал о том, что принёс он не терпящую отлагательства новость.

– Ну-ну! Спокойнее! – ответил доктор и закрыл за ним двери. – Проходи на кухню. Там всё расскажешь.

Зеников торопливо шмыгнул на кухню, шлёпнулся на табурет.

– Сегодня вечером в метро я встретил нашего давнего знакомого. Ни за что не отгадаете, кого!

Репнин пожал плечами.

– Ну, кого же?

– Убиенного пограничниками в сороковом году на Чукотке Близинского Льва. Он зэк, ювелир, жил у Берга. Вы должны его помнить, должны помнить, – сказал Зеников, торжествуя, и даже указательный палец поднял вверх.

Зеников замолчал и своими круглыми блестящими глазами уставился на Репнина.

– Ну, помню я его. А ты уверен, что ни с кем его не перепутал? – спросил он лениво.

– Ох, доктор, я столько раз смотрел на него в щелочку в стене гостевого дома у Берга, что я забыть его не могу.

– Это очень интересное сообщение. Как же он вдруг живым оказался? Мне пограничник сказал, что видел яму, где этих друзей похоронили чукчи. Там даже кровь на снегу была.

– Чукчи, наверное, оленя забили и полили его кровью снег в яме.

– Да, лоханулись пограничники. И мы вместе с ними, – Репнин задумался. – Где же его искать в Москве? Всё равно как иголку в стоге сена.

– Обижаешь, начальник. Я пересел в другой вагон и выследил, где он живёт. Вы-сле-дил!

– Я всегда ценил твою сообразительность, Андрей. А уж по части проследить, подглядеть, подслушать – тебе нет равных.

– Я поторопился к вам, потому что он тоже мог меня узнать. Вдруг он кому-либо сообщит, что встретил давнего знакомого. Светиться лишний раз мне ни к чему, опасно. А такая встреча сулит золотишко и камешки, камешки и золотишко. Я ведь рассказывал вам, что Берг очень хорошо поделился с этими зэками. Каждый получил по приличной шкатулке с золотом. Я сам видел.

– Помню, помню. Да ведь он уже старик. Ему, поди, за семьдесят перевалило. Он и золото своё всё мог растерять. И что ты хочешь от меня?

– Надо действовать немедленно. Ювелира надо обыскать, забрать у него все ценности. Я уверен, он не растерял, он ещё богаче стал. Где ты видел еврея, да ещё ювелира, бедным? Он приумножил, а не растерял. Его надо допросить. Узнать, где его дружок Романов и где находится та сказочная пещера, которую они нашли и скрыли от всех.

– Пожалуй, ты прав. Но только сейчас ночь. Ты же знаешь, от дела я почти отошёл. Завтра утром решим, как всё организовать. За квартирой Близинского надо установить наблюдение. Узнать, с кем он живёт. Если один, дело простое.

– Да один он живёт, один. Я уверен. Я его проводил и посмотрел на окна. Окна были тёмные, пока он не пришёл. Свет горел недолго. Он почти сразу лёг спать. Я ушёл, когда у него погас свет.

– Поверим. Но на всякий случай завтра понаблюдаем. А послезавтра утром пораньше придём в гости. Сейчас оставайся у меня. Жены нет, отправилась детей навестить. Поспишь в зале на диване. Я пойду спать. Всё. Иди, ложись.

Репнин, зевая, направился в спальню.

«У, гад, даже чаем не напоил», – подумал Зеников.

Разделся, аккуратно повесил свои вещи на стул и лёг на диван.

Через пять минут в квартире установилась тишина. Затем послышался мерный докторский храп. Зеников ещё долго ворочался на диване, его воображение тревожили мечты о колымских сокровищах.

* * *

Убит ювелир, Близинский Лев Наумович, семидесяти семи лет от роду. Труп обнаружен приходящей в дом женщиной, которая убирала квартиру и готовила еду. Она обычно приходила к часу дня. Близинский не любил, когда его рано тревожили. Соседи ничего не слышали, не видели никого постороннего: ни входящих, ни выходящих.

Очевидно, похищены все имеющиеся ценности. Какие они и сколько, никто не мог сказать. После смерти жены Близинский жил замкнуто. Друзей домой не приглашал. Подруг, в силу возраста, у него не было. С соседями был весьма сух, необщителен. Поэтому понятые, несмотря на ужас открывшейся им картины, стремились удовлетворить своё любопытство. Им было интересно заглянуть за эти двери хотя бы в этот жуткий момент.

Преступники обыскали в квартире всё: содрали ковры, обои, картины, перевернули и разломали мебель, вскрыли сейф. Однако ни окурков, ни отпечатков пальцев, никаких либо других следов не оставили. Паркетина около тайника была тщательно протёрта. В последний момент следователь обратил внимание на выдвинутый ящик письменного стола и небольшую пачку писем в нём. Письма были из Томска от Романова Михаила Михайловича. И только на одном письме, лежавшем отдельно на крышке стола, нашли незнакомые свежие отпечатки пальцев.

Около восьми часов утра дворничиха видела входящего в подъезд мужчину. Мужчина был пожилой, невысокого роста, приятной внешности, одет прилично. Дворничиха заметила, что он был без шапки. Густая кудрявая короткая шевелюра её заменяла. Больше она никого не видела. Когда освободилась от домашних дел, позавтракала и немного отдохнула, вышла во двор закончить работу, увидала отъезжающую зелёную «Оку» с инвалидными знаками на стёклах. В ней сидели, кажется, трое мужчин. Она их не разглядела. Время было около половины двенадцатого.

Звонок раздался, когда следственная бригада заканчивала свою работу. Звонил Калинин. Трубку взял оперуполномоченный Огарёв. Калинина он знал.

– Лев Наумович! Здравствуй! Это я, Калинин, тебе звоню, как обещал. Мы можем встретиться, – услышал опер в трубке.

– Калинин, с тобой говорит опер Огарёв. Приезжай немедленно, – сказал он, – замочили твоего знакомого. По телефону не расскажешь. Я думаю, нам повезло, что ты его знаешь.

Калинин прибыл минут через двадцать. Увидев разрушения и следы издевательства на убитом, был потрясён.

– Боже мой! Я должен был отложить все дела, немедленно приехать после его звонка.

– О чём был звонок?

– Он мне звонил вчера и рассказывал о встрече в метро. Она его напугала. Я подумал, что слишком много лет прошло и ничего не может произойти от нечаянной встречи двух стариков. С утра был занят. А после полудня решил наведаться к Лёве. Позвонил ему, чтобы узнать, дома ли он, и приехать. Ваше сообщение выбило меня из колеи.

– Расскажи наконец толком, что за встреча? Почему надо было делать далеко идущие выводы из встречи в метро двух стариков? Каких стариков? – спросил Огарёв.

– Портрет, нарисованный дворничихой, очень похож на Зеникова. Проходимец, каких мало. Нигде не проявляется явно. Именно его встретил в метро Близинский. А знавал он его в 1939 году, когда отбывал наказание

– О, это очень интересно, откуда след тянется. Они что, поздоровались и разошлись? – продолжал выяснять Огарёв.

– Нет. Мы с ним хорошо провели вечерок у меня дома: поужинали, выпили, поговорили, в шахматишки сыграли. Он машину оставил и решил воспользоваться метро. Сел в угол вагона и слегка задремал. Почувствовал, что кто-то его пристально рассматривает. Открыл глаза. Увидел Зеникова, но не узнал сразу. Ну а тот заюлил глазами и на ближайшей остановке вышел.

– Мало ли бывает встреч? Почему ты уверен, что эта была роковой?

– Потому что Близинский ощущал, что за ним кто-то идёт. Потому-то, когда вспомнил Зеникова, позвонил мне в большой тревоге.

– Почему в тревоге? – продолжал выяснять Огарёв.

– Это длинная история. Перед войной и до 1948 года Зеников жил в Магаданской области. Завербовался туда в тридцать седьмом году. Он знал, что Близинский ювелир и был уверен, что у него есть золото. Память о золоте не стареет. Золото, корысть и смерть всегда сплетались в тугой узел.

– А твой друг был богат? – спросил следователь.

– Он был потомственный ювелир. Безусловно, не беден. Он уже не принимал заказы. Очень интересный старик. Когда рассказывал о своих путешествиях и приключениях, заслушаться можно было.

Калинин внёс определённую ясность в дело. Было очевидно, что Зеников выследил, где проживает ювелир Близинский. Человек, о котором говорила дворничиха, вполне мог быть Зениковым.

На следующий день Огарёв и Калинин беседовали у Огарёва в кабинете.

– Мы проверили Зеникова. Он ещё позавчера съехал с квартиры, – сказал Огарёв.

– Значит, он не исключал, что Близинский его тоже узнал и торопился, пока тот ни с кем не поделился впечатлением о встрече, – предположил Калинин.

– Скорее всего, он вспомнил, что оставил на столе конверт с письмом от друга Близинского. Только там есть единственные отпечатки пальцев. Если он профессионал, то понимает, к чему это может привести. Ясно, что Зеников был не один. Предположим, он принял в ограблении деятельное участие как наводчик, это очевидно. Иначе к чему ему было срываться с места его постоянного проживания? – решил Огарёв.

– Это выдаёт его с головой. У него есть веские причины покинуть это место. И отпечатки пальцев на письмах могут принадлежать ему. А фамилия на конверте случайно не Романов? – поинтересовался Калинин.

– Да, Романов. Вам знакома эта фамилия? – спросил следователь.

Калинин был твёрдо уверен, что Зеников имеет прямое отношение к смерти его друга.

– Эта фамилия мне знакома. С Романовым они были большие друзья, вместе сидели в лагере, и потом их пути часто перекрещивались.

– Однако Зеников где-то отсиживается. Залёг на запасной квартире, будет сидеть тихонечко, пока дело не прикроют за давностью. Надо делать фоторобот и разослать его по Москве, – решил Огарёв. – Ты видел его в натуре?

– Видел, очень давно. Представляю весьма смутно.

– Надо привлечь дворничиху.

– Давай составим фоторобот по моим воспоминаниям, а она подправит, – предложил Калинин.

Дворничиха подтвердила, что мужчина, которого она встретила рано утром во дворе, был очень похож на портрет, нарисованный Калининым. С её помощью портрет подправили, и он стал более достоверным. Калинин вновь высказал предположение, что бандиты могут отправиться в Томск к Романову.

– Письма лежали на столе. На них были свежие отпечатки пальцев. Адрес на конверте наверняка заинтересовал бандитов, – сказал Калинин.

– Почему ты так считаешь?

– Романов и Близинский вместе отбывали наказание на прииске Фролыч на Колыме. Они вместе прошли сложный путь. Зеников знает их по прииску. Как видите, он знал, что Близинский ювелир. Очевидно, знал, что у него есть золото и камни. Возможно, что бандиты захотят проверить, нет ли золота у Романова, – объяснял Калинин следователю.

– Через два дня – Новый год. А тут – работы непочатый край! Вот так всегда. Надо искать этого Зеникова. Он пока единственная ниточка в этом преступлении. Но он был не один, это очевидно. И если инвалидная машина та, которую надо искать, то преступников было трое.

– Я думаю, надо сообщить Романову о смерти Близинского. Вдруг бандиты явятся к нему на Новый год? Он семейный человек. Должен принять меры предосторожности. На всякий случай дам телеграмму.

– Ты что, с ума сошёл! – возмутился следователь. – Не ему надо дать телеграмму, а позвонить коллегам в Томск и предупредить о возможной ситуации. Ты же людям весь праздник испортишь! А, не дай бог, старик не выдержит известия? Я позвоню кому надо. А Зеникова надо искать пока здесь. И надо искать людей, которые могут узнать хоть какие-то пропавшие вещи. Он же ювелир, своего рода коллекционер. Мастер. Наверняка у него под стеклом в шкафах хранились сделанные им уникальные ювелирные изделия, которыми он гордился и показывал их своим редким гостям. Ты его давно знал, дружили. Неужели он никогда нигде не выставлялся, не было у него постоянных заказчиков, круга общения, коллег, с которыми он встречался? Человек не всегда жил замкнуто. Дети у него в конце концов есть? Вот, бери бумагу, садись и пиши всё, что вспомнишь. Человек жил и оставил свой след на земле.

Огарёв вскочил со стула, нервно схватил бумагу, положил её перед Калининым.

– Хорошо, я постараюсь вспомнить все, относящееся к делу. У меня руки чешутся. Он так боялся боли, ещё после ареста в тридцать седьмом! Что ему сейчас пришлось выдержать! Помимо похищенных вещей им еще что-то надо было от него. Почему они его пытали? – Калинин тоже был взволнован.

– Послушай, Егор Кузьмич, у него какой-нибудь знак был на изделиях? Понимаешь, свой личный знак.

– Да, был. Я помню. По-моему, две маленькие микроскопические звезды. У моей жены есть его подарок – кольцо и браслет. Я принесу. Мы посмотрим.

– По этому знаку можно искать у скупщиков. Да, работа предстоит немалая. Но у меня тоже чешутся руки на этих подонков.

С этого дня началась отработка версий, которые могли привести к разоблачению и поимке бандитов. Но Зеников канул. И изделий с двумя микроскопическими звёздочками в скупках пока не было обнаружено. Однако нашёлся знакомый ювелир, с которым Близинский был в дружбе. Он подсказал, что надо ещё раз сделать обыск в квартире.

– Должны быть документы. Близинский фотографировал свои творения, и у него была тетрадь, в которой он отмечал каждую вещь, когда сделана и куда ушла.

И действительно, когда сделали обыск, за часами, которые по великой случайности остались на своём прежнем месте, нашли тайник.

* * *

Старый Романов сидел у окна в своём любимом кресле и наблюдал за улицей. Снег падал большими пушистыми хлопьями. Ветра почти не было. И снег кружил, медленно оседая на крыши домов, мостовую, на шапки и воротники прохожих. И так же медленно кружили мысли в голове Романова. Он знал, что жить ему осталось очень недолго. Силы уходили. Сердце часто давало сбои. Появилась почти постоянная боль за левой грудиной.

Перед его мысленным взором прокручивались кадры прошедшей жизни. Иногда он как будто наяву видел своих близких, людей, прошедших через его жизнь, вёл с ними мысленные разговоры. Он был рад встрече этого Нового года. Предчувствуя скорое расставание, с особенной любовью смотрел на внуков, сына и невестку. Он думал о том, сколько разных жизней вместилось в его семьдесят пять лет. И каждый промежуток жизни был насыщен, своеобразен и как бы закончен. Каждый давал свою пищу уму и сердцу, каждый

Что это было, когда они нашли столь большой самородок и отдали его начальнику прииска? Случайность? Они навсегда покинули лагерь и золотой забой, в котором у них с Лёвой не было шанса выжить в течение своего срока наказания. Вместо десяти лет они пробыли в лагере два. Как он понял из дальнейшей своей жизни, случайности в этом мире – невероятная редкость.

Разумом он понимал необходимость покинуть пределы России, но не принимал её своей душой. Он просто подчинился обстоятельствам. И шаман предвидел его судьбу. В нужный момент на нужном месте появилась собачья упряжка по воле шамана.

Сохранить свою суть, пройти через испытания, через любовь, боль, потери и возродиться. Возродиться и увидеть свет. Это ли не самое сильное из всех радостей жизни?

Во время предварительного следствия в Бутырке он встретил друга, который не только помог ему выстоять и не сломаться, но разбудил его душу и разум. Через него он понял, насколько важно беречь в себе человека.

«Надо сохранить уважение к самому себе. И только через это можно сохранить уважение к Человеку. Это одна из Божьих заповедей, в этом моя духовная культура».

Человек – это несколько иное, чем люди. Человек становится Человеком своей родины, своей духовной культуры, только если он создаёт их в самом себе. Тому, у кого нет чувства родины, нельзя внушить его ничем. Родить это чувство в себе можно только поступками. Таким поступком для него стал уход на фронт и защита родины. Он не скрывался в потаённых местах тундры, не использовал своё шаманское наследство. Прежде чем получить, надо отдать. Прежде чем поселиться в доме, надо его построить. Его любовь к своим основана на том, что он всегда был готов отдать за них свою кровь. Человек всегда должен сделать первый шаг. Чтобы положить основание любви, надо начать с жертвы.

И сейчас, сидя у окна, он вспоминал то страшное время. Он вспоминал своего друга, и ему отчего-то стало очень тревожно.

Неделю тому назад он составил и заверил у нотариуса завещание. Сходил в церковь. Постоял у иконы Божьей Матери. Попросил прощения за свои грехи у иконы Иисуса Христа. Исповедоваться не стал. Зачем грузить постороннего человека своими решёнными и нерешёнными проблемами? Уж если суждено предстать перед Господом, то предстанешь таким, как есть, голеньким и ничем не прикрытым. У него был свой кодекс чести, и он считал его вполне согласованным с истинными Божьими заповедями. Он был готов ответить за свои ошибки на жизненном пути. В церковь он ходил очень редко, но не потому, что был атеистом. Просто считал свою веру и свои убеждения делом личным, никого не касающимся, не подлежащим обсуждению.

Прозрел ли он духовно к концу жизни? На этот вопрос ему трудно было ответить. Он никогда не стремился к богатству, не был стяжателем. Его никогда особенно не интересовали материальные потери и не приводили в восторг приобретения.

Он любил женщин, но бабником никогда не был. Он считал себя виноватым перед женой Юлей. Но не потому, что они много лет были в разлуке. Он изменил Юле, когда они жили в Москве. Когда это произошло, он не задумывался о своей мужской ответственности, но с годами произошла переоценка ценностей.

Где бы он ни был, как бы ни крутила его жизнь, он поступал по совести, был верен друзьям, честен в своих поступках. Так он считал. Он готов был ответить там, в другом мире, перед Богом, за свои проступки. Не мог он простить себе гибель Лизы с ребёнком. Он любил свою жену Юлю, но Валентину забыть тоже не мог.

* * *

Он услышал, как пришла невестка. Дети побежали к двери встречать ее с радостным криком: «Мама пришла»! Сын Роман принял у неё из рук сумки, помог раздеться и поцеловал.

Начались семейные предновогодние хлопоты. Все были заняты. Роман с Ниной готовили на кухне праздничный ужин. Дети ставили тарелки с угощеньем на стол в зале. Дедушка говорил детям, что куда ставить. Затем Нина достала шампанское и соки, красивые фужеры, включила гирлянды на ёлке, потушила верхний свет и зажгла свечи, пригласила всех к столу.

– Как класиво! – захлопала Людмилка в ладоши. – У нас плазник! Я люблю плазник!

Когда все устроились, довольные началом любимого праздника, дети замолчали и вопросительно посмотрели на мать и отца. Мать налила детям соки, Роман торжественно открыл шампанское, наполнил фужеры для взрослых, сказал:

– Тебе первое слово, папа.

Дед поднялся и важно произнёс:

– Ну, дети, за старый год выпьем! Поблагодарим его за радости. А если были горести, поблагодарим его за науку, – он поднял свой фужер. – В добрый час, на доброе здоровье!

Взрослые стоя выпили шипящий напиток. Сели. Все были счастливы, шутили, смеялись.

После ужина стали вручать подарки. В семье Романовых подарки в этот самый любимый детьми и взрослыми праздник вручали дважды: вечером, накануне Нового года – от старого года, родных и друзей – с хорошими пожеланиями; и утром – новогодние подарки от самого Деда Мороза. Дед Мороз оставлял свои подарки в неожиданных местах, не только под ёлкой. И это была самая интересная игра: отыскивать подарки Деда Мороза. Но радость эта ожидалась завтра. А сейчас они получали подарки, которые готовили друг другу сами, задолго до Нового года, выдумывали их заранее и хранили до поры в великой тайне.

Людмилка брала пакет или коробку, раскрывала, доставала подарок и показывала его всем. Ванюша читал открытки и отдавал подарок по назначению.

Под конец торжества дедушка с таинственным видом вручил Нине небольшую продолговатую шкатулку из резной кости.

– Это открой сама.

Нина открыла и ахнула. На тёмном бархате лежало восхитительное колье, кольцо, браслет и серьги.

– Ой! Какая прелесть! Это мне?

– Конечно, тебе. Юле с Севера привёз. Друг Лёвушка делал.

Старший Романов вздохнул.

– Боже мой, Роман, смотри! Спасибо, Михаил Михайлович. – Нина поцеловала деда в щёку. – Ваш друг умел делать такие красивые вещи!

Нина подошла к зеркалу, надела колье, вдела в уши серьги. Кольцо было впору. Она немного полюбовалась. Дети и Роман захлопали в ладоши. Нина, радостно улыбаясь, погладила рукой тонкую ажурную сеточку колье с маленькими блестящими звёздочками. Когда восторги утихли, Михаил Михайлович сказал:

– Вещь дорога своей уникальностью. Этот гарнитур отличается от других подобных вещей в магазинах тем, что золото имеет очень высокую пробу, это самородное колымское золото. И делал мастер в соответствии с семейной традицией. Посмотрите

– А шкатулочка! Посмотрите, какое изящество! – Нина с восторгом рассматривала тонкую резьбу.

– Это делал мастер чукча. Резьба на моржовом клыке.

Михаил Михайлович замолчал. Перед его мысленным взором, как живая, стояла жена, Юля. Такой он увидел её впервые после своего возвращения с Севера: худенькая, смуглая, с огромными радостными и одновременно печальными глазами; лёгкими морщинками у глаз и выразительно изогнутых губ; лицо обрамлено облаком кудрявых поседевших волос. Видение становилось для него реальным. Но затем он почувствовал резкий укол в сердце. Юля на кого-то смотрела очень печально, удивлённо; потом ее образ стал удаляться и бледнеть. Издалека наплывало белое облако. И в расплывчатых очертаниях он узнал своего друга. Он приближался, черты становились явственней. Лёва ему кивал и как-то странно смотрел своими добрыми глазами. Но этот Лёва, который ему сейчас привиделся, был весь в синяках и ожогах, лицо его было обезображено глубоким шрамом.

– Что с тобой, Лёва? – крикнул Михаил Михайлович во весь голос. И этот голос был полон боли и сострадания.

– Папа, что ты говоришь? – Роман с тревогой смотрел на отца.

Михаил Михайлович тряхнул головой и виновато посмотрел на всех. Видения исчезли.

– Мне сейчас привиделась Юля, такая красивая, как живая. А потом Лёва. Он был весь в синяках и ожогах, как будто об него окурки тушили, на лице шрам. Я испугался. Ему плохо, – сказал он дрожащим взволнованным голосом.

Внезапно раздался звонок. Роман пошёл открыть дверь.

– Кто бы это мог быть? – задумчиво сказал Михаил Михайлович.

– Это почтальон принёс телеграмму. Тебе, папа.

Роман отдал телеграмму отцу.

– Наверное, от Лёвушки, – сказал отец.

Прочитал телеграмму и в ужасе сел в своё кресло.

– Так вот почему ты мне привиделся, Лёва!

Лицо Михаила Михайловича мгновенно побледнело и заострилось. Он пошатнулся, телеграмма выпала из его рук. Роман поднял телеграмму и прочитал: «Близинский скончался. Будьте осторожны. Калинин».

Праздник закончился. Старика увели в его комнату и уложили в постель. Нина с детьми ушла в детскую. Роман остался около отца.

– Рома, у меня в секретере есть толстая чёрная папка, мой дневник, воспоминания. После моей смерти её прочитаешь. А сейчас спрячь в надёжном месте.

Отец замолчал. Слова его утомили. Некоторое время он лежал молча, закрыв глаза.

– Наклонись ко мне, ближе, – прошептал он.

Роман встал на колени около кровати и наклонился над отцом.

– За моим ковром над кроватью – тайник. Там лежит шкатулка и желтая папка с бумагами, – прошептал отец. – Папку оставь, а шкатулку унеси. Немедленно… Спрячь… чёрную папку и шкатулку… вообще не дома. Сделай это… скорее. Лёву убили… Умер не своей смертью. – Отец закрыл глаза и долго молчал. Потом внезапно быстро сказал:

– Береги жену и детей, отправь их к её родителям на все зимние каникулы завтра же утром. Я скоро уйду… – Он улыбнулся. – Не хочу оставаться в памяти внуков мёртвым.

Роман не стал возражать.

– Я сделаю всё, что ты скажешь, отец.

– Могут появиться «гости» и потребовать шкатулку и записки. Никому ничего не давай и даже не намекай, что что-то видел.

С этого момента действительность перестала для него существовать. Он жил прошлым. Звал свою жену Юлю, какую-то Люсю, девочку Лизу, своего друга Лёву. Порой говорил на непонятном языке. Скорее всего, разговаривал с чукчами, у которых провёл несколько лет своей жизни.

* * *

Шаман смотрел ему прямо в глаза. Он был во всём белом: белые камусовые штаны обтягивали его худое старое тело, белая тонкой выделки оленья рубашка, любовно вышитая когда-то Пыткываной, делали его таким же значительным и строгим, как в день его ухода «сквозь облака», последний день в кругу родных и близких.

– Скоро мы встретимся с тобой, Михаил. И будем думать свои длинные думы и вести неспешные беседы. Ты понимаешь, о чём я? – сказал шаман.

– Кажется, понимаю.

– Ты помнишь Лизу? Она любила тебя.

Михаил не успел ответить. Шаман исчез, как будто его кто-то позвал.

Непроглядный туман окутал Михаила. Он шёл, не зная, куда. Ему надо было найти Лизу. Он не хотел заблудиться.

– Лиза! Лиза! – громко кричал он. Но Лизы рядом не было. Туман понемногу стал рассеиваться, и он увидел берег моря. Он ощутил себя молодым и сильным, как тогда, когда Лиза нашла его у костра на берегу океана. Всё повторилось. Лиза подкидывала в костёр ветки карликовой берёзки. Михаил не слышал её приближения. Позднее полярное солнце высвечивало каждую песчинку или камушек на берегу. А он хотел сочинить что-то значительное об океане. И потому, закрыв глаза, шептал слова неродившегося произведения. А когда открыл глаза, то был смущён и удивлён её появлением.

Она сказала ему:

– Я хочу взять тебя в мужья. Я хочу стать настоящей женщиной, но для этого мне нужен только ты. Я сказала об этом своим родителям. Ты тоже хочешь быть моим мужем. Ты любишь меня, я знаю. Пойдём домой в нашу ярангу.

Лиза взяла его за руку. Рука была необыкновенно холодной. Сердце пробило стрелой боли. Всё исчезло. Умирающий закричал, потом затих. Перед ним открылся длинный туннель, в конце которого горел яркий свет. И он быстро двигался по этому туннелю. И кто-то добрый и бесконечно светлый взял его за руку.

Бухта Провидения

Михаил и Лев стояли на сопке около старого огромного деревянного креста, неведомо кем и в честь кого когда-то поставленного здесь. Путешественники оставили на нём свои росписи. Крест был пробит пулями, изрезан ножиками. Отсюда был виден узкий и длинный залив, стиснутый склонами сопок, нависающих над водой. Колдун-гора, точно жуткий замок грозного чёрного властелина, выступала адовым переплетением скалистых выступов, мрачных башен, торчащих в небо чёрных каменных пальцев.

– До сих пор не понимаю, зачем мы сюда пришли. Куда мы дальше направим свои стопы? – спросил Лев.

– Я думаю, для начала надо посетить кучку яранг, что прилепилась к склону вон той сопочки, – ответил Михаил.

– Там не только яранги, два дома видно.

– Если есть дома, значит, есть русское начальство. Я думаю, нам надо поговорить с ними. Предъявим свои документы. Скажем, что хотим на фронт.

Они внимательно осматривали окрестности.

– Гляди, там за озером виден еще посёлок. Видишь, слева речка, потом озеро, а дальше маленький посёлок. Наверное, о нём говорил Вэкэт. Пловер, кажется, так он называл.

Лёва с интересом осматривал окрестности.

– Так куда же пойдём? Лев, давай сначала определимся с нашими целями и желаниями.

– Хорошо. Но я бы хотел прежде выслушать тебя. А потом возразить или согласиться, – ответил Лев.

– Я хочу как можно скорее распрощаться с этим никчёмным существованием. Страна ведёт войну. Я не хочу быть паразитом, дезертиром. Неважно, как я попаду на фронт. Пусть это будет через лагерь, но я военнообязанный, я здоров, я должен защищать Родину, жену и детей. Мне всё равно, в какой посёлок сейчас отправиться.

– Спорить против этого трудно. Я, пожалуй, соглашусь. Но имей

– Лев, всё другое – не моё.

– Тогда пошли в этот чукотский аул.

Этот шаг определил их путь. Они так и не показали свои документы. Их нечаянный спутник Дубинин уже был допрошен и ожидал своей участи. Когда они подошли к одному из домов, дверь сама открылась им навстречу, и высокий человек с большой бородой приветливо сказал:

– Я уже давно вас жду.

Начался новый этап их жизни. Не так быстро, как ожидали, они соединились с лагерем, изъявившим желание уйти на фронт.

Боевое крещение

Меня вызвали в медотдел армии, вручили предписание явиться в девятую бригаду шестого танкового корпуса. Накормили обедом и дали немного отдохнуть.

Минут через сорок в палатку вошёл майор медицинской службы, предложил следовать за ним. Мы шли перелеском. Где-то, не очень далеко, слышались разрывы снарядов большого калибра; над головой в чистом, безоблачном небе пролетали звенья самолётов. Чувствовалось приближение фронта. Я ощутил лёгкий озноб. Неожиданно мой спутник остановился и сказал:

– В бригаде работал молодой врач. Он страшно боялся бомбёжек и обстрелов. Хотел убежать от разрывов, а нарвался на свой осколок. Ему, бедняге, оторвало голову. Запомни: осколки от разорвавшихся мин, снарядов и бомб разлетаются в стороны, образуя перевёрнутый вершиной к земле «зонт». Не бегай под обстрелом, бомбёжкой. Людям ты нужен живой. Лучше прижмись к земле-матушке или пережди в окопе, канаве. Тогда только прямое попадание – смерть.

Я внимательно слушал и смотрел в его печальные усталые добрые глаза. Этот простой и мудрый, такой необходимый сейчас совет остался в моей душе надолго, на всю жизнь. Я не помню его имени, но вижу перед собой его смуглое, с крупными чертами лицо, большие натруженные руки, седой ёжик волос.

– Благодарю вас за этот своевременный совет.

Он вздохнул.

– Сын у меня погиб на фронте, – сказал он потухшим голосом. – Идём скорее.

Мы быстро пошли к месту назначения. У меня сжималось сердце от боли за этого человека, за отца, потерявшего сына. Я не говорил слов сочувствия, но он понял.

– Некогда на войне горевать. Здесь кругом смерть и боль. Думай о том, что впереди тебе надо спасать людей. Крепи своё сердце.

Меня спешно отправили в моторизованный батальон автоматчиков вместо погибшего накануне врача. В батальоне не было времени осваиваться. На лесной песчаной дороге выстраивались в колонну большие грузовые машины с открытыми кузовами. На скамейки усаживались солдаты с автоматами и ручными пулемётами. За ними подъезжали крытые брезентом грузовики с прицепами длинноствольных противотанковых пушек. Через несколько минут колонна тронулась. Я сидел рядом с шофёром. С разных сторон слышались разрывы крупнокалиберных снарядов. Над нами, на бреющем, пролетали самолёты. Я понял: совсем недавно здесь шёл тяжёлый бой. Земля кругом была изрыта окопами и глубокими воронками от снарядов. Валялись убитые лошади, разбитые машины, покорёженные танки и пушки, и наши и немецкие, перевёрнутые повозки. Пулемётные и автоматные перестрелки предупреждали – рядом передовая. Мне стало страшно.

Автоматчики пошли вслед за танками на прорыв обороны немцев. Я должен был бежать вслед, чтобы спасать раненых. Нам не было видно, что делается впереди. Началась бешеная перестрелка. Засвистели противопехотные мины. Одна мина разорвалась на бруствере ячейки около моей головы. На спину стал падать дождь из комков земли. Я ощутил панический страх. Бежать, только бежать. Мысленно я уже бежал. Но вовремя вспомнил совет моего провожатого. Не знаю, как подавил страх. На мгновение вжался в землю, вспомнил, кто я и зачем здесь. А вдруг кто-то заметил мою трусость? Горячая волна стыда обдала жаром всё тело. Я поднял глаза и увидел, что рядом лежат два солдата – связной и телефонист. Быстро подполз к ним. Они были мертвы, ещё двое ранены. Быстро перевязал их, наложил шину, жгут. Некогда было бояться. Мы поднялись на высоту и двинулись за своим батальоном. Немцы быстро отходили. Периодически выставляли заслоны из автоматчиков с пулемётами и миномётами. Раненых было много. Санитарной машины не было, – она ушла с предыдущей группой раненых. Поэтому сейчас раненых надо было отправлять на попутных машинах, которые подвозили снаряды, патроны и продукты.

Так я прошёл боевое крещение, познал войну, безжалостную грязную бойню, кровь. Раненые, убитые, человеческое страдание, израненная земля, покорёженные, вырванные с корнем деревья, пожары, разрушенные и сожженные деревни, трупы женщин и детей, стариков и солдат – бессмысленный хаос войны. Зачем, кому это нужно? Гитлер, фюрер – будь он проклят во веки веков! Почему здравомыслящая нация позволила ему превратить себя в зверей? Когда я вижу эти пережитые картины войны, холод пронизывает всё тело, волосы встают дыбом, душа наполняется ужасом и ненавистью даже сейчас, спустя столько лет. Я стараюсь прогнать эти картины.

Потом было много всякого: бои, раненые, изредка отдых. Наша санитарная машина чаще всего отправлялась в тыл с ранеными. Долго путешествовала. Мы, врачи и санитары, стремились не отставать от своей танковой бригады. Нашим транспортом мог быть и бронетранспортёр, и танк. Главное – быть в гуще боя, помогать раненым, вытаскивать их из огня, отправлять в ближайшие медпункты, госпитали на лечение.

* * *

Однажды танкисты захватили великолепный трофей – большой немецкий санитарный автобус с отоплением, медикаментами, постельным бельём, запасом пищи и дров. В два яруса в нём были подвешены носилки, для легкораненых – удобные сиденья. У нас таких машин не было. Это был праздник! Мы разместили в нём своих раненых, накормили, напоили горячим чаем.

Я попросил командира батальона выделить мне группу автоматчиков. И мы, обвешанные автоматами и гранатами, двинулись по опустевшим домам и магазинам. Жителей нигде не видно. Мы запаслись съестным для раненых. На центральной улице стояла прекрасная аптека. Мы набрали в вещмешки лекарства, настойки, пачки с травами: кровоостанавливающими, противовоспалительными, противомикробными, ранозаживляющими. Отнесли всё это в нашу чудесную санитарную машину.

Когда благополучно добрались до своих тылов, санитарный автобус отправили с ранеными в медсанбат. Оттуда его, не разгружая, отправили в госпиталь. Больше мы его не видели.

* * *

Этот бой врезался мне в память. Мы должны были выбить немцев из небольшого, но хорошо укреплённого немцами городка. На окраине города около железнодорожной насыпи возвышалась стена элеватора. Было тихо. Наши пушки заняли позиции; расчёты засуетились у пушек. Через минуту несколько снарядов полетели в элеватор. Их разрывы хорошо были видны на его бетонной стене, но он как стоял, так и стоял. Немцы молчали. Мы решили двигаться к городу. Но в это время из-за домов вылезли белые, крашенные под снег танки. Повернулась башня, раздался раскатистый выстрел, одна из наших пушек закрылась дымом разрыва. Начался ужас. Наши пушки одна за другой были разбиты. Это было как в игре, казалось ненатуральным. Кто-то рядом закричал:

– Пэтээрщики! К бою! Ложись за вагоны и по танкам огонь!

На больших пулемётных санях, запряжённых парой коней, мы понеслись к пушкам. Четверых раненых закинули в сани. Кони пошли крупной рысью. С танков застрочили пулемёты,

Удар! Небо опрокинулось. Стало темно и тихо. Потом пронеслась мысль:

«Отвоевался. Зачем меня убили? Меня разорвало? Почему нет боли? Где ноги, руки? Где я?».

Рядом был снег, ноздреватый от тёплой крови. «Я убит. Зачем? Кому это нужно? Неужели у всех умирающих такие глупые мысли?»

Я осторожно повернул голову в другую сторону. Рядом лежал Лёва в таком же красном ноздреватом снегу. Поле, снег и дорога. Понял – лежу на спине посередине дороги. «Танки где? Пойдут – раздавят. Надо ползти к вагонам, к насыпи. Ноги не оторваны. Я не убит». Попробовал повернуться со спины на живот. Получилось. «Ползти, надо ползти». Через некоторое время я очнулся. Подумал: «Где я? Где Лёва?» Лёва был рядом. Но мы лежали не на дороге. Я обхватил его за плечи, пополз и поволок его от дороги подальше. Опять провалился в беспамятство. Когда вновь очнулся, удивился. Место снова изменилось. Лев лежал рядом и стонал. Потом замолк. Так мы волокли друг друга. Кто очнётся, тот и тащит, как может. Я вновь потерял сознание.

Плен

Я не умер, но очнулся за колючей проволокой. Было темно. Слышалась немецкая речь. Я не помню, сколько мы лежали на голой земле за этой колючей проволокой. Не знаю, кто меня перевязывал. Временами приходило сознание. И тогда видел себя на скрипучей телеге. Рядом шагали измождённые голодные бессильные люди. Всех гнали немцы с автоматами. Куда мы двигались? Плен. Осознание этого ржавым горячим гвоздём впивалось в мозг. Я снова терял сознание. Потом был лагерь и госпиталь, где я стал работать, когда окреп. Не хочу вспоминать это время. Голод, грязь, вонь, вши, больные измученные люди и трупы. Очень много трупов. А ещё ублюдки, жестокие мерзкие ублюдки – полицаи.

Я искал Лёву, но его нигде не было. Вероятно, его расстреляли. Ведь он был евреем. Но где-то в глубине сознания была надежда, что он жив. Смутно помнилось, что была ночь. Это, наверное, Лев прошептал мне в ухо: «Прощай. Мне надо уходить. Сейчас почти все спят. Я попробую. Иначе всё равно расстреляют». Я слышал это то ли явно, то ли нет, когда лежал почти без сознания на той телеге.

Мне нужно было помочь ему выжить. Но как? Все, кого гнали фашисты по этой дороге в плен, были русскими. Не важно, кто русич, кто татарин, кто узбек, кто еврей. Ему, такому русскому, смертельная опасность грозила вдвойне: и потому, что он русский, и потому, что он еврей.

* * *

Я прошёл несколько лагерей: на Украине, в Польше, в Германии. Нас отправляли на разные работы. Лучше всего было работать в хозяйстве у немецких фермеров. Охрана над тобой не стоит. Накормят. Если удастся что-нибудь прихватить с собой, поделишься с соседями по нарам. Фрау Мазер, высокая дородная немка с круглым, слегка одутловатым лицом, и чёрными, как смоль, волосами, старалась брать на работу чаще всего меня. Мы работали на огороде. Время шло к вечеру. К дому подкатил автомобиль. Из него вышел молодой немецкий офицер и великолепная фрау. Я узнал её по тому, как внезапно забилось моё сердце. Это была она, Люська. А сердце забилось так, что внезапно потемнело в глазах, земля качнулась. Я медленно сел на землю. Я был очень слаб и не хотел попадаться ей на глаза в таком жалком виде. Фрау Мазер с сияющей улыбкой встречала гостей. А я быстро отвернулся и стал копаться в земле.

Хозяйка и гости о чём-то говорили. Потом пошли по саду. Взглянули на огород. Фрау Мазер сказала:

– На сегодня ваша работа закончена.

А Берг (это был он) спросил:

– Кто это у вас?

– Я беру в лагере пленных для помощи по хозяйству.

Я не смотрел в их сторону и думал, что меня не узнали. Однако напрасно. Берг увлечённо заговорил о чём-то с хозяйкой. А Людмила подошла ко мне. Я вынужден был посмотреть на неё. Она молчала и пристально смотрела мне в глаза. Потом произнесла одно лишь слово: «Жди». И быстро вернулась к хозяйке и Бергу. Меня с товарищем отправили в лагерь.

Через неделю фрау Мазер взяла меня в город за покупками. Я добросовестно исполнял роль грузчика. Когда она ушла в магазин, подъехала машина, открылась дверца, и Людмила поманила меня пальцем.

– Скорее! Ложись между сиденьями.

Я нырнул в машину. Думал, что мы сейчас помчимся на огромной скорости. Но Людмила дождалась фрау Мазер. Они стали оживлённо болтать. На прощание расцеловались, и мы спокойно поехали дальше. Всё это время я лежал, замерев, между сиденьями. Мы остановились около клиники.

– Я сейчас, – сказала Людмила.

Через некоторое время она вышла вместе с доктором. Он сел в машину, и мы ехали около часа. Небольшой уютный домик с палисадником приветливо принял нас. Всё просто. Мой побег был спокойным, без единого выстрела и трагедий. Я прожил у доктора неделю. За это время отмылся, слегка отъелся, стал похож на обычного человека. Людмилу я больше не видел. Доктор был приветлив, но очень скуп на слова. Через неделю он меня отвёз в Берлин. В Берлине я влился в отряд сопротивления и выполнял задания доктора, одновременно официально я был родственником и вторым доктором его клиники.

Здесь я понял происхождение братства между людьми. Мы стали братьями в своей борьбе против фашистов и фашизма; это был тот узел, который связывал людей разных национальностей, разных стран, разных убеждений в единый узел.

Ни Людмилу, ни Берга я у доктора не встречал. Но поручения мне доктор давал регулярно. Значит, были незаметные тайные каналы связи.

Неожиданные гости

В годовщину смерти Михаила Михайловича приехали неожиданные гости: пожилой мужчина с родственником. Невысокого роста, черноглазый, круглолицый, с шапкой седых кудрявых волос, незнакомец был весьма обаятельным, общительным и располагающим к себе человеком. Несмотря на возраст, его глаза были детски чисты и наивны.

– Зеников Андрей Григорьевич, – представился он. Приветливая улыбка осветила его лицо. – Я хотел бы видеть Михаила Михайловича.

– Простите, Михаила Михайловича нет, – сказал Роман.

– Вы, очевидно, сын Михаила Михайловича? Отец вам ничего про меня не рассказывал?

– Нет. Я не знаю вас.

– Мы встречались с вашим отцом на прииске Фролыч на Колыме в тысяча девятьсот тридцать восьмом – тридцать девятом годах. А потом наши пути разошлись. Я пишу книгу о Колыме, и мне очень хотелось поговорить с ним. События того времени принадлежат истории, очень интересны и, я бы сказал, необыкновенны.

– Его нет.

– А где он?

– Он умер год тому назад.

– О, простите.

Зеников смотрел виновато и сочувствующе. Но уходить не собирался.

– Может быть, вы всё-таки уделите мне немного времени? Мы с племянником так далеко ехали…

– Да, конечно, проходите.

Роман обратил внимание на племянника. Он был совершенно не похож на своего дядю.

Высокий, худой и жилистый мужчина около сорока лет, глаза серые, почти стальные, и ни тени улыбки на суровом лице. В отличие от дяди он всё время молчал.

Гостей радушно приняли, усадили за стол, накормили. За ужином Андрей Григорьевич говорил о далёком прииске Фролыч.

– Вы себе не представляете жизнь на этом прииске. Отец когда-нибудь рассказывал о своей жизни на Колыме?

– Нет, он не любил рассказывать про лагерь. Просто мы знали, что он был осуждён в тридцать

– Нет, меня с женой угораздило завербоваться. Я работал в правлении прииска. Жизнь на Севере трудна, поэтому, наверное, ваш отец и не рассказывал о своих странствиях.

– Он рассказывал про тундру, про шамана, который его с другом спас от смерти.

– Вот видите, это же необыкновенно интересно. А какие-нибудь записи он не оставлял?

– Нет! Мой отец всю сознательную жизнь был занят только одним – своей работой. Он ведь медик. И я тоже медик. Вот на эти темы мы больше всего и говорили. Извините, сейчас уже поздно. Нам надо уложить детей. Нина, ты иди к детям. Где вы остановились, Андрей Григорьевич?

– Боже мой, мы не подумали о ночлеге! Торопились к вам попасть, поговорить с вашим отцом. Я ни о чём не мог думать, предстоящая встреча меня очень волновала. Надо скорее идти в гостиницу. Вы можете нам посоветовать, где лучше остановиться?

– Боюсь, что в это время попасть в городскую гостиницу в номер будет трудно. В ТНЦ[1] какой-то симпозиум. У нас свободна комната отца. Вы можете отдохнуть в ней, если вас устроит. А каковы ваши планы на завтра?

– Безусловно, устроит комната. Спасибо. После ужина выходить опять на мороз не хочется. Завтра мы, очевидно, уедем домой в Москву. У меня договор с издательством. Время поджимает, – ответил Зеников с достоинством.

– Спокойной ночи, – пожелала Нина гостям. – Желаю хорошо отдохнуть.

Роман проводил гостей в свободную комнату. Достал из комода комплект чистого постельного белья и положил его на диван.

– Вот вам постель. Располагайтесь, пожалуйста, на диване. Пройдите в ванну, примите душ. После длинной дороги не мешает освежиться. Кровать отца мы пока не трогаем. Раскладывайте диван. Он достаточно широк. Спокойной ночи.

– Большое спасибо. Мы с дороги устали. Будем спать как убитые, – ответил Зеников.

Роман вернулся в прихожую и хотел позвонить. Но телефон молчал. «Интересное кино: телефон молчит. Надо обязательно завтра отремонтировать», – подумал он и пошёл спать. День был трудным. Он устал. О давнем предупреждении следователя он не вспомнил.

* * *

Неожиданно легко гости оказались в нужной комнате. Они огляделись.

– Ты, офуярок, че притащил меня сюда? Хрена тут шурудить? Нищета!

– Брось ругаться, Копчёный. Хочешь разговаривать, говори человеческим языком, не оскорбляй меня. К тому же я по фене не ботаю. Тебе доктор объяснял. Объяснял тебе доктор?

– Ладно, хрен с тобой.

Всем своим видом Зеников показывал, как он доволен. Он улыбался, потирал довольно руки.

– Ну, че ты лыбишься? Чего шары вытаращил? Можно подумать, клад нашёл.

Зеников перестал улыбаться. Оглядел бедные стены уважаемого медика: кровать с металлическими спинками, над ней древний немудрящий ковёр, письменный стол, потёртое кресло, старый деревянный секретер, платяной шкаф, в углу громоздкий раскладной диван. На полках книги в основном по медицине и стопка старых медицинских журналов. Радостное возбуждение сменилось недоумением.

– Куда-то же делось это богатство? Я сам видел четыре больших шкатулки с золотыми самородками и изделиями. Близинский делал кольца, серьги, браслеты, колье. Берг разделил всё на четыре части и каждому выделил долю. Себе взял две и удрал в Америку перед самой войной. Близинский тоже жил вроде не очень богато. А как тряхнули, золотишко и даже камушки посыпались. И шкатулка та колымская была жива. Жива шкатулка!

– Но он же шмуль и ювелир. А у этого жида вы не спрашивали, когда пытали, про его подельника?

– Конечно, спрашивали. Он сказал, что Берг всё своё увёз с собой: две шкатулки и ящики с золотыми самородками. Шкатулка Романова в самолёте осталась. Романов был ранен пограничниками при входе в самолёт и упал за борт, а друг его Близинский выпрыгнул вслед за ним из самолёта. Выпрыгнул вслед за Романовым из самолёта, понимаешь! Вход быстро закрылся, самолёт взлетел под носом у пограничников. Пока пограничники смотрели на улетающий самолёт, друзей забрали чукчи, которые в это время мчались на собаках через поляну. Пограничники сразу и не врубились. Видел кто-то мельком, что что-то выпало из самолёта. А что или кто, не разглядели. Только потом, когда самолёт улетел, осмотрели место и разглядели след от нартов. Чукчи сказали пограничникам, что они подобрали два трупа и похоронили их в яме. Даже яму показали и кровь на снегу.

– Ну, так и что ты шухер поднял? И откуда ты про всё это знаешь? Как будто там был.

– Близинский рассказал. Да не верю я в это! Я видел в щелку в стене, как они складывали свои шкатулки в рюкзак. А он был за плечами. Сам посуди, он же не мог в дверях снять этот рюкзак, пока не прошёл по салону самолёта.

– Отчего же ты, старый мудак, больше тридцати лет молчал?

– Я же не был с ними рядом, когда самолёт взлетал. А доктор узнал от пограничников, что эти двое закончили свой земной путь.

– Закончили свой земной путь! – передразнил Копчёный. – Интеллигент вшивый! Ну а на том месте, где они закончили свой путь, вы с доктором не могли шмон устроить?

– Конечно, не могли. Пограничники сказали доктору, что мимо мчались чукчи на собаках. Они их подобрали и умчались в тундру. Доктор очень переживал. Но у чукчей не пойдёшь спрашивать шкатулки с золотыми самородками. Пограничникам эти два трупа были до лампы. Тем более зэки. Пограничники вроде проверяли, ходили к чукчам. Шаман сказал, что они их похоронили. И даже яму им показали. Я же тебе только что рассказал!

– А как ты узнал, что они живы?

– Я случайно в Москве год тому назад встретил этого ювелира и узнал его сразу, хотя много лет прошло.

– Ну а он, он узнал тебя?

– Да как он узнает? Я же на него в щелочку смотрел, когда наблюдал за ними по поручению доктора. А он меня, почитай, ни разу и не видал. Я его и выследил. Узнал, где и как живёт. А на следующий день мы ему помогли освободиться окончательно от того колымского груза. Естественно, ещё кое-что прихватили. Хорошо, что мне письмо на глаза попалось.

– Какое письмо?

– Письмо из Томска от Романова. Не врубаешься, что ли? От старика, который умер. В этой комнате жил. Адрес этот я взял там.

– Так надо было сразу, в тот же день заявиться, по горячим следам.

– В тот же день из Москвы в Томск? По горячим следам нас здесь менты могли сразу изжарить. В Москве они нас чуть за пятки не схватили. Я вернулся взять письма, на них мои пальчики остались. А там уже менты. Выждать надо было. По этому адресу они нас в первую очередь ожидали. Ожидали они нас по этому адресу в первую очередь, – сказал Зеников раздельно. – А я не догадался взять эти письма с собой сразу. Увидел адрес и обрадовался. Взял один конверт и только потом сообразил, что оставил ниточку ментам.

– Ну а сейчас? Не будет ли нам хреново?

– Да забыли они давно. Думаешь, целый год помнить будут? У них других дел невпроворот.

– Роман сказал, что это комната его отца. Давай шмонать пол и стены. Может быть, есть тайник?

Они плотно прикрыли дверь и включили свет, огляделись.

– Начнём со стен. Пол надо простукивать, а стены можно тщательно осмотреть.

– Кудряш, тайник может быть за картиной или за ковром. Лезь, снимай картину. Будем шнырить.

– Погоди, надень перчатки, и я

Они надели перчатки и принялись искать тайник. Копчёный поднял картину. Но никакого тайника не обнаружил. Залезли на кровать и стали поднимать ковёр.

– Есть! – чуть не закричал Зеников.

– Тихо, ты, падла! Разбудишь хозяев.

Сейф был закрыт, и им пришлось повозиться, прежде чем его крышка открылась.

– Смотри, какая-то папка. А шкатулки нет. Но если есть сейф, значит, в нём что-то было серьёзнее бумаг.

Кудряш посмотрел на Копчёного торжествующим взглядом.

– Чего лыбишься, как будто уже всё дело в шляпе?

– Придётся здорово тряхнуть этого Романа. И делать это надо сейчас, пока мы здесь и нас не попросили оставить этот дом. Иди, тащи его сюда. Вырубишь, скрутишь его и заклеишь рот.

– Не учи. Сам знаю.

– Давай договоримся. Сначала разговариваем мирно. Если не поймёт, тогда применим всё остальное. Ты, конечно, спец своего дела. Но надо понимать, он не должен отдать концы прежде, чем мы получим нужный ответ. И он не должен орать от боли. В наших интересах, чтобы жена и дети спали. Шума меньше. Да и соседи могут услышать.

– Ладно. Ты пока старший. Но помни, что нам шеф приказал, свидетелей не оставлять, – ответил Копчёный.

Кудряш остался на месте, а Копчёный через минуту притащил Романа. Усадил его в кресло. Прикрутил руки и ноги изолентой. Заклеил рот пластырем. Сел, довольный своей работой, напротив.

– Подождём, пока очухается.

– Долго ждать?

– Да минут пять или меньше.

Роман очнулся от сильной боли в шее. Потрогать рукой заболевшее неизвестно почему место не удалось, рука не слушалась. К тому же почему-то горел яркий свет. Роман открыл глаза и увидел себя сидящим в отцовском кресле со связанными и прикрученными к креслу руками и ногами. Хотел спросить, в чём дело. Но рот был заклеен. «Да, здорово я попался, – подумал Роман. – Отец не зря предупреждал. И следователь говорил, чтоб непременно позвонил. Шляпа!»

– Ну, вот и очухался. А теперь слухай сюда. Твоя шмара и дети спят. Будешь кричать, недоносок, разбудишь, им плохо будет. Поэтому сиди смирно и не рыпайся. Отвечай на поставленные вопросы. Я сейчас открою хавальник. Разевай его, только когда спросят.

Копчёный сдёрнул липкую ленту со рта.

– Спрашивай, Кудряш.

– В стене под ковром мы нашли сейф. Он почему-то пустой. Вернее, там была какая-то папка с бумагами. Но если был сейф, значит, в нём что-то было более существенное, чем эта папка с трухлявыми бумагами. Что там было?

– А вы почему шаритесь по комнате? Вас положили отдыхать, а вы сейфы ищете.

– Слышь, Кудряш, он не понимает. Дай я ему объясню.

Копчёный подошёл к Роману особой мягкой походкой блатного кота, картинно взял его за подбородок.

– Подожди, Копчёный! Слушай, Роман, мы пришли не затем, чтобы отдыхать в комнате твоего отца. Мы пришли за шкатулкой. Ты знаешь, за какой шкатулкой.

– Никакой шкатулки я у своего отца не видал. Тем более, не знаю ни о каком сейфе. Вы что-то путаете. Где вы видите здесь сейф?

– Копчёный, покажи ему.

Копченый встал ногами на кровать и содрал ковёр.

– Теперь видишь?

Роман воззрился на сейф, как будто впервые его увидел.

– Отец перед смертью ничего тебе не передавал?

– Нет.

– Ты дурочку не валяй, – вмешался Копчёный. – От нас не отвертишься.

Копчёный стал медленно доставать из чемодана орудия пытки. Последней вытащил финку. Зеников повторил вопрос:

– Ну, так что было в сейфе? Учти, ты не один. У тебя жена и дети рядом. Мы из тебя вытянем всё, что нам надо. Или ты хочешь, чтоб твоей жене паяльником личико подправили?

Роман похолодел. На волоске жизнь не только его, но и семьи. Что бы ни было в той шкатулке, провались она пропадом, а рисковать семьёй он не намерен.

– Я скажу вам то, что знаю. Но вы должны мне поклясться, что семью не тронете. Обещаете?

– Обещаем, – сказал Зеников.

– Нет. Не так. Вот сначала ты. – Роман кивнул на Копчёного. – Говори: Христом Богом клянусь, что не трону семью, если узнаю правду о том, что было в сейфе. Повтори.

– С чего я тебе должен клясться, интеллигент паршивый? – Дальше последовало выражение, очевидно, выражавшее отношение Копчёного к предложению Романа.

– Поклянись, Копчёный, что тебе стоит? Быстрее всё узнаем, – постарался убедить Кудряш.

– Так он же требует Христом Богом поклясться!

– Ну и что? Ты же всё равно неверующий.

– Это как посмотреть. Ну да ладно, семью можно и не трогать при случае, если он скажет правду. Только он тоже должен поклясться Христом Богом.

– Я поклянусь и скажу, если вы поклянётесь. А нарушите клятву, Бог накажет. Это уж точно.

Копчёный произнес клятву.

– Ну, это… Христом клянусь, не трону твою семью, если скажешь правду о шкатулке. Всё. Понял.

Роману было важно, чтобы бандиты поверили ему. А серьёзное отношение к такой клятве Копчёного утвердило его в правильности своих действий. Но теперь Кудряш вызывал у него недоверие. И он ясно вспомнил предупреждение следователя о том, что подозреваемый им человек не вызывает отрицательных эмоций. «Шляпа!» – обругал он себя ещё раз.

– А теперь ты, – сказал Роман Зеникову.

Зеников повторил:

– Я клянусь, Христом Богом клянусь, что не трону семью, если узнаю правду о том, что было в сейфе.

Наступила очередь Романа.

– Я клянусь, Христом Богом клянусь, что говорю правду. Я не знаю, что было у отца в сейфе. Я знаю только то, что там действительно была шкатулка. Я ее не открывал. Отец просил перед смертью её спрятать, и я спрятал.

– Где? – спросили гости хором.

– Сейчас её не найти. Я спрятал её на даче, зарыл в землю. Причём не на своей, а на соседской, заброшенной. Отец велел спрятать надёжно. Сейчас зима. Здесь Сибирь. Морозы в этом году жестокие. Земля промёрзла на полтора метра. Шкатулку откопать можно только весной, когда сойдёт снег.

Такой неожиданный ответ выбивал почву из-под ног бандитов. Убить хозяина не выходило. Оставлять в живых было нельзя.

– А твоя жена знает об этом?

– Нет. Отец мне сказал, чтобы я ей ничего не говорил. Меньше знает, спокойней спит.

– Это точно. Только вряд ли ей придётся спать спокойно. Пиши ей письмо и пойдёшь с нами, – распорядился Кудряш.

– Не вмешивайте её. Вы мне обещали.

Копчёный загоготал.

– Ишь, как заботится о своей бабе! Если я поклялся, значит, не трону.

– Тихо, ты! Пусть она спит. Тревожиться будет, когда наступит утро. А мы к тому времени будем далеко, – сказал Кудряш.

– Как я буду писать со связанными руками?

– Копчёный, развяжи ему руки. Я покараулю.

Кудряш и Копчёный подвинули кресло с Романом к столу. Кудряш встал перед столом и направил оружие Роману в лоб.

– Когда умер отец? Зимой? – спросил Зеников.

– Зимой. В январе, после Нового года.

– Ну, так что ты заливаешь? Или в прошлом году земля не была мёрзлая? Как ты яму для шкатулки копал? Говори, а то шлёпну!

Зеников выразительно покачал пистолетом у Романа перед глазами.

– Я её сначала унёс на работу, поставил в сейф с лекарствами. А летом перепрятал. В отпуск уходил, кабинет на ремонт ставили, а потом в нём другой врач работал.

– Теперь, Копчёный, развяжи одну руку.

– Как я развяжу одну руку, когда

– Развяжи две руки! Слышь, Роман, одно движение не туда – и я стреляю.

– Понятно.

Копчёный освободил руки.

– Что писать?

– На первом листе нарисуй план участка и как найти шкатулку. Всё должно быть понятно. На втором листе напишешь прощальное письмо жене. Если что укажешь неверно, расплатятся твоя жена и детки.

«Кончать будут, – подумал про себя Роман. Холодом охватило тело, заныло сердце. – Стоп. Время надо тянуть и не трусить».

Тихий шорох за дверью. Роман понял, что Нина проснулась. А она действительно проснулась и услышала ставший уже громким разговор. Она тихо босиком подошла к двери и увидела в щелочку Зеникова с пистолетом. Первым побуждением было закричать. Но она закрыла рот руками и стала лихорадочно думать. «Дети. Дети должны спать». Очень тихо она прошла в прихожую. Подняла трубку телефона, но телефон молчал.

Роман стал чертить ручкой план, писать названия, пояснять.

– Ехать надо на электричке до станции Каштак. Общество «Пчелка». Наша дача номер сорок девять. Напротив дача заброшенная. Там всё травой заросло. Перед крыльцом растет на грядке бадан. В конце этой грядки я выкопал яму. В неё и закопал шкатулку. Надеюсь, не заблудитесь. Найти проще простого.

– А что это такое – бадан?

– Растение с большими кожистыми листьями.

– Как мы его узнаем?

– В справочнике посмотрите, у людей спросите про бадан. Времени до весны достаточно, чтобы выяснить. Да его и так сразу видно, на грядке только листья большие и круглые, они даже под снегом зелёные.

– Брось, Копчёный, приставать к человеку, – остановил его Кудряш.

– Ладно, пущай письмо сочиняет.

– Пиши письмо жене, – потребовал Зеников.

Роман подвинул к себе лист и написал:

«Милая жёнка, не хочу тебя будить. Я уезжаю с нашими гостями ненадолго. Приеду, всё расскажу. Не волнуйся. Роман».

– Всё.

Копчёному стало интересно, что Роман так быстро написал жене. Он подошёл к столу и встал рядом с Зениковым. Слегка наклонился.

«Надо перевернуть на них стол», – подумал Роман. Мозг его лихорадочно работал. «Нет, пока рано. Они же не понесут меня на руках. Попробую убедить освободить ноги. У них оружие, они должны быть уверены в себе».

– Годится.

– Теперь одевайся и тихо линяем. Электрички ходят зимой в направлении дачи?

– Ходят. Но идти надо по пояс в снегу большое расстояние. От электрички зимней дороги нет. Да и копать сейчас невозможно.

– Это нам невозможно. А ты пойдёшь впереди. Дорогу проложишь, и копать будешь сам, – ответил Зеников.

– Ноги развяжите. Или нести собираетесь?

Копчёный наклонился и разрезал путы на ногах. Когда он поднимался с коленок, Роман двинул ему ногой по зубам и одновременно перевернул стол на Зеникова. Кудряш не ожидал удара и со всего маха упал навзничь на спину, сильно стукнулся головой о пол. Пистолет выстрелил вверх, отлетел и ударился о стенку. Роман перепрыгнул через упавший стол и успел схватить оружие. Не раздумывая, он выстрелил в поднимающегося Копчёного. Тот упал и больше не двигался.

– Встать! – скомандовал Роман Зеникову. Раздался звонок и стук в дверь.

– Нина, открой скорее дверь!

Вошли следователь и два милиционера.

Огарёв был встревожен. Оглядел место сражения: перевёрнутый стол, убитого на полу, жалкого Зеникова под дулом пистолета.

– Ну, как, туго пришлось? А этот что, получил всё сполна?

Огарёв подошёл к Копчёному.

– Метко стреляешь, Роман.

– Да это я с перепугу. У меня был только один момент. Я подумал: сейчас или никогда.

– Мы стоим, прислушиваемся. Дверь закрыта. Ломиться или звонить нельзя. Мало ли что у вас происходит. Услышали выстрел. У меня сердце оборвалось. Надо звонить. Просто так дверь не выломаешь. А тут второй выстрел! Ты не представляешь, как я испугался, – сказал следователь.

– У меня не было другого выхода. Или я его, или они меня. Первый выстрел Зеникова прозвучал в тот момент, когда я на него стол перевернул. Он стрелял в меня и промазал. А потом уж я схватил оружие и наугад выстрелил в Копчёного, когда он поднимался с пола. Я его по зубам ногами двинул. Он на корточках сидел, мне ноги развязывал. Положение неустойчивое. Я этим воспользовался. Они меня хотели вывести на улицу и там в расход пустить. Так ведь, Андрей Григорьевич?

– Да, так, – ответил Зеников.

– А телефон? Почему не звонили? – спросил следователь.

– Телефон молчит, отключен, – сказала Нина. – Я хотела звонить, когда проснулась и увидела, как этот, – она показала на Зеникова, – размахивает пистолетом у Романа перед носом.

– Ты смотри, успели подготовиться, – отметил вполголоса Огарёв, – отрезали телефон.

Роман подошёл к следователю.

– Как это тебе удалось, Роман?

– Сам не знаю, как. Понял, что выведут и прикончат. Услышал шорох за дверью. Испугался, что Нина проснулась и вся семья может пострадать. Они же свидетелей не оставят. Вот и сделал отчаянный цирковой трюк. Одному в зубы ногой дал со всего маху, когда он от пут мои ноги освободил, на другого стол перевернул. Оружие вовремя в руки попалось. Я же говорю, у меня был только один момент.

– Роман, что они требовали?

– Спрашивали записи отца о Колыме, шкатулку с драгоценностями, как я понял.

– Ты знаешь, что это за шкатулка?

– Отец перед смертью в Новогодний вечер подарил жене гарнитур. Нина, покажи следователю! Отец сказал, что он очень дорогой и принадлежал матери. Делал его Лев Близинский, специально для мамы. Очевидно, он хранился в этом сейфе. Ещё в сейфе лежала вот эта папка. Они сказали, с дерьмовыми бумагами.

– Мы целый год этих подонков искали, обнаружили буквально перед отъездом. Вели их от Москвы до станции Тайга. Там они ждали кого-то. Может быть, шефа, а может быть, проверялись, нет ли хвоста. Когда они пришли к вам, мы ждали звонка, как с тобой условились. Звонка нет и нет, и вдруг сигнализация сработала.

– Я как-то не подумал на этого. Он такой симпатичный старик, – пояснил Роман, – сказал, что книгу о Колыме пишет, договор с редакцией. Приехал с отцом поговорить. Ну, мы их накормили и оставили у себя переночевать. Одним словом, я прошляпил. А телефон не работает.

– Всю жизнь проскальзывает этот «симпатичный». Скользкий он и мерзкий. Мы его давно ищем. Он на Колыме с фашистским шпионом работал. Тот скрылся в последний момент. В сорок восьмом принимал участие в диверсии в Магаданской бухте в Охотске. Расследование было долгим. Он сумел скрыться. С поличным первый раз взяли, – ответил следователь. – Ну, ничего, теперь не отвертится.

– Он старый уже. Дед, в могилу возьмёшь золото? Зачем оно тебе? Зачем человека убили? – спрашивал Роман.

Зеников молчал и по привычке жалобным чистым взглядом смотрел на окружающих.

Нина принесла шкатулочку из моржовой кости и показала следователю драгоценности. Огарёв погладил большим пальцем шкатулку, открыл, посмотрел, поцокал языком. Отдал шкатулку Нине.

– Очень красивая вещь. Папку я заберу. Ознакомлюсь.

Милиционеры к этому времени вывели Кудряша – Зеникова и убрали труп Копчёного.

– Может быть, чайку выпьете? – сказала Нина. – У меня уже готов.

И она подала тонкую фарфоровую чашку. Огарёв принял её, обхватив холодными пальцами.

– Не откажусь.

Выпил чай. Поцеловал у Нины руку.

– Роман, ты в рубашке родился.

– Это уж точно.

– Прощайте! – сказал Огарёв и быстро вышел.

Наказ отца

Ранней весной Роман извлёк из тайника тяжёлую шкатулку и чёрную папку отца. Шкатулка сразу вызвала у него мысли о золоте. Уж больно она была тяжела. Он не стремился её открыть, хотя уже прошёл год со дня смерти отца. Тяжёлая шкатулка наводила

«Дорогой сын!

Закончились труды моей жизни, ушли любовь и друзья. Но жизнь продолжается. Ты и мои внуки, а затем дети моих внуков и внуки моих внуков – всё это моё продолжение.

Я не печалюсь. Моя жизнь была полна всяких событий: радостных, трагических, печальных, интересных. Ты обо всём узнаешь, когда прочтёшь мои записки. Не суди меня строго. Я жил и в каждый момент старался быть честным с собой и людьми, с которыми меня свела судьба. Берёг чистоту сердца перед Богом.

Содержимое шкатулки должно стать состоянием семьи. Ты не имеешь права от неё отказаться. Я тебе не позволяю, слышишь. У тебя есть дети и будут внуки. Они должны получить образование, достойные условия жизни и свой родовой дом. Да, я хочу, чтобы ты построил для семьи большой дом, родовое гнездо. И чтобы креп наш род.

Я не считаю себя должником перед правительством и государством. Я был осуждён без вины, унижен, лишён семьи и близких, лишён счастья и нормальной человеческой жизни много лет. Я скитался среди чужого народа. Я прошёл фронт и был сослан снова на Колыму. Не было во мне корысти. Вы, мои дети, моя жена Юля, были брошены, лишены моей заботы. Двойная ноша легла на плечи матери. И я хочу, чтобы мои дети жили достойно и имели благородные и достижимые в этой жизни цели. Я верю, что ты сумеешь употребить всё с толком. Я люблю тебя, мой мальчик. Будь осторожен и мудр. Прощай.

Твой отец».

Рядом лежал ещё один листок, исписанный убористым почерком. Роман открыл его. Боже мой, стихи! Он никогда не знал, даже не подразумевал, что его отец пишет стихи. А между тем они помогали понять внутреннюю суть отца, и были ему своеобразным наказом:

Береги своё сердце от измены в большом и малом.

Не роняй своё сердце ни в борьбе, ни в пути.

Жар сердечный и щедрость, любовь, красоту

Воплощай ежедневно в труд земли и мечту.

Встретишь близкую душу, полюби, оцени.

Встретишь злыдня и вора, ты пред ним не юли.

И вдруг столько нахлынет… И расширится грудь.

И не можешь от боли ни уснуть, ни вздохнуть.

И простить ли сумеешь их святейшую ложь?

И оставить не сможешь, и снова придёшь.

На любовь и на муку, сам себя осудив,

Ты протянешь к ним руку, зло и ложь позабыв.

Урони своё сердце у родимых берёз.

Как весенние слёзы, чтоб росток с новой силой пророс.

Урони своё сердце в российской чащобе лесной,

Пусть травой зарастает, под снегами хранится зимой.

А когда напитают его соки земли,

Божий суд оправдает все страданья твои.

И простит тебе снова все земные грехи.

Ты родишься для новых мук земных и любви.

Роман задумался. Глубочайшая аллегория с жизнью отца.

Он внимательно прочитал чёрную папку отца.

Ему открылось, как тесно жизнь простого человека переплетается с происходящими в стране в конкретный исторический промежуток времени событиями. Закон, власть, войны, освоение новых земель, все значительные и незначительные события по-разному влияют на судьбу отдельного человека. А был ли его отец таким уж простым человеком? Он не мог однозначно ответить. Но понял, что как бы ни складывались исторические события, какими бы ни были закон и власть, самое важное – счастье каждого человека. Колыма хранит свои тайны, истории жизни, истории смерти.

Колыма

Навигация заканчивалась. Пароход «Феликс Дзержинский» доставил свой груз в бухту Нагаево. Трюмы, битком набитые пересыльными, открылись. Многие были ещё в военной форме, но с сорванными погонами. Нас вывели на палубу, построили, пересчитали. Недосчитались. Кто-то остался в трюме парохода. Условия перевозки не всем были по силам. Голод, скученность, духота. Народ ехал агрессивный. Неосторожное слово могло стоить жизни. Основная масса пересыльных – украинцы, западники, националисты, бывшие полицаи, власовцы, бандеровцы, предатели, фашистские прихвостни. Соседство не из приятных.

Я молчал и делал вид, что ослаб. Нас быстро погрузили в машины и повезли на прииски, в колымские посёлки. Сгружали прямо у дороги с приказом не расходиться, ждать распределения и расселения. Никакой охраны не было. Людей с машины, на которой везли меня, высадили на дороге около посёлка Кадыкчан[2]. Из своего колымского прошлого я знал, что это центр Аркагалинского угольного комбината. Дальше будут только шахты и несколько приисков. Я решил остаться здесь, определиться, не дожидаясь распределения и расселения. Работать в шахте я не хотел. Мне надо было вырваться из этого окружения. И я решился. Сразу же отошёл в сторону, зашёл за ближайший куст и двинулся в сторону посёлка. К счастью, меня никто не окликнул. Я пересёк дорогу и постучался в первые попавшиеся двери. Вышла женщина, изрядно пьяная, нечёсаная; от неё несло перегаром, одета она была в непонятную смесь мужской и женской одежды. (На ней было мятое грязное платье, из-под которого виднелись мужские старые брюки.)

– Ну, чего тебе надо? – спросила она и икнула.

– Где у вас правление? В какую сторону идти? – спросил я.

Женщина махнула рукой на дорогу, идущую в сторону от центральной трассы.

– Это Старый Кадыкчан. Здесь работяги живут. Начальство на Новом. Иди по этой дороге. Там увидишь.

Я повернулся и пошёл. На что я надеялся? Не знаю. Мне было очень паршиво. Я просто не мог больше находиться среди этих. Мог просто возмутиться, взорваться и погибнуть ни за что. А надо было жить. Почему-то именно в этот момент хотелось жить свободно, независимо, счастливо. Хотелось встретить своих, российских, людей. Я был по горло сыт фашистами. Меня переполняла любовь к своей земле. Я знал, что в этом краю есть люди, для которых Родина – не пустой звук. И я пошёл по дороге на Новый Кадыкчан. Очень скоро увидел посёлок – чистый и привлекательный. Здание Правления узнавалось сразу: двухэтажное, перед ним была свободная площадь, широкое крыльцо с колоннами и навесом. Ясно, здесь обитает начальство. В то время на Колыме было в основном два типа зданий: длинные деревянные одноэтажные бараки с завалинкой для тепла и небольшие деревянные домики на одного или двух хозяев, строились для семейных, их называли уважительно коттеджами. Это здание отличалось несколько большей солидностью и даже красотой.

Я не знал, сколько времени. Очевидно, уже наступил вечер, и рабочий день кончился. Солнце в это время года заходило на два-три часа. В двенадцать ночи было совершенно светло. Но я был уверен: начальник ещё не ушёл. Меня охватила радость, предчувствие удачи. Медиков на Колыме всегда было маловато. Я зашёл в здание. В конце длинного коридора солидная дверь, постучался и, не дожидаясь ответа, вошёл.

Большой стол буквой «Т» внушительно стоял посреди кабинета. Чуть в стороне от него, за небольшим письменным столом, сидел человек. При моём появлении он встал. Он был большой, высокий, коренастый. Меня поразили глаза: серые, стальные, вначале холодные, затем удивлённые – живые глаза мыслящего человека. Он молчал, не спрашивал, просто ждал, когда я объясню своё появление. Молчание становилось неловким. Я испытал потребность противопоставить этому молчанию что-то реальное, как-то выразить себя.

– Меня зовут Романов Михаил Михайлович. По образованию я врач. Служил в армии. Раненый попал в плен. Вы знаете, наверное, на дороге около Старого Кадыкчана выгрузили две машины с переселенцами. Среди них много фашистов. Я не могу работать в шахте. Не потому, что это тяжёлая работа, а потому, что среди ссыльных много бывших полицаев, разных фашистских прихвостней. Причины моего прихода к вам очевидны: я не могу больше находиться среди них. Мои действия незаконны и наказуемы. Но если здесь есть медицинский пункт, больница или клиника, возьмите меня. У меня большой опыт. Я буду полезен.

Я замолчал. Выглядел я, видимо, ужасно: грязный, в рваной солдатской форме. Возможно, трюмная вонь за три дня пути ещё не выветрилась.

Как я узнал позднее, это был начальник Аркагалинского угольного комбината Поповиченко Виктор Александрович. Он молча меня разглядывал. Я уловил недоверие, затем интерес и даже сочувствие в его глазах. Моё признание должно было иметь вес. Не отрываясь, я смотрел в его глаза и не знал, что ещё сказать. Просто улыбнулся. И вот тут произошло чудо. Человек провёл рукой по лбу, посмотрел мне в лицо, и, к моему изумлению, тоже улыбнулся. Улыбка растворила молчание, как солнечный свет растворяет ночную темь. Ещё не было сказано ни слова. И в то же время всё было решено. Что-то решив про себя, он спросил:

– А документы у вас есть? Ну, хоть какие-нибудь?

У меня были документы. Я их хранил в кармане трусов, чтобы никто не забрал. Карман пришил давно. Знал, что когда-нибудь понадобится. Это были военные документы. Я их не предъявлял в органах фильтрации, боялся, что по ним может открыться моё прошлое зэка и побег.

– Простите, чтобы достать документы, мне надо раздеться. Они у меня там.

Я указал большим пальцем руки на брюки.

– Понятно. – Он слегка улыбнулся. Откинул занавеску на стене за собой. Указал на дверь. – Можете достать документы и облегчиться, если надо.

Я зашёл, достал документы и попутно получил облегчение. «Что значит начальство! Отдельная уборная. Удобно и незаметно», – подумал я.

– Вот они. Я их получил в своём батальоне. Прятал и берёг на такой случай… Но это мои документы военные, ещё до плена. Если вы меня возьмёте, я вам всё по чести расскажу.

Теперь я обращался к нему как к соучастнику. Он это понял. Спасение другого человека – повод для радости. Он улыбнулся ещё раз и сказал с долей иронии:

– Значит, вас надо не только взять на работу, надо дать жильё и ещё как-то защитить. – Он критически осмотрел меня с ног до головы. Моя грязь ему не понравилась. – Прежде всего, вам надо посетить баню. Одежду банщик выкинет в топку, вам принесут другую, чистую. Комната в общежитии, пожалуй, найдётся. Спецпоселенцам выдадут паспорта и карточки. Затем я вас приглашаю к себе на ужин. Кто останется здесь, меня не минует. У вас фамилия не менялась?

– Нет, – ответил я.

Мы вышли. Я не могу описать свою радость. Я шёл рядом с вольным русским человеком, я дышал свежим воздухом. Фашистов, этих струпьев на теле человеческом, рядом не было. Через несколько минут я буду мыться чистой и, может быть, горячей водой. Эти простые человеческие радости – невероятное, неоценимое счастье. Мне дали мочалку, мыло. Я наливал в таз горячую воду и тёр, тёр, тёр своё тело. Ещё никогда вода не была так ласкова, так живительна, так любима и необходима. Я погружал свою голову и лицо в таз с водой, смеялся, я любовно гладил эту воду, окатывал себя водой из таза, снова наливал, снова обливался. Чистое полотенце было душисто и доставляло мне удовольствие каждым своим прикосновением. Я ощутил любовь к своему чистому телу. Выданная одежда была великовата. Я был крупным мужчиной, но Поповиченко крупнее. Очевидно, одежда принадлежала ему. Но это неважно. Я вышел. Банщик закрыл своё заведение на замок. Он хохотал.

– Я видел, как ты мылся. Кожа-то цела? Теперь пойдём, начальник велел тебя привести к нему домой.

Мы пришли к небольшому дому на краю посёлка. Дверь открыла полная смуглая женщина с большим круглым лицом и огромными карими глазами. Гладкие тёмные волосы разделены на прямой пробор, заплетены в две толстые косы, уложены в тугой узел сзади. Это была жена Поповиченко. Неторопливые движения, плавная речь, тёплая, чуть заметная улыбка в уголках губ. Стол для ужина был уже накрыт. За столом сидели две дочери-школьницы. В доме царило счастье, понимание, любовь. Я это почувствовал сразу, как только перешагнул порог. Впоследствии я много раз бывал в этом доме. И как друг, и как врач. Меня всегда поражала обстановка взаимопонимания и полного уважения друг к другу членов этой семьи. Девочки обожали мать и отца. Они родились на Колыме. Виктор и Оксана сбежали от родителей. Им было по семнадцать. Они любили друг друга, а родители не разрешили пожениться. Тогда они завербовались на Колыму. Это было года за два до начала войны. И здесь вместе они прошли большой путь. Любовь сохранилась. Но Оксана была очень больна. Поповиченко надеялся, что опытный доктор (я так отрекомендовал себя) поможет восстановить здоровье жены.

По его распоряжению я получил комнату в одном из бараков, паспорт и продуктовые карточки. Я жил среди вольных. Но спецпереселенцем я остался. Передвижение ограничено, нет права переписки, на учёте в комендатуре. Поражение в правах. Война закрыла страницу жизни, связанную с моим осуждением как «врага народа», побег с Бергом и жизнь у чукчей. Иначе мне грозил бы расстрел. На спецпереселение я попал из-за плена. Свидетелей моего участия в отряде сопротивления не оказалось. Прямое попадание снаряда в здание клиники оборвало жизнь доктора. Меня в это время там не было. Я не скрывал, что попал в плен. Конец войны застал меня в Берлине. Что меня отправят на Колыму из-за плена, я никак не мог предположить. Моё прошлое как «врага народа», побег с Бергом и жизнь у чукчей необходимо было скрыть. Это мне удалось.

Встреча с Юлей

Я вспоминал жизнь до заключения как сказку. Я очень любил подмосковный дом своих родителей. Это был старый дом на запущенном участке, доставшийся им в наследство от деда. Удивительно, но после революции дом у родителей почему-то не отобрали. Этот дом был связан с моей семьёй и прежде всего с мамой.

Этот дом, весь живой покров земли вокруг него, служили надёжной защитой в том далеке, которое именуется детством. Вокруг была глушь. Каждый куст, каждое дерево, каждый цветок были живыми. Я помню ужин в просторной и слабо освещённой столовой, где мама была королевой, и мы без устали следили за ней. Она молча усаживалась за стол, чуть наклонившись вперёд. Под золотым светом из абажура волосы казались короной. Она царила и казалась нам бессмертной. Мы чувствовали её душу и ждали, когда её глаза наполнятся лаской.

Мы ужинали и шли в детскую спать. Ложились в кровать и просили:

– Мама, почитай нам стихи.

Она читала совсем немного. А нам казалось, что она знает всё.

– Почитай нам ещё…

Она читала ещё. Эти стихи были для нас откровением о мире, о жизни. Мы слушали не поэта, а её мудрость.

К ней тянулось всё, что жило и росло вокруг: папоротники, пчёлы (у нас были ульи во дворе), цветы и люди. Она черпала уверенность во всём, что нас окружало.

Квакали лягушки, луна

– Мама, ты захлопнула небо и заперла в нём луну и горсточку звёзд.

И вот она умерла. Парк вокруг дома больше не был причёсан, подстрижен и подметён. Сухие листья покрывали тропинки и дорожки.

Живая, она царила среди книг, среди цветов, друзей и семьи. Её не стало, а вскоре за ней ушёл отец.

Вот что значил этот дом для меня. Я навестил его, когда остался один, без них. Была тишина, осень. Я слышал шёпот то ли деревьев, то ли людей, населявших его ранее. Нет, я больше не мог находиться в нём один.

– Я потом приду сюда. Позже, – сказал я себе.

Я закончил обучение в Первом Московском медицинском институте. Собственно, поступал я на медицинский факультет МГУ. Но в 1930 году наш факультет выделился, и на его базе создали мединститут. Мы очень этим гордились.

Кроме домика родителей, в котором проходило летнее время моего детства, я внезапно получил небольшую, но удобную квартиру в Воротниковском переулке. Ранее она принадлежала моему дяде. Детей у него не было. Я получил её по завещанию.

Моё медицинское образование было завершено. Я думал, что теперь мне необходимо обзавестись семьёй. Моей женой должна стать девушка красивая, скромная, заботливая. Но главное – я должен её любить. Я жену специально не искал. Был уверен, что встреча будет неожиданной. Я сразу пойму, что это она, единственная и на всю жизнь. Так и получилось. Но прежде…

Я всё-таки решил ещё раз навестить наш старый родительский дом, прежде чем решу, что с ним делать. После работы сел на свою маленькую, но надёжную машинку и покатил. Быстро стемнело, и я ехал по знакомой мне тёмной дороге. Впереди стояла машина. Фары высвечивали двух пожилых людей. Я остановился, вышел к ним и спросил:

– Что у вас случилось? Может быть, вам помочь?

– Да вот, заглохла внезапно машина. А мой хозяин не может понять, что делать. Темно. А фонарь мы не захватили.

– Да, действительно, без света не сделаешь ремонт, – ответил я.

– Сыночек, если ты не очень торопишься, помоги нам добраться до дома. Наши девчонки уже давно волнуются, – попросила женщина.

Я подумал, что делать. Оставлять машину на дороге нехорошо. Мало ли что. Вдруг её утром здесь не будет.

– Вот что, – сказал я. – У меня в багажнике есть трос. Вы садитесь в свою машину, а я вас отбуксирую к вашему дому. Надеюсь, это не очень далеко?

– Да совсем близко. Первый поворот наш.

За поворотом показалась рощица, а за нею дом. Дом был длинный, двухэтажный и старый. Пожалуй, старше моего. Но вход под навесом и с двумя колоннами.

Меня пригласили в дом.

– Проходите, поужинайте с нами. У нас и переночуете.

Мне не хотелось ехать в свой тёмный заброшенный дом. Я согласился. Переступив порог, я увидел, что это приют тихий, мирный и надёжный.

Тотчас появились две девушки, чем-то очень похожие, но внешне разные. Одна смуглая, с длинными чёрными кудрями, волевым, чётко и правильно очерченным лицом. Глаза… Нет, глазищи, как две фары, так и светились при слабом освещении прихожей. Меня буквально мороз пробрал по коже. Я с трудом оторвал от неё свой взгляд и взглянул на вторую девушку. Первое, что приковало моё внимание, это облако золотистых кудрявых волос. Именно пышное облако. Чуть удлинённый нежный овал лица. Глаза длинные, миндалевидные, голубые, почти синие. Весь её облик, такой нежный, спокойный, буквально одаривал человека миром. Она чем-то была похожа на мою мать. Мне стало спокойно и хорошо.

Они испытующе посмотрели на меня.

– Девочки, это наш спаситель. Мы с отцом застряли на дороге, наша машина отказалась ехать, а молодой человек привязал трос и приволок нас домой, – пояснила женщина. – Кстати, вас как зовут? – спросила она.

– Михаил.

– Кто вы по профессии? – спросил отец.

– Медик.

Девушки по очереди подали мне руку.

– Елена, – отрекомендовалась смуглянка.

– Юля, – представилась светленькая.

Они тотчас же скрылись.

– Давайте и мы познакомимся. Меня зовут Конкордия Львовна.

– А меня Евграф Семёнович.

– Очень приятно, – ответил я.

– Граф, ты покажи гостю его комнату, отведи умыться. А мы с девочками накроем стол к ужину.

Всё здесь было обветшалое. Чинить ничего не чинили, зато пеклись о чистоте. Всё было вымыто, натёрто, всё так и сверкало. Занятный дом, к нему нельзя было отнестись безразлично, он внушал величайшее уважение, очаровывал теплом и дружелюбием.

За столом вновь появились обе девушки. Краешком глаза они тихо следили за мной. Я любовался этой зоркой, строгой и чистой юностью.

Я не мог смотреть на Елену. Слишком сильна была её аура. Из-под опущенных век я следил за Юлей. В этой загадочной девочке меня заинтересовала одухотворённость её облика, какая-то неуловимая гармония черт её лица. Она почувствовала, что за ней наблюдают. Подняла на меня глаза, слегка мне улыбнулась. Это было подобно дуновению на хрупкой глади вод. Её улыбка тронула меня. Я ощутил её неповторимую таинственную нежную душу. И наслаждался покоем.

Ужин закончился быстро. Первыми ушли девушки. Хозяева извинились, сославшись на усталость, ушли отдыхать. Я тоже отправился в предоставленную мне комнату. Приоткрыл окно. Лёгкий ветерок слегка шелестел занавесками, в окно заглядывали звёзды, где-то в стороне плыла луна, отчаянно квакали лягушки в соседнем болоте. Я унёс с собой её улыбку. Было ощущение, будто у меня на руках лежит спящий ребёнок, прижавшийся к моей груди. Я лег и сразу заснул.

* * *

Детство, школа, товарищи, день экзаменов, диплом – всё это уже пройденный этап. Я переступил порог, я стал мужчиной. Я начал свой жизненный путь.

Любовь, если она дала росток, пускает корни всё глубже и глубже. Мне надо было вновь ощутить то обетованное тепло. Мне нужно было свидание, наше с Юлей свидание. Я не мог себе противиться, через два дня я вновь был в этом старом доме. Меня приняли спокойно, дружески, как будто ожидали. Я беседовал с Конкордией Львовной о литературе, о травах, о НЭПе, которую после смерти Ленина сворачивало правительство.

– Кстати, как вы относитесь к современным молодым девицам? Они ведь теперь не женщины, а боевые товарищи, коллеги, соратники в борьбе за построение социализма, – спросила Конкордия Львовна.

– Я не знаю, в чём состоит построение социализма, – сказал я. – У нас в клинике есть хорошие женщины, вполне соратники. Но это врачи. Медицина ведь должна быть вне политики. Наше дело – лечить и спасать любого. Даже врага. Ну а женщина в семье – это любимая, жена, мать, сестра.

– Моя дочь тревожит меня. У неё сильный характер, она вполне может быть боевым товарищем, как этого требуют современные идеологи. Ну а Юля недавно приехала к нам из Томска. Мой брат своим детям воли не давал. Вот прислал к нам свою дочь временно.

Я не мог говорить о Юле. Поэтому сразу перевёл разговор на другую тему.

– А не сходить ли нам с девочками в театр? – спросил я. – Отпустите их со мной.

Конкордия Львовна позвала их. Услышав моё предложение, девчонки завизжали.

Мы сходили в театр. Так было положено начало нашей дружбе и моему частому пребыванию в этом доме.

Но мы всё время ходили втроём. А мне хотелось побыть, поговорить с Юлей. Я понял, что пора принять решение. Надо принять на себя ответственность. Я боялся, что в один прекрасный день она может уехать в свой Томск. И я решился.

Мы пришли с прогулки по ближайшим

– Евграф Семёнович, Конкордия Львовна, прошу вашего внимания. Юля, извини, что я не поговорил с тобой. Я прошу твоей руки. Если ты согласна стать моей женой, то я прошу согласия и благословения у вас, Евграф Семёнович и Конкордия Львовна.

Сказав это, я чуть не грохнулся в обморок. Юля сидела вся пунцовая и не могла поднять на меня глаза.

Наступило неловкое молчание. Потом Юля тихо сказала:

– Я думала, что ты ездишь к нам из-за Елены.

– Нет, я сразу поняла, что ты, Юля, его предмет. Я даже Елене хотела намекнуть, чтобы она оставляла иногда вас вдвоём. Но она такая чурка, до сих пор ничего не понимала.

Елена сидела, раскрыв рот. Потом встала и с достоинством вышла. А Юля окончательно смешалась.

– Юля, – сказал я. – Я тебя не тороплю. Я тебя люблю. У меня не было возможности сказать об этом тебе наедине. И я боялся, что в один прекрасный день ты уедешь в свой Томск. Ты подумай. Только недолго. Я сейчас уеду, а завтра приеду за ответом, Конкордия Львовна.

Ужин расстроился. Я быстро вышел.

Одному Богу известно, как я дождался утра, как отработал день. По-моему, я ничего не понимал и делал все автоматически. Вечером, когда я вышел из машины, ноги мои были ватными. Я так боялся, что почти никого не видел, только Юлю. Смотрел на неё во все глаза. И она тоже была смущена, я чувствовал её волнение. Её глаза… Я не отрываясь смотрел в них, и видел столько волнения в её нежной душе.

– Да, – сказала она одними губами. И больше ничего. А дальше всё взяла в свои руки Конкордия Львовна.

– Прошу всех в дом. Вы слышите, Михаил, прошу вас в дом.

Все вошли в гостиную и расселись по своим привычным местам. Все взгляды были устремлены на Конкордию Львовну.

– Михаил, Юля, я ни в коем случае не хочу препятствовать вашему счастью. Но у Юли есть родители, поэтому последнее слово за ними. Я сегодня же напишу брату и соответственно отрекомендую вас, Михаил. Думаю, что моя рекомендация будет для него убедительной. Как ты думаешь, Граф? Мы можем благословить этот брак, но окончательное слово за родителями. Поэтому придётся подождать. Я не думаю, что они приедут из Томска. Это требует определённых затрат. Михаил, ты должен понимать, что у Юли нет приданого. Твоё решение не изменится из-за этого?

Я не сразу понял, о чём речь. Поэтому молчал. Потом вдруг до меня дошёл смысл сказанного, и я поторопился произнести:

– Нет, это не имеет никакого значения. Юля сама – лучшее приданое. Я не обещаю большого богатства. Но жить у нас есть, где. Думаю, моя специальность позволит мне обеспечить семью.

Мы стали ждать ответа родителей и потихоньку готовиться к свадьбе.

Вот так Юля стала моей женой.

Я не продал дом моих родителей. Летом мы приезжали и жили там до самых холодов. Юля возводила мир в этом королевстве. Она действительно была похожа на мою мать. В ближайшем болоте отчаянно заквакали лягушки, вновь ожил парк около дома. Летом расцвели розы и другие цветы.

Ей были ведомы слова, которые заставляли улыбаться, самые простые слова, которые примиряли с жизнью. Ночью она окутывала меня своей нежностью. А утром, уходя на работу, я любовался трепетом её пробуждающихся ресниц и пушистым облаком волос, нежным овалом лица, стройным изящным телом.

Куда бы ни забрасывала меня жизнь, как бы она ни менялась, это всегда было во мне, где-то глубоко в сердце, в самом тихом уголке души.

Боевое братство

В Берлине я вступил в отряд сопротивления. Через несколько дней после того, как я поселился у доктора, за мной пришёл человек, которого прислала Людмила. Он меня увёл и познакомил с моими будущими товарищами по оружию. В отряде были: француз, венгр, немец, поляк, чех и представители других национальностей. Всего человек двадцать. Я был единственным русским.

Я по-прежнему жил у доктора, иногда помогал ему вести приём больных, но по первому зову являлся в указанное место, шёл на задание.

Мне надо было прежде всего вновь обрести источник духовных сил, который я утратил в плену. Я хотел, я надеялся возродиться. Я ощутил свою общность с друзьями по оружию. Наша борьба связывала нас воедино, и поэтому мы чувствовали своё братство.

Кроме того, каждый из нас был человеком своей родины, своего ремесла, своей духовной культуры. Мы сражались за Человека против его врагов.

Мы все были заодно, как команда одного корабля. Пережитые испытания связали нас навсегда. Я много думал, размышлял в тот период своей жизни. В мире нет ничего драгоценнее уз, соединяющих человека с человеком.

Я часто обращался мыслями к своей семье. Во мне возникла потребность построить жизнь тех, кто был мне нужен, более прочно и надежно, чем сложилась моя собственная. Чтобы знать, куда вернуться, чтобы самому быть. В них умещалась и через них жила во мне моя страна. Мой путь был определён. Чтобы быть, нужно принять на себя ответственность. Я принял её на себя, я выбрал свой путь, и это было главное.

Сейчас я вспоминал всё это. И мне было жаль нас обоих, особенно Юлю. Ну как я сообщу ей, что снова на Колыме?! Только теперь не «враг народа», а «предатель Родины».

* * *

Я решил не тревожить жену. Пусть устраивает свою жизнь. Мы не виделись уже восемь лет, она ничего не знала обо мне. Ещё десять мне предстояло прожить здесь ссыльным переселенцем. Зачем наносить ей новую травму? Была женой врага народа, сейчас станет женой предателя.

Я вспомнил следственную тюрьму, унизительные допросы, сильнейшее нравственное потрясение. Слава богу, в этот раз такого не было. Меня никто не бил, не пытал. Но я всё равно чувствовал себя униженным, неполноценным человеком. Я не предавал родину. Я отдавал свои силы её освобождению от врагов, её победе. Но не было свидетелей, а сам я не мог предположить, что мой рассказ о плене вызовет подобные последствия. С другой стороны, когда я увидел окружение, то понял, что контрольно-фильтрационные пункты были нужны.

* * *

Я радовался уже тому, что нахожусь не за границей, а на своей земле. Послевоенная Колыма очень быстро менялась. На шахтах и приисках требовалась рабочая сила. С материка приехало много разного народа, вербовалась на Север молодёжь. Приехало много женщин, которых здесь критически не хватало. Мужчинам нужны были жёны. Истосковавшиеся за войну мужики хотели иметь семью. Поэтому девушек-комсомолок, завербовавшихся осваивать Север, расхватывали в считанные дни. К семейным приезжали их жёны, дети. Посёлки росли как на дрожжах.

Я приглядывался к жителям, но друзей заводить боялся.

Боялся женщин и не хотел с ними общаться. Слишком тяжелы были раны. За жену Юлю болело сердце. Бедная, дорогая моя! Какие страдания выпали на её долю в связи с тем, что она была женой «врага народа»! Одна, без мужа, должна растить детей. А теперь была бы еще женой «изменника родины». Нет, не хотел я для неё такого.

Люську я видел последний раз в Германии. Она выручила меня из лагеря для военнопленных. Я благодарен ей. Но самолюбие моё страдало. Я видел и чувствовал, что своего

И, наконец, Лиза. Столько нежности, преданности, самопожертвования. Нелепая смерть. Гибель неродившегося ребёнка. Эта рана не заживала.

Я был одинок. Не было рядом Лёвы, который шёл за мной в огонь и в воду, который всё понимал и поддерживал. Не было рядом женщины, семьи. Я понимал, что долго так не проживу. По роду своей работы я очень быстро ознакомился с большей частью жителей Кадыкчана. Вдруг встретил на улице Ивана Ивановича, геолога с прииска Фролыч. Вначале я испугался. И только придя домой, сообразил, что он меня не знает. Мы встречались в забое, где в общей массе зэков он наверняка на нас с Лёвой не обратил внимания. На субботние вечера к Бергу мы не приглашались. Кто живёт в гостевом доме Берга, он не интересовался. В настоящее время его семья жила в доме рядом с домом Поповиченко. На прииске он был молодой, авторитетный геолог. Прошло девять лет. Сейчас он стал главным геологом. У него в подчинении было около семнадцати шахт. Он часто бывал в отъезде, и что-то в нём изменилось. Вначале я не понимал, что. Но постепенно мне стало ясно, что он стал сильно выпивать. В семье у него из-за этого были напряжённые отношения. Жену он поколачивал. Она это скрывала. Но в таком маленьком посёлке невозможно было что-то скрыть. Люди слышали крики, слёзы детей. Он быстро терял свой авторитет.

* * *

Шёл 1947 год. Тем, кто работал всю войну на колымских предприятиях, впервые были разрешены отпуска с выездом на материк. Спецпереселенцев на Кадыкчане оставили мало. Поселили их отдельно, на Старом Кадыкчане. Почти всех отправили на Аркагалу. Там был большой лагерь, строились бараки. Я жил и работал среди вольного населения. И мне это нравилось. Здесь жили колымчане, которые прибыли ещё до войны, пережили здесь военные годы. Они на удивление любили свой край. Отличали людей, давно прибывших на Колыму. Считали друг друга коренными колымчанами, особой крепкой породой. Даже отсидевшие свой срок бывшие рецидивисты, так называемые блатные, соблюдали здесь свой закон: не воровать и не пакостить в своём посёлке, они же его охраняли. Если случалось воровство или убийство, знали, что это чужой.

* * *

Я вёл приём. День подходил к концу. Вдруг около входа в клинику неожиданно остановилась машина.

– Доктор, доктор! Идите скорее сюда, – позвал взволнованный голос.

Я быстро вышел. Двое мужчин снимали с машины окровавленное тело человека. На всякий случай я оборудовал себе угол для непредвиденных случаев. Назвать его операционной было бы слишком смело. Но стол, яркое освещение и шкаф с инструментом и необходимыми лекарствами были. Я распахнул двери и приказал нести его на стол. Молоденькая медсестра Лида уже ушла домой.

– Что с ним случилось? – спросил я у водителя.

– Под бульдозер попал. Я думаю, не по своей воле. Сейчас на Аркагале много всякой дряни поселилось. Его толкнули под бульдозер. Хорошо, что я был близко. Успел прыгнуть и повернуть руль. Но всё равно его здорово помяло. Вы можете человека заштопать?

Я видел, что нужна серьёзная операция. Один я не справлюсь. Моя молоденькая медсестра вряд ли способна помочь. Может ещё в обморок упасть от обилия крови и ран пациента.

– Раздевайся, – сказал я шофёру. – Будешь мне помогать. Идём руки мыть.

Парень был с понятием. Возражать не стал. Быстро снял верхнюю одежду. Тщательно вымыл руки. Повязал голову косынкой, надел белый халат. Пока я готовился, согрел в тазу горячей воды. Мне с ним повезло. Операция длилась часа четыре, и всё это время он был внимателен, старался всё понять и сделать, как я ему говорил. Так я приобрёл первого друга.

Знакомство наше состоялось уже после операции.

– Запасный Игорь, – протянул он мне руку.

– Романов Михаил, – ответил я и с благодарностью пожал эту твёрдую, крепкую, так здорово помогавшую мне, руку. – С тобой можно идти в разведку. Жена дома есть?

– Не обзавёлся.

– Тогда идём ко мне. Пополдничаем ночью. Чайку попьем.

По пути мы зашли к медсестре, разбудили её, поручили её заботам нашего крестника.

Мы разговорились. Я узнал, что всю войну он работал на шахтах Аркагалы, на Адыгалахе и других приисках. Всю войну шоферил, колесил по колымским дорогам. Жены у него не было. Закалённый холостяк. Сначала я подумал, что ему скоро сорок. Когда же он умылся и отдохнул, показался значительно моложе. Завербовался на Колыму в тридцать девятом, когда исполнилось двадцать два. Так что в сорок седьмом ему был тридцать один год. Прекрасный мужской возраст. Сейчас он жил на Кадыкчане. Не в пример мне вёл активный образ жизни. Много читал. Оказалось, в посёлке большая общественная библиотека. При местном клубе был коллектив самодеятельных актёров, которым руководила им женщина-профессионал. Игорь был его непременным участником – пел под свою гитару старинные романсы. К каждому празднику в клубе проводились концерты самодеятельных артистов. Зал всегда был полон. Играл Игорь и в местной футбольной команде. Я узнал, что всё лето проходят игры. За Старым Кадыкчаном оборудовано футбольное поле, где регулярно проводились встречи команд не только близлежащих посёлков, но и приисков.

Вокруг меня шла бурная жизнь. После войны сюда приехало много беспокойной, активной молодёжи. Имея такого друга, я уже не мог жить замкнуто. Впервые после ареста в тридцать восьмом году я ощутил прикосновение жизни. Игорь стал заходить ко мне и вытаскивал в кино, на репетиции, на волейбольную площадку. Выпивкой в отличие от большинства местной молодёжи он не увлекался. В свободные от дел вечера мы брали бутылочку вина. Устраивали холостяцкий ужин, играли в шахматы, вели разговоры.

– Ты знаешь, так хочется встретить хорошую женщину. Понимаешь, не бабу, а женщину. Давно пора жениться, а у меня глаз не горит. Сейчас много женщин приехало. В войну вообще была с этим проблема. Их попросту не было, только зэчки. На фига мне такое.

– Ты же ходишь в клуб на танцы. Пригляди какую-нибудь.

– Так не могу. Не встретил. Коркой порос. Сердце молчит.

– Скоро начнётся навигация. Приедет новая партия женщин. Там и твоя суженая. Или поедешь в отпуск на материк. Найдёшь и привезёшь себе жену, – утешал я друга.

– Ну а ты почему один?

Я не мог рассказать ему свою историю. Вопрос растревожил меня. Я молчал. Мне было больно. Хотелось уткнуться в подушку и в голос завыть.

– Не спрашивай, – сказал я охрипшим голосом.

Он испытующе посмотрел на меня. Моё состояние не укрылось от его глаз.

– Я, кажется, понимаю. Твою семью разрушила война. Ты мужик завидный. И вовсе не старый. Ещё встретишь свою, – подбодрил меня Игорь. – Но какое бы горе ни выпало на твою долю, ты жив, и ещё далеко не стар. Значит, надо строить свою жизнь. Я не говорю – забыть. Но быть счастливым ты обязан.

Я был благодарен ему не только за слова. Живое человеческое тепло в тот момент поддерживало, оправдывало, позволяло оставить прошлое прошлому.

Прошла пара месяцев. Игорь куда-то уехал, в посёлке его не было. У него часто бывали командировки. Признаться, мне было без него тоскливо. Я нигде не появлялся. Одному было неинтересно, да и желания не было.

* * *

Однажды на приём пришла беременная женщина. Пришла не одна, а с подругой и двумя маленькими девчонками. Я вышел покурить в коридор и увидал

– Нина Васильевна, я посмотрю за твоими девочками. Иди на приём.

Я забыл, зачем вышел. Вернулся, открыл перед ней дверь, пригласил:

– Заходите.

Живот был уже большой. «Месяцев семь есть» – определил я.

– Вы недавно на Кадыкчане? Я вас раньше не видел, – спросил я её.

– Я здесь всего несколько дней.

– Приехали к мужу?

Она помолчала. Потом с каким-то вызовом ответила:

– У меня нет мужа. Я от него сбежала.

Я с удивлением посмотрел на неё. Очевидно, больше она ничего о муже не скажет. В то же время на психически ненормальную она не походила. Как можно сбежать от мужа, имея, по сути, троих детей? Ведь на что-то она надеялась. Завела двоих детей и третий на подходе. Зачем заводить третьего? Я стоял, открыв рот, и даже не пригласил её сесть. Постепенно осознав, что мне надо её осмотреть и выяснить состояние здоровья перед родами, я пришел в себя.

– Садитесь. В любом случае мне надо вас осмотреть и поставить на учёт.

Я стал заполнять учётную карточку. Провёл осмотр, необходимые измерения. Женщина была здорова. Ожидался крепкий мальчик. Для троих детей она была очень молода. Если бы её фигуру не портил большой живот, её можно было бы назвать красивой.

– Сколько вам лет? – спросил я.

– Двадцать два, – был ответ.

– Первого ребёнка вы родили в семнадцать лет, ещё до совершеннолетия?

– Мне было почти восемнадцать. Какое сейчас это имеет значение? Почему вы с таким упрёком смотрите на меня? Я приехала сюда не с целью выйти замуж, как множество завербованных женщин. Мне надо скрыться и спокойно родить. Мой муж в Молдавии, а я на Колыме. Надеюсь, здесь он меня не найдёт. А если найдёт, то не достанет. У меня есть подруга. Она устроилась на работу и получила жильё. Всё остальное вас, как врача, не должно волновать. Я могу идти? Вы меня поставили на учёт. Я здорова. До родов ещё два месяца. Живот большой, но своё время я знаю точно. До свидания.

Она вышла – независимая, гордая, уверенная в своих силах и правоте.

Эта встреча меня заинтересовала. Мне было очень любопытно узнать её историю.

Приём был окончен. Я собрался домой. Дома меня ждал ещё один сюрприз.

Около своей двери я увидел Игоря Запасного – он вернулся из командировки. Я почувствовал, он чем-то взволнован.

Трагедия в Нагаево

– Заходи, друг, заходи. Рад тебя видеть. Куда же ты скрылся? – приветствовал я друга.

– В Магадан ездил. Отвозил семью Ивана Ивановича. Разрешили отпуска. Люди спешат на материк, пока не закончилась навигация. Я завёз их в транзитный городок, где отпускники и все, кто уволился и покидает Колыму, временно проживают и ждут, когда пароходы возьмут их на борт. Заодно должен был получить и привезти новые книги для пополнения нашей поселковой библиотеки.

Я быстро вскипятил чайник и стал готовить ужин.

– Чем ты так взволнован?

– Я тебе сейчас такое расскажу! Ты тоже будешь взволнован.

Игорь прошёл, сел на диван и стал возбуждённо рассказывать.

– Мне пришлось задержаться и переночевать в транзитке. Мы приехали поздно, дорога дальняя, утомительная. Я проснулся на следующий день часов в десять утра. Стал собираться, хотел заглянуть в бухту. Накануне объявили, что там будут менять деньги. Ну, ты же знаешь, у нас реформа. Старые деньги меняют на новые. Мне повезло, я поздно проснулся и не успел выйти из транзитки. Только вышел из барака, земля под ногами зашаталась. Крики, вопли: «Землетрясение! Война!» Я увидел, как в небо поднялся огромный рыжий столб – то ли огненный, то ли смесь огня с чем-то оранжевым. Высоко, метров на пятьдесят в высоту. И взрыв. В бухте, понял я. Транзитный городок за горой. Поэтому взрывной волны не ощущалось. Но земля задрожала ощутимо. Через несколько минут ещё взрыв, потом ещё. Представляешь, какая паника! Многие с утра пораньше двинулись в бухту менять деньги. Женщины и дети остались в транзитке, а мужики поторопились. Надо было билеты на пароход покупать. Два судна: «Советская Латвия» и «Феликс Дзержинский» – уже взяли грузы и ждали пассажиров. Дело было в быстром обмене денег и покупке билетов. Через некоторое время появились первые люди, те, что из бухты вернулись. Я подошёл к одному, который что-то рассказывал обступившей его толпе. В Нагаево взорвалось несколько судов. В порту их было до десятка. Вместе свели грузопассажирские, суда с разной взрывчаткой, детонаторами, бикфордовым шнуром, да ещё танкер с нефтепродуктами, горючим. Представляешь, там же были аммонал, аммонит, капсюли и всякая хрень для горных работ. Как гекнуло! Мама дорогая! В городе стёкла в домах повылетали! А что в Нагаево творилось! От трёх судов только обломки в воде. Взрывной волной разрушило и смело почти все береговые постройки. Людей погибло – море! Начался пожар на берегу. Склады горели и взрывались! Я побежал в порт. Там работы было! Пока пожар потушили, людей надо было спасать, раненых вывозить. Страх и паника. Уже к вечеру по радио объявили, объяснили, что произошло. Людей успокаивали. А что успокаивать! Все понимали, что это страшная диверсия. Столько подонков загнали на Колыму! Они же войну прошли. Умельцев взрывников достаточно. Живём на пороховой бочке. Вот этим я и взволнован. Я там был, все это видел. И сейчас я ни о чём другом не могу говорить. У меня перед глазами раненые и погибшие люди.

Игорь закончил свой взволнованный рассказ.

– Я прошёл войну. Вытаскивал раненых из-под огня. Ты не представляешь, сколько трупов мне пришлось видеть во время боёв. Но ещё ужаснее были горы трупов в немецких лагерях для военнопленных. Я вроде стал спокойнее, когда война окончилась. Но то, что ты рассказал, опять вызывает ужас. Почему злоба, дикая, ни с чем не сравнимая, так живуча? Мирное время, а опять жертвы, опять трупы, опять бойня, – ответил я. Случившееся возмутило меня до глубины души.

– Представляешь, от парохода «Генерал Ватутин», кроме осколков, разлетевшихся буквально на сотни метров, ничего не осталось. А где стоял «Выборг», торчали из воды только мачты. Порт как корова языком слизнула, даже в Магадане здания пострадали, стёкла напрочь повыбивало.

– Ну а люди что говорят?

– Я разговаривал со многими. Рассказывают, что сотни зэков и охрана, толпившиеся поблизости, превратились в кровавое месиво. Но их же никто не считал! Перед отъездом я разговаривал с водолазом. Они исследовали дно. Он говорит, что взрыв был чудовищной силы. Представляешь, на дне образовался котлован длиной до ста метров, шириной метров сорок и глубиной до семи метров. Он говорил, что они специально мерили. В котловане и вокруг него разбросаны части парохода на площади до ста пятидесяти метров.

Я был в ужасе, слушая рассказ Игоря. Через несколько дней мы прочитали об этом событии в газете «Советская Колыма». Сообщение было более чем скромным. У нас привыкли скрывать от людей происходящее, засекречивать подобные события. В действительности 19 декабря 1947 года в Магаданском порту Нагаево была совершена диверсия. В глубине бухты в ожидании распоряжений стоял пароход «Генерал Ватутин». Он доставил свыше 3000 тонн взрывчатки. Ждал выгрузки пароход «Выборг», на котором было 193 тонны взрывчатых веществ. Вблизи нефтебазы в ожидании слива солярки стоял танкер «Совнефть». В бухте стояли ещё теплоходы «Советская Латвия», «Старый Большевик», «Минск», грузопассажирский пароход «Феликс Дзержинский»

Нечто подобное произошло 24 июля 1946 года в Находке. «Пароход «Дальстрой» совершал рейсы из Находки в Магадан, доставляя грузы и заключенных на Колыму. Во время погрузки аммонала (взрывчатое вещество для горных работ в шахтах) из-за грубых нарушений техники безопасности произошёл взрыв. Погибло 105 человек, ранено 196 человек. Семь тысяч тонн аммонала загорелись ещё во время загрузки парохода. Находившиеся в другом трюме 400 тонн тротила под воздействием высокой температуры взорвались, полностью разрушив портовые сооружения на мысе Астафьева и вызвав значительные человеческие жертвы. Часть команды парохода, покинувшая его незадолго до взрыва, оказалась в мёртвой зоне и пострадала незначительно»[4].

Колыму умышленно оставляли без продуктов, без других товаров, без взрывчатки для горных работ. Эта зима была жестокой, голодной, особенно в лагерях. Продовольствия не хватало. Хлеб пекли из спасённой после взрыва муки. Часто он был с песком, с кусочками ткани, верёвки.

Нина Васильевна

Эта женщина меня волновала. Какая беда её постигла? Что заставило сбежать от мужа на край света с двумя детьми накануне родов? Какая сила воли! Но всё равно в ней чувствовался внутренний надрыв.

Вечером после работы мы с Игорем как обычно шли по коридору общежития. У нас вошло в привычку встречаться после окончания работы около клиники, заходить в магазин и отправляться ко мне на ужин. Навстречу нам шла Нина Васильевна. С легкой руки её подруги её все звали по имени и отчеству. Игорь буквально вытаращил на неё глаза. Она прошла мимо, как всегда, с гордо поднятой головой.

– Она у вас живёт, эта женщина? В вашем общежитии? Я слышал, что приехала беременная с двумя детьми. Расскажи мне, что знаешь.

– Ну, ты хоть немного подожди. Давай поужинаем, чаю попьём.

– Хорошо, хорошо, – торопливо заверил меня Игорь.

Мы зашли. Быстро и дружно разожгли печь, приготовили ужин, сели за стол. Игорь молчал и как-то странно смотрел в одну точку.

– Что с тобой? – спросил я.

– Ничего. Рассказывай. Об этой женщине, которую встретили в коридоре, рассказывай.

– Я знаю мало. Она была у меня на приёме. Я её поставил на учёт как будущую мамашу. У неё действительно двое детей: две девочки, пяти и трёх лет. Беременность семь месяцев. И мне кажется, родится парень.

– Парень? Вот здорово! Мне кажется, я на ней женюсь.

– Женишься? – спросил я в недоумении. – Ты же говорил, твоё сердце молчит. Какие женщины, девушки-комсомолки приезжают, специально, чтобы выйти замуж! Сходи на танцы в клуб. Наверняка встретишь красавицу. У этой трое детей. Она приехала не замуж выходить. Она сбежала от мужа. Так мне и заявила. Причём таким тоном, чтобы её больше об этом не спрашивали и не путали с теми, кто приехал с целью замужества. Приехала с подругой. Та старше её, но зовёт её по имени-отчеству. А она подругу – только по имени.

– Она сейчас очень красивая. Ты не понимаешь. Вот уже года три я хочу семью. Мне снятся дети. Я хочу ощутить, как ребёнок бьётся в утробе матери. Ну и что же, что дети не мои. Если женщина будет моей, то и дети станут моими. А общих мы ещё сделаем. Она молодая. У меня сразу сердце ёкнуло и остановилось. Я понял, что это моя судьба. Я не вынесу, не потерплю, если рядом с ней будет кто-нибудь другой.

Игорь говорил с жаром, убеждённо. Когда он успел это решить и обдумать? Неужели, пока мы готовили ужин? Я не представлял, как такой основательный парень мог почувствовать почти непреодолимое влечение за считанные минуты. Причём у него уже всё было решено. Он уже уверен, что хочет на ней жениться.

– И как ты будешь действовать? – спросил я. – Ты уверен, что заинтересуешь её, что она согласится?

– Ты мне поможешь. Ты нас познакомишь. Как внимательный и ответственный доктор, посетишь её на дому. Разумеется, со мной. Поинтересуешься питанием. Молодой матери и детям нужны витамины. К тому же на Колыме опасно заболеть цингой. Я принесу ягод. Сделаю стланиковую настойку. Поговорим. Постараюсь быть полезным и частым гостем. Конечно, ей сейчас не до женихов. Я понимаю. Но добрые и внимательные друзья ещё никому не мешали. Я постараюсь, чтобы она ко мне привыкла. Заодно пригляжу, чтоб никто посторонний не завёлся. Ты мне поможешь?

– Помогу.

Мне стало интересно. Может быть, он и прав, и это его судьба.

– Ты так сразу влюбился? – спросил я в недоумении.

– Не знаю. Моё сердце дрогнуло. И я уверен, что она – моя судьба.

На другой день у меня появилась новая медсестра. Это было весьма кстати. Моя молоденькая медсестра только что окончила училище в Дебине. Новая медсестра была опытная, к тому же ею оказалась подруга нашей подопечной Нины Васильевны. Мы познакомились. Женщина была энергичная, общительная и добрая, открытая. Народ на приём шёл непрерывно. Посторонние разговоры нам вести было некогда.

Вечером около моего кабинета появился Игорь Запасный. Смирно ждал окончания приёма. А потом мы втроём пошли домой. Теперь мне уже неудобно было идти посещать нашу подопечную. Игорь шутил с нашей новой сотрудницей. Когда подошли к общежитию, сказал ей:

– Валентина, вы не хотите нас пригласить отметить начало вашей трудовой деятельности в нашей клинике?

Валентина задумалась.

– У нас дети. Я боюсь нарушить режим.

– А мы не будем нарушать режим и не будем зря тревожить ваших детей. Давайте в выходной пойдём вместе погулять в лес, на сопочки. Я покажу вам хорошие места для прогулок с детьми. Это Колыма. Но у нас не надо бояться. Посёлок охраняется законом. Наши блатные, то есть отсидевшие свой срок уголовники, никогда не обидят своих, проживающих на Кадыкчане. У них такой закон. А уж детей тем более никто не тронет. Для первого раза мы с Михаилом приготовим угощенье для всех, и для детей в том числе. Вот увидите, всё будет хорошо. Соглашайтесь! – Игорь постарался быть убедительным.

Я подумал: «Какой же он умница! Это в самом деле выход. Ненавязчивое удобное знакомство».

– Хорошо, я поговорю с Ниной Васильевной. А сейчас до свидания.

Мы стояли у дверей в их комнату. Игорь улыбнулся, слегка поклонился, мы вежливо попрощались.

В воскресенье мы отправились в лес. Все хлопоты Игорь взял на себя. День был солнечный, почти весенний. Такие погожие мягкие дни бывают в начале марта на Севере, особенно в полосе лесотундры. Снег отливает праздничной белизной, небо необыкновенно яркое, почти бирюзовое. А воздух! О нём нельзя говорить, о нём надо петь, складывать поэмы. Чарующий воздух просыпающейся весны на Севере надо пить и наслаждаться им.

Я был рад за Игоря. В такой день, на такой прогулке знакомство с молодой женщиной естественно, празднично. Игорь не лез с разговорами к молодой матери. Он шутил с Валентиной, бегал в догонялки с детьми, играл в прятки. Девчонки, Дуняша и Дашенька, освоились и висли на

– Ну, детвора, и вы, дамы, налетайте.

Откуда он взял это «дамы»? У нас так называть женщин было не принято.

На свежем воздухе бутерброды с нежной американской колбасой были особенно вкусны. Их оказалось мало. Все нагуляли аппетит. Ещё немного побегали, и Валентина пригласила всех домой на обед. Она тоже подготовилась. Напекла блинчиков, сварила вкусный суп.

После обеда мы не стали утомлять женщин, быстро ушли. Детям надо было спать.

– Ну, как ты думаешь, мы хорошо погуляли? Она молчала, но должна была оценить наши игры с девочками, – сказал Игорь с улыбкой. – А имена у девчонок какие чудесные – Дуняша и Дашенька. – Рот у него сейчас сам непроизвольно растягивался в улыбку.

– Да, ты выбрал правильную линию поведения, – согласился я.

С этого дня Игорь бывал у меня всё реже. Всё свободное время он стремился отдать Нине и детям. Однажды Валентина сказала мне на работе:

– Хорошо бы Игорь стал отцом этих детей. Он с ними свободен, а вот с Ниной разговаривает мало. Жениться на женщине с тремя детьми далеко не каждый решится. Нина Васильевна ещё не родила. На сближение не идёт. Хорошо бы они сейчас подружились. А потом всё определится. Ей ведь рожать недели через две-три.

– А вы дайте им возможность поговорить, побыть вдвоём. Как-нибудь уведите девчонок, – предложил я.

– Это ценная мысль, – согласилась Валентина.

* * *

Время родов приближалось, но Игорь так и не сумел приблизиться к Нине Васильевне. Когда он приходил, играл с детьми, разговаривал с Валентиной, она садилась в старое, кем-то пожертвованное кресло. Брала в руки работу, шила, вязала и молча сидела, только изредка взглядывая на гостя. Причём её взгляд был или равнодушным или вообще осуждающим. Игорь жаловался Михаилу:

– Я ей не нравлюсь. Ну, хоть бы слово доброе сказала. И я боюсь с ней говорить. У меня язык к нёбу прирастает, голос куда-то пропадает.

Но вот однажды Валентина увела детей в гости к каким-то своим новым знакомым. Дверь открыла Нина.

– Здравствуйте. А Валентина куда-то ушла с детьми, – сказала Нина и хотела закрыть дверь. Но Игорь уже вошёл.

– Я очень рад.

Он заметил протестующее движение глаз Нины.

– Нет, я рад не тому, что девочки ушли. Я хочу поговорить с вами наедине, – сказал он нерешительно.

– Проходите. Давайте поговорим. О чём?

– Вам не кажется, что я часто бываю у вас в гостях?

– Но ведь вы приходите к Валентине и детям. Мне вы не мешаете. Наоборот, я в это время отдыхаю.

– Нина! Можно я вас так назову? Я прихожу не к Валентине, а к вам. Дело даже не в том, что Валентина много старше меня.

– А в чём? У меня через неделю роды. Не могу же я в таком положении интересовать вас.

– Нина, именно ты интересуешь меня. А твоё положение… Я понимаю, что женщине решиться сбежать от мужа не очень просто. Даже совсем не просто, – он помолчал. – Очевидно, у тебя были веские причины для такого поступка.

– Я не хочу и не буду говорить на эту тему. Она вас не касается. И вообще нам говорить не о чем. Я ведь сказала вашему другу Михаилу Михайловичу, что приехала сюда, чтобы скрыться. Мне не нужен мужчина. Никакой не нужен! Я думаю только о том, чтобы спокойно родить сына.

– Ну а что потом? Как ты справишься с тремя детьми?

– Справлюсь. На первое время у меня есть средства и пока есть, где жить. Я повторяю, что я не в том положении сейчас, чтобы говорить на эту тему. Мне не нужна ваша жалость. Я не могу вас волновать сейчас как женщина.

Она встала и, смеясь, покрутилась перед ним, демонстрируя свой огромный живот. Было видно, что ей тяжёло и непросто поворачиваться.

– Ничего не зависит ни от твоего положения, ни от твоего прошлого. Ты должна меня понять. Я очень давно живу на Колыме. Во время войны здесь не было женщин. Я имею в виду, свободных, порядочных женщин моего возраста, на которых можно жениться, создать семью. Я не искал. У меня в прошлом была любимая девушка, обещала меня подождать. Я отправился сюда, чтобы заработать денег для создания семьи. Но через три месяца получил письмо, в котором она писала, что выходит замуж. Я очень переживал. Поэтому меня не интересовали женщины. Началась война. Выезд с Колымы стал невозможен. А сейчас я прирос к этой земле. Но вот уже года три я хочу семью. Я хочу детей. Я хочу ощутить ребёнка внутри женщины. Когда я тебя увидел, мне ясно стало, что ты та, которая мне нужна. Что твои дети мне нужны. Особенно тот, который должен родиться. Я прошу, пойми меня и прими. Ничего больше я не могу тебе сказать. Я должен был с тобой поговорить, пока ты не родила. Я сейчас уйду, а ты подумай и решай нашу судьбу. Только не умом, а сердцем. Потому что я решил всё сердцем.

Игорь встал, взял её руку и поцеловал каждый пальчик. И ушёл. Он шёл по лесной дороге. Ему надо было побыть одному. Он переволновался. Он был полон любовью к этой женщине. Её лицо, огромные прекрасные глаза цвета северного неба в ясный день стояли перед ним. Он хотел насладиться этим видением.

А Нина медленно села в кресло. Она чувствовала себя необычно. Нельзя сказать, что она была уверена, что Игорь ходит к ним из-за Валентины. «Ну и пусть она старше и не очень привлекательна. У людей разные вкусы», – думала она о его интересе к Валентине. Но иногда ей казалось, что он как-то особенно поглядывает на неё. Однако перед сном, прежде чем лечь в постель, она оглядывала себя в зеркало. Живот был просто огромен. И она смеялась над собой, что ей приходит в сознание мысль об интересе Игоря к ней. Однако сейчас ей было хорошо, не просто хорошо, а «блаженно» хорошо. Как он смотрел на неё! Она до сих пор чувствовала его любящий нежный взгляд. И на её большой живот он смотрел с нежностью, а не так, как её муж. Первую беременность он не видел её с большим животом. На вторую он сказал, что вид беременной женщины противоречит его эстетическим взглядам, вызывает у него брезгливость. А на третью она сбежала от него. Он был генерал. И у него не было для неё нежных слов.

А сейчас она чувствовала, что буквально окутана нежностью, каждый пальчик помнил его поцелуй. Она подошла к кровати, легла и укрылась одеялом, закрыла глаза и не открывала их. Вскоре пришла Валентина с детьми, дети утихомирились, и Валентина потушила свет.

«Как он мил, – подумала она – как добр, он мне нужен», – и заснула крепким спокойным беззаботным сном. Утром она не помнила, что ей снилось. Но было так хорошо на душе, все заботы ушли, и не было страха перед болью родов. А день неумолимо приближался.

Игорь пришёл через день. Был занят дальним рейсом. Он очень беспокоился эти дни. Но едва переступил порог их комнаты, как увидел огромные сияющие бездонные глаза. Он готов был смотреть в них вечность. Но подбежали девчонки, он каждую слегка подбросил и поймал. Поставил на пол.

– Здравствуй, моя спасительница!

– Здравствуй! Отчего же я тебя спасла? – спросила она, улыбаясь.

– От тоски и одиночества, – был ответ.

Он положил ей руку на талию со стороны спины и хотел подвести к дивану. Но в это время ребёнок ударил её ножкой в животе. Это было так ощутимо, что Игорь замер.

– Извини, можно? Я только чуть-чуть послушаю. Это так ощутимо? Так сильно? Тебе не больно?

Нина рассмеялась. Положила свою руку поверх его. И они оба ощутили, как сильно бьётся, буквально бежит ножками в животе ребёнок. Потом всё затихло. Она убрала его руку, а он в смятении довёл её до кресла.

Сегодня они ни о чём не говорили. Валентина и дети были дома. Надо было им уделить внимание. Все сели за стол пить чай с пирогом. Вскоре отправились спать. Этот жест Нины, когда он слушал, как двигается ребёнок внутри матери, привёл Игоря в восторг. Он забежал к Михаилу. Михаил понял по его сияющему виду, что всё решилось к лучшему. Был рад за друга.

– Ты понимаешь, Михаил, я теперь знаю, как ребёнок движется внутри у матери. Она разрешила мне подержать руку. Это так здорово!

– Значит, у вас всё хорошо? Она приняла тебя?

– Я не знаю. Она мне ничего ещё не сказала. Но я верю, что мы будем счастливы. Ей же уже скоро рожать. Я так рад.

Игорь сиял. Он уехал в дальний рейс окрылённый, уверенный, что его желание скоро исполнится.

Ночью у Нины начались схватки и на скорой помощи ее увезли на Мяунджу, где через два дня у нее родился сын.

* * *

Время пролетело быстро. Пора было забирать Нину домой. Валентина пришла ко мне за помощью.

– Михаил, мне надо забирать Нину домой. Помогите, поедемте со мной на Мяунджу. Чисто дружески и для солидности. Хорошо?

– Почему вы не попросите об этом Игоря? Он будет рад такой просьбе. И мне кажется, что если вы его не пригласите, он всё равно поедет.

– Она мне намекнула, что это не совсем удобно.

– Почему? У него машина, он шофёр. У него серьёзные намерения. Поэтому мне не очень удобно брать на себя эту обязанность. По отношению к нему – вообще свинство.

– Я скажу ему, что завтра поеду за ней.

Вечером Игорь пришёл ко мне.

– Михаил, завтра надо забирать Нину из роддома. Я отпросился с работы. Беру в гараже подходящую машину. Едем с нами. Я заберу Валентину с детишками и тебя, – предложил мне Игорь.

– Но я-то при чём? Это лучше сделать тебе с Валентиной.

– Ты мой друг, общий приятель и врач. Причём заметь, внимательный врач и шеф Валентины. Когда я разговаривал с Ниной последний раз, она сказала, что была уверена, что я хожу к ним из-за Валентины. Поехали с нами, будь внимателен к Валентине. Ты одинок. Она почти твоя ровесница. Хороший специалист, хороший друг. Внешностью бог не обидел. Обрати на это внимание.

– Ну, ты и сваха. Поневоле придётся поехать и обратить внимание. Если это нужно для твоего спокойствия, я, конечно, поеду.

– Ты видел этот роддом? Говорят, стоит посмотреть. Тебе особенно, – сообщил Игорь.

На другой день утром рано все были в сборе. Валентина взяла с собой одежду для малыша и Нины. Девчонки сели в кабинку к дяде Игорю. Они были очень радостные, смеялись и периодически пели: «мама с братиком приедут домой».

Мне понравилась больница на Мяундже. Для Севера она была шикарна. Даже не потому, что там было всё необходимое и была идеальная чистота. Какой-то умелый художник разрисовал стены картинами, где были дети, солнце, много леса и именно колымских сопок. С особой любовью нарисованные цветы и ягоды нельзя было спутать с другим местом на земле: шикша[5] на иголочках, морошка в распадке, смородина на каменистом обрывистом склоне над рекой, голубика на краю болота. Но самое главное – в холле для посетителей молодая мать с ребёнком на руках, почти мадонна, мечта художника.

Река, безусловно, Ян-Урях. Я спросил проходившую мимо медсестру:

– Кто так красиво разрисовал стены?

– Я не знаю. Нам передали здание уже в таком виде. Строили заключённые. Какой-то зэк нарисовал. О них ведь не рассказывают.

Я подумал: «Какая же красивая любящая душа у этого зэка, и как трудно ему быть в том окружении». Постарался стряхнуть с себя нахлынувшие не ко времени воспоминания.

Откуда-то из глубины детской палаты появилась Нина. За ней вышла медсестра с маленьким свёрточком. Мы (я и Игорь) ошарашенно смотрели на Нину. Перед нами стояла изумительно сложенная, стройная, высокая женщина. Её глаза лучились счастьем и заботой. Девчонки с криком «мама» бросились ей навстречу. Она их расцеловала. Сказала всем: «Здравствуйте!» Приняла маленький свёрточек с малышом на руки и прижала к себе.

– Не пытайтесь взять его у меня. Помощь мне не требуется. Смотреть новорожденного до месяца никому постороннему не положено, если хочешь, чтобы он был здоров. Валентина, не обижайся. Ты не чужая. Но посмотришь дома. Я очень благодарна всем вам за то, что приехали забрать нас. Не думала, что встречу здесь столько добрых и хороших друзей. Очень рада, очень приятно, что появление на свет нового человека вас тоже волнует. Меня здесь очень хорошо приняли. Люди внимательные.

– Пойдёмте в машину, – позвал Игорь.

– Минуточку, я должна попрощаться.

Медсестра и врач стояли у стенки. Нина повернулась к ним:

– Спасибо вам большое. Вы были очень внимательны и добры, – Нина поклонилась им. – Желаю, чтобы у вас было больше подопечных.

Она двинулась к выходу. Мы все гурьбой пошли за ней. Около выходной двери она остановилась, Игорь поспешил распахнуть дверь и быстро сбежал по ступеням.

– Нина, ты с малышом садись в кабинку.

– Нет, в кабинку сядет Михаил Михайлович. А мы всей семьёй сядем вместе. В кабинку мы не вместимся. Я очень скучала по своим девочкам. Валентина меня навещала. А их я не видела.

– Ну, если ты так хочешь, пожалуйста. Я буду вести машину осторожно.

Через сорок минут мы были у дома. Это было в два раза больше по времени, чем требуется. Валентина пригласила всех. Она готовилась к этому дню, и ей хотелось всех угостить. Мы зашли и остановились у порога, не зная, куда проходить. В квартире произошли перемены, о которых я не знал. Большая комната была разгорожена на две. Оказывается, Игорь предложил Валентине отгородить место для малыша и матери. Он сделал накануне из струганых досок деревянную стенку, маленький закуточек для мамы и малыша.

– Боже мой, кто так здорово сделал этот уголок? – воскликнула Нина удивлённо.

– Это Игорь предложил и сделал, – пояснила Валентина. – Правда, здорово?

– Я бегу сразу туда. Мне есть, где уложить малыша. Он сейчас спит. Я переоденусь, и мы отметим событие.

Все прошли за стол. Когда Нина вышла из своего закуточка, на столе стояла еда, фужеры взрослых были наполнены вином. Обстановка – торжественная.

– Нина, мы тебя не угощаем вином, ты мама. Но сами приветствуем приход в этот мир нового человека, – сказал я. – Ты такая красивая!

Застолье было коротким. Несмотря на приглашение Валентины, мы с Игорем поспешили ретироваться. Игорь сразу же пошёл домой. Он был озабочен и слегка растерян.

– Боже мой, Михаил, какая красивая женщина! Я по-настоящему влюбился. Ещё сильнее влюбился. И мне страшно. Её красоты страшно. Её

Он ушёл в смятении и тревоге.

Я тоже был взволнован, но не понимал, почему. Я понимал Игоря. На посёлке Кадыкчан, да и, пожалуй, во всём Аркагалинском районе, не было такой красивой женщины. Она целиком была занята своими детьми. Это понятно и естественно. К этому времени я знал, что её муж был генералом. Бежала она от него вместе с Валентиной, которая была прислугой в их доме, из Тирасполя. Вот почему она называла её по имени-отчеству. О причине бегства Валентина не говорила. Я считал себя не в праве её расспрашивать. О том, что муж Нины был генералом, просил Валентину не говорить Игорю. Он – простой шофёр. Вряд ли это известие добавит ему уверенности.

Валентина говорила, что Нина не хотела больше иметь мужа, вообще не хотела иметь отношения с мужчинами. А Валентина мечтала, чтобы Игорь женился на Нине. Парень ей понравился. Простой шофёр своей душевностью, любовью к детям и Нине, даже своей привлекательной внешностью, вызывал сочувствие, симпатию. О генерале она вообще не хотела вспоминать.

Миром правит любовь

Это время стало очень важным в моей жизни. Я ожил – выбросил из головы войну и все беды. На Колыме стояло лето, когда земля празднует и трудится. Всё вокруг растет, цветёт, чирикает, сообщает всем о рождении деток, пуховичков в птичьих гнёздах, зверюшек в лесных норах.

Лето на севере тем и хорошо, что солнце на небе почти круглые сутки, но не жарит, а светит с нежностью и любовью. Горные реки прозрачны, холодны, текут быстро. В них обитает прекрасная рыба хариус. Она любит только чистую проточную воду. Ловить хариуса надо на удочку ранним утром. Около Кадыкчана, недалеко от посёлка, протекала небольшая речка, в которой мы с Игорем купались. Это купание длилось три, максимум пять минут. Раздевались за кустами, стояли на солнышке, ветерок обдувал, солнышко оглаживало своими нежаркими лучами. Потом со всего маху бросались в воду. Речка узкая, но в месте нашего купания относительно глубокая. Ощущение, как у Иванушки в сказке «Конёк-Горбунок», когда он прыгал в кипяток, а потом в холодную воду. Вода настолько холодна, что я ощущал ожог. Через минуту привыкал, мы быстро двигались, плескались, крякали, выскакивали, как ошпаренные, из ледяной воды. Полотенцем растирали докрасна всё тело. Ощущение необыкновенное, как будто тебя зарядили и ты можешь горы свернуть. Вот за эту бодрость, остающуюся на весь день, мы и любили эти купания.

Игорь становился всё молчаливее, задумчивее. Даже сумрачнее, если бы временами на него не накатывала бурная волна радости. Тогда он искрился, шутил, вёл себя, как малый ребёнок. Ясно было, что его настроение напрямую связано с тем, виделся ли он с Ниной, как она на него взглянула, что сказала.

А Нина будто забыла о разговоре, который произошёл у них перед родами. Вела себя просто, естественно, как с другом, но не как с любимым человеком.

Я поговорил с Поповиченко насчёт ее семьи.

– Да я сам думал, куда мне их пристроить, – ответил он на мою просьбу. – В одной комнате в общежитии, безусловно, неудобно жить. Есть один вариант. Дом рядом с нашим, видишь? Он на двух хозяев. В одной половине живёт Иван Иванович, а в другой – Черепова, грязная баба с пьяницей-мужем и кучей кур. Они в этом месяце переезжают жить в Аркагалу. Он там устроился работать взрывником на шахту. Вот в этот дом я их переселю. Всё-таки трое детей и две женщины. Договорились?

– Я знал, что вы поможете. Спасибо.

– А ты, случаем, не положил глаз на одну из женщин? Я думаю, что они долго не задержатся в одиночестве. Особенно эта, с тремя детьми, красавица. Как это её муж отпустил?

– Нет. Я не положил на них глаз. А красавицу муж не отпускал, она от него сбежала. Старшая, Валентина, работает у меня медсестрой.

– Ты сам определись как-то. Живёшь, как сыч, один. Уже не первый год здесь.

Я смутился, сам не знаю от чего.

Через некоторое время мы с Игорем помогали нашим подопечным заселяться на новое местожительства. Ох, и грязи они выгребли после предыдущей хозяйки! Мыли, скребли, выветривали устоявшийся запах перегара. Жена Ивана Ивановича заглянула к ним познакомиться и была чрезвычайно рада новым соседям. Теперь дом был чист и полон детей. Мы с Игорем были приглашены и часто наведывались узнать, не нужна ли наша помощь. Дом стоял на краю посёлка. За ним шла широкая полоса болот и огромных, как кресла, кочек. За полосой кочек шли пригорки и лес; карликовые берёзки, сосняк, пахучий багульник, заросли голубики, земля, покрытая мхом и усеянная грибами. В свободное время мы часто большой компанией ходили в этот лес. Ольга рассказывала нашим подопечным, какие заготовки на зиму надо сделать, чтобы семья не болела бичом севера – цингой. Нина редко присоединялась к нам из-за малыша. А Игорь продолжал страдать и молчать.

Но однажды он решился. Мы собрались идти в лес за грибами и ягодами. Он сказал Валентине:

– Идите без меня. Я сегодня буду занят.

Когда все ушли, он пришёл к Нине. Она встретила его без улыбки.

– Ты специально пришёл поговорить? Я чувствовала, что к этому идёт. Проходи.

Малыш спал в коляске под окном. Было тихо и как-то напряжённо. Игорь почувствовал, что ему не очень рады. В душе возникла сначала обида, потом страх, что его могут не принять и не понять.

Он замялся, опустил глаза. Но потом подумал: «Эх, была, не была! Двум смертям не бывать, а одной не миновать». Поднял глаза и решительно сказал:

– Нина, ты понимаешь. Я задал тебе вопрос, но до сих пор не получил на него ответа. Меня это мучает. Если тогда я хотел соединить наши жизни, тосковал по семье. Я выбрал тебя душой, сердцем. Я смотрю на тебя как на самую желанную женщину. Я измучился и не знаю, как себя вести, можно ли надеяться, что когда-то ты ответишь мне взаимностью.

– Игорь, ты хороший друг. Но ведь для семьи этого мало. Моё сердце молчит. Я уже имею опыт жизни с нелюбимым человеком. Снова повторять не хочу. Будь у меня хоть десяток детей, я не выйду замуж, пока не полюблю.

– В моём случае дети не играют роли. Просто это твои дети. Если любишь, то принимаешь всё, что связывает с любимой. Мне больно слышать это от тебя. Расскажи, что тебя мучает. Расскажи, как вышло, что ты вышла замуж за нелюбимого. Расскажи всё, что тебя мучает. Тебе легче станет. Я же вижу, как ты всё в себе держишь. Я не буду тебе навязываться. Я буду ждать и любить.

Нина молчала. А он подошёл к ней, взял за руку и нежно поцеловал пальчик. Этим напомнил, как ей было хорошо тогда, когда он в первый раз целовал ей все пальчики, когда нечаянно приложил свою руку к её животу и был ошеломлён движением ребенка. На душе стало теплее. Она впервые после родов прямо посмотрела на него. Он стоял перед ней – статный, сильный, мужественный, красивый человек. Удивительно яркие голубые глаза проникали в душу, в глазах была нежность и грусть. И ей захотелось заглянуть в эти глаза, заглянуть в душу человека, ощутить тепло его сильных рук. Она невольно чуть подалась навстречу. И он

– Извини меня. Я тебя люблю.

И быстро вышел. Шёл, куда глаза глядят. Он подошёл к первой большой кочке и сел на неё. Обхватил плечи, как будто удерживал внутри свою бурю. Он так желал эту женщину, что ощутил физическую боль. А когда успокоился, огляделся, был удивлён, где он и что с ним. Он сидел на кочке. Кочки росли в болоте, между ними была вода. Его ноги болтались в этой холодной воде. И он до сего момента этого не ощущал. Встал, пошёл домой. Вода чавкала в ботинках. А он корил себя. «С ума сошёл. Если бы не убежал, мог бы беды наделать. Уж тогда точно меня бы на порог не пустили».

Он решил пока не приходить к ним, не надоедать. Это было мудрое решение.

Нина удивилась. Игорь так неожиданно умчался.

«Какой он сильный!», – подумала Нина. Она всем телом почувствовала, как он нежно, но сильно прижал её к себе. Потом вдруг испугался, что обидит, извинился и быстро ушёл. Она не лгала себе, ей хотелось, чтобы её обнимали мужские руки. Через платье она ощутила его неистовое желание. Внезапно в ней проснулась женщина, ощутившая свою желанность.

Она столько лет не знала любви, только насилие. Это был стиль её мужа, с этого начиналось их общение в штабе армии, где он был генералом, а она посыльной. Она знала, что муж любил её. Но это была своеобразная любовь. Однажды она была в штабе, а прилетевший снаряд разорвался совсем близко. Её осыпало выбитыми стёклами. Генерала там не было. Но через несколько минут он прибежал бледный. Увидел, что Нина жива, только лицо изранено осколками стекла и руки в крови. Медики были уже здесь. Он не мог ждать, пока её лицо очистят от крови. Взялся за дело сам. Обмывал её лицо и повторял: «Слава богу, ты не ранена». При этом, не стесняясь присутствующих, целовал её глаза, щёки, нос. Но это был единственный раз, когда она почувствовала, что любима, что нужна ему. В то время она уже была беременна. Генерал отправил её к своим родителям. Там и родилась их первая девочка. Окончилась война. Он приехал на неделю домой. Опять изнасиловал её. Брал по-скотски, не заботился о её чувствах. После этого появилась вторая девочка. А потом они зарегистрировались и стали жить в Тирасполе. Третья беременность. Он был очень жаден. Нина устроилась работать в детский сад, чтобы прокормить детей и себя. Ушла из дома. К тому времени она уже его ненавидела. Он мгновенно разыскал её. Вернул в дом. Приставил к ней Валентину. Отношение было прежним. Он продолжал её насиловать. Иного обращения с женщинами он не знал. Валентина понимала её и помогла ей – завербовалась на Колыму и взяла её с собой. Нина решила, что мужчин в её жизни больше не будет. То, что она знала, её не устраивало.

А сейчас внезапно природа заявила о себе. Ей захотелось как тогда, после их первого разговора, спрятаться от всех, закрыться одеялом, никого не видеть, не отвлекаться, сохранить в душе и теле нежность и силу мужских любящих рук. Однако малыш просыпался и требовал внимания. «Я потом ещё раз вспомню это. Неужели я начинаю влюбляться?» На другой день Игорь не пришёл. На третий день его тоже не было. Она затосковала. «Что, если он решил себя перебороть?» Мысленно она уже вторую ночь вызывала у себя это ощущение его объятий. Она чувствовала его поцелуи на своих пальчиках. Его не было уже неделю. Она извелась. Решила: всё, хватит себя распускать. Не смотрела больше на двери, не прислушивалась к шагам. Вдруг в прихожей раздался знакомый голос. Девочки кинулись встречать дядю Игоря. Нина замерла. Медленно вышла и, не в силах ничего сказать, уставилась на него своими большущими глазами. Девочки теребили его. Им надо было показать свой кукольный дом. Валентина женским чутьём поняла ситуацию. Взяла их за руки.

– Девочки, пойдёмте, поправим ваш кукольный домик, а дядя Игорь сейчас подойдёт и посмотрит.

Они ушли. Игоря и Нину непреодолимо потянуло друг к другу. Они стояли рядом, молчали, смотрели друг на друга. «Я тебя ждала», – прошептала Нина. Осторожно положила голову ему на плечо. Он ещё не верил, но ощутил счастье, понимая значение этих слов, обнял её руками, прижал к себе как единственную нужную ему женщину, его любовь, его судьбу.

– Люблю тебя, – прошептал он в ответ.

Вечер был шумный. Девочки показывали домик своих кукол. Валентина кормила всех ужином. Нина держала на руках малыша. Когда все успокоились, девчонки легли спать, малыша оставили Валентине. Нина сказала:

– Валентина, я провожу немного Игоря. Вечер тёплый. Хочу прогуляться.

Они едва успели скрыться за стеной дома. Даже говорить ничего не могли. Время шло, губы прижимались к губам, глаза смотрели в глаза и в темноте видели их свет.

– Мне не хватает тебя, я чувствую, что ты мой. Я даже высказать не могу, насколько ты мой, – прошептала Нина.

– А ты – моя, моя душа, моя любовь. Ты будешь моей женой? – спросил он. И сам же ответил: – Ты моя жена. Ты из моего ребра сделана. Понимаешь? Я никому не могу отдать своё ребро.

В этот вечер они решили не медлить, начать совместную жизнь в одном доме.

– А когда мы распишемся? – спросил Игорь.

– Я не разведена, я убежала и не хочу, чтобы он меня нашёл. Так что брак наш будет незаконный.

– Любимая, это самый законный брак. Мы любим друг друга. Никакая роспись, никакая бумага не изменят этого.

– Любовь правит миром, – подтвердила Нина особенным, звенящим, любящим голосом.

* * *

Игорь и Нина были безумно счастливы. Они не переставали удивляться всему, что с ними произошло.

– Я думаю, что мы изначально были предназначены друг другу. Меня столько лет не тянуло ни к одной женщине. Я, конечно, мужик, физическую потребность никуда не денешь. Были у меня женщины. Даже на Колыме, особенно после войны. Я не искал встреч. Они сами меня находили. Я уж думал, что у меня булыжник вместо сердца. Проходят дни, месяцы, годы, иду я по жизни, хожу в разные кружки, играю в футбол, читаю, учу языки. А всё это пустое, если нет любви.

– Не смей мне говорить о других женщинах! Их у тебя нет и не будет.

– Милая, но ведь у тебя трое детей. Ты ведь тоже жила до встречи со мной. И, наверное, это была активная жизнь.

Нина задумалась.

– Знаешь, это было совсем не то и не так. Сейчас я испытываю такое блаженство от соединения, это акт особого доверия. Я открыта перед тобой, я доверилась тебе каждой своей клеточкой. Ты понимаешь?

– Да, именно так я воспринимаю тебя. Каждая твоя клеточка живёт во мне. Поэтому я и говорю, что ты из моего ребра сделана. Я чувствую, когда ты устала, когда тебе приснился

– Первый раз это было насилие. Я не кричала. Я простая девчонка, а он генерал, намного старше меня. Он не целовал меня, не жалел. Он просто мною пользовался. Мне было всего семнадцать лет. Я никого не знала до него. Даже влюбиться не успела. Когда это стало происходить регулярно, я не сопротивлялась. Я просто ждала, когда все закончится и молча уходила. Я быстро забеременела. Он догадался, потому что меня часто тошнило. После одной из бомбёжек он отправил меня к родителям в деревню. Там я и родила первую девочку. Он приехал в отпуск, на побывку, на несколько дней. Всё повторилось. Я ничего не чувствовала к нему. Но мы зарегистрировали брак. Моего согласия никто не спрашивал. Надо – значит надо. Война окончилась. Его отправили в Тирасполь. У нас был большой особняк. К тому времени я немного поумнела. Денег он мне давал в обрез, едва хватало на питание. У него был военный паёк. А мы перебивались. Я не всегда могла досыта и вкусно покормить детей. Дома он бывал в основном ночью. Придёт, изнасилует и утром рано уходит на работу или куда. Я ненавидела его. Решила уйти. Устроилась в детский сад нянечкой. Зарплата маленькая, но дети были сыты и жильё дали. Он меня нашёл, приехал за нами. Привёз домой и сказал, чтобы больше этого не было. Бил. Ему это понравилось, и он стал регулярно прикладывать свои руки. Нанял Валентину следить за порядком в доме и за мной. С Валентиной мы подружились. Это она мне предложила скрыться так, чтобы он меня и детей не нашёл. Мы с ней завербовались и приехали сюда. Вот и вся моя история. Я думаю, что встреча с тобой была предопределена мне свыше.

– Девочка моя, ты так настрадалась!

– И ещё я думаю. Девушка должна выйти замуж девственной, невинной. А я вышла замуж, имея троих детей. Но моя душа была чиста, невинна. Я не пылала похотью. Я хотела, чтобы меня душой любили.

– То есть ты хочешь сказать, что девственность – не показатель невинности девушки. Я с тобой полностью согласен. Невинной, чистой должна быть душа человека. Я тебя люблю. И это навсегда.

Почти всё свободное время Игорь отдавал семье. С девочками, Дуняшей и Дашенькой, устраивал вечера песни, научил играть их в шашки, в домино. А ещё у них была интересная игра в Чапаева. Кто сочинил такую игру, Игорь не знал. Это были шашки. Надо было сбить шашки противника щелчком. Били по очереди до первого промаха. Сначала все шашки выстраивали на клетки доски в один ряд. Потом вперёд продвигался тот, кто победил в первой партии. Он и бил первым. Когда подходили и расстреливали вплотную, начинался другой этап игры. Ставили пешки одну на одну в два ряда, потом в три, потом в четыре. Детям было с ним весело.

А ещё он сочинял детям сказки. Однажды я гостил у них и услышал сказку. Герои – фея Фата Моргана, девочки её знали по сказке «Золушка», и сами девочки. Было занятно и интересно. Я записал эту сказку. Для них она была особенно интересна тем, что они сами спасали фею. Они же делали рисунки.

Спасение феи Фаты Морганы

Самолет летел над облаками. Сияло солнце, окрашивая облака то в белый, то в голубой, то в розовый цвет. Земля изредка показывалась в небольшие окна между облаками. Она казалась покрытой зеленым лоскутным одеялом, по которому узкими голубыми ленточками тянулись реки и черными нитями дороги. И когда всё скрывалось, белые кудрявые облака вновь сияли под солнцем.

В самолете были наши знакомые – мама Нина, ее девочки, две отважные принцессы, Дуняша и Дашенька, отважный кудрявый Матвейка. Он к тому времени уже вырос, ему было уже пять лет. Они прилипли к круглому оконцу и неотрывно наблюдали за сияющими облаками.

– Дворец, воздушный дворец, смотрите все! – это был ликующий голос принцессы Дуняши, мечтавшей о собственном дворце.

И все, кто смотрел в круглые самолетные оконца, увидели воздушный замок, розовый с золотом, с витыми колоннами и затейливыми куполами. Вокруг был сад! Все это было видно один лишь момент. А затем самолет влетел в молочное облако. Ничего не стало видно. Самолет дернулся и резко остановился. Все заволновались. И только стюардесса громко сказала в репродуктор:

– Граждане пассажиры, соблюдайте спокойствие! Наш самолет прибыл…

И другой голос, нежный, мелодичный, волшебно-спокойный, продолжил:

– Ваш самолет, граждане пассажиры, прибыл в небесное поместье феи Фаты Морганы. Не волнуйтесь, вы находитесь в безопасности. Сейчас откроется выход. Я приглашаю вас осмотреть мои владения и пообедать в замке.

Все мгновенно заулыбались, успокоились и потянулись к открывающейся двери.

Было необыкновенно приятно идти по облакам навстречу молодой красавице фее, о которой люди знали из сказки о Золушке. Вечно молодая, нарядная фея Моргана с маленькой волшебной палочкой в руке провела всех по саду, где росли необыкновенные небесные деревья. На них сияли и переливались всеми цветами радуги душистые цветы и росли румяные сочные персики. В большом зале дворца всех усадили за столы и накормили вкусным обедом и персиками из сада.

Потом фея проводила всех в самолет. И он мгновенно, не разгоняясь, полетел дальше.

Но где же Дуняша и Дашенька, где Матвейка?

– Стойте, стойте! Мои дети остались в замке! Моих детей нет! – закричала мама Нина.

Но самолет нельзя было остановить. Ведь он был в воздухе, в небе. А действие волшебства кончилось.

И тут на стене, напротив мамы Нины, загорелись буквы:

– «Телеграмма. Мальчик и девочки догонят вас в пути и прибудут в порт назначения вовремя. Моргана». Мама немного успокоилась.

А дети, оставшиеся у феи, нисколько не волновались. Они бегали по саду, любовались необыкновенными цветами, ели сочные персики. Они забыли о земле, о маме. Им было так хорошо в гостях у феи! Они знали, что она добрая. Ведь она помогла Золушке.

Фата Моргана стояла в саду и ловила солнечные лучики. На груди у нее висел колчан. Как только фее удавалось поймать луч, она отламывала от него кусок и надевала хрустальный наконечник. Получалась золотая светящаяся стрела. Стрелы фея складывала в колчан.

– Что это вы делаете? – спросили хором дети.

– Я украшаю этими солнечными стрелами стены своего дворца. Тогда Злин не может его разрушить.

– А кто такой Злин? – поинтересовался Матвейка.

– О, этот Злин, он всегда меня обижает. Он тоже живет на небе, только его дом находится на черной туче. Он собрал там очень много пустых ржавых железных бочек. У него есть большой Чёрный Бык. Он запрягает его в большую телегу, на нее накидывает пустые ржавые железные бочки, большой барабан и молоток. Когда он мчится на своем Чёрном Быке сюда, бочки гремят, а Злин стучит молотком по большому барабану. Над собой держит зонтик. Но это вовсе не зонтик, а кусок черной тучи, из которой летят ледяные градины. С ним еще прилетают злые Хулиганы-Ветрюганы. Он так меня мучит! Я затыкаю уши. Но всё равно от этого шума голова идет кругом, шатается мой дворец, страдают от града мои любимые деревья. Хулиганы-Ветрюганы их гнут, ломают, обрывают цветы и персики. Я плачу, а он хохочет. Я задержала ваш самолет и оставила вас у себя, потому что только отважные дети могут меня спасти. Злина давно уже не было. И он должен

Матвейке и девочкам было очень жаль добрую Фею. Они притихли и стали думать, как же ее спасти и спастись самим. Но ничего не могли придумать. Наступила ночь. Фея уложила их на мягкие теплые постельки. Все заснули.

И вдруг дворец Фаты Морганы задрожал. Это налетели злые Хулиганы-Ветрюганы. Они гнули деревья и рвали листья и цветы. Примчался Злин на Чёрном Быке и стал страшно бить в свой барабан. Градины били по дворцу и деревьям. Фея плакала, хваталась за голову, затыкала уши. Отважный Матвейка и храбрые девчонки залезли под кровать. Злин хохотал, широко разинув рот.

И тут Матвейка догадался. Когда Злин закрыл рот, чтобы перевести дух, он выскочил из-под кровати.

– Даша, хватай колчан со стрелами!

Даша схватила колчан со стрелами из солнечных лучей и снова залезла под кровать. А Матвей успел схватить лук. Натянул лук. В это время стена, где не было солнечных лучей-стрел, рухнула, потому что Злин стал кидать в нее грохочущие железные бочки. Злин так и заливался смехом.

– Дуняша, бери стрелы из колчана у Даши и подавай мне.

И Дуняша быстро стала подавать их Матвею. Матвей выпускал в большой открытый рот Злина всё новые и новые стрелы-лучи. Злин их глотал. И внутри у него стало тепло. Злин перестал хохотать и замер. Он остановился и посмотрел вокруг. Ему стало стыдно.

– А ну, Хулиганы-Ветрюганы, уходите в свои ущелья! – крикнул Злин. И они умчались.

– А ты, Чёрный Бык, забирай бочки, барабан и молоток, мчись в свое стойло и отдыхай там. Да забери и тучу с градом, – распорядился Злин.

Чёрный Бык забрал все гремящее имущество и черную тучу с градом и убрался.

А Злин стоял посреди разрушенного сада. И он встал на колени перед феей Фатой Морганой.

– Прости меня, фея! – просил он.

А лучики все грели его, и он стал таять и уменьшаться и пролился на землю теплым дождем. Злин исчез.

Фея схватила свою волшебную палочку и стала лечить деревья и свой покалеченный дворец.

Матвейка, Даша и Дуняша вылезли из-под кровати.

– Я хочу к маме, – заревел Матвейка. Он был храбрый, но ещё маленький, и мама ему была нужна.

– Фея Фата Моргана, милая, отправь нас домой, – попросил Матвей.

– Да, конечно, дети. Большое спасибо вам. Он не будет больше меня обижать.

В это время взошло солнце. И маленькая лужица, оставшаяся от Злина, высохла.

Самолет подлетал к Магадану. Было утро. Мама открыла глаза и увидела рядом своих спящих детей. Она и не знала, что сегодня ночью они спасли фею Фату Моргану от Злина.

* * *

– Откуда ты взял эту сказку? – спросил я Игоря.

– Да несколько лет тому назад сидел в нашей библиотеке, смотрел журналы. Заглянул в детский журнал. Там было нечто подобное. Мне понравилось. А недавно мы читали с девочками сказку про Золушку. Там фея. Я пошел в библиотеку за сказкой, но не нашёл её. Взял идею и придумал сказку для своего семейства. Мне она нравится. Девчонкам тоже. А тебе, Нина?

– Ты у меня талант. И вообще хорошо, что тебя никто до сих пор не околдовал, – сказала она.

Я любил бывать в семье своего друга. Нина не отправляла девочек в детский сад. Малыш был маленький, и ей надо было ухаживать за ним. А девчонок она приучала к домашним делам. Учила их следить за чистотой в доме, вышивать, вязать, готовить. Все были заняты делом.

У Нины был интересный сосед. Он жил в доме барачного типа напротив, учился в школе. Во время войны учиться не пришлось, так как семья жила на оккупированной немцами территории три долгих года. К тому же был не совсем адекватен, а поэтому в каждом классе сидел по два года.

В двадцать два года он учился в седьмом классе вечерней школы рабочей молодёжи. Парень был спокойный, основательный, никогда не дрался, хотя его постоянно дразнили. Роста он был высоченного и настолько широкоплеч, что казался квадратным. Чувствовалось, что силушка в нём играет. Звали его Филимон, фамилия Бутылкин. Вот из-за этого сочетания имени и фамилии его чаще всего и дразнили. Он никогда не отвечал на дразнилки; боялся, что если ударит кого, то или покалечит или вообще убьёт. Однажды летом, когда Нина гуляла с малышом, он подошёл к ней. И поскольку он был без особых комплексов, то сразу сказал:

– Давай познакомимся. Я знаю, что тебя зовут Нина Васильевна. А меня – Филимон Бутылкин. Я живу недалеко от вас, в бараке для семейных, с отцом. Мои окна смотрят на ваше крыльцо. Ты мне очень нравишься. И если бы не было Игоря Запасного, я бы на тебе женился. – (Нина при этом слегка улыбнулась, но внутренне буквально расхохоталась.) – Вечером я выхожу к лестнице, что стоит напротив ваших окон и насвистываю песни. Все говорят, что у меня это красиво получается. Я это для тебя так пою. Слушай.

Нина слушала, и ей действительно нравилось. У парня был талант. Он мог свистеть как птица, а мог выводить такие красивые мелодии, что слушал бы и слушал. Иногда Нина приглашала Филимона в гости. Угощала его пирожками, поила чаем. А он мог сходить за неё в магазин, поиграть с девочками на улице. Их связывала безобидная дружба.

– Я тебя охраняю, – часто говорил Филимон. – В обиду не дам.

Генеральский гамбит

Неожиданно от генерала пришло письмо. Он писал, что нашёл их. Сосед, которому Нина доверилась, когда он помогал им грузить вещи и детей на машину, подсказал ему про вербовку на Колыму. Нина зарегистрирована не была. А вот Валентина была. Генерал обещал скоро приехать. Нина была в ужасе. Игорю письмо не показала. Сама написала генералу, чтобы он не приезжал. Она всё равно не вернётся к нему. Только зря потратит время и деньги.

Писем больше не приходило. Но в один прекрасный день генерал, вместе с начальником Поповиченко, постучал к ним в двери. Игорь уехал в командировку. Нина с детьми была дома.

– Здравствуйте, Нина Васильевна. По просьбе вашего бывшего мужа я привёл его к вам.

– Здравствуй, жена, – сказал генерал и спокойно прошёл в комнату.

Он был высокий, лицо немного кавказского типа, в военной форме, чёрные глаза смотрели требовательно и строго, в таких не бывает тепла. Черные с проседью волосы придавали ему представительность. Осанка, движения – всё говорило о его принадлежности к кадровым военным.

Нина обомлела. Она знала, что в присутствии Виктора Александровича он её не тронет. Но всё равно её охватил страх.

– Зачем ты приехал? Я же писала тебе, чтобы ты не приезжал.

– Вот так встреча! Разве так встречают родного мужа? – он засмеялся и обернулся к Поповиченко. – Я благодарен вам, что вы меня проводили. Спасибо.

– Всего хорошего. Нина Васильевна, обращайтесь. Я всегда рад вам помочь, – сказал Поповиченко, развернулся и вышел.

Генерал разделся, повесил в прихожей свою шинель на вешалку.

– Ты не могла бы угостить меня горячим чаем?

Он прошёл в кухню и сел за стол. Нина поставила на стол чашку чая, тарелку каши, хлеб, масло, печенье.

– Ешь, – сказала она.

Генерал был невозмутим. Поел.

– Теперь и поговорить можно. Слушай мой приказ. Сегодня же, сейчас, одевай девчонок, собирай мальчишку. Я договорился с начальником комбината, кажется, Виктором Александровичем, он в случае надобности выделит машину. Едем домой. Ты далеко удрала. Больше не удерёшь, не получится. Дети мои. Я не намерен их никому отдавать. Ясно?

Нина постаралась подавить свой страх.

– Нет, не ясно, – сказала она дрожащим голосом. – Дети мои. Ты их не растил и не воспитывал, не занимался ими. Я вышла замуж. Ты не имеешь права вмешиваться в нашу жизнь. Я никуда не поеду. А приказы отдавать можешь своим подчинённым в армии. А здесь ты никто, и зовут тебя никак.

– Ах ты, сука! Можешь оставаться здесь со своим любовником. А детей я у тебя заберу. За твои фокусы тебя лишат материнства. Девочки! Дуняша, Дашутка, где вы?

Девчонки выбежали из детской комнаты. Они думали, их зовёт дядя Игорь. Но когда увидели отца, остановились.

– Ну, чего вытаращились? Не узнаёте отца? Идите ко мне. Я вас давно не видел.

Он подошёл к девочкам, заключил их в объятия. Девочки молчали и смотрели на мать.

– Вы чего такие дикие? Я вам подарки привёз. – Он открыл свой чемоданчик и вытащил две небольшие куклы. – Нравятся? Берите, кому какая нравится.

Девочки взяли подарок.

– Спасибо, папа.

– Вот, не забыли, что я ваш папа.

Старшая Дашутка подошла к матери и громким шёпотом спросила:

– А где дядя Игорь? На работе?

– Да, доченька, на работе.

Генерал услышал вопрос дочери и возмутился.

– Что еще за дядя Игорь?

– Дядя Игорь сейчас наш папа. Он нас любит и играет с нами. Он хороший. Тебе тоже понравится, – ответила Дуняшка на вопрос.

У генерала от возмущения задрожали руки.

– Папа может быть только один. Я – ваш папа.

Он повернулся к Нине и процедил сквозь зубы:

– Ведьма! Гадина! Ты зачем детей мне испортила? – И зловещим шёпотом, сощурив глаза, прошипел: – Я убью вашего дядю Игоря.

Он уже не владел собой. Злость помутила его разум. Он схватил Нину за волосы и поволок в прихожую. Захлопнул двери в комнату и наотмашь ударил Нину по голове. У неё помутилось сознание. Последнее, что она услышала, это визг испуганных девчонок.

– Мама, мама, – визжали они и колотили в закрытую дверь.

Уличная дверь внезапно распахнулась, и появился человек. Это был Филимон Бутылкин. Ни слова не говоря, он так врезал генералу, что тот въехал в стену. Он схватил его за шиворот и пинком вышвырнул на улицу. Снял с вешалки шинель и выкинул её следом.

К этому времени Нина уже очнулась. Она успела увидеть, как генерал спикировал в снег от пинка. Потом Филимон повернулся к ней. Его губы дрожали.

– Закрой двери на замок и не пускай никого в дом. Только когда Игорь придёт. Я думаю, он на этом не успокоится. Мне сказали, что это твой бывший муж. Это так?

– Да, так. Он хочет забрать у меня детей и убить Игоря.

Нина знала, что угроза не шуточная. Генерал – человек военный. Привык командовать и может выполнить свою угрозу.

– Филимон, ты тоже в опасности. Он мстительный. Будь осторожен. Если можешь, встреть Игоря и предупреди его. Он должен быть начеку.

Филимон ушёл. Нина успокоила детей. Генерала за дверью не было. Она решила больше его в дом не пускать, двери ему не открывать.

Через некоторое время в дверь постучали.

– Кто там? – спросила Нина.

– Это я, Нина Васильевна, – ответил Филимон.

Нина открыла дверь. Вошёл Филимон, а за его спиной стоял генерал с пистолетом в руках.

– Ты, парень, стой смирно и не рыпайся. Шевельнёшься – убью. А ты, Нина Васильевна, немедленно одевай девчонок, мальчишку, бери необходимые вещи и в машину. Машина у порога. Упрёшься – я этого ублюдка в расход пущу. А можно и тебя заодно. Давай, быстро! Ну!

Нина пошла в детскую, дрожащими руками схватила первую попавшуюся сумку. Кинула туда, не глядя, детские вещи.

– Дети, одевайтесь. Мы сейчас едем с отцом.

Она одела малыша, и они вчетвером выскочили из дома и сели в машину. Нина боялась, что он может покалечить Филимона. Генерал сел за руль и машина тронулась.

– Ближайший аэропорт у вас в Берелёхе. Там меня ждёт самолёт. Так что вылетим сегодня же. Не пугай детей, веди себя естественно. Поняла?

Нина молчала.

– Я тебя спрашиваю! Ты поняла?

– Поняла.

Нина думала о том, что Игорь ничего не знает. Он на работе. Успеет ли ему рассказать обо всём Филимон? Нет, если он всё ещё в рейсе, не успеет. У неё руки связаны и в переносном и в прямом смысле. На руках ребёнок. Но даже если Игорь в течение этого времени узнает о похищении её и детей, что он сумеет сделать против вооружённого генерала и его самолёта? Всё предрешено.

Они уже мчались по центральной трассе. Выскочили на деревянный мост. Нину затошнило. Она была беременна. Это был их общий с Игорем ребёнок.

– Останови машину, – сказала она.

– Ты что? Совсем с ума сошла? Я не буду останавливать машину.

– Останови! Меня тошнит. Я запачкаю машину.

Они съехали с моста. Нина вышла. Её вырвало.

– Ну, ты и плодливая сука, – сказал генерал. – Приедем домой, сделаешь аборт. – Он подал ей бутылку с водой. – Выполощи рот, чтобы от тебя не воняло. Полегчало? Садись в машину.

* * *

А на Кадыкчане происходило следующее. Филимон, как только машина отъехала, побежал к Поповиченко.

– Виктор Александрович, он забрал её.

– Кого – её? Кто забрал?

– Ну, вы же знаете, что к Нине Васильевне приехал муж, бывший, тот от которого она сбежала, генерал. Он её бил. Я заступился. Выкинул его. А он выследил меня. Наставил пистолет и заставил постучать к ней, чтобы она открыла. Сказал, что если она с ним не поедет, он меня убьёт. Она одела детей, и они уехали. Что делать? Игоря нет. Он где-то в командировке. Да он ничего не сделает. Генерал вооружён. И он бьёт её.

Поповиченко выругался.

– Игорь в Нексикане. Сейчас должен ехать назад. Они встретятся на дороге. Предупредить его нет никакой возможности. Надо садиться самим за руль и успеть разрулить ситуацию на дороге. Ты поедешь со мной, – сказал Виктор Александрович. Он вызвал своего шофера. Объяснил ему, куда и зачем они едут.

– Алексей, мы выедем на центральную трассу. Там может быть схватка. К нашей Нине Васильевне приехал бывший муж. Он насильно увозит её и детей с собой. Навстречу им из Нексикана едет Игорь Запасный. Ты понимаешь, что может произойти при этой встрече. Генерал вооружён. Игорь безоружен и вообще не представляет ситуации. Заедем за нашим доктором. Он войну прошёл. Кое-что понимает в этом.

Они прихватили доктора. Поповиченко рассказал в общих чертах ему о случившемся. Машина помчалась вслед генералу.

А на дороге в это время генерал приказал Нине сесть вновь в машину, и они теперь уже спокойно продолжали свой путь. Прошло около часа. Нина молчала. Девочки жались к матери. Малыш заплакал. Его надо было кормить и переодеть.

– Герман, останови. Мне надо малыша кормить.

Машина вновь остановилась. Девочки попросились выйти. Генерал вышел вместе с ними. Нина дала малышу грудь. В это время показалась встречная машина. Это Игорь ехал домой. Увидев машину на дороге, он пригляделся и узнал Нину. «Господи, что такое? Это же Нина! Что она делает здесь? Мои девчонки бегают рядом, с ними чужой мужчина». Внезапно Игорь понял ситуацию. «Неужели Нина согласилась уехать со своим бывшим мужем? Ну, уж нет. Нужно все выяснить». Игорь сбавил скорость и остановился напротив, поставил

– Объясни мне, что происходит? Почему вы здесь?

Нина смотрела в это время в другую сторону. Она следила за генералом.

– Осторожно, Игорь. Он вооружён. Он бежит сюда. У него на Берелёхе свой самолёт. Пригнал его, чтобы нас без промедления забрать.

Девочки увидали Игоря и бросились к нему.

– Дядя Игорь! Дядя Игорь! – кричали они.

Генерал мгновенно понял, кто ехал им навстречу. Выхватил оружие из кобуры, чтобы выстрелить, но к Игорю подбежали девчонки, и он по привычке поднял их на руки. Стрелять было нельзя. Это спасло Игоря от мгновенной расправы.

Сзади на большой скорости приближалась машина. Надо было немедленно уезжать. К тому же нельзя было стрелять в Игоря. Свидетели генералу были не нужны. В это время он ещё это понимал.

– Девочки, быстро в машину, – скомандовал он. – На заднее сиденье.

Он сел за руль и приказал Игорю:

– А ну, садись в свою машину и убирай её с дороги. Не сделаешь, я её убью. Живо!

Он уже сидел за рулём и его пистолет смотрел Нине в ухо.

Игорь сел за руль своей машины и стал потихоньку пятиться.

– Не тяни время! Живо!

Едва Игорь отвёл свою машину так, что генеральская могла проскочить в просвет на дорогу, как он дал газ. Всё-таки не выдержал и выстрелил в последний момент в Игоря. Но попал ему не в голову, как целился, а прострелил плечо. Генеральская машина помчалась вперёд.

Едва она отъехала метров на пятьдесят, как машина с Поповиченко, Филимоном и доктором затормозила около Игоря. Его быстро перенесли и с ходу помчались дальше. Михаил уже на ходу освобождал Игоря от одежды и перевязывал рану.

– Он держит ее в заложницах, – простонал Игорь. – Она под дулом пистолета. Надо осторожно. Гнать, но не перегонять. Он на Берелёхе постарается от нас избавиться. Нина успела сказать, что у него там самолёт.

– Вот там мы его и прихватим. Тут недалеко есть прямая дорога на аэропорт. Мы свернём, и минут на пять будем раньше, – сказал Поповиченко.

Генеральская машина на большой скорости чуть не врезалась в самолёт. Резко затормозила. Первым выскочил генерал.

– Быстро, не медлите. Все в самолёт, – кричал генерал.

Но кадыкчанцы успели, они приехали на пять минут раньше. Машину оставили несколько в стороне, а сами скрылись за ближайшим самолётом. Когда генерал увидел их и стал разворачиваться, Филимон, недолго думая, врезал генералу по уху. Пистолет вылетел из его рук, а сам генерал отлетел в сторону и упал навзничь. Михаил быстро связал ему руки и ноги.

– А ноги-то зачем? – спросил Поповиченко.

– Для спокойствия, – ответил Михаил.

– Что мы будем с ним делать? Куда его девать? – поинтересовался Филимон.

– Я думаю, его надо судить. Он бил Нину, угрожал жизни ей и Филимону. Ранил Игоря. Он вообще бешеный, – сказал Поповиченко.

– Я знаю, он отвертится. На то он и генерал. У него в верхах найдётся защита, – сказала до сих пор молчавшая Нина. – Он до смерти перепугал детей. Если его судить, то надо здесь, на Колыме судить. Надо лишить его связи с Москвой. Мне трудно его видеть, до дрожи трудно. Вся жизнь с ним – сплошное насилие. Это я виновата, что Игорь ранен.

– Виктор Александрович, в конце концов вопрос придётся решать вам, – сказал Михаил. – Вы здесь старший и по возрасту и по званию.

– Лично я думаю, всё надо делать законным путём. Сейчас отвезём его на Кадыкчан. Наши органы заведут на него уголовное дело, – ответил Поповиченко.

Генерал очнулся и обрёл дар речи. Прежде всего, он выдал тираду матом. Когда запас этих слов иссяк, он приказал:

– Немедленно освободите меня. Я обращусь к своему командованию. Это дело даром не пройдёт.

Тут уж всегда выдержанный Поповиченко не смолчал:

– Прежде всего, ты сейчас не генерал, а преступник. Ты стрелял в человека, не убил его по чистой случайности. Ты похитил женщину и детей. Мы видели, как ты угрожал ей, приставил к её виску оружие. Ты совершил уголовно наказуемые противоправные действия.

– Какое он имел право жениться на моей жене? Мы не разведены. Она моя жена. Наша ссора – это наше семейное дело.

– Виктор Александрович, вы не будете возражать, если я заклею ему рот пластырем? – спросил Михаил.

Поповиченко кивнул. Генералу заклеили рот пластырем. Он ещё долго что-то мычал и смотрел на всех бешеными глазами. Его загрузили в машину Игоря. За руль сел Филимон Бутылкин. Остальные разместились в двух оставшихся машинах. Самолёт остался на взлётной полосе. Все отправились домой, на Кадыкчан. Притихшие девочки сидели, прижавшись к матери.

Суд над генералом состоялся в Сусумане. Он не имел возможности связаться со своим командованием. Сидел он недолго. Его вспыльчивость и привычка командовать сослужили ему плохую службу. На Колыме, в лагере, это не проходило. Он был найден в камере зарезанным.

Валентина

Быстро прошло лето, промелькнула осень. Наступила холодная и долгая зима. Морозы в декабре жестокие. День, как водится на севере, короткий; рассветёт часа на два или три, а потом наступала темнота. Мы с Валентиной вели приём больных. Приходили на работу – темно, уходили – тоже темно. Зимой одному в доме тоскливо. Игорь теперь постоянно занят. Большая семья. Валентина металась. Надо было помогать Нине. Но в то же время как-то неловко болтаться у них в доме на глазах. Теперь она больше бывала на работе. Я стал замечать, что она постоянно стремится быть рядом, напоить чаем, подкормить пирожком. Да и глаза её выдавали. В клуб на танцы она не ходила. Если бы ходила, быстро нашла бы себе пару. А так, истомилась женщина без мужской ласки. А мне не хватало женской. Я тоже не ходил на танцы в клуб. Какие танцы, мужику сорок вот-вот стукнет! Однажды вечером, закончив приём, мы сели пить чай. И как-то так вышло, что после чая мы очутились с ней на кушетке в опасной близости. Валентина притянула меня, прижалась всем телом. Потом слегка оттолкнула. Быстро подбежала к двери, закрыла на крючок. Задёрнула занавески. Торопливо выхватила из шкафа чистые простыни. Мы так торопились, как будто нас кто-то гнал. В одну минуту одежда была сброшена на стол. Нам не хватало воздуха. Дыхание сбилось. Я не помню, как все произошло. Нам было непередаваемо хорошо. Но всё закончилось слишком быстро. Я давно не знал женщины.

– Я давно смотрю на тебя. Зачем мы потеряли столько времени? – прошептала она мне в ухо.

«В самом деле, зачем?» – подумал я. С того времени мы вели приём и не упускали случая в свободное время порадовать друг друга близостью. По окончании приёма стало традицией заканчивать рабочий день на кушетке. Валентина была щедрой страстной натурой, всегда стремилась отдать столько нежности, чтобы мне хватило до следующей встречи. Однажды я сказал ей:

– Переходи жить ко мне. Только у меня есть жена. Я не видел её с тридцать восьмого года. Мне запрещена переписка. Я ничего о ней и семье не знаю. Но регистрации у нас не будет. Если такое устраивает, то переходи ко мне.

Валентина хмыкнула, ничего не сказала. Ушла домой. Но в выходной день перешла жить ко мне.

– Валентина, я не могу работать рядом с тобой. Ты сильно меня заводишь. Понимаешь?

– Понимаю. Что же

– Меня пригласили работать на Мяунджу. Я согласился. Не обижайся.

Валентина хохотала, не могла успокоиться, пока я не закрыл её рот поцелуем. Её руки охватили мои плечи, спину. Хорошо, что был выходной день.

Я жил с Валентиной по-прежнему на Кадыкчане. На работу ездил на детском автобусе. Кадыкчанские дети учились в школе на Мяундже. Их туда привозили и увозили утром и вечером.

В посёлке появилась женщина-врач. К радости всех женщин посёлка, она занималась гинекологией. К ней и перешла Валентина медицинской сестрой. Если бы она работала с мужчиной, я бы ревновал.

Довольно большой кусок моей жизни стал прошлым. Мне вновь открылся волшебный, цветной, прекрасный мир, полный любви и нежности. У нас было много общих интересов. Валентина рассказала мне, как ушёл на фронт муж, а через две недели она получила похоронку.

– Ты знаешь, я в первый же наш рабочий день почувствовала себя твоей. Всё это время держалась, как могла. А в этот наш вечер, когда мы согрешили, я с утра себе сказала: «Хватит. Сколько можно ходить по берегу реки и не утопиться?» Когда наступил момент, у меня в голове был кипяток. Хорошо, что сообразила закрыть дверь на крючок и задёрнуть занавески. Чистые простыни я приготовила ещё вчера вечером. Это была моя спланированная диверсия.

– Боже мой, а я ничего не замечал. У тебя сильная воля. Ты молодцом держалась.

– Да никак я не держалась. Ты обращался со мной, как со шкафом. Мне было до ужаса стыдно. Я боялась насмешки, но зато потом чувствовала себя птицей в облаках.

– А я понял: если мы столько времени работаем рядом и не мешаем друг другу, то сможем жить вместе. Но я не могу отречься от жены, не могу её забыть. Мне надо было родиться каким-нибудь султаном. Я не однолюб. Ты уж извини. Однако есть надежда, что жизнь изменится, и я снова увижу своего сына.

– Ну что ж, будем благодарны судьбе и друг другу за радость встречи.

Вот так тихо, мирно, с простыми повседневными заботами текла наша жизнь. Мы уже два года прожили с Валентиной. И она была мне дорога.

Характер у неё был спокойный. Она никогда не скандалила, принимала меня таким, какой я есть.

С Ниной Васильевной и Игорем нас связывала крепкая дружба. Мы часто собирались за общим столом. Нам было о чём поговорить.

Жестокий детектив

Случилось событие, возмутившее жителей, особенно старых колымчан. Даже во время войны они чувствовали себя более защищёнными. Сказывалось соседство спецпереселенцев, очень небезобидное и опасное.

Девушку, активную комсомолку, убили. На трассу между Старым и Новым Кадыкчаном выкинули её руку и внутренности с запиской, за что убили и кого. Ясно было, что на Кадыкчане есть фашисты и они действуют. Посёлок гудел от возмущения. Я тоже не выдержал и пошёл к Поповиченко.

Он сидел в своём кабинете мрачный. Я поздоровался.

– Чего тебе, Михаил?

– Вы знаете, что я ненавижу фашистов. Убийство девушки – это их рук дело. У меня такая мысль, что её привезли на Кадыкчан. У нас на Кадыкчане есть фашисты, но их мало. На Аркагале много власовцев и бандеровцев. Надо их потревожить.

– Следствие подключено. Разбираются.

– Я думаю, следователь один не может справиться. И это очень опасно.

– Завтра он доложит мне, что удалось ему раскопать.

– Виктор Александрович, если потребуется помощь, я готов. Можно устроить медосмотр среди спецпереселенцев. И через него постараться что-нибудь ценное выяснить. Я работал в Берлине. Небольшой опыт у меня есть.

– Я учту.

Секретарша доложила о приходе следователя.

– Подожди, Михаил. Давайте подумаем в три головы.

Вошёл Сергей. Он недавно приехал работать на Кадыкчане. Поповиченко предоставил ему коттедж, где он поселился с семьёй. У него была очень красивая жена и двое детишек. К тому времени мы с Валентиной тоже жили в коттедже. Сергей с Лилей жили у нас за стенкой. Мы часто слышали их смех и детские ликующие крики. Эта семья была мне очень симпатична.

– Ну что, мужики, давайте обсудим возможные версии преступления. То, что оставили преступники или преступник, выбросили на дорогу между Старым и Новым Кадыкчаном. Это говорит, что преступник живёт здесь.

– Или желает, чтобы мы думали, что он живёт здесь, – вставил я.

– Может быть и так, – подтвердил следователь.

– Записка, приколотая к мешку, говорит о том, что её убили за то, что она была активной комсомолкой. Отсюда можно сделать вывод, что её убили фашисты. На Кадыкчане их мало. Давайте вспомним всех, дадим им характеристику. Михаил, ты знаешь всех. Я буду называть по списку, мы будем их характеризовать. Таким образом часть отсеется.

– Да, это облегчит поиск. Сократит число подозреваемых, – подтвердил Сергей.

– На краю Старого Кадыкчана, там, где поворот на Новый, дом построила Волкова Мария Константиновна. При ней живут двое мужчин. Один работает в доме дневальным, другой числится её мужем. Что вы, Михаил, можете добавить об этой семье?

– Мария Константиновна – красивая элегантная дама. У нее трое детей. Старшему скоро в армию. Но он учится в девятом классе. Они были под оккупацией на Украине. Я знаю, что Мария Константиновна попала на Колыму как бывший переводчик в немецкой комендатуре. Валентина мне рассказывала, что её опознали через два года после окончания войны. Её первый муж, танкист, был убит в начале войны. Второй муж был другом мужа, и тоже был танкистом. Когда их город заняли немцы, ей было поручено работать в немецкой комендатуре. Там она добывала ценнейшие сведения и передавала их через связного в партизанский отряд. Своего радиста у неё не было, так как радист мог быть легко запеленгован немцами. Естественно, о её деятельности, как нашей разведчицы, знал очень узкий круг людей. Война их не пощадила. И когда на неё указали пальцем, то она оказалась на Колыме. Её мужчина во время войны был лётчиком. Где вышла неувязка, не могу знать. У него есть ордена. Думаю, эту семью мы не должны рассматривать в данном случае. Дневальный в её семье – бывший зэк, очень тихий и больной, изношенный человек. Её лётчик добивается реабилитации. Кроме того, живя с такой дамой, он вряд ли положит глаз на другую женщину. Я думаю, связи с фашистами ему не нужны.

– Вторая семья живёт у нас, на Новом Кадыкчане. Это дядя Ваня. Работает сторожем в продуктовом магазине. Что-нибудь знаете про него, Михаил?

– Знаю то, что мне рассказала Валентина, она общается с женщинами посёлка. Со своими бедами они бегут к ней. И, естественно, делятся не только женскими проблемами. Валентине рассказывала его жена. Дядя Ваня – точно, бывший полицай. Когда немцы удирали, ему пришлось влиться в нашу армию. Он был высажен на Кадыкчане с первой партией спецпереселенцев. В силу возраста его освободили от работы в шахте. Я осматривал его и пришёл к выводу, что он не пригоден к тяжёлой физической работе. Так он стал сторожем в магазине. Очевидно, у него были средства, сохранённые им для безбедной жизни. Он почти сразу же стал строить добротный дом. Выписал свою семью. У него сын подросток и две взрослые дочери. Эту семью не стоит включать в список подозреваемых, – сказал я.

– Ну и кто же у нас остаётся? – спросил Сергей.

– Есть ещё две семьи. Геолога Воронова. Он всю войну работал в полевых партиях. Но женился на

– Остаются два человека, оба работают в конюшне, расположенной за два километра от Нового Кадыкчана, почти в лесу, – ответил Поповиченко. Он вопросительно посмотрел на меня.

– Об этих я ничего не знаю.

– Я знаю, что они здорово пьют. С местными не дружат. Очевидно, друзья у них на Аркагале, – заметил Сергей.

– Какой вывод делает следователь?

– Я думаю, что надо проверить этих двоих, которые на конюшне.

– Я бы хотел дополнить, – вмешался я. – Возможно, девушку убили на Аркагале. Там много фашистов. А сюда забросили, ясно, почему. Записка указывает на фашистов. Но, возможно, мотивы не политические. И записка приколота, чтобы запутать следствие. Это очень трудное дело, почти висяк. Но оно возмутило жителей. А это вдвойне тяжело.

– Меня оно тоже возмущает и очень тревожит. Поэтому я прежде всего поеду на Аркагалу.

Наше совещание было окончено. С тяжёлым сердцем мы разошлись по своим рабочим местам.

Однако события развивались дальше. Расследование действительно привело следователя на Аркагалу. Во время пересменки в шахте он зашёл в общежитие, где жили работяги-спецпереселенцы. Комендант выделил ему свой кабинет. Он попросил коменданта:

– Вы общаетесь с ними. Может быть, вам известны самые ярые фашисты. Я веду следствие по убийству девушки, которую выбросили на трассу между Старым и Новым Кадыкчаном.

Комендант пристально поглядел на следователя.

– Ты думаешь, мне жить надоело?

– Надоело или нет, но ты обязан помочь следователю.

Комендант вышел. Через некоторое время в кабинет зашли трое.

– Ты, что ли, следователь? А ну, выкладывай, что тебе известно!

Это была угроза нешуточная. Один из них зашёл сзади. Двое других отрезали проход к двери. Сергей понял, что его не выпустят. И когда он почувствовал приближение противника со спины, оглянулся и пнул его в чувствительное место. Тот согнулся. Но один из тех, что были впереди, бросился на него. И тогда Сергей выхватил оружие и выстрелил. Промахнуться он не мог. Выстрел был в упор. Убитый упал на своего подельника. Сергей выскочил в дверь. Отбросил стоявших в коридоре от выходной двери, выбежал на улицу. Не стал дожидаться погони. Заскочил в свою машину и уехал. Доложил Поповиченко. Решили утром снарядить в общежитие спецотряд. Но события развернулись неожиданно.

Утром шахты стояли. Спецпереселенцы не вышли на работу. Их протест был организован. Очевидно, был штаб. Организовали шествие с Аркагалы и до кладбища на Кадыкчане. Ни одна машина не могла пройти по трассе. Шествие было массовым. Гроб несли на руках. На кладбище произносили речи во славу фашизма. Основная мысль выступающих на этом митинге: надо поставить на колени этих советских придурков. Гитлер был прав. Надо продолжить его дело.

Когда Поповиченко доложили о происходящем, он вскипел.

– Ну нет! Не дождётесь!

Он обратился в воинскую часть. Не успели участники похорон дойти до Аркагалы, как их окружили военные, загнали в зэковские машины. Довезли до окруженного военными общежития. Теперь в кабинете коменданта сидел Сергей и вёл допрос. Рядом с ним сидел военный следователь. У входной двери стояли два солдата. Вводили по одному. Выяснили, кто входил в штаб спецпереселенцев, какие были намечены дальнейшие действия. Потом организаторов увезли в тюрьму, но не расстреляли без суда и следствия, как предлагало большинство вольного населения. Поповиченко считал, что надо сделать всё по закону, должен быть открытый показательный суд. Поповиченко собрал всех спецпереселенцев в их «красном уголке».

– Я скажу вам одно. Не думайте, что вам удастся устроить здесь террор. Вы проиграли войну. На Колыме достаточно патриотов своей родины. И вы здесь не в поощрение, а в наказание. С этого дня я позабочусь, чтобы вы это чувствовали. Каждый из вас прикреплён к комендатуре и ей подотчётен. Порядок будет жёстким. При малейших враждебных нам действиях виновные попадут в лагерь строгого режима. Ясно?

В общежитии произвели обыск. Нашли склад с оружием, самодельными гранатами, шахтёрской взрывчаткой. Теперь спецпереселенцы не допускались к взрывным работам в шахтах.

Убийство девушки отрицали все. Даже те, кто признался в организации шествия и хранении оружия, не взяли на себя ответственность за эту смерть. «Мы не воюем с девушками», – в один голос заявили они.

Таким образом, это было не политическое убийство. След вёл на Кадыкчан. И не обязательно к фашистам.

И тут открылась довольно любопытная страница нашей истории.

На северо-восток России жрицы любви попадали после масштабных чисток больших городов СССР, в том числе Москвы и Ленинграда. Так, в середине 1960-х годов на Колыму доставили очередную крупную партию проституток. С расчетом, чтобы они вернулись к нормальной жизни советских женщин, их поселили в поселке Транспортный. Поселили всех в одном бараке. Они должны были работать на пищекомбинате, однако работать не хотели.

Директор пищекомбината, прошедший финскую войну и Вторую мировую, решил их перевоспитать, вернуть к нормальной жизни. Но девицы стали скандалить с местными жителями, бессовестно зазывали любого мужчину. Частенько поселковые жёны вылавливали там своих мужей. Директор пищекомбината позвонил в районный отдел милиции.

На перевоспитание женщин приехал временно исполняющий обязанности Тенькинского РОВД Виктор Каминский. На Колыму уже пришла зима, и он был одет в сапоги, шинель на меху с каракулевым воротником. Он вошёл к женщинам, стал им объяснять, что работа на комбинате интересная, зарплата хорошая. Они смогут съездить в отпуск в Сочи. В посёлке много холостых мужиков, которым нужны женщины. Тут одна из проституток взяла в руки ведро с нечистотами и со словами: «Да я тяжелее помады в руках ничего не держала», вылила помои на Каминского.

Милиционер переоделся, позвал на помощь местных вохровцев (военизированная охрана в лагере). Все окна в бараке проституток забили. Свою грязную одежду он швырнул в двери барака. Их тоже заколотили. Подогнали пожарную машину. Начальник РОВД крикнул: «Товарищи проститутки! Если увижу в бараке хоть один огонёк, то сразу начну вас поливать». Затопить печь проститутки боялись. Через 12 часов холода и голода дамы сдались. В ближайшей котельной они отстирали форму милиционера, отгладили её и даже спрыснули духами. Все пошли работать. В дальнейшем вышли замуж, стали хорошими жёнами и матерями. Через несколько лет он встретил ту, что облила его нечистотами. Она стала женой начальника прииска. Просила Каменского ничего не говорить мужу. «У меня дети, любимый муж, хорошая работа. Пожалуйста, очень прошу, не рассказывайте никому о том случае»[6].

С этой группой убитая девушка и попала на Колыму. Звали ее Раисой Сарычевой. Работала в бухгалтерии на шахте 7-бис. Была довольно легкомысленна в поведении, за что и поплатилась жизнью.

Время было на Колыме такое, всё перемешалось – политика, уголовщина, неистребимое желание жить, жить и давать жизнь новому поколению.

* * *

Но на этом события не закончились. Вечером кадыкчанский следователь Сергей шёл домой со Старого Кадыкчана. Ему хотелось пройтись после трудного дня, и он не вызвал машину. На дороге показалась грузовая машина с прицепом. Вираж. Прицеп со всего маху ударил следователя так, что он упал. Не сбавляя хода, грузовик промчался по дороге. Однако когда грузовик разгонялся, на поворот свернула машина. Это Игорь

Охрана загружала заключенных в машину. Он подбежал к старшему.

– Немедленно задержите шофёра! Он только что сбил насмерть прицепом человека. Задержите, иначе он уйдёт.

Шофёр уже заводил машину и готов был угнать недогруженный прицеп. Но два охранника успели. Ему хорошо поддали, и он свалился на землю. Нашлись наручники, его увели. Зэков увёз другой шофёр.

Игорь поехал за телом Сергея. Похороны были многолюдны. Красавица жена стояла у открытой могилы бледная, с сухими отчаявшимися глазами. Рядом стояли двое детей Сергея. Это очередное преступление отозвалось ненавистью к спецпереселенцам у вольного населения посёлка и окрестностей.

Это невероятное событие напомнило мне, что война продолжается, что фашисты не уничтожены, они только забились в разные щели у нас здесь. А в таких странах, как Испания, Португалия, живут свободно. И даже на Украине только чуть перекрасились. Особенно на Западной.

* * *

У меня было ночное дежурство. К больнице подъехала машина. Через окно приёмного покоя я узнал Игоря. Поспешил навстречу.

– Что случилось?

– Вот, принимай.

Ввели мужчину. Он стонал и матерно ругался.

– Пошли вы все к… матери.

– Он очень сильно обморозил руки. Пальцы отходят. Сам понимаешь, боль ужасная. К тому же изрядно пьян. Это мой сосед, Иван Иванович. Мальчуган прибежал к нам, попросил увезти в больницу. Мне, кажется, он ещё избит. Клади на стол, смотри.

Собрались все служащие больницы. Надо было уложить его на операционный стол. А он не давался. Размахивал обмороженными руками, брыкался, матерился, плакал. В конце концов мы его скрутили, уложили на стол, привязали, и я начал осмотр. Были поломаны два ребра, что-то с печенью, пальцы отморожены напрочь. Сделали укол, он заснул. Что спасать в первую очередь: пальцы или печень? Я решил, что печень, повреждённую поломанным ребром. Сделали операцию. Потребовался не один час. За это время развилась гангрена. Пришлось ампутировать все пальцы. Мальчишка не уехал с Игорем, сидел в коридоре перед операционной. Через пару часов приехал Игорь, привёз Ольгу. Взглянув на спящего мужа, кинулась к сыну.

– Сыночка, тебе не надо здесь быть. Поехали домой.

Она увела сына, усадила мальчика в кабину рядом с собой, обняла его извечным объятием матери-хранительницы, и они уехали.

Подробности мы узнали, когда Иван Иванович проснулся и обнаружил себя привязанным к кровати, со швом на теле после операции и с ампутированными пальцами на обеих руках. Как он плакал и проклинал свое пьянство!

К тому времени он уже не был главным инженером. Пьянство довело его до падения. Карьера рухнула. Его поставили просто старшим инженером на одну из шахт. Но он продолжал пить. Через два месяца его отправили в шахту десятником. Пришлось перед выходом на пенсию стать простым работягой в шахте. Шахтёры выходили на пенсию в пятьдесят лет. Из-за семьи его терпели, несмотря на прогулы и пьянство. Ольгу все жалели. Женщина прошла с ним путь от геологической разведки. У них было четверо детей. Бросить его она не могла. А он пил и бил ее. Это характерно для русских женщин того времени. Тянули свой крест, не жаловались. А она работала очень тяжело, механиком вентиляции. Участок надо было обходить в день несколько раз, проверять состояние вентиляции шахт, контролировать работу вентиляционных установок. Иногда её путь составлял более десяти километров по сопкам, по лесу. Шахты росли, росло расстояние, требующее обхода и проверки состояния техники. Дети уже были взрослые. Поддерживали порядок в доме, готовились к приходу матери с работы. Муж в её отсутствие пил по-чёрному, часто вообще отсутствовал по суткам.

Своего мучителя он встретил в магазине, когда покупал спиртное. Подошёл мужик, тоже купил бутылку. Предложил:

– Пойдём ко мне. Там выпьем. Жена закусон приготовит.

Шли долго. Пришли на конюшню. Она была за два километра от посёлка. Мужик пригласил его раздеться, преподнёс пару стаканов спиртного. Иван Иванович выпил. Естественно, окосел. Никакого закусона не было.

– Ты помнишь меня? Вспомни, я к тебе пришёл в гости в первый же день, когда нас сгрузили около трассы. Я назвался томичом, твоя жена пригласила земляка. Я тебе откровенно рассказывал про расстрел евреев в Бабьем Яру в Киеве. Ты взбесился, отметелил меня тогда, изголодавшегося, слабого, и выкинул вон. Теперь мой черёд.

Избитого Ивана Ивановича он выбросил на мороз. Тот повалялся в снегу, кое-как поднялся и постучался в те же двери. Мужик вышел с верхней одеждой, натянул, как мог, её на Ивана Ивановича. В руках у него было охотничье ружьё.

– Ну, пошли, скотина.

– Ты как меня называешь, фашист?!

– А ну, иди, пока не застрелил. У меня рука не дрогнет.

Он подтолкнул его охотничьим ружьём. Иван Иванович испугался, от холода и страха протрезвел. Пошёл вперёд.

– Стой, – скомандовал его палач. – Ложись на живот, руки в снег. Укоротить их надо, чтобы не распускал зря. Не шевелись, пока не разрешу. Это тебе будет собственный «Бабий Яр». Будешь жить и помнить. Может быть, и сегодня сдохнешь. Но прежде помучаешься.

Он постоял минут десять. Мороз крепчал к ночи. Он повернулся и ушёл. Иван Иванович вытащил бесчувственные руки из снега. Пошарил в карманах. Рукавичек не было. Но была недопитая бутылка. Приложился к горлышку, допил. Прошёл несколько шагов, упал. Потом где на карачках, где ползком двигался по дороге. Обнаружили его на краю посёлка. Кто-то притащил в коридор общежития и бросил. Так хоть не замёрзнет окончательно. Ему повезло. Вышла женщина. Увидела пьяного обмороженного человека, узнала. Решила добежать, сказать семье, пусть заберут. Дома был один мальчуган, жена на работе. Иван Иванович избежал смерти. Игорь привёз его в больницу на Мяундже.

Я долго был под впечатлением от этого рассказа. Иван Иванович не вызывал во мне особого сочувствия. Но Ольга и дети приняли на свои плечи калеку. Я не верил, что он после этого бросит пить. Но то, что фашист торжествовал, выводило меня из себя. Никакого расследования не было. Он же не помнил, кто его изуродовал. И доказать, что дело было именно так, не было никакой возможности.

Война продолжалась. Я видел её. Я был одним из воинов мира.

Я пошёл к Поповиченко.

– Виктор Александрович, тут такое дело. Вчера я оперировал Ивана Ивановича. Он по пьяни потерял все пальцы на руках, его избил один фашист. Поломал рёбра. Руки засунул в снег и ждал, пока обморозятся. А потом бросил. Причём он настолько уверен в своей безнаказанности, что у меня чешутся руки. Судить его безнадёжно, отопрётся. Свидетелей нет. Он вооружён. Я знаю, где его найти. Как его наказать?

– Да почему ты у меня спрашиваешь? Я тебе что, палочка-выручалочка? Решай сам. Возьми с собой Филимона Бутылкина. А я ничего не знаю.

Я ушёл. А ведь он прав. Разве не с такими подонками я дрался в Берлине? Конечно,

Филимон Бутылкин мне помог. Мы отвели подонка в лес. Заставили лечь на живот и воткнуть руки в снег. Перед этим влили ему в рот бутылку водки. Он скулил.

– Это тебе за Ивана Ивановича. Понял? – объяснил ему Филимон.

– Отпустите меня! Я вам расскажу кое-что. Я знаю, как убили девушку. Я помогу вам взять убийцу.

Я посмотрел на Филимона.

– Если это правда, то стоит оставить ему жизнь. Подними его. Засунуть в снег мы его всегда успеем. Ну, говори!

– А ты прежде дай слово, что оставишь мне жизнь и руки. Я достаточно видел смертей на своём веку, всяких смертей. Больше не хочу. Даю слово, что Иван Иванович был последним, кому я причинил зло. Можете мне верить.

По его лицу бежали слёзы. И я вдруг понял, что не могу убить даже такого негодяя. Война – это одно, а мирная жизнь – совсем другое. Но убийство девушки должно быть раскрыто.

– Говори. Я оставлю тебе жизнь и руки. Но ты должен быть свидетелем, когда будут судить преступника. Иначе…

Филимон меня перебил:

– Иначе ты будешь иметь дело со мной.

– Убил девицу мой напарник. Она была его любовницей, а потом изменила и сказала ему, что выходит замуж. Никакой активной комсомолкой она не была, скорее всего, проституткой. Он хотел на ней жениться, чтобы изменить фамилию. Так многие спецпереселенцы делают. Записываются на фамилию жены. Фамилия другая, и ты чистенький. Он силой привёл её сюда. Меня не было. Я пришёл, когда он резал её на куски. Во мне всё перевернулось, я вышел на улицу. Меня вырвало. Он пригрозил мне, чтобы я молчал. Я ему сказал, что мне плевать, я никогда не обращусь к легавым. На этом мы разошлись. Он придёт меня сменять через час.

Так было раскрыто это дело. Убийца был осуждён. Его напарника по конюшне мы больше никогда не видели.

* * *

День шахтёра горняки-работяги решили отметить по-своему. Какой-то бывший зэк организовал всеобщую пьянку. Закупили бочку спирта и выставили её на дорогу посреди посёлка. Поставили стол и железные кружки, черпак. Кто идёт – пей. Не пьёшь с нами, значит, не уважаешь. Не уважаешь – получай в морду. Желающих нашлось немало. На свою беду были отпущены в увольнение солдаты охраны. Они тоже приложились. Кто-то кинул клич: «Бей легавых!» Началась групповая потасовка. Солдаты сняли ремни и применили их в дело. Кто-то побежал к Поповиченко. Что ему оставалось? Вызвал военных. Всех, кто ещё был на ногах, загрузили в машину и отправили приходить в себя. Всех покалеченных отправили в больницу, к медикам.

Концерт Вадима Козина

В центре Кадыкчана на площади около правления появилась афиша: КОНЦЕРТ ВАДИМА КОЗИНА.

Мелкими буквами было написано, что Вадим Козин – знаменитый российский тенор, в настоящее время осуждён, отбывает свой срок в Магадане, поёт для жителей Колымы, шахтёров, старателей.

Клуб был небольшой. Билеты расхватали мгновенно. Клубный кассир принесла Валентине два билета.

Приезд Вадима Козина к шахтёрам на Кадыкчан был событием незаурядным. Козина знали и любили его песни, романсы.

Зал ломился от народа. Клуб был окружён теми, кому не посчастливилось с билетами. Мы еле протиснулись на свои места.

Певец был включён в бригаду, которая полностью состояла из артистов-зэков. Руководил ею заключённый Леонид Варпаховский – в прошлом главный режиссёр МХАТа. Крепостные артисты ездили по лагерям, приискам, шахтам.

Во время войны Вадима Козина однажды внезапно отозвали из фронтовой бригады и доставили на военный аэродром. Только в воздухе Вадим Алексеевич узнал, что летит в Тегеран, где проходила встреча глав правительств СССР, США и Великобритании.

В дни работы конференции у Черчилля был день рождения – ему исполнилось 69 лет. Поздравить его прибыли мировые «звезды»: в Тегеран приехали Морис Шевалье, Марлен Дитрих, для Сталина пригласили Изу Кремер. От Союза британский премьер пожелал видеть Козина. За певцом Черчилль выслал правительственный самолет.

А через год Вадим Козин пел, будучи уже колымским зэком.

Разговор с Берия обернулся для певца Колымой. Певца арестовали в 1945-м. Вначале Козина принял лично Берия. В его кабинете сидел секретарь ЦК Щербаков. Певец рассказывал друзьям: «Берия показал на портрет Сталина и говорит: “Вадим! Почему у тебя нет песни о Сталине? ” Я говорю: “Что вы, Лаврентий Павлович, я тенор, исполнитель романсов и лирических песен, а тут – Сталин. Я не могу”. Щербаков мне тут же напоминает: “Но ты же пел о Ленине”. Я возражаю: “Там только три слова: “На Волге Ленин родился…” “Не будешь петь о Сталине? ” – спросил Берия. Я ответил: “Это невозможно”. Лаврентий Павлович процедил: “Ну ладно, иди”».

Суд длился несколько минут. «Тройка» НКВД приговорила певца к восьми годам лишения свободы. Прибывшего по этапу певца сразу расконвоировали и привезли в театр. На выступления собирались и зэки, и охранники.

Лагерное начальство выделило Козину отдельную комнату. В зоне он написал свои знаменитые песни: «Магаданский ветерок», «Магаданский романс», «Магаданские бульвары»… Посвятил их тем, кто долбил кирками мерзлую землю, мыл на приисках золото.

А в 1950 году Вадима Козина досрочно освободили. В справке, которую выдали певцу в Управлении лагерей, запись в графе «по какой статье осужден» отсутствовала. Певец стал свободен, но… в пределах Магадана. Маэстро оставили в зоне на вечное поселение. То было очень тяжелое для Вадима Алексеевича время. Друзья прятали от него пластинки с его записями. Отличавшийся повышенной ранимостью и эмоциональностью, маэстро их частенько разбивал. Хотел перечеркнуть свое прошлое раз и навсегда.

Свои знаменитые романсы он исполнял лишь для друзей. А когда «горел» план и в театре не было выручки, в сборный концерт приглашали Козина, и зал ломился от народа.

Когда Вадима Алексеевича освободили, он решил остаться в Магадане навсегда. И продолжал петь для сотен тысяч людей, отбывавших сроки на Колыме[7].

И вот концерт начался. На сцену вышел человек невысокий, слегка полноватый, круглолицый, с тёмными пронзительными глазами, доброжелательной улыбкой. На нём был белый фрак и галстук бабочка. Аккомпаниатор сел за рояль. Никто не объявлял название песен или романсов. Певец это делал сам – кратко, сухо. Зал замер в ожидании. И вот он пропел первую фразу: «Мой костёр в тумане светит…» Сразу началась бурная овация. Люди выразили свой восторг и мгновенно затихли. Волшебный голос! По моей спине побежали мурашки.

Гром оваций сменялся глубокой тишиной. Я увидел, что Валентина записывает название песен. «Молодец», – подумал я.

Не уходи, тебя я умоляю,

Слова любви сто раз я повторю,

Пусть осень у дверей, я это твёрдо знаю,

Но всё ж не уходи, тебе я говорю, —

пел певец своим неповторимым, завораживающим голосом.

Было уже заполночь, но публика не отпускала. Казалось, певец был безотказен. Но вот он замолк. Потом тихо заговорил:

– Нам пора расставаться. Я спою вам ещё три песни. Они родились здесь, в Магадане, на Колыме. Они посвящены этому краю, который стал моей второй родиной и который я люблю. «Магаданский вальс», – объявил он. Песня была замечательной. Я запомнил только две строчки:

«У Охотского моря гуляют ветра, а на сопках расселись туманы…» Потом прозвучали песни «Магаданский романс», «Магаданский ветерок». Свои колымские песни

Концерт закончился. Публика неистовствовала. Певец спел ещё одну песню, посвящённую женщине.

Женщина всегда чуть-чуть как море,

А мужчины словно корабли.

Женщины – особенное море,

В нём лишь можно только утонуть.

Расходились по домам утомлённые, но с любовью и радостью в душе.

Последние песни были очень уместны и своевременны. Люди любили свой край.

Были среди них и такие, кто стал легендой, потому что посвятил свою жизнь расцвету края и благу людей.

Знаменитый на всю Колыму агроном Гутыдзе выращивал в парниках огурцы. Их было столько, что стали продавать в магазине. Для Крайнего Севера, с его вечной мерзлотой и отсутствием свежих овощей, это был королевский подарок. Картошка здесь продавалась сухая, но мы и ей были рады. Свежая картошка появилась позже, когда центральная колымская трасса достигла Якутии. Тогда с посёлка осенью снаряжали машины, собирали деньги и ехали покупать свежую картошку в Якутию, заготавливали на зиму. Понятно, что по цене она была золотая.

Гутыдзе завёл коров, детям стали давали молоко. Говорили, что грузин Гутыдзе выращивал виноград. Жаль, что я лично не был знаком с этой почти легендарной личностью.

У нас были друзья, с которыми приятно встретиться, пообщаться, порадоваться вместе интересным событиям. Нина немного округлилась. У неё теперь был свой гинеколог и детский врач. Вот так мы жили-поживали.

Встреча с другом

Я очень люблю начало марта на севере. Это ещё не весна, но уже подготовка к её приходу. Мне всегда казалось, что зима в марте мечтает уйти на отдых. Дни значительно удлинились. Большие морозы ушли. Солнце светило особенно ярко. Снег искрился, сиял. С непривычки опасно долго смотреть на его яркую белизну, можно ослепнуть. В это время особенно приятно кататься на лыжах с гор. Все неровности, кусты и стланик скрыты под снегом. Мы забирались на сопку со стороны Нового Кадыкчана. Здесь сопки были крутые, даже обрывистые. На вершине надевали лыжи и катились по пологому склону протяжённостью в несколько километров. Лыжня ровная, без единой помехи. Домой приезжали с Игорем на машине.

Однажды в выходной, после такой прогулки, я был безумно удивлён, обрадован своим гостем. Валентина в этот раз не ходила с нами на прогулку. Ничего не подозревая, я открыл двери, взглянул из прихожей в открытую дверь и обмер. Я был близок к потере сознания. За столом сидел Лёва, мой Лёва, мой друг, с которым столько было пережито в прошлом.

– Живой! – закричал я. – Лёва, мой дорогой, мой самый любимый друг, ты жив!

Мы бросились навстречу друг другу, обнялись и не могли разжать объятия. Я улыбался и чуть не плакал.

– Ох, Лёва! Как же я оплакивал тебя, когда очнулся, а тебя не нашел рядом. И нигде не было. Я думал, тебя расстреляли. А ты жив. Я так рад!

– Сердце моё! Я долго тебя разыскивал. От Людмилы знал, что ты жив. Но твой след терялся в Берлине. Я тебе всё потом расскажу. Потом, сейчас не могу. У меня сердце бьётся, как овечий хвост. Давай сядем.

Мы прошли и сели на диван. Я взглянул на Валентину. Она была в растерянности. Она не знала, что у меня есть такой друг. Она вообще не знала ничего о моём прошлом. Не расспрашивала, зная моё шаткое положение спецпереселенца.

– Я соберу на стол. Вы тут поговорите, – засуетилась она и ушла на кухню.

– Я искал тебя там. Но нигде не находил. Решил, тебя убили как еврея. А ты жив! Значит, это ты шептал мне прощальные слова, когда я раненый валялся в беспамятстве на телеге. А я думал, что мне просто почудилось.

– Да, я прощался с тобой, не зная, что выживу. Я ведь тоже был изрядно ранен. Но мог идти. А днём при мне расстреляли несколько евреев. Я понял, что меня ожидает. Заставят спустить брюки, увидят обрезание. Ссылка на армянина меня не спасёт. Я пополз не к колючей проволоке. Там были полицаи и немцы. Я полз в середину лагеря. Мне повезло. В одном тёмном месте я почувствовал, что лежит мёртвый. Через несколько метров – ещё один и ещё один. Притащил, положил их вместе. Вырыл небольшую яму. Подлез под эти трупы и затаился. Дело в том, что когда утром лагерь снимался с места, полицаи делали всем неподнявшимся контрольный выстрел в голову, чтобы не оставлять живых. Три трупа в одной куче их не заинтересовали. Они решили, что пленные сами стянули их в кучу, чтобы они им не мешали.

Так я остался жив. Ждал, когда наступит тишина и лагерь снимется со своего места. Выполз в лес. Попал в партизанский отряд.

Потом с нашей армией дошёл до Берлина. Ты знаешь, что еще до капитуляции Германии часть наших войск была срочно переброшена на восток. Я был среди рокоссовцев, мне довелось участвовать в разгроме Квантунской армии. Остальное расскажу чуть позже.

Жена моя вышла замуж. Я не возражал. Стал искать тебя. Случайно встретил Людмилу. Я думаю, это рука судьбы. Я гулял на Красной площади. Там, как всегда, стояла очередь в Мавзолей. Я не хотел подходить, у меня нет почтения к вождям. И вдруг увидел эту великолепную женщину с золотом длинных волос. На неё ведь невозможно не обратить внимание. Я бросился к ней. Мы пошли прогуляться в парк. Разговаривать в помещении не рискнули. Она живёт со своим Бергом в Германии. Приезжала в Москву по его поручению. Представляешь, он, оказывается, наш разведчик. Людмила ему в Берлине помогала. Даже сейчас его не рассекретили и Людмила при нём. Давала показания о русских, помогавших им во время войны. Рассказала мне, как устроила твой побег. После окончания войны узнала, что доктор погиб. Твой след затерялся. Я просил её сделать всё для твоей реабилитации, пусть даже посмертной. К тому времени я уже знал про участь большинства военнопленных, даже тех, что влились в нашу армию и прошли с боями до Берлина. Людмила узнала, что ты вновь на Колыме. Она приложила максимум усилий, чтобы тебя реабилитировали. Так что ты теперь не только реабилитирован, но, возможно, награждён.

– А почему я ничего не знаю об этом?

– До вас ещё не дошло. А я уже здесь. Я взял документы с собой. И ты теперь вольный человек.

– Боже мой, Лёва, ты не представляешь, как моё сердце заходится от всех этих известий. Но сейчас мы пообедаем, а потом я покажу тебе наши достопримечательности.

– Мне бы хотелось помыться. Всё-таки пилил до вас три дня от Магадана на машине с ночлегами в дорожных «гостиницах» для шофёров-дальнобойщиков. Перекусить, обогреться там ещё можно, но помыться – никак.

Лёва понимал, о чём можно говорить сейчас, а о чём – потом. Он улыбнулся.

– Лев, к сожалению, у нас не Москва, мы ходим мыться в баню. Это близко. Сегодня мужской день. Я отведу тебя попозже. А сейчас поешь.

– Я действительно проголодался.

В это время Валентина пригласила нас за стол, налила по рюмочке. Но Лёва сказал:

– Не употребляю даже по великим праздникам.

Я сказал Валентине:

– Ты можешь, если хочешь, выпить, но мне, особенно после недавней операции, не надо.

Мы пообедали. Лёва устал с дороги, и я предложил ему:

– Ложись, отдохни часок. А потом погуляем, я отведу тебя в баню. Сегодня воскресенье. Мужиков будет много. Я схожу, заранее возьму

Валентина увела меня на кухню.

– Ты тоже ложись, отдохни. А я пойду в гости, навещу Нину. Побуду там до вечера. Я же понимаю, что вам надо о многом поговорить. Значит, ты попал к немцам в плен раненый. А потом бежал. А в Берлине работал в клинике нашего разведчика и участвовал в сопротивлении фашистам. Я могу гордиться тобой. У тебя надёжный и преданный друг. Почему ты мне не рассказывал ничего раньше?

– У меня в жизни очень много потерь, поэтому говорить о своём прошлом трудно. Ты же слышала, я не надеялся, что Лев жив. И сейчас не спрашивай меня ни о чём. Просто верь, что я не был гадом. И спасибо, Валечка. Ты такой понятливый человек. Мне не хочется слоняться по посёлку.

Лев проснулся ровно через час. К этому времени я взял билеты в баню.

– Мы можем поговорить, Валентина ушла к друзьям. Будет только вечером. Расскажи мне всё по порядку, – попросил я. – Значит, ты попал в партизанский отряд. Кончилась война, пришёл домой. Что дальше?

– Кончилась одна война, я попал на вторую. Участвовал в разгроме Квантунской армии в Маньчжурии. Это была почти молниеносная война. Но сил и жертв она потребовала немало. Когда-нибудь я расскажу тебе, как мы переходили пустыню Гоби. Три дня почти без воды. Колодцы отравлены. А потом с ходу в бой. Многие остались в пустыне. Многие погибли в сражениях. Но был такой дух победить!.. Японцы, сволочи, самураи проклятые, замордовали население Манчжурии. Люди плакали, радовались освобождению. Как нас встречали в городах! Улицы были заполнены народом, нас приветствовали. Многие просились в нашу армию. С нами против японцев воевали монголы из Монгольской Народной Республики. Крепкие, героические ребята. Но это долго рассказывать.

А потом нас отправили на Чукотку. Это уже особая статья. Я сейчас не буду говорить на эту тему. Это тяжёлая и длинная история. Будет время, расскажу. В Москву я попал не так давно. Жена, естественно, уже не моя жена. Детей у нас не было. Я остался один. Снял квартиру, стал зарабатывать на жизнь. С женщинами мне не везёт. Я не красавец и даже наоборот. Такую женщину, как Келена, найти в нашем мире трудно. Это у чукчей приказал шаман, и вот тебе жена. Да и Келена предпочла маленького тонконогого чукчу. Главное – он умел сделать ребёнка. Я тоже мог, но не считал это честным. Я знал, что это временная жена. Оставлять своего ребёнка на стороне у чужих людей я не мог.

– Ты до сих пор это переживаешь? Брось, друг. Мы найдём тебе подругу.

– Это я сейчас не переживаю. Просто к слову пришлось. Да это сейчас не важно. Для нашего дела хорошо, что я свободен. Куда хочу, туда лечу. А у тебя как дела с этой Валентиной? Ты с ней расписан?

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Прежде чем приехать к тебе сюда, я заехал в Томск. Разыскал твоих через адресный стол. Узнал, что Юля не замужем, живёт с сыном. Сын учится в институте. Что ты на это скажешь?

Лёва пытливо смотрел на меня. А я, признаться, чувствовал себя подонком. «Ну почему я решил не тревожить Юлю после войны? Ведь мог передать ей весточку просто через знакомых. Мог попросить любого отпускника передать письмо. Мало ли что решат за меня в КГБ. Может быть, она решилась бы приехать ко мне сюда. И жили бы не хуже, чем с Валентиной». Я чувствовал себя виноватым. Лев прочитал мои угрызения совести. Отвёл взгляд, спросил:

– А что у тебя с этой женщиной, с Валентиной?

Я пожал плечами.

– Как обычно с женщинами, – ответил я неопределённо.

– Я не спрашиваю, спишь ли ты с ней. Я спрашиваю про чувства.

– У нас с ней всё хорошо, и до сего момента я считал, что так и будет продолжаться. Но ты рассказал про Юлю. И такая тёплая волна в душе поднялась. Только бы её увидеть и сына. Ты заходил к ней? Разговаривал?

Я был очень встревожен. Я хотел, чтобы она знала, что я жив. В то же время я понимал, что вряд ли Юля меня примет, узнав подробности моей жизни.

– В тот момент неопределённости я не считал себя в праве о тебе разговаривать с ней. Я поглядел на неё издали, не разговаривал, – ответил Лёва.

Я посмотрел на Лёву с особым уважением.

– Какой ты мудрый, какой чуткий! Я так тебе благодарен! Ты не представляешь, как я рад, что ты узнал о моей семье. Как я рад, что ты не наломал дров. Попробуем исправить, что можно. Ты же приехал не затем, чтобы просто повидаться. У тебя есть цель.

– Конечно. У меня две цели. Одна – сделать тебя свободным человеком. Кто его знает, когда тебе объявят о реабилитации. Многие получают такое известие посмертно. Они ведь там, – он показал пальцем вверх, – не заинтересованы что-либо менять. А я привёз твои документы. Вторая цель достаточно серьёзная. Ты помнишь, что Армагиргын заставил нас спрятать наше золото в надёжном месте. Я уверен, что оно там, где мы его оставили.

– Не хотел бы я искать это золото, даже если оно на месте. Мы были там зимой. Неизвестно, какие там топи летом. Армагиргын ездил лечиться на источник зимой. И вообще мне до лампы это золото, – возразил я.

Мы пошли в баню. Мне нравилось ходить в кадыкчанскую баню. Чистый предбанник, для каждого кабинка, вдоволь горячей воды, и для любителей горячего пара и веника парная из веток стланика.

Когда мы, чистые, напаренные, пришли домой, я заварил чай из колымских трав – душистых листьев горной смородины, целебных листьев брусники, багульника и листьев малины, уберегающих от простуды. Всё это я собрал летом. Лев, как и я, ценил дары природы, и мы наслаждались горячим своим напитком. Уселись на диван, продолжили беседу.

– Ты прав в одном. Я смотрел карту, интересовался тем, что говорят чукчи о подходах к водопаду. Там действительно топи. Но мне кажется, есть и более надёжные подходы с другой стороны. Март для тех мест ещё зимний месяц, и апрель ещё холодный. Там даже в июне бывают снегопады. Если поторопиться, можно успеть по снегу. Что касается твоего второго заявления, то я, как ты знаешь, ювелир. Для меня золото – рабочий материал. Оно мне необходимо, но двигать туда одному опасно.

– Я не могу отпустить тебя туда одного. Можно заблудиться, увязнуть в какой-либо природной западне, попасть в лапы медведя. Да мало ли вариантов такого рода? Но мне очень не хочется связываться ещё раз с Чукоткой и с золотом. Кроме того, по слухам, после победы над Японией там осела армия Рокоссовского. Ты представляешь, какие это отчаянные ребята. С ними не стоит сводить знакомство – ни добровольно, ни принудительно.

О высадке рокоссовцев я узнал от чукчей, пригонявших оленей к посёлку для продажи. Каждую осень чукчи пригоняли оленей, чтобы продать жителям посёлка мясо. Оленей покупали целыми тушами и хранили в холодных кладовых. Олень – чистое животное. Он ничего не ест, кроме мха. Поэтому зимой из мяса оленя делали строганину. Я заговорил с пастухами-чукчами на их языке, которому научился, когда мы с Лёвой скрывались на Чукотке. Они мне рассказали, что рокоссовцы очень опасны. Они много пьют и насилуют женщин. Поэтому чукчи покинули бухту Провидения, затаились в тундре.

– Я только что тебе рассказал, что после Манчжурии попал с рокоссовцами на Чукотку. Я жил среди них ещё три года – с августа сорок пятого по август сорок восьмого. И я их понимаю. За их спинами две

В начале войны был достаточно большой призыв в армию из лагерей ГУЛАГа. Однако ни одно воинское соединение не состояло целиком из заключённых. Версия, что «рокоссовцы» – армия, состоящая из заключённых, возникла из-за отчаянного поведения её личного состава не только на фронте. После блиц-войны с японцами, закончившейся в несколько дней полным разгромом Квантунской армии, часть войск, успешно действовавших в этой войне и отличившихся в войне с Германией, погрузили на суда. К ним добавили части, воевавшие под командованием маршала Рокоссовского. Целую армию высадили в бухте Проведения на Чукотке на голые скалы и лёд; люди фактически были брошены на выживание в экстремальных условиях. Перезимовали там, не замёрзнув и не погибнув от голода. Палатки обложили снежными кирпичами. Выручала охота, зверя хватало. Армия в короткое время сделала Чукотку надёжно укреплённым районом нашей страны.

– Лев, мы были среди них с самого начала. Так что я кое-что представляю. И поверь: быть среди отчаянных «рокоссовцев» гораздо здоровее и почётнее, чем среди спецпереселенцев[8]. Там, в трюме парохода, они кичились своим фашистским прошлым. Впрочем, как и здесь в первое время. Однако сейчас почувствовали, что им поддержки нет. Сосланы на Колыму и посажены в лагеря они не в поощрение, а в наказание. Я очень благодарен Поповиченко за то, что он понял и выручил меня. Но сейчас я не хочу быть ни среди тех, и ни среди других. Никакое золото мне не нужно. Лев, откажись от этого золота, – попросил я.

– Я тебя понимаю. Но и ты меня пойми. Когда ты решил идти на войну, я пошёл с тобой. Мне не улыбалась эта перспектива. Каждый из нас получил своё на этом пути. Теперь я прошу тебя пойти со мной. Я понимаю: опасности не только в этом путешествии, но надо вывезти золотишко. А это нелегко. Не покидай меня.

– Хорошо, Лёва. Я подумаю. Только надо торопиться. Как же это вышло, что ты ещё три года провёл на Чукотке?

– Я не просто проводил на Чукотке время, я там служил. Потом тебе расскажу. Очень много событий. Нет сил и времени сейчас рассказывать. Значит, мы едем на Чукотку. Мне необходимо это золото. Я хочу утвердиться в Москве. За эти годы я истосковался по своей работе. Мы с тобой имеем на это право. Не всегда у власти будут коммунисты. Не всегда будет лагерный режим. Да и связи с прежними друзьями надо восстановить.

Я с тревогой посмотрел на Лёву.

– Лев, не советую тебе так говорить нигде. И потом, я сказал, что подумаю. Это не значит, что мы точно поедем за золотом на Чукотку. Есть ещё Валентина. И я не уверен, что покину её. Я признаюсь тебе, она мне очень дорога.

Я беспокоился. Загреметь в лагерь из-за неосторожного слова не входило в мои планы. Тем более я не желал такой участи для друга.

– Прости. Я учту твои пожелания. Я ведь понимаю, что разговоры могут привести к нежелательным результатам. Это строго между нами. Хочу домой, к себе в Москву. Столько лет нас носит по разным краям, столько испытаний, неожиданных, непредсказуемых. Ну а теперь давай решать нашу проблему. – Лев был настойчив. – Давай просто предположим, что мы отправимся на Чукотку в ближайшее время. Что надо сделать в первую очередь?

– Мне надо срочно уволиться. Я возьму отпуск, а потом уволюсь. Иначе потеряем время. Снег растает, мы увязнем в болотах.

Когда пришла Валентина, Михаил увязывал в рюкзак вещи. Брал самое необходимое, чтобы было легко передвигаться.

Едва увидев сборы, Валентина изменилась в лице.

– Ты что, прямо сейчас и рванёшь без оглядки? Куда?

– Валентина, я просто возьму отпуск. Мне надо с Лёвой посетить одно место.

– А потом? Ты же не имеешь права перемещения на дальние расстояния, не более тридцати километров и не более трёх дней. С комендатурой лучше не связываться.

– С комендатурой свяжешься ты. Завтра я подам заявление на отпуск, попрошу Поповиченко побыстрее отпустить меня. Насчёт комендатуры: я теперь вольный. Меня реабилитировали. Лёва привёз документы. Ты мне поможешь уладить дела с комендатурой. Я прошу тебя.

– Нет. Туда ты должен пойти сам. Это очень серьёзно. Ты же знаешь, – возразила Валентина.

Она была права. Надо было сделать всё так, чтобы не загреметь на новое поселение или даже лагерь. Я знал по опыту: с органами госбезопасности лучше не связываться, надо быть очень осторожным. Любого вольного могут упечь. Каждый день ставил под удар наше путешествие. Но оказаться снова в бегах на Чукотке было очень опасно. Чукотка сейчас была другая. Если до войны основное население были чукчи и эскимосы, русских было мало, то за прошедшие годы Чукотке было уделено огромное внимание. Появилось много приисков, отстроили порты, много военных объектов, много лагерей заключенных.

– Лёва, ты понимаешь, надо всё сделать правильно, осторожно. Они наверняка будут делать запрос в подтверждение документов о реабилитации. Я не получу разрешения на выезд, пока не будет подтверждения.

– Я согласен с тобой, – ответил Лев. – Отдай рюкзак Валентине. Завтра с утра ты пойдёшь в комендатуру. Там главное, конечно, выдержка. Какой бы ни был ответ, какой бы ни был срок твоего полного освобождения, не проявляй и тени недовольства. Мы знакомы с этой системой.

Валентина суетилась, готовила ужин. Видно было, что нервничает.

Лёву уложили спать на кухне на раскладушку.

– Михаил, дорогой мой, скажи мне, куда вы навострили лыжи с твоим другом? У меня предчувствие, что для меня это плохо кончится, – шептала мне Валентина.

– Он зовёт меня на Чукотку. У нас там спрятан золотой запас.

– Зачем он тебе? Живёшь здесь среди хороших людей, среди своих. От этих фашистских подонков, к которым тебя бросили, отгорожен. Тебе не хватает богатства? Оно тебе не нужно. Я ведь знаю тебя.

– Ты права. Но у меня перед Лёвой долг. В своё время я обрёк его на большие испытания. Он ювелир, и ему надо утвердиться в Москве. Ему нужно это золото. Я должен ещё кое-что тебе сказать: Лев заезжал в Томск и видел мою жену. У меня сердце разрывается.

Я почувствовал, как Валентина вздрогнула и напряглась. Это был удар по её сердцу, по её надеждам. Минут пять она молчала. Потом прошептала:

– Значит, ты отправишься к своей жене и сыну. Мне больно, но я тебя понимаю. Ты не делал из этого тайны, ты честно меня предупредил.

– Я люблю тебя, Валентина. Но семья для меня – святое. Прости меня и пойми. Если бы мы жили на Востоке, то я бы взял тебя.

– «Миленький ты мой, возьми меня с собой». Знаешь эту песню? «Там, в краю далёком, чужая я тебе не нужна». И мне чужой ты не нужен. Но я очень рада за тебя. Теперь ты реабилитирован. На тебе нет клейма изменника родины. Пусть оставшиеся дни будут нашими.

– Да-да, моя дорогая. Я всегда буду помнить твоё тепло. Я не мог так чувствовать женщину, когда был молодой. Очень не просто с тобой расстаться. Но я не могу тебе лгать. Я уеду к жене и сыну в Томск. А сейчас дадим простор нашим чувствам. Ты моя женщина, моя сладкая, желанная женщина.

Валентина застонала от этих слов и устремилась мне навстречу. Думать она себе запретила. Кто может измерить силу и глубину чувства зрелой

* * *

Начальник комбината Поповиченко обрадовался моей реабилитации, согласен был на отпуск, но только не мгновенно. Он предложил помочь решить вопрос с комендатурой так, чтобы ко мне не было претензий, если я уеду раньше, чем они получат ответ, подтверждающий мою реабилитацию.

Мы с Лёвой стали срочно собираться. Палатку, тёплую одежду, вообще всё необходимое обмундирование купим в Уэлене. Та одежда, которую мы носили повседневно, не годилась. Отсюда мы выйдем налегке.

Вдруг меня срочно вызвали к начальнику комбината Поповиченко. Вызов был официальный, посыльный принёс письменное извещение. Я пришёл в назначенное время. Виктор Александрович выглядел торжественным и суровым. Рядом с ним стоял военный – строгий, подтянутый, торжественный.

– Михаил Михайлович! Мы вызвали вас, так как нам поручено вручить вам государственную награду. Вы награждаетесь орденом Отечественной войны 1-й степени за проявленные храбрость, стойкость и мужество в тылу врага. Своими действиями вы способствовали успеху боевых операций советских войск. С сегодняшнего дня вы не являетесь поднадзорным спецпереселенцем. Я приношу вам извинение за ошибку, допущенную при рассмотрении вашего личного дела соответствующими органами[9]. Она объясняется отсутствием свидетельств ваших действий в тылу врага. Мне поручено сказать, что компетентные люди сообщили о вашем мужестве и работе в Берлине. Я не имею более сведений и ничего более сообщать не уполномочен. Соответственно и вы должны хранить известные вам секретные сведения.

Мне пожали руку и вручили награду. Я расписался в предложенных бумагах и стал вольным человеком.

Виктор Александрович был взволнован.

– Я так рад за тебя! Понял это сразу. Ты действительно очень хороший врач и сильный человек. Поздравляю, от всей души поздравляю! Когда ты сказал мне о возможной реабилитации, я тут же связался с комендатурой. Мы послали телеграмму, запрос в Москву. И вот результат. Оказалось, что ты представлен к награде.

– Мы не организовывали торжественного собрания в связи с награждением, вы понимаете, что есть некоторые обстоятельства секретности, – сказал полковник.

– Я всё время соблюдаю эти обстоятельства. От этого зависит жизнь дорогих мне людей. Они и сейчас там в опасности.

– Разрешите, я прикреплю орден к вашей груди.

Подполковник прикрепил орден. Я стоял замерев. Потом вспомнил, отступил на шаг.

– Служу Советскому Союзу! – сказал я и снова замер. Я не знал, как себя вести.

– Разрешите ещё раз пожать вашу руку. Теперь можете идти. Ещё раз поздравляю вас и желаю успехов, – сказал наш гость.

Он мне положительно нравился. Но я понимал, что язык надо держать за зубами.

– До свидания, – сказал я и вышел, ошарашенный.

Все препятствия с начала нашего пути на Чукотку были устранены.

Когда я пришёл домой, меня встретил встревоженный Лёва.

– Зачем тебя вызывали?

– Лёва, Валентина, вы не представляете, мне вручили орден за мою подпольную работу в Берлине. Я больше не спецпереселенец. Я могу жить, дышать и двигаться, как свободный человек!

– Покажи! – сказали они хором.

Я снял пальто и гордо предстал перед ними. На моей груди сиял орден. В этот момент я забыл все обиды, все трудности жизни. Я поверил в справедливость. Эйфория момента.

– Как хотите, но сегодня мы сядем за праздничный стол и выпьем за твоё здоровье. Я приглашу Нину Васильевну и Игоря. Ты, Михаил, не можешь удрать, не попрощавшись со своими друзьями, – сказала взволнованная Валентина.

– Валентина, есть обстоятельства, требующие тихого праздника. Меня предупредили, чтобы я соблюдал определённый уровень секретности. Я дал подписку. Ты не будешь трубить о перемене моего статуса и награде. Я не против, чтобы Лёва познакомился с нашими добрыми друзьями, приглашай. В самом деле, надо быть благодарным людям с открытой для дружбы душой. Я их люблю, так что зови. Но о поводе приглашения пока не говори. Пускай приходят всей семьёй. Валентина, больше никому не говори о перемене моего статуса. Пока этого не надо.

Валентина побежала пригласить наших друзей. Вскоре в нашей маленькой квартирке стало тесно и шумно. Нина и Валентина организовывали праздник, собирали на стол. Игорь держал на руках малыша. А девчонки чинно сидели на диване. Я облачился в фартук и помогал, а вернее, мешал женщинам.

– Вы не сообщили причины праздника. Кто именинник? В честь чего или кого срочное сборище? – вопрошал Игорь.

– Всё в своё время. Знакомьтесь. Мой давний и фронтовой друг Лёва, – представил я. – А это, Лев, мои испытанные добрые друзья: Игорь, его жена Нина Васильевна, их дети. Игорь мне однажды помогал в течение четырёх часов делать срочную операцию. Он не врач, он шофёр. Но это человек, с которым можно пойти в разведку. Ты меня понимаешь, Лев.

Лев почтительно пожал Игорю руку. Поцеловал руку Нине. Подмигнул девчонкам на диване. Те прыснули.

И вот мы все за столом. И мой непьющий друг Лев разливает вино и произносит тост.

– Я прошу всех встать. Сегодня у нас большой и трогательный праздник. Я бы сказал, праздник со слезами на глазах. Наше государство, наше правительство оценило своего скромного и мужественного солдата. Михаил, сними этот фартук! Пусть все увидят твою награду. За тебя, Михаил!

Я быстро сдёрнул фартук. Мне казалось, что орден сияет на моей груди, и от него расходятся лучи. Впервые за много лет я не был «врагом народа». На мне не было военной формы. Орден просто был прикреплён к костюму. Но я выпятил грудь и стоял торжественный и важный.

– Это что?.. Это орден… Настоящий орден? Откуда он у тебя? Тебя наградили! – догадался Игорь.

– Я сказал тост. А теперь сначала выпьем, потом будем говорить. Я человек непьющий, но ради такого случая… – Лев сделал значительную паузу, строго посмотрел на всех, быстро выпил вино.

Все так же быстро и стоя выпили. Нина, Игорь, Валентина, девочки смотрели на меня. Смотрели удивлённо, восторженно. А я действительно еле переборол подступивший к горлу комок. Эйфория мгновенно прошла. Я молча смотрел на собравшихся. Что я мог им сказать? Нельзя было рассказывать про плен, про горы трупов, про милого доктора в Берлине, убитого в последний день войны, про работу в отряде сопротивления, про вонючий твиндек парохода, про «врага народа» и скитания на Чукотке, про смерть Лизы с ребёнком внутри. Всё, что со мной случилось, было страшно. Орден – это хорошо. Но боли и слёз в этой истории больше. Их не выплачешь. Одно цепляется за другое, и только Лёва знает обо всём. Никому мою историю рассказывать нельзя.

– Расскажите, расскажите, что произошло, – попросила Нина.

– Лев, расскажи ты. Я не могу. Ты понимаешь, – сказал я хриплым голосом. Как-то мгновенно померкло сияние ордена.

Лев меня понял. Поэтому постучал вилкой по рюмке, чтобы переключить внимание присутствующих, начал бодрым голосом:

– Наш Михаил приближал победу в Берлине. Свидетелей не было. Поэтому он и оказался здесь в качестве спецпереселенца. Сейчас установлена истина, оттуда прибыли люди, свидетели его тихого героизма. Он получил за свой тихий героизм орден и больше не спецпереселенец. Он теперь вольный человек, к тому же заслуженный. Всё понятно?

– Ну, понятно, частично. А почему награду не вручили торжественно, скажем, в клубе? – спросил Игорь.

– Потому, что нельзя это сделать громко. Нельзя объяснять, за что дана награда. Там ещё люди работают. Поэтому наш праздник мы делаем тихим. И нигде, вы меня поняли, нигде вы об этом не должны говорить, – сказал я.

– Значит, мы с вами прощаемся. Печально. Мы вас любим.

– Я тоже вас всех очень люблю. Мне очень приятно, что вы с Ниной нашли друг друга.

– Что это мы загрустили? Давайте споём песню. Я вижу гитару. Это твоя, Игорь? Что ты любишь петь?

– В основном романсы. Шёл к вам, хотел спеть один романс собственного сочинения.

– Это же здорово. Давай! Мы сегодня устроим вечер песни.

Я с удивлением посмотрел на Лёву. Никогда не слышал, чтобы он пел. Игорь взял гитару, сел удобнее и запел. Голос его, негромкий, тёплый, так и проникал в душу. К моему удивлению, Лев знал эту песню. И пел он великолепно.

Я бы сказал тебе много хорошего

В ясную лунную ночь у костра.

В зеркале озера звёздное крошево

Я подарю тебе вместо венца.

Бархатом трав лесных плечи укутаю

И унесу тебя в лунную даль.

Чтоб не искала ты встречи со скукою,

Звонкою песнею гнала печаль.

Песнею тёплою стужу развею я,

Чтобы оттаяли искорки глаз.

И расскажу тебе, если сумею я,

Как я люблю тебя, тысячу раз[10].

Я смотрел на Лёву. Что Игорь поёт, я знал. Он до недавнего времени был непременным участником художественной самодеятельности на посёлке. Но Лев никогда не пел.

– Извините меня великодушно, песня не моя, но я её люблю. И давно хотел спеть своей любимой жене, – сказал Игорь. – Кто автор, я не знаю. А вы, Лёва, знаете автора?

– Нет, к сожалению. Но песня мне давно нравится. А ты, Михаил, не смотри на меня так удивлённо. У нас с тобой не было возможности петь песни. Я пою с детства. А потом пошла такая жизнь, что было не до песен. Но в партизанском отряде я пел. И на Чукотке, когда служил, пел. И вам сейчас спою свою любимую. Вы её, наверное, знаете. Давайте все вместе споём.

Вьётся в тёплой печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поёт мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Эту песню все знали. Пели вполголоса, увлечённо, с любовью к песне и друг к другу. Даже девчонки подпевали. Песня кончилась, наступило время расходиться. Надо было укладывать малышей спать. Самый маленький уже уснул под нашу песню. Прощаться не хотелось… Я был очень доволен нашим песенным вечером.

* * *

Настали последние сутки моей жизни на Кадыкчане. Всё время сборов Валентина нам помогала. Я не услышал от неё ни одного слова упрёка.

Наша последняя ночь. Я благодарил Валентину, как мог. Не словами. Я благодарил её всем моим телом, всей моей мужской сутью. Благодарил за то, что она скрасила моё одиночество. Благодарил за её доброту, за то, как она всё это время ухаживала за мной, хозяйствовала в моём доме, понимала меня без слов. За её любовь и нежность. Ничем нельзя было это возместить. Я прощался с ней. И она это понимала.

– Не хочу быть гирей на твоих ногах, – шептала она. – Я знаю твою суть, твою совесть. Ты уходишь, это твой человеческий долг. Ты предупреждал меня. Я благодарна тебе за то, что ты был и пока ещё есть в моей жизни. Не надо много слов. Мы хорошо понимаем друг друга. Спи. Отдохни перед дорогой. У тебя впереди трудный день.

Я заснул. Когда утром рано проснулся, Валентина и Лев сидели на кухне за столом и тихо разговаривали. Я быстро оделся. Мы позавтракали и вышли на лёгкий мартовский морозец.

Я обнял Валентину. Мы постояли так несколько мгновений. Хорошо, что было пасмурно и туманно. Иначе слёзы на моём лице были бы заметны.

Игорь довёз нас до Берелёха. Там был небольшой аэропорт. Мы договорились с попутным самолётом лететь до Уэлена.

Земля Чукотская

Уэлен изменился со времени нашего последнего посещения. У причала стояли несколько байдар, а рядом мощный моторный катер.

Нас встретил старейшина уэленской общины. Появление там самолёта было важным событием. Его окружили жители посёлка. Вездесущие мальчишки лезли на крылья, но пилот им пригрозил и строго сказал:

– Отойдите все от самолёта на пять шагов. Немедленно!

Взял за шиворот самого шустрого, поставил его на землю. Остальные не стали ждать, быстро отошли.

– Тыгрыгын, скажи мужчинам, чтобы выгрузили из самолёта, что я вам привёз. Я должен лететь обратно.

– Хоросо, хоросо, лётчика Асения, я сейчас скажу.

Тыгрыгын – старейшина их общины. Он распорядился, работа закипела. Он наблюдал и что-то им по-своему говорил. Чукчи сгружали ящики и ставили их невдалеке от взлётной полосы самолёта.

Аэропорта в Уэлене не было. Просто сделали лётную полосу.

– А эти, – Тыгрыгын указал подбородком в нашу сторону, – зачем приехали?

– А эти сами тебе расскажут. Они едут дальше, – ответил Тыгрыгыну лётчик. Его звали Арсений. Он был хороший мужик. Чукчи его уважали. Как же, на самолёте летает! В то же время боялись, как огня, и слушались.

Мы отошли в сторону. Невдалеке от полосы стояла гора ящиков. Самолёт загрузили, и он улетел. Тогда Тыгрыгын обратился к нам.

– Куда вы дальше?

– Мы в Лорино.

– Я не советую вам ехать в Лорино. Туда нужно специальное разрешение. Но если вы оденетесь как местные, то можете проскользнуть без разрешения. Вам собаки нужны.

– Можно взять собак. Но нам говорили, что лучше на вертолёте. К вам прилетают вертолёты из Лорино?

– Прилетают. Но сегодня не будет, а вот завтра у нас праздник, и вертолёт прилетит и привезёт гостей. Вы с этим вертолётом улетите, как будто домой возвращаетесь. Понятно?

– Мы хотели бы купить у вас одежду и всё, что нужно для путешествия по тундре.

– О, это можно. У нас шибко хороший магазин. Там всё есть. А из Лорино вы на Горячие Ключи направитесь? Очень хорошие ключи. Купаться в них – здоровый будешь. А ночевать надо, у нас дом есть, по-вашему, гостиница. Уэлен шибко хороший, здесь всё есть. И магазин, и гостиница, и школа, и интернат, и мастерская, где разные фигуры из костей делают. Можете заказать. Назад поедете, себе возьмёте. Подарок хороший жене.

– Спасибо, Тыгрыгын. Ты нас проводишь, всё покажешь. Договорились?

– Договорились.

Мы пошли с Тыгрыгыном. Он любил Уэлен и гордился им. Пока мы шли, он ни на минуту не умолкал. Всё рассказывал нам. Интересно было узнать, что Уэлену около двух тысяч лет. Так сказали учёные, которые землю рыли, находили всякие фигурки и окаменелые остатки. В косторезной мастерской был музей. Талантливый народ эти чукчи. Было на что посмотреть. Я заказал красивую шкатулку. Рисунок предложила молодая девушка, которая сидела за рабочим столом. Она была единственная женщина, все остальные – мужчины, в основном старики.

Тыгрыгын привёл нас в магазин. Только здесь мы могли купить нужные нам для похода вещи: непромокаемый анорак, снегоступы, лыжи, покрытые камусом. Лыжи легко шли вперёд, но назад не съезжали благодаря этому покрытию. В магазине продавались вещи, которые мастерили местные жители. В продаже был даже гарпун и байдарка. Погода на Чукотке непредсказуема. Даже в июне может выпасть снег. А пурга длится дни и даже недели. Поэтому мы с Лёвой решили тепло одеться. Спать придётся на улице, как говорится, на свежем воздухе. Мы решили купить комплект одежды чукчей.

– Прежде всего нам нужна кухлянка. Для зимы она двойная: мехом наружу и мехом внутрь. Если жарко, можно надеть одинарную. А если ночевать на улице, да ещё в мороз, то можно затянуть пояс потуже. Видишь эту верёвку посредине? Она продевается в эту обшивку по талии. Это и есть пояс. Шапка не только голову закрывает, она затыкает ворот кухлянки. Руки можно втянуть во внутрь рукавов. Они длинные.

Я выбрал красивую кухлянку, отороченную мехом песца.

– Возьмём вот такие, Лёва.

– Нет, на эту оторочку снег будет цепляться, – сказал Тыгрыгын. – Возьмите лучше с мехом росомахи. Мех росомахи не залепляется снегом.

Мы выбрали кухлянки, которые нам показал Тыгрыгын.

– Теперь надо брюки. Я хочу обратить твоё внимание, что брюки у них вверху широкие. Но икры они должны обтягивать плотно. Поэтому мерить надо, – предупредил Лев.

Мы примерили штаны. Мне они почти все были коротки, до талии не доходили. Я пожаловался девушке-продавщице.

– Смотрите, не одни штаны до пояса не доходят. Все коротки.

– Это правильно. Наши мужчины носят штаны низко. Кухлянка тело закроет. А в высоких штанах жарко. Они же в два слоя. Смотрите, наружные штаны шьют из камуса, это шкура с оленьих ног. Ворс направлен вниз. Это чтобы снег не задерживался. Да и в межсезонье удобно, дождь скатывается. Вниз делают штаны из тонкой шкуры телят оленя. Если штаны заправить в торбаса, туго затянуть, никакой снег внутрь не попадёт.

– У них всё продумано, Михаил. Бери первые подходящие штаны и купим ещё торбаса. Девушка, дайте ему самые большие штаны. Обувь тоже нужна здешняя. Да ещё снегоступы на всякий случай возьмём. Снегоступы не проваливаются, – сказал Лев.

Мы купили рюкзаки, сложили в них обновки и направились в гостиницу.

– Сказочный у вас магазин, Тыгрыгын. Хорошо, что мы купили всё здесь и не заморачивались раньше на эту тему.

Тыгрыгын был очень горд нашей оценкой.

– У нас часто бывают путешественники. Они не знают, что им нужно для путешествия по Чукотке. А мы знаем.

– Да, то, что мы купили здесь, не может сравниться ни с какой зимней одеждой. Я теперь спокоен, мы не замёрзнем, – сказал я.

– Тыгрыгын, может быть, ты нам подскажешь. Тут у вас недалеко от Горячих Ключей есть водопад. Говорят, очень красивый. Может быть, ты знаешь, как к нему лучше попасть. Очень хочется увидеть.

Просьба Лёвы была своевременной.

– О, это путь не близкий. От Горячих Ключей ещё сутки добираться на собаках. Но собак лучше брать в Лорино. И если вы не знаете, как с этой стороны заехать на Малый Анюй, то возьмите проводника. У меня есть знакомый проводник из Лорино. Если он завтра будет на празднике, я с ним поговорю и вам его покажу. Я вижу, что вы добрые ребята, не обидите его.

– Тыгрыгын, уже поздно, мы устали. Проводи нас в гостиницу.

– Так вот же она. Пока беседу вели, до гостиницы пришли.

Мы устроились и дождались завтрашнего дня.

Утром нас разбудил шум, доносившийся с улицы. Кто-то громко бил в бубен.

– У них сегодня праздник, – вспомнил Лёва.

– Интересно, прилетел ли вертолёт. Тыгрыгын говорил, что будут гости из Лорино. А мы здорово проспали, гляди, уже одиннадцатый час, – сказал я, беспокойно поглядев на часы. – Надо позвать девушку, заказать завтрак и скорее узнать, что там затевается и как дела с вертолётом из Лорино.

– Давай скорее одеваться. Вдруг вертолёт уже прилетел. И позавтракать бы не мешало.

Нам принесли завтрак: наваристый олений вкусный бульон, пирожки, какие-то квашеные чукотские травы, строганина из красной рыбы, чай. Всё было очень вкусно. Главное, всё было в чистой посуде. Научили наши соотечественники чукчей мыть посуду и солить пищу.

Мы быстро умылись и позавтракали. Теперь можно было выйти на улицу.

– Девушка, вы знаете, когда прилетает вертолёт из Лорино? – спросил Лев.

Девчонка сморщила носик, почесала за ухом, пожала плечиком.

– Так он, наверное, уже прилетел, раз Тыгрыгын бил в бубен. Это значит, что праздник скоро начнётся.

– А что за праздник? Как он будет проходить?

Внезапно дверь открылась, и вошёл Тыгрыгын. Он услышал последний Лёвин вопрос.

– Етти! – приветствовал он нас.

– Ии! – ответили мы.

Дальше он говорил на русском языке:

– Приглашаю вас на наш праздник. Это праздник Кереткуна. Кереткун – хозяин моря и морских зверей, великий дух. Праздник начинается в каждой яранге морских охотников. А заканчивается на берегу, когда все охотники собираются вместе и высказывают ему свои просьбы, свои желания на начинающийся охотничий сезон. Сейчас каждая хозяйка зажигает в чоттагине жирники, мужчины-охотники разжигают между ними костёр, подвешивают над ним котёл и варят пищу. Мы уже сделали на берегу моря большой шатёр. В нём будет пылать костёр. Расстелили сеть, украсили её птицами, маленькими вёслами, бусинами. Все эти штуки разукрасили кровью тюленя. Я не смогу больше вам ничего рассказывать. Я буду шаманом на празднике. Как пройдёт праздник, смотрите. Сразу же, как он закончится, вертолёт заберёт гостей и улетит в Лорино. Я пошёл.

Тыгрыгын быстро вышел.

– Ну что, Лев, пойдём на праздник?

– Конечно. Нельзя пренебрегать приглашением старейшины. К тому же он и шаман. Всё равно ждать вертолёт.

Мы оделись и вышли. На улице было праздничное оживление. Народ шёл к морю. На берегу возвышался большой шатёр из сшитых тюленьих шкур. Шкуры были натянуты в средней и верхней части шатра. Внизу были видны только опорные шесты. Поэтому было видно, что делается в шатре. Несколько мужчин крепили к стенам шатра сеть. Она уже была поднята вверх большим составным шестом. Он торчал из дымового отверстия. На нём была прикреплена, очевидно, деревянная, птица. Как мы узнали позднее, символическая чайка. Сеть была обвешана маленькими красными вёслами, большими бусинами, разными морскими птицами. Из яранг несли еду в котлах, подвешенных на шестах. Варево было ещё горячим, от него шёл пар. Зажгли большой костёр. Вокруг него поставили котлы с пищей. Мы не заметили, как появился шаман. Он стучал в бубен, громко пел, потом стал кружиться вокруг костра. Все ему подпевали. Шаман был в маске. Начался общий танец вокруг костра. Женщины в национальных костюмах кружились, раскачивались. Мужчины издавали воинственные, очевидно, охотничьи крики, прыгали высоко вверх. Признаться, у меня от этого зрелища заболела голова. Но вот шаман что-то громко крикнул, и все мгновенно стихли. Шаман сказал громко какую-то фразу на чукотском языке. Мы поняли только одно слово – Кереткун. Все склонились и стали поливать варевом из своих котлов сеть, которая была расстелена вокруг костра на небольшом расстоянии. Каждый при этом что-то говорил. Как нам сказали позднее, это был момент кормления сети Кереткуна и духов. В момент кормления морские охотники и высказывали свои просьбы. Когда кончили кормить духов, шаман громко и торжественно запел. Все запели с ним. Потом стали есть остатки пищи в котлах. Но мы не стали досматривать праздник. Пошли в гостиницу за вещами. Где-то через час праздник был закончен. Гости из Лорино пошли к вертолёту. Тыгрыгын, уже отмывший с лица раскраску, в обычном своём облачении проводил нас до вертолёта.

Проводник, которого нам

От Горячих Ключей до водопада на Анюе путь был неблизкий. Старик нам объяснил направление и основные ориентиры. Кое-что мы помнили. Но мы могли заблудиться. Было два пути. Идти можно через перевал, взбираться на сопки. Ближе, но сложнее. Именно так нас вёз впервые Армагиргын. Но Армагиргын знал тундру и не мог заблудиться. А для нас сопки были почти на одно лицо. Тогда мы попадали на водопад сверху. И нам надо было спускаться вниз почти по отвесной стенке. Это может быть скользко и опасно в случае обвала снега или камней. Можно огибать бухту по берегу, так дольше, но есть дорога. Решили: идём вдоль бухты. И это было правильное решение. Попали на водопад внизу. Упавший камень или снежный обвал не исключались.

Мы не стали задерживаться на Горячих Ключах.

– Наше место было не здесь, – сказал внезапно Лёва. – Ты же помнишь, там море близко и до водопада недалеко.

– Я так же думаю. Там старая яранга была, американа. Я боялся, что наше место осквернили. Заметка у меня там была, где мы похоронили Лизу.

Около устья какой-то неизвестной нам реки преодолели небольшой перевал. Дальше дорога шла над бухтой. Над ровной поверхностью бухты торчали нерпичьи головы. Нам казалось, что нерпы провожают нас удивлёнными глазами. На склонах сопок много зайцев. Эти белые шустрые зверьки нас почти не боялись. Убегали, довольно быстро, только когда расстояние непозволительно сокращалось. Нам некогда было охотиться. Да и не хотелось пугать этот симпатичный народ. Вечером мы решили сделать привал. Надо было готовиться к ночёвке. И хотелось есть. Разожгли костёр. Приготовили ужин. Ночь была холодной, но мы здорово упаковались в чукотские костюмы, купленные в Уэлене. Однако утром всё равно замёрзли. Быстро перекусили и двинулись в путь. Сразу стало теплее.

Водопада ещё не было видно, но шум падающей воды был уже отчётливо слышен. Ощущалась повышенная влажность. Ноги сами понесли нас быстрее. И вот перед нами открылся водопад. Мы остановились.

– Магия и гипноз! Так бы смотрел и смотрел, как падает с высоты вода! – воскликнул Лёва в восторге.

– Мощь, физически чувствуется энергия воды, способной всё сокрушить на своём пути, – поддержал я восторг Лёвы. – Смотри: вода пробила скальные породы и сделала причудливые геометрические фигуры.

– Метров восемь, а то и больше будет. Если оттуда прилетит камешек, да по головке стукнет, не позавидуешь счастливчику, – пошутил Лев.

– Давай об этом не думать. Двинемся дальше в путь.

– Да я спокоен. Только видишь, как опасно лежит снег на скате. Нам же сбоку надо пройти. Помнишь, как нас провёл тогда Армагиргын. Камни не падали, даже вода не брызгала, – отдал должное шаману Лев.

– Армагиргын – великий знаток людей и природы. Помнишь, как он говорил о том, что мы хранители земли. Я помню, как он мне внушал: «Всё вокруг наполнено жизнью: и лес, и звери, и птицы, и камни. И беречь всё – это наказ творца». Мы пришли на это место, и я вижу перед собой шамана. Ты помнишь, какое представление он сделал для нас и для чукчей, которые сопровождали нас? Я смотрю отсюда, снизу, и не вижу того камня, на котором он стоял. Он такое вытворял, что запросто мог упасть вниз. Я тогда не представлял, какая это высота, какая опасность, – а сейчас я говорю об этом, вспоминаю, и меня охватывает страх. И такое почтение рождается к старому Армагиргыну. Это он воскресил меня для жизни. Мне не хотелось жить, всё было безразлично. А он нас повёз на Горячие Ключи. И я впервые увидел эту красоту и мощь Северного Сияния, бесконечные белые просторы, огромное небо, узнал о верхнем народе, который зажигает праздничные звёздные огни. Захотелось жить, – я вспоминал вслух и видел перед собой картины прошлого на Чукотке. – Тундра необыкновенно притягательна. Весной и летом, когда мы ходили за травами с Лизой и Пыткываной, я убедился, что здесь есть всё для жизни человека.

– Но даже не это главное. Главное – люди. Я специально изучал их обычаи, нравы, законы жизни, когда был пастухом. С одной стороны, дикость, грязь, пещерные верования. С другой – справедливость, гуманность. Они сами не съедят кусок, если старые и больные не накормлены. А детям всегда рады. Родится ребёнок и от его имени дарят подарки. Но вот с женщинами у них намудрили. Свою жену отдать на ночь гостю в знак уважения? Это же в голове европейца не укладывается. И женщина идёт, и ей не противно. А мужики становятся не врагами, а братьями. Тьфу! И если у женщины есть добрачный ребёнок, она скорее выйдет замуж. И если брат умер, младший брат обязан жениться на его жене. А жена брата может быть уже старухой.

– Лев, я понимаю, тебя это задевает за живое. Но ты же европеец, у тебя должно быть всё красиво. Плюнь на эти обычаи. Я думаю, мы не будем в этот раз контачить с местным населениям. Ну и пусть их живут, как живут, как им предки завещали. Оглянись вокруг: на эту величественную природу, на сопки, на водопад. Пойдём благословясь.

Мы подошли вплотную к цели нашего путешествия.

– Армагиргын, великий усмиритель духов! Помоги нам! – обратился я к старому шаману.

Мы оставили свою поклажу в стороне. Стали заходить сбоку, прижимаясь к скале. Вода отвесной стеной закрыла от нас мир. Мы осторожно и медленно продвигались вперёд. Казалось, вот он, бугор из камней, которыми мы когда-то завалили свои рюкзаки. Камни заросли мхом, покрылись лишайниками, были скользкими. Мы потихоньку кайлом их отковыривали. Армагиргын был прав. В этом месте наши рюкзаки могли простоять скрытыми от любых глаз не один десяток лет, пока не разрушится ткань. Так же осторожно и медленно, прижимаясь к скале, мы выходили из нашего укрытия. Лавина снега не съехала с отвесной стены, камень сверху не упал.

Меня не радовали наши шкатулки с золотом. Они были объёмные и тяжёлые и стоили немало. Но я был безразличен к золоту. Путешествовал просто за компанию с Лёвой. Я не мог ему отказать, так же как он когда-то пошёл со мной на войну. В данном случае отказ был равносилен предательству.

Я должен был посетить наше место, где мы похоронили Лизу. Её любовь, её преданность сохранились в дальнем уголке моего сердца. И сейчас я ощутил боль той утраты. Я хотел посетить то место, где мы провели счастливые дни с Лизой. Самое страшное было в том, что Лиза должна была стать матерью. С ней погиб наш ребёнок. Я ощутил боль, которая согнула меня пополам, как тогда, в момент её гибели. Я поставил рюкзак на землю. Сел рядом

– Что с тобой, Михаил? На тебе лица нет.

– Я хочу посетить Лизину могилу. Я не могу уйти отсюда, не побывав там, не попрощавшись.

– Понимаю. Идём. Ты немного приди в себя, успокойся.

Лев налил мне чаю из термоса.

– На, попей. А потом глубоко подыши. Путь не очень близкий. Нам придётся подняться на эту сопку, с которой падает вода.

Я последовал его совету. Мы надели рюкзаки и стали искать ступени, по которым когда-то спускались вниз вместе с Армагиргыном. Ступени сохранились. Но они во многих местах обвалились, поросли мохом, стали скользкими. Мы лезли буквально на карачках, часто останавливались на отдых. Наконец выбрались наверх. Насколько мрачно было внизу, настолько празднично-ярко было вверху. Мы подошли к камню, на котором сражался Армагиргын. Вся тундра, охваченная нашими глазами с этого камня, была яркой, праздничной, сияющей. Весеннее солнце заливало каждый куст, каждый пригорок, каждую сопку. Шум водопада здесь не казался грозным. Это был мощный гимн оживающей весенней природе.

Дорога отсюда была нам знакома. Мы двинулись к месту нашей стоянки. Часа через четыре были на месте. Горячий источник парил по-прежнему. Юрта американа не сохранилась; несколько кольев торчали, обозначая место. Могилу Лизы мы сразу нашли по каменному надгробью. Кто-то подправил насыпь, сделал оградку.

– Смотри, Лёва. Здесь ничего не изменилось. Но за могилой кто-то ухаживает.

Я присел на колени, погладил бугорок.

– Здравствуй, Лиза. Я пришёл попрощаться и попросить у тебя прощения.

Сердцем я чувствовал, что она близко. Ласковый ветерок прошёл по моему лицу, по губам, коснулся век. Ветер зашумел в кустах. Я воспринял его за знак привета. Молча сидели мы с Лёвой у каменного надгробья и, казалось, видели грустную улыбку Лизы. Я встал на колени, склонился, дотронулся щекой до бугорка, мысленно попрощался с ней. Встал, взял рюкзак и отошёл с ним подальше. Там, вдали, мы с Лёвой надели на плечи рюкзаки и отправились в путь. Долго мы шли молча.

– Когда Ульвелькот столкнул тебя в водопад, Лиза застрелила его из винтовки. Она была совершенно не из этого мира. Келена привезла её без сознания. Когда очнулась, сказала, что ты жив. Ей привиделся Армагиргын и сказал, что ты жив. Мы пошли тебя искать. Я же не верил. Упасть с этой высоты и сохранить жизнь просто невероятно. Тебя могло унести в море. Но по счастливой случайности твоё тело зацепилось за какую-то коряжину, и рыбак тебя выловил, притащил домой. Тогда я поверил, что она шаманка. Ты был жив, только без сознания. И сейчас я уверен, что она позвала тебя. Ветер в кустах так шелестел, как будто шёпот от Лизиной могилы.

– Мне тоже так показалось. Я не простил бы себе, если бы мы не зашли к ней, моему прекрасному цветку тундры. Это ты впервые её так назвал. Позднее я её так воспринимал, так о ней всегда думал.

Этот день мы посвятили Лизе. Я вспоминал, как она помогала мне, как нашла на берегу и сказала, что только я могу быть её мужем. Такая юная и такая мудрая девочка. Я вспомнил, как очнулся после падения в водопад. Очевидно, меня спасла глубокая яма, которую пробила вода в скале, на которую падала. Если бы я упал чуть-чуть правее или левее, я разбил бы голову о камни. Меня вынесло, потому что вода с рёвом устремлялась вперёд. А дальше по равнине текла уже тихая, умиротворённая. И хорошо, что рыбак сделал длинную запруду, за которую я зацепился.

– Когда я очнулся, первое, что я увидел, были Лизины глаза. В них было столько по-человечески материнского, глубокого, что я растворился в них. Моя душа была принята в её бережные, нежные объятия. Я надеюсь, ты меня понимаешь, Лёва?

– Мы сидели рядом. И я видел и чувствовал, как она всё это переживает и воспринимает, – ответил Лев.

– А потом она сказала мне, что ждёт ребёнка. Я не мог обидеть её недовольством. Она просто стала мне очень родной. Если бы она была жива, я бы её не оставил. Сейчас эта боль стёрлась. Но от памяти никуда не уйдешь.

* * *

– Послушай, Михаил, раз уж мы посетили Лизу, давай посетим то место, где мы нашли тогда тебя и оставили Келену, – сказал мне Лёва. – Это, наверное, кажется нелепостью. Но я хотел бы убедиться, что она жива и счастлива. Сейчас издалека я понимаю её. Она хотела семью. Если они живут на том же месте, у неё есть дети, а значит, всё правильно. Мы не будем их тревожить, не будем заходить в гости. Просто понаблюдаем и уйдём.

– Хорошо, я согласен. Веди.

Мы вновь пошли к водопаду, спустились вниз по старым, скользким, местами обвалившимся ступеням. Затем пошли вдоль реки. Часа через четыре увидали запруду. От неё свернули к сопкам. Подошли к месту, где когда-то стоял домик чукчи. Он был разрушен. Остатки плавника, старый опалённый очаг напоминали о живших когда-то здесь людях.

– Ушли. Видно, одиноко жилось им здесь, – сказал, вздохнув, Лёва.

– Я думаю, Келена заставила его вернуться к людям. Да и детей, если они родились, надо учить. Пойдём, Лев, хватит воспоминаний. Перед нами начало новой жизни.

– Ты прав.

В этот день мы шли по тундре до изнеможения. Шли молча. Я старался не думать о прошлом. Лев, я думаю, тоже. Мы устроились на ночлег далеко от того места.

Впереди был проблемный путь с рюкзаками на материк. Это было сложнее и опасней, чем отыскать наше золото на Чукотке. Здесь наши рюкзаки не будут проверять. А вот на самолёте или пароходе не проскользнешь. Мы двинулись в обратный путь, но еще не решили, в каком направлении двигаться. Надо было выбрать направление.

– Лев, если ты готовился к этому походу, изучал возможности возвращения, значит, сейчас у тебя есть по этому поводу свои соображения, – сказал я.

– У нас две возможности возвращения на материк: обычная, через Магадан, морем до Владивостока, а там поездом; более короткая, но менее известная – через Северный морской путь. Во время войны использовался в основном он. Через Охотское и Японское моря нельзя было спокойно ходить. Японцы нападали на наши суда.

– И ты планируешь ехать пассажиром? Это чистый бред. И на самолёте, и на пароходе твой багаж будет досмотрен и арестован. Арестован будет не только багаж, мы будем арестованы. Это золото не стоит того.

– У нас только один путь – устроиться матросами на судно, идущее в любую сторону. Нужно самое короткое расстояние до порта, имеющего железнодорожную связь. И лучше, чтобы это судно было грузовое, – сказал Лёва.

– Тогда оценим с этой точки зрения порты, имеющиеся на Чукотке. На дальние расстояния суда выходят из Анадыря, Певека и Провидения. Но прежде чем они оттуда выйдут, они должны туда прийти и привезти грузы из Магадана, Владивостока, Петропавловска-Камчатского. Надо ждать открытия портов, навигации. Льды должны освободить причалы. Это июль месяц, не раньше. Сейчас апрель. Ждать надо два месяца, а может быть, и больше. Ты согласен ждать?

– А куда деваться? Устроимся в порту на работу. За это время всё разведаем, – ответил Лев.

– Так куда мы пойдём?

– Певек – это самый перспективный сейчас порт. Там мягче климат. Хотя, если южак

– Нет, я не хочу работать рядом с зэками. Нагляделся. Знаю. Душа содрогается вспоминать, – возразил я.

– Тогда Анадырь. Но это далековато добираться. Никто не может гарантировать, что в Анадыре нет зэков.

– Тогда порт Проведения. В его границах береговая полоса Уэлена и Лаврентия. А из Уэлена можно опять самолётом или вертолётом до Берелёха долететь. А в Лаврентия и Проведения лучше не заходить. Там воинские части понагнали. Тыгрыгын говорил, хулиганят ребята. Чукчей обижают, женщин насилуют. Разбежались чукчи от них по тундре. И вообще сейчас чукчи сильно обижены. Нам как-то надо избежать встречи и с военными, и с чукчами, и с лагерной охраной. В общем, идём той же дорогой, которой сюда шли, в Уэлен идём. Ждём транспорт на Берелёх.

Лёва с недоумением посмотрел на меня.

– Зачем ты опять на Берелёх нацелился? Как мы оттуда выбираться будем?

– У меня сейчас мелькнула ценная мысль.

– Как эта мысль связана с Берелёхом?

– Сейчас расскажу. Каждую осень посёлок посылает в Якутию машины, закупают на всех картофель. Значит, по нашей Колымской трассе уже можно доехать до Якутии. Ну а Якутия – это уже материк. Там есть сообщение железной дорогой. А где есть железная дорога, там близко Томск и Москва. Теперь ты понял меня?

– Понял. Но ведь картофель закупают осенью.

Лев недоумённо смотрел на меня.

– Нам не нужны машины с картофелем. У нас на Кадыкчане уже весна, в дороге не замёрзнем. Мы можем ехать на попутных машинах. Вдоль всей дороги имеются небольшие дорожные посёлки. Дорогу надо содержать в порядке. А там, где есть посёлок, есть магазин. Голодать не будем. И потом, дорога для чего строилась? Правильно, чтобы по ней возили грузы. Усёк?

– Михаил, ты гений. Я усёк. Но учти, дорога не из лёгких. Длинная и долгая.

– Ясно. Это не самолёт и даже не вертолёт. И опасная. В дорожных посёлках в основном живут отсидевшие свой срок зэки или спецпереселенцы, – заметил я.

Лев вздохнул. Встал и начал натягивать рюкзак.

– Так и быть, идём. Там видно будет.

– Ну что, двинем на Уэлен. Там будем ждать нашего знакомого лётчика с Берелёха. А вдруг повезёт, и мы вновь встретим Арсения.

Мы шли по тундре, стараясь обходить посёлки, прииски и особенно лагеря и их охрану. В Горячие Ключи мы не зашли. Это было не наше место. Где-то там была похоронена Лиза и часть моей души. После того как мы посетили её могилку, мне стало легче. Отболело и отмерло. Лев не напоминал мне, понимал. Да и его воспоминания ранили. Мы шли молча.

Чукотка – край притягательный. Я любил Чукотку в любое время года, любил её сопки, её болота, кочки, озёра, реки, океан. Теперь я прощался с ней. Я знал, что больше сюда не вернусь. Прибуду в Томск и мои странствия окончатся.

Служу Советскому Союзу

Пока мы шли до Уэлена, Лев мне рассказывал о том куске жизни, который был мне неизвестен. Это приблизительно с 1942 года.

– Я подлез под трупы, которые нашёл на территории, где нас загнали на ночёвку. Место было тёмное. Я боялся, что меня обнаружат и пристрелят, когда будут сниматься утром. Тем, кто не мог подняться, охранники делали при снятии лагеря контрольный выстрел в голову. Но бог миловал. Три трупа их не заинтересовали. Пленных угнали. Я ещё долго не шевелился. Ты же понимаешь, я отчаянно трусил. Потом выполз. На своих спасителей не смотрел. Война приучила не бояться мертвяков. В тот момент я ничего не чувствовал. Полз автоматически к лесу. Рана в груди открылась, я потерял сознание. Очнулся в каком-то сарае. Старушка приложила палец к губам. «Молчи», – шепчет. На улице разговор слышу немецкий. Эта бабка меня втихаря как-то приволокла в этот сарай. Она там жила. А в её избе немцы пристроились. Она им прислуживала. Ночью надо было уходить. Она вывела меня на партизан. Это было в Белоруссии, недалеко от Барановичей. Небольшой городок, Слоним называется. Ну а Барановичи – большая железнодорожная станция. У нас много дел около Барановичей было.

Лёва не стал рассказывать про свои партизанские дела. Я их знал по собственному опыту.

– Рыбалка там была приличная, – свернул он с военной темы. – Речка небольшая, равнинная, летом такая красивая. Лахазва называется. Утром раненько, чуть свет, сматывались на рыбалку, форель ловили. Форель – рыба особенная. Ей вода нужна чистая, светлая. Затаиться надо, чтобы рыба тебя не видела.

Лев стоял и улыбался своим воспоминаниям. Я его не тревожил. Приятно видеть человека занятого счастливыми воспоминаниями. Однако надо было идти.

– Пойдём, Лев. Дорогу осилит идущий, – говорю я.

– Пойдём. Ты знаешь, я в Белоруссию влюблён. Люди там до того мне родными стали. А в лесу у нас было нехилое местечко. Там я и стал певчим. Ожил. Спел ребятам один раз. Потом меня просить стали. Я не капризничал.

– Лев, я не знал, что у тебя такой голос. Мы с тобой всё время были не в песенной обстановке.

– Да уж! В лагере не запоёшь. У Берга тоже, затаившись, сидели. Про то, как воевал, когда наш отряд влился в действующую армию, рассказывать не буду. Это, может быть, и интересно, но ты представляешь, сам занимался такими или приблизительно такими делами. А вот про Японскую войну расскажу. Мы ведь не знали, куда нас везут. Война с немцами закончилась. А нас срочно на восток отправили. Надо было японцев из Маньчжурии и Китая выбивать. Квантунская армия там засела. Мы знали, надо – значит, сделаем. Японцы войну нам не объявляли, но гадили на востоке постоянно. Нам приходилось крепкую армию на восточной границе держать. К тому же Америка и Англия – наши союзники. Они все эти годы, я имею в виду сорок первый – сорок пятый, с японцами воевали. Это они не поделили острова в Океании и китайцев[11]. А нам надо было защитить свои земли. Нам предстояло пройти пустыню Гоби, будь она неладна. Солнце пекло невыносимо; пески, горячие бескрайние сыпучие пески. Вода была только вначале. Надеялись на колодцы. Японцы, отступая, отравили воду в колодцах стрихнином. Натерпелись мы там досыта. Несколько часов шли в песчаной буре. Ярчайшее солнце вдруг начало тускнеть. Подул раскалённый ветер. Острые горячие песчинки хлестали по лицу и рукам. В момент всё заволокло песчаной завесой. Ветер крутил песок, он лез в нос, уши, рот. Ничего не видно. Ни вздохнуть полной грудью, ни глотнуть воды. На тело давила дикая сила ветра и песка, в ушах гудело. Песчаная буря продолжалась несколько часов. Укрывались, кто чем мог, в основном плащ-палатки помогали. Потом как-то мгновенно всё утихло. Но солнце стало палить ещё сильнее. Идём. Язык от сухости распух. Увидели озеро. Вода плещет, свежим ветерком повеяло от неё. Все ринулись бегом к воде. Некоторые последние крохи воды выпили. Сейчас свежей водицы попьём! К озеру быстро направились несколько автомашин. Машины, как в сказке, плыли по водной глади. Но колёса продолжали двигаться по песку. А это – мираж! Не один человек видел воду, а сотни бежали к воде. Вот такие сюрпризы пустыня Гоби нам преподнесла. Некоторые

Лев замолчал. Я тоже был под впечатлением. В этот вечер мы больше ни о чём не говорили. Невозможно было говорить после такого рассказа.

Я заметил, как Лев изменился. Как-то вытянулся, брюшко куда-то делось. Лицо было мягкое, доброе. Сейчас черты лица заострились, стали твёрже. Пухлые раньше губы изменились, рот стал твёрдым, волевым. Пройти через такое непросто.

– Лёва, война тебя изменила. Крепко тебе досталось.

– Про остальные ягодки расскажу завтра на привале. Сейчас давай отдыхать.

Я долго не мог заснуть. Знал, что надо, но не получалось.

История, которую Лев рассказал мне в этот день, была скорее смешна.

– Наши пропагандисты готовили листовки, которые разбрасывали в большом количестве над занятой японцами территорией Маньчжурии. Некоторые листовки писали пленные японские солдаты. Они рассказывали, что жизнь пленных, захваченных нашими войсками, в безопасности. С ними обращались гуманно. Поэтому они охотно сдавались в плен. Часто сдача в плен была массовой. Однажды было такое. Японская дивизия капитулировала. Но куда-то делся отдельный пулемётный эскадрон с грозным названием «Самум». Их обнаружили около одного небольшого монастыря. Под дикие крики и вой раздетые до пояса солдаты избивали друг друга плетьми. Причина для нас смешна. Они играли в кости. И цирики одного взвода проиграли цирикам другого дорогой дэли[12] командира эскадрона. Естественно, выигравшие начали стаскивать с хозяина халат. Его солдаты встали на защиту командира. Завязалась эта драка. Чем бы она закончилась, неизвестно. Хорошо, что подошли наши и прекратили ее.

Гудым

В следующий день мы шли осторожно, старались особенно не высовываться на дорогу.

– У меня поблизости знакомцы есть. Служил я недалеко, – сказал Лев. – Давай спрячем рюкзаки. Я тут все ходы и выходы знаю. Покажу кое-что. Не отказывайся. Такого не увидишь никогда.

Меня разобрало любопытство. Мы сняли рюкзаки, закопали, сверху прикрыли дёрном.

– Я покажу тебе секретный объект. Здесь недалеко. Это самая крутая, самая секретная база. В разное время называлась по-разному. Сначала её называли Магадан-11, потом Анадырь-1. Строители и мы, кто здесь служил и служит, называем её Гудым. Строительством руководил полковник Гудымов. Когда строительство завершилось, он получил анонимную телеграмму из США. Его поздравляли с завершением строительства секретной военной базы. Говорили, что он покончил с собой. Но обстоятельства смерти очень странные. Я думаю, его покончили. Чего бы ради здоровый мужик себя убивал? – Лев внимательно осмотрелся, кивнул себе в знак одобрения. – Вот здесь нам надо сворачивать и подняться на ту высокую сопочку. Теперь идём тихо. Я по этой дороге ходил не один раз, когда хотел попасть в магазин к чукчам.

Мы не торопясь шли по едва заметной тропинке в гору. На вершине рос стланик. День был тёплый, солнечный. Погода радовала.

– Михаил, иди за мной по тропинке, никуда не отклоняйся.

Мы поднялись, укрылись за стлаником. С вершины открывалась закрытая сопками долина. А в долине разместился военный городок. Приличные двухэтажные дома. Небольшая речка прижималась к сопке. Через неё мостик. Дорога через мостик упиралась в сопку.

– Лев, а почему дорога упирается в сопку? Там что?

– Там, милый мой, на много километров тянутся ходы, много этажей, железная узкоколейка, каждый отсек отделён от следующего многотонной толстой металлической дверью. Там ракеты хранятся и всё необходимое на случай атомной войны. На кораблях привозят комплектующие, а сборку ракет делают здесь. Это и есть самый большой здешний секрет – подземная база, полная противоатомная защита. С этой базы ракетами можно в один момент накрыть почти все Соединённые Штаты. Они же обнаглели, когда сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки[13]. Я думаю, они нас, Россию, прежде всего хотели напугать. На Чукотку явно готовились высадиться. Их самолёты нарушали наше воздушное пространство, суда стали ловить по ошибке рыбу в наших водах. По приказу Сталина быстро укрепили Чукотку. Нас послали сюда не просто так. Сталин – умнейший человек. Теперь и у нас есть атомная бомба, и базы у них под носом. Наши, конечно, не собираются на них нападать. Но если полезут, в морду получат.

– Руки вверх! Не оборачиваться, стрелять буду! – услышали мы неожиданную команду.

– Ты что, браток? Мы же свои, – возмутился Лев.

– А ну, свои, шагай вперёд по тропе! Там разберёмся, какие вы свои. Не оглядываться, я сказал. Застрелю.

Лев спокойно пошёл вперёд, я за ним. Лев знал, куда идти. Нашему конвоиру не пришлось указывать дорогу. Зашли в посёлок. Лев, насвистывая, отправился в штаб. Я не отставал.

– Стоять! – скомандовал наш конвоир.

Теперь мы увидели конвоировавшего нас парня. Здоров! Не кулаки, а кувалды. Он постучал, открыл дверь, зашёл в кабинет, доложил.

Через минуту нас вызвали.

– Вот, смотрите, товарищ капитан, по одежде местные, а по внешности и цвету лица не понять кто, но не чукчи и не эскимосы. По-нашему говорят чисто. Мы, говорят, свои.

Капитан подошёл к нам, прищурил глаза, стянул с Лёвы капюшон. Смех его был неожиданным и заразительным. Он стукнул Лёву по плечу. Лев тоже хохотал.

– Ну, Близинский, ну, жук! Рассказывай, зачем к нам пожаловал, зачем так вырядился?

Он обернулся к нашему провожатому. Тот сконфуженно улыбался.

– Как я его узнаю в такой одежде? И он же не один. С какой целью он здесь оказался? Я видел, как он показывал наш посёлок второму. Мало ли, что он у нас служил три года. Зачем вернулся?

– Ты прав, – сказал капитан. – Сейчас всё узнаем. Ты всё сделал верно. Можешь идти.

Парень вышел.

– Садитесь. Лев, рассказывай всё и быстро. Нам тут американцы засылают родственников эскимосов с той стороны. Сначала приезжали к своей родне старики. А теперь всё моложе гости. Интересуются, какие войска, где военные объекты. Словом, приходится быть бдительными. Чукчи нас предупредили об их интересах.

– Пить хочу. Дай попить, ты же знаешь, я люблю воду, – обратился Лев к капитану.

Тот дал ему воды из графина.

– Ну, рассказывай.

– Мы с другом были на Чукотке ещё до войны. Я, между прочим, отсюда в армию ушёл. Мы же – рокоссовцы, ты знаешь. Кстати, познакомься, мой друг Романов Михаил, награждён орденом Отечественной войны 1-й степени. Сам понимаешь, такой орден кому попало не

– Помогу при одном условии. Сейчас мы пойдём на ужин. А после ужина ты будешь петь в нашем клубе. Твой друг не поёт? Какие у него таланты? – спросил капитан Иванушкин.

– Нет у меня никаких талантов. Я просто врач.

– Просто врачу такие награды не дают.

– А по совместительству кое-чем занимался в тылу врага, – ответил я. – Просто хобби такое, с медициной не связанное.

Иванушкин вздохнул. По его распоряжению нам принесли одежду. Теперь мы были свои. Переоделись и пошли в столовую.

Вечером Лев давал концерт. Его здесь все знали и любили. Он был весел, раскован, мелодии лились из него радостно. Аккордеон в его руках был вполне одушевлённым. В основном это были песни военных лет. Конечно, он начал с «Землянки» а потом стал петь и романсы. Под конец концерта все стоя аплодировали и кричали «ура». Но оказалось, что это ещё не конец.

– Друзья, – сказал Лев в микрофон, – это моё прощание с вами. Не бывать мне больше на моей теперь уже любимой Чукотке, не встречаться с вами, моими товарищами, сослуживцами. Нас многое связывает. С некоторыми я знаком с войны с Германией. Со многими мы пробивались через пустыню Гоби. Три года я жил среди вас здесь, с нашей первой страшной зимы. Я хочу вам спеть две своих песни, которые сочинил ещё здесь. Одна, естественно, о женщине нашей мечты. О воображаемой женщине. Вторая – баллада о море.

Все сели. В зале наступила тишина ожидания.

Лёва начал песню своим тёплым, душевным, проникающим в душу, голосом. Гитара звучала завораживающе.

Когда притухшая заря приводит вечер,

Ты надеваешь белый пух на свои плечи.

Ты лёгкой поступью идёшь. Луна сияет,

И мир поёт. Смеётся море. Сердце тает, —

И вдруг мощно, как будто у него в груди запылало неугасимое пламя:

Любовь земная нас возносит прямо в небо.

Кто не любил, не знал экстаза, тот и не жил.

Кто сердце не делил и не горел,

Кто разум не терял,

Песнь о любви не пел,

Тот жизнь не знал. Тот жизнь не знал

И счастья не имел.

И опять нежно и тихо, как будто рассказ о дорогих сердцу воспоминаниях:

Шуршат шелка, волшебны запахи и звуки.

И, словно лебеди, танцуют твои руки.

И моря плеск, как песня нежная сквозь слёзы.

В руках твоих благоухают розы, —

И снова красиво, мощно, утверждающе:

Любовь земная нас возносит прямо в небо.

Кто не любил, не знал экстаза, тот и не жил.

Кто сердце не делил и не горел,

Кто разум не терял,

Песнь о любви не пел,

Тот жизнь не знал. Тот жизнь не знал

И счастья не имел!

Песня оборвалась. Но казалось, что ещё звучит, люди не могли отойти от переживаний.

Я не знал своего Лёву. Никогда не думал, что это такая мощная и эмоциональная натура. После тишины раздался такой шквал аплодисментов, о котором артист только может мечтать.

– А теперь моя баллада о море. Музыку я ещё не придумал. Я вам прочитаю её сегодня. Вы видели море всяким. И вы меня поймёте.

Читал он неважно. Но вещь была сильной. Я приведу здесь его стихи.

Я завидую морю, что дышит грозой,

Этой силе стихии, свободой согретой,

Небу, в высшем порыве кричащем грозой.

Берегам дальним, диким, в утёсы одетым.

Море! Море! Ты было моею мечтой.

Ты красой одарило и далью безбрежной.

Где-то парус и песня, простор голубой.

Далеки вы от нашей Чукотки заснеженной.

Я стою на скале, на ярило гляжу.

Вижу – в ярости море, и тёмные тучи,

Молний стрелы, и грохот, и гром, и прибой —

Всё смешалось в едином порыве могучем.

Море бьётся в утёс. Море стонет, ревёт.

И темна его глубь белопенная.

Голова моя кругом весёлым идёт.

Манят дали и страны, вселенная.

Лев замолчал. Поклонился и сказал:

– Спасибо, что вы меня выслушали.

Его окружили ребята, с которыми он служил раньше. Подошёл Иванушкин.

Обнял его и расцеловал.

– Это я от всех нас. А теперь, друзья-товарищи, по домам. Я забираю нашего гостя.

Он подозвал меня, и мы втроём вышли из клуба. Иванушкин пригласил нас к себе ночевать.

Я всегда хотел сочинить что-нибудь значительное об океане, но у меня не получалось. А вот у Лёвы получилось. Очевидно, его душа и разум более чувствительны к симфонии океана.

А утром, чуть свет, мы с Лёвой отправились к своим рюкзакам. Лев сказал Иванушкину, что если мы не улетим из Уэлена, то непременно вернёмся в часть. Он нам поможет определиться на судно, когда откроется навигация. Самолётом он нас, естественно, отправить в Москву не может. Истребители от них в Москву не летают.

Мы взяли рюкзаки и отправились в Уэлен.

– Иванушкин – прекрасный командир. Мы с ним подружились на войне, ещё в Берлине. Нам повезло вместе переходить через пустыню Гоби. А потом здесь встретились в ту жестокую первую зиму. Так что мы действительно свои, временем проверено.

Лев помолчал. Я чувствовал, что его что-то тревожит.

– Что тебя тревожит? Я вижу по тебе, что тебе надо кое-что рассказать или сделать.

– Сделать уже ничего не сделаешь. Всё сделано и давно. А вот с языка рвётся. Хочу раскрыть тебе ещё одну государственную тайну. Невероятную, не укладывающуюся в мозгах простого человека. Но мне всё понятно, потому что с детства и в юности я был знаком с людьми, принадлежащими к кругу эзотериков. За что и попал в тюрьму как заговорщик. Где-то что-то ляпнул.

Я думаю, ты поймёшь меня и поверишь в действительность того, что я тебе расскажу. Ты помнишь, как Армагиргын велел тебе влезть в мысли его зятя, этого фашиста Бекера. И у тебя это получилось. Ты обладаешь способностями, которые шаман очень ценил. И он считал тебя ценной заменой себе. Ты просто не пошёл по этому пути. А я понимал, почему он так ценил тебя и спасал и стремился утвердить твой шаманский авторитет среди чукчей. Но тут важно воспитание, традиции, а главное – цели и некоторое образование. Это я напоминаю тебе для того, чтобы ты понял то, что я тебе расскажу.

Человеческая природа сложна и многогранна. Мы видим только тело, ощущаем свои внутренние органы, то есть мы знаем только физическую свою сущность. Но каждый человек – это ещё сгусток энергии. Я имею в виду не ту энергию, которую мы применяем как электрическую. А нашу космическую

В сентябре 1940 года в бухту Лаврентия пришёл гитлеровский вспомогательный крейсер «Комет», замаскированный под наше судно «Семён Дежнёв». Германские водолазы осмотрели дно судна, и оно очень быстро ушло. За это короткое время на Чукотском побережье была высажена десантная группа со специальным оборудованием для создания некоей лаборатории в районе посёлка Гудым. О рабочих задачах этой лаборатории мы можем только предполагать. Неизвестно, как она там возникла, по каким договорённостям или вопреки им, но во время войны она там существовала[15]. Поэтому, когда нас высадили той осенью на дикий берег Чукотки, нельзя было не заметить хорошей дороги, которая шла от бухты Провидения к небольшой долине, – укрытому сопками почти со всех сторон месту. Небольшой отряд во главе с нашим командиром двинулся по этой дороге. Дорога обрывалась у сопки. Нашли вход. Около бронированной двери стояло несколько бочек с соляркой. На них был немецкий штамп. Бронированную дверь (ворота) взорвали. Перед нами был длинный освещённый туннель. Бегом мы двинулись по туннелю и ворвались в большой зал, где было множество растерянного народа.

– Кто знает немецкий язык, со мной, – сказал командир Иванушкин. – Остальным – построить и обыскать всех подневольных.

Мы двинулись к небольшой группе немцев. Один из них побежал к боковым дверям зала.

– Командуй «стоять!» и всё, что следует, на немецком языке.

Я быстро скомандовал: «Стоять! Руки вверх!»

Немцев быстро оттеснили, оставили под охраной. Сами прошли к той двери, куда они стремились убежать. Нам открылся рабочий кабинет. За столом сидел бледный лысоватый немец с волевым, измученным лицом.

На него надели наручники. Он молчал. Спокойно подчинялся любым командам. Очевидно, понял, что его песенка спета. Вдруг в зале раздался взрыв.

– Стой здесь! – крикнул мне Иванушкин.

Все выскочили в зал. Как я узнал позднее, там произошло следующее. Один из немцев попросился сходить по нужде. Якобы у него от страха схватило живот. Он подбежал к пульту, схватил рубильник, и все, кто стоял у противоположной стены, взорвались. Погибло и наших трое ребят.

Иванушкин быстро вернулся в кабинет. Он был взбешён и сосредоточен. Мы осмотрели стол и всё, что там было. Взрывных устройств не обнаружили. Иванушкин приказал привязать немца к креслу. Мне было поручено допросить его, узнать, что это за лаборатория. Двое солдат аккуратно укладывали документацию в ящики, которые стояли около стеллажей для этой же цели. Только теперь эти бумаги должны были идти по другому адресу. Я выяснил, что передо мной сидит ведущий сотрудник института «Аненербе» Карл Мауэр. Это одна из его лабораторий по созданию психофизического оружия, которое даст его обладателям абсолютную власть над сознанием людей[16]. Карл Мауэр прибыл туда по окончании войны на подводной лодке союзников, чтобы уничтожить подопытных и вывезти все бумаги.

Теперь ты знаешь, что начало этому грандиозному сооружению положили немцы, а точнее, фашисты, рвущиеся к мировому господству.

– Так чем же закончилась ваша операция по ликвидации последних фашистов на нашей Чукотке? – спросил я.

– Иванушкин связался с местными пограничниками. Очевидно, Карл Мауэр ждал подводную лодку, чтобы незаметно исчезнуть с Чукотской земли. Пограничники сделали своё дело. Подводную лодку у наших берегов своевременно встретили с необходимыми почестями. Карл Мауэр и его сотрудники были незамедлительно отправлены в Москву.

– Война закончилась. Откуда они могли ждать подводную лодку?

– Да из той же Америки, из любой страны, куда сбежала эта фашистская шушера, – ответил Лев.

– А куда дели этих энтузиастов, этих сотрудников лаборатории с их главарём?

– Того, кто взорвал подопытных людей, наши сразу пристрелили. Это естественно. За остальными прилетели самолёты. Я говорю, прилетели, потому что за Карлом Мауэром прилетел отдельный самолёт.

– Ну а ты как ещё жив? Я полагаю, что эти секреты не требуют свидетелей, – сказал я раздумчиво.

– Тут мы с Иванушкиным слегка схитрили. Сказали, что ничего не знаем, они нам ничего не сообщали. Поэтому попросили пограничников сообщить в центр, при каких обстоятельствах их взяли. А у нас нет специалистов, знающих язык, их допрашивать.

– Это умно. Иначе ни тебе, ни Иванушкину долго жить не пришлось бы. Гудымов много знал. Закончил строительство и унёс все секреты с собой на тот свет. Меньше знаешь, дольше живёшь. Ты, Лёвушка, не рассказывай об этом больше нигде. Но это очень интересно. И когда подумаешь обо всём этом, кровь стынет в жилах.

– Я думаю, что теперь нет смысла в атомном вооружении. Если подобное оружие достигнет совершенства, то война будет на этом, психофизическом уровне, – высказал Лев свои соображения.

– Ни на каком уровне война не нужна, – подвёл я итог нашему разговору. – И если это стоящая информация, то наша Гудымовская база имеет временное значение и пройдёт несколько лет, её закроют. Для страны это очень дорогое удовольствие.

Встреча в Уэлене

Уэлен опять был перед нами. Мы пошли в гостиницу. Нас уже знали, приняли как родных. Теперь надо было переговорить с Тыгрыгыном. Он знал, будет ли Арсений в Уэлене в ближайшее время. Тыгрыгын жил в небольшом деревянном доме, буквально окружённом собачьими упряжками. Мы зашли. У него было много гостей.

– Здравствуй, Тыгрыгын. Мы вернулись и сразу к тебе.

– Здорово, здорово! Я рад. У меня гости. Это охотники из разных стойбищ.

Вдруг один из охотников заорал:

– Здорово! – и бросился к нам.

– Боже мой, Вэкэт! – воскликнули мы.

Мы обнялись и принялись тискать друг друга. Потом, как водится, похлопали по плечам, потом уставились друг на друга, оценивая перемены, произошедшие за прошедшие годы.

– Ну, ты молодец, Вэкэт. Как я рад, что встретил тебя! – сказал Лёва.

– Я тоже довольна.

Вэкэт, как и большинство чукчей, путал род, говорил о себе в женском роде.

– Вэкэт, мы сейчас поговорим с Тыгрыгыном, а потом пойдём к нам в гостиницу, вспомним

– Ну что вас привело ко мне? – спросил Тыгрыгын.

– Нам домой надо улететь. Ты, наверное, знаешь, когда прилетит Арсений? – спросил Лев.

– Скоро, скоро прилетит Арсений. Охотников отпущу и буду его ждать.

– Тыгрыгын, отпусти в первую очередь Вэкэта. Мы давно не виделись. Хотелось бы поговорить, отметить встречу, – сказал Лев.

Лёва знал, что отметить встречу обязательно надо. Чукчи любили отмечать встречи водкой. И Вэкэт тоже.

– Хорошо. Вэкэт, давай, что у тебя там есть.

Вэкэт подошёл к столу и высыпал содержимое своего мешка. Там были шкурки песца, росомахи, лисы. Всё ценное, не дешевле золота. Тыгрыгын их внимательно рассматривал.

– Я стрелял в глаз. Шкуры не портил. Все целые. И обработал на совесть, хорошо. Все шкуры мягкие, красивые. Ты не сомневайся.

– Вэкэт, ты старый охотник, опытный. Но я должен внимательно смотреть. Мы же на Большую землю их отправляем.

После осмотра Тыгрыгын сделал запись в толстую тетрадь о приёме. По каждой шкурке отдельно. Сложил всё в отдельный ящик и на ящике написал, чьи это шкурки. Только после этого отпустил Вэкэта. Мы пошли в гостиницу. Заказали дежурной девушке еду и купили бутылку водки. Усадили Вэкэта за стол. Когда он выпил и хорошо закусил, Лев сказал:

– Ну, Вэкэт, рассказывай. Где сейчас стойбище? Как живы наши знакомые, Пыткывана, Кулил? Как ты живёшь?

Беседу вёл Лёва. Я всё время молчал. Мне было тяжело с ним разговаривать. Из-за меня погибла Лиза. Воспоминания давили меня.

– Стойбище никуда не делось. Кочуем, пасём оленей. Кулил с Пыткываной управляют стойбищем. Он до сих пор уважаемый эрмэчин. Только шамана у нас нет никакого. Приглашают с соседнего стойбища, если крайняя нужда. Я ведь немного схитрил. Я не сказал Пыткыване, что Лизу убили зэки. Иначе она, мать, умерла бы.

– Боже мой, они до сих пор её ищут? Как же так?

– Я шёл и всё время думал, что мне сказать. Сильно жалко было Лизу. Но она отмучилась. А Пыткывана – бедная мать. Я рассудил, что передам привет и попрошу за Лизу прощения, что она не смогла проститься. Сказал, что вы уплыли в Ном. А там будете жить в Америке или в другой стране. Вот так я сделал. Погоревала Пыткывана о дочери. О живой не так больно горевать, как о мёртвой. Всё ещё надеется, что от дочери весточка придёт. Вот так. Я иногда захожу к Лизе на могилку. Оградку там сделал.

– Может быть, в этом есть мудрость. Я думаю, Вэкэт, ты мудрый и добрый человек. Большое тебе спасибо. Я очень тебе благодарен, – сказал я растроганно. – Мы заходили к Лизе. Видели оградку. Очень тебе благодарны.

– Как ты сам живёшь? – спросил Лев.

– Да вот живу. Охотничаю. Деньги мне не нужны. Что с деньгами в тундре делать? Прилетел к нам на самолёте года три назад интересный человек. Собрал Тыгрыгын охотников. Договорились, что будет летать самолёт, забирать нашу пушнину. Надо, чтобы хорошая была, высокого качества. Кто хочет, будет деньгами брать. Кто хочет, продуктами. На самолёте привозят нам конфеты, печенье, муку. Что закажешь. Только водку не привозят. Тот мужик сказал, что у охотника глаз должен быть точный. А кто водку пьёт, стрелять в глаз не может. Нам удобно. Только вы не говорите никому. Он нас предупредил, чтобы не болтали лишнего. Я так понимаю, у него на Большой земле продавцы есть. Платит он честно. Расценки мы знаем. Тыгрыгын записывает. Товар мы сразу берём. Вот он вас и завезёт, куда надо. Вы же с нашим лётчиком прилетели сюда.

Вэкэт посмотрел вокруг. Решил, что пора собираться.

– Мне пора. Надо пока светло собак накормить и ехать.

– Вэкэт, я всё хочу тебя спросить, никак не решался. Не знаешь ли ты что-нибудь о Келене?

– О Келене? Знаю. Она вернулась в стойбище. Привела с собой чукчу, рыбака, с девочкой. Они живут до сих пор вместе.

– У них есть дети?

– Да. Кажется, двое мальчишек. Я с ней договорился молчать о Лизе. Передать ей привет от тебя, Лёва?

– Нет. Ты же понимаешь, что я тоже уехал в Ном.

Мы сердечно простились.

– Ты понимаешь, какую важную информацию мы получили. Я считаю, Кулил поступил правильно. Правда не всегда милосердна. А вот пушнину вывозит деловой мужик. Берёт за копейки, продаёт по хорошей цене. На самолёт денег хватает. Но я не доносчик, – сказал Лев.

– Однако, Кулил – большая умница.

– Умник, – поправил меня Лев. – Ты начинаешь говорить, как чукча. Он не просто умник, он большой души человек. Вспомни, сколько раз он нас выручал. А Лизину могилку обихаживает. Это так его хорошо характеризует. Душевный мужик.

– Скоро мы навсегда покинем эти места. Закроется удивительная страница нашей жизни, – сказал я.

– Да. Но каких людей мы тут встретили! Вэкэт нёс в своё стойбище трагическое сообщение. Он думал не о себе, а о женщине-матери, он взвешивал её горе. И решил, что известие о разлуке огорчит женщину меньше, чем известие о смерти. Поэтому он привёз привет от дочери. Время сгладит потерю. Но останется надежда, что дочь далеко, но она с любимым человеком. Это естественно. Жена прилепится к мужу, – так рассуждал Лёва, и глаза его горели светом любви и понимания.

– А шаман! Как он понимал свою роль, свой долг перед людьми! Он же был в цивилизованном обществе, жил в тепле, имел возможность там устроиться. Но он тосковал о своём крае, он понимал и любил свой народ. Он прожил сто шестьдесят два года. Он познал страсть, волшебство и тайну. Я думаю, он получил отсрочку смертного приговора, потому что окунулся в колыбель жизни, стремился победить всё дикое и животное, знал неискоренимую любовь, умел дружить, обладал сверхчеловеческими способностями. Как он верил в вечную жизнь, в маленькую звёздочку, в виде которой он зажжётся на небе, после своей смерти на земле! Это были его доспехи, защищающие от зубов времени, – выразил я свои раздумья.

– Видимо, на северо-восток Азии люди мигрировали ещё в каменном веке. Потом часть людей ушла. А те, кто остался здесь изолированными от всего человечества, на пределе возможностей человеческой жизни выжили и сформировали свой народ. Они создали свою материальную культуру. Вначале охотились на оленей, потом принялись завоёвывать море. Они создали уклад постоянной жизни. Они продолжают утверждать своё место под солнцем не оружием, а умением жить там, где другие не могут. Когда мы жили здесь, я стремился изучить этот народ, памятуя о том, сколько европейских экспедиций посещало этот край, стремясь изучить его. А мне судьба дала принудительно такую возможность. Поэтому я изучал их язык и нравы. Вспомни их основные понятия о человеке. Они гордятся своей способностью жить на этом очень суровом краешке земли. Они называют себя луоравэтльан – настоящий мужчина, настоящий человек; эрмэчин – глава оленьего стойбища, сильнейший. А вот таньги – белолиций, они произносят с пренебрежением. Как жаль, что люди спиваются.

Лев обычно был академичен в своих научных изысканиях, подходил к вопросам серьёзно.

– Лёва, давай пройдёмся еще раз к морю.

В последний раз мы смотрели на этот клочок Азиатского континента, рассекающий два океана – Великий, или Тихий, и Северный Ледовитый.

Обжигающий морозный ветер дул с моря Бофорта. Громадное оранжевое солнце сплющивалось о землю на горизонте. Мы зашли довольно далеко. Среди величественной тишины скрип снега

Коса Двух пилотов, острова Серых гусей, лагуна Валькикиманка, горы Маркоинг, белые гуси, летящие над чёрным камнем, врезанный в снег след нартовых полозьев – всё оставалось в нашей памяти, всё это мы покидали навсегда. Мы вернулись на место своего ночлега тихие, задумчивые. Не хотелось растрачивать впечатления и длинные, как говорил Армагиргын, мысли.

* * *

На следующее утро прилетел Арсений. Теперь мы знали, что в ящиках.

Арсений забрал нас. Самолёт разогнался, и мы взяли курс на Берелёх.

Надо было узнать, каким курсом пушнина летит на материк и можно ли нам отправиться в качестве приложения к пушнине на следующем самолёте.

– Арсений, помоги нам отправиться на материк самолётом из Берелёха, – попросил Лев.

Арсений воззрился на нас.

– Берелёх не имеет самолётов на длинные дистанции.

– А пушнина? Ты же отправляешь пушнину. Отправь нас вместе с ней, – сказал я.

– Откуда вы знаете про пушнину? Тыгрыгын проболтался? Ну, я ему выдам.

– Да брось ты выпендриваться! Это же секрет Полишинеля! Тыгрыгын ничего не проболтался. У нас много знакомых охотников. Мы раньше, ещё до войны, жили у чукчей. Я даже пас оленей.

– Так вы здешние?

– Были здешние. Года два жили у чукчей. Война началась, пошли воевать, – сказал Лев. – Ты не волнуйся, с нами в разведку идти можно. Не проболтаемся. У вас своё дело. У нас своё. Нам надо быстро на материк попасть, и без контроля. Помоги, будь другом.

Арсений смерил нас недоверчивым взглядом. Потом в глазах мелькнула догадка.

– Попробую. Он сегодня вылетает. Ждёт меня. Мы сразу с самолёта на самолёт перегружаем, и он летит, только до Иркутска. А там сами.

Это было очень здорово. Иркутск – большая железнодорожная станция. Пересядем на поезд – и мы на месте. На душе стало легче. А в мыслях всё перемешалось. Как-то начнётся эта новая мирная жизнь? Я никогда раньше не был в Томске. Но знал, что город старинный. Возник вопрос, где моей семье лучше жить: вернуться в Москву или остаться в Томске. Сомнительно, чтобы наша московская квартира осталась за нами. Но сейчас мой путь лежал в Томск.

Это так важно, что где-то продолжает существовать то, чем ты жил. И обычаи… И семейные праздники. И хранящий воспоминания дом.

Самое важное – жить для возвращения. Юля была для меня тем домом. Где бы она ни была, в Томске или Москве, где бы меня ни носило, она была хранилищем моего дома.

Столько лет, столько зим где тебя носило?

Нам повезло. Мы встретили Арсения. С ним прилетели на Берелёх. Самое удивительное, нам не пришлось путешествовать по Колымской трассе. С Берелёха летел грузовой самолёт на Иркутск. Наш друг Арсений договорился. Мы полетели на Иркутск. Летели в общей сложности шестнадцать часов. Через каждые четыре часа остановка на заправку самолёта. Нас болтало. Самолёт то подбрасывало вверх, то он ухал вниз в воздушную яму. Хорошо, что мы надели чукотские костюмы. Лётчик предупредил: будет холодно. С Иркутска мы пересели на поезд. У нас было около полутора суток для общения и прощания. Столько шёл поезд до станции Тайга, откуда идёт ветка на Томск.

Мы удобно устроились в купе. Проводник принёс горячий чай.

– Я надеюсь, что наше рабство окончилось, – сказал Лев.

– Лев, мы столько лет знаем друг друга, а я только сейчас увидел тебя по-настоящему. Никогда не ожидал узнать тебя с этой стороны.

– Это с какой же именно? – спросил он удивлённо.

– Я не знал, что у тебя голос настоящего артиста. Я не знал, что ты такой творческий человек. Я не знал, что в отличие от меня ты не тратил время зря, когда мы жили у чукчей. Мне только сейчас открылись прекрасные качества твоей души и разум человека, которым можно гордиться.

– Ну, милый, ты из меня сделал конфетку. Всё вполне объяснимо. Всё естественно. Мне просто повезло.

– Расскажи, где и когда тебе везло.

– Мне повезло с самой ранней юности. Я родился в семье, которая занималась искусством. Ведь ювелир – это художник. Так как этим занимались многие поколения предков, то у меня это было в крови. Мой дед ввёл меня в «школу разума», когда мне было двенадцать лет. Есть такая школа, изотерическая. Опыт жизни помог мне избавиться от многих утверждений эзотериков. Но основное я взял. Основной правило жизни: здоровый и чистый ум в здоровом и чистом теле. Меня отталкивают притязания оккультистов, эзотериков на связь с высшими силами. Но нельзя отрицать непрестанные усилия познать не всегда познаваемую истину. Жизнь нас учит обучать свой разум, использовать и развивать его возможности. Согласись, что это не частое везение в этой жизни.

– Я преклоняюсь перед твоим дедом. Он дал тебе не просто основы. Он дал тебе основное направление жизни, тогда как власти его сломали. Ты попал в тюрьму по причине участия в одном из изотерических обществ?

– Совершенно верно. Но сейчас я понимаю, что все испытания, выпавшие мне на долю, в конечном итоге были только полезны. Я никого не кляну, даже своих мучителей. Они в итоге получили то, что им причиталось.

– Лев, а я кляну своих мучителей. В основном не за себя, а за те тысячи человек, которые, пройдя через мучения, кто погиб, а кто потерял человеческий облик. Я не могу без содрогания вспоминать наше пребывание в лагере, золотой забой. Я кляну тех, кто создал лагеря смертников. Я кляну фашистов.

– Я говорю не об этом. Я говорю только о том, что определило лично мой путь. Война – жестокое, немилосердное, отвратительное порождение человечества. Я попадаю в партизанский отряд. И здесь мне открылась возможность отвлечь людей от горьких мыслей, дать им отдохновение. Я начал петь для людей. За это я получил их благодарность. А уж когда я попал в среду так называемых рокоссовцев, то песня мне помогла чрезвычайно. Меня считали парнем, не способным участвовать в противоправных действиях. А потому не приглашали грабить магазины и население в Китае. Кстати, наше командование объявило, что обращение с населением должно быть корректным. Но многих это поначалу не вразумило. Всё пришло в норму, когда особенно ярых расстреляли, несмотря на награды и прошлые заслуги.

– Расскажи мне, как это было.

– Я тебе расскажу, как мы ехали на Чукотку. Война с Японией закончилась. Все ожидали, что вот-вот отпустят домой. А нас затолкали в вагоны. Ну, думаем, наверно, с американцами воевать будем, и нас бросают на захват Аляски. Они же не зря нас пугали атомной бомбой над Хиросимой и Нагасаки. Сталин не испугался. Молодец. А нас послали укреплять наш Чукотский край.

– Послушай, Лев, эта операция была засекречена. В газетах об этом ни строчки не писали. И до сих пор эти объекты секретны.

– Боже мой, а ты хочешь, чтобы мы трепались о своих оборонительных объектах. Ты там был. А что ты видел, кроме людей и воинской части? А ведь нас взяли около огневой точки. Там на всех вершинах сопок – огневые точки зенитных батарей.

– И тем не менее американцы поздравили с окончанием строительства секретного военного объекта.

– То забота американцев. Да и нам выгодно, что они знают, что почти вся Америка накрыта нашим оружием. Может, успокоятся. Понимают: если полезут, мы их жахнем. Как там в нашей песне: «чужой земли мы не хотим ни

– Слушаю тебя внимательно.

– Значит, так. Везли нас из Манчжурии через Харбин, Гродеково, Владивосток. То, о чём я сейчас расскажу, произошло на станции Галенки, перед Уссурийском. Кто-то сказал: «Братва, сейчас подъезжаем к Уссурийску. На станции Галенки продовольственные склады. У нас оружие. Страху нагоним. Бери, что хочешь и сколько хочешь». По вагону пронеслось: «Ура!» Кто-то схватился за стоп-кран. Поезд остановился. Комендант эшелона стал выяснять причину, успокаивать. Куда там! Народ без тормозов, отчаянный. Выставили пулемёты и пошли грабить склады. Как усмирить разудалых парней? Они вооружены. Тогда комендант эшелона вызвал танки. Несколько танков загнали братву в эшелон. И потом понеслись. Нас нигде не задерживали, готовили пути заранее. Со станций удаляли женщин. Народ был одичавший, истосковавшийся по женской ласке. Около десятка эшелонов шли друг за другом. Разгружали на Мысе Чуркин во Владивостоке. Отгоняли паровоз и быстро отправляли на Диомид. Там колючая проволока, вышки. Стерегли, как зэков. Быстро погрузили на суда, караван сопровождался конвойными судами. Привезли всех рокоссовцев не в лагеря ГУЛАГа, а нести воинскую службу. Вот теперь у тебя полное представление о моей службе на Чукотке. Спасли меня от паханов мои песни. Но надо сказать, братков было не так уж и много, как выяснилось потом. На Чукотке они распугали чукчей. Насиловали женщин прямо на улице. Это на первых порах. А потом генерал Олешев навёл порядок. Но чукчи всё равно уже пуганые.

– Лев, я смотрю, что пока я спокойно жил на Кадыкчане, ты хлебнул горького. Жаль с тобой расставаться, друг ты мой сердечный, очень жаль. Всё-таки нас очень многое связывает.

– Ты пиши мне. Вот адрес твоей жены. Я пока не знаю, где буду жить. Напишу на этот адрес. Надеюсь, ты там и останешься.

– Я тоже очень надеюсь, но не уверен.

Мне хотелось высказать Льву, что было у меня на душе перед расставанием.

– Лев, я так благодарен тебе за нашу дружбу. За то, что ты принимаешь меня со всем, что во мне есть. Ты не судишь меня. На что мне друг, который будет судить меня? Меня тянет туда, где я чист.

– Но ведь это взаимно. Ты тоже не судил меня, мы всегда помогали друг другу. Так уж сложилось, что наши судьбы были связаны. Мы расстаёмся, но дружба от этого не теряется. Давай немного помолчим и не будем скорбеть. Наши длинные думы всегда будут с нами.

На станции Тайга мы с Лёвой попрощались. Я был очень огорчён нашей разлукой.

* * *

Скоро я увидел Томск. Адрес семьи я знал. Мне сообщил его Лёва. Я постучал в двери. Мне открыла Юля. Худенькая, смуглая, с огромными удивлёнными и одновременно печальными глазами; лёгкие морщинки у глаз и выразительно изогнутых губ, лицо обрамлено облаком кудрявых поседевших волос.

Я стоял в дверях и молча смотрел на Юлю. Она смотрела на меня и тоже молчала. Потом медленно начала оседать. Я подхватил её, внёс в квартиру, уложил на диван. Сам не раздевался и не снимал рюкзак. Ждал, когда она очнётся и что скажет. По дрожанию век я понял, что она очнулась, но глаза открывать не спешила. Потом, видно, набравшись мужества, быстро открыла глаза, резко села, спросила:

– Где тебя носило столько лет? Я знала, что ты жив. Мне не надо было об этом сообщать. Я знала.

– Юля, мне уйти?

– Нет. Раздевайся. Пока гостем будешь, а там решим.

Не так я представлял нашу встречу. А чего я ожидал? Я ушёл из дома в тридцать восьмом году. Сейчас на улице был пятьдесят первый. Где меня носило тринадцать лет? Вопрос вполне законный.

Я снял рюкзак. Повесил куртку. Юля встала, подала мне тапочки.

– Умывайся, проходи на кухню. Я наварила борща. Поешь с дороги. А там поговорим.

Юля говорила совершенно спокойно, как будто не было обморока, не было этих тринадцати лет. Вот я пришёл домой с работы. Надо накормить, расспросить, обогреть. Хотя на счёт «обогреть» был большой вопрос.

Я подчинился взятому ею тону. Сейчас я подчинился бы всему. Внешне спокойно я сел за стол, но ложка в руке предательски дрожала. Юля это заметила. Поставила передо мной тарелку с борщом, тарелку с хлебом, маслёнку.

– Мажь хлеб маслом и ешь. Я подожду в комнате.

Когда-то я очень любил Юлины борщи. И сейчас было удивительно вкусно. Я быстро съел тарелку борща и не заметил, как зашла Юля. Передо мной стояла другая тарелка: котлета с картофельным пюре.

Я удивлённо посмотрел на Юлю. Она улыбнулась.

– Сегодня ночью ты приснился мне. И сказал, что очень хочешь моего борща и котлет с картофелем. Сон был настолько убедительным, что я взяла и приготовила. Оказалось, сон в руку.

Я съел второе. Выпил чай. Почувствовал, что отяжелел. Поднялся.

– Спасибо, Юля. Всё очень вкусно.

Я пошёл за Юлей в комнату. Она указала на диван. Сама села в кресло.

– Ты, очевидно, ожидал, что я сразу брошусь тебе на шею? Но я не артистка. Мне не нужна ложь. Я прекрасно понимаю, что за столько лет я не была единственной женщиной в твоей жизни. Ты не присылал вестей. За всё время ко мне приходили от тебя два вестника. Женщина из Москвы, Мария. Она сказала, что ты осуждён как «враг народа» и находишься в лагере на Колыме. Я обрадовалась, что ты жив. Многих расстреляли. Через год пришёл какой-то чукча. Сказал, что ты на Чукотке, с лагеря сбежал. Скрываешься. Я ожидала хоть каких-то вестей. Началась война. Война окончилась. Тебя не было. Мне было очень трудно. Я вышла замуж, но замужество было неудачным. Мы разошлись. С сорок восьмого года я живу с сыном. Вот кратко всё. Теперь ты рассказывай.

– Значит, ты знаешь, что я был в бегах на Чукотке. Началась война. Я ушёл на фронт. Был ранен. Попал в плен. Бежал. В Берлине участвовал в отряде Сопротивления. Выполнял различные поручения нашего разведчика. Война окончилась. Я явился к своим, рассказал о плене. Меня отправили на Колыму спецпереселенцем. Разведчик, с которым я работал в Берлине, погиб. Я решил, что не надо отягощать твою жизнь. Один раз ты уже была женой «врага народа», теперь тебе предстояло быть еще и женой «предателя родины». Я не стал ничего сообщать о себе. Но недавно обстоятельства изменились. Из Берлина в Москву приехал человек, который знал, что я солдат своей родины. Меня реабилитировали и наградили орденом. Я решил вернуться к семье. Безусловно, у меня были женщины. Это большой промежуток времени. Я могу тебе сказать, что это были замечательные женщины. Одна из них вышла замуж, вторая погибла. Третья осталась на Колыме. Отпустила меня к семье. Мы с ней так договаривались. Вот кратко моя жизнь. Я не могу брать на себя всю вину за случившееся. Но я всё равно прошу у тебя прощения. Если скажешь – уйди, я уйду. Если скажешь – останься, я останусь. Где бы я ни был, ты и дети были моей семьёй, я всегда стремился вернуться домой, к вам. А сейчас мы встретились как чужие. Сумеем ли мы это преодолеть? Нужно ли это преодолевать? Решать тебе.

Во время моего рассказа Юля менялась на глазах. Сейчас она сидела на диване вся сжавшаяся, превратилась в комочек,

Как мне было её жалко в этот момент! Моя Юля, моя заботливая жена, мой крепкий когда-то тыл. Как она исстрадалась, как измучилась! Я больше не мог это видеть. Я вытащил её из кресла, посадил себе на колени, как маленькую, гладил по голове, укачивал. Мне не стыдно в этом признаться, я тоже плакал. Я прижал её к груди, и она сидела, не шелохнувшись. Так мы сидели и плакали, и уходило в прошлое отчуждение. Она была моей девочкой. Я прятал лицо в её пушистых кудрявых волосах.

– Юля, Юлечка, девочка моя, может быть, мы сумеем отогреться друг около друга? Может быть, мы проживём вместе остаток нашей жизни? Ведь мы ещё не старые. Ты ничего не говори. Просто оставь меня пока здесь. Если я буду тебе в тягость, скажи. Я уйду. Но не плачь, не страдай. У нас ещё будет радость в жизни. Я держу тебя на руках и принимаю как родного, близкого человека. Ты такая маленькая, мой птенчик. Я буду тебя защищать. Буду укачивать перед сном. Буду петь тебе колыбельную.

Я вытащил из кармана платок и вытер ее и свои слёзы.

– Ты помнишь нашу колыбельную? Я её спою.

И я тихо стал ей напевать: «День прошёл. Угомонились папы, мамочки и дети. В доме тишина. Вот погасли все окошки. Сны шагают по дорожке. Льёт свой свет луна». Ты помнишь, как мы пели её своим детям? Кстати, уже начинает темнеть. Сын скоро придёт?

– Очень скоро. Надо ужин приготовить.

Юля вскочила и побежала на кухню. Я оглядел комнату, поставил в угол свой тяжёлый рюкзак. Комнат было три. Дом был старый, деревянный. Квартира требовала серьёзного ремонта.

Раздался звонок. Юля побежала к двери. Я взял себя в руки. Встреча с сыном требовала присутствия духа. Юля мне помогла.

Но я чувствовал, что сын не может мне простить столь длительного отсутствия в его жизни, особенно молчания. Мы не знали друг друга. Юля не лгала ему о моём героизме или исключительности. Он знал, что я был осуждён как «враг народа». Она утверждала, что я не виноват, что меня оклеветали. Она ему рассказала, что я на Колыме, отбываю наказание. Но когда прошла война и столько лет не было известий, а её сердце говорило, что я жив, преодолеть это отчуждение было трудно, почти невозможно. Прошло много времени, пока она смогла принять меня как мужа, как родного человека. И только тогда напряжение покинуло нас. Мы поняли, что жизнь продолжается и она прекрасна.

Последняя любовь

(По мотивам дневника Льва Наумыча Близинского)

На станции Тайга мы расстались с Михаилом Романовым. Оба знали, что судьба вряд ли сведёт нас вместе еще раз. Разве что он приедет в Москву погостить в свой отпуск. Я в Томск не собирался. Я весь был полон Москвой. Мне улыбалась встреча с моим любимым городом. Я знал, что больше ни в какие дискуссии вступать ни с кем не буду. Слишком дорого даётся свобода слова. Квартира, которую я снял перед своим отъездом, оставалась за мной. Все вещи были на месте. Я решил, что пока куплю себе новую квартиру, пройдёт много времени. Поэтому стал сразу наводить порядок, как я любил. Отдельно так и лежал рюкзак с моими фронтовыми вещами. На Чукотке мне выдали новое обмундирование. Но я хранил как святыню то, что было на мне во время взятия Берлина.

Я ненавидел пустыню Гоби, я не мог без содрогания вспоминать войну с Японией. Тому, что мне там открылось о японцах, я не хотел верить. Народ древнейшей культуры не мог быть полностью представлен теми подонками, которых мы встретили в Маньчжурии. Хотелось верить, что пройдёт время и восстановится истина, мудрость народа, искусство и культура, а главное – человечность.

Свои чукотские вещи сохранил. Те, в которых там служил, и те, в которых мы с Михаилом путешествовали в последний раз по Чукотке. С особым трепетом открыл свой берлинский рюкзак. Потная протёртая гимнастёрка напоминала мне о трудности и радости победы. А вот и пилотка. Я погладил её рукой. Как это я её не потерял? Что-то встревожило меня в этой пилотке. Мой палец ощутил что-то инородное – за бортом пилотки лежал кусочек бумаги. Я достал и прочитал. Московский адрес. Вспомнил! Меня окатила горячая волна. Боже мой, когда это было! Как это было!

Тяжелейшие бои в Берлине несли смерть. Каждая улица, каждый дом сопротивлялись до последнего. Днём и ночью наши танки, артиллерия, самолёты превращали в руины нескончаемые ряды берлинских улиц.

Стоял ужасный гул, земля дрожала. И вдруг 2 мая 1945 года наступила тишина. В шесть часов утра гарнизон столицы капитулировал. Боевые действия в Берлине прекратились. Через некоторое время появились указатели улиц на чистейшем русском языке. Полевые кухни раздавали кашу оголодавшим берлинцам.

Я помню, мы шли по какой-то улице. Мне в руки сунули аккордеон. Я заиграл русскую плясовую, образовался круг. Солдаты пустились в пляс. Кто-то из наших потребовал:

– Пой! Пусть звучат наши песни.

Я запел, мне подпевали. Праздник продолжился. Кто-то рядом поставил скамейку, на нее села девушка, наша медицинская сестра Наташа. Мы её все знали и любили. Скольких она вынесла из огня, сколько раненых спасла за это время!

Я устал и передал аккордеон другому. Встал и пошёл, сам не зная, куда. Меня шатало. Где бы прикорнуть, отдохнуть, поспать хоть немного. Я почувствовал, что меня ведёт под руку женщина и взглянул на неё.

– Наташа, я очень устал. Где бы найти место, хотя бы минут на десять прикорнуть.

– Пойдём, пойдём, милок, со мной.

Она привела меня в какую-то комнату.

– Здесь наша резиденция. Дом большой. Есть свободные комнаты.

Она подвела меня к кровати.

– Можешь даже раздеться. Ложись, отдохни. А я пока добуду еду.

Я лёг. Тут же провалился в сон. Она меня закрыла. На дверь повесила записку: «Занято. Наташа».

Когда я проснулся, Наташа сидела рядом. В руках у неё был котелок с кашей. Я набросился на еду. Напился воды.

– Ну вот, ты жив. Я давно за тобой наблюдаю. Нравишься ты мне. Как услышу, что поёшь, всё бросаю и слушаю. Голосом тебя бог наградил таким душевным. Когда поёшь, я любуюсь тобой.

Я знал, что внешность моя не для девушек. Об этом и сказал Наташе.

– Наташа, я ведь некрасивый. Женщинам не нравлюсь. Как ты можешь любоваться? Чем?

– Ну и дурак же ты! Мне моя бабушка говорила: «Наталья, в мужчине красота не главное. Если он будет чуть лучше обезьяны, уже хорошо. Главное, чтобы он душевный был. Чтобы любил и защитить сумел, в обиду не давал». В тебе всё есть, душевность и сила. И внешне ты намного лучше обезьяны. А для меня вообще красавец. Я ведь любуюсь не внешностью твоей, а душой. Это важно.

– Спасибо, Наташа. Жаль, что времени у нас нет, хотелось бы оказать тебе достойное внимание. Но война вроде окончилась. Скоро вернёмся домой. Я так соскучился по Москве!

– Ты москвич?

– Да вроде бы москвич. Только в армию я ушёл с Колымы, из лагеря.

– За что сидел? Надеюсь, не за воровство и не за грабёж? Уж больно ты не похож на пахана.

– Нет, Наташа. Сам

Больше мы с ней ничего не выясняли. Милая, хорошая, доверчивая девушка. Она по-матерински погладила меня по голове.

– Буйная головушка, сколько же выстрадал ты, пока дошёл до Берлина! Вся душа твоя песней выходит. Я люблю песни твои душевные и тебя люблю. Давно люблю.

Я ничего не мог сказать. Я относился к Наташе с уважением и с любовью. Но это была любовь – признание её материнского отношения к нам, к тем, кого она вытаскивала с поля боя. Она часто говорила, что бабушка заговорила ее от пуль, и не боялась, лезла в самое пекло и выносила раненых. Сейчас я боялся обидеть её своим молчанием. В то же время я не мог ей врать.

– Молчи, – сказала она. – Молчи и закрой глаза. Я по ним всё читаю.

Я послушно закрыл глаза. Через минуту я почувствовал её рядом.

– Сегодня ты будешь моим. Тебе будет хорошо, – прошептала она. – У нас есть полчаса свободного времени. Это божий дар. Через полчаса ты должен будешь уйти к своим, в свою часть.

Она прижалась ко мне. Не передать, что я почувствовал. Действительность ушла в сторону. Такая женщина – это действительно божий дар. Сознание улетело, осталось только блаженство, только вихрь, сгусток энергии, который надо было отдать. И она щедро принимала, и щедро дарила сама себя. На миг я потерял сознание. Когда очнулся, мир уже был другим. Но у нас было всего полчаса свободного от обязанностей времени. И они прошли.

Наташа сама следила за временем. Она подала мне одежду. Пока я одевался, она нацарапала огрызком карандаша адрес, засунула бумажку в пилотку.

– Вот. Только не забудь, только не потеряй.

Мы так торопились, что даже не поцеловались на прощание.

Она мне сунула эту записочку с адресом в пилотку.

– Умоляю тебя: в любом случае сохрани пилотку. Там мой московский адрес. Мало ли что с нами случится. В любое время приходи по этому адресу. Я буду ждать.

Мы расстались с Наташей. Думали, ненадолго, а расстались на много лет. Я сидел и вспоминал, прижимал к себе пилотку.

Началась моя московская жизнь. Надо было восстановить знакомства. Иначе не будет заказов. Надо было много работать. Иначе не будет своего жилья.

В свободное время я просто ходил по московским улицам. Я любовался своей Москвой. Возобновил походы в театры, в музеи, на выставки. Любовался московским метро, его пассажирами. Мне было очень хорошо, хотя и одиноко. Записку из пилотки я положил на божничку. Моя бабушка делала такую полочку с иконами в переднем верхнем углу парадной комнаты. Полочка застилалась белыми вышитыми льняными полотенцами. На полочке стояли иконы. Перед ними ставилась лампада. Я сделал себе такую полочку. По вечерам зажигал лампаду. В комнате был полумрак. Хорошо мечталось.

Иногда я доставал эту записочку с адресом. Вспоминал и мечтал о встрече. Шесть лет прошло. И я всё-таки решился. Улица Гоголя – это же Арбат, недалеко от памятника Пушкину. Был вечер. У памятника собрались поэты. Я постоял. Послушал. Пошёл на улицу Гоголя. Нашёл нужную дверь. Позвонил.

– Мама! – услышал я. – К нам звонят. Я открою.

– Я сама. Ты беги на кухню, ужинай.

Дверь открылась. На пороге стояла Наташа. Я узнал её тотчас же. Она была в красивом платье, длинные волосы красиво причёсаны. Совсем не такая, как тогда в Берлине: в форменной юбке, гимнастёрке, в сапогах, с короткой стрижкой. Мне стало неловко, как будто я нарушил мирное течение жизни этой семьи.

– Здравствуй, Наташа. Извини. Я, наверное, не вовремя. У тебя семья. Ты куда-то торопишься?

Наташа ошарашенно смотрела на меня.

– Боже мой, Лёва… – прошептала она. Потом закричала неожиданно громко: – Лёва!

Она буквально захапала меня двумя руками и втянула в прихожую, быстро захлопнула дверь.

– Боже мой! Ну, скажи, сколько лет можно тебя ждать? Ведь у нас сын скоро в школу пойдёт!

– Сын? Как сын? Откуда?

– А ты не знал, что в день капитуляции Берлина сделали сына? Это самое прекрасное, чем можно отметить подобный праздник! Столько людей погибло, а мы сделали сына. И я горжусь этим! Каждый год я отмечаю этот праздник. И сегодня мы отметим его вдвоём. Ура! Я сумасшедшая, но счастливая. Снимай пальто. Идём знакомиться с сыном.

Она взяла меня за руку. Мы вошли на кухню. Сын уплетал за обе щёки.

– Садись. Да куда ты в угол садишься? За стол садись, в центр.

Я покорно выполнил приказ и в восторге смотрел на эту женщину. Вот это напор! Как я мог сомневаться в необходимости этой встречи? Как часто моя неуверенность в себе меня подводила!

– Наташа, знакомь нас скорее, – попросил я. Опять неуверенно, как будто сомневался.

– Владимир, прекрати жевать! Ну вот, молодец. А теперь слушай меня. Ты помнишь, я тебе рассказывала недавно о герое войны. Вот он, твой папа. У тебя тоже есть свой родной папа. И в детском саду ты им всем можешь об этом сказать. Тебя никто не может больше называть безотцовщиной. Ты меня понял?

Мальчик удивлённо смотрел на меня. Внешне я никак не походил на героя войны. Потом, решив про себя, что если мама говорит, то это так и есть, он слез со стула. Солидно вытер рот и руки салфеткой, подошёл ко мне и подал руку:

– Владимир.

Я пожал его руку, а потом, повинуясь внезапному порыву, подхватил его на руки и звучно поцеловал в щёку.

– Сыночек мой, мой большой сыночек! Я буду очень тебя любить.

– А почему будешь? Разве сейчас ты меня уже не любишь?

– Люблю. Но буду ещё больше любить. И маму твою буду любить ещё больше.

– Ты больше не уедешь так далеко?

– Я очень надеюсь. Кажется, я уже больше, чем полмира, обошёл.

– Тогда заключаем договор.

Он подал мне руку, и я её пожал.

– Теперь в ванну и спать, – строго сказала Наташа.

Владимир слез с рук и, вздохнув, пошёл в ванну. Через несколько минут мать вынесла его на руках, закутанного в большое полотенце.

– Лёва, посиди в комнате. Я скоро.

– Нет, мама. Разреши ему пойти в мою комнату. Ну, пожалуйста. Ты же говорила, что наш папа хорошо поёт. Споёшь мне немножечко? – теперь он умоляюще смотрел на меня.

– Если мама разрешит. Только я пока колыбельную не сочинил, – ответил я.

– Мне не надо колыбельную. Я уже большой. А ты спой «Землянку». Мама говорила, что это твоя любимая.

Я с признательностью смотрел на Наташу. Я не ожидал этого и проглотил неожиданно подступивший к горлу комок.

Мы вошли в детскую – крошечную, но такую уютную и ухоженную! Рядом с детской кроватью стоял стул.

Наташа достала пижаму, помогла Владимиру надеть ее. Уложила, укрыла одеялом.

– Сегодня ты сядешь на мой стул. Мы вместе тихонечко споём.

Мы тихо спели песню. Малыш повернулся к стенке носом, сказал:

– Спокойной ночи. У меня есть папа.

Мы вышли.

– Ну что ж, пойдём, выпьем чаю и поговорим, – сказала Наташа.

Мы сели за стол. Я не знал, что говорить. Всё было настолько неожиданно. Это была красивая сказка: вроде бы всё реально, но неубедительно. Мне было стыдно. Я не мог понять и принять эти события. Что человеку нужно? Вот достойная всяческих похвал, всяческой благодарности женщина. Я очень короткое время был с ней, не более получаса. И вдруг через шесть лет я узнаю, что у нас растёт сын. Я шёл по этому

– Я должна тебе всё объяснить. Но прежде я хочу тебе показать вот это.

Наташа подала мне документ. Свидетельство о рождении Трофимова Владимира. В графе отец – прочерк.

– Обрати внимание на дату рождения.

Я прочитал: 2 февраля 1946 года.

– Сколько надо времени, чтобы выносить ребёнка?

– Как сколько? – пожал я плечами. – Девять месяцев.

Наташа засмеялась.

– Со 2 мая до 2 февраля как раз девять месяцев. Ты посмотри, парень отсчитал эти девять месяцев и родился день в день. Он настолько правильный, настолько понятливый и послушный малыш, что мне с ним легко, хорошо. Наверное, ты такой был в детстве. Я очень вредная с детства. Мне с детства море по колено. Я и под пулями не трусила. У меня была уверенность, что меня все снаряды минуют. Теперь ты веришь, что он наш сын? Только твой и ничей больше. Я понимаю, что ты не думал обо мне. Где ты был шесть лет? Я ни в чём не упрекаю тебя. Мы друг другу ничего не обещали. Я сохранила ребёнка для себя, тебя не спрашивала и, естественно, не могла спросить. Просто мы ничего не знаем друг о друге. Мне было легче помнить тебя. У меня был твой подарок. А у тебя только записка с адресом, которую я засунула тебе в пилотку. Ты пришёл, значит, ты её сохранил? Расскажи.

– Я был отправлен на Восточный фронт, на войну с Японией. А после победы погрузили на суда и увезли на Чукотку. Там я служил ещё три года.

– Так ты уже два года в Москве! И почему сейчас ты решил вспомнить обо мне?

– После демобилизации я жил в Москве приблизительно полгода. Мой друг был сослан на Колыму. Мне удалось встретить человека, женщину, которая помогла ему бежать из плена. Она рассказала, что он работал в Берлине вместе с нашим разведчиком, принимал участие в отряде Сопротивления в Берлине. Она помогла, и его не только освободили, но и наградили. Этим я был занят. Ездил к другу на Колыму, отвёз ему документы. Приехал в Москву недавно. Раскладывал свои вещи и случайно нашёл пилотку с твоим адресом. Боялся идти, ведь за это время ты вполне могла выйти замуж. У тебя могла быть семья, дети. Потом одиночество допекло. Я решил проведать. И вот я здесь, и просто съехал с катушек.

– Я тебя понимаю. От меня можно съехать с катушек. Замуж меня не взяли, хотя я очень хотела иметь семью, мужа. Конечно, я не надеялась на тебя. И даже не думала, что когда-нибудь мы встретимся. Сыну действительно рассказывала, что его отец герой. Нашлась дура-воспитательница, стала спрашивать детей о папе. Мой мальчик сказал, что у него нет папы. Она говорит: «ясно, безотцовшина». Ну а детишки в пять-шесть лет сообразительные. Подхватили. Стали дразнить его безотцовщиной. Мальчишка понял, что это такое. Пришёл домой в слезах. Я ему сказала, что у него есть отец и что он герой. Когда кто-то в детском саду снова назвал его безотцовщиной, он им сказал, что у него есть отец, что он герой. Над ним снова стали смеяться, что он врун. Он весь день плакал. Я его еле успокоила. Мы гуляли с ним по городу. Только пришли, я ещё не успела переодеться, тут ты и пришёл. Когда я увидела тебя на пороге, я думала только о своём сыне. Я ведь не бросилась тебя расцеловывать. Я не ждала тебя эти шесть лет. Но я должна была показать сыну его отца. Я тебя чуть не схватила в охапку, втащила и захлопнула дверь. И только сейчас я понимаю, что не имела права так делать. Пожалуйста, извини меня. Я сама не знаю, как быть дальше. Завтра как-то надо разговаривать с малышом.

– Во сколько вы идёте в детский сад? Я хочу его проводить туда вместе с тобой. Надо положить конец его прозвищу. Я ему обещал никуда не пропадать. Ты ведь не против, чтобы я его опекал? Позволь. Я очень хочу.

– Хорошо. Приходи к восьми часам утра. Мы его вместе проводим в детский сад. А сейчас иди.

Наташа открыла дверь, улыбнулась мне на прощание. Дверь за мной мгновенно захлопнулась. Я прислонился к стенке. Постоял, потом медленно двинулся на улицу.

Теперь я не смотрел на прохожих, не любовался улицей. Меня переполняли другие чувства. У меня есть сын! Я больше не одинок! У меня есть сын! Когда я взял его на руки, я ощутил в своём сердце любовь. Я обещал его любить. А он был уверен, что я уже его люблю. Дети понимают больше нашего. Конечно, любовь к детям заложена в нас изначально. Я не имею права его травмировать, исчезнув из его жизни. Как я благодарен Наташе, что она родила моего сына. Конечно, нам надо было бы жить вместе. Но полюбит ли она меня? С моей первой женой нас поженили, когда я был ещё мальчишкой. Её просто выдали замуж. Она не полюбила меня, а я не полюбил её. Мы просто жили вместе, подчиняясь обстоятельствам. Я хранил ей верность в силу традиций, в силу воспитания. Когда я узнал, что она вышла замуж, то был рад за неё. Моя чукчанская жена Келена разбудила во мне сластолюбие. Она перевернула во мне все представления, образовала меня, как женщина может образовать мужчину. Но я знал, что моя внешность не вызывает у женщин страсти.

Наташа, наверное, просто пожалела меня. Она полюбила мой голос. В тот день, День Победы, мы были в состоянии какой-то эйфории. Хотелось всех целовать, дарить радость. Поэтому я лихо играл на аккордеоне, и пел, как никогда. Душа пела. А что сейчас? Она не была нежна. Она выпроводила меня сразу же, как мы кое-что выяснили. Ну да бог с ним. Время покажет. А вот мальчика надо беречь. Завтра оденусь очень тщательно, нацеплю все награды. Пусть поверит, что его папа – герой войны. С этими мыслями я возвратился домой. Попросил у знакомого ювелира на утро машину. Утром максимальное внимание уделил своему туалету и одежде. Надел все награды. Мне надо было подтвердить утверждение Наташи, что я – герой. В восемь часов я был около дома. Наташа с мальчиком как раз выходили на улицу.

– Здравствуй, Наташа. Здравствуй, Владимир.

Я подхватил его на руки, поцеловал в щёчку. Усадил их на первое сиденье, и мы покатили. Вовка был ошарашен.

– Папа, это твоя машина? Ты будешь меня возить? Как здорово!

Мы подъехали к детскому саду. Когда вошли в группу, его глазёнки сияли.

– Здравствуйте! – сказал он громко. Подошёл к воспитательнице. – Вот мой папа. Я не врал. Он герой! Смотрите, сколько у него наград! Я не безотцовщина! – сказал он с вызовом.

Воспитательница смешалась. Я видел, что ей было стыдно. Она не представляла, что её слова так сильно задели мальчика.

Как часто мы, взрослые, не вдумываемся в суть наших слов. А воспитатели детского сада общаются с нежными чистыми душами наших детей. Туда надо брать умудрённых, душевно чутких. А идут часто просто девчонки, да ещё троечницы.

Я влез в долги, но машину себе купил. В выходные дни мы с Наташей куда-нибудь ходили с сыном: в кино, цирк,

– У меня завтра день рождения. Я хочу отметить его в ресторане. Пригласила сослуживцев. Владимира отведу к маме. Ты заедешь за мной? Я тебя приглашаю.

– Конечно.

Это было интересно. Во-первых, я должен был заехать за ней. Значит, любовника у неё нет. Во-вторых, я смогу ей подарить ценный подарок. Когда мы с Михаилом работали у Берга на прииске Фролыч, я сделал для своей жены чудесный гарнитур. Но поскольку она уже вышла замуж, он ждал подходящего случая. Мне очень хотелось выразить Наташе свою благодарность за сына. И вот этот момент наступил.

В назначенное время я подъехал к Наташиному дому. Я взял привычку тщательно, не броско, но модно одеваться, применять ненавязчивый и классный парфюм. Если внешность меня подвела, то её надо чем-то компенсировать. Я поднялся на второй этаж и позвонил. Наташа открыла дверь и отступила на шаг.

– Ну, ты выглядишь на все сто. Я, конечно, тоже старалась, но мне до тебя далеко.

– Позволь мне кое-что добавить к твоему наряду, – сказал я вкрадчиво. И вручил ей нарядную коробочку. – Открывай.

Наташа открыла. Минуту смотрела. В глазах появился восторг. Но потом они погасли.

– Это очень дорогой подарок. Я не могу его взять.

– Наташа, этот подарок я сделал сам. Я сразу намерен был подарить его самому дорогому для меня человеку. Ты родила мне сына. Ты даже не можешь представить, как я благодарен тебе за это.

– Как сам? А ты кто?

– Ты ни разу не поинтересовалась моей специальностью. Я ювелир, потомственный ювелир. Прими, пожалуйста, мой подарок. Он не дорогой. Ты стоишь большего. Надень это сейчас.

Мы вместе надели колье, диадему, кольцо. Не смогли надеть серьги. У Натальи не были проколоты уши.

– Боже мой, Лёва! Ты, оказывается, не только герой. Спасибо тебе.

Впервые после нашей московской встречи она нежно обняла меня и поцеловала в щёку. Мы вышли. Было ощущение, что я веду под руку девушку, которая не знает, как целуют мужчину.

В ресторане подруги воззрились на Наташу.

– Ну, Наташка, ты даёшь! Где всё это откопала? Взяла напрокат?

Они вертели её, цокали языком, были в восторге и не скрывали своего удивления.

– Ну что вы, девчонки, как дикари. Познакомьтесь с моим другом. Это он мне подарил.

Мы сели за стол. Подруги оказались весёлыми, шумными девчонками. Обе работали вместе с Наташей продавцами в магазине. Их парни старались поддержать веселье.

– Так за что тебе твой друг подарил драгоценности?

– Как за что? Он отец моего сына.

– Так ты же не замужем?

– Нас разлучила война. И только недавно мы встретились.

Подруги закричали «ура». Полезли целоваться, поздравлять. Вечер закончился торжественно. Все были уверены, что в ближайшее время предстоит свадьба. Я усадил всех в машину и развёз по домам. Подъехали к дому Наташи.

– Пригласи меня попить чаю. У меня горло пересохло, – попросил я Наташу.

Как хорошо было у неё дома – тихо, спокойно, уютно, прибрано. Мы прошли на кухню. Она заварила чай из каких-то своих трав.

– Эти травы я собираю летом на даче у мамы. Потом составляю из них букет чая с особым ароматом. Попробуй мой праздничный именинный пирог. Я испекла, чтобы отметить день рождения с сыном.

– Спасибо. Ты помнишь, чем кормила меня в День Победы? Каша была ужасная. Но я такой был голодный, что съел её и даже не спросил, ела ли ты хоть что-нибудь. Вообще как ты могла обратить на меня внимание?

Наташа ничего не ответила по этому поводу, только сказала:

– Спой мне. Потихоньку спой любую песню тех лет. Спой «Тёмную ночь»…

Я спел. Потом увидел гитару. Взял её в руки, стал наигрывать, спел ей ещё романс.

– Наташа, я не хочу уходить. У тебя так хорошо. Я понимаю, что не пара для тебя. Ты – красавица, а я – урод. Ни лицом, ни ростом не вышел. Полноват, лысоват. Но ведь ты обратила тогда на меня внимание.

– Господи, Лев, ты просто помешан. Ты не красавец, но ведь не урод. И я тебе тогда ещё говорила, у тебя душа красивая. Мне дано её видеть.

Она подошла ко мне. Заглянула в глаза.

– Мне, как и тогда, придётся брать инициативу в свои руки. Ты помнишь, как это было тогда? Я была счастлива.

– В свои руки? – мне стало весело и просто. – Ты не знаешь меня настоящего.

Я моментально и крепко обнял её. Поцеловал в губы так, что она задохнулась. Ещё, ещё целовал, не давая рта раскрыть. Потом взял на руки и принёс в спальню на кровать. Она смеялась.

Всё было, как в первый раз. Утром мы всё повторили, и ещё раз повторили. И во мне родилась любовь к моей жене и матери моего ребёнка. Как написано в Библии: двое стали одним.

Я был счастлив не только в первое время, не только в начале нашей совместной жизни. Я был счастлив всё время нашей жизни. Вначале это было узнавание. Было важно знать, кто что любит, какие совершал и совершает поступки, какие любит книги, какую музыку любит и как воспринимает. Было множество неожиданных нюансов, узнаваний, интересов. Потом возникли общие привычки. Наш сын пошёл в школу. Наташа больше не беременела. Я не мог понять, почему. Выяснилось, что на Чукотке я получил дозу.

* * *

Неожиданно за мной пришли из КГБ. Господи, зачем я мог им понадобиться? Невысокий коренастый круглолицый смуглый подполковник сурово взглянул на меня, спросил:

– Ваше имя, отчество.

– Близинский Лев Наумович.

– Вы служили на Чукотке в 1946 году?

– Да, после войны в Маньчжурии нас отправили на Север.

– Расскажите мне о первом дне пребывания на Чукотке. Кто был вашим командиром?

– Иванушкин. Капитан Иванушкин. Это боевой, преданный Родине офицер.

– Не беспокойтесь, я знаю.

Я понял, что речь пойдёт о Гудыме, о той подземной лаборатории. Я молчал. Но долго молчать было нельзя. Это же КГБ. Они всё всегда знают.

– Было очень холодно. Необходимо было ставить палатки, делать хоть какое-то жильё.

– Я не про это вас спрашиваю. Бросьте трусить. Это все остальные занялись обустройством. А чем занимались вы с Иванушкиным? Расскажите о лаборатории. Почему ваше подразделение оказалось в лаборатории?

– Мы увидели дорогу. Иванушкин должен был знать, куда она ведёт. Мы торопились. И быстро прибежали к сопке, около неё дорога заканчивалась. Около толстой бронированной двери стояли бочки с горючим. По надписям на них мы поняли, что это немецкие бочки. Медлить было нельзя. Мы взорвали вход и бегом кинулись по подземному коридору. Ворвались в большой зал. Там были люди.

– Много было людей?

– Да, много. Было три немецких офицера. Остальные в плачевном состоянии. Они стояли отдельно у стены. Немцы кинулись к двери дальше по коридору, но мы их не пустили, скомандовали «стоять».

– Команды подавались на немецком языке?

– Да, на немецком.

– Подавали их вы или Иванушкин?

– Иванушкин поручил мне.

– Вы знаете немецкий язык, – он помолчал и оценивающе взглянул на меня. – Но нам сообщили, что допрашивать немцев было некому.

– Я не разговаривал с этими немцами. К тому же немецким языком я владею слабо.

– Да, с этими немцами вы не разговаривали. А с кем вы разговаривали? Куда делись те люди, что стояли

– Один из трёх немцев сказал, что ему необходимо облегчиться, что у него от страха схватило живот. Ему разрешили. Мы не знали, в каком направлении находится сортир. Он подбежал к рубильнику, нажал на него. Произошёл взрыв. Все, кто стоял у стены, были убиты. Там погибли и наших трое ребят. Этого фашиста сразу пристрелили.

– Да, теперь мне понятно, куда делись люди. – Подполковник взглянул на часы. – Видите у стены письменный стол? Возьмите бумагу и ручку и опишите все события, касающиеся вашего пребывания в этой лаборатории. Особенно внимательно и подробно ваш разговор с руководителем лаборатории. Это важно. Я оставлю вас на два часа. Надеюсь, этого времени вам хватит.

Подполковник ушёл. Я остался один. Сел за стол и начал писать. Я понял, что писать надо правду, скрывать ничего нельзя. Неизвестно, кто и что сообщил им об этом событии. Я вспомнил и написал дословно весь разговор с Карлом Мауэром. Я написал, что Карл Мауэр проявлял полную пассивность. Он знал, что его работа обеспечит ему безопасность в любой зоне, в любом государстве: чётко назвал своё имя, сформулировал цель создания лаборатории (для опытного подтверждения его теории психофизического воздействия методов парапсихологии на людей). Он попросил все записать и доложить в наши соответствующие инстанции. Я сообщил, что мы сдали немцев пограничникам. Допроса мы не проводили, так как считали, что это – дело государственной важности, в которое мы не правомочны вмешиваться. К тому же мои познания языка не соответствовали требуемому для этого уровню. Результаты нашей беседы мы не разглашали.

Когда подполковник вернулся, я уже закончил своё повествование. Он внимательно всё прочитал. Кивнул мне и спросил:

– А вы сами понимаете, что такое парапсихология и кто такой Карл Мауэр? Его, между прочим, разыскивала западная и американская разведка, но не нашли. Исчез в неизвестном направлении. Понятно?

– Я никогда не интересовался этой мутью. Сначала вроде было любопытно. Но литературы у нас такой нет, да и время жаль тратить попусту. Я вам всё честно сказал и написал. Больше по этому вопросу ничего не знаю.

– Хорошо, – сказал подполковник. – Можете идти. Но в ближайшее время вы не должны никуда выезжать. Если потребуется, мы вас дополнительно вызовем.

Через месяц меня вызвали для опознания. Через специальное окно мне показали Карла Мауэра. Я подтвердил, что это действительно тот человек, которого я видел тогда на Чукотке. Больше меня не тревожили.

* * *

Я стремился создать для Наташи жизнь без забот и трудов. Вначале она хотела продолжать работать. Я уговорил её немного отдохнуть от трудов праведных. Ей понравилось, и она организовала себе интересную жизнь. Она превратилась в элегантную даму. У неё был свой круг знакомых. Я много работал и редко бывал в этом кругу.

Вовке было уже двенадцать лет.

Однажды я пригласил Наташу в театр. Мы стали собираться. Наташа, как обычно, перед выходом примеряла у зеркала платье, выбирала подходящие украшения.

– Натали, пора выходить. Мы уже должны быть на месте.

Наташа повернулась ко мне. И вдруг я увидел, как её лицо стало бледнеть, она пошатнулась, ухватилась за спинку кресла. Тихо повернулась и села в него.

– Что с тобой?

Меня охватила паника. Я побежал на кухню, схватил стакан, наполнил его водой, накапал валерьянки. Это было моё любимое антистрессовое лекарство. Когда я подбежал к Наталье, она уже сидела прямо. Спокойно приняла из моих рук стакан, выпила.

– Я не знаю, что со мной. У меня как-то мгновенно всё поплыло перед глазами и стало плохо.

Так в мой дом пришла беда – гадкая болезнь рак. Через полгода Наташи не стало. Сына взяла бабушка. Я остался один. Но я верю, что когда придёт моё время, наши звёздочки, моя и Наташина, зажгутся на небе рядом.

Послесловие

Прошло много лет. Большие изменения произошли в нашей стране. Изменился строй, прошла целая вереница людей, стоявших у власти. Изменилась Колыма, изменилась Чукотка. Исчезли лагеря. На их месте теперь гуляет ветер и растёт сорная трава. Это закономерно. Закрылись старые золотые прииски. Но открылись новые. На Колыме по-прежнему добывают тонны золота.

Не золото является главной валютой государства. Золотой запас – это важно для экономики страны. Главное богатство страны – это люди, прошедшие вместе со своей страной через репрессии, войну, лишения, не утратившие своей человечности; люди, выросшие на своей земле, впитавшие ее духовную культуру. Родина для моих героев – это не пустой звук, они отдавали за нее жизнь. Семья – это святое, это начало начал. Дружба – это братство, которое объединяет людей на борьбу с фашизмом. Герой романа создал в своей душе невидимые постороннему богатства. Как говорил поэт Есенин:

Если душу вылюбить до дна,

Сердце станет глыбой золотою.

Особо следует сказать о спецпереселенцах. После всех жестоких событий они усвоили другую тактику. Установить свои порядки на Колыме им не удалось. Но постепенно их жизнь налаживалась. Они строили себе дома, женились, рожали детей. И прежде всего перекрашивались. Дело в том, что когда наша армия освобождала занятые ими территории, бывшие фашистские прихвостни, власовцы, бандеровцы, полицаи часто вступали в ряды нашей армии. Некоторые даже имели награды. Но потом обнаруживалось их истинное лицо, и они загремели на Колыму и в другие не столь отдалённые места. Они стремились устроиться так, чтобы их не узнали, чтобы вернуть себе права граждан страны, которую они предали, чтобы их дети получили возможность свободного выезда с Колымы и поступления в высшие учебные заведения. И вот тут пошёл поток жалоб на несправедливость их осуждения, требования учесть их героизм, преданность стране и так далее. Особенно требования реабилитации усилились после смерти Сталина. Теперь во многих городах стоят памятники жертвам репрессий. Но надо разграничивать память о тех, кто её действительно заслужил, от тех, кто к этому примазался. А таких разбрелось по нашей стране немало.

* * *

Сейчас уже нет посёлка Кадыкчан. Он рос, строился и становился городом. В 1996 году на шахте произошёл взрыв, и посёлок решено было закрыть. Людей выселили, дома законсервировали, отключили от тепла и электричества, частный сектор сожгли. Сейчас Кадыкчан – заброшенный шахтёрский «город-призрак». В домах – книги и мебель, в гаражах – брошенные машины. Заброшен и всеми забыт посёлок Аркагала. Мяунджа ещё существует, но на три четверти пуста.

Мне хочется, чтобы вы, прочитав эту книгу, полюбили этот далёкий и суровый край. Колыма и Чукотка имеют особую суровую северную красоту и достоинство. Я верю, что вы полюбите и оцените моих героев, поймёте их горести, печали, борьбу. А ещё – и это очень важно – вы увидите в них Человека. А Человек – это духовное существо, умеющее радоваться, любить, понимать, думать длинные думы, бороться, защищать, брать на себя ответственность.

Татьяна Беспалова

Бриллианты безымянной реки

© Беспалова Т.О., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

* * *

Дождями изредка омытая,

Лесами хилыми покрытая,

Страна далёкая Якутия,

Как много тайн к тебе влечёт.

Тебя ласкает солнце бледное,

В тебе ютится мошка вредная,

А поперёк тебя, Якутия,

Река Вилюй течёт.

Но экскаватором

Бетонной коркою покрытая,

Навеки станешь, о Якутия,

Ты клады людям раскрывать.

Построят здесь селенья прочные,

А рядом с ними ГЭСы мощные

И поперёк тебя, Якутия,

Протянут провода…

Песня геофизиков Амакинской экспедиции. Автор слов неизвестен

Пролог

Человек суетился, нарочито отставал, отдавая право первенства Клавдию Васильевичу. При этом он болтал беспрерывно. Приходилось оборачиваться – а оборачиваться, когда твоя шея в три охвата обмотана толстым шарфом поверх фетрового башлыка ох как не просто! – смотреть в хитро нащуренные глаза болтуна, вежливо кивать и прочее. Взгляда собеседник не отводил, но смотрел всегда снизу вверх, хоть рост имел немалый и размах плеч вполне крепкий, военный. Демонстрируя мастерство первостатейного холуя, он изламывал свою крупную фигуру в пояснице, чтобы перед начальством казаться росточком пониже. Сам же Клавдий Васильевич рост имел средний и телосложение скорее щуплое, чем крепкое. В силу этих причин телодвижения собеседника, несмотря на его многословия, казались Клавдию Васильевичу скорее приятными, чем наоборот.

В целом Клавдий Васильевич был несколько разочарован. Московские гидрологи толковали ему о так называемом духе таёжного товарищества. Вот уж загадочная материя! По их мнению, на крошечном клочке, отвоёванном человеком у лесотундры, аккурат возле створа будущей ГЭС коммунистическое общество уже построено. Выходит, эти занесённые снегом палатки и есть обещанный советским людям коммунистический рай? Но если это так, то товарищи Клавдия Васильевича из московского института Гидропроект – оппортунисты чистой воды. Впрочем, в нынешнем 1959 году кто станет толковать о каком-то там «оппортунизме»? Немодная нынче тема…

– Это что же, палатки? – Клавдий Васильевич поёжился, притормаживая у рядов подсвеченных изнутри довольно просторных на вид брезентовых шатров.

– В каждой имеется «буржуйка». Температура не опускается ниже двенадцати градусов по Цельсию даже в самые суровые холода.

– Но палатки же из брезента.

– Брезент материал прочный, непродуваемый. Ничем не хуже оленьих или лосиных шкур, которыми кроют свои чумы аборигены. Испокон века живут так, и ничего.

– Как вы сказали?..

Клавдий Васильевич остановился, чтобы ещё раз заглянуть в эти хитрющие глаза, в которых внезапно мелькнула какая-то непонятная искорка. Ирония? Насмешка?

– Я говорю: оленьи и лосиные шкуры.

– Вы как-то обобщили наших товарищей, живших здесь до…

Клавдий Васильевич сделал неопределённый жест рукавицей. Стоит отметить, что сама эта меховая рукавица, затейливо вышитая нитками или крашеными жилками какого-то неведомого животного, отменно хорошо грела руку и являлась первым подарком новоназначенному техноруку от подчинённого ему коллектива.

– Ах, я употребил не вполне уместное слово «аборигены» совсем не в уничижительном смысле. Согласитесь, выражение «местные жители» лишено конкретики. Все мы теперь – крещённые морозами местные жители. Который год зимуем.

Произнеся это, собеседник Клавдия Васильевича ещё более изогнулся, из-за чего сделался ещё ниже.

– Который же год зимуете?

– Мы с женой на Эрберийском створе с 1953 года.

– Первожители?

– Так точно! Нас осталось несколько человек. Остальные…

И собеседник Клавдия Васильевича в точности повторил его собственный жест, долженствовавший означать некоторую степень неопределённости или, иными словами, намёк. Клавдий Васильевич обратил внимание на его рукавицы, меховые, крытые плотным брезентом, – вещь не столько изысканная, сколько практичная.

– Который же год люди живут в палатках? Сейчас мне нужна конкретика, а не романтика, – произнёс Клавдий Васильевич с нажимом, но его собеседник уклонился от прямого ответа.

– Жизненные условия в регионе алмазодобытчиков сложны и суровы. Осваиваться людям трудно, но советский человек способен преодолеть любые трудности. Ведь это его земля. Он на ней хозяин.

– Советский? Трудности? Без сомнения! Я смотрел ваше личное дело. Член партии с…

– С одна тысяча девятьсот сорокового года.

– Предыдущее место работы…

– «Дальстрой», товарищ Цейхмистер. Была раньше такая организация.

Собеседник Клавдия Васильевича пошевелил усами и ещё раз с особым выражением некоторого сожаления добавил:

– Была, да вся вышла.

Удовлетворённый его ответом, Клавдий Васильевич двинулся дальше, между рядов палаток. Некоторые из них светились изнутри, как китайские фонарики. За брезентовыми стенами мелькали живые тени. Там текла какая-то человеческая жизнь. Люди действительно ехали сюда добровольно. Терпели ужасные жизненные условия. Кто-то, как сам технорук Цейхмистер, гнались за длинным рублём. Но большинство, как утверждала молва, прибыли сюда романтики ради. Право слово, странно! Сам-то технорук неплохо устроился в только что отстроенном коттедже на две семьи. На самом-то деле в коттедже никаких семей практически не было. В шести небольших комнатах проживали в исключительной тесноте инженерно-технические работники строящейся ГЭС. Некоторые с жёнами. Назвать их быт семейным можно было бы лишь с некоторой натяжкой. Общежитие инженерно-технических работников напоминало Клавдию Васильевичу пионерский лагерь, вожатой в котором была жена этого самого приниженно и неискренне лебезящего Архиереева. По её команде укладывались спать и поднимались по утрам. Она кормила всех отменно вкусными, по местным меркам, завтраками и ужинами. Она же организовывала нехитрый досуг. Поглядывая на неприветливое якутское небо, так и эдак ворочая на языке невкусное слово «Дальстрой», Клавдий Васильевич думал о том, сколько же месяцев он проведёт здесь, в дали от семьи, от привычного московского укладасработы, быта, развлечений. Он пытался освободиться от неприятного слова, сплюнув «Дальстрой» на грязный снег. Сплюнул и смотрел, как слюна замерзает на лету.

– Лето у нас короткое и оно хуже, чем зима: лесные пожары, распутица, мошка, перепады температуры. В июне и августе может случиться снегопад. Но отпуска длинные. На лето многие уезжают к родне, у кого она есть, на материк. Или на курорты. – Архиереев говорил тихо и торопко, делая вид будто не заметил попытки Клавдия Васильевича избавиться от его «Дальстроя».

– Не у всех есть родня на материке? – скорее из вежливости, чем из интереса спросил тот.

– Не у всех. К примеру, у нас с женой – нет. Так ещё с «Дальстроя» повелось, что мы остались вдвоём. Единственные друг у дружки и больше никого.

И снова на языке этот «Дальстрой». До чего же ядовитое слово! А в личном деле Архиереева значилось, что в этом самом убойно ядовитом месте он дослужился от сержанта аж до капитана. Для человека с восьмилетним образованием – блестящая карьера. Такой перезимует хоть в палатке, хоть в медвежьей берлоге. В бригаду по разведке створа ГЭС его пригласили нарочно, как таёжника, имеющего опыт выживания в экстремальных условиях. Выходит, во многом благодаря ему авантюра с разведкой створа ГЭС в условиях вечной мерзлоты и Крайнего Севера удалась. Как же так получилось, что на материке у него не осталось родни? Возможно, как и у многих – война?

– 1959 год мы встретили в хлопотах, – продолжал Архиереев. – Планировали устроить общий праздник

Следуя друг за другом, след в след, они миновали площадку, на которой были установлены ряды палаток, и следовали теперь по расчищенной тропе, меж снежных брустверов высотой в человеческий рост. Взбирались в гору, частенько оскальзываясь. На середине пологого склона из-за гигантских сугробов выглядывала кровля новенькой лаборатории – первого капитального сооружения в этом необжитом месте.

– Хотели построить барак… то есть общежитие, но потом подумали, что лаборатория важнее. Так руководство решило, – закончил свою речь Архиереев.

Они вступили в пятно света, падавшего на утоптанный снег из окна лаборатории. За подёрнутыми инеем стёклами мелькали неясные тени, обозначая существование некоей неведомой, но активной жизни и под этой, более надёжной, чем брезент, кровлей.

– Вас ждут, – объявил Архиереев. – Общее собрание трудового коллектива, так сказать. Собрано для знакомства с новым техноруком. Весь коллектив, так сказать, в полном составе.

– А как же те, в палатках? Я видел тени…

– Это недовольные. Они всегда есть.

– Чем недовольны?

Лицо Архиереева неуловимо изменилось. Глаза приобрели оловянный блеск. Вот оно, капитанское, искреннее! Наконец-то! Шуточное ли дело – столько лет прослужить в главном управлении лагерей! И где? На Колыме!

– Некоторые, в основном это женщины, недовольны тем, что вместо жилого барака в первую очередь построили лабораторию.

– А ваша жена? Ах да!

Они всё ещё топтались в пятне света. Из окна лаборатории сквозь пелену покрывавшего стекла инея на них смотрели какие-то люди. На сплошном белёсом полотне изморози от их дыхания образовались тёмные оттаявшие пятна. Архиереев шевельнул плечом, как бы подталкивая Клавдия Васильевича к ступеням крыльца. Мощный мужик. Действительно, опытный таёжник. В такой холод гуляет по улице без шапки. Клавдий Васильевич покосился на побелевшие от инея усы и брови Архиереева и поставил ногу на нижнюю ступеньку крыльца.

Снег, тонким слоем устилавший деревянные ступени, скрипнул под ногами.

– Слышите, как снег скрипит? Это значит, температура ниже тридцати, – проговорил Клавдий Васильевич, пытаясь продемонстрировать товарищу с «Дальстроя» свои познания по части климата заокраинных северов.

– Так она и должна быть ниже. Апрель месяц. У нас и в апреле заворачивает так, что без крайней нужды нос на улицу не высунешь.

* * *

Архиереев ухватился за ручку двери. Эта ручка на входной двери в лабораторию была изготовлена им лично из древесины особо ценной породы, а именно из местного ясеня, который в этих местах имел вид широкого кустарника не более полутора метров высотой.

Вот, паря и отхрюкиваясь с мороза, они ввалились в тёплый тамбур. Тут же в лица ударил яркий свет из распахнутой двери, ведущей в просторное лабораторное помещение. Приятно тянуло теплом и запахами горячей пищи. Неужели пироги? Лабораторию богато оснастили, в том числе и муфельными печами. Рабочий температурный диапазон от 50 до 1100 градусов Цельсия. Как раз пироги печь. Тем более что мука ещё не вышла. В апреле зимник ещё кормит. Однако слаще пирогов – струганина. Тут в ход идут сладчайшие из всех, короли гастрономии – чир и нельма.

Стоило лишь скинуть рукавицы и доху, которая с грохотом повалилась на чисто – по случаю праздника, не иначе – вымытый пол, как кто-то тут же сунул ему в ладонь эмалированную кружку. Запах спиртяги Архиереев чуял за версту. Вот и теперь, разглядывая плавающие в тёплом мареве хорошо разогретой комнаты фигуры, он ощущал дух уже употреблённого, согревшего душу спирта. Такой аромат выдыхают в атмосферу выпившие и закусившие, рассупонившиеся в тепле и сытости люди.

– Мы начали, не дожидаясь вас, – проговорил вертлявый заместитель вновь прибывшего технорука. – Так получилось, Клавдий Васильевич. Живём, как говорится, по законам тайги, где семеро одного не ждут. Такая у нас демократия.

Архиереев обвёл помещение лаборатории взглядом. Хитроумное, сверкающее множеством полированных деталей оборудование расставлено на столах вдоль стен. В центре комнаты накрыта поляна. Угощение пока не выглядит выпотрошенным рыбьим скелетом, как это бывает в конце застолья. Видимо, товарищи действительно ждали-пождали, да заждались.

На товарища Цейхмистера присутствующие смотрели с доброжелательным интересом. Несмотря на обычный в этих местах апрельский холод, новый, только что прибывший из Москвы, технорук около двух часов кружил по лагерю гидростроителей, изучая, высматривая, впечатляясь спартанским бытом местного немногочисленного населения. Внимательность прибывшего из Москвы начальства к быту зимующих на берегу Вилюя скрасило неприятное впечатление от долгого ожидания над стынущими закусками.

Архиереев соврал про недовольных. В лаборатории у поляны разместились просторно, потому что к застолью в честь прибытия технорука допустили лишь избранных, элиту, первый сорт здешнего общества. В углу, рядом с пресловутым муфелем, примостился архиереевский друг-приятель Осип Поводырёв, об руку со своей женой Аграфеной. Кроме названных присутствовали ещё восемь душ. Всё передовые (читай – самые горластые) работники под предводительством парторга Байбакова, он же несостоявшийся технорук, он же заместитель товарища Цейхмистера. Человек этот с ничем не примечательной русской фамилией сам готовился занять лидирующую должность, да не сложилось.

Итак, получается ровно десять душ первожителей, тех, кто сидит на Экрберийском створе с 1953 года. Плюс сам Архиереев. Плюс технорук Цейхмистер. Всего получается двенадцать душ. Символично.

По чести говоря, Архиереев ожидал немедленного и сокрушительного бунта. Причина простая – тяжёлые, а порой и невыносимые бытовые условия, облегчения которым в обозримой перспективе не видно. Присутствующим на собрании и их семьям довелось в полной мере испытать суровость северных зим, ведь зимовали они из года в год в палатках. Осип со своей Аграфеной к такой жизни хорошо приспособлены – отсюда сюрпризов ждать не приходится.

Осип с Оленёкского района, появился на свет в чуме. Аграфена местная, но тоже не из прихотливых. Иное дело – москвичи и ленинградцы, составлявшие костяк команды проектировщиков. Злые на работу, чудовищной выносливости люди, но и поговорить любят. И разговоры их без околичностей. Сыпят правду в глаза, как повар соль да перец в кушанье. Остро получается, солоно, так что не всякий и сожрёт такое. Вот бойкий заместитель технорука по новой наплескал спирт по кружкам. Сообразительная Аграфена поставила перед Цейхмистером тарелку со струганиной, солонку и перечницу и вернулась на своё место, в противоположном конце большой комнаты, где у двери чёрного хода стоял её пустой стул.

Волнение Архиереева чуток подтаяло, когда все, стоя навытяжку, приняли за провозглашённый бойким заместителем тост: «За вновь прибывших. Прошу почтить вставанием».

– Да, мы здешние первожители, приветствуем вновь прибывших. Живите, – проговорила Аграфена. – Уж мы-то тут нажились. Правда, Осип?

Смиренный муж Аграфены кивнул.

– Мы подадимся к амакинцам. Там дома строят. Нам комнату обещали с печкой. Хотим в комнате жить,

Вот он, бунт. Прибыл, откуда не ждали. Архиереев тяжело, по-собачьи вздохнул и принялся обдумывать достойную отповедь внезапному демаршу Поводырёвых.

– А вы кем будете, товарищ? Какая ваша должность? – спросил технорук.

– Аграфена у нас заведует пищеблоком, – опередив всех, ответил Архиереев, но разве парторга возможно обойти?

Разве только на кончик носа – и то ненадолго. Услышав слово «первожители», товарищ Байбаков, как хорошо отлаженный движок, завёлся с полоборота:

– Аграфена батьковна тут с первой зимы, когда зимник от Мирного прокладывали. Ох и зима была! Птицы замертво с деревьев падали. И это наши-то северные птицы! А снегу-то было! Рыли в сугробах ходы, как кроты. Но мы не голодовали. Нет! Оказывается, в местной тайге столько много всего съедобного! Да мы и запасы сделали, как принято в здешних местах… Здесь, знаете ли, коротких дорог нет. Здесь никогда не знаешь, какая дорога короче – прямо или в обход. Поэтому на регулярный подвоз продовольствия можно, конечно, надеяться, но и на себя рассчитывать тоже надо. В первую очередь следует рассчитывать на себя. ОРС, он, конечно, продовольствие доставит…

Байбаков говорил, говорил, говорил. Бурная река его красноречия уже грозила обернуться паводком, когда кто-то, улучив момент во время короткой паузы, тихо, но внятно произнёс:

– Тухлой оленины от ОРСа дождёшься, а более ничего. А на следующий год помнишь, каково было? Зимник к маю растаял. В июне закончилась крупа, а картошка ещё раньше. До нового зимника буквально кору жевали. Забыл?..

Кто-то засмеялся.

Люди загомонили.

– И товарищ Аграфена в этом деле толк знает! – продолжал парторг. – Еду из-под снега, из-под земли достанет! Помню, как мы на лыжах лося по тайге гоняли. Так у товарища Аграфены такое чутьё! Всегда знает, куда зверь дикий выскочит. Буквально каждую повадку. Ценный работник…

– Да-а-а… Кисель из ягеля. Разве такое забудешь? – проговорил кто-то.

– Многие из нас воевали, но на войне мы сражались с врагом. А здесь?.. – поддержал другой голос.

Говорившего поддержали сразу несколько голосов:

– А здесь с разгильдяйством и равнодушием!

– Разгильдяйство и равнодушие стоило мне половины зубов. Если б не Аграфена…

– Мы побеждали дикую природу и мы её победили!

– Или она нас. Погоди, брат. До весны ещё далеко!

– Что же, разве были перебои с подвозом продовольствия? Вы действительно голодали? – осторожно уточнил товарищ Цейхмистер, предпочитая обращаться в обход парторга Байбакова почему-то персонально к Архиерееву.

– Нет. Мы не голодали, – коротко ответил тот, знаком давая понять техноруку, что пора уже опустошить свою кружку, что неловко оставлять на дне, когда на носу уже сидит следующий тост, который незамедлил предложить всё тот же парторг.

– Предлагаю выпить за хлеб, который, как известно, всему голова! – крикнул он, и посуда зазвенела, и все задвигались оживлённо, загомонили:

– Да… без хлеба куда ж…

– У меня в блокаду без хлеба вся семья вымерла… вот я сиротой тут оказался…

– Сирота! Да который тебе год? В таком возрасте о сиротстве не рассуждают!

– Да, первая зима была тяжёлой…

– А тебя тут не было в первую-то зиму…

– Но и лето оказалось не слаще. Зимой лагерь гидростроителей кормил зимник. Совсем иное дело – летнее бездорожье… Вот когда наша Аграфена настоящий молодец. Эй, парторг! Давай тост за Поводырёвых, что ли…

На приятном в целом лице технорука нарисовалось несколько преувеличенное беспокойство. Действительно, сидящие за богато накрытым столом гидростроители не выглядели измождёнными. Всякой снеди навалом. А уж о хлебе и говорить нечего. Нарезали несколько буханок разного хлеба: и белого, и ржаного, и серого из смесовой муки.

– Я не понимаю. У вас перебои со снабжением? Хлеба не хватает? – проговорил технорук, рассматривая это изобилие.

– А ты помнишь наш хлеб, Осип? – нарочито демонстративно, пренебрегая вопросами технорука, прокричал через стол Архиереев.

– Помню, – смиренно отозвался Осип. – Хлеб – всему голова!

И снова зазвенела посуда. Голоса на некоторое время умолкли – общественность закусывала. Парторг на некоторое время увлёкся Аграфеной, всячески превознося красоту её кос и её глаз. Благодаря этому приятному обстоятельству Архиерееву удалось на некоторое время завладеть вниманием технорука.

– Хлеб пекли сами. Ах, какая у нас была печь! Гордость нашего пищеблока! Конструкция действительно впечатляет. На берегу был выбран совершенно плоский валун здоровенных размеров, где-то 2 на 3 метра, не меньше. Осип привез с притока Вилюя, Малой Ботуобии вагонетку, в которой возили горную породу. В торце вагонетки вырезали «окно», поставили вагонетку вверх дном на этот громадный валун, предварительно сняв колеса, обложили мелкими глыбами. Пространство между ними заполнили галькой и песком, а сверху все обмазали глиной. Ее тоже привезли с Ботуобии. Дрова загружали через окно-прорезь. Через него же выгребали золу. Топить печь приходилось долго, так как валун был большой и нагревался медленно. Зато хлеб получался великолепный. Неплохо запекалась также оленья нога и разнообразная мелкая дичь. Сегодня подадим запечённую оленину. Эй, Осип, неси! Одной струганиной сыт не будешь. Это заведующий нашим пищеблоком Осип Поводырёв. Осип, пожми руку товарищу техноруку. Кушайте, товарищ Цейхмистер. Вам понравится. Осип, перебирайся-ка к нам поближе!

И Осип действительно поднялся и стал пробираться вдоль стены, за спинами оживлённых или осоловевших от чрезмерной сытости и алкоголя товарищей. Тем временем его жена, особо не церемонясь с парторгом, выскользнула за дверь. Через минуту она вернулась с самоваром в руках и пучком каких-то душистых трав под мышкой. Товарищи гидростроители и гидрологи, весело гомоня, принялись заваривать чай в огромном фаянсовом чайнике. Скоро благоухание трав перебило все иные витавшие в комнате ароматы. Разливали напиток в те же кружки, из которых только что пили спирт. А неугомонный Архиереев продолжал свои разъяснения:

– Как видите, алкоголем у нас не злоупотребляют. Выпили понемногу в честь вашего прибытия, и хватит. Товарищ парторг спирт отпускает строго по норме – ровно по 200 грамм на нос за один приём. Не больше. Чай у нас тоже особенный. Кипрей ферментируем в печи и…

– Предлагаю, всё-таки, обсудить второй вопрос повестки дня, а именно!.. – вскричал парторг.

Парящую кружку с чаем он держал с торжественностью кавказского князя, поднимающего наполненный до краёв рог за здравие почётных гостей.

– Да какая там повестка, Петрович! Оставь ты эти церемонии. В кои-то веки собрались выпить-закусить. Вот и товарищ Цейхмистер…

Услышав возражение, парторг воодушевился:

– Клавдий Васильевич! Мы хотим дать название нашему посёлку гидростроителей. Пятый год работаем на этих берегах, и ничего, кроме географических координат. Пора положить этому конец!

Ему, как обычно, ответил хор голосов, и первой высказалась единственная женщина.

– Предлагаю назвать Новой Чоной! – громко проговорила, почти прокричала, Аграфена.

– Почему она всё время о какой-то Чоне толкует? – спросил Клавдий Васильевич.

– Я там

– Она там родилась и десятилетку закончила, – добавил Архиереев. – А теперь, при проектировании ГЭС, планируется затопление этой самой Чоны, вот она и переживает…

– Не только школу. Моя жена закончила медицинское училище и имеет диплом медсестры, – взволнованно добавил Осип.

– Умеет лечить? – скорее из вежливости, чем из любопытства поинтересовался Клавдий Васильевич.

Вполне невинный и произнесённый нейтральным тоном его вопрос тем не менее поверг Архиереева в странное смятение. Архиереев не сумел скрыть своего состояния и от того смутился ещё больше.

А за столом между тем разгорелась настоящая баталия. Названия предлагались наперебой. Некоторые товарищи предлагали сразу по нескольку вариантов от самого простого «Вилюйское» до самого неблагозвучного «Гидростроевец». Некоторые, перестав смущаться присутствием технорука Цейхмистера, произносили длинные и бессвязные в своей прочувствованности речи. Собрание оживилось и сделалось похоже на сцену одного из фильмов кинорежиссёра Гайдая. О предложении Аграфены никто и не вспомнил.

Коллективно напившись чаю, гидрологи и гидростроители дружно закурили и едва не потеряли друг дружку в клубах табачного дыма. Обиженная общим невниманием к себе, Аграфена отошла к окну и принялась чертить на изморози пальцем какие-то замысловатые знаки.

– Она тоскует по своей Чоне. Там её родители. Уже на кладбище. Отец её заслуженный человек. Был шаманом. Умер очень старым. Мать – намного моложе, но ушла добровольно следом за отцом.

– Шаман? Как это – добровольно? И вы так вот просто об этом говорите? – Клавдий Васильевич весьма картинно поперхнулся чаем, громогласно откашлялся, вполне приличествующий случаю багрянец окрасил его щёки и лоб.

Осип же продолжал со свойственной всем людям его народа загадочной невозмутимостью:

– Может быть, назвать посёлок в честь её отца, моего тестя-шамана? Его звали Авдеем. А что, хорошее название – Авдеевка. Русское такое получится. Нам с Аграфеной, вообще-то всё равно. Мы хотим в посёлок геологов податься. Это неподалёку от Нюрбы. – Он махнул рукой туда, где располагался так же безымянный пока посёлок геологов. – Там товарищ Богатых начальник, обещал нас принять. В посёлке геологов не то что здесь. Там уже в постоянных домах все живут, но лаборатория тоже есть. Но дело не только в этом. Маричка Лотис умерла. Из семи детей один только несовершеннолетний мальчишка да младшая дочь-инвалид после полиомиелита. Товарищ Богатых, хоть и имеет к Маричке отношение, но сына её хочет в детский дом отдать, а дочь… Их разлучат. Аграфена хочет оставить детишек Лотис себе. Она чадолюбивая у меня.

Произнеся последнее, сложное для эвенкийского языка, слово, Осип будто бы устал, затих, примолк. Наверное, готовится поведать новому техноруку о своей любви к чтению сложных – опять-таки, в посёлке геологов приличная библиотека – и карточной игре. Преферансист чёртов! Глубоко вздохнув, Архиереев решился принять всю инициативу на себя.

– К чему споры, товарищи? – проговорил он, вскакивая. – Предлагаю назвать наш посёлок в честь ссыльного демократа-революционера Чернышевского.

Присутствующие оживились. В их речах среди прочих бессвязных выкриков «Осиповка», «Новая Москва», «Ленинградск», «Масловка», «Андреевка» всё чаще звучало корявое слово «Дальстрой».

– Не ты ли, капитан, этих самых демократов на «Дальстрое» давил пачками? – сказал кто-то.

Его поддержали несколько насмешливых голосов:

– Говорят, там вся земля костями устлана. Как в блокаду, хоронили в братских могилах.

– Кто это говорит? Все освободившиеся давали подписку о неразглашении, а ты разглашаешь…

– Да я там не был! Но слухи, сплетни…

– Болтун – находка для шпиона!

– …а говорили, как в блокаду, братские могилы без крестов и надписей…

– Вот и наш капитан освободился, га-га-га, от должности, а молчит. Видать, тоже подписку давал…

А кто-то, видимо, самый умный, улучив момент относительного затишья, произнёс:

– Зэки и их охрана – две стороны одной медали. Главное управление лагерей – государство в государстве. Принимай предложение капитана, братва. Он толк в демократии и демократах хорошо знает.

Архиереев обернулся к техноруку. Тот сидел, прямой, словно штык проглотил, руки скрещены на груди в тщетной попытке отгородиться от происходящего. Клавдий Васильевич пристально всматривался в каждое лицо, словно каждого желал запечатлеть фотографическим образом, чтобы затем приобщить изображение к делу.

Вот это партсобрание! Вот это учинили дебош! Архиереев склонился к техноруку, горячо зашептал в ухо:

– Вроде бы простые советские лица. Да? Все без исключения, кроме супругов-эвенков, бородатые, что и неудивительно. В местном климате в бороде теплее. Лица открытые, глаза ясные. Люди как люди. Характеры без подлога, без червоточин – изнанка соответствует лицевой стороне. В таком случае откуда такие представления? Впрочем, они ведь, скорее всего, правы. И общественно осуждаемая смелость суждений ни при чём. Ведь дальше этих мест уже не сошлют. Куда же дальше-то ссылать? Люди живут и трудятся в ужасающе трудных условиях. Куда же дальше-то? Отсюда смелость и открытость при местном-то коммунизме, который, как вы сами видите, уже построен.

Товарищ Цейхмистер молчал, шныряя острым взглядом по лицам товарищей из партсобрания. Архиерееву оставалось только созерцать его чёткий, словно с новенькой монеты, профиль. Наконец, взгляд технорука столкнулся со взглядом парторга, так велосипедист на высокой скорости налетает на незамеченный им камень. Парторг же смотрел на Клавдия Васильевича с выражением подружейной собаки. «Ну что же ты ждёшь? Стреляй!» – говорил этот взгляд. Однако на курок нажал иной стрелок.

– Хватит трепаться, ребятня! – рявкнул Архиереев. – Думаете, дальше Эрберийского створа не сошлют? Ошибаетесь. Как бы трудно ни было, всегда может стать ещё трудней.

Нестройный хор голосов зазвучал на тон ниже:

– …вот капитан нас опять пугает…

– …страшно! Ха-ха-ха…

– …говорят, в аду ещё холоднее. Туда и сошлют…

– Антисоветчина, – едва слышно, всё ещё подстрекаемый пристальным взглядом парторга, выдохнул технорук.

Архиереев отвечал громко, стараясь произносить каждый слог своей короткой речи с нарочитой внятностью:

– Антисоветчины у нас не может быть. Правда, товарищи? Вот и товарищ парторг, подтвердит. Правда, парторг у нас не освобождённый от других производственных обязанностей. Товарищ… – Архиереев указал на осоловевшего, но всё ещё отважного заместителя технорука. – Ваш, Клавдий Васильевич, заместитель, работает с двойной нагрузкой. При таких условиях разве за всем уследишь? Вот и случаются отдельные перекосы. Но, повторяю, антисоветчины у нас не может быть. Мы, советские люди, в условиях Крайнего Севера, в экстремальных условиях, готовимся строить первую в мире гидростанцию на вечной мерзлоте, чтобы обеспечить добычу алмазов электрической энергией. А добыча алмазов – это процветание нашей советской Родины. Так?

Сказал – словно бочку масла вылил на волнующуюся воду. Теперь молчание присутствующих казалось скорее умиротворённым, чем испуганным. Гидрологи и гидростроители вдруг вспомнили о еде и принялись за уничтожение её остатков с таким рвением, словно застолье было в самом начале. Клавдий Васильевич выдохнул с облегчением, горящий нехорошим задором взгляд

– Таким образом, выношу вопрос об наименовании нашего посёлка на официальное голосование, – проговорил он с нажимом. – Кто за то, чтобы назвать посёлок именем ссыльного демократа-революционера Чернышевского, прошу поднять руки.

Ответом на призыв Архиереева стал лес рук, которые для порядка были пересчитаны.

– Девять человек да плюс я сам, – проговорил Архиереев. – Пока не голосовали Аграфена Поводырёва и сам товарищ Клавдий Васильевич. Кто против?

В ответ гробовая тишина и ни одной руки.

– Кто воздержался?

В ответ на этот вопрос Аграфена бойко вскинула руку вверх.

– Я голосую за Чону! – вскричала она. – Моей учёности хватит, чтобы понимать ваши проекты. Водохранилище затопит мою родину…

Гидрологи снова оживились. На этот раз объектом насмешек стала красивая эвенкийка.

– Наша родина СССР…

– Что ты знаешь о водохранилищах, повариха?

– Она медсестра…

– Она имеет в виду Камское водохранилище. Говорят, там много деревень ушло на дно вместе с кладбищами.

– Какое там! Аграфена дальше Мухтуи[17] нигде не бывала.

Архиереев обернулся к техноруку:

– Клавдий Васильевич? Товарищ Цейхмистер!

Тот сидел бледнее свежего снега, ни жив ни мёртв от непонятного смущения, но руки разомкнул – студил холодными ладонями забытую чашку с чаем.

– По-моему, это делается как-то не так, – смущенно проговорил он. – Мне никогда не доводилось руководить присвоением названий посёлкам. Возможно, за разъяснениями следует обратиться в вышестоящие инстанции? Ведь нас, товарищи, никто не уполномачивал на такие действия…

В ответ на замечание технорука вновь посыпались ироничные, а порой и саркастические комментарии:

– …капитан свое дело туго знает, товарищ технорук. Скольким лагпунктам дал название?..

– Бери выше! Колыма и Магадан – тоже дело рук капитана…

– Врёшь, братишка! Магадан товарищ Сталин придумал. В Кремле. Сам лично!..

– С Берией!

– А капитан придумал Усть-Неру…

– Эй, капитан! Выдай-ка нам одну из своих баек, как вы в Усть-Нере золотишко мыли…

– Двенадцать человек на сундук мертвеца! Ё-хо-хо!

– У Стивенсона было пятнадцать…

– А ну, тише вы, черти!

Архиереев ударил кулаком по столу и в мгновенно наступившей тишине снова обратился к техноруку:

– Таким образом, вы воздержались, Клавдий Васильевич? Вы ведь не против ссыльного демократа-революционера Чернышевского?

И технорук нехотя поднял руку.

* * *

Они вывалились из душной лаборатории под апрельские звёзды. Клавдий Васильевич с наслаждением вдохнул свежий воздух. С небес на землю медленно оседали мириады сверкающих кристаллов. Чистые, прекрасно огранённые алмазы, крошечные звёзды, вбирающиеся в себя свет, все ещё падавший из окон лаборатории. Через оттаявшие стёкла видно, как женщина из племени эвенков с русским именем Аграфена убирает со стола. Клавдий Васильевич поймал на себе внимательный взгляд Архиереева. Сейчас этот странный капитан подкинет очередную идейку, а потом потащит его ночевать в так называемый «коттедж», где ему в каком-нибудь углу отведена узкая, жесткая, одинокая койка. Койка наверняка неподалёку от нужника, сооруженного над выгребной ямой. Ах, эти ароматы спартанского быта! Но струганина была хороша.

– Где тут у вас… гам… туалет? – поинтересовался Клавдий Васильевич.

– А прям здесь! – оживлённо отозвался Архиереев. – И следов не останется. Жёлтые пятна тут же запорошит, никакой неряшливости.

Плечистый усач смотрел на Клавдия Васильевича с искренним задором хорошо подвыпившего холуя, словно ожидая дальнейших указаний. Или больше того: пытался предугадать желания.

А, возможно, и инициировать какие-нибудь непристойные приключения, проявления тайных страстишек, которые советскому руководителю не к лицу.

А потом потихоньку и наедине с собой насладиться их неприглядными последствиями, которые будут тут же доложены куда следует без приукрашивания, в обнажённом, так сказать, виде. О да! Такой, как Архиереев, всё выболтает, если потребуется. Такой, как Архиереев, сначала всех исповедует, а потом всех и заложит.

Так Клавдий Васильевич некоторое время стоял среди снегов, чувствуя себя коровой, которую мастеровитая рука щупает за вымя.

Архиереев тоже не двигался с места, словно выжидая какого-то сигнала, чтобы подать заранее заготовленную пакость, как «дежурное блюдо» на подносе.

– А что, есть ли в этих местах алмазы? – внезапно для самого себя спросил Клавдий Васильевич.

Первый вопрос – затравочный. Задан наобум.

– Да кто их знает. Мы же не геологи. К геологам – это через реку. По прямой совсем близко – километров семьдесят. Однако в наших краях прямые пути не в чести.

– А что-то они толковали о золоте. Якобы вы мыли и намыли целый сундук.

– О! Это длинный рассказ, а нам надо двигаться к дому. Тут километра полтора, но по такому-то морозу да без привычки… Там и привычного вам вида уборная имеется. Впрочем, что я говорю? Вы и сами всё уже видели…

Сказав так, Архиереев даже позволил себе слегка подтолкнуть Клавдия Васильевича в нужном направлении.

– Много вы знаете про мои привычки! – бубнил Клавдий Васильевич, вышагивая меж снеговыми брустверами в указанном направлении.

Над высоченными сугробами кое-где маячили слабые огонёчки, воздетые к тёмному небу на высоких сосновых лесинах. Этот свет несказанно радовал технорука – электростанция работала, исправно снабжая палаточный городок энергией. Богатый стол и общий благополучный вид гидрологов и гидростроителей свидетельствовал об исправной работе зимника Мирный – Эрберийский створ. Чего же ещё желать? Несколько удручала глухая снежная тишина. Ни звука, только скрип снега под ногами и ровное, и шумное дыхание Архиереева, грудь у которого, что твой кузнечный мех.

– Так что там относительно алмазов? – спросил Клавдий Васильевич, чтобы просто услышать звук собственного голоса.

– Радиоточки и тем более телевидения у нас нет. Так, байками пробавляемся. За алмазы у геологов спрашивайте. Я же по байкам ЗК специализируюсь. Это могу рассказать.

– А вы действительно…

– Говорю же: предыдущее место работы – управление «Дальстроя». Но относительно Калымы и Магадана – это ребята мельтешат. Я от первого дня и до последнего часа строил дорогу. Усть-Нера. Слышали о таком месте?

– Нет…

– Хорошее место. Посёлок на трассе Якутск – Колыма. Капуста, морковь и картошка там растут прекрасно, так что голодомора не бывало. А в тамошних речках золота полным-полно.

– Вы действительно мыли золото?

Клавдий Васильевич даже приостановился, рассчитывая на самый подробный ответ, и он его получил.

Архиереев говорил о беззаветном труде по освоению пустых и малопригодных для проживания обычного человека земель, о самоотверженности и взаимовыручке, о поразительной способности к выживанию в нечеловеческих условиях, о том, что счастье заключается в самых простых вещах: пусть самой простой, но горячей и свежеприготовленной пище, тёплом ночлеге, относительной безопасности, даруемой плечом надёжного товарища. И никаких гуманистических вывертов: трудится каждый и каждый получает по потребности. И никакого разврата души и тела: право на любовь имеет каждый, но право на размножение ещё надо завоевать. Пассажи о человеческих костях,

– Многие работали, не щадя себя. Буквально жизни отдали работе. Буквально собственными костями выстилали гати в болотах, чтобы товарищи могли по ним свободно пройти. И это, я вам скажу доподлинно, касается и ЗК, и конвойных команд. А как же иначе, если цель впереди – коммунизм?

Архиереев разогнался, как паровоз, спешащий нагнать расписание на маршруте от станции В к станции С.

– Сколько людей погибло! Безвестно павшие безымянные страдальцы… Вы не читали материалы двадцатого съезда? Впрочем, их публиковали в «Washington post», и вы не могли… – Клавдий Васильевич сбросил долой купленную женой в ЦУМе пыжиковую ушанку и опустил подбородок к груди.

– Почему же безвестно павшие и безымянные? – Как ему показалось, Архиереев даже несколько обиделся. Во всяком случае, его преисполненный угодливости взгляд переменился, сделавшись каким-то пустым, неуважительным, что ли.

– Говорили про братские могилы… – вздохнул Клавдий Васильевич.

– А где их нет? Среди наших здесь, на Эрберийском створе, есть ленинградцы, блокадники. Вот уж кто навидался братских могил. А Ленинград ГУЛАГу не подчинялся.

Пытливый взгляд Архиереева вцепился в технорука, как сторожевой пёс в портянку нерадивого ЗК.

– Перестаньте. Я сыт по горло антисоветчиной. У вас тут…

– У нас всё в порядке. Самоотверженно трудимся. Как видите, достигли успехов. А что до безвестно павших, то имя ЗК, намывшего сундук золота, мне прекрасно известно. Могу назвать.

Клавдий Васильевич стушевался, смущенный внезапным напором Архиереева. Ему уже не хотелось знать ни имён, ни фамилий, ни названий, ни координат географических пунктов. Он замахал руками, приказывая Архиерееву замолчать, но того уж было не остановить: Станция С осталась позади, а перед бампером паровоза уже маячили огоньки станции D. И они двинулись, подобно сцепленным друг с другом вагонам, один за другим, след в след по узкой, проторенной в сугробах стёжке.

– Юдель Генсбург! Из ваших, из московских. Учёный. Кстати, кажется, тоже геолог. Только в наших местах, став доходягой после нескольких лет работы на лесоповале, он работал овощеводом, водовозом и на всяких иных лёгких работах. Так, в перерывах между поездками за водой и прополками капустных грядок, он мыл золотишко в ближайшем ручье. Благодаря лояльности лагерного начальства к доходягам на это у Юделя Генсбурга хватало сил. Вот он и мыл, и прятал. Мыл и прятал. Ему долго удавалось скрывать ото всех это своё хобби. Курочка по зёрнышку клюёт. Он, как придёт на речку, ковшом воду черпает, в бак сливает, а на дне ковша вместе с песчинками кремнезёма золотые чешуйки. Он их где-то прятал. В портянки увязывал или где-то ещё. А потом выпросил у нас железный ящик. Приличного размера ящик вот такой, из-под китайского чая.

Клавдий Васильевич обернулся, и Архиерей показал ему, раздвинув руки, размеры ящика. При этом отставной капитан неотрывно смотрел в лицо собеседнику. Но что можно разглядеть в неверном свете апрельских звёзд, особенно, если на лоб и глаза собеседника надвинута мохнатая шапка? Разочарованный, Архиереев продолжал:

– Красивая вещь и, по калымским меркам, ценная – расписанная вручную масляными красками жесть. Помню, он отдал за этот ящик половину своей месячной зарплаты. Помню, я ещё удивился: зачем такому доходяге расписанный жестяной ящик? Что в него складывать будет? Свои сопревшие портянки? Однако, удивившись, мы за ним следить не стали. Полоумный он был, знаете ли. В тех местах каждому, и конвоиру, и ЗК, непросто сохранить ясность духа. А наш золотодобытчик и вовсе подвинутый был. Всё до справедливости доискивался. Никак не мог понять, отчего и почему люди стучат друг на друга и вообще предают. Всех работавших на трассе политзаключённых он считал невинными страдальцами. Бред, правда? Вы верите в то, что в СССР возможно обвинить человека, отправить его принудительно на Крайний Север, обречь на жизнь в ужасных условиях и всё это по ложному обвинению? Вот то-то же! Однако вернёмся к Генсбургу. Вскоре после приобретения ящика ЗК Генсбург умер, но не безвестно, а на руках очень кстати прибывшего друга Гамлета Тер-Оганяна. Не слышали о таком? Не припоминаете?

Клавдий Васильевич молчал, хоть, возможно, ему и следовало что-нибудь ответить. По крайней мере пресечь столь крамольные разговоры. Но, главное, не выдать себя, не показать внезапного, обессиливающего ужаса. Ноги его налились ледяным свинцом, и, казалось, примёрзли к хорошо утоптанной тропе. Приятное опьянение улетучилось. Звёздная ночь обернулась ледяным мраком. Казалось бы, куда уж хуже, но его мучитель продолжал пытку.

– Вы вот забыли меня, а я вас помню, товарищ Цейхмистер. Одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год. Зимовка на Эрберийском створе. Вернее, створ тогда ещё не был выбран. Вы с бригадой вели разведку. Замеры скорости течения, бурение… Я в этом слабо разбираюсь. Моя задача состояла и состоит в сохранении именно жизней. Чтобы не замёрзли, чтобы звери дикие не сожрали и так далее… То есть как раз обеспечить отсутствие братских могил.

Они остановились под фонарём, уже в виду пресловутого «коттеджа» – странной архитектуры, небольшого двухэтажного здания с огромным количеством окон, окошек и оконец, каждое из которых в этот поздний час было ярко освещено. На снегу перед домом лежали разноцветные световые пятна. Настоящая иллюминация. Порой в освещённых квадратах мелькали чьи-то тени, слышались звуки музыки – кто-то крутил на проигрывателе пластинку модной группы АВВА. Из торчащих над крышей труб туманными облачками на фоне тёмных небес вились, переплетаясь, дымы. Их вид и аромат придавали тонущему в сугробах жилищу особенно уютный вид. Клавдий Васильевич уставился на окна. В сравнительно небольшом доме – пять или шесть комнат – обитает довольно много народу. Возможно, даже человек двадцать. Возможно, кто-то тоже слышит россказни Архиереева. Возможно, в свете ярких окон самому Архиерееву стал заметен испуг Клавдия Васильевича. В таком случае следует крепиться, не подавать виду. Во что бы то ни стало казаться равнодушным. В конце концов Клавдию Васильевичу Цейхмистеру нет никакого дела до Гамлета Тер-Оганяна и его друга Юделя Генсбурна, как бы богат этот Юдель Генсбург ни был.

– Прошу к нашему, как говорится, шалашу! – проговорил Архиереев, делая приглашающий жест. – Ваши вещи уже доставлены сюда, а моя жена – уверяю вас, она прекрасная хозяйка! – уже приготовила для вас койку. Мы живём пока тесновато. Ютимся по две семьи в одной комнате. Но, уверен, под вашим руководством всё станет по-другому!

– Вы что-то говорили о Гамлете Тер-Оганяне. Он точно умер?

– Тер-Оганян? Об обстоятельствах смерти этого ЗК история умалчивает. Этот, в отличие от

– И что?!! – сам не свой от волнения вскричал Клавдий Васильевич. – Ящик нашли? А золото? Оно, конечно же, досталось вам?.. То есть нет, конечно… – Клавдий Васильевич осёкся, наткнувшись на насмешливый взгляд Архиереева. – Вы, конечно же, сдали золото куда полагается.

Последовала мучительная в своей многозначительности пауза. Архиереев шевелил усами, мялся, причмокивал, переступал с ноги на ногу, словно и вправду замёрз.

– Вот так лежит в земле железный ящик, полный золота. Безо всякого дела, без пользы лежит, – закатив глаза в притворной мечтательности, произнёс он наконец. – Да и что можно приобрети во всём СССР на это золото? А в Усть-Нере? Поясняю: Усть-Нера чем-то похожа на ту же Нюрбу. Те же бараки, только зимой холоднее и снабжения вообще никакого, даже по зимнику. Натуральное хозяйство. На тысячи километров вокруг только поселения бесконвойных ЗК. Бежать-то некуда. Иными словами, на трассе золото совершенно бесполезно, потому что на трассе коммунизм уже построен.

– То есть как это «лежит»?!! Выходит, Тер-Оганян не забрал золото? Так он тоже умер?!! Или… Как он поступил с золотом?!! – сам не свой от нарастающего волнения, проговорил Клавдий Васильевич.

– Кто?

– Тер-Оганян! Вы говорите, что золото лежит в земле. Значит, Гамлет Тер-Оганян не нашёл клада. А если он клада не нашёл, то клад всё ещё лежит в земле.

– Конечно. А почему вы так разволновались? Там умирали многие. Товарищи правы – хоронили в братских могилах. Туберкулёз повальный, знаете ли. Случались и эпидемии тифа. Но Гамлет умер не от заразной болезни.

– В каком году это было?

– Не помню. Впрочем, кажется, в 1949‑м. Тер-Оганян вам не сродни?

– Почему вы так подумали? Нет, конечно…

– Вы так о нём переживаете. Больше, чем о золоте.

– Нет, что вы! Нет! Нет!

И Клавдий Васильевич прошмыгнул мимо Архиереева к крыльцу. Оскальзываясь на каждой ступеньке, он добрался до входной двери, попытался её открыть и, потерпев неудачу, он беспомощно обернулся к смеющемуся Архиерееву.

– Вы, Архиереев… – Клавдий Васильевич поперхнулся словами, долго кашлял, прежде чем произнёс окончание фразы. – …И фамилия у вас неприличная: Архиереев!

Глава 1

Тринадцать лет спустя. У истока безымянной речки

Старик Архиереев остановил моторку недалеко от устья безымянного притока Вилюя. Здесь, в прибрежных кустах, пряталась небольшая пристань, сложенная из полудюжины распиленных на плахи брёвен. Архиереев привязал лодку к торчащей из воды жердине, но не спешил выбираться на берег.

В густых ветвях колокольчиком звенела невидимая птаха. Ветерок шелестел подрастающей береговой осокой. Плескалась тихая в этом месте речная вода. Над зарослями прибрежного ивняка возвышались острые кроны лиственниц, отбрасывая густую тень на стеклянную поверхность воды. Архиереев притих, наслаждаясь музыкой тишины. Совсем немного благостного покоя требовалось вкусить ему перед тем, как отправиться дальше, в лиственничную рощу, вставшую над мёртвым посёлком геофизиков. Когда-то не так уж давно эту речушку считали перспективной в плане добычи алмазов. В начале пятидесятых годов, незадолго до того времени, когда сам Архиереев появился в этих местах, геологи и геофизики Амакинской экспедиции обшарили эту речку от истока до устья в надежде найти богатую алмазами кимберлитовую трубку. На берегу, в тихом месте между невысокими сопками отстроили поселок с геофизической лабораторией. Россыпи на речке, которой, как и посёлку на её берегу, позабыли дать имя, действительно оказались богатейшими. Кроме гаммы обманчивых «спутников» – красного пиропа, бутылочно-зеленого оливина, изумрудно-зелёного хромдиопсида, смоляно-черного пикроильменита – в речке находили и кристаллы алмаза, но кимберлитовая трубка оказалась пустой. Геологи ушли с безымянной речки ни с чем.

Оставленный посёлок бывшей Амакинской экспедиции прятался под кронами подросшей за двадцать лет лиственичной рощи. Тощеватые, болезненного вида деревца десятилетиями устилали землю под собой слоями опадающей хвои. Кое-где на рыжем её фоне белели пятна не растаявшего ещё снега. Домишки посёлка, словно компания подгулявших пьяниц, кособокие со съехавшими на стороны крышами и разломанными рамами чернеющих окон рассыпались под сенью рощи. Сколько их всего? Архиереев несколько раз пытался пересчитать их, но, как ни старался, ничего у него не получалось. Он шагал по мягкой хвойной подстилке к крайнему исправному на вид домику с новеньким крыльцом и свежеокрашенными рамами оконных переплётов. В этом домике жили сёстры Лотис. Младшая из двоих, Мира, уже встречала его на пороге – наверное, услышала жужжание лодочного мотора.

Ах, этот домик, ветшающее жилище двух стареющих девственниц, осенённое невидимым, но надёжным крылом удочерившей их некогда Аграфены Поводырёвой. Архиереев уверен: тут не обошлось без колдовства. Вероятно, кто-то усомнится, а самые ретивые скажут, дескать, тут антисоветчиной попахивает. Однако эти сомневающиеся недалёкие и не ответят на запросто снимаемые с языка вопросы.

Почему в самую гнусную пору, когда роятся и жалят ненасытные кровососы, вблизи домика девственных сестёр не слышно их жужжания, и всякий, кто оказывается здесь, не испытывает не малейшего беспокойство от оводов, комаров и вездесущей мошки?

Почему в пору особо крепких морозов, когда по обоим берегам Госпожи Бабушки Вилюя у деревьев от холода лопается кора, здесь, между сопками в лиственичной роще, окрашенный красной краской спиртовой столбик термометра не опускается ниже двадцати градусов по Цельсию?

Почему, несмотря на очевидные богатства безымянной речки, высокое начальство интересуется ею только как местом более или менее веселого времяпрепровождения с ещё более высоким начальством?

Нет ни у старика Архиереева, ни у кого другого ответов на эти краеугольные вопросы. И на иные мелкие вопросишки тоже ответов ни у кого нет.

– Дядя Архиереев! – прокричала Мира, отрывая старика от его окаянных раздумий. – Шагай быстрее! Чай стынет!

Ах, вот ещё один, не менее значимый вопрос об этом самом чае. Травы и листья, заваренные на воде безымянной речки,

– Дядя Архиереев!!! Ну ты-ы-ы!!!

В отличие от старшей сестры, Изольды, Миру можно было бы назвать красивой той броской цыганской красотой, которую в старину так любили воспевать авторы романсов. Архиереев залюбовался Мирой: соболиные брови вразлёт, бездонные омуты черных глаз, на лбу и щеках нежный румянец, лебединая шея, из-под платка выбиваются тёмные волнистые пряди уже с искорками ранней седины. Волосы – главное богатство Миры. Обычно Аграфена плетёт ей косы, которые потом сбегают по спине или груди едва ли не до самой земли. Но сейчас буйные пряди струятся вольно, морскими штормовыми волнами. Так бывает в те дни, когда Аграфена моет своей воспитаннице голову, добавляя в корыто с водой отвары ароматных трав.

Мира стоит на пороге домишки, цепляясь за дверной косяк костлявой, похожей на птичью лапу ручкой. Другая её рука тяжело опирается на трость. Но даже в таком положении заметно, с каким трудом она держится на ногах. Общую картину девичьей привлекательности портит угловатая, скованная поза и как следствие напряженное, более похожее на судорогу, чем на гримасу, выражение красивого лица.

– Как дела, сказительница? Сколько сказок насочиняла за время моего отсутствия?

– Тебя не было две недели…

– Две недели! Как летит время! А кажется, ещё в конце прошлой седмицы я ловил линьков возле пристани. Помнишь? За неполный день два ведра наловил.

– Помню… Ты сказал: седмица?

– Так в старину называли неделю. Это тебе на вооружение.

– Я вооружена смирением. Единственное моё оружие. А пока тебя не было, мы с Госпожой Бабушкой ели тех линьков и Господина Дедушку угощали. Ах, и сказок я насочиняла! Только кто их на бумагу запишет?

– Тебе нужна не бумага, а магнитофон с микрофоном. Так можно писать твой голосок на плёнку.

– Магнитофон? Да у нас и электричества нет. На плёнку? Зачем?

– Чтобы люди услышали твой голосок.

– Пусть так слушают. Без плёнки. Только кто же явится в нашу глухомань? Тут не бывает никого, кроме дедушки с бабушкой, брата и сестры. Ах, ещё ты!

– Голос, записанный на плёнку будет сохраняться много лет, и даже после твоей смерти твои внуки услышат его…

Архиереев умолк, осёкся, заметив, как изменилось лицо Миры: вот-вот заплачет. Пришлось исправляться со всей мыслимой поспешностью.

– Ты так же красива, как твой брат. Отличие лишь в цвете глаз. У Гоши они почему-то голубые, – проговорил Архиереев, гладя девушку по костлявой ручке.

– Не хвали, не жалей меня. Я нынче даже гуляла. Дошла до пристани и обратно. Сама, – отозвалась Мира.

– Ты одна?

Она кивнула.

– Зачем же тогда гуляла? А если б упала, что тогда? Май месяц на дворе. Мерзлота вытянула б из тебя последние силы.

– Упала – лежи отдыхай. Жора обещал вернуться к обеду, так что недолго б… не вытянула б…

Она устало вздохнула, сделала движение, будто хочет сесть. Архиереев суетливо подвинул ей стоявшую тут же скамейку, помог усесться, рукавом отёр со лба испарину. Спросил виновато:

– Аграфена у себя?

– Там!.. – Мира махнула рукой, показывая куда-то в сторону возвышающейся над верхушками лиственниц сопки.

– Уединилась в келье? Колдует?

– Ну ты! Оставь! Твоя брехня о колдовстве… Услышит кто чужой, подумает – правда.

Жест тонкой руки – изящество птицы-лебедя.

Архиереев вздохнул: тело слабое, больное, но сколько в нём изысканной красоты! А сколько силы! И такая-то красота заперта в самой серёдке непроглядной глуши.

– Как думаешь, можно ли побеспокоить Бабушку или дождаться, когда сама придёт? – спросил Архиереев.

– Вокруг нас Госпожа Бабушка Тайга. Здесь умелому человеку всё можно, а ты, дядя Савва, человек умелый. Я-то думала, ты со мной чаёвничать станешь, а ты до Бабушки приехал.

– Прежде позволь, милая, я отведу тебя в дом. Будешь сидеть на крыльце долго – озябнешь.

– Иди же. Тебе не терпится повидать Бабушку. А я здесь посижу. Зима в этом году была особенно длинной. Насиделась я дома. Хочется света и неба. А как пойдёшь обратно, ко мне не заворачивай. Я устала и спать лягу. А подарки свои сейчас не доставай. Всё отдай Бабушке. Пусть она ими распорядится.

Мира прикрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. Губы её искривились болью.

– Ты врёшь, Архиереев! – грянуло у них над головой оглушительное эхо. – Врёшь! Врёшь!!!

Из-под опущенных век девушки покатились обильные слёзы. И Архиереев отступил, словно и вправду испугался внезапной вспышки ярости, поразившей Миру Лотис.

Его путь лежал к подножию сопки, где в неглубоком распадке, в затишке, как Господин Эhэкээн[18] в своей берлоге, жила подлинная хозяйка здешних мест.

Ступая по бурой мягкой хвойной подстилке, Архиереев тем не менее смотрел под ноги. Опытный таёжник, шагая даже по хорошо знакомой тропе, памятовал о законах выживания в Богатой Чёрной тайге, где замаскированные слоями хвои щели – следствия разломов скальных пород или ямы, оставшиеся от выворотней, могли стать причиной падения. К тому же старшая из сестёр Лотис, Изольда, такая же умелая, как и сам Архиереев, ставила в окрестностях бывшего посёлка Амакинской экспедиции силки на разную мелкую дичь. Вот Архиереев и высматривал теперь то ли петли силков – самому бы не попасться! – то ли скрытые хвоей ямы – не упасть бы! – то ли что-то ещё… Ах, вот и оно! Архиереев присел на корточки. Прикоснулся ладонью к неглубокой неправильной формы вмятине. Хвоя оказалась колкой и очень сухой. Он ещё раз огляделся, и тут же взгляд его вцепился, вычленил на пестроватом фоне хвойной подстилки цепочку таких же следов. «Неужто Господин Дедушка?» – пробормотал Архиереев и прибавил шагу. Многое повидав, старик научился верить в самые невероятные вещи. Например, Мира Лотис, частенько впадая в болезненное забытьё, поминает в своих сказках огромного порыжевшего от старости зверя – верного и старого друга Аграфены Поводырёвой. Имя зверя в Богатой Чёрной Тайге поминать вслух не разрешается. Сама Мира величает его «Господином Дедушкой». И сама Аграфена, и старшая её воспитанница Изольда носят зверю подношения – свежую рыбу, добытую охотой дичь, орехи, ягоды. Не брезгует зверь и снедью из продмага. Архиереев знает: подобная всеядность присуща лишь медведю и росомахе, и, зная это, опасается нечаянной встречи с другом Аграфены и её воспитанниц. В сказочках Миры, в лепете слабой здоровьем женщины таилось слишком много правды. Да и младший её брат, вполне здравомыслящий и практичный человек, именуемый самой Аграфеной тойоном[19], отнюдь не отрицал факта существования Господина Дедушки.

* * *

Аграфена называла свою келью тордохом. Видом и убранством тордох действительно походил на жилище жителей приполярья: обтянутый оленьими шкурами каркас из тонкоствольных лиственниц с

Превыше иных доступных благ Аграфена ценит уединение, которое готова разделить только с двумя своими собаками. Щенков породы хаски помог раздобыть её мужу Осипу Поводырёву сам Архиереев лично. Щенки выросли балованными и для охотничьих нужд Осипа не годились, зато сделались отличными компаньонами для своей престарелой хозяйки.

Архиереев застал Аграфену у тордоха. Она сидела на низенькой скамейке, опираясь обеими руками на посох. Тонкие запястья унизаны браслетами. На пальцах массивные кольца из белого и красного металла с разноцветными камнями. Шея тоже обременена тяжёлыми украшениями. Голова покрыта пышной лисьей шапкой, скрывающей лоб и брови. Во рту Аграфены зажата обычная крошечная костяная трубочка. Подол замшевой туники расшит причудливыми узорами. На ногах вышитые же торбасы[20]. Собаки притулились на мягкой хвойной подстилке у ног хозяйки. Разглядывая Аграфену, Архиереев изумился, до чего же повадки старой эвенкийки схожи с повадками её воспитанницы Миры. Та же поза, то же выражение лица.

– Русская она, моя лапушка! – проговорила Аграфена, и костяная трубочка задвигалась в её губах. – На этой земле всяк русский, кто не саха и не тунгус! Но всё же моя Мира немного тунгуска.

Женщина говорит тихо, смотрит куда-то поверх головы Архиереева, но внятная её речь будто речная вода, втекает в уши так, что потом не вдруг и выбьешь её оттуда. Архиереев вздохнул и прибавил шагу. До тордоха оставалось ещё не менее тридцати шагов.

– А вот и неправда твоя, Аграфенушка! – прокричал он в ответ. – На этой земле нет ни русских, ни якутов, ни иных каких-либо народов, кроме одного народа – советского. Не низковата ли тебе скамейка? В твои-то годы. Ты только пожелай, и я смастерю тебе другую.

Архиереев сделал вид, будто смеётся. Аграфена повернула голову и уставилась на него ясными, яркого фиалкового оттенка глазами.

– С низкой скамейки труднее подняться, зато не так опасно падать, – проговорила она и поднялась на ноги, вовсе не опираясь на свой замысловато изогнутый посох.

Металл её украшений мелодично зазвенел. Оба пса так же поднялись и направились к Архиерееву, виляя пышными хвостами.

О посохе Аграфены отдельная речь. Впечатлительная и замкнутая Изольда, старшая из сестёр Лотис, всерьёз считает, будто посох Аграфены изготовлен из берцовой кости гигантского человека, некогда обитавшего в Якутском приполярье.

– Что смотришь?

– Любуюсь. Глаза у тебя голубые. Разве у якутов бывают такие глаза?

– Моя мать была из племени тунгусов.

– У эвенков и эвенов не может быть голубых глаз. Я вот думаю…

– Не думай, капитан.

– Почему?

– Пакость какую-нибудь надумаешь.

– Я вот думаю, не мамаша ли ты нашего Георгия? Уж больно не похож он на своих сестёр. У обеих глаза чёрные, цыганские, а у него такие ж, как у тебя – голубые.

– Пакость подумал. Пакость сказал!

Тщательно обнюхав обе штанины и обувь гостя, псы удалились за полог тордоха.

– Зима минула. Весна настала. До следующей зимы не жди новостей, – строго произнесла Аграфена.

– Принесла, – обречённо отозвался Архиереев.

Несколько мгновений женщина внимательно смотрела ему в глаза, а потом отвернулась, разочарованная.

– Плохие у тебя новости. Скучные.

– Новости из самой Москвы, – на всякий случай пояснил Архиереев.

– У меня две русские дочери на руках. Обеим нужны мужья. Я ищу. Тут работы много. Осипу трудно со всем справляться. Сушняк валить. Дрова пилить. Воду носить. Охота. Рыбалка. Всё он один. Нужны помощники, а ты «Москва, Москва»!

– Жить в верховьях безымянной речки? Да ни один мужик на такое не согласится, если только он не природный тунгус, как ты.

– Неправда твоя. Вот наш Георгий русский, но всей душой любит эти места. А что до моего сына… то русские говорят: «Пусть земля ему будет пухом…»

Она хотела сказать ещё что-то о своём родном сыне, но Архиереев поспешил перевести разговор на безболезненную тему.

– Георгий? Русский? Любит? – с задором заядлого спорщика проговорил он. – Да любой, если только он не геолог, попав сюда, через неделю сбежит. Да и когда ж Георгий здесь последний раз живал? Не тогда ли, когда его олень Осипа лягнул и он два месяца валялся в твоём тордохе со сломанной ногой?

Задорная ирония Архиереева нимало не смутила Аграфену.

– Геологов-бродяг нам не надо, а любого другого, если в небо вздумает взлететь, за пятки ухвачу, если под землёй вздумает спрятаться – за волосы назад вытяну.

– Помнишь Клавдия Васильевича Цейхмистера?

– Двуногий, у которого лицо сзади? Технорук? Как же такого забыть? Поняла. Ты о нём пришёл говорить.

Архиереев горделиво приосанился. Аграфена фыркнула.

– Он звонил мне из самой Москвы!

– Неужто опять захотел пожить при коммунизме?

– Не он сам. Но у него есть сынок.

– Тоже геолог?

– Гидролог…

– Не вижу разницы.

– Студент-дипломник.

– Бай баянай скормит его потроха лесным зверям.

– Он приедет в Ч., чтобы осмотреть памятные места, связанные с молодостью своего отца.

– Бабушка Аан Чаалай спрячет его кости в вечной мерзлоте.

– Разрешишь привести его к тебе?

– Зачем? Коммунизм был на том берегу Госпожи Бабушки Вилюй. – И она махнула посохом, безошибочно показывая в направлении Ч. – Там на камнях сидели в палатках. Каждый делал свою работу. Пищу и кров делили по справедливости. Все были сыты, никто не мёрз, никто не имел излишка.

– Может быть, он понравится Мире… – настаивал Архиереев.

– Я родилась в долине Бабушки Госпожи Чоны. Но не там, где бурная вода бьётся о камни и на лодке не проплыть. Мать родила меня в долине, которой больше нет. Окруженная высокими скалами, уютная и плодородная, она кормила людей и их скот. Гора Туой-Хая, некогда огнедышащая, приютила посёлок и дала ему своё имя. Окаймляющие долину холмы со всех сторон защищали Чонскую долину от пронизывающих ветров Муус Кудулу Далая – Ледовитого океана. На ровном днище Чонской долины было много больших и малых озер, вокруг которых располагались прекрасные покосные угодья. Трава по пояс. В Туой-Хая я встретила и моего Осипа. Он стрелял уток на ближнем озере только тогда, когда под выстрел попадало не менее двух

Она замолчала, опустив голову на грудь. Костяная трубочка выпала из разомкнутых губ. Неужто готова расплакаться? Архиереев помнил Аграфену молодой, с огромным младенцем у полной груди, но и тогда она не отличалась плаксивостью. Не раз слышал он и её сетования на обычное советское разгильдяйство. Как и в других местах СССР, гигантизм в гидростроительстве на Вилюе привел к гибели Чонской долины. Неужто сейчас Аграфена расплачется? Архиереев суетливо подобрал костяную трубочку, очистил от налипших хвоинок, с поклоном подал хозяйке. Тут же спохватился, вспомнив о припасённых подарках. Суетился, доставая из рюкзака пакетики бисера, цветные нитки, моток золотого шитья, деревянные пяльца и игольницу. Тут же оказался и пакет леденцов, завёрнутых в яркие фантики – это для Миры. Аграфена благосклонно приняла подарки.

– Довольна? – заискивающе спросил Архиереев. – Ну что, каков я, по-твоему?

– Ты – русский, – тихо отозвалась Аграфена.

– А лицо? Лицо-то спереди или сзади?

– Ты – человек, у которого лицо спереди. А Цейхмистер – погубитель моей родины.

– Но сынок-то его не таков. Да и не родной он Цейхмистеру. Может быть, на что-нибудь он тебе и сгодится?

Аграфена, подняв голову, снова пристально уставилась на него. Смотрела долго, изучающе, и у Архиереева достало мужества выдержать этот взгляд.

– Ты, Савва, хитрее любого саха. Во сто крат хитрее.

– По преданию, саха – полубоги. Куда уж мне…

Аграфена не обратила внимания на его слова. Нашлось занятие поважнее: она выбила пепел из своей трубочки прямо на ладонь и долго рассматривала его, поворачивая руку так и эдак. Архиереев терпеливо ждал, когда она снова заговорит.

– Ответ получен, – проговорила Аграфена наконец. – Богини Верхнего мира, который чист, как помыслы его обитателей, смотрят на тебя с одобрением. Богини Аан Алахчин, оберегающая цветущую Природу, Богиня Ахтар Айысыт, умножающая род двуногих, Богиня Исэгэй Иэйэхсит, покровительствующая двурогим животным одобряют наши намерения. Веди сюда сына Цейхмистера, но лицо его всю дорогу должно быть обращено назад. Недоумеваешь? Тогда скажу понятней для тебя, русский. Посади гостя на оленя за спину Осипу. Пусть так добирается, чтобы не нашёл назад дороги. Постой! Как добился своего, так сразу и бежать?!!

Услышав последние слова, из тордоха, тотчас явились обе собаки, уселись ошую и одесную[21] Архиереева, ровно часовые, уставились на гостя пронзительными, как у хозяйки, голубыми глазами.

– Что ещё угодно Госпоже Бабушке? – с угодливой ласковостью спросил Архиереев.

– Не награждай титулами. Как говорят русские, не по Сеньке шапка.

Однако она улыбнулась и тот час же вытащила невесть откуда небольшой кожаный мешочек. Так факир вытаскивает из своей шляпы кролика.

– Половину тебе в обмен на подарки. Половину Георгию отдай. Георгий кладёт это в спичечные коробки, но у меня коробков нет. Вот нашила мешочков из замши.

Архиереев принял мешочек, помял его пальцами, почмокал.

– Неужто Осип тоже занялся этим?

– Прошлый раз Георгий был здесь с друзьями. Какие-то начальники из Мирного. Мне невдомёк зачем они ему. А так – рыбу удили. Осип показал им, как бьют уток. Всё бы ничего, да пили много, шумели, балагурили.

– Лица сзади или спереди?

– Да кто их разберёт? Пьяные.

– Целыми убрались? – не удержался от иронии Архиереев.

– Убрались. Да Гоша добычу забирать не стал. Остерёгся. Осторожный он. Умный. Вот его добыча. Тебе доверяю.

– Доверяешь? А камушки-то мелкие. Чай, все можно за щекой спрятать.

– За щекой спрятать? – Аграфена хрипло рассмеялась. – Человек ты или бурундук? А может быть, ты белка, капитан? В Чёрной Тайге каждый под присмотром Бай Баяная и Господина Эhэкээн. Те считать не умеют, но вора от честного человека отличают.

Архиереев заулыбался, топорща жёсткие усы.

– Спрячу в потайной карман. Жена мне его к фуфайке приделала ещё в те поры, когда я в Иркутск ездил.

– Правильно. – Аграфена устало кивнула. Архиереев заметил, как тяжело она опирается на посох. – Иркутск не Москва, но, толкуют, ворья и там в достатке.

Сказав так, она попятилась к тордоху, и его полог словно сам по себе отодвинулся, давая ей дорогу.

– До свидания! – проговорил Архиереев, адресуясь скорее к шкуре лося, служившей пологом для жилища Аграфены, чем к самой его хозяйке.

* * *

Архиереев решился развязать мешочек Аграфены, лишь усевшись в лодку. Его слегка покачивало на потревоженной лёгким ветерком глади, когда он высыпал на ладонь неприглядные кристаллики величиной с чечевичное семя или чуть крупнее. Из всех – а их было навскидку не менее двух дюжин – только один слегка поблёскивал неправильными гранями, да ещё один казался рубиново-красным. Неказистые кристаллы странным образом завораживали взгляд. Необработанные, они тем не менее обладали колоссальной притягательной силой. Хотелось рассматривать их, пересыпая с ладони на ладонь. Хотелось греть в горсти так, чтобы грани впивались в ладонь. «Один корунд, а остальные… Ах, крупные какие!» – пробормотал Архиереев.

Глава 2

«На удочку насаживайте ложь и подцепляйте правду на приманку»[22]

Моя мать вернулась в Москву летом 1953 года, держа меня, как она выражалась, за руку. Из-за хронического недоедания я был рахитического сложения, крайне слабым трёхлеткой, который и ходил-то с трудом. Но и мои жалкие 12 килограммов матери нести на руках было не под силу.

По преданию, мы прибыли на поезде Воркута – Москва на Ярославский вокзал с одним небольшим чемоданом, вмещавшим всё наше имущество. С точки зрения какого-нибудь нувориша, мы были бедны как церковные мыши, однако моя мать, судя по всему, всё-таки располагала некоторой суммой денег. Возможно, именно по этой причине с вокзала она сразу направилась в продовольственный магазин. И не в какой-нибудь гастроном или булочную, но на одну из центральных московских улиц, в знаменитый гастроном, некогда принадлежавший буржую Елисееву.

Моя мать знает толк в еде и нарядах – это первое, что я осознал в жизни. Не удивлюсь, если прямо из Елисеевского гастронома она направилась бы вниз по улице Горького к ЦУМу и ГУМу. Однако этого не случилось по вполне понятной причине: в Елисеевском гастрономе моя мать встретила Цейхмистера. Можно ли назвать ту встречу судьбоносной? Наш семейный хроникёр, он же мой жестокий просветитель, присутствовавший при той встрече, в самых ярких и прочувствованных выражениях описал мне полупустой

А потом Цейхмистер, нагрузив две авоськи самой лучшей снедью, проводил мою мать и меня на квартиру к каким-то своим знакомым, сдававшим желающим чистую и светлую комнату. По преданию, за снедь и квартиру мой будущий отчим заплатил из собственного кармана.

Я не помню воркутинской нищеты и холода. В памяти не сохранились адрес и убранство чистой и светлой комнаты, в которой мы с матерью жили первые недели по возвращении из Республики Коми. Но я помню леденцового петушка на деревянной палочке, изумительного вкуса, солнечного, оранжевого цвета птицу, купленную для меня Цейхмистером в Елисеевском гастрономе в тот мой первый московский день.

Впоследствии я много лет считал Цейхмистера своим отцом.

* * *

История с пощёчиной в Елисеевском гастрономе стала мне известна со слов совершенно постороннего человека. Человек этот имеет неприятное свойство быть обиженным на судьбу. Уже старик, в свои пятьдесят лет не поднявшийся по служебной и научной лестнице выше младшего научного сотрудника, он, по-видимому, завидовал матери и её Цейхмистеру. Действительно, они производили впечатление не только вполне благополучной, но сказочно счастливой пары. Так продолжалось до моей встречи с упомянутым хроникёром и последующего отъезда в места не столь отдалённые.

Встреча с ним состоялась в курилке института «Гидропроект», куда я, дипломник геофака МГУ, забрёл в ожидании конца совещания. Да, да, научным руководителем моей дипломной работы являлся один из научных сотрудников института «Гидропроект», сотрудник лаборатории Цейхмистера. Собственно, именно научная карьера меня интересовала постольку-поскольку. Цейхмистер хотел скроить из меня учёного, а потом навязать зарплату в 120 рублей в месяц с перспективой когда-нибудь получать 180. Я же думал о другом. Москва была, есть и останется новым Эльдорадо, где можно в лёгкую выкручивать и 400, и даже 800 рублей в месяц. А может быть, и больше. Вообще любые суммы. И сам Цейхмистер и достопочтенный папаша моей подруги Канкасовой по этой части большие мастаки. Но пока мне приходится, выполняя их указания, катиться по рельсам советской добропорядочности, не уклоняясь с заданного старшими курса.

Оказавшись в довольно большой, скудно обставленной и ужасно задымлённой комнате, я сразу заметил несколько знакомых лиц. Научные работники потеснились, давая мне возможность расположиться на одном из диванов. Со мной была книжка. Кажется, некогда нашумевшая повесть Ильи Эренбурга «Оттепель». Издание 1954 года в мягкой обложке. Моя мать, всегда неукоснительно следовавшая за всеми модными веяниями, после возвращения из ссылки сумела собрать довольно внушительную библиотеку. Собираясь в дорогу, я почему-то схватил именно эту книжку.

Путь от нашей квартиры на Ленинском проспекте до развилки Ленинградского проспекта и Волоколамского шоссе, где находится институт «Гидропроект», неблизкий и в дороге я, как и многие москвичи, читал какую-нибудь беллетристику. «Оттепель» показалась мне скучноватой – надуманные переживания, немотивированные поступки героев, опостылевший дух коллективизма, когда роль отдельной личности низводится до нуля, бескорыстие и целомудрие – экая небывальщина! Одним словом, серая, скучная жизнь неестественно добродетельных людей, чувствующих себя счастливыми при мизерной зарплате и в ужасных жилищных условиях, когда в центре Москвы, буквально в пределах Садового кольца, ещё сохранились жилые дома без горячего водоснабжения. Всё это казалось странным и полностью противоречило моим амбициям. Я-то готовил себя к блестящей карьере, а блестящая карьера помимо идей это в первую очередь деньги. И не такие деньги, на которые тянешь лямку от зарплаты до зарплаты. Тем не менее я прочитал большую часть книги, оставалось дочитать всего несколько страниц, и я решил посвятить время вынужденного безделья пусть скучной, но книге. Читая, увлёкся и не заметил, как оказался наедине со своим «просветителем». Как, бишь, его фамилия? Супонников? Сутяжников? Не помню. Увлечённый чтением, я заметил его лишь в тот момент, когда он оказался рядом со мной на диване. Бесцветная внешность, чистая, без претензий, одежда, тихий, невыразительный голос, ускользающий взгляд.

– Сын знаменитого товарища Цейхмистера много курит, – заметил этот отвратительный субъект.

– Мама тоже считает, что я слишком много курю… – вежливо отозвался я, надеясь, что наша беседа долго не продлится.

– Гертруда Оганесовна… как же, знаю. При случае не забудете передать привет?

Тут он назвал своё имя, которое я так и не смог запомнить.

– Постараюсь не забыть, но неуверен, – честно ответил я.

– Я скромный научный работник. Ничего особенного. Без патентов, без заслуг, но, бывает, преподаю.

Я закрыл книгу, понимая, что навязчивый собеседник так просто не отвяжется от сына самого товарища Цейхмистера.

– О! Вы читаете «Оттепель»! В своё время эта повесть наделала много шума. Самое лучшее в этой книге – её название, а сама повесть плоха. Да и устарела она. Вы не находите?

Я ответил уклончиво, надеясь сократить этот грозивший затянуться разговор. Он перейдёт к сути вопроса совсем скоро. Однако, если это не случится в ближайшие десять минут, мне придётся, сославшись на неотложные дела, покинуть курилку, а пока я спрятал брошюру «Оттепели» в портфель и приготовился слушать. Тем временем мой собеседник, как опытный пилот, стал плавно заходить на траекторию, непосредственно ведущую к сути вопроса:

– Интересна не сама эта не удавшаяся Илье Григорьевичу повесть. Интересен сам феномен оттепельной литературы, главная тема которой – борьба архаистов и новаторов на производстве. Это жизненно и соответствует реалиям. Взять, к примеру, наш «Гидропроект». Наука – тоже своего рода производственный процесс. Товарищ Тер-Оганян – сторонник архаических взглядов. Товарищ Цейхмистер – новатор. В этих подходах к гидротехнической науке и заключался отчасти конфликт двух учёных. Но дело не только в научных подходах.

При упоминании знакомых фамилий я вздрогнул, а мой жестокий «просветитель» продолжал, всё больше воодушевляясь и демонстрируя глубокое знание обсуждаемого предмета:

– «Оттепель», как и прочая подобная литература, не содержит описаний предметов и явлений. Предметы и явления просто называются, что даёт читателю свободу описывать и оценивать их по собственному усмотрению. Оттепельная литература – это, по сути, новый советский символизм, который в наибольшей степени соответствует некоторым житейским реалиям. Например, отчим главного героя возвращается из

– Моя мать была реабилитирована! – с горячностью заметил я.

– Повесть уважаемого Ильи Григорьевича Эренбурга наделала много шума в одна тысяча девятьсот пятьдесят четвёртом году. Который вам тогда шёл год? Пятый? Так-так! Тогда вы, конечно, не помните о том, что случилось годом раньше?..

Я хотел что-нибудь ответить, но моему собеседнику не требовалось ответов, он продолжал говорить дальше.

– …А годом раньше, после смерти Сталина и тотальной амнистии, в Москву стали массово возвращаться ссыльные. Насколько мне известно, ваша матушка недолго пробыла в ссылке. Я слышал, в Воркуте. В то время как ваш батюшка был сослан совсем уж далеко. «Дальстрой». Вы не слышали о таком учреждении? Это между Якутском и Магаданом. То есть очень далеко. Да-да, товарищ Цейхмистер – человек с огромными связями – позаботился, чтобы ваши родители были сосланы в разные места. Согласитесь, географически «Дальстрой» и «Воркутлаг» чрезвычайно отдалены друг от друга. Космическое расстояние, хоть, по сути, одно и то же.

– Мне мало что известно об этом… – пробормотал я, поднимаясь с места. – И вообще, мне пора…

– А теперь на время возвратимся к весьма жизненной повести товарища Эренбурга, – невозмутимо продолжал мой жестокий просветитель. – В сюжете нашумевшей повести есть женщина, которая изменила своему мужу. При этом она вместо угрызений совести чувствует даже некоторую радость. Радость освобождения. Впервые я прочёл эту повесть именно в том году, когда она взорвалась. И знаете, что меня поразило? Совершив адюльтер, главные герои не пошли каяться в партком, а пошли в кафе-мороженое. Но этого мало! В повести жена оставляет мужа ещё и потому, что тот лжив: на словах говорит одно, а в отчётах пишет другое. Партийный работник может лгать: как вам это?

– Я не лгу! – неожиданно для себя самого с горячностью брякнул я.

– Я тоже. – Мой собеседник ласково улыбнулся. – Но возвратимся к вашей матушке. В своё время она приобрела эту книжицу ещё и потому, что повесть отчасти посвящена ей самой.

– На что вы намекаете? Может быть, довольно? Прекратим! – горячился я.

– Не понимаете? И это несмотря на то, что родились вы в лагере, – невозмутимо продолжал мой хорошо осведомлённый собеседник. – Правда, товарищ Цейхмистер как человек со связями позаботился о сносных условиях для вашей матери. Она отнюдь не надрывалась, работая в лагерной канцелярии, в то время как ваш отец бесследно сгинул. Дата, место и обстоятельства его смерти неизвестны. Скорее всего, он именно надорвался на тяжёлых работах. А может быть, и нет…

Я рухнул на диван. Да, я знал, что Цейхмистер – человек не родной мне по крови, не армянин, однако я был уверен, что мой отец мёртв. По преданию, при строительстве одного из мостов…

– Мой отец был мостостроителем. Инженером. При строительстве автомобильного моста случилась авария…

– Помилуйте! На трассе Якутск – Колыма нет ни одного моста. Это во-первых. Во-вторых, ваш отец был талантливым учёным-гидростроителем из числа самых перспективных. Череда блестящих работ, статьи в журналах, красавица жена. Гамлету Тер-Оганяну завидовали многие, в том числе работавший у него в подчинении Цейхмистер, который и написал на него донос.

– Что? Донос?

Я снова попытался встать, но не устоял, обрушился на жёсткое сиденье дивана. Пожалуй, впервые в жизни ноги подвели меня. Собеседник сочувственно покачал головой.

– Слабость? Недостаточное питание в младенческом возрасте сказывается до сих пор. Извините, вас, кажется, расстроило слово «донос». Признаю, погорячился и беру это слово обратно, но только одно это слово. Итак, помнится, некогда товарищ Цейхмистер бывший тогда заместителем технорука Тер-Оганяна, высказал своё мнение относительно некоей особо ответственной работы. Мнение истинного, убеждённого партийца он изложил в письменном виде и направил в соответствующие инстанции для рассмотрения. Уверен, целью товарища Цейхмистера было улучшение вверенного руководству технорука Тер-Оганяна подразделения. В письменном мнении, которое мне довелось видеть самым краешком глаза, речь шла о чисто технических аспектах, в идеологическом же смысле ваш отец всегда оставался девственно чист. Что вы! Настоящий партиец, убеждённый сталинец. Однако всё обернулось не так, как предполагал товарищ Цейхмистер, и в один прекрасный день технорук Тер-Оганян исчез. Просто не явился на работу. Его молодая и красивая жена сидела дома взаперти одна. Тогда, знаете ли, времена были суровые. Война недавно кончилась. Вы же прочли эту замечательную книгу? – Мой информатор ткнул пальцем в портфель. – В книжке товарища Эренбурга в косвенной форме говорится о трудностях, пережитых страной после окончания войны. Жесткие времена требовали от партии жестких решений. Тем не менее товарищ Цейхмистер проявил мягкость. Не путать с мягкотелостью! Именно мягкость! Несколько раз сам лично навещал вдову… то есть…

Мой собеседник сбился, закашлялся. Мина смущения несколько даже украсила его невыразительное лицо.

– Он опять принялся писать в различные инстанции, и компетентные органы приняли решение о ссылке вашей матушки…

И снова сбой. На глазах моего собеседника выступили слёзы. Возможно, он смущён моим слишком пристальным взглядом? Я отвёл глаза, сосредоточившись на собственном теле. Надо, надо, наконец собраться с силами и бежать из проклятой курилки. Пусть отец… Пусть Цейхмистер сам мне скажет, что именно и куда он писал. Что за такие компетентные органы, принимающие решения о ссылке моих родителей?

– Повторяю, ваш отец, то есть товарищ Цейхмистер, хлопотал. Обладая влиянием в некоторых кругах, знакомствами, при отличном послужном списке ему удалось добиться некоторых послаблений для вашей матери. Это документальный факт. По возвращении в Москву летом 1953 года гражданка… то есть товарищ Теор-Оганян случайно встретила вашего отца… то есть товарища Цейхмистера в Елисеевском гастрономе. Это такой же достоверный факт, как то, что мы оба сидим сейчас в этой курилке. Волею судьбы я и сам присутствовал в том гастрономе в памятный день и час возобновления знакомства товарищей Цейхмистера и Тер-Оганян. Ваша мать, узнав товарища Цейхмистера, который в тот момент уже занимал высокую должность технорука проекта Вилюйской ГЭС, подбежала к нему и влепила пощёчину. Собственно, пощёчиной дело не закончилось. Товарищ Тер-Оганян с криками «стукач!» и «предатель!» несколько раз ударила товарища Цейхмистера по лицу, так что из носа последнего потекла кровь. На крики сбежались немногочисленные в тот ранний час покупатели, в том числе и я. Явились представители администрации Елисеевского гастронома. Должен заметить, что вы очень похожи на свою мать. Этот огненный блеск глаз, орлиный профиль, темперамент. Товарищ Тер-Оганян и сейчас всё ещё очень красивая женщина, но тогда, девятнадцать лет назад, после дальней дороги она

Слушая вкрадчивые речи добровольного информатора, я припоминал картины детства. Фотографии с изображениями домика в Нарьян-Маре. Белёные, облупившиеся стены, дощатое, кое-как сколоченное крыльцо. На нём моя мать с тряпичным кульком в руках. Тряпичный кулёк – это я. Лицо у матери усталое, озабоченное, с печатью неизбывной обречённости и покорности судьбе, в которой и сила, и вера в какой-то неведомый никому на свете высший промысел. Такие лица бывают только у русских женщин. У армянок – никогда. С другой стороны, моя мать достаточно долго прожила на берегах Печоры, чтобы окончательно обрусеть.

Тут он произнёс несколько похвальных фраз в адрес секретарши моего отца, именуя её то «товарищ Канкасова», то просто «Аннушка». При этом он выказал осведомлённость о связи Анны Канкасовой лично со мной. Такая информированность о моей семейной и личной жизни совершенно постороннего человека неприятно удивила меня. Я молчал, обдумывая достойную отповедь.

– Что же касается товарища Тер-Оганяна, – продолжал мой собеседник. – то, повторяю, его участь никому не известна.

– Он погиб? – вымолвил я.

– На этот счёт существуют разные версии, каждая из которых имеет право на существование. Полагаю, вам было бы приятно знать, что товарищ Тер-Оганян… ваш отец… всё-таки жив. Такое вполне может быть, если он принял решение остаться в тех местах, где «Дальстрой» прокладывал дороги. Возможно, он благоденствует и имеет даже другую семью.

– Но моя мать уверена… Она наводила справки! И… Цейхмистер наводил справки. Мы получили ответ: пропал без вести, как на войне.

– Всякое может быть. Конечно, товарищ Цейхмистер как высочайшего уровня специалист и руководитель высшего звена осведомлён лучше меня, но, повторяю, всякое может быть. На войне действительно пропадали, но товарищ Тер-Оганян находился на значительном удалении от театров военных действий, где он оказался в 1949 году.

Голова моя кружилась. Дышать становилось всё трудней. Почувствовав моё состояние, мой мучитель распахнул оба окна курилки. Свежий воздух немного ободрил меня.

– Как говорится, дышите глубже, – проговорил он.

– Зачем же вы мне всё это рассказали? – пересилив дурноту, проговорил я.

– Ищу сочувствия.

– В чём?

– В ненависти к Цейхмистеру.

– Мой отец… то есть Цейхмистер… ах, я запутался!..

– О да! Запутанная история! С одной стороны, Цейхмистер талантливый инженер и отличный администратор с задатками убеждённого партийца. С другой, во времена сталинизма он широко использовал доносы в карьерных целях. Есть ли в этом грех, кто знает? В наше время всеобщего разгильдяйства и расхристанности о культе личности не принято говорить, но некоторое время назад донос являлся обычным делом. Так увеличивались темпы индустриализации. Так укреплялась обороноспособность страны.

– Я должен всё обдумать. Мне надо привыкнуть к мысли… Мой отец… Товарищ Тер-Оганян был реабилитирован? Мать вернулась из ссылки по амнистии, но отец… о нём мне известно немногое.

Я метался по курилке, тщетно пытаясь прикурить – сигареты одна за другой ломались в моих нервных пальцах – и совершенно не соображая, куда подевался мой собеседник. Несколько минут назад я постоянно сталкивался с его взглядом, который, казалось прилип ко мне навсегда. И вот он исчез. Растворился в эфире. Что за бред?!! Ведь не призрак же он! Не пригрезился же он мне!

Догадки, фантазии, порывы туманили мою голову. Вернуться домой и допросить мать или добиться объяснений от самого Цейхмистера? Он ответит мне! Этот человек всегда был добр и снисходителен, поддерживал, наставлял, опекал, но, по сути, что я знаю о нём? Выходит, теперь я знаю только то, что он адски, сатанински хитёр.

Мысли мои неслись табуном диких кобылиц, по непредсказуемой траектории, как кони по горным лугам. Возможно, мой настоящий отец – человек, чьи имя и фамилию я ношу, ещё жив. Возможно, вопреки всем предательствам он живет и трудится где-то на Дальнем Востоке СССР и, возможно, думает обо мне. Возможно, он удивлён и негодует на меня, ведь я не ищу его, в то время как он наверняка ищет меня. Странно! Я так разволновался из-за совершенно не знакомого мне человека. Впрочем, нет! Конечно же, знакомого. Гамлет Тер-Оганян старший. Практически мой двойник. Конечно, мать, характером в которую я вышел, не раз говорила мне, что у меня его глаза и брови, и большие пальцы на ногах в точности, как у него. Вот только фотографии от него ни одной не осталось.

С такими мыслями я покинул пустую курилку и долго потом бегал по коридорам «Гидропроекта». Заглядывая в каждую дверь, я искал моего жестокого информатора. Мне хотелось, чтобы тот повторил свою речь перед лицом моего отца… То есть товарища Цейхмистера.

Впрочем, Цейхмистер мне не товарищ…

Как же! Цейхмистер товарищ моей матери…

Ах нет! Не товарищ! Муж!

Но как же так?! Муж моей матери – мой отец, а Цейхмистер мне не отец!

В отчаянии, пытаясь унять душевную боль, я колотил кулаками по стенам и дверям кабинетов. Может быть, я ругался и сыпал проклятьями. Наконец кто-то, обладающий большей физической силой, чем я сам, схватил меня за руку и привёл в приёмную одного из руководителей «Гидропроекта». Вид Канкасовой несколько охладил меня, а поданная ею чашка кофе с коньяком почти привела меня в норму.

– What happened?[23] – спросила Канкасова, присев рядом со мной на диванчик для посетителей.

– Я искал человека… такой скользкий тип… говорит, как пишет…

– What does he say?[24]

– Ерунду… то есть правду… мой жестокий информатор…

– Если жестокий, то он тебе не

Несмотря на ветреность, Аннушка порой говорила разумные вещи, но в тот момент отчаяние так затмило мой разум, что я её не услышал.

– Я хотел заставить его ещё раз повторить сказанное в лицо моему отцу… то есть Цейхмистеру. Пусть выступит в большом кабинете, стоя на красной ковровой дорожке, устилающей глянцевый паркет лицом к столу из полированного дуба, спиной к двери…

– Ты и сам говоришь, как пишешь! – улыбнулась Аннушка.

– Ты – ослепительно красивая женщина, но отвратительная секретарша.

– Почему? Разве можно быть плохой секретаршей?

– Ты обязана знать всех в учреждении, а ты не знаешь, что это за скользкий тип.

– Кто?

– Вот опять! Я говорю о моём жестоком информаторе!

Прозрачные глаза Канкасовой увлажнились. Она сжала мою ладонь своими маленькими ручками, а я засмотрелся на неё. Русские женщины обладают замечательным свойством отложенного увядания. Вот Канкасова, к примеру, в свои тридцать два года красотой и свежестью ничем не уступает моим сокурсницам, большинство которых на десяток лет моложе неё. Глянцевая кожа, волосок к волоску, ровные брови, нежные очертания губ, изящные прядки на идеальном лбу – Анна больше похожа на артистку кино, чем на секретаря. Наглухо, до подбородка застёгнутая, идеально белая блузка, чёрная, скрывающая колени юбка, простые туфли – в скромной, предназначенной для работы, одежде Канкасова выглядит довольно аскетично, но я-то знаю её другой! Аннушка, Аня, Анюта. Сколько суффиксов для изъяснения нежности есть в русском языке! Всё ещё непослушными пальцами я расстегнул несколько верхних пуговиц на её блузке.

– Не стоит! – Канкасова закрыла ладонью грудь. – Скоро совещание у Клавдия Васильевича закончится, и все выйдут сюда. Гришкевич опять будет трепаться битый час… – Она забавно сморщила носик. – Приходи ближе к вечеру. К шестнадцати часам папа уедет в главк. Тогда мы сможем закрыться и…

– Кого ты называешь «папой»? Цейхмистера?

– Какая муха тебя укусила? Клавдий Васильевич много для меня сделал, и он твой отец. Я уже десяток лет называю его папой. Forgot?[25]

– Цейхмистер не отец мне. Мой отец – Гамлет Тер-Оганян.

– И ты намерен что-то с этим делать?

– Буду искать своего отца. Настоящего отца!

– How? Where?[26]

– Об этом скажет мне Цейхмистер. Он хоть и мерзавец, но скажет. Иначе… Иначе я напишу в партком!

– Тише!

Я не понял, как Канкасова придвинулась, но объятие её оказалось крепким, а дыхание так сладко пахло ванилью, что я сразу забыл о Цейхмистере. Канкасова водила тёплой ладонью по моей спине вверх и вниз вдоль позвоночника, приговаривая заговорщицким шепотом:

– Тут такая хитрая конструкция кругом… Мы с тобой не слышим, что говорят за этой дверью, в кабинете, но дядя Клава может слышать всё, что происходит в приёмной. Поэтому прошу: keep your voice down[27]…

Я отвечал в унисон её интонации так же шепотом. Я рассказал о странной встрече в курилке, о мучительных для меня откровениях неизвестного человека с ускользающим взглядом, о своей страсти к родному отцу, внезапной и иррациональной.

– Ничего нет странного, если человек любит своего отца, – отвечала Канкасова. – У дяди Клавы в подсобке есть хороший коньяк. Выпей одну рюмку. It will make you feel better.[28] Ты читаешь какую-то там «Оттепель», но всё, что писано там, не про меня. Я живу по Ремарку. Remember?[29] Жизнь между двумя войнами. Decadence complete[30]. Наслаждайся сегодняшним моментом, пока за твоим окном не поднялся в небо ядерный гриб.

– Ты же знаешь, Анна, я не пью. Совсем не пью. Не нравится мне ощущение эдакой размазни. Туман в голове, а потом похмелье. Что может быть гаже?

Канкасова отскочила внезапно, оттолкнув меня с такой силой, что я пребольно ударился копчиком об угол её рабочего стола.

В тот же миг дверь, ведущая в кабинет Цейхмистера, распахнулась, и оттуда повалил народ – руководители лабораторий и заведующие секторами «Гидропроекта» шествовали мимо нас, неся на лицах выражения разной степени озабоченности. Некоторые улыбались Анне, и каждый пожимал мою руку. Последним в приёмную вышел сам Клавдий Васильевич Цейхмистер.

– Гамлет, ты? По делу? – спросил он, скользнув по моему лицу таким же озабоченным, как у его подчинённых, взглядом. – Предлагаю переговорить позже, а ещё лучше – дома… Анна!

Высокомерно-покровительственный жест пальчиком – Цейхмистер приглашает сотрудника института – а секретарь тоже сотрудник! – зайти в кабинет. Какая гадость! Я удержал Канкасову:

– Сначала я, потом она!

– С каких это пор ты распоряжаешься? Анна… – Ещё один приглашающий жест, на этот раз более энергичный.

– Мне надо поговорить с тобой о доносе, который ты написал на моего отца в 1949 году.

Я старался говорить твёрдо, громко и отчётливо произнося каждое слово, и я достиг своей цели. Канкасова ахнула, спрятала лицо в ладонях. Низкорослый и толстенький заведующий сектором кибернетики, по неясным причинам всё ещё отиравшийся в приёмной, опрометью выскочил в коридор.

Ни слова не произнеся в ответ, Цейхмистер скрылся в собственном кабинете, со стуком прикрыв за собой обе двери. Я обернулся к Канкасовой.

– Ни один мускул на его лице не дрогнул. Ты видела?

Канкасова покачала головой:

– А по-моему, он расстроился. Не стоило так кричать. Выпей коньяку и иди домой…

– Я должен выяснить всё о моём отце!

– Какая муха тебя укусила? – повторила она тоном, полным искреннего отчаяния. – Твой отец – дядя Клава, и сейчас, только что, ты его ужасно обидел.

Она попыталась меня обнять. Я отстранился. Она настаивала. Пришлось уступить. Она повлекла меня в подсобку.

Забавная женщина эта Канкасова! Меня восхищает её страсть ко всяческим, порой рискованным, эскападам. Я знаю, многие в «Гидропроекте» не одобряют разбитную дочку влиятельного отца. Действительно, Канкасовой позволено много такого, что недоступно другим. В то время как женщины её возраста уже обзавелись собственными семьями и растят детей, Канкасова большую часть свободного от секретарских занятий времени пропадает на вечеринках, близка к богемным, артистическим кругам. Возраст придаёт Канкасовой некий не доступный молоденьким девушкам несоветский шарм. Она всегда изысканно одета и владеет множеством не доступных моим юным сокурсницам женских уловок. Она отважна и умеет превратить рутину в веселье, а печаль в забаву. С молчаливого одобрения Канкасовых и Цейхмистеров Анна увлеклась мною, и теперь я присутствую на вечеринках, модных выставках и богемных квартирниках в качестве её карманной собачонки. Канкасова хороша не только красотой, но и своей открытостью. Однако открытость её носит, так сказать, избирательный характер. Она так же, как и её отец и Цейхмистер, крутит какие-то делишки. Работа секретарём – это просто прикрытие для более важных занятий. Но что это за занятия

В подсобке пахло дорогим одеколоном. Знакомый запах отца… то есть Цейхмистера, подействовал на меня и успокаивающе и возбуждающе одновременно. Всё дело в привычке. Иногда, в отсутствие родителей мы с Канкасовой занимались этим на огромной родительской постели, подушки и покрывало которой основательно пропитались ароматами отцовского одеколона.

– Зачем ты нынче такой бука? – шептала мне на ухо Канкасова. – Relax and have fun[31].

Разум мой сопротивлялся её любви, но тело выдавало безотказный рефлекс, когда я увидел на её груди крошечный золотой православной традиции крестик. На вид этого крестика и на ласку я реагировал, как собака Павлова на загорающуюся лампочку.

В приёмную кто-то входил. Мы оба слышали шаги и приглушенные голоса. Кто-то искал секретаря, кто-то справлялися о Цейхмистере. Время от времени звонили телефоны. Звуки эти действовали на нас обоих возбуждающе. Жизнь катилась в обоих направлениях и полным ходом по дороге, именуемой институт «Гидропроект». А мы, обнажённые, до предела увлечённые друг другом и никем не замечаемые, приютились на её обочине. Минуты текли. Наше увлечение друг другом достигло пика и сошло на нет. Глаза Канкасовой отуманила усталость. Я знал: это ненадолго. Через несколько минут она встрепенётся, и тогда… Я же, как обычно, ощущал прилив бодрости и преисполнился решимости использовать эти несколько минут её обычной вялости для ретирады. Канкасова молча наблюдала, как я одеваюсь. Ленивая улыбка Моны Лизы красила её лицо, казавшееся при иных обстоятельствах совершенно обычным.

Зашнуровав ботинки, я шагнул к двери, ведущей в приёмную.

– Ты всё равно сделаешь это… – проговорила обреченным тоном Канкасова. – А не стоило бы. Дядя Клава столько лет заботился о тебе, as a native son[32]!

Выходит, она знала. Знала всегда. Не могла не знать, она ведь на десять лет старше меня, а наши семьи дружат много лет. Вероятно, о встрече Гертруды Тер-Оганян и Клавдия Цейхмистера в Елисеевском гастрономе она узнала намного раньше меня от своего отца, который наверняка уже работал в Елисеевском. Одолеваемый сомнениями, я замер у двери. Да, она умела заставить меня сомневаться!

Канкасова принялась собирать собственную одежду. Каждый предмет своего гардероба она рассматривала так внимательно, словно видела впервые. Одеваться начала, как обычно, с чулок.

– Странно, что ты ничего не знал о пощёчине. Уж это-то вовсе никакой не секрет… Подумаешь! – проговорила она, рассматривая изумительной красоты бельё.

Новая волна любовного дурмана туманила мой разум. Что делать? Уйти или остаться? Ловко – мне нипочём так не удастся – Канкасова застегнула на спине лифчик, накинула блузку, натянула и застегнула юбку, сунула ступни в туфельки. Странно только, что причёска её нисколько не растрепалась. Тем не менее она быстрым движением поправила пряди. Всё! Она готова ко всему, а я так и не успел ретироваться.

– По-твоему, донос – это нормально? – на всякий случай спросил я.

– Конечно! Папа не раз говорил, что для того времени письменное выражение собственного мнения и отправка его почтой в соответствующие компетентные органы являлось обычным явлением. И дядя Клава того же мнения.

– Написать донос и жениться на вдове – это нормально?

– Ты опять закипаешь. Какой донос? Я и слова-то такого не знаю…

Она сделала движение обнять. Я распахнул дверь в приёмную. Она отступила.

– Если это был не донос, то почему была пощёчина?

– Он мстил, твой informant[33]. Ответом на месть всегда является новая месть. Так замыкается порочный круг. Всё по Шекспиру. Мне тебя не остановить. Но если уж решил поступать по-своему, постарайся не горячиться. Не продолжай семейной традиции вражды. Помни о том, что из любви к Гертруде Оганесовне дядя Клава воспитывал тебя, как родного сына.

– Это равнозначно предложению предать родного отца. Если это сделала моя мать, то это не значит, что точно так же поступлю я.

Канкасова не нашлась с ответом, а мне захотелось напоследок хоть как-то уколоть её.

– Этот крест на твоей шее – такое враньё, как многолетняя ложь Цейхмистера! – выпалил я.

– Почему? Он же нравится тебе, – с равнодушным видом парировала Канкасова.

– Сними! Носить крест, не веря в Бога, – это враньё.

– Крест дал мне мой отец. Он носил его всю войну. Или, по-твоему, и он не верит и врёт?

– Откуда мне знать!..

– Какой же ты ребёнок, Гамлет. Пройти войну и не верить в Бога – такого не может быть. Понял?

Она неуязвима! Я выскочил в приёмную, как выскакивает из ведра незадачливого рыбака только что пойманный им карась.

* * *

Уже через минуту я ввалился в кабинет Клавдия Васильевича Цейхмистера – огромную, в три высоких окна комнату. Обстановка знакомая: прямо напротив двери огромный дубовый, крытый зелёным сукном рабочий стол. Левее – длинный стол для совещаний, по обе стороны которого ряды оббитых кожей полукресел. Их всего двенадцать, но совещания в этом кабинете бывают куда более многолюдными. На этот случай вдоль правой стены выставлен ещё один ряд самых простых стульев.

– Я пришёл узнать об отце. – Помня совет Канкасовой, я старался не повышать голоса.

Цейхмистер поднял глаза от бумаг, которыми, как казалось, был чрезвычайно увлечён.

– Что?

– Технорук Тер-Оганян… Где он?

Несколько долгих мгновений я наблюдал смену выражений на лице моего отца… то есть товарища Цейхмистера. Наконец лицо его замерло, приобретя своё обычное, насмешливо-задумчивое, выражение.

– Какая муха тебя укусила, Гамлет? – произнёс он.

– Не твоё дело! Мухи-цокотухи… Шутки-прибаутки… Мне не до смеха! Скажи… – Стальная рука волнения сдавила мне горло.

Я мучительно боялся разрыдаться и потому умолк, оборвав себя на полуслове.

Цейхмистер поднялся, сорвал с носа очки и бросил их поверх бумаг своим обычным жестом. Нет, он не волновался. В противоположность мне и матери, отец… то есть Цейхмистер, как правило, даже в самых сложных ситуациях сохранял хладнокровие.

– Скажи, что случилось с моим отцом? – кое-как справившись с волнением, повторил я.

– С кем?

Как всегда в непростых ситуациях, Цейхмистер притворился, будто недослышит, выигрывая тем самым время для обдумывания ответа.

– Гамлет Тер-Оганян! – провозгласил я.

– Знаю. Гамлет Тер-Оганян передо мной.

– Но есть ещё один Гамлет Тер-Оганян. Преданный женой, забытый. Возможно, он мёртв.

– Ах, вот ты о чём!

Важно прошествовав мимо смятенного меня, Цейхмистер выглянул в приёмную:

– Прошу меня не беспокоить ровно пятнадцать минут, – проговорил он и плотно прикрыл обе двери.

– Ровно пятнадцать минут! На обсуждение судьбы моего отца ты отвёл ровно пятнадцать минут!

– Успокойся, сынок!

Цейхмистер опустил пудовую ладонь мне на плечо. Я

– Присядь, – проговорил он и затолкал в одно из полукресел.

Справился, как с малолетним ребёнком, а я и ростом выше и шире в плечах. Внешняя хрупкость Цейхмистера обманчива. На самом деле он чрезвычайно силён. Подумать только, сожрал моего отца!

Цейхмистер уселся напротив меня. Так, разделённые длинным столом для совещаний, мы провели несколько томительных минут.

– Обещай выслушать меня со спокойствием, – начал человек, воспитавший меня. – Твой отец – не пустой звук, ведь ты носишь его имя. Заметь, тебя не лишили его имени. Ты – Тер-Оганян, а не Цейхмистер.

– И слава богу! Носить фамилию…

– Ты так же горяч, как твоя мать. Пылкий, искренний, справедливый – всё это черты, унаследованные тобой от матери. За то и люблю вас обоих. Но рассуди: сейчас ты горячишься, а ещё сегодня утром судьба твоего биологического отца тебя ни мало не интересовала. Наверное, тому есть причина, и эту причину я обязательно выясню со временем. Скорее всего, меня кто-то оклеветал. А тебе следовало бы поинтересоваться, сколько в речах твоего информатора именно клеветы.

Как обычно, голос и взгляд отца подействовали на меня успокаивающе. Действительно, сначала надо же выяснить. Рассмотреть и принять во внимание различные точки зрения. Не может же быть непререкаемо прав не знакомый мне, неприятный человек, о существовании которого я ещё этим утром ничего не знал.

– Нашелся один… Лицо знакомое, но фамилии не помню… или не знал вовсе я его фамилии…

– А следовало бы поинтересоваться.

– Я не смог… Волновался… Или забыл…

– Странно, что тебе раньше никто не рассказал эту историю. Она известна многим. Я не говорил тебе, потому что судьба Гамлета Тер-Оганяна тебя… ну, словом, до сего дня она тебя не интересовала. Ты не спрашивал об этом.

– Это упрёк? – Я попытался вскочить, но в кабинет вплыла Канкасова с двумя чайными парами и сахарницей на подносе. Разведчица!

– Я просил не беспокоить, – буркнул Цейхмистер.

– Попить водички. – Канкасова улыбнулась ему какой-то и неслужебной вовсе, слишком игривой улыбкой, поставила поднос на середину стола между нами и направилась к выходу.

– Тебе никогда не стать хорошей секретаршей, – проговорил Цейхмистер, обращаясь к её спине.

– Боюсь, что мне никем уже не стать…

Канкасова обернулась и наградила его ещё одной улыбкой. Меня будто не существовало, а ведь несколько минут назад…

– Если ты не будешь работать хоть где-то, хоть кем-то, то тебя в конце концов осудят за тунеядство…

В ответ на его слова Канкасова надула губки и скорчила плаксивую гримасу.

– There is an option[34], дядя Клава…

– Условный срок за тунеядство и высылка за сотый километр – вот единственный вариант. И не надейся, что я или твой отец сможем тебя спасти от этой участи.

– Оption[35] – новое замужество. Домохозяйкам можно не работать.

После этих слов она оделила меня печальным взглядом. Моя мать втайне недолюбливала Канкасову, считая её слишком навязчивой и распущенной. На десяток лет старше, дважды побывавшая замужем, с точки зрения Гертруды Цейхмистер, Анна Канкасова не являлась удачной партией для меня. Но папаша Канкасов заведовал одним из отделов Елисеевского гастронома. Пристрастие моей матери к изысканной еде и красивым нарядам, желательно зарубежного производства, делало Евгения Викторовича Канкасова, обладавшего огромными связями в мире торговли, совершенно незаменимым, ритуально важным человеком.

Так дружба семей Цейхмистеров – Канкасовых и наши с Анной личные отношения балансировали на тонкой грани между взаимной пренебрежительной брезгливостью и преклонением перед возможностями.

– Хорошая домохозяйка не подаст мужчинам остывший чай. Но мало того, что чай чуть тёплый. Ты поставила приборы, чашки и собралась уйти, не разлив чай!..

– Вы же велели не беспокоить!

– Не беспокоить – это значит вообще не заходить. Но ты нарушила запрет, войдя в мой кабинет с остывшим чаем.

– Что же мне теперь прикажете делать?

– Как что?!! Идти в подсобку за коньяком! Там ещё должно оставаться из старых запасов. Принеси тот, что с десятью звёздочками. До десяти считать умеешь?

– Десять звёзд – это галактика!

– И два бокала не забудь. Специальные коньячные бокалы. У нас с Гамлетом серьёзный разговор.

Цейхмистер провожал Канкасову слишком пристальным, далёким от отеческого целомудрия взглядом. Ведущий научный сотрудник института, руководитель, наконец, советский человек – и ТАК смотрит на женщину! Ревность стукнула в мои виски увесистыми молоточками.

Евгений Викторович Канкасов одевал свою единственную дочь, как куколку, потакал малейшим желаниям, обращаясь, как пятилетний ребёнок с любимой игрушкой. Впрочем, несколько грубоватую наружность Анны кукольной не назовешь. Асимметричное лицо с довольно крупными чертами. Фигура монументальная, заметная. В юные годы Канкасова всерьёз увлекалась греблей. Однако спортивным успехам помешали иные увлечения. Канкасова так же, как и моя мать, любила веселую, безалаберную жизнь, чуть больше, чем следовало бы, увлекалась выпивкой, не любила подчиняться дисциплине. Ветреный характер мешал и учёбе. Диплом Института международных отношений дался товарищу Канкасову ценой титанических усилий. Работа по специальности у Анны не заладилась, хоть она и болтала довольно свободно на нескольких языках. А тут ещё грянул второй развод. При таких обстоятельствах на дипломатической карьере можно поставить жирный крест. Тогда-то мой отец… то есть товарищ Цейхмистер, и подставил дружеское плечо. Работая в «Гидропроекте» секретарём одного из ведущих специалистов, Канкасова жила играючи. Ей всё сходило с рук, и я, и Цейхмистер – просто игрушки в её руках. Эдакие пупсы из папье-маше. На короткий миг я вновь почувствовал семейное и товарищеское единство с Цейхмистером. Канкасова нас обоих пристроила в своей детской комнате на одной из полок. Но, как оказалось, не только это объединяло нас.

– Мой отец был твоим другом… – пробормотал я.

– Твой отец – я. Я тебя воспитал. – Цейхмистер смотрел на меня, но в его глазах всё ещё плясали игривые искорки. – Подожди. Не горячись. Сейчас наша новоиспечённая Офелия принесёт коньяк, тогда и продолжим.

– У меня от Канкасовой нет секретов.

– Зато у Канкасовой есть секреты от тебя, что и не удивительно. Анна ветрена, но ты… Ты, Гамлет, в свои двадцать два года просто младенец.

Новое появление Канкасовой предоставило Цейхмистеру дополнительное время для обдумывания дальнейших действий. Пока она расставляла бокалы и откупоривала бутылку (откупоривание бутылок – мужское занятие, но Канкасова очень любила это делать самостоятельно), я рассматривал сверкающие бриллианты на её пальцах. На правой руке – крупный розоватый камень в белом золоте. На левой – россыпь мелких камушков оживляла незатейливый орнамент из красного золота.

– Я хочу только знать: ты его предал или нет? И ещё хочу знать, что

– Это три совершенно разных вопроса… Аннушка, налей в бокалы на три пальца в каждый и убирайся вместе с бутылкой. Поторопись! Тут мужской разговор.

Когда за Канкасовой во второй раз притворилась дверь, Цейхмистер, наконец заговорил по существу вопроса:

– Судьба твоего отца обычна для того времени – это ответ и на первый и на второй вопросы. Кое-кто скажет, будто я написал донос на Тер-Оганяна. Что ж, если изложенное в письменной форме опровержение чисто инженерной точки зрения – политика в этом случае осталась в стороне! – это донос, то да, донос был. Мы с твоим отцом были друзьями, но взгляды на профессию у нас были разными. Понимаешь?

Я смотрел, как его грубоватые пальцы тискают тонкое стекло бокала, оставляя на нём заметные следы. У крупного руководителя руки слесаря или токаря или…

– Ты родился после войны и знал лишь благополучную жизнь. Иное дело – мы, повоевавшие…

– Напомню: я родился в ссылке, куда…

– Погоди!

Он наконец поднёс бокал к губам. Сделал два быстрых глотка. Я следил, как двигается его кадык. Он шумно выдохнул. Из-под маски назидательной озабоченности, которую он обычно носил на людях, на мгновение выступил настоящий Клавдий Васильевич, уравновешенный, любящий, ценящий простые удовольствия, преданный семье, совсем чуточку тщеславный человек. Таким я его знал. Неужели ошибался? Смогу ли я привыкнуть к ненависти, или она разобьёт мне сердце?

– Не горячись, Гамлет. Возможно, мне удастся реабилитироваться. – Рот его покривился, словно послевкусие коньяка принесло горечь. – В одна тысяча девятьсот сорок девятом году, за полгода до твоего рождения, в гидротехнической науке разгорелась дискуссия относительно возможности строительства гидроэлектростанций в условиях вечной мерзлоты. Необходимость выработки общей концепции возникла в связи с…

Ну вот, он сел на своего конька! О работе, о науке, о собственной важной миссии, которую он исполняет. Оказывается, в научную дискуссию, разгоревшуюся между ним и моим отцом, вмешались компетентные органы. Вмешались против его воли.

– В наше время об этом говорить не принято, – многозначительно заметил Цейхмистер, проглатывая последние капли коньяка. – Вот ты часто смотришь на мои руки. Недоумеваешь, почему у крупного учёного руки рабочего. Так?

Я испытал знакомое смущение. Цейхмистер поразительным образом умел угадывать мои мысли.

– Я не кабинетный учёный. Не лаборант. Я – полевик. Что ты знаешь о Вилюйской ГЭС?

Похоже, коньяк ударил ему в голову. Сейчас в сотый раз начнёт рассказывать, как в одна тысяча девятьсот незапамятном году разведывал в Якутии створы для будущей плотины, как его руки привычны к веслу, топору и кайлу. И так далее, и тому подобное. Глядя в хмельные глаза Цейхмистера, боролся с нарастающим гневом. Он убежал, скрылся от ответа за техническими подробностями своих с Тер-Оганяном несогласий, за описанием технических трудностей, возникших при проектировании и возведении Вилюйской плотины.

– Ты пей коньяк! Пригуби, Гамлет! Отличная вещь. Как армянин ты должен ценить… – проговорил Цейхмистер в конце своей слишком длинной речи.

– Я не пью, ты же знаешь.

– Сделай исключение ради отца. Нет-нет! Не вспыхивай, хворост! Экий ты пылкий!

Он всё-таки заставил меня выпить. Пахнущий дубовой бочкой и ванилью напиток обжёг горло, пролился в желудок приятным теплом, окутал голову ледяной свежестью.

– Послушай! Надеюсь, теперь ты способен воспринимать мои слова здраво. Я не случайно упомянул о Вилюйской ГЭС…

– Ты никогда и ни о чём не упоминаешь случайно…

– Не дерзи отцу, а послушай. Я растил тебя, как родного сына из любви к твоей матери, на которую ты очень похож. Никогда не давал тебе пустых или дрянных советов. Благодаря мне ты без пяти минут инженер…

– Короче!

– Ты груб. Что ж, постараюсь отнестись к этому с пониманием. Сам-то я прибыл на створ год спустя, весной тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. Но это, как говорится, другая история. Итак, в одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году, когда с расположением створа Вилюйкой ГЭС в целом уже определились. Ранней весной из поселка Мирный на Вилюй отправился не совсем обычный караван. Первым двигался трактор-кусторез. За ним бульдозер. Замыкал колонну тягач с санями. На санях – комплект оборудования для бурения скважины глубиной до ста метров, а также снаряжение, продовольствие и всякая хозяйственная мелочь. Оборудование, продукты, снаряжение – всё выделил трест «Якуталмаз», Алмазники не скупились ведь планируемая к постройке ГЭС была для них очень важна. Отряд комплектовали в Мирном из московских и ленинградских специалистов, любителей, как ты выражаешься, «длинного рубля». Вот только работы по разведке створа плотины, да ещё в условиях Севера – это не работа за кульманом. И не секретарская работа. Всем нам не хватало таёжного опыта…

Цейхмистер указал подбородком на дверь, за которой, как мы оба предполагали, всё ещё находилась Канкасова. Что-то заставило меня подняться с места, проделать путь до двери и выглянуть в приёмную.

– Редко пьёшь, – проговорил мне в спину Цейхмистер. – Надо тренироваться…

Канкасовой в приёмной не оказалось, но эффект присутствия был полный: на спинке стула остался висеть её нарядный жакет. На рабочем столе живописный беспорядок: бумаги, авторучки, блокноты с какими-то записями, в пишущую машинку заправлен лист писчей бумаги.

– Коньяк в подсобке… – кричал мне вслед Цейхмистер.

Я открыл знакомую дверь и в крошечной без окон захламлённой комнате обнаружил девственно пустую бутылку с десятью звёздочками на этикетке.

Цейхмистер прибежал на мой хохот.

– Ах ти! Эта Аннушка! Ну и Анюта! Как корова языком!..

Смешливая гримаса покрыла его лицо тысячью морщинок. Из уголков глаз сочилась влага, но выражение их оставалось серьёзным и… трезвым. Именно в тот момент, в подсобке его приёмной я понял, что Цейхмистер не только чужой, но, в сущности, малознакомый мне человек.

Быстро нашлась другая, менее звёздная, бутылка. Коньяк в ней оказался вкуснее и пьянее. Беседа потекла полноводным Вилюем. Цейхмистер солировал.

– «Якуталмаз» выделил нам сорокалитровую флягу спирта – щедрость по тем временам невиданная. В тайге действовал «сухой закон», и весть о нашем богатстве быстро облетела все окрестности. Нас уважали как людей, которым оказано высшее доверие и выделен «дефицит». Считалось, что в этом отражается важность порученного нам дела. Фляга сослужила добрую службу в установлении административных и хозяйственных контактов. Фигурально выражаясь, именно на запах спирта явился небезызвестный Осип Поводырёв с женой. Как, ты не знаешь Осипа? Впрочем, конечно! Откуда тебе его знать. Так я познакомился с и Архиереевым. Неприличная фамилия, не правда ли? Хе-хе! Сейчас он, наверное, уже очень пожилой человек. Если жив…

Выпитый коньяк действовал на меня усыпляюще. Теперь мой поутихший гнев прорывался редкими протуберанцами.

– Мне нет дела до того, жив он или

– Нет дела? Напрасно. Архиереев устроился в нашу партию официально, с трудовой книжкой, которую я видел собственными глазами. Ценный для нас работник, он имел немалый таёжный опыт. И какой опыт! Он практически всю жизнь провёл в тайге, в местах, как у нас говорят, не столь удалённых, а именно на «Дальстрое».

– Мне нет дела…

– Как это «нет дела»? А не ты ли ворвался сюда час назад с пылающими очами и словом «мерзавец» на устах?..

– Я не называл именно тебя мерзавцем… я не то имел в виду…

– Ты помешал моим занятиям. Я мог бы расценить твоё поведение как оскорбление, но я пытаюсь утолить твою страсть. Послушай же. Мне до сих пор непонятно, кто так мастерски раскочегарил твою ненависть ко мне, но этот неизвестный должен был рассказать тебе и о «Дальстрое»…

Так Цейхмистер в очередной раз повторил слово «Дальстрой».

– Ты в третий раз говоришь мне о каком-то «Дальстрое». Зачем?

– Не третий, а второй. А первый раз ты услышал это слово от кого-то другого.

Цейхмистер вперил в меня свой неестественно трезвый взор. Странное дело, ещё сегодня утром, покидая нашу огромную квартиру на Ленинском проспекте, я был уверен в своей любви и уважении к этому человеку. Именно уважение к нему являлось краеугольным камнем моего бытия. И вот воздушный замок растаял после непродолжительного разговора. С кем?!

Коньячный дурман рассеялся, явив перед моим мысленным взором остренькое с неприметными чертами личико моего мучителя. В русском народе таких лиц тысячи. Они неотличимы одно от другого. Тут же послышался и тихий голос: нейтральные интонации, хорошо поставленная речь, будто зачитывает тезисы съезда милиораторов какой-нибудь отдалённой от Москвы области.

– «Дальстрой» – место ссылки Гамлета Тер-Оганяна, – веско произнёс Цехмистер, и я вздрогнул, услышав собственное имя.

– Да, помнится, он что-то похожее упоминал. Но главное: место ссылки отца было удалено от места ссылки матери и потому они потеряли друг друга из вида.

– Не только это. Гамлет Тер-Оганян не был реабилитирован.

Вот! Он опять произнёс моё имя.

– Но почему?!! Разве это справедливо?!! Разве по закону?!! Разве по-людски?!! – вспылил я.

– О человеческой или, как ты выразился, людской справедливости у нас не принято говорить. У нас есть только Партийная справедливость, а Партия всегда права.

Слава «партийная» и «партия» Цейхмистер произнёс с особым нажимом, и мой пыл мгновенно, в который уже раз за этот день, угас.

– Но по-людски можно… это возможно…

Теперь он смотрел на меня с непонятной жалостью. Почему?!!

– Не горячись. Я объясню. Знаешь ли ты, что такое жизнь при коммунизме?

– Знаю…

– Чисто теоретически. А я при коммунизме пожил. Там, в тайге, разведывая створы будущей Вилюйской ГЭС, мы жили при коммунизме. Каждый работал по мере сил и получал всё необходимое для жизни. До конца апреля нам доставляли необходимое по зимнику, но с таянием снегов в Якутии дороги исчезают. Вскоре от провизии, захваченной из Мирного, в нашем распоряжении остались соль, сахар, мука и крупа. В остальном мы вели натуральное хозяйство. Хозяйственной частью заведовал эвенк Осип Поводырёв. Благодаря ему на нашем столе всегда были свежие мясо и рыба.

Заметив мою обиду и нетерпение, он переменил направление разговора.

– Знаешь ли ты, что такое вечер у костра в кругу верных товарищей? Нет, не говори мне о туристических прогулках по Крымским горам. Я о другом. В дикой тайге, где нет спасательных команд и поликлиник, наше благополучие, успешная работа и сами жизни находились в прямой зависимости от товарищеской взаимовыручки, от честности и порядочности, от готовности прийти на помощь друг другу. В 1958 году на Берегах Вилюя родилась своеобразная общность, коммуна. Это больше, чем родственная связь. Крепче, чем дружба. Мы обходились без телевидения и радио, без газет и книг. Вечерами, располагаясь у палаток, вокруг костра, мы рассказывали разные истории, и, заметь, как потом оказалось, среди нас не было стукачей. Даже Архиереев…

– Да что такое этот Архиереев?!! В который уже раз ты говоришь о нём и ни слова о моём отце!

– Архиереев закончил службу на «Дальстрое» в звании капитана, а это большой начальник. Там не было зон и колючей проволоки, потому что бежать особенно некуда. Но конвой всё-таки был. Архиереев командовал конвоем. Теперь понимаешь?

Я притих, ожидая продолжения. Цейхмистер же выдержал паузу ровно по Станиславскому. Наверное, ему доставляло удовольствие смотреть в мои воспалённые глаза. Ещё сегодня утром я был уверен не только в его безусловной любви ко мне, я и сам, как мне казалось, любил его всей душой. И вот обаяние наших взаимных чувств разрушилось под ударами нескольких, возможно, не вполне искренних фраз. Так я променял свою любовь к Цейхмистеру на чувство вины перед совершенно незнакомым человеком, с которым у меня нет общего прошлого и не будет общего будущего, а есть только имя и фамилия: Гамлет Тер-Оганян.

Наконец, Цейхмистер снова заговорил:

– В один из вечеров мы решили отметить успешную проходку очередной скважины. Ты не знаешь, для чего бурят скважины при разведке створов плотин?

Могут ли вежливость и обходительность компенсировать внезапную нелюбовь? Возможно. На некоторое время. Вот я и решил быть с Цейхмистером вежливым и обходительным, делая вид, будто поглощаю хорошо известную мне информацию. Цейхмистер же минут пятнадцать разглагольствовал исключительно об особенностях геологических изысканий при проектировании и строительстве различных объектов, в том числе и гидростанций прежде, чем вернуться к основной теме.

– Содержимое заветной канистры несколько поубавилось. Заметь: спирт водой мы не разводили. Выпили. Кто-то запел нашу любимую песню «Река Вилюй течет», а потом Архиереев, выпивший больше других, завел разговоры на запретную в общем-то тему…

Я сидел напротив Цейхмистера, натянутый, как струна. Молчать! Не прерывать и, тем более, не возражать! Тогда он скажет всё. Сам скажет, как мой давешний мучитель. И если его рассказ окажется многословным, если он будет изобиловать подробностями мученической жизни моего отца, я обязан стерпеть. А потом…

– Архиереев рассказал нам множество подробностей, в правдивость которых здесь и сейчас в благоустроенном московском кабинете за бокалом хорошего коньяка трудно будет поверить, но там, в тайге, когда слышишь голос Вилюя, шумящего на перекатах, всё воспринимается иначе. Архиереев рассказывал историю строительства трассы Якутск – Колыма, участка до Усть-Неры, последних 1042 километров, которые строили заключённые. Собственно, это несколько историй. Например, такая история, о кладе. Один из строителей каким-то образом утаил несколько килограмм добытого им лично золота. Золото он спрятал и будто бы даже назвал кому-то координаты клада. Хорошая байка для кладоискателей, правда? Архиереев плёл эти байки с дальним прицелом,

Голос Цейхмистера гудел. От геологических баек у костра он перешёл к разговору о моей матери, о нашем возвращении из ссылки, о той самой пощёчине в Елисеевском гастрономе, где папаша нашей Аннушки заведовал отделом мясной кулинарии. Я уже предвкушал дальнейший, путаный с многочисленными и многословными отступлениями рассказ о нашей дальнейшей жизни от пощёчины до настоящего момента. Борясь с навалившейся дремотой, я уговаривал себя не горячиться, но ясно и толково формулировать вопросы, касающиеся судьбы моего отца – Гамлета Тер-Оганяна.

– Не горячись. – Цейхмистер, как обычно, читал мои мысли. – Я о судьбе Гамлета Тер-Оганяна и толкую!

Вот! Опять моё имя слетело с этих ядовитых уст.

– Я назвал не твоё имя, но имя человека, с которым ты себя отождествляешь, твоего биологического отца.

И тогда я всё-таки сорвался:

– «Биологический отец»! Какое гадкое выражение!

– Пусть так, но я твой настоящий отец, твой воспитатель и ты обязан мне верить. Рассказывая о строительстве трассы Колыма, Архиереев несколько раз упомянул твоё имя.

– Моё?!!

Цейхмистер молчал. Читая по моему лицу, он улыбался. Его улыбка ширилась.

– Он так и сказал: «Гамлет Тер-Оганян», – проговорил он наконец.

Цейхмистер едва ли не смеялся в голос. Его потешало моё изумление!

– Не горячись, мой мальчик! – отсмеявшись, повторил он. – Архиереев упомянул имя твоего отца в тот момент, когда рассказывал о кладе, безвестно похороненном на обочине трассы Колыма в 1949 году. Якобы хозяин клада назвал его место расположения только Гамлету Тер-Оганяну и больше никому.

– Мой отец знает, где клад!!! Сколько же там может быть золота?

– Что-то около пяти килограмм. Кажется, так сказал Архиереев.

– Кажется? Такие вещи надо знать наверняка!

Цейхмистер протянул через стол руку, словно хотел растрепать мою причёску. Он часто так делал, когда я был ребёнком, и я любил этот его жест. Но теперь он показался мне чрезмерно фамильярным. Цейхмистер мне не отец и не имеет права… Меня раздражало в нём всё, и более остального – фальшь его улыбки, которая теперь казалась печальной.

– Мне до тебя не дотянуться, – проговорил он. – А килограммы злата мы обсуждали в 1958 году. Столько воды с тех пор утекло… четырнадцать лет! Однако Архиерееву может быть известна судьба твоего отца, раз уж он его упоминал.

– Адрес! Ты дашь мне его адрес, если только ты не последний мерзавец! Потому что если б это было не так, то ты сам поинтересовался бы судьбой моего отца!

– Не последний, – эхом отозвался он. – Но адрес мне не известен. Возможно, он всё ещё живёт в посёлке Ч., а может быть, и уехал куда-то…

– Узнай. Помоги мне. Ты же всё можешь! Позвони куда следует. Ты же знаешь, как заставить этого Архиереева рассказать мне всё…

– Именно! Мне многое под силу, потому что я – мерзавец.

– Мерзавец ли тот, кто даёт доверчивым людям советы не поступать в ущерб себе? Мерзавец ли тот, кто, совершив дурное, не пытается списать вину на другого? Мерзавец ли тот, кто, будучи наделён незаурядным умом, не использует его для обмана простаков из корысти? Вот ты считаешь меня мерзавцем, а я всего этого никогда не делал…

– Товарищ Цейхмистер!.. Отец!..

– Хочешь совет? Хочешь найти Гамлета Тер-Оганяна?

– Да!

– Вот мой совет: поезжай в Ч. Уверен, Архиереев всё ещё там. Куда ему деваться? Почему уверен – не спрашивай. Поезжай как частное лицо. Туристическая поездка, экскурсия, что угодно! Разговаривай без высокомерия. Иной раз не грех и подольститься. Так больше узнаешь. А официальные запросы ни к чему не приведут. Думаешь, мы не пытались? На все запросы ответ один: в списках реабилитированных не значится. В таком случае не грех использовать и неофициальные источники, но времена оттепели миновали. Теперь о репрессиях говорить не принято. Это не только неприлично. Это опасно, понимаешь?

– Конечно! Его и не может быть в списках реабилитированных! Зачем ему реабилитация, если он невиновен?

Моя горячность несколько охладилась, натолкнувшись на внимательный взгляд собеседника. Цейхмистер смотрел на меня с каким-то непонятным выражением. Ирония? Удивление? Сарказм? Что-то ещё более обидное? Стараясь держаться по возможности хладнокровно, я продолжал:

– Человеку, имеющему в своём распоряжении столько золота, не нужна реабилитация. Как ты не понимаешь, при помощи золота можно решить любые проблемы и жить прекрасно в любом уголке ойкумены! Если б выбирать выпало мне, то я выбрал бы для жизни места, где больше свободы. Понимаешь? Больше свободы там, где меньше людей. Нет. Ты пока не можешь меня понять.

– Я не понимаю?

Цейхмистер отвернулся, наклонил голову, чтобы я не мог видеть выражение его лица. Неужели опять смеется? Но вот он поднял голову. Теперь его лицо напоминает маску какого-то мифологического существа, уроженца мест, где много свободы. Пожалуй, он даже красив. Внезапно я вспомнил о матери. Как-то она отнесётся к моим планам?

– Поезжай, сынок, – вот мой совет. Возьми билет до Мирного, а дальше тебя, наверное, довезёт автобус. А вот я от Мирного до того места, где в последствии возник Ч., добирался на вездеходе, а впереди шёл трактор-кусторез. Теперь цивилизация проникла и в те места, что несколько облегчит твои поиски. Запомни: рассказывать историю о реабилитации твоей матери и исчезновении Гамлета Тер-Оганяна где попало не следует. Заметь, выйдя за меня замуж, мать поменяла фамилию и стала Цейхмистер. Могу дать тебе рекомендацию к моему другу Байбакову. Возможно, он ещё работает в Ч.

– К другу? Не стоит!..

Я вскочил. Цейхмистер говорил что-то ещё, но я уже не слушал его. Взять билет до Мирного. Билетные кассы есть неподалёку у станции метро «Аэропорт». А если билетов не окажется… Деньги! Я принялся шарить по карманам. В общей сложности наскрёб около трёх рублей. Какая оплошность – выйти из дому без денег! А ведь мы с Канкасовой собирались ужинать в ресторане. Поход в ресторан в обществе Канкасовой никак не может обойтись дешевле пятёрки. Проницательный Цейхмистер тут же выложил на стол несколько красненьких купюр. Я схватил их, не пересчитывая. Деньги – всего лишь раскрашенная бумага, но сколько возможностей они открывают перед тем, кто ими располагает! Новые намерения, новые планы, свежая струя в жизни – всё это всего лишь раскрашенная бумага. И снова я не сдержался. Восторг вырвался из моей груди криком:

– Канкасова забыла! Как хорошо!

Цейхмистер расхохотался, но меня это

– Не волнуйся, dear Hamlet![36] – шептала она. – Сейчас отправим за билетами курьера, а если билетов в кассе не окажется, я просто попрошу папу… Ты обещал ресторан. Пойдём в «Арбат»? Нет, пожалуй лучше в «Арагви». Там можно занять отдельный кабинет. А твоя поездка – is a wonderful undertaking[37]. Родственные чувства – it’s good[38], но на свете нет ничего интересней золота.

* * *

Билетов в кассе действительно не оказалось. Пришлось подключать отца Канкасовой. Эту миссию принял на себя сам Цейхмистер лично.

Моя мать приняла самое деятельное участие в моей подготовке к поездке на дальний Север: тёплое бельё, консервы, шоколад, всё тот же коньяк для меня и для Анны. Цейхмистер уверял, будто в окрестностях Ч. даже в июне может идти снег, и настоятельно рекомендовал вернуться в Москву до наступления августа. К концу мая, когда все наши вещи были упакованы, выяснилось, что вся эта подготовка, проходившая под знаменем нарочитого коллективного энтузиазма, оказалась блефом. В конце концов добрая воля моей матери разбилась об её собственнические чувства, и она сообщила мне и Цейхмистеру, что никуда меня не пустит. Дескать, поиграли – и хватит. И Цейхмистер её поддержал, нанеся тем самым мне ещё один внезапный удар.

Евгений Викторович Канкасов свою единственную дочь в Якутию тоже не отпустил. Таким образом, я бежал из квартиры на Ленинском проспекте в аэропорт Шереметьево тайком, как вор. Там я торжественно внёс украденную свободу на борт воздушного судна.

Глава 3

Первожители посёлка Ч. Часть первая

Якутия поразила меня необычайной удушливой жарой. Я не взял с собой летней одежды, недальновидно отдав предпочтение вещам из плотных тканей, ведь ехал-то я на СЕВЕР! Пришлось, презрев московские привычки, пополнять гардероб в местной галантерее. Брезентовые брюки, простая рубаха в контрастную клетку, невероятная майка из скользкого трикотажа, именуемая в народе «алкоголичкой» – вся нехитрая экипировка обошлась мне баснословно маленьких денег. Самая же дорогая вещь моего вновь приобретённого гардероба, довольно нелепая шляпа под вуалью накомарника, скорее всего, понравилась бы Канкасовой, любившей экзотические аксессуары. Наскоро переодевшись, я, как какой-нибудь пресмыкающийся мадагаскарский хамелеон, вполне слился с местным ландшафтом.

Вечером я вышел прогуляться на одну из центральных, как мне показалось, улиц городка. Я классифицировал улицу как центральную по простому признаку: застроенная в основном двух– и одноэтажными деревянными домами барачного типа, она буквально пронзала городок насквозь, от одной окраины до другой. К ней, прямой, как копьё аборигена, примыкали боковые улицы, извилистые и хаотично застроенные самыми разными домами, среди которых попадались самые настоящие лачуги. Я прогуливался по пыльной обочине вдоль зарослей бурьяна, из-за которых выглядывали пыльные оконца дощатых двухэтажных бараков. Солнце пекло нещадно, и я зашел в тень одного из домов – терпеть не могу курить на солнцепёке. Так я стоял, покуривая и размышляя о том, в котором часу лучше отправиться на переговорный пункт. Разговор с Москвой мне необходим, но с кем лучше заказать переговоры, с Анной или с матерью? Ах, мама! Она, наверное, тяжело переживает разлуку, и муж вряд ли в состоянии её утешить. Да, я больше не считал Цейхмистера отцом. Муж матери – да. Отец, человек вырастивший меня, вложивший в меня душу, силы, знания, талант – нет. Мать я жалел, но простить – нет, пока не получалось. Другое дело, Канкасова. От неё я сбежал, не позволив себя даже проводить. Если позвоню ей, в ответ получу ураган упрёков, возможно, истерику. Не позвонить матери – ещё более жестоко, чем не проститься с Анной. Пусть Гертруда Оганесовна теперь носит фамилию Цейхмистера, но я-то всё ещё Тер-Оганян. Я сын своего отца и обязан испытывать почтение к женщине меня родившей. Итак, решено. На переговорном пункте заказываю разговор с квартирой Цейхмистера. Москва, Ленинский проспект, дом 13. Тьфу ты, чёрт! Несчастливое число! И мысли мои несчастливые, нечистые, как пыльный бурьян на обочинах главной улицы городишки Ч. Чёрт! Чёрт! Ах, зачем аборигены не назвали свой город в честь гоголевского персонажа.

– Местного чёрта зовут Бай Баянай, – проговорил небесный глас, впрочем, довольно тихий. – А о Гоголе местные эвенки и слыхом не слыхивали.

– Как? – Задрав голову, я уставился на окно во втором этаже барака.

Оттуда на меня смотрел незнакомый субъект в очках, на первый взгляд вполне респектабельного вида.

– Кто вы? – растерянно спросил я.

– Уж точно не Уордах Кюрюс Джесегей[39], – усмехнулся незнакомец. – А вы что подумали?

– А?.. Кто это? У нас не принято разговаривать с незнакомцами.

– Москвич? А зачем так вырядился?

– Я думал, в Якутии холодно, и не взял летних вещей. А тут жарко. Так как же вас…

– Георгий. Местный ветеринарный врач, – представился наконец незнакомец в очках.

Я продолжал стоять в неудобной позе с задранной головой, пытаясь получше рассмотреть собеседника, но видел только блестящую, желтого металла цепь в распахнутом вороте сорочки, очки с тонированными стёклами и улыбочку под ними.

– В жару на Патриарших прудах он разговорился с незнакомцем, а потом сами знаете, что случилось. Э, да что же вы просели? У нас в Ч. нет трамваев. У нас другие достопримечательности, – проговорил Георгий.

– Вы читали Булгакова?

– Ну. И Булгакова тоже. А что вы так удивились? Думаете, мы тут тёмная деревенщина в глуши?

Сказав так, Георгий перелез через подоконник. Обняв коленями водосточную трубу и проворно перебирая руками, он спустился в заросли бурьяна. Его движения были так ловки и стремительны, что я невольно на несколько мгновений зажмурил глаза, а когда открыл, ветеринар уже стоял на пыльной обочине рядом со мной.

А мимо по пыльной улице в разных направлениях двигались граждане, жители посёлка имени демократа Чернышевского, бородатые, обутые в опорки люди. По виду и смыслу существования им полагалось бы быть в подпитии или с похмелья, однако все они были кристально трезвы. А эти женщины с обветренными лицами. Далеко не каждой из них идут платья. Рабочая спецовка гармонично дополняет образ большинства жительниц Ч. Беленькие ситцевые косынки – обычная деталь их убранства. Впрочем, какое там убранство! Местные женщины больше похожи на персонажей советских плакатов 40–50‑х годов: работницы фабрик, колхозницы, каменщицы, крановщицы с крупными чертами лица и топорными фигурами. Конечно, атрибутика устаревших плакатов в Ч. неполна. Нет популярных мастерков, серпов и прочих молотов. Нет на плакатах ни геологов, ни градостроителей. Кстати, и на улицах

– Прикурить найдётся? – внезапно спросил Георгий.

– Да. Пожалуйста.

Я протянул ему пачку «Явы» и, предвосхищая дальнейшие просьбы, спички.

– Эх, сигареты! «Ява». Московские…

Я удивился, услышав в его тоне разочарование.

– Да. Как вы догадались?

– Ну-у-у… Догадался как-то.

Я думал, он отвалит, получив желаемое, но странный паренёк продолжал топтаться около меня – провинциальное навязчивое любопытство, к которому я пока не привык, немного раздражало. Каким-то образом он опознал во мне приезжего, угадал москвича. Отсюда и интерес. Равняясь на местные обычаи, я с той же бесцеремонностью рассматривал его. Парень примерно моих лет. Очки в модной оправе, одежда несоветского пошива, скорее всего куплена на чеки, что и неудивительно. Огромные северные заработки, достаток, обеспечиваемый Советским государством в качестве компенсации за лишения жизни на отшибе, в ужасном климате. Я с сочувственным интересом смотрел на парня, а тот выпускал дым из ноздрей, что делало его похожим на Змея Горыныча. Он вообще казался забавным, если не сказать больше – смешным.

– Вы кого-то ищете? По личному делу приехали или в командировку?

Снова провинциальность? Какое, спрашивается, ему дело? Скорее всего, это просто случайный интерес праздношатающегося в выходной день парня, которого следовало бы послать подальше. Но мне хотелось оставаться вежливым.

– А вы сами-то местный?

– Ну.

– Если вы из этого города, то могли бы быть мне полезным.

– А зачем мне это надо, быть полезным?

Сказав так, он вытащил из кармана собственную, почти полную, пачку сигарет марки «Мальборо» и стальную, с роскошной гравировкой, зажигалку. Закуривал долго, смакуя каждую затяжку. Так закуривал артист кино Николай Олялин в фильме о разведчиках. «Обратной дороги нет» – кажется, так этот фильм называется. Понаблюдав за ним пяток минут, я решил перейти в наступление.

– Не слишком-то вы отзывчивы. Разве в ваших краях не принято помогать приезжим?

– А отвечать вопросом на вопрос вежливо? – парировал он.

Пришлось отступить. Тем более что я действительно нуждался в его помощи.

– Честно? Ищу. Да.

– Кого?

– Подождите. Тут у меня записано… – Я извлёк из заднего кармана портмоне, а из него листок в клетку. – Тут всё подробно записано. Мне надо искать человека с неприличной такой фамилией…

Ветеринар мгновенно выдал несколько вариантов один неприличней другого. Сам смеялся над своими скабрезностями, делая вид, будто не замечает моего недовольства. Лист с неровным краем трепетал в моей руке. Канкасова вырвала страницу из своего рабочего блокнота, в который вписывала «тезисы» к моей поездке. Мы оба уткнулись взглядами в записку. Почерк у Канкасовой немного разболтанный, но в целом довольно разборчивый. Текст изобилует англицизмами. Мой новый знакомец-ветеринар покряхтывал, таращась на латинские буквы и до поры до времени молчал.

– Ах, вот и фамилия! Архиереев! Как вам?

– Да никак. – Он отступил. Любопытствующая мина сменилась на его лице миной неискреннего равнодушия. – Мне некогда. Много всяких дел. Важных.

– Вы не знаете этого человека?

– Я не обязан всех знать. Мне надо ехать. Бежать. Торопиться. Поступил срочный вызов.

– У кого-то заболела собачка?

– Нет. Поступил вызов из совхоза. Надо зуб у коровы выдернуть.

– У коров болят зубы?

– Ещё как болят! Прощайте.

Он исчез в пыльном облаке проезжавшего мимо грузовика. Я остался стоять на краю улицы, размышляя о возможных дальнейших действиях.

Переговорный пункт – это в обязательном порядке. Последний раз звонил в Москву сразу по прилёту в Мирный, то есть три дня назад. Мама, наверное, волнуется. Да и Анна… Анне тоже стоит позвонить. Но как найти в таком небольшом городе человека? Должен же здесь существовать адресный стол. Или сразу обратиться в милицию?

Снова и снова мысли мои возвращались к ветеринарному врачу по имени Георгий. Зачем вылезать из окна второго этажа, если можно пройти обычным путём по лестнице через подъезд? Зачем курить мою «Яву», если в собственном кармане имеется «Мальборо»? Почему фамилия Архиереев даже не произнесённая вслух, а всего лишь написанная на тетрадном листке, вызывает такой испуг? Я шагал по пыльной улице, пытаясь распутать колтун своих перепутанных мыслей. Наверное, всё дело в смене климата и часовых поясов. Я ещё не успел акклиматизироваться, вот мысли и путаются.

Размышляя таким образом, я зачем-то перешёл через улицу, где и наткнулся на газетный киоск, окошко которого было открыто. Возможно, киоскёрше – скорее всего, это женщина – что-что известно о жителях городка. Женщины весьма любопытны и, как правило, знают всё и обо всех. Вот и эта киоскёрша знает местных жителей, ведь многие из них покупают здесь газеты. По счастью, покидая своё временное жилище – снятую мной комнату в одном из одинаковых бараков – я захватил с собой одну из навязанных мне Канкасовой шоколадок производства фабрики «Рот Фронт». Засовывая шоколад в мой багаж, Анна утверждала, что ничего нет вкуснее московского шоколада и он вполне может сыграть роль своего рода валюты для расчёта с якутскими «аборигенами» за разного рода мелкие услуги. Отправляясь на ознакомительную прогулку, я сунул шоколад в карман ветровки. Заботы Канкасовой не пропали напрасно – будет чем отблагодарить киоскёршу. Вероятно, эта какая-нибудь стареющая фея с седеющей косой вокруг головы и в цветастом ситцевом платье. А может быть, её головка покрыта выцветшей ситцевой косынкой, как у большинства жительниц Ч.

Каково же было моё удивление, когда я увидел в амбразуре узкого оконца хитро прищуренные глаза под лохматыми бровями и щербатую ухмылку под хищными котовьими усами.

– Позвольте представиться… – Киоскёр назвал свою фамилию довольно невнятно. Я хотел переспросить, но он продолжал: – Я работник местной Союзпечати. А вы, судя по всему, издалека. Командировочный? Ленинград или Москва?

Незатейливое обращение и заданный в лоб вопрос совершенно не вязались с внешностью заправского хитреца. Какое дело «работнику местной Союзпечати» до того, откуда я прибыл, ведь он не женщина с седеющими под выцветшим ситцем косами, которая от нечего делать интересуется чужими делами? Обескураженный, я сунул в окошко киоска свою «валюту». Киоскёр несколько долгих секунд рассматривал шоколадку. Её яркая

– «Работница» кончилась. Её забрала жена товарища Байбакова. По недосмотру они в этом году не подписались. Но есть ещё «Огонёк» и «Крестьянка». Я слышал, что в Москве таких журналов запросто не купить. Только по подписке. А у нас вот можно. Климат тяжёлый, но у каждого климата свои преимущества.

– Откуда вам известно, что я москвич?

– Вы – москвич. Это бесспорно.

– Как вы догадались?

– Всем известная кондитерская фабрика «Рот Фронт» находится в Москве. Вы на нашу ГЭС, товарищ? В командировку или стажируетесь?

– Ни то и ни другое…

– Неужели турист? С развлекательно-познавательной целью?

– Вроде того…

Выражение его лица неуловимо изменилось, утратив лукавую веселость. Он отодвинулся от оконца в сумрачную глубину киоска. Шоколадка с кипы газет молниеносно исчезла.

– Туристов в наших местах не любят, – пояснил он. – Наши места не для туристов. Тайга, знаете ли. В наших местах неподготовленный человек не выживет и суток, поэтому не советую покидать посёлок без опытного проводника, который…

Речь киоскёра прервало появление женщины. В соответствии с местной модой, она была одета в брезентовый комбинезон поверх рубашки мужского кроя и ситцевую светлую косынку, через левое плечо перекинута брезентовая сумка со множеством пряжек и застёжек. Женщина соскочила с седла велосипеда у киоска. Взгляд её глубоких черных, как ягоды шелковицы, глаз остановился на мне. На бледном лице выделялись пятна больших рыжих веснушек. Из-под косынки выбилась белёсая прядь. Темноглазая беляночка с округлым крупом и плоской грудью, она показалась мне чудовищно некрасивой и вместе с тем она словно гордилась своей некрасивостью, глядела прямо, с некоторым даже высокомерием. На застиранном ситце её рубашки с левой стороны вызывающе алел новенький комсомольский значок. Профиль Ильича на фоне развевающегося алого стяга – привычный глазу атрибут советского человека, копеечной цены доступное любому «украшение» чрезвычайно шло женщине. Пожалуй, при данных обстоятельствах и бриллиантовая брошь не выглядела бы столь выигрышно. Мы играли в гляделки несколько бесконечно долгих секунд. Я смотрел на женщину, пытаясь зачем-то угадать, сколько же на самом деле ей лет. Если носит комсомольский значок, значит, не более двадцати семи. Однако я желал знать точнее. Двадцать? Двадцать три? Двадцать пять? С дурнушками так всегда. Нипочём не угадаешь, сколько дурнушке лет.

Женщина тоже рассматривала меня, как придирчивый, привыкший к изобилию покупатель, рассматривает товар в галантерейном магазине. Впрочем, взглянув на «ценник» – я держал в руке московскую пачку «Явы», собираясь снова закурить – она смутилась, поняв, что вожделенное ей «не по карману».

– А вот и наша вечная комсомолка. Знакомьтесь: это Изольда Лотис, – донеслось из киоска.

– Командировочный. Москва или Ленинград. Навидались мы таких, – пробормотала Изольда Лотис, не скрывая разочарования.

– Добрый день! – со всей мыслимой галантностью произнёс я и даже изобразил некое подобие мушкетёрского поклона.

Почему-то захотелось сделать женщине приятное. Наверное, такая вот некрасивая нечасто получает знаки внимания со стороны мужчин.

– Москва, – кивнула она.

– Ты со смены или? – спросил киоскёр.

– Или, – ответила Изольда. – Капитан, дай журнальчик на ночь почитать.

В оконце киоска тотчас показался свёрнутый в трубочку свежий номер «Огонька», который Изольда обменяла не на деньги, а почему-то на спичечный коробок, обмотанный синей изолентой. Странная плата исчезла так же молниеносно, как моя шоколадка. Женщина схватила журнал и стала засовывать в сумку. Ей долго не удавалось справиться с застёжками – и «рога» велосипеда приходилось удерживать, и мой пристальный насмешливый взгляд выносить. Руки её заметно дрожали, на лбу выступила обильная испарина, и струйки жгучего пота попадали в глаза, и она утирала их уголком косынки. Трогательный жест. Не знаю, почему, но я, кажется, разулыбался. Канкасова часто говорит о «ямочках на щёчках», которые появляются, когда я улыбаюсь. Дескать, эти ямочки делают меня неотразимым. Глупость, казалось бы, но женщины действительно млеют от моих улыбок. Вот и Изольда Лотис, кажется, пала жертвой моего обаяния. Она оставила свои упражнения с журналом и пряжками. На щеках и лбу её выступил очаровательный румянец.

– Ненавижу жару… ненавижу… – пробормотала она, а мне внезапно почудилось, что я уже видел её где-то, и встречались мы совсем недавно. Возможно, в галантерее?

– Позвольте, я помогу…

Она отшатнулась. Дикарка! Я рассмеялся. Расстёгивая её сумку, засовывая в неё плотную трубку «Огонька», я пару раз нечаянно коснулся локтем мягкой груди. Канкасова! Вот у кого такая же мягкая грудь. Почувствовав внезапную и чувствительную тоску по далёкой Канкасовой, я неловко дёрнул сумку, чем и вызвал порхание сиреневых мотыльков. Вот они взмыли в воздух, а вот и рассыпались в пыли у нас под ногами живописной россыпью конфетных фантиков. Четвертные! Сколько же их?!! Я пересчитал деньги. Получилось около пятисот рублей, навскидку. Крупная сумма! Заметив мой интерес, женщина покраснела ещё больше. Я помог ей собрать деньги и присоединить их к журналу.

– Мне надо на переговорный пункт. Поговорить с мамой, – проговорил я. – Поэтому проводить вас сегодня не получится.

– Проводить? Меня?

Она вспыхнула, а я забавлялся, наблюдая за её борьбой с собственным смущением.

– Вы приехали на Север по делу? – отдышавшись, произнесла она.

– Да. Ищу отца. Точнее, его следы. Где-то в Ч. должен жить человек, имеющий сведения о нём. Но как найти этого человека, если в Ч. нет даже адресного стола? Может быть, на переговорном пункте знают, как вы думаете?

– Зачем переговорный пункт? Капитан всех знает.

– Так точно. Знаю каждого, являясь в буквальном смысле одним из основателей Ч., – отозвались из оконца киоска.

Мы оба, как по команде, уставились в нащуренные из-под кустистых бровей хитрющие глаза.

– Тогда скажи ему, – проговорила Изольда. – Я бы и сама помогла, но мне на смену. Я работаю сутки-трое, – пояснила она, оборачиваясь ко мне. – И сегодня как раз моя смена.

– А вот в этой ситуации я бы на смену не торопился. Ты посмотри, какой видный парень! Красавец! Косая сажень в плечах. Но не только в этом дело. Бородатых здоровяков в Ч. хватает, но этот, сразу видно, образованный. Может быть, даже знает иностранные языки. Тебе уж на четвёртый десяток давно перевалило. Красотой ты не вышла. Всей-то и корысти – северная зарплата. Однако женщина не только красотой, но и зарплатой может быть привлекательна. Женщина хороша своей обходительностью. Проводи гостя до переговорного пункта, а там…

Как назло, я снова забыл названную мне Цейхмистером странную фамилию. Пришлось искать по карманам блокнот, второпях листать страницы.

– Опять забыл!.. У меня записано!.. – пробормотал я. Вот!..

Прислонив велосипед к киоску, женщина

– Архиереев… – прочитали мы хором.

– Действительно, неприличная какая-то фамилия, – пробормотал я.

– Сложная, – кивнула женщина. – Капитан, это ты. Это тебя москвич ищет. Другого Архиереева в Ч. нет. Ну всё! Пока! Мне на смену!

Она вскочила на велосипед. Взгляд её торжествующе сиял, как у победительницы, как у чемпионки, взошедшей на пьедестал олимпийских состязаний. Где же я мог видеть этот ясный, твёрдый, торжествующий взгляд? На миг мне показалось: вот сейчас расцелует, но она просто укатила по пыльной дороге, исчезла в знойном мареве.

– Вы Архиереев? – Я решительно приблизился к окошку киоска.

– Вот так наша Изольда. Годная невеста, правда? – ответил Архиереев нарочно невпопад.

– Я Тер-Оганян.

Усатая улыбка старого киоскёра померкла.

– Прекрасно! – из последних сил стараясь казаться бодрым, произнёс он и ещё раз повторил:

– Тер-Оганян – это прекрасно!

– Цейхмистер… товарищ Цейхмистер… Клавдий Васильевич сказала мне, что вам известна судьба моего отца. Это очень важно. Я за этим и приехал из Москвы. Специально, чтобы повидать вас.

Архиереев сдулся: усы обвисли, плечи опустились, взгляд сделался рассеянным. Я заметил эту внезапную перемену, но почему-то она меня не насторожила.

– Цейхмистера знаю. Он один из основателей этого городишки, так же как и я. А вот о Тер-Оганяне мне ничего не известно.

– Как же так? Отец… Цейхмистер не мог солгать… Так солгать… Он сам же меня сюда отправил!

– Помню Клавдия Васильевича. Хороший человек. Но что же поделать, видно, он перепутал. Столько лет прошло! А вы понравились Изольде. Как она вам?

– Изольда? Да ничего. Комсомолка.

– Значок она носит просто для красоты, как брошь. Гордится до сих пор, что в комсомол приняли, хоть и не комсомольского возраста. Изольде нашей тридцать пять, а всё ещё не замужем, потому что женихов достойных нет в нашей глухомани, а она разборчивая.

– Как же быть с моим отцом? Гамлет Тер-Оганян. «Дальстрой». Не припоминаете?

– По профессии энергетик. Закончила вуз заочно. Работает сменной дежурной на станции. Работа ответственная. Знаете, какие у них там зарплаты?

– Нет… да… мне не интересно…

– Четыреста рублей! Это с учётом северной надбавки. Хорошая невеста.

– Странно! Она шла на работу и несла с собой зарплату. Обычно бывает наоборот… вернёмся же к нашему вопросу…

– Цейхмистер… Клавдий Васильевич сказал мне, что вы располагаете сведениями о моём отце, Гамлете Тер-Оганяне. Он даже пересказал вашу историю. Припомните! Тысяча девятьсот пятьдесят девятый год. Палаточный лагерь на берегу Вилюя. Собрание в первом бараке, когда вы вместе выбирали название для этого городка. А потом была вечеринка. Припомните, у вас была сорокалитровая канистра спирта.

– Как же! Как же! Канистру помню. Но в те времена в этих местах правил сухой закон.

– Вы выпили, разговорились.

– Всё помню. Тер-Оганяна не помню.

– Я Тер-Оганян!

– Похож… Ну, в смысле, тоже армянин. Явно не Цейхмистера сынок.

– Вот и я о том же!

Допрашивая Архиереева, в запале мне удалось засунуть в оконце киоска не только голову, но и плечи. Таким образом киоскёр начисто лишился возможности отгородиться от меня, захлопнув оконце киоска. Вблизи прищуренные глаза собеседника, его усы и брови больше не казались мне приятными. Кулаки мои чесались. Схватить бы его за полы куртёнки, тряхнуть пару раз – сразу всё вспомнится, и «Дальстрой», и Гамлет Тер-Оганян.

Мою не успевшую толком разогреться пылкость остудила одна подробность или, как сказала бы Канкасова, nuans. На левом запястье моего неприятного собеседника обнаружились часы – странный механизм в корпусе из желтого металла с сияющими цифрами на синем циферблате. Неужто золотые? Я присмотрелся и прочитал на кожаном ремешке часов «Without freedom, life is suffering»[40], а на циферблате изящным шрифтом начертанное наименование торговой марки Hamilton Automatic. Точно такие часы я видел у друга товарища Канкасова – дипломатического работника, несколько лет прожившего в одной из капиталистических стран. Заместив мой интерес, Архиереев то и дело, и будто в смущении, посматривал то на часы, то на меня. А я, горячась, готовый в любую минуту перейти к угрозам, всё уговаривал его, поминая фамилии всех известных мне московских начальников. Не обошлось и без упоминания товарища Канкасова, и его друга – дипломатического работника, а это уж совсем напрасно. Насмешливое выражение сменилось в лице Архиереева настороженным – и это всё, чего я добился.

– Время семнадцать часов, – проговорил мой собеседник. – Пора закрывать киоск. Посторонись-ка, джан. Надо газеты прибрать.

– Гамлет Тер-Оганян! Бутылку водки за любые сведения! Да что там бутылка! Ящик водки! Коньяка! Всё, что угодно!!! – выпалил я.

– Что?!! Взятка?!!

Мой собеседник рассмеялся. Смеющийся, он показался мне вовсе уж противным. Вцепиться бы в эти усишки, садануть кулаком меж прищуренных глаз или…

– Э! Да какой же ты горячий, Гамлет-джан, – отсмеявшись, проговорил Архиереев. – А рассказать мне ничего. Посторонись-ка! Или милицию вызвать?

Услышав в его голосе угрожающие нотки, я вынужден был предоставить ему возможность закрыть окошко киоска. Невелика беда! Ему всё равно от меня не уйти. Сейчас он закроет оконце киоска, выйдет из него, запрёт дверь на висячий замок – я приметил на двери киоска соответствующие петли – и отправится восвояси, скорее всего, домой, к своей старухе. Что мне мешает последовать за ним? Да я дойду до края света, лишь бы разыскать малейшие следы своего отца.

Впрочем, я уже на краю света. Вот там, над крышами городишки, на склонах сопки растёт невысокий, словно больной, лес. Этот лес простирается на север до самой тундры. Он простирается и на юг, и на запад, и на восток. А мне и невдомёк, что он такое, этот лес, какие угрозы и опасности он таит. Мне неизвестна и тундра, с которой он граничит. Что такое тундра? Каменистая, болотистая равнина, зимой превращающаяся в снежную пустыню?

Размышляя так, мне наконец удалось побороть собственную горячность. Но тут я заметил, что мой несговорчивый собеседник всё ещё не захлопнул оконце, а пишет что-то на полях позавчерашней газеты. Пишет торопливо, но почерк у него аккуратный и вполне разборчивый.

– Вот! – Он сунул газету мне. – Почитай и сразу верни, иначе…

Я выхватил у него газету, на полях которой тут же, незамедлительно прочёл следующие слова: «Дата смерти: 26.09.1949 г. Место захоронения…» Далее указаны географические координаты, широта и долгота, градусы и минуты. Смятенный, я разглядывал газету. Вертел её так и эдак. Обычная районная многотиражка. Новости Мирнинского района, портреты передовиков производства. В подвале статья о концерте художественной самодеятельности в местном пионерском лагере. На последней полосе мелким шрифтом частные объявления о продаже коров и мотоциклов. Ясно соображать мне мешала

Я обернулся к газетному киоску. Оконце его оказалось закрытым. Киоскёр исчез. Не помня себя, я пустился бежать. Газетой я размахивал, как флагом. И ещё я, кажется, выкрикивал: «Держите Архиереева!» – или нечто подобное. На меня оборачивались. Сочувственно смотрели вслед. Наконец, какой-то подросток с велосипедом посоветовал мне свернуть направо за угол барака. Я последовал совету и сразу же нагнал Архиереева. Немолодой уже человек довольно прытко шагал по пыльной улице. Время от времени он здоровался с редкими прохожими, а с одним из них остановился и заговорил. Я тоже остолбенел, впервые в жизни увидев живого якута, а может, это был эвенк? Одним словом, абориген. Некоторое время я с любопытством рассматривал замшевые штаны, опорки и доху из оленьего меха – это в такую-то жару! – а также рогатого оленя, которого абориген держал за уздечку. Но больше иных подробностей меня поразило седло на спине животного.

– Держи его! Хватай! – прохрипел я.

Олень повернул рогатую голову и уставился на мою грудь. Абориген и Архиереев как ни в чём не бывало продолжали неторопливую беседу.

– Держите его, не то опять убежит, – повторил я приближаясь.

Абориген повернул голову и уставился на меня с тем же таинственно-недоуменным выражением, что и его олень.

– Москвич? Что же вы так кричите? Вас кто-то напугал? – проговорил он на правильном русском языке.

– Вот опять! Как вы догадались, что я москвич? Я же посетил вашу галантерею!..

– Переоделись, чтобы не отличаться от нас? – улыбочка аборигена досадно походила на ухмылку его друга Архиереева. – Не подходите к животному спереди. Оно может лягнуть.

Я отпрянул.

– Гражданин… товарищ… Не знаю вашего отчества… Умоляю задержать этого человека!..

Я бормотал несуразицу, размахивая позавчерашним номером районной многотиражки до тех пор, пока Архиереев с удивительной для его возраста сноровкой не вырвал её у меня из рук. В потной ладони остался лишь небольшой клок бумаги с написанным от руки текстом, который я и предъявил якуту.

– Вот видите? Тут написано…

Гнев изгнал из моей души страх перед рогатым животным. Голос разума снова утих.

Владелец оленя внимательно посмотрел сначала на клочок бумаги, который я ему подсунул, потом на молчаливо улыбающегося Архиереева.

– По таким координатам кладбища не найти. Нужны координаты, выраженные чётко и ясно, вплоть до секунд широты и долготы. А ещё лучше – адрес. Вы хотите узнать адрес? – произнёс якут (или эвенк?).

Его большое лицо стало казаться мне интеллигентным, но картину портили одежда и рогатый четвероногий питомец, которого он держал за уздечку.

– Да! Да!!! Не знаю, как вас… эээ… Ну, не называть же вас просто якутом?

Архиереев рассмеялся.

– Позвольте представить товарищу из Москвы первожителя посёлка Ч. и одного из основателей этого города – Осипа Поводырёва. Кстати, фамилия вполне соответствует роду занятий. Помнишь, я говорил о проводнике? Осип и недорого возьмет. Верно?

Последний вопрос был адресован Осипу.

– Как скажешь, капитан, – тихо пробормотал тот, явно смущенный.

– Проводи нашего москвича до оставленного посёлка Амакинской экспедиции. Мне думается, ему как раз туда надо, – невозмутимо продолжал капитан Архиереев.

Якут церемонно поклонился и проговорил:

– Возвращаясь к вопросу о кладбищах. Дело в том, что между Усть-Нарой и Хандыгой почти нет населённых пунктов, а значит, нет и кладбищ.

– Возражаю! – Архиереев посерьёзнел. – Обочины трассы Якутск – Колыма, особенно на участке между Усть-Нарой и Хандыгой, – сплошное кладбище. Трасса буквально построена на костях.

– Почему же ты, капитан, в таком случае не указал точные координаты до секунд?

– А потому что, его отца, скорее всего, схоронили в братской могиле. Ты не знаешь, как такое бывало, а я знаю! Осенью было дело…

– Ах, и я знаю! По осени человек живёт смеясь, а по весне облизываясь – так говорят люди саха. А этот человек… – Оспин указал на меня. – Тоже знает множество пословиц. Итак, весной заключённые умирали сотнями. Бывало, в день по десять человек. А экскаваторов тогда не было, чтобы могилы рыть. Всё вручную делали…

– Тер-Оганян умер осенью.

– Осень – иное дело. Осенью покойников меньше.

– Крамольные вещи говоришь, Осип, да ещё посреди улицы. Думаешь, дальше Ч. не сошлют?

Оглушенный, я слушал их речи, пожалуй, не понимая и половины. Гнев душил меня. Кулаки мои время от времени сжимались, но я терпел.

С виду Архиерееву не менее семидесяти лет. Впрочем, все, кому больше пятидесяти, включая и мою мать, и самого Цейхмистера, представлялись мне глубокими стариками. На старика невозможно поднять руку, но гневу необходимо дать выход, иначе он разорвёт тело и разум изнутри, как заряд динамита. Пока гнев выскакивал из меня бессвязными воплями, в которых смешались моя тоска по отцу, обида на мать, растущая неприязнь к карьеристу Цейхмистеру. Поминал я и Канкасову, хоть последняя, казалось бы, не имела к делу никакого отношения. В смятении я и не заметил, как рогатое животное подобралось ко мне поближе и огромным шершавым языком слизнуло с моей ладони клок газеты с автографом Архиереева, при этом больно наступив на мою ногу тяжёлым своим копытом. Я вскрикнул от боли, а потом оказался на земле, в пыли, под мохнатым брюхом рогатой скотины. Гнев мой мгновенно сдулся, уступив место пронзительной боли. Мне казалось, будто болит всё тело от макушки до пяток, словно по мне прокатился тягач на гусеничном ходу.

– О! Если б тягач, то ты б сейчас не стонал, – ласково пояснил мне кто-то.

– Мне больно, Господи! – воскликнул я.

– Ты преувеличиваешь. Я не Бог. Скорее наоборот. – В голосе неизвестного послышались знакомые насмешливые нотки.

– Бога поминает, а сам небось комсомолец, – заметил другой голос не без ехидства.

– Не комсомолец, а кандидат в члены… Цейхмистер…

– Ух, ты! Кандидат! Самого Цейхмистера родич! – произнёс второй голос, как будто бы с испугом.

– Тем более! Мой тебе совет: Бога нет, а если и есть, то всуе его лучше не поминай, – сказал первый голос.

– Тем более здесь, – поддержал первого второй. – Вы в Якутии. Здесь православный и католический Боги не имеют силы. Зато партия, ну, она везде партия. А мы-то с тобой беспартийные, капитан. Поэтому для нас с тобой только божества народа Саха и есть начальники. Как думаешь, капитан, он слышит нас?

– Мама… мне надо на переговорный пункт… Сообщить маме…

– Это дело. Надо

– Полей на него водичкой, и надо доставить его на переговорный пункт, – распорядился первый. – Нехорошо, если о нём станут раньше времени беспокоиться.

– Сюда бы Георгия. Какой-никакой, но он всё-таки врач.

– Да, врач. Накрутить твоему оленьку рога, чтобы впредь не лягался.

– А я ему говорил: не подходи к оленю спереди…

Поставив меня на ноги, они разбередили немного поутихшую боль. У якута оказалась полная фляжка очень холодной воды, и всю её он вылил мне на голову и за шиворот. А потом меня посадили на оленя. Строптивое на вид животное, поддавшись ласковым уговорам своего хозяина, безропотно приняло на свою спину столь нежеланную для себя ношу. Не имея опыта верховой езды, я ужасно страдал теперь уже не только от духоты, но и от боли, которая теперь локализовалась в области рёбер с правой стороны. Осип вёл животное под уздцы, постоянно беседуя с ним на не понятном мне языке. Мы следовали по пыльным улицам между одинаковыми длинными бревенчатыми бараками в один или два этажа. На одном из перекрёстков Архиереев исчез, но вскоре вернулся уже в сопровождении известного мне ветеринарного врача. Этот последний, мрачнее тучи, наскоро ощупал мою страдающую грудную клетку.

– Скорей всего, перелом рёбер, – констатировал он. – Тугая повязки и госпитализация. Ему нужен покой.

– Сначала переговорный пункт, – простонал я.

– Ему надо поговорить с мамой, – добавил Осип.

Георгий усмехнулся:

– С мамой, так с мамой.

И мы двинулись дальше.

* * *

Так я пересёк посёлок Ч. верхом на северном олене. При этом меня сопровождала целая процессия. Впереди шествовал якут по имени Осип с уздечкой в руке. Рядом со мной, страхуя от возможного падения со спины северного оленя, шёл старик по фамилии Архиереев, которого все почему-то называли капитаном. Замыкал шествие мой нечаянный знакомец – ветеринарный врач по имени Георгий, неведомо откуда возникший и всё такой же серьёзный.

Сквозь боль, приносимую каждым вздохом, сквозь сетку накомарника, сквозь страдания, причиняемые невыносимой жарой, моего слуха достигали обрывки оживлённого разговора, который вели между собой Георгий и Архиереев.

– Он видел деньги?

– А то! Думаю, к деньгам у него большой интерес. Уверен, он их даже пересчитал.

– А звёздочки?

– Он видел только коробку.

– И что?

– Удивился.

– Осип! Погоняй! Парню плохо. Ему надо маме позвонить.

Боль вонзилась мне в глотку. Мимо с сумасшедшей скоростью неслись какие-то заросли. Я слышал глухой топот четырёх ног рогатого животного, шаркающие шаги Архиереева и ровную поступь Георгия. Осип двигался бесшумно, но я всё время видел перед собой его длинную спину. Время от времени звуки отключались, словно кто-то выдёргивал штепсель из розетки. Но боль не покидала меня даже в забытьи.

* * *

Переговорный пункт оказался довольно просторным помещением с большим окном по левой стене и кабинками для переговоров по правой. В центре располагался высокий прилавок, за которым сидела миловидная женщина с двухлетним ребёнком на коленях. Я заказал переговоры с Москвой, назвав женщине за прилавком оба телефона: свой домашний и на всякий случай Канкасовой, при этом все три жителя таёжного посёлка глазели на меня с уважительным изумлением, словно внезапно уверовали в реальность моего московского происхождения.

Переговоров пришлось ждать не менее сорока минут. За это время Георгий успел соорудить для меня из подручных средств некое подобие корсета. Дышать по-прежнему было трудновато, но боль немного поутихла.

– Ему бы димедролу, – проговорил Архиереев. – Чтоб уснул после того, как поговорит с мамой.

– Димедрол само собой. С переломанными рёбрами покой – первое дело, – согласился Георгий. – Но сначала пусть поговорит. Мама должна знать, что с её сыном всё в порядке.

– А пока, может быть, водочки? Ты как, капитан? – спросил интеллигентный якут. – У меня в сумке всё есть. Две штуки по пол-литра и три штуки стаканов. Как раз!

– Как раз! – кивнул Архиереев. – Водочка – это дело!

Ветеринарный врач отнёсся к предложению якута холодно. Он всё косился на работницу переговорного пункта.

Своё рогатое транспортное средство якут оставил у двери переговорного пункта. Так московские граждане оставляют у дверей магазина свои велосипеды. На боках оленя действительно висели две перемётные сумы, которых я, взволнованный событиями этого драматического дня, поначалу не заметил.

Через открытое окно в помещение переговорного пункта втекал знойный воздух с едва различимым привкусом гари. Через это-то окно Осип и подал Архиерееву два неполных стакана с прозрачной жидкостью.

– Эй, товарищи! У нас не положено! – донеслось из-за прилавка.

– Это вода, – ответил Архиереев.

– На Бутуобии леса горят. Вонь невыносимая и жарко, – поддержал товарища Георгий. – Немного горло промочить, а то…

– Ты же знаешь, Гоша, у нас нельзя… – проговорила женщина намного ласковей.

– Ты же знаешь, Оля, я не пью, – в тон ей отозвался ветеринарный врач и резво опрокинул в себя стакан, поданный Архиереевым.

– Это тебе.

Старик протянул второй стакан мне и тут же принял через окно очередной, на две трети наполненный стакан.

– Я не пью! – Я оттолкнул руку Архиереева, часть жидкости из стакана расплескалась ему на руку. Запахло этиловым спиртом.

– Ах ты, паршивец! – возмутился Архиереев.

– Все не пьют. Разве я пью? – поддержал приятеля Георгий и сунул мне под нос стакан. – Пей!

– Не буду! В жизни не пил, тем более водку.

– Сколько тебе лет? Двадцать три? Двадцать пять?

– Двадцать два, а хотят женить на тридцатидвухлетней!..

Припомнив Канкасову, я снова ощутил мучительную боль в рёбрах.

– Водка обезболивает, – проговорил Георгий.

– Можно жениться хоть на чёрте, лишь бы девушка была хорошая! Вот, к примеру, Осип…

Архиереев не договорил, решив сначала опорожнить свой стакан. Поощряемый Георгием, сделал половину осторожного глотка. На языке повисла горечь. В голове возник туман. Боль, действительно, как будто бы ослабла.

– А теперь остальное. Вдохнуть – и одним махом! – наставлял меня «непьющий» Георгий.

Тут-то я и вспомнил о закуске.

– А закуска ещё в реке плавает, – хитро улыбаясь, произнёс возникший в окне Осип. – Вы не знаете, какая у нас рыбалка.

– А охота! – добавил Архиереев. – Вот товарищ Лотис… – Он указал на Георгия. – Осуществляет за всем подстреленным и выловленным государственный надзор.

– Я, в общем-то, не увлекаюсь… горожанин… – смущенно заметил я.

Язык уже плохо слушался, и я, позабыв о боли, сосредоточился на тщательном выговаривании слов. А ведь мне предстоит разговор с матерью!

– Девушка! Послушайте! Скоро ли дадите Москву?

– Ещё минут тридцать, – отозвались из-за прилавка. – Вы бы всё-таки не пили тут. Отправляйтесь в сквер или на лестницу, пожалуйста. Пусть вас оттуда милиция забирает. Конечно, товарищи Архиереев и Поводырёв почётные наши граждане, но вдруг кто-то заглянет. Что тогда?

– Тогда надо торопиться! –

Я вытянул шею, надеясь увидеть, как он сядет в седло и поскачет по улице достаточно цивилизованного, в общем-то, посёлка верхом на олене. Я ведь и сам совсем недавно… Воспоминание о падении вследствие полученной травмы опечалило меня. Я со стыдом почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы, которые я просто не в силах сдерживать.

– Как-то мы неправильно пьём, – заявил Георгий внезапно.

– Без закуски? – шмыгая носом, спросил я.

Георгий погладил меня по груди ладонью. Ладонь у него маленькая, почти женская с аккуратно остриженными ногтями. И тёплая, как грудь Канкасовой.

– Понимаешь, нас четверо, – проникновенно произнёс ветеринарный врач. – А должно быть трое. Что такое одна бутылка на четверых здоровых мужиков? Впрочем, я-то не пью.

– Я тоже! Только вот товарищ Осип ускакал на своём олене и теперь нас ровно трое.

– Ты предлагаешь мне сбегать в магазин за ещё одной бутылкой? Ах ты, дурашка московская! Да знаешь ли ты, что в наших краях водки просто так не достать?

В этот момент в окне снова возник Осип с бутылкой. Этикетка показалась мне знакомой, впрочем, я слишком плохо разбираюсь в водочных этикетках.

– Как? Разве вы не ускакали? И откуда это?.. – Я указал на бутылку.

Жители посёлка Ч. почему-то восприняли мои слова как шутку и рассмеялись. Все, включая женщину за прилавком переговорного пункта и малыша на её коленях.

– Я никогда не вожу с собой по одной, потому что одной всегда мало. Верно, капитан? – улыбаясь, проговорил якут.

– Разливай. Чего время тянуть, – ответил Архиереев.

– Я не пью, – на всякий случай напомнил Георгий.

– Я тоже, – безо всякой надежды поддержал я.

Осип разлил бутылку на четыре одинаковые части. На этот раз была предложена и закуска – тонко нарезанное вяленое мясо.

– Медвежатина, – пояснил Осип. – Георгия рук дело!

Он с явной гордостью указал на довольно тщедушного с виду ветеринарного врача.

– Ты не смотри, что он щуплый с виду. Седьмой ребёнок в семье ссыльных. В детстве недокормили. Маленький, но проворный и злой.

В этот момент я, пожалуй, впервые внимательно посмотрел на Георгия. Действительно, рядом с нами троими – крупными, широкоплечими мужиками – он выглядел субтильным подростком.

– …Но он ловкий и, главное, злой… А в охоте главное – свирепость и настойчивость… – продолжал Осип. – Я читал о французском императоре Наполеоне Бонапарте. Так тот тоже был небольшого роста, ещё меньше, чем наш Гоша. И учёный по математике. Так вот наш Гоша тоже учёный. Закончил ветеринарный институт! Гоша – наш тойон.

– Хватит трепаться, – буркнул Георгий, одним духом опрокидывая стакан. – И ты пей, Осип!

Осип послушно выпил. Моя попытка повторить его «подвиг» закончилась полным фиаско. Захлёбываясь и кашляя, я получил от Георгия несколько чувствительных ударов между лопаток. Тут уж пришлось вспомнить и о боли в груди.

– Допивай! Анестезия! – Георгий поднёс к моим губам недопитый стакан.

– За тойона! – рявкнул Архиереев.

Женщина из-за прилавка зашикала на нас, а через пару минут она же объявила: «Москва на проводе. Третья кабина». И Георгий при помощи Архиереева проводил меня к телефонному аппарату.

* * *

В кабинке пахло мебельным лаком и слезами, но трубка аппарата приятно холодило мокрую от слёз щёку.

– Мама! – крикнул я в микрофон.

– Гамлет!

Услышав знакомый голос в динамике, я зарыдал пуще прежнего.

– Гамлет! Что случилось? Ты нашел его?

– Мама!

– Клавдий признался мне… Я допрашивала с пристрастием, как энкавэдэшник…

– Мама, молчи! Это не телефонный разговор. Сейчас я просто продиктую тебе цифры. Это широта и долгота. Запиши их! Просто запиши.

– Гамлет, какой-то голос у тебя странный. Скажи мне, что ничего не случилось, сынок.

– Ничего не случилось. Просто мы немного выпили. Ты готова записывать?

– Выпили? Там можно достать хорошего вина?

– Не знаю. Мы пили водку, но и её здесь непросто достать. И ещё: передай Цейхмистеру, что я нашёл Архиереева.

– Кому? Кого?

– Мама! Диктую координаты!

Я раскрыл ладонь. Клок газетной бумаги, приклеенный к ней, измялся и намок, но цифры читались.

– Ты записала, мама? Это очень важно. Почему – скажу при встрече.

– Записала, сынок! Когда ты возвращаешься? Клавдий говорит, что обратного билета ты не брал. Эта новость поразила меня, ведь я была уверена, что…

Она говорила ещё что-то. Говорила слишком долго и слишком громко. Мне пришлось убрать динамик от уха. Она кричала, чередуя жалобы с укорами и совершенно не заботясь о том, что жену самого товарища Цейхмистера сейчас слушают все телефонистки от Москвы до Ч.

Моя мать всегда и во всём уверена. Главным образом, она почему-то уверена в своём Цейхмистере. А ещё она уверена в собственных суждениях, основанных, как правило, на непроверенных фактах. Мать привыкла к комфорту и послушанию. Семейный комфорт и моё послушание составляют привычный для неё образ жизни. И ещё опека Цейхмистера. Всякое покушение на семейный уклад она воспринимает как трагедию. Вот и сейчас она негодует на собственного мужа и меня. Сложившиеся обстоятельства оторвали её от привычных размышлений о фасоне нового платья, меню субботнего обеда и билетах в театр Маяковского на закрытие сезона 1971–1972 годов.

– Когда ты возвращаешься? – требовательно спросил динамик.

По сложившейся традиции, мать сама ответила на собственный вопрос:

– Я жду тебя к концу недели.

Я рассмеялся сквозь слёзы. Она ждёт меня к концу недели, а сегодня ведь уже пятница. Выходит, с учётом разницы во времени, я должен вылетать немедленно. Водка умножила моё пошатнувшееся от перенесённой боли мужество:

– Я остаюсь в Ч. до выяснения всех обстоятельств, связанных с гибелью моего отца!..

– Твой отец, Клавдий Васильевич, сейчас в Москве, в своём кабинете…

– Я Гамлет Гамлетович, а не Гамлет Клавдиевич. Я – чистокровный армянин…

– Как ты можешь говорить такое, да ещё по телефону?!! Это национализм и…

– Ты предала память моего отца!.. Тебя интересуют только твои платья и рестораны!.. Тебе наплевать на мои страдания!..

– Как смеешь ты обвинять меня?..

– Как армянин и мужчина, я имею право!..

– Тебя ждёт дипломная работа!.. Тебя ждёт Анна!..

Вот оно! Наконец-то она сказала о главном! Они с Цейхмистером договорились женить меня на Канкасовой, и мою мать не смущает, что я стану третьим её мужем. Это при живых-то двоих!

– Не бывать по-вашему! На Канкасовой я не женюсь!

– Что ты говоришь, сынок? Анна так тебя любит! Только о тебе и говорит! Позвони ей. Закажи разговор за мой счёт. Гамлет! Ты слышишь меня? Позвони отцу! Прежде чем что-либо предпринять, посоветуйся с Клавдием Васильевичем!

– Передай… Впрочем, не передавай! Я ставлю тебя в известность о том,

И тогда она сказала главное:

– Твой отец был врагом народа. Мы оба, и ты, и я тоже, пострадали за него. Если он и расстался с жизнью, то не погиб, а получил по заслугам, как полагается врагу народа. Что тут ещё выяснять?

Вне себя, будучи не в силах попрощаться с родной матерью, я бросил трубку на рычаг. Душные объятия телефонной кабины разомкнулись и я вывалился на относительно свежий воздух переговорного зала. Женщина за прилавком сидела в наушниках, уткнув лицо в макушку своего притихшего сынишки. Без сомнения, она слышала крики моей матери о врагах народа. Трое моих собутыльников стояли передо мной в ряд, как солдаты на плацу. На их таких разных лицах я прочёл одинаковое выражение вполне искреннего сочувствия.

– Мне кажется, она была пьяна, – проговорил Георгий. – Вы, армяне, слишком уж горячи. Стоит ли так расстраиваться из-за пустяков?

– Не пей вина, Гертруда, – произнёс Осип.

– Откуда вам известно имя моей матери? – промямлил я. – Да, она любит «Хванчкару», хоть и гордится тем, что чистокровная армянка.

– Не волнуйся. В наше время сыновей врагов народа уже не наказывают. Хотя… – проговорил Архиереев.

– Что? – насторожился я.

– Мы знавали и другие времена.

– Вот, прими.

Георгий достал из кармана облатку и сунул её мне в ладонь. Мои попытки разобрать название препарата не увенчались успехом. В глазах мутилось. Желудок готовился к бунту.

– Лучше ещё водки, – проговорил я.

– Тебе необходим покой. Сейчас рёбра не болят, потому что водка даёт эффект анестезии, но покой необходим. Принеси воды, капитан.

– Слушай Гошу, – сказал Осип. – Какой-никакой, а он всё-таки врач.

Через минуту Архиереев вернулся со стаканом, полным водой. Набрал её из-под крана в туалете. Я засомневался.

– Не брезгуй. У нас вода не хуже, чем в Москве!

Сказав так, Георгий помог мне извлечь из облатки пяток таблеток.

– Не многовато ли? – засомневался я.

– Нормально. Я врач.

И Георгий сунул горсть таблеток мне в рот. Сил на сопротивление у меня не оставалось, и я проглотил всё, запив небольшим количеством воды.

– У него сломаны три ребра, потому даём успокоительное, чтобы спал, – пояснил Георгий телефонистке.

А я искал глазами, где бы прилечь. Голос женщины звенел полевым колокольчиком, словно где-то в бескрайней русской степи неслась пресловутая птица-тройка. Она уговаривала моих новых товарищей не бросать меня, а доставить до надлежащей двери и определить на ночлег.

Потом я почувствовал, как кто-то крепко берёт меня под руку и ведёт. А мне-то хотелось поговорить по душам, и я дёрнул своего провожатого за руку, принуждая остановиться.

– Только не надо проецировать на жизнь моей семьи шекспировскую пьесу, по которой и сам Гамлет, и его мать погибли в результате заговора Клавдия.

– Смотри-ка, он ещё что-то соображает, – проговорил уже знакомый мне, первый, голос.

– Поторопись. Ровно через пятнадцать минут он отрубится, а до этого нам надо успеть его погрузить, – ответил ему второй.

– О ком это вы? – настороженно спросил я.

– Мы спасаем тебя от заговорщиков Клавдия. Ты будешь жить хорошо. При коммунизме. Ведь коммунизм – мечта миллиардов жителей этой планеты, – ответил первый голос. – Пойдём же!

И я пошёл, не придав ни малейшего значения неуместно ироническому тону моего собеседника.

Глава 4

Алмазы земли Олонхо

Мне приснилась Канкасова, а точнее – досада на неё. Канкасова трясла меня, заставляя проснуться, а я упорствовал и досадовал на её настойчивость. Словно набитая ватой кукла со свинцовыми венками и головой из папье-маше, я болтался на дне огромной зыбки. Эдакое деревянное корыто, прикреплённое к потолку длинным шнуром. Такую зыбку можно увидеть в каком-нибудь краеведческом музее в Муроме или Суздале. Невидимая, но мощная рука колебала мою зыбку. Порой рука, позабыв о своих обязанностях, вероятно, отвлекалась на более важные труды, а иной раз возобновляла свои занятия с необычайным рвением. В такие моменты я испытывал головокружение и тошноту и даже, кажется, начинал стонать, взывая к милосердию и жалости собственной матери, и мать являлась всегда в сопровождении Канкасовой и умоляла меня проснуться, сетовала на мою опрометчивость, предупреждала о какой-то опасности. При этом Канкасова непрерывно строчила что-то на своей пишущей машинке, стрекот которой стал неотъемлемой частью моего обновлённого бытия. Поведение обеих женщин казалось мне странным: вместо того чтобы усыплять дитя, они тормошили его, пугая неведомыми опасностями. Время от времени я открывал глаза. Я замечал, как вечер сменяется ночью, а утро днём и мироздание движется заведённым раз и навсегда порядком, вращаясь с востока на запад. В таком случае о чём же беспокоиться?

Ложе моё не казалось мне жёстким или неудобным. Однако каждое движение причиняло ужасную боль, потому-то я и предпочитал не шевелиться. Время от времени меня перепелёнывали. В такие моменты боль в моём теле особенно обострялась, и я плакал и кричал, а неизвестный мужчина с широким и плоским лицом уговаривал меня не плакать, подкрепляя свои слова невероятно приторным питьём. Странные всё-таки существа эти женщины! Зачем-то доверили своё дитя неизвестному, некрасивому и, возможно, злонамеренному мужчине. А мне-то хотелось вовсе не сладенькой водички и не навязчивого и жалостливого внимания. Мне мучительно хотелось курить, и я выпрашивал у моего няня сигарету. Тогда тот совал мне в рот недокуренный окурок со словами: «На-ка, покури, только не затягивайся, не беспокой грудь». Курить не затягиваясь? Не тут-то было!! Мацать во рту табачный дым, как какой-нибудь школяр – это не по мне. Я затягивался, и очередной приступ боли исторгал из моей глотки вопль вперемешку с табачным дымом. Самое тяжёлое – это закашляться. Именно кашель становится причиной самых острых, до белых искр в глазах, приступов боли. В таких случаях мой нянь усиленно потчевал меня приторным питьём и даже разговаривал со мной. Ах, он плёл такие байки, что боль в моих переломанных рёбрах на время утихала. Я забывал о том, что, расстроив мать, оставив дипломную работу, я отправился в места дальние, где не ступала нога москвича.

– Почему не ступала? Ступала. Пятнадцать лет назад, когда осваивали эти места, строили дорогу Мирный – Ч. Тогда понаехало и москвичей, и ленинградцев, и из других-прочих мест. Вот и Георгий подтвердит. Когда гасили вспышку сибирской язвы в Оленьке, тоже приезжало с разных мест много народу. И из Москвы, и из Ленинграда. И ничего, жили в наших условиях. И ты будешь жить…

– Я?!! – внезапно всколыхнувшийся, жгучий, как кислота, гнев заставил меня приподняться с моего жесткого ложа, при этом я ухватился за борт лодки,

– Не рыпайтесь, а то олень опять забодает!

– Похоже, он приходит в себя.

– Пора уж. Сутки проспал. Вы бы лучше не шевелились, товарищ. У вас сломано три ребра, а при таком диагнозе полагается полный покой.

Ах, вот оно что! Никакая это не зыбка, а лодка. Довольно большая лодка и с мощным мотором. Это не стук пишущей машинки, а его тарахтение слышал я сквозь сон. Придя в себя, я смог разглядеть и плывущие мимо унылые берега, и мохнатые окорока, и крошечный хвост моего мучителя – оленя, стоявшего на носу лодки.

Олень стоял неподвижно, вытянув шею вперёд. Его можно было бы принять за гальюнную фигуру, если б не подвижные и чуткие уши. Я всё ещё втайне надеялся увидеть мать или хотя бы Канкасову, но взгляд мой натолкнулся на ледяной взгляд Георгия, который на этот раз почему-то был без очков. Он сидел на низкой скамье, прикреплённой к бортам лодки в непосредственной близости от моего импровизированного ложа, которое состояло из нескольких старых ватных одеял и пропахшей ГСМ телогрейки, служившей мне изголовьем. Укрыли меня брезентовой плащ-палаткой.

– Мы едем в больницу лечить мои рёбра? – спросил я, пытаясь придать своему голосу требовательные и даже строгие интонации.

– Я хоть и ветеринарный, но врач, – ответил Георгий. – И с переломами рёбер как-нибудь справлюсь. Вам уже легче?

– Нам?.. Мне?

Я попробовал пошевелиться чуть активней.

– Осторожно! – Георгий опустил руку мне на плечо, заставляя улечься на место. – Больница вам не нужна – не тот случай. Мы хотим вам кое-что показать. Так, Осип?

Хозяин злополучного оленя отозвался мгновенно:

– Так-так! Мы вам покажем такое! О-о-о!!!

Потом он произнёс несколько слов на не понятном мне языке. Георгий кивал, соглашаясь, и отвечал ему на том же языке довольно бегло. Я вертел головой, стараясь разглядеть Осипа. Однако тот обретался где-то на корме лодки, вне пределов моего зрения, а двигаться активно я пока опасался.

– Выходит, нас в лодке только трое? – спросил я.

– Олень четвёртый, – кивнул Георгий.

– Я есть хочу! – капризно заметил я.

– Неудивительно, – проговорил Осип примирительным тоном. – Сутки ничего не ел. Вот скоро пристанем к берегу. Я сварю линьков, и поедим. Георгий, а нет ли у тебя картошки? Есть? Отлично! Тогда ухи сварим. А может быть…

* * *

Солнце закатилось за вершины сопок, и мне показалось, что вот-вот наступит ночь, а с нею придёт и темнота. Тогда мы заблудимся на просторах широкой реки, где я не заметил ни одного бакена. Однако минуты текли, складываясь в часы, а темнота всё не наступала.

– Половина одиннадцатого, – сказал Георгий. – Надо остановиться на ночлег.

– Пора, – отозвался с кормы Осип.

Через некоторое время направление нашего движения изменилось, лодка повернула носом к берегу.

Выбраться из лодки на берег? Нет, это вы уж увольте. Разве я какой-нибудь рогатый олень, который сходит с борта лодки на берег, едва не опрокинув её? Разве охота мне окунаться в ледяную воду?

– В этом месте вода потеплее – градусов десять. Да и я помогу, – проговорил Осип, протягивая мне руку.

Он действительно помог мне выбраться на берег, где я снова повалился на мягкий мох. Не в силах справиться с апатией, я перестал бояться оленя, пасшегося неподалёку. Я просто наблюдал.

Вот Осип и Георгий вытаскивают из лодки какие-то вещи. Зачем утруждаются? Почему нельзя оставить их в лодке на ночь? Вот Георгий вынимает из лодки нечто длинное в брезентовом чехле. По всей видимости, это ружьё. Вот он кладёт ружье на плоский камень рядом со мной. Смотрит как-то странно, будто я женщина и он мои стати оценивает. Неприятный взгляд, но вспылить или, тем более, подраться не хватает сил. А Георгий тем временем ловко, с одной спички, разжигает костёр. Где-то он так быстро набрал дров? А я ведь не слышал ни стука топора, ни лязга пилы. Я вижу след старого кострища с потухшими угольями и обгорелой консервной банкой. Названия прочитать не получается – банка ржавая и, возможно, перезимовала в этом месте. Значит, где-то поблизости у Георгия заготовлены дрова. Так и есть. Вытащив из тюков топор, он принимается обрубать сучья с ближайшей сухостоины. Осип куда-то исчез, оставив своего оленя наблюдать за нами. Так тюремщик наблюдает за своими жертвами, чтобы своевременно и в целости предать их палачу. Впрочем, северный олень сам мяса не ест и таёжным хищникам он не друг – это-то я знаю наверняка. Однако костистые, с тяжёлыми копытами его ноги всегда находятся слишком близко от моего страдающего тела, а бессмысленный и плотоядный его взгляд слишком часто устремляется на меня.

Приподнявшись на локте, я пытался оглядеть место нашей стоянки более подробно. Это небольшая каменистая площадка, расположенная под стеной невысокого, покрытого пятнами ягеля скального выступа. Серо-бурые огромные камни навалены грудой один на другой, словно нечаянно выпали из горсти неведомого великана. Я читал о таких каменных полях. Их называют курумниками. Где-то под камнями звенит вода. Тонкая прерывистая струйка выбегает наружу, чтобы, упав с высоты, слиться со струями Вилюя. Вокруг площадки сплошная стена чахлых зарослей. В основном это местная низкорослая ольха и молодые лиственницы. Кое-где видны стволы покрытых ягелем упавших деревьев. Они похожи на занесённые песком остовы пиратских судов. Тут и там торчат пеньки. Похоже, кто-то позаботился о том, чтобы расчистить площадку от лишних деревьев. Кажется, Георгий наизусть знает расположение каждого из них – хлопоча по хозяйству, он ни разу не запнулся. Площадка расположена на мысу. С реки навевает свежий ветерок, разгоняя надоедливую мошку.

Георгий управляется сноровисто. Он набрал воды в котелок и повесил его над пылающим костерком. Туда же поместил выловленную в дороге, очищенную рыбу и какие-то овощи. Наблюдая за его ловкими и точными движениями, я размышлял о целесообразности происходящего. Без сомнения, Георгий – органическая часть местного антуража, как серый камень, куст ольхи или этот вот опасный рогатый зверь. Однако совсем иное дело я. Что делаю здесь я, москвич, не вполне здоровый человек, прибывший в эти места совсем не для любования закатом над широким Вилюем? Наконец, дождавшись паузы в хлопотах Георгия, я произнёс мучивший меня вопрос:

– Зачем мы здесь?

– В этой земле расстояния большие. Одним днём никуда не добраться. Вот мы тут и ночуем, – ответил Георгий.

Он ловко распределил варево из котелка на две не вполне чистые миски и одну из них сунул мне. Крупные куски рыбы плавали в мутноватом бульоне. Есть не хотелось, но всё же из вежливости я выхлебал немного ухи. На вкус рыба

– Что, не понравился уха? – спросил внимательно наблюдавший за мной Георгий.

– Я больше люблю мясо. К рыбе не привык.

– Осип ушёл за мясом. Мясо добыть труднее, чем рыбу.

– Разве в магазине мясо не продаётся? Если так, то можно было бы захватить с собой несколько банок тушенки.

Смущённый собственными капризами, я умолк. Да, мне довелось побывать в местных магазинах. Мне, приученному к изобилию подсобок Елисеевского гастронома, ассортимент их показался убогим. Убожество – нехорошее слово, обидное, но как выразиться по-другому, деликатней? Канкасова, к примеру, очень любит кремовые корзиночки и эклеры, но только в том случае, если они свежайшие, а «Наполеон» съест и вчерашний. А вот что касается колбас…

– У нас в продаже даже «Краковская» колбаса бывает, – проговорил Георгий. – Но это зимой. По зимнику привозят. Летом в плане снабжения лучше надеяться на собственные силы.

– Унылый край. Эти камни… Лес будто чем-то болен… Люди… Мне кажется, вы постоянно врёте. Или чего-то недоговариваете, или переворачиваете… Я чувствую себя в положении… гм… дичи, на которую открыт охотничий сезон.

Я снова с опаской покосился на оленя. Рогатый зверь, тяжко вздохнув, сделал несколько шагов в сторону зарослей. Я вскинулся было, но снова осел – сломанные рёбра напомнили о себе тупой болью.

– Как же вы пострадали! – молвил Георгий, качая головой. – Столько неприятностей, а теперь и ночевать придётся на этих камнях в обществе…

Он ухмыльнулся, кивая на оленя.

– Я ищу отца и готов к лишениям… Да и мать… Не понимаю, как она могла…

Георгий фыркнул.

– Любишь отца? – с какой-то непонятной мне и почти оскорбительной иронией поинтересовался он.

Мне опять сделалось неловко. В самом деле, заслуживает ли доверия декларируемая любовь к совершенно незнакомому человеку? Такой человек, как Георгий, в чувства не поверит. Для такого, как Георгий, существует лишь один аргумент: корысть. Есть ли в таком случае смысл лгать?

Георгий не сводил с меня холодного, немного насмешливого, невыносимо острого взгляда. Сколько ему лет? Двадцать? Двадцать пять? Возможно, он всего-то на пару лет старше меня, но смотрит и разговаривает свысока, словно прошёл огонь и воду, успел прославиться и разбогатеть. Говорить о чувствах с таким человеком не хочется, но оставить вопрос без достойной отповеди – потерпеть полное человеческое фиаско.

– Чувства чувствами. Меня воспитал другой человек… (Зачем я снова вспомнил о Цейхмистере?!!) Речь о кладе, который был завещан моему отцу другим человеком…

Произнося это, я неотрывно глядел на собеседника, который оставался невозмутимым.

– Пять килограмм золота, – добавил я.

– В СССР содержимое недр принадлежит государству, – ответил Георгий. – А нашедшему клад или что-либо в этом роде полагается премия, что тоже не мало. Мы оба – кандидаты в члены КПСС, обязаны помнить об этом.

– Как, и вы тоже? – пролепетал я, совершенно искренне удивляясь карьерным успехам нового товарища.

Изобразив многозначительную мину, Георгий кивнул.

– А теперь мне надо погасить костёр, – добавил он. – Нельзя оставлять его горящим на всю ночь. Лето – время повышенной пожароопасности.

– Надо идти к реке, набрать воды! – Я ухватился за возможность закончить разговор, как утопающий хватается за соломинку.

– Можно и не ходить. Загасим огонь старым таёжным способом.

Он рассмеялся собственной шутке, но глаза его при этом оставались настороженными и серьёзными. Очень, очень многим Георгий напоминал мне оставленного в Москве товарища Цейхмистера. Пытаясь скрыть смущение, я наконец нашёл в себе силы подняться. После ухи в голове моей немного прояснилось. Захотелось рассмотреть камни и отцветающие в расселинах удивительные цветы. Я принялся ощупывать руками скальный выступ, нависавший над нашим убежищем. В щелях, меж глыбами гранита отцветали странные, невиданные мною растения, над которыми кружились вполне обычные пчёлы. Камень казался тёплым на ощупь и шершавым, как губка. Стоя спиной к Георгию и костру, я почуял, как костёр начал дымить. Залив огонь «таёжным способом», Георгий распинал и затоптал тлеющий уголья.

– Не дай бог, пожар, – проговорил он. – Летние пожары – настоящее бедствие для этих мест. Чуешь, камень тёплый? Под курумником есть вода – оттаявшая при жаре мерзлота. На глубине полутора-двух метров тысяча ручейков, впадающих в Вилюй. Но как до них добраться? Не ворочать же камни. А на поверхности сушь. Наносная почва – торфянистая. Растения цепляются корнями за камни. На поверхности пожар, а под слоем камней растекающийся ручьями вечный лёд – так у нас бывает.

Он вытащил из рюкзака кайло. Разобьёт камень, чтобы показать мне оттаявшую ручьями мерзлоту? Вот уж не интересно!

Георгий действительно ударил по камням острой стороной кайла, разбрызгав на стороны синие искры. Потом ударил ещё и ещё раз. Так он ударял несколько раз, не примериваясь. Ударял сноровисто, ловко, словно выполнял привычную работу, словно знал все слабые места огромных валунов, в незапамятные времена принесённых на этот берег древним ледником. Через пару минут у моих ног валялось несколько неправильной формы булыжников. Попросив меня посторониться, Георгий принялся дробить их на более мелкие куски. Закончив работу и утерев трудовой пот, Георгий проговорил:

– Это керн. Здесь повсюду шурфы, набуренные геологами. Иногда в них интересно поковыряться.

Присев на корточки, он принялся ворошить ладонью острые куски камней. Я думал: вот сейчас поранится, и я увижу, какая у него кровь. Она наверняка такая же красная и солоноватая на вкус, как у любого другого человека. Хотя, конечно, в остальном он не такой, как все. Наконец, Георгий выхватил из россыпи камней один и не глядя протянул его мне.

– Вот! Посмотри.

Я принял камень – простой, неправильной формы булыжник с острыми краями сколов.

– Смотри внимательно!

Сидя на корточках, Георгий смотрел на меня снизу вверх. Теперь глаза его смеялись. Его забавляло моё простодушное недоумение. Что же может быть такого особенного в каком-то простецком камне?

Я вертел булыжник так и эдак. Рассматривал с разных сторон. Наконец я обнаружил то, на что, скорее всего, намекал Георгий: крошечный неправильной формы кристаллик прилепился возле острого скола. Я потеребил его пальцем. Он сидел крепко и как будто вовсе не желал отделяться от серой, невзрачной породы. Я повернулся лицом к увядшему ночному солнцу, чтобы получше рассмотреть свою находку. Грани кристалла казались матовыми, словно выпачканными долгими осенними московскими дождями оконные стёкла.

– Что это? – рассеянно спросил я.

– Это и есть клад. Моё детство прошло среди геологов, в посёлке Амакинской экспедиции, который теперь оставлен. Моя мать была там… Да что я! Неважно. Ветеринарный институт – это так, прикрытие. Главное – этот вот клад. Трубка на этой речке оказалась бесперспективной, с точки

«Хорошо живём» – что он имеет в виду, говоря так? Мне почему-то сразу на ум пришла Канкасова с её роскошными привычками и оборотистым и проходимистым папашей.

– Ты говоришь так откровенно… А вдруг… – промямлил я, раздосадованный не столько на ветеринара, сколько на собственную память, постоянно подсовывавшую мне именно Канкасову, а не кого-нибудь иного.

Георгий отвернулся.

– Могу быть откровенным. Почему нет? Ты не проболтаешься…

Он говорил в сторону, тихо, и в словах его мне послышалась непонятная и недовысказанная угроза. Сам не ведая, почему, я всполошился, припомнив на этот раз не о Канкасовой, а о своих партийных карьерных достижениях, до которых этому самом ветеринарному врачу, как отсюда до Москвы.

– Почему? Как кандидат в члены КПСС… – начал я.

– Минуту назад ты толковал о каком-то кладе, который готов искать. Зачем тебе тот клад, спрятанный неизвестно где, если есть вот это.

Он поднял с земли и протянул мне пару небольших булыжников с острыми краями. Сам показал, где найти невзрачные кристаллы каждый размером с крупинку неразваренного пшена.

– Это так, мелочь, – пояснил он. – Но если повозиться, то можно найти экземпляры покрупней. Геологи обуривали устье каждой речки. Потом исследовали её берега и исток. Эту речку обследовали всю, от истока до устья. Не пожалели сил, а вот название дать позабыли. Даже местные эвенки не давали ей никакого имени. А вот я бы назвал её Богачкой, но кто же меня спросит? Но если б я мог решать, то назвал бы её Богачкой. Там, выше… – Он махнул рукой, указывая направление. – На прибрежных курумниках можно найти минералы-спутники алмаза. Попадаются очень красивые камни: оливин, диопсид, красный пироп. Рассказать об алмазах?

Я с готовностью кивнул.

* * *

Природные алмазы, как ты успел заметить, в «сыром» виде довольно невзрачны. В большинстве случаев они представляют собой сравнительно мелкие, как крупинки пшена, зерна с тусклой матовой или шероховатой поверхностью, нередко покрытые пленками, корочками и посторонними примазками. И даже хорошо образованные прозрачные кристаллы алмаза с гладкими поверхностями граней не обладают блеском и «игрой», типичными для драгоценных камней, и поэтому обычно не привлекают внимания. Такой алмаз ты не отличишь от мусора.

Я прочитал все русские и советские учебники по минералогии, кое-что из переводного и все, какие смог достать, научные статьи. Скажу так: подавляющая часть алмазов встречается в виде обособленных кристаллов, но в каждом месторождении присутствуют сростки, образованные несколькими мелкими кристалликами, а также кристаллические агрегаты, сложенные из сотен тесно сросшихся мельчайших зерен. Наиболее характерной формой алмазных кристаллов является восьмигранник (октаэдр). Реже встречаются кристаллы, имеющие форму куба, ромбододекаэдра (двенадцатигранника, каждая грань которого является ромбом) и некоторые другие. Перечисленные формы ограничены плоскими или плоскоступенчатыми гранями.

Хочешь знать, откуда взялось название «кимберлит»? Я расскажу.

Ещё сто лет назад все алмазы добывались из россыпей в долинах как современных, так и давно исчезнувших рек. Коренные источники их оставались неизвестными. Учёные-очкарики чесали плеши и грызли в отчаянии ногти, но состав материнской породы драгоценного минерала оставался им неизвестным. Благодаря своей твердости алмаз может переноситься водными потоками на большие расстояния, и поэтому поиски коренных месторождений в непосредственной близости от россыпей долгое время оставались безрезультатными. Только в 1871 году в Южной Африке, у местечка Кимберли, было обнаружено первое коренное месторождение алмазов. Содержащая алмаз горная порода получила название «кимберлит». К началу двадцатого века количество найденных выходов кимберлита исчислялось многими десятками, а сегодня на планете известно более 1000 местонахождений этой горной породы. Но не каждая кимберлитовая трубка содержит алмазы.

В Якутии первый выход кимберлита нашла Лариса Попугаева в 1954 году. Ту трубку назвали «Зарница». Тогда появилась возможность сравнить алмазы из россыпи и с коренного месторождения. Получилось, что они ничем не отличаются. Вот такие вот дела.

Таким образом, мы с тобой теперь знаем о двух видах месторождений алмазов: коренные (первичные), как трубка «Зарница» и россыпные (вторичные), как то место, где мы сейчас с тобой находимся.

Коренные месторождения алмазов представляют собой огромные жерла, реже крупные трещины в земной коре, заполненные упомянутым кимберлитом. В верхней части жерла имеются обычно воронкообразные расширения и постепенно сужаются книзу. Из-за трубообразной формы эти жерла принято называть трубками взрыва, или диатремами. Их характеристики зависят от мощности породивших их вулканических взрывов и от прочности прорванных горных пород.

* * *

Георгий говорил долго. Он поведал мне о поисковых работах компании «Дебирс» в начале 60‑х годов. Тогда в Танзании было открыто свыше сотни кимберлитовых трубок, но лишь немногие из них оказались алмазоносными. Георгий многое знал и об отечественных разработках, проводимых и Амакинской экспедицией, к которой, как я понял, он сам имел какое-то семейное отношение. С видом знатока он рассуждал о том, как поднимается к поверхности земли кимберлитовая магма, и о том, что пиропы и алмазы могут образовываться в её толще даже при атмосферном давлении.

Я молчал, увлечённый его рассказом.

– Мне хотелось бы самому поискать камни. На алмазы я не надеюсь, а вот спутники…

– Осип тебе всё покажет, – быстро ответил Георгий.

– Осип? А как же ты?

– Я при должности и обязан вернуться на работу. К утру явится наш товарищ с лодкой.

– Товарищ?

– Вы не знаете его… – Георгий отвёл глаза. – Я не лгу, – продолжал он. – Осип покажет вам места много лучше, чем ваш клад.

– Но мой отец…

– А что такое твой отец? Ты и не видел его никогда, и пропал далеко отсюда. С другой стороны, Аграфена может знать, где он сейчас. Или, по крайней мере, скажет, жив ли он.

– Аграфена? Кто это? Шаманка?

– Шаманов в этих местах нет ни одного, – серьёзно заметил Георгий. – А Аграфена – жена Осипа.

Он вложил мне в руку два куска алмазоносной породы со словами:

– Это твоё. Подарок на память или… аванс.

– Аванс? Выходит, мы заключили сделку?..

Лицо Георгия исказилось гневной гримасой.

– Как кандидат в члены КПСС… – начал было он, но его гневную тираду прервал отдалённый звук, отразившийся многоголосым эхом от склонов окрестных унылых сопок.

– Лодка. Мотор «Вихрь». Двадцать лошадиных сил, – проговорил Георгий. – Такие моторы у рыбнадзора…

– Нам предстоит неприятная встреча? – спросил я не без ехидства.

– Мои хорошие знакомые, и, скорее всего, они просквозят мимо. А вам лучше лечь спать. Завтра с раннего утра в дорогу. Вот таблетки.

Он вытащил из кармана облатку. Выдавил несколько таблеток на ладонь. Пустую облатку кинул на тлеющие угли. Она занялась и сгорела прежде, чем я

– Глотай все. Не сомневайся. Я врач. Пусть и не человеческий, но врач. Будешь хорошо спать. А назавтра Аграфена заговорит твои рёбра. У нас больниц хороших нет. Лечимся народными средствами и димедролом.

Я принял из его чумазой ладони и проглотил несколько таблеток. Не ведаю, почему, но мне хотелось повиноваться этому человеку. Из нас троих один лишь Георгий наверняка знает, что следует делать любому из нас каждую минуту. В его голове существует некий план. Стратегический глобальный план. План, не скопированный из газетных передовиц, не спущенный вышестоящим партийным комитетом, не навязанный очередным заседанием месткома. План, ведущий к личному материальному процветанию, к хорошей, благополучной, спокойной жизни, без социалистического соревнования, без опостылевшего духа коллективизма, без декларируемой и поощряемой личной бедности как духовного выбора в пользу общественного богатства. Наоборот, жизненный план Георгия – это торжество индивидуальности. Уверен, Георгий, скорее всего, знает моральный кодекс строителя коммунизма наизусть и никогда не станет отрицать своей приверженности ему. Однако живёт Георгий по своему собственному, самостоятельно разработанному и утверждённому кодексу, мало согласующемуся с идеологическими доктринами КПСС.

Возможно, жизненный план и поведение Георгия не соответствуют моральному облику советского человека, и всё же взгляды на жизнь ветеринарного врача из Якутии вызывали во мне большее доверие, чем все результаты изысканий московского института «Гидропроект» за все годы его существования, со всеми его месткомами, парткомами, учёными советами и прочей идеологической и научной инфраструктурой.

С такими мыслями я забрался в спальный мешок, пропахший табаком, рыбьей чешуёй и дымом костра. Теперь я знал и различал эти запахи. Некоторое время я устраивался, стараясь улечься так, чтобы не было больно рёбрам.

Засыпая, я наблюдал чернеющие на фоне серого неба силуэты: Осип вернулся в лагерь с добычей. Георгий встретил его неприветливо, критиковал за долгое отсутствие, добычу оценил низко: тощенькие какие-то.

– Это потому, что весна. Весной зверь голодный. – Осип приводил ещё какие-то оправдания, многословные и не вполне понятные мне, москвичу.

Георгий настаивал, отметая оправдания охотника.

Без сомнения, несмотря на разницу в возрасте, Георгий доминировал над старшим по возрасту Осипом. Осип же, в свою очередь, относился к оценкам Георгия с уважением, показавшимся мне вполне искренним, и принимал его мнение с видимым удовольствием. Такое положение дел меня устраивало, потому что русский Георгий в целом казался мне существом более понятным, чем эвенк Осип. Небольшую тревогу вызывал лишь непонятный мне язык, который оба порой использовали, перебрасываясь короткими фразами. Я прислушивался к звучанию незнакомых фонем. Они баюкали меня, как убаюкивает монотонный звук морского прибоя. Минуты текли. Дрёма становилась всё гуще, всё тяжелей. Моё забытьё несколько рассеялось, когда собеседники снова перешли на понятный мне русский язык.

– Позаботься о нём. Видишь, он тоскует. Про отца он всё выдумал, а мать и вправду любит.

– Жалеешь его? Не волнуйся, позабочусь.

– Не жалею. Мать станет искать его.

– Понимаю. Это нормально. Пусть ищет.

– Ты не понимаешь, а я понимаю! Я тоже по матери тоскую.

– Так померла ж она. Вот и светлая ей память. А тосковать-то зачем?

– Мать моя потому что! Это для вас, для эвенков, есть только рай, а для нас это по-разному. Скорее всего, моя мать по грехам своим в аду. Есть о чём тосковать. Понял?

Осип покачал головой. Лицо его, осенённое обычной вежливой улыбкой, казалось мне непроницаемым, а потом и вовсе исчезло.

Сквозь сон я время от времени слышал колокольчик, позвякивавший на шее оленя. Слышал, как Осип прощался с Георгием. Слышал надрывный стрёкот лодочного мотора и плеск воды. Это другая, встречная, лодка уносила Георгия прочь. Я не задавался никакими вопросами. Скованный небывалой апатией, я ничего не планировал, не размышлял о завтрашнем дне. Даже рогатый зверь Осипа перестал меня пугать и с наступлением настоящего, яркого, дня я без трепета улёгся возле его копыт на дно лодки.

Так продолжилось моё плавание в неизвестность. Камни, врученные мне Георгием, заметно увеличили вес моего невеликого багажа. Колыхаясь на волнах полузабытья, я грезил о том, как продемонстрирую Цейхмистеру свои находки. Как поразится он. Как алчность оживит его пустые глаза.

* * *

Лодка ткнулась носом в берег, и олень, который почему-то не был привязан, тут же соскочил в воду. Выбравшись на берег, он быстро скрылся в зарослях. Скоро мы перестали слышать и его колокольчик.

– Он найдёт дорогу. Не волнуйся. Там у меня загон и конюшня, и амбар. У оленей свои дела. Он побежал кормиться и тебя больше не тронет.

Сказав так, Осип накинул на мои плечи ветровку из плотного брезента. Я попытался отмахнуться, но каждое движение приносило столь острую боль, что оспаривать его заботу не оставалось сил. Насекомые донимали, лезли в глаза и ноздри, шевелились в волосах. При движении на лодке их сносило свежим ветерком. Здесь, на берегу, единственным спасением от них становилась нелепая шляпа с вуалью накомарника. Точно такую я приобрёл в галантерее города Ч. Но моя новая шляпа осталась на кровати в снятой мною комнате, а навязанный Осипом аксессуар радовал знакомыми уже ароматами костра и рыбьей чешуи.

В ветровке и накомарнике было жарко. Сломанные рёбра напоминали о себе периодической острой болью. В воздухе стоял непрерывный гул – вокруг меня вились кусающие твари, а ведь с воды эти берега казались раем земным.

– Иди туда! – Осип махнул рукой, указывая мне направление. – Там увидишь женщину. Не очень старую. Кэрэ куо, но это не Синильга. – Он лукаво улыбнулся. – Кэрэ куо – моя жена.

– Видите ли, я не могу идти – дышать тяжело! – ответил я.

Меня раздражала его радостная ирония. Завёз меня, больного, в какую-то глушь и смеётся.

– Она вылечит твои рёбра и ответит на многие вопросы. Моя жена… – Он умолк на минуту, подбирая слова.

– Она шаманка? – не скрывая иронии, спросил я.

– Таких, как она, на всю Саха осталось трое человек. Иди-ступай, – произнёс Осип, отмахиваясь от меня, как от назойливого комара.

И я пошёл, поковылял, стараясь не обращать внимания на усиливающуюся боль. А что оставалось делать?

Между просторно стоящих стволов лиственничной рощи тут и там виднелись полуразрушенные постройки. Пустые провалы окон, как вопящие беззубые рты. Покосившиеся крыши делали их похожими на огромные гнилые грибы. Ноги мои тонули в мягкой подстилке из опавшей хвои. В воздухе вились мириады насекомых, и я часто смаргивал – тело отказывалось верить в надёжность накомарника. Где искать жену Осипа, я толком не знал, внимательно осматривал каждый домишко, но все они казались мне нежилыми.

Поселок покинут давно, негде не видать даже подобия стёжки,

Я бродил по оставленному посёлку некоторое время, чувствуя нарастающую усталость. Казалось, сетка накомарника мешает дышать, но и поднять её тоже невозможно. Тогда в моё липкое лицо вопьются сотни оголодавших кровососов. Надежда встретить хоть кого-нибудь таяла. Боль в рёбрах усиливалась. Липкий пот покрывал моё тело, стекал по бёдрам, по груди, между лопаток. Казалось, ещё немного – и моя обувь наполнится липкой, влажной, студенистой массой моего растаявшего тела. Намерение вернуться к Осипу крепло. Наконец, нелёгкая вывела меня на некое подобие стёжки, петлявшей между лиственничными стволами. Стёжка явно вела куда-то за пределы посёлка. Я огляделся: нигде ни одной живой души, ни трухлявой лавочки, ни поваленного дерева, на которое можно было бы присесть усталому путнику. Оставалось одно: идти дальше.

Следуя за прихотливыми изгибами стёжки, я вышел к крайней постройке посёлка: небольшой кривобокой хибарке с покосившимся, но вполне целым крылечком, сложенным из потемневших сосновых плах. Тут я и притулился отдохнуть. Минуты текли. Я искал в себе силы продолжать путь к намеченной цели и не находил их. К тому же меня начинала мучить жажда. Намерение вернуться к реке, к Осипу, крепло во мне. Подобная перспектива представлялась заманчивой ещё и потому, что идти предстояло под гору. Мои намерения изменило появление собаки. Большая остроухая, она явилась совершенно бесшумно – выскочила из-за угла постройки. Увидев меня, собака утробно заурчала, показав два ряда изумительно белых и острых зубов. Я слишком устал для того, чтобы испугаться. К тому же один глаз у животного оказался голубым, а другой – карим. Это обстоятельство придавало собачьей морде почти человеческое забавное выражение непринуждённой придурковатой весёлости, свойственной, в частности, и моей подруге Канкасовой. А существо, хоть самую малость похожее на Канкасову, не сможет меня напугать. Я протянул руку, пытаясь погладить собаку. Та отстранилась и снова зарычала. Над ней вились тучи мошки, и она часто трясла головой, пытаясь освободиться от кровососов.

– Я буду звать тебя Канкасова, – проговорил я. – Впрочем, кажется, ты кобель.

Пёс слушал меня, шевеля ушами, а потом, будто бы обидевшись на них, сопровождаемый эскортом кровососущих тварей, кинулся наутёк по стёжке. Я вскочил. Боль и усталость забыты. Какие там обиды? Мой новый знакомец явно спасается от вездесущего гнуса, имея в виду какое-то надёжное убежище. Ведомый счастливыми надеждами, позабыв о боли, я побежал по стёжке следом за собакой.

Пот разъедал мои глаза, лишая возможности видеть ясно. Отереть влагу со лба через накомарник не удавалось, а снять его я и не пытался. Испытывая отвращение к зудящим и кусающимся тварям, я от души жалел пса, у которого не было ни накомарника, ни брезентовой ветровки для защиты от посягательств мошки. Полуослепший и взмокший, я, морщась от боли, следовал за псом. Мне приходилось тяжеловато, тем более что стёжка устремилась в гору.

Десяток шагов. Ещё десяток. Склон становится всё круче. Пёс уже давно скрылся из вида, когда я выскочил наконец на небольшую прогалину: чистую от леса и обдуваемую ветрами вершину сопки. Звук падающей воды поначалу оглушил меня. Оглядевшись, я понял, что нахожусь на широком, округлой формы, уступе скалы. С возвышающегося над уступом крутого каменного склона низвергалась узкая и звонкая прядь ручья. Мириады рассыпающихся брызг рождали в воздухе ясную, круто изогнутую радугу. Я замер, испытывая странный восторг. Примерно такое же чувство обычно настигало меня в те редкие моменты детства, когда мы с матерью заходили в церковь. Будь то действующий храм неподалёку от нашей дачи или храм Спаса на Крови, превращённый в музей, – чувства мои были одинаковы. Ах, эти воспоминания детства! К чему они сейчас? Кандидату в члены КПСС они ни к чему, как ни к чему фига в кармане приличному и искреннему человеку.

Из чувственной задумчивости меня вывел голос резкий и громкий. Кто-то окликнул меня по имени. Я сорвал с головы накомарник. Огляделся. Показалось. Конечно же, в этом пустынном месте никто не может знать моё имя. Тем не менее лёгкий ветерок уделил мне внимание, облобызав взопревшее лицо. Я отёр трудовой пот рукавом ветровки, вздохнул полной грудью и застонал от накатившей боли. В глазах потемнело. Однако, надо признаться, звук падающей воды намного приятней зудения гнуса. Овеваемый призрачным ветерком, я стоял на краю уступа. Неподалёку, чуть в стороне возвышалась одинокая корявая лиственница. Под ней кто-то соорудил большой островерхий шалаш. Странное сооружение покрывали не лиственничные ветки и не еловые лапы, а шкуры животных. Некоторые из них пестрели замысловатыми орнаментами. Рядом с шалашом я заметил небольшую канистру, к ручке которой была привязана обычная эмалированная кружка. Я сглотнул жажду, давно уж истязавшую мою глотку.

– Подойди и напейся. Разрешаю! – произнёс повелительный голос, показавшийся мне скорее женским.

Он прозвучал, как пение родниковой струи, и слился с плеском воды на самой высокой ноте. Это он, это этот голос окликнул меня по имени! Воспользовавшись приглашением, я напился воды, которая оказалась очень вкусной и, против ожидания, не слишком холодной. В глазах мгновенно прояснилось. Боль унялась и не возвращалась даже при свободном и глубоком дыхании.

– Я ищу шаманку, жену Осипа Поводырёва, – проговорил я, обращаясь к лиственнице, за неимением иных видимых собеседников.

– Наивный человечек. Диковатый горожанин. – Теперь голос звучал насмешливо, и интонации его напомнили мне несносную ироничную манеру Осипа. – Обойди тордох и увидишь шаманку.

Тордох – это шалаш? Удивлённый, я двинулся в указанном направлении. Странно, а мне-то казалось, что голос доносится с другой стороны, с наветренного склона сопки.

* * *

Я обнаружил её сидящей на низенькой скамейке под лиственницей. Перед ней стояла огромная чугунная сковорода, формой напоминающая узбекский ляган. Под сковородкой сложены дрова, но дыма нет, огонь не зажжён. Расшитый узорами подол полностью скрывал ноги женщины. Грудь её украшали ряды тяжёлых на вид ожерелий из серебра и золота. Солнечные лучи, пробивая негустую, неспокойную крону, преломлялись в гранях самоцветных камней, рассыпая по одежде женщины и её лицу калейдоскопические каскады разноцветных бликов. Темные морщинистые руки женщины украшали тяжёлые запястья и кольца. Я сразу заметил в одном из них крупный, идеально прозрачный

Это длилось несколько минут – долго! – я смотрел на женщину, а она на меня. Внешность её показалась мне не только экзотической, но и забавной. В правую косу она уже вплела узорчатую ленту и тонкие серебристые цепи с колокольчиками. Колокольчики эти изумительно тонкой работы, изготовленные также из серебра, мелодично позвякивали при малейшем её движении. Вторую косу она до конца заплести не успела, прерванная моим появлением. Длинные, до щиколоток, волосы струились свободной волной. Таких длинных волос мне ранее никогда не доводилось видеть. Всё знакомые мне женщины, включая одноклассниц, однокашниц по МГУ, Канкасову и мать, носили относительно короткие причёски – их волосы едва достигали лопаток. Но более всего в облике хозяйки шалаша-тордоха, двух собак и коровы меня поразили изумительные фиалкового оттенка глаза. Яростно сверкающие, пронзительные, юные, они освещали её смуглое лицо ровно так же, как освещают ночную улицу фонари. Пугающая, необузданная красота! Мне следовало бы поздороваться, но я оставался молчалив, как корова, разве что не жевал жвачку.

– Гамлет Тер-Оганян, – внятно произнесла женщина. – Ещё студент, но уже кандидат в члены КПСС.

– Я заканчиваю геофак с отличием. В августе защищаю диплом. Потом – аспирантура в «Гидропроекте» и параллельно – Университет марксизма-ленинизма. Я намерен сделать блестящую карьеру, как мой отец… То есть…

Я стушевался, вспомнив о своей беде. Глаза шаманки потемнели, так темнеет морская волна во время шторма. Памятуя о наставлениях Цейхмистера, я состроил восхищённую мину.

– Вах! Таких глаз, как ваши, в Москве не найти. Настоящие бриллианты.

Женщина улыбнулась. Горделиво приосанилась.

– Я хозяйка этих мест, – веско произнесла хозяйка шалаша, двух собак и коровы.

– А должность? Я слышал, тут есть совхозы. Вы – директор совхоза?

Женщина рассмеялась. Смех не испортил её облика, хоть звук его и походил на воронье карканье.

– Я не директор, не милиционер, не прокурор и не полковник.

– Это я понимаю. Товарищам при должностях полагается носить скучную форму, в то время как ваш наряд… – Тут я позволил себе прищёлкнуть пальцами. – Он великолепен! Но кто же вы?

– Я хозяйка этих мест, – повторила женщина. – Можешь называть меня бабушка госпожа Аграфена.

– О! У кого же повернётся язык назвать такую женщину, как вы, бабушкой? Позвольте угадать, сколько вам лет?

– Угадывать? Зачем угадывать, если просто знаешь. Тебе – двадцать два. Олень моего мужа – вот строптивая скотина! – сломал тебе три ребра. Но сейчас ты забыл о боли. Тебе дышится легко и ты хочешь знать, сколько мне лет. Странное любопытство…

– Готов упасть на колени и умолять о молчании. Я хочу сам угадать…

В подтверждение своих слов я молитвенно сложил ладони.

– Кандидат в члены КПСС, преклоняющийся перед шаманкой. Забавно.

Она усмехнулась, собрав в уголках глаз и возле рта множество морщинок.

– Вам сорок два! Нет! Тридцать пять!

– В сорок два года женщина вполне может стать бабушкой, если по советским законам выйдет замуж в восемнадцать. Но мы не живём по советским законам. Я вышла замуж в пятнадцать лет. Это было в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году. Вот и считай. Я в школе недолго училась, но счёт и грамоту знаю. Люблю романы читать так же, как и ты. У нас в посёлке было немного книг, но я свела знакомство с одной женщиной – хорошей рассказчицей. Она знала «Идиота» наизусть, а это очень толстая книга. А «Гамлет» – тонкая. «Гамлета» я сама запомнила наизусть со слов Марички.

На миг мне показалось, что собеседница немного не в себе. Или это мне опять сделалось худо, и я, впав в забытьё, беседую с коровой?

– Как это? – осторожно осведомился я.

– Коренные народы этих мест, саха и те, кого вы называете тунгусами, издавна жили при коммунизме. Потом явились русские, немцы, евреи, армяне и другие народы. Они отменили наш коммунизм. А потом пришли большевики. Эти толковали о коммунизме, ничего в нём не смысля. Вот и ты говоришь о большевиках, об их партии, но ты ничего не знаешь о коммунизме. И в университете тебе об этом не расскажут.

Удостоверившись в неадекватности собеседницы, я уселся на мягкий мох, устилавший лесную прогалину. Веселиться так веселиться! Эх, жаль Канкасова этого не услышит! Такое развлечение за деньги не купишь. Какие там танцы под живую музыку, пусть даже в «Арагви»! Заметив моё движение, корова шумно вздохнула и, тяжело переступая копытами, повернулась ко мне задом. Ни одна из собак и ухом не повела, а женщина принялась плести свою косу. Руки её двигались проворно. Наблюдая за мельканием её костистых, с выступающими венами кистей, я, основываясь на полученной информации, принялся прикидывать её годы. Получалось не мало. Стоит ли в таком случае удивляться странным разговорам об утраченном коммунизме?

– Тебе не следует сидеть на голой земле – ты не собака, – закончив дело с косой, произнесла она и поднялась на ноги. – Мягкость мха обманчива. Под ним совсем немного земли, тонкий слой, а ниже – вечный лёд. Он вытянет из тебя все силы. А силы тебе ещё понадобятся.

Роста она оказалась немаленького и широка в плечах. Во всём её облике чувствовалась неукротимая энергия. Канкасова называет это charismatic[41]. А мне почему-то вспомнилась минувшая зима и телевизионные репортажи об играх суперсерии НХЛ-СССР по хоккею и выдающийся канадский игрок Фил Эспозито на телеэкране. Конечно, его мужественный профиль ничем не напоминает женский, но charismatic, но обаяние! Пожалуй, моя новая знакомая по этой части ничем не уступает канадскому форварду.

– Мать родила меня в посёлке Чона. Мой отец был шаманом, – проговорила женщина. – Он умер незадолго до того, как я вышла замуж за Осипа и уехала в Нюрбу. А это случилось за год до того, как властью овладели большевики и за двадцать пять лет до того, как продолжилась Великая война. Многие погибли тогда. А потом я потеряла и мою Чону. Её скрыли воды водохранилища.

В глазах её тёмным облачком

– Понимаю. Дочь шамана. Бубен, ритуальные танцы у высокого костра. Мистика нынче не в моде, но народные традиции надо беречь. Так?

– Ты прав. Я хорошо пожила. Долго. Дольше многих. Надо последние долги отдавать. Чувствую, как чернеет моё сердце. Чувствую, как тают мои силы. А когда-то они казались мне вечными, как лёд, покрывающий коркой эту землю, как ледяное дыхание Годового Быка. Седло моей жизни стало ненадёжным, но я каждый день прошу красавицу Ахтар Айысыт[42] приумножить мой род до того, как я отправлюсь в нижний мир.

Она словно не слышала моих слов, но отвечала моим мыслям, ещё не недодуманным, едва сформировавшимся, зачаточным. Нет, пожалуй, Фил Эспозито сущий сопляк, по сравнению с этой женщиной. Эта женщина и её ловкий муж, наверное, и не подозревают о существовании Фила Эспозито, потому что не имеют телевизора и не читают «Советский спорт». Действительно, пробираясь меж руинами бывшего посёлка, я видел лишь лиственницы, прогнившие столбы да оборванные провода. Видимо, когда-то здесь была дизельная электростанция, но теперь… Надо быстро решать свои вопросы и убираться с этой речки. Ч. – столица вселенной по сравнению с этой лесной трущобой.

– Ты нужен нам для дела… – продолжала женщина.

– Аналогично! Я и пришёл по делу. Ищу отца. Точнее, его следы. А ещё точнее, речь идёт о кладе золота. Вы только не подумайте, что я не люблю своего отца. Я его, конечно, люблю, хоть ни разу и не видел. Его зовут так же, как и меня – Гамлет Тер-Оганян. Не слышали о таком?..

Увлечённый взглядом её фиалковых глаз, я поведал корове и двум собакам о своих горьких сомнениях относительно порядочности приёмного отца и матери, о золотом кладе, завещанном ЗК-доходягой моему родному отцу. Даже о своих противоречивых чувствах к Канкасовой выболтал. Да мало ли ещё чего я мог бы наболтать, загипнотизированный фиалковым взглядом, неверующий в гипнотизёров Фома! Но и этого мало! В течение своей пространной речи я, кажется, несколько раз назвал женщину товарищем Шаманкой, а это уж вовсе недопустимо. О! Я ещё многого наговорил бы, если б женщина не перебила меня.

– Золотой клад? – переспросила Шаманка, когда я, утомлённый собственным многословием, на минуту умолк. – Золото не имеет цены на этой земле.

Очередной словесный выплеск встал мне поперёк горла, как зачерствелый пересоленный сухарь.

– Золото? Не имеет? – прохрипел я. – А что же тогда имеет?

– Вот! – Женщина указала рукой на корову. – Корова даёт молоко, сливки, из которых получают масло. У моего мужа табун лошадей, олени. Наша скотина, наше трудолюбие и покровительство духов среднего мира кормят нас. Это имеет значение. Золото – нет. Пища и тепло – это жизнь, особенно зимой. Любовь и преданность – то же, что и пища, и тепло. Без них не выжить. Мы с мужем прожили душа в душу более пятидесяти лет. Вместе радовались. Вместе горевали. Вместе заботились о других. А металл, он как камень, душу не согреет, выжить не поможет.

Завершив свою короткую речь, она достала из складок одежды горсть мелких семян какого-то растения и бросила их в ляган. Металл на её реках и груди звенел, как струи родниковой воды, при каждом её движении.

– Маковое семя? Но откуда оно?..

– Маковое семя? Нет! Эти крупинки дурманят ум человека, как маковый отвар, но это не семена растений. Это камни. Им нет цены. Дарю! – ответила Шаманка, перед тем как скрыться в своём крытом шкурами шалаше.

Обе собаки неторопливо последовали за хозяйкой.

Я выгреб со дня лягана нечаянный дар Шаманки. Мелочь оказалась вовсе не семенами, а мелкими осколками каких-то мутных кристаллов неправильной формы. Пытаясь рассмотреть их получше, я подставил раскрытую ладонь солнечным лучам. При ярком свете кристаллы казались слишком гладкими, чтобы быть осколками стекла. Я перекатывал и мял их в горсти. Они казались слишком твёрдыми, чтобы их возможно было принять за кусочки прозрачного пластика. Я пересчитал кристаллы. Их оказалось ровно девять. В кармане ветровки нашёлся пожелтевший кусок старой газеты. Соорудив из него небольшой кулёк, я ссыпал в него кристаллы.

– Моя алмазная госпожа! Это же алмазы! – нашёптывал мне чей-то тихий голос. – Откуда их столько? Крупные! На сколько карат они потянут? Какова же может быть цена этих камней?

Только спрятав заветный кусок газеты в задний карман брюк и застегнув его для верности на пуговицу, я немного успокоился и понял, что разговариваю сам с собой.

– Это болезнь. Я всё ещё болен, – добавил я, обращаясь для порядка к корове. – У меня сломаны рёбра. Осип считает, что три ребра, а я думаю, что, может быть, и больше. Это серьёзно. Это болезнь.

Корова продолжала жевать, не удостаивая меня ответом. Однако теперь её пасмурное чело не казалось мне таким уж грозным.

Глава 5

Кто вертит кем, еще вопрос большой: судьба любовью иль любовь судьбой?[43]

Больше иных птиц мне нравятся поползни. Серая с рыжеватыми подпалинами спинка, кремовое брюшко. Поперёк головки тёмный прочерк, словно кто-то провёл чёрными чернилами от затылка к кончику клюва. А ещё ловкость в каждом движении и стремительный полёт. Зачем я не поползень? Зачем тело моё так непредсказуемо в своём неповиновении? Иной день мне шагается легко, и я оставляю дома дополнительный костыль, оставляя свободной левую руку. Но нередко бывают и дурные дни, когда тело нипочём не желает сползать с постели. Ноги ватные, словно их нет вовсе или отчаянно болят. Тогда вся надежда на руки, но и они слишком слабы, чтобы поддерживать непослушное тело в вертикальном положении. В такие дни каждое движение доставляет ужасные мучения. В такие дни всё моё счастье в том, что некому меня жалеть, некому надо мной смеяться, если, упав, я ползу по белым мхам, ровно огромный уж. Но и уж ловок, как поползень, а я пачкаю выстиранное бабушкой платье и плачу, и во всём моём облике не найти присущей хорошей женщине чистоты и опрятности. Я ругаюсь грязно и не в силах справить нужду, не запачкав своей одежды.

Однако в тот день мне шагалось легко. Правая моя рука не дрожала и была сильной, как рука вольного боотура-удальца. Она крепко сжимала костыль. В левой же руке я несла авоську с подарками, горсть карамелей в ярких фантиках – для бабушки. Банку мочёной морошки – для того, другого, человека. Обеим моим ногам

Итак, муж моей госпожи-бабушки Осип вовсе не является моим дедушкой. Но настоящий дедушка у меня тоже есть. Нелюдим и неразговорчив, он без веских на то оснований не показывается людям на глаза. Горожан и жителей крупных посёлков особенно не любит. Меня же привечает более остальных. Позволяя любоваться своей мощью, он едва ли не каждый день беседует со мной. Никто из живущих не может сравниться с ним в остроумии. Сколько песенок и сказок я узнала от него!

Вот и сейчас, незримый для иных, он сопровождает меня к чум-утэну госпожи-бабушки. Мы следуем по тропинке след в след. На этот раз он рассказал мне историю о боотуре Кодакчоне – пешем воине, путешествовавшем по трём Сивир-землям, верхней, средней и нижней, рядом с Кеян-землёй. На окраине Кидан-земли Кодакчон встретил красавицу Монгукчон, на которой женился. Да-да! Господин-Эhэкээн[45] часто называет меня Монгукчон и не первый раз предрекает мне встречу с женихом.

И то правда! У нынешней необыкновенной легкости моего тела есть одна важная причина. Нынче мне приснился замечательный сон о черноволосом и черноглазом печальном юноше – путешественнике между землями. Однако юноша из сна не слишком-то похож на легендарного Кодакчона. Мой принц из сновидения прибыл в наши края из очень дальних мест. Верхняя Сивир-земля, обиталище Годового Быка, тоже очень далека, но мой принц не эвенк, он из Москвы!

Я так торопилась влезть на холм, так хотела поскорее увидеть суженого, что несколько раз едва не упала. В таких случаях господин-дедушка ругал меня, призывая к осторожности. Падение – для меня большая беда, очень-очень трудно самой подняться на ноги. И господин-дедушка в таком деле мне не помощник, потому что и сам стар и неловок.

Наконец, в изнеможении сил я выбралась на вершину холма, на благословенное, открытое всем шестнадцати ветрам место процветания под рукотворным куполом благоденствия, возведённым искусством моей госпожи-бабушки. А вот и её островерхое жилище и её корова. Суженный прохаживается возле входа в чум-утэн. Точно такой, как во сне, – высокий, черноволосый, косая сажень в плечах – и очень грустный.

«Будь вежлива и деликатна с ним, – услышала я голос господина-дедушки. – Не уподобляйся глупому оленю Осипа, который лягнул почётного гостя. Этот человек посвятил юность постижению различных наук и обладает отменным здоровьем. Ах, если бы не глупый олень, которого и заколоть не грех! Но этот человек необходим нам для важных дел».

Важный гость долго не замечал меня, погруженный в какие-то грустные мысли. Он стоял, растерянно озираясь. На лице его лежали тени усталости. Ему бы присесть или прилечь, но занять скамейку бабушки он не решается, а под слоем мха таится вечная мерзлота, готовая проглотить любого, доверившегося ей.

Он размышлял, а я тем временем подбирала правильные слова – очень уж мне хотелось понравиться учёному гостю. Наконец, я решила сослаться на бабушку, что я и сделала без промедления:

– У вас, в больших городах, люди ходят загривком вперёд, а лица у них на затылке. Так говорит бабушка Аграфена. Но вы не такой. У вас лицо спереди.

Услышав мой голос, суженый тотчас обернулся ко мне, да и застыл, поражённый. Минуты падали водопадом со скалы. Смущённая его смятением, я молча ожидала хоть какого-нибудь ответа. Неловкость разрешила моя госпожа-бабушка.

Полог чум-утэна откинулся, и моя любимая явилась из полумрака своего жилища на яркий солнечный свет. Впечатляющий её выход, как обычно, сопровождался перезвоном её многочисленных украшений. Обе собаки следовали за ней с самым миролюбивым видом. Сказать по чести, я так и не смогла избавиться от страха перед собаками. Наверное, я выгляжу такой же смешной, как наш городской гость, с опаской посматривающий на бабушкину корову, в то время как на самом деле ему следовало бы бояться сопровождавшего меня повсюду дедушку.

– А вот и моя дочка пожаловала, – проговорила бабушка. – Посмотри-полюбуйся, какая она у меня красавица! Как прослышала о твоём приезде, тут же достала из шкафа лучшие наряды и украшения. Мы, как видишь, живём в глуши. Гостей видим редко. Тем более из Москвы.

– Ах, Москва! – не удержавшись, воскликнула я.

Левая рука моя ослабела и выпустила витую ручку авоськи, но госпожа-бабушка подхватила подарки, не дав банке с мочёной морошкой разбиться. В то же время она зорко следила за зарослями, в которых скрылся господин-дедушка.

– Он не выйдет. Не волнуйся, – успокоила я бабушку, а та уже подсунула под меня свою скамейку, заставила меня усесться и даже оправила на мне платье.

– Это Мира. Она не только красива. Мира знает наизусть много сказок и готова рассказать их тебе, – проговорила бабушка, улыбаясь.

Она польстила мне. Какая там моя красота! На самом деле нет ничего на свете краше улыбки госпожи-бабушки.

* * *

Осип помнит бабушку молодой. Ах, как она танцевала тогда! А как пела! Её таланты не иссякли и сейчас. Мелодичный грохот её бубна, звон её ожерелий, обаяние её голоса и движений чаруют и сейчас. Когда она танцует, я впадаю в некое подобие транса. Искалеченные болезнью конечности перестают болеть. Я забываю о горечи минувшего, и тревожные мысли о будущем перестают томить меня. Осип и Изольда оба в один голос уверяют, будто в такие моменты и я танцую, и я пою. Ах, если б сбылось такое чудо! Но высот бабушкиного искусства никому не постичь. Особенно мне. И не только из-за увечья. Сестра Изольда вполне здорова, но петь, но танцевать?.. Иное дело – трудолюбие и смирение. Этих качеств нам с Изольдой не занимать. Зато бабушка умеет и себя подать, и гостя принять честь по чести. У неё всё устроено так, будто каждый день гостей

– Меня зовут Гамлет, – проговорил гость. – Гамлет Тер-Оганян. Я приехал сюда по делу. О, я и не думал, что вы тут так живёте!

– Как? – спросила я.

Он недолго маялся, подыскивая слова. Видимо, привык с ходу говорить всё, что думает, не опасаясь за последствия. Скорее всего, он не только образован, но и происходит из семьи важного московского начальника, такого, как руководитель Амакинской экспедиции товарищ Богатых.

– Я думал, здесь жизни нет никакой. Точнее, трудная жизнь. Мало еды. Всюду очереди. Бедность. А тут у вас… – произносит он, и в голосе его звучит растерянность.

Вот он потянулся к заднему карману брюк с таким видом, словно там хранится драгоценность.

– Здесь мало людей, – ответила я. – Некому в очереди становиться. А жизнь здесь небедная. Знаешь, как рассказывал об этих местах легендарный Кодакчон своему приятелю из племени Ала Тураах?

– Откуда мне…

– А вот слушай: «Охотился я на матушке Вилюе. Вывел случай к маленькой речке. Надо её перейти, а мне лень снимать торбаса. Перешёл речку вброд, не разуваясь. Выбрался на противоположный берег, глянул: а у меня в голенищах столько рыбы, что на большой котёл хватит». Или вот такая история, рассказанная Кодакчоном всё тому же Серому ворону. «Поздно вечером, в темноте, я расположился на ночлег на берегу всё той же крошечной безымянной речки. Привязал коня. Думал, к молоденькой лиственнице привязал. А наутро глядь: бродит мой конь и волочит за собой красавца-журавля. Журавль-бедняга так объелся, что с места не мог двинуться, вот я и привязал коня к журавлиной шее»…

– Любопытные истории. Оригинально! – Гамлет смотрит на меня с искренним интересом.

Глаза его сделались масляными, словно он саламата[46] объелся.

– Да, да. Это может быть очень интересно для фольклёристов, – добавляет он.

Тем временем бабушка разливает по кружкам кипящий, пахучий настой из котелка. Перед тем как проглотить его, Гамлет отведал и молока, и вяленой оленины, и мочёной морошки поклевал, а вот от моих карамелей отказался. Он пытался скрыть брезгливость, но у него это не получилось. Бабушка заставила нас обоих выпить «компот», требовала, чтобы мы осушили кружки до дна, но Гамлет долго вертел оловянную посудину так и эдак, рассматривая её мятые бока и неровную кромку. Несколько раз на его красивом лице возникала всё та же портящая его мина брезгливости.

– Младший брат Миры, Георгий, гордый и самоуверенный человек, – как бы не к месту, проговорила бабушка. – А ты – хороший. – Она погладила гостя по руке. – Совсем не такой, как щитолицые…

– Щитолицые? – удивляется Гамлет, опрокидывая свою кружку вверх дном, чтобы мы могли видеть: он выпил всё до последней капли. – Ах, этот ваш… чай? Чай! Он так похож по вкусу на виноградное вино!

– Лесть, как хорошо отточенное оружие! – отвечает бабушка.

Улыбка её сияет. Подхватив бубен, она поднимается с кошмы. Так вспархивает поползень, так взвивается к нему дым от вспыхнувших поленьев.

– Кто такие щитолицые, госпожа-бабушка? – вежливо спрашиваю я.

– В давние-давние времена один щитолицый взял в жены дочь одинокой старухи.

Бабушка ударила в бубен, приблизилась к дымящему костру. Её лицо в густых клубах дыма казалось изумительно молодым. Она ударяла в бубен снова и снова. Поворачивалась направо и налево. Колокольчики в её косах позвякивали. Серебряные украшения на груди и запястьях шелестели, издавая звук, похожий на шипение рассерженной змеи.

Тан-тала-дин-там! Бабушка поёт на не понятном нам обоим языке. Дым костра клубится, складываясь в призрачные картины. Холодает. Нас щекочут порывы ледяного сквозняка. Гамлет хватает кошму, на которой только что сидела бабушка, и накидывает её мне на плечи. Сам пристраивается рядом, прижимаясь к моему плечу своим. Это почти объятие. Тело моё всё ещё мёрзнет, но душе тепло. Так мы спрятались от холода, два поползня под одной кошмой. А госпожа-бабушка продолжает петь.

Дым костра слегка рассеялся – наверное, так раздвигается театральный занавес, о котором я лишь читала, но никогда не видела. Мы видим заснеженный лес и маленький чум, притулившийся под скальным выступом. Вот к чуму верхом на мохнатом коне подъезжает боотур-удалец в островерхой шапке. Следом за ним идут два оленя. В перемётных сумах на их боках несметное богатство: оленье, лосиное, медвежье мясо, выделанные шкуры, меха. Из чума выходит старуха об руку с молодой девкой. Девка хороша собой, но одета кое-как. Обе радуются богатству.

Госпожа-бабушка кружит вокруг костра, машет бубном, раздувая чахнущее пламя. Мы видим стойбище на лесной поляне. Несколько больших, обтянутых оленьими шкурами чумов. Это стоянка щитолицых. Дочь старухи живёт в одном из них три года, но детей не родит. Родня мужа балует её и задаривает – лучшая еда, самая красивая одежда. А она сучит нитки да рукодельничает. К тяжелой работе её не допускают. Вот жалуют в гости близкие друзья, которых в доме мужа очень любят. Для них готовится угощение. Одни мужчины вырезают деревянное корыто, другие готовят колоду, чтобы мясо рубить, третьи отправились за снегом для воды, кто-то точит ножи и топоры. Свекровь, словно ненароком, говорит невестке:

– Сегодня забьём оленя. Надо воды натаскать да дров побольше принести.

Взяла женщина верёвку. Собралась в лес за дровами, а свекровь ей поперёк дороги:

– Нет, нет! Сиди дома. Я сама.

И ушла в лес.

Женщина в тревоге места себе не находит. Вроде бы всё хорошо, но чует она беду. Вот подкралась она к деткам, мальчику и девочке, что играют возле чума, стала подслушивать.

– Я съем ягодицу от нашей снохи, – говорит девочка.

– Ты – маленькая женщина. Тебе полагается лодыжка снохи. Ягодицы для взрослых мужчин, – отвечает мальчик.

– Нет, мне! Она меня больше всех любит!

У женщины от таких слов сердце

– Ваши родители собрались меня зарезать? Кто мне правду скажет, тот ягодицу мою получит!

– Мы боимся! – пропищала в ответ девочка. – Родители сказали, что, если проговоримся, они и нас съедят!

За чумами было место, где хранили еду. Женщина зашла туда, незаметно взяла кусок сала, сунула его за пазуху, потом надела лыжи и пустилась бежать в лес. Детям крикнула:

– Детки, я за дровами пошла!

Тан-тала-дин-там! Госпожа-бабушка снова поёт на не понятном нам обоим языке. Дым костра рисует на меркнущем небе призрачные картины.

Вот бежит женщина по марям, буеракам и распадкам, торопится домой, в стойбище, где живут её кровные родственники. Вдруг слышит за спиной шум-гам, крики-голоса. Тут поняла она, что щитолицые гонятся за ней. Не зная, куда деваться, она роет в сугробе нору и прячется в ней. Сидит тихо, от страха ни жива ни мертва и слышит над головой скрип лыж и сердитый голос: «Ох и досада! Такое вкусное угощение сбежало!» Вот щитолицые повернули к дому, а женщина, выбравшись из своего убежища, что есть духу бросилась прочь. Но тут подоспели собаки. Пришлось старухиной дочке лезть на дерево. Долго караулили её собаки. Сколько дней прошло, она не знала. Ох, и исхудала же она. Ноги и руки сделались тонкими, как тростинки. А щитолицие, не дождавшись собак, вернулись за ними, увидели женщину и стали в неё стрелять из луков. Только попасть никак не могли. Решили рубить дерево, но когда оно падало, старухина дочка ловко перескочила на другое. Отчаялись её поймать щитолицые. «Не можем её поймать. Да и худая она стала. Пусть уходит» – с этими словами они ушли. А бедная женщина, дочь старухи, так и не спустилась с дерева, превратившись в белку-летягу.

Тан-тала-дин-там! Госпожа-бабушка поёт на не понятном нам языке. Дым костра оседает. Нам обоим становится жарко под кошмой, и мы сбрасываем её на землю.

* * *

Бабушка упала на колени. Голова её запрокинулась назад. Бубен выпал из руки. Она выглядела изнурённой. Тотчас откуда-то явилась одна из её собак, та, у которой острые уши, и лизнула хозяйку в щёку. Подошёл молчаливый Осип, поднял бубен и вложил его в правую руку бабушки. Поднял кошму и расстелил её возле костра.

– Страшная сказка! – прошептал Гамлет.

– Страшна не сказка. Страшны щитолицые. Они до сих пор бродят по этой земле, людоеды, – тихо отозвалась бабушка. – Однако теперь твоя очередь, дочка. Рассказывай свою сказку.

– О! Она знает их много! – улыбнулся Осип.

Я потупилась. Куда мне до бабушки.

– Спой нам, Мира! – проговорила бабушка, устраиваясь на кошме.

– Я готова. Вот только…

– Просим! Просим!

Гамлет захлопал в ладоши так громко, что собака насторожила уши. Тотчас явилась её безухая товарка с оскаленной пастью и вздыбленной холкой.

Тан-тала-дин-там! Госпожа-бабушка хлопнула ладонью по бубну. Запястья на её руке, колокольчики в её косах, ожерелья на её шее отозвались глухому зову бубна. И ещё раз: тан-тала-дин-там! Ну как тут устоять, если есть такой аккомпаниатор?

– Я вижу битву, которая произошла на этом самом обрывистом берегу. Воины Сокола сражались с воинством Вороны, решившим завоевать это благодатное для жизни место – смело прошу я, ободряемая взглядами близких.

* * *

Вижу это место. Лысая вершина сопки. Один склон круто обрывается к госпоже Вилюю. Остальные покаты и поросли тайгой. Огромную гору оббегает безымянная речка. Кое-кто называет её Алмазной, но её с таким же успехом можно именовать и Сапфировой, и Гранатовой, и Богачкой. Места эти завидные для житья. Окрестные леса изобильны дичью и ягодами. В речке нерестится рыба. Место уединённое, но до бабушки-кормилицы Вилюя рукой подать. Много найдётся желающих поселиться в таком месте. Вот и вождь племени Тураах[47] позарился на него. Но как возможно использовать для кормления местные угодья, если на лысой вершине сопки уже поставили свои тордохи люди племени Мохсогол[48]?

Сколько лет минуло с той поры, когда боотуры племени Тураах надели крашенные охрой кровавые одежды? Триста? Четыреста? Пятьсот? Этого никто не помнит. Однако точно известно, что боевые крики боотуров племени Тураах похожи на карканье ворон. Призывая удачу, они рубят острыми пальмами[49] верхушки молодых лиственниц – так они расправятся с врагом! Битва, которой так старались избежать их враги, явилась без зова и тяжёлым кулаком постучала в их двери. Так стучит колотушка шамана Тураах: бум-бум-бум. Так ревёт жертвенная краснопятнистая корова. Её кровью шаман Тураах наполнил свой бубен.

Вождь Тураах натянул тетиву лука так, что тот округло выгнулся до самого его уха. На кончике его стрелы наколото сердце жертвенной коровы. Громко хлопает пластина на запястье вождя: наколотая на кончик стрелы кровавая жертва устремилась в небо. Люди Тураах неотрывно следят за её полётом. И вот стрела вернулась обратно. Сердца на ней не оказалось. Стрела вонзилась в землю, дрожа и покачивая хвостовым оперением – духи приняли жертву.

Шаман Тураах взял ковш, оплетённый конским волосом, зачерпнул кровь, налитую в бубен, и окропил ею сваленное в кучу оружие.

Потом шаман Тураах из того же ковша, оплетённого конским волосом, окропил кровью колепреклонённых людей Тураах.

Вождь Тураах утверждает, что победителем выходит тот, кто первым кинется на врага, и потому войско Тураах задолго до рассвета выступило из становища. Шагая по поросшему мхами и ягелем кочкарнику, боотуры издавали пронзительные вопли, похожие на воронье карканье.

* * *

Девочка племени Мохсогол лежала в чёрной душной темноте под жаркими шкурами. Над её головой в круглом отверстии дымохода небо уже просветлело, но подняться и идти на улицу девочка не могла – за стенами тордоха кипела битва. Воронье карканье и яростный соколиный клёкот доносились с обрывистого берега матушки Вилюя. Девочка лежала в темноте и молила духа Кыырт Мохсогола даровать победу её племени. Внезапно в тордох вбежал её отец – вождь племени Мохсогол. В одной руке окровавленная пальма. В другой – полупустой колчан. За плечами лук. Щека рассечена. Открытая глубокая рана зияет красным мясом. Глаза блестят, как бывает в горячечном бреду. Снедаемый возбуждением битвы, он оглядывается по сторонам так, словно в собственном тордохе ожидает увидеть врагов. Наконец взгляд его натыкается на деревянную чашу с водой. Отбросив в сторону колчан со стрелами, он жадно припадает к ней. Вода расплёскивается и течёт по его подбородку на расшитую доху.

Он выпил всю воду и, отбросив чашу в сторону, обратился к дочери:

– Молчи. Не шевелись и не высовывайся. Мы отобьёмся.

В ответ на его слова новая волна воплей прокатилась над долиной, захлопали

Тордох рухнул. Стало совсем темно, а побоище между тем не утихало. Битва вспыхивала то здесь, то там – воинство Мохсогол сражалось отважно, но победные крики Тураах заглушали их предсмертные стоны. Воины Мохсогол не справились со взбалмошным и переменчивым Скакуном Победы, и тот выбросил их из седла. Девочка ещё слышала голос отца, однако скоро воронье карканье заглушило соколиный клёкот. В шуме кипящей схватки она постоянно слышала голос отца, призывающий Мохсогол к мужеству.

Девочку трясло от страха. Лежать неподвижно в немой душной темноте становилось невыносимо. Хотелось выбраться из-под шкур и бежать. Бежать, распахнув объятия навстречу опасности. Возможно, она погибнет так же, как погибли многие мохсогол. Наконец, девочка решилась: будь что будет. Под нарастающий, оглушающий вороний грай, она полезла из-под тяжёлых шкур наружу. Ещё немного – и она, может быть, в последний раз увидит летнее солнышко.

Её остановил голос отца.

– Врёте! Не одолеете! – вскричал он.

И снова лязг железа, хлопанье костяных пластинок, кровожадный свист стрел, соколиный клёкот, вороний грай.

Освободившись от груза тяжелых шкур, девочка выбралась наружу. Свет летнего дня на несколько мгновений ослепил её, оглушила страшная в своей внезапности тишина – клёкота и свиста больше не было, она не слышала и голос отца. Почему он молчит? Неужели убили его? И тут же совсем рядом грозный окрик:

– Мохсогол! Сюда! Ко мне!

Но никто из мохсогол не откликнулся на его призыв. Только маленькая девочка поспешали на голос отца, шарахаясь от неподвижных тел и стараясь не смотреть в мёртвые лица. Казалось, бесконечный летний день кончился. Казалось, зимняя ночь заключила её в свои ледяные объятия. Вот он, край жизни. Холодно, одиноко, страшно.

Вдруг кто-то схватил её за плечи, словно когти гигантской хищной птицы впились в её жалкое, трепещущее тело. Девочка замерла, готовая окончательно проститься с жизнью.

– Девочка, дочка моя! Слушай меня! – услышала она горячечный шепот. – Когда враги улягутся спать, беги на берег безымянной речки. Там, в зарослях ивняка, я спрятал лодку-берестянку. Сначала плыви вниз по течению, а когда доберёшься до Вилюя, держи путь к его верховьям. Это недалеко. Ты сможешь! Причаливай к берегу, когда увидишь просторные луга со стадами красно-пятнистых коров на них. Это долина Чоны. Там много людей. Хороших людей. Они приветят тебя. Доченька моя любимая, пришла пора нам расстаться на долгие годы, а потом…

Воронье карканье и топот нескольких десятков ног заглушили его прощальные слова. Подхватив девочку, отец вернул её обратно, в темноту, под лосиные шкуры, покрывавшие их родной тордох. А потом он просто исчез, оставив свою рыдающую дочь одну в темноте.

Долго ещё в кровавой перекличке звучали над вершиной лысой сопки вражьи крики вперемешку с горькими стонами раненых, женскими воплями и детским плачем. Через некоторое время снова послышались шаги, но теперь они звучали уверенно, по-хозяйски. Это враги обходили тордохи своих жертв в поисках поживы. Враги грабили и выгоняли под небо всех, кто чудом уцелел. Дочка вождя затаилась среди шкур. Сердце её отчаянно билось в горле. Казалось, оно вот-вот выскочит изо рта.

Вот кто-то несколько раз ткнул копьём груду шкур, под которой затаилась девочка. Она зажмурила глаза, закрыла ладонями свои крошечные ушки. Только бы не слышать грозных криков и плача! Только бы самой не заплакать!

Сколько времени она так пролежала? Казалось, грозный дух Кыырт Мохсогол сжалился над ней, лишив сознания. Она очнулась в полной глухой тишине. Пролежав ещё немного, она прислушивалась к тишине. Потом она приподняла шкуры и высунула наружу головку меж обломков жердей. Готовая в любой момент спрятаться обратно, она всматривалась в белую ночь. Солнце уже ушло на запад и покосившиеся пустые тордохи отбрасывали на лысую вершину сопки длинные тени. Место, где прошло её детство, где она играла с друзьями, где жила и умерла её мать, показалось ей чужим. По лиственничным рощам, покрывавшим бока сопки, бродила глухая тишина.

На обрывистом краю лысой вершины сопки мужчины мохсогол воздвигли большой помост, на котором разделывали крупную дичь: лосей и медведей. Взобравшись на него, девочка огляделась. На ветвях высоких и старых, росших чуть ниже по склону лиственниц она увидела чужаков в красных одеждах войны. Ещё ниже по склону пылали высокие костры, а между ними, закинув за плечи луки и стрелы, бродили люди в красном. Вот они подняли над головами копья и, потрясая ими, пустились в пляс. Пляска сопровождалась громким пением, напоминающим вороний грай. Эхо подхватывало их голоса и носило по окрестным рощам, заставляя испуганно трепетать всё живое.

Опустившись сначала на карачки, а потом и на живот, девочка сползла с помоста. Как обезумевшее от ужаса животное, она ползла-стелилась вдоль помоста. Казалось, испытать больший ужас невозможно. Девочка медленно огибала помост, пока наконец не наткнулась на распростёртое тело собственного отца. Он лежал на спине, разбросав в стороны руки и запрокинув голову. Густые и чёрные как смоль его волосы спутались и разметались по земле.

Позабыв все страхи, девочка с отчаянным криком бросилась к отцу, припала к нему. Долго лежала она, громко плача, и крупные горькие слёзы её не могли согреть холодное, как лёд, лицо вождя Мохсогол. Добрый и внимательный, когда ей бывало грустно, он молча смотрел на неё тёмными и нежными, как у оленя, глазами, и ей казалось, что он гладит её и утешает своим взглядом. Почему же теперь он равнодушен к горю любимой дочки, почему лежит так спокойно, почему смотрит неподвижным взглядом в начинающее сереть небо?

Долго, пока не покинули её слёзы, плакала девочка мохсогол. Ликующая песня врагов с новой силой вспыхнула под боком сопки. Слитный вопль вывел девочку из горестного забытья. Она вспомнила наказ отца. Прибрав длинные разметавшиеся волосы убитого, она отёрла с его лица свои слёзы полой одежды, словно боялась, что отец замёрзнет.

Утомлённая горем и страхом, вымотанная долгими рыданиями, девочка поднялась на ноги. Где-то под боком сопки, в ивняке, спрятана лодка-берестянка, на которой она доберётся до долины Чоны. Там живут родичи её отца – люди Мохсогол. Там она найдёт сподвижников, чтобы одолеть Тураах.

– Я отомщу! – вскричала девочка, вынимая из холодной руки отца древко пальмы. – Стану воительницей и отомщу!

* * *

– Я готов! – вскричал Гамлет. – Битва! Месть!

– Каков молодец! – смеётся бабушка. – Уж не с моей ли коровой собрался сражаться?

Однако так просто Гамлета не унять. Он шарахается от коровы – право слово, смешно! Так бояться какой-то коровы! – подскакивает ко мне, и вот я уже лечу так высоко, что за урезом сопки мне отлично видна голубая лента Вилюя. Тан-тала-дин-там! Я чувствую на своей щеке его горячее дыхание. Он целует меня сначала в щёку, а потом и в глаза.

– О, моя прекрасная сказительница! – кричит он и кружит меня.

Земля и небо меняются местами. Я вижу то искрящиеся фиалковые глаза бабушки, то непроницаемую мину Осипа, то рогатую, вечно жующую голову коровы. Собаки с лаем скачут вокруг нас, отчаянно виляя хвостами. Кто разделит радость человека, если не собака? И снова бабушка. Взгляд её пронзителен. И опять Осип. Этот, как обычно, саркастичен и недоверчив. Но страха в нём нет. Осип уверен: Гамлет нипочём и никогда не уронит меня.

А тот кружит меня по поляне, вокруг чум-утэна моей госпожи-бабушки. Это не танец. Это полёт счастья. Ослабев от восторга, я прижимаюсь к его груди щекой. Я слышу его сердце. Оно стучит, как поршень мощной машины: бум-бум-бум. Я слышу его чистое дыхание: аах-ах, аах-ах.

Его тёмные, глубокие глаза так близко! Так похожи они на глаза вождя Мохсогол из моей сказки! Я смотрюсь в них, как в зеркало, и вижу женщину сказочной красоты. Да, я красавица, и весь этот мир – реки, полные рыбой, сопки и леса, полные дичи, каменное основание мира, в котором созревают кристаллы алмазов небывалой ценности – создан для моего удовольствия. Я – царица. Я – богиня. Я – выше и краше самой Ахтар Айысыт, умножающей род двуногих.

Вот мой избранник опускает меня на расстеленную кошму. Я – его главная драгоценность. Он целует мою руку. Но что я вижу? Взгляд милого потускнел, отуманился новой думой. А может быть, он скорбит о том, что сказка завершилась? Надо его ободрить.

– У меня ещё много сказок, – говорю я. – Можно слушать много-много дней, и я ни разу не повторюсь.

– Конечно… я уверен… – бормочет он. – Может быть, завтра?

– Должно пройти не менее пяти дней, – возражает бабушка.

Гамлет растерян и расстроен. «Почему так долго?» – говорит его обеспокоенный взгляд.

– В землях племени Мохсогол есть и другие алмазы, – отвечает госпожа-бабушка. – Ты хочешь увидеть их?

– Я хочу их получить!

Теперь во взгляде Гамлета читается уже знакомая мне алчность.

– Я и сама из племени Мохсогол, – невозмутимо продолжает госпожа-бабушка. – Поэтому вправе распоряжаться и готова предоставить тебе часть её богатств.

Гамлет вскочил сам не свой. Алчность кружила ему голову.

– Давай! Я готов!

– Богатства не даются просто так. Надо отслужить.

– Я готов!!!

– Я думала, ты занят сейчас. Себе не принадлежишь. Надо завершить дело с отцом.

Гамлет растерялся и медлил с ответом. Ослеплённый обещанием неслыханного богатства, он, казалось, и думать забыл о цели своего приезда.

– Отец… отец? Отец подождёт, – проговорил он после паузы.

– Верно. Мёртвые никуда не торопятся, – поддержал его Осип. – Моя жена объяснит тебе твои обязанности. Наградой за работу будет настоящее богатство.

Гамлет принялся расспрашивать бабушку и Осипа. Он так волновался, что совершенно позабыл не только о потерянном отце, но даже и обо мне. На его смуглом лбу и щеках вспыхнули яркие пятна румянца. Глаза блестели, словно он ещё минуту назад безутешно плакал. Мне следовало бы молчать, но я, переступив через собственную гордость, спросила:

– Госпожа-бабушка, дело к ночи. Где будет ночевать наш почётный гость?

Гамлет на минуту умолк, обескураженный моим вопросом. Казалось, он не понимает, кого я имею в виду, кого называю почётным гостем.

– Где ночевать? – живо ответила госпожа-бабушка. – Разве это вопрос, требующий твоего беспокойства? Разве мало места в срединном мире? Разве не найдётся лежанки для такого знатного молодца?

– У меня он устроится прекрасно, – проговорил Осип. – Будет жить в той же комнате, где когда-то ночевал товарищ Богатых и где любит останавливаться товарищ Байбаков с товарищами.

– Богатых? Байбаков? – Удивлению Гамлета не было предела. – Это важные люди? Но мне всё же хотелось бы знать, сколько алмазов получу я, их вес, или вы считаете их поштучно? И ещё немаловажный вопрос: как надолго я должен здесь задержаться?

– О! На последний вопрос ответить просто, – почему-то отводя взгляд, проговорил Осип. – Оставайся с нами надолго. Оставайся навсегда.

– Но это невозможно… моя мать… она не вынесет разлуки со мной…

Он хотел сказать ещё что-то, но его опьянённый алчностью взгляд наткнулся на меня, и он промолчал.

– Ну так как? По рукам? – Осип сжал его ладонь своею, но Гамлет по-прежнему колебался.

– Всё же я не понимаю…

– Что тут понимать? Охота, рыбалка, общество прекрасной Миры…

– Он согласен. – Госпожа-бабушка тряхнула головой, колокольчики в её волосах зазвенели, и Гамлет сдался.

– Хорошо, – буркнул он. – Рыбалка и охота – это не по мне, но алмазы…

– На московском асфальте ты не найдёшь таких камней, как на дне между камней речки-богачки, – усмехнулся Осип.

На прощание госпожа-бабушка сказала мне так:

– Отдыхай. На неделе я сама навещу тебя. Ничто так не утомляет человека, как долгое празднование или долгая битва…

Я кивнула, заслужив тем самым пристальный и сочувственный взгляд Гамлета.

Гамлет и я в сопровождении Осипа покинули поляну на уступе лысой сопки. Мы спустились в рощу, под лиственницы, где в одном из домов покинутого посёлка Осип устроил себе жилище неподалёку от меня. У Осипа уютно: пол выстлан новыми плахами и надёжно подвешена дверь. У Осипа в оконных переплётах цело остекление. У Осипа вездесущий гнус не побеспокоит ночлежников.

* * *

Итак, алчность разлучила меня с Гамлетом. Одетый в высокие, до паха, сапоги Осипа он целыми днями шлиховал вдоль берегов Безымянной речки или обследовал изрытые извилистыми ходами шурфов бока нашей сопки. А мои дни заполняли скука и печаль. Я дожидалась прихода суженого с самого утра, а он всё не шёл. По обыкновению, меня ежедневно навещал Осип, помогавший мне готовить нехитрую пищу, приносил воду, стирал мои платья. Приходила и бабушка. Помогала совершать мой туалет. Она расплетала и заплетала мои косы, купала меня, пела мне. Согретая её любовью, я забывала горесть своего напрасного ожидания. А Гамлет всё не шёл.

Однажды явился и младший брат Георгий. Ещё затемно я услышала рокот рыбнадзоровской моторки. Брат, как обычно, спешил, промелькнул мимо

– Сбегаю к бабушке на гору, а потом заскочу к тебе.

Сказав так, Георгий бросил мне под ноги авоську, полную каких-то бумажных кульков. Тут было и три кирпича серого, невероятно вкусного хлеба. Такой хлеб пекут в пекарне города Ч. Его хорошо натереть зубчиком чеснока, полить постным маслом и… Поворачивая авоську так и эдак, я обнаружила в ней свёрток с новым платьем из криплена и две брошюры с броскими обложками – мои любимые детективы, и разную вкусную снедь, которую запросто в гастрономе не купить. Георгий исчез за частыми стволами лиственниц примерно в пятнадцать часов, а я осталась сидеть на своём крылечке дожидаясь неведомо чего. Младший брат вернулся быстро, как и обещал. Глаза сияют. Объятия крепки и горячи. Карманы полны гостинцев. Тут и карамель в шоколадной глазури – где и достал? – и плитка соевого шоколада, и бусы из чароита, будто мало у меня в шкатулке бус. Всё это он не положил в авоську с основными дарами, а приберёг напоследок, чтобы подсластить прощание. Так делал всегда.

– Ну что? Как? У меня ровно пятнадцать минут.

– А у бабушки пробыл целый час…

– Там по делу, а к тебе без дела. Шучу. Думал, застану тебя уже в новом платье. Как, ты ещё не распаковала авоську? Платье вон в том сером пакете.

– Зачем так много всего?

– Как зачем? В прошлый-то раз я явился вовсе пустой.

Не в силах больше сдерживаться, я горестно воздохнула. Глаза брата похолодали, как осенняя погода.

– Ждёшь его? – строго спросил он. – От того и подарки мои пресны?

Я отвернулась. Не хотелось, чтобы брат видел, как дрожат губы.

– Вот сейчас я пойду и скажу ему, чтобы немедленно явился. Где он? Не хочешь отвечать? Да я и сам знаю: он в сторожке у Осипа, раз ни здесь, ни у бабушки его нет.

– Возможно, они с Осипом увлеклись рыбной ловлей… – уклончиво заметила я.

Сейчас Георгий побежит к Осипу и будет там шпынять и корить московского гостя за невнимание ко мне. И тот потащится к моему крылечку поневоле, станет скучать или досадовать.

Заметив мою горечь, Георгий потеплел. С самого детства и по сей день он готов уступить мне лучшие игрушки, выполнить любой каприз, сделать всё, не постоять за ценой, не посчитаться со временем.

– А ты бы рассказала ему свои сказки, – мягко проговорил он. – Можно ради такой цацы и новую сочинить.

– Можно, но бабушка объявила недельный перерыв…

– Понятно. Бережёт здоровье. Ну, я побежал…

Соскочив с крылечка – одним прыжком через три ступеньки, вот ловкач! – он пустился прочь по тропинке.

– Жорка!

Он обернулся.

– Пожалуйста… не стоит… Я сама не своя. Думаю, он не любит меня. Вспомни, каким становится моё лицо, когда я хожу.

– Ах, вот оно что! Любовь… – Георгий застыл, словно о чём-то задумался. – А мы-то определили для него иное предназначение.

– Какое?

– Не важно… Всё ещё можно отменить. Дадим ему ещё один шанс! Только…

– Что?

– Это интеллигенция, понимаешь?

– Не понимаю. Что значит интеллигенция?

Георгий сделал несколько шагов вспять. На лице его появилась озабоченность. Как обычно, самое важное он хотел сообщить мне на ухо, словно мы не в глухой тайге, а в многолюдном Доме культуры города Ч., где всяк другого знает, где любому внятен каждый твой вздох, где невозможно укрыться от любопытных, оценивающих взглядов.

– Послушай, – прошептал он. – Это интеллигенция. Как только ты распахнёшь ему объятия…

– Что? Думаешь, ударит?

– Плюнет на башмак, а это ещё неприятней.

Брат убежал, оставив меня в раздумьях. Вскоре я вновь услышала рёв рыбнадзоровского мотора.

После отъезда младшего брата Гамлет действительно являлся пару раз. Его напускная галантность стоила мне многих одиноких слёз. Ах, почему в романах так превозносят мужскую галантность? Искренняя любовь брата, Осипа или бабушки согревает сердце, помогает жить, в то время как галантность – это камуфляж, за которым скрывается душевная холодность, шаткий мостик, перекинутый через бездну отчуждения, на дне которой ад. Ступи на него – и непременно провалишься в преисподнюю.

Гамлет галантно раскланивался и убегал в облаках гнуса, ссылаясь на неотложные дела. Казалось, он вовсе перестал бояться укусов кровососов, и мой тихий мирок, купол благополучия, воздвигнутый надо мной искусством бабушки, не удерживал его. Суетные занятия, такие как рыбная ловля или поиск драгоценных камней, казались ему привлекательнее моей красоты. И тому и другому обучал его Осип, прививая привычку жить в одиночку в диких местах.

Гамлет рассказывал мне о своих приключениях: «Представьте! Однажды я нашёл в брюхе пойманной щуки драгоценный камень. Кажется, это был аметист, но я не уверен» или «Буквально вчера, в этой самой роще, в пятнадцати шагах от твоего дома, я видел настоящего огромного медведя! Видишь, там малинник? Да что я спрашиваю, глупец! Ты же здесь всё знаешь! Я хожу туда каждое утро по малину, и однажды увидел медведя. Я испугался. Хотел бежать к тебе. Тут ведь буквально пара шагов, но медведь ел малину. Я его не интересовал. Он огромный, рыжий, и мне показалось, что он очень стар. Так бывает?»

О да! Гамлет действительно мог видеть Эhэкээна, который также нередко приходил меня навещать. Меня опечалило иное: он бывал в малиннике, в пятнадцати шагах от моего дома, и не заглянул, не поинтересовался мной. Беседуя с ним уже не первый раз, я никак не могла понять, перешли мы на «ты» или нет. Делясь своими впечатлениями об окрестностях речки-богачки – это название нашей безымянной речки он перенял у младшего брата – Гамлет забавно таращил свои глубокие глаза и в запале иной раз говорил мне «ты». Но как только речь заходила о его Москве, об оставленной там семье, друзьях, увлечениях, он тут же становился отчуждённым. Его «вы» жгло льдинкой между лопаток, уводило в царство Белого быка Чысхаяна[50] на берег ледяного моря. Всякий раз после его ухода я испытывала горькое чувство заброшенности и одиночества. Точно такое чувство я испытала, когда умерла мама. Отца-то я плохо помню.

В отсутствие Гамлета, как это заведено у влюблённых, я продолжала вести нескончаемый диалог с ним. Воображение рисовало мне картины нашей близости. Вот я рассказываю ему о тех времена, когда в посёлке Амакинской экспедиции кипела жизнь. Тогда ещё жива была моя мать, и старшие её дети жили в этом самом крошечном домишке под одной крышей со мной. Теперь от всей семьи осталась только Изольда, которая старше меня на один год, да самый младший из всех – Георгий-последыш, случайно рождённый нашей матерью

Так миновала одна неделя и за ней вторая. Хвоя под лиственницами сделалась сухой и ломкой. На обоих берегах госпожи-бабушки Вилюя разгорелось новое лето. Наконец, настал день, когда госпожа-бабушка, расчёсывая мои волосы, объявила дату следующего чаепития.

– Хороший день закончится ясным вечером, – сказала она. – Такой вечер подходит для ударов в бубен. Молодец-боотур проводит тебя до моего чума.

* * *

Гамлет явился за мной в назначенный день и час для того, чтобы мы вместе отправились в гости к моей госпоже-бабушке. Явился он с некоторым опозданием, заставив немного поволноваться. Провожал нарочито медленно, приноравливаясь к моей походке. В то же время, казалось, он не замечает ни костылей в моих увечных руках, ни моей трясущейся головы. Он снова рассказывал мне о Москве, о том, как много времени он проводит в метрополитене. Слушая его рассказ, я думала: как странно и страшно живут люди в Москве! По два и более часа в день проводить под землёй!

Я, в свою очередь, рассказывала о своей жизни в покинутом посёлке, о том, что на зиму госпожа-бабушка перебирается из своего чум-утэна ко мне в домик, и мы живём в нём вместе с её собаками и коровой. Кроме этого, я решилась рассказать о своих попытках заниматься рукоделием, о том, как я пыталась научить свои непослушные руки вдевать нитку в ушко иглы, а потом втыкать углу в натянутую на пяльцы канву. Я говорила о книгах, которыми меня снабжают Осип и младший брат и которые я порой читаю дни напролёт. Гамлет поразился, узнав, что я прочла «Трёх мушкетёров» пять раз, а «Сказки 1000 и 1 ночи» учила наизусть по единственному русскому переводу с арабского языка.

Мы медленно двигались вверх по тропе, и Гамлет время от времени заглядывал мне в глаза, со странным выражением. Так смотрят на госпожу-бабушку её собаки. Несколько раз он порывался поднять меня на руки, но всякий раз, повинуясь моим просьбам, высказываемым в довольно грубой форме, отступался от своего намерения. Его раздражала моя слишком медленная походка, или он делал это из галантности? О галантных кавалерах мне доводилось читать в романах. Однако нести женщину на руках в доказательство её слабости, неспособности справиться с простейшими житейскими обязанностями? Нет, принять подобное ухаживание от кого бы то ни было для меня значит потерять честь. Я не слабая. Я – иная. Тело моё живёт собственной жизнью, часто не повинуясь моей воле. Но я не слабая и потому дойду до чум-утэна госпожи-бабушки самостоятельно.

Гамлет терпел мою дерзость, возможно досадуя на упрямство поселковой простушки. Интонации его оживлённых до этого речей поменялись, сделавшись отрывистыми и холодноватыми. Глаза его грозно сверкали под нахмуренными бровями. Губы сомкнулись в прямую тонкую линию. Молодая, отросшая на речке-богачке борода забавно топорщилась. Ах, эта тёмная борода! Как мне хотелось потрогать её, а ещё лучше – прижаться щекой, потереться так, чтобы кожа покраснела, чтобы на коже остался зримый след от соприкосновения с ней.

Гамлет ускорил шаг, время от времени убегая от меня на десяток метров вперёд. Тогда и мне приходилось ускорять шаг, отчего на моём лице появлялось то неприятно напряжённое выражение, которого я никому не хотела показывать. При этом голова моя тряслась чуть больше обычного, и я старалась не смотреть на Гамлета, опасаясь поймать его ответные взгляды.

Несмотря на мою медлительность, мы взобрались на вершину лысой сопки как раз вовремя: бабушка уже разожгла костёр и его высокое пламя трепетало на фоне синего неба. Завидев высокое пламя, я припомнила траспаранты, украшавшие посёлок Амакинской экспедиции в праздничные дни. Припомнила и торжественные слова, начертанные по трафарету на красном сатине большими белыми буквами. В костре, разложенном моей госпожой-бабушкой, мне виделись слова куда более важные, чем те, что писали на советских транспарантах. Слова эти: жизнь, любовь, смерть, покой и – главные слова! – вечная молодость.

По обе стороны от костра Осип уже расстелил кошму. Он же наносил чистой воды, которая закипала в прокопчённом котле. Госпожу-бабушку мы застали сидящей у костра. Её загорелые руки пучки душистых трав и кореньев, собирая из них соответствующий случаю сбор.

Позабыв о своём стремлении опекать меня каждую минуту, Гамлет бросился вперёд. Какая горячность! Какая странная вера в чудо у человека, ежедневно проводящего несколько часов в московской подземке.

– На этот раз не сказка, а быль! – проговорил Гамлет, подбегая к бабушке. – Я приехал сюда, чтобы узнать об отце…Я работал две недели, несмотря на поломанные рёбра… я заслужил…

– А что о нём узнавать? – отозвалась бабушка, поднимая на него свои удивительные фиалковые глаза. – Человек, воспитавший тебя, остался в Москве. Он твой отец. Ты можешь отправить ему телеграмму или позвонить ему по телефону. Ты пришёл сюда узнать не об этом…

– В таком случае что же сейчас произойдёт? – Гамлет не желал скрывать своего разочарования даже из вежливости. – Ещё одна кровавая сказка? Местный фольклор?

– А ты хотел бы узнать о золоте? О! Его может найти только зверь лесной, у которого есть специальное, звериное, чутьё. – Сказав так, моя госпожа-бабушка с особым выражением посмотрела на меня, но суженый мой Гамлет не понял её взгляда.

А потом бабушка бросила в закипающий котёл горсть кореньев и трав.

– Будем пить чай! – провозгласила она.

В этот момент я наконец доковыляла до костра, и Гамлет с нарочитой, не свойственной моим землякам любезностью, помог мне расположиться. Несколько минут назад он досадовал на мои упрямство и медлительность, теперь же он казался расстроенным и печальным.

– Откровенно говоря, да! – проговорил он. – За две недели каторжной работы я добыл горсть неврачных камней, ценность которых сомнительна. Золото же всегда и везде имеет большое значение. Золото везде одинаково. И – да! – я хочу знать о золоте, завещанном моему отцу. Тот человек, что в Москве… гм… он не отец. Он… предатель.

Последнее слово Гамлет произнёс едва слышно. Может быть, его смутил внезапно вышедший из чум-утэна Осип? Увлечённый своей досадой, Гамлет не заметил многозначительных переглядок между бабушкой и Осипом. Эти двое всегда были заодно, а значит, сегодня не мой черёд рассказывать истории. Но вот вода в котле снова вскипела, выбросив вверх облако пара. Все мы вдохнули чарующий аромат, и госпожа-бабушка заговорила.

* * *

Я покажу тебе его! Твой предок, Гамлет-старший, был

На лице Гамлета-младшего запечатлелась трагическая печаль с явным оттенком недоверия. Я протянула руку. Он позволил мне коснуться своей ладони. Осип снял с огня готовый напиток, разлил его по чашкам и подал нам со словами:

– Не обожгитесь.

Мы приняли напиток с благодарностью, а Осип уселся, скрестив ноги на расстеленную тут же кошму. Его рогатый друг неотлучно стоял у его правого плеча. Обе собаки госпожи-бабушки расстелились у ног её мужа, вывалив из пастей розовые простыни языков. Солнце стояло в зените. Над поляной слоилось знойное марево, но при этом ни один жалящий кровосос не нарушил наш покой.

Края оловянных чашек разогрелись налитым в них кипятком, но мой избранник всё равно пьёт, обжигая губы. Ему блазнятся новые наслаждения а я с готовностью восточной одалиски намереваюсь предоставить их своему избраннику. С каждым новым глотком лицо возлюбленного проясняется. Куда подевалась досада? Он уж смотрит на меня с весёлым прищуром.

– Ваш чаёк не хуже армянского коньяка. Веселит, – говорит он.

Я тоже отпила из своей чашки. Знакомый вкус наполнил рот приятной горечью. Выпив ещё пару глотков, я выплеснула остатки чая на ягель, рядом с собаками. Мох порозовел. От земли вверх заструился лёгкий парок. Его пряди завились вокруг головы улыбчивого Осипа. И вот обличье бабушкиного мужа начало меняться. Лицо его сделалось продолговатым и ещё более смуглым. Тёмные, с частыми нитями седины волосы крупными завитками легли на плечи. Нос вытянулся и заострился. Поперёк высокого лба пролегли две борозды. В его глазах, глубоких и тёмных, как ноябрьская ночь, зажёгся уж знакомый мне алчный огонь. Тело и ноги удлинились. Плечи раздались вширь. Ему стало неудобно сидеть, скрестив ноги, и он вытянул их, подвинул подошвами грубых ботинок обескураженных псов. Бабушкин опыт вполне удался. Перед нами на вершине лысой сопки сидел Гамлет Тер-Оганян-старший, поразительно похожий на своего юного сына. Завидев его, моя госпожа-бабушка быстро поднялась на ноги. Мгновение – и шкуры, загораживающие вход в чум-утен, сомкнулись у неё за спиной.

Гамлет-младший неотрывно смотрел на пришельца. Наверное, так смотрит в зеркало человек, много лет проведший в одиночном заключении.

– Это… это я? – промолвил мой суженый. – Господи, как же я стар!

Я решилась возразить:

– Что смущает тебя? Тот Гамлет, о котором ты говоришь, жил при коммунизме, но коммунизма вот уже двадцать лет как нет…

– Что?!!

Казалось, он готов взорваться, но пришелец сумел смягчить его гнев благожелательными словами:

– Коммунизм – это посильный труд на благо общества, в обмен на который человеку предоставляются материальные блага, необходимые для выживания.

Речь его звучала странно. Он забавно коверкал слова русского языка, произнося их с некоторым надрывом, путая ударения, словно русский язык не был его родным языком. Закончив свою короткую речь, он ожог меня взглядом, требуя одобрения.

– Как красиво вы говорите! – воскликнула я.

Мне хотелось прикоснуться к его шёлковым кудрям, но я сдержалась, помня о собственной телесной немощи. Кто придёт на помощь, если покалеченные болезнью руки и ноги подведут свою хозяйку? Ведь Осип исчез, а бабушка-госпожа скрылась в своём чум-утэне и не думала возвращаться.

Ободренный, он продолжал:

– Меня зовут Гамлет Тер-Оганян. Мы строили дорогу. И не только. У нас было большое хозяйство: коровы и кони вмести с полагающимися для них пастбищами и покосами, капустные поля. Мы валили лес, из которого потом строили дома. В этих домах мы жили и умирали. В нашей размеренной жизни не намечалось каких-либо перемен до тех пор, пока одно событие не изменило всё. Это произошло неподалёку от Усть-Неры, на 985‑м километре трассы Якутск – Колыма. Я с товарищами шёл на покос. Конвоя с нами не было, ведь в тех диких местах человеку некуда бежать. С нами был только бригадир, товарищ Прохоров – очень хороший человек. При нём мы не знали голода, и не один из нас не надорвался на работе. Через некоторое время мы остановились на отдых. Варили на костре полбяную кашу, а потом ели её. Поев, я пошёл к ручью, мыть посуду…

Речь его струилась полноводной медленной рекой, в которой отражались поросшие редким хвойным лесом сопки. Мы смотрели на мир его глазами. Мир этот был прекрасен, но суров. В нём не было излишеств изысканной или избыточной еды, нарядной одежды, служившей для украшения или тщеславия, а не для необходимости защищать тело от холода и гнуса. В нашем мире не нашлось места для эпикурейства или праздности, и всё время, и все силы отдавались труду.

Он умолк, а мы заметили, как окружающий пейзаж изменился. Мы увидели каменистую колею. Слева – пологий склон. Справа – прыгающая по камням бурная речка. По дороге катится конная повозка. Крупный мужчина ведёт под уздцы лошадь. Это бригадир Прохоров. Следом за повозкой идут люди в бушлатах, с вещмешками за плечами. Вот бригадир объявляет привал. Люди – все они мужчины – рассаживаются вдоль обочины дороги. Каждый достаёт миску и ложку. Их посуда очень похожа на бабушкины оловянные кружки, из которых мы обычно пьём её целебный «компот». Бригадир раздаёт еду. Это комковатая серая неприглядная на вид каша. Люди едят её жадно. Поев, валятся на землю. Бригадир позволяет им немного отдохнуть. Однако один человек отделяется от группы – это Гамлет Тер-Оганян-старший. Он бредёт к реке. Меж намытой струями гальки тут и там громоздятся огромные серые валуны. Человеку можно перейти этот поток, не замочив ног – просто прыгай с камня на камень, и вот ты уже на другом берегу. Ты ускользнул от всевидящего взора бригадира и привратностей лагерного распорядка. Но наш новый знакомец и не помышляет о подобном. Он становится на колени, чтобы ополоснуть миску и ложку в чистой воде ручья. Вот он зачерпнул миской воды, прополоскал и выплеснул. Взяв пригоршню песка со дна ручья, потёр им миску и ложку, ещё раз зачерпнул воды, прополоскал и… Гамлет Тер-Оганян-старший, не веря собственным глазам, уставился в пустую оловянную миску. Золотые крупинки, сбившись стайкой на дне миски, поблескивают на солнце самым отчаянным образом. Наш призрачный гость поражён их сиянием. Гамлет Тер-Оганян счастлив. Он любит золото. Но к чему оно при коммунизме? После двенадцати часов труда он

– Золото, золото! – кричал им в ответ Гамлет. – Я нашёл золото!

Первым на его голос явился всё тот же Прохоров. Следом за ним прибежали и остальные. Всего десять душ, в числе которых и искупающий свою вину террорист, некто Юдель Генсбург. Все столпились вокруг Гамлета-старшего. Миска с золотым песком пошла по рукам. В конце концов она оказалась у Прохорова.

– Эк вы разорались: «Золото, золото!» Не золото это, а обманка, – внушительно сказал тот и выплеснул песок на землю.

Привыкшие верить своему бригадиру люди тут же успокоились. Колонна двинулась дальше. Прохоров впереди ведёт под уздцы лошадь. Ободья повозки грохочут по камням. Казалось, все товарищи Гамлета и думать забыли о золоте. Все, но не Гамлет Тер-Оганян, всё ещё остающийся в плену очаровательного блеска. Но как подступиться к суровому начальнику с расспросами? Жизнь при коммунизме приучила Гамлета к строгой субординации. Слово старшего – закон. Приказы выполняй. Вопросов не задавай. Так останешься жив. Тем не менее Гамлет, догнав бригадира, решился спросить, почему тот бросил золото на землю.

– Дурак ты, Тер-Оганян, – ответил Прохоров.

– Я дурак?!! – вспыхнул очарованный Гамлет.

– Ты – дурак. Образованный, а дурак. Ну, зачем тебе золото? Живем тут, сено косим. А найдут золото, знаешь, сколько людей покалечат? Ты видел, как на прииске работают? Ты за это золото в шурфе мёртвым ляжешь. Один сезон человек на золоте может отработать и – конец. Как же после этого ты не дурак?

– Я не дурак. Я – призрак, – произносит Гамлет-старший и надолго умолкает.

Картина иного мира исчезает. Мы снова видим лысую вершину сопки. Оленя и двух собак. И призрака. Московский гость смотрит на него с интересом кокетки, любующейся собственным отражением в зеркале. На губах москвича вертится одно только слово: «золото». Его мучит один лишь вопрос: «что сталось с золотом?» Увлечённый золотом, он не придаёт ровно никакого значения и видению иного мира, и присутствию среди нас призрака. Он тормошит пришельца, хватает его за руки, засыпает вопросами. В его поведении нет ни человеческой теплоты, ни родственного участия. Призрак, оставаясь безучастным к судьбе собственного потомка, смотрит на нас с непонятной нам надеждой. Его терзают трудные вопросы, на которые при жизни он так и не получил ответа.

– И сейчас, в посмертии, я считаю себя коммунистом, – изрекает наконец он. – Вернувшись в этот мир из полной безвестности и на короткое время, я хотел поведать о своей горькой жизни при коммунизме для назидания вам.

– Какой там коммунизм! – горячо возражает Гамлет-младший. – Золото – вот что главное! Золото – вот наша цель!

Но Гамлет-старший, не придавая значения непочтительной горячности сына, толкует о своём, о важном.

– Впоследствии, увлечённый трудом, я забыл о том золоте. Настала зима, и мы с Генсбургом оказались напарниками на лесоповале. Работали мы дружно, хотя ходили оба еле-еле – Генсбург весь покрылся нарывами, а у меня каждая нога весила пуд, и я ходил, как-то подгибая колени, которые стали будто из ваты. Так мы дотянули до марта, а в марте сформировался этап на агробазу в Усть-Неру. Там начинались весенние работы, надо было очищать территорию агробазы от снега, подготавливать в теплицах рассаду. Наш бригадир, конечно, постарался отослать наиболее слабых, Генсбург попал в этот этап, и я остался один. Вырваться с лесоповала, конечно, было большим счастьем, в Усть-Неру все-таки было легче, ходить на работу не в лес, за пять километров, а на обжитую агробазу, с местами для обогрева, хоть раз в месяц можно было достать буханку хлеба за пятьдесят рублей (мы как раз зарабатывали в месяц рублей по пятьдесят). Однако Генсбург очень не хотел уходить без меня. Мы подружились, а расставшись так, можно было никогда не встретиться, ведь каких-нибудь двадцать километров для нас были так же непреодолимы, как расстояние от Москвы до Нью-Йорка в обыкновенной жизни. Помню один из дней моего одиночества. Это был очень трудный день. Я проснулся с тяжелой мигренью и с ужасом подумал о работе. Повышенной температуры у меня не оказалось. Подкупить дневального по бараку, отвечавшего за выход/не выход на работу, мне было нечем. А без подарка освобождения он не даст. Я выглянул из барака. Холод такой, что я даже немного успокоился: наверное, ниже 50 градусов. Такие дни актируют, объявляют выходными, которые всё равно потом приходится отрабатывать. Я лег на нары, угрелся, задремал. Увы! Раздался бой о рельсу – подъем. Послышались голоса: «Воздух свистит! Значит, ниже пятидесяти!» И ответ бригадира: «Нет, сорок восемь». Ничего не поделаешь. Надо идти в лес. Одному надо свалить дерево. Одному очистить дерево от сучьев, распилить на трехметровку и сложить штабель в четыре кубометра. Работать в такой холод почти невозможно, холод пронизывает. Одежда лагерника – бессильна защитить от него. Все же часам к четырем мой штабель был сложен, и я с ужасом убедился, что четырех кубометров в нем нет. Как спилить ещё одно дерево, разделать его и уложить в штабель, если сил на такую работу совсем не осталось? Я решил рискнуть – оставить всё как есть. Может быть, не заметят? – и отправился в лагерь. Только вышел на дорогу – тут же встретился начальник охраны, человек лет тридцати, здоровый, красивый, одетый в меховой полушубок, серую каракулевую шапку и бурки до колен. Лицо у него свежепобритое, украшенное ухоженными усами, розовое, спокойное. Пахнет от него водкой и одеколоном.

– Ты уже кончил норму? – спросил он.

– Да, вот мой штабель.

Он подошел и сразу увидел, что четырех кубометров нет.

– Ты не выполнил норму. Сруби еще вот это дерево – и можешь идти в лагерь.

– У меня болит голова. Мне очень холодно. Я не могу больше работать.

– Не нахожу, что очень холодно. Погода тихая. Наберись терпения.

Он сел на пень и закурил.

Пришлось мне проработать еще с час. Он курил и время от времени изрекал:

– Норма есть норма. Работать надо честно.

Я складывал трехметровые бревна, причем буквально надрывался от их тяжести, а он покуривал.

Ненависть к нему кипела в моем сердце. Идя домой, я придумывал для него сотни кар, тысячи мук, из которых смерть была бы самым лёгким исходом. Я жаждал видеть его корчи и

– Щитолицый! Людоед! – воскликнула я.

– Когда это случилось? – спросил Гамлет-младший.

– В марте 1949 года, – печально ответил призрак. – Потом всю весну и всё лето я работал на лесоповале без напарника. Но летом жизнь легче даже в Калымских лагерях.

– А потом? Что сталось с Генсбургом? Вы встретились снова? А золото?

– О золоте я и думать забыл. Иное дело – друг. О нём я помнил. Весть о нём принёс тот самый сытый начальник охраны. Чем-то я ему глянулся. А может, он поиздеваться хотел, сообщив, что Генсбург умирает. Это как раз случилось в сентябре, когда первые морозы сковали хлябь и убили гнус. Тогда-то начальник охраны и предложил мне отправиться в Усть-Неру, попрощаться с Генсбургом.

– Сегодня суббота. Я тебя отпускаю на два дня, – так сказал он. – Есть шанс проститься с Генсбургом и вернуться в понедельник, к вечерней поверке. Неявку к сроку буду считать побегом с вытекающими из этого факта последствиями.

Жестокая шутка! От нашего лагпункта до Усть-Неры – двадцать километров. Надо успеть дойти затемно, повидаться с Генсбургом и вернуться. За лето у меня было накоплено около полукилограмма сухарей да морошка…

Гамлет-старший сглотнул слюну и с алчностью вечно голодного человека покосился на нашу нехитрую снедь. Я потянулась за авоськой, рискуя самым жалким образом свалиться с табуретки, но добрая госпожа-бабушка, очень вовремя вернувшаяся к нам, опередила меня:

– Не стоит. Призраки не бывают голодны, – проговорила она.

Гамлет-младший вздрогнул, услышав её слова, а призрак продолжал:

– Конечно, у доброты вертухая всегда есть подлая подоплёка. Но это я понял лишь впоследствии, когда повидался с Генсбургом. Итак, получив короткий отпуск для прощания с умирающим другом, я отправился в путь. В левом кармане бушлата – пакет с сухарями. В правом – кулёк сушёной морошки. Генсбурга я застал ещё живым. В ужасном состоянии, с пеной у рта он валялся на нарах. Кажется, у него был инфаркт. Дышал он слабо, но ещё жил и успел рассказать мне много интересного. Он был доходягой и летом на капустных полях немного отъелся. Потом его определили в водовозы. Он возил воду в бочке с той самой речки и на такой же, как он сам, тощей кляче. Черпая воду дырявым ковшом, он находил в нём золотые крупинки. Находки он увязывал в подол рубахи, а потом прятал. Таким образом Юдель Генсбург за пару летних месяцев намыл несколько килограммов золотого песка…

– Несколько килограммов?!! Куда он их дел? Этот Иуда… или как его там… сумел спрятать золото? Он успел сказать где? Тебе удалось найти клад?!!

– О чём ты волнуешься, мой мальчик? Юдель сказал мне, где закопал свой клад. Около пяти килограммов золота – казалось бы, несметное богатство, но умер-то он от истощения. Инфаркт как следствие чрезмерных физических нагрузок на фоне постоянного недоедания. Генсбург умер у меня на руках, после сего его унесла похоронная команда. Мне же предстоял обратный путь. Двадцать километров по промёрзшей колее. На ходу я грыз свои сухари – другу они не пригодились…

– Но он успел сказать?.. Ты запомнил?..

– Да. Я помнил Генсбурга до последней минуты жизни. Он был хорошим другом…

– Но золото… Клад!.. Где он спрятал его?

– Ах, это… Конечно. Он мне сказал. Генсбург надеялся, что, добравшись до его золота, я смогу как-то облегчить свою участь. И мне его признание действительно помогло расстаться с жизнью – это большое облегчение. Они встретили меня на полпути от Усть-Неры до нашего лагпункта. Приехали впятером на полуторке. Посадили меня в кузов. Сразу налили стакан водки. Я удивился. Я не сразу понял, чего они от меня хотят. Зачем тратят водку на такое ничтожество, как я. Потом я догадался, что их интересовало золото. Расспрашивать Генсбурга, который был уже серьёзно болен, они побаивались. Последние два года лагерной жизни сделали моего друга похожим на перезрелый одуванчик – легчайшее прикосновение, и он разлетается по ветру. К тому же Генсбург, будучи врачом, понимал, что скоро умрёт. А золото… Да он мыл его просто из спортивного интереса. В тех местах его можно черпать горстями, как гальку из речки…

Призрак замолчал, опустив голову. Блестящие его кудри рассыпались по плечам, закрыли лицо. Мне показалось, что призрак едва ли старше Гамлета-нынешнего, нетерпеливого, горячего и корыстного. С неба брызнул внезапный дождик. Вода – не вода, а так, мелкая морось.

– Так что же с золотом, отец? Офицеры помогли тебе отыскать клад? – настаивал Гамлет-младший.

Слово «отец» он произнес с нарочитой и не вполне искренней теплотой.

– Офицеры? Помогли?

Призрак поднял голову. Влажные ли пряди струились по его лицу, или то была кровь?

– Они били меня по голове. Видишь кровь? Возможно, эта травма и стала причиной моей гибели. Моя голова до сих пор болит… болит… болит…

Призрак ухватился руками за голову. Рукав его бушлата опустился, обнажив запястья, и на правом мы увидели татуировку: голову старца с тараканьими усами.

– Ишь ты! – Госпожа-бабушка усмехнулась. – А я-то думала, что голову великого вождя полагается накалывать на левой стороне груди.

Призрак застонал. Бабушка приблизилась к нему, дотронулась до плеча, сострадательно покачала головой. Она всегда и всех жалела, добрая моя бабушка. Особенно мёртвых, даже призраков. Гамлет-младший волновался.

– А золото? Кому всё же досталось золото? Офицерам? Разве это честно? Ведь оно было завещано вам!.. – твердил он.

Призрак расхохотался:

– Двенадцать человек на сундук мертвеца!

Лицо Гамлета-младшего пошло красными пятнами. Отчаянно жестикулируя, он вскочил и…

Я сама не помню, как оказалась на земле. Я лежала тихо, уткнувшись носом в ягель. В мой живот упиралась что-то твёрдое. Вероятно, это источенный ветрами, голый кусок скалы впился в моё тело. Из разбитого локтя правой руки сочилась кровь. Я не испугалась, потому что видела прямо перед собой расшитые торбаса моей госпожи-бабушки. Я слышала её голос. Она то ли пела, то ли плакала обо мне, ведь бабушка слишком слаба, чтобы поднять меня, и мне суждено лежать вот так, в позорной, бессильной неподвижности, пока не явится Осип или мой брат, или моя сестра. Возможно, наш гость из Москвы, прекрасный Гамлет, мог бы поднять меня и усадить на скамью. Возможно, он не побрезговал бы даже поцеловать меня. Ведь я действительно красива. Я пахну тонкими ароматами цветущей ранним летом тайги. Я незлобива и трудолюбива по мере сил. Я преданна и умею ценить заботу и любовь. Ах, отчего же он

Готовая расплакаться, онемевшая от стыда, я лежала неподвижно, не предпринимая попыток подняться самостоятельно. Всему виной стыд. Если я попытаюсь самостоятельно поднять тело при помощи непослушных и слабых рук своих, то Гамлет сразу поймёт, как я слаба. В таком случае мое увечье станет явным для него, и он отречётся, откажется от меня! Он и так уже догадывается, но одно дело – догадываться и совсем иное – знать наверняка. Тогда не останется никаких шансов заслужить его любовь. Никогда! Гамлет тем временем горячился, бушевал. Золото Юделя Гансбурга интересовало его куда больше, чем я.

Руки Осипа – я признала их по ухватке – приподняли меня и повернули лицом к небу.

– Ты не ушиблась? Цела? – спросил муж госпожи-бабушки.

– Кажется, да!

Я обвела глазами поляну. Казалось бы, всё на месте: чум-утэн, корова, обе собаки лежат в своих обычных позах на расстеленной кошме. Тут же звенит своими ожерельями госпожа-бабушка. В её руках парящий ковш и кружка. Она пытается напоить Гамлета, а тот упрямо отказывается. А Гамлета-старшего нет. Его сын мечется по поляне, не в силах поверить своей неудаче. Да, призрак исчез, ровным счётом ничего не рассказав ему о кладе.

– Я потерял… потерял… потерял своё сокровище! – бормочет он. – Мне надо возвращаться домой. Там моя мать и… Впрочем, не важно.

Бабушка пытается его утешить, подталкивая к краю поляны, где плоская вершина сопки обрывается к реке крутым склоном:

– Не потерял, а приобрёл! Посмотри, какой простор! – говорит она.

Действительно, с края поляны вид открывается прекрасный: извилистая река катит свои воды меж лесистых сопок. Днём небо отражается в воде, и она кажется голубой. Обдуваемый восемнадцатью ветрами простор, убегающий на север, в царство Годового Быка, и на юг, к родине народа Саха. Этим видом можно любоваться дни напролёт, и скука, и тоска не овладеют сердцем, но Гамлет равнодушен к видам моей родины. Его сердцем всецело завладела алчность. Он торопливо расспрашивает бабушку. Та отнекивается, дескать, не моих рук дело. Добренькая, она пытается напомнить Гамлету обо мне, наделяя меня всевозможными достоинствами, которыми, возможно, я на самом деле и не обладаю.

Взять, к примеру, красоту. Может быть, мои косы и глаза хороши. Возможно, кожа моя свежа и имеет ровный, красивый цвет. Но разве этого достаточно для того, чтобы считаться красавицей? Красавица – это та, кто много работает в будние дни, кто веселится и танцует в выходные, кто может народить счастливых детей. А я? Способна ли я на такое?

Осип усаживает меня на скамейку, подаёт потерянный костыль.

– Один костыль сломался. Вот незадача! – участливо говорит он. – Может быть, сбегать домой и принести другой?

– Не стоит, – отвечаю я, едва сдерживая слёзы. – Домой идти под горку, и я чувствую себя прекрасно. Доберусь.

– Так пойдём! – Осип настороженно косится в сторону Гамлета и бабушки. – Стоит ли тебе смотреть на это?

– Стоит. Я обязана понять, любит он меня или нет.

– Разве ещё не поняла?

– Поняла ли? Поначалу мне казалось, будто любит, а теперь…

– Тебе почудилось, милая. Пойдём. Пока светло, я почитаю тебе новый роман. В киоск Архиереева привезли несколько новых книжек. Георгий доставил их тебе. Жаль только, переплёты мягкие. Так что ты уж береги их.

– Так когда же?..

– Не раньше чем через неделю. Твоя госпожа-бабушка не любит торопиться.

– Но он станет бунтовать. Гамлет торопится домой… А потом он приведёт на нашу речку чужих людей: геологов, туристов. И будет как с долиной Чоны, о которой тоскует бабушка.

– Никуда он не поторопится. Он алчен, а вчера я помог ему найти в нашей речке несколько крупных гранатов. Через неделю приедет Изольда. Тогда и проведём обряд. Так будет правильно. Ну что, милая, ты успокоилась?

Я утвердительно кивнула головой. В ближайшие дни мне предстояла большая работа по примирению своего сердца с происходящим.

Глава 6

Человек с неприличной фамилией

Первым делом Георгий обратил внимание на мужичка в кепке, прикрывавшего измученное и сонное лицо свежим номером «Правды». Георгий по привычке присмотрелся к заголовкам, но мужичок в кепке то ли вредным оказался, то ли слишком уж беспокойным. Огромный газетный лист в его руках ходил ходуном, дёргался, шелестел. Ни одного заголовка толком не прочтёшь, не говоря уже о статьях. Газетные статьи печатают отвратительно мелким шрифтом. В таком деле и очки не помогут. К тому же именно сейчас он, как говорится, «не при параде». Дело у него важное, а при важном деле привлекающая внимание наружность заправского модника, каковым он себя считал, совершенно неуместна. При нынешнем же его простоватом пролетарском наряде очки в позолоченной оправе совсем неуместны, а обычные, пролетарские, купленные хоть и на улице Гидростроителей, но в самой обычной аптеке, он разбил перед самым вылетом в Новосибирск. Вот и щурься теперь, пытаясь рассмотреть газетные заголовки и букашечный шрифт газетных полос.

– Что смотришь? Нет пятака купить газету? – послышалось из-под кепки.

Георгий растерялся и отступил на пару шагов.

– Я спрашиваю: деньги есть?

– Ну…

– А то, может, ты голодный.

– Не.

– Тогда шагай мимо до газетного киоска. Я тебе не стенгазета.

Болезненная судорога сомкнула его ладони, превратив их в кулаки. Такую судорогу мог бы разрешить не менее чувствительный удар костяшками пальцев по какому-нибудь твёрдому предмету, предположим, по левой скуле. Брань застряла в горле. Глаза застила алая пелена, но Георгию удалось подавить раздражение. Кисти рук расслабились. Кулаки разомкнулись. Впрочем, если ударить ребром ладони да промеж глаз или по кадыку, результат будет не хуже, чем от удара кулаком по скуле или в лоб, или в нижнюю челюсть. А потом сбегутся люди. Новосибирск – большой город, претендующий на звание столицы Сибири. Здесь слишком много людей. Если Георгий ударит, они сочтут мужика в кепке обиженным, а настоящий советский гражданин всегда заступится за обиженного. Тогда-то Георгию несдобровать. К тому же в аэропорту должен же дежурить и наряд милиции. Ах, вот и они! Георгий тут же заметил низенького и широкого парня в серой форме и сержантских погонах, а рядом с ним второго, повыше – рядового вертухая.

– Новости хочется узнать? – смягчился мужик в кепке.

– Да, новости… Мне бы новости… Какие нынче новости…

– Газету не дам – самому нужна. Да и не для читки она. Ничего интересного. Одна, как говорится, «вода».

– Мне бы новости… Я хотел новости… – бормотал Георгий, исподтишка рассматривая милиционеров, но те вели себя вяло и особой бдительности не проявляли.

– Я тебе все новости и так расскажу. Подам в концентрированном

– Мне только новости…

– За 1972 год? Май месяц? Получи! 4 мая – указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении газеты «Правда» орденом Октябрьской Революции в связи с 60‑летием со дня основания. 17 мая – запуск искусственного спутника Земли «Космос-490» для изучения первичного космического излучения и потоков электронов высокой энергии. 18 мая – указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении Всесоюзной пионерской организации имени Ленина орденом Ленина в связи с 50‑летием со дня основания. 19 мая – Постановление Пленума ЦК КПСС «Об обмене партийных документов». Ты коммунист? Обменял? То-то же! 22 мая – начался визит президента США Никсона в Советский Союз. Это первое официальное посещение Москвы действующим американским президентом за всю историю!

– Сегодня 30 мая. На Иреляхе лёд уже растаял.

– Ирелях, говоришь?

– Ну.

– Твоя родная деревня Ирелях? Чудное название. В каких же краях? Далеко от Новосибирска?

– Деревня? Не-е… Я городской. С Гродно.

– Гродно? Так это ж в России!

Скомкав газету, мужик уставился на Георгия из-под козырька кепки. Так изучал придирчиво и внимательно несколько минут. Георгий нервничал под этим взглядом, сжимая и разжимая кулаки, прикидывая, ударить ли незаметно под дых, так бежать на второй этаж аэровокзала, оставив нечаянного собеседника задыхающимся и в недоумении?

– Странный ты человек, – проговорил мужик в кепке. – Вроде как подслеповат, но глаза бегают, как у востроглазого.

– Не-е. Я обычный. Ветеринарный врач.

– Ты?!!

– Ну. А ты будь здоров, пока. Мне пора. Приятель ждёт.

– Кто? Где?

Георгий кинулся к лестнице, ведущей на антресоли аэровокзала. Старался не бежать, а идти хоть и быстро, но ровным шагом. Неуместные вопросы и едкие насмешки мужика в кепке гнались за ним некоторое время, пока наконец не отстали.

* * *

Кременчугов действительно поджидал его на антресолях аэровокзала, в зале ожидания. Георгий застал приятеля развалившимся прямо перед стойкой выхода на посадку. Кременчугов полулежал в довольно безалаберной позе, навзничь, сложив руки на груди. Под затылком его обычная шапка из затасканного пыжика, которую он не снимал в любое время года, ссылаясь на отмороженные в якутские и сибирские холода уши. Ноги, обутые в огромные замызганные ботинки, Кременчугов положил на чистое сиденье с таким же бережением, как собственную голову.

Ранним утром в аэропорту пустынно, каждый человек, как на ладони. Странно, что на Кременчугова, разлёгшегося в зале ожидания в столь развязной позе, пока обратила внимание только работница аэропорта, дежурившая у стойки выхода на посадку. Женщина смотрела пристально и недобро. Возможно, в одном из карманов форменной куртки с логотипом «Аэрофлота» у неё спрятан свисток. А на первом этаже, при входе в здание аэропорта, два вялых вертухая. Они ещё не успели смениться после ночного дежурства и смотрели на немногочисленных пассажиров безразличными глазами приготовившихся навсегда уснуть рыбин.

Георгий приблизился к Кременчугову, заглянул в лицо, принюхался. Пахнет не розами, но Кременчугов трезв.

– Вставай.

Кременчугов приоткрыл один глаз, воззрился на Георгия и промолчал.

– Вставай. Ну! – повторил Георгий чуть тише. – Внизу наряд милиции и дамочка у стойки на тебя посматривает. А может, у неё свисток есть.

Кременчугов нехотя принял сидячее положение. И тут же насунул на голову своего пыжика. Некоторое время они посидели в зале ожидания плечом к плечу, храня заговорщицкое молчания. С десяток минут молчали, как самые тёплые друзья – Кременчугов на крайнем в ряду кресле, Георгий – по правую руку от него.

– Наша любимая Советская Родина не любит заговорщиков, – тихо проговорил Георгий.

– Какие заговорщики? Мелешь всякое!.. Больно умный ты, Георгий!.. А я и слов-то таких не знаю!

Неведомо откуда взявшееся эхо подхватило слова Кременчугова и вознесло имя Георгия к плоскому и высокому потолку аэровокзала.

– Тише ты, чума! Ну!!!

Георгий вцепился в колено приятеля левой рукой. Сжал. Правую ладонь он спрятал в карман, подальше от греха. Кременчугов даже не пискнул, лишь сдвинул на затылок своего засаленного пыжика да скривился.

Георгий огляделся. На табло значатся только четыре рейса. Первый, самый ранний, рейс из Москвы уже приземлился, и все его пассажиры наверняка уже покинули аэровокзал. В 8.40 ожидается прибытие борта из Свердловска. Ровно в 12.00 – вылет на Мирный, на полчаса позже рейс на Томск, и наконец последний, утренний рейс – прибытие Ту‑154 аж из самого Ленинграда. В здании аэровокзала пустовато. Десяток пассажиров дремлют в зале ожидания. Ещё пяток колготятся здесь же, на антресолях аэровокзала, в кафе-аквариуме со стеклянными стенами, через которые посетителям прекрасно видно и табло в зале аэровокзала, и взлётно-посадочную полосу. Из-за витражного стекла доносятся вкусные ароматы какого-то мясного жарева. Посетители кафе – все мужики разных возрастов – заняты своими тарелками и стаканами. Кто-то таращится в витринное окно на пустую взлётно-посадочную полосу. Коленке Кременчугова больно. Скоро он заноет. Возможно, громко заноет. Придётся опять успокаивать.

– Послушай, я ветеринарного института не заканчивал, и ежели что не так… – простонал Кременчугов.

– При чём тут ветеринарный институт? – шепотом отозвался Георгий.

– Ежели что не так, то я иду в отказ. Не надо мне… Ах ты, мать… Отпусти же колено! Больно!!!

Пришлось ослабить хватку.

– Давай делать дело, и отпускай меня, – выдохнул Кременчугов с облегчением.

– Не здесь. Пойдём в кафе.

Кременчугов дёрнулся, пытаясь встать.

– Ах ты… Говорю: отпусти колено. Больно!

– Сейчас…

Женщина прошла мимо них, громко стуча по плитам пола толстыми каблуками. Внимание Георгия привлекла поразительная лёгкость, с которой хрупкая на вид особа несла огромный чемодан. Стоило ли так утруждаться? Не лучше ли сдать чемодан в багаж? Впрочем, возможно, регистрация на её рейс ещё не открыта. Георгий ещё раз краем глаза посмотрел на табло. Либо Мирный, либо Томск. Впрочем, нет, не либо-либо. Точно Томск. Эдакая дамочка не сядет с ним в один самолёт, не полетит на чужедальние севера. Не может быть ему, Георгию Лотису, такого везения. Такая дамочка может направляться только в город-конкурент огромного Новосибирска, так же претендующий на звание столицы Сибири.

Он провожал взглядом гладкие бока и блестящие уголки чемодана, избегая смотреть на саму женщину. Любая часть её тела – руки, ноги, спина, затылок – под запретом для него. Если только она почувствует взгляд Георгия и обернётся – ему конец, он умрёт или провалится сквозь железобетон перекрытия на нижний этаж аэровокзала. Почему так? На этот вопрос у Георгия не находилось ответа. А в отношении брезентовых ремней, которыми женщина перевязала чемодан, ответ был наготове. Умная и предусмотрительная, женщина надеялась так обезопасить свой багаж. В случае, если замочки окажутся ненадёжными и чемодан расстегнётся, дело спасут эти самые брезентовые ремни. Они не позволят чемодану распахнуться, а

Георгий вполне мог оценить и качество чемодана, и походку, остававшуюся изящной или, как выразилась бы сестра Изольда, завлекательной даже при изрядной нагрузке. Но вот лицо! Лицо он мог толком увидеть лишь один раз и мельком, когда женщина нечаянно посмотрела на него, проходя мимо. Вернее, конечно, не на него, а сквозь него, будто он, Георгий Лотис, был сыном стекольщика. Но этот её взгляд так поразил Георгия, что слова, произносимые Кременчуговым, доносились до него словно бы издалека, словно бы приятель стоял на вершине дальней сопки и обращался не к нему, не к Георгию, а к тундряным духам. В иное время подобные слова могли бы показаться Георгию обидными, а обиды Георгий терпеть не привык. Однако сейчас ему было как-то всё равно. Странным образом именно сейчас его интересовала только эта совершенно чужая женщина на высоких толстых каблуках, с огромным чемоданом в руке. Хватка Георгия легкомысленно ослабла, он отпустил колено Кременчугова.

– Чего таращишься? Баба понравилась? Да-а-а. Ничего такая баба. Не очень старая. Модная. Но не местная она. Не из Новосибирска. Эта баба из России… Да посмотри же на меня! Эх, одичал ты, тундра. Сколько месяцев баб настоящих не видал? Но эта не про тебя, потому что ты – тундра, ветеринар.

– Я?!!

– Да тихо ты!

Ладонь, спрятанная в кармане, сомкнулась в кулак, который молниеносно выскочил наружу. Кременчугов ловко перехватил его руку.

– Да не дёргайся ты! Тут тебе Сибирь, не Якутия.

– Якутия тоже Сибирь.

– Эх, ты ветеринар, а географии не знаешь!..

Кременчугов говорил что-то ещё. Долго и, возможно, опять обидно, но Георгий не хотел слышать его. Он следил за тем, как женщина избавляется от чемодана, как прячет багажную квитанцию в красивую сумочку, которую носит, как почтальон, через правое плечо на левом боку. Вся манера её, вся повадка такая уверенная, раскованная, изящная, пьянящая. Наверное, такие повадки бывают у известных заграничных артисток, таких, как в недавно просмотренной им кинокартине «Пир хищников». Георгию необходимо изобрети способ для знакомства с этой женщиной. Пусть оно состоится в аэропорту. Пусть оно продлится всего лишь час или два часа. Пусть произойдёт что угодно. Георгий готов к любым потерям, потому что в тот короткий миг, когда она проходила мимо него с чемоданом, он успел поймать, почувствовать и даже захмелеть от совершенно невероятного запаха и теперь он, Георгий, должен понюхать эту женщину ещё хотя бы один раз. Но сначала необходимо избавиться от Кременчугова. Кстати, не сдать ли его в багаж? Мысль эта показалась Георгию забавной, он ухмыльнулся.

– Хватит скалиться, умник, – буркнул Кременчугов. – Пойдём, что ли, в кафе, а то мы и вправду, как на ладони… Эй, посмотри-ка! Твоя краля тоже туда пошла. Видишь, за столик села. Сейчас заказ будет делать.

Кременчугов вскочил, принялся размахивать руками, транслируя Георгию каждое действие неизвестной им обоим, но привлекательной женщины. Вот она села за столик. Вот подошла официантка, чтобы принять заказ, и сразу же получила от незнакомки трёшку «на чай». В этом месте Кременчугов даже подпрыгнул. Георгий не смотрел в сторону кафе, сосредоточив внимание на брючном ремне, клетчатой рубахе и тельнике между полами нейлоновой утеплённой куртки Кременчугова. Две пуговицы на рубахе оторваны, и нитки болтаются. Полосатый тельник нечист. Но куртка дорогущая. И ремень – натуральная кожа, скорее всего, румынского производства. Куплено в магазине на чеки, которые водятся у Кременчугова благодаря близкому знакомству с Георгием. Эх, слишком шумный этот Кременчугов, слишком шебутной, хоть, как правило, и трезвый, и полезный человек. Этот полосатый тельник, эти рубаха куртка и ремень слишком бросаются в глаза, не говоря уж о злосчастном пыжике, которого приятель Георгия носит круглый год, зимой и летом.

– Надо с этим завязывать, – вздохнув, пробормотал Георгий.

– Не-е-е, не стоит. Ошибся я, брат. Она из Сибири, – сокрушенно пробормотал Кременчугов. – Поверь мне, люди из России таких чаевых не раздают. Да и не в привычках у нас давать официанту деньги сразу, до того как он принёс заказ. Она и не грузинка – волосы и глаза русские. Ты заметил, Гера, какие у неё глаза?

– Зелёные…

– А-а-а!!! Заметил!.. Погоди! Клуша-официантка уже подает! Думаешь, котлетки с пюре? Не-е-ет! Поллитра и стопку. Ну, там ещё что-то на блюдечке, как полагается. Значит, наша краля водку всё-таки закусывает. Ну как тебе такая схема прививок оленей?

– Давай о деле, – прервал его Георгий. – Закончим с этим, и я пойду.

– Куда пойдёшь? Твой рейс через четыре часа…

Не говоря больше ни слова, Георгий резко воткнул кулак чуть выше пряжки брючного ремня Кременчугова. Тот согнулся и умолк.

– Послушай, я принёс тебе деньги. Премия, гонорар – называй как хочешь…

Георгий вытащил из-за пазухи край газетного листа и показал его Кременчугову.

– Газета «Труд», как плата за труды, – пробормотал тот.

– И не только. Часть гонорара камнями. Камни цветные, но хорошего качества. Капитан благодарит тебя за помощь. Всё сложилось как нельзя лучше.

Кременчугов со спокойным достоинством принял из рук Георгия тощенький газетный свёрток и фабричную упаковку спичечных коробков, которые, разорвав предварительно обёртку, рассовал по карманам. Такая нехитрая добыча, казалось, примерила Кременчугова с несправедливостями мира. Нагловатая мина исчезла. Лицо его приняло смиренно-постное выражение. Расхристанное позёрство преобразовалось в позу утомлённого хлопотами производственника, ожидающего рейса местных авиалиний, чтобы полететь в какой-нибудь Сургут или Барнаул.

– Ну вот и хорошо! – проговорил Кременчугов в спокойной задумчивости.

– Ты о тумаках или…

– Или. Капитан доволен, значит, сложилось нормально.

– Для капитана? Не думаю…

– Нормально?!! Ты считаешь, нормально?!! – снова взорвался Георгий. – Лежишь тут в этой шапке, и всякий на тебя смотрит…

– Тише… тише ты, чума… – заговорщицки зашипел Кременчугов, указывая глазами на потенциально опасную сотрудницу аэропорта, чьё внимание они снова привлекли своими слишком оживлёнными выкриками.

– Этот друг Капитана, Цихмистер, или как его там… – продолжал Кременчугов, когда Георгий немного успокоился. – Прожжёным типом оказался. Хитрый, змеюка…

Георгий, сидящий слева от Кременчугова на неудобной аэропортовской скамье, молчал, но по тому, как побелели его скулы и глаза, Кременчугов понял, к поставляемой информации относится серьёзно и слушает внимательно.

– Есть информация о точке на трассе Колыма, неподалёку от Усть-Неры… да погоди ты, не дёргайся. Слушай. Координаты этого места известны, и Цихмистер отправляет туда обученного поиску человека, который будет искать зарытый там клад.

При

– Думаешь, туфта это? – поинтересовался Кременчугов. – Думаешь, никакого клада нет? Хорошо. Но этот самый Клавдий собирается отправлять туда экспедицию под предлогом разведки гидроресурсов.

– Сколько человек в экспедиции? – быстро спросил Георгий.

– Один. – Кременчугов усмехнулся. – С таким ты справишься. Мерзкий такой тип, тот самый, которого мы подрядили соблазнить жерт…

Получив чувствительный удар в селезёнку, Кременчугов подавился последним словом, охнул, испуганно заозирался и, не обнаружив ни одной живой души поблизости, успокоился.

– Послушай, – продолжал он заговорщицким шёпотом. – Я не верю в эти ваши чудеса. Но в тех краях, где трасса Колыма, человек может запросто пропасть, и никакого волшебства в этом нет.

– Ну, – подтвердил Георгий с несвойственным ему спокойным благодушием.

– Этот Клавдий… как его… Цихмистер! Хочет отправить его туда для каких-то изысканий, но пока только одного, и ищет для него… ну, проводника, что ли.

– Ну, – кивнул Георгий.

– Ты не понял! Он проводника ищет, из местных.

– Проводника дадим…

– Может быть, Капитан сам?..

– Может быть, и сам…

Георгий отвечал рассеянно, поглощенный происходящим в кафе, где интересная дама из России под скудную закуску приканчивала бутылку «Столичной». Незнакомое, не сказать чтобы красивое, но притягательное лицо её выражало скуку или тоску. А как же иначе, если не с тоски станет красивая женщина глушить водку в далёком от родного дома аэропорту? Георгий уже и жалел незнакомку, которую, вероятно, бросил неверный муж, или родители её больны, а может быть, её одолевает ещё какая-нибудь более жестокая напасть.

– Я говорю, может быть, сам Капитан… – настаивал Кременчугов.

– Мы решим…

– Пусть Капитан решит. – Поощряемый рассеянностью Георгия Кременчугов, тяжело навалился на его плечо. – Главное – это не могу быть я. Понимаешь? Я не умею… того… а просто бросить его на трассе Колыма – это не способ. Теоретически он может ведь и выжить, потому что… э-э-э… экспедиция планируется на лето. Вот если б зимой… Вот если б Капитан сказал Цихмистеру, что летом невозможно… Но как это подать? Пусть Капитан решит…

– Капитан ничего не решает. Решаю я. Я тойон, – спокойно проговорил Георгий. – Ну, прощай, что ли. Твои пожелания обдумаем.

Поднимаясь на ноги, он так крепко хлопнул Кременчугова по плечу, что тот едва не завалился назад.

* * *

Поначалу Георгий занял место за одним из свободных столиков, неподалёку от буфета, на прилавке которого кроме огромного самовара была разложена на блюдечках-салфеточках разнообразная закуска. Георгия одинаково мутило как от вида эклеров и кремовых корзиночек, так и от красной и чёрной икры на пластинках желтоватого коровьего масла. Зачем, спрашивается, так поганить настоящий белый хлеб? Вот он так называемый «нарезной батон». Георгий забыл, когда и видел-то его в последний раз. В Ч. нарезного батона не купить, так что… Ах, вспомнил! Рейс «Аэрофлота» Мирный – Новосибирск. Лёту три часа. Долго! Зато на втором часу молоденькая стюардесса принесла ему два ломтика этого самого нарезного батона, испоганенного всё той же икрой на всё том же масле. Хорошо, что бутерброды принято есть, располагая их хлебом вниз. Таким образом вкус хорошего белого хлеба превалирует над сливочным вкусом масла и солоноватым вкусом икры. Одним словом, любым земным яствам Георгий предпочёл бы обычный свежий нарезной батон. Можно целиком, а если батона два, то можно запить кефиром или кислым молоком. Георгий вздохнул. Если не принимать во внимание отвратительной на вид снеди, он расположился удачно: в полированном боку огромного самовара отлично видна та часть кафе, где располагается столик интересовавшей его незнакомки, которая в этот момент как раз ополовинила запотевшую бутылку с красно-белой этикеткой. «Столичная» – неплохая водка и, пожалуй, сама дорогая в меню этого кафе. Употребив 250 граммов этого чудесного напитка, женщина наверняка приобрела самое благожелательное, подходящее для знакомства настроение. Теперь Георгию можно не опасаться… Ах, да он и не опасается! Просто почему-то не может смотреть на эту женщину прямо, предпочитая рассматривать её отражение в боку самовара. Так она выглядит ещё более импозантно – в этом всё дело! К тому же прямой взгляд – это демаскировка, а возможно, и вызов на бой. Но именно с этой женщиной Георгий сражаться не намерен. Во всяком случае, не сейчас и не здесь, в Новосибирске, на чужой для него земле.

– Что желаете?

– Водки…

Подошедшая официантка пахла загадочно: цикорий, кислая капуста, солёная рыба, какой-то кондовый парфюм. Георгий задержал дыхание, пытаясь припомнить запах незнакомки. Вот же незадача!.. Поражённый её видом и повадкой, он упустил запах. Официантка тем временем перечисляла сорта водки.

– «Столичную», – перебил её Георгий. – И подать вон за тот столик.

– Закуска? Пирожные, бутерброды с коровьим маслом и икрой…

– Вот коровьего масла не надо. Яичницу с колбасой.

– Колбаса «Краковская».

– Деликатес! Годится. А на этот столик поставьте табличку…

– Табличку?

– Забыл слово! – Георгий прищёлкнул пальцами. – Я слышал, в кафе ставят специальные таблички, чтобы кто попало не садился за столик.

– Ты обнаглел?

Внезапный отпор официантки обескуражил Георгия.

– Ну? – промычал он с бестолковым видом.

– Из какой дыры ты явился? Я могу принять заказ и подать водку и закуску, но таблички мы не подаём!

В продолжение всего диалога Георгий рассматривал застиранные пятна на скатерти, полную солонку, пустую салфетницу и – украдкой! – отражение в боку самовара. Он смотрел на что угодно, только не на официантку. И лишь после того, как их диалог перешёл в скандальную плоскость, Георгий счёл необходимым встретиться с ней взглядом.

– Ого, какой голубоглазый! Красавчик! – брякнула та.

– Мой день рождения в апреле. Перед тем как меня родить, мать всю зиму на снег глядела. А у тебя передник намного чище скатерти. Непорядок!

– Подать жалобную книгу?

– Не надо.

– Объясни, чего ты хочешь, красавчик, и я постараюсь…

– В кафе все столики заняты. Если и этот… – он постучал ладонью по столешнице, – тоже занят, то, выходит, мне и присесть некуда. Тогда я имею полное право подсесть вон к той женщине. Ну?

– Ну…

– Значит, поняла?

– Но она может заметить наш…

– Манёвр? Не думаю. Стакан водки – неплохая доза даже для меня. Со стакана я многое перестаю замечать, а она выпила намного больше.

Сказав так, Георгий достал из кармана и выложил на скатерть новенькую хрустящую трёху, которую официантка быстро накрыла ладонью.

– А ты ловкач, – хмыкнула она, сложив губки в капризную гримасу. – Ловкач и красавчик. Но эта гражданочка, москвичка, не про твою честь.

– Москвичка? – Георгий вскочил. – Я так и думал. Ты неси табличку, а я… Ну, словом, пробегусь тут пока.

Он сделал вид, будто не заметил, как

* * *

В туалете он слишком долго таращился на выложенную кафелем стену, которая показалась ему одновременно и слишком белой, и в то же время нечистой. Из-за тонкой перегородки доносились звуки буфета: звон посуды, шум льющейся из крана воды, стук каблуков и шарканье подмёток, приглушённые голоса поварих, обсуждавших качество поступившего на их кухню картофеля и молока. Нет, он не тратил время на борьбу со страхом или робостью. Георгий выжидал, время от времени посматривая то на собственное отражение в мутноватом зеркале, то на наручные часы. Он ждал какого-то сигнала. Он всегда так поступал: не предпринимал ничего до получения специального сигнала или знака судьбы – называйте как хотите. И Георгий дождался: из-за стенки одновременно со звоном разбитого стекла донеслись визгливые причитания одной из поварих. Тогда, выдохнув до дна запах общественной уборной, Георгий вышел из туалета в зал кафе.

Незнакомка сидела за своим столиком, как приклеенная. Бутылка «Столичной» перед ней была уже на две трети пуста.

– Куда тут присесть? – громко проговорил Георгий, адресуясь к стеклянной витрине, за которой мирно пустовало лётное поле Новосибирского аэропорта.

– Свободных столиков нет! – отозвался откуда-то знакомый, с лукавинкой голос. – Тот столик, за которым вы сидели, забронировали по телефону.

– Ну и сервис у вас! – Пытаясь изобразить гнев, Георгий затолкал оба кулака в карманы брюк. – Всё для трудящихся Севера!

На его призыв невесть откуда явилась давешняя официантка. Стрельнув в его сторону глазёнками, она прямиком направилась к московской барышне, склонилась к розовому, украшенному блестящим бриллиантиком ушку, достала из кармашка передника спичечный коробок, чиркнула, поднесла даме огоньку. С бо́льшим удовольствием Георгий проделал бы всё это сам, а так приходилось терпеть, чтобы соблюсти все условности деликатного поведения. Ох уж эта деликатность, эта московская интеллигентность, о которой Георгию, выросшему в не самом большом якутском посёлке, мало что известно и которая по этой причине для него особенно привлекательна. Наблюдая, как москвичка выпускает дымные колечки из ноздрей, Георгий готовился к худшему. Что он станет делать, если москвичка «отошьёт»? Так и разлетятся они в разные стороны. Он – в Мирный. Она – в Томск. И никогда-то он не узнает, по какому такому делу ей понадобился старинный сибирский город. И имени её не узнает. И адреса. И…

Воодушевлённая трёшкой, окрылённая надеждой на будущие, ещё бо́льшие, барыши, официантка щебетала нечто одновременно и подобострастное, и повелительное, а Георгий маневрировал вокруг столика, пытаясь разглядеть выражение личика московской незнакомки, которое оказалось вполне благожелательным. Ещё бы! Полтора стакана «Столичной» любого сделают сговорчивым, если, конечно, этот любой не склонен в подпитии размахивать кулаками.

Ах, мечты! Есть, есть у Георгия грешок. Любит он пофантазировать, помечтать. Бывает, представит себя мчащимся в белом кабриолете с откинутым верхом. А по обочинам дороги – пальмы. С одной стороны – море, с другой – ярко освещённые вестибюли дорогих отелей. Под колёсами горячий асфальт шуршит, как шелковое полотно. Над головой шпарит жаркое солнце. А иной раз представит себя Георгий в седле да на белом скакуне, а за плечами алый плащ развивается, на голове треуголка, на поясе – шпага. Сбруя коня, застёжки плаща, перевязь, ножны оружия – всё в золоте и бриллиантах размером с крупный горох. Это мечты. А в реальности – чешская, не очень-то удобная обувь, венгерские джинсы, плащ с заграничным лейблом куплен в Одессе и, скорее всего, там же и пошит цеховиками. Вещь хорошая, но как бы ненастоящая, подделка. В то время как женщина, москвичка, подлинная, выросшая в огромной квартире с ванной и центральным отоплением, выспавшаяся на гладких простынях, в шёлковом белье и чулочках, в мёрзлую землю мордой не тыканная, роды у коров не принимавшая. Чистейший, белейший рафинад эта женщина.

– А я бывал в Версале и видел портрет Наполеона Бонапарта в красном плаще на белом коне, – вовсе уж не помня себя, выпалил Георгий. – С делегацией заслуженных работников сельского хозяйства Якутии ездил в капиталистическую страну.

Она продолжала ковырять вилочкой тончайший кусок языка в ошмётках желе.

– Я тойон, – безо всякой надежды на взаимность добавил Георгий.

– Вы? Тойон? What is it?[51]

Женщина подняла на него пронзительно-зелёные с золотыми искорками и тёмным ободком вокруг радужки глаза.

– Тойон в переводе с якутского языка – предводитель, вожак.

– The Leader? Вы?

Изучению его фальшивой элегантности она уделила не более трёх секунд. Так Георгий узнал, что значит стать объектом изучения гельминтолога. Ещё бы! Пробыть под объективом бинокуляра целых три секунды. Георгий Лотис – замороженный кишечный паразит, червь. Или…

– Да вы сядьте, что ли, – проговорила женщина. – Снизу вверх на вас неудобно смотреть, а вставать мне неохота.

Вот оно! Наконец-то! Приглашение получено! Только сейчас Георгий заметил, что официантка давным-давно упорхнула, но, опустившись на стул, он облегчения не испытал. Наоборот. Теперь, при ближайшем рассмотрении, желанная особа показалась ему поразительно трезвой, что предполагало в перспективе некоторую несговорчивость.

Женщина загасила сигарету в кофейном блюдечке.

– Я всегда много курю в аэропортах, а это… – Она кивнула на початую бутылку «Столичной». – Просто я боюсь летать.

Георгий покивал, всем своим видом выражая сочувствие.

– Мне уже легче. Вот думала, помру. Понимаете, страх доводит меня до судорог. И знаю: все страдания напрасны. Всё пройдёт и забудется. Со мной такое ведь и раньше случалось. И проходило. Это, понимаете, как болезнь. Бацилла, вирус, микроб… Disease[52]! А потом озноб, температура, ломота в мышцах. До судорог. И мозг, понимаете, отключается…

Она лепетала что-то ещё. Слишком долго говорила, тараторила, волновалась, брызгая слюной. Совсем не пыталась рисоваться, не поправляла растрепавшиеся пряди, и губная помада размазалась вокруг губ. Смешно так, будто лицо перепачкано морошковым вареньем, но Георгий не смеялся, кивал сочувственно. Ведь женщина толковала о важном, сокровенном, наболевшем. Ей, пожалуй, и не важно вовсе, слушает её Георгий или нет. И окажись на месте Георгия любой другой страдающий от вынужденного безделья в аэропорту между рейсами, она, пожалуй, говорила бы тоже, так же откровенничала бы о своих страхах и судорогах. А у самой причёска совсем растрепалась. Аккуратного вида гнездо из взбитых и заколотых шпильками прядей превратилось в эдакий «лошадиный хвост», стянутый на макушке тугим узлом. Тоже модно, но элегантности в такой причёске нет. Георгий успел пересчитать и задорно торчащие из причёски шпильки. Пока их только восемь, но может оказаться и больше. Не слишком-то прислушиваясь к бессвязной болтовне собеседницы, Георгий успел изучить её всю. Даже под стол заглядывал, а

– А вы сами-то откуда?

– С Ч. Есть в Якутии такой посёлок.

Ответ выскочил из него внезапно, как поднятый собакой заяц. Ах, если б можно было хоть минуту подумать, то он сказал бы, что из Гродно или, бери выше, из самого Минска. Смущённый собственной правдивостью, Георгий умолк, а незнакомка сказала просто:

– А я из Москвы. Страху натерпелась, пока сюда долетела. А тут еще эта пересадка, и ждать шесть часов. А потом ещё лететь долго. А там ещё одна пересадка. Too[53] long!

– Это куда ж вы так далеко летите? Да погодите. Позвольте я вам налью. Не хорошо так – самой себе наливать.

Наполняя её рюмку, Георгий думал: вот сейчас женщина и ему предложит выпить за компанию, но та вдруг намертво умолкла. Просто смотрела, как прозрачная жидкость наполняет её стопку, а потом шумно, по-мужски сглатывала, не морщась, закусывала всё тем же тонко порезанным говяжьим языком, пренебрегая хреном и горчицей.

– Далеко – это до Владика? – поинтересовался Георгий.

– Нет. Closer[54]. Но всё равно четыре часа лёта. А это долго. Я боюсь летать, понимаете?

Сказав так, она задумалась, уставилась в огромную витрину окна. Что-то нашла она интересное в течении аэропортовской жизни. Георгий за компанию с ней тоже некоторое время смотрел, как маневрирует по лётному полю спецтехника. Наблюдать за манипуляциями аэропортовских рабочих скучно. Совсем иное дело – разговаривать с незнакомкой, но та молчит, как отключенная от сети радиоточка.

– А у нас в аэропорту нет таких больших окон, – проговорил Георгий, пытаясь вернуть её внимание. – У нас нигде больших окон нет, потому что зима начинается в сентябре, а к концу октября так заворачивает! Чем больше окна, тем больше потери тепла зимой.

Он принялся, как самому ему казалось, довольно складно, описывать длинную якутскую зиму с её бесконечными сумерками, морозной дымкой и пронзительно розовыми закатами ранней весны. Дамочка, казалось, слушала его крайне невнимательно или вовсе не слушала, занятая происходящим на лётном поле и собственными думами. Время от времени она пыталась наполнить свою стопку. Тогда он отнимал у неё бутылку и наливал сам. Перед ним кроме пустой кофейной пары, салфетницы и тарелочки с двумя тощенькими ломтиками в лужице растаявшего желе, пустовала ещё одна стопка. Но себе наливать как-то не хотелось. По неведомой причине Георгию крайне важно было выяснить до того, как сам он хоть чуточку захмелеет, кто такая его новая знакомая, куда конкретно направляется и за какой надобностью.

– Кстати, меня зовут Анна, – внезапно произнесла она. – Анна Канкасова. And you[55]?

– Георгий… просто Георгий.

Почему-то Георгию не захотелось называть ей свою фамилию.

– Георгий – непростое имя, – сказала Анна Канкасова. – Георгий – это не Иван и не Клавдий. Георгий – это… Как Гамлет!

– Что?

– Боже, как забавно вы таращите глаза. Они у вас такие голубые! Charm[56]…

Она отвлеклась от возни аэропортовских рабочих и уставилась на Георгия в упор. Ах, как хорошо, что именно сейчас у него на носу очки! Пусть стёкла их не тонированы и через прозрачное стекло она отлично, во всех подробностях может видеть его глаза. Но всё-таки стекло – хоть какая-то защита. За стёклами очков можно скрыть подлинные мысли и намерения.

Подскочила официантка, предъявила меню, как предъявляет паспорт подгулявший забулдыга постовому на дежурстве. Георгий заказал ещё одну бутылку «Столичной», чёрный хлеб, шпроты, две чашки кофе и эклеры. Не спросив позволения, он разлил остатки водки. Выпили не закусывая. Водка оставила лишь горечь на языке, но хмеля нисколечки.

– Куда же вы всё-таки летите? – спросил Георгий.

– У меня адрес записан. Так не скажу. Надо смотреть. Бумажка где-то в сумке… Ах, не потеряла ли я?!!

В зелёных с искорками глазах мелькнул неподдельный испуг. Анна схватила свою изумительную сумку и принялась рыться в ней. Лицо её сделалось по-детски беспомощным. В груди Георгия шевельнулась жалость.

Официантка не дала ему слова вымолвить. Принесла снедь сразу всю, уместив тарелки и бутылку на огромном подносе. Водка была уже откупорена, и она сразу разлила её по стопкам. Обоим, и Анне, и Георгию по полной.

Тем временем в сумочке Анны Канкасовой нашёлся потрёпанный конверт с адресом. Конверт Анна, не дожидаясь ухода официантки, предъявила Георгию. На конверте, как полагается, значились оба адреса. Адрес места назначения Георгий прочел бегло, но запомнил прочно. Да и как не запомнить простые слова: Москва, Ленинский проспект, дом 22. Номер квартиры и имя адресата – Анна Максимовна Канкасова – тоже были указаны ровным и красивым почерком отличника чистописания. Всё правильно. Всё верно. Женщина получила известие и пустилась в дорогу. Но куда же? Георгий прочёл адрес отправителя. Якутия, посёлок Ч. Мирнинского района, улица… Анна быстро спрятала конверт. По лицу её скользнула нечаянная тень смущения.

Название улицы не имело ни малейшего значения. Георгий знал Ч. вдоль и поперёк. От Георгия в Ч. не спрячешься ни за одним забором, ни в одной норе. Впрочем, нет в Ч. никаких нор. Вечная мерзлота да за крайними домами, под лесистым холмом, там, где со смотровой площадки к плотине сбегает лестница, мужики по весне обнаружили медвежью берлогу.

– Значит, вы летите в Мирный…

– Да уж точно не в Томск. У меня командировка.

– Вот такая вот с Ленинского проспекта – и прямо в Мирный.

– Точнее, в Ч. А что вас так поразил именно Ленинский проспект? Пожалуй, улица с таким названием есть в каждом советском городе. Разве в вашем Ч. такой нет?

– Есть. Наверное…

– Наверное! Выходит, вы не уверены? Разве вы не оттуда?

Георгий молчал. Он наблюдал, как понравившаяся ему женщина, совершенно не чинясь, сама разливает водку по стопкам, как чокается с ним, как, не морщась, проглатывает напиток. Но вот закусывать водку эклерами – это уж совсем противно. Смотреть на такое без содрогания невозможно. Георгий поморщился. Очки соскользнули с его носа на скатерть.

Молниеносным движением Анна схватила очки и нацепила их себе на нос. Оправа села плотно. Анна зажмурила глаза,

– Вы обмолвились о командировке. Соврали. Всё дело в личном письме. Вы получили его и едете.

Анна распахнула глаза, уставилась на него через стёкла очков, несколько раз растерянно моргнула.

– А вы сами-то не лгунишка ли, тойон?

– Я?!!

– Вы!!! Не у вас ли фальшивые очки без… без…

От гнева и смущения стёкла очков запотели, и Анна сорвала их с носа.

– Я не бессовестный.

Георгий потёр стёкла краем скатерти и водрузил очки на место.

– Ах, я забыла слово… но я not a liar[57]!

Она снова полезла в сумку. На этот раз на свет явилось аккуратное кожаное портмоне с блестящей застёжкой. Из портмоне Анна извлекла сложенный вдвое желтоватый бланк с лиловой печатью и заголовком «Командировочное удостоверение». Документ был предъявлен Георгию жестом оскорблённого достоинства с требованием непременно и подробно ознакомиться. Анна распоряжалась и командовала в манере капризной барыньки. Скрепя сердце Георгий прочёл слова «Гидропроект» и «инженер-проектировщик энергетических установок».

– Читайте же! Read it[58]! – командовала Анна, не заметив, как руки Георгия, до этого покойно лежавшие на скатерти, сжались в кулаки.

Ах, вот оно что! Инженер-проектировщик энергетических установок! В юбочке, нейлоновых чулках со стрелками и с коком на голове!

– Я участвовала в проектировании ГЭС-3. Вы ведь знаете о Вилюйской ГЭС? – щебетала Анна.

– Мне ли не знать… – угрюмо отозвался Георгий.

– Ну, раз даже вы знаете, могу рассказать more details. I can. Шеф меня лично экзаменовал, чтобы я не опрост… gave herself away[59]… ах!

После очередной рюмки её язык начала заплетаться. Она очевидно пьянее Георгия, но как-то ещё держится. Такая закалка бывает у знатных выпивох. Интерес Георгия рос, выпирая наружу, как забродившая опара. Он не любил себя таким. Лучше жить спокойно, не волнуясь о таких пустяках, как женщины. В жизни настоящего мужика есть много важного: семья, кровная родня, карьера, деньги. А женщины? Их много. Они голову морочат, сбивая с правильного курса. Сколько раз давал себе слово, и вот опять!

* * *

На лётном поле жизнь снова оживилась. Люди в униформе сновали вокруг рычащего моторами лайнера. Часы над входом в кафе показывали ровно одиннадцать часов.

– Я понял. У вас какое-то дело в Ч., – решительно проговорил Георгий. – Нам пора. Скоро объявят посадку на наш рейс.

– В Ч.? Ах да. Дело… Конечно, case[60]… Да ещё какое! Наш рейс, вы говорите? Выходит, у нас есть что-то общее? Может быть, и вы тоже проектировщик? В таком случае…

Она внезапно умолкла. Всё-таки и ей водка путала мысли.

– Инженер-проектировщик «Гидропроекта»… Надо же… Да тут никакой водки не напасёшься! – буркнул Георгий. – По-моему, вы такой же проектировщик, как я.

Его гнев пресёкся новым появлением официантки.

– Вот счёт, – объявила она. – Кто будет платить?

Анна принялась шарить в сумочке. Неужели ищет кошелёк?

– Вы портмоне-то приберите. У вас там и билет, и паспорт. Что же вы так невнимательно, – прорычал Георгий, бросая на стол красную купюру.

Официантка не шелохнулась. Георгий видел её тонкие руки с аккуратно обработанными ногтями, покойно сложенные на белом переднике.

– Что? – он поднял глаза.

Улыбка Официантки обжигала, как кипяток.

– Двенадцать рублей одиннадцать копеек, товарищ, – проговорила работница общепита.

– Отлично посидели!

– Могу гражданочке отдельно посчитать. Или…

– Или…

Георгий бросил на стол ещё две смятые желтенькие бумажки и мелочь. Обжигающая улыбочка испарилась. Официантка смела со стола деньги жестом опытного крупье.

– Это вам на чай, – пролепетала Анна, выложив на стол один рубль новенькой бумажкой и ещё двадцать копеек мелочью.

Официантка замерла в недоумении посматривая то на Георгия, то на Анну.

– Выпендрёж, – фыркнул Георгий. – У инженеров-проектировщиков энергетических установок высокая зарплата.

– Тут рубль тридцать! – тряхнув головой проговорила Анна. – Как полагается: десять процентов от суммы и ещё немного… Ах да! Передайте повару, что язык был очень вкусен. И шпроты…

– Что-что? Передать повару?

Георгий рассмеялся, вскочил. Официантка стояла рядом с ним, словно монумент передовым работникам общепита. Казалось, она была совершенно неподвижна, не улыбалась и даже глазами не ворочала, но купюра и мелочь со стола исчезли молниеносно.

– Так принято. Чаевые – десять процентов от суммы, – проговорила Анна, отведя со лба растрепавшиеся пряди. – В Москве, в «Пекине», порядки немного другие, но и там давать меньше неприлично… Вы так смотрите… Я что-то не так сделала? В Новосибирске это как-то по-другому? In that case[61]…

– Вы и в Пекине бывали? Как инженер-проектировщик? В командировке? – вздохнул Георгий.

– Каждую субботу! – Анна утвердительно тряхнула головой, отчего едва прибранные пряди снова полезли на лицо. – Впрочем, вру. Не каждую. Третью субботу каждого месяца мы с папой непременно обедаем в «Праге». А «Пекин»… Oh, really, I don’t remember[62]…

– Это названия московских ресторанов. – Официантка без особых церемоний толкнула Георгия локтем в бок. – Не думаю, что товарищ фантазирует. Тем более что она инженер каких-то там установок.

– Лучше бы фантазировала, – снова вздохнул Георгий.

– В Советском государстве любая женщина может быть хоть инженером, хоть, как я, официанткой.

– Вот если ты официантка, то обслуживай! Иди. Неси ещё одну «Столичную»!

– Ещё одну? Не много ли вам будет? Смотри, товарищ проектировщик совсем разомлела, а вам обоим ещё до Мирного лететь.

– Как раз три часа, вот и проспится!

И Георгий сунул в податливую ладонь ещё одну купюру. Официантка исчезла, унося в кармашке передника свою добычу.

– Ах! Багажная квитанция! Я сдала свой чемодан в багаж и теперь волнуюсь. В нём много ценного…

– Ценного?

– Там мои платья, ну и stuff like that[63]…

– Платья?

Георгий смешался. Явившаяся вновь официантка сунула в его пустые ладони нечто твёрдое, цилиндрической формы, обёрнутое в газету.

– Вот! Убери куда-нибудь. Неудобно в открытую нести бутылку. Всё-таки «Аэрофлотом» летите.

– Не учи меня!..

– Глянь на дамочку. Она опьянела. Присмотри за ней. И в Пекине бывала, и в Праге. Эх, ты! Глухомань! Нашёл, к кому кадриться. Ты и кадриться-то сначала научись.

– Ты, что ли, меня учить будешь?

Но официантка не унималась:

– И в Пекине бывала, и в Праге. Инженер-проектировщик как-никак…

– Она такой же инженер, как я…

– Ты? Ну кто ты? Кто? Никак апостол какой-нибудь…

– И апостол. А ты что думала?

– Да какой из тебя апостол? Ты и не член партии. Кто такого примет в ряды?

– Я?!!

Георгий извлёк из внутреннего, потайного, кармана плаща – одесские цеховики работали на совесть – красную книжечку партбилета и продемонстрировал его официантке. Та ненадолго примолкла.

Потом она говорила что-то ещё, но Георгий,

– Я заметила, когда она доставала портмоне. Там у неё кроме паспорта и командировочного удостоверения был билет. У неё место «В» в пятом ряду. А у тебя? – приставала официантка.

– Место «С». Я люблю сидеть у прохода.

– А ряд-то? Ряд?!

– Пятый, кажется.

– Пятый! Кажется ему! Догони. Прими под локоть. Эх, всё равно тебе не светит. Инженер-проектировщик. И в Праге бывала, и в Пекине каждую субботу обедала!

* * *

Анна не вполне ясно помнила, как попала в автобус, но она в него попала вместе с чемоданом и сумкой. Сидения автобуса марки ПАЗ не такие удобные, как в самолёте. В ноздри лезет запах ГСМ и какая-то мелкая насекомая дрянь, которая к тому же и кусается. Народу в автобусе полным-полно. Слышатся смех и шуточки. Лица у людей вроде бы человеческие, но какие-то странные, по звериному угрюмые и слишком уж любопытные. Вероятно, поэтому Анна предпочитала держать глаза прикрытыми. Порой она всё же размыкала веки, чтобы поглазеть на скачущий за окошком ландшафт: низкорослые лиственницы и сосенки. Какие-то непонятные кустики, то ли падубы, то ли ясени, долженствовавшие вырасти до размера деревьев, но так и не выросшие. Тут и там стайки тонкоствольных берёзок перемежались завалами валежника. Часто попадались пространные участки палей. Всё это однообразие то подпрыгивало, то проваливалось, потому что пазик, чихая и взрыкивая мотором, несся от одной колдобины до другой с головокружительной скоростью. Анна Канкасова, слывшая среди московских товарищей неплохим водителем и даже лихачкой, оценила стиль вождения якутского шофёра, гнавшего пазик со скоростью 50 километров в час. Через приоткрытые форточки в душный салон автобуса вместе с гнусом проникал и запах пожарищ. Всё эти обстоятельства в совокупности не способствовали засыпанию. От нечего делать Анна принялась рассматривать лица и одежду попутчиков, пытаясь угадать их возраст, род занятий и, может быть, что-нибудь ещё. Так Анна развлекалась во время своих нечастых поездок в Московском метро. Но пассажиры Московского метрополитена отводили глаза, избегая встречаться взглядом с посторонним человеком, в то время как пассажиры пропахшего бензином пазика принимали её праздное любопытство с вызовом. Анна постоянно сталкивалась с чьими-то взглядами, внимательными, любопытными, насмешливыми, загадочными, недобрыми. К примеру, какой-то дедок с прозрачными, выцветшими от старости глазами подмигнул ей. А её недавний знакомец и попутчик в долгом перелёте – как, бишь, его имя? – не сводит с неё своего незабудкового загадочного взгляда. Загорелые детишки – два мальчика и девочка лет семи-десяти – с округлыми, обветренными лицами буквально обстреливают её своими любопытными глазёнками. Их смуглые, нечистые пальцы без зазрения ковыряются в носах и никто их не одёргивает, не делает замечаний. Вот это воспитание! Кроме упомянутых двух мужчин и стайки детей, путешествовавших без сопровождения взрослых, в автобусе потело и вдыхало запах гари ещё куча народу, мужчин и женщин. Среди них примерно половина – якуты, эвенки, эвены. А может быть, это многожды описанные в книгах тунгусы? Анна посматривала на них, по московской привычке, украдкой.

Стреляя по сторонам глазами, прислушиваясь, Анна пришла к догадке, что все пассажиры автобуса странным образом знакомы друг с другом и только она, ровно белая ворона в стае чёрных сородичей, неизвестна никому из присутствующих. Потому-то не она подсматривает и оценивает исподтишка, но её оценивают, взвешивают на весах собственных представлений, измеряют личными мерками. И делают это не украдкой, но открыто, явно, без стеснения. Лучше бы ей, преодолев неотступно мучающую жажду и тошноту, притвориться спящей. При такой скорости пазик преодолеет стокилометровку, разделяющую Мирный и Ч., за пару-тройку часов. Ах, как это долго! Хоть бы на пару минуток, нет, лучше на пять, выскочить из опостылевшего автобуса, встать обеими ногами на твёрдую почву, вздохнуть полной грудью, прислониться спиной к стволу тощенькой лиственнички и…

– Остановка десять минут! Мальчики – налево, девочки – направо. Или наоборот! – провозгласил водитель и пассажиры, топая и гомоня, устремились к распахнутой двери автобуса.

Снаружи их встретили запах гари, мошкара и зеленеющее редколесье. Анна оглядела убогую картину: покрытая выбоинами грунтовая дорога, по обочинам чахлые кусты, тёмная гладь озера неподалёку, скудная травка на рыжем суглинке.

– Якутия – красивейшая из стран. Вам сейчас тошно, потому что с бодуна и укачало. Но как только оклемаетесь – найдёте массу прелестей в этих местах. Ну что же вы стоите? Водитель сказал: девочкам направо.

Анна нехотя подняла глаза на говорившего.

О, она прекрасно помнит, как этот любопытствующий и говорливый индивид плюхнулся на сиденье рядом с ней, оттерев плечом новосибирского попутчика. И этот его локоть, жесткий в своей неотступности, который всю дорогу вонзается в её мягкий бок. Сколько ни отодвигайся, он, локоть, непременно оказывается тут как тут. По приезде в Ч., Анна непременно проверит и наверняка обнаружит на левом своём боку синяк.

– And who are you, exactly?[64] – нехотя спрашивает она.

Отшить его. Пусть примет её за иностранку. Тогда испугается и отстанет. В то же время английский язык позволит ей не переходить границы вежливого общения и наверняка обойтись без мата. Однако старик вежливым казаться не пытается и отвечает вопросом на вопрос:

– Как кто? Местный. Коренной житель Якутской АССР. Разве незаметно? Эх, навидался я вас, москвичей и прочих ленинградцев. Все вы…

– Замолчи, старик! – прервал его неведомо откуда взявшийся новый новосибирский знакомец Анны, которого она прозвала про себя Незабудкой.

Незабудка – цветок полевой, а вот имя парня Анна вспомнить никак не могла. Помнила лишь кафе в аэропорту Новосибирска, где Незабудка помогал ей подавить страх перед полётами. Помнила этот его взгляд, по-звериному внимательный. Наверное, с таким выражением отважной обречённости смотрит в дуло охотничьего ружья лесной хищник. Помнила Анна, как за столиком в кафе примеряла его очки, которые почему-то оказались без диоптрий. Помнила и перелёт Новосибирск – Мирный. В самолёте они почему-то снова оказались рядом, и она, время от времени засыпая, по нечаянности роняла голову на его твёрдое плечо. Тогда бледные щёки Незабудки заливала краска забавного мальчишеского смущения. Несмотря на обильную выпивку, Анна помнила многое, но имя Незабудки, к своему великому стыду, никак не могла припомнить. В ожидании посадки на рейс они провели в кафе не менее трёх часов. В самом деле, не может же быть такого, чтобы Незабудка

– Водку в Новосибе купил?

– Да. В аэропорту.

– Широкий ты. Фартовый. Водка в кафе дороже, чем в магазине, но ты денег не считаешь.

– Считаю. И ты, эс эс, мне должен без пятидесяти копеек червонец.

– Девять пятьдесят я тебе должен, не червонец! И не называй старого чекиста как попало. Ишь, придумал погоняло.

– Сегодня четверг. Завтра пятница. А в субботу, ровно в девятнадцать часов, не забудь!

– Вот в субботу я и отыграюсь.

– Посмотрим!

Преодолевая очередной мучительный приступ дурноты, Анна старалась не смотреть в лица собеседников. Каждая фраза, произнесённая молодым или стариком, вонзалась в её изболевшуюся голову раскалённым шилом. А тут ещё гнус и этот запах, вызывающий мучительный чих, вышибающий из глаз постыдную слезу. Отчихавшись и утерев слёзы, прозревшая Анна обнаружила перед своим носом откупоренную поллитровку со знакомой этикеткой.

– Why is this?[65] – брякнула она.

– Ну? – отозвался Незабудка.

Анна смутилась. Дожив до тридцати двух лет, она никогда и ни перед кем не оправдывалась. Однако как не стушеваться, когда из-за стёкол фальшивых очков на тебя так внимательно и бесстрастно смотрят глаза снежного волка?

– Да я… да меня, собственно, просто укачало. Никогда не приходилось ездить на таких вот автобусах. Да разве это дорога? Колея какая-то. Ухаб на ухабе. Неудивительно, что автобус сломался.

– Этот автобус не может сломаться, потому что и без того хронически не исправен, – проговорил дед и сам же рассмеялся собственной шутке.

– Не хочешь? Тогда я сам, – проговорил Незабудка.

Отпив примерно треть, Незабудка протянул бутылку Анне.

– Опохмелитесь, и вам похорошеет. – Он поднёс горлышко бутылки к губам Анны. – Ну! Эй, да всё-то не пей. Деду оставь!

– Я привык жить в условиях сухого закона, – вставил свои пять копеек дед.

– Не хочешь? Ну-ну…

Анна и старик молча смотрели, как Незабудка выливает остатки водки – едва ли не половину бутылки – на дорогу, под заднее правое колесо автобуса.

– Это он жертву духам тундры приносит, – пояснил старик. – До Ч. ещё шестьдесят километров. Так вот он духов тундры угощает, чтобы помогли нам добраться. Верно, Георгий?

– Это тундра?!! Wow!!!

Громкий голос и порывистый жест Анны привлекли внимание бродивших вокруг автобуса пассажиров. Кто-то рассмеялся.

– Конечно, тундра. – Старик ласково улыбнулся.

– Лесотундра, – поправил Незабудка-Георгий.

– Вот молодёжь всё знает. Молодёжи через очки виднее. К тому же наш Георгий настоящий якут, и мало того, наш Георгий высшее образование имеет.

– Какое? – Анна уставилась на старика прояснившимся взглядом.

Личность как личность. Даже не слишком-то противная или, точнее, даже приятная, чем-то даже на отца Анны похожая. Под кепкой ёжик седых волос. Под носом аккуратно остриженные усы. Подбородок чисто выбрит. Одет опрятно. Ничем не пахнет.

Анна прикрыла рукой рот.

– Просто я боюсь летать, – проговорила она, жестоко смущаясь. – А тут ещё эта гарь… И бензином ужасно воняет.

Мимо них к распахнутой двери автобуса тянулись пассажиры.

– Ты бы прикрыл дверь, Дмитрий! Мошка налетит! – сказал один из них.

– Не волнуйся, Коля! С нами москвичка, а от неё так разит перегаром, что никакой репеллент не нужен, – рассмеялся другой.

Старик галантно подсадил её в автобус. Незабудка-Георгий топтался тут же рядом, но мужской галантности не демонстрировал. Наоборот. Затолкал кулаки в карманы брюк и стоял так, чадя сигареткой на стёкла фальшивых очков, всем своим видом показывая, что считает Анну вполне самодостаточной, взрослой и сильной особой, могущей самостоятельно забраться в автобус.

Старик же, умащиваясь рядом с ней на жестком сиденье, как бы между делом, поинтересовался:

– Я слышал, вы по делам сюда, в командировку.

– Да, – нехотя ответила опохмелённая Анна.

– В трест, – кивнул старик. – Больше ведь некуда. Вы же не геолог.

– Не геолог, – кивнула Анна.

– В Ч. развлечений никаких. Ну, разве что клуб. Но там и кино не каждый день. А поселковая самодеятельность вам, привыкшей к столичным театрам, будет неинтересна.

– Will not be[66], – кивнула Анна.

– В таком случае я накарябаю вам свой адресок. Да он простой: посёлок Ч., улица Чернышевского, дом один.

– Да вы не беспокойтесь. У меня дела. Всё время буду занята.

– Ну, може, вопросы какие-нибудь возникнут или вечерок захотите скоротать. Кстати, мы с женой и комнату готовы сдать задёшево. Со столом. У нас в Ч. общепит никудышный, но люди гостеприимные. Да и питаемся-то мы от даров природы, доставляемых ею бесплатно. Так что стол у нас практически даровой. Живём, как при коммунизме, но при этом не какие-нибудь совсем уж замшелые. По субботам мы пульку расписываем.

– Что?

– Пульку. Преферанс.

– В Ч.?! Преферанс?!

– А что такого? Перепись показала, что в Якутской АССР самый большой процент людей с высшим образованием. Только перепись была давно, тогда я был намного моложе, чем сейчас.

– Well, I do not know[67]…

– Да чего там не знать? И Георгий у нас бывает каждую субботу. Он холостой-неженатый. Ты не смотри на то, что он не галантен. Одичаешь в нашей глуши. Невесты тут для него не сыскать.

– Привередливый?

– Не-е-ет! Ты не смотри на то, что у него очки с простыми стёклами. Ведь заметила, да? Заметила! Это он чудакует для солидности. Смолоду как попадёшь в большие начальники, так надо же соответствовать и невесту себе под стать искать.

– А может быть, я замужем…

– Вы? О нет! Уж в этом-то я понимаю – недаром жизнь прожил. Так я вам адресок накарябаю? Или запомните, он простой: посёлок Ч., улица Чернышевского, дом 1. На доме нашем номерка нет, отвалился, но вы и так найдёте. Это коттедж под зелёной крышей.

– Коттедж?

– Безусловно. Но если всё-таки заблудитесь, то просто спросите у любого, где живёт Архиереев, и вам укажут.

– Who? How?[68]

– Архиереев, – хором подтвердило ей несколько заинтересованных их беседой голосов.

– Неприличная фамилия и потому запоминающаяся, – проговорил где-то совсем рядом Незабудка-Георгий.

Голос его выделялся среди прочих командирской твёрдостью интонаций. Изумившись, Анна увидела в глазах старика по-детски искреннюю надежду, что зацепил он таки её словцом заграничным, буржуйским, что явится она хоть через забор подивиться на его «коттедж». Поймала Анна и льдистый взгляд Незабудки-Георгия, что плавал в смрадном, задымлённом пространстве, то исчезая, то появляясь, как улыбка Чеширского кота.

– Ехать-то ещё далеко, – устало пробормотала Анна. – Позвольте мне уснуть.

– Да что там! Позволяю!

И старик снова в который уже раз воткнул свой острый локоть в мягкий левый бок Анны, но та, смущённая новыми впечатлениями, даже не пикнула.

А автобус всё катил и катил, переваливаясь с ухаба на ухаб, как лодочка на морских волнах. Время от времени водитель прижимался к

– Ты, Анна, на всякие глупости не отвлекайся. Ступай прямо к Байбакову, и он тебе Гамлета в пять секунд отыщет. Якутия большая, но мирок там тесный. Каждый человечек наперечет. Леса, болота, вечная мерзлота. Звери в лесах не пуганные и числом не считанные, но каждый человечек на виду. Гамлет горяч. Увлёкся рыбалкой и охотой. Забыл дорогу на переговорный пункт. Но это временно. Увидит тебя – сразу вспомнит и катания на кабриолете по Ленинградскому шоссе, и Елисеевский ваш гастроном.

А потом ей явился огромный, порыжелый от старости, седомордый медведь. Нет-нет, до этого сна Анне Канкасовой было невдомёк, что на старости лет тёмно-бурый медвежий мех становится рыжим. Анна Канкасова и не думала, и знать ничего не хотела ни о каких медведях. Не было у Анны к медведям никакого интереса. Этот же медведь просто смотрел на Анну по-человечески умными глазами, словно прикидывая, на что такая может ему сгодиться. А потом просто ушел в чащу, по-видимому, решив, что такая вот Анна ни на что ему не нужна. Анне же вспомнился сот Татьяны из «Евгения Онегина». Ах, к чему это всё?

Глава 7

Новая Офелия

Оказавшись в Ч., Анна всё сделала в соответствии с инструкций, полученной ею в Москве от дяди Цейхмистера. Во-первых она сообщила водителю автобуса о своём желании встретиться с руководителем треста «Вилюйгэсстрой» товарищем Байбаковым. Водитель, конечно, вытаращил глаза, но до конторы треста её подбросил. Таким образом Анна убила сразу двух зайцев. Во-первых, ей не пришлось блуждать по незнакомому городку с увесистым чемоданом в руке. Во-вторых, без труда удалось отвязаться от Георгия и его странного приятеля-старика с неприличной фамилией.

Вид и воздух Ч. не вполне соответствовали её ожиданиям: ни лесной, хвойной свежести, ни грязных мостовых она не обнаружила. Ч. встретил её прямыми и чистыми улицами. Но таёжный воздух, которому полагалось быть свежим, имел ощутимый и неприятный привкус гари. Здание же конторы Велюйгэсстроя оказалось совершенно невразумительным щитовым двухэтажным бараком. Впрочем, такими были большинство зданий в Ч. Водитель помог ей выгрузить из автобуса чемодан, открыл перед ней дверь, и Анна ступила на крашенные рыжей масляной краской половицы.

– Это к товарищу Байбакову, из Москвы, – бросил водитель подвернувшейся им навстречу женщине и исчез.

– Здравствуйте, – сказала незнакомая женщина, принимая из рук Анны чемодан. – Кабинет товарища Байбакова прямо по коридору и налево. Что ж вы так? Как снег на голову. Из самой Москвы и без предупреждения.

* * *

Внешность товарища Байбакова полностью соответствовала его фамилии. Плотный и быстрый, с густой копной рыжеватых, почти без седины, волос, с цепким, как репей, взглядом и мощными подвижными челюстями, он первым делом отправил полагающегося ему по должности водителя отдыхать к семье, заверив Анну, сам отлично справится с тентованным уазиком. При первом же приветствии и вручении верительной грамоты в виде командировочного удостоверения, подписанного самим товарищем Цейхмистером, Анна отметила его мужской интерес. В самом деле, Байбаков пожаловался Анне на оторванность от проживающей в Иркутске семьи, однообразие трудовых будней и как следствие этого всего, практически полное одиночество и скуку.

– Правда, работа у меня интересная и ответственная, – добавил товарищ Байбаков, подмигивая игриво и некстати. – Вот и вы приехали. Наверное, с инспекцией? Авторский надзор за реализацией проекта? Скажу сразу: отдел рабочего проектирования у нас очень сильный. Группа товарищей из «Гидропроекта» работает на совесть. Буквально в каждую щель суют свои… Впрочем, не важно, что суют, но очень внимательные и ответственные товарищи… А вы к нам тоже в разрезе авторского надзора прибыли? – повторил он с нажимом.

Потом он говорил что-то ещё. Много говорил, сыпал техническими терминами и аббревиатурами. Анна, стараясь изображать интерес, разглядывала его рабочий кабинет с портретами двух Ильичей, вымпелами и грамотами в рамках. На отдельном столе в углу кабинета она обнаружила выполненный в масштабе макет Вилюйской ГЭС. Анна приблизилась. Рассматривать макет было действительно интересно.

– Нравится? Впечатляет? – И без того возбуждённый, товарищ Байбаков ещё более оживился. – А вот мы с вами поедем на смотровую площадку. Не смотрите на часы! Уже седьмой час, но в это время года у нас не темнеет, и со смотровой площадки вы сможете увидеть буквально всё, что есть на этом макете. Ах, что же это я! Вы же голодны. Не беда! По дороге на смотровую мы заедем в «Подснежник».

* * *

«Подснежник» оказался вполне приличным чистеньким кафе: столики под бумажными скатертями, алюминиевые приборы, посуда из толстостенного фаянса, в салфетнице всего лишь три салфетки, атмосфера наполнена тяжёлым ароматом тушеной капусты, за соседними столиками – никого. Словом, то, что надо для не ко времени проголодавшегося советского человека. Анна выбрала столик у окна. Ослепительно молодая официантка подала меню. Её бледнолицые товарки выглядывали из-за ширмочки, скрывавшей выход из обеденного зала на кухню. Их глаза блестели любопытством.

– Вы только не подумайте, что ради меня из кафе выставили всех посетителей, – проговорил товарищ Байбаков, когда официантка удалилась за ширму.

– Я не думаю. Слишком устала, – вяло отозвалась Анна.

Весь ассортимент кафе «Подснежник» умещался на двух страничках. Анна вертела меню так и эдак, но обнаружить алкогольных напитков или хотя бы пива ей не удалось. Анна поглядывала на товарища Байбакова, раздумывая, стоит ли при таком первом и официальном знакомстве спросить водки, без которой ни одна официальная встреча ответственных товарищей не обходилась. Ответственный товарищ! Это о ней-то! Ишь, как товарищ Байбаков её рассматривает! При высокой должности, с личным водителем и уазиком, а ведёт себя ровно так же, как пассажиры рейсового автобуса. Птицу-жар-птицу из Москвы узрел, в растрёпанной причёске и с бодуна. Сколько времени ей удастся выдавать себя за гоголевского ревизора и каким станет разоблачение: вот что по-настоящему любопытно, а не её московский вид и растрепавшаяся в долгой дороге причёска.

Товарищ Байбаков толковал что-то о дорожной усталости, о долге хозяина и прочих пустяках. Анна смиренно глазела на пустынную улицу за окном, пересчитывая редких прохожих. Вот пробежала стайка детишек. Прошли две женщины с хозяйственными сумками, пронёсся велосипедист, прогрохотал, вздымая клубы пыли мотоцикл «Урал» с коляской. А вот шныряет без дела какой-то очкастый фраер. Таращится по сторонам, словно дожидается кого-то. Очертания фигуры и повадка смутно знакомы, будто Анна уже видела его раньше. Странно, что

– Wow! Да это Георгий… – вырвалось у Анны.

Товарищ Байбаков встрепенулся, глянул за окно.

– Да, это Жора. Наш ветеринарный врач. Благосостояние строителей и эксплуатационников ГЭС растёт. Помимо необходимой домашней скотины – птицы, коров, лошадей – стали появляться и декоративные домашние животные, попугайчики, породистые собаки. Всем необходима вакцинация. На ветеринарном пункте нет отбоя от посетителей. А вы в каком разрезе нашим Георгием интересуетесь?

– Как в каком? – опомнилась Анна. – Мы вместе летели в самолёте, а потом ехали на автобусе…

– И что? – товарищ Байбаков так вцепился в Анну взглядом, что ни улизнуть ни глаз отвести.

Он искал подвох. Ждал: вот сейчас Анна солжёт.

– Скажу правду. Честно. У меня и в Москве есть знакомые ветеринарные врачи.

– И что?

– А то! Ветеринарные врачи одинаково много пьют, будь то в Москве или в Якутии.

Товарищ Байбаков опустил глаза. Разгладил ладонями скатерть. Придал лицу выражение смущённой растерянности.

– Ваша правда. Есть ещё у нас отдельные упущения в воспитательной работе. Есть и явные провалы. Я не о Георгии Лотисе, нет. Я о его жене.

– Не думала, что он женат!

– А он и не женат. Жена его сбежала. Не выдержала трудностей социалистического строительства.

– Печально…

– Из рук вон! Развод супругов, разрушение ячейки общества – грубый провал в нашей воспитательной работе.

Анна сочувственно кивала, всем своим видом выражая полнейшую солидарность с воззрениями товарища Байбакова, а тот продолжал:

– С другой стороны, характер у Георгия далеко не сахар. Прямо скажу: тяжёлый у него характер. Да и как может быть иначе? Он из многодетной семьи. Тяжёлое детство. Отца не помнит. Да он совсем молодой ещё человек. Лет на семь моложе вас.

– А сколько мне лет? – внезапно для самой себя выпалила Анна.

Товарищ Байбаков хоть и смутился её вопросом, но воспитательную работу по очернению ветеринарного врача Георгия продолжил:

– Честно: после бегства жены Георгий допустил аморальное поведение…

Похоже, товарищ Байбаков любит пороть правду. Вот он порет её, а маленькие его глазки тем временем запальчиво сверкают. Да он и ревнив, пожалуй! Так цветисто перечисляет «подвиги» какого-то безвестного ветеринара, будто тот герой битвы при Ватерлоо.

Официантка подала закуски: салат из овощей и масляную, тонко нарезанную рыбу в кольцах репчатого лука. Анна вздохнула:

– Пива бы кружку…

Официантка вспыхнула. Робко глянула на товарища Байбакова.

– Пива не держим… «сухой закон» у нас, – робко произнесла она.

– Да! У нас с этим строго. Если застанут пьяным – тут же в Мирный, на самолёт и… в Россию.

– Тут же? В Россию? Такое наказание?

Анна схватила салфетку, прикрыла ею лицо, оставив на виду глаза и гладкий лоб. Официантка поймала падающую салфетницу, но при этом неловко сдёрнула со стола скатерть. Тарелки и приборы полетели на пол, обнажилась обшарпанная столешница. Из-за ширмы ей на помощь кинулись подруги. Товарищ Байбаков гудел, как высокомощный трансформатор под нагрузкой.

– Конечно, наказание! За нарушение правил Севера полагается самое строгое наказание! Но из любого правила бывают исключения. Известно ли вам что такое северное сияние?

И товарищ Байбаков подмигнул официанткам. Увлечённый собой, он не заметил, как трясутся плечи Анны, как увлажнились её глаза.

Усилиями целого коллектива официанток status quo на их столике вскоре было восстановлено. И даже более того. В дополнение к закускам явилась бутылка краснодарского игристого вина и небольшой графинчик.

– Спирт, – усмехнулась Анна.

– А вы догадались? Догадливая! – Глазки товарища Байбакова задорно блеснули.

– Помимо привлекательной внешности и прочих несомненных дарований Анна Евгеньевна Канкасова умеет визуально отличить чистый спирт от разведённого, – весело молвила Анна.

– Ого!.. Откуда такой опыт? – Окрылённый успехом, товарищ Байбаков с удовольствием ей подыгрывал.

– Моя мама была военврачом. Прошла всю войну. Успела передать опыт.

– В таком случае «северное сияние» придётся вам по вкусу.

– Не рановато ли предлагать даме чистый спирт? Разве бал Сатаны уже закончен? – проговорила Анна, впрочем, не надеясь, что её намёк будет понят, а остроумие оценено.

Потом Анна наблюдала, как товарищ Байбаков разбавляет спирт шипучкой в соотношении один к четырём. И не только это. Анна посматривала за окно, где на противоположной стороне пустой и пыльной поселковой улицы, как маяк на прибрежной скале, всё ещё торчал ветеринарный врач Георгий Лотис. С такой дистанции меру его трезвости оценить не представлялось возможным, потому что своих волшебных очков он не снимал.

Первый бокал «северного сияния» лег на грудь под благодатную закуску из строганины, после чего незамедлительно были поданы горячие блюда.

– Обратите внимание на овощи, – проговорил товарищ Байбаков. – Всё местного производства, включая огурцы и томаты. А мясо – не говядина! Это лосятина. Вы такую не пробовали.

– Напротив. Пробовала. Мой отец и товарищ Цейхмистер – завзятые охотники. Мясо лося и кабана – обычная для меня пища, а вот медвежатина…

– О! По части медвежатины наши эвенки – большие специалисты. Тот не мужчина, кто не убил медведя и не напился его крови! Среди героев-основателей Ч. есть Осип Поводырёв. Товарищ Цейхмистер не рассказывал вам о нём? Так вот…

– В таком случае я сродни эвенкам – люблю медвежатину!

Наконец-то ей удалось осадить товарища Байбакова! Руководитель «Вилюйгэсстроя» ненадолго умолк, сосредоточив своё внимание на напитках. На этот раз соотношение спирта и шипучки составило один к трём. Они опустошали свои фужеры под пристальным наблюдением ветеринарного врача, так и не покинувшего свой пост на противоположной стороне улицы. Взгляд Георгия, несколько затушеванный стёклами очков, был тем не менее так пронзителен, что товарищ Байбаков лично и с большой энергией задёрнул несвежую тюль, являвшуюся не самой лучшей частью интерьера кафе. Действительно, занавески скорее портили, чем украшали огромные оконные проёмы кафе «Подснежник», зато бдительный ветеринарный врач исчез из вида.

Ах, Анне бы сознаться, выдать ему «на гора» реальные цели своего прибытия в посёлок Ч., однако не подвластная похмелью интуиция заставила её промолчать. Товарищ же Байбаков, между тем уже отдавал должное горячим блюдам. Анна лениво ковырялась в своей тарелке, не желая портить ощущения от «северного сияния» сомнительного качества закуской.

– Где вы остановились? – между делом поинтересовался Байбаков.

– Да, собственно, нигде…

– Руководство «Вилюйгэсстроя» может оказать поддержку и в этом вопросе! – торжественно и с умножившимся энтузиазмом провозгласил хозяин положения, откладывая с сторону столовые приборы.

Его тарелка опустела, зато лицо украсилось румянцем сытости.

– Вероятно, здесь есть какая-нибудь гостиница… – осторожно проговорила Анна.

Сейчас он объявит наименование лучшей в мире гостиницы, и она, сославшись на усталость после дальней дороги, отправится туда. А завтра…

– Как же быть? – Растерянная Анна уронила вилку.

Сейчас он пригласит к себе на квартиру? Анна лихорадочно искала повод для отказа. Ах, как бы ей сейчас пригодился бдительный ветеринар! Она даже отодвинула в сторону тюль, но Георгия на противоположной стороне улицы не оказалось.

– Бывает, к нам приезжают высокопоставленные, как вы, товарищи. В таких случаях мы их расселяем на частном секторе. Разумеется, хозяев выбираем из числа самых достойных, надёжных и передовых, каких в Ч. немало. Да-да, здесь многие сдают жильё, комнаты, весьма благоустроенные. По местным меркам, разумеется. Но отдельную квартиру вам не удастся снять. Свободного жилья у нас нет. Все ресурсы брошены на строительство ГЭС-3. Вы, скорее всего, осведомлены… Товарищ Цейхмистер проинформировал вас…

Товарищ Байбаков выжидательно уставился на Анну, надеясь, по-видимому, что именно сейчас она откроет ему цели своей командировки.

– Мне уже предложили… – рассеянно проговорила та, с досадной неотступностью думая о запропавшем куда-то ветеринарном враче.

– Кто же такой быстрый? – насторожился товарищ Байбаков.

– Некий Попов…

– Попов? Что-то не припоминаю. Он назвал адрес?

– Конечно. Улица Чернышевского, дом 1. Этот Попов – приятель Георгия, ветеринарного врача.

Недоумение прочертило на лбу товарища Байбакова три глубокие вертикальные борозды. Он глянул за занавески, желая узнать, там ли ещё Георгий. Отсутствие последнего умножило недоумение руководителя «Вилюйгэсстроя».

– Не припоминаю я никакого Попова, – пробормотал он.

– Ну как же! Старый такой и въедливый человек. Фамилия у него действительно неприличная…

– Попов – неприличная фамилия?

Казалось, изумлению товарища Байбакова нет предела.

– Ну, может, и не Попов… – Анна смутилась, припоминая. – Они, помнится, толковали о преферансе…

Товарищ Байбаков внезапно и очень громко икнул, потребовал воды, выпил два стакана, кашляя и отфыркиваясь, потом долго, колыхаясь всем телом, хохотал, ввергнув в смущение не только Анну, но и всю стайку официанток.

– Архиереев… – отсмеявшись, произнёс он. – Савва Архиереев действительно живёт вместе со своей старухой в коттедже в начале улицы Чернышевского. Вы член партии?

– Нет.

– В таком случае комсомолка. – Товарищ Байбаков снова подмигнул ей, по-видимому, совершенно забыв, как несколько минут назад соотносил её лета с возрастом Георгия.

– Нет. Выбыла по возрасту.

– Вы? Вот уж не подумал бы. В любом случае притча о неприличной фамилии имеет прямое отношение к Савве Силантьевичу Архиерееву. Человек он надёжный, заслуживающий доверия. Лучшей квартиры вам не сыскать.

* * *

Товарищеский ужин закончился без нарушения приличий. Однако после последнего бокала «северного сияния» (соотношения спирта и шипучки один к одному) товарищ Байбаков перешёл на «ты».

Затем, лучезарный в своей галантности, товарищ Байбаков поднялся с места, неловко уронив при этом стул.

– Итак, программа ближайшего часа: сначала смотровая площадка, потом улица Чернышевского, дом N, потом отдых! – объявил он.

* * *

Усаживаясь на пассажирское сиденье уазика, Анна до последнего надеялась, что товарищ Байбаков вызовет водителя, однако этого не случилось.

– Вообще-то я никогда не сажусь за руль пьяным, – проговорил товарищ Байбаков, заводя мотор. – Но надо же давать отдых трудовым людям. Мой шофёр – трудовой человек. Настоящий стахановец.

Анна кивнула, соглашаясь. Почему-то взбудораженная «северным синием» интуиция советовала ей не информировать товарища Байбакова об истинных целях своего приезда. Они летели по непривычно пустынным улицам посёлка Ч., и под колёса им не подвернулось ни одной кошки, ни одной самой разнесчастной курицы. Золотые часики на руке Анны показывали двадцать один час тридцать минут. Прозрачная голубизна белой ночи украсилась бледно-розовым закатом. Анна не раз бывала в Ленинграде, белая ночь ей не в новинку, но вид пологих склонов заросших чахлой тайгой сопок, зеркальная гладь водохранилища подпираемая подковой плотины, прозрачный, с запахом дымка воздух прогнали из её тела усталость.

Смотровая площадка – дощатый помост на обрывистом краю сопки. Вниз, пронзая заросли колючих кустов, спускается, изгибаясь, лестница. Мириады ступеней, деревянные перила. И ширь бесконечная. И бледное небо. И бесконечная зелень тайги с редкими пятнами ранней рыжины. В зарослях какая-то возня. Существо намного крупнее собаки, но меньше коровы зачем-то лезет под настил смотровой площадки, умащивается там, замирает. На миг Анне показалось, что она видит странно элегантный на фоне местного антуража кожаный пиджак ветеринарного врача Георгия. Однако, поразмыслив, она пришла к заключению, что видение это – всего лишь морок, последствие употребления «северного сияния», а под настил площадки забралась крупная кошка из местных – пациентка ветеринарного врача Георгия.

– Кыс-кыс-кыс, – растерянно произнесла Анна. – Cute pussy…

Нет, всё же она очень устала. Ей пора на улицу Чернышевского, в «коттедж» человека с неприличной фамилией, на покой. Но товарищ Байбаков так увлечён зрелищем собственного творения, что ему уж не до ритуалов гостеприимства и усталость гостьи ему нипочём.

– Вот это наша плотина! Ну как тебе? Впечатляет? – кричит он.

– Wow…

– Что-то у тебя скучный голосок, а между тем перед тобой уникальное гидротехническое сооружение. Первая ГЭС на вечной мерзлоте! Каменно-набросная плотина Вилюйской ГЭС с грунтовым экраном – классический образец плотины такого типа. Длина по гребню – шестьсот метров, ширина около девяти метров, ширина по основанию в максимальном сечении – триста тридцать три метра. В строительстве применено новшество: впервые переходная зона под экраном плотины выполнена в виде двухслойного дроблёного фильтра из щебня. Но дело не только в уникальности этого гидротехнического сооружения. Дело в самой земле. Посмотри, перед тобой Земля Олонхо со всеми её алмазами. Для того и строили эту ГЭС, чтобы отобрать у векового камня и вечной мерзлоты алмазы… Ты слушаешь меня, милая? Интересно?

– О да! Про экран из щебня – это очень интересно! By the way, про фракции щебня мне кое-что известно. Я даже помогала делать научную работу по этой части. Не только переписывала, но и вникала.

– Тогда об экране подробнее. Он не из щебня, милая. Экран выполнен из щебенисто-древесных суглинков, являющихся продуктом морозного выветривания долеритов. В данном случае наш выбор был ограничен – других, более подходящих, грунтов для экрана в районе строительства нет. Разумеется, пригодность такого грунта для возведения экрана и его гидротехнические характеристики были установлены обширными полевыми и лабораторными исследованиями. Но, кажется, я увлёкся техническими деталями. Тебе не холодно, милая? Если не устала, можно спуститься по этой лестнице к плотине. Я, старик, болтаю без умолку, не даю и слова вставить, а самому-то интересно, как там у вас, в Москве, как работает «Гидропроект». Мой интерес непраздный. Инженеры «Гидропроекта» стояли у колыбели этого вот сооружения.

– Сергей Никифорович, мне неловко…

– Отчего, милая? Высоты боишься? Высота впечатляет! Тебе, москвичке, непривычно.

Товарищ Байбаков говорил, а Анна ёрзала. По ногам сверху вниз сбегали стайки щекотных мурашек. Кожа горела. Нет, у обыкновенной кошки не может быть такого щекотного взгляда.

– Завидная красавица-дочка у товарища Цейхмистера. – Последний возглас товарища Байбакова попал в унисон со странными ощущениями Анны.

– Говорю же вам, товарищ Цейхмистер мне не отец. Клавдий Васильевич друг моего отца. Евгений Викторович Канкасов, не слышали? – Анна старалась говорить громко, чтобы сидящая под настилом «кошка» могла разобрать каждое её слово.

– Слышал. Товарищ Канкасов – выдающийся гидростроитель. Он не из Иркутска?

– Мой папа – москвич. Коренной. В Москве родился. В Москве женился. В Москве всю жизнь безвыездно прожил.

– Какой же он в таком случае гидростроитель?

– А он и не гидростроитель… Послушайте, мне неловко. Под этой площадкой кто-то сидит. Между досками щели. I’m wearing a skirt[69]. Кто-то заглядывает мне под юбку.

– Где? Здесь?

Товарищ Байбаков несколько раз топнул по доскам настила. Потом приложил палец к губам, призывая Анну соблюдать тишину. Потом ещё раз притопнул.

– Я к тому, что зверья здесь больше, чем людей, но Ч. уже довольно большой и благоустроенный посёлок. Медведи заходят сюда редко и в основном весной, в апреле – мае, когда оголодают. Остального же зверья нам не резон бояться. Разве что волки… Однако последний раз волков видели недалеко от оставленного посёлка Амакинской экспедиции. Но это не здесь, а в двадцати километрах от устья вверх по Малой Ботуобии. Хотя, в общем-то, близко. А сейчас, в июле, ну кто там может сидеть? Хорёк, норка, соболь, белка? – Товарищ Байбаков игриво стрельнул глазами, шмыгнул носом и расхохотался.

– Животное было крупным, но меньше коровы и проворней. Возможно, действительно медведь, – поспешно возразила Анна.

– Так-таки медведь? – ответил товарищ Байбаков, превозмогая хохот. – Я бы мог ещё поверить в росомаху, но в этой части Якутии они не водятся. Кстати! Как насчёт охоты? Может быть, рыбалка? Если не ошибаюсь, в командировочном удостоверении указано, что ты к нам на пару недель забралась? Послушай, Анна! Ты грустишь. Ну не танцевать же мне при моих годах и чинах перед тобой! А как по-другому тебя развеселить – не ведаю.

– Хотите, честно скажу?

– Жду не дождусь.

– Я боюсь летать.

– Верю. Я тоже когда-то боялся, а потом…

– А потому я начала ещё в Москве, а продолжила в Новосибирске.

– Уяснил. Помогло?

– Да. Всю дорогу до Мирного проспала. Но потом ещё в автобусе было дело…

Товарищ Байбаков рассмеялся пуще прежнего.

– Помнишь, как говорил герой в фильме «Кавказская пленница»? – утирая слёзы, проговорил он. – «С этого места поподробнее». Так?

Анна и не пыталась делать вид, будто ей весело или хотя бы забавно. Её приятное, крупное открытое личико выражало откровенную скуку, в то время как товарищ Байбаков привык, по меньшей мере, к заинтересованным и внимательным взглядам.

– Да какие там подробности! Пьеска. Шекспировщина. Бытовая трагедия и не более того…

– Если дочь нашего дорогого товарища Цейхмистера прибыла в Ч. с каким-либо важным поручением…

– О боже! Говорю вам: я не Цейхмистерова дочь! Мой отец – Евгений Канкасов, и он вовсе не гидролог. Он – старший товаровед Елисеевского гастронома.

Товарищ Байбаков просел. Он молчал несколько минут, даже глазки огненные и влажные прикрыл ладонью.

– Пожалуй, твой папа – очень важный человек, со связями… – пробормотал он после продолжительной паузы.

– And?

Это «and» было слишком уж смелым. Товарищ Байбаков шумно задышал и вспомнил наконец, что на сотню километров окрест он самый крупный руководитель.

– Милая, я буквально извиваюсь и стелюсь перед тобой, потому что ты красивая женщина. Но! Мы оба при этом ещё и на работе. Неужели ты скажешь мне, что проделала шесть тысяч километров на перекладных только для того, чтобы предъявить командировочное удостоверение, подписанное Клавдием Васильевичем и нахамить?

– Чего вы хотите? Ах, misfortune…

– Я хочу знать программу твоей командировки. Что это: проверка в рамках авторского надзора, стажировка или что-то ещё? А что до товароведов, пусть даже и старших, то я весь наш районный ОРС вот где держу!..

Воздетый кулак товарища Байбакова произвёл на Анну слабое впечатление.

– Что-то ещё… – ответила она, рассеянно прислушиваясь.

Под смотровой площадкой что-то завозилось и тут же по склону ниже затрещали кусты так, словно от смотровой площадки вниз к плотине покатился крупный валун. Анна вскинулась, скука мгновенно исчезла с её лица. Перегнувшись через ограждение, она принялась всматриваться в чахлые заросли ниже по склону.

– Вот опять! Я же говорила! – Оживление смыло с лица Анны скуку. – Медведь! Медведь! Говорю же вам, это медведь!

– Медведей ей подавай, – буркнул товарищ Байбаков. – Медведи тоже будут. Кто-то мне говорил, что близ оставленного поселка Амакинской экспедиции бродила медведица с двумя подростками. Ради твоего развлечения придётся снова взяться за ружьё…

Но Анна не слушала его – всё смотрела вниз, туда, где продолжали трещать и колыхаться кусты чапыжника. Перед ней простиралась бескрайняя сумрачная гряда пологих, поросших чахлым лесом холмов вокруг зеркальной глади водохранилища. Опоры высоковольтной линии, лента извилистой, теряющейся меж холмов дороги и сама плотина несколько скрашивали пустоту и дикость этих мест.

– Ах, где ж его искать… – вздохнув, пробормотала Анна.

Тем временем товарищ Байбаков разошёлся, как на партсобрании. Однако рассеянное внимание Анны ловило лишь обрывки фраз.

– Надо у Жорки спросить… он лучше меня ориентируется. Он из местных, на Амакинском посёлке рождённый. А про этого медведя забудь. Не медведь это, а какой-то местный оболтус. Испугался меня и дёрнул. Не стоит его искать. Тут таких полным-полно. Другое дело – ваша Москва! А Ленинград!..

И товарищ Байбаков принялся пространно излагать некоторые подробности своих командировок в обе столицы советской Родины. Анна или слушала вполуха, или не слушала вовсе. Её внимание было поглощено безлюдными лесистыми холмами. Она словно пыталась разглядеть меж стволов нечто потерянное, утраченное, но всё ещё желанное.

– Мне казалось, что в таком безлюдье найти человека проще простого, – рассеянно пробормотала она.

В ответ товарищ Байбаков возобновил скучный разговор о целях её командировки, об авторском надзоре и ещё о какой-то проектно-строительной дребедени. При этом он бегал вокруг Анны, топоча, как тяжеловоз, и засматривая ей в лицо. Губы Анны сложились в капризную гримасу.

– Что вы можете понять из моих целей! – вздохнула она. – I am Ophelia

– Как? – Товарищ Байбаков замер.

Анна обернулась, глянула на него прямо, памятуя о том, какое впечатление на мужчин производит вот такой вот прямой взгляд её зеленющих глаз.

– Офелия, – повторила она. – Я ищу своего Гамлета.

– Это из романа?

Товарищ Байбаков ухмыльнулся. Дурак-дураком. Анна скрыла раздражение, стараясь казаться невозмутимой.

– Скорее из пьесы. Но Гамлет Тер-Оганян вполне реальный человек. И он пропал. Understand[71]?

– Как не понять. В наших местах люди часто пропадают. Иногда бесследно. Вокруг болота, мерзлота, климат ужасный.

Анна всхлипнула. Товарищ Байбаков насторожился.

– Что с вами? – спросил он.

И тут-то Анна, поправ голос собственной интуиции – вот что делает с человеком усталость! – выложила всё. Сбивчивый и подробный её рассказ пестрел обилием персонажей и подробностями весёлой московской жизни. Товарищ Байбаков несколько раз останавливал её, расспрашивая о незначительных, казалось бы, подробностях. И Анна поясняла, не замечая, как приторная, почтительно-настороженная искусственная мина на лице её собеседника сменилась выражением весёлого изумления.

– Постой! – сказал он наконец, поднимая ладони в предостерегающем жесте. – Я сформулирую коротенькое резюме. Итак: ваш жених…

– Возлюбленный!..

– Пусть так, хотя мне не совсем понятно… имя его Гамлет Тер-Оганян, так?

– Конечно!..

– Отправился в наши края искать могилу своего отца.

– Верно!

– Он купил билет на самолёт и долетел до Мирного, откуда позвонил вам…

– No!!! Не мне. Своей матери, Гертруде Оганесовне Тер-Оганян… вернее, Цейхмистер! Тётя Гера замужем за вашим Цейхмистером.

– Пусть так! Товарищ Цейхмистер дал ему командировочное удостоверение…

– Не так! Дядя Клава назвал Гамлету фамилию своего старого товарища!

– Но я никакого Гамлета Тер-Оганяна никогда не видел.

– Разумеется. Ведь фамилию он назвал не вашу! Это какой-то старый товарищ дяди Клавы, который вместе с ним основал посёлок Ч.!

– Постой! Основатель поселка Ч. стоит сейчас перед тобой!

– Возможно. Но ведь были и другие основатели.

– Имя? Фамилия? Адрес? Кого он назвал?

– Откуда мне знать? Мы обсуждали это с Гамлетом на стадионе «Динамо» во время футбольного матча. Я не придала значения. Да и коньяк… Не запомнила. А на следующий день он улетел. Откуда мне было знать, что он вот так вот исчезнет? There is no war now.

– Не война, это верно… – эхом отозвался товарищ Байбаков.

Лицо его посерьёзнело. Он уставился на плотину ГЭС, будто совершенно потерял интерес к Анне.

– Понимаете, он пропал. Последний раз выходил на связь отсюда, из Ч. Он сказал своей матери Гертруде, что нашёл какую-то женщину. Имя у неё странное, archaic. Ещё он сказал, что скоро увидит могилу отца. Понимаете, дядя Клава… товарищ Цейхмистер, не отец Гамлета, а отчим. А отец Гамлета погиб где-то в этих местах… Или других местах, но на Севере… Ah, I’m confused… Гамлет пару месяцев не выходит на связь. Мне надо найти ту женщину, а через неё и Гамлета…

– И могилу его отца, – эхом отозвался очнувшийся от своих раздумий товарищ Байбаков.

– Да бог с ней, с могилой!

– В наших местах много безвестных могил, а вот людей не много. Клавдий Васильевич назвал тебе имя той женщины? Оно ведь где-то у тебя записано? Возможно, записная книжка в сумочке, а сумочка в машине.

– Ах нет! Не записано. Дядя Клава ничего мне не говорит. После того как тётя Гера заболела, он стал какой-то странный.

Анна потупилась. Внезапный порыв ветра окончательно растрепал её высокую причёску. Толстые пряди упали на лицо, и она пряталась за ними, как прячется за портьерой нашаливший и понимающий свою вину ребёнок.

– Командировочное удостоверение подписал, но имени не назвал? – набычился товарищ Байбаков.

Анна молчала.

– Сегодня четверг. Завтра пятница, а в понедельник надо бы послать телефонограмму в институт «Гидропроект» с запросом: работает ли в названном институте Анна Евгеньевна Канкасова.

Товарищ Байбаков ожидал покаяния, уговоров и мольбы, в ходе которых виноватая женщина обронит пару-тройку неосторожных, но искренних фраз. Но такого потока, половодья, цунами слёз товарищу Байбакову, опытнейшему таёжнику и гидростроителю, не доводилось видеть никогда. Головка Анны запрокинулась, рот приоткрылся, явив небу над Ч. белейший жемчуг зубов. Увлажнённая кожа щёк блестела. Пышные пряди, намокнув, сложились на лице в живописные узоры, напоминающие причудливую татуировку. Дыхание Анны пресекалось, грудь трепетала. Видимо, по этой причине и с целью облегчения дыхания она расстегнула верхние пуговицы яркой кримпленовой кофточки. Ах, как дрожали при этом её пальцы с поразительными продолговатыми и блестящими розовыми ногтями! В розоватой ложбинке между грудями товарищ Байбаков заметил крошечный золотой крестик. Какая пошлость!

Он попытался скрыть растерянность за строгими словами: «Товарищ Канкасова! Остановитесь! Так рыдать – это не наш метод». Или: «Товарищ Канкасова! Наши люди встречают любые испытания с сухими глазами, а вы ревёте, как грудной младенец».

– Не надо слать запросов дяде Клаве, – сквозь рыдания проговорила Анна.

– Почему это?

– Ах, не спрашивайте меня!

Она схватилась за горло, шагнула к товарищу Байбакову. Ещё миг – и он заключит впечатлительную москвичку в свои крепкие отеческие объятия. Впрочем, Анна внезапно отстранилась, выставив вперёд правую руку. Левой она прикрывала заплаканные глаза. Товарищ Байбаков, ловко перехватив её влажную ладонь, сжал её своею. Попытка Анны вызволить руку оказалась слишком вялой.

– Я вижу программу твоей командировки так, – проговорил воодушевлённый её податливостью руководитель «Вилюйгэсстроя». – Завтрашний день тебе лучше отдохнуть. А в субботу… Словом, есть здесь одна речка. Там неплохая рыбалка. Ты рыбу удить любишь?

– Река? Лодка? Палатка? Нет! К тому же мне надо найти ту женщину…

– Вертолёт, хороший домик на заимке, баня.

– Вы настаиваете?

– Советую! Раз уж судьба занесла в наши места… Кстати! На заимке живёт семья Осипа Поводырёва. Там у них целое хозяйство: огород, корова, олени. Олени приучены к седлу, так что возможна верховая прогулка по охотничьим тропам. Захочешь рыбу удить, там и рыбалка отличная. А уж авторский надзор – это начиная с понедельника. Как тебе такой план командировки?

Анна смотрела на него сквозь начавшие подсыхать пряди. Она не предпринимала попыток привести причёску в порядок, стояла перед ним, растрёпанная, в распахнувшейся кофточке, так стоят люди пасхальную всенощную – распахнутые объятия, распахнутая душа.

– I’m very tired[72], – внезапно произнесла она.

– И?..

– Улица Чернышевского, дом N. Коттедж товарища Попова.

– Архиереева.

– Да какая разница!

* * *

Дорогой товарищ Байбаков раздумчиво молчал, посматривая на растрёпанную и сонную Анну в зеркальце заднего вида. За окнами автомобиля проплывал однообразный сумеречный пейзаж – двухэтажные длинные бараки с одинаковыми прямоугольными окнами, крылечки под нависающими козырьками, кое-где заборы из необрезной доски. Ни тебе палисадников, ни уютных двориков, ни клумб с фонтанами. Зато помойки огромные, неопрятные. Дорога разбитая, ухабистая. Наконец, они оказались в районе одноэтажной застройки. За

Они подошли к высокому, доска к доске, забору, за которым возвышалась кровля дома. Калитку им открыла опрятная старуха, вооруженная подозрительностью и большим электрическим фонарём. Анну смутили суровое выражение её красивого, обрамлённого светлым платочком лица и умный, пронзительный, оценивающий взгляд. Товарищ Байбаков обменялся с ней несколькими бессодержательными фразами относительно чистоты предоставляемых апартаментов и качества постельного белья. При этом руководитель «Вилюйгэсстроя» поминутно именовал старуху «мамочкой». Старуха же, поминутно возражая товарищу Байбакову, тем не менее именовала его не иначе как «Серёженька». Бледные сумерки северной ночи позволили Анне оценила обстановку. «Коттедж Архиереева» представлял из себя довольно нелепое щитовое строение со множеством окон под шиферной замшелой крышей. Над покатым крыльцом светилось окошко мезонина. Некрашенные доски обшивки потемнели неравномерно, отчего строение приобрело причудливую пёстро-серую окраску.

– Вот, полюбуйся. Это один из первых домов в Ч. Постройки 1959 года. – Товарищ Байбаков жестом скорее экскурсовода, чем крепкого хозяйственника, сориентировал внимание Анны на объект северного зодчества. – Когда-то именно здесь квартировало всё местное начальство. Скажу вам больше, я и сам тут жил, но несколько позже, в 1961 году. В одной из комнат во-о-он то окно. Комната хорошая – восемь квадратных метров. По тем временам шикарное помещение.

– Одиннадцать, – возразила старуха. – А самым первым домом была лаборатория. Именно в ней сразу после завершения постройки собралось общее собрание геологов и строителей. Председательствовал технорук Цейхмистер. Помнишь такого, Серёженька? На том заседание и было принято решение назвать посёлок гидростроителей и энергетиков именем демократа Ч.

– С тех пор минуло всего двенадцать лет, а на Вилюе уже поднялась плотина, а в Ч. понастроено много домов: кафе, клуб, кварталы благоустроенного жилья. Но мы храним наши традиции, верно, мамочка?

– Верно. – Неулыбчивое лицо старухи озарилось улыбкой.

– Клуб? – рассеянно переспросила Анна. – Там показывают кино и устраивают вечеринки с танцами? А телефонный узел?

– Телефонный узел рядом с клубом, – ответила снова посерьёзневшея старуха. – А зачем вам переговорный пункт? Эх, молодёжь! Только приехала и тут же куда-то звонить. Наслаждайтесь разлукой, пока есть такая возможность!

– Клара Филипповна работала в культпросветотделе «Дальстроя», – пояснил, усмехаясь, товарищ Байбаков. – Ей многое известно про разлуки!

– «Дальстрой»? Что это? Ах, кажется, Гамлет что-то говорил об этом. Но «Дальстрой» – это не здесь…

– Похоже, у москвички нелады с географией, – сказала «мамочка».

– Странный дом, – заметила Анна. – Будто и не советский вовсе. Словно этот дом из рассказов Артура Конан-Дойла и мы не в Якутии, а где-нибудь в Йоркшире. И воздух такой же чистый, и пахнет вереском.

– Я не знаю, как пахнет вереск и не знакома ни с каким Артуром. А у нас на дворе пахнет выгребной ямой. Сколько раз говорила старику: разберись. А он день и ночь сидит в своём киоске, как приклеенный. Пенсии ему мало. Платы от постояльцев мало. Всю дорогу, всю жизнь денег ему мало… Ты паспорт показывать будешь или думаешь, что при товарище Байбакове паспорта можно не показывать? На это я тебе отвечу: как раз-таки при товарище Байбакове паспорт и надо показывать, потому что товарищ Байбаков – начальство. А что начальство подумает о моём старике, хозяине этого дома, если я при поселении паспорт не спрошу?

Так ворчала старуха, отгоняя от Анны слетевших на свет фонаря зудливых и жалящих насекомых. Анна достала из сумочки и протянула старухе паспорт.

– Ну-ка, Серёженька, подержи фонарь, а я пока выясню что к чему.

Старуха принялась листать её паспорт, особое внимание уделив страницам с пропиской и семейным положением. Товарищ Байбаков внимательно следил за каждым движением её бледных пальцев.

– Всё в порядке, Серёженька? – спросила наконец старуха.

Во взгляде её и улыбке мелькнуло ехидство, она отступила в сторону, освобождая дорогу к крыльцу Анне и товарищу Байбакову, тащившему её чемодан.

По дороге к крыльцу «мамочка» просветила её и относительно танцев в клубе, и относительно иных «интеллигентных» развлечений, заключавшихся в шахматной или карточной игре.

– В шахматы играет мой старик. Это по субботам, когда в гости к нам приходит ветеринарный врач. Ну а если приезжает Осип Поводырёв, мы расписываем пульку. Так и садимся втроём, хоть для преферанса лучше четыре игрока. Так что ты, милая, нам очень кстати.

– Я? Но я не умею играть в преферанс!

– Научим!

Дверь в отведённую ей комнату располагалось за лестницей, ведущей в комнату мезонина. Тесная, но чистая, с окошком в половину стены и кроватью под боком у белёной печки, комната чрезвычайно понравилась ей. Не обращая внимания на топтавшегося в дверях Байбакова, Анна упала на покрывало. Разбуженные ею кроватные пружины мелодично запели. Анна глубоко и с облегчением вздохнула. Запахи печного дымка и свежего печева не могли перебить аромата чистых наволочек, пахнущих зимней свежестью. За окном, выходящим, по-видимому, на задний двор, сквозь частую листву каких-то деревьев розовело небо. Северной ночью бывает так, что и не разобрать, когда закат, а когда уже рассвет. Глаза Анны закрывались, предполагая именно закат, а товарищ Байбаков всё не уходил. Анна слышала его дыхание, но не слышала шагов и возни. Наверное, её новый нечаянный поклонник всё ещё топчется в дверях комнатёнки, не решаясь зайти внутрь. Наверное, любуется ею, раскинувшейся на кровати. Наверное, тоже наслаждается ароматами пирогов с лёгким привкусом печного дымка – ароматами душевного покоя и семейного надёжного благополучия. Странное дело! В этих местах в разгар лета топят печи! Как уютно нежиться на скрипучей кровати под боком остывающей печки. Впрочем, полки вешать в эдаком месте, пожалуй, будет слишком шумно, неудобно и даже как-то неприлично. Анна улыбнулась собственным мыслям. Не беда, если завтра её обман раскроется. А он непременно раскроется, ведь товарищ Байбаков не так прост, как хочет казаться. Впрочем, он уже flirt, а это так приятно!

Снова скрип половиц. Музыка! Нет, не Гайдн. Радостный Моцарт аккомпанирует гудящему начальственному басу Байбакова и звонкому контральто хозяйки.

– Вы уж к ней повнимательней…

– Начальство из Москвы? Что-то не похоже. Слишком ветреная на вид.

– Я пока не понимаю причины… Проверка?

– Да разве она не сказала?

– Да уж много она наговорила всякого…

Товарищ Байбаков понизил голос до заговорщицкого шепота, и Анна могла слышать лишь обрывки фраз: «…выяснить истинную причину…», «…отсутствующая причина…», «… первопричина» и тому подобная скучная дребедень.

Анне следовало бы подняться, снять наконец туфли, распаковать чемодан, достать шёлковую, на удивление хозяевам, яркую пижаму и домашние туфли с помпонами из песцового меха. А потом… А потом не

Сквозь сон она слышала отдалённые голоса и скрип старых половиц. Как мило! В этом доме старые, скрипучие половицы! Какой-то новый персонаж, не старуха-хозяйка и не товарищ Байбаков, попирает их своими тяжёлыми шагами.

– Кто такая эта Анна Канкасова? – проговорила «мамочка». – Серёжа не знает, хоть у неё и паспорт, и командировочное удостоверение при себе.

– Это не Анна, это новая Офелия! – ответил гудящий бас товарища Байбакова.

– Офелия? Датская аристократка? Что за ерунда! Она русская до мозга костей. И на кой, спрашивается, ей сдался какой-то запропавший армянчик – это другой вопрос. Я-то был уверен, что он точно никому не нужен. Ну, побыл он тут и поехал дальше могилу отца искать, на всех своих родных обиженный.

Дальнейшего «бу-бу-бу» и «ба-ба-ба» Анна не разобрала. Убаюканная безмятежностью чужого ей дома, она крепко уснула.

Глава 8

Первожители города Ч. Часть вторая

На следующий день, пыльным и сухим утром начала августа на одной из центральных улиц посёлка энергетиков имени демократа Ч. у газетного киоска встретились два приятеля. Одному из них эта встреча показалась не вполне обычной. Действительно, пятница, середина дня, но время обеденного перерыва уже минуло. Советский труженик в это время обязан предаваться именно труду, а не фланировать, разряженный в пух и прах, в виду газетного киоска с неясными, но явно тунеядскими намерениями.

– Что делает в газетном киоске человек с неприличной фамилией? – привычно спросил Георгий.

– Человек с нормальной русской фамилией занимается своим делом – культурно-просветительской работой. А чем занимается его друг – ветеринарный врач?

– Ну.

– Это не ответ. Ветеринарный врач, как обычно, не в духе, хоть и нетрезв?

Старик Архиереев высунулся из оконца газетного киоска по плечи якобы для того, чтобы лучше рассмотреть и даже обнюхать Георгия. На самом же деле он не на приятеля своего смотрел, а оглядывал площадку перед зданием поселкового совета.

Георгий вздохнул. Отвернулся, закуривая.

– Я смотрю, ты слоняешься без дела туда-сюда, – продолжал Архиереев. – Несколько раз проходил мимо киоска. Нынче пятница, и в это время должен быть на работе. Так?

– Ну, – нехотя ответил Георгий.

– Тогда почему не на работе? Прогул? Тунеядство?

Георгий вздохнул.

– Что-то, кажется, запашок от тебя.

– Кажется – крестись.

– Грубо! Разве тебя в твоём ветеринарном институте не учили уважать старших и вежливо им – нам, старшим! – отвечать?

– Ну…

– Что-то кажется мне, от тебя «Пигнвином» разит. Если пьяным на улице поймают, отправят в Мирный, посадят на самолёт – и прощай, северные надбавки.

– Я не пью! – взорвался Георгий. – А злой я, потому что ненавижу твои часы. И ты знаешь, почему я их ненавижу.

– То-то я и вижу. Скажешь, что случилось?

– Это ты мне скажешь. Ты – умный. Газеты читаешь.

– Читаю. И тебе советую. Но читать надо уметь и между строк.

– Начитался уже. Хватит.

– Что случилось-то скажешь?

– Анна случилась.

– Неужели? Так быстро? Вот уж не думал, что столичная фифа так быстро и запросто даст.

Шея Георгия побагровела, подбородок окаменел. Он снова по-коровьи глубоко и шумно вздохнул.

– Неужели пошла к тебе на квартиру? Ты её «Пингвином» угощал? – не унимался Архиереев.

Из последних сил сдержав кипящее в кулаках раздражение, Георгий произнёс:

– Вредный ты старик. Ехидный. Знаешь же, что не ходила. Я вчера следил за ней.

– И?

– Байбаков её увёз.

– Надо говорить уважительно: товарищ Байбаков.

– Товарищ Байбаков увёз её на своём автомобиле. Ты не знаешь, куда?

Георгий снял очки, уставил на старика льдинки-глаза. Взгляд у Георгия серьёзный, осязаемый, словно чья-то безжалостная рука прикасается ледышками к самым нежным и чувствительным местам на теле человека. И от этих прикосновений по всему телу бегают неприятные мурашки.

– Умен ты, Георгий, не по годам, – проговорил старик, утягиваясь обратно в свой киоск. – У меня девушка ночевала, да не про твою она честь.

– Про мою честь тут всё, – возразил Георгий, отстреливая короткий бычок. – Что захочу, то и про мою честь.

Сказав так, он достал из кармана модного своего пиджака флакон с надписью «Пингвин» по сине-голубому фону и поставил его поверх разложенных на прилавке газет.

– Одного пузырька мало, – послышалось из полумрака киоска. – Ты же знаешь, я такую микстуру в чистом виде не употребляю. Мне надо перегнать, чтобы напиток получился достойного качества. А для перегонного куба объём нужен. Где это видано, чтоб первожитель посёлка Ч., открыватель алмазов и разведчик створов Савва Архиереев на старости своих трудовых лет лакал лосьон для бритья? Савва Архиереев не какой-нибудь там ветеринарный врач.

– Хватит. Клавка больше пяти флаконов в руки не отпускает.

– А ты ходи к ней каждый день. Заодно и отвлекёшься от московской зазнобы.

– Не хочу отвлекаться. Мне не надо.

– А по мне так надо. Видишь ли, жена изучила её паспорт. А там много чего занятного указано…

– Ну.

– Ты не перебивай, а слушай. Анна Евгеньевна Канкасова рождена в городе Москве.

– Ну! Это я и так знаю. Она мне сама сказала.

– Сказала-рассказала. Может, она и не так часто врёт, как ты, да только рассказала она не всё.

– Да что такое ещё можно узнать из паспорта? Национальность? Прописку?

– Национальность у неё русская, прописка – московская. Также в паспорте я обнаружил штампы отдела ЗАГС о заключении брака. Да не один.

Архиереев выждал пару минут, рассчитывая хоть на какую-нибудь реакцию, но Георгий уже надёжно прикрыл глаза стёклами своих замечательных очков. Теперь о его мыслях не дознаться. Только сжатые в кулаки ладони зачем-то прячет в карманах куртки. Но это уж у него такой обычай: любые житейские испытания принимать в позиции боксёра полулёгкого веса. А может быть, оно и правильно? Может быть, так и надо? Только жалко старику Архиерееву Жорку Лотиса. За неимением родных детей и племянников старик Архиереев расположен к Жорке Лотису если не как к сыну, то как к любимейшему племяннику, а потому долго шутить с Жоркой не станет.

– Я-то чего, – продолжал Архиереев. –

– Не называй её фифой!

– Хорошо!

– Что за штампы?

– Так всего поровну…

– Не тяни! Ну?!!

– Два штампа о браке и, соответственно, один о разводе. И это ещё не всё…

– Что же может быть ещё? Трое детей?

– Которых ты тут же усыновишь?..

Старик Архиереев рассмеялся. Лицо Георгия тут же придвинулось, заполнило собой весь проём оконца. Аромат «Пингвина» окреп.

– Ах, не дыши на меня, драконище!

Старик принялся обмахиваться свежим номером газеты «Труд», изображая приступ дурноты.

– Говори! Ну!

Георгий положил свои кулаки поверх стопок свежайших газет.

– Да полно тебе! Никаких записей не о каких детях там, конечно же, нет. Это и без изучения паспорта понятно. Зато там, как полагается, проставлена дата рождения… Ах, что-то мне душно. Убрал бы ты своё лицо, Георгий. Ей-богу, дышать стало нечем.

Георгий отшатнулся.

– На даты мне плевать.

И он действительно сплюнул себе под ноги.

– Двадцать второе сентября одна тысяча девятьсот сорокового года.

– Ну?

– Разведённая и перестарок.

– Если дважды замужем была, то уж точно не перестарок.

– Тебе не ровня по многим позициям.

– Что я, по-твоему…

Кулаки Георгия снова сжались.

– Да погоди ты! Горяч, как магма!

– Не стану годить! По-моему будет! Я – тойон.

– Бог, проживающий на восьмом ярусе светлого неба с тобой! Пусть тойон. Только угомонись!

И старик Архиереев замахал на Георгия сложенным трубочкой свежим номером газеты «Труд». Георгий отступил.

– Кстати, товарищ Байбаков паспорт и командировочное удостоверение её вместе с женой изучал при поселении ко мне на квартиру. Изучал по её же собственному настоянию. В результате изучения товарищ Байбаков сдулся.

– Ну?

Сдёрнув с носа очки, Георгий снова вонзился взглядом в Архиереева.

– Вот те и ну. Ухажёрский пыл его ослаб, а вернее, вовсе исчез.

– Исчез? – льдистые глаза Георгия немного потеплели.

Теперь завздыхал Архиереев. Ну, как же тяжел Георгий. Простой ветеринарный врач, а норов, как у Наполеона Бонапарта. Намекнув на минутное охлаждение товарища Бондарева, старик рассчитывает подсыпать ледку на разогревающуюся ревность приятеля и, выходит, переборщил. Теперь Георгий с удвоенным рвением станет добиваться внимания столичной дамочки. К чему это приведёт, одному лишь Баянаю известно. Надо как-то выправлять ситуацию.

– Вот не думаю, что товарищ Байбаков окончательно отступится. Он – отличный производственник и по производственным показателям идёт от победы к победе, – проговорил старик Архиереев.

– А я?

– Ну а тебе следовало бы выяснить, с какой целью эдакая дамочка в наш Ч. явилась.

– Это пусть Байбаков выясняет…

– Товарищ Байбаков.

– Вот заладил: «Байбаков-Байбаков». Не с ним ли ты на камнях у Вилюя жил, как при коммунизме?

– Я при коммунизме не жил и не доживу. А в палатках мы куковали в 1956 году с товарищем Цейхмистером…

Старик заметил, как его приятель при последней фразе подпрыгнул. Разве пренебрежение к мечтам о коммунизме ему не понравилось? Ещё бы! Георгию Лотису всего-навсего двадцать шестой год минул. Мальчишка, а не отбыв положенного по возрасту срока в комсомольской организации, уже стал кандидатом в члены КПСС, уже пытается карабкаться по карьерной лестнице куда-то вверх. В таком случае ему тем более не следует, именуя руководителя треста «Вилюйгэсстрой», пропускать слово «товарищ». И тем более не стоит заступать товарищу Байбакову дорогу, если тот стремится поближе познакомиться с заезжей бабёнкой. Вот он, Георгий, горе-Гоша, стоит посреди улицы, на глазах у редких прохожих которую уж по счёту сигаретку цедит, «Пингвином» вызывающе пахнет, вместо того чтобы спортивные достижения показывать. С женой развёлся, неприкаянный. Того и гляди по партийной линии выговор за аморалку подцепит. Или хуже того…

Старик Архиереев ещё раз горестно вздохнул.

– В командировку она приехала, – проговорил Георгий. – Показывала мне командировочное удостоверение, а там …

Сам себя прервав на полуслове, Георгий замялся и умолк, а старик Архиереев отвлёкся на проезжавшего мимо мотоциклиста и не расспросил приятеля о том, что же было такого необычного в обыкновенном документе.

Газетный киоск и одинокая фигура возле него потонули в клубах уличной пыли. Лихой наездник легко опознаваем по алому шлему и номерному знаку транспортного средства. Это персональный водитель и порученец руководителя треста «Вилюйгэсстрой» по фамилии Лёвка Витюк. Правой рукой Лёвка правит транспортным средством, а в левой руке у него огромный букет чайного цвета едва распустившихся роз. А в коляске его мотоцикла необычайных размеров коробка, перевязанная синим бантом из поделочной бумаги.

– Ишь ты! – присвистнул старик Архиереев. – Товарищ Байбаков не только все кусты в оранжерее ободрал, но и детишек без поделочной бумаги оставил. А что уж там в коробе – боюсь и вообразить…

– И мчится Витюк к твоему дому, старик. А ты говорил «сдулся». Такие, как товарищ Байбаков, не сдуваются. У товарища Байбакова отличные производственные показатели. От победы к победе…

И Георгий с досадой сплюнул в едва успевшую осесть пыль.

– Не тужи. Лучше купи газету и почитай о высоких производственных показателях…

– Не хочу. Не надо мне…

Поворотившись к киоску спиной, Георгий, казалось обиделся и на старика, и на его киоск, и на содержание всей советской периодики в совокупности. Обиделся, но почему-то не уходил, продолжая топтаться на пыльной обочине.

– Клара Филипповна уж доложилась… – ласково проговорил старик и умолк.

Текли минуты. К киоску подходили редкие покупатели, меняли медь на газеты, перебрасывались короткими фразами с Архиереевым, искоса посматривая на Георгия, и торопились по делам. Пятница же! Рабочее время. Георгий же продолжал топтаться у киоска тунеядец тунеядцем.

– Я уже ушел на работу, – продолжал Архиереев, проводив очередного покупателя. – Когда Клара Филипповна послала мне вслед соседского мальчишку.

Георгий обернулся, уставился на старика, чадя сигареткой. Ах, этот модник. И курточка-то у него заграничного пошива, и ботинки свои непростые он пачкает в уличной пыли, и сигаретка. Нет, Георгий нипочём не станет курить какую-нибудь там «Приму». Сигареты у него непременно с фильтром и заграничные, в красно-белой упаковке с надписью латинскими буквами. Слово заковыристое, так запросто и не прочтёшь. Старик молчал, разглядывая приятеля так, словно видел впервые. У Георгия характер властный, обидчивый, но старик знал: мальчишка скоро сдастся. Любопытство сильнее любой обиды. Так и вышло. Всем своим видом показывая равнодушие, Георгий спросил:

– Что сказал мальчишка?

– Да ничего особенного. Всё как обычно. Припомни сам, какой нынче день.

– Какой? Не томи, старик!

Бросив в пыль очередную недокуренную сигаретку, Георгий просунул в оконце киоска голову. Памятуя о том, что мальчишка и подраться не дурак, Архиереев отстранился.

– Да не таращи ты на меня свои глазищи. Апрельский снег у тебя, не глаза.

– Говори. Быстро. Коротко.

– Да что там говорить-то!

Георгий шумно выдохнул, пряча за напускным равнодушием радость.

– Наконец-то! – вырвалось у него.

– Да что за конец-то? Нынче первая пятница месяца. Эвенк явился, ровно поезд, по расписанию. Только с несчастливыми вестями. Беда у него.

– Шутки у тебя! Я на поездах не ездил. Ничего про их расписания не знаю. Говори теперь, что за беда.

– А по твою ветеринарную душу беда. Конь у Осипа захворал. Вот он и я явился верхом на олене. Это, я скажу тебе, представление! Вся мелюзга с улицы Чернышевского сбежалась. Чудное дело: живём в Якутии, а эвенка верхом на олене не видывали.

– Конь заболел? Что с ним? – В глазах Георгия мелькнула тревога.

– Этого не знаю – Клара Филипповна не передала.

– Надеюсь, пулька будет?

– Надеешься? Надежда – это Сатана. Гони её прочь.

– Опять ты, старик, со своими хитрыми бреднями! – вспыхнул Георгий. – Не забывай: я без малого член партии на Сатану твоего плюю.

В ответ старик лишь кряхтел да тряс головой, притворяясь совсем одряхлевшим и тупым.

– Значит, в пять часов?

– Какое там в пять! В пять я киоск закрою. А дойти? А умыться? А рубаху переодеть? Ты же знаешь, Клара не любит, когда мы за преферанс в будничной одежде садимся, а я в свои шестьдесят два года уже не такой шустрый, как ты… Конечно, там твоя зазноба и тебе хочется прийти пораньше…

– Оставь это! Я всё понял. Как обычно, в восемнадцать тридцать буду с хорошей закуской.

Сказав так, Георгий исчез в клубах пыли, поднятой так некстати проезжавшим вилюйгэсстроевским грузовиком.

* * *

Конечно, старик Архиереев тоже ждет не дождётся пяти часов, когда с полным на то правом сможет запереть окошко своего киоска и пешком, нескорым прогулочным шагом честно отработавшего своё гражданина, отправиться на окраину Ч. Там, в доме NN, нынче вечером состоится сеанс игры. Но не шахматной, а именно карточной.

«Культурно проводить досуг» – так это у них называется. Жена старика Архиереева, Клара Филипповна, в шахматной игре не смыслит ни бельмеса, не считает это занятие забавным и отдаёт предпочтение рукоделию, в то время как старик с Георгием каждую пятницу устраивают небольшой шахматный турнир. Из комода извлекаются шахматная доска и специальные шахматные часы. Играют в быстрые шахматы. Счёт ведут, как на футбольном турнире: выигрыш – два очка, ничья – по одному очку, при проигрыше очки не начисляются. Но если в Ч. являлся давнишний приятель старика, эвенк Осип Поводырёв, то шахматы остаются в стороне. В таком случае и Клара Филипповна убирает в дальний ящик своё рукоделие. Стол в крошечной зале Архиереевых накрывается зелёной, с пышной бахромой старинной скатертью. На стол выставляется лампа с зелёным же абажуром, литровый графин мутного стекла с запрещённой в Ч., высокоградусной жидкостью и колода игральных карт. Хозяйка садится в своё персональное кресло. Обивка сиденья и спинки гобеленовая, довольно потёртая, но деревянные детали украшены искусной резьбой и покрыты лаком. Так что кресло чем-то напоминает монарший трон. Кресло тяжелое, и вряд ли его сдвигают с места даже для того, чтобы помыть пол. Кресло будто специально поставлено напротив небольшой, уставленной старинными образами полочки, под которой розово светится никогда не угасающая лампада. Клара Филипповна расписывает пульку в обычной ученической тетради, время от времени посматривая на свой импровизированный иконостас. Записи ведет аккуратно и профессионально, остро очиненным карандашом. Георгий ценит такие вечера не только из-за преферанса. Интересней игры разговоры, которые ведут между собой старик Архиереев и муж шаманки. Да-да, жена Осипа Поводырёва слывёт в окрестностях Ч. шаманкой. Разумеется, вопросы шаманства не обсуждаются на общих собраниях трудовых коллективов и тем более на партийных собраниях, но если кто-то заболевал или бесследно исчезала чья-то корова, то Аграфена Поводырёва может и облегчить болезнь, и найти пропавшую скотину. Люди брешут, будто Аграфена прибегает к колдовству. Но Поводырёвы живут неблизко от посёлка. До бывшего посёлка Амакинской экспедиции не вдруг и доберёшься. Если только острая нужна прижмёт: болезнь или утрата. А тот, кто на отшибе, не так глаза колет, чем бы ни занимался. Зыбучая зависть не так душу язвит, если человек не каждый день на глазах торжество своей хорошей жизни празднует. Так, люди посудачат, поплюются через левое плечо и позабудут до нового случая острой нужды. Но уж если припрёт, то моторку срочно ищи или оленя под седло, или собачью упряжку – по другому до бывшего посёлка Амакинской экспедиции, где уединённо живут Поводырёвы, не добраться. Однако кандидат в члены КПСС верить в колдовство не должен. Кандидат в члены КПСС верит в результаты изысканий фундаментальных и прикладных наук. И ещё. Кандидат в члены КПСС держит рот на крепком замке. Особенно в общественных местах, и своё близкое дружеское знакомство с семьёй Поводырёвых не афиширует.

* * *

Анна привела причёску в порядок, нарядилась в красивое, розовых оттенков, платье в тон преподнесённым товарищем Байбаковым розам. Такие цвета хорошо гармонируют с зелёным. Розы, Анна, зелёные скатерть и абажур – итог её усилий радовал глаз. Сумрачная зала Архиереевых сделалась нарядной, превратив и без того радостный пятничный вечер в настоящий праздник. В зеленоватом свете старинной бронзовой лампы лицо Анны показалось Георгию осунувшимся. Она сидела в единственном в этом доме кресле с высокой гобеленовой спинкой. Стул, согласно законам гостеприимства, уступила ей хозяйка, пристроившаяся тут же рядом на табуретке.

Игравший в паре с Георгием, Осип всё время пасовал. Неподвижное его лицо скрывалось в тени. Старик Архиереев, в противоположность эвенку, вистовал яростно. Пару раз объявлял мизер. Клара Филипповна писала висты и в гору, между делом объясняя скучающей томной Анне правила игры в преферанс.

Осип – высокий, сутуловатый эвенк – показался Анне замкнутым до застенчивости и интеллигентным. Войдя в залу, он сразу пристроился на одной из табуреток и застыл в неподвижности, похожий на изваяние какого-то неведомого божества. Живые, подвижные его глаза следили не только за карточной игрой. Время от времени он бросал смелые взгляды и на Анну, и на Георгия, словно сопоставляя их, прикидывая: пара – не пара. Лицо Георгия казалось Анне угрюмым. Он всё время молчал, глядя в карты либо следил за ловкими руками Клары Филипповны.

– Помнишь ли, Клара, как мы впервые увидели Осипа и Аграфену? – Старик Архиереев улыбнулся, сразу сделавшись похожим на настороженного таракана.

– Как не помнить, помню. Дело было в апреле. Мы работали тогда на Эрбейэкском створе. Помнишь ли, Осип, как вы явились по последнему снегу?

– Так и есть, – кивнул Осип.

– Однажды утром я с изумлением

– Это был Терентий, наш сын, – проговорил Осип, и по лицу его пробежала тень улыбки.

– А за палаткой стояли твои олени, – продолжал Архиереев.

– Лошадь и корова, – поправил его Осип. – Тогда мы присоединились к вашей коммуне.

– Да, пожили мы при коммунизме! – кивнула Клара Филипповна. – Осипа зачислили в штат экспедиции. Он занимался охотой и рыбалкой. Доставлял мне на кухню мясо, птицу, рыбу. Мы с Аграфеной стряпали.

– Expedition? Что за экспедиция? – встрепенулась Анна.

Клара Филипповна, мастерски и даже с некоторым изяществом перетасовав колоду, снова сдала карты.

– Экспедиция московского института «Гидропроект» вела изыскания и исследования будущего створа будущей Вилюйской ГЭС. Мы с Кларой к ней прибились, потому что работы в «Дальстрое» как бы завершились… временно…

Старик Архиереев, прервав свои разъяснения, уставился в сданные ему женой карты. На этот раз вистовали все. Анна рассеянно следила за происходящим, не вполне, впрочем, понимая, зачем она участвует в действе карточной игры. Но самогон, выставленный хозяйкой в старинном, толстого розового стекла, штофе, показался Анне не только бодрящим, но и вкусным. Напиток имел характерный коричневатый оттенок зрелого коньяка и такой же сладковато-ванильный привкус. Пренебрегая закуской, она занюхивала напиток лепестками роз, с удовольствием ловя ревнивые взгляды Георгия. Когда игроки бросили на скатерть раскрашенные картонные прямоугольники, а хозяйка взялась за карандаш, Анна уже успела выпить пару стопок. В голове её прояснилось, язык развязался, хотелось самой тёплой дружеской беседы.

– Так что там относительно геологов и «Дальстроя»? – спросила Анна с самым оживлённым видом.

– Не геологов, а гидрологов, – мрачно проговорил Георгий. – Архиереев откинулся с «Дальстроя» прямо к нам, в Якутию. Из мест очень отдалённых в места не столь отдалённые. Гы-Гы!

Раскрашенный картон вновь шелестел в руках Клары Филипповны. Лицо её казалось сосредоточенным. Остальные игроки, включая Георгия, увлеклись самогонкой и закуской, состоящей из тощеньких, но очень вкусных вяленых рыбёшек.

– И фамилия у вас странная, – продолжала Анна. – Никогда не слышала такой фамилии. Она подходит священнику, но…

– Старик и есть из семьи священника, – тем же раздражённым тоном парировал Георгий. – Как я, младший сын. Но попа! Савва попович герой советских строек… Гы-гы!

– Ничего странного в этом нет, – прервала Георгия Клара Филипповна. – Мы с Саввушкой действительно служили на «Дальстрое». Лагерь Улах. Трасса Колыма. Не слышали?

– Вист, – проговорил Осип.

– Вист, – в тон ему отозвался Георгий.

– Вист.

– Пас.

Отозвались остальные игроки.

– Клара, снова ты пасуешь. Играть не хочешь? – улыбнулся старик.

– У Георгия странный юмор, – проговорила Анна.

– Юмор как юмор. Ничего странного.

– Я слышала, за такое раньше ссылали, – проговорила Анна не без робости.

– И ссылали, – подтвердил Архиереев. – Но только не в наших местах. К тому же я-то при должности был.

– Он лагерь охранял, – проговорил Георгий.

Анна, махнув очередную стопку, уставилась на хозяина застолья, будто тот являлся музейным экспонатом. В лице её что-то неуловимо переменилось. Блаженное выражение сменилось ребяческим, обречённо задорным, с оттенком злого озорства. С таким выражением отважные люди бросаются в ледяную воду или идут в штыковую атаку, бесшабашно надеясь на чудесное избавление от неминуемой смерти.

– Кстати, о лагерях… – начала Анна.

– А что о лагерях? Вы в Москве об этом ничего не знаете. Ту жалкую память, что вы имели, в вас вытравили, она выветрилась от благополучной жизни, – прервал её Архиереев. – А те, кто хоть что-то помнят, помалкивают.

Хозяйка тем временем снова раздала карты.

– Оставь девушку в покое, – вступилась за Анну она. – Вистуешь?

– Пас, – сказал Осип.

– Пас, – подтвердил Георгий.

– Я сама ничего не знаю. Но мой groom… Он знает. Его зовут Гамлет… Ах, в нашей семье случилась a terrible story. Дело в том, что отец Гамлета – моего жениха – не совсем его родной отец, а отчим. Он усыновил Гамлета, когда тот был ещё kid. Но когда Гамлет вырос, он узнал, что его настоящий, родной отец пропал в этих самых лагерях. A terrible story! Почему-то это открытие произвело на Гамлета ужасное впечатление, и он, сбежав из дома, отправился сюда…

– В Ч.? – уточнила Клара Филипповна.

– Я же говорю: here[73]! Он вообразил себе, что его отец где-то здесь покоится, в местной мерзлоте. Ну я и помчалась за ним. Все мы очень обеспокоены. Он уже три недели не выходит на связь.

Георгий, бросив карты на стол, выскочил за дверь.

– Опять расстроился, – тихо проговорил Осип.

– «Ты моя Офелия» – так он меня называл, – невозмутимо продолжала Анна. – Он меня любил.

– Любил, да разлюбил. Слабый он и слишком романтичный, чтобы любить по-настоящему, – проговорил хозяин.

Архиереев был серьёзен, но Анна всё же заметила под пышными усами улыбочку не без ехидства.

– Зачем вы так? Не разлюбил. Гамлет и сейчас любит меня.

– Как, ты говоришь, его звали? – Архиереев рассмеялся. – Гамлет?

– Гамлет, – повторила Анна.

– Гамлет, и точка?

– Hamlet and nothing more![74]

Анна потянулась к штофу.

– Милая, у наших людей должно быть имя, отчество и фамилия, а также дата рождения и национальность. При царе горохе в паспорт писали ещё сословие и вероисповедание, но теперь это необязательно. Если, как ты утверждаешь, указанный Гамлет являлся твоим женихом, то вся эта информация должна быть тебе известна…

– Вот пристал-то! С ножом к горлу! – вспыхнула Анна. – Я про Гамлета всё знаю. Да он вырос на моих глазах! И паспорт знаю, и метрику. Гамлет Гамлетович Тер-Оганян.

– А мамашу его почтенную наверняка зовут Гертрудой, – проговорил Архиереев с непонятной улыбочкой.

– Да. Гертруда Оганесовна. А вы откуда знаете?

– Нам только Клавдия не хватает для украшения классического букета, – тихо проговорил старик. – Таким образом, каково имя отчима?.. Ах, впрочем, мне ли не знать его имя!

– Не важно. – Анна махнула очередную стопку и, уже не стесняясь, утёрла рот тыльной стороной ладони. – Сегодня у нас день отдыха. Вам – картишки, мне – conversations. А завтра товарищем Байбаковым мне обещана прогулка на какую-то местную fishing. Тут неподалёку…

Клара Филипповна фыркнула. Смуглое лицо Осипа оставалось невозмутимым.

– Жаль, Георгий этого не слышит, – проговорил Архиереев.

– Слышит-слышит, – возразила мужу хозяйка. – У него слух, как у лесного животного.

– Которого из двух Гамлетов ты ищешь? – поинтересовался Архиереев. – Гамлета-отца или Гамлета-сына? По сюжету повествования тебе полгалось бы искать сына, преисполненного заботами об отце и…

Старик внезапно осёкся, опустил долу свои нагловатые, искрящиеся сарказмом глазки.

– Отца моего Гамлета действительно звали Гамлет…

Анна

– Хоть мы и живём в глуши, но нам известно полное имя датского принца. Гамлет Гамлетович – так его звали, – проговорил он.

– Неужели? – хмыкнула Анна.

– И понимаем мы многое, – продолжал Осип. – Вы считаете себя лучше, потому что приехали из столицы, а на нас смотрите, как на тараканов.

– Ну что вы!

– Простите. Нет, не как на тараканов. Я читал, что в научных центрах ставят опыты на крысах и мышах. На белых почему-то. Так вот, для вас мы – белые мыши. Вы поставили свой опыт и теперь наблюдаете результаты.

Сказав так, Осип распялил в улыбке свой неприятно щербатый рот.

Поток смущения не смог погасить задора, бушевавшего в Анне. Конечно, её немного смущала такая вот неискренняя улыбчивость хозяина дома и таёжника Осипа. В их улыбочках таился какой-то подвох, но Анна пока ещё верила в собственные силы. Впрочем, надо же было как-то сгладить ситуацию. А тут и Клара Филипповна вернулась, сгребла со стола разбросанные карты, вопросительно посматривая на мужа.

– Ах, я и не знала, что принца датского тоже звали Гамлет Гамлетович, – щебетала Анна. – А вы такие highly educated people[75]! Наверное, длинными зимними вечерами подолгу читаете, а потом обсуждаете прочитанное…

– Да, мы обсуждаем, – подтвердил Архиереев.

– Вся округа знает о вашем приезде, – сказал Осип. – Люди судачат. До безымянной речки докатились нынче утром на рыбнадзоровском катере.

– Да вы выпейте ещё самогону, – предложила хозяйка, выливая из штофа в стопку Анны последние капли.

– А хотите, я прочитаю стихи? – воскликнула та.

– Начинается!

Сказав так, хозяйка подалась в сторону кухни.

– Я поставить самовар, – пояснила она.

– Ах, у вас и самовар имеется? – умилилась Анна.

– Стихи – это интересно, – улыбнулся Осип. – Московские? Я слышал, в Москве развелось много хороших поэтов. Читают с выражением, как артисты. Много людей собирается слушать их. Вы тоже умеете читать стихи с выражением, как артистка или поэт?

– Ну как вам сказать… – Анна смутилась, растерялась, собралась, насупилась, решилась, и всё это в мгновение ока под пристальным и критическим взглядом Осипа.

Эх, не ударить бы в грязь лицом. Декламатор она никудышный, не то что Гамлет. Гамлет! Мысли о нём придавали отваги. Если уж она решилась прилететь сюда ради него, то решится и прочесть стихи. Заботливая рука хозяина подала ей напиток, придающий смелости. Прежде самовара хозяйка доставила из кухни заново наполненный штоф. Анна тут же махнула стопку одним глотком, резко запрокинув голову.

– Ишь ты! – хмыкнул Осип. – Москвичка, сразу видно.

Анна прокашлялась. Внимательная хозяйка, как раз вовремя явившаяся из кухни в сопровождении горячего самовара и несколько подостывшего Георгия, пришла ей на помощь, подав чистое, пахнущее морозной свежестью полотенце. Каждый их шаг, любое движение сопровождались скрипом половиц, мелодичным и уютным. Теперь весь дом Архиереевых казался Анне огромной музыкальной шкатулкой, наполненной тихими скрипами, путаными, загадочными речами и едва знакомыми запахами запретного: ладан, мира, ваниль с оттенком сивушного маслица. Увидев собственное, показавшееся ей весьма приятным, отражение в округлом боку самовара, Анна воодушевилась. Она старалась декламировать громко, чтобы перебить тихие голоса хозяев и их гостей, и ей удалось всецело овладеть их вниманием.

– Выходит на сцену последнее из поколений войны —

зачатые второпях и доношенные в отчаянии,

Незнамовы и Непомнящие, невесть чьи сыны,

Безродные и Беспрозванные, Непрошеные и Случайные.

Их одинокие матери, их матери-одиночки

сполна оплатили свои счастливые ночки,

недополучили счастья, переполучили беду,

а нынче их взрослые дети уже у всех на виду.

Выходят на сцену не те, кто стрелял и гранаты бросал,

не те, кого в школах изгрызла бескормица гробовая,

а те, кто в ожесточении пустые груди сосал,

молекулы молока оттуда не добывая.

Войны у них в памяти нету, война у них только в крови,

в глубинах гемоглобинных, в составе костей нетвердых.

Их вытолкнули на свет божий, скомандовали: «Живи!» —

в сорок втором, в сорок третьем и даже в сорок четвертом.

Они собираются ныне дополучить сполна

все то, что им при рождении недодала война.

Они ничего не помнят, но чувствуют недодачу.

Они ничего не знают, но чувствуют недобор.

Поэтому все им нужно: знание, правда, удача.

Поэтому жесток и краток отрывистый разговор.[76]

Она, конечно, подражала. Подражала, сама не ведая кому. Возможно, Вознесенскому, а может быть, Ахмадуллиной. Ей хотелось быть широкой, шикарно-интеллектуальной. Ах, ей хотелось бы запеть под гитару, если б только Господом ей были дарованы слух и хоть самые скромные вокальные данные! Она верила, что, хоть и подделывается под известных всей Москве поэтов, но декламирует вовсе не плохо. Однако старик Архиереев явно скучал, позёвывая и посматривая на забытую всеми колоду. Жена его, казалось, всецело сосредоточилась на чайном сервизе, сахарнице и розетках для варенья. Улыбчиво-заинтересованное выражение на лице Осипа сменила обычная непроницаемая гримаса. Георгий же – вот странный человек! – забился подальше от света абажура в самый тёмный из углов и замер там.

– Это стихи о вас? – спросил Осип, выдержав вежливую паузу после конца декламации.

– Да. О моём поколении.

– Что такое ваше поколение?

– Как что? – опешила Анна. – Моё поколение – это поколение рождённых во время войны. Я родилась в сороковом году.

Она, конечно, заметила, как переглянулись старик и Георгий, но не придала значения ни вспыхнувшему смущению – а может, это снова гнев? – Георгия, ни многозначительной улыбочке старика. Да разве мало их было, этих улыбочек?

А над чашками уже курился парок пахнущего разнотравьем чая. А в розетках уже благоухало теми же травами варенье. На стол явился и порезанный толстыми ломтями кирпич хлеба, и жёлтый, покрытый испариной брусок сливочного масла.

– У нас масло мажут на хлеб, а потом кладут варенье, – на всякий случай пояснила для Анны хозяйка.

– Я как-то больше привыкла к икре и сыровяленой колбасе. И без хлеба, – отозвалась Анна, принимая из рук Клары Филипповны огромный бутерброд. – Ах, как пахнет! Это морошка?

– Волчья ягода, – буркнул Георгий из своего угла.

И все тут же напустились на него, укоряя за грубость. Только укоризны эти почему тоже казались Анне фальшивыми. Однако сопровождавшие чаепитие разговоры об Эрбейэкском створе и экспедиции гидрологов, исследовавших его в 1956 и 1957 годах, были подлинными. Собеседники сыпали именами и жаргонными словечками. Порой Анна теряла нить разговора, принималась переспрашивать, и

– Погодите! Но товарищ же Цейхмистер, дядя Клава, должен же всех вас знать! – воскликнула Анна.

– Цейхмистер подписал ей командировочное удостоверение. Я сам видел, – многозначительно произнёс Георгий, обращаясь к старику Архиерееву.

– И я видела документ, – подтвердила хозяйка.

– Ах вот оно что! – Архиереев хлопнул себя по ляжкам. – Клавдий Васильевич! Вот он, наш Клавдий! Классика! Тогда по сюжету Гамлет уже должен быть убит на дуэли.

– No!!! No!!! – Анна замахала на старика руками. – We don’t need such a plot!!![77]

– Ты бы обратила лучше внимание на нашего Георгия, – проговорил Осип.

– На Георгия! – подхватил Архиереев. – Он человек так же, как и ты, разведённый. И главное, он не гоняется за какими-то там мощами. Георгий здесь, среди нас! Он никакой не Гамлет, а всего лишь ветеринарный врач…

– Всего лишь!

Пламенным речам хозяина вторил скромный backing vocal Осипа.

– Ты обрати внимание на того, кто готов быть рядом и в горе, и в радости, и везде, и во всём, а не гоняться за каким-то призрачным богатством, которое советскому человеку ни к чему.

– И Жорка готов… – вторил Осип. – Ему богатство ни к чему.

– Он так только, из спортивного интереса, – продолжил хозяин дома. – Как этот вот преферанс.

– Такое богатство и не потратить, не использовать. К чему оно при нашем-то коммунизме? – резюмировал Осип.

– Интересные вы вещи говорите, – пролепетала Анна. – Сама-то я о коммунизме никогда не думала всерьёз. Так только, для галочки, потому что положено. Но теперь я начинаю подозревать, что он действительно есть где-то.

Принимая из рук хозяйки очередную стопку, она бросила на Георгия нарочито мимолётный взгляд. Тот сидел неподвижно, ссутулив плечи и опустив подбородок на грудь так, что выражения лица не разглядишь. Он не шевелился, не возражал, лишь узкие, такие деликатные с виду его ладони время от времени сжимались в кулаки.

Между тем хозяин застолья не унимался. Рассуждая о возможных видах доступного советскому человеку богатств, а именно золоте, брилиантах и денежных купюрах, он пришёл к логическому выводу о бесполезности оных в советском быту, потому что у советского человека и так всё есть.

– И небеса, и воды со всем живущим в них, и недра земные со всем их содержимым – всё может использовать. А бытовые излишества только вредят здоровью. Правда, мамочка? – так закончил Архиереев свою речь.

– Бытовые излишества – это вычищенная выгребная яма, – свароливо отозвалась та и добавила, казалось бы, ни к селу ни к городу:

– К тому ж Серёженька Байбаков женат, а от Жоры жена полтора года как сбежала, и он, одинокий, всё горюет. И ни золотом, ни бриллиантами этому делу не помочь.

– It’s not true! Diamonds can help everything![78] – горячо возразила Анна, но, казалось, её никто не услышал.

На некоторое время все умолкли. Каждый обдумывал сказанное.

А сказано было ох как много! Из этого многого лишнее почти всё. Георгий размышлял о том, как станет в случае чего выкручиваться, и жалел Анну, возлагая премногие надежды на выпитые ею два штофа самогона. Действительно, при неблагоприятном раскладе на два штофа самогона можно многое списать.

Первой о недописанной «пульке» вспомнила хозяйка. Запричитала об упущенном времени, забеспокоилась об устройстве ночлега для уставшего в дороге Осипа, который, дескать, прибыл из мест дальних, с той самой заимки, на которую собирается препроводить Анну товарищ Байбаков для осмотра достопримечательностей.

– Мы отвлеклись от игры, – проговорил Осип, аккуратно, рубашкой вверх, вручая хозяйке забытую колоду. – Надо завершить. Тогда и спать пойдём.

* * *

Утомлённая перелётом и обильными возлияниями, Анна перестала следить за игрой. Между делом, не замечаемая увлечёнными друг другом игроками, прикорнула на жёсткой банкетке под образами и задремала. Сквозь сон слышала она шлёпанье и шелест карт, бульканье и стук, и звон соударяющихся стопок, тихие голоса играющих, то и дело произносивших однообразные «вист» и «пас». Розоватый сумрак светлой северной ночи, зеленоватый свет из-под абажура, красный огонёк лампады под образами – вот всё, что могла различить она сквозь наваливающуюся дрёму. Тяжёлое одеяло безмятежного покоя обездвижило её.

Время от времени один из игроков приближался к ней. В такие моменты розоватый лампадный свет и зелёный электрический закрывала густая тень. Над ней склонялись, засматривали в лицо, и от этих знаков чуткого внимания ей становилось ещё уютней, ещё счастливей. «Спит», «Ишь, как угрелась душевно», «Измаялась в дороге. Пусть спит» – так говорили всяк на свой лад и старик Архиереев, и Клара Филипповна, и Осип. Только Георгий ни разу не подошёл, чтобы полюбоваться её младенческим, некрепким с устатку сном.

Завершили игру около трёх часов пополуночи. Анна знала это наверняка, потому что Георгий нарочно объявил время:

– Два сорок пять. Пора расходиться. Завтра ещё на заимку всем ехать. Неизвестно, сколько времени будем добираться.

– Завтра суббота, – отозвался Осип. – На заимку можно и в воскресенье. Товарищ Байбаков, бывая у нас, всегда прихватывает и понедельник.

– На заимку – завтра, – твёрдо повторил Георгий.

– Тише ты! Мамзель разбудишь! – зашептал ему наперекор старик Архиереев. – Мамочка, ну что же ты? Подвела итог?

Клара Филипповна отвечала мужу усталым, тихим голосом. По её расчётам выходило, что Георгий и Осип нынче оказались в проигрыше, а супруги Архиереевы – напротив. Осип принялся сокрушаться, сетовать, пенять на невнимательность Георгия. Тот рычал в ответ едва ли не по-тигриному нечто вовсе уж невразумительное, поминутно именуя Осипа «хитрым саха». Хозяин тихо сокрушался об опустевшем самоваре:

– Где это видано, чаю выпили больше, чем самогону.

Потом стали толковать о каких-то «звездочках». Кто, кому, когда и сколько задолжал. Анна слышала, как прогибаются скрипят обветшавшие половицы – это хозяйка дома снова, в который уж раз, удалилась на кухню, чтобы снять с плиты задорно свистевший чайник – они порешили, прежде чем разойтись, ещё раз напиться чаю. За чаем продолжали заниматься подсчётами. Анна приготовилась услышать характерный шелест купюр и звон монет, но ничего подобного не произошло. А переговаривались они теперь так тихо, что ни слова не разобрать, и Анне почудилось, будто, подобно ей, заснули над своими картами. Она было приоткрыла глаза, приподнялась, но, наткнувшись на настороженный взгляд Георгия, осенним листом опала на своё ложе, но улеглась на бок, чтобы видеть и стол, освещаемый зелёной лампой, и сидящих за ним людей.

– Она подсматривает! – громко произнёс Георгий. – Не спит.

– Она-то ни бельмеса не смыслит, да и всё равно ей, а

– Других нынче не имею! – возмутился Георгий. – Зато их много. Ты пересчитай, переведи на ювелирное качество!

И старик принялся за подсчёты. Из-под полуприкрытых век Анна видела его шевелящиеся усы, прищуренные глаза. Хозяин действительно подсчитывал что-то, используя при этом невесть откуда взявшуюся логарифмическую линейку. Заскучав, Анна задремала.

* * *

Гостеприимные, они убрали со стола, не потревожив её сна, а потом пришли и встали над ней все четверо.

– Спит, как дитя, – без какого-либо выражения проговорил Осип.

– Отнеси её в спальню, – скомандовала хозяйка.

– Мамочка, это ты мне предлагаешь? – изумился Георгий.

– Тебе. Ты – мужчина.

– Архиереев тоже мужчина. И Осип.

– Ах, какой же ты неудельный! Недаром твоя мать…

– Не говори о матери! Не смей!!!

– Тише ты! Опять буйствуешь!

– Давайте разбудим, и сама пойдёт, – предложил Осип, и тут же кто-то прикоснулся к её плечу.

Пришлось открыть глаза. Пришлось смотреть на них, докучливых, мешающих её сладким грёзам, но лица их скрывались в тени, черт не разобрать. Одного лишь Георгия она видит ясно. Этот почему-то снял и оставил на столе свои очки. Анна приметила: он сделал это ещё в тот момент, когда они занимались подсчётами. Наверное, без очков лучше видны таинственные «звёздочки».

– Она проснулась, – проговорил Архиереев.

– Вставайте, кэрэ куо[79], – проговорил Осип. – Спать надо не здесь, а на мягкой постели.

Пришлось подниматься. Сначала Анна села. Потом с немалым трудом спустила с кушетки ноги. Попыталась встать – половицы скрипнули. Хозяйка, устало вздохнув, побрела в сторону кухни. Мужчины последовали за ней, тихо переговариваясь на непонятном языке, снова и снова повторяя одно лишь понятное ей слово – звёздочка.

Путь через залу показался ей невероятно долгим, а половицы под ногами оглушительно отзывчивыми. Голова кружилась. Круглый стол, спинки стульев, оклеенные неброскими обоями неровные стены – всё служило ей опорой. Так, преодолев дверной проём, она оказалась в тёмном коридоре. Где-то совсем рядом были люди. Она слышала дыхание и едва различимые шепотки. Но нигде ни одного окошка, в которое бы заглядывала светлая северная ночь. Ни единого лучика, проникающего через щель под дверью в тёмное пространство её космоса.

– Ну вот, я заблудилась! – пролепетала Анна.

Георгий отозвался сразу. Анна вздрогнула, услышав его голос.

– Тебе направо. Два шага – и ударишься лбом о дверь своей комнаты.

– Ты и сам в двух шагах…

Анна размахивала в темноте руками, пытаясь нашарить его в темноте, и он ухватил её за запястье.

– Тебе туда! – Георгий дёрнул её за руку.

Она сделала шаг в сторону, подалась на его голос. В тот же миг их тела соприкоснулись. Анна ожидала объятий, нечаянных и от того ещё более горячих и желанных, но Георгий, отпустив её запястье, стоял по стойке «смирно», руки по швам. Она сомкнула руки у него за спиной, прижалась. Он не двигался.

– В чужом месте как-то… Спать одной… – сказала она для начала.

Георгий молчал и не шевелился.

– Если ты стесняешься, можно ещё выпить. У меня в чемодане есть хороший коньяк. Армянский…

Георгий молчал и не шевелился.

– Ах, похоже, я не сказала о главном. Ты мне нравишься.

Георгий молчал. Она попыталась его поцеловать. Он отстранился. Попытался высвободиться, но она смогла его удержать.

– Кровать там узкая, не очень удобная для двоих. Но мы ведь с тобой не спать на ней собираемся. Мы будем совсем другим заниматься.

Ей удалось нашарить его в темноте. Напряженное угловатое тело не реагировало на ласки.

– Спокойной ночи! – прорычала темнота.

Он отшатнулся, сбрасывая с себя её руки. Он собрался уходить! Он отказывает ей!!!

– Но почему? Я знаю, что нравлюсь тебе. Я не могу тебе не нравиться. Чёрт! Чёрт! Everyone likes me![80]

– Местного чёрта зовут Бай Баянай. Московские черти в наших краях не рулят. Пока!

– Послушай!..

– Не кричи. Хозяева и Осип услышат. Неловко.

В коридорчике темно, но Анна как-то сумела понять, что он приложил палец к губам. Половицы скрипнули. Он уходит!

Её руки снова нашли его в темноте: сначала рукав, потом плечо, потом шею. Она притянула его к себе, ткнулась носом наугад в пуговицы на груди. Потянула за собой. Несколько бесконечно долгих минут они барахтались под аккомпанемент ветхих половиц в тесном коридорчике на пороге её скромных апартаментов.

После темноты коридора сумеречный свет северной ночи показался Анне ослепительно-ярким, а убранство её постели с периной на панцирной сетке кружевным подзором и горой подушек– белее зимнего сугроба. Разметать, разрушить этот идеальный порядок. Испачкать, уничтожить белизну. Ах, что, если панцирь скрипит так же громко, как половицы? Плевать! Они устроятся на полу. Чёрт! Она забыла – половицы скрипят!

Какие маленькие и непослушные пуговицы на его рубахе. Как неподатлива пряжка на ремне! Она уже сломала об неё один ноготь! Да и сам он, будто одеревенел. Почему не поможет ей? Или слишком пьян, или не понимает, в чём дело?

Ах, задёрнуть бы занавески. Что, если этот дикарь застесняется обнимать её при свете? Впрочем, кажется, хозяева говорили, дескать, он был женат, да жена сбежала…

Пощёчина оказалась внезапной и оглушающей. Анна пребольно ударилась спиной о подоконник. Падая, задела рукой герань, и через мгновение горшок грянулся на пол рядом с ней. Несколько минут она просидела на полу, рассеянно прислушиваясь к скрипу половиц, трелям птахи за окном и гудению комаров. Наконец, она услышала и неаппетитный запах табака – кто-то определённо курил в садике неподалёку от её окошка. В борьбе с оконной щеколдой она потеряла ещё один ноготь и разбила ещё один горшок с геранью. Наконец, окошко распахнулось, и Анна подставила распалённое лицо комариным укусам.

Георгий сидел на длинной скамье, устало опираясь спиной на стену дома. Рядом с ним на серой доске лежала пачка сигарет «Мальборо» и красивая, сверкающая зажигалка с логотипом, выгравированным латинским готическим шрифтом. На его лицо падала тень нависающих ветвей какого-то дерева. Красный огонёк сигареты, время от времени разгораясь, подрумянивал его хмурый профиль.

– Послушай! Ты меня ударил! – проговорила Анна.

– Думаешь, тебе всё можно? – огрызнулся он и добавил:

– Если тебе всё можно, то почему мне нельзя?

– Но почему? Я просто хотела приласкать…

– Меня? – Он наконец обернулся.

В сумеречном свете глаза Георгия сияли, как светлячки. Так они светятся у животных, когда их радужка поймает в темноте случайный луч света. Анна вздрогнула, но решимость к выяснению отношений в ней не убавилась.

– Ты меня ударил, – повторила она. – Ты мужчина. Я женщина. И ты меня ударил. Что смотришь? Что

– Не хочу говорить.

Он отвернулся. Она продолжала:

– Мужчина не должен бить женщину. Never. Ни при каких обстоятельствах. Мужчина должен быть рыцарем. Don’t you know about it?[81]

– Не знаю…

Георгий куда-то спрятал коротенький бычок и тут же закурил новую сигарету.

– А должен бы знать, ведь ты образованный человек, ветеринарный врач. Вот мой Гамлет…

Георгий внезапно окрысился:

– Ну!!! Ветеринарный врач. Конечно, ветеринарный врач. Именно ветеринарный, а не какой-нибудь Гамлет!..

Он подскочил к окну, уставился на Анну огромными, побелевшими, очень злыми глазами. Она заметила, как дрожат его руки. Нечаянно или нарочно – не понять, но Георгий смял в кулаке зажженную сигарету и даже не поморщился.

– Гамлет! Гамлет! – передразнил он. – Завтра девушка товарища Байбакова узнает, что к чему. Завтра дедушка разберется, чья она любовница или подруга!..

Продолжал Георгий ещё более бессвязно. Поминутно поминая какого-то безымянного дедушку, какую-то женщину с архаичным именем Аграфена. Он добился главного: Анна наконец испугалась. Она одна вдали от дома, среди чужих людей, чьи дела и намерения ей не понятны. Удар страха был внезапным и резким, так умелая и крепкая рука ударяет киянкой по доске. Через мгновение Анна обнаружила себя на полу, собирающей в подол нарядного платья черепки разбитых цветочных горшков, рассыпанную землю и поломанные стебли герани.

– Я знаю, кто ты! Ты – аферистка. И командировка у тебя поддельная, а возможно, и паспорт!..

– Нет. Паспорт настоящий. Да и командировка тоже. Я действительно работаю в «Гидропроекте». Всё можно проверить.

Анна говорила ещё что-то, неумело оправдываясь. Георгий выкрикивал упрёки. Он торчал в оконном проёме со стороны палисадника.

– Строишь из себя… что-то! А сама за сутки три бутылки водки выпила. А ещё и самогон. И ни в чём не созналась. Хорошая у тебя закалочка. Всё! «Гамлет! Гамлет!» Кому нужен твой Гамлет?!! Я выведу тебя!.. Я докажу!.. Или ты думаешь, я дурак?!!

Наконец-то она сообразила: ревность! Анне казалось, что громкий, спотыкающийся его голос перебудит всю округу, но дом спал и снаружи не доносилось ни звука. Она собирала мусор в подол, не щадила собственного нарядного платья, пытаясь такими нехитрыми действиями заглушить нарастающую тревогу. По окончании уборки у неё появился повод покинуть крошечную спаленку, оставив продолжавшего изрыгать загадочные и путаные угрозы Георгия наедине с его гневом.

Нечто похожее на мусорное ведро сыскалось в пустой кухне у печки. Анна ссыпала черепки, комья торфа переломанные останки самого мещанского в мире цветка – герани в печную золу.

В полубеспамятстве искала обратную дорогу в свою спаленку. Несколько раз, как слепой кутёнок, тыкалась лбом в разные двери, которые оказались не просто притворенными, но запертыми. Наконец, она узрела перед собой гору подушек девственной белизны, безукоризненно чистое стёганое покрывало и какие-то ещё мещанские, под стать герани, кружева. Анна прикоснулась к вязи кружева грязным пальцем.

– Подумать только, ришелье! – прошептала она, со всего маху падая на кровать.

Панцирная сетка ответила ей мелодичным звоном. Часть подушек полетела на пол – Анна не любила высоких изголовий. Не озадачивалась она и поисками одеяла. С неё хватило и покрывала, в которое она кое-как завернулась. Анна уснула мгновенно и крепко, ни разу так и не вспомнив о напугавшем её Георгии.

* * *

– Ну и места у нас…

– Да что за места? Что опять?

– Ночь от утра неотличима. Я живу, как во сне.

– Обвязывай на ночь голову тёмным платком, как это делаю я.

– Конечно! И писать в нужнике стану приседая, как ты!

– Ах ты, старый грубиян!

– Что я! Мне до нашего тойона далеко!

– Тише ты! Кэрэ куо спит…

– А Осип? Не спит?

– Ушёл. Надеется успеть вперёд них к оставленному посёлку Амакинской экспедиции. Да попусту это.

– Ох, уж этот посёлок! Сколько бед от него произошло!

– А ты помнишь…

– Как не помнить? Дома на берегу реки, дощатые мостовые, баня, клуб, геофизическая лаборатория, камеральные помещения утопают в болоте. Геологи, чтоб добраться до общежития, скакали по мосткам. Помнишь Бога?..

– Помню, как Георгий убегал от него. Искали чуть не три недели. Он тогда вернулся другим, с побелевшими глазами и полны карманы звёздочек.

– Научил его Бог на свою голову.

– На наше счастье…

– Тише, старая. Слышишь, кровать звенит?

Услышав последнюю фразу, произнесённую стариком Архиереевым уже шепотом, Анна замерла. Действительно, прислушиваясь к тихому разговору хозяев, она позволила себе несколько раз перевернуться с боку на бок.

– Не от того она звенит, – шепотом произнесла хозяйка. – Пойдём посмотрим что к чему.

– Экая ты любопытная! Неловко… Вдруг они там…

– Ловко. Гоша наш ловкач, да не по этой части. Говорю тебе: она в комнате одна.

Анна натянула на нос край покрывала и плотно зажмурила глаза, когда половицы «запели» под дверью её спальни.

– Спит? – тихо просил Архиереев.

– Тише ты. Не ори, – оглушительным шепотом отозвалась его жена.

– Одетая спит. Платье всё измяла. Чулок не сняла. Ты посмотри, какие у неё чулки. Я таких и не видывал.

– Сраму ты не знаешь. Рассматривать чулки кэрэ куо. Да ты спятил. Георгий…

– Тише! Она открыла глаза…

Анна действительно открыла глаза и уставилась в пасмурные лица стариков так, словно видела обоих впервые. Она ждала укоризны, упрёков и даже брани, не теряя хладнокровия. Она лежит в чистой постели одетая, в праздничном платье и чулках, не вполне еще трезвая. Она, конечно, попытается оправдаться. Возможно, даже извинится, но если…

– Что же ты наделала? Как же ухитрилась так бельё перепачкать? – всплеснула руками хозяйка.

– Слабый народец московский. Выпили-то всего-ничего, половину четверти или чуть более – и вот какие последствия, – пробормотал старик.

– Да что там… Напилась я вчера, – нехотя ответила Анна. – Сами и угощали. Сами пили вместе со мной.

– Всё разбросала. А горшки-то? Герань-то где? – ворчал хозяин, собирая по полу разбросанные подушки.

Движения внаклонку давались ему легко, дышал он неслышно, без одышки. Порой он останавливал свою работу, замирал, согнувшись в пояснице. Высматривал что-то на половицах. Отгибал края пёстрого коврика, будто что-то потерял. Хозяйка же тянула из-под головы подушку. Причитания её казались Анне слишком громкими и не к месту.

– Как же отстирать-то это? И покрывало извозила. Хорошо, хоть туфли сняла. Какой разгром! С кем воевала?

На последний вопрос Анна сочла необходимым ответить:

– Он ударил меня. В том, что горшки разбились, виноват он, а не я!

– Он у нас такой! – усмехнулся Архиереев. – Недотрога! Как жена сбежала, баб к себе не подпускает, но москвичка ему нравится, выходит, не всё ещё потеряно и для неё и, главное, для него.

Старик подмигнул Анне, поманил жену, протягивая ей на раскрытой

– Звёздочка. Нашлась-таки Жоркина пропажа. А нечего было без толку руками махать. Ты, Савва, сам-то старый, а глаза, как у молодого орла!

Сказав так, жена погладила мужа по голове. Потом они оба долго, склонив седые головы к стариковской ладони, рассматривали сверкающую «чечевицу». Так счастливые родители смотрят на спящее в колыбели родное новорожденное дитя.

– Говорила я тебе: не дело – прятать ЭТО в цветочный горшок. Это тебе ещё повезло, что она осколки и герань с землёй в печную золу ссыпала. А поступи она по другому – вот была бы тебе работа и от Жорки нагоняй!

– Мне надо позвонить в Москву, – тихо проговорила Анна.

– В Москву звонить – это дело, – быстро отозвался старик.

– Скоро Серёженька явится и отведёт тебя на переговорный пункт, – сказала его жена.

Глава 9

Не пей вина, Гертруда![82]

Если 21‑я «Волга» благородного оттенка «слоновая кость» является олицетворением автомобильной классики, а такой автомобиль в Ч. всего один, то среди мотоциклов этот титул однозначно принадлежит «Яве». Обязательно вишневой, ведь другие цвета в Ч. не поставлялись, с цировками, округлыми боками и блестящими «щеками» изящного бензобака. Лёвка Витюк украсил седло своего приобретения бахромой с плюшевой скатерти – бабушкиного наследства, а на руль установил клаксон. Клаксон, в отличие от сияющей хромированными деталями «Явы», вещь старомодная. При нажатии на грушу клаксон выдаёт столь пронзительный звук, что с придорожных дерев вспархивают шайки изумлённых дроздов.

Вишнёвую «Яву» Лёвки Витюка в Ч. знали все, как и самого Лёвку, и в лицо, и по сути. Обязанности личного водителя начальника «Вилюйгэсстроя» Лёвка совмещал с функциями его же порученца, а порой, если речь шла об охоте или рыбалке на отдалённых речках, то и денщика. Такое несоветское слово «денщик», впервые произнесённое кем-то из заезжего начальства, понравилось Лёвке. С тех пор он иначе себя и не называл. Сам товарищ Байбаков часто журил его за, как он выражался, любовь к барщине, а пару раз под горячую руку грозился как следует проработать на партсобрании. Однако Лёвка угроз не боялся, потому что членом КПСС не был. Свободное от поручения товарища Байбакова время отдавал обычным для жителей Ч. занятиям: охоте, рыбалке, грибам да ягодам, являлся опытным таёжником и потому человеком особой ценности.

Лёвка Витюк – небольшого роста, крепкий, с бычьей шеей и некрасивым, но улыбчивым лицом – был человеком юморным, в общении с товарищами активным и открытым. К жизни относился с задором, вот только жениться не спешил. Возраст Лёвки уже приближался к тридцати годам, а он всё ещё состоял в переписке с какой-то женщиной с материка. Ходили слухи, дескать, познакомился в отпуске – отпуска у северян длинные! – влюбился, но любовь к Ч., северным лесам и рекам оказалась сильнее чувств к даме сердца, которая в Ч. из средней русской полосы переезжать никак не соглашалась.

Привычки «денщика» самого товарища Байбакова известны в Ч. каждому.

– Слышите, мотор жужжит, как бормашина? Смотрите – это Лёвка-денщик мчится на своём мотоцикле. Наверное, товарищ Байбаков дал поручение отвезти бумаги на почту, – так говорит один гражданин Ч. другому, завидев в конце улицы облако пыли.

И действительно, через минуту вишнёвая «Ява» проносится мимо с рёвом и треском. Пыль столбом. Воняет выхлопом. На бахромчатом седле восседает торжествующий Лёвка во всём цивильном: белая рубашка с отложным воротничком, синие со стрелками брюки, но на ногах по летнему времени сапоги с голенищами гармошкой. Обветренное лицо Лёвки хранит серьёзное, сосредоточенное выражение. Губы плотно сомкнуты в полуулыбке. Голова и верхняя часть лица прикрыты специальным шлемом с тонированным «забралом». В глянцевой поверхности шлема отражаются бледные небеса и солнышко Ч.

Шлем Лёвки – вещь особенная, подарок самого товарища Байбакова, которым Лёвка привык гордиться. Обычные кирзовые сапоги с голенищами гармошкой – тоже вещь любимая, прочная. Кажется, именно в этих сапогах Лёвка вернулся со срочной службы. В коляске мотоцикла на сиденье лежит рыжий портфель из кожи «под крокодила» с большой застёжкой из латунного сплава. В портфеле важные документы. Граждане Ч. с почтением сторонятся – Лёвка Витюк едет по важному народнохозяйственному делу, поэтому вонь, треск и пыль вполне обоснованны.

Совсем иначе выглядит Лёвка в том случае, если едет по своим личным делам. Тут и ход мотоцикла иной – езда медленная, даже степенная. Так себе, переваливается с колдобины на кочку, чтобы ненароком не вывалить из коляски сложенное там добро. А в коляске всё необходимое для охоты или рыбалки. Снастей и принадлежностей много. В каждой мелочи учтён огромный Лёвкин таёжный опыт. Поверх аккуратно сложенного добра важно восседает единственная подруга Лёвки – лайка Настёна. Собака таращится по сторонам, вывалив наружу розовый язык, всем своим видом говоря: «Вот, посмотрите, люди, какая я пассажирка! Вы-то пешком топаете, а я еду!» В таких случаях и экипирован Лёвка иначе. На голове шляпа с накомарником, брезентовая ветровка застёгнута под горло, но на ногах всё те же кирзачи с голенищами гармошкой.

Все эти описания внешности и повадок Лёвки действительны для летнего времени. Зимой же вишнёвая «Ява» стоит под чехлом в транспортном ангаре «Вилюйгэсстроя», а «денщик» товарища Байбакова проводит свой досуг, как все местные жители мужского пола. Если приходит охота рыбачить или промышлять зверя, тащит охотничье добро и снасти на обычных деревянных салазках, в которые впрягается на паях всё с той же Настёной.

* * *

В тот летний день, уже в послеобеденное время, Лёвка как раз торопился по поручению начальника «Вилюйгэсстроя» – летел из конторы на почту. Торопился, но не шибко, потому что в коляске «Явы» кроме рыжего портфеля находилась и Настёна. Собака торжественно восседала на портфеле, обернув вокруг лап свой пушистый хвост. Встречный ветерок обдувал её острую мордочку, она щурила глаза, всем своим видом показывая: я охраняю ценный груз, не подходи!

Лёвка заметил Георгия издали. Тот курил на обочине. Расположился напротив кустов в безлюдном месте. На лице нарочито скучное выражение. В правой руке растрёпанный букетик сарданок. Любовницу поджидает, не иначе. В Ч. каждый знал про всякого слишком уж много. Вот, к примеру, Жорку Лотиса бросила жена. Сбежала на материк совсем недавно, и года не прошло. Прошлой осенью Жорка Лотис вернулся из отпуска один. Люди его уважали и побаивались, но и жалели из-за жены. Жорка слыл человеком трудолюбивым, отзывчивым коллективистом, всегда готовым прийти на помощь товарищу. Занимая непритязательную должность ветеринарного врача, Жорка всё же был в Ч. гражданином заметным. Ещё не выбыв из комсомола

По приезде из Омска пара поселилась в одной из комнат обычного для Ч. дома – длинного двухэтажного строения барачного типа. Перегородки в местных домах тонкие, и соседи слышали, как влюблённые ссорились и мирились, а бывало, дело доходило и до драк. Молодая Жоркина жена пеняла мужу на долгую зиму, безлюдье и долгие отлучки по таёжным делам. Какие такие могут быть дела в тайге у обычного ветеринарного врача? Жорка пенял жене на постоянные её капризы. Так они дожили до первого в их жизни длинного северного отпуска, после которого молодая Жоркина жена в Ч. не вернулась. А от Жорки пока так никто и не услышал ни единой жалобы, ни объяснений, ни даже упоминания о беглянке.

Лёвка чуял: кроме резкости суждений и поступков, кроме очевидной бьющей в глаза отваги есть у Георгия некое второе дно. Не человек, а ларчик с секретом. Таким бывает очень хитрый в своей расчётливости человек. А может быть, дело в другом?

Возможно, здесь дело в происхождении. Георгий, хоть и не якут и не эвенк или эвен, но всё равно коренной местный житель, рождённый в посёлке неподалёку от Ч., в семье, как говорят, ссыльных. Лёвка и не задумывался никогда, кто такие эти «ссыльные», кто сослал, зачем и почему, и товарищ Байбаков при нём на подобные темы никогда не рассуждал.

Однако Лёвка видел ссыльных. Сводил знакомство с семьями, бывал в домах. Чувствовалась в этих людях какая-то иная, несоветская закалка. Словно доискались они до ответов на столь непростые вопросы, которыми иные-прочие, обычные советские люди никогда и не задавались. И одежда у них такая же, и еда, а в домах обстановка попроще, чем у какого-нибудь бригадира-гидростроителя. Но семейные обычаи иные и осанка, и речь. Некоторые из них говорят по-русски так странно, с такой щепетильностью относятся к строю речи, словно учили язык не в советской школе. Словно для них в жизни всё далеко не так очевидно, непростые они, не такие, как прочие советские граждане, хоть и тоже советские. Взять к примеру, Жорку Лотиса. Имея отсрочку по состоянию здоровья, он тем не менее отправился на срочную службу вместе со всеми призывниками своего возраста. Так вот явился к военкому со словами: «Берите меня. Не хочу быть ущербным. Хочу Родине служить». И служил в Чите, и уволился со службы в звании сержанта. Казалось бы, совсем советский подход, но всё же Жорка Лотис и выглядит так, словно не из этих мест происходит, а прибыл сюда на время даже и не с коренного советского материка, а из какого-то совсем уж дальнего далека.

И главное: многих из них – вот и Жорку тоже – вовсе не тянет на так называемый материк, не влекут тамошний благодатный климат и прочие соблазны. Не нужны им ни Москва, ни Ленинград. Ну, разве что, может быть, Сочи и Крым…

О любовнице Жоркиной Лёвка не слышал ничего, тем любопытней узнать, кто ж такова. Но это как-нибудь потом. Сейчас дело, работа важнее. Тем временем Настёна, не разделяющая намерений своего хозяина, на полном ходу выскочила из коляски и кинулась к Жорке. Собака виляла хвостом, вертелась вокруг него, а Жорка, не меняя позы, лишь поглядывал на неё искоса, принимая как должное и любовь, и восторг.

– Вишь, помнит тебя, доктор Айболит, – заулыбался Лёвка, притормаживая. – Вот как пациентка тебя признала. А ты что тут стоишь, а? Кого поджидаешь? Я-то думал, ты в отпуске. Август же месяц. А ты вот он.

Лёвка таращился на собственное отражение в зеркальных стёклах дорогущих Жоркиных очков и никак не мог понять, весел тот или скучен, или что-то ещё.

– Ты торопишься, – проговорил наконец Жорка, хватая Настёну в охапку. – Я тоже тороплюсь. Ты подбрось меня до почты. Пешком неохота шкандыбать.

– Аккуратней! Не помни важный портфель!

– Конечно-конечно! Я собаку посажу на полик, а портфель возьму на колени. Смотри-ка, шрама на лапе не видно. Зарос шерстью. Ах ты, Настёна-сластёна.

Георгий усадил собаку на полик коляски между своих коленей, трепал её по холке, а та млела. Лёвка рассматривал Георгия. На губах всё та же полуулыбка, а что на уме, не поймёшь – глаза закрыты зеркальными стекляшками. Не дождался зазнобы. Наверное, сильно задержалась, а Жорка гордый. Лёвка ждал, что букет сарданок будет брошен на обочине, но Жорка-ветеринар взял его с собой и положил на колени вместе с важным начальственным портфелем. В тесноте, да не в обиде, как говорится.

– Ну-ка, покажи мне, Лёвка, на что способна твоя «Ява». В прошлом году в Сочи видел гонки на мотоциклах. Заграничные марки развивают скорость сто двадцать километров в час, – в своей обычно горделивой манере проговорил Жорка.

– Сто двадцать километров в час – это ерунда. «Ява» развивает до ста тридцати! – прокричал Лёвка, набирая скорость.

– Врёшь!!! – заорал в ответ Георгий. – Я вижу, сейчас на спидометре пятьдесят и быстрее ты не ездишь, а значит, восемьдесят километров в час для твоей шушлайки потолок.

Они катились, набирая скорость. Двигатель мотоцикла разухабисто взрыкивал. Георгий говорил что-то ещё. Возможно, хвастался прошлогодними приключениями – как раз тогда-то от него жена и сбежала, ха! – возможно, критиковал технические возможности советской техники. Но за свистом ветра и ревом двигателя Лёвка уже не мог слышать его ядовитых слов. Мотоцикл подбрасывало на ухабах. Сейчас Лёвка покажет этому модному фраеру, на что способна его «Ява». А Настёна в случае чего не вывалится – ветеринар крепко держит её меж своих коленей. Спидометр показывал уже сотню. Ухабистая окраинная улица кидалась под колесо мотоцикла. Справа и слева мелькали дома – они уже миновали пустынную окраину Ч. Надо бы поостеречься и сбросить скорость, но Лёвка должен, обязан доказать, что его «Ява» способна развить скорость сто двадцать, а если потребуется, то и все сто тридцать километров в час. Лёвка сбросил скорость, намереваясь свернуть на относительно безлюдную дорогу,