Александр «Писатель» Савицкий

Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II

Константин «Констебль» Луговой, Александр «Писатель» Савицкий

Посвящается всем воинам, защищавшим свои принципы и Родину, независимо от национальности и социального положения…

«…Здесь никто не ищет смерти,

Нужно,

вперед идти!

Братья, сестры, чур я первый,

Раз, всех нас,

не спасти.

Кто шагов наших усталых,

Ждать будет,

у окна?

Пусть запомнят, как нас звали.

Все,

наши имена.

Наши имена…»

группа «Русский строй», песня «Пепел»

1. Миор. 1.5. Передислокация

Через пару недель нам поступил приказ забирать ДШК и передвигаться в Опытное. Ребята взяли школу и первые дома за ней и, чтобы продвигаться дальше, они нуждались в более мощной и интенсивной поддержке тяжеляков. После взятия домов на очереди были штурмы первых высоток на границе Опытного и Бахмута, поэтому мы, собрав свои манатки, должны были перетечь на позицию Сапалера. Нас перекинули на ангары, и туда приехал дырчик «Муравей», чтобы мы не тащили дальше пулемет на своем горбу.

— Запрыгивай! Карета подана, — предложил водила-узбек из команды «Такси Бахмут», которая, под руководством Обиды, приспособила под наши нужды транспорт, найденный в гаражах.

Мы загрузили пулемет в корыто кузова и запрыгнули в него сами.

— Тариф «эконом»! Едем быстро, поэтому держитесь крепко и не забудьте пристегнуть ремни, — весело прокричал водила и тронулся.

Не успели мы отъехать и ста метров, как по нам стал пристреливаться миномет. Мы молча переглянулись и вжались в кузов. Сознание, понимая всю опасность ситуации, раздвоилось. Я стал видеть нас со стороны и почувствовал себя просто игроком компьютерной военной игры, который проходит обучающий уровень. Метрах в двадцати от нас рвались мины, поднимая в воздух землю и куски от домов. Уши закладывало от звуков взрывов и свистящих в воздухе осколков и вторички. С одной стороны, я понимал, что это не игра, а моя жизнь, но с другой я, как завороженный, рассматривал графику этой игры и ничего не мог с этим сделать. Мозг реагировал на каждый взрыв простыми и матерными выражениями, в которых проявлялись и страх, и восхищение одновременно. Он осознавал свою беспомощность и уязвимость и сопротивлялся этому. Водила то притормаживал, то резко набирал скорость и, удачно маневрируя между ямами на асфальте, упорно вез нас вперед. Резко затормозив у здания ДК, он обернулся и с дьявольским азартом закричал: «А теперь валим!»

Мы пулей выскочили из кузова и, пригибаясь, потащили пулемет в здание. Водила не стал геройствовать, а подхватив ящик с лентами, скрылся с нами в ДК.

— Прикольно! — только и успел выдохнуть я, когда мы забежали внутрь и стали истерично ржать, выпуская через смех весь свой страх и напряжение.

— С вас по косарю за быструю и безопасную доставку! — ржал вместе с нами водила и хлопал себя грязными руками по ляжкам.

— После дембеля отдадим, — ответил ему Сплеш и сплюнул.

Нас разместили в одном из подвальных помещений, где мы стали постепенно знакомиться с пацанами и обустраивать свое новое жилище. Я перезнакомился с кучей народа, в основном кашниками, и не уставал удивляться их находчивости и юмору, благодаря которым они сохраняли боевой дух и героизм в этих условиях. Раньше, как и у любого обывателя, у меня было много предвзятости и опасений насчет бывших зеков. Но тут я увидел классных пацанов и мужиков, которые выполняли свою работу и проявляли лучшие человеческие качества.

Я общался с ними и каждый день максимально удивлялся: «Это проектанты, но ребята мозговитые и адекватные. Да, накосячили; да, попались, но каждый из них был достоин уважения».

— Миор, а ты-то каким боком тут оказался? Ты же не с нашей грядки?

— Да как многие. Записался, — пожал я плечами. — Много моих сослуживцев по срочке стали мне скидывать повестки по мобилизации. Вот… — я попытался вспомнить подробности тех дней максимально точно. — Я понимал, что, скорее всего, скоро придет и мне. Ну, как бы подозревал… Не сказать, что я прям какой-то супер там патриот-герой, но в любом случае не стал там как крыса бежать из страны при первой проблеме. Я понимал, что, если придет повестка, — значит, пойду. Но потом, когда товарищу-сослуживцу вручили повестку, он мне начал кидать фотки, как он стоит на картонке на рынке, какую-то форму военную полевую покупает. Стало как-то грустно от того, что он начал покупать за свои деньги. И мало того, что это был дефицит, но и покупалось лишь бы что. И после этого я увидел много видео в интернете, как персонажей, которые по мобилизации, грузят в автобусы. Они там все «синие», короче… Я, соответственно, понимал, что с таким контингентом я в одном окопе находиться вообще не готов. Вот… В это время пошла реклама «Вагнера». А «музыканты» для меня это что-то такое было… Ребята подготовленные.

— Как мы? — улыбнулся Каталонец.

— Кто же знал, что тут вы? Я позвонил Баварцу. Уточнил первый вопрос, который мне был важен: «Если я получу повестку, могу прийти в Вагнер?» Баварец мне сказал: «Нет! Если получаешь повестку, значит идешь от Министерства». Я принял решение незамедлительно собрать вещи и ехать в Молькино. А дальше, все как у всех: прошел фильтр и обучение.

— Испугался мобиков, значит, а попал к зекам! — подколол меня наш водила дырчика.

— Было, на самом деле, немножко страшно проходить фильтр, потому что много ребят отсеивали. То есть там не было такого, что набирали народ на мясо. В этом плане все прям очень мне понравилось. Я боялся не пройти фильтр, потому что я сам по себе не выгляжу на свои двадцать шесть.

— Да уж, — хлопнул меня по плечу один из штурмовиков, мужик лет сорока, — лет восемнадцать дать можно тебе, не больше.

— Ага. Я понимал, если меня сейчас не возьмут в «Вагнер», то, скорее всего, мне придет повестка, и я буду соответственно участвовать с этим контингентом.

— Не жалеешь?

— Ни разу не пожалел! — искренне ответил я.

— На, чифира глотни, — протянул мне кружку Каталонец. — Тебе можно, как совершеннолетнему.

Мне было хорошо среди этих простых парней и мужиков. Душа радовалась этому единству и братству и хотелось говорить. Хотелось рассказать им, как мне с ними тепло и душевно, и как я рад воевать с ними!

— Я вам больше скажу… Я когда пришел сюда, я был, ну прям атеист!

— Фома неверующий… «Не поверю, пока не вложу персты в раны его!» — вставил Сапалер, который присоединился к нашей беседе.

— На самом деле, это было максимально глупо, когда я так говорил. По той простой причине, что в окопах нет атеистов. Ну нет, конечно, есть тут ребята, у кого есть свое мнение. Я понимаю… Но я сейчас про себя. Я после всех этих случаев, скажем так, поверил. Потому что у меня нет объяснения многому! Тут — шаг влево, там — чуть назад, и в меня бы прям четко прилетела мина, — быстро затараторил я, не понимая, что чифир сделал свое дело, и меня пробило на разговоры. — Были ситуации, которые я просто не могу объяснить, как это произошло.

— Это хорошо, что поверил. Нужно теперь молитвы читать. Вникать понемногу, — кивнул Сапалер. — Вот, держи, — протянул он мне книжечку с молитвами.

— И ценности у меня поменялись сильно тут, — продолжил я, взяв эту книжечку. — Вот у меня раньше были проблемы… — удивился я сам себе. — Девушка бросила! Проблема — это когда ты в деревянном доме закрепился, а по тебе танк прямой наводкой херачит! Вот это проблема! Вот я дебилом был, конечно…

— Миор, ты чифир больше не пей. Тебе хватит, — забрал у меня кружку Сплеш.

— Хорошо. Спасибо вам, ребята! Это очень важный для меня жизненный урок, то, что я с вами тут прохожу.

— Добрый ты, Миор, — обнял меня Мишаня Сабо. — Нам с тобой тоже нравится воевать.

— Единственное… Это тяжело, когда привыкнешь к человеку. Чай с ним пьешь, разговариваешь, узнаешь его, а потом его раз и послали на соседнюю позицию, там, аккумуляторы отнести, — обвел я всех глазами. — А через пять минут по рации говорят, он двести. И все…

— Все хорошо, Миор. Это просто война… — тихо себе под нос сказал Сабо. — Сейчас про это не надо.

— Хорошо… — согласился я, и повисла тишина, в которой каждый из нас остался наедине со своими мыслями и воспоминаниями.

Я сел чуть в стороне и задумался о ни о чем… Просто сидел и смотрел на мужиков и радовался сегодняшнему моменту, в котором я жил и дышал.

— Здорово, Миор! — подсел ко мне молодой пацан, как я знал, сидевший за наркотики по 228 статье. — Есть водичка?

— На, — протянул я ему свою полторашку.

— Спасибо, братан. Горло пересохло, а свою я где-то просрал. Сушняк давит.

— А как ты стал закладчиком? — в лоб спросил я. — Если не хочешь, не рассказывай! — тут же осекся я.

— Тоже хочешь денег заработать? — улыбнулся он.

— Не. Я этого боюсь. Да и наркотики — не мое. Я больше по пивасу. Да и то, редко. Не люблю, когда голова не соображает.

— Да как? Как обычно. Жадность и нужда. Жил я в небольшом городишке, под Ебургом. Денег нет, одежды хорошей нет… Да, в принципе, ничего нет. Носил ношенное, как говорится, и трахал — брошенное! А один мой друг, так скажем, переехал в Екатеринбург. Я смотрю, у него в соцсетях фотки, где он на машине, с телками, прикинутый красиво. Я с ним списался, позадавал вопросы, а он мне говорит: «Приезжай, все расскажу, всему научу». Я и поехал. Он мне весь расклад дал, а я боялся. Говорю: «Закладчики же долго на воле не живут». А он: «У меня, типа, все на мази. Крыша хорошая, все дела». Ну, я и повелся. Самое обидное, что даже денег не увидел, — улыбнулся он, — буквально через неделю меня приняли. И все. А этот пидор еще и свидетелем по моему делу шел.

— Печальная история, — пожал я плечами, не понимая, верить ему или нет.

— Вот, теперь тут деньги зарабатываю, — засмеялся он. — Глядишь, тут повезет, — подмигнул он мне. — Ладно, спасибо за хлеб и кашу, за милость вашу!

Он встал и пошел дальше по своим делам, а я остался гадать, верить этим историям или нет. «Хотя, в сущности, какая мне разница?» — успокоил я сам себя. Таких рассказов я тут наслушался много. Кто-то уверял, что сел за три копейки, которые украл по пьяни, кто-то рассказывал про ограбление крупного банка в стиле фильма «Двенадцать друзей Оушена», а кто-то, и таких было немало, молчал и не любил рассказывать о своем прошлом. А мне просто было интересно слушать их истории и познавать жизнь в разных ее видах.

2. Поприще. 1.0. Прибытие

С небольшого пустыря на окраине Луганска нас разобрали представители разных ШО «Вагнера» и, рассадив по «Уралам», повезли в ночь. По дороге я видел, как встречные бабушки, завидев нашу колонну, останавливались и крестили ее, сжав в щепоть свои пальчики. С одной стороны, было приятно, что они переживают за нас, а с другой — грустно от понимания того, что работа нам предстоит нелегкая. Я вдруг вспомнил кадр из старого фильма «Тихий Дон», в котором пожилой казак крестил на перроне казаков, отправляющихся на фронт Первой мировой войны, приговаривая: «Эх! Милая ты моя говядинка».

Нас привезли в закрытый ангар и выдали все недостающее: бронежилеты, каски и БК к автоматам, которые у нас уже были. Надев все это, я наконец-то почувствовал себя настоящим воином. Я посмотрел на пацанов и невольно улыбнулся от гордости и радости за нас. Их тела были одеты в латы, все они казались выше, массивнее и мощней! После этого нас, к моему сожалению, разделили. Валек и Димка попали в другие подразделения. Мы обнялись, пожелали друг другу удачи и разошлись в разные стороны. Я стоял вместе с Лэмой и смотрел, как Валька повел представитель третьего взвода. Отойдя от нас метров на пятнадцать, он повернул голову, увидел, что я наблюдаю за ним, улыбнулся и подмигнул нам.

— Ладно, хорош судьбу дрочить. Пошли! — хлопнул меня по плечу Лэма.

— Согласен, — кивнул я и пошел за ним к машине.

Следующей точкой была школа в Клиновом, где мы впервые за последние три недели поели нормального супа. Через пару часов к нам приехал интересный человек, он представился заместителем командира взвода разведки, поздравил нас с наступающим Новым годом, пожелал здоровья и объяснил, что легко не будет. Нас перевезли в Зайцево и разместили по подвалам, в них было холодно и сыро. Кашник Кутырь, который был с нами в одном подвале, намутил где-то дров и натопил помещение. Стало тепло и еще мокрее. С потолка непрерывно текло, большие увесистые капли методично разбивались о

— С Новым годом, братан! — разбудил меня Лэма. — Ты тут такой фейерверк пропустил!

— А что было?

— Артиллеристы ровно в двенадцать дали мощно! Но ты спал.

— Ясно. И я тебя поздравляю! С первым днем нашей войны! — улыбнулся я.

Ходили слухи, что нас сразу отправят на передок, но нам дали десять дней на слаживание групп. Меня поставили старшим группы, состоявшей из восьми вэшников. Еще две группы, которые слаживались вместе с нами, полностью состояли из бывших заключенных. При знакомстве я сразу сказал им, что являюсь капитаном ГУФСИН и отработал много лет в женской зоне.

— Ну, так это не в счет, братан, — улыбнулся один из кашников Фитима, — охранять баб, это вообще правильно по понятиям! — заржал он под общий хохот.

— Вот вы балаболы, — улыбнулся я.

— Ну? — уставились на меня двадцать три пары глаз.

— Что? — не понял я. — Чего надо?

— Капитан… Ну ты чего тупишь? Было? — с горящими глазами спросил он.

— Что было? — пытался сообразить я, что они хотят.

— Вот ты тормоз! С бабами было? То самое! Шпилли-вилли! — показал Фитима неприличный жест.

— Тьфу ты! А я уже аж вспотел. Думаю, какого хера вам нужно. Не было! — покрутил я головой с суровым выражением лица.

— Эх, ты! — разочаровался он. — Такой сеанс обломал! Да даже если и не было, тебе что, соврать тяжело что ли было?

— Ну простите. Не хотел сразу выдавать свои секреты.

— Так все-таки было? — оживился он.

Я многозначительно промолчал, продлевая интригу.

— В конце контракта расскажу.

— Как тебя вообще к нам занесло? — спросил Фитима.

— Я тебе так скажу, война, наверное, у меня в крови. Я всю жизнь носил погоны. После срочки работал в ГУФСИНе. А когда началось все это, — неопределенно махнул я рукой, — желание пойти на войну возникло сразу. Только не через МО, а через «Вагнер». Но с работы они меня отпускать не хотели, и я, можно сказать, уехал в самоволку. Пришлось им увольнять меня, когда я уже подписал контракт.

Я стал вспоминать, как попал в компанию:

— Нашел через знакомых людей выход, собрался и поехал. Таким образом, в ноябре 22-го года я пришел работать в компанию и получил свой жетон с буковкой «В», — непроизвольно взялся я за то место на груди, где под формой висел жетон.

— Через Молькино, в общем, — подытожил Кутырь. — Мы уже наслышаны, как вы там тренировались.

— Так точно! — по привычке отрапортовал я. — Две недели обучения с друзьями-товарищами, которые впоследствии стали братьями. Потом на Луганск. Там нас распределили, и мы с моим новым товарищем Лэмой, — посмотрел я на него, — попадаем в разведвзвод 7-го ШО.

— Ты, в общем, из идейных соображений? — кивнул понимающе Фитима.

— В общем, да, — подтвердил я, — в первую очередь я шел защищать свою Родину. Второе — это проверить себя! Кто я? Что я? Что я значу? Потому что мы ходим по этой земле — походка широкая, голова вверх, а когда такие ситуации настоящие мужские, где либо вперед, либо обделаться в штаны… Я выбрал первое! — уверенно сказал я. — Пацаны, которые со мной поехали… Я не знаю их мотивов, но что-то такое-чтобы найти себя. Потому что в какой-то момент их жизни они оба потерялись, — вспомнил я наши разговоры перед тем, как мы уехали. — Надо было им этот путь пройти, вынести эту ношу на себе. Валя — молодой, ему деньги нужны были, а второй, Дима, он от растерянности в жизни.

— Так ты не один поехал?

— Со мной еще друг поехал, Валя, с позывным Люгань. В УФСИНе вместе работали. К нам присоединился еще один товарищ, зовут его Дима. Позывной Богодул. На обучении мы находились вместе, а после раскидало. Валя попал в 3-ий взвод, Дима — в ремвзвод, а я — сюда.

— И что дальше?

— Собрались, в общем, затарились, сели на поезд и поехали. Родственники, конечно, очень переживали и ругались. Сестра даже дураком обзывала.

— А жена? Родители?

— На тот момент я был разведен. Она, конечно, тоже покритиковала: «Куда ты собрался?» Отец промолчал, мать об одном попросила… — вспомнил я грустное лицо матери, когда сообщил ей о своем решении. — Мы в семье два парня, двойняшки. Мама сказала: «Чтобы один из нас был дома!» Чтобы Слава, мой брат, за мной не пошел. Сестра очень сильно кипишевала, но потом все равно смирилась. Сильно переживала, уговаривала не ехать, плакала. Да и многие друзья говорили: «Дурак, что ли?» Знаешь, которые дома сидят и говорят, мы пойдем, когда нас призовут. Я говорю: «А че сидеть? Ждать, когда они сюда придут? Надо их там давить, на дальних подступах».

— Так у тебя братан есть? И что он?

— Ну, с братом мы хоть и двойняшки, он всегда меня слушает. Я как бы старше, — улыбнулся с теплом я, вспоминая Славика, — родился первый, он за мной. Поэтому я с ним пообщался, поговорил, он меня услышал и сделал так, как я ему сказал.

— Это круто, когда братан есть! Тем более, такой же как ты.

— Самый прикол в том, что он тоже работал в УФСИНе. На тот момент, правда, в Твери, а я в Питере. Мы — как эти из «Наша Раша»: Славик и Димон, — засмеялся я. — «Славик, да ты не очкуй! Я тыщу раз так делал».

— Это прикол, конечно! Но «мужик сказал, мужик сделал», — засмеялся Фитима вместе со мной.

— Точно! Приехали на Молькино, попали на фильтр, заполнили документы. Изначально я особо чувств никаких не испытывал. Страхов не было. Слушал, что говорят, и шел вперед. Жили не в казармах, а в ангарах, обустроенных под нас.

— Дальше стандартно все? — усмехнулся Кутырь. — Максимум занятий, минимум отдыха?

— Две недели жесткое обучение, где произошел отбор людей не только по физическим данным, но и моральным. Отсеивался народ на раз-два. Изначально нас было около ста, отсеялось, наверное, человек тридцать. Кто-то по физухе не вытащил и по здоровью. Кто-то морально сдулся. Они там две недели отрабатывали в столовой в роте обеспечения, а потом их отпускали домой.

— Отпускали домой… — посмотрел он на остальных кашников и криво усмехнулся. — А ты как вытянул?

— У меня настрои тяжелые были моральные внутри себя, но я себе сказал: «Только вперед!» Если бы я сдал назад, то не знаю, как бы дальше жил, — даже сейчас испугался я, — наверное, уважение бы к самому себе потерял. Физические нагрузки, хрен с ними! А моральные, когда каждую минуту, каждый

— Инструктораватуне катают, согласен. Нас тоже пугали, но мы пуганные, — саркастично сказал Фитима.

— Во время обучения я знакомлюсь с Димкой, Лэмой, — кивнул я в его сторону и улыбнулся. — Пацан четкий, очень хороший, толковый, со стальными яйцами. Черствый, правда, жизнью потрепанный.

— Позвенеть? — улыбнулся мне Лэма в ответ. — Вот ты, Поп, мастак языком чесать. Тебе бы книги писать, а не тут хером дома околачивать! — засмеялся Лэма.

— Так, так же и есть. Судьба у тебя непростая. Семь лет, считай, за колючкой.

— Никогда бы не подумал, что моим лучшим другомдубакс зоны будет. Кто бы мне сказал, я бы на хер послал! — покрутил Лэма головой.

— Короче, вы смогли?

— Да. После двухнедельной подготовки, которую мы выдержали с достоинством, несмотря на все сложности, нам выдают оружие, приводят на фильтр, дают позвонить родным, сажают на автобусы, и мы стартуем в Луганск.

— Когда мы с Поприщем ехали в автобусе, границу пролетели просто по зеленому коридору, — с довольным лицом включился в разговор Лэма. — На этой стороне наш автобус встретила черная машина с мигалками, прошу заметить! — поднял он грязный палец вверх. — Летим по Луганску как депутаты! Без разницы — светофор красный или зеленый. Я ему в автобусе говорю: «Димон, мне эта авантюра все больше и больше нравится» А он в ответ: «Мне тоже!»

— Интересная история, — кивнул Кутырь. — Уважуха тебе, — протянул он мне руку, которую я с удовольствием пожал.

В первые же несколько дней мы перезнакомились и нашли общий язык. Пацаны в наших трех группах подобрались отличные, недоразумений, а тем более конфликтов, не возникало. Тренировались мы в Зайцево, где было много пустых домов, которые очень напоминали частник в поселке Опытное, куда мы и должны были отправиться. Отрабатывая штурм и оборону зданий, мы слышали далекую канонаду, а иногда ловили прилеты, которыми вражеская артиллерия и танки угощали нас. Прилеты были неблизкие, и в тот период я не особо ощущал страх по этому поводу. Все было хорошо, если не считать, что моего корефана Лэму забрали на повышение квалификации по саперному делу. Мы попрощались и договорились, что по возвращении он обязательно попросится к нам в группу. По прошествии десяти дней нас привезли в Опытное и разместили на ночь в школе.

3. Риджак. 1.1. Пожар в степи

До попадания в «Вагнер» я думал, что мой самый плохой день рождения был в тюрьме, но 26 декабря 2022 года доказало мне, что у всего есть перспективы. В «Урал», который вмещал в себя не больше тридцати человек, забили шестьдесят тел вместе с нашими несоразмерно огромными баулами. Я полез в кузов одним из первых, и меня завалили людьми и вещами, которые давили на меня и не давали вздохнуть.

— Подвиньтесь хоть немного! — просил я из глубины этой кучи-малы, пытаясь рукой проделать в ней отверстие, чтобы глотнуть свежего воздуха.

— Братан, я сам в непонятной позе тут… — тут же отзывался кто-то сверху.

— Блять, нога! сука, рука, голова… — и про другие части тела слышались возгласы и кряхтение со всех сторон. Все старались поправить, максимально улучшить свое положение, бесконечно шевелились и вошкались в этой большой живой массе. Я не был исключением, но, как только я проделывал этот воздухозабор, машину встряхивало на кочках, и люди сверху утрамбовывались, придавливая меня своим весом. Доступ к кислороду резко ограничивался, и мне приходилось начинать все заново.

Во время одной из остановок, на которых нас стремительно выгружали из кузова, чтобы мы могли максимально быстро справить наши нужды и заскочить обратно в машину, кто-то заехал мне берцем в поясничный отдел и этим чуть не отстегнул мои ноги.

— Оххх! — согнулся я пополам, вывалившись на землю из кузова.

— Приехали! Не стоять, блять! Шевели поршнями! Чего встал, сука? Быстрее! Хотите, чтобы нас в дороге артой накрыло, мудилы? Вам своя жизнь не интересна, так нам хоть дайте пожить, — кричали инструктора и подгоняли нас в лучших традициях сержантов из американских фильмов.

Я почувствовал, как в пояснице что-то разорвалось или повредилось, в глазах потемнело. От боли у меня перехватило дыхание, я потерял способность нагибаться. Ребята помогли закинуть баул мне на спину, и я поплелся в хвосте колонны к новому расположению.

Здесь мы были вынуждены жить в палатках и отапливать их печками «сирийками», которые, видимо, были привезены из Сирии. Каждые три дня мы снимали палатки, переносили их на полкилометра в сторону и выставляли их вновь. Туда же мы перетаскивали провизию и остальные вещи.

— Вы, наверное, думаете, что это полная херня? Дурь, которую придумали инструкторы? — спрашивали они нас. — Вся эта движуха с перетаскиванием всего — важная часть подготовки штурмовика! Если вы хотите выжить, вам нужно забить в свою тупую башку, что штурмовик никогда не находится на одном месте! Штурмовик всегда движется вперед, — инструктор стал загибать пальцы в своих красивых, явно не местного производства, перчатках. — Он должен быть подготовлен физически и морально к постоянному ношению большого количества веса на своих плечах. Будь то провизия или же раненый товарищ.

Поздно вечером, после первого дня тактических занятий, мы собрались небольшой компанией у одного из костров погреться и попить чай.

— Ну что, братан, как впечатления? Не жалеешь, что поехал? — спросил меня Вадик-Ваську.

Я смотрел на него и постоянно повторял про себя: «Я наконец-то свободен! Свободен!»

— Эй, ты чего заморозился?

— А? — очнулся я, — тяжело, конечно, но я не жалею. На душе полное спокойствие, — откинулся я на спинку кресла, сделанного возможно еще до моего рождения. — Мы, можно сказать, уже на воле. Вне убогих стен и заборов с колючей проволокой.

— Такая же херня. Тихо тут, спокойно. Но тишина может означать именно опасность, как говорит Метель. Так что нельзя нам расслабляться.

— Да нам никто и не даст расслабиться! — в голос засмеялся я. — Вон у нас какие мощные и заряженные инструктора, — я поднял голову и посмотрел в ночное небо, усыпанное звездами.

— О! Мужики, смотрите! Вон туда, смотрите! — воскликнул я, показывая им на букву «Z», сложившуюся из белых светящихся точек.

— Символично, братан, — похлопывая меня по плечу, сказал Ваську, — и, надо признать, очень красиво.

Следующие две недели мы ездили на полигон, завтракая кусочком масла и двумя печеньками с кофе. Кто-то еще брал с собой лапшу «Доширак» и ел ее в сухом виде. Этого хватало на мизерный перекус, но уже через час ты снова хотел есть. Целыми днями нам преподавали основы военного ремесла:

Когда начались заморозки, появилась дополнительная мотивация двигаться быстрее.

— Если ты остановился — значит, ты замерз, — внушал нам Метель. — Шевелитесь!

— А на передке, если ты остановился — значит, умер, — подхватывал второй инструктор.

Многие, кто занимался в лагере железом, не вывозили интенсивных динамических нагрузок. Из двухсот пятидесяти человек образовали взвод каличей, которые не справлялись с программой. В основном страдали суставы и сердце. На удивление для самого себя — я окреп, стал жилистым и жестким как кузнечик, хотя из-за спины приходилось каждый день сидеть на обезболивающих. Я уделял огромное внимание всему, чему нас учили, и стал помогать инструктору по медицине Кадуцею. Он научил меня ставить уколы, делать перевязки и правильно использовать мази и таблетки.

У одного из наших случился приступ аппендицита, и мы вчетвером, как самого настоящего трехсотого, бегом тащили его через лес до пикапа, чтобы увезти в госпиталь. Другому парню из моей колонии стало плохо с сердцем, я повел его к медицинской палатке, но по дороге ему стало совсем херово, и мне пришлось тащить его на себе где-то метров пятьсот. Следующим выбыл Старый — боец лет пятидесяти, который при пробежке на построение через лес упал и выбил себе глаз. В принципе, у него и так был целый букет недомоганий, и, вероятнее всего, взяли его по причине боевого опыта в войне на Кавказе, но это ему никак не помогло в данной ситуации. Проблемы с ногами, спиной и в целом со здоровьем, судя по всему, из-за чрезмерного алкоголизма до тюрьмы, сыграли с ним злую шутку и ясно показали, что ему нечего делать на этой войне. К сожалению, его снайперские способности, которые он проявлял всем на удивление, стреляя одиночными по мишени из АК-74, исчезли вместе с вытекшим глазом.

Погода менялась, как настроение истеричной женщины. Утром мы просыпались покрытые коркой льда, в лучшем случае — инеем. Холодная сырость обуви встречала нас вместо красивых восходов. Ветер, пробирающий до костей, обнимал нас вместо любимой девушки, а грязь по щиколотку постоянно заставляла нас качать ноги вместо фитнес-тренера. Вечером, в свободное время, пытались сушить обувь с носками и грели ноги у костра, но не у всех получалось это сделать нормально, потому что даже вечерами нас гоняли на теоретические занятия. Палатки также неслабо промерзали, и те, кто недостаточно засыпал землей все края и углы, очень сильно жалели об этом. Даже через маленькую щель задувал дикий сквозняк, и толку от печки не было никакого. Чтобы согреться, я спал в зимнем ватнике и бушлате, забравшись внутрь спальника.

Еду приходилось таскать в больших и тяжелых термосных баках от полевой кухни до общего лагеря. Поздно вечером мы вшестером вышли, чтобы принести ужин и чай. Я тащил бак с Дримом, стараясь удержать равновесие. Размокшая грязь не давала нормально поставить ноги на землю, и они постоянно скользили и разъезжались, как у неопытных фигуристов. Мы плелись в хвосте, постоянно останавливаясь, чтобы восстановить равновесие и не упасть. Липкая и жирная луганская земля, вперемешку с листьями и травой, налипала на обувь, превращая ее в неподъемные колодки.

— Аккуратнее, братан. Чай несем, — пытался поддержать я в тонусе своего напарника.

— Не боись, дотащим! — едва он успел ответить мне, как его нога поехала в сторону. Пытаясь сохранить равновесие, он, как ветряная мельница, с которой сражался благородный идальго Дон Кихот, замахал руками-крыльями и упал спиной в большую мутную лужу. Бак с кипятком опрокинулся следом за ним и смешался с грязной жижей.

— Гребаный стос! — только и успел сказать я, переживая, что сейчас этот чудак обварится как рак в кастрюле. — Ты как, земеля? — схватил я его за руку и поволок из лужи.

— Да вроде живой… — поднявшись, он стал хлопать себя по телу и ногам. — Даже согрелся.

— Сейчас все остынет, и тебе станет очень холодно. Чай мы просрали, и нам нужно очень быстро, пока ты не замерз, валить обратно.

На следующий день случился неожиданный праздник. К нам приехали два ПАЗика, оборудованных под полевую душевую, и мне, впервые с момента отправки, удалось помыться!

— Итак, слушай сюда внимательно, бойцы! — расхаживая перед нами, стал объяснять правила помывки наш инструктор. — Вас триста карандашей. Карандаш, для тех, кто не в курсе, — это боец. А машин, как вы заметили, всего две. Поэтому, — он, видимо, попытался посчитать что-то внутри своей головы, но сбился, замолчал и быстро продолжил, — поэтому время помывки на одного человека пятнадцать минут. Раздеваться лучше заранее.

К душевым выстроились две змеевидные очереди. Небольшими партиями мы со скоростью дикого кабана заскакивали в душевую, быстро мылили тело и торопливо смывали с себя мыло и шампунь. Ровно через пятнадцать минут вода выключалась, и следовала команда:

— Следующая партия. Быстрее! Не дрочим в душе.

Тот, кто не успевал уложиться во время, после стирал с себя полотенцем остатки грязи, смешанной с мылом. Когда подошла моя очередь, я был уже практически готов. Всего одна минута ушла на то, чтобы скинуть с себя всю одежду. Раздевшись и оглядев себя, я остолбенел.

«Да я же вылитый зомбак из фильма «Я — легенда!» — подумал я, намыливая тело. Но есть и плюсы: с каждым днем я все жилистее, могу переносить больше нагрузок и все меньше чувствую усталость».

На следующее утро наши лица светились первозданной чистотой, и несмотря на то, что форма была покрыта грязью, внутри мы чувствовали себя младенцами или агнцами Божьими, которых не касался прах мирской. Мы стояли на полигоне, заросшем прошлогодней травой, доходившей нам до колена и мешающей передвигаться во время тренировки.

— Рассредоточиться и поджечь эту траву нахер! — приказал Метель.

— Может, не стоит? — засомневался наш старший, которого мы выбрали замком. — Ветер дует сильный. Не потушим…

— Я сказал, блять, поджигайте! — повысил голос Метель. — Без вопросов!

Приказ Метели и тот факт, что он нес единоличную ответственность, полностью развязали нам руки. Мы выстроились цепью и подожгли траву в десятке мест. Трава вспыхнула. И огонь, раздуваемый сильным ветром, погнал ее во все стороны. Меньше, чем через минуту мы имели огненный вал, который стремился сожрать все, что попадалось ему на пути. Великая сила и ярость огня подняла вверх языки

Полигон был размером примерно восемь квадратных километров. Весь этот прямоугольник, два на четыре километра, был обсажен плотными посадками из сухих деревьев. Со скоростью болида Формулы-1 пламя покатилось во все стороны.

Сначала Метель делал вид, что все идет по глубоко задуманному плану, и мы просто «проводим плановую перегруппировку», а не отступаем, бросая технику и вооружение. Борьба мотивов стала отражаться на его угрюмом лице, и по мере того, как пламя набирало обороты, глаза Метели стали округляться. Наконец, он открыл рот, помолчал еще пару секунд и заорал:

— Еб вашу кочергу! Все сюда! Тушите нахуй этот пожар! Горим, сука!

Мы удивленно посмотрели на него и, поняв, что он не шутит, бросились тушить огненный вал горящей травы. Бегая как тараканы все вместе, мы наломали веток и стали забегать вперед и сбивать пламя. Прикрываясь, чем только можно, от жара пламени, меняя друг друга, мы набросились на огонь, как на самого злейшего врага, проявляя самоотверженность, мужество и изобретательность. Мгновенно из грязных наемников мы превратились в очень грязных наемников негроидной расы. Несколько человек, бросившихся затаптывать огонь ногами, сильно проплавили свою обувь и прожгли бушлаты. Среди этой сумятицы бегали наши инструктора и проклинали Метель с его «гребаной изобретательностью».

Пожар закончился сам по себе, когда сгорело абсолютно все, до чего мог дотянуться огонь. Мы стояли у края выжженной дотла земли и наблюдали, как последние сполохи огня доедают остатки травы и тухнут, натолкнувшись на перепаханную полосу земли, которая, как оказалось, окружала все поле.

— Зато согрелись! — весело со смехом сказал Метель, и я впервые услышал, как он смеется.

— Бля, пацаны, я как опять в Сирии побывал, — заржал наш второй инструктор. — А может, и в Африке, — он посмотрел на нас и продолжил: — Одни негры кругом. У вас, я смотрю, даже зубы у всех черные.

— Америкосы с хохлами сейчас смотрят со спутников и явно пребывают в знатном ахуе с таких мощных занятий по «боевой подготовке», — заметил Вадик.

— А когда приедем на передок, сгоревший Бахмут, как и этот пятак, будет виден даже из космоса, — добавил я.

Со всех сторон посыпались комментарии в адрес Метели, давая нам повод выразить свои чувства по отношению к нему. Но делали мы это очень тихо, чтобы потом не умереть в упоре лежа.

— Метель у нас — стратег маскировки.

— Ага, уровень палева равен нулю.

— Нормально, мужики, зато теперь можем смело после дембеля дома в пожарные идти! Подготовка-то у нас теперь — ого-го! — съязвил я.

— Ну, если мы будем так же тушить, к примеру, лес, то китайцам потом будет нечего пилить! — смеясь, добавил Лувиль.

На исходный рубеж мы ползли как сонные мухи, потратив все силы на огнеборство. К счастью, инструктора устали не меньше нашего, и нас в этот день больше никто не трогал. Мы просто стояли и болтали, слушали интересные и полезные вещи от инструкторов, а потом поехали в лагерь.

4. Каникрос. 1.2. Работа в госпитале

По утрам к нам приходили местный врач Андрей Геннадиевич с ординатором и медсестрой Ольгой. Он быстро и по-деловому осматривал нас, назначал лечение и спешил дальше. Я смотрел на него и не понимал, как он один справляется со ста пятьюдесятью ранеными, которые были в его ведомстве. После обхода был достаточно качественный завтрак и процедуры. Мне обрабатывали глаза и ставили поддерживающие капельницы. Ребята ходили на перевязки и получали свои медикаменты, в зависимости от тяжести ранения. Потом был обед, сон-час и свободное время до ужина. Затем нам измеряли температуру и выдавали вечернюю дозу медикаментов и капельниц. Время тянулось медленно, и каждый из тех, кто лежал здесь, вынужден был искать, что делать с рутиной и скукой. Кашники собирались и коротали время за чаем, пересказывая друг другу бесконечные «байки из склепа», о былом и нынешнем. К рассказам о тюрьмах и пересылках добавились рассказы о передке и штурмах. Густо пересыпанный блатной феней и романтикой, каждый из таких штурмов в их устах быстро разрастался в переход Суворова через Альпы или в целую Бородинскую битву. Штурм дома в частнике выглядел как взятие Берлина, а любой отбитый накат превращался в оборону Сталинграда. Слушать это можно было бесконечно, но мне достаточно быстро надоело погружаться в чужие подвиги и захотелось чего-то более реалистичного и интересного. Читать я не мог, так как зрение полностью не восстановилось, а телевизора здесь не было. Я наблюдал за работой медицинского персонала и все больше чувствовал всей душой, что во мне проснулся медицинский зуд. «Я же врач! — думал я. — А здесь целый этаж тяжелых хирургических пациентов, нуждающихся в помощи». Мысль эта, однажды вспыхнув в моей скучающей голове, не давала мне покоя, как осколок, который не удалили из раны. На следующий день, дождавшись, когда Андрей Геннадиевич был свободен, я зашел к нему в кабинет.

АГ, как коротко называли его бойцы, сидел за столом, заваленным медицинскими картами, и что-то писал. Он был большим и высоким мужчиной с добрым лицом и светлыми глазами. Насколько я понял из общения с другими бойцами, он был конторским и находился здесь для лечения вагнеровцев. Наблюдая за его работой несколько дней, я видел, что он зашивается с таким количеством пациентов и явно нуждается в помощи.

— Здравствуйте, — поднял он на меня глаза, — какие-то жалобы?

— Нет. Наоборот. Я — врач-хирург. Хочу вам помогать с ранеными, если позволите.

— Вот как? — ненадолго задумался он. — Это хорошо. Очень хорошо. Помощь мне сильно нужна.

— Я готов! — выпалил я.

— А зрение позволит?

— Давайте попробуем. Вы ничего не теряете. А я смотрю на пацанов и понимаю, что могу быть им полезен, пока я здесь. Да и мне поинтереснее будет. Могу взять на себя всех хирургических. Тех, кто тут, на первом этаже. Осмотр, обработка, перевязки…

— Хорошо! — кивнул он. — Вечером и начнем.

— Айда! — вырвалось у меня татарское слово.

— Айда, — улыбнулся Андрей Геннадиевич.

Вечером мы начали осмотр с первого этажа, где лежали пацаны с оторванными конечностями. Я размотал бинты и профессионально обработал культю. Пациент шел на поправку, и я не увидел у него осложнения. Рана хорошо заживала и не требовала дополнительного внимания. Андрей Геннадиевич внимательно смотрел на мою работу и молчал. После третьего пациента он кивнул.

— Все с тобой ясно. Считай, что ты в штате.

— Спасибо, — кивнул я и почувствовал себя совсем гражданским человеком, которому вернули профессию. — Не подведу.

— Давай, пару дней еще со мной

Время потекло быстрее. С самого подъема я был занят работой, не забывая, конечно, о себе и своих глазах. Грамотно распределив время, я успевал осмотреть своих пациентов, с каждым из которых быстро познакомился, заполнить карты за Андрея Геннадьевича и в свободное время лечь под капельницу, которую мне ставила медсестра Оля. Она была местной и работала в этой больнице еще с мирных времен. До войны здесь была наркология, и Оля могла поставить капельницу даже в невидимую обычным зрением вену-нитку.

После капельницы я быстро ел и шел работать дальше. Белый халат привычно лег на плечи, и я, вернув себе статус доктора, с удовольствием носил его. Быстро восстановив свои навыки и знания по обработке хирургических ран и ампутаций, я выполнял роль врача, медбрата и где-то психолога с замполитом. Труднее всего было поддерживать ребят, которые потеряли конечности. Если это была одна нога, то я быстро объяснял им возможности современной медицины и расписывал все прелести высокотехнологичных протезов, которые им поставят за счет компании. Если у пациента не было обеих ног, приходилось рассказывать о плюсах и минусах жизни колясочников. Благо, в нашей стране были сервисы, позволявшие им не только качественно жить, но и полноценно участвовать в разных спортивных мероприятиях. Труднее было говорить с ребятами, потерявшими обе руки. Часто они впадали в депрессию или становились озлобленными. Мне приходилось быть терпеливым и не воспринимать их агрессию на свой счет. Я понимал, что это большое физическое и моральное испытание для них и их близких. Они нуждались в том, кто без осуждения будет слушать их боль и давать им выговориться. Я вспоминал себя, еще недавно представлявшего себя незрячим, и понимал, какие мучительные фантазии о будущем скрываются в их головах.

«По-хорошему, конечно, в каждой такой больнице должен быть психиатр с медикаментами, чтобы убрать тревогу и депрессию, а еще лучше, чтобы ему помогал грамотный психотерапевт, способный работать с их психологическими травмами», — мечтал я, понимая, что для этого нужно, чтобы произошло что-то сверхъестественное. Психотерапия в нашей стране, как и пятьдесят лет назад, считалась чем-то ненормальным и лишним. Хотя мозг — это такой же орган, который нуждается в уходе и лечении, как и все остальные органы.

Вечерами я корректировал списки, в которые вносил позывные, описывал ранение и вел динамику выздоровления. Как только пациент окончательно стабилизировался, его отправляли в Россию, в один из черноморских госпиталей, которые арендовал «Вагнер», или домой, если это был вэшник.

Периодически к нам приезжали волонтеры и привозили продукты и вкусняшки. Каждый боец получал дополнительную пайку чая, кофе, конфет и сигарет. Я делил все на равные части и на обходе отдавал передачу лично в руки каждому. Ребята радовались дополнительной халяве.

Вместе с нами работали добровольные помощники, которых набирали на трехмесячный контракт со всей России. Один из них с позывным Крокодил был закреплен за моим этажом и очень помогал мне. В его обязанности входила помощь Оле с перевязками и разные бытовые дела, которые он безропотно и спокойно выполнял. Крокодил был сбитым парнем с простым лицом и крепкими руками. Он не был многословен, но всегда охотно поддерживал разговор, если к нему обращались. При этом он не задавал никаких душных вопросов; если я, Оля или Андрей Геннадиевич его просили о чем-то, он молча кивал головой и делал. Не отказывал он в просьбах и пацанам: если был в силах выполнить их просьбу, то делал, а если не мог — медленно мотал головой и говорил «нет». Хладнокровный, как рептилия, в честь которой он получил позывной, и такой же, как она, молчаливый.

— Крокодил, а ты как вообще тут оказался? — решил я узнать подробности его волонтерства.

— Как? — будто сам не понимая, как это произошло, переспросил он. — Это нужно начать с самого начала… Я поехал добровольцем-волонтером от партии.

— Ты в партии состоишь? — удивился я. — Звучит, как в СССР: «Я тут по заданию партии!»

— Нет, не состою. Просто предложили поехать сюда. А я своими глазами захотел посмотреть, как оно и так далее.

— А почему именно тебе предложили? То есть ты входил в какую-то группу? Что это был за проект? — еще больше заинтересовался я.

— Меня одноклассник позвал. Он общался с человеком, который у нас глава штаба сейчас в Самаре. Этот глава штаба, он на пару лет нас постарше, то есть он был в одиннадцатом классе, а я в девятом. И мне просто резко позвонили и сказали, что есть возможность поехать в зону специальной военной операции волонтером, помогать ребятам нашим. Я согласился, — четко отрапортовал Крокодил.

— Вас как-то готовили? Или просто сказали, что завтра с вещами приходишь вот туда?

— Да. Мы в штаб самарский приехали, подписали контракт, что на добровольной основе едем. Нас застраховали как военнослужащих. И все. Билеты получили, инструкции, когда ехать. Это такой волонтерский десантский отряд.

— Круто! Даже не знал, что такое есть.

— Когда сюда попал, нас распределяли. Это был самый крупный выезд по Самаре, по всей России вообще, в принципе. И меня определили как медика… Я помогал в сорока четырех операциях… А на последний месяц уже сюда определили.

— У тебя образование медицинское? — недоверчиво осведомился я. — Почему тебя как медика-то определили?

— Образования у меня нет. Так решили, и я стал ассистентом хирурга. Кого-то на повара поставили, кого-то еще куда-то. Работали мы, короче, с музыкантами и десантниками.

— А кто был в отряде? О чем разговаривали, когда ехали? — стал я вспоминать свой приезд под Бахмут. — Удивительно, конечно, все это.

— Народ, который со мной был, волонтеры тоже. Просто разговаривали, болтали, ничего такого.

— То есть у вас, в принципе, там никакой подготовки не было? Вас просто привезли и сказали, что ты будешь поваром, ты будешь помощником хирурга и так далее? Кого куда поставили, тот тем и стал?

— Да, — кивнул Крокодил.

— И как тебе было то, что тебя раз — и поставили помощником хирурга в операционную?

— Нормально.

— То есть ты крови не боялся? Ты спокойно воспринял все? — еще больше удивился я, вспоминая, как много студентов-медиков теряли сознание на первых операциях.

— Я больше скажу, я в перерывах даже кушал. То есть, в принципе, с этим все нормально было. Мяса не боялся. Очень много ребят приходило. Операции бесконечно и ампутации… У меня позывной Крокодил. Мне его почему дали? Мне же его вагнера дали, потому что я ничего не боялся вообще. Конечности откусывать приходилось очень

— Это где-то под Бахмутом госпиталь был?

— Здесь, в Луганске, госпиталь ветеранов Великой Отечественной войны. Мы были одни из первых… К нам привозили ребят. Мы одни из первых их встречали. Когда начался штурм, к нам за первые полчаса привезли пятьсот человек. Триста которые были. В основном это осколочные, короче, были.

— И как прошла твоя первая операция? Ну, помнишь ты ее? Не помнишь? — хотелось мне узнать подробности этой странной для меня истории. — Или какая операция тебе запомнилась?

— Операция, которая запомнилась, наверное, это когда меня ночью подняли, — оживился Крокодил. — Короче, пулевое 7,62 прошло. Разорвало печень, кишки… Снайпер попал. Оперировали, наверное, около двух с половиной часов. И полноценно вскрывали живот бойцу. Зашивали все это. Вот, наверное, эта вот операция мне очень запомнилась, — уже в свойственной ему спокойной манере стал объяснять мне Крокодил. — А так, рядовые операции — это все же осколочные. То есть доставать осколки. Меня, наверное, поразило то, что на приемке осколки достают магнитами. Такие большие магниты. И это больно. Это очень больно. Но бойцы терпели.

— Когда поток идет, не на качество больше работают медики, а на количество, потому что раненых очень много, — предположил я.

— Понятно, там надо побыстрее все это сделать.

— А непосредственно с хирургами как ты там познакомился? Что это были за люди? Какие они были? — проснулся во мне профессиональный интерес.

— Хирурги и вообще вся медбригада — десантники. А медсестры — девчонки с самого Луганска. То есть местные жители. Выполняли свою работу очень качественно и много бойцов поставили на ноги.

— А сам процесс как построен? Вот привозят бойца… Понятно, в желтой зоне его стабилизировали, в красной, может быть, подмотали… Сколько там от Бахмута до вас, в принципе, его везли?

— Часа полтора-два от Бахмута до нас было. Ну сначала, конечно, ребят привозят или на буханке на какой-то, или еще на чем. Ребята выгружаются, а мы к товарищам все время подходили, спрашивали: «Чай, может вам, ребята, еще, может, что-то?» Очень еще запомнилось, когда с конторовскими кашниками… Я у них спросил: «Вам, может, чай? Вафельки?» Они говорят: «Вафельки не надо, давайте печенье в клеточку», — заржал Крокодил. — То есть всегда ребятам и сигареты, и еще что-то… Все, что было. У нас у самих немного было. Ну, что оставалось, все всегда ребятам давали, грубо говоря, последнее отдавали, — серьезно рассказывал Крокодил, и было видно, насколько для него являлось важным поддерживать бойцов.

— Потом идет приемка. Каждого человека мы описывали. Есть такие бланки. Там человечек нарисован, и ты метишь, где какое ранение там… Позывной записываешь, — стал перечислять он порядок оформления трехсотых. — После этого на приемку. Называлось «Перевязочное», короче. Там самое, грубо говоря, первое исследование. Там как раз магнитами и доставали осколки, которые неглубоко зашли. И что мне запомнилось, это то, что там, когда входишь в эту перевязочную, там было написано: «По фене не балакать, а то улетите нахер». А ребята не могли по фене не балакать. И материться им тоже было нельзя. Хотя очень хотелось иногда, — как ребенок пожал плечами Крокодил. — Кто совсем тяжелый, тот оставался. Их клали в палату. У нас вместе и МОшники, и музыканты были, как здесь. Музыкантов очень много было. Очень много кашников было.

— Ну, то есть все лежали в одной палате?

— Конечно, конечно.

— А были какие-то еще приколы? Типа про печенье в клеточку? — радовался я непосредственности этого пацана.

— Ну, могу рассказать про одного товарища. Он тоже кашник. Они в окопах, короче, стояли. И танк выехал. Ну, это пиздец! И, короче, он прям перед блиндажом ударил в землю. И тому осколками все лицо посекло. Не помню позывной, имени тем более не знаю. Но человек остался без глаз просто. И, конечно, он очень расстроен был. Я его пытался, как всех, подбодрить. И я ему сказал: «Да ладно, ты не расстраивайся. На гражданку приедешь, у тебя вообще все отлично и нормально будет. Вот прикинь, к тебе кто-то подойдет, короче, а ты ему скажешь, мне танк пытался ебальник набить. А, короче, не получилось, лопнул!» И он так обрадовался этому. И я рад был, что я, ну, не знаю, помог взбодрить человека.

— Вот ты тип! — уважительно вырвалось у меня, и в тот же момент я вспомнил, как сам мучался, размышляя, останусь ли я без глаз или нет.

— Музыканты говорили, что мы конченые. Ну, в хорошем плане. Потому что они-то, кто срок отбыть вот. А мы — за бесплатно.

— И ты два месяца пробыл в этом госпитале? А теперь тут?

— Да. Скоро домой уже. Но я отдохну немного и опять приеду.

— Удивил ты меня, Крокодил, конечно. А лет тебе сколько?

— Скоро восемнадцать будет.

— А ты выходил в город вообще там? Выходные были какие-то, отдых?

— Выходил разок, в самоволку, — тихо сказал Крокодил.

— То есть, там выходить нельзя было, а ты погулять, в кафе сходить вышел?

— Не в кафе, конечно. С товарищем ушел за продуктами. Думал напиться, но не стал.

— Я понял.

— Еще у меня там друг был. Ему пятьдесят четыре года было. У него шеврон прикольный был: «Пенсионные войска». А там чебурашка такой сидит. И я с ним в основном сидел на посту ночами. Много с ним разговаривали.

— О чем?

— Да просто, обо всем, — развел руками Крокодил. — Там не мужик, там терминатор, короче. Он столько войн прошел. И Афган, и Чечню. И в контору тоже попал.

— Он был в службе безопасности? Охранял этот госпиталь? Или раненый?

— В охране стоял. Музыкант. Это прям спец-спец! Очень много всего я от него узнал, — Крокодил искренне восхищался спецами, даже не представляя, что он сам и есть настоящий пионер-герой.

— Вот! — с гордостью показал он мне шеврон ЧВК. — Пацаны подарили. Сказали, что я тоже музыкант теперь.

— Так и есть, брат, — пожал я ему руку. — Так и есть…

— А потом я заболел. Легкие из меня просто выпали. Слег с бронхитом, потому что там погода, короче, пиздец. Когда мы, короче, припасы выгружали. Мало того, что там, блин, снегодождь какой-то непонятный, блин, с метелью. Еще по нам стреляли. И в итоге я с бронхитом слег. И не смог там никак вообще. И меня сюда перевели, на поправку… Но сложнее всего было, когда гражданских привозили, — поджал губы Крокодил.

— А в чем трудность?

— Трудность тут, скорее, моральная. Потому что военнослужащие — это в основном ребята, которые именно нацелены на то, чтобы служить, и они знают, на какие риски идут. С

— Выжила?

— Нет. Три дня промучилась, я говорю, и умерла, — разговорился Крокодил. — Был еще случай… Я не знаю, правильно ли я тогда поступил, но мне казалось, что это правильно. Я до сих пор об этом думаю. Я соврал человеку. Ко мне подошел молодой парень конторский: «Доктор, доктор, а что у меня с рукой будет?» У него пальцы все черные. Ну, там все, как бы, их…

— Не спасти?

— Да. И он меня спросил, есть ли шанс. И я сказал: «Есть». Ну, хотя я видел, что все.

— А рука правая или левая у него была?

— Обе. Обе руки, — посмотрел мне в глаза Крокодил, ища поддержки, что он поступил правильно. — Да ему лет двадцать было. И я соврал. Сказал, что все наладится, все будет хорошо. А через пару дней я помогал хирургу, когда ему пальцы ампутировали.

— Тяжелые истории. И как ты спасался вот от таких переживаний?

— Спасался? — не понял меня Крокодил.

— Как ты переживал все это?

— Да не то, чтобы я спасался, на самом деле. Ну, первое время, как приехал, конечно, тяжело было. Главное — оставаться всегда человеком. Вот это вот единственное. Будешь человеком, будет все хорошо.

— Ну, а в твоем понимании, что значит оставаться человеком? Какой в этом для тебя смысл?

— Даже будучи бойцом, будучи гражданским медиком, не надо воспринимать врага как чудовище. Относиться ко всем с уважением.

— Слушай, а пленных привозили туда лечить?

— Приходилось. Иначе бы они не дожили.

— Ну, понятно. И вот с ними там удавалось как-то общаться, или молча все это проходило?

— Да, удавалось. Но это не то, что разговоры были. Скорее так: «Да, да… Нет, нет…»

Крокодил замолчал, и я понял, что он устал от моих расспросов и такого большого обилия слов, которые ему пришлось сказать.

— Спасибо тебе! — еще раз пожал я ему руку. — Ты — настоящий музыкант.

— Да ладно… — улыбнулся он. — Но приятно. Вам спасибо.

Через пару недель мое лечение подошло к концу. Для окончательной поправки меня должны были перевезти на стадион, где мне предстояло пробыть какое-то время. Зрение постепенно восстанавливалось, и я уже отлично различал лица и мелкие детали. Особенно вблизи. Утром я зашел к Андрею Геннадиевичу попрощаться.

— Андрей Геннадьевич, я бы с удовольствием остался, но не могу. Я на передке больше пользы принесу. Можете меня выписать?

— Приказать я тебе, конечно, не могу… — с надеждой посмотрел он на меня. — Но был бы рад, если бы ты остался.

— Не могу… Только, если прикажут, но я бы сам не хотел тут до конца контракта сидеть, — надеясь на понимание, посмотрел я ему в глаза.

— Хорошо. Хозяин — барин, — пожал он мне руку. — Будешь в наших краях, всегда рад буду видеть.

Я простился с пацанами по палате, со своими больными, с Олей и Крокодилом и отбыл на следующую точку, «Стадион». Пробыл там еще три недели и, устав мазать раны бойцам зеленкой, пошел в нашу СБ, где стал проситься назад в разведку. Меня опять немного поуговаривали остаться медиком здесь или в госпитале, но я сказал, что меня ждут как медика на передке, а это важнее. Спорить со мной никто не стал, и после Нового года я выехал в направлении Бахмута.

5. Изер. 1.5. Оборона

Вернувшись, я решил отдохнуть и попросил Гурамыча подменить меня на должности командира.

— Хорошо, — ответил он с обычным своим выражением лица, по которому вообще ничего нельзя было понять.

— Ты как, брат?

— Нормально. Все думаю про Чернухана… Я же с ним с самого начала. Жалко его очень.

— Мне тоже, но… Он сам так решил.

— Да… — посмотрел он на меня. — Там перед нами домик этот зеленый. Хохлы там постоянно лазят… Как думаешь, что у них там?

— Хер знает. Пока приказа не было их трогать. Сидим тихо.

— Сидеть труднее всего.

— В общем, я пару часов посплю. Если что — буди, — пожал я ему руку и пошел спать в дальний угол дома, куда точно не должно было прилететь.

Я удобно устроился, забравшись в спальник, и наконец-то мог расслабить тело и ноги, которые давно гудели. Как только я выпрямился, то стал чувствовать, насколько я устал и как ноет каждая мышца моего тела. Мозг еще пытался думать и решать какие-то задачи, но усталость взяла свое, и я провалился в состояние анабиоза между небытием и реальностью.

— Изер! Изер! — тряс меня кто-то за плечо.

— Что? — резко поднялся я в полной уверенности, что только секунду назад закрыл глаза.

— Там Гурамыч в разведку решил сходить. Вызвал арту для прикрытия, отдал мне рацию и побежал к этому домику.

— Один? А кто приказал?

— Не знаю. Вот рация, — хлопал парень глазами.

Я забрал у него рацию и побежал туда, где была наша фишка, на которой я расстался с Гурамычем. С нашей позиции было видно, как по домику, который так интересовал Гурамыча, ведется интенсивный огонь. Я стал автоматически отслеживать точки, откуда били пулеметы, и помечать их на карте. Через десять минут огонь замолк, со стороны зеленого домика никто не подавал признаков жизни. Я вышел на связь с командирами и выяснил, что, пока я спал, Гурамыч вызвался сходить в разведку и попросил для этого поддержку. Ситуация была крайне странная, и я не понимал, для чего он это исполнил.

— Что там? — поинтересовался Гонг.

— Тишина.

— А Гурамыч где?

— Не знаю… Рацию-то он оставил. Что делать?

— А что сделаешь? Если вернется, дай ему подзатыльник, а после пожми руку как герою. Разведку-то он произвел очень хорошую, — подвел итог Гонг.

— Хохлов там тоже не видно.

— Эх, пацаны! И это… Прими плюс, — сообщил Гонг, что посылает мне кого-то важного.

Я стал дальше всматриваться в домик, не наблюдая там никакой активности. Еще час мы сидели и ждали, что вот-вот увидим какой-то знак от Гурамыча, но я не наблюдал ни его, ни хохлов, которые бы пытались туда пробраться.

— Привет, Изер! — услышал я сзади знакомый голос. — Не ждал?

— Резон! — обрадовался я, увидев его довольное лицо.

— Не ждали? — развел

Мы обнялись, и он стал рассказывать, как, прокапавшись, почувствовал себя лучше и решил не ехать в тыл. Это было радостное событие, которое скрасило предыдущий эпизод. Я рассказал ему ситуацию с Гурамычем, передал ему командование и опять стал его заместителем.

Резон был общительным и веселым, что не мешало ему быть думающим, когда необходимо серьезным и принимать верные и неординарные решения для выполнения задач. Он никогда не унывал и не показывал вида, что ему грустно, или тяжело. Наоборот, он всегда помогал другим разобраться с непонятной ситуацией и являлся стабильной поддержкой и цементом для подразделения, не смотря на то пекло, в котором мы находились.

— Как думаешь, Резон, что с Гурамычем стряслось?

— Психоз военный… Так бывает. Словил бессмертного.

— А может, на него так смерть Чернухана повлияла? — предположил я.

— Думаю, что все вместе, — пожал он плечами. — Чернухан просто был его кентом и давал ему опору, а когда его задвухсотило, что-то сломалось, — Резон посмотрел в сторону украинских позиций. — Шанс, что он жив, конечно, не велик, но пока мы тела не видели — он есть.

— Странно все это… — посмотрел я вслед за ним в сторону позиций хохлов, как будто надеясь, что возле этого зеленого домика, куда он убежал, вдруг поднимется рука и станет махать нам.

— Мне один медик рассказывал, что это такая штука… Слово забыл… — наморщил лоб Резон. — Короче, когда ожидание смерти, хуже самой смерти. Настолько все заебывает тут, и настолько человек устает бояться, что начинает подсознательно искать избавления от этого состояния.

— Никогда не думал так про это, — удивился я.

— Ну, сам посуди. Тебе… Не тебе конкретно, а вообще, настолько страшно и стремно, одиноко или грустно, что просто вилы! И это длится неделю, месяц, два… И уже хочется, хоть как-то избавиться от этого состояния! Любым способом! Что обычно люди делают в таком состоянии на гражданке?

— Бухают, наверное…

— Точно! Или играют в танчики, как дети. Или ставки делают! Или по девкам шляются! Что угодно, только, чтобы не чувствовать этот страх и пустоту.

— А тут… Бухать и торчать нельзя. Девок нет, а вместо танчиков настоящая война.

— Думаю, так… И остается, как доктор сказал: «Скрытое влечение к смерти, как самому простому способу ничего не чувствовать…» — грустно посмотрел на меня Резон. — Думаю, с Гурамычем что-то такое и произошло. Был, конечно, еще вариант…

— Какой?

— Запятисотиться.

— Нет! Гурамыч никогда бы так не сделал! — помотал я головой, вспоминая десятки эпизодов, когда он проявлял не просто смелость, а безбашенность.

— В этом и проблема. Неразрешимый конфликт. Дать заднюю невозможно из-за убеждений, а продолжать переживать все это, — Резон обвел рукой пейзаж вокруг, — уже нет сил. И выход?

— Снять напряжение, сделав что-то совсем безумное.

— Не худший, я тебе скажу, вариант, — серьезно сказал Резон. — По сути, кто такие пятисотые и почему они это делают? — спросил Резон и тут же ответил сам себе: — Им страшно перестать быть. Погибнуть и исчезнуть навсегда. Ведь смерть — это невозможность быть дальше. Не чувствовать, не дышать, не любить, не бухать, не видеть родных, жены и своих детей. Просто представь… Раз, и больше нет ничего! Тотальная аннигиляция! А тут, на дню, по десять раз такое может случиться, — достал Резон сигарету, прикурил, жадно и глубоко затянулся, глядя на меня.

— Они бояться этого, и страх парализует их. Психика не выдерживает и включает тормоз.

— Да. Был воин — стал пятисотым, — выпустив дым, он продолжил: — А Гурамыч выбрал подвиг.

— Ну, хоть какое-то объяснение. А то я уже на себя грести стал. Думал: «Может, я что-то недоглядел? Не понял?».

— Что бы тут не происходило, нам нужно не пятисотиться, а ежедневно делать свой маленький воинский подвиг и быть готовыми оказаться триста или двести. Как была фраза в одном сериале: «Что мертво — умереть не может!»

— Быть воином — жить вечно! — пожал я руку Резона.

— Да… У викингов, да и вообще у всех воинских каст, был культ смерти. Они были готовы не просто умереть, а знали, что в рай попадают только те, кто умер в бою, а не у себя в постели.

— Крутая тема.

— Да. Для войны нужна вот такая идея, которая побеждает страх смерти. Иначе никак. С ума сойдешь.

— Как думаешь, Резон… мы останемся хорошими людьми после всего этого?

— Не ссы, Изер, как говорил Вуди Харрельсон: «Плохие люди тоже нужны, чтобы отпугивать тех, кто еще хуже». Мы здесь за этим.

— Отличная идея, — улыбнулся я, и меня окончательно отпустило. — Спасибо тебе, Резон. Ты прямо, как психолог.

— Обращайся! — улыбнулся он. — С тебя за сеанс пачка сигарет! — засмеялся он. — Шучу, шучу! — глядя на выражение моего лица, торопливо добавил он.

Мы продолжали укрепляться и ждали, пока другие группы продвинутся вперед, и мы сможем идти дальше. Мы расширили и благоустроили блиндажи внутри дома, подвал и прочно засели в обороне. Наступило непривычно спокойное время, и я стал маяться от бездействия. Привыкнув с первого дня к интенсивным боям, полным событий и адреналина, моя психика воспринимала вынужденное затишье со смесью тревоги и скуки. Я маялся и не знал, чем себя занять, время от времени вспоминая Гурамыча. Он не вернулся, и было понятно, что он двести, но тела его мы не видели, а ползти туда за ним было самоубийством.

— Резон, а можно я поучусь с РПГ стрелять? — придумал я себе новое занятие.

— Без проблем.

— А как?

— Бери да стреляй, — удивился он. — Кто тебе мешает? Ты же все знаешь.

— А куда стрелять?

— По двухэтажке, по частному сектору отработай. По лесополосе херачь, чтоб там хохлы прозрели.

В комплекте с РПГ шли беруши, которые никто не использовал. Я тоже решил фраернуться и не стал втыкать их в уши. Зарядив морковку, я тщательно прицелился и выстрелил в сторону лесополосы… И оглох! Выстрел отдался в голове колокольным набатом, и меня повело. Зрение расфокусировалось, и я на заплетающихся ногах, как пьяный, побежал в дом.

— Ты как? — прочитал я по губам то, что кричал Резон.

— Ништяк! Вообще тема! — заорал я в ответ и стал заряжать вторую морковку.

Я выбежал и выстрелил еще раз, уже более прицельно, и опять скрылся в доме. Резон тоже выпустил пару гранат в том же направлении, и мы решили не нагнетать обстановку и не сильно привлекать внимание хохляцких снайперов. После стрельбы из РПГ я был на седьмом небе от счастья, потому что я понял, что это очень крутое оружие. В нашей группе царил

Через полчаса пацаны пошли на штурм второго ряда двухэтажек. Как только хохлы стали откатываться в тыл, пытаясь отступить по улице, мы начали отстреливать их из РПГ. Мы пытались стрелять навесиком, как научил нас Резон. Это было не просто, но весело. Нужно было правильно, как в компьютерной игре, установить угол и послать морковку почти в небо, чтобы она упала, где нужно. Поддержав пацанов, мы вновь вернулись к спокойному времяпрепровождению.

Вечером нам притащили прицел на Калашников с тепловизором, и я полночи пролежал в сарае, наблюдая за хохлами и мечтая в кого-нибудь стрельнуть. Состояние было похоже на нервозность и надежду рыбака, который следит за поплавком и ждет поклева. Иногда мне казалось, что в окне мелькает светлое пятно, и я напрягался, сильнее впивался в автомат, ожидая, что сейчас кто-нибудь подставится, и я смогу сделать меткий выстрел, но шли минуты, и я никого не видел. Так повторялось несколько раз, но, к моему огромному сожалению, за всю ночь я так и не увидел достойной цели и загрустил от этого.

Следующую неделю мы по-прежнему сидели в обороне и слушали по рации, как пацаны берут дом за домом и выходят к большой открытке, которая отделяет Опытное от Бахмута. В эфире мелькали позывные командиров групп и направлений, и создавалось такое ощущение, что мы знаем всех, как в большой и дружной семье. Жесткие команды Абрека, насмешливый голос Флира, добрые слова и моральные пиздюли бати Гонга воодушевляли нас и вселяли уверенность полной победы ЧВК «Вагнер» над любым вражеским подразделением. Мы слышали, что наши группы зашли в частный сектор, который шел вдоль Артемовского шоссе, и натолкнулись на сильное сопротивление хохлов. Сразу за открыткой возвышались четыре многоэтажки, откуда хорошо простреливались все наши позиции, особенно этот частник. Пулеметы, снайпера, птички и минометы не давали нашим группам быстро продвигаться вперед и наносили ощутимый урон. Пока многоэтажки находились под хохлами, наши группы были у них как на ладони, и воевать было тяжело. Мы понимали, что ситуация дала нам шанс на передышку, которая закончится, как только наши продвинутся дальше.

— Как думаешь, Резон, как мы лесополосу брать будем и эти поля с окопами впереди?

— Как-то будем… Трешка вон, только в полях и воюет. Как-то же они берут их. Да и Обида рассказывал, как они под командованием Гавроша и Гонга в полях воевали.

— Ну, да… Перестроимся, — соглашался я.

Краем уха я услышал переговоры Парижана с Гонгом о том, что он видит передвижение хохлов и просит помочь накрыть их.

— Резон, давай тоже туда ебнем навесиком?

— Давай, — улыбнувшись, согласился он. — Вот смотри, это примерно тут, — показал он мне точку в планшете. — А это значит, стрелять нужно туда, — показал он рукой примерное направление. — Метров шестьсот.

— Достанем?

— Попробуй.

Мне нравилось в Резоне, что он всегда был за разумный кипиш и с радостью поддерживал мои инициативы. Я зарядил стрелу и, примерно прикинув угол полета, выстрелил. Проводив взглядом полет гранаты, я услышал далекий взрыв.

— Кто стрелял? — вышел в эфир Парижан.

— Это Изер, — ответил ему по рации Резон. — Что случилось?

— Четко попал! Хохол шел — и прямо возле него! Накидывай еще туда!

Воодушевившись удачей, мы вместе с Сакэ накидали туда еще пять гранат.

— Отлично пацаны! Хохлы разбежались. Классная работа.

Так мы стали работать с группой Парижана и остальными пацанами, и это стало нашим основным развлечением. РПГ оказался очень мощным оружием, в которое я влюбился. Я стрелял прямо и навесиком и все больше понимал Чернухана, который тоже очень любил РПГ. Когда он был в моих руках, я чувствовал себя робокопом, способным штурмануть любой укреп в одиночку. При этом я не забывал про бдительность и старался каждый раз менять позицию, чтобы не разделить судьбу рядового РПГшника.

Настроение у всех было отличное. Мы пили кофе, стреляли, чистили оружие и обсуждали тактику боев: как лучше заходить в окопы, штурмовать здания, делая в них проломы, и как прятаться от птичек. Наш медик рассказывал всякие маленькие хитрости о способах эвакуации и об оказании помощи себе при разного рода ранениях.

— Хорошее время, — мечтательно заметил Бомедел.

— Да. Уверен, что мы потом будем всю жизнь вспоминать эти месяцы, и ничего с ними не сравнится по силе впечатлений, — кивнул я.

— Главное не унывать, — добавил Резон. — Уныние на войне — это не просто смертный грех, это полный пиздец! Как говорил мой учитель истории и военрук Виктор Иванович: «А гундосых — в мешок и шилом!».

6. Миор. 1.6. День рождения

Мы все, кто был на тяжеляках: ПТУРисты, кордисты и гранатометчики, рьяно охотились за любой техникой, которая близко подъезжала к передку. Все хотели завалить крупного зверя. Всякий раз, когда возникал разговор про это, в каждом из нас вспыхивал тот самый инстинкт охотников-собирателей, отточенный сотнями тысяч лет эволюции. В воздухе повисал запах крови и славы, которая могла достаться тому, кто завалит зверя помощнее. Самыми первыми известными человечеству наградами были не золотые украшения в виде цепей или обручей, самыми первыми призами, говорившими о силе и храбрости воина, были ожерелья из когтей и зубов крупных животных, которые получал право носить только тот, кто лично убил этого зверя. Встречая охотника с когтями медведя на шее, женщина точно знала, что этот воин проворен и силен и сможет защитить ее и их потомство. Клыков и когтей у техники не было, и было бы странно носить на бронике болты и шестеренки, но денежная премия, обещанная каждому из нас за уничтожение крупных «зверей», тоже была соблазнительна.

Одиннадцатое января прошло достаточно спокойно. Наши группы не ходили в штурм. Мы, отстреляв пару коробов для профилактики, спокойно сидели на позиции и отдыхали. Жили мы на ДК у Сапалера, а работать ходили на трехэтажку, где было оборудовано несколько пулеметных точек.

— Саня, — посмотрел на меня Сплеш, — завтра в честь твоего дня рождения мы устроим тебе подарок!

— Какой? — удивился я.

— Завтра мы с тобой, по-любому, какую-то технику бабахнем! Прям чувствую!

— Дай Бог. Дай Бог… — закивал я, ощущая прилив тепла к Сплешу. — Спокойной

Перед сном я подумал о прошедшем дне и порадовался, что я по-прежнему жив и здоров, что мои друзья и приятели тоже остались невредимы. Потом я порадовался, что вообще никто не стал двухсотым и что я попал служить именно во взвод разведки к Гонгу и Гаврошу, очень хорошим командирам, которые берегли личный состав и не бросали нас как мясо ради своей карьеры. Как обычно, я долго не мог уснуть и ворочался на своей лежанке, мысли мои скакали из прошлого в будущее. Я то вспоминал лица приятелей и родных, эпизоды жизни, связанные с ними, то думал о том, как вернусь домой и продолжу свой бизнес по очистке и детейлингу, то начинал сомневаться в том, что выживу. Закончилось все тем, что я вспомнил первый день приезда на передок и предложение Гонга дать мне возможность запятисотиться, от которого я тогда отказался.

На тот момент он показался мне максимально холодным дядькой, которому было абсолютно похер на нас. Я был растерян и не понимал, что здесь происходит, ждал, что меня встретят, проведут экскурсию и все объяснят. А вместо этого Гонг выдал нам достаточно жесткую речь: «Парни, я не буду вам рассказывать о том, как здесь страшно. Что здесь летает, как часто здесь убивает и калечит людей и так далее… Я не буду это в красках все рассказывать. Просто знайте, что вы приехали в самый настоящий ад». И я понял, что этот дядька за словом в карман вообще не лезет. Он все говорит, как есть, не приукрашивая. Гонг вызвал смешанные чувства уважения и страха. Я улыбнулся своим воспоминаниям о первых днях и переживаниях насчет него. Я сразу понял, что это человек, которого стоит опасаться, и ни в коем случае не позволять ничего лишнего в отношении него. Он сразу у меня вызвал ассоциацию со строгим паханом, которому скажи че-то не так — и наступит пипец! После этой встречи мы с ним долго не виделись… А когда увиделись, — вспомнил я выражение его лица, — то он искоса посматривал на меня, как бы спрашивая: «Ну че ты, типа, пулеметчик? Предупреждал я тебя, что лучше сразу в пятисотые записаться, а ты не захотел! Вот теперь и расхлебывай! Молод ты еще для войны! Салага!» И только после той ситуации, когда в Иванграде нам нужно было отработать по хохлам, засевшим в доме, и все стали стрелять по-сомалийски, а я выскочил один на открытку с пулеметом и отработал ленту в сто патронов, он стал смотреть на меня по-другому. «Как же мне было страшно», — вспомнил я эти непередаваемые ощущения животного ужаса, от которого сводило скулы и живот. Но я отработал, перезарядился и опять выбежал туда… И услышал в рацию слова Гонга: «Ребята, вы самые лучшие! Вы — молодцы!» После этого я тоже поменял к нему отношение и понял, что он совсем не холодный, а хороший мужик, способный адекватно реагировать на происходящее. С кем бы я не разговаривал про батю, как мы звали Гонга, все повторяли одно и то же: «Батя нас любит. Батя за нас горой. Батя хуйни не скажет!» Его похвала, как и мягкая критика «эх вы, шляпы ебучие!» невероятно мотивировала каждого из нас намного больше, чем ругань командиров в других подразделениях. Даже если мы косячили, Гонг находил нужные слова, которые обращали критику в достижение. Конечно, среди бойцов находились реальные гандоны, которые пользовались его добротой и подставляли его… Засыпая, я думал: «Вот, хотя бы взять тот случай…» Не успев додумать свою мысль, я провалился в сон, в котором мы с Гонгом бегали по Иванграду, и он все время нахваливал меня, восхищаясь, как я классно стреляю из игрушечного пулемета.

— Миор! Проснись, Миор! — тормошил меня Сплеш. — Давай быстрее!

— Что? Что случилось? — вскочил я со своей лежанки.

— С днем рождения! — заржали Сплеш и верзила Каталонец. — Вставай быстрее, нам на школу нужно срочно!

— Понял… За поздравления спасибо.

Я быстро схватил пулемет за ствол, и мы понеслись окольными тропинками к школе. По прямой от ДК до школы было метров триста, но все эти триста метров простреливались противником, поэтому бегали мы окружным путем через пятиэтажку Абрека и четырехэтажку Стахана, что увеличивало марафон в три раза.

До вечера мы работали со школы, подавляя огневые точки в многоэтажках на северо-западе. Ничего примечательного не происходило. Работа была рутинной и мало запоминающейся. Гонг, Пикша или Тельник указывали нам цель, а мы гасили ее, время от времени меняя позиции.

— Давай, отдыхайте, мужики, — скомандовал Гонг, как только стало смеркаться.

— Идите поешьте. Там пацаны приготовили что-то, — пригласил нас на кухню Тельник.

Там я встретил своего приятеля по Клиновому Федота. Он рад был меня видеть и позвал сесть рядом. Вместе с теми, кто был за столом, мы стали уплетать достаточно хорошо приготовленные макароны по-флотски и запивать их горячим сладким чаем. Тепло вместе с энергией стало расползаться по уставшему телу. Доев одну порцию, я положил себе добавки и стал есть уже более размеренно.

— Как говорил один мой кент: «Пища тоже прет, но слабо», — улыбнулся мне Федот с хитрым видом. — Кушай, милый, кушай.

— Спасибо. Очень вкусно, — кивнул я ему, пережевывая очередную ложку макарон с мясом.

— Слышь, Федот? Продолжая нашу тему, которую мы обсуждали… — обратился к нему очень коротко стриженный боец с густыми, почти сросшимися черными бровями.

— А что с ней? — тут же откликнулся Федот.

— Ты все время говоришь, что война людей по мастям раскидывает. А по каким? — спросил он.

— Тут, брат, мастей целая колода. Каждый по-своему в жир ногами лезет, — Федот почесал щетину, задумался на миг, видимо подбирая слова, и продолжил: — Есть те, кто по жизни по уставу живет. По чести и долгу. Приказ — значит, приказ. Без соплей. Такие, знаешь, в бою самые надежные! Держат сектора, не паникуют, врага уважают, убивают без эмоций. Враг есть враг. Ничего личного.

— Не герои, а просто работу делают, как учили? Как наши командиры и те, кто в компании давно?

— Точно! Воины, в общем, — согласился с ним Федот. — Таких я уважаю.

— А какие масти еще? — заинтересовался я, дожевывая макароны.

— А есть такие же, но бешеные, — посмотрел на меня Федот. — Раньше их берсерками звали. Им адреналин как наркотик. В мирной жизни они никто, а тут — цари с автоматом. Им бой нужен, без него они тухнут.

— Да, знаю таких… — передо мной встала пара знакомых лиц.

— Тут — движняк, а на гражданке что? Серость бытия.

— Война, наверное, как ширево — умеет ждать, — кивнул еще один боец, ехидно улыбаясь своими бескровными губами.

— А кто самый страшный? — спросил первый.

— Страшнее всех те, кто кайф от убийства поймал, — сузил глаза Федот, — власть почувствовал. У них башка в хлам, только сами этого не понимают, что жизнь человеческая для них стала меньше рубля стоить.

— Это от того, что сами много смертей видели и сами много у кого жизнь забрали, наверное?.. — посмотрел я на Федота.

— Ну да… Вроде, как синдром бога. У братьев Стругацких роман такой есть: «Трудно быть богом», — согласился со мной Федот. — А есть мстители… У них личный счет: родных убили, «враги сожгли родную хату». Для них война — дело личное. Они не воюют, они просто творят свой суд и хотят справедливости.

— А нормальные есть? — развел руками я. — Должны же быть патриоты?

— Идейные-то? Естественно, но эти, как любые идейные, за идеей своей людей могут не видеть. Этим, наверное, проще всего. И убивать, и воевать.

— Мотивации больше… Я вот тоже себя проверить пришел, да прошлое подчистить, чтобы дети и родители про меня плохого не думали, — вставил Пикша свои пять копеек. — Мне до освобождения три месяца оставалось.

— Да, идеи у всех разные. Кто-то за правду, за людское. За русский мир. За Русь и Отечество! За все хорошее, против всего плохого! Только пойди тут на войне разберись, где оно зло, а где добро… — как обычно поставил Федот под сомнение то, за что топил недавно.

— Слушаю я тебя, Федот, и не пойму… А ты-то какой масти тогда? — усмехнулся Пикша. — Вроде вещи правильные говоришь, а иногда такое намутишь, что хер тебя поймешь.

— Я-то? Я философ. Я правду хочу понять. Только правда эта, братан, как ртуть. Вот, вроде в руке блестит, а хрен ухватишь. Я вроде и здесь, а вроде и со стороны наблюдаю. И участник, и смотрящий, и подсматривающий, — усмехнулся он. — Такие как я после либо спиваются, либо книжки писать начинают.

— Хитрый ты жук, Федот, но интересный, — усмехнулся Пикша. — А еще кто есть?

— Коммерсанты. Эти просто за деньги. Для них война — рынок. Сегодня оружие, завтра полезные ископаемые, послезавтра трофеи. У них принцип простой: кто выиграл, тот и владеет. Наемники, короче.

— Мародерка — это святое, — согласился с Федотом бровастый, и многие улыбнулись и непроизвольно закивали головами.

— Призраки еще есть… Эти, на мой взгляд, самые тяжелые. Их война стерла. Души нет, одна тень осталась. Смотришь — ходит, ест, стреляет, а в глаза глянешь — бездна.

— А пятисотые?

— Это те, кто тут оказался случайно. Их тут быть не должно, а они по каким-то причинам поперлись. Этих мне жаль, конечно. Убьют — плохо, а выживут — так до конца жизни потом страдать будут.

— Пессимистичный у тебя список какой-то, Федот.

— Это, знаешь, от погруженности в реализм жизни, — загнул Федот. — Так что, подводя итоги нашей конференции, мы можем сделать общий вывод: на войне уши держи востро, а жопу в укрытии!

— Ладно, спасибо за базар-вокзал. Пора мне идти командовать воинами, берсерками, кашниками и прочей почтенной публикой, — откланялся Пикша.

— Пикша — Гонгу? Где там наши пулеметчики?

— Тут. Хавают.

— Скажи им, что нужно срочно выдвигаться обратно! Там какая-то техника подъехала, — быстро заговорил Гонг. — Пусть хватают пулемет и пулей к Сапалеру.

— Вот и отдохнули… — посмотрел на меня Сплеш. — Подъем, именинник. Подарки приехали!

Мы схватили свой пулемет и галопом поскакали обратно. Нужно было добежать до ДК, используя все свои силы, чтобы успеть до того времени, когда украинская ночь покроет своим непроницаемым саваном все вокруг. Каталонец бежал впереди нас, задавая темп своими двухметровыми ногами. Я до последнего старался бежать за ним, не отставая, держа мертвой хваткой ствол пулемета. Две тарелки макарон подпрыгивали внутри, слипшись в одну сплошную массу, и желудок, стараясь облегчить вес тела, несколько раз пытался извергнуть эту массу наружу. Я не сдавался и, подавляя рвотные позывы, продолжал бежать вперед. Ноги отказали на открытке. Остановившись, я смотрел на спину убегающего вперед Каталонца и не мог заставить себя сделать следующий шаг.

— Миор! Так я и знал, что ты опять будешь исполнять! — заорал сзади Сплеш. — Беги, блять! Ты чо? Нас сейчас тут перебьют нахер!

— Хорошо… — выдавил я из себя и почувствовал, как внутри открылся дополнительный источник питания.

Остаток пути я думал, что умру. Потом надеялся, что выживу, но у меня разорвется селезенка, легкие или сердце. Последние сто метров я бежал на автомате, считая мутные круги, которые расползались в стороны перед глазами.

— Вы че, пацаны, такие запыханые? — спросил нас мужик из группы эвакуации, которую мы встретили недалеко от пятиэтажки.

— Со школы бежим, уже сил нет, — выдыхая, ответил я.

— А нахера вы бегаете? Тут же уже тыл. Можно и пешком передвигаться.

— А птицы? А АГС?

— Успокойтесь, пацаны, — подключился к нему второй, — мы тут уже две недели как пешком ходим. Главное — у церкви бегом проскакивайте. Там место действительно пристрелянное, а до пятиэтажки все в шоколаде.

Мы со Сплешем переглянулись и, пропустив группу эвакуации, побежали дальше, обгоняя Каталонца.

— Пацаны, вы чего? Эти же сказали, что…

— Жизнь дороже, — отрезал Сплеш.

— Как хотите, а я пойду. Прилетит, так прилетит, — донеслось сзади.

По прибытии на место выяснилось, что никакой техники нет. Просто одному из фишкарей с позывным Кверчин показалось, что вдалеке мелькнули фонари, и был слышен звук техники.

— Вот такой, значит, подарок от судьбы! — лежа на спине, стонал я.

— Подарок тут один — день жизни. А остальное — это мелочи, Миор, — тут же парировал Сплеш.

— Не поспоришь. Я вот что-то часто стал вспоминать, как сюда ушел… — захотелось мне поделиться с ним своими переживаниями. — Честно говоря, плохо я с родными поступил. Жалею теперь.

— А что ты там исполнил? — повернул ко мне голову Сплеш.

— Просто я обычный пацан. Занимался перепродажами автомобилей. У меня свой детейлинг: полировка, химчистка, в целом-то, проблем не было, кроме надуманных, — начал я издалека, чтобы подготовить почву и объяснить смысл того, что меня терзало. — У меня все есть: мама, сестра, бабушка, дедушка, братик. Мой племянник, друзья… — стал мысленно считать я друзей, — сколько бы там их ни было. Их мало, но они есть, и они очень сильно переживали. Было несправедливо по отношению к ним, что я ушел очень тихо.

— Сбежал, что ли? — не понимал Сплеш.

— Я никому особо не сообщил, что собираюсь… Сообщил уже, грубо говоря, по факту,

— Расстроил их, в общем? Ты из-за этого паришься?

— Типа да.

— Теперь главное вернуться, Миор. Чтобы уж совсем их не расстроить… Понимаешь?

— Это да.

— А когда мы вернемся, то все это… — я увидел, как в полутьме подвала он махнул рукой, — покажется просто опытом. Школой жизни.

— Да, я вообще же из Мытищ. Почти из Москвы… И многого вообще не понимал до попадания сюда. Грубо говоря, что я видел в своей жизни? Какие страдания? Да никаких! Страдания мои все были мудовые… Денег не заработал, с девушкой поругался и такая дребедень. А тут я понял, что ценить нужно каждый миг! Что жизнь — это настолько хрупкая штука, что просто думать про это страшно.

— Это точно. Если ты не совсем дебил, то война — это очень крутой учитель! Где бы такое товарищество еще встретил? Помнишь, как мы с тобой тогда в подвале этом одну бутылку воды на двоих делили? — вдруг вспомнил Сплеш.

— Да! — кивнул я. — Когда уходил в ЧВК, если честно на себя посмотреть, я был откровенно придурком, которому вообще на все плевать.

— Да ты особо-то не изменился, — подколол меня присоединившийся к нам Каталонец.

— Ну, не скажи! Моя дурь уже триста, а время пройдет и задвухсотиться.

— Ну, значит, все-таки не зря ты сюда пришел, Миор, — уверенно сказал Сплеш. — Не пришел бы, так и остался придурком. Война — это и есть детейлинг твой. Глубокая очистка, полировка всех деталей твоей личности.

— Круто! Нужно запомнить! — удивился я образности мышления Сплеша.

— Отдохнули? — вошел в наш отсек боец. — На пятиэтажку за аккумуляторами сбегать нужно, а послать некого. Выручите?

— Я не могу! — сразу отказался Каталонец.

— Давай, сбегаю… — согласился я.

— Я с тобой, за компанию, — поднялся Сплеш.

Забежав в пятиэтажку, мы присели передохнуть, облокотившись на стенку на первом этаже, ожидая того, кто должен был нам передать аккумуляторы. Вдруг справа с огромным шумом разорвался снаряд, проломив стену и обрушив плиту. Взрывная волна оттолкнула меня и повалила на Сплеша.

— Охренеть, тут тыловая позиция! — просипел он. — Валим быстрее в подвал. Ты целый?

— Ага! — с выпученными от страха глазами ответил я и понесся за ним к спуску в подвал.

Я не был тут со времени своего ранения. Оглядываясь по сторонам, я с удовольствием отметил, что подвал преобразился и стал комфортнее. «Все-таки люди везде себе гнездо совьют», — подумал я. Недалеко от себя я увидел некое подобие кухни с печкой, на которой жарились макароны по-флотски.

— Опять они! — кивнул я на сковородку.

— А на чем они тут жарят все? — спросил Сплеш, и мы оба заглянули под печку.

— Газ? — переглянулись мы, увидев под импровизированной печкой огромный баллон сжиженного газа.

Я посмотрел на стены и увидел, что в паре мест они были проломлены и заткнуты просто какими-то шмурдяками и мешками с песком.

— На тоненького у них тут все.

Как можно скорее мы нашли человека, который передал нам мешочек с батареями, и побежали обратно в свой подвал, где было намного безопаснее.

7. Сапалер. 1.10. Тренировки

«Итак, бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет. Но это вы знаете, что, если бы ведал хозяин дома, в какую стражу придет вор, то бодрствовал бы и не дал бы подкопать дома своего».

(Мф. 24:42–43)

В то время как группа Парижана взяла крайнюю от шоссе двухэтажку, парни под командованием Пикши заскочили в первые две двухэтажки со стороны школы.

— Гонг, мы тут рацию захватили! — вышел на связь командир группы из средней двухэтажки.

— Молодцы! — поблагодарил его Гонг. — Отдай ее группе эвакуации, когда придет, послушаем, что хохлы говорят.

— Это не маленькая рация карманная, а стационар… Ее вдвоем тащить нужно.

— Базовая радиостанция? — удивленно переспросил Гонг. — Вы лучшие! Тащите ее скорее сюда. Герои вы мои! Очень важный трофей! Очень!

— Хорошо. Сейчас отправлю кого-нибудь, — с плохо скрываемой радостью ответил старший группы. — У нас тут непросто все. Пару накатов уже было ответных. Пидары, когда отступали, командира своего двухсотого бросили. Наемника, судя по документам. Пытались отбить.

Я почувствовал наслаждение и радость от маленькой победы, которую мы одержали. Был взломан очередной рубеж обороны и захвачен серьезный трофей. Я непроизвольно улыбнулся, представляя радость старшего группы, ликование Гонга и остальных командиров. Я смотрел на дом, в котором засела наша группа. Дом был окрашен заходящим на западе солнцем. Чувствуя умиротворение, я подумал: «Слава Богу! За все!» Внезапно на заднем плане, заглушая голос старшего, из рации послышались разрывы гранат и стрельба.

— На нас опять накат, командир!

— Держитесь! Рацию не отдавай!

— БК нет, — грустно сказал старший, — не поднесли пока, а свое мы расстреляли. Мы почти пустые.

В эфире, на фоне все более интенсивной стрельбы, повисла напряженная пауза, но уже через пять секунд Гонг включил всех, кто был поблизости, чтобы в максимально короткий срок парням принесли БК. Перед двухэтажкой и по соседним домам стала бить арта противника, отсекая возможность подойти к мужикам.

— Хохлы здесь, — доложил старший группы. — Мы оттягиваемся в первый подъезд дома. Ведем бой.

— Держитесь, сколько сможете, — сдержанно ответил Гонг.

Я посмотрел на часы. Не прошло и пятнадцати минут, как наша победа, как в быстрой шахматной партии, превратилась в острый момент, который мог закончиться поражением и гибелью группы. Нужно было что-то решать, но это была та ситуация, в которой только чудо могло спасти их. Напряжение в эфире звенело струной, готовой лопнуть в любой момент. Прошло пару минут и внезапно все стихло. «Все?» — удивленно подумал я. От быстрой смены плюса на минус мозг и нервы не успели перестроиться и принять ситуацию. Все мое нутро сопротивлялось тому, что этот день, казавшийся таким победным еще двадцать минут назад, вдруг обернулся трагедией.

— Гонг, хохлы отошли, — послышался тихий неуверенный голос в эфире.

— Как это? Были в здании и решили убежать? — засомневался Гонг. — Вас там в плен случайно не взяли?

— Они приходили за своим двухсотым и рацией, — стал объяснять старший группы, — я слышал, как они говорили со своими. Они им сказали, что рация у них, и получили разрешение на отход.

— Группа эвакуации, в дом заходите аккуратно! Это может быть засада, — спокойно скомандовал Гонг.

— Принято.

Минуты стали тянуться как вязкая патока. Я по-прежнему стоял у окна и смотрел на дом, который был еле виден в последних отблесках почти скрывшегося солнца. Сердце тревожно билось изнутри о бронежилет. А слух напряженно пытался уловить хоть какие-то звуки с той стороны, которые расскажут о

— Гонг, мы на месте, — вышел в эфир командир группы эвакуации, — информацию подтверждаю. Засады нет. БК и пополнение доставлено, — четко доложил он. — Забираем нашего двухсотого и уходим.

— Хорошо. Подарили нам хохлы дом, можно сказать. Хотя и сидеть там, между нашими позициями, резона нет… — как будто рассуждая вслух сам с собой, произнес Гонг.

На этих словах свет за окном окончательно потух и окружающий пейзаж поглотила тьма. За двухэтажками, где-то очень далеко на восточной стороне Бахмута, была слышна канонада, а на нашем участке война переключилась в ночной режим с ее шорохами в темноте, напряжением от невозможности видеть противника. И мы, и украинцы затаились на своих позициях и, пользуясь ночью как законной передышкой, стали готовиться к следующему рабочему дню. Группы эвакуации вытаскивали раненых и подносили БК, командиры штурмовых групп спешили на совещания, а бойцы, не задействованные на фишках, ложились спать, чтобы восполнить силы. Фронт жил своей круглосуточной жизнью в режиме «war never sleeps».

У меня, благодаря моим обязанностям и периодическим вылазкам со спэшлами, жизнь была насыщенной, а вот у моих бойцов начались однотипные будни. Из-за того, что трехэтажка была стратегически важным объектом, на случай прорыва нациков с севера или востока, был приказ удерживать ее, создав там сильный укреп. В обязанности моих бойцов входили лишь ежедневные фортификационные работы по укреплению стен, обустройству окопов внутри дома и работа на фишке. От этого простоя я видел их моральную, а не физическую усталость, что было чревато потерей бдительности. В это время у нас в РВ появились, в виде подкрепления, Литагор и его брат, штатные сотрудники компании, которые имели за плечами множество командировок, где компания воевала до этого. Выглядели они как древние воины-викинги, пришедшие с севера. Две скалы, наполненные силой моря и буйством тайфунов. От них «пахло» войной. Война жила в каждой клетке их хорошо подготовленных тел. Все разговоры, которые они вели, были только про войну. Если они не воевали на ЛБС, то тренировались и тренировали свой взвод. Еще в тренировочном лагере они отобрали двенадцать молодых спортивных парней, дали им по ручному пулемету Калашникова и сделали из них воинов. Смотреть, как они работали, было одно загляденье. Все последующие здания до многоэтажек были взяты нашими группами под их руководством. Они умело вовлекали в работу всех, обозначая тактику, стратегию и формируя группы под эти цели и задачи. Благодаря им, дела пошли легче. На фоне всего этого у меня возникла мысль, с которой я к ним и отправился.

— Привет, мужики, — обратился я к ним. — Есть просьба… Или предложение…

— Говори. Поможем, чем можем, — с улыбкой ответил один из них, весело глядя на меня из-под военной панамы.

— У меня бойцы заскучали на позиции. Может, потренируемся, чтобы взбодрить их?

— Это легко! И с удовольствием! — тут же откликнулись они. — Давай, мы своих заведем на твои позиции, а ты своих оттянешь на пятиэтажку. Там и поработаем!

— Давай, четко цели и задачи определим, и погнали, — включился второй брат-близнец.

Не откладывая дела в длинный ящик, мы обсудили план двухдневных тренировок и наметили те навыки, которые бы пригодились бойцам при работе в высотной застройке. Мне еще больше понравился их деловой подход и военная четкость, с которой они подошли к делу.

В назначенный день рано утром к нам прибыла рать из двенадцати бойцов, одинаковых как тридцать три богатыря. Они поменяли моих мужиков на фишках, и мы выдвинулись к пятиэтажке, где Литагор со своим братом уже ждали нас в полной боевой экипировке. Тренировались мы до вечера без остановок. Этот процесс был таким интересным и захватывающим, что все мои мужики и я, естественно, сияли от бодрости и азарта, как только что смазанные и готовые к бою АКСУ. Мы, как будто стали выше, сильнее, смелее. На следующий день все повторилось. Заряда от тренировок хватило надолго. Я был искренне благодарен этим двум богатырям-викингам за их профессионализм, которым они зарядили весь взвод.

После этого обучения мои бойцы стали проситься на передок, но ослаблять позицию я не мог, и каждый день по двое-трое бойцов стали ходить в накаты. Я организовал этот процесс так, чтобы мужики могли координировать эти выходы без меня, что они и делали.

8. Парижан. 1.7. Продвижение вперед

Кубата оттащили в южную сторону дома и положили в одну из комнат. Одна пуля вошла ему точно в лоб, а вторая в область виска. «Видимо, контрольный», — пролетела мысль. Тело лежало на полу в той же позе, в которой застыло на поле, и вызывало у меня, как любое мертвое тело, двойственные ощущения. Это было неживое, как будто деревянное, тело, в котором не было главного — самого Кубата. Его личности, с постоянными приколами и рассуждениями. С его вдумчивой серьезностью и душевным отношением к бойцам. С его вездесущей чуйкой.

— Спасибо, брат, что спас меня, — прошептал я вслух, как будто ожидая, что он улыбнется и ответит: «Не за что, Санек». Но он промолчал.

Смерть, как и рождение, сами по себе странные и таинственные явления, которые не укладывались в моей голове. А смерть в бою поражала меня еще больше. Я вспомнил, как мы перекинулись двумя фразами и переглянулись перед тем, как выбежать из здания; тогда он был еще жив и находился в этом теле. А через три минуты его уже не было. Ни в нем, ни в Опытном, ни в этом мире. Я, как христианин, верил, что Кубат теперь там, куда попадают все после смерти. «А что будет с человеком, бывшим зеком и воином Кубатом там, куда он ушел? — возник вопрос в голове. — И попадают ли хохлы и наши в одно место, или их распределяют по разным местам?»

Этого я не знал, да и никогда до этого момента не задумывался об этом. «А если они попадают туда вместе, перестают ли они тут же ненавидеть друг друга? Или и там продолжают воевать, пока на них не прикрикнет Архангел Гавриил?» — не унималось мое воображение, пока в комнату не вошел Сапалер.

— Прощаетесь?

— Угу, — буркнул я. — «Книжка» на месте?

— Да. А рацию забрали. Но главное, что «книжку» с позициями не нашли.

— Рация, скорее всего, работала. Они услышали, подползли, забрали, — рассуждал я отстраненно вслух. — А эта «книжка» внутри нагрудного кармана была.

— Наверное.

Я видел и чувствовал, что Сапалер очень переживает за смерть пацанов, особенно Кубата, но

— Сейчас за ним придут, — тихо сказал Сапалер. — Второй раз с ним прощаюсь… В этот — точно все.

Я присел на корточки и на секунду сжал холодную руку Кубата.

— До встречи в лучшем мире, брат. Хохлам из двухэтажки привет, — подмигнул я. — «Этой шутке он обязательно бы улыбнулся».

Я вышел из комнаты вслед за Иваном и натолкнулся на Вилладжа, который от неожиданности остановился. На его лице за секунду сменилось несколько выражений. В них были и удивление, и непомерная радость от встречи со мной, и тоска, что мы тут, и благодарность за то, что мы оба живы.

— Брат, ты цел! Живой! — обнял он меня.

— Да что со мной будет? Я же, как славянский Рыкарь!

— Кто это?

— Ну, у викингов были эти… Берсерки. А у славян берсерк — медведь. В пять раз мощнее! Я хоть и христианин, в Иисуса верую, но я — славянин. Вера предков — это тоже важно. А у вас кто герои?

— Фет-Фрумос, убивший злого дракона Лаура-Балаура! — быстро ответил Вилладж. — Национальный молдавский герой, — улыбнулся он.

— Тоже неплохо. С такой компанией мы всех порвем! — сжал я кулак. — Ты сам как?

— Я нормально, только ноги вот перебило. Болят сильно. Еле хожу.

— Так чего ты не на эвакуации? — широко открыл я глаза.

— Я отказался. Ты не переживай. Перебило, в смысле ушибло, — махнул он рукой. — Вы как пошли, я полез на второй этаж этой трехэтажки, чтобы с восточной стороны прикрывать. Мы там долбили со всего, чего только можно. Око этот бесстрашный из РПГ лупил. Стрелял, пока ему пуля не прилетела.

— Двести?

— Не, — помахал Вилладж головой. — Между телом и броником. Триста.

— Хорошо! — обрадовался я.

— Мы там крыли просто по всем окнам, по всем дыркам. Они там голову не могли поднять. И тут я узнал, что на войне самое страшное — это танчик! — округлил глаза Вилладж. — Первый прилет был по третьему этажу, выше меня! Я аж присел и думал, поседею от страха! Через шесть секунд — второй прилет!

— Да, я видел, как он по вам бил.

— Уууу! — сделал восторженное лицо Вилладж. — Ты не знаешь самого интересного! Прилетает на первый этаж, пробивает кирпичную стену! А там кладка сантиметров сорок! Прилетел и ударяется в косяк бетонный, падает и закатывается Свислычу между ног! Прикинь? Он, такой, сменился и сидит там тушенку с макаронами хавает. А ему между ног снаряд танковый, и не взрывается.

— Свислыч просто в рубахе родился! — открыл я рот.

— И главное, его Ворох только сменил и пошел стрелять, а тут снаряд! — опять повторил Вилладж. — Он там так и лежит. Чуть откатили его в сторону.

— Удивительная история.

— А после этого прилетел третий снаряд прямо в стену сзади меня. Сложило всю стену и меня под кирпичами завалило. Я прямо и не понял, что случилось, — пожал он плечами. — Сижу, стреляю, и уже сижу заваленный: в правой руке автомат, левая где-то в сторонке. Сижу и думаю: «Блин, я что, на том свете?» Потом слышу голоса. Пацаны сразу же прибежали, начали раскапывать, вытаскивать меня оттуда. Никаких ранений особо не получил — просто колени отбило, не могу их выпрямить. Очень сильно опухли.

— Может, в госпиталь? — еще раз проявил я заботу.

— Нет. Я вас не брошу. На фишке стоять могу. Ибупрофен колят. И колеса мне медик дает какие-то. Нормально, братан. Но… — Вилладж очень серьезно посмотрел на меня. — Я понял, брат, что это реально война. Тут можно погибнуть в любую секунду, и ни у кого нет защиты. Кем бы ты ни был, хоть самым распрекрасным человеком — войне похер.

— Да… Кстати, помнишь, я тогда из РПГ по хохлу в гараже стрелял? — вспомнил я.

— Не-а…

— Я сегодня, когда в гараж забежал, нашел этого хохла! Тела не было, но крови там и ошметков разных полно! Завалил я его тогда, выходит.

— Ну, и хорошо, — согласился он со мной, все еще задумчиво глядя перед собой. — Ты командир теперь?

— Да. Я особо не рвался… Само как-то вышло. Постараюсь тебя к себе в группу перетащить. Пойдешь?

— Конечно, пойду, — тут же кивнул он.

— Ты же на все руки мастер. Мне такие нужны, брат, — хлопнул я его по плечу, понимая, что просто хочу, чтобы рядом со мной был кто-то, кого я знал еще по прошлой жизни. — Не так много нас с одного лагеря и осталось.

— Рамси погиб…

— Как?! — опешил я. — Леха? Кент мой… Точно?

— Да. Во время штурма заскочил в двухэтажку со школы и, видимо, остался один, — стал рассказывать Вилладж. — Видимо, БК закончился. Они… — Вилладж запнулся и сглотнул слюну. — Короче, ему голову отрезали.

— Пидары! Ебаные твари! Я им, сука, отомщу! — быстро заговорил я, давясь нахлынувшей на меня яростью.

— Да. Это правильно. Мы им отомстим обязательно. Но скорее всего, это наемники, а не хохлы…

— Уже похер.

Рамси был бойцом. С детства он тренировался, а потом сел за непредумышленное убийство человека. Он рассказывал, что ударил мудака, который бегал по общежитию и тряс мудями перед детьми. Мудак упал и отдал душу, а Рамси получил одиннадцать лет.

— Помнишь, как он в лагере по стенам молотил? — с улыбкой спросил Вилладж. — А добрый какой был? Хоть и смотрящий за бараком, а всегда входил в положение.

— Помню…

Эта новость взбесила меня и забрала много сил. После прощания с Кубатом она окончательно выбила почву из-под ног и ожесточила меня по отношению к хохлам. «Что за твари?! Как так можно?» — не понимал я такой животной злобы. Я рвался в бой и был готов перейти на другой уровень игры. «Убью десятерых за него!» — решил я для себя.

Я вернулся от Сапалера, и мы стали дальше укреплять дом. В связи с тем, что он был крайним со стороны заправки и частника, которые еще не были нами захвачены, и своим северным торцом и одной боковой стороной выходил на высотки

— Как эти пидоры тут жили? — удивлялся Множитель. — Это же хлев: мусора по колено, никакого порядка.

— Колхозники, наверное, а может, так и не научились за тридцать лет. Какая страна, такой, сука, и порядок.

Ко мне пришел Глуми со своим пулеметом, и мы оборудовали для него три точки с каждой стороны. Человек он был бесстрашный, если не сказать безбашенный. Закурив сигарету и закинув одну ногу повыше, он с удовольствием стрелял из пулемета длинными очередями. Выражение его лица одновременно было злым и веселым. Он был похож на шахтера-стахановца, который своим отбойным молотком хотел выполнить план пятилетки за три года. Воевал он часто без каски и броника, чем вызывал мое восхищение и недовольство.

— Въебут тебя, Глуми, — с сожалением говорил я, когда видел это бессмысленное геройство.

— Похуй! — коротко отвечал он. — Мне терять нечего. Я уже завещал меня похоронить на братском кладбище «Вагнера».

В процессе осмотра дома мы нашли много полезного: БК, пауэрбанки и ленты к американскому пулемету, который у нас из-под носа увела другая группа. При отступлении хохлы бросили его на улице, и, когда наши пошли штурмовать следующие дома, они подобрали этот пулемет и присвоили себе по неписаным законам пиратского братства.

Особенно ценными находками были прицел от снайперской винтовки «Интервеншн» и пара тепловизоров. Я отдал прицел Сапалеру, и он передал его дальше в штаб. Мы выгребли мусор и начали налаживать нормальный быт, как это положено в хате у порядочных арестантов, тем более, бойцов ЧВК «Вагнер». Себе я забрал ванную комнату, предварительно вытащив оттуда всю сантехнику и разместив там диванчик.

— Парижан, мне нужно за своими вещами на ДК сбегать, — отпросился у меня Угодник.

— Ок. Давай, братан. Назад будешь идти, водички зацепи.

— По рукам.

Он был вэшником откуда-то из центральной России или из Сибири, и мы с ним особо не пересекались до этих боев. Не успел он выбежать из дома и пройти первые двадцать метров, как начался минометный обстрел, и ему пришлось несладко. Прыгая и петляя, он бежал вперед, бросаясь на землю при каждом разрыве. Наконец, он заскочил в трешку и растворился в проеме.

— Парижан — Сапалеру? Угодник — триста. Отправил его на эвакуацию.

— Принято.

— Слушай, а где сама винтовка снайперская? С меня ее требуют.

— Не было никакой винтовки, — удивился я. — Был только прицел. Его я вам отдал.

— Штаб уверен, что мы ее заныкали.

— Ну пусть в СБ меня вызывают и на детекторе проверяют. Я им скажу правду — винтовки не было. Рожу я ее, что ли?

— Хорошо. Не кипятись.

Я отправил Крепленого за подкреплением, и через час ко мне пришли кенты Крепленого Труе и Сальник.

— А Крепленый где?

— К Гонгу пошел, — ухмыльнулся Труе. — Они с Сапалером что-то не поделили, и тот отправил его к Гонгу.

— Странно… А что им делить-то? — удивился я и решил при встрече спросить Сапалера о том, что произошло.

— Не знаем, — переглянулись Сальник и Труе. — Гонг разберется. Мы же его давно знаем. Еще с Иванграда. Крепленый ему все за Сапалера пояснит.

— Хорошо, — кивнул я. — А вы ко мне в группу?

— Угу. Сапалер к тебе отправил.

— Ладно, располагайтесь. Множитель вам все покажет.

На меня вышел Виват и пригласил прийти меня на двушку, которая располагалась рядом с нами на северо-востоке и уже была почти зачищена от хохлов. Я одел новый натовский легкий броник, каску, проверил нож, БК и пошел проведать пацанов.

Предупредив их по рации и крикнув фишкарю, сидевшему с нашей стороны, что выдвигаюсь, я быстро перескочил к ним и попал в объятия Миши Фрюмера, еще одного моего приятеля с лагеря.

— Пойдем кофе быстренько хлебанем. Рамси помянем, — предложил он.

— Хорошо, только я Вивата увидеть еще хотел.

— Они там на втором этаже хохлов в плен берут, — улыбнулся Фрюмер. — Залезли они там в ванную и не сдаются.

— Ух ты! — загорелся я. — Пошли, посмотрим.

Мы быстро поднялись на второй этаж и застали наших пацанов, которые, прячась за стенами, предлагали сдаться хохлам, засевшим в квартире.

— Здорово, Виват! — хлопнул я его по плечу. — Что тут?

— Да мы им предлагаем жизнь сохранить, а они, долбоебы, сначала ругались, а теперь молчат.

— Давай их въебем? За Рамси.

— Делай.

Я заглянул в квартиру и примерно прикинул, где они засели. Кинув им в ванную гранату, я высунул автомат и стал поливать гипсокартонную стенку ванной очередями. Выпустив рожок, я осторожно вошел в квартиру и стал медленно продвигаться к ванной. Когда до нее оставалось два метра, из ванной выпало раненое тело молодого хохла. Пока он падал на пол, в грудь мне вскользь прилетела пуля. Остальная часть очереди ушла куда-то вниз. Ударом меня отбросило назад к стене. Хватая ртом воздух, я смотрел на лицо улыбающегося хохла. Упав на живот, я по-пластунски пополз к нему. Схватив его за ноги, я прижал их и одной рукой выхватил нож.

— Парижан! В сторону! Дай, я его завалю! — кричал Виват сзади, но я не мог ему ничего ответить.

Первый удар я нанес ему выше колена и вспорол штанину и мышцы. Подтянувшись выше и не давая ему поднять автомат, я нанес еще один удар в бедро, ниже броника, и, почти накрыв его собой, ударил его в бок и в шею. Глядя ему в лицо, я провернул в шее нож и выдохнул.

— Парижан, ты там живой? — похлопал Виват меня по спине и заглянул мне через плечо. — Нихера ты его порезал, брат! Кровищи как из свиньи натекло.

Виват помог мне подняться. Облокотившись руками на колени, я стал глубоко дышать, чтобы восстановить дыхание. Пластина выдержала удар пули и спасла мне жизнь. К нам подошли другие пацаны и осмотрели ванную.

— Два двести, не считая этого.

— Посмотрите, что там у них есть, — распорядился Виват. — Парижану найдите сувенир на память.

— Нихера ты в гости зашел! — заржал Фрюмер, разглядывая меня. — Ты как?

— Трясет немного.

— Еще бы… Ножом живого человека зарезать. Тут любого затрясет, — похлопал меня по плечу подошедший Балор.

После зачистки этой двухэтажки группа Юнайтина и Балора должна была идти дальше. Я попил с ними кофе со сгущенкой, послушал их рассказы, как они штурмовали двухэтажки со своей стороны от школы, и рассказал в подробностях свои истории.

— У нас

— Встреча в бараке, — улыбнулся Виват. — Как в старые добрые времена.

— Даже какая-то ностальгия по зоне сейчас была, — кивнул Фрюмер. — Интересно, еще кто-то уехал после нас? Или так и сидят?

— Говорят, в «Вагнер» с декабря перестали брать, — отхлебнув кофе, поделился Балор. — Рассчитывают к маю закончить, видимо.

— Где наши позиции теперь? — спросил я Юнайтина.

— Вот эти, первую беленькую и вторую беленькую, мы, выходит, штурманули. Эту, третью, штурманули вы. Потом мы пошли вверх, и сейчас мы в этой белой большой.

— А дальше вверх?

— Вот эти все дома, короче, заняты нами, — кивнул Юнайтин. — А с вашей стороны что?

— Вот частник. До коттеджа пустой. В коттедже — хохлы были… Мы с Крепленым хотели договориться с Гонгом, чтобы взять его, но не успели.

— Ясно, — кивнул Юнайтин.

Я попрощался с пацанами и пошел к выходу из дома. Проходя мимо лестницы, ведущей на второй этаж, у меня возник мимолетный позыв подняться и посмотреть, как там этот молодой хохол, но я не стал этого делать. «Бред какой-то — смотреть на него. Троих за Рамси завалил, и прекрасно! Еще семерых, и Леха будет доволен в своей Вальхалле», — представил я его лицо таким, каким помнил по лагерю. Леха был душевным человеком, и лицо его часто было серьезным и задумчивым, но сейчас я представил его улыбающимся. Леха был доволен.

9. Риджак. 1.2. Война, это…

Из Клинового нас вывозили верхом на БМП, группами по восемнадцать человек. Для того чтобы закрепиться наверху, пришлось раскорячиться и превратиться в человека-паука. Благо, на крыше хватало выступающих частей, которые и служили точками опоры. Было ощущение, что меня растянули как акробата на проволоке. Каска постоянно сползала на лицо, и приходилось, рискуя жизнью, отпускать опору, быстро поправлять шлем и уже в полете хвататься за то, что попадалось под руку. Мимо проносились унылые поля и искромсанные минами посадки. Пару раз вдалеке мелькнули развалины домов. Внутри меня бушевала необъяснимая радость. «Эге-гей! — хотелось кричать мне. — Мы едем на войну!» И если бы не летящая в лицо грязь и пробирающий до костей ветер, я бы так и сделал. Сквозь шум в ушах и тарахтение БМП я услышал гул далекой канонады и увидел зарево, которое предвещало прибытие в ад, под названием передок.

Больше всего мерзли колени, потому что находились в постоянном напряжении от неудобного положения тела. Наколенники частично спасали суставы, но как только мы приехали и стали спешиваться, я не удержался, упал на карачки и не смог разогнуть ноги. Пацаны помогли мне подняться, подхватив меня под мышки.

Не успели мы толком осмотреться по сторонам, как к нам подошел, как я понял, командир и двинул речь, из которой я запомнил фразу: «Пацаны, включайте голову!» Он произнес ее раз десять за двадцать минут своего выступления. Второе, что я запомнил, было название места, куда нас повезут — Опытное.

Не давая опомниться, нас посадили в апокалиптического вида пикап и повезли дальше. Все происходило быстро и без проволочек. Я словно погрузился в кино про войну времен начала Второй Мировой, когда солдат прямо с парада кидали в бой. Мы быстро ехали, в спешке и темноте выгружались из машины, потом бежали трусцой и рысью по разбитой дороге, перелезали через препятствия и по команде провожатого замирали на время, чтобы опять стартануть и продолжить наш марафон. «Не зря нас гоняли в лагере! — с ностальгией о нем подумал я. — Война — это бег на короткие и длинные дистанции, в конце которых можно будет пострелять». Вокруг как в калейдоскопе мелькали лица, закрытые балаклавами или заросшие щетиной и нечесаными бородами. Они называли свои позывные, но эти военные погремухи были столь необычны, что мозг отказывался запоминать их с первого раза.

Дальше началась игра «Сталкер». Нас завели в какой-то подвал под торговым центром, где напоили чаем и дали немного передохнуть.

— Привет, пацаны! — поприветствовал нас крепкий боец. — Я — Шумиха. Как настроение?

— Нормальное, — ответил я, едва отдышавшись.

Шумиха расспросил нас, откуда мы и как попали в ЧВК, взял у нас сигарету и с удовольствием закурил.

— Я хотел спросить… — нерешительно начал я, боясь показаться глупым.

— Давай, — кивнул он.

— А толк есть от боковых пластин в бронике?

— Как сказать… — ухмыльнулся он, выпуская дым. — Кто их не носит, либо психи-одиночки, либо полные долбаебы!

Мы покурили с ним еще немного, поблагодарили за содержательную беседу и стали готовиться к выходу.

— Следим за небом. Если увидите птичку, сообщайте всем! — проинструктировал нас провожатый, позывной которого я плохо расслышал, а переспрашивать было неудобно. — Скорость должна быть максимальной. Кругом снайпера.

С промежутками в пять метров мы выскочили из подвала и понеслись по кирпичам, кускам чего-то, что было частью мирной жизни и быта. Справа стоял скелет утлого дома, который создавал иллюзию прикрытия. Моя радость смешалась с тревогой, и я физически почувствовал, как заколотилось сердце. «Пока вроде ничего страшного», — подумал я, но инстинктивно уже понимал, что игрушки закончились и здесь опасно. Быстро перебирая ногами, я стал смотреть вниз, чтобы не споткнуться и не упасть. На глаза попался разбитый телевизор и разбросанные столовые приборы. Дальше разорванная книга и вещи. Кирпич сменился землей с пожухлой травой, потом небольшой канавой, заваленной мусором. Перебежав дорогу, мы забежали во двор с поваленным забором из рабицы и заскочили в дом. Больше всего меня удивил запах — странная смесь гари и сырой земли, въедавшаяся в ноздри. В доме было пусто и тихо. Только по шелесту нашей формы, бряцанью амуниции и дыханию можно было понять, что это жилое помещение. Подождав, пока подтянутся остальные, мы по команде, с такими же интервалами, двинулись дальше к видневшейся впереди громаде дома.

Дом был квадратным, с темными провалами окон на сером фоне. Он показался мне многоглазым пауком, который ждал свои жертвы в атмосфере фильма «Война миров». В одном из окон трепыхалась занавеска, оставшаяся еще с тех времен, когда она была символом уюта и спокойной жизни. Я слышал, как где-то впереди глухо бухали мины вперемешку с короткими и длинными очередями автоматов. Звуки войны передавались телу и делали его пружинистым и гибким. Всякий раз, когда впереди раздавались звуки, сердце сжималось, и становилось немного не по себе. В частном секторе, по которому мы бежали, все было искорежено и разбито. «Война — это разрушение и хаос, завораживающий своей силой. Все, что строилось десятилетиями, разрушено за пару месяцев боев», — подумал я, увидев разбитую

— Бежишь прямо к дому, не останавливаясь. Там тебя встретят, — быстро проговорил провожатый и хлопнул меня по плечу. — Пошел!

Несмотря на адреналин и тревогу, я ловил себя на мысли, что рад. Не в смысле как раньше: «Ура! Я на войне!» Мысль была другой: «Ты же хотел. Хотел попасть сюда, и вот ты здесь». Я попал на войну, и через эти вещи, разбросанные на земле, через эти разрушенные дома, через этот запах и звуки боя, она вошла в меня и поглотила без остатка. Война стала воздухом, который я вдыхал, и звуками, которые заставляли обостриться мой слух. Сначала она была снаружи, а теперь она проникла под кожу и наполнила меня собой. А вместе с ней внутри появилось что-то новое и незнакомое, к чему еще нужно было привыкнуть. Внутри родился новый я.

До школы было метров сто по прямой. Дыхалки, под тяжестью груза, который на нас навалили при выходе, хватило метров на семьдесят. Остальные тридцать я пробежал на адреналине, волевых усилиях и страхе. «Война — это преодоление!» — подбадривал я себя, чувствуя, как горячий пот течет по всему телу.

В школе нас встретил Тельник и, узнав, что мы все новички, и никто из нас не был в боях, оставил в группе прикрытия.

— Пацаны, ваша задача оборудовать себе удобные позиции в подвале, благоустроить их и прикрывать наши наступающие группы.

— А когда мы штурмовать будем? — спросил наш гранатометчик Мутус.

— Штурмовать… — с грустью повторил Тельник. — Успеете еще. Вы пока тут поживите, присмотритесь, а штурмовать всегда успеете.

В этот момент в школу прилетело что-то тяжелое, и от неожиданности мы присели. С потолка посыпалось. Тельник аккуратно отряхнул с плеча Мутуса красную кирпичную пыль, развернулся и молча пошел к выходу из подвала.

Нас стали интенсивно привлекать к обустройству первого этажа школы, который окнами выходил на детский садик и поля между Иванградом и Опытным. Это было огромное открытое пространство, перерытое параллельно школе окопами. Начинаясь от самой крайней в Опытном пятиэтажки, откуда хохлы и заходили в них, они терялись где-то на краю обрыва, дальше которого простирался распадок с почти пересохшей рекой Бахмуткой. Единственным строением в этих полях был небольшой домик, стоявший ближе к пятиэтажкам.

В школе находилось около сорока человек, которые постоянно менялись на фишках, расставленных по всему зданию. Кроме этого, постоянно приходили группы подноса БК и эвакуации. Среди них было много взрослых и повидавших жизнь мужиков и кашников, которые отдыхали и ели вместе с нами.

Несколько дней мы укрепляли и баррикадировали окна на первом этаже с северной стороны школы. Заделав их подручными средствами и разместив там огневые точки, под руководством более опытных товарищей мы натаскали туда много заряженных магазинов и морковок для РПГ. Быт был налажен: появились сколоченные нары для отдыха, была установлена печка, чтобы можно было греться и готовить пищу. Но из-за постоянных обстрелов со стороны противника, в подвале стояла пыльная завеса, от которой не спасала даже балаклава. Дышать было трудно, и каждый из нас постоянно отхаркивался черными от пыли комками грязи.

— А ты под балаклаву мокрые салфетки подкладывай. Они вроде фильтра сработают, — посоветовал мне веселый кашник с позывным Федот.

— О! — удивился я, казалось бы, банальной вещи, до которой не додумался сам. — Откуда ты такие штуки знаешь?

— Так у меня отсиженных больше, чем тебе лет. А книг прочитано столько, что на две центральные библиотеки имени Владимира Ильича Ленина хватит. А в ней собрано сорок семь миллионов книг! — поднял вверх указательный палец Федот и усмехнулся. — Слыхал про такую?

— А еще есть фишки какие-то?

— Эх… Ебушки-воробушки. Напомнил ты мне меня, когда сам я был как лох непуганый. Мозгов с гулькин хуй, а гулька вот такой, — показал мне Федот указательный палец. — Если вынуть, то и на головку намазать не хватит.

— Вот ты складно чешешь! — заржал я.

— И вот попал я первый раз на КПЗ, — присвистнул Федот. — Закрыли по подозрению, но я там как свидетель должен был пойти. В общем, мусора прикрыли, чтобы дристанул малехо и раскололся, — махнул он рукой. — И вот, запускают меня в камеру… А перед этим опера такую штуку разыгрывают. Один второго спрашивает: «Куда его?» А тот морду надул, шнифтами забегал: «Места-то совсем нет… Давай его к этому людоеду. Ночь переночует, а как освободится что-то — переведем». — Я аж выше на полвершка стал и на измену выпал. Ну, думаю: «Все! Сожрет меня эта пиранья, а мой лепень вместо салфетки ему будет», — лицо Федота сморщилось, и в уголках его глаз разошлись морщинки. — Ну и заводят меня в эту хату. Я-то, конечно, от старших товарищей наслушался уже, про игры всякие, но знал, что это все на малолетке канает, а на взросляке, там беспредела нет. Стал у тормозов, руки в карманах. Поздоровался по-человечески. А он сидит на шконке, что-то мастырит там. Говорит: «Не бзди, малой. Проходи, садись. Первый день в тюряжке всегда самый паршивый. Даже если три раза сидел», — Федот достал сигарету и ловко прикурил ее, спрятав огонь в кулаке. — В общем, нормальным мужиком показался. У меня сигарета притырена была с собой, а огня не было. Он полез куда-то, достал фольгу с батарейкой: «Давай, — говорит, — я тебе фокус-покус покажу?» Замкнул плюс с плюсом, и вуаля! Огонь. «Учись, студент, — говорит, — без огня тут, как без яиц. Ничего не сваришь, не прикуришь, не согреешь. Батя твой научил бы, если б сам сидел. Правильный зек и вату закатать может. Ну, это уже на крайняк…»

Федот замолчал, погрустнел лицом и глазами, а потом добавил:

— Но тут тебе нужно другому учиться. Тут я тебе не помощник. Книг я про войну, конечно, много читал. Но там все про героев. А тут… Тут тебе у вояк спрашивать нужно. Они в теме.

— А он реально людоедом был?

— Кумовской он был. Шерстью мусорской, — усмехнулся Федот. — Метла подвешена, да еще мулькой расскумаренный. Приболтал меня, а я и раскололся по неопытности. Хвастаться стал, какой я фартовый. Первый трешник так и схлопотал, — поджал Федот губы. — А вот был бы наблюдательным и слушал внимательно, тут бы и задал себе вопрос: «А откуда ты, дядя, знаешь, что я первоход? Я же не объявлялся».

— Типа, поучительная история? — удивился я. — А мораль?

— А мораль простая. Ты пока прислушивайся. Приглядывайся. Только не

— Понятно! — удивился я неожиданному выводу, сделанному Федотом. — Ты философ…

— Ладно… — вдруг одернул он себя. — Опять понесло бродягу. Вот так вот варежку открою, наболтаю, что тот королек из фильма «Обыкновенное чудо», а потом неприятности. И ты варежку не разевай! Бери, вон, салфетки, под балаклаву подкладывай, чтоб дышалось легче и жилось веселее.

— Спасибо, Федот, — пожал я ему руку с аккуратно подстриженными ногтями.

«Война — это вот такие интересные люди, как Федот», — с уважением подумал я.

Салфетки немного помогли, но не настолько, чтобы я мог дышать полной грудью. Эта вездесущая пыль мотивировала меня на то, чтобы проситься на фишку и побольше быть на свежем воздухе. Мне было все равно, что наверху было опаснее, — находиться в этом душном чулане было невыносимо.

Было холодно и ломило пальцы, когда приходилось заряжать патроны в магазин. А еще больнее было стрелять, когда мы работали на прикрытии наших штурмовых групп и магазин за магазином выпускали в сторону окопов или домов по тысяче патронов за одну фишку. Прикол с болью в пальцах я заметил еще во времена моей службы на Кавказе. Боль в замерзшем указательном пальце была сильная, а если я стрелял очередями, это становилось просто пыткой.

Время от времени меня брал к себе вторым номером наш гранатометчик Мутус, и я помогал ему готовить заряды, которые он отправлял в сторону противника. Когда мы работали, моей задачей было очень быстро накручивать пороховой элемент и подавать морковку. Мы били по ним так интенсивно, что они думали, что по ним работает артиллерия.

— Мутус, дай стрельнуть?

— А ты умеешь? — удивился он.

— Стрелял пару раз. Ты тоже не с трубой родился.

— Ок. Стреляй, — ответил Мутус, передавая мне РПГ.

Я взял его в руки и почувствовал себя терминатором: «Отдай мне свою одежду и мотоцикл, хохол!» — сказал я и стал вставлять морковку.

— Выстрел! — что было мочи заорал я и выстрелил. Огонь вылетел сзади из трубы, толкнув гранату в сторону трехэтажки, торчащей над пригорком. Граната, чуть-чуть не попав в окно, ударилась в стену и вынесла кусок бетона.

— Ебааать! Кайф!

10. Каблучок. 1.0. Первый заход

В интернете я легко нашел интересующую меня информацию и номер, на который нужно было написать некоему Моргану. Я взял в руки телефон и решил не откладывать дело в долгий ящик.

— Привет. Как можно попасть служить к вам? — написал я в «телеге» Моргану, который отвечал за набор в «Вагнер» по Ростовской области.

— Привет. Попасть просто. Для начала надо ответить на некоторые вопросы, — тут же ответил он, как будто только и ждал, когда я ему напишу.

— Хорошо. Задавай.

— Как дела со здоровьем? Какие есть заболевания? Инфекции? Возраст меньше пятидесяти? Физическая подготовка?

— Здоров как бык! Ничем таким не болел. Возраст меньше пятидесяти, — кратко и четко ответил я.

— В армии был? Воинская специальность?

— Проходил срочку, но боевого опыта нет. Думал, вы всему научите… Не хотелось бы необстрелянным ехать воевать. Мне тут рассказывали, что посылают сразу на передок.

— Это не так, — сразу убил он мои сомнения. — Сначала пройдешь курс базовой подготовки. На этот счет не беспокойся. Придешь к нам, со всех видов оружия настреляешься. Зеленым ты в бой не пойдешь. Точно!

— Ок. Верю.

— Как с алкоголем и наркотиками? У нас с этим очень строго!

— Наркотики не употребляю. Выпиваю, как все. По праздникам.

— То есть, с этим проблем нет?

— Никаких.

— В конторе запрещен алкоголь, все такое.

— Ну, понятное дело: на работе, типа, не пить.

— Да. Присылай паспорт и военник.

— Еще вопрос есть, — подумав, написал я.

— Задавай! — по-военному коротко отписался Морган.

— Я сначала собрался с Минобороны контракт подписать. Пошел в военкомат. Там они мне начали говорить, что ты, типа, с Украины. По тебе надо вопрос по-другому решать. Через пару дней дадим ответ.

— Откуда с Украины?

— Донецкая область.

— Это не проблема. У нас много бойцов оттуда. Они тебе уже дали ответ?

— Нет. Я как раз иду в военкомат узнать по моему вопросу.

— Зайдешь в военкомат, скажешь, что ты уходишь в «Вагнер». Если будут вопросы, звонишь прям при них мне, даешь трубочку, я им все объясню.

— Понял, — ответил я и выслал фото паспорта и военника.

— Принял. На связи, если что. У нас тебе понравится.

Я зашел в наш военкомат, меня сразу взял в оборот жилистый капитан в чистой камуфляжной форме и начищенных берцах.

— Вопрос по тебе решен. Ты нам подходишь. Проходишь медкомиссию, и через два дня отправка.

— Тут такое дело… Я уже в «Вагнер» ухожу, — посмотрел я на него, мысленно готовясь к тому, что он будет меня отговаривать.

— Хорошо, — без каких-либо эмоций ответил он. — Мы пометку тогда поставим. Удачи! — протянул он мне руку.

— Спасибо, — пожал я ее и замялся. — Все? Могу идти?

— Не смею задерживать, — быстро глянул он на меня и отложил листок с контрактом, который заготовил заранее.

— Ну, я пошел… — кивнул я и, развернувшись, вышел из кабинета с казенной мебелью и плакатами по начальной военной подготовке, типичными для военкомата.

От Моргана я получил письменные указания, что мне необходимо взять с собой флюорографию, заключения от психолога, невропатолога и нарколога. Затем он назначил мне число и сказал, чтобы я набрал его, как только буду готов, и он сообщит, куда ехать.

Через неделю я был готов и позвонил ему для получения дальнейших инструкций.

— Едешь на Молькино, — услышал я в трубке спокойный, бодрый голос.

— Понятно. А конкретно?

— Приедешь на Молькино, зайдешь на КПП, я тебя сориентирую, куда дальше.

— Все понял. До встречи! — закончил я разговор и мысленно представил очередь на КПП, где нас встретит бравый спецназовец с суровым мужественным лицом, а возможно, даже с орденом Мужества на груди.

Я ехал на Молькино и вспоминал, что давно уже хотел пойти в донецкое ополчение. Вернувшись из армии, я сначала поехал отдохнуть на море. После Сочи позвонил своему сослуживцу, чтобы узнать, как обстоят дела в ДНР.

— Есть ли смысл идти сейчас? Что у вас там?

— Сейчас нету смысла. Сейчас война странная идет. Вроде перемирие, но непонятно ничего — мы

Я устроился на работу, стал встречаться с девушкой, с которой мы вскоре расписались, и забыл о своих намерениях пополнить ряды ополчения. Армия забылась, меня закрутила обычная гражданская жизнь.

Когда началась СВО, у меня уже были свои дела. Я работал вахтами и был полностью погружен в зарабатывание финансов и повседневную семейную жизнь, но мысль о том, что я когда-то мечтал повоевать по-настоящему, время от времени не давала покоя. Я следил за новостями и переживал о происходящем. Намерение вдруг резко переросло в непреодолимое желание, и однажды, проснувшись, я понял, что мне пора. «Мне нужно попасть туда, все увидеть своими глазами и пощупать своими руками!» — окончательно решил я. Поставив в известность родных и убедив их в необходимости этого шага, я стал действовать, как привык делать во всех вопросах своей жизни. И вот… Я еду в Молькино, а впереди меня ждет настоящая война, за которой я наблюдал в интернете.

Очереди не было. У меня забрали документы и провели в казармы.

— Гоместопель? — удивился я позывному, который выдал мне компьютер. — Это кто?

— Да ладно, братан, — с улыбкой посмотрел на меня человек за компьютером, — привыкнешь.

— Я даже повторить это не могу.

— Это пока временный, — стал успокаивающим голосом говорить он. — Медкомиссию пройдешь и в отделе кадров уже поменяешь. Может, ты откажешься, пока будешь проходить медкомиссию. Передумаешь и скажешь: «Нахер оно мне надо!», и поедешь домой. Такая возможность у тебя пока еще есть, — явно желая избавиться от меня, продолжил он уговаривать.

— Где медкомиссия?

— В коридоре, — мотнул он головой и крикнул мне в спину: — Следующий, сказал заведующий…

На медкомиссии я подал листочек с позывным суровому крепкому мужику с короткой стрижкой.

— Что это? — уставился он на меня непонимающим взглядом.

— Позывной.

— Че, бля?

— Вот именно! — развел я руками. — Что можно придумать?

Он с озадаченным видом взял мой паспорт и стал листать его.

— Каблучок… Вот, будешь Каблучок!

— Может, что-то другое?

— Да не, нормальный позывной.

В отделе кадров я сообщил свой новый позывной. Затем подписал контракт, указал, кому отправить деньги в случае моей смерти, и, как и обещал мне Морган, вдоволь набегался, наползался, накидался гранат и настрелялся из автомата.

«Добро пожаловать в ЛНР!» — увидел я надпись на большом обшарпанном билборде, когда мы ехали в сторону дислокации «Вагнера». Через пару часов нас выгрузили в непонятной местности, где нас встретил начальник штаба Берег. С собой у него был телефон, в котором были вбиты наши позывные.

— Позывной? — в упор посмотрел он на меня с высоты своего роста.

— Каблучок, — спокойно ответил я, выдержав его взгляд.

— Цель визита?

— За Донбасс воевать!

— Красавчик! — с удивлением в голосе ответил он.

— Только не в тыл меня!

— Да не, какой тыл? В разведку! — сжал он свой увесистый кулак.

«Разведка! ДРГ! Рейды по тылам противника! — фейерверком взорвались в моей голове мысли. — Мечта, а не работа!»

Из всей команды, с которой я приехал, в разведку отобрали только четверых. Мы отошли в сторону, сразу же почувствовав себя избранными. Мои плечи непроизвольно расправились, а голова поднялась выше. Мы пожали друг другу руки, поздравляя себя с невероятной удачей, и пошли перегружать свои вещи в машину, которая должна была везти нас дальше, навстречу подвигам и неизвестности.

На следующей дислокации нас встретил классный мужик и заместитель командира взвода Гонг, он сразу засыпал нас вопросами, кто мы, откуда, что умеем. Мы по очереди вкратце рассказали о себе, и он подвел в конце жирную черту.

— Все, что вы слышали до этого, это все — шляпа! Шляпа, и все! Слушайте тех, кто уже давно воюет.

— Командир, а где тут пристреляться можно? — оглядываясь по сторонам, спросил я.

— Где? — удивился он. — На передке! Там и пристреляешься! — улыбнулся он. — Противник в пятидесяти метрах от тебя будет. Пристреливайся, сколько хочешь!

Мы стали расспрашивать бойцов, которые были с нами в подвале. От веселого кашника, который вернулся после ранения в Иванграде, узнали, что Гонг — их батя. Что сам он с Днепра и воюет с четырнадцатого года. И за своих пацанов всегда беспокоится. Мы пару часов отдохнули, подготовили свое оружие и стали ждать приказа к выходу. Ближе к девяти вечера Гонг вернулся и осмотрел нас.

— Построились живо, шляпы! — скомандовал Гонг, и я понял, что слово «шляпа» — это универсальное слово, которое, в зависимости от контекста и интонации, может выражать широкий спектр переживаний, оценку морально-волевых качеств бойца и еще что-то, о чем знал только Гонг.

— Ты, ты и ты! Я вам что сказал уже? — ткнул он пальцем в троих бойцов. — Вышли из строя!

— Батя, — умоляюще посмотрел на него веселый кашник.

— Ну куда тебе ехать? Подними одежду!

Кашник нехотя поднял кофту, и я увидел иссеченную свежими багровыми шрамами живую плоть. Шрамов и бугров от произведенных операций было много. Местами они были замазаны зеленкой и покрыты свежей коростой. Все тело его было шито-перешито и, казалось, молило о помощи. Глядя на это месиво, мне стало страшно. «Это вот так тут может быть…»

— Пиздец! — прошептал кто-то в строю.

— Вот! — ткнул Гонг в него пальцем. — На тебя смотреть страшно, а ты опять на передок? Заебал ты меня! — с грустью и жалостью повысил голос Гонг.

— Да батя! Я к пацанам хочу!

— Да сиди уже! Что ты там делать будешь? — злился он. — Нечего тебе там делать! Я тебе тут дело найду!

— Ладно, но пообещай, как заживу, ты меня отпустишь! — не сдавался камикадзе.

— Посмотрим… — он перевел взгляд на тех, кто остался в строю. — Остальные, пока отдыхайте. До утра еще время есть.

Не успели мы расслабиться, как в подвал спустился бравого вида пацан, экипированный в незнакомую мне броню, на которой висела детская мягкая игрушка — мохнатый мишка.

— Ситуация изменилась! Есть попутная лошадь до Опытного! Быстро хватайте свои вещи и бегом в пикап. Машина ждет, — сказал он. Увидев, что мы берем с собой все, что нам выдали в лагере, он прикрикнул:

— Лишнего не брать! Только самое важное! Еда, оружие и БК!

Нас загрузили в пикап, по виду прошедший не одну гонку «Париж — Дакар», и повезли в Опытное. По дороге я познакомился с бойцом, забравшим нас, его позывной был Флир. Он был командиром направления. Возле большого

Опытное встретило нас темнотой, шумом стрельбы и разрывов. Выслушав наставления проводника, я впервые ощутил прилив страха и адреналина, пробежавшего коликами по всему телу. Я старался четко выполнять полученные от него команды и перебежками перемещался в середине своей группы. Я видел спины и РДэшки бегущих впереди меня пацанов и слышал за спиной топот тех, кто бежал за мной. Тяжело дыша, мы молча передвигались среди разрушенных зданий, и я четко понимал, что это уже не тыл и не игры в Молькино, а зона, где нас могут превратить в то мясо, которое я видел в подвале в Зайцево. Преодолев темное пространство этого постапокалиптического мира тропами, известными одному проводнику, мы выбежали к громаде одиноко торчащего дома. Проводник несмотря на то, что заранее предупредил по рации о нашем приближении, обменялся паролями с фишкарями, охранявшими дом, и мы спрятались под его защитой.

— Последний рывок, пацаны. Сейчас будет открытка. Отдыхаем немного и делаем молниеносный рывок, — деловым голосом проинструктировал он нас. — Слушаем небо! Тут птицы, они опасны.

Я представил себе черную хищную гарпию, которая может внезапно спикировать из темноты, выхватить одного из нас и унести в неизвестном направлении, чтобы разорвать там на части. Что, собственно, было не так далеко от истины. Проводник, почти как Гагарин, скомандовал «Погнали!» и махнул рукой. К нашей радости, птицы спали в своих далеких гнездах, мы все добежали до школы и нырнули в ее недра.

После нас прибежала следующая партия, состоявшая из кашников, и мы перемешались в общем подвале, где уже было неважно, кто ты был до того, как попал в это место. Звуки напоминали мне жужжание полуспящего пчелиного улья. Нас рассадили вокруг тепла, и я понял, что очень хочу есть. Достав насквозь промерзшую банку тушенки, я поставил ее на печку и стал ждать, когда она разморозится. Вокруг сидела, ходила, общалась и пила чай разномастная братия, они и были теми, кого в интернете называли «музыканты». Я еще не ощущал себя полноценной частью этого оркестра и с интересом и удивлением рассматривал людей, которые уже повоевали, и тех, кому, как и мне, еще предстояло понюхать пороха.

— Мужчины! — вышел на свет высокий жилистый парень с бородкой. — Приветствую вас! Я командир этой точки, Тельник.

Голоса примолкли, все стали смотреть на него. Бабах! Внезапно взорвалась моя банка тушенки, в которой я забыл проделать отверстие, и многие инстинктивно присели и попадали на пол.

— Что за хуйня? — закричал Тельник.

— Тушенка взорвалась… — поднялся я.

— Больше так не делай. Я контуженный, могу и застрелить.

— Не буду, — пообещал я и снял банку с остатками тушенки с печки.

Все молчали и ждали, что Тельник скажет дальше.

— Мужики, завтра кто-то из вас пойдет на штурм… Своих мы не бросаем, даже двухсотых! Трехсотых, тем более. Если узнаем, что кто-то бросил трехсотого, пощады не будет. Это серьезное преступление. За небольшой косяк можем набить ебальник, но за трехсотых мы не прощаем. Хотя, я думаю, что вы все это слышали от Евгения Викторовича еще в лагере, — видимо забыв, что здесь находятся еще и вэшники, продолжил он. — Всю электронику, что находим, передаем через подвоз на школу старшине, — он указал пальцем на крепко сбитого мужичка лет сорока, который стоял немного в тени. — Если вы, допустим, МП3-плеер нашли… Понятно, что иногда хочется музыку послушать, расслабиться… Радостей у нас тут не очень много. Принесите сюда, парни проверят, чтобы ничего там не было: ни жучка, ни взрывчатки, и вам вернут его обратно. Ну, алкоголь и наркотики — это все равно, что бросить трехсотого. Возмездие неизбежно. У меня все. Вопросы есть?

Вопросов у нас не было. Всем сразу стало понятно, что шутки кончились и это серьезное мужское общество, в котором ставки повысились по максимуму. Здесь была только одна валюта, которая котировалась и имела вес, — мужество воевать, не подставляя других. Здесь нельзя было пропетлять так, чтобы другие мужчины, находящиеся рядом, не заметили этого. Здесь за людей говорили не слова, а ежедневные поступки, ими и нужно было подтверждать свой статус нормального мужика. Косяки не прощались, а ответственность стала осязаемой и висела в воздухе.

— Ты, ты и ты! — указал он на меня, Граника и Антуража. — Идете со мной. Быстрыми перебежками между домами нас завели на позицию в одном из полуразрушенных домов на пригорке недалеко от школы и показали сектор, который нужно было прикрывать, пока группа будет штурмовать следующий дом. Все происходило быстро, и мы с Граником даже не успели понять, что уже началась та самая настоящая война. Я видел в пятидесяти метрах от себя дом, в котором сидели украинцы и стрелял туда, куда мне сказали. Это был последний дом перед огромной открыткой, там находились украинские окопы. К нам на позицию прилетали мины, вокруг свистели осколки и пули, а мы продолжали стрелять в том направлении, которое нам указали. Было интересно и как будто безопасно. Я был уверен, что все как-то само собой образуется и разрулится, и я так и продолжу воевать в режиме компьютерной игры.

Пацаны выбили противника, зачистили дом и пошли забирать окопы, а мы стали прикрывать их дальше. После нескольких попыток они забрали и их, и делать стало особо нечего. Мы сидели, рассматривали открытку и ждали дальнейших указаний.

— Каблучок! — окликнул меня Антураж. — Зови Граника. Пойдете со мной.

— А куда?

— Пока назад, на школу.

Я бежал назад в приподнятом настроении и думал, что так воевать мне нравится. Я кайфанул от движухи и адреналина и мог бы в таком режиме воевать и дальше.

— Как там? — подошли к нам пацаны, с которыми мы приехали.

— Поработали нормально, — как бывалый боец ответил я. — Пидоров насадили! Пацаны там их всех сделали. Граник даже попал там по одному, а я так… Пострелял от души.

— То есть не страшно там?

— Нет. Просто адреналин хреначит, и ты стреляешь.

Не успели мы немного передохнуть, как пришел Тельник и отдал новую команду.

— Укомплектовываетесь до четырех человек и выдвигаетесь.

— А куда?

— На окопы. Нужно держать их, — махнул он рукой куда-то в сторону.

Как только наступило 11 января, день моего рождения, нас четверых провели через восточную сторону вдоль наших позиций и повели в окопы. Окопы были вырыты по полному профилю и шли параллельно Иванграду в посадке по краю спуска к речке.

— Братан, а для чего мы эти ковры тащим? — спросил меня

— Сказали, вход в блиндажи завешивать будем, чтобы нас не видно было.

— А я думал, дурь какая-то. Может, старший себе попросил.

— Хер его знает. Принесем, узнаем.

Притащившись на окопы, мы осмотрели все четыре блиндажа, два из которых оказались затопленными водой и были непригодными к жизни в них. Мы забились по пять человек в два оставшихся блиндажа и выставили фишку. Приладив ковры ко входу, мы стали обустраивать наше временное жилище. В процессе стало понятно, что у нас нет питьевой воды. Мне с двумя бурятами пришлось тащиться на ближайшую к нам позицию за водой. Пока я ходил, подошло мое время выходить на фишку.

— Каблучок, давай выходить, — поторапливал меня Чиас, с которым мы должны были поменять наших коллег.

— Сейчас, лампочку на рации заклею, чтобы не палиться! — оборвал я его и машинально посмотрел на часы. На часах было ровно 00:20. — Пара минут и выходим.

Окончательно собравшись, я отодвинул рукой ковер, пропустил вперед Чиаса и ослеп от вспышки прилета, который разорвался в нескольких метрах от входа. Я почувствовал удар в ногу и закатился обратно в блиндаж, отталкивая Чиаса. Следующий прилет был по крыше блиндажа, которая, к счастью, выдержала этот удар. На нас посыпалась земля и мусор.

— Фишка! Где фишка? — заорал кто-то в этой неразберихе. — Тельник сказал, трехсотых не бросать!

— За ним! — ломанулись мы втроем из блиндажа.

Чиас, я и Папка осторожно выползли из блиндажа и стали осматриваться по сторонам. Мне было страшно, казалось, что вот именно сейчас из этой тьмы на нас полезут украинцы, закидывая гранатами и стреляя на поражение. Тьма всегда пугала людей. В ее глубине могло таиться все, что угодно. Звери, злые духи или более понятные, но не менее ужасные, украинские ДРГ. Папка пролез к лежащему впереди бойцу, а мы, спрятавшись за бруствером, стали насыпать по темноте впереди.

— Фишка двести! — закричал Папка.

— Тащи его сюда!

От неожиданности и непонимания происходящего на душе стало тоскливо и страшно. Было такое ощущение, что какая-то крепкая костлявая рука схватила меня за горло и сжала его. Сердце колотилось в груди, но мы вдвоем продолжали стрелять короткими очередями в сторону украинских позиций. Это придавало уверенности и служило ритуалом, как крестное знамение. Папка подтащил фишкаря ближе и протащил его мимо нас в блиндаж. Мы с Чиасом переглянулись и тоже забежали за ковер.

— Что там? — паниковал бурят. — Шорох какой-то! Хохлы заходят!

— Стреляй! — крикнул Чиас и отскочил в сторону от входа, увлекая и меня.

Пацаны дали несколько очередей прямо через ковер. Мы замерли, вслушиваясь в звуки.

— Вроде тихо?

— Ага… — испуганно прошептал Папка.

Мы еще раз осмотрели нашего товарища и убедились, что он не подает признаков жизни. Нога стала болеть сильнее, я подсветил себе зажигалкой и увидел мокрое пятно на штанине.

— Я, по ходу, триста.

— Куда? — зашептал рядом Чиас.

— Левая нога. Посвети!

Я стал судорожно искать перевязочный пакет и перематывать ногу.

— Граната! — вдруг заорал Папка, и мы стали хаотично метаться по блиндажу.

— Блять!

Прошло десять секунд, и, когда не последовало взрыва, мы поняли, что Папке показалось. Мы были зелеными, необстрелянными бойцами, которые запаниковали и растерялись от первого настоящего обстрела и первой смерти нашего товарища. Мы выпустили через ковер еще по одной очереди и немного успокоились. Нога болела все сильнее.

— Что делать будем? — посмотрел я на пацанов. — Я триста.

— Давай оттягиваться…

— Что у вас там за война? — заговорила с нами рация.

— Накат, по ходу! — быстро ответил я.

— Мы в соседнем блиндаже. Наша фишка не видит наката.

— Не знаем… Нам нужна эвакуация. У нас один двести, а я триста.

Через час меня забрала группа эвакуации и оттащила на тыловую позицию. Медик снял жгут и осмотрел рану.

— Тебе тут перетягивать нечего. Просто повязки хватит.

— Понял… Что там?

— Пулевое.

— Не может быть!

— Снайпер, может…

— Хмм… — удивился я.

Из-за суеты, которая творилась там, я не мог сказать точно: «А был ли снайпер?.».

На следующем пункте эвакуации выяснилось, что в ногу попал восьмимиллиметровый осколок. Меня по этапу доставили на ангары, а оттуда увезли в Зайцево, потом в Светлодарский госпиталь.

— Ну, хоть пострелять успел и «люстру» увидел! — думал я, пока меня транспортировали вглубь Луганской области.

11. Ольга. 1.1. Жизнь в городе

После этого случая мы с Владом перенесли вещи в подвал и стали ночевать там. Мама с собакой и муж, который не хотел оставлять ее одну, оставались в квартире. Каждый вечер, уходя в подвал, я обнимала их и молилась про себя, чтобы ночью с ними ничего не случилось. Юра зашил выбитые окна пленкой, и днем мы возвращались обратно в квартиру, пока у нас был свет. Влад раздобыл себе кнопочный телефон, который ловил лучше сенсорного. Он постоянно бегал к нам в квартиру или лазил на дерево во дворе, чтобы отправить Ане смс. Иногда им удавалось созваниваться, но связь становилась все хуже, и Влад очень переживал, когда подолгу не получал от Ани известий. Всякий раз, когда он лез на дерево или убегал наверх, я переживала и замирала от каждого взрыва, несмотря на их удаленность. В моей памяти слишком сильно отложилась ситуация с последним прилетом.

Иногда, когда они сильно скучали друг по другу, Аня уговаривала родителей, чтобы они привезли ее к нам на часок повидаться с Владом. Семья Ани всегда приезжала почти в полном составе: сват Женя, сватья Ирина, Аня и ее младший брат Ваня, которого они не хотели оставлять с дедушкой. Ване было четырнадцать лет, и они боялись, что в их отсутствие его могут вывезти в тыл волонтеры, которые охотились за детьми и подростками. Мы заранее связывались друг с другом и договаривались о приезде. Мы, взрослые, понимали, что им двоим тяжелее всего переживать разлуку, поэтому и готовы были рисковать, чтобы создать условия для встречи, несмотря на то, что в пути их на каждом шагу подстерегали опасности осажденного города, полного военных и подвергающегося обстрелам.

Приезжали они обычно вечером, когда не было сильных прилетов, и быстро спускались в подвал. Пока Аня и Влад ворковали отдельно от нас, мы могли поделиться последними новостями и обсудить насущные дела. Они приезжали с гостинцами, как это принято среди родных людей. Благодаря им мы имели не только продукты из гуманитарки, но и домашние консервы, которые сватья заготавливала впрок. В ответ мы собирали им термосок с тем, что нам удалось раздобыть, чтобы порадовать их. Наши семьи, конечно, не голодали, но

— Да, видимо, это надолго… — задумчиво сказал мой муж Юра, когда мы сели попить чай.

— Кто же его знал, что так долго, — подхватила тему Ирина, — думали, месяц-два…

— Видимо, до последнего придется жить. У вас как с теплом? — спросила я.

— Печка есть, дрова тоже пока есть, — спокойно ответил сват Женя, — нашли, где брать. Домов пустых по нашей улице больше половины.

— Мы тоже запасаемся, когда время есть. Думаю, как-то выдержим, — по-деловому кивнул муж. — Уголь нашли. Вам если нужно, то можно набрать.

— Пока не нужно, спасибо.

— Прилетов вот тоже все больше… — покачала головой сватья.

— Хоть и привыкли уже к ним, но я все время вздрагиваю, — сдержанно поделилась я.

— Это уже не так страшно, как в начале, когда по налоговой прилетело, — подхватил муж. — Тогда, конечно, было очень тревожно с непривычки. Но выезжать мы однозначно по-прежнему не хотим. Да и некуда особо.

— Интернет работает? Что слышно? — посмотрела я на них, зная, что они в своем доме просматривают телеграм-каналы.

— Русские Опытное штурмуют.

— Ясно.

— А захыстныки что?

— Мародерят. Уже даже не скрываются. У нас тут одна женщина… Она им так прямо и кричала: «Что же вы творите?» А они ей: «Жиночка, це вийсковы справы!» А какие это военные дела, если они люстру тянут или холодильник?

— Смелая женщина.

— Так пропала она после этого. Мужики ходили к ней, как заметили, что ее не видно. Квартира стоит открытая, а ее нет…

— Осторожнее вам нужно.

— Ой, недавно уже под ночь приехали… Мы, конечно, в подвале, не выходили, но все слышно, — передернув плечами от накатившего страха, вспомнила я. — Слышим, они спустились по лестнице вдвоем под самую дверь и между собой разговаривают: «Давай этим пидорам кинем гранату». Я так это вообще… Встала на колени посреди подвала: «Господи, пожалуйста, сделай что-нибудь, сделай что-нибудь, чтобы не кинули!» И стою так. Слышу, машина какая-то подъезжает. Им кричат выдвигаться на боевую позицию куда-то. Они попрыгали в машину и уехали.

— Слава Богу! Слава Богу! — распереживалась сватья.

— А так, часто во дворе подходят, глупые вопросы задают, — продолжил рассказ муж.

— О чем? — посмотрел на него Женя.

— Мы во дворе, где гаражи, дрова храним. Дрова у нас в квартирах, в гаражах, в подвале, везде. Чтобы не в одном месте это было. Потому что не ясно, в каком месте мы остановимся. В каком месте застанет обстрел, чтобы мы могли какое-то время ими пользоваться.

— У нас тоже в разных местах, чтобы, в случае чего, не все сгорели, — кивнул сват.

— Умно! Так вот… Когда рубаешь дрова на гараже, очень часто подходят с тупым вопросом: «Вы местный?» Я говорю: «Я похож на не местного?» А они дальше: «А чего вы не уезжаете?» Отвечаю: «У меня здесь мать, у меня здесь семья — куда я должен ехать?» Они дальше: «А не страшно жить?» Говорю: «Разгрузку свою сними и посиди вместе с мирными, чтобы не задавать глупых вопросов. Конечно, страшно!» Тут бесстрашных нет, но тем не менее…

— Любопытные… — усмехнулся Женя. — Заварили кашу, теперь спрашивают.

— А недавно прикол был. Двое подходят: один русскоязычный, второй на украинском. Который на украинском — сразу вопрос: «Вы мисцеви?» Я уже не реагирую на этот вопрос. А вместе со мной был Димон, брат мой двоюродный. Мы дрова рубали. И он в ответ на чистой мове! Как затараторил! — засмеялся муж. — Я, если честно, охренел. Не ожидал, что Димон вообще украинский знает. Он, видно, с пересеру… Потом уже, когда ушли, я спрашиваю: «Ты откуда украинский знаешь?» Он: «Да я его и не знаю». Я говорю: «Дима, мы только что стояли, тебе задали вопрос — ты ответил так-то». «Да не может быть!» «Да может, Дима, может!»

— А меня, когда спрашивают, я уже вру, — вклинилась я в разговор, — и все время новые приезжают, и все одно и то же спрашивают: «Почему вы не выезжаете?» Я им: «Мы уже выезжали и вернулись». Начала врать, потому что… Что им объяснишь? Придумала уже, что отвечать, и говорю: «Нам негде. У нас не хватает финансов, средств жить где-то, снимать жилье». Он говорит: «Можно же и в другом городе жить в подвале», — всплеснула я от накатившего раздражения руками. Я говорю: «Вы интересные! Вот у меня квартира, я пошла и взяла одеяло или какой-то рис гуманитарный, я в подвале своего дома. Как вы представляете, что я буду по подвалам в других городах жить?»

— Да… Сепары… А кто первый в четырнадцатом году отказался подчиняться законной власти? Не западная ли Украина? Сейчас бы, если бы не этот… Президент… У них бы война была, а не у нас.

— Так Запад бы и там их поддерживал, только говорили бы, что они борются за свободу! За незалежность!

— Кто это сейчас вспомнит, что они первые сепаратизм проявили? Никто. Никому это не нужно, — покачала я головой.

— А теперь пьяные приезжают, автоматами своими машут: «Пидор русский выходи, я тебе унитаз дам!» — разозлился Юра.

— Они, когда приезжают, я быстро в подвал спускаюсь, чтобы предупредить наших, — стала быстро говорить я, чувствуя волнение и глядя на сватьев.

— Правильно. Мало ли, что у них в голове, — поддержала меня Ира.

— Последний раз человек пятьдесят во двор приехали. Я испугалась, аж заплакала. Думала, что сейчас выселят нас из подвала и займут его… Но посмотрели что-то и уехали. А бывает, когда новеньких привезут, они бегают тут, боятся обстрелов. Как в кино показывают: с автоматом дорогу перебегают на полусогнутых.

— Боятся, а потом спрашивают, не страшно ли.

— Ага. Наши стоят, рубают дрова. Прилеты, обстрелы, а эти бегают вот так вдоль стенки, как в кино показывают, — стала я имитировать перебежку солдат. — Вот вам и фортеция!

— Страшно все это… — закивала головой сватья.

— Да и так понятно, что чем дальше, тем страшнее и страшнее… — осторожно завершил беседу сват.

Мы старались инстинктивно избегать тем, которые вызывали тревогу, чтобы лишний раз не накручивать друг друга. Всем и так было ясно, что положение наше тяжелое, и лишний раз переживать не хотелось. Мы берегли нервы близких и проявляли через это тактичность и заботу. Пообщавшись час, мы обнимались и всякий раз прощались, надеялись увидеться вновь, но никто из нас не знал наверняка, удастся ли нам встретиться еще.

Через несколько дней после их последнего приезда умер наш пес Валетик. Он был старый и в последнее время почти не вставал со своего места.

— Отмучался, — грустно сказал Юра.

— Главное, не один был. Столько собак бездомных бегает, — кивнула я.

— Это да. Умер в семье, в тепле. Хорошая была собачка. Добрая.

Валетик жил вместе с нами в подвале с несколькими котами. Котами занималась я, а Юра и Влад подкармливали, чем могли, Валетика. Пока было тепло, звери частично жили на улице, но далеко не отходили от нас, видимо понимая, что люди смогут их защитить и обогреть. Когда стало холоднее, мы заселили их в подвал, где они и проводили большую часть времени. Юре, пожалуй, было тяжелее нас всех. Он должен был отвечать и за меня, и за маму, и за все наше хозяйство. Иногда я смотрела на него, и меня накрывала невероятная любовь к нему за то, что он такой храбрый и мужественный человек, без оружия противостоящий обстоятельствам и вооруженным людям.

С другой стороны подвала некогда располагался магазин, где с лета была база ВСУ. Раз в неделю туда прибывали новые отряды и, пробыв день-два, отправлялись дальше. В последнее время никто не приезжал, но мы все равно боялись туда ходить, чтобы не нарваться на неприятности. Утром мы услышали шум за стеной и испугались, что там опять будет их точка.

— Неужели опять приехали? — расстроилась я.

— Нужно на разведку сходить, — предложил Влад, и они с мужем стали одеваться.

— Осторожнее там, — встревожилась я, — близко не подходите, как будто вы мимо идете.

— Да куда уж осторожнее, итак из подвала не выходим почти, — успокоил меня муж. — Глянем и назад.

Я проводила их и стала ждать. Через полчаса они вернулись в приподнятом настроении и стали рассказывать, что в магазин приехала большая группа баптистов-волонтеров, которые делают там «пункт незламности», в котором будет интернет, раздача еды и воды.

— Попросили всех оповестить, что можно приходить туда, заряжать телефоны, греться и общаться, — делился со мной и соседями по подвалу муж.

— Даже беседы какие-то вести там собираются, — добавил Влад.

— Про Иисуса?

— Наверное, но зато интернет халявный! Теперь с Аней можно переписываться легко. У них там и «Старлинк» будет.

— Дай Бог им здоровья.

Люди быстро окрестили это место «пункт обогрева», чтобы не называть его так, как называли его волонтеры с Западной Украины. Все, кто жил поблизости в подвалах, стали приходить туда посидеть в интернете, согреть воду, погреться и даже подстричься. Хозяева были с нами всегда радушны и каждого встречали добром, как настоящие христиане. Мы регулярно ходили туда и получали от них гуманитарную помощь в виде воды и продуктов. Место было хорошим, если бы не периодические приезды туда более агрессивных волонтеров, которые постоянно агитировали нас выезжать в Украину, там было относительно безопасно. Вход в подвал располагался со стороны улицы и был хорошо защищен.

Несмотря на то, что «Вагнер» уже был на подступах к городу, украинская пропаганда все еще расхваливала «Фортецию Бахмут» и обещала перемолоть здесь все силы русских. Приходилось быть осторожными с просмотром новостей на русских каналах Телеграма, чтобы не попасть под проверку СБУ, которые внезапно могли приехать туда и устроить досмотр телефонов.

— Хочешь хохму про нашего соседа Борю? — со смехом спросил меня муж.

— А что с ним? Он же после инсульта еле ноги волочет? — удивилась я. — Так ото ж! Пришел сегодня в «пункт обогрева», и у него там приступ какой-то.

— Поплохело?

— Ну да. Прилег и, вроде как, сознание потерял! Все давай вокруг него бегать! Суета! Тут же украинские волонтеры начинают бегать и на украинской мове: «Що з ным? Що з ным?» А соседи говорят: «Плохо. У него инсульт был. Такая ситуация». Украинцы эти давай по рации вызывать кого-то. Говорят: «У нас человек без сознания, умирает! Срочно нужно в больницу его везти, в Константиновку!»

— Кого? Борьку? Он же самый главный сепар у нас! Из-за него и жена с дочкой тут сидят! Наотрез отказывается выезжать!

— Так в этом и прикол, — перебил меня муж, — они там пока бегали, помощь ему искали, он глаза открыл, услышал, что его хотят вывозить, и ожил! Воскрес, как Лазарь библейский.

— И что?

— Смотрю, он встал, тихо-тихо по стеночке и на выход.

— Ноги-то плохо ходят у него! — закивала я.

— Они кинулись, а Бори и след простыл!

— Вот баптисты обрадуются теперь, — засмеялся Влад, — воскрес брат.

— И куда он делся?

— Да куда? У себя сидит, прячется и ругается на них. Обвиняет, что похитить хотели.

В подвале с нами жили еще несколько семей, не считая брата Димы и тети моего мужа, его матери. У каждого было свое отдельное хозяйство, но по необходимости мы старались помогать друг другу. Мы собрали мангал, который стоял во дворе, и все имели возможность готовить на нем еду по очереди. Мы готовили еду одинокому мужчине, который жил по соседству и благосклонно принимал нашу помощь.

Рядом, в соседнем подвале, жила дружная компания из восьми человек, которые скооперировались и раньше других переехали в подвал. Они сразу перетащили туда из своих квартир все необходимое и жили сообща. Они не унывали и, наблюдая за ними, можно было подумать, что это группа туристов, которые выехали на пикник. Мы делились между собой информацией и старались поддерживать позитивное настроение, без которого было невозможно выживать в этих пещерных условиях.

Со временем наладилась обычная жизнь, насколько она могла быть «нормальной» в таких условиях. Я, по мере возможности, не забывала следить за собой, делала маникюр, стирала вещи и устраивала наш быт. Мы с мужем жили в отдельной комнате, а Влад занял комнату рядом. Подвал стал напоминать нормальное жилье с кроватью и аккуратно сложенными вещами. Но иногда, из-за нервной обстановки, мы с Юрой ругались по разным причинам, но тут же мирились и находили повод посмеяться и поговорить по душам. Постоянные обстрелы и экстремальные условия убрали из наших отношений все лишнее и наносное. Юра поддерживал меня и успокаивал, когда я впадала в тревогу и отчаяние, всячески заботился обо мне и Владе.

Мы постоянно уговаривали маму переехать к нам в подвал, но она все время ссылалась на неспособность спуститься вниз по крутой лестнице и, махая рукой, возвращалась в квартиру.

12. Фаберже. 1.1. Ранение и возвращение на передок

После того, как мы взяли первую двухэтажку, на подступах к которой меня ранило сбросом ВОГа, я сам себе оказал помощь и отказался от эвакуации. Но с каждым днем рана увеличивалась и гноилась. Это становилось все более заметно по тому, как я прихрамывал при ходьбе и перебежках.

— Фаберже, — позвал меня к себе Парижан, — Сапалер сказал оттянуть тебя в тыл, чтобы ногу лечить. Короче, нужно сходить на перевязку к Доктоку в пятиэтажку.

— Да ладно… — попытался отмазаться я, но он настаивал на своем решении, и я согласился.

Кое-как я доковылял до нашего ПВД и сдался медикам.

— Что с ногой? Показывай, — приказал Докток, надевая перчатки.

— Ерунда, — попытался схитрить я, чтобы не ехать в тыл, которого панически боялся, — царапина.

— Показывай!

Я снял кроссовки, которые носил вместо ботинок, чтобы было удобнее бегать, и задрал штанину.

— Нихера себе царапина! — выпал в осадок Докток. — Ты про сепсис слышал когда-нибудь? Ноги хочешь лишиться? — стал пугать меня он. — Сейчас рану обработаю, перемотаю, и поедешь на «Кедр».

— Может, тут как-то? — с лицом наивного юноши попросил я.

— Нет! — отрезал он. — Мне за тебя предъявят. Точно эвакуация!

Докток стал обрабатывать рану, параллельно читая мне лекцию о необходимости заботы о своем здоровье, что выглядело для меня немного непонятно, учитывая те условия, в которых нам приходилось жить и воевать.

— Что такое сепсис? — вопрошал он и тут же отвечал на поставленный самому себе вопрос: — Сепсис — это патологический процесс генерализованного воспаления в ответ на попадание в организм инфекций разной природы. Вот ты думаешь: «Аа! Легкое ранение. Само заживет!», а бактерии и инфекция уже проникли в твой организм и распространились по нему, вследствие этого твоя защита, иммунитет, уже хер справляется. Ты вроде еще бегаешь и даже не подозреваешь о надвигающейся катастрофе, а бактерии уже пошли в мощный накат на твои позиции и кое-где уже прорвали их… — как реальному дурачку, стал объяснять мне Докток опасность моего положения. — Тем более тут. Силы организма итак в дефиците, а ты им дополнительную нагрузку создаешь.

— Понял, понял… — кивал я головой.

— Резкая слабость, головокружение, бессилие, отсутствие аппетита, тошнота, рвота, нарушения сна, головная боль, проблемы с памятью, тахикардия, пониженное артериальное давление, лихорадка, повышенная или пониженная температура тела, одышка, хрипы в легких есть? — глядя на меня, строго спросил Докток.

— Ой-ой-ой… Я таких слов-то даже не знаю.

— Короче! Неделю полечишься, и, если все хорошо, то вернешься.

— Как скажете, доктор, — бессильно кивнул я.

— А осколок где? Что-то я его не чувствую при пальпации…

— Так я его сразу вытащил. Кровищи было! — вспомнил я операцию, которую произвел сам себе. — Он торчал. Маленький такой. Я его раз — и выдернул! Сам все обработал и замотал.

— Ясно. Распиздяй! — поставил мне диагноз Докток. — Осколок удалил, а там внутри полно вторички. Антигенов. Вот у тебя все и загнило.

Меня и еще несколько трехсотых погрузили в дырчик и отвезли как белых людей к медикам в тыл. Поселили нас в «Хогвартсе», на нашей позиции в Клиновом, и оттуда я ежедневно, днем и вечером, ходил на процедуры на «Кедр». Мне ставили капельницы, обрабатывали рану и делали перевязки. Было не напряжно, но очень скучно. Помимо этого, у меня развилась фобия, и я постоянно боялся прилетов «Хаймерса» по этой школе. Спать было тревожно, ночами я тупил в потолок и прислушивался к звукам. Едва я закрывал глаза, как мне мерещились хохлы с хищными рожами, которые целились в школу и мечтали накрыть нас всем скопом.

— Ребята, можно мне уже назад на передок? — каждый день с надеждой спрашивал я, боясь новой бессонной ночи в школе.

— Пока рано, — отвечал мне местный доктор с большими волосатыми руками. — Пару дней — и поедешь. Странный ты, Фаберже. Многим за счастье тут поваляться, а ты на передок рвешься.

— Там спокойнее. И все понятно, — пытался объяснить я элементарные для меня вещи. — Я там все знаю и контролирую ситуацию. А тут у вас… Ничего непонятно.

Наконец, по прошествии трех дней, мне дали добро на возвращение. Я счастливый выбежал из медчасти и вместе с Обидой уехал в Зайцево.

Там я зашел к Гонгу отметиться и пробить свою дальнейшую судьбу.

— Что, куда хочешь? — склонив набок голову, глядел на меня с интересом Гонг.

— Обратно, к пацанам.

— Ну, иди-иди. Там трехэтажку как раз складывают.

— А чо такое? — заинтересовался я.

— Не чо, а что. У нас там теперь и «Корд» стоит, и снайпера наши работают, и гранатометчики. Поэтому и складывают.

— Это не страшно. Мы там нормально окопались. Такие блиндажи там построили шикарные: и печки, и нары — все есть. В доме еще и вниз окопались — бетон продолбили.

— Молодцы! Вы у меня лучшие, — тепло сказал Гонг.

— Пойду тогда?

— Давай, — улыбнулся мне Гонг своей хитроватой улыбкой. — Обида тебя подкинет. У нас теперь дорога до самой пятиэтажки пробита.

— О! Цивилизация!

— Да и к школе нет-нет за трехсотыми подскакивают, — подтвердил Обида. — Чуть продвинемся еще, я с пятерки в школу переберусь, чтобы эвакуации бегать было ближе. Подвал там хороший. Свой «Кедр» там сделаем. Чтоб все на уровне.

Мы вышли с ним на улицу, и я решил попробовать исполнить свою детскую мечту.

— Обида, а можно я не в машине поеду, а в кузове твоего Патриота? Всю жизнь мечтал, чтобы вот так, как в фильмах американских, ехать в кузове и стрелять!

— Давай, ковбой! Стреляй! — улыбнулся он. — Как раз к копачам надо заехать, которые окопы копают. Они спят там постоянно, бездари. Заодно и разбудишь их, — воодушевился он. — Только вверх стреляй, а то еще убьешь кого-то. Они итак там перепуганные.

Обида мне нравился. Он был настоящим бойцом и хозяйственным мужиком. Увидев мою форму и кроссовки, он тут же залез в кузов машины и выдал мне все, что было нужно.

— Ты что, дурак, что ли? Где ботинки?

— Я их не ношу. Они сколько весят? Они тяжелее меня!

— Зима на дворе. Надевай давай. Это турецкие — легкие и теплые.

Ботинки и правда были легкие, как пушинки, и очень теплые. Обида стоял и наблюдал, как я переоделся, и по его глазам было видно, что ему и правда было не наплевать на меня.

— А эти почему в старом? — кивнул я Обиде на пополнение, которое готовилось к переброске на передок.

— Бережливые, — ухмыльнулся Обида. — Им тут всем новую форму выдавали весенне-осеннюю: «мультикамки», курточки, ботинки теплые; никто ничего не надевает. Я их спрашиваю: «А вы почему в старой форме?» А они мне: «Для передка бережем!» Балбесы.

— Это точно, — кивнул Обида. — Бекешу только форму выдал, он радовался, шо пижон. Первый прилет, и он весь с ног до головы в грязи, как крот. Матерился на хохлов, я таких матов с рождения не слышал.

Я сел в кузов, и пока мы ехали, палил во все стороны из автомата и представлял, что я террорист из боевика. При этом я чувствовал детский восторг, сравнимый с переживаниями, которые у меня вызывали наши фанатские выезды, когда можно было орать и фанить на трибунах или драться толпа на толпу после матча.

Копачи, как и предполагал Обида, знатно пересрали и стали выходить по рации на Гонга.

— Гонг — Копачам?! Гонг — Копачам?! По нам ебулят! По нам ебулят!

— Прячьтесь, раз ебулят! — злился на них Гонг.

Я помог Обиде быстро разгрузить все, что он им привез, и мы рванули дальше. Доехав с ним до пятиэтажки, я выпулился из кузова, душевно попрощался с ним и побежал к своим на ДК. Это было мое первое возвращение из тыла после долгой отлучки на передке, и пока я бежал, тело и мозг вспомнили все навыки и повадки, которые были нужны здесь. Я всем своим нутром чувствовал, что здесь безопаснее, чем в Клиновом, что тут точно по нам не прилетит ничего крупнее сто двадцатой мины. Ощущение контроля над ситуацией вновь вернулось ко мне, и внутри стало легко и спокойно. «Здесь все зависит только от меня самого и случая… Но больше — от меня самого и моих инстинктов», — думал я, петляя между мусором и воронками от снарядов. Привычный шум войны — автоматная стрелкотня, звуки далеких и близких выходов и прилетов — успокаивающе действовали на психику. Я почувствовал, как адреналин вновь наполняет мое тело, смешанные чувства тревоги и бодрости давали мне ощущение легкого опьянения.

Не успел я разложить все и поздороваться с пацанами, как меня вызвал к себе Сапалер.

— Привет, Фаберже, — пожал он мне руку. — Тельник тут с тобой поговорить хочет, — он протянул мне рацию. — Говори, не бойся, она на запасном канале, не на общем.

— Фаберже, дружище! Привет! — услышал я знакомый голос. — Как ты?

— Нормально. Подлечили, братан. Только вот вернулся.

— Ну и отлично… Слушай, мы тут с Иваном договорились, он не против, чтобы ты ко мне перешел на школу.

— Блин, я как-то тут с Сапалером всю дорогу… — я посмотрел на Ивана. — Пацанов бросать… — замялся я.

— Ну, Серег, понимаешь, ты же мне близкий. Мне нужно, чтобы рядом были те, на кого я могу положиться. Я набираю свой состав, потому что сейчас самые жесткие бои начнутся за высотки, — стал прикатывать меня Тельник. — А мне сейчас молодняк напихают, с кем я воевать буду? А у вас там командиров своих полно.

— Ладно, если Сапалер не против, — посмотрел я на Ивана. — Давай к тебе.

— Вот и отлично! Отлежишься у меня пару дней, отдохнешь, — обрадовался Тельник. — Группу тебе соберем, командиром станешь.

— Хорошо. Как стемнеет, прибегу к тебе, братан, — уже веселее закончил я. — Вари чай давай.

Я отдал рацию Сапалеру, он молчал.

— Я пошел? — не понимая, что мне теперь делать, растерялся я.

— Да, собирайся. В принципе, можешь и сейчас до пятиэтажки добежать, а оттуда уже к ним на школу. Кросту привет. Я его пару дней назад только туда отправил.

— Спасибо, Иван, — пожал я ему руку. — Как-никак… тут все мое начиналось. И первый штурм этот, и второй.

— Увидимся, — кивнул мне Сапалер, и я пошел за своими вещами.

13. Цахил. 1.5. Медпункт в четырехэтажке

Обида всегда придерживался очень простого правила: «Медики должны быть как можно ближе к передку». Благодаря этому, нами было спасено огромное количество жизней. Как только наши под командованием Тельника взяли школу, нас тут же перекинули на четырехэтажку вместе с группой Стахана. И для усиления дали три группы десантников из 106-й дивизии ВДВ. Это были нормальные парни, мобилизованные на Кузбассе. В основном из Новокузнецка и Кемерово.

Им запрещалось участвовать в боевых действиях, но разрешалось работать на подносе БК и всего остального. Из-за невозможности получить свой собственный боевой опыт, они часто расспрашивали нас о том, что там происходит. Эти группы были свежими и только присоединились к нам.

— Это смешная ситуация, пацаны, — улыбнулся я, когда они первый раз попросили рассказать, что происходит на передке, куда их не пускали.

— Почему?

— Независимо от того, что вы не участвуете в самих штурмах, до противника метров сто пятьдесят. Вы бегаете как эвакуация по самому что ни на есть передку! Уж куда ближе! Некоторые дальше Зайцево не бывают… Это семь километров отсюда и, поверьте, они считают, что воюют на передке.

— Действительно, прикол, — заржали они, и самый бойкий из них все же продолжил: — Ну, тебе что, жалко, Цахил? Работы пока нет. Кофе мы заварили. Расскажи, что тут было?

— Да особо-то и рассказывать вроде нечего, — задумался я.

— Нам же воевать еще и воевать, — грустно сказал Рыжий, который возглавлял одну из групп мобиков. — Нам все полезно будет, да и время убьем.

— Ладно… — согласился я, не зная, с чего начать, и начал с захода в Опытное. — И пары месяцев не прошло, как мы сюда после Иванграда зашли… Группа, с которой я зашел, почти всястерлась. В основном триста. В штурме, и чтобы без ранения, это вообще никак, — чуть-чуть припугнул их я. — Мы сначала на ангарах были. Там, конечно, бардак был. А потом Гонг, замкомвзвода наш, прислал Обиду и Доктока. Мы с ними быстро переехали с ангаров на пятиэтажку.

— А почему? — как любопытный ребенок спросил крупный и высокий боец.

— Стало понятно, что эвакуация должна быть как можно ближе к месту ранения, чтобы быстро помощь оказывать, — пожал я плечами, объясняя им то, что для меня давно стало само собой разумеющимся. — Докток, Обида, я, — мы втроем, получается, двинулись вперед до пятиэтажки и начали располагаться, — стал я втягиваться в рассказ и восстанавливать цепь событий последних месяцев. — Ван Дамма сначала оставили на ангаре. А потом перетянули в пятиэтажку, потому что он на ангаре не справлялся с работой. Просто не справлялся. Туда отправили пацана с эвакуации, Линю.

— А пятиэтажка-то чем хуже этого подвала, в котором мы сейчас? Там вроде нормально.

— Место под работу было, мягко говоря, неудобное по медицинской части. Но как часть логистической цепочки — отличное! Площадочку под

— Цахил, да откуда в тебе силы-то? — оценивающе глянул на меня Рыжий. — Ты же тощий, как медведь после спячки.

— На это не смотри, — уверенно ответил я. — Мне людей крутить, вертеть — по барабану, сколько они весят. Плюс я уже не один работал в этот момент — Докток был.

— Он всегда такой строгий? — шепотом спросил голубоглазый боец с красивыми славянскими чертами лица.

— Да. Но это так. Маска. Если на это внимание не обращать, с ним легко можно поладить. Я тогда смотрел на него, слушал, что он говорит и думал: «Ладно, чем больше я из тебя информации выведаю полезной, тем мне будет проще и лучше в будущем».

— А откуда он взялся у вас? Он же настоящий врач.

— Я не знаю точно, почему он появился: то ли его как в ссылку сюда сослали, то ли еще что.

— Он конторский?

— Да. У него жетон интересный — серии «Б». Я таких жетонов, если честно, не видал. Насколько я понимаю, это именно для врачей, специалистов тыловых, которые подписали контракт, изначально будучи медиками. Он же сам по себе является кардиохирургом! Серьезный человек!

— Ясно… — с уважением в голосе потянул Рыжий. — Поэтому он такой важный.

— Да. Наглости не занимать этому товарищу, — усмехнулся я, вспоминая нашу первую встречу с ним в Иванграде. — Но мне с ним удобно: во-первых, дополнительная информация, которой я не знал… Во-вторых, раз он хирург-кардиолог, то образованный человек и очень много чего понимает.

— Повезло, значит, вам.

— Мне только в плюс. Парни продвигаются. Уже ДК взяли. В сельсовет забежали. То есть продвинулись уже прям… Я смотрю карту, понимаю, как они продвигаются, вижу, где эвакуация, понимаю, что уже становится неудобно. И Обида говорит, что надо, по-хорошему, дальше продвинуться, точку менять и идти вперед, чтобы было удобно. Я такой думаю: «Отлично! И я того же мнения». Докток же уперся: «Здесь только!»

— С гонором он, значит, товарищ…

— Да, — вспомнил я серьезную заточку Доктока. — И вот я с ним трехсотыми занимался. Что не знаю, у него учусь. Плюс двухсотыми: описывал причину смерти, журнальчик вел. То есть абсолютно все проходили через нас. У кого какие ранения описывалось, журнал велся.

— Можешь подробно описать? Вот приносят раненого, и что дальше? — подвинулся ближе Рыжий.

— Тебе зачем?

— Может, я медиком всю жизнь быть хотел. Врачом.

— Ага… А потом тебя укусил вэдэвэшник, и ты стал им? — подколол я его. — Ладно… — откашлялся я. — Сначала есть такая штука как «сортировка раненых». Есть легкораненый… Если он сам себе помощь не оказал в первые десять минут, то он сам себе ее оказать не сможет. Его нужно привести в чувство.

— А как легкораненого отличить, допустим, от среднего? Или тяжелого?

— Когда идет большой поток, тот, кто орет больше всех, тот легкораненый. По одной простой причине — у него есть силы орать. Тяжелораненый, как правило, мычит или молчит — у него нету сил, он не шевелится. Среднераненый еще как-то может реагировать, причем адекватно — видно, что ему плохо.

— Интересно!

— Например… Был такой человек, позывной Самса. Прибегает в ангар, а у него простреленный бицепс просто. Он орет как резаный. Рядом сидит другой боец, у которого пробито легкое в двух местах, так что насквозь видно. Он сидит и молчит. А этот Самса орет, как тварь последняя. Хотя он себя до этого зарекомендовал, что дерзкий такой, и стрелок хороший. Ну, это до ранения… Я смотрю, с него кровь особо не бежит. Этот молчит. Спрашиваю его: «Что с тобой?» Он говорит: «Ничего, нормально». Я говорю: «Тогда я Самсу сначала обработаю». Смотрю, бицепс простреленный. Просто по мясу. Не задето ни крупных кровеносных сосудов, ни сухожилий, ничего вообще — просто мясо.

— Навылет?

— Да. Херня ранение.

Подхожу к этому парняге — мужичок в возрасте был — его мотаю, подкалываю «Гентамицином», «Этамзилатом». Первый, грубо говоря, антибиотик простенький, быстренький, второй — кровоостанавливающий, гемостатик. Его можно по вене, можно внутримышечно, чтобы кровь быстрей сворачивалась. Я его подкалываю, заклеиваю, говорю: «Ходу! Срочная эвакуация!» Этот же Самса орет и орет. Я ему говорю: «Слышь! Свой рот закрой!» Но пока леща не дал ему, он не заткнулся. Он вопит и вопит: «Я без руки остался!» Я там пятое, я там десятое и прочее…

— Психоз такой?

— Да. Перепугался от вида простреленной руки. В общем, если орут — это обычно легкораненые. У них паника.

— Так… — глаза Рыжего уперлись в меня.

— Среднераненый: да, тяжело, да, больно, но спокойно очень. Они не могут орать физически. Они могут говорить, они находятся в сознании. Тяжелораненые — они прям тяжелые, — я оглядел лица десантников, которые слушали меня очень внимательно. — Так вот, среди большого количества нужно выделить легкораненых, к ним подойти быстро: на тебе бинт, замотай, или заклей. На обезбол, вколи сам и сюда подходи. Или подойти, хорошенького леща дать, чтобы он в себя пришел, чтобы психоз ушел; и его подтягиваешь с собой. В большинстве случаев они просто начинают помогать. Далее подходишь к средним. То есть по пути к среднераненым легкораненого пытаешься выдернуть вот так.

— То есть важно их в себя привести просто?

— Да. А первостепенная помощь оказывается среднераненым. После этого только — тяжелораненым. Почему? Потому что за тяжелого, когда берешься, то не факт, что получится вытянуть, если много народу. То есть задача — как можно больше сделать полезного. Если он тяжелый, то он потенциально двести. Если я буду оказывать помощь тяжелораненому, это займет много времени. Средний превратится в тяжелого, а легкий в среднего. Среднего всегда можно вытащить, а тяжелого — нет. Вот такая логика. И ничего с этим не поделаешь.

— Это же какая серьезная ответственность на медике… — округлил глаза Рыжий.

— Ну это, если идут потоком. Как тогда, в начале, на ангары человек сорок притащили сразу. А в основном… Во-первых, идет информация, что группа на подходе. Подготавливаешь рюкзак специальный медицинский, распаковываешь. Там идут комплекты кровоостанавливающие, антибиотики, жгуты, турникеты, тампонады, капельницы к кровезаменителю — весь спектр медицинский.

— И ты во всем разбираешься? — присвистнул славянин.

— Конечно, — удивился я тупому вопросу. — Кровезаменитель двух видов: если большая потеря крови, литр одного влил, потом другого литр.

— Когда вдвоем, так вообще, наверное, легко?

— Полегче, конечно, — кивнул я. — Сначала срезается одежда… Все тело прощупывается, поскольку осколки же множественные, надо все просмотреть. Мало того, что просмотреть, еще руками обязательно прощупать. Соответственно, всегда в перчатках: мало ли какая гадость, мало ли, что подцепил. Самому, главное, не заразиться ничем.

— Я читал, что изначально перчатки и маски врачи стали одевать, чтобы, наоборот, не внести в рану заразу, — сумничал Рыжий.

— Хер знает, — пожал я плечами. — В общем, осматриваешь. Задеты артерии, жгут наложенный, смотришь время, что к чему: обезбольчик, «Гентамицин». Обезболы разные абсолютно: от обычного «Кетонала» до наркотических средств. «Димедрол», бывает, подкалываю, противошоковое. «Трамадол» всегда был с собой. Много всего. Если надо усилить обезболивающий эффект от наркотического, подмешивается жидкий парацетамол туда же. Он идет как усилитель процесса.

— Бустер?

— Да-да. Наркотические вещества усиливаются парацетамолом, — я стал читать им лекцию и сам увлекся процессом. — Дальше расслабляется жгут или турникет — смотрим интенсивность кровотечения. Если несерьезное кровотечение, ничего страшного. Если артерия подтекает, жгут обратно зажимается. Используется тампонада. Это специальный бинт, пропитанный гемостатическим материалом. Он туда забивается, создает давление и тем самым останавливается кровотечение. Потом сверху заматывается это дело ИПП. Если это дело на ноге, и человек может идти, то сверху заматывается эластичным бинтом, если речь идет о старых ИПП. Если речь о свежих, которые сами эластичные, то вообще все прекрасно.

— Допустим, о руке речь идет? — спросил Рыжий и машинально погладил свою руку.

— Если попадание в руку, там вообще все просто… Почему эластичные? Мышцы сокращаются, поэтому бинт сверху наматывается, чтобы ничего не слетело. Максимально от турникетов и жгутов старались уходить. Но не всегда получалось… В общем так, — устало закончил я.

— Круто! Спасибо тебе, Цахил, — протянул мне руку Рыжий, и вслед за ним это сделали все.

— Цахил, — окликнул меня Обида, зайдя в подвал, — там группа трехсотого несет. Пошли, ты будешь нужен.

— До встречи, Цахил! — попрощались со мной десантники, и я последовал за Обидой.

— Кстати! — вспомнил я. — У нас послезавтра занятия по медицине тут. Приходите, кто хочет.

— Отлично! — обрадовался Рыжий. — Обязательно приду!

С Обидой у меня сложились хорошие отношения еще с Иванграда, когда он там командовал группой, которая шла по правой стороне, пока их не прижали в подвале одного дома, где они чуть не сгорели. Один из пацанов там сгорел заживо, и мне после пришлось забирать то, что от него осталось. Я вспоминал это, идя за Обидой и смотря ему в спину. От парняги осталась часть плеч, часть таза и хребтина. Я сначала подумал, что это мертвая собака. Голову я так и не нашел, конечностей тоже. Закинул его в пакет и отнес к Гудвину.

Мы с Обидой пришли в нашу операционную и стали ждать группу эвакуации, с которой должны были привести трехсотого.

— Ты как? — с выражением лица буддийского монаха спросил Обида.

— Пойдет, — лаконично ответил я.

— Хорошо.

— Согласен.

В соседнем помещении послышался шум, и в медицинскую комнату ввалился Пилламб. Это был борзый боец, который до «Вагнера» служил в разведке, и общение с ним, как я уже заметил, у всех начиналось с конфликта. Возможно, так он заявлял о себе, а может, поднимал свою самооценку, но то, что он вел себя со всеми нагло и панибратски, многих раздражало. Знал я его уже давно и поэтому привык к особенностям его характера и поведения.

— Смотри, Цахил! — показал он мне ногу, в которой застрял осколок.

— Давай ногу, — стал я рассматривать ранение и быстро понял, что ничего серьезного у него нет. — На эвакуацию. Осколки тут вытаскивать нельзя.

— Нет, я не пойду. Я отказываюсь! — в своей манере заявил он.

— А кто тебя спрашивать будет?

— Давай тут сделай что-нибудь, — нахмурив лоб, стал давить он.

Я спокойно вычистил рану, замотал ее и посмотрел ему в глаза.

— Все, фигачь на эвакуацию.

— Нет!

— Ты чего как ребенок? — устало посмотрел я на него. — Нога сгнить может. Сепсис опять-таки.

— На мне как на собаке все заживет!

— Ладно… Давай компромисс. Поставлю антибиотики, и будешь каждый день мне показывать ногу.

Пилламб согласился и пошкондыбал к своим. К этому моменту я уже привык к таким выебонам со стороны некоторых бойцов и делил легкораненых на три категории. Были бойцы, которые с радостью шли на эвакуацию даже при незначительной царапине. По их счастливым лицам было видно, что они уже мысленно в госпитале и очень рады подвернувшейся возможности оттянуться в тыл и провести там часть контракта. Были бойцы, которым было все равно, и они просто слушали медиков. Если бы я их после перевязки отправил обратно в штурм, они бы безропотно сделали это. Но были и такие идейные, как Пилламб, которым здесь было лучше, чем там. Тут они были заняты делом, их больше всего пугала скука и бессмысленность прозябания в тылу. Они были созданы для войны и, наверное, были бы рады, чтобы она длилась вечно, как в романе Оруэлла «1984». Бороться с ними было бессмысленно, и проще было дать им получить осложнение, чтобы им стало понятно, что перспектива умереть от раны или потерять конечность хуже перспективы ничего не делать какое-то время. «Это у них что-то психическое…» — подумал я, глядя, как победивший меня и судьбу Пилламб выходит из кабинета.

Количество штурмовых групп с каждой неделей увеличивалось, и к середине января стало ясно, что нам нужно больше обученных основам оказания помощи санинструкторов. В пятиэтажке мы организовали школу, в которой обучались бойцы из штурмовых групп. Между штурмами мы выдергивали сюда по одному человеку и обучали их оказанию первой медицинской помощи. Часть из них училась на медиков еще раньше, а часть почти ничего не знала. Докток и я объясняли им азы оказания помощи, учили пользоваться медициной и как мотать людей.

Сюда же мы подтягивали группы эвакуации, которым доверялись медикаменты, чтобы они могли работать на месте; обучали их, чем и как пользоваться в случае разных ранений. На это потребовалось какое-то время, но в результате мы смогли наладить эту работу. Каждому из

В итоге нам удалось сковырнуть Доктока и перебраться еще ближе к школе и двухэтажкам, за которые шли бои. Нас перевели на четырехэтажку, где командиром был Стахан. С нашей стороны в ней была пробита стена со входом на первый этаж и в подвал, где мы и расположились. Оборудовали кабинет, поставили холодильник и печку «сирийку», чтобы было тепло работать. Настоящий вход в подвал был со стороны школы и простреливался украинцами. К тому же группы, которые брали четырехэтажку, заминировали ту часть подвала, поэтому туда мы и не совались. Тут же рядом с нами была база групп эвакуации и большой склад медикаментов, которые я перенес вместе с полочками сюда.

Наши группы стали продвигаться справа от школы по частнику и штурмовать двухэтажки. Пошел большой поток раненых. Мы с Доктоком едва успевали их принимать и обрабатывать.

Этот день тоже начался с нескольких трехсотых, которых притащили из школы. Сначала принесли тяжелого, у него было несколько пулевых ранений в живот. Я обработал его и, подколов кровоостанавливающее, поставил капельницу. Он, как большинство тяжелых, молчал и периодически смотрел мне в глаза, ища в них ответа, но я не знал того, что его волновало, и, естественно, всячески старался поддержать его улыбкой. Так в полной тишине я закончил перевязку.

— У тебя есть все шансы выжить, — напоследок сказал я и увидел в его глазах надежду и благодарность.

Влив в него литр кровезаменителя, я передал бойца другой группе эвакуации, которая потащила его в тыл. После него пошел беспрерывный поток раненых, и я по привычке вошел в режим медицинского робота, который принимал раненого, бегло оценивал его состояние, принимал решение, что делать, и почти автоматически оказывал помощь. Поток с двух направлений был беспрерывным.

— Давай следующего, — скомандовал я бойцам, и они занесли в комнату еще одного орущего бойца.

— Ааа! — орал он. — Больно! Очень больно!

— Братик, нормально все будет, успокойся. Сейчас тебя подлатаем! — спокойно сказал я, щелкнув пальцами у его лица.

— Да! — выдохнул он и успокоился.

Я удивился такой реакции, увидев, как расслабились его мышцы. Все дальнейшие манипуляции я проделывал в полной тишине, время от времени поглядывая, не отключился ли он.

— Не переживай. Все с тобой нормально будет, — решил я поддержать его.

— Я знаю, — спокойно ответил он.

— Откуда?

— Так я же уже не первый раз триста. Я тебя узнал. Я к тебе уже третий раз попадаю!

— Вот и отлично.

— Прошлый раз ты мне осколок вытащил и все так замотал, что в госпитале сказали: «Зря разматывали. Тут все идеально». И вообще сказали: «С ранеными из РВ хлопот меньше». Так что, я как тебя узнал, понял, что мне повезло.

Мы продолжали работать в подвале четырехэтажки, а наверху наши ребята помогали огнем штурмовикам. Отсюда двигались и наши штурмовые группы, и группы эвакуации. Наш дом стал большой перевалочной базой, через которую шло снабжение и пути в обе стороны.

14. Парижан. 1.8. Последние двухэтажки

Немного освоившись, мы все вместе стали обустраиваться в своей двухэтажке и расчищать ее с северной стороны. Основная точка обороны хохлов с севера находилась от нас в восьмидесяти метрах и была обозначена на карте «К-1». Это был хорошо сложенный коттедж с толстыми стенами, возле которого они и копошились. За коттеджем находился частник и Артемовское шоссе, а за ним заправка «Параллель», возле которой рубилась трешка. Мы сделали пулеметные гнезда для Глуми на севере и северо-западе, чтобы он мог менять позиции, и основательно забаррикадировали западную сторону, выходящую в сторону заправки. Я назначил Множителя отвечать за это направление, и он контролировал частично разрушенные гаражи, в которых, как мы предполагали, могли быть точки наблюдения хохлов, и частный сектор с коттеджем. Между гаражами были вырыты окопы, в которых находились шмурдяки укропов, но мы пока не могли их забрать, как и тело Альдерги.

Впереди нас, торцом к нашему дому, стояла следующая двушка, занятая группой Вивата. Там на фишке был Юра Сыч, а южную сторону контролировал Фаберже, пока его не оттянули в тыл по ранению. Бойцов было мало, и я попросил у Сапалера подкрепления. Единственной существенной опасностью для нас был второй этаж, который горел и мог обвалиться. Плиты сверху просели, и мы старались не находиться в зале.

Периодически я вспоминал Никитоса и размышлял, мог ли я спасти его или не подвергать опасности. Но всякий раз приходил к заключению, что погиб он из-за своей оплошности, забыв закинуть в пролом гранаты.

Мы договорились с Иваном, что он оттянет нас на пару дней, чтобы мы могли выспаться после штурма и отдохнуть. В ожидании отдыха первые сутки я просто контролировал наши фишки и думал, что еще можно улучшить на позиции. Собрал в одно место все имеющиеся БК, трофеи и немного расслабился. Среди трофеев были прикольные польские трубы, с которыми мы еще не работали, и я решил при первой удобной возможности опробовать их в деле.

Было непривычно находиться в роли командира группы, но я понимал, что заслужил это право своей инициативой и способностью быстро принимать решения в бою. Было жаль, что Крепленый что-то не поделил с Сапалером и был отправлен к Гонгу на разборки, да там и остался.

— Пацаны, на днях отдохнем. Нужно крепануться и не спать крепко еще денек, — поддерживал я бойцов в первую ночь.

— Да не ссы. Все хорошо, — кивали мне Множитель и Глуми. — Домик крепкий.

— В общем так, — решил я, — если увидите любое движение, сразу стреляйте! Я не боюсь, что наши позиции спалят, нам лучше гасить всех, чтобы к нам не лезли.

— Без базара!

Я разобрал рюкзак и перебрал свои вещи, которые всегда держал под рукой. Тут был набор футболок, я их часто менял, чтобы не ходить в мокрых от пота вещах и не заболеть, как Иван. Тут были легкие кроссовки,

Мы стащили к себе все ковры и одеяла, которые нашли, и обшили ими стены, чтобы максимально погасить тепловой след и утеплить помещение. Выбрав для себя ванную, которая была максимально безопасным местом, я устроил там штаб.

Утром пришел Иван и внимательно осмотрел нашу позицию, пройдя по всему этажу.

— Ты теперь самостоятельный командир, Парижан. Можешь делать тут все, как хочешь, — глядя на меня своим проникновенным взглядом начал Сапалер. — Но тут лучше сразу вырыть блиндажи, чтобы вам было где прятаться.

— Можно, конечно, но мы тыловая позиция и, уверен, долго тут не застрянем. Главное, что север и северо-запад укрепили.

— Смотри сам… — отстраненно заметил он. — В общем, давайте, на пару дней в тыл, а там видно будет.

На нашу позицию завели зеленых из 106-ой дивизии ВДВ, а мы оттянулись на ДК и там перемешались с основной группой десантников под командованием Капрала. Им, как обычно, было интересно узнать события минувшего штурма, и за ночь мы по очереди пересказывали их несколько раз. Каждый из нас делал это по-своему, и мне казалось, что они говорят о других штурмах, в которых я не участвовал. Рассказывая о событиях, каждый выделял свою часть и делал ее основной, поэтому создавалось впечатление, что все были командирами и практически в одно лицо захватили двушку. Ребята с удовольствием слушали наши байки и были рады, что мы живы и здоровы. Все угощали нас ништяками и обнимали как ближайших родственников. Так, за шутками и рассказами, на расслабоне попивая кофе и угощая всех трофеями, мы просидели всю ночь. Больше всех из десантников я сблизился с Пашей, который был командиром одной из их групп.

— Паша… Хочу сделать тебе подарок, — начал я, заметив, как он смотрит на мой трофейный нож. — Ножи просто так не дарят. Дай хоть рубль или какую-то другую херню.

— Хорошо! — обрадовался он и принес банку тушенки и две шоколадки. — Держи!

Мне было приятно сделать ему подарок. Паша был бодрый и веселый и очень переживал, что его не пускают воевать, что он постоянно сидит на закрепе в тылу.

— Ты завалил хоть кого-то?

— Попал по одному. Весь рожок ему по ногам выпустил. А одного убил этим самым ножом.

— Да ладно?! — достал он нож и, держа его как меч короля Артура, переспросил. — Прямо им?

— Да. Так что нож у тебя непростой.

— Братан! — крепко пожал он мне руку. — Теперь буду беречь его, как… Как самурай катану! Это очень дорогой подарок. Спасибо!

Сутки мы спали, а остаток нашего двухдневного отдыха провели в беседах, воспоминаниях о тех, кто был двести и триста, и разговорах о бытовых мелочах, оружии; делились новостями и слухами.

С одной стороны, мне было тут спокойно, с другой — очень хотелось вернуться с моей группой назад, чтобы побыть командиром и повоевать.

— Давай, я тебе Око дам? Он давно воюет и опытный, — предложил Сапалер.

— Вань, дай мне лучше Вилладжа. Он мой близкий, а Око пусть уже тут у вас.

— Да Вилладж еле ходит. У него же ноги перебиты.

— Пройдут. Просто опухли. Я с ним говорил. Он согласен.

— Хорошо. Давай так, — согласился Сапалер, понимая, что значат для нас, зеков, семейники из одного лагеря. — И Сальника с Труе.

Следующие семь дней мы наводили порядок и продолжали укреплять нашу двухэтажную Брестскую крепость. Воспринимая этот полуразрушенный дом как свое новое пристанище, мы убрали все, что нам мешало жить и облагородили все пригодные помещения. Все сплошь завесили коврами и одеялами и даже на бойницы сделали пологи. Вилладж очень хорошо мыслил технически и сделал нам из газовых печек обыкновенные буржуйки, которые давали достаточно тепла для приготовления пищи и просушки вещей.

Мы заминировали подходы с северной стороны и очистили проходы в сторону Вивата и на юг, к Сапалеру. Несмотря на то, что двушка Балора стояла в двадцати метрах от нас и мы могли легко перекрикиваться с ребятами через окна, перебегать к ним было так же опасно, как и раньше. Снайпера не дремали и могли в любой момент снять любого из нас. Они старались стрелять даже рикошетом, целясь под углом в стену бойницы. Поэтому, чтобы попасть к Балору, приходилось проделывать путь через позиции на ДК и торговом центре.

На следующий день мы с Вилладжем стали разбираться с польскими трубами, пытаясь по картинкам на них понять, что с ними делать и насколько они опасны. Когда мы стали прикрывать группу под командованием Эпика, которую послали с двушки Вивата штурмовать коттедж, мы решили попробовать их в деле.

— Ну что? Стрельнешь? — спросил я у Вилли.

— Давай попробую. А куда лучше?

— В посадку, по хохлятским блиндажам, откуда по пацанам стреляют, или по частнику, где коттедж.

Мы забрались с ним на второй этаж, и, как только штурмовая группа заняла позицию для броска, я первым выстрелил из РПГ и выбежал из квартиры в подъезд, зная, что польский гранатомет дает мощную реактивную струю.

— Давай польскую! — заорал я Вилладжу, оглохнув от своего выстрела.

В глубине квартиры раздался оглушительный взрыв, взрывной волной в коридор вынесло огромное количество мусора и пыли. Железная дверь с шумом распахнулась и звонко впечаталась в бетонную стену. Из этого мусорного тумана появился обалдевший Вилладж с покрасневшей щекой.

— Бля, братан… Что это было? — спросил я.

— Труба польская. Там выхлоп просто снес всю стенку сзади. Гипсокартон просто снесло. А дом, в который стрелял, сложило! Это просто адская труба!

— А со щекой у тебя что?

— Обожгло. Нагревается сильно. Я как выстрелил, просто на жопу сел от отдачи! Где вторая труба? — тут же спросил Вилли и протянул руку.

Забрав у меня вторую трубу, он забежал обратно в квартиру и произвел еще один выстрел. На этот раз отдачей ему повредило кисть, потому что он забыл согнуть в локте руку при выстреле.

— Теперь ты в трех местах поврежден, — подшутил я над ним.

— Да пофиг! Главное, пацаны в коттедж заскочили.

Коттедж оказался пустым и удобным для обороны. Группа Эпика быстро закрепилась в нем, и мы теперь могли выйти на мародерку в близлежащие гаражи и забрать тело Альдерги.

Весь частник был перекопан окопами. В тех, что были за гаражами, мы нашли много рюкзаков,

На войне вступают в силу другие законы — законы выживания и жесткой необходимости. Если ты не залезешь в этот сарай первым, туда полезет кто-то другой и заберет все, что помогло бы тебе выжить. Война, она, конечно, и про честь с доблестью, но когда на улице минус, а горючее и все остальное тащить далеко, да и небезопасно, то захваченная добыча может спасти жизнь. «На мой взгляд все было логично и укладывалось в причинно-следственную связь. Если я захватил этот дом, то все, что поможет мне воевать и двигаться дальше, включая святое — трофеи противника, — это уже не мародерка, а ресурс, — размышлял я, осматривая гаражи вместе с Мавериком. — Вместо того чтобы тащить группам эвакуации все это на передок, подвергая себя смертельному риску, я беру это здесь. Там, где это уже никому не нужно и никому не пригодится. Я не граблю — я перебираю останки чужой жизни, чтобы из них собрать себе еще один день. Когда вокруг все развалено, уже нет понятий «свое-чужое», а есть только «нужное и ненужное», — продолжал размышлять я, уговаривая себя в необходимости своих действий.

В одном из гаражей я нашел практически целый мотоблок, при помощи которого можно было подвозить к передку БК, эвакуировать трехсотых и погибших. Пацаны из группы эвакуации поблагодарили меня и утащили его на пятиэтажку к Обиде.

Насобирав разных железных деталей, мы с Вилли стали экспериментировать с морковками, к которым привязывали скотчем саморезы, болты, ложки, гайки и другой мелкий железный лом. Сделав десяток таких усиленных морковок, я обычно забирался на второй этаж и одну за другой выстреливал их в сторону окопов противника на северо-западе или долбил хохлов во рву за заправкой. За неделю, что простояли на своей двухэтажке, мы с пацанами облазили все гаражи и нашли там кучу всего, что могло нам пригодиться.

Перед захваченными нами домами в Опытном оставалось несколько зданий, в которых еще сидели хохлы, и вся подпитка их прижатого к открытке подразделения шла через частник. Я иногда видел, как в сумерках и темноте мелькали фонари, и стал вычислять время и день ротации противника. Я сидел и пас передвижение их групп эвакуации и подноса в свою слабенькую «Фортуну» и ждал прихода Вивата и Юнайтина, с которыми нам нужно было идти к Абреку на совещание командиров. Мне было прикольно чувствовать себя старшим и решать серьезные вопросы. Все было как на лагере, когда я участвовал в движухе, но тут сама цель движухи была важнее и глобальнее. Там мы боролись против власти за свое выживание, а тут мы боролись за выживание себя и своей страны.

— Парижан! — окликнул меня Вилладж, стоявший на фишке. — Смотри, вон там… Фонари мелькают. Хохлы, видимо, к углу своих домов ползут.

— Ротация? Или просто подвоз?

— Не знаю, но там их человек восемь точно есть.

Я вышел на Наркомана, который руководил артой, и на Резиду с Блекмилком, сидевших на АГС, и навел их на эту группу.

— Давай, пока они не свалили! — торопил я их.

— Не ссы, Париж! Все будет чики-пуки!

Наркоман не подвел. Сначала прилетело достаточно точно три пристрелочных, а после коррекции он накрыл всю группу тяжеляком, убив и покалечив большую часть группы подвоза. После залпа у хохлов стали взрываться ящики с БК.

— Отлично положили! — радостно кричал я в трубку. — Вторичная детонация началась. Пока курим. Ждем, когда к ним эвакуацию пришлют, вытаскивать их.

— Жестокий ты, Парижан, — включился в наши переговоры Флир.

— Я не жестокий. Просто война. Тут правила другие. Они бы нас тоже хер пожалели.

Как только Вилладж и я заметили мелькающие в темноте фонари и тепловые сигналы в ночнике, я тут же оповестил всех, и ребята накидали им туда еще из крупного калибра и АГС. По одной из групп стал стрелять Изер и довольно успешно убил нескольких вэсэушников. Потеряв еще одну группу эвакуации, хохлы стали очень осторожными и больше никого не присылали.

Пока я координировал эту движуху, ко мне пришли пацаны, и мы вместе выдвинулись дальше, на совещание командиров групп, которое устроили Абрек с Флиром.

— Короче, план такой, — начал Флир, — первыми заходят косячники из ДРГ. Как только они занимают точку, подтягиваешься ты, — кивнул Флир в сторону Литагора, у того была своя особая группа, которую он отдельно тренировал в Клиновом. — У косячников не будет рации, поэтому договорись с ними о каком-то знаке.

— Хорошо, — кивнул Литагор.

— То есть зачищаем все дома на этом пятаке до талого? — встрял Виват.

— Именно. Наша задача выбить оттуда всех хохлов до единого. Чтобы оттуда уже штурмовать частник справа и вот эти большие дома «Ешки».

— А где у нас Парижан? — громко крикнул Флир, и я от неожиданности напрягся и стал лихорадочно думать: «Где я накосячил, и кто на меня пожаловался?»

— Вот! Посмотрите на героя! Сегодня, судя по перехватам, обнаружил и навел на хохлов тяжеляков, и в результате хохлы потеряли около двадцати человек. Молодец, Парижан! — сжал он мне мою руку. — Держи. «Книжка» тебе новая, трофейная! Со всеми координатами и нанесенными туда окопами и минными заграждениями.

— Спасибо, — выдавил я из себя.

— Ты, Парижан, идешь на 11-ю позицию к Маркьяту, а как только заберут 14-ю позицию, зайдешь туда следом за группой Литагора и там закрепишься. Это будет твоей позицией после того, как Литагор оттянется на ротацию.

На следующее утро группа ДРГ под командованием Шумихи, в которую отправляли бойцов, нарушивших кодекс компании, пошла вперед, чтобы искупить свою вину. Вместе с группами Литагора и Маверика они один за другим заняли все дома в этой части Опытного. Только в одном доме им оказали вялое сопротивление, а остальные дома оказались покинутыми. Вэсэушники не стали дожидаться, когда их окончательно отрежут от Бахмута, и заблаговременно ночью оттянулись назад. Единственным, кто погиб в этой операции, был хороший боец Танай. Снайпер попал ему в шею, когда он с группой передвигался между домами.

Пять домов, занятые нами, стояли торцами к Бахмуту, строго с юга на север, а два дома своими боковыми сторонами смотрели на частник и позиции украинцев на западе. Перед нами с севера открывалось огромное пустое пространство, за которым возвышалось несколько многоэтажек. Справа начинался бесконечный частник, который тянулся до дамбы и уходил за горизонт в самом Бахмуте.

После совещания мы немного пообщались с Юнайтином и

— Привет, Саня! — услышал я знакомый голос. — Как вы тут? — по-братски обнял меня Крепленый.

— Привет, брат! — обрадовался я ему, надеясь, что он мне поможет наладить контакт со своими семейниками по лагерю, с которыми у меня были напряженные отношения. Сальник и Труе, которые брали Иванград вместе с Гонгом, считая себя ветеранами, частенько препирались со мной и грозились пожаловаться Гонгу, что я не соответствую званию командира группы. — Ты куда тогда пропал?

— Бля! Меня тут кидали туда-сюда. И, главное, я не в тыл прошусь, а мне палки в колеса втыкают.

— Так что было-то?

— Пришел я к Сапалеру и давай предлагать им заштурмить этот коттедж. Который вот был у нас под окнами. Ну-у очень мне хотелось попасть туда, — стал эмоционально рассказывать Крепленый суть рамса с Сапалером. — Гонг, значит, дает добро, а Сапалер давай свои пять копеек вставлять. Ну… Ты меня знаешь?

— Знаю, — подтвердил я.

— Если со мной по-людски, то и я по-людски, а если нет, то я тоже могу бычку врубить! — развел он руками. — Короче! Конкретно я зарамсил там с ним. Стал автоматом целить… Он меня к Гонгу отправил.

— И что батя?

— Да что? Выслушал… Все понял, что я просто горячий. Неделю я у него там остывал… Он же меня знает, что я не балабол, не пятисотый. Я воевать хочу. А потом к Тельнику на школу отправил, — опять развел он руками. — Сижу там в подвале, никуда не посылают. Скукотища полная, братан.

— Понимаю, — улыбнулся я. — Мне самому не в масть булки мять.

— И вот узнаю, что вы тут уже впереди. Сальник, Труе! Коля и Вован! Мы же семейники. С одного лагеря краснодарского! — эмоционально продолжил Крепленый. — Говорю этому Тельнику: «Давай, отправляй меня до парней. Там мои пацаны, я вместе с ними воевал, буду с ними двигаться. Я на передний край хочу». Он начинает моросить. Тоже свою командирскую херню пропихивать. Кашник, чтоб ты понимал, а пытается со мной рамсить. Я тоже начинаю качели устраивать! За словом в карман не лезу, не молчу. Некоторые хавают херню всякую… Я никогда не хаваю! — отрезал Крепленый. — Всегда высказываю.

— И как решился рамс? — стало мне интересно, как Крепленый с таким характером выкруживает свое.

— В итоге, приходит старший направления с моей зоны. Флир! Тельник ему и говорит: «Так и так. У меня, типа, парень терпилит. Выебывается и не хочет у меня на позиции сидеть». Я Флиру и объясняю: «Слушай, братец, ты меня знаешь… Что по зоне, что на войне, у меня никаких косяков нет. Зачем мне тут сидеть, когда я воевать на передке хочу? Отправляй меня к Парижану на позицию!» Ну и Флир-то меня знает. Отправил: «Базара нет, Саня. Иди, конечно», — он замолчал на секунду и продолжил, перепрыгнув на другую тему: — А вы что тут?

— Выдвигаться сейчас будем. Подматываем шмотки. Так что, давай, включайся. Нас на 14-ю позицию, на первую линию, перебрасывают. Там дом такой, торцом к Бахмуту стоит.

— Значит, пока меня не было десять дней, наш дом из передового превратился в глубокий тыл… Ясно.

Мы собрали все свои БК и вещи и стали передвигаться вперед через позицию Юнайтина, где я встретился со своим другом Мишей Фрюмером.

— Привет, Дикий! — обрадовался он мне, окликнув меня по зоновскому погонялу. — Рад, что ты жив.

— Привет, Мишаня! — затопила меня волна радости от того, что я встретил одного из немногих оставшихся в живых приятелей по прошлой жизни.

Он пригласил меня попить кофе и поделиться новостями, и мы с ним посидели и повспоминали старые времена, которые отсюда, из этой полуразобранной двухэтажки, казались очень далекими и черно-белыми, как старые пожелтевшие фотографии. Время на войне приобретало новые свойства и было напрямую завязано на эмоциях. То, что сопровождалось сильными переживаниями, приятными или нет, тут же запоминалось и вытесняло то, что было обыденным и скучным. Мозг фиксировал и запоминал в цветной барельефной картине те эпизоды, которые были сопряжены со смертельной опасностью, а то, что не грозило выживанию, уходило на второй план или отправлялось в совсем дальний уголок памяти. Интенсивность переживаний за очень короткий период сжимала время и делала его густым и физически осязаемым. Из-за перенасыщенности моментами, которые несли угрозу жизни, из-за событий, связанных с ежедневными потерями, ранениями и необходимостью рисковать жизнью, время сжималось в тугую пружину. Если мы когда-то садились разговаривать о происходящем, это грозило расправиться с нами и разорвать нахлынувшими эмоциями. Именно поэтому общение с Мишей было о прошлом, когда жизнь была неспешной и шла по размеренному лагерному распорядку.

— Парижан — Флиру? Ты где застрял? Тебя ждут на 14-й позиции.

— В процессе продвижения! — быстро ответил я. — Идем через Юнайтина. Тормознулись немного, пока арта хохлячья работает.

Мы добежали до позиции Маркьята, которая находилась в соседнем доме, и я выглянул из подъезда. Напротив, в подъезде того дома, который был нам нужен, стоял боец из группы Литагора и махал нам рукой.

— Парижан, давай! Перебегайте сюда.

— Арта работает, — заорал я ему в ответ. — Куда тут перебегать? Погоди немного.

Не успел я закончить фразу, как в его дом прилетело что-то большое и мощное и снесло фасад на подъезде, засыпав вход в подвал и подъезд, в который мы должны были забежать. Следом прилетел еще один снаряд, но не разорвался, залетев вглубь дома на уровне второго этажа.

— Танк, похоже, — крикнул мне в ухо Множитель. — У них снаряды натовские бракованные. Часто не разрываются.

— И слава Богу! — перекрестился Вазуза. — Если бы они все у них взрывались, уже бы половины в живых не было.

Мы выждали еще пять минут и по три человека перебежали в наш новый домик. В подъезде оказывали помощь бойцу, махавшему нам рукой, посеченному вторичкой в лицо и руки.

— Что с ним? — спросил я Литагора, который встречал меня.

— Херня. Мелкие осколочные, — махнул он рукой. — Короче… Дом зачищен. Внизу есть небольшой подвал. С улицы заходить в подъезды нет смысла, по дому двигайтесь. Потому что снайпера работают.

— Хорошо, брат, — пожал я ему руку, и Литагор со своими ушел туда, откуда пришли мы.

Я вышел на связь с Флиром, доложил о перегруппировке и получил подтверждение о необходимости быстро подготовить позицию для обороны. И хотя с момента нашего захода в Иванград и Опытное хохлы не предпринимали никаких крупных наступательных действий, мы всегда были готовы к их контратакам на захваченные позиции.

15. Констебль. 1.0. Переезд в пятиэтажку

По договоренности с замком РВ Гонгом,

— Привет, братва. Есть хотите? — радушно стал предлагать он разные ништяки.

— Не откажемся, — ответил я и посмотрел на суровое лицо Баса, который недолюбливал Ван Дамма. — Да, Серега?

— Угу…

Мы быстро перекусили и пошли осматривать крыло, которое нам выделили под проживание.

— Давайте я вам все покажу, — предложил Ван Дамм.

— Да мы сами, — ответил Бас. — Я тут уже все видел. Покажу, что нужно.

— Спасибо за еду, — кивнул я Ван Дамму. — Я, если что, к тебе еще подойду.

— Я с Обидой говорил, тут у них и медики сидели, и эвакуация, — сразу стал показывать мне помещение Бас.

Мы с ним прикинули, кто и где будет располагаться и как лучше разместить наше хозяйство. Мне ничего не пришлось придумывать, потому что Серега уже давно все наметил, уже собрал все на ангарах, как я понял, и был готов к переезду хоть сейчас.

— Добро, — осталось только согласиться мне. — Переезжаем.

За несколько дней мы перебрались в подвал пятиэтажки и зажили привычной жизнью, которая сложилась еще на ангарах. В общении с РВ не возникало никаких проблем, было ощущение, что мы давние соседи по лестничной клетке или односельчане, живущие через забор в частном секторе. Взаимодействие было налажено давно, началось оно, когда я сидел в Клиновом у связистов РВ и слушал по рации, как они штурмуют здание торгового центра.

Тогда я был растерян и даже напуган предстоящими боями и своей новой должностью командира. Я не знал обстановки, не понимал, в каких условиях мы будем воевать, и как в реальном бою поведут себя кашники, которых мне предстояло возглавить. Я надеялся, что полученные в лагере подготовки навыки и костяк, который мне удалось сколотить, сыграют свою роль, но одно дело игра в войну, а другое — реальный бой с его взрывами, смертями и всем тем, о чем я пока не имел никакого представления. Сидя в узле связи и слушая переговоры Абрека с Гонгом и другими группами, я чувствовал себя маленьким неуверенным мальчиком, который пришел к взрослым дядям, хотя многие из них были младше меня. Из-за тревоги и адреналина, который распирал меня изнутри, самое лучшее, что я мог делать в тот момент, это молча слушать и запоминать, как ведется работа в современной войне.

Дальше наше подразделение передали двум хорошо экипированным проводникам, которые повели нас ближе к передку. Для меня они были такие же «дядьки», которых я слушал и выполнял их команды. Они довели нас до позиции «Шкера» и передали двум другим проводникам, с которыми мы попали под первый обстрел минометами и ВОГами, сброшенными с птичек… Я был сильно дезориентирован, и только благодаря слаженности и быстрым действиям, мы не понесли никаких потерь. Потом был заход на позиции, мощный накат со стороны украинцев и обстрел из танка, в результате чего выбыло пятьдесят процентов моей группы. Именно тогда стали складываться первые пазлы того, как нужно воевать и на что обращать внимание. Появилась структура, и начался процесс внутреннего взросления в условиях боевых действий. Неуверенность сменилась пониманием и надеждой, что мы не хуже соседей справляемся с боевой задачей. Во многом мне помог здоровый похуизм, который дал возможность немного расслабиться и отпустить тотальный контроль, который рождал сильное напряжение. «Как будет, так будет! Делай, что должен, а Бог вывезет!» — думал я в то время. И эта внутренняя стратегия сработала.

В то время, когда я знакомился с РВшниками на ангарах и представлялся командиром третьего взвода, я еще чувствовал себя недостойным такого высокого звания самозванцем. Но, общаясь с ними, я понял, что они такие же, как я, ребята, которые находятся в равных со мной условиях, так же учатся и рождаются, как командиры в бою. Мне стало немного легче, но ощущение нашего неравенства по опыту еще сохранялось. На ангарах я познакомился с Ван Даммом, матерым, разбитным, говорящим на фене кашником, и молодым пацаном Флиром. Флир был в трофейной экипировке, добытой им в бою, и с навороченным автоматом, обвешанным модными приспособлениями. Рядом с ним у меня возникло такое же чувство несостоятельности, какое у меня было в четырнадцать лет, когда мне довелось тренироваться в одном зале с юношеской сборной по борьбе.

— Привет! Я Флир, зам Абрека.

— Констебль. Командир передка третьего взвода, — с достоинством кивнул я.

— Как у вас дела? — как к давнему знакомому, попросту обратился ко мне Флир.

— Воюем потихоньку, — осторожно ответил я.

— Ништяк! — улыбнулся он. — Мы тоже воюем. Ладно, у меня тут дела. Рад знакомству, — протянул он мне руку.

— Взаимно, — пожал я ее.

Тогда я все время сравнивал их и нас. И мне казалось, что у них, в отличие от нас, все классно налажено и идет легко и непринужденно. Их командир Гонг постоянно поддерживал их и относился к ним по-отечески, в отличие от стиля командования, существовавшего в нашем взводе. Наш командир поддерживал нас в исключительных случаях, больше я слышал от него жесткие подбадривания и солдатские приказы. Мне казалось, что мое внутреннее напряжение вылезает наружу, и я создаю впечатление напряженного и напуганного человека, пытающегося изо всех сил сохранить маску уверенности на лице.

После у нас пошли первые победы, благодаря им и тому, что вокруг стал образовываться костяк из пацанов, на которых можно положиться, уверенности в нас и в самом себе у меня стало больше. Наш командир взвода дал команду взаимодействовать с командиром ближайшего к нам укрепа разведчиков. Так я познакомился с Иваном Сапалером.

— Привет! — поприветствовал меня высокий боец с рыжей бородой в обычном российском бронике без каких-либо трофейных наворотов. — Я Сапалер. Гонг сказал, чтобы я через вас заходил на точку.

— Привет! Давай попробуем. Что от нас нужно?

Общение между нами сложилось сразу. Изначально я встретил его по одежке и подумал, что он просто рядовой командир штурмовой группы, но, пообщавшись, я почувствовал, что Иван умный и думающий человек, с которым будет легко и просто взаимодействовать. Он был простым и, внимательно выслушав мои идеи, поделился своими мыслями без лишних понтов, что для меня всегда было ценно в личном контакте с человеком.

— Думаю, вам лучше на рассвете заходить, когда тепловизоры не работают, — предложил я свой план, —

— Да. Я тоже так думал сделать. Сейчас группу пришлю, которая заходить будет. Пусть у вас посидят денек и осмотрятся.

— Хорошо. Я своего зама попрошу их сориентировать.

В общении с Иваном я впервые ощутил, что разговариваю с командиром РВ на равных, и у меня исчезла эта внутренняя неуверенность в своих силах и наших возможностях. После его ухода я понял, что перестал себя чувствовать молодым лейтенантом из советского фильма «Аты-баты, шли солдаты…», что закалился и возмужал в боях первых месяцев. В дальнейшем мы с ним периодически пересекались, и всякий раз это общение давало мне поддержку и энергию. Иван был для меня той отдушиной, которая наполняла меня интеллектуально и духовно. И хотя его манера говорить медленно и витиевато иногда утомляла меня, привыкшего думать и говорить быстро и конкретно, но всякий раз, вступая с ним в диалог, я получал истинное умственное удовольствие от наших тем, выходивших за рамки обычных разговоров.

С тех пор, как мы переехали с нашим хозяйством в подвал пятиэтажки, мы с Иваном стали видеться чаще. Он был прикомандирован к группе министерских спэшлов, с которыми передвигался по передку, имея возможность в дни отдыха забежать к нам попить кофе и поговорить о разном. В первую очередь, мы, конечно, обменивались военной информацией и делились друг с другом успехами и неудачами подразделений в боевых действиях, параллельно проговаривая свои переживания и идеи. Общение с Сапалером всегда имело для меня лечебный эффект, и мысленно я сравнивал это с психотерапевтической работой. Как и на терапевтической группе, мы делились радостями и наболевшим и получали друг от друга обратную связь в виде размышлений и переживаний.

— Я своим бойцам все время говорю: «Нечего делать — копай! Делай что-то! Но, лучше, копай! И тебе полезно, и другим окопы пригодятся», — уверенно и твердо делился я с ним своими идеями.

— Нас тоже после первого лагеря перевезли в другое место, чтобы мы копали оборонительные сооружения, — стал рассказывать Сапалер про свои догадки по поводу земляных работ. — Я тогда еще подумал: «Наверное, такой большой поток народу, что нас нужно куда-то девать, и чтобы мы без дела не занимались ерундой, нам дали такую работу». Сейчас-то я понимаю, что, возможно, нас готовили в поле воевать. Учили грамотно окапываться, строить правильно линии обороны.

— Я думаю, что вы должны были и по полям идти. Если бы нас к вам не прислали, то сейчас на моем месте был бы ты, — улыбнулся я.

— А еще думал, что как просто в армии: лишь бы человек чем-то был занят. Но когда к нам приехал какой-то дядечка очень конкретный и стал рассказывать, как должны быть выкопаны окопы, почему так, для чего это — все объяснял досконально — я тогда понял, что какая-то херня происходит. Вроде на освобожденной территории, армия наступает… Какая может быть оборона? Но мы копали. Более того, у нас было распоряжение: эти позиции, которые мы выкопали, не оставлять. То есть там все время должны были находиться люди.

— Так никто не знал наверняка, попрет «Вагнер» или не потянет. Тем более с зеками.

— Возможно… Мы с моими пацанами Серегой и Сашкой очень много времени там проводили. И были не против, потому что нужно было въезжать в ситуацию. В принципе, нам без разницы было, где жить — в деревянном, неотапливаемом, без света бараке или в окопе, нормально вырытом. Я считал, что в окопе даже безопаснее. И я ходил, расставлял и проверял фишки. Как-то так получилось, что взял на себя командование, — продолжал рассказывать Иван, и я узнавал в его размышлениях свои мысли.

— Приучали вас к окопной жизни, значит. А мы с непривычки, конечно, хапнули. Вот вас и нужно было по полям пускать, а мы бы по городу, — опять заржал я.

— Да. Мы там провели дней двенадцать. Этот серьезный военный еще пару раз приезжал, поправлял нас и хвалил. В общем, дай мне участок земли, я тебе там могу укреп построить, если нужно, — уверенно сказал он.

— Да ладно. У вас с правой стороны, где Евмар двигается, своих окопов хватает.

— Нас после отвезли в другой лагерь и там уже готовили две недели. Неделю холостили, неделю на полигоне. План обучения был рассчитан на три недели, но через две недели уже стали забирать пацанов. Тогда Попасную брали, по-моему… И я так понимаю, поэтому все сократилось. А мы остались доводить до автоматизма команды: «стрельба сидя», «стрельба стоя», «стрельба лежа», «перевернуться», «развернуться», «зарядить», «разрядить», «перезарядить», «ходить», «быстро окапываться». Тут же работа в тройках, — вспоминал Иван, и в его интонации чувствовалась досада, что забрали не их. — Но в основном обращение с БК и оружием. Всю неделю выезжали на полигон. Утром отчаливали, вечером возвращались. Постанова была такая: спать четыре часа, остальное время работать. Даже вечером, уже после темноты, когда нет основных занятий, мы не могли раздеваться и снимать обувь. В общем, отбой был в час. В пять вставали, начиналось опять обучение. Часов в семь-восемь — завтрак. Потом опять обучение. Приучали нас уже к пайкам. Ужинали чем-то наподобие горячей еды. Ну такое, что-то с чем-то.

— Мне проще, с одной стороны, было. Я на полигоне уже командиром был. Но, с другой стороны, ответственность. Как бы кто кого не подстрелил. Один у меня из гранатомета чуть полгруппы не задвухсотил, — вспомнил я случай с Грязнышом.

— У нас тоже была пара инцидентов, когда случайно была стрельба. Это как при массовой высадке десанта. Два процента потерь — это нормально. Соответственно, в такие моменты обучения, когда присутствуют боевые патроны, бывают случаи.

— Интересно! — оживился я. — И что там случилось?

— Первый случай — когда один инструктор что-то объяснял и отдал другому свой автомат. Он у него был не заряжен. И когда ему надо было показать, как заряжать или менять магазин, он попросил автомат обратно, а тот перепутал и отдал ему свой, который был заряжен.

— У ЧВКшников вообще всегда патрон в патроннике! Иначе это не ЧВКшник, — кивнул я.

— Вот он и отдал ему свой автомат. А тот показывает, вдруг — бац, стрельнул. Хорошо, что там все обошлось легко. И второй раз такая же примерно ситуация случилась. Без потерь, но разборки были серьезные. Но их инструкторами быть и не обучали; они бойцы, им нужно передать опыт. Они пришли воевать, а им сказали обучать зеков.

— Ну да. Это как грузчик приходит на работу, а ему говорят: «Иди с посетителями разговаривай!» — поддержал я

— Ну, это мелочи… Мне на полигоне нравилось! Полигон напоминал мне времена армии, где мне было хорошо и понятно. Когда выезжали на полигон, это было здорово! Там работали в тройках. Я, естественно, был с Серегой и Сашкой — с Зибелем и Робинсом. Мы в нашем взводе были самые взрослые: мне уже за сорок пять, Сашке сорок семь, а Серега вообще на десять лет меня старше, — с грустью и теплом вспомнил своих друзей Иван, и мне стало интересно, что с ними сейчас. — Но Серега был неимоверно сильный человек. Есть на Руси мужики — вроде не такие, что шкаф накачанный, просто высокий, рослый. Но он был неимоверной силы! И духом, и физически. Он такой настоящий русский богатырь. Мы даже когда окопы копали, он за двоих рыл. Когда он был рядом, мне было спокойно. Чуть что, я думал: Серега, Сашка — все здесь, и мне вообще все равно, что там и как.

— Да, — согласился я, — друзья здесь важны. Чтобы и поговорить с кем было, и помолчать, и коня выпить, — сказал я, отхлебывая чай.

— Но эти нюансы, неудобства — пфф! Сиди в тюрьме, если тебе неудобно! Неудобно! Лучше, чем в автозаке, по крайней мере! Чем хорош, например, бронежилет при транспортировке — тебя могут прижать, ужать, как угодно, ты можешь быть, где угодно, но тебя не спрессует дальше бронежилета и каски. Это такие плюсы! Там можно трамбоваться по полной! Вот, в автозаке, допустим, едешь. Могут прижать, и как-то стремно. А здесь пофигу. Просто напихали, как кильку в бочку — поехали! И всем пофигу. Броник тебя сберегает! Каска! Головой не ударишься, ничего не поломаешь. Броники у нас хорошие, каски хорошие.

— Ну, наш броник, конечно, крепкий, но неудобный. Вот на мне хохлячий. Я в нем подвижный и маневренный. В нашем так не побегаешь. И разгрузка удобная.

— А мне нравится мой бронежилет. И оружие у нас одно из самых лучших. Многие меняют наше на более легкое, более подвижное, я этого не делаю ни в коем случае, — с легкой иронией посмотрел он на меня, стараясь тонко подколоть. — Почему? Наш бронежилет выдерживает, я видел это собственными глазами на полигоне, два попадания с двухсот пятидесяти метров из снайперской винтовки в одно и то же место! — поднял он вверх указательный палец. — Это невероятный результат! Только со второго выстрела он дал трещину.

Иван выдержал многозначительную театральную паузу и продолжил свою рекламную кампанию:

— Второй момент. У нас есть боковинки, которые защищают бока. Знаю ситуации, когда людей с натовскими бронежилетами просто расплющивало, когда накрывала плита. При бомбежке, или когда танк отработал. А в нашем бронежилете, если не вынимали боковины, выживали. Потому что это — каркас! Поэтому даже не уговаривай, менять не буду.

— Ну а каска? — я взял и с легкостью подбросил в воздух свою безухую каску.

— Каски — да. Каски у нас не очень. Но свою каску я тоже менять не буду. Буду ходить в ней, как чухан. А почему?

— Почему?

— Потому что снайпера кругом у нас. Не знаю, как там у вас, но у нас нужно быть зачуханным и рацию прятать, чтобы никто не понял, что ты командир. Я когда к Гонгу присмотрелся, сразу все понял. Гонг тот еще разведчик…

— Ну, возможно, — нехотя согласился я, понимая, что выгляжу очень привлекательной мишенью для снайпера в своем мажорском натовском обмундировании.

— Это, — похлопал Иван себя обеими руками по бронику, — мое родное! Моя вторая кожа. Я вообще даже не помню, когда первый раз снял бронежилет. А надел я его двадцать первого сентября.

— Я тебя, Иван, услышал и даже частично согласен. Но я люблю комфорт, — с пафосом сказал я и достал длинную коричневую сигарету. — Угощайся, — протянул я ему пачку, — или ты только Беломорканал? Потому что он наш и не вредный?

— Сигаретку возьму, спасибо. А про броник… в натовском удобно и комфортно, базара нет. Но я, как человек верующий, тебе скажу, береженого Бог бережет. Даже малейшая оплошность может иметь в будущем очень серьезные последствия.

— Тут я с тобой тоже соглашусь, Иван. Умный ты человек.

— Просто жизненный опыт. Сначала девяностые, потом тюрьма и строгий, — замолчал он. — У нас учебка была на горе. Населенный пункт немножко ниже. Дорога на полигон шла с горы на гору. И стояла машина. Ее с горы было видно. Если фишку сечешь, по сторонам смотришь, то видно было эту машину. Мы говорили инструкторам: «Нас пасут». Зеки вообще чувствуют, когда пасут. Потому что в зоне тебя все время пасут. Просто надо понимать — кто пасет, как пасет, с какой целью пасет? Это у нас как бы выработано. И когда мы видели машину, было ясно, что неспроста. В итоге, когда мы уехали, там прилетело.

Иван был одним из немногих, с кем я мог быть тут самим собой и вываливать в разговорах все свои переживания, не боясь, что меня потом подтянут за разговоры. Он имел богатый духовный опыт и выполнял для меня роль духовника, которому я мог, как на исповеди, выложить все свои сомнения и переживания по поводу происходящего. Иван умел не только говорить, но и внимательно слушать и, что самое главное, понимать.

16. Абрек. 1.6. Награждение

— Абрек — Гонгу? — взволнованным голосом вышел на меня командир. — Срочно в штаб приезжай! Тебя тут командир отряда срочно к себе вызывает!

— А что случилось-то? Все же вроде охуенно?

— Не знаю, меня в курс командир не поставил.

— Принял… — быстро ответил я, подавляя волнение.

«Что случилось? В чем косяк? — распереживался я, и в голове сразу замелькали картинки, за которые я мог получить нагоняй. — Может, из-за того, что я сказал, что попал под обстрел, упал и сломал руку, хотя на самом деле просто наебнулся с мопеда? — вспомнил я свой самый страшный косяк. Мне было стремно сказать, что я, боевой командир, банально упал, как пацан с мопеда. — Вряд ли… Ладно, разберемся».

Я передал дела Флиру, который и так был в курсе всего происходящего.

— Справитесь тут без меня?

— Справимся, — с улыбкой ответил он. — Команда уже надежная. Командиры толковые. И Стахан, и Тельник, и слева пацаны. Да и Гонг рулит. Что тут может произойти?

— Сильно пацанами не рискуй. Вам Бахмут еще до конца брать. Включай голову, как любит говорить Гонг.

— Так я сам ничего делать не собираюсь.

Мы обнялись, я сел опять на свой мопед, благо, кисть работала и в гипсе, и помчался в Клиновое.

— Абрек?

— Да.

— Я — Хозяин, командир отряда, — протянул он руку.

— Ну и грязный ты, — оглядели они меня с ног до головы. — И вонючий.

— Так… — хотел я сказать что-то в свое оправдание, но командир перебил меня.

— Давай быстрее приводи себя в порядок и выдвигайся. Есть важная миссия! В Ростов поедешь!

— Зачем? — искренне удивился я.

— Нам дали квоту, сказали одного из вагнеров, самого достойного, к госнаграде представить. Сам Министр обороны будет награждать. А ты у нас первый из кашников во всем «Вагнере», кто стал командиром. Ты первый, кто зашел в Опытное. Ты двигался вперед. Мы вышли на Гонга, он сказал, что самый достойный — это Абрек.

— Ну ладно. Когда ехать?

— Сейчас. Вот сопровождающий, — он показал мне на одного из бойцов. — Он из службы безопасности. С тобой поедет. А что с рукой?

— Повредил… — чтобы ничего не объяснять, обтекаемо ответил я.

— Так даже красивее.

— Так у меня нет документов, ничего?

— СБ разберется. Там все как в «Вагнере», по-свойски. Салам на салам.

Я быстро ополоснулся, переоделся в нулевую форму, и через час мы уже мчались в Ростов. По приезде меня и других бойцов, представленных к наградам, поселили в воинской части и разместили по комнатам.

— Располагайся и давай… не подкачай, — с серьезным видом напутствовал меня наш эсбэшник.

— Да нормально все будет, — обнадежил я его и решил попытать счастье. — Слушай, мне до конца контракта полтора месяца осталось. Ты же понимаешь, я никуда не убегу?

— И? — напрягся он.

— Я черт знает сколько сидел. Потом воевал. Дай в город выйду? Хочешь, вместе с тобой пойдем, если не веришь?

— Ты что? Нет! Ни в коем случае! Я же за тебя головой отвечаю!

— Да ладно тебе. Награждение завтра. Пять часов, и я назад. Я бабу много лет не видел! — решил я надавить ему на мужское. — Отпусти.

— Я… Не могу, — выдавил он из себя. — Официально отпустить не могу.

— Нет так нет, — уловил я еле скрытый намек в его отказе.

— Ладно, — он протянул мне руку. — Завтра вечером за тобой приеду.

— Хорошо, — с безразличием в голосе ответил я. — До завтра.

Дождавшись, пока уедет мой провожатый, путем нехитрых манипуляций я вышел из части и вдохнул воздух свободы. Несмотря на облачность, погода в Ростове стояла прекрасная. С одной стороны, меня пьянила и удивляла мирная жизнь, спокойно прогуливающиеся мужчины, дети и женщины, а с другой — все время хотелось передвигаться пригнувшись и перебежками. Видя какое-то здание, мозг тут же отмечал возможные точки, в которых удобно было бы поставить пулемет или сделать снайперское гнездо. Где можно самым безопасным способом перебежать улицу, чтобы не попасть под огонь… «Не гони! Тут нет войны, и судя по людям, они как будто и не знают, что в нескольких сотнях километрах отсюда ежедневно идет большая кровопролитная бойня и гибнут мужчины, защищающие их мирную и спокойную жизнь. Ты не на войне! — остановил я себя. — Итак. Первая боевая задача — наладить связь и раздобыть денег. Вид у меня, конечно, еще тот — кавказская внешность и густая черная борода», — засомневался я в успехе операции и, подождав подходящего мужика, вдохнул воздух и пошел к нему.

— Уважаемый, можете помочь? — как можно вежливее обратился я к нему.

— Чем? — слегка напрягся он, видимо ожидая, что я попрошу денег.

— Можете позвонить моим родным? Потому что я только с передка и не располагаю ни деньгами, ни телефоном, — миролюбиво улыбнулся я.

— Хммм… — замялся он, и я увидел в его глазах борьбу недоверия к непонятному бородачу в камуфляже и желания верить моим словам. — Говорите телефон.

— Спасибо, брат. Очень выручишь!

Я быстро продиктовал номер отца, который знал наизусть, и стал по-армянски молиться, чтобы отец поднял трубку.

— Алло? Вы знаете, тут мужчина с бородой, говорит, что он ваш сын, и попросил меня связаться с вами…

Я мысленно представил, как на том конце провода удивился отец.

— Как вас зовут? — поднес он трубку к моему лицу.

— Пап, это я. Айк.

Я, как мог, объяснил отцу ситуацию, разглядывая, как разглаживается от умиления лицо мужика. Отец скинул ему денег на карту, и мы с ним сняли их в ближайшем банкомате.

— Спасибо за помощь, — пожал я ему руку.

— Вам спасибо, — с серьезным лицом кивнул он мне. — Я за вами… В смысле, за «Вагнером» слежу. Как там?

— По-разному, но мы их давим. И победим, — уверенно сказал я.

— Я Вам верю, — кивнул он и пошел дальше по своим мирным делам.

Я проводил его взглядом и двинулся в сторону улицы, где было больше всего народу. Мне хотелось пройти среди людей и почувствовать их беззаботность и спокойствие. Я купил себе симку и телефон и еще раз набрал родным. Прогуливаясь и разговаривая с ними, я увидел в витрине на манекене красивую рубашку и джинсы. Я остановился, минуту полюбовался ими, попрощался с родными и решительно зашел внутрь.

— Здравствуйте! Вам помочь? — любезно улыбнулась мне красивая молодая девушка, от чего я заволновался и, если бы не борода, стало бы видно, как я покраснел.

— Да я сам… Спасибо, — ответил я.

Выбрав хорошие цивильные вещи, я переоделся, сложил форму и ботинки в большой рюкзак, купленный тут же, полюбовался собой в зеркало и, поблагодарив девушку, вышел на улицу совсем другим человеком. «Хорошая девушка, — вспомнил я ее лицо и улыбку. — Нет. Хотел, но не буду. Столько сидел, ждал, и теперь разменяться на продажную любовь. Нет, — окончательно решил я не ездить ни к каким проституткам. — Если бы сейчас меня увидел наш эсбэшник, наверное, поседел бы от страха, думая, что я намылил лыжи, — улыбнулся я, представив эту картину. — Гулять так гулять! Только ресторан!» — вслух сказал я и направился к самому яркому заведению.

В ресторане я сел за столик с видом бизнесмена, который решил отужинать в гордом одиночестве. «Хороший понт — дороже денег, — вспомнил я пословицу. — Все-таки одежда многое значит в нашей жизни. Ну как бы на меня смотрели, если бы я сейчас был в своей форме? Точно бы не так, как на меня сейчас смотрит эта милая официантка, которой хочется говорить комплименты».

Я вспомнил дородных продавщиц из Попасной, куда неоднократно ездил, чтобы обменять трофейные гривны на рубли, а потом купить для пацанов фрукты, энергетики, сладкое и

Развернув меню и пробежавшись по названиям блюд, я понял, что я хочу съесть все. Я чувствовал себя падишахом, который может заказать и съесть буйвола, набитого перепелами с яблоками вперемешку с пловом. Глаза мои разбегались, а официантка терпеливо ждала, пока я тонул в океане еды и облизывался. Сам выбор еды уже был удовольствием.

— Вам помочь? — спросила она, видимо устав ждать.

— Секундочку… — остановил я ее, пролистывая меню до конца. — Несите торты!

— Какие? — слегка удивилась она.

— Все! Каждого по одному большому куску!

— У нас порции.

— Несите! — торжественно сказал я. — И еще кофе хорошего и чайник чаю.

Вел я себя нестандартно, судя по тому, как официантка, поглядывая на меня, хихикала и что-то шептала бармену. Неторопливо, наслаждаясь атмосферой, я съел все, что заказал, расплатился, оставил ей хорошие чаевые и выполз на улицу.

Вечерний Ростов окутывал свежестью и подсвечивал мою прогулку домашним и уютным светом окон, мельканием фар от машин и мерцанием уличных фонарей. Погуляв еще полчаса, я зашел в кафе, переоделся там в военную форму и превратился из бизнесмена в командира направления ЧВК «Вагнер» Абрека.

Вещи я занес в казарму и поставил возле своей койки. Мне хотелось забрать их с собой и сказать, что они прилагались к медали. Я даже подумал, что можно подарить их нашему эсбэшнику, который был со мной одной комплекции, но решил просто оставить их в казарме. Пусть их найдет какой-нибудь солдатик, заберет себе и будет счастлив.

Утром пришли специально обученные люди в красивой форме и стали всех осматривать на предмет пригодности к встрече с Министром обороны. Мы умылись и построились как на самый настоящий парад, в одну шеренгу, но не по стойке смирно. Руководил всем небольшого роста подполковник в сопровождении двух адъютантов. Он проходил вдоль строя и махал своими маленькими ручками.

— Так… Этого причесать! Этому китель подберите чуть больше. Рукава коротки.

Когда он поравнялся со мной, его брови поползли вверх, а рот открылся. Он смотрел на меня и, видимо, не мог поверить своим глазам. Я смотрел на него и не понимал, что выражает мимика его лица.

— Что? — с недоумением спросил я.

— Ты кто? Почему борода? Где форма? — засыпал он меня вопросами.

— Что нужно-то? Говори яснее.

Полкан поперхнулся и повернулся к сопровождающим.

— Переодеть и побрить! — рявкнул он, как будто подавая команду «фас!».

— Вы на приколе что ли? Бриться я не буду. Переодеваться тем более, — разозлился я.

Атмосфера наэлектризовалась и накалилась. Я глядел на них, а они рассматривали меня как какое-то удивительное насекомое, которое они сейчас могут прихлопнуть, и единственное, что их останавливало, это простое человеческое любопытство. Полкан поднял руку и зло зашептал.

— Ты на кого рот разеваешь? Ты кто такой?

— А ты на кого своими культяпками машешь? Иди нахер! — совсем расстроился я.

— Да я тебя! Я!

— На рифму нарываешься?

— Ты как разговариваешь? — продолжил он в своем обычном тоне, используя все свои командирские выражения.

— Слышь, полкан, иди нахер! Я — музыкант, я тебе не подчиняюсь. Вызывай моего командира.

— Ну ты у меня еще попляшешь! — стал запугивать меня подполковник.

Рядом стояли другие военнослужащие и сдержанно соблюдали нейтралитет. Подполковник надулся, что-то прошипел адъютантам и ушел. А меня вежливо попросили пройти к начальнику штаба. Я вошел в кабинет и увидел огромный стол, за которым сидел сухой, поджарый человек в звании полковника.

— Какие у тебя проблемы? — спокойным тоном сходу задал он вопрос.

— У меня нет проблем. Проблемы у вас! Вы что от меня хотите? Вы меня с окопов дернули, а мне туда завтра опять возвращаться.

— Почему ты небритый, как положено? — стали заходить мы на второй круг, и мне сразу стало скучно и кисло во рту.

— Я верующий человек. Мне религия не позволяет бриться, — стал я гнать пургу в ответ на глупый вопрос.

— Ты мусульманин?

— Я — язычник. Если побреюсь, то умру в бою.

— Ты же понимаешь, у меня приказ свыше: вы должны все по стандарту Министерства обороны быть в зеленой форме.

— Слушай, если я буду в мультикаме, ты получишь по шапке?

— Да, — кивнул полковник.

— А если я переоденусь — я получу по шапке! Как ты думаешь, чья шапка мне дороже? Твоя или моя?

— Я тебя понял, — грустно кивнул он и откинулся в кресле. — Не будешь переодеваться? — с надеждой спросил он и, встретившись со мной глазами, добавил. — Хотя бы бороду побрей!

— Вообще исключено! Максимум могу просто подравнять, чтобы более-менее аккуратной была.

— Ну ладно! Иди! — махнул он рукой, скривившись.

Выполняя обещание, я попросил зеркало, аккуратно подстриг бороду и через час вместе со всеми проследовал в зал, где мы стали ждать приезда Сергея Кужегетовича.

— Братан, ты прямо моджахед какой-то, — заржал морпех, стоявший рядом. — Не в обиду.

— Да нормально. Долго ждать будем?

— Не знаю.

Через полчаса в зал, в сопровождении генералов и других офицеров, вошел Министр обороны, генерал армии Сергей Кужегетович Шойгу, и мы приготовились к церемонии награждения. Но он явно не торопился нас награждать, а спокойно стоял в своем окружении и тоже ждал. В зале замелькали какие-то серьезные мужчины в костюмах и рассредоточились по помещению.

— Сейчас Владимир Владимирович приедет, — предположил я.

— Да не. Министр будет награждать, — возразил мне майор в красивом мундире с большим количеством орденских планок.

— Ну посмотри, он стоит в стороне, ждет кого-то. А кого еще Министр обороны может ждать? — парировал я. — Только Владимира Владимировича!

Не успел я договорить, как по залу пробежало едва заметное волнение, и вошел Верховный Главнокомандующий Вооруженными Силами Российской Федерации Владимир Владимирович Путин. Он вежливо поздоровался со всеми.

— Здравствуйте! — обвел он нас взглядом. — Давайте сейчас быстро наградим ребят и потом пообщаемся.

Нас стали вызывать к нему по очереди. Он поздравлял каждого лично, вручал награду и спокойно ждал следующего. Все проходило «в теплой и дружественной обстановке», как официально любят писать журналисты. Когда назвали мое имя и фамилию, я быстро подошел к Президенту, внутренне удивляясь происходящему: «Вот так поворот…»

— Поздравляю с получением Государственной награды, — просто сказал он и вручил мне медаль и именные часы.

— Служу России и ЧВК «Вагнер»! — четко отчеканил я.

Нас сфотографировали и он, улыбнувшись, спросил:

— Что с рукой?

— Ничего серьезного. Травмировался, — ответил я и решил рассказать, как все было на самом деле: — Ехал в штаб с передка. Попал под миномет. Упал и слегка повредил руку.

— До свадьбы заживет, — пошутил Владимир Владимирович. — Берегите себя.

— Спасибо.

Дальше была небольшая душевная личная

Не успел я выйти из зала, попрощавшись с другими офицерами и рядовыми, как ко мне незаметно подошел мой сопровождающий.

— Ну как?

— Нормально, — пожал я плечами. — Вот, медаль дали «За отвагу». И часы.

— Поздравляю! — пожал он мне руку и добавил: — Поехали. Путь неблизкий.

Мы сели в машину и понеслись обратно в сторону Бахмута. Я смотрел в окно на Ростов-папу и старался впитать в себя настроение мирного города, надеясь вернуться сюда через полтора месяца. Происходящее уже казалось мне чьей-то чужой историей, случайным свидетелем которой я оказался. Медаль висела на моей груди, а часы я сразу надел на руку. Выглядели они солидно.

По прибытии назад, все расспрашивали: «Как все прошло? Какой вблизи Владимир Владимирович?», рассматривали медаль и часы. Я чувствовал себя странно и повторил историю около десяти раз, всякий раз умалчивая о некоторых деталях, о которых не хотел рассказывать командирам.

— Вот что, Абрек… — серьезно сказал мне Гонг, когда я приехал в Зайцево. — Помнишь, когда ты меня раньше спрашивал «какой у нас план?», что я тебе всегда отвечал?

— Что ты тут, в Зайцево, чай пьешь и бублики кушаешь, а я на передке и могу сам принимать решения. Потому что мне там виднее. Но я не забывал советоваться с тобой.

— Правильно. А теперь давай и ты тут будешь, в Зайцево? Хватит тебе уже там воевать. Навоевался, — твердо сказал Гонг. — Будешь мне тут помогать. Должность я тебе найду.

— А кто там командовать ребятами будет? — опешил я.

— Да я там уже назначил. Старые наши бойцы из компании. Викинги, помнишь у вас были?

— Помню, — грустно ответил я, представляя, как я сижу в тылу и перебираю бумажки. — Ну ладно, — нехотя согласился я, — раз вы так решили.

— Вот и славно! Вот и хорошо! — обрадовался Гонг.

Через два дня я, используя благовидный повод передачи дел, надел свою броню с каской, взял автомат и быстро выдвинулся в Опытное. На месте выяснилось, что ребята были сильно недовольны новым командованием и очень ждали моего возвращения. Я вышел на Гонга, спокойно доложил сложившуюся обстановку и получил добро на то, чтобы до конца своего контракта оставаться на передке.

— Здесь, в Опытном, до самого крайнего дня, пока Абрек у нас, старший направления только Абрек. И неважно, сам он физически в Опытном или нет. Старший направления — Абрек. Всем ясно? — вышел на связь с группами Гонг.

— Да.

— Принято!

— Ясно.

— Плюс!

Заработали рации всех командиров групп и точек.

17. Парижан. 1.9. Крайняя позиция

Как и на предыдущей позиции мы стали обустраивать быт, предполагая, что тут мы можем подзадержаться надолго: стащили в южные, наиболее защищенные, комнаты диваны и матрасы и заварили чайку. Наш дом находился по адресу: Украинская улица, 4 и был зажат с двух сторон еще двумя такими же домами. Мне необходимо было разработать логистику подвоза и выноса. Самым простым путем было наладить пути сообщения с Маркьятом или пробить южный торец дома, чтобы можно было выходить к стоявшему сзади дому Маверика.

— Маркьят — Парижу? Как погода?

— Плохо. В такую погоду лучше сидеть дома, — ответил Маркьят.

«Значит, снайпера работают», — перевел я наш секретный сленг на русский. Если бы он сказал «классно», то это означало бы, что можно передвигаться и перепрыгивать из дома в дом.

— Ладно, пока сидим дома. Конец связи.

В моей группе было достаточное количество человек, чтобы расставить фишки в сторону севера и обследовать дом, который нам достался. В подвале обнаружилось множество кладовок, где жители хранили закатки и съестные припасы, и большая комната, по которой было видно, что тут раньше была тайная комната подростков.

— Смотри, Парижан! — подсветил мне Крепленый надпись на стене. — «Опасная зона! Взрослым не входить!»

— Везде все одно и то же… — улыбнулся я. — Хоть в Брянске, хоть в Бахмуте.

— А что это?

— Ты что, Санек, в детстве по подвалам не шкерился? Дети.

— Точно! Я уже и забыл, что это такое…

До украинских домов было триста метров, между которыми находилось открытое, ничем не застроенное, пространство. Понимая, что основная опасность может прийти только с севера, мы заминировали подходы противопехотными минами и оборудовали безопасные выходы с южной стороны. Забаррикадировав север, мы решили, что будем заходить туда только для работы по противнику, чтобы минимизировать наши потери. После этого стали пробивать в подвале переходы между подъездами. Стянув все свои вещи и БК в подвал под средним подъездом и оборудовав там печку, мы окончательно освоились на 14-ой точке.

Утром к нам пришел посыльный от Флира, потрепанного вида боец преклонного возраста, лет около пятидесяти, с позывным Планшет.

— Привет, Парижан.

— Здорово, дед. Ты чего пришел? — недоумевал я, для чего Флир прислал мне этого пенсионера.

— Так я за мопедом. Флир сказал прийти, наладить и отогнать в тыл. Им там он зачем-то нужен.

— Ясно, — кивнул я Планшету. — Но скутер мы оставляем себе.

— Эээ… Гонг сказал и ружья забрать у вас еще. Охотничьи, — с виноватым видом, как будто он отнимал у нас сокровенное, промычал он. — Две штуки.

— Это да. Я обещал подогнать Гонгу. Двустволка и нарезное одно.

Мы достали из полуподвала мопед и привязали к нему ружья, чтобы Планшету было удобнее. Там же, в подвале, находилась канистра с бензином. Дед довольно быстро осмотрел мотор и, что-то подкрутив и почистив свечи, завел его.

— Работает дырчик! — радостно заявил он, газуя.

— Осторожнее, смотри, старый.

— Сейчас прогрею и погоню.

Мы попрощались с Планшетом, и я пошел по своим делам внутрь дома.

Через час группа эвакуации привела к нам пополнение, которое мне давно обещали — пулеметчиков Зигу и Фенело.

— Братан, у вас там двухсотый валяется у подъезда, — с ходу заявил Зига. — Что за человек?

— Да ладно? — удивился я. — Кто?

Привыкнув к постоянному шуму войны: выстрелам, прилетам и взрывам, я давно не обращал внимание на эти звуки. И, по всей видимости, даже не слышал, как стреляли. Я аккуратно выглянул в окно кухни, которое выходило на подъезд, и увидел Планшета, лежащего в нелепой позе поверх мопеда. Глаза его были открыты, а изо рта текла кровь.

— Судя по крови изо рта, снайпер, — предположил я.

— Странно, что он по нам не стал стрелять, сука, когда мы бежали, — обрадованно процедил Фенело.

— Вот, дед… Погиб за мопед, — выглядывая через мое плечо, произнес молодой боец не из моей группы.

— Ага.

— Вы, бля, о чем? — напрягся я. — И, кто вы?

— Я — Сливки. А это Сасиген. Мы за мопедами пришли.

— Так Планшет же за ним пришел? — ничего не понимая, жопой почувствовал я что-то мутное.

— Дело было как? — начал Сливки. — Мы себе намутили мопед с Блондином, — кивнул он на своего напарника, — вообще у него позывной Сасиген, но я его Блондином зову, по зоновскому погонялу, — улыбнулся он.

— А Планшет при чем?

— Тут приходит чувак на эвакуацию, говорит: «Мы там в доме два мопеда нашли…» Я у Флира попросился сюда сбегать с Блондином, забрать их. А тут Планшет: «Я тоже хочу мопед! Один мой, один ваш». И, пока мы там собирались, Планшет уже сюда побежал.

— А мне сказал, что Флир его послал.

— А что он еще скажет? — грустно улыбнулся Блондин. — Это же Планшет. Он со строгого.

— Мы приходим на эту позицию, смотрим, он уже мотоцикл выкатывает. Мы ему говорим: «Давай поможем». Он говорит: «Давайте, шагайте дальше!» И стоит, мучается, не может его спустить по ступенькам. Мы стоим, смотрим на него. Он одуплился и заднюю врубил. Говорит: «Малолетки, помогите мотоцикл выкатить», — Сливки опять заулыбался. — Я самый младший во всем взводе, вот он меня малолеткой и называл.

— Да, для Планшета все малолетки. Ему лет-то за полтинник.

— Мы ему говорим: «Куда выкатить? На улицу? На открытку?» Он говорит: «Да». Мы ему говорим: «Гонишь, что ли? Давай мы тебе поможем его укатить. Пока ты будешь заводиться, по тебе могут и артиллерию навести». А он испугался, что мы у него мопед его отожмем, и не согласился.

По итогу, мы ему его выкатили, пошли второй мопед смотреть, но он бесполезным оказался — большой и без ключей. Назад выходим, а тут вы… И он…

— Как доставать будем? — спросил командир эвакуации.

Час мы пытались зацепить Планшета кошкой, чтобы подтащить поближе к выходу из подвала, но тот был грузным и зацепился за мопед броником. Отчаявшись это сделать, эвакуация решила забирать его на рывок. Мы выстрелили из ракетницы в землю, метрах в десяти от Планшета, чтобы ослепить снайпера, и кинули две дымовухи. Как только они разгорелись, один из бойцов из эвакуации подбежал к Планшету и затащил его в подвал. В последний момент, когда они уже загружали его в подвал, боец положил руку на бетонную плиту, и снайпер тут же попал ему в нее выше локтя. Уколов трофейный обезбол, я стал перетягивать ему руку.

Жизнь на позиции потекла размеренно-военная. По нам работала арта, минометы, птички скидывали ВОГи. Снайпер продолжал охотиться за нами и группами эвакуации, и мы с Фенело, бурятом, который в Чечне был снайпером, решили вычислить его. Я нашел длинную тонкую трубку и стал вставлять в нее сигареты, чтобы спровоцировать его на выстрелы. Мы долгое время не могли понять, где его позиция, но Фенело засек небольшой домик в частном секторе, откуда предположительно он щелкал по нам. Мы вышли на наших тяжей и развалили этот дом до основания. Судя по тому, что на какое-то время работа снайпера прекратилась, Фенело его вычислил.

То ли от сырости, то ли от переутомления и истощения нервной и защитной систем организма пацаны стали болеть. Это было похоже на КОВИД, который охватывал все тело и весь организм целиком. Все начиналось с бронхита и кашля, следом поднималась температура под сорок, и боец становился почти недееспособным. Я переживал, что в таком состоянии кто-то нестойкий словит глюк и наделает делов, как те бойцы, у которых не выдерживали нервы, и они совершали необдуманные поступки. Пару таких историй мне рассказали во время посиделок. Тело одного из таких пацанов нашли заминированным на самой крайней позиции, которую заняли Юнайтин и Виват. Пацан не выдержал напряжения и в одиночку пошел в накат на хохлов. Что им двигало, мы уже никогда не узнаем, но такие случаи происходили и со стороны украинцев, и с нашей. Другой боец, выжив после прилета мины, во время которого погиб весь его расчет, засунул гранату под броник и подорвал сам себя.

Больше всех в моей группе болел Крепленый. Как человек ответственный, он сразу переехал в отдельную комнатушку, чтобы не заразить нас, и утеплился вещами, которые нашел в доме, чтобы не сильно мерзнуть. Я старался его не трогать, пока он не придет в норму, и на какое-то время даже забыл, что он есть.

Мы сидели с Сальником и как обычно трепались за чаем о чем-то и ни о чем конкретном, когда в комнату вошел гражданский в пальто и старинной норковой шапке. Я инстинктивно схватился за автомат.

— Парижан, ты чего? — сказал гражданский знакомым голосом. — Это же я, Крепленый!

— Бля! Санек? А я уже хотел бежать пизды фишкарю выписывать, что пропустил сюда мирняк.

— Не-не! Это я.

— Тьфу, дурак! Что ж ты шубу-то нацепил?

— Холодно! Болею!

— Ладно, иди отдыхай.

Крепленый налил себе кипятку и шаркающей походкой пенсионера удалился в свои покои.

Хохлы, неожиданно для нас, больше обстреливали не северную сторону нашей позиции, а южную, которая была от них дальше. Хотя логика их действий была понятна. Через юг заходили наши группы подноса и эвакуации. За которыми те и охотились вместо того, чтобы попусту тратить БК, разрушая голые стены.

Мы по-прежнему в основном занимались обстрелом «Ешек». Бывали дни, когда мы выстреливали по ним десятки зарядов РПГ, усиленных пластидом и мелким железным мусором. Это приводило к контузиям, и, порой, отстреляв несколько десятков гранат, я начинал блевать. Вместе со мной работал Ваня, с позывным Герой — парень кавказской национальности, который, как и я, был фанатом РПГ. Я приставил к нему Вилладжа, тот заряжал ему морковки, а Ваня без перерыва обстреливал те позиции, которые нам указывали Тельник и Флир.

— Работаем по позиции «Г-1». Одинокий домик в леске перед частником. Там еще окопы. Видишь? — корректировал меня Флир.

— Вижу. Ваня, новая цель! — только успевал я выдать ему команду, как он тут же принимался за дело.

— Сколько морковок осталось, Парижан?

— Штук семьдесят.

— Мало! Очень мало! — смеялся он. — Нам нужно двести! Закажи еще!

В первую неделю января мы с хохлами в основном перестреливались и копили силы для дальнейшей войны. Трехсотметровая открытка, которая разделяла наши позиции, не давала нам предпринимать лобовую атаку, поэтому командование приняло решение заходить с правого фланга. Наша группа пошла на штурм домика в лесу, который одиноко маячил посреди поля и был окружен окопами. Судя по тому, что

— Братан, что у тебя с глазами? — обеспокоенно спросил меня Вилли.

— А что с ними?

— Кровь идет. Капилляры полопались. Хватит тебе стрелять.

— Охренеть!

Я чувствовал, что из-за напряжения и постоянной ответственности за группу и позицию со мной происходит что-то неладное. Постоянные обстрелы, невозможность нормально поспать больше двух часов истощили меня, но отпустить контроль я был не способен. Это была ловушка. Я переживал за себя, еще больше я переживал за пацанов и свой авторитет командира. Параллельно я слышал все переговоры о штурмах, крики, мат и непрерывную информацию о потерях. «Как же это выдерживают Гонг и другие командиры?» — спрашивал я себя, понимая, что у них еще больше ответственности. При этом мне некому было рассказать об этом, и я подавлял это в себе…

Одиннадцатого января мы нашли странную дверь, бронированную и наглухо закрытую решеткой. Мы заложили пластид и взорвали ее. За дверью оказалась элитная квартирка, забитая брендовым шмотьем, парфюмерией и зарубежной техникой. На стене висела двухметровая плазма с приставкой, а по полкам были расставлены коробки с кроссовками и стопками сложены вещи и банки с тушенкой.

— Нихера себе! — присвистнул Труе. — Сто процентов, барыга жил!

— Возможно… Если найдем наркоту или алкоголь, сразу отдаем в штаб! — предупредил я всех, испугавшись, что мы не выдержим соблазна. — Я уже три месяца тут, и мне в ДРГ не хочется.

— Хорошо, — согласились со мной пацаны.

Было странно сидеть в этой ВИП-квартире, рассматривать всю эту роскошь, брызгать на свое вонючее тело дорогой парфюм и слышать разрывы снарядов и мин за стеной. Слышать, как где-то идет бой, и кто-то кричит в рацию: «У нас тяжелый триста! Нужна срочно эвакуация!»

Обступившая меня реальность богатой мирной жизни и звуки снаружи были настолько несовместимы между собой, что во мне поднялась волна злости, тут же сменившаяся печалью и болью за себя, пацанов и вообще, черт знает, за что. Эта комната была как мираж, как неосуществимая мечта, к которой каждый из нас стремился прийти к концу контракта. Хотелось остаться в ней навсегда и больше не выходить наружу, где был ужас, лишения и смерть. Каждый из нас мог надеть свои грязные, давно не мытые тела в лучшие одежды, которые мы только могли себе представить. Надеть чистые трусы и белые носки, стоящие больших денег. Свитера и брендовые кроссовки. Напялить на себя все, о чем мы даже не мечтали, но это никак бы нас не защитило. Поверх всего этого дорогого барахла нам бы пришлось надевать броники и каски. Я даже себе представил мысленно эту картину, как мы в шмотках самых модных европейских брендов идем в накат, пугая своим видом и своих, и хохлов. Вещей было так много, что можно было бы одеть и соседние позиции. Мы разобрали самое необходимое: трусы, носки, свитера и подштанники.

— Кроссовки кому-то нужны? «Лакоста» или «Премиаты»? — важно спросил Множитель.

— Да ну нахер, — усмехнулся я горько. — В этих белых кроссовках тебя снайпер просто из принципа убьет.

— Давай мне! — схватил кроссовки Сальник.

— А это я заберу! — потянул руки Вазуза.

В моей голове щелкнул какой-то тумблер. Этот мир роскоши и беззаботной мирной жизни умножился на голоса из рации, где пацанам в открытых окопах приказывали держать позиции под огнем и обстрелом «Градов», и я взорвался:

— Блять! Прекратите эту мародерку! Там за стенками наши пацаны погибают! Их там сейчас в куски рвет! Они там в грязи и воде мерзнут! А мы тут носки, сука, делим и дольчегаббаны! — орал я. — Хватит!

От моей истерики все замерли и странно смотрели на меня, не понимая, можно ли продолжать или нужно остановиться. Повисла неловкая пауза.

— Парижан… Братан… Ты чего? — стал меня успокаивать Множитель. — Мы все понимаем… Но грех не воспользоваться. Вещи-то хорошие.

— Ладно… Просто я устал, — сел я в шикарное, удобное кресло и уставился в пустой экран плазмы. — Делайте, что хотите. Только меня не подставляйте.

От того, что я проорался, и из меня вышла моя дурная энергия, я смог поспать дольше обычного и на утро почувствовал себя намного бодрее и лучше.

18. Изер. 1.6. Новая группа

Я сидел ночью на фишке и пытался вычислить какого-нибудь зазевавшегося хохла в тепловизор, вдруг услышал в переговорах, что со всех позиций собирают толковых бойцов для формирования новой непонятной группы. Всех собирали на школе у Тельника, заместителем которого стал мой знакомый Пикша. Бои, исходя из того, что я слышал, уже шли на границе между Опытным и Бахмутом, что само по себе было знаковым событием для всех. Наши закрепились в крайних домах, находящихся почти сразу за садиком, перед большим пустырем, и судя по переговорам по рации, не могли продвинуться дальше. Перед ними, как и перед нами, простирались поля, перерытые окопами и укрепами хохлов, которые пришлось бы штурмовать в лоб, что привело бы к большим потерям. Отстояв свою фишку, я уже собрался было расслабиться и отдохнуть, как на меня вышел Пикша.

— Изер, брат, нужно чтобы ты в течение пары часов прибыл в штаб, на школу.

— А что случилось? — вырвался у меня вопрос.

— Тут все узнаешь. Давай, собирайся и приходи.

— Хорошо, — ответил я и почувствовал смесь тревоги и интереса.

Я нашел Резона, передал ему суть приказа и пошел собираться. Через час я обычными нашими тропами, без особых происшествий добрался до школы и стал ждать дальнейших указаний.

Пока я сидел в подвале и наблюдал за движухой, которая тут происходила, я успел познакомиться с дядей Валерой Лэдом и посетить импровизированную часовню, которую тут организовали в одной из комнат подвала школы. Комната была чисто убрана и освещена. На стенке висело несколько икон, а справа от входа, прямо на стене, были написаны позывные пацанов, которые погибли во всех операциях разведвзвода седьмого штурмового отряда. Тут же лежал карандаш, которым я решил вписать имена Гурамыча, Чернухана и Братана в этот длинный список позывных. Немного подумав, я дописал к Братану — «футбольный фанат». Закончив дело, я автоматически перекрестился и вышел в большую комнату, где забавного вида мужичок с позывным Федот спорил

— Вот ты говоришь, рай, ад… А кто из вас точно знает, что там будет? Каждый народ себе загробную жизнь по-своему рисует. А почему? — обращался он к хорошо экипированному бойцу в тактических наушниках.

— Ну, и почему? — нехотя спросил тот.

— Да потому что задача любой религии — преодолеть порог физической смерти! Вот почему! Это же экзистенциальный вопрос!

— Какой? — не понял боец.

— Ялома, Камю и Сартра, значит, ты не читал… Ну, ладно. Объясняю на пальцах. Жизнь любого из нас конечна. Так?

— Допустим… — осторожно кивнул его оппонент.

— Это ужасно! Но! Это заставляет людей придумывать разные смыслы, чтобы не так ссать, когда задумываешься, что тебя не станет. И каждый из нас делает это по-своему. Кто-то… Как там? — Федот поднял палец вверх. — Сажает дерево, строит дом, растит сына… То есть, тем самым, хочет приобрести бессмертие простыми способами. Я продолжаюсь в своих детях, своих постройках и своих произведениях. А кто-то идет религиозным путем. Понимаешь?

— Возможно… — так же неопределенно ответил боец. — Говори конкретно, Федот, к чему ты клонишь? Не тяни…

— Понятно… — смерил Федот его высокомерным взглядом. — То есть говорить в стиле «мама мыла раму»? Ну, хорошо… Возьмем викингов, у которых был культ воинов. Что из себя представляла Вальхалла — рай скандинавский?

— Ну, ясно что… Место, где авторитетные воины сидят за столом с богами, пируют, едят ништяки всякие, рассказывают военные байки, с валькириями и девками кайфуют, а после начинают рубиться на мечах, режут друг друга и так бесконечное количество лет, пока конец мира не наступит.

— Вот! До самого Рагнарька! То, что им приносило удовольствие в жизни, они перенесли и в загробную жизнь! Будешь настоящим воином — получишь бонусы! Будешь себя вести правильно — за гробом тебя ждет награда! Именно поэтому викинги не боялись умирать и придумали эту присказку: «Быть воином — жить вечно!»

— Понятно…

— Поэтому можно верить, во что угодно. Богов, религий в истории человечества было и еще будет миллион, — уверенно сказал Федот. — Может, это тело, — он похлопал себя по бронику, — это зона или ад!

— Ха! И как же мы в ней сидим? — улыбнулся другой боец, судя по куполам, набитым на кистях рук, отсидевший много лет.

Мне стало интересно, что ему ответит Федот, я придвинулся ближе и присел, внимая местному философу.

— Да вот так! Накосячила душа перед Богом, ее раз — в тело поместили и на землю. Страдать, учиться и исправляться. Кто готов исправляться, тот работу над собой проделывает, а кто нет, тот и дальше живет по-скотски.

— А условно-досрочное бывает? — со смехом задал вопрос еще один боец.

— Конечно! Внезапная смерть, например. Или вот, война… Массовая амнистия!

— Ну ты, Федот! Умеешь! — уважительно сказал он. — Значит, долгожители — это типа сильно накосячившие перед Богом души? — ухмыльнулся он. — А где небесный Уголовный Кодекс почитать можно?

— Тут-то он тебе зачем? — отрезал Федот. — Освободишься — узнаешь, — показал он пальцем вверх.

— А раскрутиться на новый срок можно? — подвинулся ближе мужик с куполами. — Добавить могут тебе?

— Конечно… И даже в БУР попасть. Ты и так в теле, как в тюрьме, а тут еще и в зону попадаешь или рождаешься рабом каким-нибудь.

— А если умер младенцем…? Это пятнадцатисуточники? — засмеялся он в голос. — Вот ты чешешь, Федот? Как по писаному! — восхитился заряженный боец с наушниками. — Хоть записывай.

— Так и записывай! — согласился он, видимо не лишенный здорового тщеславия.

«Если так думать про жизнь, то умирать не так страшно. Целая тюремная философия вырастает», — увлекся я фантазиями Федота.

— Идея конечности бытия может пугать, а может и мотивировать. Раз мы все умрем и ничего назад не повернуть, то жизнь должна быть прожита максимально приятно или полезно, а не бессмысленно, — произнес он.

— А на войне-то как это поможет?

— А знаешь ли ты, как новгородцы Киев брали? — неожиданно с философии перешел Федот на историю Древней Руси.

— Нет, — как и я, опешил оппонент Федота. — Когда же это?

— При Ярославе Мудром. Он-то их на Киев и повел, кстати. Когда папаша его представился, его братец Святополк тут же престол в Киеве и захватил.

— Типа район влияния делили?

— Райооон… — протянул Федот. — Княжества! Чтобы объединить в государство. В будущую Русь!

— А чего же они, по-братски не смогли договориться?

— Так Святополк ни с кем договариваться и не хотел. Так бывает, когда предыдущий правитель не оставляет после себя четко посаженного преемника, — продолжал Федот голосом народного сказителя, сложив руки на груди. — Святополк сначала усмирил братьев Бориса и Глеба, а потом задумался и о Ярославе, которого хотел к рукам прибрать.

— Типа, брат на брата? По беспределу, в общем?

— Угу, — кивнул Федот. — А княжил тогда Ярослав в Новгороде Великом! Городе вольном и торговавшем с Европой. И народ в Новгороде поэтому был свободолюбивый, но Ярослава поддержал. И они, значит, пришли под Киев и, понимая, что тут нужно по-любому верх брать, переправились на ту сторону, под самые стены, и сожгли сзади себя все свои корабли.

— Это зачем? — спросил тот, что с куполами.

— А чтобы пятисотиться вариантов не было, — пояснил за Федота боец в наушниках.

— Правильно. Когда отступать некуда, и мыслей бежать нет. Все! Только вперед.

— Так взял Киев-то Ярослав?

— Конечно. И не раз. Лет через несколько после того, как Киев взбунтовался, он еще варягов привел и взял его повторно. Поэтому, Киев усмирять, когда он воду мутит, дело не новое, — усмехнулся Федот.

— Нам тоже особо отступать некуда, — подвел итог один из бойцов, слушавших Федота. — Значит, мы победим.

Я еще немного посидел с пацанами, слушая их базары, а потом нас позвали на совещание. К моему удивлению, вместе со мной пошли и тот, что с куполами, и тот, что с наушниками.

Там я встретил Эпика, Юнайтина, Зерку и с радостью поздоровался с ними. Особенно я был рад видеть моего старого друга Зерку. Он был крепкий простой мужик с седеющими волосами, пожалуй, самый опытный из нас. И самый старший, ему было около сорока. Зерка часто проявлял мужество и спокойную уверенность, это передавалось и нам — молодым и не таким зрелым бойцам. Зерка прошел Чечню и, начиная с Молькино, всегда делился своими знаниями и опытом. Когда он находился рядом, у меня создавалась внутренняя уверенность, что все у нас будет хорошо; я был рад, что он попал вместе со мной в эту группу. Мы обнялись, по-быстрому обменялись новостями за жили-были и стали ждать Пикшу с Тельником, чтобы узнать, зачем они нас собрали. Помимо нас было еще

— Классная штука? — поинтересовался я у бойца с наушниками.

— Да, ништяк приблуда, — кивнул он. — Слышимость ночью отличная. Любой шорох за километр слышно.

— Изер, — протянул я ему свою руку.

— Крепленый, — пожал он ее крепким рукопожатием.

В подвал спустились Тельник и Пикша.

— Привет, пацаны, — оглядел нас Тельник. — Не буду катать вату, вас десятерых собрали как опытных бойцов, для особого задания, — сразу перешел он к делу. — Нужно продвинуться по самому крайнему частнику, зачистить его и закрепиться.

— Мы, типа, ДРГ? — спросил Крепленый.

— Типа того. Это левый край, за которым поля, где еще сидят хохлы. Трешка еще не продвинулась, и наша задача — зачистить частник, чтобы хохлы не смогли зайти к нам в тыл.

— То есть вы заходите в частник и дом за домом, при поддержке наших других групп, должны дойти до вот этих многоэтажек, где у хохлов серьезный укреп, — добавил Пикша и посмотрел на меня. — Старшим группы будет Изер.

— Да? — испугался я, понимая, что руководить группой закрепа и штурмовой группой — это не одно и то же. — Пацаны, у меня нет такого опыта! Может, давайте кто-то опытнее будет командовать? — с перепугу попытался отмазаться я. — Вот, Зерка, например! Он в Чечне воевал!

— Нет, — отрезал Пикша. — Командиром выбрали тебя. У тебя достаточно опыта и знаний, — стал настаивать он. — Тут все своеобразные, конечно, ребята, но каждый имеет свой опыт. Они тебя поддержат. Правильно я говорю? — посмотрел он на остальных.

— Да, не ссы, Изер. Мы с тобой! — четко, без тени сомнения, глядя мне в глаза, сказал Зерка. — Тут все свои.

— Нормально все будет, братан, — хлопнул меня по плечу Крепленый. — Там всего один коттедж серьезный был, а остальное — домики.

— Но коттедж мы уже взяли! Это наша точка, — добавил Эпик.

— Решили, — убил обсуждения Тельник. — Завтра в семь утра выходите на штурм.

Все произошло очень неожиданно и быстро, я был совершенно растерян и пытался сообразить, что мне нужно делать, как командиру. Груз ответственности немного придавил меня, я вдруг почувствовал вес броника и каски на своей голове. «А вдруг я не потяну? Растеряюсь? Не буду знать, что делать? Это же нужно думать, принимать решения и посылать пацанов вперед!» — стал я пугать сам себя. Я смотрел на пацанов и успокаивал себя тем, что знаю половину из них. «Ладно… Пока еще не было такой ситуации, с которой бы я не справился. Разберемся. Что бы сейчас стал делать Чернухан, или Резон?» — стал думать я, вспоминая их манеру руководить. Резон бы познакомился со всеми и занялся бы распределением ответственности между всеми, наверное. А Чернухан просто ставил бы задачи.

— Все будет хорошо, — тихо сказал мне Зерка. — Только веди себя, как вел. Не выделяйся, — мягко улыбнулся он.

— Хорошо.

— Как соберетесь, передвигаетесь в коттедж, на позицию к Эпику, и там готовитесь к штурму, — добавил Пикша. — Командуй.

19. Фремия. 1.2. «Такси Бахмут»

После ранения Хенкеля я какое-то время работал один, и это было непросто. Я то и дело менял колеса, которые постоянно пробивались из-за тонн осколков на дорогах. Мне приходилось все делать самому. Не говоря уже про электрику и остальное. Я одновременно должен был искать необходимые запчасти, продолжая лазить по гаражам, таскать все это на склад в ангар, ремонтировать машины и гонять водителем на подвозе и вывозе трехсотых. Занят я был каждую ночь, потому что ночью было все-таки безопаснее.

К ангару, чтобы забирать необходимое, стали приезжать десантники на своей буханке и спалили его месторасположение. Вражеская птица заметила, откуда они берут продукты и БК, и стала скидывать на их буханку свои снаряды. Отработав по буханке, птица улетела, а по ангару стали прилетать мины.

— Обида — Фремии? Плохие новости. Мобики склад засветили. Там много что есть ценного, — стал я жаловаться командиру. — Что делать нужно?

— Нужно все срочно перетащить оттуда.

— Давай помощь. Сам никак не смогу. Там много всего.

Через час я подъехал на «Оке» к пятиэтажке и забрал оттуда себе в помощь мужика лет пятидесяти, который был из мобиков. Он осторожно сел в машину, и мы погнали к ангару. Мужик молча сидел в машине и делал вид, что меня нет рядом. С виду он был какой-то напряженный и, видимо боясь смотреть на меня, смотрел только вперед.

— Эй! Что молчишь, как воды набрал? — пошутил я. — Как тебя зовут? Я — Фремия.

— Сергеич, — повернул он ко мне лицо. — Отчество такое и позывной такой.

— Хорошо, Сергеич! Сейчас спасать будем вещи разные. Готов?

— Готов, — кивнул он.

— Ты не думай… Мы не хищники какие-то в «Вагнере». А то я слышал, ваши мобики думают так. Что мы тут зеки, мы тут убийцы. У нас тут таких нет. Правильные все порядки. Не пьем, не хулиганим. Дисциплина что надо. Обида все в своей руке держит, Сергеич. Не переживай, дорогой.

— А еще что делать нужно?

— Ой! Да все нужно. Покажу все.

Сергеич оказался бодрым мужиком, с которым мы быстро нашли общий язык и поладили. Он был электриком и водителем со стажем, поэтому где-то знал даже больше, чем я. Мы быстро перетаскали необходимые вещи в запасной склад в подвале, из которого был переход в еще одно подземное помещение, где находились двухэтажные шконки и много стеллажей. Там мы и разместили все необходимое для ремонта. Это было очень надежное помещение, и я перестал бояться за инвентарь и себя.

За неделю мы с Сергеичем еще лучше обустроили помещение: установили там генератор, который дал нам Обида, и собрали полный комплект ключей. Мы знали, в каких гаражах стоят полуразобранные машины, и брали оттуда запчасти. Труднее всего было с вулканизацией и пробитыми колесами. Это была трудоемкая длительная процедура, поэтому приходилось заранее находить шины и заготавливать их.

— Фремия, вот тебе еще один помощник. Гонг сказал, тебе его отдать. Полезный человек, — подвел ко мне взрослого седого бойца Обида.

— Хорошо, командир, — кивнул я ему. — Что умеешь? — переключился я на старика, когда Обида ушел.

— Да всего поманеньку… Строить могу, по электрике тоже могу… Воровать могу, — улыбнулся он.

— Хорошо, дядя. Будем строить, значит. Как зовут тебя?

— Николай. Я в зоне много чему научился. На особом сидел.

— На особом? — сразу напрягся я, потому что еще по зоновским рассказам слышал, что особики очень продуманные и хитрые. — Опасный такой ты серьезный человек?

— Хе-хе… — улыбнулся Николай. — Не гони. Гонг сказал, что помочь тебе нужно, а куда

Николай, познакомившись с Сергеичем, держался сначала саркастически, как и привык держаться со всеми, кто не входил в круг его близких. Хотя я сомневался, что были у него такие люди. Но постепенно между ними установились уважительные взаимоотношения, как между людьми равными по возрасту, которые вынуждены тянуть свою военную лямку. Сергеич не напоминал Николаю Ивановичу, которого он стал звать Иванычем, о прошлом и никак не кичился, что всю жизнь, в отличие от него, жил как простой рабочий, будучи в ЖЭУ электриком. А Николай Иванович перестал вставлять шуточки в общение с ним и уважительно относился к его рассудительности и умению вести дискуссии.

— Слушай, Иваныч… А как ты сам считаешь, это гражданская у нас? Или война между двумя противоборствующими странами? — задал Сергеич вопрос, выглядывая из-под капота с фонариком на лбу.

— А какая, нахер, разница? — пожал Иваныч плечами. — Пули, что от брата, что от врага — одинаково мясо рвут.

— Не, я серьезно, — поправил фонарик Сергеич и сдвинул его повыше. — Вот раньше ж вместе жили. Общие школы, кино одно, песни под гитару… Пол-Украины — это кровные родственники россиян. У меня, вон, половина генов оттуда. Из Винницкой области и дед, и бабка. Там недалеко село есть, Пултовцы. Они у меня там и похоронены. А теперь убиваем друг друга, будто сто лет ненавидели.

— Ну, так это и есть самое страшное. Когда свой, как бы не свой уже. Вроде и брат, а стреляешь без сомнений. Потому что он уже не «мы», а «они». Тут, я думаю, дело-то не в национальности. Посуди сам… Ну, вот взять Фремию, — кивнул он на меня. — Узбек! Ну какое ему дело до Украины? А вот послушаешь его, он — патриот. И сколько тут с нами украинцев, как Гонг и Гаврош, молдаван, белорусов, таджиков, узбеков… Я даже кубинца встречал! Кубинца! — поднял руку с кулаком Иваныч в кубинском приветствии. — Патриа о муэрте! Что значит: «Родина или смерть!»

— А чем тогда обычная война отличается от гражданской?

— Идеологией! Гражданская — это когда один народ делится промеж собой на «белых» и «красных», как в 1918-ом. Другие взгляды на мир, на себя, на политику, на будущее. Мозги поменялись у украинцев с 1991 года, и все. Да ты посмотри, что примеров мало? В одной семье может быть. Сын режет мать! Брат за наследство убивает брата! Сколько я таких перевидал в зонах. А тут просто масштаб поболе, — приводил аргументы Иваныч. — Как это и бывает, когда гражданская война начинается. В общем, междоусобица, как в средние века. Новгород против Владимира или там… Киев против… Как его? Кого там Ольга за Игоря пожгла?

— Коростень. Древлян… Получается, гражданская?.. Типа как в Югославии. Или Грузия и Абхазия. Один дом, только стены понастроили.

— Был один дом — империя, созданная за сотни лет, — пояснял Иваныч. А теперь — каждый себе баррикаду выстроил и кричит, что так и было всегда. У всех теперь своя правда, своя боль, и за нее зубами держатся. Уже не посидишь на кухне и не разольешь по сто — мол, разберемся. Тут уже вариант один — валить. Этот гордиев узел по-другому, кроме как мечом, уже не развяжешь.

— Но все ж корни-то общие. Мать одна, язык почти один. Пахло одинаково — борщом, салом, хлебом. Никто же никого не трогал. Ни русские украинцев, ни абхазы — грузин, ни армяне — азербайджанцев… Жили же? Значит, могли! Что случилось-то? — не понимал Сергеич. — Разве это не про братство?

— Про братство, да. Но братство не значит, что тебя будут вечно за руку держать. Иногда брат уходит. Иногда ломает дверь и говорит, что это его комната. А ты — или прими, или бейся. В зоне вон… Годами, бывало, живешь с человеком под одной крышей, с одной посуды хаваешь… А потом он раз… И что-то с ним произошло. И скрысился, или еще что. Масть поменял, и все. Как и не было этих лет.

— Так, значит, все-таки война между братскими народами?

— Вот ты заладил! — стал раздражаться Иваныч. — Это как сказать. По уму — вроде да. По закону — нет. Два государства разных. Давно по обоюдному согласию разошлись… — Иваныч замолчал на секунду. — Горбатый постарался, пидор! Будь он проклят вместе с Раисой! — сделал он зверское лицо.

— А по итогу? — не отставал от него Сергеич.

— По итогу — как будто сердце само себе морду бьет. Только хруст стоит такой, что уши закладывает.

— Так какая война все же? Гражданская или нет?

— Ну ты вроде как глухой? Мать твою итить! — срывался Иваныч. — Заладил свое «гражданская или нет». Итог-то один. Могилы, разрушенные города, сироты. И ненависть на годы вперед. Объясни теперь детям и внукам, что война — это когда брат идет на брата, потому что кто-то решил, что братства больше не существует, — он посмотрел на Сергеича. — Дай лучше закурить.

— У тебя же свои есть.

— Так, то мои… — улыбнулся он. — Чужие слаще.

Мы нашли новый, хорошо оборудованный прошлым хозяином гараж и втроем обустроили его. Иваныч был очень аккуратным человеком, как он говорил: «Особики любят порядок во всем». Он собрал все необходимые нам инструменты и принадлежности, развесил их по номерам и по порядку на стенах. Помимо этого, в гаражах мы часто находили разные овощи и фрукты, закатанные в банки, и щедро делились ими с пацанами в пятиэтажке. К нашему автопарку из двух «Москвичей», «Оки» и «жигуленка» добавилась китайская «Черри».

— Что-то тихо сегодня. Странно… — отметил тишину Иваныч.

— И подозрительно… — добавил Сергеич.

— Так сегодня пленных меняют. Перемирие! — вспомнил я. — Сегодня все забыли, что война.

— Нужно пользоваться моментом! — вскочил Николай Иванович на ноги. — У нас там есть гаражи на самом передке, куда мы еще не ходили из-за снайперов. Пошли быстрее!

— Вот что значит — голова! Настоящий солдат!

— Так зеки — это и есть солдаты. Только война у них не с врагом, а с системой. С жизнью. А чаще всего с самим собой. Со своим нутром.

— Вот и я иногда думаю: а изменились ли мы за тысячи лет? Или все те же пещерные люди, только живем подольше да побогаче? — поднимаясь со своего места, как будто сам себе проговорил Сергеич. — Стал ли человек умнее? Или это все та же обезьяна с палкой?

— Да какая разница, чем обмотать палку, — поддержал беседу Иваныч, беря РДэшку. — Бронзой, железом или пластидом? Все равно друг друга

Я с удовольствием стал прислушиваться к ним, ожидая новой лекции про жизнь. Что Иваныч, что Сергеич очень любили поговорить на умные темы, о которых я даже не думал. «Их как радио слушать», — думал я и тоже взял свой тактический рюкзак, с которым обычно ходил на вылазки.

— То есть хочешь сказать… — продолжил Сергеич, — технологии, интернет, медицина… Философия, культура, полеты в космос… Все это так, обертка?

— И че? — сразу занял противоположную позицию в рамсе Иваныч. — Точно так же мы сейчас режем друг друга, как в Средневековье или Античности. Какая разница, копьем или автоматом? Катапультой или танком?

— А как же мирные времена? Там права личности, гуманизм?..

— Ты себе-то сам веришь? — заржал Иваныч, и Сергеич стушевался. — Смешно, братан, в натуре. Там, где есть государство, власть и контроль, там и сила. Там, где нет власти, там снова «кто сильнее, тот и прав». Все, как у египтян, шумеров или кто-там первые города создавал?

— Ну так, может, хоть мозгов прибавилось? Вот мы с тобой. Простые мужики, а рассуждаем… Поэтому, может, мозг и дает быть человеком разумным — хомо сапиенсом!

Мы шли по дороге и по привычке пасли небо, но в воздухе висела непривычная тишина. Оглядываясь по сторонам, я не мог идти тихо и старался ускориться, почти переходя на бег. Но вспомнив, что сегодня до двух стрелять не будут, старался успокоить себя и намеренно замедлял шаг. За мной шли эти два русских философа и продолжали свой разговор.

— Братан, мы просто научились лучше прятать зверя. Одели его в костюмы, научили красиво говорить. А как пахнет кровью, сразу возвращаемся в каменный век.

— То есть все, что изменилось, это упаковка? — похлопал себя Сергеич по броне.

— Точно. А внутри — все та же война. И чем строже режим, тем сложнее прятать зверя. Тем суровее законы и правила. Чем меньше ресурсов, тем больше животных… А там уже, как снежный ком. И те, кто вроде и не собирался быть животным, вынуждены защищаться, и пошло-поехало…

— Тупик, значит?

Сохраняя тишину, мы дошли до первого ряда гаражей, ворота которых открывались на север. Вскрыв первый, мы нашли много съестных припасов и отметили его для себя как продуктовый, а вскрыв второй, соединенный с другим гаражом, мы нашли там еще два «Москвича» с шашечками на бортах и оранжевой мигалкой с надписью «Такси Бахмут».

— О! Классная тема! — обрадовался Иваныч. — У меня батя на такси работал. Давай на наши машины пока поставим, а потом и эти сделаем.

— Будем как таксисты гонять по городу, — обрадовался я. — Хохлы даже не поймут, что за машина такая? Только Обиду спросить нужно. У него уточнить, узнать все обстоятельства.

— Классная идея, — кивнул Сергеич.

Я стал вызывать Обиду по рации:

— Обида, срочно нужно обсудить одну вещь!

— Что случилось? Сломалось что-то или погиб кто? — встревожился он. — Говори быстрее.

— Нет. Ничего такого. Есть нюанс. Мы тут нашли две таблички для такси, хотим поставить на наши машины. Хотел узнать, так можно?

— Блять! Ты для этого такой кипиш навел? — стал раздражаться Обида, но тут же смягчился. — Ладно… Молодец, что про все спрашиваешь. Делайте, что хотите, хоть хер на крышу приделай! Главное, чтобы они ездили, и у нас проблем не было.

— Спасибо, командир.

В этот же вечер мы приделали эти таблички к нашим машинам и под общий хохот всех бойцов стали разъезжать на задания как «Такси Бахмут».

Через пятнадцать дней на нас вышел командир Сергеича и сказал, что ему пора в отпуск.

— Мужики… — стал прощаться он с нами. — Я вот до встречи с вами думал: «Зеки! Преступники. Наркоманье, алкаши и ворье отпетое». А теперь прощаюсь с вами, пускай даже на две недели, а мне грустно. Прикипел к вам.

— Да ладно. Скоро вернешься, — улыбался Иваныч. — Сигарет хороших привези и сладкого. Абрек, конечно, подкидывает нам ништяки, но это чужое. А хочется своего. Чтобы в своем бауле притарено было. И чайку крупнолистового.

— Может, позвонить кому вашим? Давайте телефоны! — обрадовался Сергеич, что может сделать для нас доброе дело.

— Да мне некому и звонить совсем, — пожал плечами Иваныч. — Мать с отцом давно померли. Сестра со мной не общается. А детей, если они и есть, я не знаю.

— Я у Обиды спрошу, можно мне или нет, — помотал я головой. — Только это не по рации спрашивать нужно, а лично.

— Некогда мне ждать. Извини, Фремия. Сам же слышал, что срочно нужно с вещами быть в нашем расположении.

Мы попрощались с Сергеичем и стали дальше делать нашу работу. Вечером этого же дня наше передвижение спалила птичка и навела минометы на наш новый, хорошо оборудованный гараж. После первого прилета мины, которая разорвалась метрах в пятнадцати от нас, я заподозрил, что это не случайно, потому что стрелять вокруг было больше не по кому, и понял, что нам нужно быстро убегать отсюда.

— Иваныч! Побежали! — закричал я и увидел, как он встал со своего места.

— Куда? — растерялся он.

— Отсюда! Мины!

— Я тут схоронюсь! — крикнул он мне и полез в смотровую яму под машиной, которую мы пытались поставить на ход.

Я выскочил из гаража и побежал в сторону ангара, где было безопасное бомбоубежище. Через минуту сзади стали рваться мины, я, не оглядываясь, забежал в ангар и нырнул в подпол. Переждав обстрел и выждав еще время, я потихоньку стал пробираться к нашему гаражу, постоянно просматривая и прослушивая небо. Подойдя ближе, я понял, что гараж частично разрушен. Одна створка ворот была сорвана с петель и висела, загораживая вход. В потолке зияла круглая дыра, а сам бетонный кусок от потолка раздавил машину и засыпал все осколками.

— Иваныч, — позвал я, — ты где?

Ничего не услышав в ответ, я сел на корточки и включил фонарик. Посветив в смотровую яму, я увидел в ней Иваныча, который пялился на меня.

— Иваныч! Николай! Ты чего молчишь?

— Не слышу ничего! — закричал он, показывая пальцами на уши. — Контузило, видимо! И рука… — поднял он вверх неестественно вывернутую руку.

Я помог ему выбраться из ямы и, посадив в «Такси Бахмут», повез к медикам.

— Как же ты теперь совсем один будешь? — переживал он.

— Дадут кого-то! — орал я ему в самое ухо. — Тебя как вылечат, просись ко мне!

— Хорошо, — улыбался он. — Сергеич вернется, привет ему. Хороший мужик, хоть и замороченный. Хуже особиков порой заморачивался, — улыбался он самому себе, вспоминая Сергеича.

Я передал его медикам и пошел к Обиде. У входа в его комнату меня встретило недовольное ворчание маленькой собачки,

— Тихо! Свои! — крикнул ей Обида. — Что там?

— Опять я один, командир. Один уехал, второй ранен. Люди нужны.

— До завтра проживешь?

— Конечно! — бодро ответил я. — Можно я сам Иваныча отвезу в Зайцево?

— Можно… Только туда и обратно. А человека я тебе поищу. И, чтобы пустым не кататься, я сейчас у старшины что-то попрошу, заберешь оттуда.

— Так точно! — выкрикнул я, и собачка от резкости моего жеста загавкала на меня.

20. Эритрея. 1.0. Группа Евмара

Утром пятнадцатого января я вернулся из госпиталя после ранения, полученного при штурме двухэтажек, которые стояли напротив торгового центра. Меня с группой новичков и трехсотых, возвращавшихся из госпиталя на «Малибу», привезли в Зайцево, где нас встретил вездесущий батя, как мы иногда называли Гонга. Нас построили и стали распределять по подразделениям, которые двигались в Опытное. Большинство вернули в те группы, где они воевали раньше, а я и еще несколько вновь прибывших остались ждать дальнейших указаний.

— Так… — внимательно посмотрел на меня Гонг, рядом с которым стоял заряженный боец с серьезным лицом и умными настороженными глазами. — Ты у нас пойдешь на новое направление, — взглянул он на этого бойца и кивнул на меня. — Бери его себе. Этот обученный и с опытом.

— Хорошо, — кивнул мой новый командир. — Будем знакомы, — пожал он мою руку, — Евмар. Будем воевать вместе.

— Эритрея. Это такая страна в Африке.

— Ты был в Африке? — удивился он. — Сотрудник?

— Нет. Просто позывной такой дали. Я из проекта «К». Бывший сотрудник.

— То есть из силовых ведомств в прошлом?

— Типа того.

— Вещи с собой? — глянул он на мой небольшой тактический рюкзак. — Погнали. Нас такси подкинет.

Мы подошли к рыжей четверке с надписью «Такси Бахмут», за рулем которой сидел боец с чертами жителя средней Азии и добродушно улыбался.

— Ну что, Фремия, готова твоя ракета?

— Конечно! Одна нога здесь, другая у Обиды, — бодро ответил он. — Такси до Дубровки заказывали?

— Поехали, шутник, — сказал Евмар, забираясь на переднее сидение.

Я сел назад, и мы тронулись. Фремия ловко вырулил из импровизированного укрытия и, лавируя на разбитой дороге, набрал скорость. Сразу стало понятно, что дорога ему известна. Я стал вспоминать, как нас завозили в первый раз, и понял, что времена изменились в лучшую сторону.

— Короче, у нас простая, но очень сложная задача, — повернувшись вполоборота, стал вводить меня в курс дела Евмар. — Я формирую новую группу. Нам предстоит зайти в частник, который севернее школы за огромной открыткой, и зачистить его. Воевал в частнике?

— Нет. Если не считать работы в Чечне после второй чеченской. Но это, по сравнению с этой войной, больше похоже…

— На выезд на пикник, — вставил Евмар. — Я тоже там был. Тут война двух регулярных армий. Летит все, что только может! — выразительно сказал он. — А ты вообще, как решил пойти? Я, конечно, летом уже сталкивался с кашниками, но с бывшим сотрудником — впервые.

— Решение принимал самостоятельно. Родственники знали постольку-поскольку. Но я уже не звонил им после того, как к нам дядя Женя приехал. И в зоне никто не пытался отговаривать, потому что я сказал: «Это бессмысленно», — решил я рассказать все как было. — Срок у меня был до двадцать шестого года, и я решил воспользоваться возможностью.

— Такая, значит, мотивация?

— Не совсем, — задумался я на секунду, чтобы правильно сформулировать свои мысли. — Мотивация состояла из нескольких пунктов. В том плане, что, естественно, в нашей жизни за все надо платить и за свои поступки приходится отвечать. В первую очередь, я думал о семье. Не хотелось, чтобы мои ошибки отражались на детях, на родственниках, и все такое. Естественно, и патриотизм, потому что меня не устраивает то, что происходит. Сейчас все больше и больше картина открывается. Некоторые говорят: «Мы там не правы, мы там напали…» На самом деле, сейчас, кто здравый, тот понимает, видит истинную картину, что не все так, как это преподносят нам либералы. Поэтому, естественно, патриотизм присутствует. Ну и с ребятами тоже это обсуждали. У многих за плечами были командировки. Ну и сидеть на месте в этот момент тоже не хотелось, — сумбурно стал объяснять я.

— Ясно. А для меня это работа. Я — сотрудник компании. Пришел туда в конце апреля двадцать второго года. До этого тоже дофига, где работал, — стал рассказывать о себе Евмар. — Думал сначала: «Ахмат, не Ахмат?» Друзья сказали: «Есть в Молькино «Вагнер»… Лучше туда». Тогда же вообще было мало информации об этой организации. Созвонился с Баварцем. Он устно спросил про мой послужной список. Послушал пару минут, сказал: «Подходишь. Подъезжай туда-то, мы тебя приедем, заберем». И все. Приехали, забрали.

— А ты где был до этого? — заинтересовался я его историей.

— С девяносто восьмого года, как начал служить, закончил разведшколу. Все дела… Потом в Чечню несколько командировок. Ингушетия, третье, пятое, десятое… Там пол-Кавказа. Потом, в 2014 году, Донбасс. И все такое, — быстро перечислил Евмар, но за этими короткими фразами скрывалась вся история конфликтов последних лет, в которых воевала Россия. — Я — военный.

— Понял, — кивнул я с уважением. — Я тоже перед отправкой пацанам сказал: «Блин, ребята, нам такой шанс подвернулся — поехать. Как говорится, пользу принести и для страны, и для себя». Естественно, когда своими глазами увидел, это вообще по-другому воспринималось… По нам еще в лагере обучения «Хаймерс» прилетел!

— Попали вы, значит, сразу? Хохлы не дремали? — усмехнулся Евмар.

— Ну да. Нам повезло, что здание советской постройки было. У нас всего пять трехсотых. Потом экстренно перевезли в другой лагерь. Там пробыли месяц, а семнадцатого декабря поехали на передок, в Бахмут. Там меня уже затрехсотило.

За окном простирались поля, заросшие поникшей травой и неубранными злаками. В некоторых местах, с обеих сторон дороги, встречались заброшенные украинские траншеи и противотанковые рвы, которые готовились украинцами еще с четырнадцатого года. Я видел, как Фремия, поглядывая в небо через лобовое стекло, то давил на газ, то притормаживал и медленно крался, стараясь не попасть в наезженную тяжелой техникой колею. «Четверка» была старой, и нас подбрасывало на кочках, как в телеге, но это было лучше, чем проделывать весь этот путь, сидя на броне мотолыги.

— Месяц, значит, вам дали на подготовку? Это хорошо, — одобрительно продолжил Евмар. — И как вас готовили?

— Отношения с инструкторами были братские. Гоняли нас, конечно, жестко! Но оно того стоило. Как дядя Женя и сказал: «Двадцать часов подготовка и четыре часа на отдых». В тренировочном лагере был запрет

— Нас тоже готовили, но для меня это не составляло ничего нового. Ничего там такого сложного, — весело заметил Евмар. — Привычная кухня, так сказать.

— Ну, я лично за себя говорю. Прям повезло, что попал сначала на тренировочный лагерь. Там старший был Колонист, — вспомнил я нашего главного инструктора. — Я считаю, что многое он дал. Классный мужик вообще. Процесс был организован таким образом, что несмотря на всю тяжесть подготовки, он был интересен. Постоянно инструктора что-то новое придумывали, чтобы дать нам как можно больше.

— Да, от многих слышал, что жесткий тип, но грамотный. Тут по-другому нельзя, — кивнул Евмар. — В чем специфика «Вагнера»? — посмотрел он на меня. — Никто никого не выделяет. Кто опытный, кто неопытный — это, по большому счету, по барабану! Хоть ты полковник спецназа ГРУ. Когда ты попадаешь в компанию и приезжаешь на работу, именно сюда, в зону ЛБС, кем бы ты ни был, ты — рядовой боец. И вот как ты покажешь себя дальше, там уже будут на тебя смотреть. Ставить уже комодом, не комодом… Как покажешь себя в бою, так дальше и будешь работать, — уверенно заговорил он. — Когда нам первых кашников прислали в конце июля, сначала со смехом это восприняли: «Там, ха-ха! Зеки приехали воевать? Что за бред?» Но по их работе быстро поняли, что никакой это не бред. Понятно, как и везде, кто-то обосрался, кто-то сдулся, но кто-то пер, как ненормальный. Большинство проявило себя мощно! — убежденно заявил Евмар, и было ясно, что он разделяет целиком и полностью политику компании по отношению к личным качествам бойцов. — А вас куда привезли?

— В Клиновое сначала. Нас Догаз там встречал. Он нам сразу сказал: «Пацаны, выдыхайте! Все нормально будет. Вы попали в нормальное подразделение, в РВ. Чуть-чуть отдохнете и поедете дальше к Гаврошу и папе Гонгу». Дальше нас распределили по подразделениям, и все, пошла работа.

— Я тоже так считаю, что подразделение у нас лучшее. Тоже рад, что попал в РВ. И куда вас дальше?

Машина приблизилась к Опытному и свернула с трассы на потрескавшуюся асфальтированную дорогу, которая вела к видневшейся впереди пятиэтажке, где, как я помнил, сидел Обида с медиками и группами эвакуации. За время моего отсутствия на здании появилось больше проломов от снарядов и мин. Сзади нас остались знакомые строения ангаров, и в груди всколыхнулись те же переживания, которые у меня были, когда нас впервые заводили сюда.

— Мы заходили через эти ангары, где Ван Дамм был. Потом через вон ту пятиэтажку, где Обида. И дальше на торговый центр. Там я попал в группу Литагора.

— И как первые впечатления? — усмехнулся Евмар. — От Чечни отличается?

— Впечатления первые — как в компьютерной игре. Шли ночью. Со всех сторон работают минометы, темнота, скелеты зданий. Но встретили нас хорошо: разместили, дали перевести дух после дороги, накормили, напоили. Потом ввели в курс дела: куда ходить, куда не ходить, как двигаться. Я помню, ждал утра, чтоб выйти наверх, на позицию, и осмотреться. Чтоб было понимание, где мы, где хохлы, — последовательно рассказал я про наш маршрут. — А у вас как было?

— Да как? — задумался Евмар. — Зашли в лесополку. Знали, что там есть опорник впереди. Чуть-чуть не доходя до него, парень на растяжке подорвался. Ну и все, начался контакт! Там буквально метров пятнадцать оставалось до укрепа. И пошло лупилово! Понятно, что боишься, когда над тобой ветки стригут. В опилки все превращают. Любой нормальный человек прижмется. Чуть-чуть они там поутихли, мы начинаем давить. Понятно, что страшно было, а что делать? Работать-то надо! Правильно? — спросил меня Евмар. И я, соглашаясь с ним, кивнул.

— Вот так, давили, давили и продавливали их потихоньку, — вздохнул он. — Теперь нам опять это предстоит. Давить их в частнике.

— Раз там вы выдавили, и тут выдавим.

— Куда мы денемся? А у вас как было на ТЦ?

— Ситуация была такова, что нас делить начали раньше, еще в тренировочном лагере. Большая часть парней попала в третий взвод, и после прилета «химаря» нас развезли по разным точкам. В РВ со мной попало человек пятнадцать. Там дальше еще поделили, и мы оказались в разных группах. Все понятно стало по первым минутам, когда приехали на передок. До этого инструктора, конечно, говорили, что нас ждет. Но одно дело — рассказ, другое дело — когда видишь все своими глазами. Оно, конечно, все ярче, — мой мозг моментально выдал мне лица пацанов, с которыми я уезжал из одного лагеря; часть из них уже погибла. — Самое тяжелое — это, конечно, первые потери из наших.

— Вас сразу в бой бросили? — удивился Евмар.

— Нет, пару дней дали осмотреться. Первый бой… Особо ничего не понимаешь, хотя настраиваешь себя. Но все равно есть суета. Мысль одна — сделать все максимально правильно. Инструктора говорили так: «Если вы на передке проживаете неделю, то вы уже ветераны». И это была правда. Ветераном, конечно, никто себя не чувствовал. Высокомерия по отношению к себе со стороны парней, которые приехали раньше, не было. Наоборот, более опытные делились опытом с новичками. Был момент веселый, когда хохлы прибежали к нам сами, перепутав поворот. Мы их взяли в плен.

— Такое в городе бывает. Главное, на месте хохлов не оказаться, — улыбнулся Евмар. — Особенно в частнике.

— ТЦ — это уже тыл считается сейчас, — вклинился в наш разговор Фремия. — Уже дальше продвинулись.

— Я когда пришел, это передок был. На фишку начали ходить, осматриваться потихоньку. Семнадцатого приехали, двадцать третьего первый штурм. Забирали двухэтажки. Наша группа осуществляла огневое прикрытие других групп, которые пошли на штурм. Парни выходили на нас по рации, если где-то не могли пройти, так как там работали снайпера и гранатометчики хохлов. А мы уже работали по зданиям, которые нам называли. Вот в этом первом бою меня немножко затрехсотило. В глаз осколок прилетел, и я, короче, в госпиталь, — пожал я плечами. — А ты, Евмар, с тех пор так и воюешь?

— Нет, меня перед Иванградом затрехсотило на горе. Нас там знатно потрепало. Я недавно вернулся. Перед тем, как школу взяли.

— Приехали! — почти выкрикнул Фремия, когда машина остановилась у пятиэтажки. — Выходите, пожалуйста.

21. Риджак. 1.3. Политинформация

На следующий день, утром, нас всех собрали в подвале, и туда спустился Тельник.

— Пацаны, ваша задача прикрыть наши группы, которые должны захватить, зачистить окопы в полях и забрать там несколько зданий, — четко произнес он. — Вопросы есть?

Мы молча пожали плечами

Работа в группе прикрытия была, с одной стороны, не сложной, с другой — довольно опасной. Вэсэушники тоже были упорными бойцами, а школа была хорошо пристреляна, поэтому они постоянно долбили по нам из всего, что было в наличии, и, попадая, разрушали наши огневые точки, выбивали бойцов.

Определив сектора обстрела и заранее подготовив много магазинов и зарядов для РПГ, мы рассредоточились у северной стены школы и по команде открыли шквальный огонь по их позициям, до которых было несколько сотен метров. Как только началась стрельба, я перестал что-либо слышать из-за невероятного шума и ощущения всемогущества. Мне казалось, что в таком стрелковом аду не мог выжить никто! В тот же момент хохлы открыли ответный огонь, и одна из мин упала близко к соседней стрелковой ячейке, разбросав пацанов.

— Рука! Рука! — заорал кто-то слева от меня. — Я — триста!

Продолжая стрелять, боковым зрением я увидел, как его потащили назад, в сторону лестницы в подвал, а на его место тут же встал другой боец.

В нашей группе мы с Федотом, постоянно меняясь, вели огонь, а третий сидел и заряжал патроны. Почти каждые пять минут мы подкрепляли автоматный шквал выстрелом из РПГ. Мне казалось, что так продолжалось целую вечность. Крики, взрывы, щелканье пуль и стрелкотня наших автоматов создавали музыку боя, в которой я забыл обо всем, что меня тревожило и беспокоило. Все вытеснила простая цель — стрелять по окопам. Я останавливался только для того, чтобы поменять рожок. Вытащить. Вставить другой. Передернуть затвор. И нажать на спуск. Я бил короткими прицельными очередями и видел, как гильзы выскакивают из моего автомата и улетают куда-то в сторону.

Впереди мелькали маленькие фигурки наших бойцов, небольшими перебежками подбиравшихся к окопам. Это было похоже на кино про войну. Они то исчезали среди серого пейзажа, то вновь появлялись, чтобы сделать очередную перебежку уже ближе к хохлячьим позициям. Наконец, двое из них подобрались к окопам достаточно близко. Я видел, как они по очереди стали бросать перед собой гранаты. В небо взвилось два дымка от разрывов и разлетающейся земли, и они рванули вперед.

— Наши зашли! — заорал кто-то у крайнего правого окна. — Не стрелять! Оттягиваемся.

Я в последний раз глянул в сторону позиций и сел, прижавшись спиной к стене. «Война — это… пиздец!» — кратко сформулировал мысль мой мозг.

— Валим! Валим! Валим! — дернул меня за руку кто-то и, подняв глаза, я увидел грязное лицо Мутуса, держащего на плече РПГ.

— А где Федот?

— Уже в подвале, я думаю.

Мы быстро доползли до лестницы и спустились вниз. Федот уже стоял у печки и размешивал кофе в кружке с водой.

— Война войной, а обед — по расписанию! — торжественно сказал он, подняв вверх ложку. — Угощайся, Риджак, — протянул он мне дымящуюся кружку. — До следующей фишки отдыхаем.

Сверху, сотрясая здание школы, привычно ухало, наполняя помещение серой пылью. После боя хотелось помолчать и прийти в себя. Меня немного подколбашивало, как это всегда бывало, когда отпускал адреналин, а Федота тянуло на базары.

— Вот откуда в человеке это все? — спросил он.

— Что все?

— Энергия эта. Силы… — Федот замолчал, ожидая ответной дискуссии, и, не дождавшись, продолжил: — Спим мы по четыре, максимум пять часов. И то — час уходит на то, чтобы заснуть.

— Не знаю… Может, в экстремальных условиях открывается это… Второе дыхание, — нехотя выдавил я, продолжая мысленно быть там, с теми двумя бойцами, которые заскочили в окопы. «Живы они или нет? Удалось им? Или хохлы успели отбиться?»

— Вот я читал одну книжку про мозг. Так там говорится, что у нас есть рептилоидный мозг. Самый древний, который все берет на себя, если прям жопа. Просыпаются древние инстинкты, и включается чуйка, — продолжал бубнить Федот. — Вот ночью тут, ну нихера же не видно, а ты безошибочно знаешь, куда идти, куда перебегать, как будто ты мышь летучая. Вы, кстати, в курсе, что мыши в темноте ультразвуком ориентируются?

— Ты еще скажи, что мы дельфины, у которых спит по очереди каждое полушарие, чтобы им не утонуть, — заржал Мутус. — Я бы вот сейчас с удовольствием превратился в медведя и поспал бы месяц.

— Вчера вот привели этих двух хохлов пленных, — вспомнил я свой разговор с одним из них. — Пацан, моего возраста. Я его спрашиваю: «А вы чего нас орками называете?» А он мне: «Да потому что по вам стреляешь… Вроде как попадаешь. А вы падаете, а потом тут же подрываетесь и бежите с еще большей яростью. Как зомби! Очень страшно. А еще страшнее — слышать, как вы орете при штурме. Мы все думаем, что вас накачивают какими-то наркотиками», — усмехнулся я.

— А на самом деле… Все просто. Дух да страх. И желание выжить, конечно, и домой вернуться. Ну, может, еще понты идейные — перед вами не фраернуться, — сдуваясь, почти прошептал Федот. — Фууух! Что-то я устал.

Незаметно к нам подошел Тельник и встрял в наш разговор:

— От лица командования, Гонга и себя лично, выражаю вам благодарность! Окопы за нами.

«Значит, получилось у них, — вспомнил я две маленькие зелено-серые фигурки. — Значит, живы».

Ночь была беспокойной, как и все ночи на передке. В темноте работать было правильнее и удобнее. Мы с Нейсоном сменились с фишки на первом этаже школы, а Литроу с Лопаритом вернулись из ночного рейда, во время которого они знатно постреляли из РПГ, засев в соседней двухэтажке, недавно занятой пацанами. С нами находился Виват, он был из одного лагеря с нашим командиром Тельником и приехал намного раньше нас. Спустившись в подвал, мы сели перекусить, и в это же время со своей фишки вернулся Федот.

— О! Здорово мужики. Как оно?

— Пойдет, — ответил Нейсон, продолжая распаковывать паек. — А у вас как там?

— Как в поговорке, — улыбнулся Федот. — Тиха украинская ночь, но сало надо перепрятать. Шебуршатся там наши бывшие родственники, украинцы.

— Да какие они нам родственники? — возмутился Виват.

— Самые обычные. Четыреста лет вместе, как-никак. Как Богдан Хмельницкий, тогдашний предводитель восстания христиан православных против притеснения поляков, помощи военной запросил у царя московского Алексея Михайловича. Так мы и побратались, — тут же включился Федот в свою любимую историческую тему, и было ощущение, как будто мы с ним продолжали беседу, которую начали еще вчера. — Да и корни у нас общие. Все, видите, повторяется. То восстание было по типу отделения

— Да ладно? — удивился я.

— Вот тебе и ладно. Казаки запорожские поступили на службу к нашему царю! И все.

— А дальше?

— А что дальше? Дальше война. Кто победил, тот и прав. И все четыреста лет Российская империя потихоньку двигала границу на запад да к Черному морю. Тут же не о себе думать нужно, а геополитически! — поднял палец Федот. — Масштабно!

— Тебя бы, Федот, в депутаты! — заржал я.

— Всяк сверчок знай свой шесток, — парировал Федот, но по его довольному лицу было видно, что ему понравилось, как мы оценили его политинформацию. — Мы с вами пешки в большой политической и идеологической игре. Но! — он поднял палец. — Любая пешка, как мы знаем, может стать ферзем! Так что мы тут не просто так воюем, а защищаем интересы страны. Бережем наследие предков. Империя признает только сильных правителей, как Владимир Владимирович. А дашь слабину, как Горбачев с Ельциным, и все. Набегут супостаты и откусят все по кускам, — сморщилось его лицо, и без того похожее на печеное яблоко. — За державу обидно.

— А мы, значит, благодарные потомки? Так выходит? — спросил я.

— Так и есть, — кивнул Федот. — Что Рим, что Македонская империя, что французы, что англосаксы… Немцы, испанцы… Даже инки с майя! Любая нация всегда стремилась расширить свою территорию и захватить ресурсов поболе. Но наталкивалась на другую, похожую на себя империю, и все… — конфликт интересов. А где конфликт, там стрелки, разборки, стрельба и пацанские войны, как в девяностые, только масштабы крупнее.

— Ну ты философ! — уважительно и насмешливо подчеркнул Литроу.

— Тут не нужно быть философом, чтобы видеть закономерности. Развалилось государство в девяностые, и пошел передел. Блатные, менты, бандиты, национальные группировки. «Смешались в кучу: кони, люди… И залпы тысячи орудий слились в протяжный вой!» И пока силовики наши всех не перещелкали или под себя не подмяли, была анархия. А когда победили, бизнес беспредельный под себя забрали. Ходорковского и этого… Березовского. И все! Опять порядок, какой-никакой. Справились с внутренним хаосом, и теперь великое время — справляться и восстанавливать былое величие. Это же все шахматы. Система против системы.

— Вот ты загнул, Федот! — удивился масштабам мышления старого зека Виват.

— Видите ли, молодой человек… — вдруг заговорил Федот голосом профессора. — Система, если она грамотно устроена и управляется умными людьми, всегда стремится к гомеостазу, то есть к равновесию при помощи всех имеющихся ресурсов. Вот тут, как и в Великую Отечественную, и мы, зеки, пригодились. Мы — это сила! Отчаянные, смелые, а зачастую безбашенные люди, которым нравится ходить по краю. Грех не использовать! Евгений Викторович, дай Бог ему здоровья, — большой молодец! А Владимир Владимирович и того круче!

— Да, музыканты — это первая частная военная компания, которая берет города! — с пафосом заявил я.

— Плохо ты историю знаешь… — спокойно сказал Федот, глядя мне в глаза. — Сразу видно, не любил ты читать в тюряжке да на зоне. Небось в карты шпилился, пока другие книжки почитывали? — усмехнулся он и с хитрецой в глазах, заведомо зная ответ, продолжил: — «Историю Государства Российского» Карамзина не читал? Или «Правдивую историю завоевания Новой Испании» Берналя Диаса дель Кастильо, о походе Кортеса? Или «Историю завоевания Перу» Франсиско де Хереса, о походе Писарро? А их ЧВК брали такие города и столько оттуда рыжья вытащили, что нашей, конечно, до них далековато.

— Что это они такое делали? — заинтересовался Литроу.

— Испанцы с их ЧВК целый континент завоевали! А наше ЧВК Ермака Тимофеевича — Сибирь! — поднял толстый палец Федот и помахал им перед моим носом. — Ты знаешь, браток, как все это с Ермаком началось? Не как в киношках, а по-настоящему, как оно было? Я тебе расскажу… Не торопясь.

— О! Да ты, никак, романы тискать умеешь? — восторженно произнес я.

— Романы не романы, а рассказывать умею не хуже писателей. Книг перечитано, как лет отсижено. На три университета хватит, — уверенно сказал Федот. — В семидесятых годах, это шестнадцатый век, Волга у нас гудела. Хозяйничали там воровские казаки! Да так, что царю хоть волком вой. Шли по воде как по шоссе, свои воровские законы несли. Купцов резали, стражу били, посады жгли. Да так дерзко, что даже сам царь Иван Васильевич Грозный за голову взялся. Терпел-терпел, да и послал воевод: ловить, вешать, головы сечь.

— Да ладно? — удивился Лопарит.

— Вот тебе и ладно… — передразнил он Лопарита. — И многих, скажу тебе честно, поймали. Не всех, конечно, но многих. Перевешали на крутых берегах без суда, как и полагалось тогда. А кто ушел, тем Урал-камень стал роднее родного. Вскочили на лодки и по Каме вверх, к холодной воде. Там и залегли. Думали, от царя спрятались. Ан нет, — он замолчал и, глядя в темноту ночи, собравшись с мыслями, продолжил: — В апреле 1579 года, если память мне не изменяет, к этим беглым казакам явился гонец. Не простой — с грамотой от самих купцов Строгановых. Да-да, тех самых, которые солью торговали, земли брали под себя и силу имели, не меньшую, чем у многих бояр. И власть у них была от самого царя — Ивана Васильевича! Так вот они и решили позвать вольных атаманов под свои знамена. Мол, «бросайте вы, братцы, это свое казачье воровство. Идите к нам служить. На Чусовские городки, за Каму. Будет вам и хлеб, и война, и дело великое: идти против татар сибирских, землю русскую расширять».

— Чего это они? Против царя, что ли? — опешил Виват.

— Конечно, нет! — аж подпрыгнул на месте Федот. — Царь им землю отписал от Перми до верховьев реки Чусовой. Велел крепости ставить, пушки ковать, воинов нанимать, но за свой счет. Говорю же тебе, ЧВК первую они завели. К царю приехали и стрелку с ним запросили. И давай ему в уши петь: «Мол, выручай, царь-батюшка! Кучум насел… Крыша от тебя нужна!» А царь им что?

— Что? — в один голос спросили мы с Виватом.

— Вы у меня кто? Вы у меня где? Я тут еле с немцами и поляками разбираюсь, крохи последние на войну трачу! Да татар крымских отгоняю, а вы и с той стороны меня напрягаете? Сами давайте! Вот вам ксива на дела ваши, чтобы вы сами на свои барыши действовали! — уверенно, как царь, стучал по столу Федот.

— Съехал, значит? — предположил я.

— Не съехал, а обязал. Поставил задачу! Как и перед Первым, — Федот хитро прищурился. — Пригожин-то кто?

— Кто? — не понял Виват.

— Да тот же купец! Только современный. Президент ему тоже вот дал право свое войско набирать и воевать от

— А! — обрадовался я. — Ясно…

— Вот тогда царь и разрешил народ на контракт брать вольный. И право, чтоб судили сами, без наместников, по справедливости. А самое главное — дал право солью и рыбой двадцать лет без пошлины торговать, но чтоб руду не добывали. Найдут — доложить. Такая грамота сейчас бы миллиарды принесла! Соль-то раньше почти единственным консервантом была. У кого соль — тот и богатый. Ты думаешь, почему тут за Бахмут этот раньше столько войн было? Соль! Нет соли — нет зимних запасов. А значит, ты двести! И вся семья твоя по миру пошла или в рабство.

— Охренеть! — Лопарит, как в кинотеатре, смотрел на Федота и жевал галету вместо попкорна.

— Вот и пошли к купцам Строгановым пять атаманов. Не потому, что от жизни воровской устали, а потому, что нутром чуяли — начинается что-то большое. Шли не к славе — к делу.

— И правда, как мы… — кивал головой Лопарит.

— Первый был Иван Кольцо. Атаман резкий, отчаянный. Его, между прочим, царские воеводы уже приговорили заочно к вышке. А он, как змея, выскользнул. Потом — Яков Михайлов, Никита Пан, Матвей Мещеряк… И, наконец, Ермак Тимофеевич. По сути, коронованные атаманы все. Не мелюзга какая-то. За каждым бригада душ в пятьдесят, а то и сто.

— То есть, Строгановы — это типа Пригожин, а Ермак — типа «Вагнер»? — стал прояснять Виват.

— Вот тут, брат, остановись. Ермак — это не просто имя. Это как молот. Он был у них старший, не по бумажке — по духу. За ним шли, как за родным. Он смотрел прямо, говорил мало, но делал все до конца. За него потом песни пели, а при жизни просто боялись и уважали.

— Ну точно — Девятый! — кивнул Виват.

— С этими людьми и началась вся та война, что до сих пор в учебниках и книгах описана. Только в книгах все гладко, а на деле — грязь по колено, кровь рекой и холод собачий, что в кости лезет.

— Все как у нас… — усмехнулся я.

— Вот так-то, брат. С воров началась Сибирь. Не бояре ее взяли — казаки вольные. Не за приказы шли — за волю. И потому победили, — выдохнул Федот.

— Ну, а дальше-то что? — вытянув голову, спросил Литроу.

— Дальше — больше. Давай чайку подварим, и я вам расскажу, как шли через Урал, как брали города, как Ермак под Иртышом стал легендой, — размеренно вещал Федот, и его голос с хрипотцой становился глубоким и вязким. — Есть у вас чаек? А то у меня уже все.

Его рассказ был не просто пересказом событий давно минувших дней. Федот имел талант, в его устах рассказ жил. Слушая его, я буквально переместился в Сибирь и смотрел кино про Ермака и его славных атаманов. Федот отхлебнул глоток из кругаля и передал его мне.

— Так вот, собрали они свою братву. Наших, татар, башкир да литовцев с немцами, которых у ногайцев из плена выкупили за их военные умения.

— Да откуда они в Сибири-то взялись? — удивился я и тут же нарвался на высокомерный взгляд профессора, разговаривающего со школьником.

— Так раньше пленных куда ссылали-то? В Сибирь!

— Понял… То есть те, кто за Ермаком шли, они были не только казаками, не только военными, но и, по сути, действительно первой русской ЧВК.

— Да-да, именно так. Их не было в списках царских воевод, но все козыри были на руках. Прямо как частная армия, если прикинуть по нынешним временам.

— Бойцы от Бога! — буркнул Виват.

— В общем, не крикливую братву взяли с собой, а такую, что с одного взгляда поймешь — здесь разговоры короткие. Порох у пацанов всегда сухой, весла крепкие, кистени верткие, а ножи кованые и точеные не хуже сабель. И пошли они: кто вольно, кто по договору. Не за царя, а за слово мужское и помилование со свободой. За возможность жить и биться по своей правде.

— Ну точно, как мы! — кивнул Лопарит.

— Дошли до Чусовой. Там Строгановы их приняли, как и обещали. Корм, одежда, огнестрел. Пищали, бердыши, ядра литые — все как положено. А главное — дело дали. Не шляться, не грабить, а готовиться. Потому как за Уралом земля чужая. Там хан Кучум сидел — татарин лютый, не дурак, хоть старый и слепой. У него и воины были, и земли богатые, и под рукой реки, рыба, меха, да такая сила, что можно было не только Сибирь держать, а и на Русь зубы точить.

— Серьезный перец! Типа Байдена американского? — уточнил я.

— Типа того… Ермак с товарищами к нему с уважением. Понял, нельзя туда, как в степь гулять. Надо умом. Сначала — разведка. Где что стоит, кто с кем в ссоре, а кто затаился. Стали собирать вести, стариков расспрашивать, языков брать. Пришли к выводу: идти надо не большой ратью, а быстро, дерзко, без оглядки. Так, чтобы враг не сразу въехал, что к чему.

— Как Гонг говорит, «на мягких лапках», — заржал Виват.

— Осенью, как только лист пожелтел, да ветры с Урала подули — тронулись они. Сели на струги, деревянные такие ладьи, длинные, пузатые, по две мачты. Оружие сложили, хлеба запасли и вперед.

— Аж мурашки, брат, по коже, — открыв рот, прошептал Нейсон.

— Лес кругом, реки ледяные, в тумане духи бродят, будто сами души погибших. И все — на веру, без карт, без гарантий, — все больше распалялся от своего же рассказа Федот. — Несколько сотен душ, больше не было. Но каждая — как булат. Ермак шел впереди, смотрел небо, слушал воду и молчал. Не любил он лишних слов. Кто бубнит — того назад, в сторожа. Кто дерзит — с тем по-мужски: в глаза, раз — и обнулил.

— Круто! — восхитился я.

— Перевалили они Урал. Вот тут и началась другая жизнь. Все вокруг стало будто чужое: трава жестче, запахи незнакомые, птицы кричат как враги на допросе. И тишина такая, что уши звенят. Но не дрогнули. Шли и шли.

— Ну ты, Федот, и мастак чесать! Тебе бы в театр, а ты вот под Бахмутом с автоматом, — восторженно вставил Нейсон.

— Не отвлекай… — с досадой прошептал я. — Кайф обламываешь.

— Дошли до Тобола, — продолжал Федот. — А за ним — Иртыш. И там уже Кучум не вытерпел. Послал против них воеводу своего Мамет-Кула. Тот и сам был волк, и людей имел злых, не хуже наших. И случилось то, что потом во всех песнях перепевали — бой не на жизнь,

— Давай еще чайку? — предложил Виват.

Федот молча взял у него протянутую кружку и продолжил:

— На рассвете, пока туман еще не рассеялся, и вода была черной, будто кровь, Ермак повелел: не стрелять, пока враг не войдет в петлю. И только когда Маметов отряд сам влез как в мышеловку, тогда рванули как в последний раз. Кто жив был — тот бился. Кто пал — о том потом помолились.

— Класс история! — уважительно посмотрел Виват на Федота, как будто он и был Ермаком.

— Разбили всех. Мамета убили, остатки пустились в бег. Ермак не гнался. Знал, страх — более сильное оружие, чем сталь. Оставил тела на виду, чтоб другие глянули и поняли, кто к ним пришел.

— Психологией давил! Вот атаман! — оценил я.

— А дальше — как по писаному. Сначала одно поселение, потом другое. Кто с Ермаком, тех он не трогал, а кто против — тех в землю. Хан Кучум бежал. А Ермак вошел в его столицу, в Искер, как хозяин. Не грабил. Встал — как закон.

— И мы в Бахмут так войдем! — убедительно сказал Нейсон.

— Царю отписал: мол, взяли Сибирь. Не вру, мол, не хвастаю. Дай, батюшка-царь, грамоту да подмогу. Дело великое подняли. А царь? Царь заплакал. Серьезно. От гордости. И слугам сказал: «Вот кто Русь нашу вперед несет! Не бояре, не воеводы, а такие вот — казаки вольные, люди воровские, Ермаки!»

— А нам еще и медали обещали! — оживился я.

— Слушай дальше… Когда Ермак отбил Сибирь и посадил на страх хану знамя русское, пришла в Москву весть, долетела как птица в бурю, в Успенском соборе колокола загудели так, будто сам Архангел Михаил на Русь сошел, — глаза Федота засветились, и было такое ощущение, что он сейчас прослезится, но он сдержался. — Царь тогда, Иван Васильевич, хоть и Грозный звался, но тут будто другим стал. Смягчился. Посмотрел на грамоту, где Ермак, простой казак да бывший вор, пишет ему не за себя — за землю новую, за людей, за Русь. И сказал царь: «Эти теперь — не воры. Эти — воины государевы. Им — прощение и слава».

— Да-а! ЧВК «Ермак» — это, конечно, сила сильнейшая! — поддакнул Виват.

— Так и вышло. Те казаки, что раньше шныряли по Волге, грабили купцов, головы морочили, теперь стали служилыми людьми. Кто в бою выжил, тому амнистия. Кто пал, тому память вечная и молебен. А тем, кто дома остался: семьям, вдовам, сиротам — помощь. Много, кто не поверил сначала. А как царский указ зачли, поняли — не обман.

— А с немцами-то что? — поинтересовался я.

— Они не за веру шли — за волю. Кто за деньги, кто за надежду. Но бились на совесть. Пороха не жалели, мушкеты держали крепко. И Ермак их уважал. Он не делил по крови, делил по сердцу, — размеренно продолжал вещать Федот. — А когда победа пришла, и царь о ней узнал, то сказал: «Всем, кто был с Ермаком, — свободу». Немцев отпустил с дарами. Литвинов записал в вольные, землю дал. Кто хотел, остался в Сибири строить новую жизнь. Кто не хотел — тем дорога домой. Но с честью, не с позором.

— Счастливая история. Нам бы тоже так… Домой. На свободу! С честью и с чистой совестью.

— Отвоюем свое — так и будет, — заметил Литроу.

— Потому что война — она не про кровь, а про правду, — торжественно заявил Федот. — А впоследствии именно из таких людей и сформировалось особое воинское сословие — казаки. Вместо войск пограничных, по всем окраинам государства Российского. Но это уже другая ЧВК… Оседлая. С большими станицами. Со структурой. С выборными атаманами и с присягой царю!

— Федот, а ты и про них можешь? — с надеждой спросил я.

— Могу. Но не сегодня. Устал я уже разговаривать, — улыбнулся Федот и замолк.

— Спасибо тебе, — пожал я ему руку. — Многое стало понятнее.

— Вот, казаки дела делали, а мы тут на школе прохлаждаемся… — с досадой сказал Нейсон.

— Слушай, брат, вот что я тебе скажу про ожидание, как человек много сидевший… — на секунду задумался Федот. — Ожидание, оно хуже любого боя, но порой оно очень нужно!

— В бою ты хоть что-то делаешь, хоть как-то дышишь, а тут сидишь, как будто тебя прибили к земле ржавым гвоздем, — стал возражать ему Нейсон.

— Согласен… — протяжно начал Федот, — время порой тянется, как кишка и не рвется, как время в зоне. В этом то и смысл всех зон, — заставить тебя ждать… Дни, месяцы, годы. Сидишь и думаешь: «Ну, хоть бы что-то уже произошло!», а время только ухмыляется, и кладет тебя на лопатки, потому что у него вечность за плечами, а у тебя одна дохлая жизнь, которую ты тратишь на это сидение.

— И чем дольше ждешь, тем сильнее чувствуешь, что внутри тебя кто-то скребется, как зверь в клетке, — кивнул я.

— Сначала ты злой, потом пустой, потом вообще будто из стекла… Тронь и рассыплешься, — не замечая наших вставок, продолжал Федот. — А время идет, сука, тянется… даже когда кажется, что застыло, — Федот опять замолчал и глянул на нас. — И в этой дуэли ты всегда проигрываешь — потому что время не устает, не моргает, не спит, а ты — да.

— К чему ты клонишь? — спросил Нейсон. — С вами пересидками всегда трудно общаться. Вы же всегда издалека заходите. Что строгачи, что особики! — улыбнулся он.

— Потому что лет за плечами отсижено, как у тебя волос на голове, — поднял Федот палец. — Ждать — это тоже война. Только в ней никто не кричит, никто не стреляет, но мертвых после этого меньше. Ждать — это великая наука! Ждать шанс, удобный момент. Ждать, когда враг первый не выдержит, сделает ход и ошибется. И вот, когда ты поймал этот момент, считай, что ты уже наполовину победил. Война — это шахматы! Самая великая военная игра. Я бы, была моя воля, на руководящие должности брал только тех, кто хорошо умеет играть в шахматы. Иликатал, кто в преферанс шпилит хорошо, или в терц с покером… Ты тут сидишь и думаешь, что наши отцы-командиры тебя тут просто так держат? А они выжидают, ходы просчитывают… А твое дело маленькое. Лясы точить, да команды выполнять. Вот к чему я клоню. Я ясно выражаю свою мысль?

— Ясно, ясно, — согласились мы с нашим политруком.

22. Влад. 1.2. Подвал

Как только началась война, хозяева магазина, который был в подвале нашего дома, вывезли

Одиннадцатого января, к нашему удивлению и радости, в этот подвал заехали чрезвычайно миролюбивые христиане-баптисты с Западной Украины, которые оборудовали там пункт помощи нуждающимся. Они не задавали вопросов, избегали разговоров о войне и просто оказывали посильную помощь всем гражданским, жившим в соседних подвалах. Естественно, они несли нам благую весть о Спасителе и Царствии Божьем. Я воспринимал их как людей блаженных, которые всегда улыбались и молились по любому поводу. Баптисты раздавали нам еду и воду и разрешали подключаться к своему интернету, чему я очень обрадовался, появилась возможность возобновить регулярную связь с Аней и ее семьей.

На «пункте обогрева», как мы стали называть этот подвал между собой, можно было встретить разных людей, обменяться новостями о происходящем в городе и его окрестностях и просто отдохнуть в тепле и покое, что было очень важно. Это было не просто место, где давали тепло и еду, но было и пунктом психологической разгрузки, где каждый мог на несколько часов забыть о кошмаре внешнего мира и вспомнить, что мы простые люди со своими мечтами и нуждами. Хотя надолго этого блаженства не хватало, как только люди начинали делиться информацией, все разговоры неизбежно скатывались к местным новостям о положении мирных в городе. В основном это были страшные слухи, которые можно было смело делить на два, но это давало возможность разнообразить нашу подвальную жизнь и утолить информационный голод.

Общаясь с людьми, нужно было соблюдать осторожность, чтобы понимать, насколько можно быть открытым в суждениях и озвучивать свою позицию по поводу происходящего. Обычно я наблюдал за реакцией людей на новости и делал выводы, топит человек за Украину или ждет, когда зайдет Россия.

Одним из постоянных посетителей был мужик среднего роста, которого про себя я называл Сталкер. Он постоянно ходил в другие районы, на другие «пункты обогрева», которые были разбросаны по всему городу.

— А там так же, как у нас? — подсев к нему, стал расспрашивать я.

— В принципе, да, — пожал он плечами.

— А в городе как?

— Пустой почти город… Люди, понятно, как и мы, по подвалам сидят. Мертвые только лежат кое-где… И мирных, и солдат видел. Лежат прямо с автоматами.

— Не убирают их, что ли?

— Убирают, наверное. Видимо, свежие были.

— Не страшно ходить?

— Мне-то? — усмехнулся он. — Страшно, конечно, но просто сидеть еще страшнее. А тут хоть какое-то развлечение… Разные истории рассказывают люди.

— Какие?

— Кому-то в трубу гранату закинули, а где-то дом взорвали… Ужасы, в общем, разные.

— Да… Печально все.

— А я не верю, что русские все захватят, — влезла в наш разговор женщина, внимательно слушавшая Сталкера. — Дочь мне все по телефону постоянно твердит: «Выезжай! Скоро русские захватят Бахмут!» А я ей: «Нет. Я тебе не верю. Это все провокация. Я никуда не уеду», — эмоционально закончила она и уставилась на Сталкера, ожидая его реакции.

— Может, и так… Кто его знает, — съехал он с продолжения разговора.

— Ночевать у нас будешь в подвале?

— Ну да. Вечером приду.

За час до заката я решил выйти наверх, чтобы немного послушать радио, которое на улице брало лучше. Только я хотел подняться по лестнице, как дверь сверху аккуратно приоткрылась настолько, насколько было нужно, чтобы пропустить тело Сталкера, протиснувшегося в образовавшуюся щель. Плавно, стараясь не скрипеть, он притворил за собой мощную дверь из цельного листа железа и сбежал на три ступеньки вниз. На улице пронзительно засвистело, сверкнула вспышка и раздался оглушительный взрыв. В дверь застучали осколки, вжав ее внутрь. Он моментально присел и закрыл голову руками. Я, открыв рот, стоял внизу и смотрел на него. Приходя в себя, он приоткрыл глаза и подмигнул мне:

— Пронесло. Считай, второй день рождения.

— Фартовый ты… Тут, считай, каждый день — второй день рождения. У меня тоже три дня назад случай был.

— И что было? — спросил он, немного трясущимися руками доставая сигарету и усаживаясь на ступеньку.

— Пошли зайдем?

— Больше не прилетит… Так что за случай?

— Стояли возле подъезда недавно с папой, дрова пилили. Я устал и сел перекурить на корточки. Буквально пара секунд — и надо мной осколок в стену прилетел. Хотя казалось, что прилетело далеко где-то — толком не слышно было. Я и внимания на него не обратил.

— Есть тут такие мины странные… беззвучные совсем, — глубоко затягиваясь, кивнул Сталкер.

— Повезло, что присел. Большой такой осколок.

Он закончил курить, и мы выглянули из подвала. Метрах в трех от входа зияла свежая воронка от разорвавшейся мины, а вся стенка у входа была покоцана осколками. Рядом горел старый «Москвич», который стоял тут со времен царя Гороха.

— По касательной прошли, — прокомментировал он с видом знатока, — я же говорю, повезло.

— Машину бы потушить…

— За ночь прогорит. Опасности нет.

Мы спустились в подвал и не стали рассказывать эту историю при маме, чтобы она лишний раз не переживала за меня.

Одиннадцатого февраля к «пункту обогрева» приехали военные и приказали баптистам срочно уезжать, видимо уже готовясь к тому, что «Вагнер» будет заходить в центр города. Христиане не стали спорить, быстро собрались, упаковали технику и, оставив все съестные припасы, погрузились на машины и тихо уехали.

Первое время мы боялись ходить туда, каждый день ожидая, что ВСУ вернутся и снова сделают там свой ПВД. Но прошла неделя, а никто не приезжал. Мы с отцом рискнули спуститься туда и обнаружили огромное количество воды и еды, оставленной баптистами. Была там и одежда, и несколько коробок ношеной обуви, которая предназначалась нам, беженцам. В основном это были мало практичные мужские и женские туфли. Посередине стояла буржуйка, которую тоже не забрали.

Мы взяли несколько коробок полуфабрикатов, несколько паллетов воды и вернулись в наш подвал.

— Может, туда переселимся? — спросил я отца.

— Было бы неплохо… Но вдруг эти вернутся.

Девятнадцатого февраля прилетело почти в квартиру, где жила бабушка с собакой. От взрыва окончательно вырвало все рамы вместе с креплениями, и мы с отцом уже не смогли затянуть окна пленкой, как это делали много раз до этого.

— Ма, давай спускаться к нам, — посмотрел на нее отец, — тут уже чинить нечего. Смотри, и кухню всю разворошило. Как ты тут

— Сынок, ты же знаешь, что я не могу… У меня панические атаки в подвале вашем. А собака? Как она гулять там будет?

— Давай в соседний подвал, где магазин был, — стал настаивать отец, — там просторнее и вход лучше! И прилетов меньше! И печка! Дрова у нас есть. Туда перенесем и будем жить все вместе.

— А?..

— И собаке там будет просторно.

По рассеянному взгляду бабушки было видно, что она понимает необходимость переезда, но в ней до последнего не могла погаснуть надежда, что и тут она в безопасности.

— Хорошо… Давай пойдем. Что уж тут поделать… — окончательно решилась она.

Мы собрали все нужное и необходимое, прихватили фотографии и всей семьей переместились в подвал «пункта обогрева», где заняли большую комнату.

Прилетов с каждым днем становилось все больше и больше. Когда было особенно громко, мы не выходили наружу, используя вместо дров туфли, которые лежали в коробках. Туфли горели хорошо и давали много тепла и жара.

Днем мы выбирались из комнаты и сидели с другими жильцами в общем зале, где были установлены большие столы со скамейками. Это был красный уголок, куда сходились все жители нашего подвала перекинуться парой слов или просто вместе помолчать, чтобы не чувствовать одиночество.

Был день, мы сидели в зале и занимались своими делами. Мама делала себе маникюр, бабушка готовила еду, а коты и собака удобно расположились у ног мамы и бабушки. Бабушкина сестра и ее сын, мой двоюродный дядя Дима, помогали бабуле с приготовлением еды. Я сидел в удобном кресле и читал книгу. Вдруг в нашей комнате, где оставался отец, громко хлопнул выстрел и оттуда донесся его матерный вскрик. Мама сразу вскрикнула, а бабушка схватилась за сердце. Дима и я подорвались и побежали к двери.

— Что случилось? — широко открывая дверь, крикнул перепуганный Дима.

— Да патрон шандарахнул! — ответил отец, стоя возле печки с побледневшим лицом. — Видимо, в туфле лежал.

— Не попало никуда?

— Нет, но печку прочистил изрядно! Вся гарь отлетела. Холостой, наверное… — развел руками отец.

За нами уже толпились все женщины, стараясь заглянуть в комнату и увидеть, что там произошло.

— Как в старом анекдоте вышло… — с улыбкой сказал он.

— Юра! — перебила его мама. — Ты с ума сошел. Сам чуть не погиб, а нам анекдоты травишь!

— Нужно всю эту обувь перебрать, — подытожил отец, — чтобы и правда не застрелило никого…

23. Мегрел. 1.2. Второй обмен пленными

К моменту, когда в январе наши штурмовые группы стали приближаться к «трем поросятам» — домам, которые были обозначены «Е-1», «Е-2» и «Е-3», я уже достаточно хорошо научился летать на птице и постоянно самостоятельно вылетал для обнаружения целей. Гонг попросил для нас у Хозяина хороший «Мавик», и нам торжественно выделили «Энтерпрайз» с прибором ночного видения и теплаком. Наш расчет ПТУР из четырех человек тоже уже сработался, и Букинист, несмотря на свое первоначальное сопротивление, вынужден был лечь за управление. Сначала я использовал его, как наблюдателя за небом, вооружив биноклем, но постепенно заставлял подменять меня и при наведении, потому что после того, как я выстреливал подряд несколько ракет, у меня терялась ориентация и слабела моторика, так необходимая для наведения. Потихоньку он приловчился, набил руку и порой, к моему удивлению, работал даже лучше меня.

Трудность по-прежнему состояла в том, чтобы быстро развернуться, преодолев сорок метров в гору с установкой и зарядами. Тот, кто должен был стрелять, физически не должен был нести этот груз, чтобы не тряслись руки при наводке. Мы с Букинистом менялись и делали это по очереди. Три человека тащили установку и заряды, а четвертый налегке забегал вперед, падал за приборы и быстро наводился на цель.

С конца ноября нам стали резать подвоз боеприпасов, постепенно начался снарядный голод. Нам приходилось экономить ракеты, но я всегда держал в запасе десяток, на случай обнаружения жирной цели в виде техники. Не успев поразить танк, который неожиданно выехал на школу, я мечтал о втором шансе и очень боялся упустить его. Помимо этого, после ранения Витагора, который, к счастью, выжил и был отправлен в Россию для пластического восстановления лица и длительной реабилитации, я дал себе обещание отомстить хохлам за наше поражение в той дуэли.

Утром, не имея конкретной цели, я по своему обыкновению и с верой в удачу поднял «Мавик» и приблизился к «Ешкам». Облетая их, я заметил на пятом этаже здания, стоявшего посередине, движение. «Что это тут у нас? ПТУР!» — я оцепенел от неожиданной находки. Приблизив камеру, я увидел стоящий среди развалин «Корнет» новейшей модификации с лазерным прицелом. Рядом с ним находился заряжающий, а за приборами, широко раскинув ноги, лежал наводчик.

— Срочно поднимайте установку! — вышел я на связь с пацанами. — Нет времени объяснять!

— Плюс, — быстро сообразил Букинист.

Через десять минут, ребята выставились, и я дал им координаты украинцев. Они, по всей видимости, тоже искали нас, и нужно было сработать на опережение в этой дуэли ПТУРистов.

— Букинист, цель видишь?

— Да.

— Давай! — почти заорал я. «Лишь бы не обрыв! Лишь бы не обрыв!» — почти взмолился я в небо.

Слегка трясущимися от волнения руками, я держал пульт управления «Мавиком» и ждал, пока ракета преодолеет расстояние от горы до «Ешки»…

— Есть! Есть, сука! — заорал я, увидев, как ракета попала точно в установку, и огненный шар разрыва поглотил и «Корнет», и обоих украинцев. — Букинист, ты наш герой!

— Хорошо… — услышал я его ответ в рацию и даже представил, как он широко улыбается.

— За Витагора вам, пидоры! — не мог успокоиться я. — И за подлость во время обмена! — на автомате вспомнил я уже второй обмен пленными с противником, который состоялся у той же заправки «Параллель», но чуть позже.

Во втором обмене принимали участие несколько наших эсбэшников, которые о нем и договаривались с украинской стороной, и наш старшина Волын. Наши старшие приехали на пикапе, сопровождая «КАМАЗ» с пленными. Волын приехал на квадрике и, обогнав колонну, выехал вперед. Соскочив с квадроцикла у самой заправки, он аккуратно отодвинул ногами ТМ-ки, которыми была перекрыта трасса, и мы стали ждать украинцев. Я прибыл вместе с ними, затем поднял свою птицу и стал летать, снимая происходящее. На улице было холодно, я сразу почувствовал, как мерзнут пальцы, когда начал управлять коптером. Ветер обдувал лицо и норовил забраться под броник и форму. Пахло зимой, сыростью и мертвыми, которыми была усыпана вся местность вокруг.

— Интересно, а как давно вообще додумались пленных менять? —

— С древних времен так делали, — закуривая и с недоверием поглядывая в небо, ответил ему тот, что был постарше. — Есть упоминания, что еще египтяне с хеттами менялись пленными. А это, считай, две тысячи лет до нашей эры.

— Наши… Ну, европейцы, видишь, гуманные ребята, — обрадовался за «наших» молодой.

— Египтяне и хетты — африканцы, но типа тоже, да… Средиземноморье. Наша война, кстати, немного похожа на войны древних греков. Те тоже со своими город на город рубились, как мы с братьями-хохлами. И тоже пленными менялись. А во время Олимпийских игр так вообще всеобщее перемирие заключали.

— Откуда ты все это знаешь?

— Работа такая, все знать, — достал он сигарету из пачки и прикурил. — Разведчик должен быть всесторонне развит и образован. А история войн — это и есть история цивилизации… Вернее, история противостояния цивилизаций. Чья удачливее и мощнее, та и побеждает, — обвел он внимательным взглядом остальных, — а чья не мощнее, хуже приспособлена, та канет в лету.

— Мы не канем! — уверенно сказал молодой и красивый. — А еще кто менялся?

— Дальше, если говорить о нашей, европейской цивилизации, это римляне. У тех так вообще закон был, что гражданин после возврата из плена полностью восстанавливался во всех правах, — он затянулся и поежился. — Какая-то чуйка у меня нехорошая. И эта херня жужжит над головой. Палит нас.

— Монголы-то вряд ли пленных назад отдавали?

— Так это же дикий народ, кочевой. Но убивали только бесполезных. Мастеров не трогали. А вот мусульманский воин Саладин однажды после того, как разбил крестоносцев, освободил пленных христиан в обмен на символический выкуп, демонстрируя рыцарскую этику.

— В средние века — там захватил кого-то, а потом можешь его продать родным за выкуп, — закивал головой третий эсбэшник. — Старались даже не убивать, а в плен брать побольше.

— Кстати, — поднял палец старый, — невероятно, но факт! Наш адмирал Ушаков у своих же солдат выкупал пленных и трехсотых турков за личные деньги. Лечил их и отпускал домой.

— Да ладно? — выпучил глаза молодой. — А нафига?

— Потому что христианин. Не по атрибутам… Крест нацепят, бухают да прелюбодействуют, да морды бьют друг другу… Ушаков был настоящий христианин. Жил по вере. По заповедям Божьим, — перекрестился старый, а за ним и молодой.

— Святой человек.

— Согласен. А начиная уже с Вестфальского мира, когда тридцатилетняя война закончилась, стали уже массово менять всех на всех.

— Кажется, едут, — стал тянуть шею молодой, — замерз уже тут стоять, жопу морозить. Хохлы, как обычно, сука, тормозят.

— Может, выйдешь на хохлов? Что они там зависли? — умоляюще посмотрел молодой эсбэшник на старого.

— Триста тридцать третий — двести двадцать второму? — включив рацию, вышел он на связь с противником. — Петрович, мы готовы к обмену.

— Принято, Вася. На подъезде, — ответил голос с той стороны.

— А ты откуда его знаешь? — спросил молодой старого.

— Служили вместе. В Донецке. В СБУ.

С интересом слушая разговоры этих специалистов по разведке и обмену пленными, я поднялся на тридцать метров и немного полетал над заправкой, снимая, как к ней со стороны украинцев движется техника.

— Прикинь, один хохол второй раз на обмен идет! — с улыбкой сказал эсбэшник нашему старшине.

— Фартовый…

— Да, в первый раз его обменяли, а он опять в плен попал. Мы его уже предупредили, что третьего раза не будет.

— Мегрел, это твой дрон над нами? — спросил Волын.

— Нет. Мой дальше метров на сто. Это украинский. Я возвращаюсь.

— Тоже снимают, для истории.

Две колонны пленных, почти одинаковой наружности, если не считать формы, с завязанными глазами медленно потянулись навстречу друг другу. Я смотрел в экран на эти две гусеницы мужиков, которые, положив руки на плечи впереди идущего, наощупь пробирались вперед. «Как какая-то детская игра… Только очень опасная, — со смешанными чувствами, которые трудно было разобрать, подумал я. — Завтра их всех, наверное, допросят, выяснят, что они успели наговорить в плену, пропустят через детектор… А что дальше?» Что обычно дальше происходит с нашими, я не знал, а вот хохлов вполне могут опять запустить на мясо, судя по этому, который попался второй раз. Колонна наших дотащилась до машин, и им стали развязывать глаза и быстро затаскивать в «КАМАЗ». Я стал спускать свою птицу, чуть отойдя в сторону, и вздрогнул от прозвучавшего за спиной взрыва.

— Блять! — заорал один из эсбэшников. — Я триста!

— Я тоже! — заорал молодой, держась за ногу.

Развернувшись, я увидел, как они, ковыляя, разбегаются в разные стороны.

— Петрович, вы что делаете? — заорал эсбэшник в рацию.

— Это не мы. У нас неподконтрольное подразделение, — с недоумением в голосе ответили с той стороны. — Уебите по ним чем-то тяжелым. Простите…

— Вот вы гандоны! Как были со времен Мазепы предателями, так и остались, — не унимался старый, убегая к пикапу.

Я быстро посадил птицу, подхватив ее практически на лету, и побежал к пикапу, чтобы успеть запрыгнуть в кунг со своим рюкзаком.

— Мегрел, водить умеешь? — крикнул мне Волын.

— Да, — растерянно остановился я.

— За руль садись. Водила «КАМАЗа» тоже триста.

Не сильно понимая, что сейчас произошло, со страхом ожидая новых прилетов, я быстро забрался на место водителя и стал разворачивать машину. К нашему счастью, по нам больше не стреляли. Я погнал машину в сторону Клинового и по дороге получил указание везти всех подальше от передка, не останавливаясь для оказания первой помощи раненым, которую, впрочем, они уже сами себе оказали.

24. Изер. 1.7. Зачистка частника

Мы собрали все необходимое и через Дом культуры зашли в первую, хорошо оборудованную двушку с коврами на стенах и грамотно сделанными гнездами для стрельбы. Перед домом было два ряда основательно разрушенных гаражей, за которыми находился частник.

Помня свой непродолжительный опыт руководства группой закрепа, я решил использовать ту же тактику и обратиться к своим товарищам с небольшой командирской речью.

— Пацаны, кого-то из вас я хорошо знаю, с кем-то не знаком совсем… Я предлагаю работать на равных и воспринимать меня также. Я не рвался в командиры, но если вы оказали мне доверие, то будем вместе разрабатывать тактику и вместе двигаться вперед, — сделал я паузу и, получив молчаливое одобрение, продолжил: — Что предложите?

— Делимся на две группы и работаем в шахматном порядке, — предложил Зерка.

— Мы так уже работали. Хорошо получалось, и все — по справедливости, — кивнул Эпик.

— Тогда, пусть первую группу ведет Зерка, а вторую… — я обвел

Пацаны восприняли это предложение как понятное и разумное. Первая группа, берущая дом, должна была закрепиться в нем и прикрывать следующую группу, меняющую ее в штурме. Мы хорошо отдохнули и выспались перед штурмом и, пока выдвигались к коттеджу, который был дальше на сто метров в частнике, получили от Гонга новые инструкции:

— Сейчас пацаны пойдут штурмовать правый край, и все внимание будет приковано к ним. Вы в это время на мягких лапках заходите в частник и зачищаете его, выравнивая фланги, и чуть-чуть продвигаетесь вперед всех. Но мы там вас поддержим.

— Принято, — за всех ответил я, и мы выдвинулись.

Пока пацаны работали по многоэтажкам в конце Опытного, мы зашли в первые дома и один за другим стали зачищать их. Адреналин уже привычно наполнил тело силой и бесстрашием, но всякий раз, когда наступала моя очередь выдвигаться на штурм, было тревожно. Мы работали как слаженный организм, и мне даже не приходилось говорить пацанам, что делать. За эти пару месяцев, что мы успели повоевать, каждый из нас реально стал воином и двигался интуитивно, почти на автомате. Обстреляв дом и запустив в него морковку из РПГ, под прикрытием огня второй группы, мы выдвигались вперед и, проверив, нет ли в доме мирных, заскакивали в него. Без единого реального контакта мы в ускоренном темпе зачистили весь частник, пройдя в общей сложности четыреста метров, и выдвинулись метров на сто пятьдесят впереди всех групп нашего взвода. Обнаружив в конце частника несколько небольших подвалов, мы закрепились в них и передали Гонгу, что задача выполнена.

— Отдыхаем, пацаны! — радостно сообщил я своей группе.

— Вот видишь, братан, — хлопнул меня по плечу Юнайтин. — Все прошло отлично!

— Да! — на кураже ответил я. — Не так страшен хохол, как мы думали!

Сразу за частником находилась дорога и шестьдесят метров открытки, над которыми возвышались четыре многоэтажки, занятые хохлами. Самая ближняя стояла к нам торцом, а остальные были чуть сбоку, и из их окон открывался прекрасный вид на наши домики. Дальние от нас два здания напоминали перевернутую вверх ногами букву «Г» и были наиболее опасными.

— Как думаешь, Изер, сколько там хохлов? — спросил меня Крепленый.

— Не знаю, но думаю, много… Укреп серьезный. Мы у них как на ладони. Вот с тех двух пятерок нас расстреляют как насекомых.

Слева, за Советской улицей, в которую переходило Артемовское шоссе, находилась солевая база и окопы противника. Справа — пустое огромное поле с укрепом «Г-1», а сзади, метрах в двухстах от нас, дома, занятые нашими группами. Мы были на острие ножа, и нам приходилось держать и север, и запад, чтобы не проспать возможный накат и, на всякий случай, контролировать восток.

— Изер — Гонгу? — услышали мы голос бати. — Пацаны, мы сейчас пришлем вам еще одну группу, а вам нужно, как хотите, попробовать зайти в пятиэтажки!

— Как же так? — вырвалось у меня. — Задача была взять частник? Мы ее выполнили.

— Вы у меня молодцы, — спокойно продолжил Гонг. — Это война, а на войне задачи меняются. Нужно взять плацдарм в пятерке. Конец связи.

После этих слов повисла тяжелая тишина, и мы боялись смотреть друг на друга. Каждый из нас понимал, что эта задача в разы сложнее предыдущей. Страх тут же вернулся в тело и приковал нас к тем местам, где мы сидели. Идти вперед не хотелось. Я автоматически стал вспоминать все страшные истории, которые уже слышал от пацанов про штурмы многоэтажек, почувствовав, как тело стало ватным и расслабленным. В голове развернулось поле битвы. Мозг стал искать и приводить мне множество причин, почему этого не стоит делать: «Мы не знаем, сколько их! Мы не знаем, где у них пулеметные гнезда и снайпера! Мы выполнили свою работу! Мы устали!»

Я смотрел на пацанов и понимал, что в голове каждого из них происходит та же борьба. Но меня назначили командиром, и они согласились с этим. Я, как старший группы, не мог отменить приказ Гонга, и любая моя отмазка будет расцениваться, как попытка запятисотиться.

— Делать нечего… Дождемся пополнения и будем пробовать, — вслух сказал я, и все молча согласились с этим.

— Давай думать… — одобрительно кивнул Зерка. — Если быстро перескочить дорогу и сразу ворваться в первый подъезд, то мы сможем. Ломанемся опять двумя группами, и кому-то да удастся, — стал предлагать Зерка план. — Не ссы, Изер. Все сделаем.

По его виду я понял, что он единственный из нас, кто не потерял присутствия духа. Зерка был «Кузьмичом». Солдатом России, а может быть, и СССР, который понимал, за что и для кого он воюет. Именно «Кузьмичи» и были основной бетонной силой этой войны с обеих сторон. Мужики от тридцати и выше. Неприхотливые, простые и привыкшие к трудностям. Морщинистые и жилистые солдаты, способные жить в любых условиях и «безропотно выносить все тяготы воинской службы», как было написано в Уставе Вооруженных Сил.

Пока к нам со школы шло подкрепление, мы разработали план. По мере того, как мы его обсуждали, страх уходил; на его место приходили принятие и уверенность в собственных силах. К концу обсуждения мы уже ржали, разряжая атмосферу юмором, и по-боевому готовились к штурму. Я проверил свой автомат и посчитал, сколько нам нужно БК и пайков.

— Брать нужно побольше, — уверенно сказал Зерка. — Откатиться варианта не будет. Если мы не захватим БК у хохлов, нам придется туго.

— Будем как новгородцы под Киевом, — улыбнулся я Крепленому.

— Берем все, что сможем унести, не теряя мобильности, — улыбнулся он мне в ответ.

Каждый, как и я, понимал, что это мог быть последний наш бой, и по-своему распоряжался временем, которое нам осталось до штурма. Я оглядел подвал и увидел, что Зерка уже мирно спит, привалившись спиной к стенке.

25. Риджак. 1.4. Путешествие хоббита

Казалось, я отдал все свои эмоциональные силы, слушая и переживая рассказ Федота. Резко захотелось спать, но едва я прилег, меня разбудил не менее сонный Нейсон.

— Вставай, братан. Тельник пришел.

— Зачем?

— Пока не в курсе. Собирают всех, кто пришел в последний заход.

Я с трудом поднялся, протер глаза и встал на ноги. Перед нами стоял Тельник и внимательно смотрел на нас.

— Пацаны, вы тут недавно, но настало время проявить себя, — он осмотрел нас шестерых, видимо прикидывая, как мы отреагируем на его речь и не зассым ли, и продолжил: — Парни, я никого не заставляю. Знаю, что вы еще не совсем освоились тут, но пацанам на передке нужна помощь,

От его простых и понятных слов, сказанных без бравады и призывов, я проникся и проснулся. Представив себя пробирающимся ночью к позициям хохлов с особым заданием, я почувствовал прилив сил и адреналина. Мы переглянулись с Мутусом, Нейсоном, Лопаритом и Литроу и, как мне показалось, даже кивнули друг другу.

— Я пойду! — первым сказал я.

— И я! — подхватил Нейсон.

— Я тоже…

Нас было немного, тех, кто остался из многочисленной группы, которая пришла сюда неделю назад. Все мы знали друг друга и были из одного лагеря. Остальные ребята, прибывшие с нами, либо были уже раскиданы по группам, либо ранены, либо убиты.

— Старшим у вас будет Виват! — сказал Тельник. — Он вас поведет.

— Ага… — кивнул Виват и грустно посмотрел на Тельника.

— А кто их еще поведет, кроме тебя? — вопросительно взглянул на него Тельник. — Больше некому.

— Да я понял, понял…

Виват в свои двадцать четыре года выглядел намного старше своих лет и, видимо, поэтому Тельник принял его за самого опытного из нас.

— Короче. Я дам вам проводника, чтобы вы не потерялись, и он отведет вас, — Тельник стал говорить медленнее, словно гипнотизируя нас и вбивая нам задание в мозг как гвозди. — Ваша задача: взять БК, пайки и воду и через крайние три двухэтажки пройти на западную часть нашего участка до стелы «Бахмут», а оттуда по частному сектору добежать до самой крайней позиции, где пацаны штурмуют высотки.

Может, на меня так повлияли рассказы Федота, и я почувствовал себя воином света, но все, что говорил Тельник, в моей голове рисовалось как путешествие хоббита на край света в окружении гномов и эльфов с целью принести кольцо всевластия белому волшебнику Гендальфу.

Вместо красивого кольца каждому из нас выдали по РДэшке, набитой пайками, водой, БК и аккумуляторами. Мне достался огромный мешок, в который запихнули двадцать пайков и воду. В полной темноте мы вышли из школы, и я понял, как чувствовали себя люди в старину, когда покидали укрепленную крепость и выходили за стены, в мир, полный неизвестности и опасности. Я вспомнил первые кадры сериала «Игра престолов», где ЧВК «Ночной дозор», состоявшая из зеков и добровольцев, уходила за стену. Сразу же стало тревожно, и включилась древняя система спасения, впрыснув в кровь лошадиную дозу адреналина. По «ступенькам смерти» мы поднялись на пригорок и быстро перебежали улицу к первой двухэтажке. Пробираясь к цели, мы рывками преодолевали тридцатиметровые открытки, которые простреливались, и немного отдыхали, когда шли вдоль торцов зданий. Не пропуская свет луны, над нами низко висели тяжелые облака, а под ногами еле угадывался мусор и битый кирпич. Идти приходилось почти на ощупь, стараясь не потерять в темноте спину впереди бегущего. Я шел следом за нашим гранатометчиком Мутусом, как вдруг он внезапно пропал из поля зрения.

— Мутус, — шепотом окликнул я его.

— Да, — ответил он откуда-то снизу. — Я провалился.

— Куда?

— В дырку.

Подойдя ближе, я увидел его тело, торчащее из земли. Он вертел головой в разные стороны.

— Помоги мне! — запаниковал он. — Чуть не обосрался от страха, сука.

— Сейчас.

Я забрал у него РПГ, обхватил его обеими руками и выдернул из дыры, оказавшейся канализационным люком. Быстро подхватив мешок и гранатомет, я рванул с открытки между домами.

Мы не останавливались ни на минуту всю дорогу, которой нас вел проводник, обладавший выносливостью индейца. Мы пробежали мимо разрушенных гаражей, заскочили в частный сектор, а потом началась полоса препятствий. Перебегая от дома к дому, мы залезали в полной темноте в окна и пробитые внутри домов лазы. Спускались в окопы, вырытые между домами, и ползли в них по грязи. Вдруг я вспомнил, что РПГ принадлежит не мне, и с облегчением вернул его Мутусу. Схватив обеими руками мешок и закинув за спину, я бросился догонять остальных. «Лишь бы не потеряться тут в темноте! Не остаться тут одному!» — думал я, продолжая идти тропой воинов. Мешок болтался за плечами, норовя ударить меня то по спине, то по голове. Как будто в нем были собраны все мои грехи, и теперь пришло время расплаты и возмездия за них. Я поскользнулся, и он в очередной раз попытался вырваться из моих ослабевших рук. Я покачнулся, сделал шаг в сторону и запутался в спирали колючей проволоки.

— Сука! Мутус, помоги мне, — прошептал я, представляя, как все уходят, а я остаюсь здесь, как муха, попавшая в паутину и ждущая страшного кровожадного паука, который выползет из темноты и сожрет мой мозг.

Мутус помог мне отцепиться, и мы побежали дальше, петляя в этом мрачном лабиринте, где Минотавр превратился в пулю снайпера или ВОГ, падающий с неба на голову, или мину, на которую мог наступить каждый из нас в темноте. Силы постепенно покидали меня, и в какой-то момент руки физически перестали слушаться меня. Пальцы предательски разжались, и я выпустил мешок. «Может, бросить его тут? — мелькнула предательская малодушная мысль. — А как же приказ? Как пацаны?» В голове возникли образы Федота, Ермака, Тельника и суровое лицо Пригожина. Мимо меня, пыхтя, прошагал Мутус, а за ним шел еще один наш товарищ, к моему большому удивлению, с совершенно пустыми руками.

— Братан, помоги! Хватай мешок! Я все… — попросил я.

Он взглянул на меня страдальческим взглядом кота из «Шрека», но взялся за мешок и с трудом взвалил его на плечи.

— Чуть отдохну и заберу, — ободрил его я и зашагал вперед.

Заскочив в очередной, казалось, сотый по счету двор, мы вслед друг за другом спустились в подвал, где нас ждали пацаны, которые готовились к завтрашнему штурму.

— О-о, пополнение! Воду принесли? — спросил боец в военной форме незнакомой мне расцветки.

— Да, — ответил Виват за всех и стал сгружать свою поклажу.

— А че так мало? Мы же просили побольше, — удивился он.

Мы смотрели на воду, которой осталось примерно две третьих от того, что мы взяли в школе, и не понимали, куда она делась.

— Проебали? — не зло, но с укором спросил боец.

— Видимо…

— Значит, не пьете. Или пиздуйте, ищите себе там, где ее бросили.

Мы ничего не стали отвечать ему, понимая справедливость его претензий и свое нежелание возвращаться назад. «Вот гандоны!» — мысленно выругал я своих товарищей, примерно понимая, кто бросил воду.

— Где мешок? — повернулся я к своему помощнику.

— Там…

— Пиздуй! —

— Ладно… — он поднялся и нехотя полез из подвала наружу.

Через пятнадцать минут он вернулся с мешком, всем своим понурым видом показывая, что осознал вину и ее глубину. Мы молча встретили его и наконец-то смогли попить воды, которую извлекли из РДэшки.

Нам показали соседний пустой подвал и приказали разместиться там, чтобы не толпиться в одном месте. Подвал был просторный, места хватало всем шестерым. В подвале, к своему счастью, мы обнаружили стеллажи, заставленные банками с соленьями и компотами. Чего тут только не было: огурчики, помидорчики, варенье и полбанки меда.

Мы стояли, как нам сказали, на административной границе между поселком Опытным и Бахмутом. По левую руку от нас было Артемовское шоссе, за которым рубилась трешка, справа — поля с окопами и практически полным отсутствием домов, а перед нами возвышались четыре огромных дома, соединенных между собой оборонительными сооружениями, что давало возможность противнику вести перекрестный огонь по нашим штурмовым группам. Причем один короткий дом стоял фронтом к нам, создавая с другим L-образную крепость. С этого укрепа и начинался полноценный вход в город и его штурм.

26. Химский. 1.0. Челябинские

Перед нами стояла задача — взять позицию «Г-1», которая находилась в ста пятидесяти метрах от крайних домов поселка Опытного, и в четырехстах метрах от садика, вернее, того, что от него осталось. Позиция располагалась посередине небольшого лесопарка. Это был одиноко стоящий красивый белый коттедж, со всех сторон окруженный окопами и траншеями. Сто пятьдесят метров по открытке, под обстрелами с Г-образной многоэтажки с левого фланга, можно было бы сравнить со смертельной дистанцией для потенциальных мертвецов, поэтому я предлагал не идти в лоб, а придумать хитрый план. Сидя вместе с пацанами в крайнем доме по улице Ильича 10, мы гадали, как можно подобраться туда незаметно и быстро. Нас было три группы, которые Евмар набрал для зачистки частника от этого коттеджа до самой дамбы. Одна группа, которой командовал Поприще, состояла исключительно из вэшников и сотрудников компании, а две других — из нас, кашников, набранных в томских и челябинских колониях. Я был отобран лично им и возглавлял челябинскую группу. Группу из Томска возглавлял Фитима. Со мной были мои семейники, с которыми я приехал из одного лагеря: здоровяк спортсмен Атлантика, щуплый, но жилистый, похожий на татарина Серка, Юклид, Рыжий и Парисок. Отбор происходил в Зайцево, куда нас приехало сорок человек из тех двухсот восемнадцати зеков, которые уехали в «Вагнер» из моего черного лагеря. Остальных раскидали по дороге в другие отряды.

Сидел я второй раз, и в этот раз мне дали девять лет строгого режима, за то, что я помог другу убрать с пробега его недоброжелателей. В общем, сидел я за убийство и поджог личного имущества. В двадцать втором году по лагерям прошла информация, что зеков набирают в «Вагнер», и мы стали готовиться к приезду Пригожина. Когда он приехал, все было как в тех роликах, которые мы уже успели посмотреть: «Ребята, если вы хотите домой и кровью искупить свою вину, показать, на что вы способны, я вам дам все: свободу, оружие, которое вам надо, и научу, что нужно делать для защиты нашей Родины. Кто готов, записывайтесь!» С оружием я был знаком не понаслышке и, хотя сидел достаточно комфортно, решил записаться в контору. В основном брали тяжелостатейников — ребят, которые были на спорте. Не наркоманов, маньяков и педофилов, а таких хороших и серьезных ребят, которые могут, допустим, взять оружие и пойти.

Часть из нас, особенно молодые, те, кому было лет по двадцать пять-тридцать, хотели доказать своим родным, что они достойные люди, обелить свою историю, а те, кто постарше, кто успел пожить в СССР, те шли защищать Родину, потому что уже было понятно, что если не мы их, то они нас. Тут уже ничего личного. Тут, как на улице, кто кого. Но до конца, конечно, мы не верили, что все будет так, как рассказывает Пригожин. Думалось, что это очередная беспонтовая движуха. И что нас отправят туда как мясо. Но оказалось, что мы далеко не мясо в этой войне и сейчас, глядя на это поле перед леском, видневшиеся в нем окопы и на коттедж, мы сами планировали штурм, а не просто должны были идти вперед по чужой указке. Я вспоминал эпизоды из недавнего прошлого, которые в этот день казались давно забытой жизнью.

В Зайцево, как только мы спрыгнули с брони БТРа, нас встретили Гонг и Евмар. Построив в шеренгу, Гонг поздравил нас с прибытием во взвод разведки.

— Евмар, — сказал Гонг. — Отбирай тех, кто понравится.

— Кто служил в армии, а еще лучше — был в горячих точках? — задал первый вопрос Евмар.

Я увидел, как поджались его губы, когда из шеренги вышли с десяток доходяг и завхозов-баландеров из нашего лагеря.

— Кто из вас в зоне занимался спортом? — задал Евмар второй вопрос. — Выйдите вперед.

Из шеренги вышли шесть человек вместе со мной. В основном это были мои семейники, молодые пацаны до тридцати лет.

— Чем занимался? — спросил меня Евмар, видимо выбрав меня, как самого старшего из группы.

— Футболом, хоккеем… Ну и так, поддерживал форму в зале.

— А еще чем занимался на гражданке?

— Людям помогал, — улыбнулся я. — Хороших от плохих защищал.

— Понятно, — внимательно посмотрел он мне в глаза. — Будешь пока тут старшим.

— Командир… Может, я простым пехотинцем? — решил я сразу съехать с темы командования. — Ну какой я старший?

— Тут я решаю, что и как, — отрезал Евмар. — Я вижу, у тебя запал есть. По глазам видно. Побудешь командиром, а там посмотрим.

Сразу у нас пошло как-то двояко. С одной стороны, я четко понимал и пацанам своим говорил, что Евмар — воин, к нему и его опыту нужно прислушиваться, но с другой стороны, никто не мешает нам импровизировать и делать так, как лучше и удобнее для нас. Из-за этого у нас еще на стадии тренировок были небольшие разногласия с другими группами, которые постоянно жаловались ему на меня, но я все равно гнул свою линию. Я видел, что Евмара бесил такой расклад, но он относился к этому с пониманием и уважением, зная, что в трудных ситуациях я буду действовать нестандартно.

Мы договорились, что первыми пойдем мы, а вслед за нами выдвинутся томские вместе с вэшниками, и стали готовиться к штурму. Это был наш первый настоящий бой,

— Химский, давай, иди вперед! — вышел на меня Евмар. — Нам нужен этот домик!

— А какая-то подмога в виде арты будет? — поинтересовался я.

— Будет, конечно. Точки мы их огневые выявили, — бодро подтвердил Евмар. — Сейчас поможем вам.

Дождавшись, когда по просьбе Гонга арта десантников из 106-ой ВДД накрыла весь участок, мы четырьмя тройками выдвинулись вперед. Лесок с одной стороны был и для нас, и для хохлов естественным укрытием, но с другой стороны — затруднял передвижение. Слева я слышал шум боя за высотки, которые штурмовали другие наши группы. Украинцы, видимо боясь, что им некуда будет откатиться, оставили точку «Г-1» и отошли вглубь частника метров на сто за нее. Окопы и сам коттедж были пустыми, и мы быстро закрепились на точке. По своей обычной традиции, как только мы зашли в коттедж, хохлы стали разбирать его из минометов. Быстро осмотрев дом и сняв пару растяжек, мы спустились в подвал и стали пережидать обстрел.

— Евмар — Химскому?

— На связи, — быстро ответил Евмар. — Какие новости?

— «Г-1» — наша. Подтягивай подкрепление.

— Молодчики! — похвалил он. — Двигайтесь дальше.

Мы дождались подкрепления, которое зашло следом за нами, но Фитима завел свою группу под огонь с многоэтажек и почти сразу же выбыл из игры по причине ранения и смерти. Мы с Поприщем договорились, что группа Фитимы равномерно распределится между нашими группами, а каждый из нас возьмет свою сторону частника и будет пробовать продавливать хохлов. Мы попробовали выдвинуться вперед, но попали под жесткий перекрестный огонь пулеметов, которые украинцы выставили в частнике. Едва мы делали попытку заскочить в частник, как по нам сразу долбили из нескольких пулеметов спереди и с левого фланга, где стояла высотка. Ни моя группа, ни группа Поприща не могли заскочить в первые дома частника.

— Евмар, — вышел я на командира, — нам бы немного помочь артиллерией. Ну, просто шугануть их, а дальше мы сами.

— Хорошо. Там у вас конторский ашник должен быть в группе Поприща. Дай ему рацию, чтобы он арту навел.

Я позвал конторского и быстро объяснил ему, что от него требуется навести наши минометы на пулеметные гнезда, которые мы обнаружили в частнике. Конторский, как я понял, был раньше воякой и завербовался в «Вагнер» с воли. Я передал ему радейку и стал ждать, пока он сработает с нашими минометчиками, чтобы продолжить штурм.

— Азимут сто… — начал он наводить минометчиков.

— Что? — послышалось в рации. — Не понял, повтори!

— Азимут сто, говорю! — стал громче говорить в рацию конторский.

— Какой нахер азимут? — с раздражением стал повышать голос минометчик. — Химский? Ты где там?

— На связи, — взял я у конторского рацию. — Кто там у тебя нас наводит? Какой нахер азимут? Я сейчас накину одного поросенка, а ты скорректируешь! Там… Север тридцать или юг пятьдесят. По-нормальному, без этой херни с азимутами! Я не понимаю, что он говорит.

— Без базара, братан.

Первая мина разорвалась в пятидесяти метрах позади нужных нам домов, но это тоже было неплохо. Лучше было подводиться к передку из хохлячьего тыла, чем со своих позиций.

— Пятьдесят, южнее.

— Сделаем. Смотри!

Мина легла там, где и было нужно. После пяти беглых, которые отправили минометчики, мы уже могли заходить на первую линию.

— Это зеки! — повернулся я к конторскому. — Они твои азимуты-шмазимуты не понимают. Понимаешь?

— Я — солдат! Меня так учили! — обиделся он. — Я тридцать лет в армии прослужил!

— Ну, теперь другая масть, братан, черная, — улыбнулся я.

— Какой я тебе братан? — совсем расстроился он, и я сбавил обороты, боясь, что он заплачет.

Поприще к моему удивлению был дубаком с зоны, и раньше бы я, конечно, отнесся к нему иначе, но тут была другая реальность и другие мерки. В принципе, по тому, как он и его пацаны воевали эти первые часы, было видно, что они тоже духовитые мужики и с ними можно иметь дела.

— Поприще, давай, вы прямо пойдете, а мы правее попробуем продавить их, — предложил я ему свой нехитрый план. — Чтобы под ногами не путаться друг у друга.

— Договорились, — кивнул он, — удачи вам, мужики.

— И вам не хворать! — пожал я его протянутую руку.

Как только мы выдвинулись наискосок от позиции в сторону Иванграда, пуля снайпера попала в лицо Славику, пацану с моего лагеря, и снесла ему челюсть. Брызги крови, кусочки челюсти и зубов попали на лицо конторскому.

— Перематывай и оттягивай его в тыл, — отдал я приказ этому пятидесятилетнему мужику, не ясно для чего попершегося в «Вагнер».

Следом за снайперами по нам стал крыть пулемет откуда-то со второй или третьей линии домов, что заставило нас откатиться обратно в коттедж. Нам повезло, что мы не стали геройствовать и сразу отошли обратно. Как только мы заскочили внутрь дома, по нам стали работать минометы, и одна из мин разнесла половину гаража и подожгла его.

— Евмар, у нас проблема! Дом горит!

— Ну так тушите, раз горит, — тут же ответил он.

— Чем? У нас полторашка воды на двоих в сутки.

— Да чем хотите! Ссыте в пожар! Откатиться я вам не дам. Этот коттедж очень важен для нас.

Нам пришлось сбивать огонь подручными средствами и ждать, пока он затухнет сам собой. Оттащив все, что могло гореть, немного в сторону, нам удалось сбить пламя и потушить пожар. Пока мы тушили пожар, группа Поприща тоже откатилась назад, так и не преодолев хорошо организованную оборону украинцев.

Через час мы предприняли еще одну попытку зайти в частник. Не знаю, что произошло с хохлами, но, когда мы крались к первым домам, они не оказывали нам никакого сопротивления. Видимо, оборона была выстроена по своим натовским законам, и они не держались за каждый дом, а экономили человеческий ресурс.

Первая полоса домов, которую мы заняли, была пустая. Во дворе лаяли собаки, по-прежнему защищая свое пространство, которое им доверили охранять люди. Собаки напоминали мне работу уфсиновцев. Мозг у последних был настолько перестроен на охрану и поиск чего-то запрещенного, что они не могли это отключить даже в то время, когда мы вели себя хорошо. Им все время, как и этим собакам, казалось, что происходят противоправные

Домов было немного, и некоторые из них были совершенно целыми. Закрепившись в первых трех, мы стали двигаться вперед правее и перескочили на следующую линию домов, которые стояли прямо у дороги.

Осматривая подвалы, в одном из них мы нашли бабушку с дедушкой, которых я с провожатым отправил на «Г-1». Приближалась ночь, во время которой нам было бы трудно работать без теплаков, и я равномерно рассадил пацанов по соседним домам, чтобы они держали сектора и могли отбить накат. В одном из домов я посадил за старшего Атлантику, а во втором — Серку. Оба они были из моего лагеря, и я доверял им. Атлантика должен был дальше идти по окопам, вырытым по краю косогора, который уходил в сторону Иванграда, а моя группа и группа Серки должны были двигаться в сторону частника.

— Фунтик! — вызвал меня, по-моему, зоновскому погонялу Серка. — Тут пять хохлов к нам идут, как по прогулочному дворику. Что будем с ними делать?

— Просто идут к нам? — не поверил я, хотя уже слышал несколько историй, как хохлы заходили на наши позиции. — Подпусти поближе, и стреляйте поверх голов! Берите в плен, если сдадутся. А не сдадутся, валите их на глушняк!

— Заметано, — с азартом охотника, увидевшего добычу, ответил он.

Я перешел на другую сторону дома, аккуратно выглянул в окно и увидел в наступающих сумерках несколько солдат, приближающихся к нашей позиции. Они не спеша шли вперед по обеим сторонам улицы и озирались. Воздух разорвала продолжительная очередь над их головами и грозные крики со стороны наших домов.

— На землю, суки! Бросайте оружие и на землю, пока не перестреляли всех! — кричал Серка, давая еще одну очередь.

— На брюхо и ползи сюда! — подхватил из соседнего дома Юклид.

Вэсэушники замерли на месте и присели от страха. Недолго думая, они практически синхронно, как дрессированные, попадали в грязь и, отбросив автоматы в сторону, поползли к нам.

— Стоять! — заорал Серка. — По одному в дом заползайте. По одному, я сказал!

Украинцы стали друг за другом заползать в дом, где тут же попадали в наши руки. Будучи тысячи раз обысканными в СИЗО, тюрьмах и зонах, при проведении бесчисленных обысков, мы лучше, чем сотрудники, знали, как это делать. Не успевал хохол заползти в помещение, как его тут же всего прощупывали на предмет гранат и холодного оружия, ставили на ноги и быстро раздевали, снимая все полезное и ценное. В течение получаса хохлы были переодеты в нашу беспонтовую зеленку и мирно сидели в углу, хлопая испуганными глазами. Серка сбегал и забрал их автоматы, которые мы оставили себе.

— Связать их? — спросил у меня Серка.

— Да они и так перепуганные, — ответил я, примеряя красивый натовский броник.

— Вы откуда тут взялись? — стал расспрашивать их любознательный Атлантика.

— Отправылы нас на ротацыю, — с чуть заметным акцентом ответил самый смелый из них. — Сказалы, шо руссни тут нэма. А оно вон як.

— Смешной ты, — улыбнулся Атлантика. — Русня — это же вы и есть. Мы же братья. Или вы нацики? — сделал зверскую рожу он.

— Ни-ни, мы не правосеки. Мы — тэроборона.

— Да, судя по партакам и шевронам, точно не нацики. Ни одной свастики или трезубца ихнего нет, — помотал я головой. — Ты чего трясешься? — спросил я самого испуганного из них.

— А вы пытать нас будете? — дрожащим голосом спросил он.

— Ебучее пальто! — стало досадно мне, что он задает такие дебильные вопросы. — Кто вам в ваши головы насрал? Ну нахера нам вас пытать? — удивился я, прожевывая найденную в их красивом рюкзачке шоколадку и запивая ее энергетиком. — Сейчас за вами придут, а там уже разберутся… Кто просто солдат, тех в плен, а кто бандеровец, тут уже пеняйте на себя.

Пока мы поровну делили украинские харчи, за пленными пришла группа эвакуации. Войдя в дом, они огляделись и не сразу признали их.

— А хохлы-то где? — озираясь, спросил Линя.

— Да вон же, в углу сидят, — кивнул я ему. — Энергетик будете?

— Грех отказываться! — улыбнулся он.

Линя был классным парнем, который очень грамотно управлял группами эвакуации, забрав у Ван Дамма эту сферу. Он, как и мы, был из кашников. Несмотря на угрюмое выражение лица, рост и силу, он был на приколе, если это позволяла обстановка. Мы поделились с его ребятами трофейными ништяками и передали им хохлов и их поредевшие пожитки.

— Командир у них кто?

— Рация вон у того была. А так, это просто какие-то залупочесы. Молодняк. Так там и скажи.

— Химский — Евмару? — вышел на меня командир. — Встречай, я там к тебе двух типов послал. Это ДРГ. Залетчики.

— И что с ними делать? — не сразу понял я.

— Понимаешь, Гонг и я… Мы очень добрые люди и всегда даем оступившимся шанс вернуть себе доброе имя, — стал читать Евмар жестким голосом лекцию о гуманизме. — Они должны идти впереди и прокладывать вам дорогу.

— А что они сделали? — стало интересно мне.

— Это неважно. Куда важнее, чтобы они встали на путь исправления. Вечером доложишь, как они отвоевали.

Не успели мы поговорить с Евмаром, как ко мне на позицию зашли ДРГэшники. Выглядели они грустными, но один из них был скорее зол, чем напуган. На лице второго были видны следы воспитания и профилактики алкоголизма на рабочем месте.

— Привет, братва! — поприветствовал я обоих.

— Привет, — кивнул мне тот, что выглядел злым. — Первыми нас запустите?

— Братан, так и мы с вами пойдем. Только вы пойдете на пять метров впереди. Автоматы у вас есть, — немного поднял я им боевой дух. — Как твой позывной?

— Лэд, — ответил он. — Я давно уже воюю. Еще с Иванграда.

— Набухались? — улыбнулся Серка, встревая в наш разговор.

— Этот — да, — кивнул Лэд на товарища. — А я… Просто сказал не то, не тому, и вообще… Ну, за язык меня никто не тянул.

— Бьянка, — быстро ответил он и виновато пожал плечами. — Чутка не сдержался.

Я разделил группы и стал заводить их параллельно по улице Новой и Луговой, зачищая частник и примериваясь к трехэтажке, которая стояла слева от частного сектора. Резко и почти без потерь мы ворвались на эти улицы и столкнулись с серьезным сопротивлением только в одном месте. Наш старый знакомый хохлячий пулеметчик перекрывал нам кислород и не давал продвигаться вперед. Наш гранатометчик Юклид отработал по дому, в котором тот сидел, и пулемет заглох. Работали штурмовыми тройками, как нас учили. Лэд и его напарник Бьянка оказались красавчиками и, грамотно передвигаясь впереди нас, штурманули два дома, выбив оттуда противника.

— Лэд! — окликнул я его и поднял вверх палец, показывая им, что они реальные бойцы.

Лэд кивнул мне и стал крыть сектор, пока Бьянка закидывал гранаты в окно первого этажа двухэтажного коттеджа из белого кирпича. Мы зачистили этот дом и стали осматриваться и планировать дальнейшее продвижение. Сразу за домом находилась дорога, а за ней почти такой же коттедж, как тот, в котором находились мы. Вдруг со стороны Иванграда прилетело что-то большое и разнесло в щепки сарай с баней, стоявший во дворе.

— Мы же свои! — заорал я в небо и стал выходить на Гонга, чтобы он связался с соседями из второго взвода, которые решили обстрелять нас.

— Фунтик! Хохлы впереди! — крикнул мне Серка. — Смотри, целая банда прет к дому напротив.

— Усиливаются. Чухнули наконец, что мы их отсюда выселяем.

Мы открыли по группе ротации огонь, и они торопливо рассосались по близлежащим домам, оттаскивая двух трехсотых.

— Все, пацаны. До утра давай тут перекантуемся, а утром пойдем дальше, — отдал я команду и, связавшись с Евмаром, доложил, что группа ДРГ проявила себя хорошо, попросил поднести нам за ночь хавку и БК.

Мы распределились по всему протяжению фронта и заняли дома у дороги. Я остался в центре, а Атлантика с Серкой заняли позиции справа и слева от меня. Быстро смеркалось, а позади нас время от времени лаял пес, сторожащий наш тыл.

27. Поприще. 1.1. Четырнадцать дней войны

Пробыв на школе еще какое-то время и привыкнув к относительному передку, нас стали готовить к штурмам. Пацаны уже продвинулись в трехэтажной застройке поселка Опытного и дошли до самых его окраин. Я понимал, что скоро наступит наша очередь, и с нетерпением ждал, когда мою группу выведут на передок, как выводят запасного игрока при игре в футбол или хоккей.

На следующий день, в пять утра, нас подняли и наш командир — Евмар, познакомив нас с остальными двумя штурмовыми группами, стал объяснять боевую задачу. Я немного мандражировал перед первым штурмом, в котором я должен был не просто участвовать, но еще и командовать своей группой.

Первой на штурм должна была идти группа челябинских кашников, под командованием крепкого и матерого заключенного с позывным Химский. За ними шла группа Фитимы, а справа от него должны были продвигаться мы. Фитима был молодым горячим кашником, обещавшим всем, что «будет убивать хохлов голыми руками и резать им головы»! «Погибнет! — четко прозвучало в моей голове. — Не жилец!» С чего я так решил, объяснить не получалось даже самому себе, но это ощущение было стойким и не требующим доказательств. Я как будто знал это со стопроцентной уверенностью. «Пусть живет!» — попытался сказать я кому-то в высоком небе, но предчувствие не проходило. Стало грустно.

— Смотрите, — стал показывать Евмар маршрут нашего движения в планшете, — мы здесь. Выдвигаетесь следом на точку «Г-1». Сначала ты, — ткнул он пальцем в Химского, а после вы. Заскакиваете в эти окопы с одиночным домом. Затем правее заходите в частник и там уже закрепляетесь основательно.

— Хорошо, — кивнули мы синхронно.

— Дом, по нашим сведениям, пустой. Хохлы оттуда откатились, а вот частник они будут держать крепко.

Мы приготовились, и после сильного артобстрела ребята пошли. Как только группа Фитимы отошла от нас на сто метров, мы выстроились в подъезде, чтобы выдвигаться вслед за ними. Я стоял первый, вдруг мой взгляд уперся в лицо мертвого украинского солдата, лежащего у входа в подъезд. Лицо было серое то ли от покрывшей его пыли, то ли так и выглядела кожа мертвого человека. «Дальше — смерть! — вспыхнула в моей голове пугающая мысль. — Ступлю за порог и все…» Вокруг шла война, а внутри меня разворачивался мой внутренний бой со своим собственным страхом. Наступил тот самый критический момент, когда нужно было отвечать на вопросы, которые я себе задавал: «Кто я? И на что, собственно, способен?»

— Поприще, ты где? Выдвигайся! — заговорила рация голосом Евмара.

— Принял! — ответил я, боясь, что по голосу будет ясно, как мне страшно. — Все! Пацаны! Собрались! — стараясь говорить бодро, подал я команду. — Пошли! — перепрыгнув через труп мертвого украинца, я побежал вперед.

Петляя, мы добежали до дома, одиноко стоявшего посреди поля, и запрыгнули в окопы, которыми он был окружен. Слева от дома шла непрекращающаяся стрельба.

— Где Фитима и его группа? — спросил я бойца из группы Химского.

— Левее дома пошли.

— Зачем? — удивился я, четко помня приказы Евмара заходить в частник справа.

— Да кто его знает? Перепутал, наверное. Их там зажали теперь. Выползти не могут.

Я решил, что нужно помочь группе Фитимы оттянуться назад и стал организовывать прикрытие.

— Гаруфа, давай со своим пулеметом оттуда крой их, а мы все прикроем их отсюда. Шайот, бери левый фланг.

— Как скажешь, братан.

Мы выдвинулись немного вперед и шквальным огнем начали покрывать сектор. Я связался по рации с Фитимой, мы договорились, что они будут отползать и вытаскивать своего трехсотого, пока мы их прикрываем.

— Поп, — окликнул меня Шайот, — над нами птичка! — показал он пальцем на небо.

— Жопа! — вырвалось у меня перед тем, как я лег на спину и стал стрелять по ней, пытаясь сбить.

Боковым зрением я увидел, как Фитима встал на одно колено и тоже стал стрелять по ней. Внезапно он схватился за шею, из которой мелкими брызгами полетела кровь, и завалился на бок. К нему быстро подполз боец из его группы и стал осматривать его.

— Фитима — триста! — закричал он, пытаясь руками зажать ему рану на шее.

— Тащите его в дом!

Он, как нас учили в тренировочном лагере, схватил его за лямку броника и

— Уже все!.. — крикнул боец, тащивший его. — Двести. Вытек.

Нам повезло, что птичка была без сбросов. Я оттянул свою группу вместе с бойцами Фитимы назад, взяв над ними командование. Нужно было действовать согласно плану, и мы с Химским решили поделить поле боя на две части. Одну забрала его группа, а вторую мы.

До первой линии домов было сто метров открытой местности с торчащими из земли пнями вырубленной рощи. Как только мы попытались продвинуться, оттуда по нам открыли интенсивный пулеметный огонь. Петляя как «ванька-встанька», я бежал вперед и смотрел на дом впереди. Подбежав к нему первым, Шайот закинул гранату в окно и, засунув автомат в дверь, простреливал коридор.

— Держу! Заходим! — крикнул он. Стреляя перед собой, я заскочил в дом и стал держать коридор.

День был очень-очень длинным. Я и раньше подозревал, что время напрямую связано с концентрацией событий и интенсивностью переживаний, произошедших за некий отрезок времени, но в этот день я узнал это на практике. Каждое мгновение этого настоящего первого дня на войне было наполнено до предела ситуациями, угрожающими моей жизни и жизни вверенных мне бойцов. Я должен был не погибнуть сам и принимать жизненно важные решения, которые могли или убить моих братьев, или помочь им выжить.

После того, как мы зачистили дом, нам нужно было продвигаться дальше, и на свой страх и риск мы вышли наружу. Я стоял за углом и поливал по-сомалийски из автомата, пытаясь подавить огонь украинцев, засевших в доме напротив. Они в ответ прицельно били по моему углу, от которого отскакивали куски штукатурки и шлакоблоков.

— Граната! — закричал Шайот, прыгнул на меня, повалил на землю, прикрывая своим телом.

После разрыва мы подорвались и, непрерывно стреляя, перескочили к следующему дому. Закинув внутрь по гранате, мы резко заскочили внутрь и зачистили эту двухэтажку. Дом, к нашему счастью, оказался пустым и подходил для обороны.

— Халахуп! — стал кричать я, высунувшись из окна в нашу сторону. — Давай к нам! Нужно из РПГ отработать!

— Бегу! — заорал басом наш 120-килограммовый детина и выбежал к нам.

Не успел он сделать и пяти шагов, как в него сбоку из многоэтажек прилетела пуля, и он рухнул как подкошенный. Не понимая, что произошло, он попытался подняться, но не смог. На лице его отразилось недоумение, перемешанное с испугом.

— Мужики, мне ноги отстегнуло! — закричал он. — Ничего ниже пояса не чувствую!

— Черт! Лежи, где лежишь! — выкрикнул я и вместе с Шайотом подбежал к нему.

Навстречу нам из дома выдвинулись два человека, мы подхватили его и затащили обратно. Я осмотрел его и понял, что пуля попала в район позвоночника.

— Что там? Я ног не чувствую! — сильно переживал он.

— Лежи спокойно! — прижал я его к земле, понимая, что ему нельзя шевелиться. — У тебя шок! — соврал я Халахупу, чтобы он немного успокоился.

Я оставил его на пацанов, взял с собой несколько человек, РПГ и вернулся в частник.

Мы пытались проскочить дальше, но не могли. Украинцы оборонялись умело и мужественно. Они крепко сидели во второй линии домов, пулеметным и автоматным огнем пресекая все наши попытки продвинуться. Помимо этого, по нам постоянно летела арта, мины и морковки из РПГ. По мере того, как выбывали бойцы, к нам закидывали новых. С одной из групп пополнения пришел Кутырь.

Война объединяла и делала людей разной веры, национальности, идеологии ближе, потому что каждый из нас понимал, что мы друг от друга зависим. Тут нет других, кого ты можешь выбрать себе в друзья-приятели. Тут есть только те, с кем свела тебя война. И от каждого, кто с тобой рядом, кто прикрывает тебе фланги и спину зависит, будешь ты жив, вытащат тебя в случае ранения или нет. Поначалу, когда мы приехали, нас спрашивали: «Вэшник или кашник?» Первые разы я даже не понимал, что это значит. Через день мне разъяснили, что кашники — это проектанты, номер жетонов которых начинался на букву «К». У вэшников были другие жетоны, начинавшиеся на букву «В». Но все эти детали имели значение только до первого боя, в котором становилась важна не буква, а то, кто ты по жизни. Трус или боец. Готов ты работать в группе или беспокоишься только о своей шкуре. Вторым из бывших заключенных, с кем я близко сошелся помимо Лэмы, был Ринат Кутырь. Он был в одной из групп кашников, которая тренировалась вместе с нашей группой. Как и мы, все они были нулевыми и не имели боевого опыта. С Ринатом у меня сразу сложился хороший дружеский диалог с душевными беседами.

После нескольких неудачных попыток зайти в частник, остатки моей группы оттянули назад на передислокацию. Группа Химского, заняв несколько домов, осталась держать позиции и прикрыла наш отход.

— Коня или чифира? — спросил меня Кутырь, когда мы добрались в тыл.

— Чифир я по зоне еще знаю, а про коня впервые слышу. Что за зверь?

— Да это коктейль, — усмехнулся Кутырь, — чифир с кофе и сгущенкой.

— А сердце не выскочит? — недоверчиво покосился я на него.

— Да оно тут от адреналина быстрее выскочит, — парировал Кутырь.

— Тогда давай…

Кутырь налил мутной жидкости, напоминающей столовский какао, и протянул мне. На вкус напиток был сладким и тягучим, как кисель. Мы распили с мужиками одну железную кружку, передавая ее друг другу. Через десять минут у меня широко открылись глаза и появилась повышенная словоохотливость. Я слушал их рассказы про зоны, этапы, тюрьмы и просто жизнь между посадками и рассказывал им про случаи из моей работы в женской колонии. Мы грубо шутили и ржали своим шуткам, как кони. «Так вот почему этот напиток «конем» называется», — осенило меня. В конце мы сошлись на том, что сотрудники ГУФСИН — это те же зеки, только сидят они бессрочно и с другой стороны забора.

— Спасибо за коня! Сколько лет в зоне проработал, а не знал про этот нектар!

— Ну, мы тебя, братан, еще не такому научим! — заржали они. — С кем, как говорится, поведешься…

— Может, и я вас чему-то научу.

На следующий день мы опять стали готовиться заходить в частник, чтобы усилить и поддержать группу Химского. Когда настало время выдвигаться, я подмигнул мертвому хохлу, который так и лежал недалеко от выхода из подъезда, и с легкостью перепрыгнул через его тело. Мы опять добежали до домика, окруженного окопами, немного передохнув, выскочили оттуда и через открытку побежали в первые дома частника.

— Давай, быстрее! — крикнул

— Бегууу…

Взрыв прозвучал где-то слева от нас, меня отбросило назад. В руку с левой стороны сильно ударило в нескольких местах. Боль была тупой, как будто по руке несколько раз ударили молотком. Падая, я увидел, как тело Гаруфы тоже летит в сторону. «Конец?» — успел подумать я. Пацаны бросились к нам, подхватили под руки, потащили обратно.

— Поприще — Евмару?! Поприще — Евмару?! — настойчиво вызывал меня по рации командир.

— Я триста! Гаруфе тоже ногу разорвало. Нас размотало.

— Херово!

Нас вытащили на позицию, откуда мы стартовали, и передали группе эвакуации.

— Поп, что случилось? — услышал я знакомый голос Лэмы.

— О! Ты уже здесь?

— Да, только привезли. Сейчас с группой туда пойду, — кивнул он в сторону частника.

— Всего четырнадцать дней и уже ранение. Я надеялся, что повоюю подольше.

— Главное, что живой.

Мы перекинулись с ним несколькими фразами и договорились, что я постараюсь обязательно вернуться в РВ. Я понимал, что на войне все непредсказуемо и после госпиталя я поеду туда, куда меня отправят. Понимал я и то, что за то время, пока я буду в госпитале, жизнь Лэмы тоже не будет стоять на месте, но мне хотелось верить, что мы встретимся.

Нас дотащили до точки, где погрузили в рыжего цвета «Москвич» с эмблемой «Такси Бахмут», и отвезли в Зайцево, а оттуда отправили в госпиталь. Через два дня туда привезли и Лэму с ранениями средней тяжести. Из нас сформировали команду и отправили, как вэшников, долечиваться в Россию.

— Ха! Вместе приехали и уезжаем вместе, — морщась, сказал Лэма.

— Ну и хорошо, — кивнул я ему. — Хоть повоевать успели. Уже не стыдно.

— Да… В кино и новостях война совсем другая…

28. Евмар. 1.0. Командир направления

После дембеля Абрека и кое-каких перипетий с непонятными командирами левое направление взяли на себя молодые кашники — Флир, Тельник и Пикша. Мне отдали под командование самое правое крыло нашего продвижения на окраине Опытного. Со школы я перебрался в крайнюю трехэтажку справа, с которой хорошо просматривалась эта сторона частника. Украинцы хорошо подготовились и, разбив линию обороны на три сектора, поставили в каждом по пулемету, останавливая перекрестным огнем штурмовые действия моих групп. Перед частником находился одиноко стоящий дом, обозначенный на моей карте, как точка «Г-1». С моего наблюдательного пункта были хорошо видны окопы и блиндажи, вырытые перед ним. Позиция у хохлов была удачной, так как дом можно было прикрывать огнем и из частного сектора, и с высотки, возвышавшейся слева от него и напоминавшей перевернутую английскую букву «L». «Я теперь, как Кутузов, наблюдаю за позициями моего войска, — улыбнувшись, подумал я. — Ладно, Наполеона разбили, Гитлера разбили и новоявленных нацистов тоже въебем!»

— Гонг, нужно бы пулеметы эти подавить. У меня уже две группы об них сложились, — вышел я на связь с командиром.

— Понял-понял! Будем думать что-то… И ты думай, — с сопереживанием в голосе ответил Гонг, но я не обманывался на его счет и понимал, что работу нужно выполнять, несмотря на эти пулеметы.

— Они тут так накладывают, что ты не то что пройти — голову поднять не можешь, — не то чтобы жаловался я, а докладывал реальную обстановку. — Мы и ночью пробовали обходить. И так и сяк… Пока не очень выходит. Но мы не отчаиваемся, — на оптимистичной ноте закончил я свой доклад.

До ранения я воевал только в лесополках, там стратегия была проста и понятна, в отличие от войны в частнике. Ширина лесополки была максимум тридцать метров, там находился опорник противника с пятью-шестью огневыми точками. Там я четко понимал, где находится противник и откуда он может вести огонь. А частный сектор был застроен двух и трехэтажными коттеджами с кучей подсобных построек, где могло находиться множество огневых точек, которые перекрестным огнем подавляли наши штурмовые группы. Трудность заключалась в том, что нам сложно было определить все возможные места, где засели пидоры. Помимо этого, с дальних высотных зданий по нам тоже велся снайперский и пулеметный огонь, что давало украинцам дополнительное преимущество.

— Ты продолжай работать, — спокойно сказал Гонг. — Вы пока на себя все внимание оттянете, пацаны на мягких лапках заскочат в высотки по левому флангу. Задача у вас двойная. И частник взять, и на себя хохлов оттянуть.

— Мы работаем, конечно, но поддать бы артиллерией туда и минометами, — гнул я свою линию, понимая, что без огненного вала нас там снесут.

Особенностью моего нового назначения стало разрастание численности взвода за счет прибывших кашников. В самом начале, когда нас было человек пятьдесят от силы и Гаврош с Гонгом водили нас на штурм лично, я, конечно, не мог взять на себя командование группой и повести ее на прорыв. Теперь у меня было несколько групп, которые нужно было контролировать и координировать в процессе штурма. Видя их неудачи, у меня несколько раз возникало желание пойти и лично популять из автика, возглавить атаку на частник, но это было запрещено свыше.

К тому моменту у меня уже сложилось доверие к мужикам кашникам, которые воевали не хуже нас, конторских. Когда они впервые появились летом, мы, конечно, достаточно снисходительно относились к их боевым способностям и много шутили на эту тему, но когда они стали проявлять себя в реальных боях в штурмовых группах и группах эвакуации, стало понятно, что это духовитые и смелые бойцы, способные воевать порой лучше нас. Я еще какое-то время присматривался к ним, слушая их переговоры на фене, но наблюдая, как быстро они учатся военной науке, я стал все больше проникаться уважением к их работе. Некоторых нам пришлось придерживать, чтобы они зря не перли с голой жопой на ежа и берегли себя.

Одним из кашников, которого я сразу заприметил и поставил руководить группой, был челябинский зек — Химский. Он, хоть и был с гонором и своим мнением, но я видел, что лучше него никто не справится с братвой, с которой он приехал из уральских лагерей. Я действовал по принципу: «Бей своих, чтобы чужие боялись!», но при этом всегда прислушивался к их мнению, давая возможность высказаться по поводу происходящей работы. Это была их жизнь, и она была у них одна. Бессмысленно рисковать ею они не собирались, потому что им была обещана амнистия и свобода, за которой они сюда и пришли. Иногда я их поддрачивал, но, если задача была выполнена на отлично, всегда поддерживал, равняясь в этом на Гавроша и Гонга, которые по-братски относились

Перед штурмом я собрал командиров трех групп, которые должны были заходить в частник и провел совещание, ставя им задачи.

— Серега, тут в лоб не проскочишь. Нужна хитрость. Ваша цель — одиноко стоящий дом, вокруг которого нарыты окопы. Вот тут, тут и тут, в частнике, у них пулеметы, — стал я показывать им карту. — Делаем, как учились в Зайцево.

— То есть группу бьем на три? Одни с рыла огонь ну на себя забирают, ну там постреливает че-то где-то, — уточнил он.

— Да. Гранатки кидайте, побольше! И с гранатометов побольше навалите! — подтвердил я, что он верно уловил мою мысль. — А две другие группы совершают обходной маневр. Двоечками или троечками вот отсюда и отсюда пусть заходят.

— Попробуем…

— Вам главное в частник заскочить, а там вы уже закрепитесь! — хлопнул я Химского по плечу.

— Говорю же, сделаем, — кивнул он, и в его глазах загорелся злой огонек.

— Какая группа заскочит, той и повезло. Тут такая русская рулетка. «Шмелей» с собой побольше возьмите. Раздолбите им там все, что можно!

Гонг поддержал наш штурм серьезным огнем, по позициям украинцев полетело со всех сторон. Противник был придавлен к земле, и, пользуясь случаем, наши пошли на штурм. Химский и его пацаны оправдали мои ожидания — взяли в окружение и выбили украинцев с первой позиции.

Немного помешкав там и поняв, что закрепиться в этой халупе не удастся, они совершили дерзкий штурм и заскочили в частник. Украинцы, видимо испугавшись, что их берут в клещи, отошли на сто метров назад и закрепились на третьей линии частных домов.

— Красавцы, пацаны! Давайте, закрепляйтесь, и утром посмотрим, что дальше.

— Принято, — спокойно и с достоинством ответил мне Химский, но в его голосе мне слышалась радость и уважение к себе и своим пацанам.

Через несколько часов группа эвакуации привела первых пленных.

— Евмар, вот, Химский подарок передал тебе, — указал Линя на троих хохлов тщедушного вида.

— О! Здоровеньки булы, хлопцы! — обрадовался я. — Откуда вы? Подразделение какое?

— Мы с девяносто трэтьей стрелецкой бригады, — ответил за всех самый взрослый из них.

— Это вы наших пацанов из пулемета положили? Пулеметчики? — повысил я голос.

— Не! Не! Не! Мы тильки приихалы. Мы заблукалы! — запели они свою привычную песню водителей и поваров.

И хотя украинцы в основной своей массе воевали хорошо, по этим было видно, что они — так себе вояки. В нескольких зданиях, которые уже остались у нас за спиной, хохлы оборонялись очень хорошо. Когда пацаны штурмовали их, по манере боя было видно, что там сидят не простые мобилизованные, которые быстро отступали, как только мы накидывали им под хвост, а хорошо тренированные бойцы регулярной армии.

— Воюем сами с собой, — разглядывая их, сказал я. — Один менталитет и одна культура, по сути…

— Ну, это те, кто постарше, наверное, — пожал плечами Линя.

— Это да. А те, кто помоложе, кто взращен уже непонятно на чем, те идейные и отбитые.

— Бодаются обычно до талого.

— Достойные воины! Славяне, как ни крути. Особенно десантники их — стоящие пацаны. Закалка-то еще Маргеловская. Лупятся до последнего… — с сожалением и уважением отметил я. — Хотя их и переименовали…

Сначала, после распада СССР, воздушно-десантные войска на Украине были переименованы в АМВ СВ — аэромобильные войска сухопутных войск, сохранив голубые береты и тельняшки, как символ принадлежности к прославленным Войскам Дяди Васи. В 2012 году им ненадолго вернули привычную аббревиатуру ВДВ, но изменили название на высокомобильные десантные войска. А в 2017, посчитав, что даже аббревиатура может наложить нежелательный отпечаток на идеологию военнослужащих, окончательно разорвали корни, соединяющие украинских десантников с традициями, заложенными еще в 1930 году. ВДВ переименовали в ДШВ — десантно-штурмовые войска, а голубые береты были заменены на малиновые, согласно стандартам новых хозяев — НАТО. Поначалу это вызвало недовольство бойцов, но постепенно история забылась, а день десантника, вместо 2 августа, стал праздноваться 21 ноября. Тельняшки тоже ушли в прошлое и были заменены на обычные военные майки.

Пользуясь случаем, я попытался выяснить у пленных расположение укрепов и огневых точек, и они рассказали мне все, что знали. Но знали они, к сожалению, совсем мало.

— Ладно, забирайте их и ведите дальше. Пусть СБ с ними разбирается, — передал я их Лине.

Ночью я успел сбегать на школу, куда приехали наш начальник штаба Берег и Гонг, и отчитался о заходе в частник.

— Молодцы, пацаны! — пожал мне руку Берег. — Отличная работа! Всем от меня и лично от командира отряда передай большой привет! — по своему обыкновению бодро заговорил он. — Если что-то нужно, садись, пиши список. Утром привезут. Ваше направление очень важное. Считай, что мы уже в Бахмуте! С чем я вас и поздравляю!

29. Парижан. 1.10. Яйца на месте

С утра к нам случайно забрел Стахан, которому было скучно сидеть у себя в четырехэтажке. Он путешествовал по разным точкам и общался с большим количеством бойцов и командиров, и через него всегда можно было узнать свежие новости и трассеры.

— Отлично вы тут устроились! — удивился он нашему скрупулезному подходу к оборудованию позиции, обшитой коврами, чтобы гасить тепловые сигналы.

— Да, у меня тут есть мастер особенный! Мы с ним с одного лагеря. Вилладж может из мусора ракету собрать. Смотри, какая у нас печечка!

— Отличная ракета, — стал осматривать он наше чудо-устройство. — И много тут еще народа из твоего лагеря заехало?

— Да как сказать… — задумался я, в уме подсчитывая тех, кто воюет в РВ из моей зоны. — Ну, смотри… Фремия, который у Обиды по машинам. И его два корефана Сухроб и Броча. Мы их, кстати, обоих раньше Сухробами звали. Сухроб высокий и Сухроб низкий. Высокий — это Броча. У него еще зубы золотые, — стал пояснять я.

— Всего три узбека у вас из зоны пошли?

— Может, и больше, но эти с нами в РВ попали. Они оба в эвакуации где-то. С ними Оржик. Он у них командир прифронтовой эвакуации. Вилладж и Множитель — со мной в штурмовиках были, — стал вспоминать я. — Куманек, Гиня-пулеметчик, Мещовск и Юра… Все время забываю его позывной… Но не суть!

— А Линя разве не ваш? Тоже вроде брянский?

— Точно! — стукнул я себя по лбу. — Линя и Тускан! Оба начальники в эвакуации.

— Все живы? — удивился Стахан.

— Если бы… — погрустнел я. — Ланды погиб вместе с командиром группы Старицей при заходе из Зайцево в Опытное.

— И дня не провоевали?

— Да, — кивнул я, — Коля Ортодонт на школе погиб, ВОГ в голову прилетел. И Прощер еще на

— Печально, — опешил Стахан и переключился на другую тему: — А вы у кого в учебке были?

— Да много где… У Дивана были… А после перебросили нас к Бубырю. Тоже задрачивал нас, выбивал из нас эту зоновскую херню всякую. Если какой-то из взводов плохо отстрелялся, все пятьсот человек холостили — бегали, кричали: «Ду-ду-ду! Ду-ду-ду!» Пятьдесят метров туда, пятьдесят обратно, — стал вспоминать я те времена, — тройками: сел-встал, сел-встал; в полной разгрузке. У нас даже Гиня в обморок упал. Нам тогда кричали: «У вас триста! Тяните его!» А он весит, блять, сто двадцать кило где-то.

— Нормально вас гоняли! С нами чуть бережнее были.

— А мы его тянули и с ним бежали, — поджал я губы. — Квота еще был у нас. Тот вообще! Бешенее Колониста! Но мы уже там сплотились. Ланды служил в разведке, я был разведчиком в конце службы, Саша Кордак был контрактником много лет. Он с Астрахани. И Калдан Саша — всю дорогу, как попал на передок, ездил на мотолыге.

— Нормальная команда у вас подобралась.

— Баримор еще был. Он, как и ты, с четырнадцатого воевал. Он сам с Луганска.

— Ясно… Да, были времена в учебке. Мне многое дала, несмотря на предыдущий опыт.

— Это согласен… Нам после позвонить дали, перед отправкой.

— Нам тоже. Ты кому звонил? — спросил Стахан.

— Я — сестре. Там, ты же помнишь, на скоряк все было. Много не скажешь: «Я погнал. Все, давай! Даст Бог, увидимся. Я поехал воевать». Она тоже по-быстрому: «Ну все, поняла».

— Да… — провалился Стахан в свои воспоминания. — Ладно, пойду. Тебя хрен переслушаешь! — улыбнулся он.

— Давай, Стахан, — по-братски пожал я ему руку, — заходи, если что.

С утра пацаны продолжили толкаться возле этого домика и кое-как заскочили в частник за ним. Мы в это время все вместе прикрывали их огнем и расстреливали то «Ешки», из которых по ним вели огонь, то частник, который они штурмовали. Фенело долбил из своего крупного калибра, а все остальные работали стволкой. У меня было заготовлено несколько десятков морковок с пластидом, одной из которых я попал в центральную «Ешку» так, что обвалил часть фасада и плиту, которая повисла на арматуре. Вид разрушений, которые создавали специальные морковки, бодрил меня и впрыскивал в кровь еще больше адреналина, которого было и так много. Отстреляв пять выстрелов, я обычно делал перерыв, чтобы прийти в себя, и меня сменял Вилли.

В два часа дня начала работать бригадная арта, а мы сидели и ждали, наблюдая за разрывами, когда она закончит обстрел. Зрелище было завораживающим. Если снаряд попадал в цель, на долю секунды картинка зависала, чтобы в следующую секунду дом изнутри разлетелся в щепки, осыпая вторичкой все вокруг. Великая сила разрушения, таящаяся в людях, проявлялась на войне в полной мере. Это было похоже на детские игры, когда дети в песочнице, построив красивые куличики, тут же принимались неистово топтать их ногами, смешивая песок с радостным смехом. Мы не были детьми, но делали примерно то же самое, только в более крупных масштабах. В каждом из нас на войне просыпался этот вредный ребенок, которому нравилось разрушать то, что было построено до него.

— Парижан — Флиру? Сейчас пацаны на штурм пойдут. Поддержите их.

— Принято, — буднично ответил я и пошел к своему складу боеприпасов.

Мы с Вилладжем взяли пятнадцать морковок и поднялись на третий этаж, где была удобная позиция для стрельбы с РПГ. Минус позиции был в том, что для выстрела нужно было на пять секунд выбегать на открытку и подвергать себя риску.

— Давай по очереди? — предложил я ему, и он кивнул мне.

Первый выстрел сделал он и, забежав внутрь, прижался к стене.

— Что с тобой? По ушам ударило? — заряжая гранату в РПГ, спросил я.

— Парижан… У меня чуйка. Не ходи туда и меня не заставляй. Братан! Просто поверь мне. Чуйка не обманывает, — с тоской и обреченностью в голосе стал говорить он.

— Да все будет нормально! Вилладж, мне тоже страшно, — попытался успокоить я его, на самом деле чувствуя азарт, а не страх. — Давай, я сейчас стрельну.

Я выбежал на открытку и, заметив движение в глубине одной из комнат, откуда стрелял украинский пулеметчик, запустил туда гранату. На секунду задержавшись, я увидел, что она ушла чуть правее, а пулеметчик продолжал стрелять по пацанам в частнике. Я заскочил обратно в комнату и протянул РПГ Вилладжу.

— Я не смогу, — помотал он головой. — У меня чуйка! — смотрел он на меня круглыми глазами.

— Значит, я сам! — разозлился на него я. — Там пацаны… Ты же слышишь в рацию, что их там крошат? — я достал рацию и телефон и протянул ему. — Держи!

Вилладж взял их, а я, зарядив новую морковку, осторожно выглянул из-за стены и увидел, что пулеметчик был на месте. В следующую секунду я выскочил на открытку и сделал выстрел. Граната зашла точно в комнату и взрыв прогремел в ее глубине, выбросив пулеметчика наружу с четвертого этажа. «Заебись!» — успел подумать я и почувствовал сильный удар по ноге.

Удар был настолько мощным, что мне показалось, что меня лягнула копытом лошадь. Меня отбросило назад, и припадая на одну ногу, которая отстегнулась, я быстро пополз в глубину комнаты.

— Парижан, Парижан! — услышал я как из-под воды голос Вилладжа. — Парижан триста!

На крик прибежал еще один боец, они вдвоем стали вытаскивать меня в коридор. Пока меня тащили, сознание стало меркнуть.

— Что со мной? — ошалело стал спрашивать я. — Куда мне попало?

— В ногу! Выше колена! Держись, братан! — успокаивал меня Вилладж. — Сейчас мы тебя перетянем.

Я стал чувствовать в ноге сильную боль, от которой ее свело. Я опустил глаза и увидел расплывающееся темное пятно выше колена и кровавый след, который тянулся за мной от того места, где меня ранило. Они перевернули меня на живот и попытались заткнуть огромную дыру в ягодице, в том месте, где вышла пуля.

— Что там?

— Лежи молча, — отрезал Вилли. — Вырвало кусок мяса из жопы. Артерия вроде не задета, судя по цвету крови.

Я чувствовал, как они вдвоем пытаются заделать дыру, прижимая к ней непонятно откуда взявшийся детский памперс, предварительно засыпав рану трофейным гемостатиком.

— Яйца целы? — простонал я. — Покажите мне мои яйца! — в полубреду орал я.

Я просунул руку и сжал их. Они были на месте, и мне стало хоть чуть-чуть легче.

30. Изер. 1.8. Штурм позиции «Е-1»

К нам в частник подтянулась группа Балора, и мы вместе стали планировать штурм пятиэтажек. С их приходом дышать стало легче, а жить веселее. Группа Балора была сработанная, по их манере держаться было видно, что они бойцы, которые готовы без лишнего кипеша выполнять боевые задачи. Они не задавали вопроса: «Почему мы?» Им было это очевидно. Потому что они подписали контракт, и вариантов, кроме как идти вперед, у них просто нет. Они спрашивали: «Как с наименьшими потерями штурмануть этот дом?»

— До этих близнецов метров шестьдесят открытки… Как только наши начнут работать в частнике, заходим двумя группами, — предложил Балор тот же план, что Тельник и Гонг.

— Тут вот окопы хохлов на открытке, — ткнул Зерка пальцем в планшет. — Одна группа слева, вторая справа. Глядишь, проскочим.

— Не одна группа, так другая, — кивнул Балор.

Мы разобрали сектора и попытались ночью вычислить, где в этих домах у хохлов огневые точки, но движения с их стороны особо никакого не было. Имея собственный опыт и участвуя за кофе во многих беседах о штурмах, я уже понимал, что кроме БК и небольшого запаса еды и воды брать с собой ничего не нужно. Я забил в РДшку пятнадцать снаряженных магазинов, по тридцать патронов в каждом, патронов двести засыпал туда же россыпью и закинул еще пятнадцать гранат. В разгрузке было еще двенадцать магазинов и пять гранат. Вес получился приличный, и, если к нему добавить автомат, броник и каску, то вся экипировка весила бы чуть меньше, чем я сам.

Мы подготовились, и, как только пацаны пошли на штурм частника по правому флангу и оттянули на себя огонь, мы стали стрелять по пятиэтажкам из автоматов и одноразовых труб. Я занял позицию и, пока стрелял, почувствовал, что сзади на меня кто-то присел как на пенек.

— Бля, братан! Встань с меня! Я так подорвусь тут на своих гранатах! — заорал я.

— Изер, ты, что ли? — испугался наш гранатометчик Тойва. — Прости, не заметил.

Он сполз с меня, и мы, дождавшись, когда пацаны отстреляются и Юнайтин скомандует «Пошли!», выдвинулись, как и планировали, вперед. Группа Юнайтина тут же попала под огонь и застопорилась. А пять бойцов, с которыми был я, стартанули вперед и на максимальной скорости рванули к ближайшему дому. Я бежал сзади всех и охреневал от того, что я бегу по дороге к этим домам и по мне не стреляют. «Только не сейчас! Только не здесь!» — повторял я про себя привычную мантру, которая стала моей молитвой, и, придавленный весом рюкзака, на адреналине переставлял ноги. Зацепив ногой торчавшую из земли деревяшку, я споткнулся и чуть не заорал от боли. В ноге что-то щелкнуло, и я почувствовал сильную резкую боль.

«Вот и конец! — пронеслось в моей голове. — Сейчас меня тут и хлопнут…»

Превозмогая боль, я поднялся и, припадая на больную ногу, побежал дальше. Впереди я увидел окопы, про которые говорили пацаны, и запрыгнул в них. Окопы оказались по пояс и были завалены всяким хламом. Хромая и не останавливаясь, я добежал до конца окопа и, как панда из видеороликов, стал выбираться наружу.

— Давай сюда, Изер! — заорал мне Зерка, выглядывая с первого этажа пятиэтажки. — Быстрее! Быстрее! — как тренер орал он мне.

«Да я и так бегу! — думал я, сфокусировавшись на его лице. — Пять, три, готово!»

Он протянул руку и втянул меня на балкон первого этажа. Едва я запрыгнул, как сзади прозвучал взрыв гранаты. Мы прижались к полу и поползли к выходу из комнаты.

— Хохлы проснулись! — заорал Зерка. — Но поздно. Мы уже тут!

В коридоре уже толпились остальные пацаны, которые заняли первую трехкомнатную квартиру.

— Хохлы на втором этаже, братва, — с задором показал на потолок Крепленый. — Че делать будем?

— Закрепляемся пока тут, — отдал команду Зерка. — Чистим первый этаж.

Мы осмотрели еще одну квартиру на первом этаже и обнаружили в ней дырку с выходом в другую квартиру.

— Изер — Юнайтину? — вышел на меня он. — Нас отсекли. Мы откатились. Граздан только двести, остальные живы. Вы где?

— В пятерке, на первом этаже. Сверху хохлы. Заняли позицию, но что дальше, хер его знает, — растерялся я.

— Пацаны, закрепляйтесь! Поможем, как сможем, — подключился Флир к нашему разговору. — Что у вас есть?

— Автоматы, пулемет и гранатомет.

— Уже неплохо! Держитесь, братишки! — вмешался в наши переговоры Гонг.

— Братан, гранатомет-то есть, но морковки я по дороге проебал… — виновато развел руками Тойва.

— Ебать. Ладно.

Мы выбрались в подъезд и зачистили квартиры напротив. Дверь в подъезд завалили сами хохлы, и оттуда мы не ждали наката. Придвинув мебель, мы забаррикадировали вход на балкон, через который забрались в дом, и распределили все места, через которые нас могли штурмануть. Адреналин держал, но было невероятно страшно.

— Пиздец, это Брестская крепость… — вырвалось у меня.

— Не ссы, белорус! — улыбнулся Зерка. — Мне самому страшно! — заржал он. — Сейчас оборону устроим не хуже, чем там! Немцы вздрогнут! Книжку читал «В списках не значился»?

— Нет.

— Обязательно прочитай!

— Проходы нужно расчистить, чтобы тут двигаться, наверное, — понял я, споткнувшись больной ногой о какой-то хлам.

— Это правильно.

Сверху интенсивно работал украинский пулеметчик, и мы слышали, как на втором этаже бегают несколько пар ног, видимо, с пулеметчиком были его второй номер, который подносил ему короба с патронами, и автоматчик, стрелявший то в одно, то в другое окно.

— Пацаны, мы не можем пройти! — вышел на нас Юнайтин. — Изер, братан… Держитесь там! БК есть?

— Есть, конечно.

— Мы к вам обязательно прорвемся! Пулеметчика бы этого убрать… Если бы не он.

— Ладно… Все хорошо, — ответил я и подумал: «Нам пиздец! Последняя моя ночь на земле».

Мы оказались в полном окружении, отрезанные от своих, а над нами сидели хохлы. По всей видимости, во всем остальном доме их тоже было много, и можно было ждать наката с их стороны в любой момент. Нервы натянулись, и от напряжения у меня гудело в голове. Адреналин качал, и я видел и чувствовал все, как будто у меня появилась сверхспособность слышать через стены и видеть как орел. Все предметы вокруг и лица моих товарищей выглядели, как будто сам Господь выкрутил ручку резкости до максимума. Глядя на них, я видел каждую волосинку на их лицах и каждую морщину, забитую пылью и грязью.

Несмотря на пулеметчика, пацаны до поздней ночи пытались прорваться к нам, посылали группы нам на подмогу. Наши всеми способами пытались подавить пулеметчика и стреляли по второму этажу из РПГ, пулеметов и автоматов. На время он замолкал, и мы,

— Изер, — вышел на меня Флир, — уже ночь. Сегодня мы точно сделать ничего не сможем, но мы пристреляли все подходы к этим пятиэтажкам. В воздухе все, что возможно. Все под личным контролем командира отряда. Вам нужно продержаться ночь. Понимаешь?

— Да, — мысленно кивнул я головой. — Пацаны тоже все слышат и понимают. Будем держаться.

— Нам принесли тепловизоры, — подключился Юнайтин. — Мы будем всю ночь тут дежурить, отстреливать их.

Я понимал, что они все переживают за нас, хотят нам помочь и поддержать нас, но в то же время страх шептал мне: «Мы все умрем этой ночью… Это конец… Вы отрезаны, и вариантов у вас нет!»

Буммм! Буммм! Буммм! — послышались сверху сильные удары по бетону.

— Хохлы потолок пробивают, — предположил Зерка. — Может, хотят гранат нам закинуть?

— Да не. Это в другой комнате. Наверное, стену пробивают в соседний подъезд, пидоры, — прислушиваясь, ответил Крепленый.

Нас было шесть человек, и этого хватало, чтобы оборонять все возможные подходы к нашей позиции. Вооружения и БК у нас тоже было много, и мы немного успокоились, понимая, что просто так нас не взять, и мы в любом случае сможем дать достойный отпор. Сверху, через потолок, был слышен хохляцкий говор. Им тоже было не сладко. Они, как и мы, сидели на пороховой бочке, и под ними находилось подразделение «Вагнера», о численности которого они не имели представления.

— Крепленый, иди, послушай, что по голосам слышно? Сколько их там? — попросил я его, зная, что его тактические чудо-наушники могут помочь нам понять численность врага.

— Минимум трое, — через время ответил Крепленый. — Но что они говорят, неясно… Снизу еще вроде какие-то звуки.

— В подвале? Там что, тоже хохлы?

— Может быть. Подвал-то мы не чистили. Бутерброд! — улыбнулся Крепленый.

— Откуда у тебя эти наушники? — вдруг стало интересно мне.

— Да откуда, — оживился Крепленый, — когда штурмовал еще первую точку в Опытном, совместно с Парижаном и компанией. Мы там въебали поляков, и я затрофеил себе и шлем, и броню, и наушники! — хлопнул он себя по бронику. — Активно шумоподавляющие! Натовские какие-то… С ними слышишь каждый шорох и звук.

— Повезло нам с твоими наушниками. А в группу как тебя занесло? Что-то я и не спросил у тебя.

— Да я такой человек, что не люблю на месте сидеть. Стали набирать добровольцев, я и подумал: «Ну, чего мне тут в тылу сидеть? Пойду, повоюю». Позвал с собой Труе и Сальника, корешков своих по зоне, но они что-то отказались. Так-то они классные мужики, но отказались… А я пошел.

— Хороший ты мужик, братан.

— Да ладно. Нормальный.

Я сел рядом с Зеркой, очень нуждаясь в его моральной поддержке опытного воина и просто взрослого мужика, и закурил.

— Не ссы. Все не так плохо, — улыбнулся он, угадывая мои мысли. — Мы еще с тобой повоюем.

— Хорошо бы…

— Точно. Я тебе говорю.

— Спасибо, — кивнул я. — Если выживу, приеду домой и сделаю себе татуировку.

— Какую? — с удивлением посмотрел он на меня.

— Солдата со скрипкой! На память об этом штурме.

— Вот ты романтик, белорус!

Мы выкурили по паре сигарет, погрызли льда из бутылки, которую пришлось вскрыть ножом, и Зерка предложил мне немного передохнуть. Я прилег, думая о том, как будет выглядеть моя татуировка и где ее лучше набить, и незаметно для себя вырубился.

31. Риджак. 1.5. Ночь перед «Е-1»

Нас, как молодое пополнение, держали в резерве для подпитки передовых штурмовых групп, а в случае успешного штурма планировали завести в эти дома для закрепления и удержания позиций.

— Сидите тихо и без нужды не светитесь, — получили мы приказ от командира. — Вы резерв. Вас не должны накрыть артой и минометами.

— Принято.

Над нами летали снаряды и пули разного калибра, и было немного ссыкотно слышать, как где-то впереди грохочут разрывы.

— Кофейку бы сейчас, — мечтательно сказал я. — И Федота, байки его послушать.

— Вода только для питья! — еще раз предупредил нас Виват.

— Может, с компотом замешаем? — предложил я.

— Не слипнется? — хихикнул Нейсон.

— Попробую. Хоть чего-то горячего попить. Кофейный глинтвейн!

Я вскрыл банку с вишневым компотом, нагрел его и щедро насыпал туда кофе. Мысленно перекрестившись, сделал первый глоток. Все с интересом смотрели на меня.

— Ну как? — поинтересовался Литроу.

— Вкус, конечно, специфический, но пойдет, — ответил я и сделал еще глоток.

— Не пронесет? — засмеялся Мутус.

— Посмотрим, — улыбнулся я. — Главное, хоть чем-то горячим согреться. Выживать-то как-то нужно.

Следуя моему примеру, остальные стали бадяжить себе коктейли из разных компотов, смешивая их с чаем и кофе. В ход пошли яблочные, грушевые и клубничные напитки, которые создавали ощущение, что мы в баре, а вернее в борделе. Осматривая дом, мы нашли в нем: набор вип-карточек из элитных иностранных отелей, коллекцию монет из разных уголков мира и два фаллоимитатора. Дом, видимо, принадлежал какой-то семейной паре или одинокому сибариту-пенсионеру — любителю путешествовать и получать удовольствие от жизни.

— Давай на РПГ накрутим и к хохлам запустим! — предложил Мутус.

— Хохлы подумают, у нас морковки закончились, — заржал я.

— Подумают, где снаряды? — подхватил Нейсон под наш хохот. — «Вагнеру» стрелять больше нечем.

Пока мы сидели на шифре в своем подвале, пацаны под командованием Юнайтина, Зерки и Изера организовали отчаянный штурм пятиэтажки. Группа Юнайтина откатилась назад, а пятерым нашим бойцам удалось запрыгнуть в дом и закрепиться на первом этаже, не смотря на то, что вокруг них сидели хохлы. Ночью мы передвинулись в крайний дом в этом частнике и заняли подвал, в который пришли изначально. Из него осуществлялась переброска всего необходимого к пацанам в дом. Сто метров между нами и этим домом простреливались из соседних многоэтажек и представляли из себя смертельно опасную зону. Всего сто метров, но на войне это расстояние было равносильно походу в ад и обратно.

Всю ночь мы стреляли по впередистоящим домам, создавая постоянный беспокоящий огонь из гранатометов и автоматов. Хохлы не оставались в долгу и мочили по нам не жалея боеприпасов. Ни им, ни нам так и не удавалось подавить друг друга. Внутри вскипала святая ненависть к врагу, кем бы он в прошлом ни был. Судя по пленным, там сидели такие же как мы пацаны и мужики, даже внешне не отличавшиеся от нас. Понимание этого не мешало очень хотеть перебить их всех до одного,

Ночью к нам пришла наша ДРГ, состоящая из трех косячников, которые за разные серьезные нарушения кодекса ЧВК должны были смыть свой позор подвигом или кровью. Выглядели они грустно, но при этом понимали, что им дали шанс и выбора у них нет.

— Короче, задача будет такая, — передал Виват им приказ командиров, — вы берете эти мешки, в которых все, что нужно пацанам в доме, и рывком добегаете дотуда.

— Понятно, — ответил самый старший из них. — Сделаем.

Я и сам не заметил, как музыка войны стала привычной, и когда наступали короткие минуты затишья, становилось не по себе. Тишина нервировала и напрягала. Припасов в этом подвале было много, и, чтобы заглушить нервозность, я стал есть сладкие пряники и свежий хлеб, запивая это все той же борматухой с кофе. Сердце колотилось как мотор в пятьсот лошадей под капотом грудной клетки и, смешиваясь с адреналином, давало невероятный прилив сил и энергии.

Рано утром мы помогли пацанам заполнить рюкзаки под завязку, и они стали готовиться к выходу.

— Как лучше бежать? — спросил Царек, надеясь, что мы знаем секрет, как пропетлять между свинцом.

— Лучше прямо, — серьезно ответил я. — А если честно, братан, я не знаю.

— Прямо так прямо.

В полумраке подвала их лица выглядели бледными и поникшими. Они старались не подавать виду и даже пытались улыбаться, но улыбки получались неестественными и печальными. Улыбаясь, они как будто прощались с нами и смотрели на нас с той, с чужой стороны. «Интересно, о чем они сейчас думают?» — пришел мне в голову вопрос, но задавать его я, естественно, не стал. В этот момент я, как никогда ясно, понял, что у всего есть последствия. И любое наше действие может привести к такой точке в жизни, когда на кон ставится самое ценное, что есть у человека — его честь, доброе имя и сама жизнь. Пытаясь пропетлять или убежать от войны, они попали в самое ее пекло, и сейчас, в этот миг, им придется встретиться с самими собой, со всей своей прожитой жизнью, какой бы она ни была, и возможно с Создателем.

— Светает, — нейтрально сказал Виват, но всем было понятно, что время пришло.

— Выходим? — спросил самый молодой и худощавый из них.

— Пора, — кивнул Виват.

Они встали в ряд друг за другом и стали подниматься по ступенькам из подвала. Я увидел, как двое из них перекрестились, а третий зло улыбнулся самому себе. Виват вышел на связь и попросил полное огневое прикрытие, чтобы дать им хоть какой-то шанс спасти себя и пацанов, которые ждали батареи, патроны и взрывчатку. После мощной стрельбы со всех наших позиций, которые могли дотянуться огнем до этих домов, первый из них выскочил наружу и побежал по самому короткому маршруту. Почти в это же мгновение по нему началась сильная стрельба, и он рухнул на землю с перебитыми ногами в двадцати метрах от дома.

— Пацаны! Я — триста! — дико заорал он. — Ноги! Блять!

— Царек, держись! Мы тебя попробуем вытащить, — крикнул Виват и посмотрел на двух оставшихся бойцов.

Буквально через несколько секунд в небе зажужжал коптер и сбросил ВОГ. Раздался взрыв, и крики Царька резко оборвались.

— Царек?! — крикнул один из его товарищей. — Ты живой? Царек?

— Двести, — констатировал второй. — Вытаскивать некого.

В небе постоянно летали коптеры, которые безостановочно сбрасывали ВОГи. Как только улетал один, на его место тут же прилетал другой.

— Смотри, сука, как у них все хорошо поставлено! — злился Виват. — Давай по ним стрелять! Может, собьем хоть один? Или пару?

Мы стали охотиться за птичками, но это не помогало. Сбить коптер из автомата было сложной задачей. Наш дом был крайним, и по нам стали стрелять и с востока, и с запада, и из домов перед нами. Помимо этого, рядом стали рваться мины восемьдесят второго калибра, которые загнали нас обратно в подвал. Как только все утихало, Виват давал нам новую команду на подавление коптеров и противника, и мы снова и снова вылезали наружу и стреляли по домам, коптерам и полям вокруг нас. Через час со стороны позиции, которую трешка называла «Остров», по нам открыли очень интенсивный огонь, и мне в очередной раз пришлось спрятаться в подвал.

— Виват, они сейчас в накат оттуда пойдут. Там еще какая-то база у них. Домики. И оттуда по нам кроют.

— Гранаты приготовь на всякий случай. Мутус, стрельни туда из РПГ, — вошел он в роль опытного командира, раздавая нам приказы.

«Странно, что мне не страшно, — подумал я, готовя четыре гранаты. — Если полезут, закидаю их, а если нужно будет, и сам подорвусь», — как смс-ки, приходили в голову мысли. Я вспомнил свое детство и компьютерные игры-стрелялки и испытал примерно те же чувства, что были у меня тогда. Словно я просто играю в компьютерную игру от первого лица и, даже если меня сейчас задвухсотят, я вновь зайду в игру. «Я просто юнит. Персонаж, который может сохраниться и ожить вновь», — уверенно думал я и продолжал стрелять.

Неожиданно, видимо от переедания, у меня скрутило живот, и меня приперло. Хоть воняло от меня, как от дикой собаки, но гадить в штаны я не мог себе позволить. Я крепился, пока в голове не загорелась красная лампочка: «Опасность! Сейчас произойдет непоправимое!» Рискуя жизнью, я вскочил из положения «стрельба лежа», отбежал на два метра, сел на корточки, спустил штаны и, стреляя одной рукой, опорожнился. «Интересно, видят ли меня хохлячьи операторы дронов? — мелькнула в голове дурацкая мысль. — Лишь бы не снимали и в интернет не выложили», — продолжал я беспокоиться за свой имидж больше, чем за жизнь. Сделав свое дело, я воспользовался тряпкой и, соблюдая правила гигиены, замел следы. «Война — это преодоление критических ситуаций без потери боевого духа!» — сделал я очередное открытие.

— Залезь в подвал! — крикнул мне Виват. — Коптеры!

Едва я успел забежать на лестницу, как во дворе стали разрываться ВОГи.

«Успел. Опять успел. Спасибо тебе, братан Виват», — мысленно поблагодарил я его.

— Нихера эта станция тут не ловит в подвале. Подвинься, — стал протискиваться он мимо меня.

— Виват, братан, не поднимайся наверх в полный рост.

— Да они уже улетели.

— Не привлекай внимание. Сейчас наведут арту по подвалу, и нас тут размотает, — попытался я остановить его, видя, что он словил бессмертного. — Ляг на

— Мне нужно связь держать с пацанами и курсовать их про ситуацию! — зло оборвал он меня. — Юнайтин? Юнайтин? Я — Виват. Над вами…

Его голос потонул в мощном взрыве мины, которая прилетела к нам во двор. Сквозь дым я увидел, как он обмяк рядом со мной и стал сползать вниз по ступенькам. У меня сильно звенело в ушах и не хватало в легких воздуха, выбитого оттуда взрывной волной. Виват лежал передо мной и шевелил губами. Из-под каски по его лицу обильно текла кровь. Я стал звать на помощь, не слыша своего голоса, и потянул его ниже. Вокруг замельтешили другие и стали тянуть его и меня. Оказавшись в подвале, я трясущимися руками стал снимать с него каску и увидел вместо глаза дыру размером со спичечный коробок. Из нее, пульсируя как гейзер, фонтанчиком брызгала кровь и стекала на пол. Виват был еще жив и хаотично подергивал руками и ногами. Я разорвал перевязочный пакет и стал тампонировать ему рану, стараясь остановить кровь. Когда я закончил, он дернулся еще один раз и затих. Мимо меня протянулась рука и взяла его рацию.

— Тельник! Тельник! Я — Нейсон. Виват — двести. Что нам делать?

— Жаль, что так… Держите позицию, — ответил Тельник.

Большинство осколков от мины ушло влево и ударило в стену подвала, а небольшая их часть попала в броник и каску Вивата, и всего лишь один осколок попал ему в глаз. Я был контужен, а остальные подавлены его смертью. Он был командиром и первым из нас, кто погиб, и это деморализовало пацанов.

— Блять, командира убило, что нам теперь делать? — запричитал Литроу.

— Вы что, маму потеряли? — разозлился я. — Давайте, дальше работаем!

Мой двухлетний опыт службы на Кавказе и закалка, которую я получил там от нашего старшины с позывным Маньяк, вбивавшего в нас ненависть к людям и стойкость к трудностям военной жизни, еще тогда закалили меня и сделали жестче. Маньяк был двухметровым краповым беретом и не щадил ни себя, ни нас. Он напоминал мне Пореченкова из фильма «9 рота». Я еще несколько лет после его тренингов воспринимал любую особь мужского пола, которая смотрела на меня сурово, как врага, нуждающегося в уничтожении.

— Нейсон! Ты взял рацию, а нас учили, кто ее возьмет, тот тогда командир. Командуй!

— Может, ты? — посмотрел на меня Нейсон.

— Ни-ху-я! — четко ответил я, понимая, что не хочу брать ответственность за группу. — Просто будешь нашим старшим, а все решения будем принимать вместе, — предложил я ему компромиссный вариант.

— Ладно… — нехотя взвалил он на себя эту ответственность.

Позже к нам пришла группа эвакуации и забрала Вивата. Сразу за ней подтянулась полноценная группа пополнения в составе восьми бойцов и принесла все необходимое для пацанов, которые держали позиции в доме. Необходимо было не просто зачистить первый дом до конца, но и штурмовать соседние дома, а для этого нужны были человеческие ресурсы.

— Пацаны, с такими баулами вы и десять метров не пройдете, лучше ваши мешки располовинить, — сразу предупредили мы.

— Нам сказали все донести…

— Лучше донести хотя бы половину, чем не донести ничего. Дымы есть?

— Да.

— Кто у вас самый шустрый?

— Акылбек. Он самый быстрый казах на свете, коня может обогнать.

Вперед вышел не сильно коренастый, небольшого роста парень. У него за плечами тоже был рюкзак, доверху набитый БК и пайками.

— Ты пойдешь пустым, — сказал ему Нейсон. — Там лежит наш двухсотый. Нужно срезать у него рюкзак, в котором очень важный груз и дотащить до дома.

— Хорошо, — кивнул он.

— Пойдешь последним, чтобы меньше привлекать внимание.

Слушая Нейсона, я опять вспомнил Маньяка и его практические лекции по передвижению под огнем во время боя: «Двигаясь в тройке, всегда идите первым номером! — хмурил он брови и по-бульдожьи сжимал челюсть. — Первого, если он двигается быстро и непредсказуемо, противник проебет и не успеет подстрелить в девяносто девяти процентах случаев. Чуть меньше шансов у номера два. И совсем мало у того, кто бежит третьим номером. Как бы цинично это не звучало, но третий номер — это пушечное мясо, — смотрел он на нас и улыбался. — А вообще, воюйте так, будто вы — Сталлоне из фильма «Первая кровь». Ни на кого не рассчитывайте, кроме себя. И если каждый из вас будет так воевать, то вы станете командой!»

Мы примерно обрисовали Акылбеку, где лежит Царек, и дали ему нож, который остался от Вивата. Лицо его не выражало никаких эмоций, и было непонятно, страшно ему или нет. Закидав себе путь дымами, они стали по одному выбегать наружу. Хохлы, понимая, что мы предпринимаем новую попытку прорыва к пацанам, тут же открыли огонь на подавление. Одному из бойцов пуля тут же попала в ногу, а второму две пули прилетели в броню и одна сбоку вошла в тело. Остальные, петляя, добежали до дома и скрылись в нем.

Нам удалось затянуть обоих трехсотых в подвал и начать оказывать первичную помощь. Один из них, в полубреду и истерике, мешал себя перевязывать и срывал повязки. Промучившись с ним пять минут, я применил к нему меры воздействия и дал пару отцовских лещей, чтобы он пришел в себя.

— Ты мне нос сломал, — заныл он.

— Лежи спокойно! Или сдохнешь, дебил! — стал орать я. — Жгут не трогай! Три пакета бинтов уже на тебя потратили.

Я понимал, что ему страшно и больно, но как нас учили в учебке: «Пиздюлина — это порой единственное лекарство, способное вывести человека из шока». Второму затампонировали входное отверстие и залепили армированным скотчем. Я боялся, что пуля могла погулять у него внутри и повредить органы, но он лежал спокойно и только смотрел на нас грустными глазами.

— Все с вами будет хорошо, — успокаивал я их. — Группа эвакуации уже на подходе.

— Я буду жить? Честно? — спокойно спросил меня он.

— Куда ты, сука, денешься!

Как мы говорили: «Погода была с сильными осадками», и поэтому группа эвакуации шла больше полутора часов. Я был вынужден каждые полчаса ослаблять жгут и давать приливать крови к ноге первого трехсотого.

За это время группа Юнайтина забежала в первую «Ешку», к радости находившихся там пацанов, и полноценно захватила первый этаж.

— Нейсон — Юнайтину? — вышли на нас пацаны из дома. — Пополняхи говорят, что был еще один боец. Казах. Он у вас?

— Нет. Мы думали, он перебежал к вам с подарками.

— Нет его. Эти тоже не знают, куда он делся, — Юнайтин замолчал. — Нужно организовать вылазку за рюкзаком Царька. В

— Принято… — ответил Нейсон и посмотрел на нас.

Он выключил рацию и продолжал молчать, глядя на нас. Я смотрел на него и ждал, кого он назначит стать героем.

— Что будем делать? — спросил он, явно не желая брать на себя бремя командира и отправлять кого-то из нас в один конец.

Все молчали и ждали его команды. Никто не хотел принимать такого решения самостоятельно. «Одно дело — приказ стать Александром Матросовым, а другое — вызваться на это добровольно… Добровольно я не пойду», — думал я и смотрел на Нейсона.

— Тогда придется идти мне? — тихо спросил он.

— Нейсон — Юнайтину? — заговорила рация. — Приполз ваш казах! Молодец пацан! Герой! Срезал рюкзак, по канаве обполз дом и залез к нам со стороны дороги.

— Обнимите его от меня! — включился Тельник. — Казахи — они такие.

— Вот красавчик! Вот такие бойцы нам нужны, — тут же подключился Гонг, который всегда находил доброе слово для достойных пацанов.

— Гонг, в общем, весь груз на месте. Конец связи, — подвел итог Юнайтин.

Необходимость в подвиге отпала, и я попросил Нейсона дать мне поспать хотя бы четыре часа. Получив его разрешение, я завалился спать и проснулся ближе к утру.

— Нейсон — Гонгу? — вышел на связь командир.

— На связи.

— Командование просит списки всех бойцов, кто находится на передовых позициях и первыми зашли в Бахмут, чтобы представить вас всех к наградам.

— Есть! — радостно ответил Нейсон и подмигнул мне.

— И я к вам там плюс отправил. Нужно встретить.

Не успел Гонг договорить, как боец на фишке обменялся паролями с кем-то на улице, и к нам в подвал спустились несколько бойцов. Один из них был наполовину одет в украинскую форму и, судя по амуниции и автомату, воевал не первый месяц.

— Здорово, пацаны! — весело и громко поприветствовал он нашу команду. — Я — Пурпуро. Ваш новый командир. Гонг вам только что про меня по рации говорил. Кстати, поздравляю вас с наградами. Говорите свои позывные, я ему сейчас список составлю.

32. Сливки. 1.0. Путь к «Е-1»

Мы с Сасигеном отсиделись до вечера на позиции группы Парижана. Вечером пришла эвакуация, чтобы забрать Планшета. Закидав дымами простреливаемое пространство, мы вместе с ними выскочили из этого дома и без происшествий добрались до своих позиций.

— Ну как, — спросил нас Флир, — побывали в горячих точках?

— Да. По приколу там! — ответил я и увидел веселый огонек в его глазах.

— В общем, будем считать, что получили боевое крещение. Поступаете в распоряжение Балора, — кивнул он в сторону ничем не примечательного пацана, — теперь ваш командир — он.

— Привет, бойцы, — крепко пожал Балор руку каждому из нас.

В течение следующего дня мы обживались в новой группе и знакомились с пацанами. Группа была слаженная, и мы пока не ощущали себя ее частью. Пацаны общались с нами так, словно знали нас давно, это давало поддержку. Никто особо не лез с расспросами, и мы с Сасигеном больше слушали и наблюдали, как они общаются между собой. Среди них были возрастной кашник Шульц и его приятель Ацидоз, оба откуда-то из Сибири или с Урала. То ли из Томска, то ли из Екатеринбурга. Мы в группе оказались самыми молодыми. Балор ничем не выделялся среди остальных и держался с нами на равных, но его авторитет никто не пытался подвергать сомнению. Он был командиром, и это было ясно всем. К вечеру к нам пришли обычные с виду бойцы, Тельник и Пикша, оказавшиеся командирами направления.

— Кто хочет поучиться с пластидом и МОНками работать? — спросил Пикша.

— А что делать потом нужно будет? — спросил Сасиген.

— Проломы в стенах делать, минировать позиции… Да много что.

— Я пойду! — поднял я руку, подумав, что лишним это не будет.

— Пошли с нами.

Несколько дней я обучался минно-подрывному делу, и оказалось, что ничего сложного в этом не было. Я стал еще лучше разбираться в видах взрывчатки и взрывателях, узнал, как увеличить или уменьшить время от постановки заряда до взрыва и много других хитростей. Больше всего мне понравился пластид. Универсальный материал огромной взрывной силы, которым можно было сделать пролом в стене или сложить весь дом.

— Так, пацаны, пора работать, — с серьезным лицом объявил нам Балор, вернувшись с совещания командиров, — собираемся и выдвигаемся. Берем свои рюкзаки, по полцинка патронов, штук пятнадцать гранат, сухпайки, полторашку воды и личные предметы: пауэрбанки, одежду и все, что вам дорого.

— Что будем штурмовать? — поинтересовался я у Балора.

— Вот этот дом, — показал он нам на карте строение.

— А там нету никого. Мы там были! — бодро сказал Сасиген.

— Вот и хорошо. Но все равно бдительность терять нельзя, зачистить его нужно.

В этом доме, как мы и говорили, никого не было. Мы быстро осмотрели его и передали командирам о результате. На следующий день нас отправили дальше, штурмовать позицию «Г-1». Взять с ходу ее не удалось. Потеряв несколько человек трехсотыми и двухсотыми, мы откатились в окопы перед ней. В окопах было полно воды. Просидев там под обстрелом целые сутки, а на дворе, на минуточку, был январь, мы вынуждены были оттянуться назад.

На следующий день к нам пришел Пикша и поставил новую задачу:

— Пацаны, будем заходить с другой стороны, через частник, который у шоссе, рядом с третьим взводом. Доходите до конца частника, а оттуда штурмуем вот эти высотки, — бодро, как само собой разумеющееся, сказал он.

— Ясно, — четко ответил Балор. — С кем идем?

— Половина группы ветераны, а остальные пополняхи, но они уже тут к взрывам привыкли.

— Когда выдвигаемся?

— Нас сверху торопят, так что чем скорее, тем лучше.

Через час мы выдвинулись со школы и, пройдя через двухэтажки, зашли в узкую полоску частного сектора у шоссе. Добравшись до крайних домов на севере, мы залезли в подвалы и стали готовиться к штурму пятиэтажек, которые называли «Ешками». Нашу группу оставили в прикрытии, а группу, состоявшую из ветеранов, отправили на штурм. Им чудом удалось заскочить в первый дом, а следующая группа, под командованием Юнайтина, нарвалась на плотный огонь и не смогла проскочить вслед за ними. Наши предприняли несколько попыток прорваться, но ничего не вышло.

— Собираем группу в шесть человек и делаем еще попытку, — скомандовал Балор, — у пацанов там нет взрывчатки и БК недостаточно.

— Можно я пойду? — вызвался я. — Я с пластидом умею!

— Хорошо, — кивнул Балор.

Мы выстроились для штурма в колонну и стали ждать приказа. Нас было шестеро, я — самый младший. Передо мной стоял

— Выходим, — скомандовал нам Балор, — бегом к этому дому! Смотрите, не перепутайте.

Я оглянулся и увидел сосредоточенное белое лицо стоявшего за мной пацана, который что-то говорил сам себе, беззвучно двигая губами. Началось движение, и мы побежали… Я старался не отставать от мужичка, бегущего впереди. Когда мы добежали до середины, он запрыгнул в неглубокий окоп. Я упал рядом и расплющился, придавленный своей тяжелой РДэшкой. У меня с собой был пулемет, я его выставил и стал стрелять по окнам. Сзади по домам работали из РПГ и автоматов группы прикрытия. «Нужно бежать! Чего мы тут лежим? Нас тут всех завалят», — запрыгали в голове мысли. Адреналин заставил голову работать на пределе, а сердце бешено колотиться в груди.

— Побежали! — заорал я мужику, понимая, что сейчас самый удобный момент для рывка.

— Беги! Я буду прикрывать! — ответил он мне из окопа.

Я перезарядил магазин, подорвался и побежал вперед. «Правильно я бегу? Дом тот? К хохлам бы не прибежать», — хаотично думал я, стараясь выбрать в темноте правильное направление. Вокруг свистели пули, а я смотрел вперед и думал только о том, чтобы не сбиться с пути. «Вот она дырка», — увидел я пролом в стене и заскочил внутрь. Меня встретили два ствола.

— Луганск! Луганск! — еле вспомнил я пароль. — Свои! Кто старший? — выпалил я с ходу.

— Ты кто? — не опуская автомат, спросил меня боец в наушниках.

— Сливки! Я из группы Балора. Со мной еще пятеро! — затараторил я.

— А где они?

— Не знаю… — ответил я, оглядываясь на пролом в стене. — Может, отстали? Дайте радейку.

Мы подождали еще несколько минут, и, когда стало ясно, что больше никто не проскочил, я вышел на Балора.

— Это Сливки. Я по ходу один добежал, а остальные, наверное, двести!

— Они откатились. А ты молодец, что добежал. Будь на связи, — ответил мне Балор. — Как обстановка?

— Нормально…

Но обстановка была напряженной, темной и опасной. Хохлы подперли холодильником дверь из подъезда, оставив щель в двадцать сантиметров, куда стали закидывать нам гранаты и орать, чтобы мы сдавались.

— Пошли нахуй! — зло крикнул им коренастый боец в возрасте и дал в щель очередь. — Крепленый, держи дверь.

— Держу, — ответил боец с тактическими наушниками и тоже стал стрелять в щель.

— Давайте мебелью все заложим, чтобы они не прошли! — предложил я.

— Соображаешь… — сухо кивнул возрастной с позывным Зерка.

Мы все стали разбирать мебель и закладывать окна и двери, блокируя возможные подходы хохлов. Я выставил свой пулемет напротив пролома, в который мог зайти враг, обойдя нас с тыла, и приготовил его для стрельбы. Хохлы были повсюду. Нам нужно было пережить эту ночь. Мы слышали, как они ходят над нами, и были уверены, что в подвале под нами они тоже есть. Так, наверное, чувствовали себя древние люди, окруженные со всех сторон врагами и дикими животными, когда находили себе каменную пещеру и обустраивали ее, чтобы выжить. Мне было очень тревожно, я собирался защищаться и, если нужно, дорого продать свою жизнь.

— Мы где будем спать? — вдруг задал мне вопрос Зерка. — Нужно одну комнату под спальню сделать.

— Спать?! — от удивления вытаращил я на него глаза. — Ты угораешь?

— Малой, поверь мне… Это не первая моя война, — спокойно, как ребенку, стал объяснять он. — Мы, если не поспим часа три-четыре, завтра будем не БГ. Нас голыми руками возьмут.

— Изер в дальней комнате лег, а мы спать будем в ванной! — крикнул из глубины квартиры Крепленый. — Я уже тут все оборудовал.

— Делаем так: половина спит, половина на фишке, — зашел в комнату третий боец.

— Это правильно. Кто первый? — поинтересовался Зерка.

— Я спать не смогу, — помотал я головой, — я лучше на рации посижу и пролом буду контролировать. И контакт с пацанами поддерживать.

— Это правильно. Ты молодой, сильный, а мы уже пенсионеры, — улыбнулся Зерка. — Не проспишь хохлов?

— Нет!

— Да он от адреналина еще пару дней спать не будет! — заржал третий. — Я с ним останусь.

Я смотрел на них и не мог собрать пазлы. Мы были в полном окружении, до нашей позиции было сто двадцать метров полностью простреливаемой украинцами открытки. Они знали, что нас тут немного, и могли начать штурм в любой момент, а эти мужики собирались лечь спать. Я понял, что Зерка старый «контрабас» и, видимо, уже бывал в похожих передрягах, но все же… «Так нельзя! Нужно быть бдительным!» — думал я, ощущая свою ответственность за позицию и всех этих бойцов, которые в силу возраста потеряли нюх. Через пару часов спать пошел их пулеметчик, и дом стал сотрясать могучий храп, в пустых разбитых комнатах этот храп отражался от стен и эхом катился по всему дому.

Ночью мне пришлось пару раз будить спящих, когда хохлы пытались бросать нам гранаты и простреливали квартиру, но как только они успокаивались, мужики вновь укладывались спать.

33. Цепь. 1.1. Будни птицелова

Пока я был на Доме культуры, со мной работал Грац, а после того, как я передвинулся на школу и двухэтажки, мне в подручные дали бойкого возрастного кашника, который несмотря на то, что был в очках, мог попасть в квадрик с одного рожка.

— Федот, ты где так стрелять научился? Одна очередь, и ты в птицу попал!

— Научили. В некотором царстве, в некотором государстве… которого уже нет, — вздохнул Федот, — в СССР, в школе. У нас военрук был морпехом. Задрачивал нас. И на «Зарницу» каждый год возил, и на стрельбища. В общем, готовил из нас воинов, — глаза Федота потеплели. — К учительницам был неравнодушен, мама не горюй! Гусар! Зайцев была его фамилия. Как сейчас помню… Александр Зайцев.

— И как? Стал ты морпехом? — разглядывал я его не сильно мощную фигуру.

— Еще бы! Я же специалист по выживанию в условиях ограниченных ресурсов. Строгий режим! — подмигнул мне Федот. — Но труднее всего, конечно, было, когда Союз накрылся. Все, чему нас учили, все, во что верила моя пионерская душа: в счастливое детство и дедушку Ленина, все накрылось и пошло по одному месту…

— Ты был пионером? — улыбнулся я, представив Федота в белой рубашке и пионерском галстуке.

— Естественно! — лицо Федота засветилось священным огнем; он вытянулся и поднял руку в пионерском приветствии: — Отряд, борющийся за право носить имя героя Советского Союза Александра Матросова, к выносу знамени стоять смирррна!

«Будь готов! Всегда готов!» — захотелось крикнуть мне и встать рядом

— А что за военрук?

— Предмет такой в школе был — НВП, начальная военная подготовка. Пацанов к армии готовили, а девочек — к оказанию медицинской помощи. Мы же в кольце врагов всегда жили… Как, впрочем, и сейчас. Понимаешь?

— Нет, — откровенно признался я.

— В каждой школе был такой предмет. К войне готовились. Смысл простой: чтоб каждый школьник еще до армии уже знал, как автомат держать, как в противогаз лезть и как товарищу кишки бинтовать, если что, — стал растолковывать Федот элементарные для советского школьника вещи. — Учить начинали с девятого класса. Два урока в неделю, обычно склеенные в один длинный, чтоб сразу в строю погонять или на полигон вытащить. Учили все подряд: строевую, огневую, тактику, медицину, топографию, минно-подрывное дело, гражданскую оборону.

— А кто преподавал? Учителя обычные?

— Конечно, нет! Вести эти уроки ставили не абы кого, а отставных офицеров. Мужиков, что службу свою отмотали, в запас ушли. Их и ставили гонять детей как новобранцев.

— Нифига себе. Я и не знал.

— Но потом Горбачев все обнулил. В девяностые, сам знаешь, армии было не до школ. После развала Союза совсем этот предмет убрали, а вместо него ОБЖ подсунули.

— ОБЖ?

— Основы безопасности жизнедеятельности. Ну, а это уже не то, брат, там про костры и аптечки, а не про настоящую войну, — грустно сказал Федот. — Какую страну просрали! Но, фарш назад не провернешь.

— Даже грустно как-то стало…

— Нужно срочно кого-то убить! — отчаянно сказал Федот. — Давай, ищи птицу, я ее завалю.

Жить все время приходилось очень близко к передку, чтобы иметь доступ к небу, в котором летали вражеские птицы. В основном это были «Мавики», но иногда попадались и другие квадрики. Я просыпался в восемь утра, как только становилось достаточно светло, завтракал и шел на свою позицию. Я всегда выбирал самые высокие места, где и оборудовал свои лежки. Работа была интересной и мне нравилась. Мне неважно было, что творится на разорванной и истерзанной земле, я больше наблюдал за небом и тем, что происходило в его серой вышине. Основной проблемой был холод. Лежать без движения, чтобы не спалиться снайперу или птичке, которая могла навести на меня АГС или другой тяжеляк, было холодно, но я утешал себя размышлениями, к которым был склонен с детства, или выслеживанием птиц.

Первое время приходилось работать наугад, без рации и карты. Лишь после того, как я посадил третью нашу птицу, руководство решило, что необходимо систематизировать работу, и выдало мне рацию, по которой я связывался с птичниками второго и третьего взвода.

— Цепь — Гастату?! Цепь — Гастату?! — выходил на меня наш краснодарский пацан, с которым я сидел в одном лагере, а теперь он стал главным по птичкам в третьем взводе.

— На связи, братан.

— Буду подниматься и летать над позицией «Остров». Не трогай меня.

— Принято. Как сам?

— Пойдет.

Точно так же я взаимодействовал с птичником второго взвода Тыгдымом и командиром ВДВ — Магнусом, который любил летать сам. Постепенно мы систематизировали нашу работу, и я всегда знал, кто и когда в воздухе.

В одно зимнее утро мне нужно было добежать до нашей передовой позиции, которая находилась в двухэтажке. Когда до места оставалось метров сто, я услышал в воздухе странный жужжащий звук. Когда все время вслушиваешься и всматриваешься в небо, слух обостряется и выделяет из сотен звуков на передке только тот, который тебя интересует больше всего, — звук летящего квадрика. «Что за нах?» — стал я вглядываться в небо в поисках источника. Звук становился все сильнее и громче, и наконец, я увидел, что прямо ко мне летит какая-то необычная птица.

— Газонокосилка какая-то летающая! — вырвалось у меня вслух при виде этой странной птицы.

Птица неслась в мою сторону, а я пытался понять, есть у нее ВОГи под брюхом или нет. Метнувшись в сторону, я успел забежать за угол ближайшего строения и услышал сзади разрыв. Вторичка догнала меня, ударив по бронику и ногам кусками камня и другого мусора. Осмотрев себя, я понял, что цел. Рядом со мной лежала горячая конструкция, собранная из говна и палок, напоминающая какую-то раму с приделанными к ней пропеллерами. «Что за птица такая удивительная? Прилетела, врезалась в землю и самоликвидировалась… Хорошо, хоть не в меня».

Я взял с собой эту конструкцию с намерением отправить ее к нашим специалистам и пошел дальше.

Так я и работал, день за днем, выслеживая сам или на пару с Федотом вражеские птички и сажая их на нашей стороне. Я мотался по позициям и знал почти всех. Пацаны с радостью встречали меня и угощали чаем и кофе. Иногда, когда я шел на какую-то дальнюю позицию, я прихватывал с собой хавку, чтобы не быть нахлебником и было чем угостить ребят. Время, за счет непрерывного передвижения, шло быстро и почти весело, если не брать в расчет, что ежедневно я подвергался опасности быть замеченным и размотанным из АГС или минометов.

— Привет, — кивнул Флир, встретив меня в школе, когда я пришел туда, чтобы сдать очередную трофейную украинскую птицу Обиде. — А ты чего такой нарядный и мокрый? — развеселился он, глядя на мой, некогда белый, маскхалат.

— Весело тебе? — устало усмехнулся я. — Я бы тоже поржал, да сил уже нет.

— А что случилось?

— Птицу неудачно посадил. В серой зоне, метрах в ста пятидесяти от нашего передка.

— И?

— Объясняю… — вздохнул я. — Частный сектор; мы заняли первую часть домов, а за ними поле огромное, которое постоянно обсаживается из минометов. Ни укрытия, ни ям, ни-ху-я! И снегом еще все завалило.

— Да, повеселее со снегом стало все выглядеть. Понаряднее, — закивал Флир.

— Угу… В общем, взял я в штабе белые одежды и пополз… Страшно было, пиздец! А что делать? — посмотрел я на Флира. — Мне же за работу отчитываться нужно. Чтобы не сократили.

— Ясно… Нет ума — штурмуй дома, — выдал он присказку, ходившую среди штурмовиков. — Достал птицу?

— Да, повезло… — я почувствовал, как по телу пробежала волна мурашек, и меня догнали чувства, которые я вытеснил, когда полз по белому, мертвому, безлюдному полю. — Я примерно знал, где она упала, и нашел ее быстро. Минут за двадцать. Хорошо, что не сильно ее припорошило. Но это поле! Я там был один! До хохлов метров сто.

— Да уж, братан! Ты — герой!

— Хорошо, что мозг отключился и я особо не ссал, пока там ползал… Чтобы ты понимал, мы только линию первую заняли, и хохлы, как

— Самоубийство, честно говоря, — поджал губы Флир.

Я развел руки в стороны, показывая, что тут не было вариантов. Флир понимал это. У нас, кашников, конечно, был выбор, но он был невелик. В девяносто девяти процентах случаев он был не в нашу пользу. Война, общие задачи, давление личных убеждений и внешних обстоятельств часто требовали от каждого из нас пренебрежения основными инстинктами ради отсроченного результата. Как бы это парадоксально ни звучало, но война — это то место, где ты постоянно рискуешь жизнью, чтобы в конечном итоге сохранить ее. Мы с Флиром помолчали о главном, обменялись рукопожатием, в котором я почувствовал поддержку и понимание, и разошлись по своим делам.

34. Изер. 1.9. Зачистка и оборона «Е-1»

Сквозь сон, еще не понимая, где нахожусь, я услышал звуки выстрелов… «Накат!» — тут же проснулся мой мозг. Я вскочил, схватил автомат и, на ходу передергивая затвор, выглянул в коридор. В коридоре толпились пацаны, а в туалете раздавались щелчки, похожие на выстрелы. Поверх этого слышался могучий храп из соседней комнаты.

— Что там? — испуганно спросил я.

— Костер развели чтобы согреться, а там плитка облицовочная стала стрелять.

— А храпит кто?

— Шанд! Пулеметчик, — улыбнулся Зерка. — Счастливый человек. Вокруг хохлы, а он их отпугивает. Я представляю, как они там охуевают. Русским все похер! И в окружении спят.

— Хохлы там совещаются, — вышел из комнаты Крепленый в наушниках. — Собираются спуститься и въебать нас. Думают, мы спим. Говорят: «Пидоры совсем страх потеряли — костры жгут».

— Привет! — поздоровался со мной Сливки.

— А ты откуда взялся?

— Ночью пробился. Из всей группы — один. БК принес немного и пластида.

— Пользоваться умеешь?

— Да, — кивнул он.

Из туалета шел черный дым и, стелясь под потолком, уходил в подъезд. Я понял, что мы все еще живы и никто не теряет присутствия духа, и вышел на связь с Флиром и Гонгом.

— Флир, мы живы! Все в порядке, но нужно что-то придумывать.

— Какие варианты есть?

— Вариант один… Пробить потолок пластидом и закидать их гранатами там наверху.

— Так они вам в дырку быстрее их накидают. Не очень вариант, — резонно заметил подключившийся Гонг.

— Второй вариант — штурмануть их по лестнице, но это тоже много делов…

— А еще? — спросил Флир.

— Вот, пацаны предлагают нам дальше продвинуться, а вы этот торец вместе с пулеметчиком разберете…

— То есть вы хотите вызвать огонь на себя? — спросил Гонг.

— Думаю, это самый оптимальный! — подтвердил я. — Они тут, пацаны говорят, всю ночь нам в вентиляцию гранаты кидали и еще спускали их в носках на веревке, чтобы они взрывались на уровне окна.

— Находчивые Мыколы! — уважительно проговорил Гонг.

Мы решили продвинуться дальше, и Сливки заложил в ванной пластид, прикрепив его к стене. Мы оттянулись в дальнюю комнату, и он дернул шнур, который был привязан к взрывателю от гранаты, воткнутой в пластид. Заряд не сработал.

— Что-то пошло не так…

— Сейчас! — сказал Сливки и побежал переделывать заряд.

Во второй и в третий раз взрыва не получилось. Сливки заложил туда еще больше пластида и в четвертый раз дернул за шнур. Из глубины дома послышался мощный разрыв, и на нас полетели кирпичи и мусор.

— Пацаны! Быстрее! — заорал Крепленый и первый бросился в дальнюю комнату.

Я ломанулся за ним и в пыли, практически ничего не видя, стал пробираться вперед. В следующей квартире в стене зияла огромная дыра, через которую было видно соседнюю пятиэтажку, занятую украинцами.

— Тихо! Тихо! — зашептал Крепленый. — Рассасываемся по квартире, и под огонь, смотрите, не попадите.

Мы перебрались в новую квартиру, и я доложил, что можно разбирать торец здания. Не успел я договорить, как со стороны украинцев в нашу стену прилетело РПГ.

— Заметили. Сдвигаем все, что есть, к окнам и дыре этой! — скомандовал я.

Все происходило так быстро, что я не успевал думать, превратившись в исполнительного робота, задачей которого было выжить в этой чумовой ситуации. Мы завалили окна и дыру мебелью и фанерой, оставшейся от жителей, и рассредоточились, прижимаясь к стенам.

— Ну что? — посмотрел я на Зерку. — Вызываем огонь на себя?

— Может, не нужно?

— Вариантов нет, — пожал я плечами.

— Это пиздец, Изер! Нас тут вместе с хохлами сравняют.

— Флир… Давайте, короче, работайте, братья! Складывайте торец!

— Вы же там…

— Давай, мы решили! Мы прижмемся тут к стенкам как-то…

Сначала по дому стали работать из РПГ, а следом заработала арта и минометы, складывая торец дома вместе с квартирой на втором этаже. С первого раза это не удалось, и Гонг подтянул два ПТУРа под командованием Мегрела, которые выжгли квартиру на втором этаже, где сидел пулеметчик. Мы услышали сквозь разрывы, как хохлы стали оттягиваться вглубь здания на втором этаже, видимо тоже не желая отступать, потому что эта пятиэтажка была стратегически важной точкой для дальнейшего продвижения. Украинцы не сдавались и до последнего собирались держать свои позиции. Наши группы прикрытия беспрерывно стреляли по хохлам, которые пытались отступать из нашего дома, и по соседней пятиэтажке. Вокруг рвались снаряды и мины, а мы сидели, прижавшись к стенам, и каждый раз ждали, что сейчас нас накроет…

— Изер! Изер! — заорал знакомый голос из той части здания, которую сложили. — Это я! Юнайтин! Не стреляйте! Мы заходим!

— Пацаны! — вырвалось у меня. — Давай! Как же я вам рад! Вы даже себе не представляете! — орал я на весь дом.

Они по очереди протиснулись к нам через пролом в ванной, и мы стали обниматься. Хотелось танцевать и петь победные песни! «День Победы! Как он был от нас далек…» — мгновенно заиграл в моей голове марш Победы.

— Я уже думал, что не увижу вас! — обнимал я то Юнайтина, то Балора.

— Ты гонишь, братан! — смеялись они. — Мы бы вас не бросили!

После того, как немного успокоились, мы начали совещаться и думать, как продвигаться дальше.

— Гонг сказал, что нам нужно во что бы то ни стало завтра зачистить эту пятиэтажку, — передал нам приказ Юнайтин.

— Да, он все время нам это говорит. Я от него это уже в пятый раз слышу, — заржал я.

— Это и так понятно, — кивнул Зерка. — Нам нужно все доработать, а то они резервы подтянут. А пока в других подъездах хохлы, мы три остальных дома не сможем штурмануть.

Когда

— Что с ногой? — спросил Юнайтин.

— То ли потянул, то ли связки порвал. Не знаю…

— Может, на эвакуацию?

— Нет, — помотал я головой. — Я вас тут не брошу.

Ночью мы слышали, как со второго этажа прыгали хохлы, и надеялись, что они все оттуда свалили. Мы наконец-то смогли нормально разогреть консервы, воду и по-человечески поесть. Выставив фишки, мы отдохнули и немного расслабились, несмотря на храп нашего пулеметчика, который «давал стране угля, хоть мелкого, но дохуя!»

Утром Юнайтин, который отлично умел обращаться с пластидом, заложил его в стену, чтобы сделать пролом в соседний подъезд, и мы стали готовиться к заходу туда.

— Может, с двух сторон? — предложил Балор. — Одна группа в пролом, а вторая вверх по лестнице?

— Погоди секунду… — остановил нас Зерка. — Эй! Хохлы?! Сдавайтесь! Обещаем сохранить вам жизнь! — заорал он в лестничный проем. — Домой живыми вернетесь!

Сверху скатилась граната, и мы резко спрятались за стену. Граната рванула, и осколки застучали по бетону.

— Вот пидоры!

Мы решили больше не испытывать судьбу, а брать их штурмом. Юнайтин взорвал стену, и мы, несмотря на обычный страх перед штурмом, пошли в атаку. Один из группы Балора подбежал к лестнице и ловко закинул им гранату на второй этаж. Сверху раздался взрыв и сдавленный крик.

— Есть! Пошли, пацаны! — крикнул Зерка и стал осторожно подниматься по лестнице, простреливая пространство вверху.

Сверху послышался топот отступающих хохлов, и его группа по одному стала подниматься вверх. Забежав наверх, пацаны добили двух раненых хохлов, которые отстреливались, и зачистили весь этаж до тех квартир, что были не сложены. В одной из квартир они уткнулись в хорошо укрепленную позицию и какое-то время провозились с автоматчиком, оборонявшим ее. Ликвидировав его, пошли дальше. Через час второй этаж был зачищен.

Мы с Балором и еще тремя бойцами протиснулись в пролом в соседний подъезд и осторожно стали продвигаться вглубь здания. Заскочив в одну из комнат, я увидел украинского солдата, который сидел в соседней пятиэтажке и целился в меня. Я упал на пол, и пули защелкали по стенке над моей головой. Балор быстро придвинул деревянный комод, чтобы хоть немного загородить дыру в стене, и мы стали решать, что делать дальше. Балор выставил каску на палке, как в фильмах про войну, но хохол не повелся на эту детскую уловку. Промаявшись так десять минут, мы просто забаррикадировали все и стали продвигаться в следующую квартиру. За следующий час мы зачистили все здание и зажали в подвале вэсэушников, которые не успели выбраться оттуда.

— Изер, смотри, что мы нашли! — протянул мне рацию Крепленый, из которой доносилась украинская речь. — Понимаешь, что они говорят?

— Немного… Я же белорус. Языки похожи немного.

— Ну и? Чо они там щебечут на мове своей?

— Говорят, что проебали рацию и нужно вернуться и забрать ее, — посмотрел я на него удивленными глазами. — Сейчас в накат пойдут. Они сейчас с севера подъедут!

Я быстро вышел на группу Юнайтина, которая заняла северную сторону, и предупредил их о готовящемся накате.

Через некоторое время с их стороны послышались выстрелы и хлопки взрывающихся гранат. Через пятнадцать минут все смолкло, и Юнайтин вышел на связь.

— Все нормально. Подъехали на машине, и пять человек попытались зайти на первый этаж. Мы их встретили. Несколько двести, а остальные оттянулись. Может, еще ранили кого-то. Там не видно.

— А машина?

— Расстреляли. Горит. Первый и второй этаж за нами, а в подвале еще хохлы. Что с ними делать? Темнеет уже.

— Давай уже завтра. Держите оборону.

Мы закрепились на захваченных позициях и расставили фишки. Ночью было дико холодно, я не мог уснуть от адреналина и выпитого кофе и находился в состоянии бодрой полудремы. Всю ночь я слушал переговоры в украинской рации о том, что они хотят обязательно вернуть эту пятиэтажку и будут ее штурмовать.

— Я думаю, это дезинформация. Если они знают, что рация у нас, то не стали бы переговариваться об этом в открытую, — высказал свое мнение Гонг. — Но, ты слушай, слушай… На всякий случай. Может, они думают, что мы ее не нашли.

— Они почему-то эту пятиэтажку «Грузин» называют.

— Хм… Может, тут грузины стояли раньше. Грузин, не грузин, теперь это Россия!

Я услышал ворчливый мат из коридора и увидел, как в дверь вошел Зерка, продолжая что-то бубнить себе под нос.

— Ты чего?

— Да чуть не пристрелил меня только что Шуйский, — ошалело посмотрел он на меня. — Стою на лестнице, вход держу в третьем подъезде. Тут по рации передают, что хохлы с поля идут. Я побежал на эту позицию, чтобы пацанам помочь, отсечь их, а он не в курсе… — торопливо стал рассказывать Зерка. — Он спускается и думает, что я — хохол, который в окно залез! Смотрит на меня, автомат поднимает, чик на спуск — и нажал! Хорошо, блять, у него магазин пустой был!

— Ебать! — только и смог вымолвить я.

— Я ему кричу: «Шуйский! Стой!» Он: «А! Это ты, Зерка? Предупреждать нужно». И давай перезаряжаться. Я говорю: «С тебя штаны новые. Чуть не обосрался!» А он: «Я тоже».

Всю ночь наша артиллерия, минометы и коптеры стригли подступы к нашему дому и не давали им подтянуть резервы. Из соседней пятиэтажки по нам регулярно прилетали ВОГи и морковки из РПГ и тоже не давали нам расслабиться. Шла обычная позиционная война в городе. Между нами и противником было пятьдесят метров, которые простреливались с обеих сторон. При малейшем шуме в той пятиэтажке мы тут же создавали сильный шквал огня, который не позволил бы им даже высунуться. Ближе к вечеру к нам прибежал ДРГэшник с газовыми гранатами, и мы стали чистить подвал. Закинув внутрь несколько гранат, мы стали ждать, когда хохлы как тараканы полезут наверх. До этого мы неоднократно предлагали им сдаваться, но они отказывались, и мы приняли решение ликвидировать бандеровских отморозков. В подвал должны были спуститься Юнайтин с Балором, а Зерка контролил выход из него во втором подъезде. Пока все готовились и ждали, из подвала вылетела граната и разорвалась метрах в трех от Зерки. Его затрехсотило. Несколько небольших осколков попало в руку и пара — в ногу. Оттащить его на эвакуацию не

— Братан, придется ждать, пока мы соседнюю пятерку не штурманем. Ты на своей раненой ноге отсюда не выскочишь, — развел я руками.

— Нормально, Изер. Все нормально, — криво усмехнулся он. — Ранения такие, что я не вытеку.

Дождавшись, когда хохлы потравились, мы закидали подвал гранатами и, надев противогазы, спустились вниз. В течение получаса помещение было зачищено и осмотрено. Нам досталось много трофеев и личных вещей, которые они не смогли вытащить, в спешке убегая от нас. Рассматривать трофеи ночью было некогда, и я отложил инвентаризацию на следующий день.

Всю ночь два пацана из группы эвакуации по очереди таскали нам БК из частника, рискуя попасть под огонь хохлов.

— Держите, — отдал нам Броча РДэшку, набитую БК и пайками. — Минуту отдохну и назад.

— Ты просто герой, братан. Уже третью ходку делаешь! — пожал я ему руку. — У нас тут теперь БК столько, что неделю держаться будем. Еще и от хохлов осталось.

— Спасибо. Спасибо, — кивал он головой. — Еще принесем, если нужно.

— Ты, главное, аккуратнее, а то, знаешь, бывают случаи… — вспомнил я дружеский огонь по своим на прошлой позиции. — Пошел я в гости к Юнайтину, на четырехэтажку. И получилось так, что пацаны с Иванграда передают, что недалеко группа хохлов ползает. Мол, они их засекли! Юнайтин мне тут же говорит: «Хватай пулемет и за мной!» Забегаем на второй этаж и как давай там поливать то место, где они ползали! Через час приходит группа подвоза, и нас спрашивают: «Кто по тому дому стрелял?» Мы, конечно, говорим, наших рук дело. Они такие: «Ну, спасибо! Идем, тут вы с пулемета нас мочить стали… Хорошо, что попадали там в окопчики и никого не прибаранило. Вы хоть рацию слушайте!»

На следующий день мы договорились между собой, что группа Балора, так как она была группой прикрытия в первом штурме, пойдет забирать соседнюю пятиэтажку, а мы поменяемся с ними местами и будем прикрывать их штурм через пятидесятиметровую открытку. Мы сели и стали продумывать, как обхитрить хохлов и минимизировать риски для пацанов.

Война — это не только сила, но и ум. Среди этого ада из огня, пуль и мин выживают не самые храбрые, а те, кто умеет думать головой. Продуманные и хитрые. Тот, кто думает быстрее врага, живет дольше. Хитрость на войне — это не трусость, а искусство. Обойти с тыла или сбоку, запутать, заманить в ловушку, скрыться, когда нужно, ударить, когда не ждут. Это как умение играть в шахматы или карты, думая на три хода вперед. Только ставки тут выше, чем в игре. Тут каждый неверный шаг может стоить жизни. А смекалка способна спасти там, где броня может оказаться бесполезной. Один полезет в лоб, другой найдет лазейку. Один погибнет, другой вернется домой. «Думай! Всегда думай. В бою ум важнее пули», — не раз говорил Зерка. И те, кто усваивал этот урок, жили дольше.

После разговора с Юнайтином и Балором, я поднялся на второй этаж, чтобы лучше оценить позиции хохлов и подумать, как лучше расставить своих пацанов. Посмотрев через наш плохонький тепловизор, я заметил пару мест, где мелькали хохлы, и собрался идти вниз. Сделав один шаг из-за стены, я увидел у себя на груди в районе солнечного сплетения лазерный прицел красного цвета. «Все», — обреченно подумал я. Благо, миллионы лет эволюции снабдили нас автоматической системой реакций выживания под названием рефлексы. Как только возникала существенная угроза повреждения или, не дай Бог, опасности для жизни, эти самые рефлексы запускались и заставляли нас, еще до того, как мы осознаем опасность, совершать действия по нейтрализации этой опасности. Как только я увидел на себе красную точку, я отскочил назад за стену и только после этого сильно испугался. Выждав минуту, я лег на пол и пополз к лестнице, чтобы не попасть под огонь снайпера.

— Пойду я кофейка выпью? — попросил меня Крепленый, после того как я спустился. — Замерз сильно.

— Ты же знаешь, что перед штурмом не желательно… — посмотрел я на него.

— Изер… Я знаю, но как-то очень хочется, — сморщил он лицо. — Пойду…

Через минуту начался минометный обстрел, и мы попрятались за стенками. Одна из мин залетела на первый этаж, где у нас располагалась импровизированная кухня, и я услышал снизу крики: «Крепленый — триста!»

— Что с ним? — заорал я вниз.

— Мина прилетела. Осколком в шею!

Я спустился вниз и увидел лежащего на полу коридора Крепленого, которому перематывали шею.

— Ты как, Санек? — спросил я его. — В сознании?

— В ушах звенит! — чуть громче, чем нужно, стал кричать Крепленый. — И шею жжет сильно, — он посмотрел на пацанов. — Что там?

— Нормально все. Только башкой не крути, пока не ясно, куда осколки вошли. Понял?

— Понял, понял…

— Сейчас мы тебя не вынесем. Будете с Зеркой отдыхать пока, до вечера. Пятихатку эту заберем и вас вытащим.

— Хорошо, — кивнул он. — Отвоевался, в общем… — посмотрел грустно он на меня.

Мы спустили его вниз, и я, пользуясь случаем, проведал Зерку. Наверху вот-вот должен был начаться штурм, я попрощался с пацанами и побежал наверх.

— Удачи, белорус! — закричал мне вслед Зерка.

35. Сливки. 1.1. Война на «Е-1»

Утром я плотнее познакомился с Изером, командиром группы, и понял, что в этой группе командир — чисто номинальная должность. На самом деле каждый из них хорошо знал свое дело, и все двигались самостоятельно, но в интересах группы. Это была магия сработанной команды, состоящей из опытных бойцов.

Нам поступил приказ зачищать дом и попытаться зайти на второй этаж, чтобы убить пулеметчика, засевшего там. Мы вышли в подъезд, но лестница на второй этаж была обвалена, и пробраться туда мы не могли. Я решил опробовать свои навыки подрывника и пробить дыру в следующий подъезд, чтобы зайти наверх через другую лестницу. Я заложил заряд и, видимо, переборщил с ним. Заряд полностью разнес всю комнату, но не смог пробить саму стену.

— Нихера ты подрывник, братан! — подколол меня Крепленый.

— Сейчас еще раз попробую, — занервничал я.

Со второй попытки мне удалось пробить достаточно большую дыру, чтобы мы смогли пролезть в соседнюю квартиру, выходившую в другой подъезд. Мы перетекли в полном составе туда и зачистили квартиры на первом этаже с северной стороны. На нас вышли командиры и предупредили, что по торцу дома, где я забегал, будет работать наш танк. Раздалось несколько мощных взрывов, и квартира, где сидели хохлы с пулеметчиком, была разрушена. Нам

Через пятнадцать минут к нам пришло больше десяти человек и с ними моя группа.

— Живой, братан! — обнял меня мой друг Сасиген. — Я как узнал, что ты прорвался, прямо переживал. Как ты тут?

— Ну, что сказать… Воюем, — уверенно сказал я, — стены тут взрывал, дом чистили. В общем, дали хохлам просраться.

— Страшно было?

— Очень…

После прихода подкрепления мы через первый подъезд поднялись на второй этаж и там вступили в бой с украинцами, которые не смогли откатиться. Зажав в одной из квартир, мы закидали их гранатами и у одного забрали рацию. Один боец из нашей группы очень хорошо знал украинский язык и внимательно стал слушать переговоры, которые вели хохлы между собой, а я шмонал их двухсотого, лежавшего возле нас. «Обычный мужик. Такой же, как… Балор или Зерка, — думал я, открыв его солдатскую книжку. — И по возрасту такой же. Ничем от нас не отличается. Только форма другая… Но это враг. А врагов нужно убивать».

— Ну, что они говорят? — спросил этого бойца командир другой группы Юнайтин.

— Орут на хохлов их командиры. Ругают. Требуют от тех, что в подвале, чтобы дом не отдавали.

— А те что?

— Говорят, что нас тут очень много, а у них БК на нуле. Подмогу требуют. А они им говорят, что сейчас сюда придут семнадцать человек пехоты, под прикрытием двух танков, и они заберут дом назад.

— Так нужно их встречать, значит! — сказал Юнайтин.

— Сто процентов! — кивнул Балор. — Сливки, беги и собери всех в доме, ты тут все дырки знаешь!

— Хорошо, — кивнул я.

— Предупреди всех, что танк работать будет, — сказал мне вслед Юнайтин и стал по рации вызывать свои группы.

Я тут же стартанул и побежал по второму этажу, чувствуя себя игроком в «Doom». Коридоры сменялись квартирами с разбросанными в беспорядке вещами и разбитой бытовой техникой, а я, как в квесте, искал и находил проломы, сделанные пластидом, ведущие в следующие квартиры с мертвой обстановкой и выбитыми окнами. Это было похоже на сон, в котором ты бесконечно бежишь по переходам и пустым помещениям и не знаешь, куда они тебя приведут.

Где-то сзади меня раздался сильный взрыв, от которого затряслось все здание. На секунду я замер, потом продолжил движение. Второй взрыв прозвучал намного ближе и вызвал у меня мгновенный прилив адреналина и чувство тревоги. Я увидел очередной пролом и нагнулся, чтобы залезть в него, когда в квартиру, где я находился, залетел снаряд. Взрывом меня как кулек выбросило метров на пять вперед и больно ударило об стену.

«Дззззиииинььььь…», — тонко и протяжно запели колокольчики в моей голове. Я открыл глаза и ничего не увидел, кроме кромешного мрака. «Наверное, я умер? Вот и все…» — подумал я, но тут из этого мрака на меня вышел наш инструктор, который рассказывал нам о тактико-технических характеристиках танка, и серьезным голосом сказал: «Перезарядка у танка происходит в течение пяти-шести секунд. А кто не спрятался, я не виноват». «Не виноват… Не виноват…» — запели колокольчики у меня в голове. Я поднялся на ноги, опираясь на стену, схватил свой автомат и побежал в противоположную сторону.

— Кто здесь? Помогите! — услышал я слабый голос из-под кучи кирпичей.

— Сейчас! — остановился я.

Я стал разбирать завал и откопал из-под него фишкаря. Вместе мы спустились на этаж ниже и нашли наших. Пока я ползал и откапывал его, я не чувствовал ничего, но как только присел, явно ощутил, что по спине течет что-то горячее. Я потрогал рукой шею и увидел, что вся ладонь стала красной от крови.

— Что-то у меня с шеей, — подошел я к нашему санинструктору.

— Тебе на эвак нужно, — после короткого осмотра сказал он, — давай, замотаю.

— Там же не так серьезно все?

— Осколок или вторичка. Не видно. Но шея — это такое дело. Тут вен полно и нервы.

— Я понял, — ответил я и подумал: «Вроде все нормально. Зачистим «Ешки» и пойду на эвакуацию».

— Пацаны! Все идите сюда! — скомандовал Юнайтин, встав на лестнице на пару ступенек выше.

Мы все столпились вокруг него и стали слушать.

— Пацаны, быстро занимаем позиции с севера. На нас сейчас будет накат. Хохлов подпускаем максимально близко и валим их, — возбужденно говорил он, — там всего семнадцать человек. Нас столько же. Сначала кидаем гранаты, а после стреляем.

— На сколько метров подпускать?

— Прямо в дом. Как войдут двое первых, кидаем гранаты и огонь.

Мы выдвинулись в северную часть дома и быстро заняли позиции, рассредоточившись в крайних квартирах. Я осторожно выглянул в окно и увидел колонну украинских солдат, быстро приближающихся к дому с севера. Точно так же, как я вчера ночью, они бежали и стремились преодолеть открытку максимально быстро. Сердце бешено заколотилось, и я немного поплыл. «Что делать? Когда стрелять?» Оглядевшись по сторонам, я увидел, что все находятся в напряжении и страшно не одному мне. Это немного успокоило меня. Я, как и Юнайтин, который стоял от меня метрах в трех, достал гранату и стал ждать. Минута показалась часом, а каждая секунда отзывалась в голове боем курантов. «Может, уже пора?» — запаниковал я. В комнате, где танк проделал огромную дыру, послышались осторожные шаги и шорохи. Я слышал, как мое сердце изнутри выламывает ребра и боялся дышать, чтобы не выдать свое присутствие. Судя по звукам в квартире, там было несколько украинских солдат, старавшихся не издавать ни звука.

— Гранаты! — закричал Юнайтин и забросил в комнату гранату.

Я дернул чеку и закинул гранату следом за ним. Шум от разрывов смешался с нашими криками и воплями хохлов.

— Вохонь!

— Валите их!

— Це орки! Видступаемо!

— Держите окна, пацаны!

Я выглянул из-за угла и дал в направлении украинцев длинную очередь. На груде бетонного мусора лежало несколько тел. Остальные скрылись в проеме и больше не показывались. Через минуту, закинув еще несколько гранат подальше на улицу, мы подобрались к телам хохлов и забрали трофеи, их документы и телефоны. Один из них по документам оказался Сергеем Петровичем Ивановым.

36. Лэд. 1.3. Война в частнике с правого фланга

После недопонимания с Евмаром меня, с целью воспитания субординации и дисциплины, перекинули в группу Химского, под руководством которого мы выдвинулись и захватили несколько домов у самой дороги. Дом, где укрылась основная часть нашей группы, был добротным, с хорошо оборудованным подвалом. Меня поставили на фишку с пацаном из Челябинска. Пацан был молодой из вновь прибывших и очень любознательный. Пока мы сидели

— Слушай, Лэд, а вы что-то уже взрывали тут? Проломы делали?

— Да. Но не я лично. Я в последнее время у Тельника медиком был на школе.

— Легко школу взяли?

— Ну, как тебе сказать? — стал я быстро соображать, как бы рассказать ему правду о школе, чтобы не нагнать лишней жути. — Школа — это такой серьезный укреп у хохлов был… Ее без потерь взять было нельзя. Много там чего было… И слева от школы стояли двухэтажки. Я не знаю, как кто, но я их называю проклятыми. Сколько там ребят полегло наших — это не счесть, — вырвалось у меня.

— Да? — насторожился Парисок. — Много?

— Ну, для кого как… Позиция такая. Неудобная. Но мы их взяли. Там еще детский садик этот стоит метрах в тридцати, почти впритык… Там тоже у хохлов наемники всякие сидели. И танк ездил, — передернуло меня от воспоминаний. — Кто реально на передовой был, танк — это вообще, это самое страшное, что может случиться!

— Танк? — открыл он рот от удивления.

— Мы находились в школе, — быстро заговорил я, захваченный своими воспоминаниями и переживаниями. — Впереди стоял детский садик. По радиоперехвату все знали, что там находятся грузины и поляки. И вечером мы в тепловизор нашли ихнюю фишку, где они стоят. Через тепловизоры тепло огромнейшее шло. И, недолго думая, решили подняться с утра и дать ребятам, так сказать, прикурить, чтобы они знали, что мы здесь. У меня на автомате находился подствольный гранатомет. Тельник и Пикша взяли по РПГ, накрутили пороха на снаряды, а я затарился ВОГами. Ну и, короче, начали мы разбирать этот детский садик с этими наемниками. Накрыли их капитально просто. У них половина погибших, половина раненых.

— Класс!

— Они начали звать на помощь… Ну, и на помощь к ним приехал танк! — развел я руками, как будто говоря ему, что к ним прилетел настоящий дракон. — Для нас это было нечто!

— Настоящий?

— Нет, бля, на педалях! — опешил я от его вопроса. — Я тебе честно могу сказать, когда из-за садика мы услышали звук турбины, как он двигается, мы не могли понять, где он, — стал я от возбуждения жестикулировать руками, чтобы он прочувствовал всю серьезность и опасность этого момента. — А он раз — и выезжает боком из-за садика с повернутым на нас дулом. Мы в окна выпрыгивали, как я не знаю! Как кузнечики! Он два или три выстрела сделал… Слава Богу, что снаряды не сдетонировали, но инерционным ударом просто разобрало полшколы! Она посыпалась просто! Вообще ужас был. Но артиллерия у нас — как всегда… Никто попасть не может. Но так страшно мне не было никогда!

— Охренеть! Танк! Вот бы его подбить!

— Это, брат, сразу орден и отпуск! Если бы ты вольным был.

— Слышишь? — встрепенулся он. — Голоса! Как будто идет кто-то?

— Кто же может со стороны хохлов идти? — удивился я. — Кинь-ка гранату на всякий случай, — протянул я ему «эфку».

Он глянул на меня, и на его лице отобразился немой вопрос: «А что, так можно?» Я кивнул ему головой. Он взял гранату, вытащил кольцо и бросил ее в темноту. Раздался взрыв, и в той стороне послышалась какая-то возня.

— Что там? — крикнул кто-то из подвала.

— Голоса какие-то, — полушепотом ответил я. — Так, для профилактики кинули.

Через час мы сменились с ним на фишке. Устав от переживаний за весь этот день, в котором я переместился со школы на передок, с ходу поучаствовал в штурме, пару раз попрощался с жизнью, но выжил, я уснул как убитый и проспал до самого утра, пока меня не разбудили, чтобы идти работать дальше.

До следующего дома было метров тридцать. Чтобы зайти в него, нам нужно было перескочить дорогу и сблизиться с противником. Мы использовали обычную тактику малых групп и стали заходить с двух сторон. Группа Серки пошла чуть правее, а мы, выпустив несколько морковок, побежали прямо к дому, на воротах которого была сделана пафосная надпись: «Здесь живет смерть!» Быстро сблизившись с ним, мы забросали первый этаж гранатами и заскочили внутрь.

— Тут хохлы в подвале! — закричал наш боец с улицы.

— Так держи их там, не дай им выйти! — скомандовал Химский. — Гранату им закинь!

На улице началась пальба, и было неясно, стреляют наши или подвальные хохлы. Следом за выстрелами раздался взрыв.

— Я, по-моему, триста! — рассматривая свою ногу, на которой расплывалось мокрое пятно, удивленно сказал мой новый корешок.

— Лэд, ты же медик? Перематывай его, — скомандовал мне Химский и выбежал на улицу. — Держите?

— Да! Они дверь забаррикадировали, суки! — услышал я с улицы.

Я быстро перемотал гранатометчика и вколол ему обезбол, который всегда носил с собой.

— Накат! — закричал кто-то, и я, заняв позицию у окна, стал простреливать периметр.

К дому напротив врассыпную бежали несколько солдат противника. Навстречу им, из-за угла дальнего сарая, выбежала группа Серки, на ходу стреляя по ним. Хохлы открыли ответный огонь и, убив одного из наших, стали заскакивать в дом, по дороге подхватив своего бойца, получившего очередь в броник. Мы втроем тоже открыли огонь по противнику и дали возможность нашим пацанам ворваться в тот дом вслед за вэсэушниками. Из дома послышалась стрельба и несколько взрывов гранат. Со второго этажа прозвучал выстрел из РПГ и врезался в угол нашего дома, где стоял Химский. Я стал стрелять по окну, чтобы не дать ему выстрелить еще раз. Внутри дома раздалось еще несколько очередей и взрывов, и повисла тишина…

— Сдавайтесь, суки! Легли, блять, на пол оба! — послышалось оттуда.

— Сдаемся, сдаемся… Не стреляйте.

— Ползи! Руки покажи! — в запале орал кто-то внутри здания.

Я не понимал, кто кому сдается, и ждал, что по нам опять начнут стрелять.

— Химский — триста! — послышался с улицы голос бойца с позывным Бьянка.

— Тащите его сюда! — заорал я, не отходя от окна.

На улице послышался топот и шорох, похожий на звук мешка, который тащат по земле. Все это сопровождалось отборным матом и сдавленными стонами. Ситуация была тяжелая, и мозг не мог переварить одновременно всю информацию. Меня слегка потрясывало от перенапряжения и страха. Мы находились в доме, подвал которого был занят хохлами, а в доме напротив только что закончился бой с непонятным нам результатом. Командир ранен, и я не понимаю, сколько из нас еще живы.

— Пацаны! — раздалось из дома,

— Кто кричит? — заорал им кто-то на улице.

— Серка! — отозвались из дома. — Первого хохла выпускаю. Не прибараньте его.

Из двери осторожно высунулся хохол без броника и без каски.

— Я сдался! Не стреляйте! — с ходу заорал он. — Они обещали!

Группа Серки оттянулась в наш дом, притащив двух пленных хохлов. Сам Серка был ранен в живот, а у Юклида была перебита рука. Химскому осколками от гранатомета разорвало ногу и ягодицу, и его пришлось быстро перевязывать, чтобы он не вытек. Кое-как залепив ему рану и туго перетянув бедро, я посмотрел в его обескровленное лицо. Он криво усмехнулся мне, блеснув своими золотыми фиксами.

— Ноге пиздец?

— Вроде, нет. Главное — тебя быстрее в тыл утащить, — честно сказал я. — Что там с хохлами в подвале?

— Отстреливаются. Мы им закинули пару гранат, но там, видно, есть, где прятаться. Им похер, — ответил Химский, скрипя зубами и доставая рацию.

Химский вышел на Евмара, доложил обстановку, терпеливо выслушал тираду в свой адрес за то, что поперся в первых рядах на штурм, и поставил Евмара перед фактом, что передает командование группой мне, как самому опытному бойцу.

— Хорошо, — сухо ответил Евмар. — Группа эвакуации уже вышла. Конец связи.

Мы решили не ждать, пока они придут, тем более что не все группы эвакуации доходили до нужных позиций. Подрядив хохлов тащить Химского, отправили с ним всех остальных трехсотых в надежде, что никто из наших не вытечет по дороге.

Оставшись за старшего группы, я поставил двух бойцов следить за периметром, а сам спустился вниз, чтобы придумать план, как выкурить из подвала засевших там укропов. Под домом, по всей видимости, находился еще один полуподземный этаж с маленькими узкими окнами, которые шли по всему периметру дома, из которых хохлы стреляли в нас и кидали гранаты. Эти окна беспокоили меня больше всего. «Если бы они грамотно сработали, то могли бы перевалить тут всех нас, — подумал я, оценивая обстановку. — Видимо, ссут, и это нам на руку». Железная дверь, наглухо закрытая изнутри, была единственным выходом из подвала. Я расставил пацанов так, чтобы можно было контролировать все окна и входную дверь, и встал сбоку от одного из окон.

— Хохлы! Эй, братишки! — вступил я с ними в переговоры ласковым голосом. — Вам все равно крышка, если не сдадитесь. Нас тут много, и уходить мы не собираемся. Ваши друзья сдались и сохранили себе жизнь! — и с досадой подумал: «Блин, нужно было тех хохлов заставить вести с ними переговоры».

— Пошел на хуй, черт нерусский! — заорал кто-то из глубины подвала. — Вы нас все равно убьете!

— Кто нерусский? — остолбенел я. — Ну, все! Я тебя точно достану!

Сначала мы прикрепили к двери пластид, который оставил нам наш взрывник, и подорвали входную дверь. Пластида хватило только на то, чтобы она слетела с петель и выгнулась в сторону, открыв нам небольшой обзор в подвал. В эту щель тут же полетели две гранаты.

— Лови хлопушки! — весело заорал я.

В ответ на это из окна вылетела украинская граната, и если бы мы не заскочили в дом, то кого-то из нас могло затрехсотить.

— Что делать-то? — спросил я вслух, оглядывая бойцов. — Гранаты заканчиваются.

— Так давай я сбегаю! — предложил Бьянка. — Мигом туда и обратно.

Несмотря на то, что ему было за сорок, Бьянка был быстрым и поджарым бойцом. Пока я докладывал обстановку и объяснял трудности, Бьянка сбегал на «Г-1» и притащил в железном рыболовном садке ящик гранат Ф-1.

— Как их доставать оттуда? — удивился я. — Кольцом зацепится и рванет.

— Эх, Лэд! Сразу видно, что не на Волге ты рос и не рыбак! — ответил он, открыл снизу садка круглое отверстие и взял в руку первую гранату. — Ловись рыбка, большая и маленькая! — весело крикнул он и стал забрасывать гранаты вглубь подвала.

Закинув туда все наши гранаты, мы так и не смогли добиться нужного нам результата. Из подвала раздавались мат и подъебки в наш адрес, и стало понятно, что тактику нужно менять. Собрав в доме тряпки, дрова и пластмассу, мы облили все подсолнечным маслом и мазутом, найденным в гараже, и стали выкуривать хохлов из их норы, разведя костер прямо у них под дверью.

Я стоял сбоку от раскуроченной двери и прислушивался к шуму внутри подвала. Тряпки и дрова, пропитанные маслом и мазутом, горели хорошо и давали много дыма, но его вытягивало наружу. Я скорее уловил шестым чувством, чем услышал, что кто-то осторожно крадется к двери изнутри. Прижавшись к стенке, я вытянул руки вперед, чтобы не подставляться под пули, и нажал на курок. Автомат задергался в моих вытянутых руках, и длинная очередь почти вертикально зашла ровно в щель. Внутри что-то упало.

— Попал? — спросил меня Бьянка.

— Не знаю. Сейчас поймем.

— Как?

— Если мясом горелым запахнет, значит, попал, — пожал я плечами.

Через секунду вместе с дымом на улицу донесся запах жареного мяса и горелых волос. Время близилось к вечеру, а хохлы все не сдавались. Я вышел на Евмара и доложил обстановку. Он прислал нам несколько человек подкрепления с пластмассовыми газовыми гранатами.

— Хохлы, слышь? Последний раз предлагаю вам сдаться.

— А они там что, шашлык жарят? — удивился пополняха, водя по ветру носом.

— Свинину! — заржал Бьянка.

— Хорошо живут.

Не получив от них никакого ответа, мы закинули внутрь одну гранату, которая упала недалеко от входа и стала выделять едкий удушливый газ, его подхватило сквозняком и понесло в нашу сторону. У меня и стоявшего рядом Бьянки перехватило дыхание. Я не мог вздохнуть и стал откашливаться: «Вот, черт! Себя потравили». Минут десять пришлось приходить в себя и ждать, пока перестанут течь слезы и пропадут спазмы в горле. Вторую гранату мы, наученные опытом, закинули им поглубже через окошко. Не прошло и пары минут, как хохлы полезли наружу и стали сдаваться.

— Не стреляйте! — разрываясь от дикого кашля, заорал изнутри хохол. — Мы сдаемся!

— Давай! По одному! На пузе!

Из подвала по очереди выползли шестеро украинских солдат. Они стали блевать и жадно хватать воздух обожженными легкими.

— Дебилы! Нужно было сразу сдаваться.

— Да мы хотели… Командир не давал, — стал ныть один из них.

— А кто ваш командир?

— Убили вы его. Он в костре сгорел.

— Ага, — улыбнулся я. — Другого ответа от вас я и не ждал. Я его час назад убил, а вы, суки, не вылезли. И то, что я нерусский, наверное, тоже кричал он? — ткнул я его дулом.

— Нам сказали, нас вагнеровцы

— Лэд, — показал мне их солдатские книжки Бьянка. — Национальная гвардия. И воюют уже пару лет. Пиздуны, сука.

Мы скрутили хохлам руки и отправили их в тыл к Евмару и Гонгу.

— Погнали шмурдяки их потрошить? — радостно заерзал Бьянка.

— Вот ты дубина, Русик. Ты хоть понимаешь, что там сейчас творится? Там же все в этом газе!

Только к трем часам ночи стало возможно спуститься в этот подвал и забрать трофеи. Мне достался отличный рюкзак, полный ништяков и всякого добра. В подвале мы обнаружили много БК и пайков, которыми с удовольствием перекусили, устроив себе поздний ужин.

— Хорошо… — поглаживая на животе броник, подытожил наш пир Бьянка. — Что завтра, Лэд?

— Дальше пойдем. Бахмут только начался.

Я прилег, и мне стало грустно, как бывало всякий раз, когда я начинал вспоминать сына, который сейчас находился в детском доме. Я переживал и сочувствовал ему и себе, что так получилось; я чувствовал смесь вины за это и надежды, что я смогу, отвоевав шесть месяцев, вернуться домой живым и забрать его из приюта. «Как ты там, мой дорогой и любимый? Видишь, как папка с мамкой подвели тебя… Но я тебе обещаю, что вытащу тебя оттуда, и у нас с тобой будет самая настоящая классная семья!» — разговаривал я с ним, вспоминая его фотографию, которую мне прислали незадолго до отправки сюда. «Мне главное выжить тут, на этом передке. Главное, чтобы я тебя оттуда вытащил…».

37. Эритрея. 1.1. БСники

По приезде на пятиэтажку Евмар завел меня в многолюдный подвал и оставил на попечение местных старожилов. Там были смешаны расположения нашего и третьего взвода. Пока я ждал дальнейших указаний, встретил Володю Горбунка, с которым сидел на одном лагере для бывших сотрудников, так называемых БСников. На нашем лагере сидели военнослужащие и представители других государственных структур. В основном это был офицерский состав — люди с высшим образованием, в отличие от большинства кашников, знакомые с оружием и воинской дисциплиной. После учебного лагеря, где нас перемешали с заключенными из обычных зон, я попал в РВ, а Володю отправили в третий взвод. С тех пор, как мы расстались, прошло больше месяца.

— Привет, Горбунок! — окликнул я его.

— О! Здорово! Как дела? — удивился он, разглядывая меня.

— Да вот, после ранения вернулся. А ты как?

— Да что мне? Работаем. Это же уже моя третья командировка, — усмехнулся Горбунок. — А ты тут надолго?

— Сказали сидеть и ждать, — пожал я плечами.

— Хочешь, пошли ко мне. Чаю попьем. У меня тут своя каморка есть для так называемых тяжей. Это типа местные артиллеристы.

Я предупредил мужиков, что буду у Горбунка, в случае если нас неожиданно дернут. Объяснил, где меня искать, и пошел к нему в гости. Помещение у них было не сильно большое, но уютное. Там же располагались его подчиненные: АГСники и расчет крупнокалиберного пулемета. Мужики угостили меня чаем, и мы с Горбунком стали делиться новостями о пацанах, которые ушли вместе с нами из лагеря. Потом я рассказал ему свою небольшую историю и стал расспрашивать его. От него я узнал о смерти нашего знакомого Альдерги, который погиб по тем же причинам, по которым неоднократно получал нагоняй от инструкторов в лагере подготовки. Альдерга был по-ростовски дерзким, а это мешало ему быть осторожным. Он, как ребенок, верил в свое бессмертие, видимо начитавшись книжек про бесстрашных героев и казаков. Изначально всех БСников привезли на «Хогвартс» в Клиновое, ему предложили остаться там и работать на тяжеляках. Но он рвался в бой и отказался. Тогда нас перекинули на торговый центр и распределили по разным группам. Я попал к Литагору, а Альдергу сделали старшим в одной из наших групп.

Горбунок, в отличие от него, был опытным солдатом и понимал, что помимо храбрости, нужна голова, хотя он тоже любил рискнуть, насколько я помнил его по нашим занятиям в тренировочном лагере. Как рассказывал сам Горбунок, первая боевая работа у него была еще в четырнадцатом году, когда он добровольцем воевал под Донецком и в Дебальцево, а после помогал донецким забирать аэропорт. Там он оказывал артиллерийскую поддержку ополченцам, разъезжал по полям, стрелял по позициям украинцев из 122-миллиметровой гаубицы Д-30. А после этого он и в Сирии успел повоевать.

— Ну, как тебе тут? Разница большая между Сирией и Донецком? — решил я выяснить его впечатления, чтобы понять для себя, где сложнее.

— Огромная! Тут же как в Великую Отечественную! Фронт на фронт. Там такого не было, — быстро ответил Володя. — В Донецке вообще был мой первый военный конфликт. Я, если честно, даже не понимал, что это война. Нам сказали: «Мы едем домой». Загрузили ночью в «Уралы», а утром вылазим, смотрю, написано: «Донецкая Республика». Думаю: «Ниче себе! Где дом, а где Донецк?» — засмеялся Горбунок, заражая нас своим смехом.

— Ну, все равно опыт какой-то, — предположил я.

— Ну, как сказать, — стал подбирать слова Горбунок. — Первая война — это даже не опыт, наверное. Нет понимания того, что тебя могут убить. Вот этого страха нет. Потому что ты смотришь на все, как на кино про войну, но нет понимания, что ты действительно можешь погибнуть. Смотришь на других… Все че-то бегают, работают, стреляют… Задачи хаотично выполняют, все — как учения, — задумчиво рассказывал Володя. — А на второй войне, когда я уже в Сирию поехал, там уже было какое-то осознание, что могут убить. Там работали уже серьезно, и условия были военные. Спали, где придется. То с комфортом, то в ямках каких-то, в которые еле влазишь.

— Некоторые, я смотрю, и тут пока не понимают, что это не кино, — согласился я с ним. — Мне и самому не сразу стало понятно, что тут такое. Но вот, когда первые двухсотые пошли…

— Кстати, насчет первых двухсотых. Мне это достаточно легко далось на самом деле. Я воспринял это как часть работы. Я не стал себе накручивать, — посмотрел на нас Володя. — Да, был момент, когда у меня в Сирии погиб товарищ. Поехали они за БК и в засаду попали. Одно время было, конечно, переживание, что вот, не стало человека. Я с ним воевал вместе, а тут его не стало. Но потом я для себя сделал вывод: «Это твоя работа, твоя служба. Не ты первый и не ты последний».

— Да, если на этом зацикливаться, то можно с ума сойти, — кивнул один из Володиных бойцов Комсомольск.

— Поэтому становишься каким-то хладнокровным, не обращаешь внимания на

— Ну да, это становится частью работы… Да, так бывает. Ну, убили человека, что поделаешь? — продолжил Комсомольск. — Но опять же, это не одно и то же. Убийство на войне и на гражданке, — стал вслух рассуждать он. — Когда погибают люди на гражданке, в аварии или еще что-то подобное, то это совсем другие эмоции.

— А тут… Есть такая профессия — Родину защищать! — вдруг добавил Горбунок, отпивая чай. — Просто там я понял, что это моя профессия. Что мне нравится выполнять свою работу и приносить пользу. То есть кому-то нравится быть врачом, кому-то нравится разносить письма, а мне нравится приносить пользу в деле артиллерии. Я приношу пользу своей профессией и мне это приятно.

— А тебя тут сразу в арту забрали? — стало интересно мне, как Горбунок стал командовать тяжами. — Нам всем вроде в лагере говорили, что нужны только штурмовики.

— Вообще, да. На учебной базе изначально нас спрашивали: «Что мы, в принципе, умеем?» Я говорил, что в артиллерии служил. Мне ответили: «Забудь, что ты артиллерист! Здесь все штурмовики и пехота». А потом, когда мы уже уезжали, мне сказали: «По приезду скажи командиру, что ты был в артиллерии». Но, когда я приехал, уже было не до этого…

— Суета?

— Почти, — улыбнулся Горбунок. — Там одна рыба нарушила кодекс, о котором Пригожин говорил, и нам показали, что за это бывает, чтобы мы сразу ощутили серьезность компании.

— Ясно… — понял я.

— Но я все равно собирался повоевать хорошо, и вот мы с учебки, получается, приезжаем в Зайцево… — оживился Горбунок. — Я беру с собой РПГ, прихожу к ребятам и говорю: «Так, ребята! Мне надо здесь выжить! Мне надо повоевать! Куда мне там идти?» Мне говорят: «Есть Костя, Констебль». Я спрашиваю: «Как его найти?» Они отвечают: «Он сам там тебя найдет. Он всегда сам за пополнением приходит и сам лично водит всех на передок».

— Это командир их?

— Командир передка, — уточнил Володя. — Вот он приходит и ведет нас на передок, а я с РПГ! Устал его таскать. А тут… — Горбунок усмехнулся, видимо вспоминая свое состояние и одному ему понятные переживания. — Посередине пути командир выходит на Констебля и говорит: «Горбунка назад!» Я, конечно, испугался пиздец!

Я слушал Володю и хорошо понимал его. Армия, а потом зона были местами, где ты частично терял свободу воли и был подчинен чужой внешней силе, которая распоряжалась тобой, твоей свободой и самой жизнью. Что в армии, что на зоне, ты мог легко попасть в какую-то передрягу, потому что так кому-то было нужно. Или совсем по глупости. И, что самое обидное, не твоей глупости, а чужой. Не имея свободы в полной мере распоряжаться своей жизнью, ты терял самое главное — право на выбор. Шанс и возможность идти против системы теоретически у тебя оставался, но фактически это привело бы к серьезным последствиям.

— И о чем ты думал, пока шел назад?

— Ну, конечно, у меня паника была! Я шел и всю дорогу конвоира этого спрашивал: «Зачем командир взвода меня вызвал?» А ему, видимо, по приколу, и он мне миллион вариантов рассказал, для чего меня командир туда тащит. Один безумнее другого!

— И, что дальше? — заинтересовался я еще больше Володиной историей.

— Пришел. Командир давай спрашивать меня: «Ты служил в артиллерии? Сколько? Что знаешь?» Я начинаю рассказывать. Он послушал и говорит: «Завтра пойдешь в тяжи», — усмехнулся Горбунок, оглядывая нас. — Я думаю: «Что за тяжи? А они вот они!» — засмеялся он еще сильнее, и его наголо бритая голова блеснула, как купол церкви на солнце.

— На следующий день он подходит ко мне и спрашивает: «А где здесь тяжи?» — встрял в разговор один из бойцов Горбунка. — Я ему отвечаю: «Ты в них!» А он меня спрашивает: «А где орудие-то?»

— В моем понимании тяжи — это что-то очень тяжелое! — перебил его Горбунок. — Что мне сейчас дадут гаубицу 122-го калибра! Что она где-то там, в кустах, стоит закопанная. Или пулемет какой-нибудь здоровый.

— Я его веду к тому, что есть! — откинулся назад и ударил себя по коленкам боец.

— А там стоят два АГСа и «Корд». Больше ничего не было. Он мне говорит: «Вот это тяжи!» Я ему: «Это все? А артиллерия где? Д-30, например, должно же что-то быть…» Он говорит: «Нет такого». Ладно, думаю. Дня три-четыре я походил, это все посмотрел и говорю: «Ребята, так дело не пойдет. Мы должны приносить пользу, как минимум, штурмовикам. Зачем вы тогда такие нужны, если вы не приносите пользу?» — Горбунок оглядел всех присутствующих, и они в знак согласия со своим командиром дружно закивали. — Ну, ребята со мной согласились, и мы начали потихоньку все это организовывать. То есть я подходил к командиру со своими вопросами, со своими просьбами и говорил, что нужно для того, чтобы организовать это. И буквально, наверное, через неделю-полторы мы уже начали выходить на позиции и огневую поддержку давать с АГСа.

— Первую позицию, цепь окопов с пулеметом крупнокалиберным, недавно красиво отработали. До этого ее взять не могли пару месяцев, — похвастался Комсомольск.

— Старшина наш, Мамай, очень выручает. Что не прошу, все достает. Человек на пять с плюсом знает свою работу! — восхищенно сказал Горбунок. — В общем, потихоньку налаживаем тут все. Поинтереснее стало работать.

— Я за тебя рад, Володя.

— Спасибо! Нам даже миномет подогнали, — похвастался он. — Старенький, конечно, и раздолбанный, но все же…

Я посидел с ними еще немного, ощущая, что тут слаженная команда. Прощаясь, мы договорились по возможности поддерживать связь и встречаться. Володя стал командиром, дел у него было намного больше, чем у меня, рядового штурмовика, поэтому я не особо надеялся с ним пересечься еще.

Меня отправили с небольшой группой бойцов на позицию к Тельнику и Пикше, где я попал в группу эвакуации и встретил приятеля.

— Привет, братец! — обрадовался я Туросу. — Какие новости? Где все?

— Большинство на направлении Евмара частник штурмуют. Там и наши, и кашники уральские.

— О! Уральских я люблю. У меня и жена с Урала, и служил я с ними.

— В штурма будешь проситься? — поинтересовался он.

— Попробую…

— Этот вопрос с Тельником решать нужно, — серьезно проговорил он. — Давай, талисман тебе подгоню? Пошли, — Турос привел меня в комнату, в которой лежали маленькие детские мягкие игрушки. — Сейчас мода пошла на броник вешать.

— Я возьму вот этого медвежонка.

— Как назовешь?

— Умка.

— Отличное имя.

Через три дня я подошел к Тельнику и попросился о переводе к своим, которые меня уже ждали. Тельник был не против, и я собрал свои вещи, попрощался с группой эвакуации и перетек в крайний дом, где у Евмара был штаб.

Через день меня и еще нескольких бойцов Евмар распределил на правый фланг наступления, в группы для зачистки частника. Дома располагались над рекой Бахмуткой, которая в этом месте становилась шире и дальше впадала в большой искусственный ставок перед дамбой.

— Самое главное — это заранее, пока находишься на своей позиции, выявить хотя бы примерно, где может находиться противник и заранее туда отработать, — объяснял нам Евмар перед отправкой на передние позиции. — Ну и, конечно, частные дома тщательно нужно осматривать. Там куча мест, где можно спрятаться: сараи разные, гаражи, погреба, подвалы… И заранее нужно смотреть места, где по огородам придется идти. Особенно сетку-рабицу! — серьезно посмотрел Евмар на нас. — Так ее не сильно видно, а наткнешься на нее в бою, и ты — как на ладони.

Изначально я попал в группу к Химскому и быстро влился в коллектив кашников. В частнике я еще не воевал, и мне было важно понять, как работать лучше. Я наблюдал за теми, кто был здесь уже давно, и расспрашивал их, пока мы ожидали штурма на позициях. В первый день меня оставили в группе огневого прикрытия, я из дома прикрывал огнем штурмовые группы, а на следующий день уже вместе с другой тройкой пошел в штурм. В нашу задачу входил штурм большого коттеджа с тремя пристройками, которые закрывали часть обзора.

— Евмар, могут наши отработать по нему? Что-то там какое-то движение на втором этаже, — вышел на связь Химский.

— Хорошо. Огневой вал вам обеспечим, — спокойно сообщил нам Евмар, и от его голоса появилась уверенность, что все так и будет.

На тот момент, когда я вернулся из госпиталя, штурма и тяжелое прикрытие работали как единый организм. Мы — рядовые группы штурмовиков — были глазами командира. Все дома были пристреляны, и сам механизм штурма частного сектора отработан на сто двадцать процентов. Сначала дом обрабатывали из крупного калибра и РПГ, и, если мы не выявляли там пулеметного гнезда, вперед шла группа штурмовиков. На подхвате всегда были минометы и АГС, чтобы отсечь украинцам возможность подтянуть подкрепление.

С утра к нам прислали двух ДРГэшников: Бьянку и Лэда, которые должны были помогать нам прокладывать дорогу вперед, но Химский просто распределил их в нашу группу, не делая из них живую открывашку. Впереди находился опорник украинцев, который давал им прекрасный обзор и возможность эффективно обороняться. Мы с Бьянкой засели на втором этаже и работали по нему с ПК и граника, прикрывая группу Серки и Маверика. Хохлы, зажатые на цокольном этаже с окнами, отчаянно сопротивлялись, надеясь, что к ним придет подкрепление, и не сдавались. Пацаны, несмотря на сопротивление, заскочили в дом и стали контролить их. Яков внутри, а Лэд, я, Атлантик и Страт снаружи.

— Окна держите! — взял на себя командование Лэд после ранения Химского, которого отправили в тыл.

— Ну, что вы там, залупочесы? — вышел на связь Евмар. — Давайте уже валите этих хохлов. Сейчас подарок вам пришлю.

Получив от него газовые гранаты из личной заначки, мы закидали ими хохлов и благополучно выкурили их из подвала. Они как слепые щенята стали выползать наверх и на карачках ползти к гаражу, где мы их и пеленали. Было уже поздно, и на радостях мы забегали и засуетились в темноте, забыв на улице выключить налобные фонари, будто этот дом стал последним оплотом обороны Бахмута.

— Фонари выключите! — опять вышел на связь Евмар. — Палитесь на всю округу. Радоваться рано, вокруг полно пидоров в домах!

— Принято! — ответил Лэд, и мы погасили фонари, вспомнив, что вокруг снайпера и много других желающих убить нас.

Когда мы брали опорник в каком-то доме, мы сразу же распределяли сектора обороны и старались в течение первых суток просто выжить. Это была обычная хохляцкая тактика, которая не менялась с начала войны. Как только они теряли дом или опорник, по этому месту тут же начинали насыпать из всех видов тяжелого вооружения, стараясь стереть его с лица земли. По мере наступления темноты, стрельба становилась тише, и мы приступали к работе по укреплению обороноспособности дома: минировали пути возможного подхода, закладывали окна и укрепляли направление со стороны, где был противник. При этом храбрецы и герои из групп подноса и эвакуации старались затащить к нам БК, воду и питание и вытащить трехсотых. Так было и в этот раз.

— Может, не будем сильно укрепляться? — предложил совсем зеленый вэшник, который только прибыл на передок.

— Братан, мы и сами не знаем, сколько нам тут куковать, — стал я объяснять ему положение дел. — Мы можем тут полдня пробыть, а можем и целую неделю. Поэтому, всякий раз тебе просто нужно относиться к каждой позиции как к месту, где ты можешь остаться жить.

— Ясно… — нехотя согласился он, не понимая, что «пот экономит кровь». — Этим вон хорошо… — кивнул он в сторону группы эвакуации, которая отдыхала, притащив нам все необходимое. — Сидят, чаи гоняют.

— Братан, главное ты им про это не говори, чтобы ебальник тебе не набили. Эти пацаны постоянно на открытке. А если нужно, вместе с нами и на закрепе тут сидят, и в штурм могут сбегать. У них потери в разы больше, чем в штурме.

— Понял-понял… — замялся он. — Я так… просто.

— Давай, пока темно, укрепимся получше и отдыхать будем. Хватай этот шифоньер. Сейчас им заделаем окно, чтобы одноглазый нас не видел. Да и вообще. Может, тот дом пустой, а может, в нем укропы сидят и только и ждут, чтобы мы немного расслабились. Война в частнике — это слоеный пирог. Выжить хочешь?

— Конечно.

— Тогда, делай то, что мы тебе говорим, братан.

38. Каникрос. 1.3. Опять медик

Возвращаясь из госпиталя, мы проехали обычным маршрутом: Клиновое — Зайцево — Опытное. За время моего отсутствия взвод очень сильно продвинулся, забрав все Опытное, и стоял на административной границе Бахмута. По прибытии на школу, меня распределили в группу эвакуации. Чтобы скоротать время, я стал перебирать аптечку. Закончив с ней, я разобрал и почистил автомат, подтянул еще раз все ремешки и прошелся по подвалу. Остановившись у отделения, в котором располагались медики, я стал наблюдать за работой главного медика Доктока. Судя по его действиям

— Здесь бы я мог принести намного больше пользы… — подал в моей голове голос доктор.

— Ты не за этим сюда ехал! — резко отрезал мой внутренний боец. — Ты ехал воевать и уничтожать врагов!

— И? Все равно оказался в госпитале. Все равно делал то, что больше всего умею — лечил пацанов.

— Давай так… Если судьба так сложится, то опять будешь лечить их. А если нет, то будем воевать. Твои знания где угодно применять можно.

— Хорошо. Договорились, — опять слился я в одну личность, найдя компромисс внутри себя.

Днем нас послали забирать раненых в комплекс многоэтажек, которые все называли «Ешками». Мы, петляя между домами, добрались до крайней позиции в частном секторе и сели на минуту передохнуть перед рывком к ближайшей из «Ешек». Впереди простиралось открытое поле с окопами, справа над ними нависала одноподъездная разрушенная пятиэтажка. Остальные выходили сюда торцами. Выглядели они как постапокалиптические бетонные башни, в которых зияли проломы, проделанные артой и минометами. Чтобы добраться до них, нам, как доктору Айболиту, нужно было преодолеть и горы, и кручи, и открытку, на которой нас могли накрыть из АГС; такой вот непростой был путь в местное Лимпопо.

— В крайнем к шоссе доме четыре трехсотых. Выдвигайтесь и вытаскивайте их, — пришел приказ от Обиды по рации.

— Принято, — ответил заросший волосами широкоплечий мужик, старший нашей группы. — Впереди метров сто открытки. Бежим быстро. Тут летит все, что можно. Пошли! — резко скомандовал он, и мы побежали.

Я был в относительно хорошей физической форме и сразу набрал быстрый темп. Тело, заряженное адреналином, подхваченное автопилотом мозга, понесло меня как скоростной болид в направлении дома напротив позиции. Я чувствовал себя пассажиром, с интересом и ужасом наблюдавшим, как мимо меня пролетали препятствия и картины местного пейзажа. Сзади я слышал тяжелое дыхание остальных и держал курс на ближайший к нам подъезд, рядом с проломленной стеной. Вокруг было шумно, эти звуки войны заглушались лишь ветром, свистящим в ушах. «Уже почти… Совсем чуть-чуть… Есть!» Забежав внутрь, я уперся руками в колени и стал глотать воздух, пытаясь восстановить дыхание.

Раненые находились в ближайшей комнате и уже были готовы к эвакуации. Как только я отдышался, сразу приступил к их осмотру и оказанию помощи. Двое из них имели ранения средней тяжести, а двое других — легкой, и даже могли сами передвигаться. Мой внутренний доктор брал свое, хотел я этого или нет. Я сделал им обезболивающие уколы хирургической «тройчаткой», которая была в разы сильнее любых наркотических обезболов, и перемотал. С «тройчаткой» я познакомился еще во времена своей практики в стационаре и видел, как под ее действием, даже с открытыми переломами, больные переставали чувствовать боль.

— Как самочувствие? — спросил я одного из них, у которого на шее болтались тактические наушники.

— Пойдет, — кивнул он. — Ты, вон, лучше Зерке помоги, он уже сутки тут отвисает.

— Всех посмотрю, — заверил я его и стал осматривать возрастного бойца с уставшим, хмурым лицом.

Назад нам бежалось еще труднее, но дорога была уже знакомой, и то, что приходилось думать не только о себе, но и о трехсотых, позволяло не так остро чувствовать опасность. Мысли о том, куда поставить ногу, как поудобнее держать носилки отвлекали и убирали часть тревоги за свою жизнь. Я еще не адаптировался и, вспоминая, что я на передке, тут же начинал прислушиваться к звукам выходов и прилетов.

Доставив трехсотых к Доктоку, я отчитался ему о характере ранений и манипуляциях, проделанных мной с ними.

— А про это что скажешь? — кивнул мне Докток на раненого, который лежал на столе и переводил взгляд с него на меня, пока мы беседовали.

— Пулевое ранение с близкого расстояния. Калибр 5,45, судя по выходу, — осмотрев рану, прокомментировал я.

— Как определил? — с удивлением и интересом посмотрел он на меня.

— Много таких видел, — вышел на сцену мой внутренний доктор. — Я врач-хирург, если говорить коротко.

— Это хорошо, — кивнул он, — идешь на направление Евмара. Он как раз просил себе нормального медика.

— Хорошо, — ответил я и мысленно отметил про себя, что судьба все расставила по местам сама.

В сопровождении двух бойцов и под их присмотром я выдвинулся на командный пункт командира правого фланга. Мне дали помещение в подвале дома, где я занялся наведением порядка, создавая себе рабочее место. Потом составил список необходимых медикаментов, передал его через группу эвакуации в школу, и на следующую ночь мне все доставили. Служба доставки «Обида, да!» работала лучше, чем все почты, с которыми мне приходилось иметь дело.

— Просто Провидение Божье! — познакомившись со мной, удивился Евмар. — Мы тут частник штурмуем, а медика нет… И тут ты.

— Все происходит в свое время, как говорится во многих важных книгах.

— Безусловно! Готовься, завтра начнется работа. Говори, что нужно, все сделаем.

— Я почти готов. Полки нужно под лекарства сделать и так, по мелочи, операционную обустроить. Доски еще нужны для фиксации конечностей, вот такие, — показал я ему примерный размер.

— Бери двух бойцов… Да хоть вот этих, — указал он рукой на бойцов, сидевших у печки в подвале. — Идите сюда. Поступаете в полное распоряжение… Э… Как твой позывной? Или имя?

— Фаиль. Каникрос.

— Короче, делаете все, что он прикажет, как будто это я вам приказал! — строго посмотрел он на них. — Ясно?

— Да, командир, — ответил один из них.

— Выполнять! — сухо скомандовал он и с улыбкой посмотрел на меня. — Видишь, как в армии все решается быстро.

— Я знаю. Сам из структур, — кивнул я.

— Бля! Тогда сработаемся.

Уже на следующий день ко мне поступило шестнадцать человек из групп, которые штурмовали частник. Началась стандартная работа медика в желтой зоне. Группы эвакуации и сами бойцы, находящиеся в непосредственной близости от противника, при ранении получали первичную помощь в красной зоне и доставлялись ко мне для дальнейшей стабилизации и эвакуации в более глубокий тыл. В мои задачи входило не дать им погибнуть в дороге и максимально качественно оказать помощь, чтобы не было никаких осложнений в дальнейшем. Днем позже штурмом командовал боец с позывным Химский, и пацанам удалось закрепиться в первой линии частника.

— Каникрос, — вышел на меня командир группы эвакуации, — несем троих. Один, Химский, — тяжелый.

— Нога сильно повреждена. Мы его перетянули, но дело плохо, — понизив голос, прошептал он в рацию.

Когда принесли Химского, я тут же уложил его на стол, разрезал форму и экстренно сделал обезболивание «тройчаткой». Как только она подействовала, он перестал стонать, и я смог отвлечься на минуту, чтобы осмотреть двух других бойцов. Один был легко ранен в руку. «Этот подождет. Ничего критического», — отметил я. Второй был немного тяжелее, но пуля прошла навылет, не задев жизненно важных органов. Кровь была остановлена, признаков внутреннего кровотечения не было.

— Кто из вас в медицине разбирается? — спросил я у группы эвакуации.

— Я немного, — ответил мне двухметровый, немного сутулый боец.

— Этого нужно перевязать. А этому рану затампонировать и тоже перевязать. Если что-то будет подозрительное, сразу говори мне.

Он молча кивнул мне, и я повернулся к Химскому.

«Так… Ранение в бедро. Артерия не задета, иначе бы он давно вытек. Повезло. Очень сильно повезло ему… — мысли текли привычно и плавно, когда я работал. — Скорее всего, это осколочное ранение. Бедро задето по касательной. Перебита кость, — продолжал я осматривать рану, — нога держится на мясе. Нужно больше света. Ничего не видно».

— Эй, брат, возьми фонарик, посвети мне, — обратился я к бойцу из эвакуации.

«Ну, естественно. Еще и пережгутованный. Если снять жгут, то будет примерно две минуты, плюс-минус, чтобы остановить кровотечение. Это, во-первых, — автоматически выстраивал я структуру работы с ним. — Еще нужно вправить кость и вставить ее в шину, — кивнул я сам себе. — Шин-то нет… Хорошо, я догадался заготовить дощечки, которые мы и используем как шины для фиксации конечности», — порадовался я своей предусмотрительности.

Я залил рану «Лидокаином», чтобы заморозить ее и еще больше притупить боль, и начал медицинские манипуляции. «Зажгутован правильно… Очень близко к паховой области, чтобы пережать артерию. Тот, кто его обрабатывал на передке, большой молодец!»

Я расслабил жгут, из раны хлынула кровь. Я залил ее несколькими ампулами «Этамзилата», чтобы не колоть его внутривенно во избежание тромбирования вен, максимально закрыл ее, насколько это было возможно. Сверху с трех сторон зажал дощечками, чтобы обездвижить, замотал эту конструкцию бинтами и повернулся к старшему группы эвакуации.

— Несите его. Старайтесь, чтобы нога вообще не шевелилась! Это важно!

— Хорошо, — кивнул он.

— Спасибо тебе, братан, — прошептал Химский.

— Все будет нормально. Артерия не задета, а это главное.

Отправив его, а вместе с ним и легкораненого, который мог бегать сам, я стал заниматься третьим бойцом.

Самым плохим в моей ситуации было то, что первое время я был один. И если ко мне приносили несколько тяжелораненых бойцов, я чувствовал себя шестируким Шивой, который вынужден одновременно управляться с несколькими делами. Нужно было постоянно быть в тонусе и знать, где и что находится. Все действия должны были выполняться эффективно, последовательно и с максимальной экономией сил.

Между моей позицией и передком было метров двести, это сильно ускоряло доставку раненых и спасло жизнь не одному из них. Как я узнал позже, как только Обида возглавил эту часть взвода, он приказал вывести медиков поближе к передовой. К вечеру принесли еще пару бойцов.

— Этот тяжелый, давай его на стол, — командовал я. — Нужно его стабилизировать.

«Так, у этого как раз артерия… Внутривенно обезболить. Ослабить жгут. Залить рану «Этамзилатом». Найти и вытащить при помощи зажимов скользкую, как резинка, артерию и зафиксировать ее. Закрыть рану и перевязать его». Пока у меня не появились помощники, я падал с ног и терял эффективность.

Обработав раненых, я прилег отдохнуть и почти провалился в то состояние, когда ты уже не в реальности, но мозг продолжает еще быть в сознании и показывает тебе сюрреалистические картинки, перемешивая эпизоды из прошлого с тем, что происходило недавно, и подкидывая возможные варианты будущего. Мозг — мощнейший и очень тонко настроенный компьютер, который сильнее всего реагирует на травмы и повреждения.

— Док? Вставай, док! Вставай! — тормошил меня недавно назначенный командир группы эвакуации. — Мы бойца принесли.

— Что с ним? — пытался включиться я в реальность.

— Черепушку сзади прямо раскроило осколком! — поморщился он, как от зубной боли.

— Показывай.

Я подошел к бойцу, который лежал на животе, и осмотрел его черепную коробку. Боец был в сознании, но кусок черепа со стороны затылка, в районе мозжечка, был отколот и висел на коже. Я осмотрел мозг на наличие в нем остатков кости или осколков и не обнаружил в бело-красной массе ничего инородного.

— Что там, док? — спросил меня боец.

— Повезло тебе. В рубашке родился, — попытался успокоить я бойца, — сейчас заделаю тебе дыру, и все со временем зарастет.

— Хорошо, — хлопая глазами, ответил он, пытаясь скосить глаза, чтобы посмотреть на меня.

Я приставил ему на место отпавший кусок, висевший на коже и напоминавший небольшое окошко в мир самого сокровенного и сложного механизма, который и делает нас, по сути, личностями и людьми, и стал перевязывать рану на голове, стараясь не сильно давить на нее.

— Лежи спокойно, — безэмоционально продолжал я, чтобы не давать ему еще большего повода для тревоги, — хорошо, что в затылок, а не в лоб. Если бы лобные доли повредились, ты бы стал просто как животное. Они у нас отвечают за контроль над инстинктами, рефлексами. Убери этот контроль, и все… Никакой морали. Никакой совести. Только желание быстро и максимально удовлетворять все свои потребности!

— Так у нас полстраны так живет… — с ехидной улыбкой процедил командир эвакуации. — С поврежденными лобными функциями.

— Я бы сказал — неразвитыми. Чтобы они развивались, нужно воспитание и нормальные условия, а когда условия в семье и государстве не созданы, получается страна Шариковых, о чем нам и написал произведение «Собачье сердце» великий русский писатель Булгаков.

— То есть, если повредить эту часть мозга, то никакой совести и искры Божьей? — открыл рот командир.

— Фактически никакой, — пожал я плечами, — но религиозные деятели с такой точкой зрения будут не согласны.

— Говорил я тебе, не ходи без каски, придурок! — стал повышать голос один из бойцов, который его притащил.

— Не ори, — покачал я головой. — Там подожди, — кивнул я головой в сторону выхода.

Закончив перевязку, мы бережно переместили его на носилки и положили боком, чтобы не создавалось давление на мозг. Он свернулся в позу эмбриона и поджал ноги к животу. Было всякий раз удивительно наблюдать, как сильна наша память и как люди инстинктивно в трудных ситуациях сворачиваются в эту позу, как самую безопасную из всех возможных; позу, в которой мы провели первые девять месяцев нашей жизни. Как только его унесли, в комнату заглянул его

— Прости, док… Нервы, — с виноватым видом заговорил он. — Пацан просто хороший. Душевный, веселый, но распиздяй… Что с ним будет?

— Пятьдесят на пятьдесят. У меня тут нет томографа, чтобы посмотреть, насколько поврежден мозг, — старался я объяснить сложные вещи на пальцах. — Когда происходит сильный ушиб мозжечковой части головного мозга, происходит кровоизлияние в мозг и нарушаются нейронные связи. Гематома может рассосаться, а может и нет. Если гематому не убрать, или она сама не рассосется, соответственно, это может вызвать торможение мозга.

— Это как инсульт?

— Совершенно верно. Поэтому жить он будет, а остальное — по обстоятельствам…

— Почему он каску-то не носил? — все не мог понять его приятель.

— Может, не повзрослел, несмотря на свой жизненный опыт, а может, просто не понимал, что такое война. Я так понимаю, — пожал я плечами, — тут таких много. Тех, кто думает, что они в войнушку играют.

— Спасибо, док.

— Береги себя. Каску носи и плиту хорошую в бронике. И боковые плиты не убирай. Там легкие, а они схлопываются от очень мелких повреждений.

— Хорошо, — кивнул он.

39. Изер. 1.10. Продолжение обороны «Ешки»

Тем же вечером мы поменялись с Юнайтином местами. Гонг назначил его главным по позиции, а меня поставил старшим с северной стороны, которая выходила на Бахмут. Мне дали шесть бойцов, я расставил их по секторам, и мы стали закрепляться. В этом у меня был богатый опыт, и я не переживал, что не справлюсь. Прямо перед нами находились две трехэтажки, из-за которых торчало более высокое строение; справа было здание, занятое хохлами, за ним виднелось футбольное поле, откуда еще недавно по нам работал танк. А слева за трассой — три ангара и газовая заправка, там засели нацики. Несмотря на то, что мы далеко выступали за линию фронта и с трех сторон были окружены противником, настроение у всех было боевое. Мы заняли эту значимую позицию, и теперь стояла задача не дать хохлам отбить ее обратно.

Ко мне в группу с новым пополнением пришли несколько ветеранов из МВД: бывший оперативник Власть, возрастной следователь с позывным Рамэно и бодрый, тоже почтенного возраста, спецназовец, которого мы звали Дед. Остальные трое были кашниками… Парадоксальность этой забавной ситуации заключалась в том, что люди, которые еще некоторое время назад были по разные стороны социальных баррикад, сегодня стояли плечом к плечу и защищали друг друга и Родину. Все они были обычными ребятами разных возрастов, которые только приехали на передовую и сразу попали ко мне, на самую опасную позицию. Я предполагал, что им будет сложно, и старался всячески поддерживать их. Сделав несколько пулеметных гнезд, мы взяли под контроль север и северо-восток, и я, по сложившейся у меня привычке, обозначил им положение дел.

— Пацаны, работаем вместе. Не спим. Если видите что-то подозрительное, лучше сразу сообщить всем и перебздеть, чем промолчать. На передке нет мелочей! От этого зависит наша жизнь и жизнь наших товарищей.

— Так точно, — по-военному ответил пожилой следователь Рамэно. — Все ясно.

— Хорошо, — оглядел я их. — Работаем.

Это было ответственное направление, и я не рисковал спать, постоянно обходил занятую позицию и самостоятельно контролировал обстановку. Мы меняли друг друга на фишках и наблюдали за возможными передвижениями хохлов. Я старался общаться со всеми ровно и был одинаково требователен ко всем. У нас было четкое задание, его надо было выполнить.

— Мне без разницы, как вы это сделаете; если нужно, я, так же, как и вы, буду работать. Не спать, тягать кирпичи и все дела… — внушал я им политику и иерархию ЧВК.

— Понятно, Изер. Ты не переживай, — мне казалось, они меня успокаивали.

— И, если хотите тут выжить, без нужды не высовывайтесь! — сделав строгое лицо, бубнил я.

— Будем как ниндзи! — ухмыльнулся Торивар.

Ночью стало холоднее. Мы по два часа стояли на фишках, стараясь согреться разными способами. Кто-то натягивал на себя одеяла, найденные здесь, кто-то постоянно пританцовывал на месте, чтобы хоть как-то разогнать кровь. Движения со стороны противника больше не наблюдалось, и я тоже стал замерзать, потому что адреналин начал отпускать.

— Как дела у вас? — спросил Балор, занося нам цинк патронов.

— Дико холодно… — успел ответить я и почувствовал, как в глазах стало темнеть.

— Ты чего? — подхватил он меня и поставил на ноги.

— Вырубает…

— Давай-ка, я тебе кофе с едой притащу, — серьезно посмотрел он на меня. — Точно не ранен?

— Точно.

Он быстро сбегал за кофе. То ли от братской поддержки, то ли от сладкого кофе и хавки ко мне вернулись силы. Внутри, как у терминатора, завелся запасной движок, и я пришел в себя.

— Так-то лучше! — ткнул меня Балор кулаком в броник. — Давай, не выпадай и поспи хоть пару часов. Могу пока за тебя на фишку встать.

— Да все нормально. Спасибо, брат.

— Пацаны, знаешь, что придумали? — с искрами в глазах продолжил он. — Берут горячие куски бетона, которые остались после взрывов, и прямо на них спят.

— Классная идея, — улыбнулся я их смекалке.

Мы, как животные, способны выжить в любых условиях, придумывая такое, до чего никогда не додумаешься в обычной жизни.

— Человек, а особенно, человек на войне, ко всему привыкает, — с грустью в голосе кивнул Балор. — Кстати, хочешь прикол?

— Давай!

— Полчаса назад из хохляцкого дома, который нам завтра штурмовать, к нам зашла ДРГ в виде бабки! — заржал он. — Прикинь? Говорит: «Услышала, что русские солдаты дом заняли, и пошла».

— Как вы ее не застрелили? — открыл я рот от удивления.

— Вот так… Бабки, они такие. Везде пролезут.

Балор был очень добрым и душевным. Это было заметно во всем. В том, как он общался, как подолгу объяснял пополняхам, что нужно делать, как тщательно планировал штурм, всегда сам продвигаясь вместе со своей группой. Балор был человеком и оставался им и здесь.

После того как меня сменили на фишке, я воспользовался его советом и поспал пару часов на теплых камнях, которые остались от свежего прилета. Два часа сна в тепле — райские условия, это полностью восстановило мои моральные и лошадиные силы.

Утром мы подготовили штурмовую группу, которую возглавлял Балор, и две группы прикрытия, взявшие под контроль все окна напротив. Группе Балора предстояло проскочить открытку и ворваться в крайний, ближний к Опытному, подъезд стоящей рядом пятиэтажки.

Балоровские ребята давно и слаженно работали постоянным составом еще со школы. В их группе были отличные пацаны: Сливки, который нас очень выручил в первую ночь, и его друг Сасиген. Сасиген был напористый и немного безбашенный,

Перед штурмом бойцы выстроились двумя тройками в коридоре и ждали команды Балора. Неожиданно, возможно испугавшись штурма, хохлы полностью сложили центральную часть дома. Дом разделило ровно на две половины, и в одну из них должна была зайти группа Балора. Мы, насколько это было возможно, помогли им забросать весь двор дымами, после они быстро рванули вперед и скрылись в клубах дыма. Как только они пошли, мы открыли шквальный огонь по всем видимым отверстиям в доме напротив, и им удалось заскочить в него. Внутри дома слышались перестрелки и взрывы. Я сидел на своей позиции и поливал огнем окна противника. То, что происходило в третьей «Ешке», я не мог видеть, но по переговорам в рации слышал, что ее собираются забирать группы Тельника и Пикши. Третий дом почему-то всеми воспринимался как один, но на самом деле, это были два полноценных дома. Эти четыре дома башнями торчали над местностью, и, в случае успешного их захвата, мы моментально получали огромное преимущество для дальнейшего продвижения вперед. Мы, по сути, менялись местами с хохлами и захватывали приоритет в наступлении.

40. Риджак. 1.6. Оборона частника

Пацаны взяли первую пятиэтажку «Е-1», группа Балора пошла на штурм второй пятиэтажки, а бойцы Тельника и Пикши готовились к взятию третьей «Ешки», напоминавшей перевернутую букву «Г». Как только начался штурм, группы эвакуации потащили через нас трехсотых. Мы, прикрывая штурмовые группы, накидывали из автоматов и РПГ по пятиэтажкам и хохлам на солевой базе; они копошились там, напоминая игрушечных солдатиков и отрабатывая по нам из РПГ в ответ. Нашим основным гранатометчиком был Мутус, тридцатилетний парень, сидевший со мной на одном лагере. Там мы и скорефанились на почве занятий спортом и общих жизненных приоритетов. В учебке он освоил РПГ и, по моим наблюдениям, сильно продвинулся в этом искусстве. У него, конечно, были свои сдвиги в плане мышления, но личная храбрость, граничившая с безбашенностью, сполна покрывала их. Он был надежным пацаном, и работать с ним мне нравилось. Как второй номер, я заряжал ему морковки в РПГ и прикрывал из автомата во время выстрела.

— Шухер, Мутус! РПГ хохляцкое по нам летит! — предупредил я, увидев, как со стороны солевой базы вылетел заряд.

— Вижу, — крикнул он и, быстро свернувшись, заскочил в дом.

Морковка ударилась в дорогу и рикошетом отскочила вверх.

— Пристреливаются, — крикнул нам Пурпуро. — Видимо, спалили, откуда мы бьем. Оттягиваемся в дом!

Забежав поглубже в дом, мы максимально притихли и стали ждать, когда они успокоятся. Но оказалось, что они стреляли не по нам, а по группе эвакуации, которая тянула двух раненых. Как только они забежали к нам в дом, по нам стало прилетать еще больше прежнего.

— Пацаны, давайте быстрее отваливайте и не палите нам позицию! — стал громко просить их Пурпуро. — Над нами уже две птицы кружат.

Один трехсотый подорвался на растяжке, но мог двигаться, и мы отправили его с двумя бойцами первым. Второму пуля попала в область позвоночника, его пришлось тащить на плечах остальным бойцам. Как только они отправились в тыл, к нам прибежали еще два человека из группы эвакуации.

— Пацаны, тут палево. Птички пасут. Шевелитесь быстрее, — предупредил я их, видя, что один из них не бегает, а ходит прогулочным шагом, еще не понимая, что он на самом передке, где живут по другим правилам.

— Спасибо, братан, — кивнул мне тот, что был порасторопнее и поопытнее.

Как только они вышли из дома и скрылись за углом, там прозвучала пара взрывов. Что с ними произошло, нам было не видно, и мы не знали, живы они или нет.

Через пять минут на нас вышла группа эвакуации с тыловой позиции и сообщила, что до них не дошли их командир с помощником. Они попросили нас проверить, что с ними случилось. Я вызвался пойти один, но Пурпуро подорвался и пошел со мной. Сразу за углом возле стены соседнего дома мы увидели остывающее тело нашего брата, того самого помощника, который не прислушался к моим словам двигаться быстрее. «Если хочешь делать как тебе по кайфу, научись слушать окружающих… — без злости подумал я. — Если бы ты прислушался к моим словам и побежал максимально быстро, как Форест Гамп, остался бы жить».

— В дом! — крикнул Пурпуро и побежал к ближайшей халупе, чтобы спрятаться и поискать там командира эвакуации. Над нами по-прежнему висели дроны, и ситуация была крайне опасной. Как только мы укрылись в доме, прямо под окна начали лететь ВОГи. От осколков меня спас профлист, который слетел с крыши и закрыл окно. Он, как молчаливый Александр Матросов, принял на себя и остановил все осколки от гранат, сброшенных с дрона. Мы упали на пол и затаились, выжидая, когда они полетят на перезарядку.

— Есть кто? — крикнул Пурпуро и, подождав некоторое время, повторил вопрос.

— Видимо, дальше рванул.

— Или закатился куда-то, — задумчиво прошептал Пурпуро. — Хрен мы его найдем.

— У дрона может быть максимум пять-шесть гранат, а штук пять он уже скинул, — поделился я своими мыслями с Пурпуро. — Может, все?

— Возвращаемся. Все равно его не найдем.

Мы стали прислушиваться и, судя по звуку, поняли, что над нами остался висеть всего один дрон, а второй улетел на перезарядку. Мы подорвались и побежали с максимально возможной скоростью обратно в свой дом. Как только мы забежали внутрь, прямо под дверь прилетела мина восемьдесят второго калибра. А следом за ней еще и еще… Звуки разрывов заполнили пространство и оглушили нас. «Близко! Очень близко!» — испугался я.

По нашему домику из кала и глины, судя по частоте прилетов, начали беспощадно лупить из двух минометов. «Похоже, оставшийся дрон корректирует огонь именно по нам… Видел, сука, куда мы забежали». В нашем ненадежном убежище начались реалити-шоу: «Интуиция» вкупе с «Битвой Экстрасенсов». Нам, как участникам, предстояло каждые десять секунд угадывать, в какой угол дома прилетит следующий снаряд, и успеть вовремя перескочить в противоположный угол.

Мы скакали как сайгаки в степи по всему дому и пока что угадывали в этой драматичной лотерее. Это было страшно интересно. С одной стороны, ужас охватывал меня при каждом разрыве, с другой — всякий раз, когда я оставался жив и невредим, во мне поднималась волна адреналина и боевого азарта: «Ага! Не попали, суки!» — ликовал я, ожидая следующего прилета.

За время нахождения на передке я до такой степени привык к тому, что по нам постоянно долбят, что засыпал под разрывы мин, как под мамину колыбельную в далеком детстве. И если вдруг взрывов не было, я не мог уснуть. Но одно дело, когда это были далекие разрывы, и совсем другое, когда мины рвались очень близко… В этот раз по нам долбили жестким и прицельным огнем в течение получаса.

После того, как все немного притихло, чтобы унять нервы, я решил ножом почистить кружку от нагара и копоти и сел рядом с входной дверью в дом, а в качестве стула приспособил микроволновку. Не успел я и пару раз чиркнуть по кружке, как под дверь дома прилетела мина. Осколок от нее срикошетил от двери и встрял в микроволновку, на которой я сидел, оцарапав мне внутреннюю часть бедра.

— Бля, чувак! Да у тебя искры из-под жопы полетели! — закричал Мутус. — Жопа на месте?

— По-моему, я триста… — стал я осматривать ногу.

Мы поняли, что по нам опять начали долбить, и укрылись в доме, за стеной. Едва я разрезал штаны, чтобы посмотреть, что с ногой, как в северную стену, где была детская комната, прилетела мина и вынесла деревянную дверь в зал. Я мельком оценил, что с ногой все нормально, и потащил к дверной раме кусок железного профнастила, чтобы закрыть место, где была дверь. Как только я поставил этот лист на место, прилетела еще одна мина, и я улетел вместе с этим листом на пол. Лист накрыл меня целиком и стал служить мне индивидуальным блиндажом. Рядом стоял стол, на котором у нас было некое подобие кухни. Кругом клубилась пыль, из-за которой я не мог понять, что происходит. Я лежал на полу, придавленный железом, и ясно видел перед собой только осколки разбившейся банки с медом.

— Риджак? Ты как там, живой? — донесся до меня голос Мутуса.

— Нормально все, — откликнулся я и вылез из-под листа. — Мед, пидарасы, распетушили!

Хохлы не успокаивались и, видимо, решили окончательно сравнять наш домик с землей. Следом прилетела еще одна мина, осколок которой рикошетом отлетел от двери в газовый котел, а от него, пролетев мимо лица Мутуса, с сильным хрустом врезался мне в нос, сделав разрез под глазом. «Как же так?» — остолбенел я от неожиданного удара в лицо, зажимая его руками.

Этот осколок волею судьбы был мой. Он пролетел по траектории, которая противоречила всем законам физики и геометрии. Я находился в другом помещении, в другой части дома, очень далеко от того места, где разорвалась мина. Такое попадание даже в фантастических фильмах выглядело бы крайне нереальным. После такого мощнейшего удара я тут же присел на корточки, уши заложило, а в глазах помутнело от боли. Никто из пацанов не понял, что случилось. Через несколько секунд в глазах стало проясняться, и я увидел, что на перчатки мощной струей льется кровь. Ранение в лицо, как я раньше слышал от других бойцов и медиков, очень сильно оглушает и выводит человека из реальности. Кровь, которая лилась рекой мне в ладони, сильно пугала. Мне казалось, что мне снесло пол-лица вместе с щекой и носом.

— Риджак, что с тобой? — крикнул из другой комнаты Пурпуро.

— Не знаю… Что-то с носом… — боялся я оторвать ладони от лица.

Перчатки на моих руках пропитались кровью и прилипли к ране. Кровь быстро сворачивалась и тут же превращалась в кровавое желе, залепляя мне нос и рот. Я оторвал ладони от лица и подполз к осколкам зеркала, валявшимся на полу. Достав пачку влажных салфеток, которыми мы пользовались для обтирания тела, рук и лица, я стал хаотично выдергивать салфетки из пачки и протирать лицо от крови, чтобы разглядеть саму рану. Обильно поливая салфетки хлоргексидином, я продолжал протирать раны и рассматривать себя. Нос был пробит и, по-видимому, сломан. Внутри раны был виден белый кусок пластика… «Да это же мой хрящ!» — осенило меня. Опять пошла кровь, и я, прижав рану салфетками и бинтом, продолжал оказывать себе первую помощь, чтобы остановить кровопотерю. От обильного кровотечения упало давление, стала кружиться голова, а ноги стали ватными и подкашивались. Мои движения замедлились, и в ушах усилился шум. Звуки поплыли и наполнились эхом. Мир постепенно стал нереальным, и я как будто стал смотреть на происходящее со стороны. От полной отключки спасал только адреналин, который мозг выбрасывал и выбрасывал мне в оставшуюся кровь.

В моем воображении всплыло лицо нашего медика из лагеря подготовки, который, глядя мне в глаза, говорил какие-то важные слова. Я пытался прислушаться, но не понимал их смысл и видел только его открывающийся рот, из которого выскакивали отдельные звуки. Постепенно они стали членораздельными и сложились в слова и предложения: «Адреналин является лучшим обезболивающим в экстремальных ситуациях! При огромном его выделении во время ранения кровь быстро сворачивается, но по мере падения уровня адреналина в крови, если рану недостаточно сильно перетянуть, может открыться сильное кровотечение. Поэтому, если получили какую-либо травму в бою, не обманывайтесь тем, что кровь идет слабо либо не идет вовсе! Обязательно оцените степень ранения и максимально герметично перевяжите рану! Иначе может открыться кровотечение, и вы рискуете умереть от потери крови, — вспомнил я его наставления. — Помните! Потеря крови — потеря жизни, не только в бою, но и в мирной жизни, когда вы далеко от пункта оказания помощи».

— Что тут? — подполз Пурпуро. — Ничего себе! Давай перетяну тебя!

— Да я сам…

— Не пизди! — оборвал он меня. — Быстро в подвал.

В подвале Пурпуро достал новый пакет и помог мне крепко забинтовать рану, прижав к ней прокладку, пропитанную обеззараживающим. Сверху по-прежнему бухало, да так сильно, что стали осыпаться стены подвала.

— Тут больше не вариант сидеть. Только чуть утихнет, валим в «Ешку», иначе нам тут конец, — принял решение Пурпуро.

Все мы молча согласились с решением командира и стали готовиться к пробежке на свежем воздухе. Моя голова гудела, хотя мне стало легче. В носу очень сильно свербело, и я автоматически поглаживал кровавой перчаткой перевязку, очень сильно желая

— Риджак и ты, Мутус, пока останетесь тут на всякий случай, — приказал Пурпуро. — Позиция важная. А когда подтянется закреп, пойдешь на эвакуацию.

— Да нормально все… — попробовал слабо протестовать я. — Царапина.

— Успокойся, — мирно остановил меня Пурпуро. Я уже вызвал эвакуацию.

Через пять минут все, кроме нас, двойками перебежали к пацанам на «Ешку», а мы остались сторожить дом и ждать подкрепление.

Ближе к сумеркам огонь артиллерии противника по нашей позиции постепенно затих, и мы смогли позволить себе немного выдохнуть после целого дня перебежек из угла в угол. Голова и тело были ватными, а в носу по-прежнему было очень дискомфортно, как при сильнейшем гайморите. Я считал себя неотъемлемой частью нашей группы, которая была единым механизмом и одним целым. «Если я покину их, то весь механизм даст сбой, — эгоцентрично думал я. — Я просто не имею права бросать их из-за царапины», — крутились в моей голове мысли, которые не давали думать о серьезности моего положения. Чтобы не чувствовать страх, который бы подсказал мне, что мое ранение серьезное, я продолжал убеждать себя в обратном. «Иди к медику! Только он может оценить твое ранение», — шептало мне здравомыслие.

Как только к нам пришло пополнение, мы с Мутусом выдвинулись на первую «Ешку», где был медик. Он осторожно размотал мою голову, осмотрел рану и удивленно покачал головой, заглядывая в мои глаза. В выражении его лица я читал то любопытство, то крайнее удивление.

— Братан, у тебя в носу осколок, который перебил перегородку.

— Вытаскивай его! — попросил я. — Я потерплю.

— Не. Тормози… Вытаскивать я его не буду. Тебе в госпиталь надо!

— Какой госпиталь? Там фигня. Я же видел. Дай пинцет, я сам вытащу!

— Ты дебил? — вслух удивился он. — Если у тебя пойдет заражение из-за того, что мы не полностью его вытащим, то ты тут сдохнешь. А еще хуже, нам придется тащить тебя с температурой из-за сепсиса. Иди на эвакуацию!

С первой же группой эвакуации я отправился в долгий путь на юг, в сторону наших позиций. Пробегая места, где я воевал в последнее время, я чувствовал смесь тоски по пацанам, которые остались тут, и ностальгии по проведенному с ними времени. Мы добежали до коттеджа, перескочили в двухэтажку и через позиции Сапалера побежали дальше. У пятиэтажки Обиды меня, к моему удивлению, погрузили в нормальную машину с надписью «Такси Бахмут», в которой уже находился стонущий возрастной боец, и повезли в тыл.

— Нормально все доедем, пацаны! — крикнул нам водила и, переключив скорость, тронулся.

— Братан, толко не гони! — стал стонать возрастной боец, и по его несвязной речи было понятно, что он находится под воздействием обезболивающих. — А тебя куда, братан?

— В лицо…

— А меня, вот видишь, и в пузо, и по всему телу прилетело, — стал он показывать свои раны.

— Ты лежи-лежи. Не шевелись сильно, — стал успокаивать его водила азиатской наружности.

Боец, видимо, был сильно обезболен и выглядел как пьяный. Он постоянно норовил поменять положение тела, то переваливаясь с бока на бок, то упираясь головой в торпеду. Он беспрерывно говорил, время от времени поглядывая на водилу, который его всякий раз успокаивал.

— Мы лесополку заняли… Враг отошел. Врага выбили! — сжимал он кулаки и стискивал зубы. — В этой лесополке мы, короче, четыре дня сидели. С нами наши пацаны были: снайпера, пулеметчики. Но они были неотесанные, как говорится, только что пришли… Свеженькие, как говорится, свежее мясо. Они там ходили, как на гражданке ходят, никогда не наклонялись… Мнили из себя, что они Рэмбо. Я их всегда предупреждал: «Пацаны, если есть возможность, нагибайтесь, наполовину нагибайтесь и согнутые бегите!» Понимаешь? — спрашивал он водилу.

— Конечно, все понимаю, — отвечал он и продолжал ловко лавировать по разбитой дороге.

— Я им все время дуракам говорил: «Если нет возможности бежать, значит, подбородком грязь гребите, но ползите, чтобы вас снайпер не снял!» На что они отвечали: «Хули ты нас учишь? Мы без тебя разберемся, как нам воевать!» В итоге, все двести. Говорил я им… Не, «иди, нахуй!» — мотал он головой из стороны в сторону, и было неясно, бредил он или рассказывал реальные вещи.

— Все будет хорошо, — успокаивал его водила.

— Вот мы лесополку заняли, врага выбили оттудова, и враг ушел на дачные домики. Которые там сразу за пустырем этим. Где-то три-четыре дня сидели в этих окопах у этого одного дома. Позиция эта… «Г-1», — опять упал он головой на торпеду, продолжая рассказывать. — Я говорю командиру нашему Глутону: «Затишье, оно добром не кончится». Глутон говорит: «Ну а че я сделаю, Мулатцо? Приказ есть приказ! Сидеть, ждать здесь». Короче, держимся на позиции. Ни вперед, ни назад, и дня три-четыре просидели под огнем в этих окопах. А в них воды по пояс. И утром на следующий день, полетел минометный обстрел! — стукнул он кулаком по торпеде. — Именно мины ложились в наши окопы! Ровно, четко в окопы. Сзади нас был блиндаж, туда прилетела мина и разъебала всех и все. В мясо. Все сразу двести, эти, которые меня на три буквы посылали. А с нами еще был гранатометчик! Его к нам отправил Стахан… Герой позывной. Сам к нам напросился. Очень отважный, жесткий, борзый, — резко перескочил он на другую тему. — И вот приказ уже был дальше идти в частный сектор. Герой пошел вперед, взял с собой морковок, осколочные, «Шмели» там, термобаров. Я еще ему помогал унести на самый первый окоп штук сто, наверное.

— Непросто вам было, друг. Непросто, — поддакивал водила, видимо не первый раз общаясь с ранеными, которые вели себя по-разному.

— А командир, когда мы в лесополку шли, командир направления Евмар. Он всем командовал. Очень порядочный и очень хороший человек. И вот, благодаря Евмару нас не похоронили всех в этой лесополосе! — посмотрел он на меня и водилу, ожидая, что мы тоже подтвердим порядочность командира. — Потому что Евмар постоянно запрашивал, когда мы с ним были вместе в трехэтажке… Он постоянно, то ли у Гонга, то ли у кого главного, запрашивал, чтоб перед тем, как нам идти штурмовать лесополку и дальше… Туда двигаться в частный сектор… Чтобы именно артой нам помогали. Ну арта, как обычно, приходила метров на двести влево, вправо или вообще по нам ебашила, — вдруг разозлился он.

— Но не попали же! Все обошлось, друг.

— Еще я конкретно видел, что как только мы шли, допустим, в наступление, на штурм, нас предупреждали

— Нет-нет… Мы домой едем, друг.

— Конечно, Пригожин, он очень сильный психолог! Очень сильный. Он когда в зону к нам приехал на 10-ку, я рядом стоял, когда он говорил. Этот человек — просто легенда! Реально легенда! Вот он говорил, и каждое слово евонное в мозг заходило! Волосы вставали дыбом, просто хотелось идти в рукопашную и разорвать любого. Это до такой степени сильный психолог, пиздец! И он нам говорил: «Те, кто подпишут контракт, наши братья! Вы — наша команда! Мы никого никогда, нигде не бросим». Но он сразу говорил: «Выживут не все… Из ста процентов, может, пять останется в живых. А остальные подохнете». Но мы пошли каждый за своим. Я конкретно шел ради свободы, и чтобы сняли с меня все судимости. Я именно так шел, — уже более спокойно, обессилев в своей яростной речи, сказал он. — Я и сам очень много читал в жизни книг, но он был очень сильный психолог. Это просто непостижимо, но факт.

— Приехали почти, — с облегчением сказал водила и, повернувшись, подмигнул мне. — Ты как там, братан? Не устал нас слушать?

— Непростая у тебя работенка, — улыбнулся я ему в ответ. — Спасибо, что быстро довез и целыми.

— Не за что!

— Тебя как зовут?

— Фремия. «Такси Бахмут»! — засмеялся он.

41. Сливки. 1.2. Штурм «Е-2»

Ночью нам поступил приказ: в восемь утра начать штурм соседней пятиэтажки «Е-2». Балор собрал нас, и мы решили заходить через самый крайний с юга подъезд, который был к нам ближе всего. Еще раз проверив свои рюкзаки и БК, мы легли отдыхать. После предыдущей бессонной ночи я быстро уснул и провалился в темный тревожный сон. Из-за ранения в шею, которое давало о себе знать, я несколько раз просыпался, смотрел на часы и опять проваливался в сон. Рядом храпели Балор, Сасиген и остальные ребята. Нам дали возможность выспаться перед штурмом и не ставили в эту ночь на фишки. Проснулся я от толчков в плечо.

— Братан, Сливки, — толкал меня Сасиген, — вставай!

— Сколько времени? — сел я, ошарашенно оглядываясь по сторонам и разминая шею. — И где все?

— Кофе пьют. А Балор пошел с другими командирами групп еще раз штурм планировать. Выходим ровно в восемь.

К восьми часам мы впятером выстроились внутри подъезда. Без трех минут восемь появился Балор и с ходу разделил нас на тройки.

— Сливки, Сасиген, Ацидоз идете справа, а я, Шульц и Перпарим двигаемся слева. Сначала закидываем двор дымами… — он замер, задумавшись. — А где дымы, Шульц?

— Так в комнате, где спали. Я там положил.

— Тащи быстрее! Уже почти восемь!

Шульц побежал за дымами, а мы выстроились друг за другом, ожидая начала штурма.

Как только стрелка часов указала на восемь, великан на улице ударил молотом по железной наковальне. Сила звука шарахнула по перепонкам, и стало физически больно. Мы инстинктивно закрыли уши и сморщились. Взрывная волна невероятной силы ударила в здание, и нас покачнуло. Подъезд наполнился густой бетонной пылью, которая тут же въелась в глаза, проникла в носоглотку и покрыла тонким белым слоем волосы и форму.

— Что это? — вылупив глаза, спросил Ацидоз.

— Балор, хохлы ваш дом уронили! — голосом Юнайтина заговорила рация.

— Весь? — удивился Балор, а вместе с ним и мы.

— Центральные подъезды только. Сейчас пыль немного подосядет, и пробуйте зайти в подъезд напротив.

— А вдруг и там заминировано?

— Вряд ли… Видимо, они вас в восемь ждали. Повезло, что вы затупили.

Я почувствовал волну горячих неприятных колючек, которая прошла по коже, как это бывает при адреналиновом приходе от макушки до стоп. «Сейчас заскочим туда, и нас завалит плитами», — представило мое воображение, как сверху на меня падает бетонная плита и расплющивает мою живую плоть. Меня передернуло от ужаса и отвращения, сжалось горло. Сглотнув слюну, я посмотрел на Балора глазами кота из мультфильма про Шрека.

— Нужно идти, — просто и спокойно сказал Балор, — все будет хорошо. Они бы все взорвали сразу.

— Хорошо… — кивнул я.

— Кидаем дымы и погнали, — скомандовал Балор, его спокойствие передалось и мне.

Мы выбежали в бетонный туман, и я еле различил в нем груду сваленных труб и плит, мешанину из интерьеров комнат и сантехники. Сзади заработали группы прикрытия, обстреливая оставшийся за хохлами сектор. Вдалеке был виден первый подъезд, который выглядел как открытый домик Барби. Центральная часть с пятого по первый этажи перестала существовать, а перед нами находился третий, уцелевший, подъезд. «Лишь бы там не было заряда! Лишь бы там не было заряда!» — как заклинание повторял я про себя одно и то же. Чем ближе мы приближались к подъезду, тем больше я ощущал себя смертником, который бежит навстречу неминуемой гибели. Но остановиться и запятисотиться было куда страшнее, чем погибнуть вместе со всеми и с таким серьезным командиром как Балор. Мы заскочили в подъезд и сразу пошли его чистить. Ацидоз с Перпаримом остались на первом этаже, а мы стали подниматься вверх по лестнице. Работа на лестнице всегда опасна: одной двойке нужно держать сектора возможного огня сверху, а другой — продвигаться наверх и стрелять. Мы достаточно быстро поднялись на второй этаж, и, когда Шульц толкнул дверь в одну из квартир, нас взрывом выкинуло обратно на лестничную площадку.

— Блять, блять… — стонал Шульц, держась за лицо, — я триста, пацаны.

— Помогите… — тянул ко мне руку присыпанный кирпичами Сасиген, лежа на спине.

— Меня контузило. Башка болит, — помотал головою Балор.

Я сел, прислонившись к стене, стал ощупывать себя. Все было нормально. Мы с Балором вытащили Сасигена, сделали ему обезболивающее и помогли перемотаться Шульцу. Наши лица были обожжены и посечены мелкой вторичкой.

— Повезло, что глаза целы, — выдохнул Балор. — Спускаемся вниз, ждем подкрепление.

Мы подхватили пацанов и спустились в подвал. Он был пустой и просторный. По всему периметру шли цокольные окна, из которых струился свет. В лучах света плавали миллиарды пылинок, переливаясь и смешиваясь друг с другом. Они напоминали мне жизни людей, которые постоянно переплетаются, перемешиваются и летят в разные стороны, гонимые движением воздуха. Большинство пылинок передвигалось в полной тьме,

— Балор! — кивнул я в сторону коробки.

— Уходите все в дальний угол подвала! — тут же приказал он. — Оставили все-таки сюрприз, суки.

— Я с тобой останусь.

— Ну, как знаешь. Отговаривать не стану, — кивнул Балор.

Пацаны оттащили Шульца и Сасигена в дальнюю часть, а мы вышли на Гонга.

— Гонг, тут в подвале по ходу самодельное взрывное устройство. Что делать?

— Не переживайте, — с легкостью сказал Гонг. Мы с Балором с недоумением переглянулись. — Всех отправляй подальше.

— Уже.

— Ну, тогда нужно перерезать провода. Один за другим, с интервалом в десять секунд.

— С какого начинать?

— Начните с желтого, — уверенно сказал Гонг, и мы переглянулись еще раз.

— Они все одного цвета.

— Тогда начните с любого. Режешь и ждешь. Перерезали и, если ничего не произошло, то режьте следующий провод.

— Ясно… — кивнул Балор, и я увидел выступивший у него на лбу пот. — Может, все-таки пойдешь? Тебе сколько лет?

— Двадцать три. Но я останусь.

Балор стал ощупывать провода, как бы решая, какой из них самый безопасный. Он трогал их и периодически быстро посматривал на меня, ища согласия и одобрения, что этот провод безопаснее других. Но провода были одинаковыми как однояйцевые близнецы.

— Режу! — предупредил он.

— Давай! — чуть зажмурил я глаза, наблюдая, как он ножом перехватил провод.

— Нормально.

— Да…

Один за другим мы порезали их все и попробовали оттолкнуть эту коробку подальше от окна. Хохлы тут же стали стрелять по ней, и мы бросили эту затею, боясь оказаться рядом с ней, если в нее попадут. Мы с Балором почти вышли из подвальной комнаты, когда в нее прилетела морковка из РПГ. Голова загудела от контузии и прилетевшей в спину вторички.

— Пацаны, вы где? Мы пополнение! — заорал кто-то сверху.

— Пароль!

— Балор, это мы!

Мы поднялись на первый этаж, и Балор отправил меня на эвакуацию.

— У корефана твоего лицо все обожжено, поможешь ему выбраться, — кивнул он на Сасигена, сидевшего у стены с замотанной головой. — Да и ты весь посеченный. И Шульца забирай.

— А ты сам? — посмотрел я на Балора, который буквально за сутки стал мне очень близким другом, с которым я пережил несколько смертельных опасностей.

— Я привычный… И я — командир. А капитаны с корабля уходят последними, — улыбнулся он.

Я забрал Шульца и Сасигена и, петляя, похромал в сторону «Е-1». Споткнувшись, я завалился на бок, и уже не я, а Сасиген с Шульцем потащили меня дальше.

42. Изер. 1.11. Закрепляемся

Наша группа обосновалась в квартире, которая удобно выходила на север и северо-восток. Это была двушка, еще хранившая следы мирной жизни. Я сидел у выбитого окна, прячась за стенку, и рассматривал интерьер. Непримечательная квартира, мало чем отличающаяся от миллионов других жилищ для обычных людей. В воздухе уже не было запахов, напоминавших о прошлой жизни, но интерьер еще оставался. «Здесь кто-то жил, дышал, любил… Мечтал о детях и счастье… — думал я, разглядывая старую семейную фотографию на полу. — Теперь, вместо ощущения уюта, только пыль, тонким слоем лежащая на забытых и разворошенных вещах». Мебель мы придвинули к окнам и загородили ею простреливаемое пространство. В когда-то уютном кресле лежал мой рюкзак с боекомплектом и вещами. На подлокотнике сидел Власть и время от времени поглядывал в дыру, проделанную в стене, наблюдая за домами на севере. В наши задачи входило отсечь подкрепление, если хохлы захотят его подтянуть, или перебить отступающих из «Ешек» врагов. Ковер, наверное, сотканный еще во времена СССР, был истоптан и усыпан осколками люстры. В углу, на детском стульчике для кормления, громоздилась стопка магазинов, а рядом валялись пустые коробки из-под патронов. На дверце холодильника, который я видел из своего угла, еще остались разноцветные магниты и стикер с номером телефона. «Интересно, если сейчас позвонить по этому телефону, кто-то ответит? Позвонить и спросить, чья это квартира? Но ни телефона, ни другой возможности узнать, кто здесь жил, у меня нет…» — плавно текли в моей голове разрозненные мысли, навеянные этой обстановкой. Книги и одежда большой кучей валялись в углу: трусы, платья, носки, рубашки и старые фолианты в замусоленных твердых переплетах. «Если бы было чуть светлее, я мог бы даже почитать… Какую-нибудь книгу о войне, которые я так любил в детстве. «В августе 44-го» или «В списках не значился», — вспомнил я названия книг. В другом углу валялся большой плюшевый медведь, который когда-то был белым. «Трехсотый, — сразу же окрестил я его про себя. — И квартира эта — пока еще тяжелый трехсотый… Но, скорее всего, она станет двести. Потому что предстоят бои, а уходить мы отсюда не собираемся».

— Ну, что там видно, Власть? — спросил я его, чтобы переключиться со своих лирических размышлений на войну.

— Да по ходу у них в одном из этих домов, которые перед нами, РПГэшники сидят. Вроде как оттуда летит, и дымок виден…

— Юнайтин — Балору? По нам РПГ откуда-то с севера работает! Посмотрите, что у вас там?

— Сделаем, — тут же ответил Юнайтин и вышел на меня: — Изер!

— Мы уже его засекли! Работаем, — ответил я ему и улыбнулся Власти. — Видишь, какой ты глазастый. Это хорошо.

— Оперативный сбор информации — это наше все! — кивнул он.

Я аккуратно выглянул из дырки, проделанной в стене пластидом, и осмотрел местность. «Где же ты прячешься, сука? Давай, поиграем с тобой в снайпера…»

— Вот он! — стал тыкать пальцем Власть. — Видишь?

— Вижу… — заметил я дымок от РПГ, который поднялся из-за угла крайней трехэтажки, и прицелился туда.

— Вот опять, но уже с другой стороны!

— Либо два хохла работают, либо он там бегает с позиции на позицию… Один выстрел в минуту примерно.

— Юнайтин, что там с РПГ? — нетерпеливо возник в эфире Балор. — Прямо в окно нам закидывает. Убейте его!

Мы дождались, когда он сделает выстрел, и вдвоем с Властью взяли на мушку тот угол, из-за которого он должен был показаться… Как только из-за угла появилась нога, мои нервы натянулись гитарными струнами, а по телу пробежала волна азарта древнего охотника, увидевшего цель. И как только мы увидели все его тело с РПГ на плече, синхронно дали в том направлении две очереди. Тело исчезло за углом.

— Попали? — посмотрел

— Если больше стрелять не будет, значит, попали.

Подождав десять минут, мы поняли, что проблема решена, но у меня оставались сомнения в том, что мы убили его.

После того, как пацаны Балора заштурмили полдома, я сменился с фишки и пошел проведать Юнайтина. Он был уставшим, но в прекрасном расположении духа. Должность командира ему очень нравилась. Он чувствовал себя важным и нужным, я видел, что война — это его.

Иногда, оглядываясь по сторонам, я вдруг выпадал и начинал видеть вокруг не бойцов ЧВК «Вагнер», а пацанов, которые, как в детстве, играют в войнушку, бегая по стройке с палками и игрушечными автоматами. Все это казалось нереальным. И разрывы вокруг, и свист пуль, и возможность умереть в любую секунду. Казалось, что мы просто играем с пацанами из соседнего двора, и после того, как нас позовут домой, все двухсотые встанут, и мы все, попрощавшись, пойдем есть и делать уроки. Но украинские двухсотые, которые были разбросаны по дому, быстро возвращали меня в реальность. «Это не игра! Тут можно умереть», — говорил мне кто-то внутри моей головы.

— Как ты, братан? — обнялись мы с Юнайтином.

— Нормально… Как там мои пацаны? Зерка и Крепленый?

— Все норм! Вытащили, как только Балор и Тельник на эти дома зашли, — уверенно ответил Юнайтин. — Слушай, я тут у Гонга разрешение спросил… — посмотрел он на меня глазами десятилетнего пацана. — Он разрешил нам по дому из польских труб и «Джавелина» отработать.

— А из снайперской винтовки? С этим смешным названием «Укроп»? — вспомнил я, как хотел хоть разок стрельнуть из винтовки. — У хохлов, конечно, с чувством юмора все в порядке. «Укроп»!

— Так они же, как мы. Это и дураку понятно. Ты же видел пленных. Балор там взял несколько человек. Хер от нас отличишь, бля, — развел он руками. — Винтовки, братан, я отдал. Из трубы шмальнуть хочешь?

— Пошли! — воодушевился я. — А откуда стрелять будем и по кому?

— Найдем, по кому! — заверил меня Юнайтин.

Польская труба оказалась с подвохом. При выстреле струя огня выходила не назад, как у наших труб, а вперед. С непривычки мы оба обожгли себе брови, но по адреналину и красочности выхода это было феерично. Мы запустили по одной ракете в хохлячью часть дома напротив и кайфанули от разрыва.

— Отлично зашло! — орал мне на ухо Юнайтин. — Давай, теперь «Джавелином» уебем!

— Давай, сначала только почитаем, что там за система? А то, как с этими трубами получится.

Мы, как два школьника, стали разбираться с инструкцией к ракете и выяснили, что струя, которая выходит у нее сзади, должна быть метров пятьдесят.

— Прикинь, мы бы в помещении стрельнули? Зажарились бы оба, нахер.

— Хорошо, что прочитали…

Мы взяли трубу, и Юнайтин решил ударить по ангарам, которые были слева от нашей пятиэтажки, и где сидели хохлы, донимавшие нас из РПГ. Оттянувшись к южному краю пятиэтажки, откуда наши заходили в нее, мы вступили в переговоры с Димой Пурпуро.

— Диман, мы тут разок стрельнем?

— А мне-то что? — удивился он.

— Просто предупреждаем. Там сзади твоя позиция, а тут такая труба мощная.

— Да? Сильно мощная? — удивился он. — Пацаны, короче… По нам и так миномет тут долбит с утра до вечера, а тут вы со своей херней этой… — засомневался Пурпуро. — Вы тут стрельнете, у меня три дома снесет.

— Да ладно, ты чего? — стали мы уговаривать его. — Разок шмальнем и все. Эти пидоры нам жить не дают. Снайпера какие-то. Их РПГ точно в наше окно кладут. Скорее бы их уже трешка зачистила там.

— Ладно, давайте, только быстро!

К нашему сожалению и радости Пурпуро, выстрела не получилось. «Джавелин» оказался без системы охлаждения и просто просрал выстрел.

— Ладно, пацаны, не переживайте. В следующий раз стрельнете, — поддержал нас Пурпуро по рации.

— Да мы и не расстраиваемся, — подмигнул мне Юнайтин. — Нам скоро еще пару новых игрушек должны принести.

— Каких? — заинтересовался я.

— Увидишь!

43. Пикша. 1.3. Штурм «Е-3»

Школа стала нашей основной точкой дислокации и ввода в дело новых сил. Именно через нее мы с Тельником заводили пополнение и забирали один за другим остальные дома в Опытном. В течение нескольких недель мы штурманули все двухэтажки и уперлись в широкую открытку, которую не удалось преодолеть сходу. Вернувшийся после ранения Евмар стал командиром штурмовых групп. Он сразу попытался зайти в частник по правому краю. После провала пары штурмов в лоб на этот частник, где мы потеряли несколько групп трехсотыми и двухсотыми, удалось завести группу под командованием Химского на одинокую позицию «Г-1», после чего начался штурм частника, но продвигаться в нем им было сложно из-за нависавших слева высоток.

Отличительными чертами работы «Вагнера» были совместная разработка и принятие решений с учетом мнений всех командиров. Каждый из нас, полевых командиров, имел полноценное право голоса и возможность доносить свою точку зрения до вышестоящего руководства. Если предложение было разумным, и мы могли обосновать его, то оно выслушивалось и принималось. Если нет — оно отвергалось, и мы придумывали следующее. Наши собрания чем-то напоминали народное вече Новгородской республики, а чем-то — собрание капитанов и старшин каперских кораблей острова Тортуга, где каждый свободно высказывал свое особое мнение, но окончательный план набега утверждался большинством голосов. Гаврош и Гонг внимательно выслушивали командиров штурмовых групп и планировали действия с учетом наших рекомендаций.

На одном из таких совещаний было принято решение собрать отдельную штурмовую группу из опытных бойцов и заскочить в высотки через левый фланг, на границе с третьим взводом. Эта группа без особого сопротивления со стороны украинцев зачистила узкую линию частного сектора по левому флангу и закрепилась в его крайних домах. Туда же, на прикрытие, были подтянуты группы Балора, Пурпуро и Резона.

Штурмовикам-ветеранам удалось захватить первую «Ешку» и отбить несколько накатов ВСУ, пытавшихся забрать ее обратно. Основательно закрепившись там, часть бойцов зашла в соседний дом «Е-2» и заняла его южную половину. Другая его часть оставалась за противником. Нам пришлось пободаться с ними, но, понимая бесперспективность обороны, украинцы попытались договориться с нами, предлагая в обмен на свой отход мирных, которые находились в подвале их части здания. Договориться не удалось, они откатились ночью, и мы стали думать, что делать с оставшейся «Е-3», состоящей из двух высоток пяти и шести этажей.

— Тельник, может, попробуем с этого края забрать эти два дома? — предложил я.

— Через поле? — задумчиво спросил он. — Давай, только пусть сначала арта по ним отработает.

— Лучше по-тихому. Без арты.

— Ты угораешь? — засомневался Тельник. —

— Попробуем? Может, нормально все проканает! — настаивал я на своем.

— Ладно, хер с ним… Давай, попробуем.

На войне очень многое зависело вот от таких решений, принятых на грани интуиции и здравого смысла. Риск был, но, если бы мы все время говорили себе «нет, это невозможно», то продолжали бы топтаться на месте и потеряли бы инициативу. Мы были вагнеровцами, а это подразумевало, что мы идем вперед и ищем способы, а не отмазки. В нас жил дух здорового авантюризма, который позволял делать невозможное вполне реалистичным.

— Кто первую группу поведет?

— Я! — уверенно ответил я.

Мы собрали две группы по пять человек и в утренних сумерках, перебежав поле до занятой нами позиции «Г-1», заскочили в первый дом, стоявший к нам фронтом. Дом оказался пустым. Зачистив его, мы перескочили в крайнюю шестиэтажку и забрали и ее.

— Откатились, видимо, в частник наши «приятели»… — резюмировал наш накат Тельник, рассматривая квартиру, где они базировались.

— Понимали, что отступать тут некуда. Мы бы их с «Е-2» отрезали.

С последних этажей высотки открывался прекрасный вид на весь частник вплоть до дамбы. Теперь мы могли подавлять в нем огнем любое сопротивление.

— Видишь, братан, сработало! — похлопал я по плечу Тельника.

— Хохлы теперь и из частника побегут. Высота за нами! — улыбнулся Тельник.

Мы стояли и смотрели на перспективу уходящих вглубь Бахмута частных домов и промышленных строений, которые нам еще предстояло взять. С юго-востока располагался наш тыл с двухэтажками, отвоеванными нами с таким трудом, и наша родная школа, считавшаяся теперь глубоким тылом.

— Гонг — Тельнику?! «Е-3» — наша. Можно зачищать до конца частник справа.

— Молодцы, пацаны! Вы — лучшие! Шляпы вы мои фильдеперсовые! — радостно похвалил нас батя.

44. Миор. 1.7. Переезд на «Ешки»

С детства у меня была тяга к порядку и чистоте. Для меня было важно, что мы живем не как безродные собаки в будке, а как джентльмены. Возможно, именно поэтому на гражданке я любил заниматься детейлингом машин и делать их максимально комфортными, подбирая много разных приколюх.

В подвале на «Е-1» нам показали несколько комнат, и мы стали оборудовать их под себя, наводя уют. Куда бы мы ни заселялись своей маленькой семейкой, было важно превратить неуютную берлогу в цивильное и прикольное пространство, которое выделялось своим «особенным шиком».

Притащив диваны, устроили пару спальных мест, повесили полки и даже несколько новогодних гирлянд, чтобы украсить и подсветить помещение. Нам было важно, чтобы вокруг было чисто, красиво и все лежало аккуратно на своих местах. Чтобы знать, кто и что взял и положил ли на место. Ребята разделяли мои стремления к порядку и облагораживали наше жилище, как могли. Это был наш островок, где можно было на некоторое время забыть про хаос, неразбериху наверху и происходящий вокруг ад. Приходя сюда после работы, мы могли снять бронежилеты, разгрузку, каски и оказаться в простых домашних условиях.

— Вот и отлично! — оглядел я комнату, когда мы вернулись в нее после рабочего дня и включили гирлянды. — Многие, наверное, думают на гражданке, что мы тут живем как свиньи сраные и тому подобное, но это не так.

— Свинья — это как бы сам по себе такой человек, но мы его тут быстро перевоспитаем, — с улыбкой добавил Сплеш.

— Есть, конечно, среди нас, не будем показывать пальцем, те, кто и тут будет свинячить… Но мы, я уверен, объясним им, что это неправильно! — подмигнул я Сплешу.

— Я думаю, мы без ругани сможем сказать им, что мы люди и все понимаем, опять же, но не потерпим в раю беспорядка.

Мне нравилось, что здесь, на войне, людей ценили не за внешность, красивую одежду, дорогой телефон или машину, а за личные качества. Здесь быстро выяснялось, что из себя представляет человек, без этих гражданских понтов. Только поступки и дела имели значение, а они проявлялись, в том числе и в таких мелочах, как чистоплотность и отношение к другим людям. Многие кашники, имевшие многолетний опыт нахождения в нечеловеческих условиях зон и тюрем, как никто другой, понимали это. Тут ты был просто своим человеком и этим ценен. И это было круто!

— Это вы про меня сейчас? — выглянул из своей комнаты Каталонец. — Вы специально это?

— Конечно, — глядя на него, с вызовом ответил я, — это же не я после себя оставляю объедки и немытые кружки.

— Да что вы прицепились ко мне с этими кружками? Ну, не помыл пару раз!

— А эти надкусанные огурцы, которые ты выставляешь на полку как сувенир? А пакеты эти из-под пайков?

— Да я знаю, что вы меня свиньей считаете! Постоянно меня воспитываете! Задолбали вы уже! — начал нападать он, защищая себя.

— Вот стол. Мы его убираем после того, как поели. Мы со Сплешем даже кровать заправляем по утрам, заметь. А ты откусил огурчик и положил его на полку, а он тут гниет, — взял я надкусанный Каталонцем соленый огурец. — Зачем он тут? — бросил я его в мусорную коробку.

— Короче! — окончательно разозлился он и убежал в свою комнату.

— Ребята, давайте жить дружно! — голосом кота Леопольда попытался помирить нас Сплеш.

— А чего вы меня достаете?! — крикнул из своей каморки Каталонец. — Я вас не трогал!

Это была одна из многих наших стычек в войне за чистоту и порядок, в которой сталкивалась наша тяга к порядку и его врожденная склонность к бардаку, с которой он ничего не мог поделать. Каталонец хоть и жил за стенкой, но постоянно привносил свой хаос в наш обустроенный быт. В остальном он был вполне нормальным пацаном, с которым можно было поговорить и поприкалываться.

— Ладно, Каталонец, не кипятись, пошли чаю попьем, — позвал его Шуяк.

— Не хочу…

— Да ладно тебе, порамсили и хватит, — подключился я. — Ты чем будешь после войны заниматься? Понятно, что всякое может случиться… Но все же, если мы выживем… — сменил я тему. — Я вот хочу опять открыть небольшую фирму и, как раньше, заниматься детейлингом. Полностью в тачки уйду, потому что я их обожаю! Клянусь, так и назову — «Миор-детейлинг»! Будет самым лучшим в Мытищах!

— А я, — мечтательно проговорил Сплеш, — может, в Москву перееду. В Москве все бабки. Тоже там что-нибудь открою… Ты вот, Миор, из Москвы, у вас там вообще все в шоколаде!

— Я из Мытищ, а это Подмосковье, хотя и рядом, — поправил я его. — Но ты зря так легко рассуждаешь, что в Москве просто все. Какой смысл туда ехать, если ты не родился там и связей нет?

— Ну, прямо все наебщики?

— Не все, конечно, но для чего рисковать так деньгами, которые ты своей кровью заработал? У тебя розовые очки, тебе кажется, что там все просто. На самом деле это не так! — пытался я объяснить им реальное положение дел.

— Москва, не Москва… Главное — на себя работать, а не на дядю! — кивал Сабо.

— Если на дядю, то только на такого, как Пригожин! — включился в наш разговор Мартузай.

— То есть опять воевать? — удивился я. — Опять контракт?

— Нет, — помотал он головой, — воевать страшно. Больше я воевать не хочу!

— А я… — вышел из-за стенки Каталонец. — Куплю себе обязательно «Приору» и сдам ее в аренду. И буду жить. А может, и две на зарплату куплю!

— Ну чо… Неплохая бизнес-идея. Тысяч сто в месяц даст, — кивнул я, улыбаясь.

— Мне бы ферму!

— Майнинговую? — продолжал улыбаться я.

— Это что значит? — с недоумением уставился на меня Сабо. — Мне такую не нужно. Обычную, чтобы спокойно коров выращивать и на мясо сдавать. Молоко там всякое…

Пацаны с удовольствием включались в дискуссию про будущее. Каждый начал затирать свои планы и идеи: про фермы с коровками и курочками, про частное такси и маленькие свечные заводики, которые быстро превращались в космические «Нью-Васюки», как в книге про Остапа Бендера. Все хотели независимо войти в новую жизнь, открыв двери с ноги, чтобы больше не повторять своих ошибок, которые привели их в лагерь, а в конечном итоге сюда, в подвал на позиции «Е-1».

— Я еще, наверное, прощения попрошу у всех, кого по дурости обидел, — стал делиться я сокровенным, — особенно у мамы, сестры…

— А что ты там накосячить-то успел? — удивился Шуяк. — Тебе лет-то хер да нихера!

— Да я раньше из-за всякой херни переживал, нервы себе и другим накручивал. А по сравнению с этим, — кивнул я на потолок, — это все херня на постном масле!

— Согласен, — кивнул Сплеш, — по сравнению с этой работой, любая история на гражданке — это херня.

— У меня были моменты с родителями, где я точно неправильно поступил, — продолжал я вспоминать эпизоды, в которых делал родным больно. — Сказал что-то грубое или отреагировал тупо. Девушка у меня была… Я ее любил, как бы, но мы с ней плохо разбежались. Она мне все сказала перед тем, как я уехал за ленточку. Я все понял, и любовь ушла, — вспомнил я наш последний разговор и как мне было грустно после. — Но на самом деле, я благодарен Богу, что так произошло. Потому что сейчас бы у меня голова была забита ей, а не тем, как тут выжить.

— Это точно. Тут лучше про дом поменьше думать…

— Да, я это понял очень хорошо после одной истории, когда мы еще в начале Опытного были… Хотя, может, и не нужно это рассказывать.

— Ты не съезжай, Миор, раз начал, — в упор посмотрел на меня Ералаш, — рассказывай.

— Самое жесткое, на самом деле, это когда ты общаешься с пацаном, — глядя перед собой, начал я, — ну я его даже позывной не знал, — посмотрел я на Ералаша, — не то что забыл, а как-то не узнал.

— Да, тут половины не упомнишь. Сегодня он есть, а завтра уже нет… — кивнул Сабо.

— Вот… И мы с ним как-то на фишке сидели. Ля-ля, тополя… Как вот мы сейчас. И он мне рассказывал, как он любит свою девушку, туда-сюда. Как он ее будет там радовать, когда вернется. Как все будет у них хорошо и обязательно свадьбу сделают богатую, какую она хотела. Такой тепленький пацан, короче…

— Не отвлекайся, Миор, — нетерпеливо подтолкнул меня Ералаш, — не тяни.

— И после, каждый раз, когда он убегал звонить по телефону… Я вот особо не звонил родным. Потому что ты сидишь там на этом телефоне, ну как бы, поболтать хочется, но долго не можешь, потому что и другие хотят тоже позвонить. А что ты скажешь за пять минут? Поэтому я лично не люблю все эти телефонные переговоры, — погрузился я в свои переживания по поводу разговоров с родными. — Ты бежишь, разговариваешь по телефону. Говоришь, что у тебя все в порядке. Все хорошо! — я посмотрел на пацанов, ища их понимания. — А по-другому ты не скажешь родным. Не будешь их там с ума сводить реальными рассказами.

— Миор, ты про пацана рассказывал, который бегал звонить девушке, — напомнил мне Мартузай, — заканчивай уже.

— Да-да… Это, короче, было для меня плохой приметой. А этот парень, он каждый четверг старался обязательно со своей любимой созвониться. Я, как увижу его, говорю: «О, красавчик! У тебя есть планы какие-то!» А у меня не было планов. У меня не было девушки. У меня не было, на кого тратить деньги. Я знал, что потрачу их на себя.

— Вот ты тип, конечно, душный… — заржал Сплеш. — Что с пацаном?

— Ага… — улыбнулся я. — В какой-то момент он приходит без лица вообще! Я говорю: «Что случилось? Расскажи». И он мне вываливает, что каждый раз, когда он звонит своей девушке, она не спрашивает о том, как у него дела. Ей единственное, что интересно… точно ли он указал в завещании ее данные.

— Шкура! — зло процедил Ералаш сквозь зубы. — Конченная, сука.

— А на следующий день его задвухсотило… — пожал я плечами. — Вот такая история.

— Чтобы она, падла, подавилась нашими деньгами! — не мог успокоиться Ералаш.

— М-да… — грустно промурчал Сабо. — Кому война, а кому мать родная.

— Я, конечно, не знаю точно, но, по-моему, неспроста его задвухсотило. Поэтому рад, что я со своей расстался.

— Душевный ты пацан, Миор, — улыбнулся Сабо, — такие темы поднимаешь…

— А где, как не тут, про это говорить? — оглядел я их. — Как не с самыми близкими мне, на данный момент, людьми? Нужно после того, как контракт закончится, обязательно не потеряться! В гости друг к другу ездить, — воодушевился я своей мыслью, — в Краснодар заедем к вам. В Самару! В Челябинск! Да во все города, откуда мы все. И вы ко мне приезжайте в Мытищи!

— На машине нас катать будешь? Или детейлинг по-братски сделаешь?

— Без базара! Всем вагнерам скидка, — я быстро прикинул в уме, сколько могу скинуть, — тридцать процентов!

— Я запомнил! — засмеялся Ералаш.

— А что? — развел я руками. — Вы прикиньте, пацаны, все же сбылось, о чем я мечтал!

— В смысле? — уставился на меня Каталонец. — Ты мечтал попасть на войну?

— Я мечтал стать миллионером! И вот… Контракт закончится, и я — миллионер! — улыбнулся я.

— Бомжей-миллионеров! — подхватил шутку Сабо.

— Ну, не скажи, что мы бомжи! Я тут от вас, кашников, таких историй наслушался, что на сто книг хватит! Один круче другого по прошлой жизни.

— Знаем-знаем мы твою особенность задавать неправильные вопросы… — закивал головой Мартузай. — Вообще, в определенных кругах считается неправильным задавать людям вопросы, типа, за что они сели, — ухмыльнулся он. — В зоне бы тебя быстро на место поставили.

— Так я же просто из банального человеческого любопытства! — стал оправдываться я. — Просто интересно. Не спросишь — так ничего и не расскажут.

— Помню я, как ты поначалу всем этот вопрос задавал вместо «здрасьте»! — со смехом напомнил мне Сплеш. — Помнишь, у Степы спросил?

— Ага…

— И что там было? — заинтересовался историей Каталонец.

— Только короче, Миор, короче, — попросил Сабо.

— Ну, ок, — кивнул я. — Как-то сижу я на ангарах, в самом начале, греюсь у костра. Только в Опытное зашли. Напротив меня сидит дядька. Обычный такой взрослый мужик, но по нему видно, что не простой мужик этот… — хотел я назвать его позывной, но осекся. — Позывной не буду говорить. Пусть будет… Степа! Он, ну прям видно, как будто дядька постоянно воюет. Прям от него жестью веет, — скорчил я суровое лицо, пытаясь изобразить Степу. — Подходит его товарищ, начинается разговор из разряда, кто за что сидел. Заметьте, не я его тогда начал! — заострил я акцент на этом факте. — Друг его свою историю рассказал, какую-то непонятную. И, по-моему, даже неправдивую.

— Причесал, значит, что-то? — с ухмылкой спросил Ералаш.

— Типа того… А я и говорю: «Степа, а ты за что сидел, ну, если это не секрет?» Интересный же человек! А он спокойно мне и отвечает: «Да мне вообще повезло, что всего двадцать лет дали. Так пожизненное вообще светило. Заказухой занимался в девяностые. Все было хорошо. Работал-работал, и тут прихватили моего корешка одного, а он меня сдал».

— Думаешь, тоже причесывал?

— Нет. По нему было видно, что он не врет! — помотал я головой. — Потому что там по взгляду все понятно, что такой дядька, прям крутой. Он неразговорчивый, лишнего слова не скажет никогда. Максимально сдержанный дядька. Спокойный вообще, хороший мужик.

— На таких спокойных, зачастую, все и держится. Вот, хотя бы батю возьми. Кто скажет, что Гонг не такой? — спросил сам себя Шуяк.

— Никто… — закивали мы.

— Или командир взвода? Гаврош? Тоже воин.

— А Гота помнишь? — спросил Мартузай. — Очень спокойный был мужик. Его когда затрехсотило тяжело, мы к нему подползти не могли, а он тек. Артерия перебита. Кинули ему стропу, а он на нас так посмотрел… Закурил и стропу откинул. Покачал головой, как попрощался с нами, докурил и умер.

— Ладно, давайте закругляться, — подвел итог нашим посиделкам Шуяк. — Гонг сказал, завтра наши в штурм пойдут. Нам с утра работать нужно. Что с БК?

— Нормально все. Пацаны поднесли. На пару дней хватит, — отчитался Сплеш.

— Давай тогда, убираемся и укладываемся.

Мы быстро свернули поляну, вымыли кружки, ложки и улеглись. Я лег на свое место и еще долго не мог уснуть, ворочался, вспоминая всех, с кем мне удалось пообщаться за эти месяцы, что я находился в разведвзводе. Мне было радостно, что я принял решение, хоть и расстроил этим родных, прийти воевать в ЧВК «Вагнер» — лучшую военную компанию; что смог повстречать таких необычных и удивительных людей, которые собрались под ее знаменем. Слушая храп Каталонца за стеной, мне захотелось утром извиниться перед ним за то, что я пристаю к нему по таким мелочам, как огурчик на полке и невымытая кружка. Прямо сейчас я мог бы ему пообещать, что до конца контракта буду терпеливо сносить его безалаберность, лишь бы он выжил и вернулся домой, купил себе «Приору» и замутил свой странный бизнес.

45. Стахан. 1.2. Передислокация на «Ешки»

Сидеть в последнее время в четырехэтажке было все скучнее. Когда пацаны штурмовали двухэтажки, я не сидел, постоянно выдвигался вперед, чтобы помочь им и пострелять из автомата или РПГ. Руки тех, кто хотел воевать, никогда не были лишними, особенно если дело касалось работы с пулеметом или гранатометом. Делал я это, когда не было никакой своей работы или когда нужно было завести на передок новую группу. Сначала на школу, а после того, как группы продвинулись в жилую застройку, я начал ходить и туда. Фронт двигался постепенно дальше, ходить к пацанам было все сложнее. Все было налажено и работало исправно, и мне становилось скучнее и скучнее. Я приехал воевать и не хотел отсиживаться в глубоком тылу, но к своему сожалению, по-прежнему сидел в своей четырехэтажке, смотрел на разрушенные дома и школу и вспоминал, как мы забрали их. Постепенно, незаметно для самого себя, мои мысли стали блуждать по памятным событиям этих месяцев городских боев и выдавать мне моменты, которые были не сильно связаны между собой, но из-за эмоций, которые наполняли меня тогда, сильно врезались в память…

Когда начался первый штурм двухэтажек, я сформировал группу, которая должна была заходить туда напрямую от четырехэтажки. Но первый штурм быстро захлебнулся, моя группа, потеряв одного бойца, откатилась назад. Во втором штурме группа тоже попала под перекрестный огонь и выжила только благодаря тому, что слева от нас был пригорок и высокий бордюр, за которым им удалось укрыться, когда со стороны двухэтажек по ним стали активно работать из стрелкового оружия, пулеметов и снайперских винтовок. Пролежав там час, они выползли обратно, и мы стали ждать дальнейших приказов. Тогда стало понятно, что штурмовать в лоб, без подготовки, как мы сделали это дважды, не получится. Только с третьей попытки, которой командовал Пикша, нам удалось заскочить в крайнюю двухэтажку и закрепиться в ней…

После этого ко мне пришел Абрек и перевел ко мне группу эвакуации и медиков, со всем хозяйством Обиды, который любил быть поближе к передку. Наладив их работу, я начал подумывать о переезде дальше. Позже, когда пацаны взяли «Ешки», я стал проситься туда, но пока в четырехэтажку не прислали группу министерских, меня не переводили.

— Стахан, — вышел на меня Флир, — как там наши коллеги?

— Нормально. Разместили. Все показали. Обживаются.

— Ништяк, — радостно, как обычно, брякнул он, — тогда бери своих и выдвигайся на левую «Е-1», будешь там рулить.

— Правда, ништяк! Мне тут и брать особо некого. Мясо, Власть и Майор остались.

— Майор, это который военный бывший с твоего лагеря?

— Угу. Но бывших военных не бывает.

— Понял.

— Принял, — ответил я и пошел собирать свои войска.

Быстро подмотав все необходимое, мы выдвинулись на школу, где я встретил Пикшу и Тельника.

— О, привет, танкист! — весело крикнул мне Пикша, молодой пацан, с которым мы любили обмениваться приколами и шутками, когда встречались.

— Привет, РПГэшник! — обрадовался я.

— А почему танкист и РПГэшник? — удивился Тельник.

— Да он куда ни придет — как магнит для танка. Где Стахан, туда и танк стрелять начинает. Не успел тогда сюда прийти, по нам отработали.

— А тебе только дай РПГ в руки — пока морковки будут, не остановишься! — парировал я.

— Ты, давай, тормози. Нам только танка опять не хватало! — с улыбкой подхватил прикол Тельник. — Часто по тебе стреляли из танка?

— Тут, на школе. Потом еще, было дело, в четырехэтажке была ситуация…

— Не попали? — задорно засмеялся Пикша.

— Я не знаю… Может, я везучий или еще нужен на этом свете кому-то, — стал размышлять я. — Получается, стою я на втором этаже с левой стороны четырехэтажки и корректирую группу, которая на двухэтажки в лоб шла. Связь плохая была. Командир у них еще этот был… Как его… — не смог я вспомнить позывной. — Бывший ополченец тоже… не слышал меня ни хрена. Стал я ближе подходить к окну, то ли почувствовал или… Не знаю. Но если бы я ближе на метр подошел, когда танк под балкон выстрелил, меня б уже не было.

— То есть танк прямо под тебя попал? — удивился Тельник.

— Да. Там балкончик был на втором этаже, он прямо под него попал, — кивнул я. — И, получается, меня в соседнюю комнату просто выкинуло.

— Танк — это страшная какая-то сила вообще! — уважительно кивнул Пикша.

— Самая страшная! — негромко сказал Тельник и уставился в пустоту, видимо вспомнив, как сам попадал под танк.

— Второй раз он попал… — на секунду задумался я. — Капурсо жалко, челябинский паренек молодой… Он меня не послушал. Уже по четвертому этажу, в стену и насквозь в лестницу. Она и рухнула вместе с ним.

— Печально, — грустно заметил Тельник. — Хотели они разобрать четырехэтажку, видимо.

— Ну, ее разобрать очень сложно! — уверенно ответил я. — Ты же сам видел, что она из двух корпусов. Передний они, допустим, разберут, а задний не получится.

— Хороший укреп, не то, что эти деревянные домики, — подвел итог Тельник. — Скоро и мы дальше пойдем, раз тебя туда дернули.

— Скорей бы! — бодро сказал Пикша. — Уже воевать дальше охота, в город войти.

Немного пообщавшись с ними и дождавшись «погоды без осадков», я с группой выдвинулся дальше. Прибыв на «Ешки», я пообщался с Юнайтином и влил свою группу в его распоряжение. Не успел я прийти на точку, как по ней отработал танк и начался накат хохлов, который мы успешно ликвидировали под руководством Юнайтина.

— Стахан, ты опять? — вышел на меня Пикша. — Пацаны, гоните его! За ним танк охотится!

— Вот ты балабол, братан, — весело ответил я.

Гонг дал команду взять на себя управление точкой, и мы с Юнайтином стали общаться ближе. Он, с момента нашего знакомства на четырехэтажке, так и остался прирожденным лидером, но в то же время и пацаном, которому хотелось движухи. Я стал заниматься хозяйственной частью и налаживать структуру подноса БК и работу групп эвакуации, а Юнайтин занимался обороной и движениями групп. Между нами завязались приятельские отношения. С одной стороны, мне нравилась его безбашенность и храбрость, с другой — я переживал за него, когда он необоснованно лез на рожон.

— Зачем ты эту музыку врубаешь постоянно? Хохлы уже тебя узнают по ней.

— Да я же у себя на позиции. Когда в штурм иду, я ее выключаю, — улыбался Юнайтин.

— Ну, еще бы ты в штурм под музыку ходил.

— Все хорошо, братан. Не ссы, — подмигнул он, — ты лучше мне свой броник отдай! У меня, смотри, весь потрепанный, а твой почти новый.

— Вот ты быстрый! — улыбнулся я. — Я подумаю.

В течение недели мы наладили все, что было необходимо для укрепа и ПВД, и я остался на точке, ожидая конца своего контракта.

46. Изер. 1.12. Поддержка трешки

К нам пришел старый боец Стахан, который начинал воевать еще под Донецком, а после поступил в «Вагнер». Он привел с собой расчет «Корда». Пацаны установили его на третьем этаже, и у нас появилась возможность пострелять из этой дурмашины. Даже просто находиться рядом было волнительно от одной ее мощи, которая, казалось, передавалась всем окружающим. Глядя, как Юнайтин давит на гашетку и содрогается от отдачи, я наполнялся такой силой и адреналином, словно это не «Корд», а я сам стрелял по домам и окопам противника, вырывая из них куски бревен и бетона, разнося в щебень их укрытия.

— Охренеть! — выдавил из себя Юнайтин после того, как отдал «Корд». — Братан, иди постреляй! Тебе понравится!

— Классная машина, — погладил «Корд» его хозяин Сплеш.

— Кстати, — влез его напарник Миор, — пулемет пытались придумать уже давно, но было две проблемы: как быстро перезаряжать патроны и перегрев самого дула. Чисто механически, пока не придумали механизм быстрой перезарядки, пулемет не получался.

— И кто же был первым «Левшой»? — заинтересовался Юнайтин. — Наши?

— Неа. Америкосы. Картечница Гатлинга, которую вручную крутить нужно было, — сделал он движение, как будто крутит мясорубку. — С его появлением ходить толпами в бой сразу расхотелось. Вот когда изобрели патрон с гильзой, появился пулемет системы Максима! — увлеченно рассказывал Миор. — Кожух с водяным охлаждением ствола, ленточная подача патронов и, самое главное, отдача от выстрела стала помогать перезаряжать патрон и выбрасывать гильзу. Наступила новая эра.

— Хохлы до сих пор их используют, — кивнул Стахан. — Мы под Донецком захватывали.

— Да, видел ролики в интернете, — кивнул Миор.

— А ты откуда все это знаешь? — спросил я.

— Так у нас на срочке старшина — маньяк пулеметов был. Часами нам про них рассказывал. И нас, молодых, заставлял повторять.

— А это, типа, внук уже? — похлопал я «Корд».

— Да. Тут охлаждение воздушное, да и нагревается он равномерно, поэтому его не сильно перекашивает. Машинка, что надо! — нахваливал пулемет Миор. — Ствол с отличным дульным тормозом-пламегасителем и новой системой запирания. Это единственный крупнокалиберный пулемет, который позволяет вести огонь не только со станка, но и с сошек. Масса пулемета всего двадцать пять кг, не считая девятикилограммового ствола. Ну и напоследок… Если пулемет Максима убил конные атаки, то этот пробивает и среднюю броню. Так что, если увидите что-то, кроме танка, сразу кричите!

— Дай стрельнуть? — попросил я.

Это было похоже на опьянение! Когда в руках заработал пулемет, и я стал видеть, как он разносит небольшой домик в глубине частного сектора, повинуясь мне, я почувствовал себя богом войны Марсом!

— Ладно, пора валить, пацаны, а то сейчас прилетит по нам, не дай Бог, и все — конец фильма, — прикрыл лавочку Сплеш.

Ночью, сидя на фишке, я периодически вспоминал «Корд» и то ощущение, которое он дал мне. Точно так же, как когда-то я попробовал пострелять из РПГ и понял его преимущества, теперь, постреляв из пулемета, захотел стать пулеметчиком.

Днем, когда начинались обстрелы наших позиций из минометов, я поднимался на четвертый этаж и пытался в бинокль вычислить место, откуда они стреляют, чтобы передать нашим. Всякий раз я чувствовал себя настоящим разведчиком, который должен определить позицию врага и сообщить о ее местоположении своему командованию. Но при помощи простого бинокля, пусть даже с тепловизором, это у меня не получалось. При этом я получал удовольствие, рассматривая город, иногда ловил движение отдельных хохлов или их легкой техники. Особенно интересно было рассматривать сторону противника ночью. «Жаль, что Юнайтин винтовку отдал… Жаль».

— Изер! Изер! — окликнул меня шепотом мой пулеметчик Шанд. — Там хохол, по-моему!

Шанд удивлял меня своей выносливостью. С виду он выглядел худым и жилистым, но я не слышал от него за все время ни одной жалобы. Он таскал свой пулемет, ленты к нему и автомат, не считая всего остального шмурдяка, еще и БК, и даже не пользовался помощью второго номера. Было такое ощущение, что ему просто забыли сказать, что ему положен помощник, а он забыл об этом спросить и просто тянул свою лямку.

— Где?

— Да вон, в окне… Видишь?

Я посмотрел в бинокль с ночником и увидел силуэт хохла, который почти в открытую стоял у окна и закуривал.

— Видимо, свежий, — вспомнил я книжку одного немецкого писателя, который писал, что самый большой урон они наносили противнику, когда на фронт привозили непуганое пополнение.

— Видишь?

— О! — пришла мне в голову идея. — Посиди-ка здесь. Только не стреляй!

— Как скажешь, — пожал он плечами.

Я быстро поднялся к кордистам и показал им цель.

— Какой-то хохол охуевший! — удивился Каталонец.

— Или обдолбанный.

Они быстро прицелились и дали по нему короткую, но меткую очередь.

— Все. Силуэт упал. Тухнет, — констатировал я окончание его военного пути.

Через пять минут мы перестали его видеть в тепловизор. Либо утащили, либо вытек, что, в принципе, уже неважно.

Я поменял на фишке Деда, который тоже удивлял меня своей выносливостью и дотошным подходом к делу. Это был редкий кадр, его можно было занести в «Красную книгу». В прошлом Дед был военным, но если не знать фактов его биографии, даже представить себе это было невозможно. Обычный мужик в годах, без понтов и гонора. Дед мог целый день, не меняясь, простоять на фишке, жестко контролировать доверенный ему сектор и стрелять по всему, что попадало в поле его зрения. Мы не сильно много разговаривали по душам, но по тем немногим сведениям, которые он выдавал о себе, я понял, что он был настоящим патриотом старой закалки, и происходящее задевало его лично, как человека, выросшего в СССР и имевшего четкие понятия о добре и зле. Нацизм, в любых его проявлениях, воспринимался им как продолжение фашистской идеологии, с которой боролись его деды.

— Как дела у вас? — формально спросил я его, зная, что у Деда не может быть эксцессов и косяков.

— Так, постреляли немного. Что-то там шевелилось. В остальном, сектор чистый. Врагов не обнаружено.

— Ну и отлично.

— Все у нас хорошо, не беспокойся, брат, — подключился Торивар к разговору. — Повоюем как надо и домой поедем. Будем с тобой после встречаться, есть дыню, плов кушать и вспоминать, как мы хорошо воевали.

Торивар, несмотря на звучный скандинавский позывной, был невысоким и добрым таджиком. Он был честным и относился ко мне, как к родному брату, постоянно проявляя заботу и вызывая на душевные разговоры.

Мы немного затормозились на этой позиции и ждали пока трешка, которая шла рядом с нами, штурманет газовую заправку и ангары с нациками. Наконец, нам поступил приказ поддержать их огнем, и мы с Юнайтином смогли в полной мере опробовать подствольные гранатометы, выданные нам.

Стахан, у которого тоже был подствольник, притащил целый ящик ВОГов, и мы стали закидывать ими ангары и прикрывать пути подхода подкрепления. Трешка достаточно бодро взяла эту позицию, и мне удалось понаблюдать за тем, как один из их командиров, Горбунок, вступил в дуэль гранатометчиков.

— Крутой тип! — радовался я, понимая, что не только у хохлов есть гранатометчики-асы.

— Давай, и я ебну! — заявил наш гранатометчик Тойва.

Тойва был очень веселым и воспринимал войну как новую забаву. РПГ был для него чем-то вроде игры в дартс или компьютерной стрелялки. Стрелял он часто, но так же часто мазал. Сделав несколько выстрелов, он обычно отпускал какую-то сальную шуточку в адрес украинцев, их близких родственников и самого пана Залужного, вместе со всей их бандой во главе с Зеленским. Тойва вполне мог стать актером-комиком, если бы его жизнь сложилась иначе. Но она сложилась так, как сложилась, и он оказался на передке, воспринимая все с легкостью, граничившей с наивностью.

Ночью хохлы предприняли попытку отбить ангары и выслали человек тридцать пехоты, которых мы легко разметали из подствольников, РПГ и автоматов. Забрав трехсотых, они откатились назад и спрятались за кучу песка. Рассосавшись по ямкам от прилетов, какое-то время пытались отстреливаться, но были накрыты из АГСов, а их тепло растворилось в темноте украинской ночи.

— Штурмовать — это вам не в обороне сидеть, — сплюнул Стахан. — У нас, один хер, духу побольше.

— Трешка бодро зашла! Устала, видимо, в окопах сидеть. Первое их здание, наверное, — для поддержания разговора сказал я.

— Ничего. Скоро в Бахмут войдем, и они в домах повоюют.

— Так мы уже в Бахмуте! — встрял в разговор Юнайтин. — Гонг мне сказал, когда я в штаб ходил интервью журналистам давать.

— Да ладно?! Мы в Бахмуте?

— Зуб даю!

— Ну, раз звезда эфира дает свой зуб, мы поверим, — подколол его Стахан.

Это неожиданное открытие наполнило нас гордостью и окрылило. Опытное было за нами! Это было, с одной стороны, удивительно, а с другой — грустно. Я опять вспомнил пацанов и свой путь за эти месяцы. Резон был жив и здоров и воевал где-то в крайней «Ешке». Зерка с Крепленым уже лечили свои раны в госпитале, а Чернухан и Гурамыч остались

Я поднялся на третий этаж и, аккуратно спрятавшись за стеной, стал рассматривать ночной Артемовск в бинокль. Город был окрашен огнями пожаров, горевших в разных его местах. Воздух разрывали привычные звуки войны там, где в очередной штурм шли такие же пацаны и мужики, как и я.

На третий день, когда мы уже забрали все высотные дома и готовились продвигаться дальше, я находился со своей группой.

— Изер! Срочно все в подвал! Хохлы три танка выгнали против наших домов, по перехвату! — вышел на меня по рации Юнайтин. — Одного на фишке оставляй, а остальные в подвал! Срочно! — почти кричал он.

— Принято.

Рядом со мной был Дед, как всегда исполнительный и по-военному собранный.

— Забирай всех и срочно в подвал! — отдал я ему приказ и он, не задавая лишних вопросов, кивнул и побежал забирать группу.

Замыкать группу остался я и, когда все скрылись, я услышал несколько характерных для выхода из танка выстрелов. В ту же секунду сзади меня раздался взрыв. Взрывной волной меня толкнуло в спину и немного отбросило вперед. Все утонуло в густой бетонной пыли. «Что это было?» — успел подумать я и пополз в дальнюю комнату. Следом прозвучал еще один выстрел, от которого содрогнулось все здание. Я забился в угол и, вслушиваясь в звуки, закурил сигарету, понимая, что бегать под таким обстрелом не вариант. Когда пыль немного осела, я выглянул из-за угла комнаты и увидел, что место, где мы недавно пробегали, полностью разрушено. Плиты с пятого этажа упали вниз, разрушив все, вплоть до первого этажа. На месте подъезда зиял провал. «Фортануло нам!». Посидев немного и успокоившись, я принял решение выбираться отсюда к нашим, вглубь дома. Докурив сигарету, я пролез по узкому лазу под плитами и неожиданно натолкнулся на Юнайтина с пацанами.

— А ты что здесь делаешь? — удивился он. — Я же сказал валить!

— Я всех отправил и сам остался на фишке… — растерялся я от его тона.

— Ты че, дурак? Ты старший по точке, старший по подъезду! — придвинул он ко мне свое лицо со злыми глазами. — Ты должен был оставить кого-то, а сам уйти! Ты — одно из ключевых звеньев, — не успокаивался он, продолжая читать мне мораль. — А если бы тебя придавило плитой? Мы, считай, потеряли бы командира.

— Брат, нормально все, — стал успокаивать я его. — Танк отработал. Плиты рухнули и все.

— Не делай так больше.

— Так вышло… Я всю группу отправил и остался. Сидел и курил, ждал, пока все успокоится. Ну, и контролил эти окна, чтобы хохлы не могли накат сделать.

— Ты командир! На вот тебе подарок, — протянул он мне глушитель на автомат.

— О! Спасибо! А ты?

— А мне новый подогнали, — показал он мне свой автомат с красивым дульным тормозом. — По танкам хохлов стали накладывать, и они, недолго думая, укатили куда-то вглубь Бахмута.

Моя группа опять вернулась на свои позиции, чтобы контролировать север и прикрывать трешку, которая все еще брала позиции с запада.

47. Пикша. 1.4. Дальше на север

Пока Евмаровские пацаны чистили частник, мы давали им огневую поддержку и обустраивали свои новые позиции. Дома стояли очень удобно, украинцы могли их обстреливать только с торца северной части. Они оттянули свои последние силы дальше к себе в тыл. Пора было двигаться дальше и забрать несколько домов на севере. Тельник стал собирать новую штурмовую группу и записывать в нее бойцов.

— Слышь, братан, — обратился я к Тельнику, посмотрев список штурмовой группы, — а ты меня записать не хочешь? Охренел, что ли?

— Братан, — с недоумением посмотрел он на меня, — мест нет!

— Ты меня бережешь, что ли? Вычеркивай кого-то и меня вписывай. Мне пофиг. Я иду с вами, — с шутливой интонацией продолжал напирать я. — Мы с тобой друг без друга никуда!

— Ладно, согласен… Хотя тут должен остаться кто-то здравый, на кого я могу положиться.

— Да тут полно пацанов, кто справится, — широко обвел я рукой бойцов. — Вон, хоть Фаберже!

— Не, я с вами, — помотал он головой. — Фарго пусть будет тут старшим.

— Задолбали вы. Идем все вместе, — с наигранной злостью сказал Тельник. — Только первую пятерку веду я.

Тельник вычеркнул позывной одного из бойцов и вписал мой, тем самым положив конец нашим разногласиям. Как и в первый раз, мы разбились на две пятерки и выстроились в подъезде средней «Ешки» для штурма. Бежать до первого дома нужно было метров сто пятьдесят, метрах в двадцати перед ним было несколько гаражей, которые мы хотели использовать как промежуточное укрытие. От гаражей и дома нас отделяло большое футбольное поле, которое находилось в низине, и позволило бы нам быть незамеченными в первые минуты штурма.

— Пошли! — скомандовал своей группе Тельник, и они выдвинулись вперед.

— Фарго, как только они добегут до гаража, скажешь, — попросил я его, как самого близкого к выходу.

— Добежали!

— Пошли и мы! — скомандовал я и бросился вперед, слегка придавленный грузом БК.

На каждом из нас висели «Шмели» и РПГ, а в руках мы несли по цинку патронов и ящику гранат. Я бежал и чувствовал себя бурлаком, который тянет баржу против течения Волги. Спрятавшись за гаражи, мы ждали, пока группа Тельника заскочит в дом, чтобы выдвинуться следом. Тельник подорвал торец дома пластидом, и они забежали в образовавшийся пролом. Следом за ними заскочили туда и мы.

Закрепившись в южной стороне, мы выстроились в боевой порядок и по классической схеме «держу — иду — держу» зачистили весь дом, не встретив сопротивления. Судьба и украинцы были к нам добры, и мы опять забрали отличный укреп почти без потерь.

— Может, следующее здание тоже попробуем забрать? — окрыленный успехом предложил Тельник.

— Ну, давай попробуем… — согласился я. — Как раз свежая группа Резона подошла.

Группа Резона выскочила к следующему дому, похожему на школу, и, как только вошла в здание, нарвалась на засаду.

— Контакт! — заорал Резон в рацию. — У меня два триста.

— Закрепиться сможете? — попытались мы прояснить обстановку по рации.

— Сложно. Они нас тут ждали.

Немного пострелявшись с противником, засевшим в глубине здания, мы стали вытаскивать трехсотых и вывели оттуда оставшуюся группу.

Жизнь штурмовой группы — это непрерывная русская рулетка, к которой со временем привыкаешь. Через какое-то время инстинкт самосохранения притупляется, и возникает ложное чувство уверенности в том, что ты неуязвимый прозрачный солдат, которого не берут пули и осколки. Взяв несколько зданий без ощутимых потерь, мы вошли в раж и чуть не поплатились за это. Адреналин, который вырабатывал мозг в

— Тормозим на сегодня, — вовремя остановился Тельник, — на сегодня мы план выполнили.

— Хорошо, — согласился я.

Не успели мы принять это здравое решение, как на нас вышел Гонг и в приказном порядке остановил все действия, видя со стороны нашу неадекватность.

— Вы тут не в войнушку играете! — стал строго увещевать он нас по рации. — Вам дай волю, вы тут все разнесете. Взяли домик — и хватит. Отдыхайте. Завтра поработаем.

На следующий день мы с Тельником сами повели наши группы. Основательно поработав по зданию из «Шмелей» и РПГ, мы заскочили в него и распределились в районе входа. Группы у нас были сработанные, никому не нужно было говорить, что делать. Я шел с Тельником в паре, как второй номер. Он начал нарезать угол и внезапно стал заваливаться назад, стреляя из автомата.

— Контакт! — заорал он, падая на меня.

Я схватил его за шиворот, резким движением затащил за угол и стал прикрывать сверху огнем. Вся группа наваливала в том направлении, куда стрелял Тельник.

— Ты триста? — оглянулся я на него.

— Вроде нет… — лежа на спине, осматривал он себя.

— Целый?

— Вроде да… Что-то темное увидел — и показалось.

Часть здания со стороны противника была обрушена, и, как только мы высунулись наружу, по нам открыли огонь. Это здание мы прошли, не выходя на улицу, пробивая пластидом дырки между подъездами. Дойдя до конца, мы стали укрепляться и разделили сектора на случай ответного наката.

— Может, дальше? — в запале предложил я.

— Не, не, не… Тормозим! Второй раз нас судьба может не пожалеть, — помотал головой Тельник. — Давай, завтра.

На следующий день группа Резона зашла в соседний дом и выбила оттуда засевших украинцев. Трое из них попытались выскочить через крайнее окно, но были убиты прицельным огнем.

— Молодцы! Отлично поработали! — услышали мы в рацию голос бати, который наблюдал за штурмом через нашу птичку.

— Мы когда в шестиэтажку зашли — все в подвале там стали обустраиваться, — как обычно, выбрав свободную минуту, начал травить свои байки Фаберже, — а я на второй этаж поднялся: там квартирка прикольная, диванчик мягкий. Говорю Тельнику: «Я здесь буду базироваться». Тельник говорит: «Ты что, дебил, что ли? Тут полдома уже сложено». Я говорю: «Не, мне нравится, диванчик удобный».

— Тебе бы не Фаберже, а Андерсен нужно было позывной дать! — подколол его Фарго. — Тебя же, если заставить молчать — ты умрешь!

— Я думаю, что, когда компьютер позывные давал, он что-то про нас знал… — не обращая внимания на подколы, спокойно продолжил Фаберже. — Вот был у нас пацан, так он пожрать, страсть, как любил! И какой ему дали позывной? — обвел нас взглядом Фаберже. — Лабаз! То есть кладовка.

— А Лимузин? Он же и вправду двухметровый! Какие там еще были?

— Бакудзю! — заржал кто-то. — Так он и выглядит как самурай.

— Таджик-то? — заржал Фаберже. — Я ему говорю: «Пиши свой позывной на бронике». А он отвечает: «Я по-русски писать могу, но такое слово не смогу». Умора. Так и стали звать его коротко — Бакуз.

На душе было тепло и уютно, несмотря на разруху вокруг. Я сидел и смотрел на пацанов, которые расположились вдоль стен и мирно беседовали на отвлеченные темы. Если бы не разрушенная комната, не форма, в которую они были одеты, и не автоматы, стоявшие у них между ног, можно было бы подумать, что в баре собрались пацаны, чтобы попить пива и обсудить пацанские темы. Следом за этими размышлениями всплыла еще одна мысль: «А я вообще жил на гражданке? Или я всю жизнь здесь воюю?»

48. Миор. 1.8. Славянские боги

На следующее утро мы поднялись на третий этаж и стали перетаскивать пулемет, чтобы максимально прикрыть сектор, в котором должны были продвигаться наши штурмовые группы. «Корд» был готов к работе, короба полны патронов, и мы предвкушали начало работы. Обычно перед штурмами у меня начинался небольшой мандраж и нервяк. Хотя эта позиция была отлично прикрыта с правого фланга другими «Ешками», а слева располагался третий взвод, вероятность, что по нам отработают чем-то тяжелым, была достаточно велика.

— Вижу гражданского! — услышали мы по рации голос фишкаря, прежде чем увидели мужичка, как на прогулке шагавшего в нашу сторону по кромке футбольного поля, простиравшегося на северо-востоке от нас. — Что делаем?

— Пропускаем к нам, берем в плен и выясняем, что это за смертник-шахид, — последовал ответ Гонга по рации. — Возьмете и ведите его ко мне.

Пока не было никакой работы, я отпросился у пацанов и побежал вниз, чтобы присутствовать при его пленении. Как только дедок подошел к нашим позициям, его вежливо пригласили зайти к нам, что он безропотно и сделал.

— Ты откуда, дед? — спросил его мой старый знакомый Федот, которого я был рад видеть.

— Так оттуда, — махнул он рукой в сторону хохлов. — Весь Бахмут прошел — никого не встретил. А вы, хлопцы, с кем воюете? — уставился он на нас. — Там же нет никого.

— Дед, ты с ума не сошел часом? Там впереди хохлы. По тебе почему никто не стрелял?

— Так нэма там никого, — продолжал он настаивать на своем.

— Дед, ты чего чешешь, дебил? — стал злиться Федот. — Я хохлов наблюдаю всю ночь в ста метрах впереди, а ты тут лапшу нам вешаешь. Говори честно! Тебя на разведку отправили?

Мы обыскали деда. Ничего не обнаружив, отправили его дальше.

— Что это было? — не понимал происходящего Федот.

— Максимально наивный хохол, — высказал я свое мнение. — Они тут, видимо, в своей стране 404 совсем с ума сошли, что такую дичь затирают нам.

— Странная ситуация, но СБ, думаю, с ним разберется.

— Может, это, типа, мистический дед? Дух войны? — решил пошутить я.

— Ты еще скажи, что это Перун нам явился в виде старого! — сощурил свои глаза Федот.

— Насчет Перуна не в курсе, кто это, а вот на старого пердуна этот хохол был похож, — съязвил я.

— Эх, молодежь, — покачал он своей головой в обычной нашей каске, — славяне, а богов своих забыли! Да ты знаешь, что для наших предков значил Перун? Бог-громовержец! Бог — защитник и покровитель князя, дружины, закона и правосудия! — серьезно сказал он. — Можно сказать, двойник скандинавского Одина!

Я немного опешил, что Федот так расстроился по поводу нашей некомпетентности в истории, и замер от удивления.

— Перун не бог слепой резни, а бог-покровитель, — продолжил он, — который наделяет князя и его воинов

— Ничего себе ты, Федот, выдал! — наконец-то опомнился я. — А еще кто был?

— У нас? Или вообще?

— А ты про всех знаешь? — еще больше удивился я.

— Про всех знать нельзя, к сожалению. Многие народы канули в лету и то, во что они верили и чему поклонялись — вместе с ними.

— Ну, давай про наших!

— У славян вообще отдельного бога войны не было. Кроме Перуна, например, был Ярило — бог весеннего плодородия, страсти и неистовой силы. Ярь, на старославянском, это как раз и есть пыл, страсть и неистовая звериная ярость в бою! — вещал он, подобно древнему старцу, немного нараспев. — Воины, охваченные боевым безумием, уподоблялись Яриле. Его сила — не сопротивление врагам, как у Перуна, а слепая разрушительная мощь, которая сокрушает все на своем пути, — сжал он свои кулаки. — Если Перун защищал, то этот нападал!

— Джаггернаут, короче?

— Про такого я не знаю… — озадаченно сказал он. — Трансформер какой-то ваш?

— Не… Индийский бог какой-то, но очень мощный.

— Ясно… А еще у наших предков был бог-кузнец — Сварог. Бог, выковавший небесный свод и подаривший людям первые орудия. Он покровительствовал не воинскому духу, а мечу, копью, доспеху. Оружие, выкованное по правилам и освященное, считалось божественным даром Сварога. Он олицетворяет войну как ремесло.

— Охренеть! Бог броника, автомата и каски? — опять открыл я рот. — Откуда ты все это знаешь?

— Да сидел со мной один человек. Родновер. Много знал про историю наших общих с белорусами, хохлами, словаками и поляками предков. Мы же все от одного корня. Славяне. Только мы восточные и много со степью мешались, а те западные, поэтому, видишь, Европа им ближе. Как воевали тысячу лет назад, так, сука, это все и тянется, — скривил он свое лицо. Мне на миг показалось, что он и есть этот самый Перун, который живет уже тысячу лет и защищает нас от бед и напастей.

— А у тех, кто был? У европейцев?

— Любознательный ты, это хорошо, — одобрительно закивал он головой. — Заходи завтра, чаю хорошего заварим, купеческого, да поговорим-покалякаем. Я тебе про Ареса, бога войны греческого расскажу, которого даже родители боялись, да про двойника его — римского Марса. Могу, конечно, и про египетского Сета — бога ярости, хаоса и разрушительной силы войны, и про Монту — бога войны у египтян.

— Так этот Сет как славянский Ярило, выходит?

— Похоже на то. Совпадения есть, конечно. Так что заходи, только чай бери свой. У меня с чаем сейчас туго. Заодно мне про этого Джаггернаута своего расскажешь. В индийских богах я не сильно шарю. Интересно будет разобраться.

— Вот, у тебя память!

— Есть повод чаю попить! — подмигнул мне Федот.

49. Фаберже. 1.2. Встречи на передке

После моего возвращения из Клинового, Тельник опять забрал меня в свою группу, и мы пошли штурмовать крайние многоэтажки. Первую забрала группа Юнайтина, затем подтянулась группа Балора и начала забирать вторую пятиэтажку, стоявшую посередине. А нашей группе и группе Хинштейна достались два оставшихся дома. Мы стартанули от крайней трехэтажки, разделившись на тройки, и зачистили их от хохлов. На тот момент мы уже были очень сработанными и прикрывали друг друга в шахматном порядке. С тех пор, когда мы сюда только приехали, мы научились главному — воевать не каждый сам за себя, а действовать как слаженный механизм, прикрывать и помогать друг другу перекрестным огнем из РПГ, пулеметов и стрелкового оружия. У нас появились минометы, артиллерия и прочий крупняк, которыми умело дирижировал Флир вместе с батей Гонгом.

Все понимали свои задачи и были самостоятельными единицами, но если было нужно, то мы, как жидкий киборг из фильма «Терминатор», могли перестроиться, взять на себя любые необходимые задачи и подменить друг друга. Группа эвакуации неоднократно помогала нам закрепляться, отбивать накаты и даже ходила на штурм, когда этого требовала ситуация. Такая же история была и со всеми остальными: птицеловом Цепью, ПТУРщиками Мегрела, зелеными ВДВэшниками, которыми руководил Магнус, и всеми остальными членами нашей большой семьи под названием разведвзвод седьмого штурмового отряда.

После захвата короткой пятиэтажки, стоящей с востока на запад, нужно было обустраиваться и перетаскивать свои вещи с прошлой позиции. Тельник отправил меня и Мона за печкой, чтобы можно было хоть немного согреться. Быстро добежав до старой позиции, мы подхватили «сирийку» и поскакали обратно. Печка была не то чтобы сильно тяжелая, но и не такая легкая, как хотелось бы. Пальцы быстро уставали, и нам приходилось менять руки каждые пятьдесят метров.

— Братан, впереди разрывы… — кивнул мне Мон.

— Проскочим! — надеясь на свою удачу, ответил я на бегу.

— Эй! Фаберже! — услышал я знакомый голос с местным акцентом. — Давайте к нам, пацаны! Обстрел переждете! — кричал Балор со второго этажа.

— Да тут сто метров осталось! — успел крикнуть я и полетел вслед за Моном, который споткнулся и растянулся на земле.

— Поднимаемся! — встал он на карачки, пытаясь подтянуть к себе печку.

Мы услышали приближающийся и усиливающийся свист, и артиллерийский снаряд врезался в землю в десяти метрах от нас, заморозив время. Я видел точку входа снаряда в грунт, видел бугорок, который остался от этого входа, и ждал взрыва.

— Охренеть, вам повезло! — заорал сверху Балор. — Осечка!

— Пошли к Балору, чая попьем? — посмотрел я на Мона, который сидел и таращился на меня большими глазами.

— Да, нужно пересидеть немного, — кивнул он.

Мы заскочили в дом, где базировался Балор, и молча сели у их печки, переваривая случившееся.

— Могло убить нас… — смотрел на меня Мон.

— Должно было… Это как в фильме «Криминальное чтиво», смотрел? Когда тип там, барыга, в этого черного и Винсента Вегу всю обойму высадил и ни разу не попал!

— Думаешь, чудо?

— Хер его знает.

— Первый раз с вами такое? — сел к нам Балор. — Главное, что живы, а почему — это большая тайна, пацаны. Уж, кому что на роду написано, то и будет.

Балор был очень душевным человеком и всегда умел найти слова поддержки для каждого своего бойца. Он, как и Гонг, тайно или явно жалел нас и хотел сохранить нам жизни.

После того, как обстрел утих, мы с Моном дотащили печку в наш новый подвал, к всеобщей радости пацанов. Проведя там несколько дней, мы пополнили запасы и добрали в группы новобранцев, которые были плохо обучены, потому что

— Ты откуда? — поинтересовался я у одного из них.

— С Новосиба. А сидел в другом регионе.

— Ну, это похер, на самом деле. Скоро пойдем в штурм, тебе нужно подготовиться, — решил я подучить его, чтобы он не совершил тех ошибок, которые делали все мы в начале своей карьеры. — Во-первых, смотри за нами и повторяй то, что будем делать мы. Вперед не ломись, — начал я перечислять ему типичные ошибки, которые сам допускал вначале. — Девять магазинов у тебя должно висеть на разгрузке! Минимум! Можешь запихнуть больше — запихивай. И россыпью набивай столько патронов, сколько сможешь унести.

— Ясно, — хлопал он глазами, делая вид, что ему не страшно.

— Главное — вода и БК! Мы пойдем работать тремя тройками. Две штурмуют, третья на прикрытии, у нее больше всего БК, чтобы нас пополнять, — посмотрел я на него. — Тебя, скорее всего, поставят в третью, так что, может, еще больше придется нести.

— Понял.

— Смотри на меня. Видишь, на мне нет ничего хохлячьего? Тут, в домах, часто бывают путаницы, если ты начнешь на себя напяливать что-то трофейное, тебя могут и свои ебнуть. Понимаешь? Особенно ночью.

— Фаберже, не грузи пацана, — улыбнулся Мон, подходя к нам. — Гранаты кидать умеешь?

— Немного…

— Так не бывает. Тут ты или умеешь, или нет. Пошли, потренируемся.

Мы выдвинулись к крайнему окну, на всякий случай выглянув в него, и проследили, чтобы под окнами никто не ползал.

— Давай, вставляй запал. И кидай в ту сторону.

Молодой быстро приготовил две гранаты и одну за другой закинул их в сторону одиноко стоявших гаражей.

— Кто гранаты в поле кидает? — тут же ожила рация.

— Прием. Штатная тренировка с пополнением, — вышел я на связь с неизвестной группой.

— Блять! Смотрите по сторонам. Мы тут к вам бензин тащим!

— Повезло вам, что мы в вас не попали. Давай, заходите.

Еще несколько дней мы сидели и ждали, когда третий взвод возьмет газовую заправку и сользавод, чтобы выровнять с нами фронт. За трешкой я следил с самого начала, потому что первое время был на позициях Сапалера, где наблюдал за их работой. Дольше всего тогда они толкались в районе заправки «Параллель», со стороны которой мы заходили в первую двухэтажку. После того, как мы закрепились в домах, наша группа регулярно прикрывала их с фланга, насыпая по противнику из стрелкового оружия и гранатометов. Ребята из третьего взвода несли сумасшедшие потери, но продолжали двигаться по своим полям.

Вечером нас курсанули, что завтра мы идем в штурм, чтобы забрать дома, стоящие севернее «Ешек». За то время, что мы сидели на этой позиции, мы пристрелялись, посмотрели местность, расставили пулеметы и были готовы утром выдвигаться.

— Поддержите огнем, пацаны, — попросил Тельник перед тем, как мы стартанули.

— Легко, — ответил Магнус, и уже через пару малых по ближней трехэтажке уже летели мины и заряды от АГС.

Следом заработал крупнокалиберный пулемет, прошивая хлипкие кирпичные стены почти насквозь. Наши пацаны стали стрелять со всех близлежащих домов из автоматов и РПГ. Дом, который был целью, словно в вестерне, потонул в грохоте разрывов. Пули, гранаты и мины буквально разрывали его на части и снаружи, и внутри.

Первыми на штурм должны были идти два наших ДРГэшника: Сирота и Нефрил. Сирота был заторможенным и постоянно попадал в нелепые ситуации. Он сильно напоминал мне бравого солдата Швейка: простота, граничившая с глупостью, ставила его жизнь под угрозу. Между позициями он обычно передвигался спокойным шагом, не утруждая себя пригибаться и бегать. Однажды ему уже прилетела пуля в голову и, если бы не каска, которая спасла его, он давно бы уехал домой в пакете. На все наши замечания, он тут же отвечал: «Да, хорошо» и продолжал вести себя так же, как и до этого. Нефрил, в отличие от него, наоборот, был очень тревожным, и при малейшем шорохе тут же вызывал авиацию для поддержки нашего взвода. «Это Нефрил. На нас идет накат! Вызываю авиацию! Вызываю авиацию!» — без тени сомнения и юмора вышел он в эфир, когда первый раз попал на фишку, чем вызвал сложные, трудно переносимые чувства у Гавроша и Гонга. Исполнив свой трюк с авиацией несколько раз, он был отправлен к нам на перевоспитание.

Это была удивительная парочка, которая выполняла роль передового пикета; звезды сложились в созвездия, и судьба соединила своими невидимыми нитями инфантильного Сироту и гипертревожного, поплавленного «солью» Нефрила. Пока наши долбили по трехэтажке, не давая украинцам высунуться, Нефрил первым выскочил из подъезда и, петляя, побежал в ее сторону. Следом, не спеша, как джентльмен, прогуливающийся по набережной Темзы с автоматом вместо трости, из подъезда вышел Сирота, и также не спеша пошел вслед за Нефрилом.

— А что, так можно было? — вслух спросил я самого себя, глядя на это чудо.

— В прошлый раз три трехсотых было, когда мы пытались зайти, а тут… — не меньше моего удивился Мон.

— Ни одного выстрела.

— Реально дуракам везет? — уставился он на меня.

— Мне не повезет, точно, — помотал я головой.

Нефрил первым добежал до торца трехэтажки и стал контролить угол, простреливая из-за него пространство перед подъездами. Сирота, дойдя до Нефрила, взял под контроль второй угол, не давая противнику высунуться.

— Погнали, пацаны! — отдал приказ Тельник, и мы ломанулись двумя группами к дому.

Добежав до торца здания, мы, как планировали, проделали в глухой стене пролом при помощи пластида и заскочили внутрь. В здании сидели обычные вэсэушники, и большого сопротивления не было. После короткой, по меркам войны, перестрелки, они забрали своего трехсотого, оставили нам пару двухсотых и отступили на одноэтажную школу. Мы быстро разбили дом на сектора, и каждый из нас встал на свое место «согласно купленным билетам».

— Как здесь красиво! — стоя во весь рост у окна, нараспев произнес Сирота.

— Нихера тебя жизнь ничему не учит! — покачал я головой. — От окна отойди, придурок.

Пуля вошла в тело Сироты и он, закрутившись волчком, отлетел назад.

— Бля! Я триста… — зашипел он, стараясь заткнуть дыру в ноге, — помогите, пацаны.

— Вот, сука, придурок, — разозлился я, оттаскивая его в сторону от окна.

Не успели мы вызвать эвакуацию, как она тут же выдвинулась с пятиэтажки Балора. Командовал группой Линя. Он был очень сильный и высокий, под два метра ростом. Подбегая к нашей трехэтажке, группа попала под обстрел, и двое его пацанов получили ранения. Линя присел, взял Гессера и Личана на плечи, поднялся и побежал в сторону «Ешек». Я смотрел на его удаляющийся силуэт, а он продолжал бежать по открытке.

— Русский богатырь! — констатировал Пикша.

— Никто же не поверит, если рассказывать буду. Подумают: «Опять Фаберже заливает…»

— Линя — легенда. Ведь сейчас оттащит их, переждет пару малых и с новой группой назад прибежит.

Следом за нами в дом пришла группа Резона и стала готовиться штурмовать одноэтажное здание, похожее на школу.

— Привет, Фаберже! — радостно поприветствовал меня Вилладж, с которым мы участвовали в неудачном штурме первых домов, где погибли две группы. — Как сам?

— Братан! — обрадовался я. — Рад, что жив-здоров. Я нормалек. Недавно после ранения вернулся. А ты что? — задал я ему встречный дежурный вопрос.

— Я же с Парижаном был, пока его не ранило на четырнадцатой позиции. Там еще побыл пять дней, стреляли по высоткам, огнем помогали. А потом нашу группу раскидали. Я к Резону попал.

— Резон — хороший чел! И командир толковый, — кивнул я. — Значит, ты тут осел?

— Да. Уже сдружился с новой группой. То штурм, то фишки, то одно, то другое. Кстати, — встрепенулся он, — Множителя помнишь?

— Конечно.

— Триста он. Я его вытаскивал. Они пошли на штурм через наши позиции, и его затрехсотило, — скороговоркой затараторил Вилладж, — руку осколками раздробило. И с ногой тоже. Весь правый бок, в общем.

— Сильно?

— Да, вытекал… увидел, что это я, и руку мне сжал. Говорит: «Все, братан, пипец. Уйду я из жизни!» Я говорю: «Не торопись, дружище! Еще увидимся!» Он из Люберец. Под Москвой город.

— Ну, даст Бог, выживет! А с Парижем что?

— Не знаю… — лицо его стало грустным и растерянным, — никакой информации нет. Были слухи, что вытек, но это не точно. Там у него дыра с кулак была сзади!

— Слухи — не факты! — отрезал я.

— Столько пацанов уже погибло… Как снежинки, тают каждый день. А еще и половины контракта не прошло, — вздохнул Вилладж.

— Ладно, рад был повидать тебя, дружище! — пожал я ему руку.

50. Аня. 1.0. Самолет и окрестности

Наша семья жила в частном секторе у памятника МИГ-17, который стоял в сквере и назывался «Самолет». Самолет, как это делалось во многих городах СССР, был установлен еще в советское время и символизировал мощь Советского Союза и победу в Великой Отечественной войне. Во многих населенных пунктах стояли такие символы. Где-то это были пушки, где-то — танки Т-34, а где-то — такие же самолеты, как у нас. Памятник стоял на пересечении улиц Чайковского и Корсунского, в начале сквера, густо заросшего деревьями. Напротив нашего дома находился район многоэтажек, который так и называли — «На самолете». Наш дом был на двух хозяев. Когда началась война, жители второй половины дома, от которых нас отделяла кирпичная стена, собрались и уехали подальше в Украину. Мы уезжать не собирались, потому что я не хотела бросать Владика, а родители решили остаться вместе со мной. Мы забрали дедушку из района Забахмутка, где он жил в своем доме, и стали жить все вместе. Папа, мама, я, младший одиннадцатилетний брат, дедушка, кот с собакой и попугай.

Дом был достаточно хлипкий, но во дворе был небольшой подвал, вырытый по типу землянки, который бы вряд ли нас спас от прямого прилета. Это были не те старые подвалы, вырытые во времена, когда не было холодильников и люди закапывались в землю на четыре-пять метров, чтобы и летом в помещении было холодно. У нас подвал больше походил на ямку, сверху накрытую досками, которые были присыпаны землей.

Наш частный сектор относился к совхозу и считался частью города чисто номинально. Именно по улице Чайковского и проходила административная граница Бахмута. Поэтому наши соседи, которые сразу же стали заниматься волонтерской деятельностью, ездили за гуманитаркой не в Бахмут, а в Константиновку. Оттуда они привозили продукты и воду, батареи и разные полезные вещи для всей улицы. Что-то оставляли себе, а остальное раздавали нам.

После первых серьезных прилетов соседи стали разъезжаться, как и жители многоэтажек, где не было нормальных подвалов. От попадания мины такой дом буквально расщеплялся на куски, разлетаясь в разные стороны тоннами мусора.

Вскоре на нашей улице, помимо нас, осталось всего пять семей, которые до последнего не хотели выезжать из города и надеялись пересидеть в своих домах до победного. Когда исчезли и наши соседи, они просто пропали, мы потеряли связь с гуманитарщиками и стали надеяться только на свои силы. К нам, конечно, пару раз приезжали волонтеры из движения «Пролесок», но их больше интересовал мой младший брат, которого они хотели вывезти.

— Па, к нам машина какая-то завернула! — испуганно зашептала я отцу, увидев, что к дому подъехала красивая машина с символикой волонтерской организации.

— Кто это? — удивился отец. — Сидите тут, я сам с ними поговорю, — сказал он и вышел во двор.

Окна были выбиты недавним прилетом, поэтому мы могли, хоть и приглушенно, слышать то, о чем отец говорил с волонтерами.

— Здравствуйте! — поздоровались с отцом мужчина и женщина в волонтерской форме и показали ему документы, подтверждающие их полномочия. — Вы здесь живете?

— Здравствуйте, — кивнул папа, — да, я живу здесь.

— Мы из международного волонтерского фонда «Пролесок». По нашим сведениям, у вас есть несовершеннолетний ребенок, поэтому мы хотели бы предложить вам выехать из прифронтовой полосы в более безопасное место. Конечно, всей семьей! — быстро затараторила женщина. — Сколько вас тут живет человек? Но, я думаю, вы все поместитесь, — уверенно сказала она, напирая на папу.

— Спасибо, но мы никуда не поедем, — спокойно ответил он.

— Почему? — удивилась она. — Это неразумно. Тут же опасно!

— Возможно. Но тут наш дом, мы приняли решение никуда не ехать.

— Ну, подумайте сами… Мы предлагаем вам выехать вглубь страны, где нет войны. А возможно и в Европу! Вы хотели бы, чтобы ваши дети жили в Европе? Учились там?

— Нет. Не хотел бы.

Разговор с волонтерами длился чуть меньше двух часов. Мы, испугавшись, что они заберут брата силой, спрятали его в диван и сели на него, внимательно вслушиваясь в происходящее за окном. Отец твердо стоял на своей позиции, и грустные волонтеры, пообещав вернуться еще, уехали.

Приезжая во двор к семье Владика, мы видели, что люди в подвале держатся вместе и стараются помогать друг другу. Для нас это было немного странно. Мы жили своей обособленной жизнью и ни с кем не кооперировались. Сделали во дворе мангал и готовили на нем. Все заботы по обеспечению легли на плечи мамы и папы, а я оставалась с дедушкой и братом и смотрела за хозяйством, мы читали с братом книги и разговаривали. Пока была связь, переписывалась

— Что там у вас нового? — звучал щелчок пришедшей смс-ки.

— Привет, Владик! Да все по-прежнему. Ходили дрова собирать с папой в сквер к самолету.

— Насобирали?

— Да, там много веток осколками посбивало.

— А так, как настроение?

— Скучаю по тебе!

— Я тоже.

— Людей много у вас там живет?

— Нет. Пару семей осталось. А с пятихаток уже почти все выехали. Один сосед тут хотел оставаться, но у него мама лежачая. Вчера выехали с волонтерами тоже.

— Поняла тебя. Значит, почти все разъехались.

— Не опасно там у вас? Может, к нам в подвал?

— Мама не хочет. Говорит, мы лучше сами. Ты же знаешь.

— Нужно вам искать что-то понадежнее…

— Да.

Мы все время находились в доме. Зашили фанерой окна, потому что стекла все время вылетали от прилетов, и мы поняли, что восстанавливать их бесполезно, да и опасно. Стекло, разлетаясь, могло сильно порезать кого-то из нас всякий раз, когда мы сбивались в кучу в углу дома при обстрелах. Нас спасало только чудо!

Вначале мы не совсем отдавали себе отчет в том, что такое обстрел и прилеты, надеялись, что нас пронесет и в дом просто не попадет. Каждый раз, когда раздавался свист и начинались прилеты, мы просто прятались в углу дома и ждали, когда все закончится. Слушая выход и нарастающий свист летящей мины или снаряда, мы все сжимались в один большой человеческий клубок и вслушивались в звуки. После того, как раздавался разрыв, взрывная волна прокатывалась по округе, неся с собой противно жужжащие осколки. Потом наступало небольшое расслабление, и снова все повторялось бесконечное количество раз. Когда разрывы отдалялись от нашего дома и звучали где-то дальше по улице, мы приходили в себя и поднимались, чтобы жить и бороться дальше.

— Обошлось… — говорила тихо мама.

— Обошлось в этот раз, но нужно искать что-то другое. Наш дом точно нас не спасет, — мотал головой отец с грустным серым лицом.

Каждое утро мы просыпались в надежде, что сегодня не будет близких прилетов, растапливали буржуйку, завтракали и садились обсуждать, что мы будем делать сегодня. Каждый день находились какие-то важные дела, которые отвлекали нас от реальности и помогали выживать.

— Так, сегодня пойдем в совхоз, если обстрела не будет, угля там наберем. Там, я видел, есть куча в одном доме.

— А кто пойдет? — спрашивала я.

— Понятно, кто… Я и мама. Ты на хозяйстве.

— Хорошо.

— Батя, ты за старшего, — уважительно кивал отец деду.

— Присмотрю, — уверенно отвечал дед, хотя всем нам было ясно, что папа делает это из уважения к нему.

Деду было важно чувствовать себя нужным и не быть для нас обузой, поэтому он старался помогать, чем мог: собирал и пилил дрова, шустрил по хозяйству.

Иногда, когда обстрелы усиливались, мама впадала в панику и начинала размышлять вслух: «Может, надо тоже уехать? Лучше бы мы уехали. Чего мы терпим? Лучше бы там были». Но, поразмышляв часик, мы опять приходили к выводу, что лучше ждать.

Мама с папой сначала ездили за водой в другой район на колодец, но постепенно это становилось опаснее и опаснее. Туда ходили и ВСУ, и местные, но, видимо, им поступил приказ выжить нас, они перестали пускать нас туда и забрали цепь и ведро. Несколько раз съездив туда впустую, папа решил больше не рисковать, поездки прекратились.

Через дорогу от нас, где стояли многоэтажки, был магазин «Чайка», куда волонтеры привозили хлеб и раздавали его тем, кто жил неподалеку. ВСУ решили устроить там себе штаб, а волонтеры переехали в дом по нашей стороне улицы, возле которого был большой и вместительный гараж. Мы знали, что сегодня должен быть завоз хлеба, поэтому на утреннем семейном совете решили, что мама пойдет за продуктами и хлебом ближе к обеду. До обеда мы успели с ней вымыть пол и приготовить борщ.

— Ладно, давай, досмотри тут все. Я за хлебом, — засобиралась она.

— Хорошо. Осторожнее там, — скорее автоматически сказала я, понимая, что любой выход из дома чреват опасностью.

Мама ушла, и через десять минут в той стороне начался сильный минометный обстрел. Я хотела бежать туда, но отец сильно схватил меня, затащил в дом и повалил на пол.

— Мама! Мамочка! — стонала я, размазывая по лицу слезы, представляя, как ее убило минами.

— Все будет хорошо! Она умная, она спряталась! — утешал меня отец. — Не пугай брата, Аня… — ласково, как к старшей, обращался он ко мне.

— Мамочка… — выла я, не понимая, как мне остановиться.

Мою душу переполняли страх и одиночество. Я очень боялась, что она не вернется и я больше никогда не увижу ее. Что все мы будем жить, как жили, а ее не станет. В голову постоянно лезли картинки, на которых мама лежит убитая и прошитая осколками, в своей куртке с кровавыми пятнами на ней. Через тридцать минут обстрел стал стихать, папа быстро поднялся, взял меня за плечи и серьезно посмотрел на меня.

— Аня! Послушай! — ласково потряс он меня, чтобы привести в чувство. — Я пойду ее искать, а ты сиди тут! На тебе брат и дед! Нужно быть сильной! Ты меня поняла?

— Поняла… — вытирая слезы рукавом кофты, ответила я.

— Все! Сидите тут! Я скоро вернусь. Тут недалеко.

Отец вышел, а я, отогнув фанерку, которой было забито окно, стала выглядывать на улицу, стараясь рассмотреть, что там происходит. Всякий раз, когда там мелькала какая-то тень, сердце тревожно начинало биться от вспыхивающих молниями мыслей: «Они? Папа один или они вдвоем?» Это было похоже на тягостное ожидание, которое всякий раз накатывало на меня, когда других детей начинали разбирать из детского сада. Точно так же я садилась напротив входной двери и ждала, когда за мной придут.

— Мама! Мамочка! — вырвалось у меня, когда я увидела их, бегущих по улице и тащащих две сумки с продуктами.

— Аня! Не выходи! — издалека закричал мне папа.

Когда заплаканная мама забежала домой, мы крепко обнялись и стали реветь от счастья. От того, что мы живы, можем обнимать друг друга и чувствовать тепло тел, видеть родные лица и радоваться еще одному часу вместе. Пока мы обнимались, сзади беззвучно подошел брат и сильно прижался к нам обеим. Сверху нас накрыл, как крыльями, своими руками отец, к которому прижался дед. Так мы и простояли целую минуту, сжавшись в одно целое — в

Устав переживать при обстрелах маленькую смерть, мы стали интенсивно обследовать покинутые близлежащие дома и искать более надежный подвал или другое укрытие. Мы облазили все дома в округе и, не найдя ничего путного, уже хотели перебираться куда-то дальше, как дед обнаружил во второй половине дома неприметную потайную дверцу. Спустившись вниз, мы попали в заброшенное помещение для дискотек из восьмидесятых, которое было под второй половиной нашего дома.

— Притон, видимо, какой-то был! — усмехнулся отец. — Смотри, и шар стеклянный висит. Как на дискотеке.

— Только шеста для стриптиза не хватает! — улыбнулась мама. — Точно какой-то бордель был подпольный.

— Главное, что стены крепкие и потолок! Подарок нам за все наши беды! — радостно сказал папа. — Затащим сюда диваны, сделаем настил вместо кроватей и стол для еды.

— Бункер не хуже, чем у Сталина! — кивнул дед.

Все было в полном запустении, в пыли и паутине, но мы быстро прибрали помещение и стали оборудовать его под свое убежище. Подвал был действительно очень крепкий и мог, мы надеялись, выдержать даже прямое попадание мины. За несколько дней мы перетащили туда все наши запасы еды и воды, обустроили кровати, стол и переселились туда из нашего хлипкого дома.

К Владу в дом приехали баптисты и привезли с собой интернет. У нас появилась стабильная связь, и, пока его пускали туда, он регулярно писал и звонил мне. Эта связь поддерживала нас всех. Мы с Владиком могли общаться, а родители, видя меня счастливой, тоже наполнялись теплом и приятными чувствами. Наша связь и регулярное общение морально обогревали не только нас двоих, но и всю мою семью.

Утром мы проснулись, как обычно, все вместе. Потому что, живя в одной большой комнате, невозможно было встать тихо. Как только просыпался и поднимался один из нас, тут же просыпался еще кто-то, а за ним и все остальные.

— Доброе утро, Аня, — поприветствовал меня отец.

— Доброе, — вставая с кровати, ответила я и почувствовала запах гари. — А что это горит? Ты чувствуешь?

— Да, действительно сильно пахнет дымом! — забеспокоилась мама.

Мы осторожно вылезли наружу и сразу увидели, что горит наша половина дома. Огонь плясал в комнатах и подбирался к половине, под которой жили мы.

— Быстро тушим! — скомандовал отец и побежал к бочке, где хранилась вода для повседневных нужд.

— Капец! — запричитала мама. — Сейчас и на нас перекинется! Аня, беги, собирай вещи! Если не потушим, нужно хоть что-то спасти! — стала кричать она.

— Да погоди ты! — вмешался отец, чтобы прекратить панику. — Давай потушить попробуем!

Отцу и деду удалось сделать так, чтобы огонь не распространялся дальше, а мы с мамой поливали стены и балки водой, не давая пламени перекинуться на нашу сторону. За час нам удалось отбить атаку огня и не допустить возгорания нашей половины.

Бои приближались, обстрелов становилось все больше и больше. Мы старались как можно чаще выходить на улицу, но делали это крайне осмотрительно. Нам с мамой нужно было набрать немного технической воды, чтобы помыться. Мы постояли под дверью, не услышали ничего подозрительного и осторожно вышли во двор. Пока мама набирала воду в пятилитровую баклажку, я дышала свежим морозным воздухом и вдруг увидела, как в соседнем доме мелькнула тень. Автоматически присев на корточки, я знаками стала показывать маме, чтобы она присела.

— Что? — шепотом спросила она.

— ВСУ! — показала я пальцем в направлении, где заметила военного.

Глаза мамы округлились, она присела с белым от ужаса лицом. «Быстро уходим в подвал», — жестами показала мне она. Мы почти ползком стали пробираться к заветной двери, стараясь не привлекать внимания. Наша собака повела носом и, почувствовав чужих, глухо зарычала. Я, понимая, что она сейчас начнет лаять, одной рукой зажала ей пасть, а второй подхватила и прижала ее к себе.

— Тсссс! Тихо… — как человеку приказала я.

Страх перед солдатами был очень велик. Сердце бешено колотилось в груди, не давая думать. «Если они нас увидят, то обязательно заберут наш подвал! Выгонят нас на улицу, а может, и убьют», — метались в голове мысли. Мама тихонько отворила дверь, мы как три тени просочились внутрь и закрыли ее за собой.

— Что вы? — уставился на нас папа, видя наши белые от страха лица.

— Тссс, — прижала мама палец к губам, — солдаты.

— Русские? — почему-то спросил он.

— Нет.

Следующие сутки мы сидели внутри и боялись показаться наружу. Разговаривали шепотом, прислушивались к каждому шороху. Мы переживали, что они устроят свою позицию прямо над нами, и мы не сможем выйти отсюда незамеченными. Труднее всего было контролировать собаку, которая всегда была гавкучей. Через двое суток у нас совсем закончилась вода. Папа решил выйти наверх на свой страх и риск, чтобы набрать хоть немного воды, которая хранилась у нас в двух бочках и в ванне. Ванна много лет служила нам под сбор дождевой воды и стала очень ценным инструментом. Мама перекрестила папу, и он осторожно приоткрыл дверь. Послушав несколько минут и ничего не услышав, он протиснулся в дверь и закрыл ее за собой. Потянулись тягостные минуты ожидания.

Я никогда не любила ждать, но за эти месяцы ожидание стало основной деятельностью. Оно было всегда. Мы ждали, когда закончится обстрел, потом ждали, когда он начнется вновь. Мы ждали, когда вернутся мама с папой, если они уходили за продуктами или за водой. Я ждала известий от Владика и появления связи. Ждала то одного, то другого. И все мы глобально ждали, когда все закончится и нас выведут в тыл. Ожидание стало образом жизни, впиталось в мою кожу и одежду. Но ничего другого, кроме как ждать, не оставалось. Ждать и надеяться на то, что всему приходит конец. Через десять минут дверь отворилась, в подвал спустился папа с полными баклажками воды. Мама и я инстинктивно бросились к нему и крепко обняли. Мы снова были вместе.

— Гоша хоррроший! — заговорил попугай в клетке.

— Папа хороший! — сказал брат.

51. Изер. 1.13. Вход в частник и промку

От Гонга поступил приказ продвигаться вперед и брать трехэтажки, расположенные перед нами. На тот момент они уже были изрядно разбиты и больше напоминали двухэтажки. Было сформировано несколько групп, которые выдвинулись, чтобы взять ближайшую к нам. Мы остались в группе прикрытия поддерживать их огнем. Первый дом зачистили без каких-либо проблем. Хохлы, недолго сопротивляясь, отступили, и наши группы закрепились в нем. Между первой и второй трехэтажкой была большая открытка, которую интенсивно обстреливали снайпера и минометы противника. В это время моя группа дедушек-силовиков исправно

Вторая трехэтажка находилась дальше на север от второй «Ешки» и стояла к ней слепым торцом, в котором не было ни одного окна. Именно поэтому ее решили штурмовать группой со второй «Ешки». Между «Е-2» и «Е-3» находилось большое футбольное поле, куда раньше хохлы выгоняли танк. Пока минометы и группы прикрытия наваливали по дому, наши штурмовики перебежали через поле и подобрались к дому. Я сидел и наблюдал за происходящим с третьего этажа. Это было похоже на документальные фильмы времен Великой Отечественной войны, которые я в детстве смотрел по телевизору. «Давай! Давай! Быстрее, пацаны!» — мысленно переживал я за них, болея как за футбольную команду, которая рвалась к воротам противника. Украинские военные засели в подвале дома и интенсивно отстреливались. Я видел, как наши пацаны стали возиться с каким-то рюкзаком, потом один из них ловко пробрался к окошку в подвале, закинул туда рюкзак и со всех ног побежал назад. Позади него раздался сильный взрыв, из подвала наружу вырвались гейзеры огня, перемешанные с дымом и осколками бетона. «Пиздец им там всем!» — думал я, восхищенно глядя на работу пацанов. Маленькие зеленые человечки посовещались и выслали вперед двух бойцов, которые, подобравшись к торцу здания, прикрепили к плите заряд и отбежали в разные стороны. Опять раздался взрыв, и в плите дома образовалась брешь. Тут же все бойцы вскочили и побежали к ней.

— Отлично работают, — прокомментировал их действия Власть, сидевший рядом.

— По-спецназовски в здание входят, — поддержал его Рамэно.

Группа через пролом вошла в здание и быстро зачистила его, добив тех хохлов, что были в подвале. Справа от этих двух домов находился частный сектор, в котором воевали группы Евмара. А слева, за дорогой, находилась газовая заправка и соляная база, занятые противником. Нашим группам оставалось еще взять небольшое здание, похожее на школу, одну самую крайнюю высотку, которая торчала над остальными домами, и гаражи. Дальше на севере находился частный сектор, зажатый между 1-ым Советским и Малым Троицким переулками, разбитый параллельно идущими дорогами на три почти равных участка.

По рации я слышал, как на эту одноэтажную школу пошла моя бывшая группа под командованием Резона. «Удачи вам, пацаны!» — думал я и переживал за них. Здесь, на своей позиции, я вдруг понял, что сидеть и ждать, наблюдая, как работают другие, тоже непросто. С одной стороны, я понимал, что мы выполняем важную задачу и прикрываем наступающие группы, но с другой, мне хотелось оказаться там, вместе с ними, где все динамично и понятно. Где можно просто выполнять поставленные задачи и идти вперед, а не быть немым свидетелем того, как штурмуют и попадают под огонь другие.

Группа Резона вошла в школу, зачистила ее и отбила накат хохлов, которые пытались забрать ее обратно. После этого, почти без потерь, наши забрали и последнее здание с гаражами и выровняли фронт по Малому Троицкому переулку. Весь сектор был зачищен. Почти в это же время штурмовики третьего взвода под командованием Констебля стали атаковать газовую заправку, а мы прикрывать их огнем с пятиэтажки.

— Смотри, смотри, Изер! Хохол по дороге бежит в тулупе! — стал показывать мне Рамэно на удирающего украинца. — Что делаем?

— Валим, конечно!

Мы взяли его на мушку и в два ствола стали стрелять по нему. Хохол заметался по дороге и упал.

— Есть? — посмотрел на меня Рамэно.

— Наверное.

Украинский солдат, сваленный нами, вдруг подскочил и побежал, путаясь в своем кожухе, вдоль дороги в сторону трехэтажки, занятой группой Маркьята.

— Маркьят — Изеру? — вышел я по рации. — Там к вам хохол подраненный бежит по дороге. Встречайте.

Мы выпустили по нему еще по очереди, в этот же момент по нему стали стрелять из трехэтажки. Украинца отбросило назад. Широко разбросав руки, он упал и остался лежать у края дороги.

— Готов, — посмотрел на меня Рамэно.

— Что, первый раз? — посмотрел я на него и вспомнил, как расспрашивал Чернухана, убивал ли он уже людей.

— Так, что бы все видеть, — впервые, — кивнул Рамэно. — Может, это не я его?

— Может, и не ты, — кивнул я.

Вечером к нам передислоцировалась группа эвакуации, чтобы быть поближе к передку, а моих дедов забрали дальше, в группу, которой стал командовать Урусовец. Я попрощался с ними, пожелал им удачи и остался на пятиэтажке вместе с Юнайтином. Из всех, с кем мы заходили сюда, остались только мы двое. Гонг по-прежнему руководил всеми, отдавая приказы либо лично группам, либо передавая их через командиров направлений: Евмара, руководившего правым флангом и Тельника, командовавшего левым флангом. Флир руководил артиллерией и тяжеляками. Но в основном мы слушали батю Гонга и напрямую получали от него команды.

Наши пятиэтажки уже считались тыловыми позициями, куда постепенно стали подтягиваться штабы, чтобы быть поближе к передовой. Подвалы в них были хорошие — лучших позиций для групп эвакуации и всех остальных было трудно придумать. Их местоположение и расположение с юга на север уменьшали возможность обстрела, и это давало дополнительное преимущество тем, кто в них находился. После продвижения третьего взвода, они тоже перенесли свой штаб в подвал средней пятиэтажки, где находились и наши подразделения.

Дальше нашему взводу предстояла зачистка частного сектора и промки, где располагалось несколько небольших предприятий. Наши группы уже зачистили часть домов в частнике и продолжали выдавливать противника дальше в сторону дамбы. Мы с Юнайтином все еще сидели в пятиэтажке, держали западную сторону и наблюдали за тем, как трешка, захватив позицию «Остров», делала попытки продвинуться дальше.

— Юнайтин — Тельнику?

— На связи.

— Бери Изера и приходи на мою трехэтажку. Пора вам двигаться дальше. Гонг сказал: «Нечего таким серьезным мужчинам, как шляпам, сидеть в тылу».

— Есть! — обрадовались мы.

Быстро подмотав свои вещи, мы перебежали в дом, где располагался со своей группой Тельник. Дом был раздолбанный, но с хорошим подвалом, где они и закрепились.

— Привет! — поприветствовали нас Тельник и Пикша. — Короче, собирайте группу и выдвигайтесь вот сюда, к маслобойке. Тут линия домов, которые нужно дочистить. Одной группы Урусовца не хватает. Пойдете рядом с ними, — поставил нам задачу Тельник.

— Отлично, — обрадовался Юнайтин, — а то мы уже заскучали.

В группу к нам попал Оптима — спецназовец с боевым опытом, воевавший в Чечне. Он был среднего роста и крепкого телосложения. По натуре он был добрым и надежным, и мы с ним быстро нашли общий язык. Он знал,

— Кароч, стену ломанули, и давай туда заходить! И, вы прикиньте, я пытаюсь зайти, а там фанера какая-то закрывает все, — активно жестикулируя руками, рассказывал он, стараясь максимально передать атмосферу штурма. — Мы ее выбили, я смотрю, а там одежда. Я такой, делаю шаг и оказываюсь в шкафу! Прикиньте?

— В каком шкафу? — не понял боец.

— В обычном. Внутри шифоньера! Понял?

— А! То есть вы с улицы в шкаф зашли?

— И вышли из него в квартиру, как в Нарнию! Помнишь, фильм такой был? — заржал он.

— Бахмут — это Нарния! — кивнул я пацанам.

— И мы на стороне добра! — добавил Юнайтин.

— Без базара, братан!

Как только стемнело, мы выдвинулись к одноэтажной школе, где базировалась моя старая группа под предводительством Резона. Быстро перебежав открытку, мы заскочили в окно, и я попал прямиком в объятия к Лесничему и Сакэ. Пацаны поздоровались, познакомились со всеми и повернулись ко мне с радостными лицами.

— Привет, Изер! — пожал мне руку Сакэ. — Жив?

— Куда я денусь? — улыбнулся я им. — А Резон где?

— Отдыхает.

— Жаль. Ну ладно… Еще увидимся.

— О! И ты здесь! — стали они обнимать Бомедела.

— Точно. Куда я без вас, — стал он обмениваться с ними почти ритуальными фразочками.

Мы не виделись всего пару недель, но, в условиях передка и штурмов, это можно было сравнить с вечностью. Всякий раз, когда мы прощались, мы прощались навсегда, а уж если доводилось встретиться, то это был день рождения.

— Я следил за вами, когда вы эту школу брали, — сказал я им, чтобы они не думали, что я совсем потерял их из виду.

— Да ну?

— Да, вон с того дома, — махнул я в сторону пятерки.

— Да, нормально мы тут порубились, — кивнул головой Лесничий. — Рядом дом брали, там уже сопротивления не было, а тут они сопротивлялись нормально.

— Хохлы, когда мы ее взяли, решили назад ее забрать. Подобрались, но пацаны спалили и по ним из термобара въебали. От них только силуэты остались.

— А Маверик как одного снял красиво! — лицо Сакэ расплылось в улыбке. — Маверик, короче, пулемет свой только выставил, а тут лицо хохла прямо из того окна вылазит. Он ему очередь в голову выпустил.

— Разлетелась, как арбуз, — сжав губы, процедил Лесничий.

Мы посидели с ними еще пять минут, и Юнайтин поднял нас. Он предупредил Урусовца, что мы выдвигаемся, и распределил очередность нашего движения. Лесничий с Сакэ подвели нас к окну, которое выходило на частный сектор, и мы по одному стали выпрыгивать в него. Выскочив наружу, я чуть не наступил на труп украинца. Голова у трупа частично отсутствовала. Вместо нее я увидел кусок мяса с языком и нижней челюстью. Картинка тут же врезалась в память и вызвала чувство ужаса и отвращения. «Мерзость какая! Так и останешься без башки тут валяться», — пронеслось в моей голове. — «Меня-то пацаны точно вынесут!»

Мы побежали вдоль здания школы прямо на север и, перебежав открытку, стали красться мимо гаражей. За ними опять была открытка, которая хорошо просматривалась с птичек и полностью простреливалась. Украинцы долбили по ней без перерыва, как будто имели бесконечный запас мин и снарядов.

— Бежим до вон той сгоревшей фуры, а оттуда прямо, — дал команду Юнайтин и стал по одному запускать нас вперед.

Мы молча выслушали его и с интервалом в пять секунд стали по одному стартовать дальше. Я бежал третьим и видел, как сбоку от нас разорвались два ВОГа. Когда я подбежал ближе к фуре, метрах в пяти от меня прогремел еще один взрыв. Я инстинктивно закрыл глаза, ожидая прилета осколков, но, к моему удивлению, ни осколков, ни шариков от ВОГа не прилетело. Меня просто глушануло и контузило в сотый раз.

— Сюда! Сюда! — махал встречавший нас боец из темного окна двухэтажного коттеджа.

«Вот я и опять в частнике. Как будто и не уходил из него, — думал я, забегая в коттедж. — Опять зачистки, подвалы и лабиринты домов и сараев».

Добежали мы без потерь. Урусовец завел нас в подвал и доложил о нашем прибытии. Я встретился с Властью, которого передали в группу Урусовца, и был рад его видеть.

— Как ты тут? — пожал я ему руку.

— Работаем. Служба есть служба, — сухо ответил он, но я видел, что он рад мне.

— С кашниками теперь?

— Так они же встали на путь исправления. Хорошие ребята. Смелые.

— Кашники и опер! Чудеса! — закатил я глаза.

Сверху начала долбить артиллерия, и, судя по переговорам в рации, наши стали вычислять ее и завязывать контрбатарейную борьбу. Нам ничего не оставалось, как сидеть в подвале, меняться на фишках, отдыхать и готовиться к следующему утру, чтобы пойти штурмовать полоску частника, отделявшую нас от следующей улицы.

— Маркьят — Нофрину?! Вижу четыре тела в тепловизоре. Двигаются в нашу сторону.

— Это не наши. Валите их, — тут же вышел на связь Маркьят.

Группа была совсем рядом, и Урусовец предупредил нашего фишкаря, чтобы он тоже был внимательнее и следил за периметром.

— Нофрин классный пацан. Настоящий боец. Роста небольшого, худощавый, в наколках весь, но если нужно, прямо тигр! Да и Маркьят тоже хороший. Им ставят задачи, и они прут, — стал рассказывать нам про них Урусовец.

Снаружи послышалось несколько очередей, и все смолкло.

— Маркьят — Нофрину?! Хохлы все! Двоих я завалил. Вижу их в тепляк. Лежат, остывают. Остальные разбежались.

— Молодец, братан! Если что, действуй так же.

Мы сидели и слушали их переговоры, и я стал представлять, как бы обрадовался и напугался одновременно на месте Нофрина, если бы на меня вышли четыре солдата противника.

— Героический пацан.

— Да, — кивнул Урусовец, — но у нас и свой супергерой имеется. Вон, Экзон у нас исполнил недавно, — кивнул он на одного из бойцов. — Экзон, расскажи пацанам, как дело было.

— Да что там рассказывать?

— Не ломайся. Народ должен в лицо знать своих героев! — с юмором в голосе, но в то же время серьезно, продолжил Урусовец.

— Ладно… — поудобнее уселся Экзон. — Зачищаем

— Мы в доме остались, а он, какого-то хера, пошел рядом дома смотреть, — пояснил Урусовец.

— Я, короче, в окно заглядываю, а там копошится кто-то. Я им ору: «Вы чего тут? Это наши позиции. Двигайте дальше!» А они мне: «А ты откуда? Нам сказали тут закрепляться». Ну, это они не так говорят, как я сейчас, а с украинским таким акцентом. Хохлы, думаю, но виду не подаю, что я не хохол. Говорю: «Мы тут рядом, по соседству. Давайте, пацаны». И назад отхожу по-тихому.

— Ну да, по-тихому… — засмеялся Урусовец. — Выбежал на нас. Глаза как блюдца! Мы еле поняли, что он рассказывает там.

— А как поняли, пошли и въебали всех, — уставился на нас Экзон.

— Охренеть история. Как у нас почти, когда первую пятерку брали, — вспомнил я, как мы сидели бутербродом с украинцами.

— О! Расскажи? — попросил Экзон. — Нам, кстати, хохлы постоянно надписи в домах оставляли: «Мы вас убьем!», «Конец вам всем!» Петухи, короче.

— Клоуны, — кивнул Урусовец. — Ладно, давай, рассказывай, что там у вас было?

Так за разговорами о разных ситуациях военной и мирной жизни мы провели еще час, и я решил поспать. Пацаны в группе Урусовца были боевые и слаженные. Это сразу чувствовалось по духу, который присутствовал в них, и по тому, как легко и просто они ведут себя. Общаясь с ними, я не чувствовал никаких недоговоренностей или напряжения. Я был уверен, что никто из них не даст заднюю и зайдет в дом с хохлами забрать меня, если получу ранение.

Утром мы решили начать действовать, как только рассветет. Украинская арта работала по расписанию с девяти до десяти, как вычислили пацаны, поэтому мы спешили сделать рывок до этого времени. Ночью нам прислали двух ДРГэшников, которые должны были идти первыми, чтобы отработать свои косяки. На тот момент это была устоявшаяся практика, и они понимали справедливость этой ситуации. Часов в шесть утра мы собрались, обе группы были готовы штурмовать следующую улицу.

Сначала мы обстреляли центральный по улице дом из РПГ и подожгли его. ДРГэшники выбежали вперед, а мы двинулись за ними. Перескочив улицу, мы заняли первый дом, который был пустым, и закрепились в нем.

— Смотри, — показал мне Юнайтин на двух двухсотых украинцев, которых вчера убил Маркьят.

— Здоровые какие, — удивился я, — не меньше двух метров. Откуда их сюда привезли?

— С фабрики по производству хохлов, видимо.

— Как они вообще такие здоровые хотели незаметно зайти? — продолжал удивляться я.

— Рост на этой войне не преимущество, а, наоборот, помеха.

Оба двухсотых были густо присыпаны толстым слоем снега и походили на огромных белых существ. Снег справил по ним тризну и укрыл своим белым саваном.

— Спасибо, что показал мне хохлов. Мог бы наступить на них, — брезгливо сказал я Юнайтину. — Как уж я их не люблю, а ходить по мертвым — это неправильно.

Остальные пацаны из наших групп перескочили дорогу и подтянулись к нам. Мы, как и планировали, разделились на две группы и пошли от центра на восток и запад. Группы Пурпуро, Балора и Маркьята прикрывали нас огнем со своих позиций. Зачистив несколько домов, мы нашли два небольших подвала, где можно было закрепиться. Снег очень сильно мешал поискам и выдавал наше присутствие. На его фоне мы сильно выделялись в своей грязно-зеленой амуниции. Несмотря на это, мы вчетвером — Юнайтин, я, Оптима и Агартал — продолжали обследовать дома и, не натыкаясь на противника, шли дальше. ДРГэшники плелись сзади, чему, наверное, были несказанно рады. Так, дом за домом, мы зачистили всю первую линию на запад и на восток. 1-ый Советский переулок перешел под наш контроль.

Урусовец доложил, что они нашли большой подвал и закрепились в нем. Мы решили разделиться на две группы и занять оба подвала, которые обнаружили раньше. С горем пополам мы с Бомеделом вернулись к подвалу, который нашли первым, попав по дороге под минометный обстрел. Закрепившись в нем, мы расчистили сектора обстрела и доложили об этом. Через час к нам присоединились Оптима и Агартал.

— Закрепляйтесь посерьезнее и следите за маслобойней. Там, по наблюдению с птички, какая-то движуха у хохлов и, вероятно, серьезный опорник, — вышел на нас Тельник.

— Принято, — ответил Юнайтин и следом за ним Урусовец.

Следующий день мы провели за укреплением позиций и наблюдением за маслобойней. Она находилась немного в низине и поэтому рассмотреть точно, что там происходит, мне не удавалось. Судя по тому, что я слышал по рации, там, помимо украинских военных, были и гражданские. Нам приказали быть осторожными и открывать огонь только при прямом контакте.

— У хохлов эта тактика еще с Мариуполя — мирняком прикрываться, — заметил Оптима. — Я тогда следил за новостями.

— Так тут все, кто не уехал, для них ждуны — кивнул я, — предатели.

— Как тут воевать? Поди разберись, а может, это переодетый хохол, а не гражданский? — переживал горячий Агартал.

Утром с востока, со стороны позиции группы Урусовца, бойко заработал пулемет, а вслед за ним началась автоматная стрельба. Дав очередей пять, пулемет замолк, и опять наступила тишина.

— Что там у вас за стрельба? — вышел на Урусовца Юнайтин.

— Да хохлы пришли. То ли им не сказали, что мы здесь, то ли думали, что мы их в белых маскировочных халатах за снежинки примем. Не ясно.

— На вас прямо вышли?

— Да. Толпой. Мы им кричим: «Вы кто?» А они в ответ по-хохляцки: «Свои мы, хлопцы!» Ну, мы им по-свойски и насыпали.

— И что они?

— Пару упали, остальные назад ломанулись.

Снег так и продолжал лежать, укутав землю своей чистотой и закрыв собой все раны, которые нанесли ей люди. Мы сидели в подвалах и ждали, пока подтянется третий взвод, который сначала пытался заскочить в свой частник через открытку и потерял несколько групп. В один из дней на нас вышел Гонг и попросил встретить гостей, они должны были прийти в крайний левый дом на Советском переулке.

— Интересно, что за гости? Как думаете?

— Может, спецы какие-то? Может, еще кто-то важный? — стали гадать мы.

Из любопытства я пошел на позицию Юнайтина, чтобы посмотреть, кто к нам пожалует. Через час на крайнюю западную позицию пришла группа таких же боевых бомжей, как и мы, но только из третьего взвода.

— Привет, мужики! — напряженно поприветствовали они нас. — Мы из трешки, от Констебля с Горбунком.

— Ясно. А что нужно? Чем помочь вам?

— Заходить в частник через вас будем. Через открытку не вышло…

— Хорошо.

— Да как решат.

Мы передали им дом и почувствовали себя защищенными с левого фланга. Нас попросили прикрыть их первый штурм, что мы и собирались сделать.

— Слышишь? Машина какая-то? — навострил ухо Юнайтин.

Мы выглянули в бойницу и увидели «Ниву», которая заехала на соседнюю улицу.

— Хохлы совсем с ума сошли? Стреляй! — крикнул он и сам стал пускать очередь за очередью по машине.

«Нива», как будто опомнившись, врубила заднюю и, прокручивая колесами, понеслась в обратном направлении и резко свернула за поворот.

— Повезло им.

— А нам нет, — покачал я головой.

Перед штурмом тройка устроила мощнейший огненный вал по частнику. В дома через дорогу летели мины, ВОГи, но больше всего — РПГ. Мне казалось, что у каждого из них в кармане был портативный гранатомет. Третий взвод резко перескочил через дорогу и захватил несколько домов на той стороне. Над перекрестком повисла украинская птичка, и по ним стали сильно накладывать из минометов. Птицу убили РЭБом, и она рухнула в частник. Бой продолжался целый день, трешке наконец-то удалось закрепиться в частном секторе и продвинуться по улице на запад.

— С соседями нужно дружить, — философски заметил Юнайтин, когда мы пили с ним кофе.

— Однозначно! Как говорил Вольфович. Вот мы же дружим с Россией, и это правильно, — подтвердил я.

— Вы, белорусы, конечно, молодцы. И президент у вас толковый, — не спеша глотая горячий кофе, продолжал рассуждать Юнайтин. — И украинцы, пока с ума не сошли, тоже дружили. Жили же нормально.

— Может, еще все поменяется. Найдется у них свой бацька и построит их, — предположил я.

— Да. Сейчас мы в Бахмуте перебьем всех молодых нациков, а с теми, кто постарше, договоримся как-нибудь.

— Отличный план. А бандеровцев пусть себе Польша забирает и сама с ними возится.

— Вариант, — кивнул Юнайтин.

Вечером нам поступил приказ готовиться двигаться дальше и забирать маслобойный цех, который мы окружили с двух сторон, захватив дома с юга и запада от него.

52. Сапалер. 1.11. Посиделки с деликатесами

«Он сказал в ответ: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя».

(Лк. 10:27)

Вечером, как только стемнело, ко мне пришел мой приятель Констебль и принес какие-то понтовые трофейные пайки. Чего там только не было: и колбаса чешская, и сыры заморские, доселе мне неизвестные, и даже сигареты в красивых пачках. Хотя мы и сами не страдали, с поставками от Обиды у нас все было в порядке, но мне просто было приятно.

— Деликатесы? Вот помню, стояли мы в лагере перед приездом сюда.

— Где окопы копали?

— Да мы и там, и там копали. Но тут еще и настрелялись со всего, с чего можно: РПГ-СПГ, подствол-автомат. Гранат набросались… Почувствовали, что такое оружие, его мощь. И нас перебрасывают в такой небольшой поселок, — с удовольствием вспомнил я вторую дислокацию.

— Освобожденный?

— Ну да, — кивнул я, — один из населенных пунктов, который наши освободили. Был он на берегу реки, и та же задача стояла — копать. Вдоль реки копали окопы. Километр, как минимум. На тот момент мы копали очень усердно. Во-первых, там песок. И как-то мы старались. Не знаю почему, но мы старались. Окопы получились очень добротные. Нас прям хвалили за них.

— Эх, знал бы, пригласил тебя к себе, чтобы ты учил их, как правильно окапываться. А теперь уже смысла нет. Скоро и мы в город зайдем с вашей помощью, — то ли в шутку, то ли серьезно сказал Костя. — Так… и что там?

— Были там местные жители, в общей сложности человек, наверное, двадцать пять местных жителей. Дети, взрослые и совсем старые.

— Как вы с ними на контакт вышли?

— Там до нас уже ВВшники стояли. Они заходят, как только армия проходит дальше, и смотрят за порядком, чтобы не было мародерки, чтобы не было диверсантов и тому подобное. То есть местные привыкли уже, что тут россияне.

— Мне все время казалось, что они шпионят за нами.

— Мы, конечно, скрытно заехали. В ЧВК все скрытно всегда. Приехали ночью, все ночью, особо не высовываемся; фишка, конечно, стоит. Но от местных жителей что утаишь? Они там каждую синичку знают! — в моей голове ярко всплыла картина этого поселка, природы вокруг, домов и людей, которые жили в своей параллельной реальности, где не было войны. — Но природа, кстати! Лисицы бегают. Вообще, край непуганых зверей. Мне так там понравилось! Там такой климат, такая природа! Фазаны как куры бегают!

— И как они вас встретили? Было видно, что ждали, или были с кислыми лицами?

— Да нормально, вроде. Как-то патрулируем местность вокруг, смотрим, бабушка с дедушкой, старенькие очень, наверное, им за восемьдесят. У них сильно разбомбило дом. А прохладно уже на дворе — где-то к ноябрю дело шло. Двадцать первого нас забрали, на Богородицу, — вспомнил я. — Бабушка позвонила соседям, которые уехали, и попросилась к ним в дом. У соседей всего пару дырок было в крыше, а у этих совсем дом развалило. Бабушка нас увидела и говорит: «У меня такая ситуация, надо переехать в этот дом, не могли бы вы мне помочь? Крыша течет». А там все посечено: где-то мелкие дырки, где-то большие, нет не посеченных домов. Есть совсем разрушенные, а есть более-менее. Нашлось как раз железо, залез я, заделал. Потом перевезли их.

— Здорово! Мы должны показывать, что мы не враги. Что мы такие же русские люди, как и они, — подхватил Констебль. — Мы же родные и своих не бросаем.

— У них, в этом доме, винограда было просто море. Но мы не брали. Дело в том, что вообще запрещено использование чего-либо местного, это могут приравнять к мародерке. А бабушка говорит: «А чего вы виноград не берете?» Мы спрашиваем: «А что, можно?» Я посмотрел на виноград и говорю: «Есть тара у вас какая-нибудь?» Она отвечает: «Есть тазики большие». И вот мы с огромными двумя тазами винограда пришли в расположение. Обожрались!

— Это же понос голимый!

— Да вообще пофигу! Потому что он такой вкусный был! Он и красный, и белый — дичка, не дичка. Был без косточек, был с косточками. Это такая вкуснятина после баланды и пайков.

— Давно я не ел винограда хорошего, — с завистью глотая слюни, выдохнул Констебль.

— Дальше — больше! — стал хвастаться я. — Пришли местные, говорят: «Там пасека. Хозяев нет, уехали в Украину. Угощайтесь!» Я знал, что медовуха существует, но, чтобы

— Какой подгон вам от Боженьки, — улыбнулся Костя, — любит тебя.

— Ну мы не только ели там. Копали, работали, на фишке стояли. Приехал опять тот же дядечка и сказал: «Молодцы! Сразу видно!» А если похвалили, значит, к тебе есть доверие. И вот, как-то это все так было хорошо, гармонично. У нас там был как курорт, на самом деле.

— Рассказывай еще… — откинувшись назад и вытянув ноги в теплых турецких ботинках, попросил Костя. — Так ты душевно все это рассказываешь, как будто я сам там.

— Еще очень хороший момент был. Мы когда копали днем, наши СУшки пролетали. Дело в том, что единственная страна в мире, кто летает двойками — Россия. Если летит двойка — это только наши. Летят, эти свои тепловые ловушки отстреливают, — я стал показывать руками, как они летели, чтобы Констебль представил вместе со мной этот радостный момент. — Чтобы понимать… знаешь высоковольтные вышки? Вот они прям почти их цепляют, когда летят. И вот раз, мы их увидели, машем, а они в знак приветствия ловушки выстреливают! Типа «привет», и крыльями нам машут, покачиваясь из стороны в сторону. Это приятно. Это братское приветствие такое. Они постоянно летали и приветствовали нас.

— Рай у вас какой-то. Никаких трагедий.

— Да какие трагедии? — я опять вспомнил своего старого друга. — Кроме одной…

— А что там случилось?

— Когда еще на полигоне были, нельзя было собираться больше трех человек. Просто нельзя. Но зеки же любят поболтать, покурить, собраться, почесать там. Инструктора — красавцы, вообще не базарили. Только мы собрались, шашечку бросили. Все запомнили сразу. Больше трех не собираться.

— Дисциплина!

— Единственный минус этой ситуации — нам посередине кинули, мы все упали сразу, но, к сожалению, эта шашка прям под ухо Сереге «Зибелю» упала. У него и так были проблемы со слухом, а тогда он прямо сильно оглох. И уже здесь это стоило ему жизни.

— Сочувствую, Иван. Я тоже сильно переживаю всегда, когда кто-то из моей первой группы погибает… Это, конечно, с твоим горем не сравнить, но… Тяжело.

— Да… — кивнул я и, завершая эту тему, чтобы опять не переживать горечь потери и вину, которую я чувствовал за его гибель, спросил:

— А трофеи-то откуда?

— Так мы же «Остров» взяли! — оживился Костя. — Тщательно спланированная операция.

— Да, я же все видел. И даже заснял вашу операцию, как эти ваши снежинки хохлов пленных вели. Круто вы отработали!

— Ну да! Когда снежок пошел, у меня прямо внутреннее чутье было, что будет большой снег! Я сразу и собрал все эти маскхалаты со всех групп и переодел пацанов.

— У тебя чуйка прямо как у зеков стала, — улыбнулся я Констеблю, — пообщаешься с нами и не тому научишься.

— Я, конечно, радовался как ребенок, когда они с краю блиндаж взяли и первых пленных забрали.

— Там один в тулупе убежал, но его наши дальше отработали.

— Да, говорили мне.

— Смотри, что у меня есть… — подмигнул я Констеблю и достал телефон.

Я стал показывать съемки, которые сделал, когда его пацаны выводили пленных, и увидел искреннюю радость и гордость в его глазах за проведенную операцию.

— Класс! Если вывезти можно будет видео, не удаляй его, — взглянул он на меня с надеждой.

— Я же кашник. Мне вывозить отсюда, кроме своего тела, ничего нельзя. Ты там со своими поговори, может, командир ваш у Гонга спросит, я вам перекину… Вы, конечно, пацаны, красавцы! — с чувством восхищения и уважения сказал я Констеблю. — Респект и уважуха.

— Спасибо! — кивнул он. — Я тут звонить ездил недавно, там, в Клиновом, в столовую захожу, а Гонг меня узнал и давай к столу звать, вместе покушать. Для меня это, конечно, очень все почетно было. Такое, знаешь, приятное чувство, что меня Гонг за равного принимает. Повар там нарезку поставил и энергетики. Все подходили, поздравляли.

— Да, уважение Гавроша и Гонга дорогого стоит. Батя, он вообще! Что тут скажешь… Батя.

— Да… — замялся он немного. — У вашего командира и у нашего… Стиль руководства кардинально противоположный. Я вот часто думаю: ну, что стоит нашему взять и похвалить нас? Вместо этих постоянных пиздюлей, которые мы выхватываем.

— Гонг нас постоянно поддерживает. Он — человек, в первую очередь, а не солдат. А у вас наоборот.

— Да, ты прав. У нас все руководство — солдаты, вояки. И отсюда теряется человечность и отношение соответствующее. Люди, травмированные армией и дисциплиной. Эмоции вытравлены нахер. А иногда от командира, как от отца, хочется услышать поддержку: «Я вами горжусь! Вы молодцы! Давайте! Я в вас верю! Вы справитесь!» Что-то такое… А не: «Нахуй, захуй! Что ты мне мозги ебешь?»

— Сочувствую… — кивнул я.

— У вас вообще, как в фильме «Тарас Бульба», — возбужденно заговорил Констебль, — такая вольница. Все налегке, по-братски. И командиры такие, и атмосфера у вас такая же. Я когда с вами стал взаимодействовать, очень грустил, что у нас не так.

— Так в этом и есть настоящий командир, я думаю. «Слуга — царю! Отец — солдатам!» Как все великие наши военачальники.

Мы с удовольствием попили с Костей чаю, закусили трофеями и, обнявшись на прощание, разошлись. После общения с ним у меня всегда оставалось на душе приятное послевкусие тепла и радости, как будто Господь касался меня через другое свое создание и одаривал Своим теплом и радостью.

53. Лэд. 1.4. Чуйка

Я стоял дома в своей комнате и смотрел во двор, где с пацанами бегал сын. Нога сильно болела, я усилием воли заставил себя оторваться от окна и посмотреть на нее. По ноге текла кровь и скапливалась вокруг ступни. Я поднял глаза и увидел мать, которая держала в руках портрет Юрия Гагарина и причитала: «Опять ты, Валерка, набедокурил. Опять тебя затрехсотило… Давай, заканчивай ты уже. Живи как все!» Я еще раз посмотрел на ногу, увидел свое отражение в луже красной крови и улыбнулся самому себе.

— Лэд! Валера, проснись! — толкал меня мой приятель Афган.

— Завтра меня ранит, — открыв глаза и глядя на него, сказал я.

— Почему так решил? — удивился он.

— Точно тебе говорю, ранит… Сон видел.

— Да ладно! Ты уже пять месяцев в штурмах и хоть бы хер, как заговоренный! — подключился

— Не, если моя матушка во сне сказала, это верная примета. Матушка никогда не врет. Батя еще туда-сюда, а матушка — это точняк!

— Тебя Евмар вызывает по рации, — заглянул в комнату один из пополнях, которого недавно добавили к нам в группу.

Я взял у него рацию и услышал хорошо знакомый голос.

— Лэд, собери себе группу, человек восемь, и двигайте в частник на востоке. Закрепитесь там, а дальше будет видно…

— Хорошо, — протирая глаза, ответил я, — двигаться так двигаться…

Я набрал группу из пополнях, рассказал им план, проверил, как они собрались. Понимая, что бойцы в основном новенькие, необстрелянные вэшники, еще раз разъяснил, как мы будем двигаться. По частнику за дорогой мы добежали до крайних домов на востоке и закрепились в подвале одного из домов. Впереди, на ремонтной базе, шел бой, и до нас доносились звуки взрывов минометного обстрела.

— Завтра в штурм пойдем, пацаны, — сказал я, — так что лучше еще раз все подготовьте.

— Откуда ты, дядя Лэд, знаешь? — спросил меня пацан, у которого лицо еще не успело зарасти бородой.

— А для чего меня над вами зелеными и необстрелянными поставили? Ясно, что не просто так…

— Ясно. Фронтовые приметы? — улыбнулся здоровый, уверенный в себе детина.

— Опыт. Военный опыт. Никогда бы не подумал, что, как деды, с нациками воевать буду. И с кем? С украинцами.

— Наконец-то в дело, — потирая руки, сказал детина.

— Угу… — кивнул я и решил не пугать их лишний раз подробностями того, что тут случается с самоуверенными бойцами.

Как я и предполагал, в девять утра нам поступил приказ выдвигаться на ремонтную базу, которая была уже под нами, и идти штурмовать лесопилку, находившуюся западнее рембазы. Мы быстро собрались и выдвинулись, но штурма не получилось. Не успели мы продвинуться к территории рембазы, как начался минометный обстрел. Я загнал группу в ангар с разбитыми машинами и стал искать, где можно было укрыться. Единственным таким местом оказалась смотровая яма под полуразобранным «КАМАЗом», куда мы и стали нырять. Сзади знатно ухнуло, взрывной волной меня толкнуло вперед. Я почувствовал резкий удар по руке, которая моментально отсохла и повисла плетью.

— Ну вот… Говорил я вам, — сквозь боль от удара улыбнулся я, — отвоевался. Триста.

Пацаны стали осматривать мою руку, и стало ясно, что мне в плечо прилетели два осколка. Кровь горячей струей текла вниз, и пацаны помогли перетянуть руку жгутом.

— Евмар — Лэду? — вышел я на связь. — Я триста.

— Плохо! — быстро отреагировал он. — Идти можешь?

— Да.

— Передавай командование и эвакуируйся.

Я отдал рацию и вспомнил лицо матери из сна… «Странно, что в руку, — подумал я. — И при чем тут Юрий Гагарин? Долетался, типа?»

Без происшествий я вернулся назад на наши позиции, откуда отправился в тыл. На пятиэтажке меня подобрал пикап, который эвакуировал нашего ПТУРиста Мегрела. Всякий раз, когда машина подскакивала на кочках, которых тут было воз и маленькая тележка, он морщился от боли.

— Тебя куда затрехсотило? — глядя в бледное лицо Мегрела, спросил я, чтобы отвлечь его.

— В шею и куда-то сверху внутрь осколки вошли… — скривился он в очередной раз.

— Как это?

— Да вроде были уже, считай, в тылу на «Е-1». С горы уже не вариант стрелять было. Далеко очень, вот и перебрались сюда. Тут как раз Гонг приехал с Флиром. Сидим. Еще Дима Цымля с нами был, — прикрыв глаза, стал рассказывать он. — Мы как раз только выставили ПТУР на пятом этаже с краю.

— Гонг приехал… Что-то серьезное, значит, намечали…

— Да, сидели, разрабатывали план… Там за день до этого два танка на дамбу выехали и трешку разобрали в упор. И ни мы, ни РПГэшники не чухнули… — с досадой в голосе зашипел Мегрел. — И Хозяин приказал: «Всем на передок! Охотиться за ними!» Требовал крови.

— Даже не слышал про это! — удивился я.

— И, короче, мы сидим, Гонг говорит: «Пойду с Магнусом на «Мавике» полетаю, разведаю, че тут происходит». И мы поднимаемся выше… Там еще Пугас, десантник, был. Хохлы, видимо, заметили большое скопление, и прилетела их птица со сбросом, и у меня прямо перед лицом ВОГ взрывается.

— Нихера себе! Хорошо, что живой!

— Ага. Я понимаю — что-то не то. Вниз сбегаю по лестнице и чувствую, что у меня шея вся пробита у ключицы. Говорю: «Пацаны, гляньте». Пугас посмотрел на меня, говорит: «Да вроде нет ничего серьезного. У тебя только в лице пара осколков». Я броник скинул, они смотрят, а у меня прямо между шеей и ключицей несколько дырок.

— Сверху бронежилета, значит, залетели вниз?

— Да… Легкое пробито, уверен, потому что, слышишь, я подхрипываю?

— Есть немного.

— Гонг сразу вызвал машину, и пацаны молодцы, прямо сразу машину туда подогнали, и вот…

— Ну, нас быстро в Зайцево довезут. Все хорошо будет, — кивнул я ему. — Ты, давай, не разговаривай много, раз такое дело, — пожалел я, что стал расспрашивать его.

— Нормально, нормально… — сжимая зубы, ответил Мегрел.

В Зайцево его быстро отнесли к медикам и, насколько я понял, подтвердилось, что легкие пробиты. Ему стали в срочном порядке оказывать необходимую помощь, чтобы они не схлопнулись, а меня после осмотра сразу же отправили дальше.

54. Цахил. 1.6. Февраль

Настала наша с Лэнсом очередь ехать мыться в бане и звонить домой. Мы выдвинулись по темноте до Зайцево и, чтобы скоротать время, разговаривали о всякой всячине, которая касалась прошлой жизни и дел насущных.

— Вот у нас какая общая задача? — спросил я Лэнса.

— Чтобы наш товарищ выжил, естественно.

— Именно поэтому в группе эвакуации всегда есть тот, кто может оказать минимальную помощь, — вслух продолжал рассуждать я, топая по грязи. — К тому же, в каждой штурмовой группе должен быть медик.

— Это понятно. Я пока тут бегал, много чему научился. И первую помощь оказывать, и кости вправлять, и кровь останавливать.

— Ваша задача-максимум — человека живым дотащить до меня. А моя задача — его стабилизировать и провести все необходимые мероприятия, чтоб он спокойно мог доехать до следующей точки, где его снова осмотрят и проведут дополнительные действия перед отправкой в госпиталь, если это необходимо.

— Ну, и карточку заполнить, про характер ранения и медикаменты, которые он получил.

— Это да, — кивнул я, — а в особых случаях, при большой кровопотере, я делаю все необходимое на месте — гемостатики, капельницы, обезболивающие — и вместе с трехсотым еду до следующей точки, чтобы передать его с рук на руки.

— Помнишь, как в Иванграде было? Хер кто что умел толком.

— Ну, мы сделали выводы и

— Да, нам курсы устраивали на ангарах, — подтвердил Лэнс, — ты же некоторые и проводил. И Докток.

— Сразу смертность понизилась. Некоторых в Зайцево привозят, а там и делать уже нечего. Все мы сделали.

— Медикаментов иногда не хватает, но спасибо хохлам — снабжают нас регулярно, — зло усмехнулся Лэнс.

— У нас уже и на ангарах, и в пятиэтажке, и в школе — целые склады. С этим выровнялось, — с удовольствием вспомнил я ровные ряды полок, забитых трофейной медициной.

— Да, и транспорт появился! Раньше тянешь трехсотого на руках и гадаешь, доживет он или нет, а сейчас заказал «Такси Бахмут» и в путь! Нужно было и нам дождаться, когда Фремия повезет кого-то, — с досадой вспомнил Лэнс, вытаскивая ногу из грязи с налипшим на нее килограммом глины.

— Может, подберет нас кто-то.

Пока мы шли, мимо два раза проезжали наши машины, но они до отказа были набиты трехсотыми, так что разместиться мы в них не смогли. Дотопав козьими тропами до Зайцево, мы дождались попутного транспорта и поехали в Клиновое, где располагался тыловой ПВД.

В бане, быстро сняв с себя грязные вещи, мы с удовольствием подставили свои тела, волосы и давно не бритые лица под струи горячей воды. С первыми ее прикосновениями к телу я почувствовал блаженство и неописуемый кайф. На войне я быстро научился ценить блага цивилизации, которые не замечал на гражданке: горячую пищу, возможность поспать без одежды, душ и банальный благоустроенный толчок, на который можно присесть. Тщательно вымывшись несколько раз, я вышел и переоделся в чистую одежду, которую нам принесли банщики.

— Просто райское место! — потянулся всем телом Лэнс. — Сейчас бы поесть и в белую кровать.

— Да… — мечтательно почесал я свою бороду, которая отросла за три месяца.

— Стричься-бриться будете? — спросил нас боец в белом переднике.

— Я не буду. Стричься — примета плохая, — тут же ответил Лэнс.

— А я буду, — кивнул я цирюльнику.

— Не веришь в приметы?

— Неа. Я верю в удачу.

Лэнс ушел, а мне сбрили бороду и коротко подстригли. По мере того, как растительность исчезала с моего лица, на меня из зеркала стал смотреть незнакомый мне малолетка с оттопыренными ушами и лицом выпускника школы. Я поблагодарил парикмахера и пошел в школу. Внутри стояли пацаны, с которыми разговаривал Лэнс. Он безразлично скользнул по мне взглядом и продолжил разговаривать с незнакомыми мне бойцами. «Видимо, старые знакомые», — подумал я и вошел в некое подобие столовой, которое тут называли рестораном. Выбрал себе первое, второе и компот и неторопливо, растягивая удовольствие, поел, ощущая себя посетителем самого главного вип-заведения в округе. Потом отнес поднос на мойку и вышел в коридор. Лэнс по-прежнему стоял с пацанами и курил. Я подошел и встал рядом с ними, прислушиваясь к разговору. Лэнс и остальные пацаны покосились на меня, разговор стих.

— Что тут еще есть? И где позвонить можно? — спросил я.

— Цахил? Ты, что ли? — открыл рот Лэнс и заржал в голос. — Нахера ты это сделал?

— Что именно?

— Бороду сбрил! — рассматривал он мое лицо, продолжая ржать. — А я стою, смотрю, что за пиздюк тут шляется! Ну, вообще, — закрутил он головой, — ты пока не заговорил, я не понял, что это ты.

— Мы же разведчики, — улыбнулся я, — маскировка.

Лэнс познакомил меня с пацанами, среди которых был Сезава, главный по поставкам третьего взвода, и пара его помощников. Пацаны оказались компанейскими кашниками, которые разговаривали непосредственно на фене, густо перемешивая ее военным сленгом. Я слушал их и размышлял о том, что, как и после Великой Отечественной войны, когда отвоевавшие кашники частично вернутся в зоны, там что-то поменяется.

Через час мы пошли звонить, но, как я ни пытался, мне так и не удалось дозвониться до родных. Было грустно, но про себя я решил, что, может, оно и к лучшему…

На следующий день, набив на складе два рюкзака медициной, мы на мотолыге поехали назад в Зайцево и приехали туда еще грязнее, чем были, когда ехали в баню. Поездка на мотолыге облепила нас с ног до головы слоем грязи и чернозема.

Еще во время штурма «Ешек» Докток стал собираться домой. Я тепло попрощался с ним, поблагодарил его за науку. Пожимая ему руку, я вспомнил нашу первую встречу в Иванграде и свою реакцию на него. Докток не особо изменился по характеру за это время, хотя многих война меняла в лучшую или худшую сторону. Он так и остался верен своим принципам и порой вел себя высокомерно, но я давно перестал обращать на это внимание, тем более, воспринимать это как личное оскорбление. Докток был таким, и я принимал его со всеми его потрохами.

— Ты, конечно, подрос профессионально, Цахил… благодаря мне, но не забывай о… — дальше последовал целый список наставлений, часть из которых была действительно полезной.

— Спасибо еще раз, — коротко ответил я.

Как только он уехал, я переместил наш походный госпиталь в школу, чтобы пацанам было удобнее таскать трехсотых, и оборудовал там медпункт. Мне дали в помощь двух кашников, вернувшихся в РВ после ранений. Один частично лишился зрения в одном из штурмов, а второй был тяжело ранен в боях за двухэтажки возле школы и после этого сильно боялся погибнуть. «ПТСР», — коротко поставил я ему диагноз. Это было неудивительно. В последнем своем бою он бежал в группе девятым, а прибежал первым. Остальные восемь бойцов выбыли из строя прямо на его глазах. Психика не смогла до конца справиться с травмой, при звуках обстрела он начинал часто моргать и впадал в оцепенение. При этом он был очень ответственным человеком: если я его просил о чем-то, то был на сто процентов уверен, что он выполнит поручение.

Проснулся я от холода, который пробрался под одежду и обхватил меня жесткими костлявыми пальцами. Вставать было тяжело и муторно. Обычно я грелся портативными ручными обогревателями в пакетах.

— Вставай, Цахил, — заглянул ко мне Обида, — нужно на «Ешки» перебираться. Тут больше сидеть смысла нет, а там подвал есть неплохой, я проверил.

— Хорошо, — кивнул я и поежился.

Вскрыв пакет, я стал тереть его в ладонях, но особо не согрелся. После я положил по такому же пакету себе в ботинки и снова не почувствовал никакого эффекта. Я вскрыл еще один пакет и протянул его своему новому подопечному.

— Холодный?

— Нет. Горячий.

— Хммм… Странно.

Я стал подозревать неладное и, спустившись к себе в подвал, измерил температуру. «Сорок и четыре градуса. Вот оно что, — отстраненно подумал я. — Нужно

Я вышел из своей каморки и увидел Родного, которого давно уже не встречал.

— Здорово, Цахил! — во весь рот улыбнулся он своим круглым лицом.

— Привет… — кивнул я.

— А я — все! Прикинь? Все! Домой! — радостно затараторил он.

— Поздравляю.

— Спасибо! — его глаза, как и он весь, светились небесным светом, настолько он был рад своей оттяжке. — Я, прикинь, с утра на фишке… У меня же сегодня день рождения еще! Тридцать три года!

— Поздравляю…

— А тут с моего призыва идет парняга один и говорит: «Родной, а ты чего? Приказ не слышал? Нас оттягивают! Иди, вещи собирай!» Я, если честно, подумал, он прикалывается. А тут точно! Оттяжка! Дожил, значит, — обнял он меня от радости. — Я еще Гонга встретил… Говорю: «Командир, у меня сегодня двойная днюха! И день рождения, и оттяжка. Спасибо тебе! — говорю, — за все! И Гаврошу передай от меня огромное спасибо, и всем пацанам, кто нас учил!» — все не мог успокоиться Родной. — А он мне такой: «Вот тебе и подарок на день рождения!»

— А ты где был то эти месяцы?

— Да где я только не был. Помнишь, ты же меня перетягивал, когда меня затрехсотило?

— Возможно… Тут вас столько проплывает, что всех не упомнишь.

— Ну, не суть. Я, значит, на госпитале был… Там тоже пацанов с седьмого ШО встретил, но они не из РВ. Один, прикинь, контуженный был, заикался все время, а когда матерился, все чисто говорил.

— Видимо, там мозг ему не стряхнуло, где маты хранятся.

— Ну да, — кивнул Родной. — После госпиталя меня к Обиде отправили. Он тогда меня так по-братски встретил. Чай, кофе… Мы же с ним с самого начала знакомы! Я же стал командиром группы эвакуации у него.

— Ну, это я помню. Мы с тобой тогда последний раз и виделись. После тебя дальше куда-то перевели.

— Сначала к Ван Дамму, а после к Флиру на торговый центр. Потом на ДК, к зеленым. А оттуда уже в частник и на «Ешки».

— Ладно… Я за тебя рад, — решил я подвязывать беседу, чувствуя, как силы совсем покидают меня. — Давай, Родной! Правда, рад за тебя.

— Эх, братан! — подмигнул он мне. — Я, честно говоря, уже решил, что сюда не вернусь. Не мое это, но было классно.

Родной взвалил на плечо свою не сильно большую РДэшку, развернулся и пошел к выходу. Я дождался, пока он скроется за дверью, и поплелся обратно к себе, уже забыв о том, зачем я вышел.

55. Миор. 1.9. Викас

К нам в помощь прислали ростовского мужичка с позывным Викас, который сразу стал собирать по домам как разный полезный инструмент, так и бесполезный хлам. Соотношение полезного к бесполезному было примерно один к трем. Больше всего Викас любил фонарики. Их у него было великое множество. Часть из них не работали, и Викас постоянно фонарики эти раскручивал и пытался реанимировать. В эти моменты он был похож на великовозрастного пацана, которого поместили в сухое, жилистое, бородатое тело тридцатипятилетнего мужика и отправили на войну. Хотя и войну он воспринимал по-детски наивно, как поездку в пионерлагерь.

— Викас, может, у тебя было голодное детство какое-то? — рассматривая его огромный баул, в который он как бурундук складывал свои запчастюльки, гвоздики, проволочки и немыслимое количество другого шмурдяка, с жалостью в голосе спросил я. — Нахер ты это все собираешь?

— Это все может пригодиться, — сухо, не глядя на меня, ответил он, — тут только нужное. Бесполезное я не беру.

— Я тебя честно предупреждаю, братан, будем переезжать, пойдешь последним, — сурово сказал Сплеш. — Если ты в какой-нибудь дырке застрянешь со своими баулами, мы тормозить и ждать, пока нас пристрелят, не будем. Запомни это!

— Запомнил.

— И, несмотря на свои сумки, нести будешь короба и пулемет, как все!

— Хорошо, — насупившись и спрятав лицо в свою бороденку, ответил Викас.

Украдкой наблюдая за тем, как он копается в своих больших барыжьих полосатых баулах, вытаскивая оттуда на свет Божий непонятные железяки, я размышлял: «Что это? Патологическая жадность или какое-то другое психическое расстройство?»

Мы, конечно, подсмеивались над ним, но, пока это нас не касалось лично и не представляло никакой угрозы, мы попускали ему и понимали, что отучить его собирать шлак не представлялось возможным. Он не мог пройти мимо валявшейся на земле железяки, которая показалась ему полезной и могла пригодиться, пусть не сейчас, а через год или десять лет. В этом были и свои плюсы. Если кому-то из нас что-то было нужно, Викас, порывшись в своих вещах, как из скатерти-самобранки извлекал необходимый предмет на свет и торжественно вручал его просившему.

— Когда вернешь? — тут же уточнял он.

— Вечером.

— Только не забудь!

И если кто-то забывал отдать Викасу позаимствованную вещь, жизнь этого человека превращалась в кошмар. Не было дня, чтобы он не напоминал об этом и не настаивал на возврате того, чем он поделился.

— Викас, тебе бы в коллекторы пойти, цены бы тебе не было! — подкалывал я его. — Мертвого затрахаешь.

— Все должно быть по правилам. Если взял, верни. Пообещал сегодня — сделай, как обещал.

— Вот смотрю я на тебя, Викас, и понял, кого ты мне напоминаешь! — усмехнулся я. — Молодого Вассермана! У того тоже вся жилетка разным полезным хламом набита. Ты же как колобок. И как на тебя броник налазит?

— Я беру только нужное! — тут же парировал он.

— Иногда ты вроде адекватный, но чаще просто камень, — качал я головой, глядя на его несуразно раздутую фигуру.

— Мне нормально.

— Мы будем звать тебя «Хозяйственный», — подколол его Каталонец, — или «Тысяча мелочей», — обернулся он ко мне.

— Плюшкин! — вспомнил я из книжки Гоголя чудака, который собирал всякое говно.

— Вот ты все подкалываешь меня, малой, — посмотрел он на меня серьезно, — а лучше бы делом занялся. Рассказал бы мне, как лучше с пулеметом работать. Раз ты такой умный.

— Опа! — присвистнул Сплеш. — Нормально он тебя подловил.

— Где ты вообще пулеметному делу обучался? — не отставал от меня Викас. — Тут? Или в армейке?

— В армии… Но там всякая шляпа была, как я сейчас понимаю. То есть я просто стрелял и все, не больше. Мне сказали: «Вот тебе окоп, сиди там и стреляй».

— И все? Так всю армию и просидел? Ничего не спрашивая? — уставился на меня своими водянистыми глазами Викас.

— Учения еще были в Белоруссии. «Запад-2017». Приехали,

— Побегали бы вы тут так, — загадочно и хищно ухмыльнулся Сплеш, видимо представляя, как он скосил бы всю пехоту за пару коробов из «Корда».

— Да. Все было максимально по-дебильному на этих учениях. Странно все это. Тут уже с четырнадцатого года шла новая современная война, а тупорылые все в атаку водили нас.

— Это же как Буденный в войну на танки с шашками бросался, — засмеялся Каталонец, — я в одной книге читал.

— Мне еще там сказали маскировку себе сделать… Ну, я как видел в кино, так и сделал. Намазал себе глиной лицо, как Рэмбо, а к каске папоротник и мухомор приделал. Типа, я в засаде. Скудненько максимально замаскировался.

— Кого? Мухомор? — открыл рот Сплеш. — Нихера ты разведчик!

— А давайте Миору позывной на Мухомор поменяем? — весело предложил Каталонец.

— А тут что ты понял? — не отставал Викас, ни разу не улыбнувшись во время моего рассказа. — Советы какие дашь?

— Да какие тут можно дать советы? — слегка напрягся я. — Сразу скажу, Викас, что я не являюсь инструктором. Я не заканчивал высшую школу пулеметчиков и не умею сильно объяснять. Но, так как я человек любопытный, попробую тебе рассказать, что мне удалось выловить самому у пулеметчиков.

— Хорошо, — так же безэмоционально кивнул он.

— Во-первых! Пулеметчик должен быть очень крепким! Я до сих пор не понимаю, почему меня поставили на пулемет, — развел я руками. — На меня посмотришь, и хрен скажешь, что я вообще военный. Я больше по телосложению на гражданского похож. А тут тебе, считай, килограмм восемьдесят тащить нужно! Броник, автомат, БК, пулемет!

— Это точно. Не сильно ты, брат, мускулист, — улыбнулся Сплеш. — Но, когда припирало, я видел, как ты бегал с таким грузом, что и конь не поднимет!

— На адреналине и не такое сделаешь, когда очко сжимается, — улыбнулся я.

— Что дальше? — вернул меня к повествованию Викас.

— Во-вторых, пулеметчик должен понимать, что он — огневая мощь, и первым делом будут целиться в него! — поднял я палец вверх. — В него, в РПГэшника, в снайпера, в крупнокалиберные пулеметы. И только потом будут целиться в ребят-штурмовиков. Язык не поворачивается назвать их пехотой. Как-то это унизительно звучит, по-моему.

— А что в слове пехота зазорного? — удивился Викас. — Пехота, она — «царица полей»!

— Может быть, штурмовик — звучит ярче! — не сдавался я. — Так вот… В-третьих, тебе нужно понимать, что максимально надо быть подвижным, а не старой вафлей… — посмотрел я на Викаса, но он проигнорировал мой взгляд. — И помощник, конечно, нужен грамотный рядом. Тот, кто будет таскать вместе с тобой шмурдяк и все остальное. Потому что в шмурдяке в бою должны быть только патроны. Больше тебе в бою ничего не пригодится, — произнес я и тут же задумался: «А нужны ли остальным только патроны?» — Ну, понятно дело, что они каждому нужны! Но пулеметчику, прям, очень сильно! Потому что те же самые восемьсот патронов — на десять минут боя максимум. Поэтому нужно понимать, что тебе надо запасаться максимально. То есть у тебя РДэшка полная пулеметных лент должна быть, на разгрузке у тебя четыре пулеметных короба и на пулемете должен быть пристегнут полноценный пулеметный короб! — затараторил я как пулемет. — И со всем этим тебе придется максимально быстро двигаться.

— Вот как ты, мой верный оруженосец Санчо Панса! — хлопнул меня по животу Сплеш.

— А маскировка? — Викас достал из одного из своих бесчисленных карманов плоскогубцы и какую-то деталь. Глядя то на меня, то на нее, стал производить какие-то манипуляции с ней.

— По поводу конспирации… — я замолчал на секунду, собираясь с мыслями. — Помню, упирался как-то один человек из министерских, который перешел в «Вагнер», что маскировочная сеть нужна. Это полная шляпа! Никаких массетей, никаких травок-муравок нет смысла себе на каску прицеплять. Оно тебе не поможет, потому что существует замечательная «Фортуна» и другие тепляки, которые есть у врага, к сожалению, их у них большое количество, — с досадой закончил я свой монолог. — Так вот, твоя задача быть максимально скрытым и максимально уменьшать свою фигуру, насколько это возможно.

— И что делать, товарищ лектор? — голосом неразумного студента спросил Каталонец.

— Перед тем, как идти на штурм, нужно прикинуть хотя бы пару позиций, куда ты будешь перетекать, меняя их. Вот, пока ты бежишь, уже в голове нужно прикинуть. Тут же надо четко понимать, какая роль у пулеметчика в бою.

У меня в памяти стали всплывать штурмы в Опытном, в которых я участвовал.

— Заходит штурмовая группа — пулемет отрабатывает, чтобы по ним ничего не прилетело. Следишь за входом, пока штурмовая группа зачищает здание, чтобы никто не «затек» и не «вытек». Потом, когда занимается круговая оборона, пулеметчик забегает в здание и, естественно, себе что-то соображает в виде каких-то пулеметных гнездышек, — помахал я в воздухе руками, имитируя постройку пулеметного гнезда. — Допустим, как объясняли мне, ты забежал на позицию, которую себе отметил, и перед собой ставишь рюкзак из-под патронов. И из-под него работаешь, потому что так, как минимум, ты закрываешь свою голову. Ты поработал… Сто пятьдесят дал и быстро перетекаешь на другую позицию. Снова отработал сто пятьдесят и опять срочно меняешь позицию. То есть ты должен их менять, как семечки щелкаешь! Тебе надо работать не по одной стороне, а по нескольким, — опять застрочил я, — потому что ты, грубо говоря, как собака цепная, охраняешь группу, которая находится в здании, и ты несешь за это ответственность. Ты — огневая мощь, по тебе будут целиться в первую очередь! Поэтому ты должен двигаться очень быстро.

— Тебя, брат, смело в инструктора уже можно на Молькино! Даже я заслушался, — серьезно сказал Сплеш.

— И еще, — уже не мог остановиться я, войдя в раж, — по поводу пулеметных гнездышек… Тебе нужно занимать и подготавливать себе пулеметное гнездо так, если ты находишься в здании, чтобы оно выглядело естественно. Как будто там не было руки человека. То есть наваливать мусор, например, чтобы враг не понял, что там пулеметное гнездышко.

— Нужно общаться с другими пулеметчиками и снайперами, — завелся Сплеш, слушая меня, — они тоже могут многому научить. Я, помню, обнаружил наше пулеметное гнездо и удивлялся, как его за неделю с РПГ не вывалили. Выглядело оно по-дебильному! Видно было,

— А знаешь, как снайпера в паре с пулеметчиком работают? — спросил я Викаса и, не дожидаясь его ответа, продолжил: — Снайпер одного трехсотит, и вы вдвоем ждете группу эвакуации и начинаете по ней поливать! Даже если они будут использовать дымы или еще чего-то, ты туда максимально засыпаешь пулеметным огнем, — выдохнул я устало. — Я думаю, что, в целом, больше ничего и не надо знать. Тебе надо быть быстрым и понимать, какие стенки тебя скрывают. Потому что я один раз должен был сесть на одном пулеметном гнезде, и мне сказал один пулеметчик, крутой прям! Такой дядька взрослый, кашник. Он мне сказал: «Давай, я тебе нашел пулеметное место, где ты будешь работать по Опытному с Иванграда». Мы туда пришли и быстро назад откатились, потому что оно оказалось не бетонным, а было из профнастила и прошивалось в три секунды.

— И работать нужно из глубины здания, а не высовывать ствол наружу. Поставил стол, лег на него и работаешь, если нужно, — добавил Сплеш.

— Зачем это? — серьезно спросил Викас.

— Пулемет оставляет после себя большое пламя, нужно быть к этому готовым. И будет замечательно, если ты найдешь себе банку — пламегаситель, чтобы не ссать каждый раз, когда стреляешь.

— И чистить его надо обязательно, а не надеяться, что он вечный и безотказный! — вставил свои пять копеек Каталонец. — Пулемет — это, на самом деле, капризная вещь. Если уж самый безотказный автомат Калашникова клинит иногда, с пулеметом есть вопросики в недоработке. И если в твою ленту попадет песчинка хоть какая-то, то у тебя пулемет заклинит! Штурмовики сели на перекур, а ты быстро разбираешь пулемет и начинаешь его чистить и смазывать.

— С этим у меня проблем нет, — сухо сказал Викас в бороду.

— В идеале, конечно, носить второй ствол, — мечтательно сказал я. Вон в трешке есть пулеметчик, Саня. Мордок позывной у него, кажется… У него два пулемета с собой. Он здоровый такой! Прям вообще крутой пацан! Ему лет тридцать, а он просто богатырь!

— Это ты все про ручной пулемет рассказываешь, а у нас же «Корд», — дотошным голосом продолжил Викас. — С ним-то что?

— «Корд» — это очень крутая вещь, я прям влюбился в этот «Корд»! — заулыбался я, вспоминая эти волшебные ощущения мощи и силы, которые придавал телу работающий крупнокалиберный пулемет. — Это гораздо проще, чем бегать с пулеметом Калашникова, потому что у вас целый расчет! Каждый помогает друг другу, — вальяжно откинулся я на спинку дивана, на котором сидел, — одной рукой взял за ствол, в другую руку взял короб… В коробе, считай, пятьдесят патронов. Одиннадцать с половиной килограмм, не так тяжело весит, как кажется.

— Потому что адреналин — такая штука, что заставит побегать в любом виде, — кивнул Каталонец.

— Сзади тебя идет товарищ, за ручку держит. У него тоже в руке коробка с полсотней патронов. И третий, — кивнул я на Каталонца, — который несет всего и побольше. И вы вместе перетекаете. А встали на позицию — тут уж вообще кайф! Насыпаешь после арты, чтобы хохлы и головы не подняли.

— У «Корда» отличная пробиваемость! — кивнул Сплеш. — Пацанам всегда очень помогает при штурме. Я помню, как-то попал в боекомплект противника, так там чердак разнесло, прям как будто заправку взорвали какую-то.

— Да! Патроны — это отдельная лекция! — улыбнулся я. — БСки, потом медузы — МДЗ.

— Мгновенного Действия Зажигательные! — расшифровал Сплеш. — Есть БЗТ — трассирующие, но ими лучше не пользоваться, чтобы позицию не палить. Обычно мы в ленту последний такой заряжаем, чтобы понимать, когда шарманку сворачивать и валить на другую позицию. «Корд», конечно, по сравнению с древним ДШК — это песня!

— Есть еще такая байка, что если ствол белый, то все, ты с него не работаешь… Но у нас ствол один, и он белый, — усмехнулся Сплеш. — Нет у нас другого ствола.

— Поэтому, чтобы Гонг этого не знал, мы его красим из баллончика! — заржали мы все, кроме Викаса.

Находясь на «Ешках», в свободное время мы со Сплешем лазили по подвалу и искали хохлячьи закладки из гуманитарки и БК. Подвал был большой, и мы уже побывали почти во всех его частях. Вернувшись к себе, мы сели перекусить и выпить кофе с хорошими американскими сигаретами, которые поменяли на банку трофейной говяжьей тушенки.

— Мужики, — зашел к нам в комнату Викас, где мы жили со Сплешем и Каталонцем, — есть предложение.

— Говори… — заранее напряглись мы со Сплешем, зная, что периодически тот выдавал шизанутые идеи.

— Давайте вход в наш подвал заминируем. Хохлы рядом!

— Там фишка стоит. Минировать себе дороже, — наперебой заговорили мы оба.

— Ну, как знаете… Потом не говорите, если что…

Через несколько дней мы обнаружили укромное место, которое было отделено от большого подвала стенкой. Вход в тайное помещение находился со стороны Бахмута, лезть туда было опасно из-за прилетов и снайперов. Мы решили проломить стену изнутри и посмотреть, есть ли там что-то интересное. Мы заложили под стену немного пластида и рванули ее. После взрыва образовалась небольшая дыра, которую мы расширили вручную и протиснулись в помещение. Это была обычная комната, в которой жильцы собирали разный хлам.

— За эту комнату Викас отдал бы почку! — заржал я. — Смотри, сколько тут ненужного говна.

— Потом скажем ему, что нашли склад.

— У него крышу снесет!

— Это да. Но нужно признать, что никто лучше него не может закрепить пулемет, когда мы работаем.

— Это точно. Тут я снимаю шляпу. Закрепляет так, что ноль отдачи! Вундеркинд.

Мы стали осматривать коробки, надеясь, что среди них окажется что-то полезное. В конце комнаты находилась небольшая лестница, которая вела к железной двери наружу.

— Есть! — обрадованно зашептал Сплеш.

— Что там?

— Ништяки. Тушенка, сгущенка, компоты какие-то, — стал Сплеш доставать из коробок банки, — сладенькое!

Было четыре часа утра, и мы понимали, что поспать уже не получится. В шесть нужно выходить работать. Вдруг снаружи раздался стук в железную дверь и крик:

— Сдавайтесь, хохлы! Я знаю, что вы там!

— Блять! — присел я от неожиданности и испуга и спрятался за выступ стены.

— Хохлы, выходи с поднятыми руками! — по-прежнему орали из-за двери. — Я вам сейчас гранату закину, если не сдадитесь.

— Кто это? — посмотрел на меня Сплеш. — Голос знакомый.

— Кто там орет?! — закричал я в ответ. — Я тебе сейчас сам через дверь очередь пущу!

— Слышишь, ты! Кто бы ты ни был, выходи с поднятыми руками, сука, — голосом Викаса закричали нам еще раз.

— Викас, дебил! Это мы, Сплеш и Миор! Вернись в подвал

— Мужики, вы что ли? Вот так история! А я думал, какой-то наводчик тут или ДРГ! — нервно заржал он.

Он вернулся в подвал и залез к нам, светя по сторонам фонарем.

— Много коробочек тут! Что там?

— Это наш тебе подарок, братан! — улыбнулся я. — Хавку на общак, а остальное — только тебе!

— Спасибо, мужики, — обрадовался он и полез шуршать по ящикам. — А то я уже перепугался, что одному придется с хохлами воевать. Слышу, главное, шуршит кто-то за стенкой, а вас никого нет! Ну, думаю, Викас, настал твой последний бой! Перекрестился и пошел, — серьезно посмотрел он на нас. — Честно, думал, умирать — так умирать! Не мог же я вас подставить.

— Ты реально герой, брат! — пожал я ему руку, представив на минуту, что было бы, если бы это были действительно хохлы.

— Теперь к медали представят, сто процентов, — кивнул Сплеш с улыбкой.

— Да ладно… Вы бы на моем месте так же поступили! Мы же — вагнеровцы!

— Согласен, — кивнул я. — Вот уйдем мы домой, а ты нас заменишь. На тебя я готов оставить весь Бахмут. Ты чувак надежней некуда!

56. Изер. 1.14. Штурм маслобойного цеха

Мы ютились в маленьком хлипком подвале, еле помещаясь там вчетвером, и слушали музыку, которую всегда таскал с собой Юнайтин. Впереди находилась полоска частного сектора по улице Советской, уже занятой нашей группой, а справа оставался удерживаемый украинцами маслобойный цех.

— Нам бы, конечно, поменять позицию, — опять поднял эту тему Юнайтин, — тут совсем небезопасно.

— Да, и тесно.

— Нужно нам побольше позицию уже забирать, — посмотрел на меня он.

— Согласен, — кивнул я, на секунду мне опять показалось, что я вижу привидение, как в тот раз, когда я разговаривал с РПГэшником.

«Ну нет! Это бред! Я просто устал сильно», — отогнал я от себя эту тревожную мысль, а вслух сказал:

— Брат, давай так. Сейчас ждем команды; там маслобойный цех небольшой, мы его заберем быстро. Будем работать аккуратно, мы ж уже с опытом.

— Думаю, мы его сделаем на раз-два, — улыбнулся он, кивая головой в такт музыке.

До утра мы по очереди стояли на фишке и наблюдали за происходящим.

— Утром какие-то движения там были, — спустившись в подвал, поделился с нами Бомедел. — Хохол какой-то курил на втором этаже, прямо возле этой дырки, которую танк проделал.

— Они тут на расслабоне. Видимо, им внушают, что они бессмертная сотня и пули их не берут.

— Я вот, когда про хохлов слышу, все Леху Рамси вспоминаю. И хохлы, вроде бы, ни при чем, но все же… — процедил Юнайтин сквозь зубы.

Еще со времен штурма двухэтажек у школы у нас была одна тема, которая двигала нашу мотивацию, — смерть нашего друга Леши Рамси. Ему наемники отрезали голову. Во время одного из штурмов, группа, в которой был Леха, заскочила в дом и не вышла оттуда. После повторного штурма внутри был найден его перетянутый веревками труп без головы. Узнав про это, мы поклялись отомстить за него и мечтали схлестнуться с наемниками.

— Как думаешь, тут обычные хохлы или есть эти пидары в черной форме? — с надеждой в голосе спросил Юнайтин.

— Надеюсь, что чем ближе мы к центру Бахмута, тем больше вероятность, что мы их найдем.

— Взять бы живым одного…

— Было бы неплохо, — подтвердил я, не понимая, что мы будем с ним делать.

Днем, устав сидеть в темном подвале, мы решили сбегать к нашему другу Маркьяту, который сидел в подвале попросторнее. Оставив за себя старшим Бомедела, мы перебежали на точку Маркьята и, как это часто бывало, сели пить чай и разговаривать о предстоящих боях. Мы привыкли двигаться вперед, поэтому, слушая переговоры передовых групп, немного скучали и ждали команды идти дальше. Как будто подслушав наши разговоры, на нас по рации вышел Флир.

— Не хотите ли поменять место дислокации? — с обычной для него иронией спросил он.

— А что такое? — сразу включился Юнайтин и радостно подмигнул мне.

— Можно нахрапом, пока никто не ждет, зачистить маслобойный цех.

— Давай, без проблем! — подскочил Юнайтин.

— Мы с птички наблюдали… Там, возможно, гражданские; штурм проводите аккуратно.

— Принято!

Мы попрощались с пацанами Маркьята и вернулись к себе. Парни восприняли эту новость с воодушевлением и были рады поменять наш тесный подвал на более просторное помещение. Мы собрали вещи и затарились БК, взяв столько, сколько могли унести. Через огороды выдвинулись в ближайший к маслобойне дом, где была пулеметная точка Мамия. Пацаны встретили нас, и мы совместно стали планировать операцию.

Обычно перед штурмом мы запускали птичку, и на основании разведданных становилось примерно понятно, что нас там ждет. В этот раз у нас не было такой возможности, мы опирались лишь на карту и личные наблюдения. Маслобойка стояла в низине и хорошо просматривалась с наших позиций.

Пока пацаны перекуривали, я вылез из дома и, прячась за забором, стал наблюдать за ней. На территории находились три здания: сам маслобойный цех с открытыми настежь воротами и простреливаемыми насквозь большими окнами и пара административных квадратных двухэтажек. Все они выглядели солидно и были похожи на крепость. Стояла относительная тишина, и в этой тишине я отчетливо услышал женский голос. Женщина что-то кричала, но, как я ни вслушивался, разобрать ничего не смог. Стало ясно, что в цеху точно есть гражданские. Я вернулся назад и рассказал пацанам о своих наблюдениях.

— Флир, пусть группа Уруса прикроет нас, — попросил по рации Юнайтин.

— Сделаем! — тут же вышел на связь сам Урусовец.

— Как только мы заберем укреп, выдвигайтесь к нам. Нас не сильно много.

— Я вас отсюда из пулика прикрою, — улыбнулся нам Мамий.

По договоренности с Юнайтином я возглавил наш штурм и выдвинулся первым. Дойдя до спуска, я просто съехал по нему на жопе, остальные последовали за мной. Как только мы приблизились к двухэтажке, хохлы открыли по нам сильный огонь. Мы заняли позицию за углом здания и стали держать сектора, чтобы нас не контратаковали и не зашли во фланг. Над головой стали щелкать пули. «То ли снайпер, то ли автоматчик с глушителем», — подумал я и повернулся назад, чтобы предупредить остальных. В этот момент я увидел, как Юнайтин, выглянув из-за угла дома, сделал шаг вперед и упал.

— Юнайтин, брат! Ты чего? — закричал я.

— Юнайтин двести! — услышал я крик Агартала, который затащил его за угол.

«Как? — заскакали в моей голове судорожные мысли. — Зачем ты туда полез? Брат…» Буря чувств охватила меня. Недоумение, обида и сильная

— Теперь ты командир. Командуй.

— Сука… — все никак не мог оправиться от боли я.

Я оглядывался назад и не мог поверить, что где-то там за углом дома лежит мой друг Юнайтин. «Юнайтин — двести… Все. Навсегда двести!» — били меня кувалдой по голове тяжелые мысли. Я смотрел на Агартала и рацию и несколько секунд не мог понять, что нужно делать. Было ощущение, что из меня вырвали кусок мяса. Тяжесть навалилась сразу и всем весом. Я прислонился к стене и непроизвольно перестал дышать. Мне нужно было командовать и вести группу на штурм, но я не мог остановить мысли о смерти Юнайтина, который был мне как родной брат. Он был во многом лучше меня: храбрее, решительнее, безбашеннее… «Почему он? Почему сейчас?» — задавал я себе бессмысленные вопросы и наталкивался на глухую бетонную стену простого ответа. Потому что здесь война, а на войне людей убивают вне зависимости от званий, личных качеств, возраста, наличия или отсутствия семьи, их веры в Бога. Война по своему усмотрению забирает и плохих, и хороших, и храбрых, и трусливых, и тех, кто прячется от нее, и тех, кто смело идет вперед. Побочный эффект на войне — это смерть, и, даже если Юнайтин был мне другом, это никак не могло защитить его от смерти… Я глубоко вздохнул и стал думать о том, кто убил его. Тоска с паникой поменялись на ненависть к нему и хохлам в целом. «Чернухан, Гурамыч, Рамси, Юнайтин…» — вспоминал я лица пацанов, и мне захотелось отомстить за них.

Вход на маслобойню простреливался, мы не могли заскочить через него. Мы перебежали открытку и оказались у южного торца маслобойки. Подобравшись к одному из окон, мы закинули внутрь несколько гранат. Ненависть придала нам сил, мы просто выдрали решетку, которой это окно было закрыто, и запрыгнули в здание. Быстро зачистили оба этажа, закрепились и доложили, что точка под нашим контролем. Следом зашли оставшиеся пацаны из нашей группы и зачистили остальные здания. К нашему удивлению, гражданских на территории маслобойни мы не обнаружили.

Как только мы заняли все точки, по нам, как обычно, начали накладывать из минометов и стрелкового оружия. Хватая мешки с семечками, которыми был забит цех, мы стали закладывать окна и вход. Обезопасив себя со всех сторон и заняв глухую оборону, которую невозможно было проломить ничем, кроме танка, я вышел на связь с командирами.

— Флир, справа от нас какая-то автомастерская с машинами, по нам оттуда сильно стреляют. Нужно их подавить! Они заебали!

— Занимаемся этим, — вышел на нас Евмар, — пацаны уже выдвинулись.

Мы поддерживали их огнем слева, и пацаны быстро зашли туда и выбили украинцев. Отступая, шесть хохлов выбежали на дорогу и попали под наш огонь. Трое из них упали, двоим удалось спрятаться. Третий невредимый подхватил одного из упавших и под нашим огнем смог затащить его к двум остальным.

Группа Урусовца, как мы и договаривались, подтянулась к нам, и я почувствовал себя увереннее. Наши гранатометчики разбирали здание лесопилки, видневшееся впереди, но, как только дым рассеивался, украинцы продолжали огрызаться оттуда огнем и выстрелами из РПГ. Лесопилка занимала большую площадь, на ее территории находились хорошо укрепленные дома и ангар, стоявший к нам торцом.

— Брат, не расстраивайся, — пытался поддержать меня Агартал, сидя рядом со мной. — Да, это тяжелая утрата для нас всех. Юнайтин был тебе братом, и нам тоже. Но нужно дальше продвигаться, отомстить за него пидарам! — громко и со злостью говорил он. — Давай и лесопилку штурманем!

— Нет, — помотал я головой, — нельзя терять голову. Нам нужно сейчас закрепиться здесь. А потом, как поступит команда, уже забирать эту лесопилку.

— Могли бы прямо сейчас! — не унималась его горячая кровь.

— Нет. Нельзя. Да и темнеет уже…

Пацаны поддержали меня, и мы начали обустраиваться на новом месте. К нам пришла группа эвакуации во главе с моим давним другом Тусканом и принесла нам огромное количество БК, пайки и воду.

— Что с Юнайтином? Ты его видел? — спросил я Тускана.

— Снайпер. Пуля попала прямо под нос. Мгновенная смерть.

— Ясно…

— Отомсти за него, Изер.

Слева от нас был частник, захваченный нами до второго переулка Гоголя, справа за полем — ангары, взятые группами Евмара, а впереди — лесопилка, на которую оттянулись хохлы. Здание маслобойни было крепким: толстые стены и перекрытия давали надежную защиту от огня противника. Окна со стороны украинцев располагались только на втором этаже. Мы выставили две фишки на первом этаже, перекрыв центральный вход и окно, через которое мы вошли. Третью фишку мы сделали на втором этаже, чтобы было удобно наблюдать за противником. Из окон наверху открывался прекрасный вид на частный сектор за дорогой, лесопилку, автосервис и дамбу у искусственного озера. Такие же фишки мы выставили и в ближней к украинцам двухэтажке.

В лесопилке, по нашим наблюдениям, сидела большая группа хохлов, время от времени постреливающая по нам. В ответ Агартал, Экзон, Оптима вели по ним ответный огонь, но, как только зашло солнце, стало настолько темно, что невозможно было ничего увидеть дальше, чем на метр. Несмотря на то, что у нас были тепловизоры, поймать их передвижения было сложно.

— Пацаны, просто наблюдаем, — предложил я, — смысла тратить БК нет. Если пойдут в накат, мы их встретим. Давайте ждать утра.

— Хорошо, — за всех ответил Агартал, — ложился бы ты отдыхать, Изер. День был тяжелый.

— Спасибо, пацаны.

Я лежал и вспоминал ночь перед штурмом и наш разговор с Юнайтином. Вспоминал это ощущение «паучьего чутья», которое мне подсказывало об опасности и думал: «Мог ли я что-то сделать и предотвратить неизбежное? Послушал бы меня Юнайтин или просто посмеялся бы над моей чуйкой? Как я сообщу его родным, что его нет? Как они отреагируют на это?»

Любой кризис может разрушить человека, а может заставить его повзрослеть. Со мной произошло второе. Внутри меня окрепла уверенность в себе. Ясно и четко ощущал я необходимость воевать грамотно и беречь жизни пацанов. Делать все хладнокровно и обдуманно, уделять много внимания планированию штурма. Чувство ответственности за группу и перед Юнайтином, место которого я занял, помогло мне справиться с горем потери. До меня дошла и укрепилась внутри фраза, которую я слышал от Гонга: «Командир должен родиться в бою… Родиться в бою…»

57. Каблучок. 1.1. Второй заход

Вечером, часов в десять,

— Так, построились быстро. Времени нет, — скомандовал коренастый командир, и мы стали строиться в шеренгу. — А ты кто такой? — вдруг уставился он на меня. — Ты не с нашей грядки. Отойди пока в сторону.

— Как же? — возмутился я, почувствовав себя лишним. — Я — свой! Из РВ! Там мои пацаны! — махнул я рукой, как подраненным крылом, в сторону Опытного. — Я тоже к ним хочу.

— Как позывной? — возник сбоку силуэт худого бойца, которого я не сразу заметил.

— Каблучок!

— А! Вот ты-то мне и нужен, — весело, с задором проговорил он, и я узнал в нем Флира. — Ты едешь со мной. Прыгай в машину с вещами, — сказав это, он быстро повернулся и пошел к машине, и я увидел, что сзади у него все так же висит на бронике медвежонок.

— Хорошо, — успокаиваясь, ответил я и пошел за ним к машине.

— Как впечатление от первого госпиталя? — спросил он, заводя двигатель.

— Ну, нормальное… Главное, что меня заштопали. Врач попался хороший. Юрий, не помню отчество.

— Долго там был? — спросил он, выезжая на дорогу и не поворачивая головы.

— Я там пробыл… — стал я производить подсчеты в уме, вспоминая этапы своего лечения, — грубо говоря, двенадцатого привезли в Светлодарск, тринадцатого в Красный Луч попал и по двадцать девятое был там, в госпитале. С госпиталя в «Манеж», с «Манежа» на «Малибу». Третьего с «Малибу» в Клиновое, оттуда вот сюда уже привезли.

— Покатался, в общем, как по этапу, — усмехнулся Флир.

— А ты? Давно здесь?

— Давно… Еще с Иванграда.

— А мишка у тебя на броне откуда? Дети подарили? — наконец-то я нашел возможность спросить об этом.

— Нет. Это я ролик еще в зоне увидел, что боец носит игрушку. Когда взяли там последний дом, в комнате было много детских игрушек. А этот отдельно, сверху сидел. Вот я его и взял. Как талисман. Как что-то, что напоминает, ради чего мы здесь воюем. Ну и кусочек, как бы, мирной жизни, — улыбнулся он, глядя на меня.

— Хм… Интересно.

— Да, у нас многие уже носят. Кто чебурашку, кто змею, кто таких же медвежат. Мода пошла, — он замолчал и через секунду, как бы разговаривая сам с собой, продолжил: — А детей у меня пока нет. Вот вернемся после контракта, может, встречу кого-то и уже женюсь.

Флир довез меня до школы и оставил там ждать дальнейших приказов. Школа за время моего отсутствия сильно преобразилась. В подвале, в отличие от прошлого раза, образовалось подобие уюта и порядка. Все было чисто и прибрано. В двух комнатах строили казарменные двухъярусные нары, появилась столовая и другие подсобные помещения. Единственное, что осталось неизменным, это все те же люди, которые кучковались, беседовали между собой или спешили по своим делам. Группы эвакуации приносили трехсотых и уносили воду, пайки и БК в темноту.

— О! Здорово! — поприветствовал меня боец, лицо которого я смутно помнил. — Давай чайку с дорожки?

— Не откажусь, — присел я за человеческий стол.

Я остался один среди почти незнакомых мне пацанов пить чай с вкусняшками. Хотя это был мой второй заход, чувствовал я себя вновь прибывшим и стал прислушиваться к беседе, которая шла за чаем.

— Если сильное кровотечение, нужно «Этамзилат» вколоть. Он кровь остановит, — объяснял невысокого роста боец негромким и спокойным голосом.

— И сколько он держит?

— Часов пять. Но! — поднял он указательный палец, привлекая внимание к важной информации. — Адреналин после этого колоть нельзя. Запомните!

— Есть, кого к Евмару распределили? — услышал я окрик сзади.

— Есть! — оборачиваясь, почти выкрикнул я.

— Давай, вещи собирай. К Евмару тебя отведу, — ответил боец в балаклаве, натянутой на лицо с насмешливыми глазами.

— У меня все с собой.

— Тогда погнали. Хера ли вату катать, — быстро ответил он и пошел к выходу.

Мы вышли на улицу, и он остановился, вглядываясь в темноту ночи. Ночь была лунной, и весь пейзаж был подсвечен отблесками луны. От этого и дома, и земля, и кучи мусора казались покрытыми белым налетом.

— Красота! — восхитился он. — Как писал Есенин: «А луна — такая красивая, вся раздетая до гола. Щас бы взять ее — изнасиловать. Эх, полез… Была не была!» — продекламировал он нараспев и засмеялся.

— Окопы прошли на правом фланге?

— Окопы-то? А, эти? Перед частником? Так мы уже далеко впереди, почти у дамбы. Долго ты чалился в госпитале. «Эй, моряк, ты слишком долго плавал! Я тебя успела разлюбить! Мне теперь морской по нраву дьявол! Его хочу любить!» — пропел он.

— Классно, что прошли, — вспомнил я свою ночь в окопах. — А идти далеко?

— Пешком далеко. Но мы быстро на великах поедем. Умеешь на велике? — серьезно посмотрел он на меня.

— На великах? — открыл я рот, не понимая, шутит он или нет. — Птички же. Загасят нас.

— Не ссы. Тут уже спокойно. Бери вон велик, — кивнул он головой, и сам поднял с земли настоящий велосипед. — Сюда же мы с братишкой моим доехали. И обратно доедем.

Я поднял велосипед, перекинул ногу и, удивляясь сюрреализму происходящего, тронулся и закрутил педалями, стараясь не отставать от веселого поэта-провожатого.

Впереди слышался шелест колес по промерзлой земле и скрип втулок велосипеда. Седло было жестким и неудобным. За моими плечами болталась РДдэшка, а впереди автомат, который бил меня по коленке всякий раз, когда нога поднималась вверх. Я рулил среди ям и набросанных на дороге камней, виляя рулем и еле успевая за ним.

— Братан, давай потише? — крикнул я.

— Потише небезопасно. Сам же говорил, птички! — весело крикнул он мне, и ветер унес его голос в сторону.

Проехав вдоль молчаливых, с черными проломами домов, мы завернули во двор крайнего из них, и он остановился.

— Отлично прокатились! — тяжело дыша, но с задором сказал он. — Дальше реально опасно. Пешком пойдем.

— Хорошо. А с великом что делать?

— На землю клади, вот тут, у подъезда. Надеюсь, не украдут уголовники, — отпустил он очередную шутку.

Минуя фишки и называя пароль, мы пробежали через поле и одиноко стоящий дом, в котором располагалась группа наших бойцов, и углубились в частник. Шум выстрелов и грохот взрывов тут слышался сильнее. Чем дальше мы углублялись в частник, тем осторожнее мой проводник становился. На моих глазах его тело, из раскованного и расслабленного, собралось в механизм воина, полный инстинктов выживания. Глядя на него, во мне тоже возникло чувство тревоги, в кровь стал поступать адреналин. Слух и зрение обострились, а тело стало гибким и осторожным. Мы двигались вдоль улицы, минуя разрушенные

Мы добрались до расположения Евмара, который устроил свой штаб в сдвоенном коттедже с красной крышей. Проводник передал меня Выгону, командиру моей новой группы.

— Давай, братан! — махнул он рукой. — Даст Бог, еще свидимся, — улыбнулся он.

— Спасибо, что довел.

— Уверен, что так ты еще на велосипеде не катался! — увидел я в темноте его улыбку. — На всю жизнь запомнишь! — заржал он и скрылся в темноте.

— Сталкер, блять! — коротко сказал Выгон, глядя ему в спину.

Выгон привел меня в дом неподалеку от Евмаровского коттеджа и познакомил с пацанами, которые не спали. Группа была небольшая, но в ней ощущался дух слаженности. Мужики общались между собой по-простому и понимали друг друга, казалось, с полуслова. Дом, по-видимому, принадлежал украинскому полицейскому. На втором этаже пацаны показали мне форму со споротыми нашивками и оружейный сейф, в котором они нашли травмат. Бои шли в сотне метров впереди, и эта позиция тоже считалась тылом. Мы отдыхали, ходили на фишки и ждали команды для продвижения вперед. Я познакомился с пацанами: Эндрю, Камиакидом, Арифметиком, Ворохом, и расспрашивал их о штурмах в частнике. Через несколько домов располагалась группа Эритреи, а дальше — еще одна наша группа. Было интересно узнать всякие тонкости работы в домах и особенности их зачистки. Пацаны с радостью делились информацией, и я еще больше проникся к ним доверием.

— Так, пацаны, — зашел к нам в комнату Выгон, — поступил приказ продвигаться вперед, закрепиться на ангарах, где маслобойка и ремонтная база, и прикрывать штурм следующей группы. Выдвигаемся через полчаса.

— Время пошло, — кивнул головой Арифметик.

Наши группы закрепились в огромной маслобойне, которая находилась на 2-ом переулке Гоголя, перед самой дорогой, и справа от нее — на ремонтной базе. Рембаза состояла из ангара на юге и череды соединенных между собой зданий из белого кирпича с достаточно мощными стенами и шиферной крышей, вытянувшихся с юга на север. Мы рассредоточились в ангаре и в одном из этих зданий. В зданиях было несколько ворот, а внутри стояли три машины: один нулевый и два полуразобранных «КАМАЗа». Наша позиция была самой крайней и стояла несколько на отшибе, а справа виднелся огромный пустырь, сходивший вниз, к реке Бахмутке. Мы должны были прикрыть группы, которые собирались брать следующий объект за дорогой.

Как только мы зашли на позицию, группа, передавшая нам ее, собралась выдвигаться дальше.

— Пацаны, смотрите, осторожнее. Там из посадки периодически танк работает, — стараясь перекричать шум боя, крикнул нам боец, у которого, как у Флира, висел на броне закопченный медвежонок.

— Где? — стало мне интересно увидеть это чудо техники.

— Да вон, та бойница как раз на ту посадку выходит, — мотнул он головой. — Танк — это серьезная тема!

Я попросил, чтобы Выгон поставил меня возле этой бойницы и стал оттуда прикрывать наступающую группу огнем из автомата, периодически поглядывая в бинокль в сторону посадки. Ничего кроме окопов с мелькавшими там украинцами я не видел и продолжал стрелять по ним. Чуть сдвинувшись в сторону и встав слева от бойницы, я поднял бинокль и напряженно стал вглядываться в стену деревьев, пытаясь заметить дымок или движение крупного объекта. Я даже не успел понять, в какой момент рядом с бойницей произошел разрыв и осколки с визгом влетели в нее. Я быстрее почувствовал, чем увидел, что мне в лицо и плечо ударило что-то и отбросило меня назад. Жар и резкая боль обожгли меня, как будто по лицу ударили веником из грубых веток. «Бля! Неужели танк?» — успел подумать я и стал ощупывать рукой лицо. Мне повезло, глаза спас бинокль, прижатый к ним. Я запаниковал, не понимая, насколько сильно ранен.

— Что у меня с лицом? — спросил я стоящего рядом бойца. — Что с ним?

— Да вроде все цело, — осмотрел он меня, — щека поцарапана, а так ничего серьезного.

По нам стали интенсивно накладывать минами и ВОГами. Одна из мин разорвалась прямо у ворот в здание, осколок залетел Выгону в ногу. Я затянул его внутрь и стал помогать ему мотаться.

— Я триста! — вышел он на Евмара.

— Ты останешься? Или нужна эвакуация?

— Нужна.

— Кто старшим за тебя остается?

— Камиакид!

Камиакид был в ангаре, который не был соединен с нашим зданием. Как только он попытался перебежать к нам, прилетела мина и отбросила его в сторону.

— Нога! С ногой что-то, пацаны! — закричал он, и его крик потонул в следующем разрыве.

— Сейчас! — крикнул Выгон и рванул к нему.

Раздался еще один взрыв, и мы отошли внутрь, подальше от ворот. Наступила тишина, и мы не понимали, что случилось с пацанами.

— Выгон! Выгон! — стал кричать я, не рискуя выглянуть из ворот.

Послышались шаги, и внутрь, хромая, забежал Выгон.

— Все нормально. Контузило только и слегка присыпало меня там. А Камиакида эвакуация потащила.

От частых разрывов во дворе ремонтной базы и стрелкотни я оглох. В ушах стоял свист, и я не понимал, что нужно делать. Все происходило настолько быстро, что мозг перестал справляться с поступающими в него командами. Мысли не успевали оформляться до конца и тонули в наплыве следующих за ними новых мыслей. Я потряс головой, но в ней не прояснилось, а в ушах по-прежнему выла вьюга.

Дальнейшие события разворачивались молниеносно, как будто я смотрел кино на ускоренной перемотке. Выгон повторно вышел на Евмара и доложил:

— Камиакид — триста. За старшего будет Арифметик.

— Блять! Хорошо. Там к вам вторая группа идет. Встретьте ее.

Выгон похромал навстречу группе, а в это время из ангара к нам попытался перебежать Арифметик. Украинцы, видимо, хорошо пристреляли рембазу, и как только Арифметик выскочил из своего укрытия, мина разорвалась рядом с ним, перебив ему обе ноги. Параллельно минами накрыло и группу эвакуации вместе с Выгоном, присыпав их кирпичами. Сквозь шум на улице я услышал, как Увярый звал на помощь.

— Нужен еще один! Он

Я оглянулся по сторонам и понял, что кроме меня бежать туда некому. Дождавшись очередного разрыва, я выдохнул и выбежал из своего здания. Метрах в пяти от входа корячились Увярый и Эндрю, стараясь тащить Арифметика. Я за долю секунды преодолел расстояние до них и стал помогать тянуть раненого в ангар. Затащив Арифметика внутрь, мы стали жгутовать ему ноги, раненные в нескольких местах. Я вспомнил медика, которого встретил на школе, и вколол Арифметику «Этамзилат». Записав, что и во сколько я ему вколол, я наконец-то расслабился. Постепенно, отходя от шока, только что пережитого мной, я стал чувствовать боль в плече и лице.

— Что у меня с плечом? — повернулся я к Эндрю.

— Зацепило, видимо. Дырочка у тебя там, — ответил Эндрю, осмотрев меня.

В ангар зашел шатающийся Выгон вместе с группой эвакуации.

— Хватайте Арифметика! — скомандовал он. — Каблучок, пошли с нами.

— Я легкий. Я останусь.

— Не неси херни! — повысил он голос. — Ты эвакуируешься.

— Ладно…

Я шел чуть позади группы эвакуации, выдерживая необходимую дистанцию, чтобы не попасть вместе с ними под обстрел или птицу. Выгон шел за мной и постоянно отставал по дороге.

— Держись за меня, — кивнул я ему на свой броник.

— Спасибо.

Его рука зацепилась за что-то сзади, и мы стали двигаться вперед. Выгон мужественно молчал, хотя по вздохам и тому, как крепко он иногда хватал меня, было понятно, что рана доставляет ему страдания.

— Держись, держись. Уже скоро.

— Хорошо…

По дороге он все же несколько раз отставал, и мне приходилось ждать, пока он меня догонит. У коттеджа Евмара нас забрала следующая группа эвакуации и повела дальше.

Путь назад занял в три раза больше времени, чем на передок. Пока мы тащились назад, я с улыбкой вспоминал свою поездку на велосипеде и проваливался в мысли о своей судьбе, которая не давала мне оставаться на передке больше недели. «Второе ранение… Что за напасть?» — размышлял я, припомнив рассказ бойца, с которым пересекался на «Малибу».

«Прикинь, братан? — сделал он тогда удивленное лицо. — Только приехал в Опытное — выдвигаемся. Я бегу впереди группы, прилет. Я триста. Ладно… Подлечили. Опять я на передок. Выдвигаемся. Думаю, побегу последним. Прилет. Я опять триста! Главное, все целы, а я триста. В третий раз приехал, думаю, в центре побегу. Опять триста! — скривил он рот в недоумении. — Что это? — спросил он меня, и сам же уверенно ответил на свой вопрос. — Судьба! И главное — ну хоть бы кого задело. Нет! Только меня».

На школе нас осматривал в порядке тяжести ранений все тот же медик. Первым он выбрал Арифметика.

— Я ему укол кровоостанавливающий сделал.

— Вижу, что написано. Молодец! Все правильно сделал, — кивнул он мне. — А у тебя что?

— Лицо немного и плечо.

Он осмотрел меня, и стало понятно, что в лицо и в плечо залетели шарики от ВОГа. Один из них он вытащил мне прямо из щеки и протянул на ладони.

— Сувенир на память. Некоторые собирают коллекцию.

— Мне не нужно, — помотал я головой, и он бросил его на землю.

58. Магнус. 1.3. Слаженная работа

Постепенно все сложилось так, как я и планировал в самом начале… Я был очень рад, что путь подразделения, в которое я попал, получился именно таким, что мы оказались тут вместе с «Вагнером». Конечно, мы были не единственные, кто помогал «музыкантам» брать Бахмут. Были еще танкисты из 57-ой бригады, о которых с огромной благодарностью отзывались и Пригожин, и Уткин. Были еще летуны и медики… Но нам повезло в том, что мы могли напрямую учиться работать у ЧВК непосредственно на передке.

С начала СВО наша дивизия заходила на Киевское направление, а после тактического вывода войск была переброшена под Изюм, откуда тоже грамотно отступила, как было указано в сводках. Под Попасную, где я к ней и присоединился, уже пришли те, кто остался после двух удачных перегруппировок… И вот теперь, когда мы стали работать тут практически рядом, у мужиков появилась возможность проявить себя и восстановить утраченный дух штурмового подразделения ВДВ.

Теперь у нас, помимо групп эвакуации, которые всегда помогали «музыкантам», были расчеты минометов, которые я смог подтащить практически на гаражи в начале Опытного. Было несколько расчетов крупнокалиберных пулеметов, СПГ и АГС. Были ПТУРщики с установкой «Корнет», которые работали и с разведчиками, и с их соседями — третьим взводом. Получилось у меня организовать и работу бронегруппы, которая была растянута на несколько взводов, но все же помогала привозить БК и вывозить трехсотых.

За это время, пока разведка, с которой мы плотно работали, продвигалась вперед, у украинцев была куплена карта минных полей, разбросанных по всем окрестностям города. Это снизило потери и дало нам возможность разминировать те участки, которые уже находились под нашим контролем. В отличие от декабря, когда мы работали артиллерией и минометами по координатам, было разработано некое ноу-хау «Палитра». Присвоив каждой точке уже готовое обозначение, мы значительно облегчили и ускорили передачу данных при наведении на цели. Жизнь налаживалась, а работа шла все успешнее.

С утра я приехал в район гаражей вместе со своими минометчиками, которые впервые были так близко к передку. Пока мы разгружали наши сто двадцатые минометы и БК, по тому, как они нервно поглядывали в небо, было видно, что им страшно. Они постоянно оглядывались на меня. Видя, что я продолжаю делать то, что необходимо — наравне с ними перетаскиваю БК в один из гаражей, где была глубокая смотровая яма, они немного успокаивались. Но как только вдалеке слышался прилет, тут же ежились и начинали суетиться.

— Мужики, короче… Минометы ставите вот тут, — указал я им на неприметный замусоренный овражек. — Подкопаете там чуть-чуть, и будет отлично.

— Ага… — кивнул головой старший.

— Смотрите, тут у вас будет точка, где вы сможете переждать ответку, — стал водить я их по позиции между гаражами, которую присмотрел еще три дня назад. — Вот в этом гараже есть большая яма, где можно поставить кровать и печку. Накроете ее чем-то — и готовый блиндаж.

— Угу… — опять кивнул он.

— А вот в этом гараже, где кирпичом выложена яма, куда мы весь БК выгрузили, так и складывайте его. Только не спалитесь при выгрузке.

— Хорошо… — кивнул он и прислушался к далекому разрыву. — Сделаем все.

Только я отъехал, как они выставили минометы на открытке, поленившись лезть в грязный и неудобный овраг. Не успели выпустить и двух мин, как по ним прилетел 155-миллиметровый снаряд и воткнулся в землю в

— Вылазьте! — заорал я, врываясь в гараж, где они забились в щели. — Не хотите вы, значит, выполнять свои обязанности по уничтожению укропов?

— Командир… — появилась голова из автомобильной смотровой ямы. — Мы, того…

— Олени! Я вам где сказал минометы поставить? Я же вам русским языком все объяснил! Тебе сколько, сука, лет? Пять? Или сорок? — продолжал я морально давить на их чувство вины и стыда. — Давай быстро наружу, минометы переставлять.

— Там же стреляют… — попытался он объяснить мне ситуацию.

— Не вылезете, пойдете на самый передок! В группы эвакуации! — стал давить я еще и на чувство страха, и на инстинкт самосохранения. — Быстро наружу!

Продолжая их пятисотить, я заставил сделать нормальную скрытную позицию в овраге, и с этого момента работа минометов была налажена. От министерства я получал в день семьдесят пять мин, которые выпускались точно по целям, согласованным с Гонгом. Я мог расходовать весь БК, предварительно согласовав цели с моим командованием. И как мне обещал в начале Гонг, целей действительно было много. Чаще всего я обнаруживал их сам или с помощью птицы Уралмаша. Иногда цели прилетали от Тельника или Флира, а иногда и от кого-то выше. В рекордный день мы выпустили порядка двухсот пятидесяти мин, которые накопили за пару дней простоя.

За время работы у нас практически не было потерь, не считая забуксовавшего наводчика, который поскользнулся в своих модных сапогах, когда нужно было валить из-под ответного огня, и получил небольшой осколок в плечо. В остальном огневики работали отлично и уже не так ссали, как в первые дни. Мысленно я даже перевел их из пятисотых в герои, но пока боялся говорить им про это, чтобы не сглазить.

Когда у меня не было своей птицы, я обычно работал с Уралмашем, который был птичником разведчиков. Мою птицу украинцы попытались увести к себе, но я вовремя спохватился и попросил Цепь, который работал с дронобойным ружьем, посадить ее и не дать ей улететь в плен. Птица села возле старинного ларька, который стоял в парке. Как только она приземлилась, по ней стал работать противник из АГС и миномета, разобрав ее на молекулы. Работа простаивала, и я пришел на пятиэтажку, где обитал Уралмаш.

Работа птичника была опасным ремеслом, несмотря на убеждения части бойцов, которые считали ее тыловой. Оборудование было не самым лучшим, и для качественной работы необходимо было сидеть где-то высоко, чтобы сигнал был достаточно мощным.

— Полетаем? — с ходу задал я ему вопрос, как только нашел его в подвале.

— Я бы с удовольствием, ты же знаешь, командир. Только не на чем. Мою птицу вчера тоже посадили, но… есть вариант ее спасти, чтобы не ждать, пока новую привезут.

— Какой?

— Она в серой зоне. В принципе, мы могли бы слазить туда, — посмотрел он на меня, всем своим видом спрашивая: «Может, передумаешь?»

— Показывай, где она.

— Опасно это…

— Все будет хорошо! — оборвал я его речь в пользу спокойной жизни.

Птица лежала не сильно далеко от наших позиций. Дождавшись, когда станет светать и не будут работать ночники, мы с Уралмашем выдвинулись вперед, предупредили фишкарей на позициях и полезли в частник. «Главное, сделать все красиво и быстро», — думал я, перебегая от дома к дому следом за Уралмашем.

— Где-то там должна быть. Контроль сектор, — шепотом скомандовал он и осторожно полез вперед.

Я рассматривал ближайшие дома и прикидывал, где бы я засел, если бы был с той стороны. Больше всего мне не нравилась веранда одного из домов и окно на цокольном этаже, выходившее прямо на нас. Нервы были напряжены, но это было приятное привычное состояние. Я, как и все нормальные люди, боялся за свою жизнь, но давно научился чувствовать страх с пользой для себя. Адреналин добавлял бдительности, а не парализовал. Еще с первых заграничных командировок я научился подчинять эмоции разуму, по сути, став готовым к любому повороту событий. «Такая уж работа, и опасность — ее основная характеристика».

— Есть! — радостно зашептал Уралмаш. — Валим отсюда, — кивнул он мне и стал двигаться назад.

Я выждал пять секунд, дав ему пройти, еще раз оглядел местность и стал прикрывать наш отход.

В этот же день мы засекли с ним «Старлинк». Это была большая удача, и я тут же доложил об этом в штаб. Там мне, как обычно, поверили не сразу и попросили подтверждение. Армия жила по своим уставным законам, требующим бумажек и других ритуалов, выработанных в мирное время. Бороться или переживать по этому поводу было бессмысленно. Я знал, что такое махровая бюрократия, и просто принимал правила игры такими, какими они были. Подняв птичку еще раз, мы записали с Уралмашем видео, которое я, как разведчик, доставляющий тайную депешу, повез в штаб к высокопоставленным дядям в погонах. Видео было передано куда нужно, и кто нужно посмотрел его, лично убедился, что «Старлинк» стоит на месте и работает на врага, и дал добро на его уничтожение. Ровно через двенадцать часов после его обнаружения нам понадобилось пятнадцать минут, чтобы на его месте образовалось несколько дымящихся воронок. Там же мы обнаружили «Хаммер» в удивительной пустынной раскраске, который приехал забирать раненых.

— Откуда его привезли, как думаешь, командир? — удивился Уралмаш.

— Сирия или Ирак… Может, со времен операции «Буря в пустыне» на складе стоял, а тут такая возможность слить его. Но техника красивая.

— Захватить бы его, — мечтательно сказал он.

— Или уничтожить! — загорелся я идеей и стал связываться с тяжелыми минометами и артиллерией.

Пока мы согласовывали его уничтожение, «Хаммер» уехал в сторону Бахмута и больше не вернулся. Было жалко упустить такую цель, но я был уверен, что мы еще не раз увидим что-то достойное.

Мое подразделение, в отличие от других в ВДВ, тоже называлось штурмовым отрядом, как в «Вагнере», но на девяносто девять процентов состояло из мобилизованных пацанов.

— Гонг, а давай из моих пацанов еще медиков будем готовить? — приехал я к нему с предложением.

— Хорошая идея. А кто же будет их учить? Война, — задал он мне вполне резонный вопрос.

— Часть я дам им. Теорию. У меня же есть начальное медицинское образование, полученное в Нижегородском институте ФСБ, — уверенно сказал я. — ВУЗ, конечно, не специализированный, но какую-то базу я могу им дать. А вот твои могут им

— Можем попробовать, но так, чтобы они там мне по передку не бегали! Сам понимаешь, — посмотрел он на меня.

— Договорились! — пожал я руку мудрому Гонгу.

— Вот видишь, как дело налаживается, когда такие ребята, как ты, в армии работают. Казалось бы, только зашли в Опытное это, а уже сколько забрали! — блеснули его глаза.

— А когда вы зашли сюда? — заинтересовался я, чтобы понимать динамику развития наступления.

— 22-го ноября мы начали забирать ангары в Опытном, — на секунду задумавшись, ответил Гонг. — Сначала ангары 22-го забрали, потом потихонечку начали продвигаться, забрали окопы… — стал он загибать пальцы. — И потом, 26-го ноября, заводили третий взвод на эти окопы на перекрестке.

— Отличная у тебя память!

— А почему я помню? — уставился он на меня. — Потому что в этот день ранили Гавроша. Гавроша ранило, танк по этим окопам ударил. У нас были потери, соответственно. Взвод просел немножко морально… Шутка ли, тридцать два триста было и десять двухсотых. Я тогда вызвал Абрека, он взял две группы… — продолжал восстанавливать в памяти события Гонг. — И в этот же день Абрек с Флиром забрали пятиэтажку, — глаза Гонга сверкнули гордостью за своих пацанов. — Это была победа! Все воспрянули духом.

— Да, быстро вы тут двигаетесь.

— Гавроша ранило, такие потери понесли. И тут — раз, и сразу день победы! У людей очень поднялся дух. Я тогда сказал: «Парни, все трофеи ваши! Кроме импортного оружия. Его надо сдать». Парни заслужили это тем, что они там работали. У нас тут так.

— Значит, и у нас так будет, пока мы с вами. А может, и дальше.

Опыт «Вагнера» был бесценным, и параллельно с ними учились и мы. Я собрал несколько групп бойцов и приставил их помощниками к медикам РВ. Понятно, что не обходилось без эксцессов. Иногда в пылу боя или из-за нехватки кадров и мои ребята попадали на передовые позиции, где оказывали медпомощь тем, кто в ней нуждался, но никто из них не жаловался мне на такие ситуации. Теоретически мы были разными подразделениями, но буквально в течение пары месяцев мои бойцы, как и я сам, прочно срослись с РВ общими убеждениями, эмоциями и дружбой.

59. Цахил. 1.7. Медик на «Ешках»

Я сообщил Обиде, что мне нужно некоторое время на подготовку, и стал лечить сам себя. Пацаны, которых мне дали в помощь, уже могли справляться с простыми задачами, а когда нам приносили тяжелых трехсотых, я собирался и продолжал работать. Мозг работал плохо, но я на опыте делал свою работу и брел обратно в постель.

Только через три дня я со своими помощниками смог перебраться в аппендикс на позицию «Е-3», удобно расположенный и защищенный от обстрелов украинцев со всех сторон. Остальные дома брали на себя основную часть выпускаемых по позиции снарядов, поэтому здесь мы чувствовали себя относительно безопасно. Я выбрал квартиру на первом этаже, и за день мы вычистили ее от мусора. Найдя в доме стулья, я кинул на них сверху совдеповскую дверь и застелил ее утеплителем. Установил в комнате шкаф для медикаментов, присел в кресло и огляделся. «Отличный получился кабинетик», — похвалил я себя за работу. Жил я в подвале вместе со всеми. Тут базировались группы эвакуации и пулеметчики «Корда». Пулемет Миора и Сплеша стоял на четвертом этаже, а чуть ниже была позиция АГС. Их расчеты не имели постоянных позиций и меняли их в зависимости от поставленных задач. Отсюда им всем было удобно работать по расположенному чуть дальше частнику, где продвигались наши группы. Ребята подобрались в основном молодые и веселые. Сюда же заселили министерских, которые учились у нас и сильно помогали. Иногда приходил их командир Магнус — серьезный и ответственный мужик, который постоянно был на передке.

Группа эвакуации во время штурмов располагалась недалеко в частном доме, откуда они выдвигались забирать трехсотых и притаскивали их ко мне. Единственным минусом был февраль месяц, с промозглыми холодами и степными продувными ветрами, которые выли в пустом здании, его по-украински называли «лютый».

Группа эвакуации приносила и двухсотых, мы складировали их рядом, я осматривал тела погибших и подробно описывал характер повреждений. Пока их несли, пацаны успевали замерзнуть и лежали в тех позах, в которых их настигла смерть. На тот момент я относился к этому, как к неизбежной части нашей работы, и их вид не вызывал сильных переживаний. Я записывал в учетную карточку позывной, номер жетона и причину смерти: «Смерть наступила в результате попадания пули снайпера в область лица, пройдя через нос, вызвала перелом основания шеи. Смерть наступила мгновенно». Это был уже не первый такой случай, и я доложил Гонгу, что на этом направлении работает опытный снайпер. Двухсотые лежали у нас, пока не освобождалась группа эвакуации, уносившая их дальше в тыл, в их последний путь, который должен был закончиться либо на родине, либо на общем кладбище ЧВК «Вагнер», в зависимости от того, где боец завещал себя похоронить при подписании контракта.

Трехсотых я осматривал у себя в кабинете, где оказывал им медицинскую помощь и передавал группе эвакуации с подробным описанием характера ранений и проделанных медицинских манипуляций. Судя по количеству двухсотых и трехсотых, штурмы были жестокими. Ранения в основном были осколочными и порой требовали быстрых и решительных действий, но я справлялся.

Утром, отправив своих помощников в школу за необходимыми мне перевязочными материалами, я стал наводить порядок в кабинете, убирал и еще раз перекладывал медикаменты по полкам.

— Цахил, — заскочил в кабинет боец из группы эвакуации, — там штурм был, наша вторая группа эвакуации застряла в двадцатом доме на Малом Троицком переулке.

— И? — уставился я на него.

— Они не могут забрать неходячих трехсотых оттуда. Носилок нет.

— Как так вышло?

— Не знаю… Забыли.

— И что делать?

— Нужно им принести, а мы не можем. Нам нужно тяжелого трехсотого в тыл тащить, которого ты нам отдал только что.

— Хорошо. Идите, я разберусь.

Я взял автомат и носилки и вышел из кабинета. Носилки одному тащить было крайне неудобно.

— Привет! — попался мне на глаза знакомый мобик из Кемерово. — Иди сюда, брат. Бери носилки, нужно отнести их тут недалеко.

— Куда? — оторопело уставился он на меня.

— Да ерунда. Легкая пробежка. За полчаса справимся. Мне Магнус сказал привлекать вас, если что, — уверенно глядя ему в глаза, почти не соврал я.

— Магнус? Хорошо, — кивнул он и взялся за носилки.

Мы выдвинулись вперед и быстро добежали до промышленного здания, в котором базировались наши группы прикрытия. Бежалось мне легко

— Сейчас выпрыгиваете в окно, добегаете до гаражей и по-над ними до угла. А там открытки метров сто — и вы в домике, — стал объяснять мне старший их группы. — Только осторожнее, там под окном неприятный хохол лежит. На голову ему не наступите.

— Ясно… — попытался мысленно выстроить я маршрут. — Погнали! — скомандовал я своему помощнику и полез в окно.

Я выпрыгнул в окно и увидел украинского солдата, который получил в голову очередь, снесшую ему все, кроме шеи и нижней челюсти. Следом за мной выпрыгнул мобик, я услышал, как он ойкнул от неожиданности. Успокаивать было некогда, и я рванул вперед, чтобы не попасть под огонь противника. Мы не побежали к гаражам, а выбрали другой маршрут и, скрываясь за домами частного сектора, пробрались на нашу крайнюю позицию перед Малым Троицким переулком.

— Как обстановка, пацаны? — с ходу спросил я.

— Нормально. Только одноглазый работает, если вы собираетесь дальше двигать.

— Где?

— Да вот там, когда дорогу перебегаешь. Осторожнее.

Мы решили немного отдохнуть. Я поймал на себе взгляд мобика, который говорил, что он явно не подписывался на такие пробежки. В ответ я молча пожал плечами и кивнул ему головой, чтобы он приготовился к очередному рывку. Выбежав вперед, я услышал характерные пощелкивания пуль, которые мне были знакомы еще по работе в Иванграде. «Снайпер… Ну, ничего-ничего», — думал я, ускоряя бег. Мобик кряхтел сзади и немного тормозил движение. Впереди я видел дорогу, а за ней домик с окошком, в котором мелькали силуэты наших бойцов. Цель была понятна, я стремился к ней, отключив все посторонние мысли.

Окно оказалось достаточно просторным, чтобы с ходу занырнуть в него и затащить туда носилки и мобика.

— Привет, пацаны! — переводя дух, поздоровался я с группой эвакуации. — Носилки вам принесли.

— Привет… Может, вы и заберете трехсотого? — с ходу попытался нагрузить меня шустрый боец. — Он через дорогу, в доме. Там и медик с ним наш.

— Вообще-то меня тут быть не должно, братан. Тем более с мобиком.

Я вышел по рации на связь с пацанами, которые были в доме с трехсотым, и понял, что они все уже сделали.

— По нам прилетело! — заговорила рация. — Нужен медик.

Оставив носилки, я повернулся к своему новому другу.

— Ну, вот. А ты боялся. Теперь осталось назад вернуться. И все, — подбодрил я его и увидел, как он сглотнул слюну.

Мы выбежали назад и, пока бежали, по нам стали пристреливаться из миномета. Мина разорвалась метрах в пятидесяти от нас, я споткнулся. Быстро подскочив, я побежал за мобиком, который успел обогнать меня, и почувствовал боль в стопе. Глянув на ногу, увидел, что потерял одну кроссовку и бегу в носке. Мы запрыгнули в ближайшее здание, я стал прислушиваться к разрывам.

— А где рация? — стал ощупывать я себя, понимая, что она давно молчит.

— Не знаю… — помотал головой мобик.

— Потерял… Рация важнее жизни. Ничего не поделать, нужно назад, искать ее. Жди здесь.

Я обмотал ногу куском ткани, который валялся в доме, и выскочил в окно. Бежать было недалеко, я сразу увидел свою валявшуюся кроссовку, которая стала для меня ориентиром. «Где же ты? Родная моя, найдись! — шарил я глазами по земле и мусору. — Мне без тебя никак!»

Рация, к счастью, лежала рядом с кроссовкой. Подхватив обеих, я быстроногим оленем помчался назад. Добравшись до здания, из которого мы выбегали, я осмотрел раненых. Один из них получил легкое ранение в голову, а второй пожаловался на боль в ноге. Я быстро перемотал их, и мы стали ждать, когда закончится обстрел, чтобы выдвинуться назад в нашу многоэтажку.

— А что это у тебя за обмотки? — удивился боец.

— Да, потерял обувь, а назад надеть не успел, — ответил я, ища глазами вторую кроссовку.

Она оказалась сильно разорванной, но я попытался натянуть ее на ногу.

— Держи, мне они еще долго не пригодятся, — протянул мне обувь раненный в ногу боец, — носи на здоровье.

— Спасибо, — кивнул я ему и стал натягивать на себя почти новую пару таких же кроссовок, какие были у меня.

Дождавшись темноты, мы забрали трехсотых и выдвинулись к нашему подвалу. Доковыляв туда вместе с ними, мы молча сели у печки и расслабились.

— Кофе будешь? — спросил я мобика.

— Нехилая получилась экскурсия, конечно, — покачал он головой, — но спасибо тебе… Век не забуду.

60. Изер. 1.15. Интенсивная война

— Изер! Просыпайся! — стал будить меня Агартал, полный боевого настроя.

— О! А я и не понял, как уснул… — пришел я в себя. Тут же вспомнил про Юнайтина, и стало грустно.

— Светает. Пора работать.

Пока я просыпался, Агартал и Оптима стали будить остальных. В группе в основном были опытные бойцы, которые понимали: война — войной, а без сна много не навоюешь. Я подсел к Власти и Экзону, которые, как два индейских вождя, молча похлебывали кофе и думали о чем-то своем. Утренний кофе для каждого из нас стал ритуалом, и если была возможность посидеть, покурить и помолчать в хорошей компании, мы никогда ее не упускали.

— О чем думаешь, Экзон? — поинтересовался я, чтобы не сидеть в тишине.

— Стараюсь ни о чем не думать, — очень спокойно ответил он. — Мужчина с утра должен быть размерен и задумчив. Ему нужно понять, кто он и каково его место в этой жизни.

— И что он собирается делать с этим днем и собой внутри этого дня, — добавил Власть.

— Воевать будем, — быстро добавил подошедший Агартал, нарушив наш дзен.

У нас было два РПГ, пулемет и много БК, которые нам принесла группа Тускана. Единственной нашей проблемой было гриппозное состояние половины группы, за ночь пацаны заболели и слегли. Я разрешил им немного отлежаться, чтобы прийти в себя. Мы договорились, что в случае наката, они быстро поднимутся и займут позиции, а пока могут отдыхать. В основном больными были бойцы из группы Урусовца.

Половину БК мы затащили на второй этаж, где было два окна с видом на лесопилку. Оптима достал наблюдательную разведывательную трубу, при помощи которой можно было наблюдать за противником, не высовывая головы. Это была простая система зеркал, которые передавали отражение того, что происходит снаружи; сделана она была по принципу перископа подводной лодки. Даже если снайпер срисовывал блик и стрелял по нему, мы оказывались вне зоны поражения.

— Такая хорошая штучка, — потряс трубой Оптима, —

— Что видно?

Оптима высунул ее и стал докладывать нам обстановку о том, что хохлы попрятались и их не видно.

— О! — вдруг улыбнулся он. — Смотри, Изер! Второе окно от вагончика.

Я взял у него трубу и, найдя нужное окно, увидел там голову украинца со смешными висячими усами.

— Бля! — не удержался я и заржал в голос. — Такой смешной хохол, как Тарас Бульба!

— Фишка их, видать. Видишь, палит за нами.

— Повязки зеленые. Что-то новое. Обычно они с синей изолентой.

— Может, пограничники или еще кто-то? — предположил он.

— Давай из РПГ по нему пальну? — тут же предложил неугомонный Агартал. — Встану под окно, ты резко откроешь железяку, а я засажу по нему из РПГ!

— Давай! — кивнул я.

Мы тщательно подготовились и сделали, как запланировали. Я резко приоткрыл железную створку, и Агартал запустил в их сторону морковку, переделанную нашими умельцами из 82-миллиметровой мины. Раздался сильный взрыв, и даже нам было слышно, как закричали украинцы.

— Отлично зашло! — радостно закричал Оптима. — Давай еще!

Я взял второй РПГ, и мы по очереди засадили туда еще по две модернизированные морковки. Когда я вылезал стрелять, было страшно, что снайпер может попасть мне в голову, и я старался прикрыть ее гранатометом.

— Давай еще! — заторопил нас Оптима. — Там еще один вылез!

Я сел под окно, взял примерный ориентир, встал и быстро выстрелил.

— Ого! Точно в окно засадил! — отметил Оптима. — Слышишь, они там верещат как жареные свиньи. Это вам не из снайперской винтовки по нам стрелять! — зло добавил он.

Мы стали стрелять по ним из обоих окон. До хохлов было не больше пятидесяти метров, и нам была отлично слышна паника, которая началась в их рядах. К ним попыталась пробиться группа эвакуации, но мы посекли ее огнем. Они, вытягивая раненых, стали беспорядочно отступать назад. Видя это, у нас поднялся боевой азарт, и мы с еще большим воодушевлением стали обстреливать здание лесопилки. Экзон лупил по ним из подствольника, которым прекрасно пользовался еще со времен службы в спецназе. В рядах хохлов начался неописуемый треш. Мы не давали им высунуться и закинули внутрь еще две морковки.

— Ничего так сильно не мотивирует бойца, как вид падающего, бегущего и отступающего противника, — резонно заметил Экзон.

Я вышел на Флира, доложил обстановку. По лесопилке заработали наши минометы. Одна из мин попала точно в ворота и сложила их. Из этих ворот выбежал хохол с РПГ, но Оптима срезал его очередью, и тот упал внутрь, выронив гранатомет.

— Есть! — заорал он радостно. — Это вам за Юнайтина!

— Вот вам, суки! — орал Агартал и прицельно бил по окнам.

Наш обстрел закончился, и мы немного сбавили темп стрельбы, чтобы передохнуть. Но не успели мы присесть под окнами и расслабиться, как нас опять подорвал Экзон.

— Накат! — выкрикнул он, и мы снова заняли позиции для стрельбы.

За лесопилкой находилось крепкое здание, в котором был укреп украинцев. По всей видимости, они использовали его для накопления сил и отдыха.

— Где накат? — стал всматриваться я в трубу.

— Смотри правее, — показал мне рукой Экзон на группу украинцев, которые не спеша приближались к лесопилке со стороны того дома, — они или с ума сошли, или им совсем ничего не докладывают.

— Ну да. Мы тут уже несколько часов воюем, а они пешком ходят.

По этой группе заработал АГС Блекмилка, и хохлы заметались по огороду как куропатки. Мы опять стали поливать их огнем. Те, кто еще мог бегать, рванули в сторону дома. Один из них почти добежал, но я прицельной очередью попал по нему и увидел, как он повис на окне. Кто-то затянул его внутрь, а следом туда залетел заряд из АГС. Из-за угла, хромая, показался еще один украинский солдат, я срезал очередью и его. Это было больше похоже на стрельбу на полигоне, чем на реальный бой.

— Изер, — вышел на меня Флир, — что там у вас за хохлы бессмертные пачками бегают?

— Может, ротацию хотели сделать? Мы сами не понимаем, что с ними? Может, пьяные?

— Следите за ними. Сейчас группа Евмара справа попробует забрать лесопилку. Прикройте их.

Хохлы стали откатываться в длинный ангар, стоявший слева на территории лесопилки. Они по одному перебегали в это большое здание. Их группа прикрытия стала стрелять по нам. Завязалась обычная бесцельная перестрелка, просто показывающая, что мы тут и настроены воинственно. Постепенно и мы, и они устали, и все затихло. Вдруг из-за угла ангара на открытку выскочил злобный толстый маленький хохол без брони и каски и стал внаглую поливать нас огнем из автомата.

— Нихера себе! — удивились мы этому пузатому герою и стали стрелять в ответ.

Хохол был как заговоренный. По нему не мог попасть никто из нас. Отстреляв магазин, он спрятался за угол, перезарядился и снова выбежал на открытку.

— Давай по нему из гранатомета уебем! — предложил я.

— Давай. Садись тут у окна, когда он выскочит, я тебе скажу.

У толстого украинского гнома был второй номер, который перезаряжал ему магазины, прячась за углом. Периодически толстяк скрывался там, чтобы через несколько секунд вновь выскочить и поливать нас огнем.

— Точно бухой, — предположил Оптима.

Это была настоящая дуэль. Я сидел под окном, примерно понимая, куда стрелять, и ждал сигнала.

— Давай! Вылез! — скомандовал Оптима, и я быстро поднялся и выстрелил из РПГ.

Граната попала рядом с боевым украинским гномом, и он по странной траектории залетел за угол.

— Вроде все… Больше не вылазит.

Наши насыпали по этому ангару еще из минометов и АГС, и наступило очередное затишье. Мы передали, что на лесопилке подавили активное сопротивление и ждем дальнейшей команды. Мы надеялись, что именно нам поручат брать ее, но командиры выбрали для этого группу Евмара.

У большинства из нашей группы было такое ощущение, что мы всегда были на войне. Война и была нашей жизнью, мы уже и не помнили, что было до того момента, как приехали сюда. И даже не хотелось думать, что будет после войны. Жизнь была здесь. Она была увлекательна и понятна. Тут были пацаны и братья, а там были враги. Мир был прост и понятен. Основной нашей задачей было продвигаться вперед, используя все имеющиеся средства, и выбивать противника, который нам противостоял. Не было ни вчера, ни завтра, было только вечное здесь и сейчас, с перестрелками, накатами и минометными обстрелами. Да, здесь были трехсотые и двухсотые, но это уже воспринималось не как что-то неестественное и ужасное, а как обычные и понятные явления природы, вроде ветра, дождя и снега.

— Идите отдохните, я пока на фишке постою, — предложил Оптима.

— Хорошо, — кивнул я, мы спустились вниз, заварили кофе и стали отдыхать.

— Привет, Изер, — открыл глаза больной Урусовец, — как у вас дела?

— Брат, пока ты спал, мы потрепали знатно украинцев и даже успели отбить их накат, — улыбнулся я.

— Пропустил я веселье, значит…

— Отдыхай, восстанавливайся.

Я вдохнул ароматный запах горячего кофе, который приятно согревал руки, и сделал осторожный глоток.

— Накат! — передал сверху Оптима по рации и открыл огонь.

Я с сожалением передал кружку Урусовцу и вместе с Властью, Агарталом и Бомеделом полез на второй этаж. По дороге я вышел по рации на Флира и запросил артиллерийской поддержки. Забежав наверх, мы сразу рассредоточились возле окон. У левого окна сидели Оптима и Экзон и высматривали что-то в разведывательную трубу.

— Что за накат? — с ходу спросил Агартал.

— Да уже по ходу все, — пожал плечами Оптима. — Какой-то цирк творится сегодня у хохлов. Не успели вы уйти, я смотрю, с пригорочка два тела спускаются вразвалочку, один второму что-то интересное рассказывает и руками машет, — стал оживленно рассказывать он. — Я вам шуманул, что накат, и по ним выпустил полмагазина. В одного попал, а второй куда-то в кусты отпрыгнул. Я еще пострелял для приличия, и все замолкло.

Не прошло и пяти минут, после того как мы поднялись наверх, как из-за угла ангара выбежал наш старый пузатый знакомый и опять стал стрелять по нашей позиции. Мы открыли ответный огонь, он отбежал назад и перепрыгнул через забор.

— Воин, кто ты? — вырвалось у меня.

— Ты видел? — ошалело смотрел на меня Оптима. — Это же тот самый хохол!

— Изер — Пикше?! — заработала рация. — По перехвату — хохлы на лесопилке ждут эвакуацию. У них много раненых и двухсотых. Следите.

— Насыпьте сюда чем-то тяжелым. У нас тут киборг в экзоскелете! Мы по нему уже чем только не стреляли, а он только что перемахнул через двухметровый забор.

— Изер, какой экзоскелет? Ты о чем? — не понял шутки Пикша.

— Говорю, хохол, без каски и броника, как кенгуру скачет и стреляет, а он ростом как я, только толще в два раза.

Через полчаса группа Евмаровских пацанов начала штурм лесопилки и заскочила в первое от них здание. Мы стали прикрывать их огнем и, немного пострелявшись с ними, украинцы стали откатываться левее, в частный сектор. Двенадцать человек забежали в один из домов, и там их накрыли наши минометчики из 106-ой ВДД. Только троим удалось выбраться оттуда. Евмаровская группа зачистила второе здание, длинный ангар, и закрепилась там. Наша позиция автоматически стала тыловой, теперь в наши задачи входило прикрывать передовые штурмовые группы, которые пошли брать частник за дорогой.

61. Сливки. 1.3. Быть полезным

По прибытии в госпиталь мне удалили осколок и обработали раны на шее. Ранение оказалось не опасным — ни один жизненно важный нерв или сосуд не был задет. Уже через несколько дней я слонялся по больнице, не зная, куда себя деть.

— Руки и ноги целы, но нужно восстановиться, — сказала мне медсестра на перевязке, — так что отдыхай, боец. Набирайся сил.

— Скучно тут у вас отдыхать.

— Книжки читай.

— Да я не особо люблю.

— Слушай, — посмотрела она на меня внимательно, — ты крови боишься?

— Вроде, нет.

— Тогда давай к нам. Будешь медбратом в перевязочной. Мне одной тяжело иногда вас таскать.

— Я в этой теме не шарю, — скептически посмотрел я на нее.

— Мы тебя научим. Главное, что крови не боишься.

Все оставшееся время, пока я был в госпитале, я помогал ей и ее сменщице таскать раненых, менять им повязки и обрабатывать раны. Работа была не трудная, и мне нравилась. Я был постоянно занят делом, знакомился с разными людьми. Они воспринимали меня серьезно. Я чувствовал свою значимость и нужность, и это не давало заниматься всякой херней и мучаться бездельем.

Обычно я всегда разговаривал с теми, кого перевязывал, чтобы отвлечь их от возможной боли, когда приходилось отдирать присохшие за несколько дней бинты, да и просто было по приколу рассказать о себе и послушать их рассказы.

— А ты, вообще, как сюда попал такой молодой? Волонтер, что ли? — спросил меня взрослый дядька с позывным Рычаг из второго штурмового отряда.

— Так я и есть самый молодой среди кашников, ну, если не считать моего кента Блондина, — пожал я плечами. — Меня вообще брать не хотели на этапе отбора! Я еще удивился и говорю им: «Что надо сделать? Присесть, отжаться?» Они мне говорят: «Сколько сидеть осталось?» Я говорю: «Двадцать четыре дня». А они мне: «Лучше досиди и уже с воли придешь, как сотрудник, на других условиях и на другую ставку».

— Так это понятно, такой молодой, — с интересом слушал он мой рассказ, — моложе моего сына. Тот тоже все рвется в бой.

— Вот и меня они пытались отговаривать. Я им объясняю: «Когда освобожусь, мне это будет не интересно». Мне дали еще сутки подумать, но я в этот же вечер записал свои данные в список.

— Герой.

— А ты где воевал?

— ЖД дорогу держал у Клещеевки, возле Мариупольского кладбища, — стал вспоминать он, — тоже нам кашников привезли. Хорошие бойцы, ничего плохого сказать не могу. Сначала, конечно, всем страшно было, но они быстро адаптировались.

— Мне тоже, когда на фишке стоял первый раз, страшно было очень, когда мины полетели, а потом день-два… и я уже такой думаю: «Ну прилет и прилет. Что тут нового?» Уже стал понимать, далеко он или близко. Уже пофиг, — вспомнил я первые дни на позициях. — Самое страшное было первые разы на фишке стоять, потому что темно. Мне дали прибор ночного видения, я-то еще ничего в нем не пойму. Еще не знал, как там и что. Как должен выглядеть человек в приборе. И на каждый шорох реагировал, — улыбнулся я, вспоминая свое состояние, — такая темень, что на вытянутой руке свою ладошку не видишь. Слушаешь, а там всякие шорохи эти… Кошки, собаки ходят. Все время автомат наготове держишь, а потом привыкать начал, наоборот.

— Человек такое существо — ко всему привыкает, — морщась от боли, просипел он, — и к боли, и к радости. Ко всему. Только

— Ага, — кивнул я, накладывая ему новую повязку, — я помню, где-то на второй день или на третий стою на фишке ночью. В тепловизор смотрю, а на меня просто выходит большое красное пятно! Я сразу открываю огонь, выхожу на командира по рации, докладываю: «Вижу передвижение!» — засмеялся я своим воспоминаниям. — Панику навел! Всех подняли, кричат: «Накат!» Пацан ко мне подбегает, Зига позывной. Классный мужик! В тепляк такой смотрит и говорит: «Братан, это свинья. Завтра пойдем, найдем ее, завалим». Поржали с ним.

— Нашли?

— Нет. На следующий день уже не до нее было.

— В общем, адаптировался ты быстро?

— Ага. Потом с Планшетом, такой боец у нас был, стали ходить по бытовым моментам: картошки набрать, варенья, соленья, чтобы ужин сделать. Потом второй раз с ним сходили, потом уже думаем — без него будем ходить.

— У вас лучше: дома какие-никакие. А мы по посадкам да по окопам.

— Это да… Зашли в дом, который еще не зачистили даже, перед нашими позициями. Там мирный был убитый один. Не знаю, чем. Артиллерией или хохлы его убили. Люди ушли, а вещи их остались. Альбомы с фотографиями, вещи, компьютеры, детские фотографии были, телефоны там находили всякие.

— Мирняк жалко. Тут мертвых жалко было, когда на кладбище могилы вскрывало, беспокоили их, а тут — живые, — покачал он головой.

— А тебя как ранило? — спросил я, аккуратно завязывая бинт.

— Хоботом размотало. В смысле, танком. Прямой наводкой почти. Полгруппы — двести, а остальные — триста.

— Все, дядя, готово, — с удовольствием посмотрел я на свою работу, — давай, через три дня приходи.

— Спасибо тебе, малой, — улыбнулся он.

За такой работой и общением дни пролетали незаметно. Когда я окончательно поправился, зашел попрощаться с моими новыми коллегами.

— Может, с нами останешься? — спросила меня медсестра Надежда Викторовна.

— Не, — помотал я головой, представив, что скажет Балор или Сасиген, если узнают, что я пригрелся в госпитале, — я назад, к пацанам.

— Ну, как знаешь, — перекрестила она меня.

— Спасибо.

Мне хотелось сказать ей что-то хорошее и теплое, но я не нашел сразу нужных слов и просто пожал ее руку, обработавшую тысячи ран таких же, как я, бойцов.

Через несколько дней я оказался на школе, где меня встретили пацаны.

— А где Сасиген? — спросил я Флира, которого встретил тут.

— Сасиген твой вообще дурак. Отказался от эвакуации на Россию.

— И куда его распределили? — спросил я, зная, что обычно тех, кто вернулся после ранения, не отправляют сразу в штурмовики, а распределяют куда-то в артиллерию или на какое-то время оставляют в резерве.

— Гонг его к себе водителем забрал, так что увидитесь точно, — ответил Флир. — А тебя куда?

— Да пока не знаю, но хочу обратно к Балору, — поделился я с ним мечтой. — А ты так и командуешь?

— Да, я на корректировке артиллерии. После того, как Абрек в середине февраля уехал, за мной всех тяжеляков закрепили.

— Прикольно. А тут чего?

— На совещание пришел, с командирами и Гонгом. Его нет пока, жду.

— Интересно, наверное, рулить всем? Арта, АГС, группы…

— Я группы не вожу. Это уже Тельник занимается с Пикшей. А так, в остальном, не жалуюсь, — добродушно улыбнулся он. — Что касаемо работы артиллерии и корректуры, получается да, я рулю, — ответил Флир. — Ночью выходишь по рации на передние позиции там, по-любому, кто-то не спит. Всегда кто-то на ногах. И прям с фишкой проводишь корректуру.

Я сообразил, что Флир, пока ждет Гонга, никуда не торопится, и мне захотелось поподробнее разузнать про работу командира. Я смотрел на него и понимал, что он такой же, как и я, кашник, который своим трудом здесь заработал эту должность.

— А как корректуру проводят? — закинул я ему удочку.

— Как? — задумавшись, переспросил Флир. — Ну, например, на меня выходит передняя позиция и говорит: «Флир, наблюдаем движение в тепляк. Давайте отработаем чем-нибудь, чем можем!» Я говорю: «Братец, пять минут повиси, сейчас я выйду на тяжеляков, узнаю, что имеем». Все, я вышел на одних, на вторых, мне там АГСники говорят — у нас столько-то расход имеется, сапожисты — столько-то расход имеется. Я уже смотрю, — стал подробно расписывать мне работу Флир, — если у АГСа не так много запаса, а он завтра будет нужен для работы, я подключаю СПГ. Выхожу на переднюю позицию и говорю: «Братец, имеем «сапог». Расход пятнадцать. Корректировать сможешь?» Он говорит: «Могу». Все. Начинаем работать. Выхожу на СПГ, говорю координаты, куда работаем. Он наводится и дает пристрелочных пару. Дальше идет корректура непосредственно глазами фишки. Иногда на звук, если не видно, куда упало, а чаще визуально.

— Круто! — восхитился я его работой.

— Так иди к нам в тяжеляки?

— Посмотрим… — неопределенно ответил я, мечтая все же попасть к Балору.

— Ну, сам смотри, — миролюбиво ответил Флир. — Вот, помню, работали с Гудроном. Тогда Энди Рэй только-только начал обучаться работать на СПГ. Гудрон его обучал. Я начал с Гудроном работать, а потом Гудрон вышел, говорит: «Продолжи, типа, с моим учеником. Пускай он поработает».

— Типа, как в сказке: «Поборись сначала с моим младшим братом?»

— Типа того, — улыбнулся Флир. — Энди Рэй — как раз с моего лагеря пацан. Мы с ним хорошо общались. И у нас как-то все это пошло-пошло… Мы, по-моему, штук двадцать зарядов хохлам отправили. Фишка говорит: «Нормально попали! У них там суета началась серьезная!» Я выхожу на Энди Рэя и говорю повторить, он им еще столько же туда закидывает! Фишка нам в рацию прямо орет от счастья: «Вы лучшие! Вы там расхерачили все. У них там суета какая-то лютая происходит». Проходит пять минут, он на нас опять выходит и кричит: «К ним эвакуация бежит!» Я опять на Энди Рэя: «Давай еще столько же», — совсем развеселился Флир. — Короче, мы разъебали и группу эвакуации, и какую-то еще ротацию там похоронили. Ну это, наверное, один из таких моментов, когда вот прям настолько круто отработали, что прямо чувствовал, что нормально все, — с гордостью за себя и Энди Рэя закончил он. — Вот так все и происходит.

— Круто! А с птичками как работаешь?

— Отправляешь пристрелочный и с птицы ищешь разрыв, от него уже говоришь: «На запад — пятьдесят». Или: «На север — тридцать». Мне визуально видно, куда он падает, и я примерно в голове рассчитываю, сколько до этого дома. Иногда, если далеко, я по карте прям считаю. Вот он упал в один дом. Я на карте смотрю, сколько мне нужно до цели. Стрелку провожу,

— Математика, короче, и география.

— Точно, — кивнул Флир. — А бывает, знаешь, лежишь и не спится. Что-то думается постоянно. Просто от скуки какой-то выйдешь на связь, на любую рандомную позицию на передке: «Как у вас там обстановка?» Они: «Да все нормально», типа. Я им: «Не лезут хохлы? Хочешь «сапогом» поработать куда-нибудь?» А они: «Давай кинем пару штук».

— Вот так, спонтанно. Ну просто от нечего делать отработали в какую-то позицию хохлячью. Я так с кентом своим Токио по Иванграду часто работал. Он тоже на корректировке. Ему там скучно бывает, и я ему цели даю.

— Как морской бой, короче?

— Точно.

— Классная работа у тебя, Флир.

— Так ты и подумай, может, к нам на АГС. Я скажу пацанам, они тебя возьмут. Ты молодой, толковый.

— Подумаю…

Находясь уже неделю на школе, я стал подозревать, что Гонг специально не отправляет меня на передок, постоянно пытаясь определить меня то на АГС, то на ПТУР, а мне очень хотелось попасть в свою группу к Балору, чтобы увидеться с ним. Но в штурма меня отправлять запретили. Я чувствовал себя сторожем, все думал, как бы обмануть судьбу, и в один прекрасный день снова встретил на школе Флира.

— Привет! Ты еще тут? — спросил он.

— Да, замучился уже.

— А чего ты сидишь тут? Я как раз пришел пополнение в группы набирать.

— Флир! Друг! — ухватился я за эту возможность. — Отправь меня к Балору.

— Без проблем. Собирай вещи.

— Можно? — еще не веря в свое счастье, переспросил я.

— Конечно.

Никому не говоря, чтобы никто ничего не сказал Гонгу, я быстро собрал свои вещи и вместе с группой, которую отобрал Флир, выдвинулся на передок. Пока меня не было, наши штурмовые группы продвинулись ближе к дамбе и уже воевали в районе лесопилки. Перебежками и козьими тропами мы добежали до нужного дома. По мере приближения к нашей точке я все больше наполнялся радостью от того, что сейчас увижу своих пацанов, тех, с кем воевал на «Ешках».

— Здорово, Балор! — спустился я в подвал, где он обитал.

— О, подрывник! Сливки! — обрадовался он и обнял меня по-братски. — А я думаю: «Где ты? Что ты?»

— Да я бы давно уже! А они там…

Я рассказал, что со мной происходило после того, как мы расстались у «Е-2», а он рассказал мне коротко о том, как они после штурмовали дома с Тельником, Пикшей и Пурпуро, и познакомил меня с пацанами из группы Сальником и Труе.

Вечером к нам пришел Тельник и с ходу стал ставить задачи.

— Завтра идем в накат, пацаны. Нужно занимать вот эти дома с левой стороны.

— Так сразу? — вырвалось у меня.

— В смысле? — не понял он. — А как нужно?

— Это я так, — смутился я, — накат так накат.

— Главное, чтобы там было, где закрепиться. Домики из говна и палок, конечно, — задумчиво заговорил Балор, — накатить-то мы накатим, так они по нам сразу накладывать начнут. И снайпера…

— Отработаете, а там на месте разберетесь.

— Я и говорю… Я переживаю за следующие дни. Зачистим-то мы зачистим. В оборону сядем. За следующие дни переживаю: за снайперов, за артиллерию.

— Все нормально будет! — встрял я в их разговор.

— Ну, раз Сливки уверен, то все будет ок, — улыбнулся Балор.

Утром, как только рассвело, мы выдвинулись и зачистили первый дом. Как и предполагал Балор, по нам сразу стали накладывать, но мы перебежками быстро передвигались вперед.

— Сливки, подвал зачисти, — кивнул мне Балор на вход, ведущий под землю.

Это был стандартный подвал, сверху выложенный кирпичом. По правилам зачистки заходить в него необходимо через гранату. Я уже собирался кинуть ее внутрь, но решил зайти без предварительного огня, надеясь найти внутри какую-то трофейку, которую не хотелось портить. Прислушавшись, я стал аккуратно спускаться вниз и увидел на полу хохлячий рюкзак. Аккуратно осмотрев его и проверив, нет ли под ним гранаты или растяжки, я открыл его. Джекпот! Сумка была набита дорогими тепловизорами, прицелами и оптикой неизвестного мне происхождения. Я быстро поднялся наверх и показал приз Балору.

— Нифига ты везучий! Но больше так не делай! — покрутил он пальцем у виска. — Жизнь дороже.

— Хорошо… — виновато кивнул я.

— Тепляки оставим, а остальное командиру отправим.

Нам оставалось зачистить еще пару домов, и мы решили сделать перерыв и перекусить.

— Балор — Гонгу?! — услышал я голос бати и съежился.

— На связи.

— Срочно Сливки верните в школу! Кто его вообще в штурма пустил? — заорал он. — Немедленно его назад! — продолжал он орать, и я представил лицо Флира, с которым он сейчас слушает нагоняй от бати по рации.

— Понял-понял. Он уже выходит, — глядя на меня, пожал плечами Балор.

Мы попрощались. Несмотря на то, что мне было грустно уходить от него в тыл, я был рад, что увидел его и даже успел поработать в зачистке.

— Тебе сколько еще? — спросил я у него.

— По-моему, дней пятнадцать. Скоро отпуск. Когда все закончится, приезжай ко мне в Анапу. У нас хорошо. Море, солнце, девчонки! Женим тебя, — улыбнулся Балор.

— Обязательно, брат.

Я забрал сумку и пошел в школу, где опять стал сторожем, скучая по настоящей работе.

62. Изер. 1.16. Прилеты

Мы оставались на нашей точке, а группы Балора и Пурпуро, продвигавшиеся слева от нас, начали зачистку частного сектора и нарвались на хорошо организованное сопротивление украинцев. Наших зажали в одном из домов, и они передали, что по ним работает снайпер из сарая, стоявшего особняком между частником и СТО, которая еще была под хохлами.

— Пацаны, давайте насыпем туда из РПГ! — тут же предложил Урусовец, который очухался от болезни и горел желанием повоевать.

У нас имелось уже три РПГ и множество тяжелых зарядов, переделанных из мин. В школе на тот момент уже вовсю работала кустарная мастерская, где в кабинете труда наши пацаны перетачивали мины под РПГ. Там остались токарные станки, пацаны присоединили их к генераторам и стали точить необходимые детали. Как в Великую Отечественную: «Все для фронта! Все для победы!». Единственной проблемой было то, что РПГ не были отцентрированы, и стрелять из них было сложно.

У нас сложилась своя группа РПГэшников, и мы регулярно разбирали из тяжелых зарядов дома, в которых сидели хохлы. Расчет был простой, вместо того чтобы ждать минометы и наводить их, мы взяли на себя эту функцию и вели прямой прицельный огонь по противнику. Три РПГ и полтора десятка автоматов, которые начинали стрелять одновременно, создавали мощный

— Пацаны, из сарая по-прежнему работает снайпер! Разберите его! — вышли на нас одновременно Пурпуро и Фаберже.

— Сейчас, — поднял снаряженный гранатомет Урус и, прицеливаясь, вышел в проем окна.

— Братан, надо быстрее работать. Тебя снимут сейчас! — стал беспокоиться я, зная, как это опасно.

— Изер, брат, все под контролем! — ответил он и залепил прямо в сарай, где сидел снайпер.

К нему присоединились Бомедел и Агартал, и в сарай одновременно попали три гранаты.

— От сарая одна стенка осталась, — передал нам Экзон, наблюдая за ситуацией в трубу. — Хохлы побежали! Там сто процентов этот снайпер, сука!

Мы все схватились за автоматы и стали охотиться на них. Один из украинцев упал, а остальные, виляя, заскочили за забор.

— Блять! — с досадой выругался Урусовец.

— Мы их еще достанем.

Мне очень нравилось, как слаженно работала наша группа. Пацанами даже не приходилось руководить. Каждый знал свое место и что нужно делать. Они не ждали никаких команд, если видели движение, предупредив всех остальных, открывали огонь на поражение.

После того, как мы разобрали сарай, группы на левом фланге стали работать дальше, оттесняя украинцев все ближе к дамбе.

— Изер, — вышел на меня Тельник, — там стажеры должны прийти из ВДВ. Им тоже нужно дать поработать. Подключайте их по максимуму.

— Сделаем. Лишние стволы не помешают, — принял я команду.

Через час к нам пришла целая группа министерских бойцов. Среди них были птичники, РПГэшники и снайпер. Как раз в это время наши группы готовились к штурму СТО, и они со своей птицей были очень кстати. ВДВэшники подняли ее в воздух и стали наводить арту на СТО. Параллельно они координировали подход наших групп и вели разведку в частнике у дамбы. Украинцы, поняв, что оператор сидит у нас, стали пристреливаться к нашей точке из польских бесшумных минометов вместе с восемьдесят вторым. Сначала мины ложились в соседнюю двухэтажку, где сидела группа Псено, но постепенно стали приближаться все ближе к нам.

— Флир, — вышел я на него по рации, — по нам тут минометы работают. Может, найдете их?

— Ищем, — коротко ответил он.

— Пацаны, — вышел на нас Гонг, — по перехвату — по вам, похоже, наводятся! Оттягивайтесь куда-нибудь.

— Принял, — ответил я и посмотрел на испуганные лица пацанов.

— У нас ни подвала, ни хера… — пожал плечами Урусовец.

— Оттягиваемся в дальний угол!

Мы вместе с министерскими рванули вниз и, как только спустились на первый этаж, в переднюю часть цеха прилетела огромная мина. Раздался оглушительный взрыв, сверху на нас посыпался мусор и вторичка, а с лестницы скатился Власть, отставший от нас. Все помещение заволокло мелкой пылью, скопившейся здесь за годы работы маслобойни. Следом прилетела вторая мина и разнесла торец здания, уронив нас на пол. Взрывная волна пыльной бурей прошла сквозь нас, в здании наступили сумерки.

— Голова заболела, — закряхтел Власть.

— У меня тоже… — пожаловался кто-то из глубины пыльного тумана.

— Гонг! По нам отработали двумя минами. Все живы… Но прятаться некуда.

— Пацаны, эту позицию бросать нельзя. Копайте окопы, — ответил он.

Как только рассеялся туман, мы осторожно заползли наверх и увидели две огромных дыры. Одна находилась по центру здания и была в диаметре метров пять, а вторая дырка была размером во всю стену, от крыши до пола.

— Метров восемь дыра эта… — оценил ее Власть.

— Вовремя оттянулись. Это армагеддон какой-то, — покачал головой птичник.

Все следующие дни, пока мы были в маслобойке, мы поддерживали наши наступающие группы из РПГ, которые били до семисот метров. Пацаны наводили нас и указывали цели, а мы вместе с министерскими подавляли сопротивление противника. Несмотря на хорошую организацию и упорство братьев-украинцев, они прогибались и отступали. Сила «Вагнера» и наше упорство были мощнее их отчаянного сопротивления. Работа дошла до автоматизма. Те, кто были на фишке, как только поступал приказ, сами брали РПГ и по наводке Оптимы, который достиг в этом совершенства, накидывали морковки по целям.

— Пацаны, нужно разобрать вот тот дом, сразу за дамбой, — командовал он. — Чуть выше бери, — поправлял он министерских. — Вот! Отлично!

Следом раздавался выстрел, и морковка обычно залетала туда, куда нужно.

— Молодцы! ВДВ — сила! — хвалил он зеленых.

Я услышал по переговорам Гонга с передовыми группами, что по СТО будут работать танки, и вылез на крышу на свой страх и риск, чтобы понаблюдать, как это выглядит. На территории СТО находилось двухэтажное здание, в котором засела группа украинцев. На моих глазах в него попало подряд два снаряда, и здание разлетелось бетонно-мусорным фейерверком в разные стороны. «Охренеть!» — восхищенно думал я, поражаясь силе разрушений от танковых снарядов. В разрушении, как и в созидании, таилась невероятная сила, которая завораживала. Это было похоже на тот детский восторг, когда, построив из песка пасочку, я мог вмиг растоптать ее и разрушить. Я мог созидать и уничтожать. Мог строить и разрушать. Я был властелином этого песка и его хозяином.

Несколько дней у нас ничего не происходило, кроме обычной работы по прикрытию наших групп, которые продолжали упорно продвигаться в сторону дамбы. Мы постарались максимально заложить дыры, оставленные минометом, и прикрывали из-за укрытия наши штурмовые подразделения. Птичники по-прежнему запускали свою птичку и проводили разведку, помогая координировать группы штурмовиков. Линия фронта быстро отодвигалась от нас, и мы уже не могли прицельно работать из РПГ. Наша группа опять начала размеренное существование в близком тылу.

Я услышал подозрительный шелест и инстинктивно понял, что это ПТУР. Быстро спустившись вниз, я вышел на Пикшу и Тельника.

— Братья, это наш ПТУР работает?

— ПТУР не работает.

— По ходу хохлы по нам лупят! Попробуйте вычислить, откуда.

— Плюс.

Я пошел в сторону ворот, в это время прилетел еще один ПТУР и ударил в стену почти рядом со мной. Мне повезло, что там находилась комната и стена была двойная. Ракета взорвалась внутри комнаты, пробив первую стену и уронив кирпичную кладку второй. Я успел отскочить в сторону и не попал под вторичку. Мы напряглись, но, к счастью, по нам перестали стрелять, и все успокоилось.

За следующие несколько дней вся территория была зачищена вплоть до дамбы, мы уже физически не могли помогать нашим штурмовикам и ждали дальнейшего приказа.

— Изер, вам нужно переместиться всей группой, без министерских, ближе к дамбе. За пять-шесть домов до нее, — вышел на нас Тельник. — Собирайтесь и выдвигайтесь. Слева от вас будут позиции третьего взвода, скоординируетесь там на месте.

— Принято, — ответил я и сообщил пацанам о новой задаче.

Они выслушали меня. По лицам было ясно, что, с одной стороны, всем жалко

63. Фаберже. 1.3. Частник с левого фланга

После взятия домов за «Ешками» я в составе группы Балора пошел штурмовать частник. Мы с боями стали продвигаться в сторону дамбы по левому флангу рядом с третьим взводом. Заняв очередной домик, мы закрепились в нем и остановились, ожидая, когда другие группы продвинутся и заберут маслобойку и другие позиции справа. Жизнь шла на расслабоне, ничего особенного, кроме ежедневных вялых перестрелок с украинцами, которые были от нас в пятидесяти метрах, и минометных обстрелов, не происходило. Но это была обычная военная рутина самого переднего края, которая для нас, штурмовиков, стала обыденностью. Иногда кого-то трехсотило осколками, и на их место нам присылали новичков.

Утром я пришел менять на фишке молодого пацана, который только вчера пришел к нам в группу.

— Слушай, Фаберже… Там хохол мне из дома все время машет… Что делать? Стрелять по нему? — с растерянным видом спросил он.

— Хер знает… Ну, помаши и ты. Может, он сдаться хочет?

— Не, просто машет.

— Помаши, помаши, — вмешался подошедший к нам Балор.

Пацан нерешительно, как пионер на первом свидании, помахал в ответ кому-то, кого мы не видели.

— Он опять машет! — обрадовался он и замахал интенсивнее.

— Смотри только, чтобы это не снайпер был, — засмеялся Балор, — а то домашешься.

— Да не… Вроде нормальный хохол. Улыбается.

Так они и махали друг другу несколько дней. Это было забавно, и мы даже стали немного троллить его, когда он возвращался с фишки.

— Как там твой дружбан? Машет?

— Сало у него попроси или сигарет хороших. Нужно выводить отношения на новый этап! — прикалывался Балор, который в мирное время отличался очень добрым нравом. — Скажи ему: «Я тэбэ кохаю».

— А что это значит?

— Хочу дружить с тобой, — улыбнулся Балор.

— Завтра крикну ему! — обрадовался он.

— Кстати, слышал, как Экзон ходил к хохлам в гости несколько дней назад? — вспомнил я свежий прикол, который пересказывался как байка среди бойцов.

— Нет, не слышал… — удивился он.

— Они дома те, что сзади нас, забрали. Он в соседний дом зашел пробить, что там, а у него форма вся хохлячья. А там какая-то группа… Он их спрашивает: «Почему не сказали, что вы тут? Я бы вас завалить мог». А они ему: «Так и мы тебя могли». Он у них прикурил. Смотрит, а это хохлы! — заржал я. — Нервы, конечно, у Экзона железные! Не растерялся. Говорит: «Ну, мы тут рядом, если что…» И свалил.

— И что дальше?

— Да ничего. Вернулся к пацанам, они быстро собрались и пошли штурманули их. Всех убили.

— Пиздец! — заволновался он. — Может, и мне завтра этого убивать придется?

— Может… Я поэтому украинскую форму не ношу принципиально! — похлопал я себя по отечественному бронику. — Будешь тут стоять ночью на фишке, и могут свои завалить.

— Как это?

— Вот, прикинь, ситуация. Ты в трофейном… ночью стоишь на фишке. И видишь, что кто-то идет. Тебе вроде кричат пароль, а ты смотришь, что у них хохлячья форма, и не понимаешь свои это или чужие. Украинцы-то слышат пароли наши по-любому. Ты можешь и своего забаранить, по сути, — стал объяснять я ему свою принципиальную позицию, — потому что сам подумай: ты на передовой линии… Ладно, ты бы где-то в тылу переоделся. А тут на передовой в соседнем доме находятся хохлы! И ты видишь, что человек идет в их форме — что думать-то? Стрелять, не стрелять?

— Ясно, понятно… Как учили. Стрелять.

— И своего — хлоп!

На следующий день, после интенсивного обстрела нашими позиций украинцев, он сходил на фишку, а вернувшись, тихо сидел в подвале и пил кофе.

— Чего грустный такой сидишь?

— Да ничего… Друга из «Хохляндии» потерял сегодня. Наши дом с землей сровняли… Так и не успел ему ничего крикнуть.

— Может, убежал?

— Да нет, там от этого дома ничего не осталось. Пара прямых попаданий.

— Сочувствую, — искренне сказал я, — а могли бы жить нормально.

— Вот вы нашли причину для грусти, — вмешался Капрал, который был прикомандирован к нам из ВДВ, — я вот зачем тут сижу? Я воевать хочу! А мне говорят — нельзя. Тогда зачем я здесь?

— Нельзя вас брать, вас приказано беречь, — в сотый раз стал я объяснять ему постанову. — За вас с нас голову снимут.

— А нахер я тогда сюда пришел? — не унимался он. — Я не мобилизованный. Я — доброволец! Всю жизнь в армии служу. А тут на штурм не берут!

— Да там холодно, оно тебе надо?

— Слушай, Фаберже, держи! — стал снимать он свою теплую куртку на меху. — Если не я, так хоть куртка моя в бою поучаствует.

— Спасибо! — оценил я его штурмовку. — Это братский подгон! А то, правда, холодно.

Мы обменялись куртками, и я сразу почувствовал качество его экипировки. Она была очень легкой и невероятно теплой.

— Носи на здоровье.

— Я теперь с ней не расстанусь! — кивнул я и поймал на себе по-хорошему завистливые взгляды пацанов.

— Хоть бы ватник сейчас, как у наших дедов, — посетовал Балор.

На следующий день пацаны взяли маслобойный цех, и почти сразу Евмаровские бойцы зашли справа и захватили лесопилку. Нам поступил приказ выдвигаться дальше и занимать последние дома, до позиции «Д-23». Штурм с самого начала шел сложно, а потом, когда мы сравнялись с СТО, и вовсе застопорился. Мы натолкнулись на огонь снайпера и массированное сопротивление справа и спереди. Чем ближе мы подходили к дамбе, тем ожесточеннее сопротивлялись хохлы, понимая, что за дамбой мы ворвемся на оперативный простор улиц Бахмута.

— Двигайтесь, двигайтесь, пацаны! — подбадривал нас командир. — Нам слева обойти их нужно, чтобы они откатились с этой промзоны.

— Двигаемся… — спокойно ответил Балор.

Мы проскочили к следующему дому, и на нас пошел встречный накат со стороны украинцев. Мы с Балором переглянулись. По его кивку я понял, что нам с пацанами нужно обходить дом слева, а он будет держать правую

На следующий день к нам на помощь подтянулась группа Пурпуро, двигавшаяся за нами, в которой один из бойцов сразу привлек мое внимание исполинским ростом.

— Куда тебя прислали? — удивился я. — Мы в накат пойдем, ты нас спалишь. Тебя же отовсюду видно, — покачал я головой, — ты лучше ползком, что ли, в штурм ходи, — нашел я тему для шуток и уже не мог остановить свою буйную фантазию. — Мы-то за сарай спрячемся, а у тебя или голова, или ноги торчать будут.

— Разберемся, командир… — сдержанно, с искусственной улыбкой ответил он. — Я фельдшер по образованию, я вам пригожусь.

— Ты откуда?

— Иркутский. Я — БСник.

Назавтра группа Пурпуро пошла в штурм и, как и мы до этого, не смогла продвинуться. Нам пришлось вызволять их из-под огня, где фельдшер проявил себя как героический чел, вытаскивая раненых и тут же умело обрабатывая их раны. В итоге из девяти человек группы Пурпуро пятеро были ранены и один убит.

Мы объединили наши группы и стали пробовать штурмовать дальше. Заскочив в этот злополучный дом, мы попытались держать сектора, но нас снова зажали перекрестным огнем. Отстреливаясь, мы спрятались на кухне и не давали хохлам продвинуться к нам.

— Вам пызда, орки! — орали они свои заученные кричалки и пытались выбить нас из загоревшегося дома. — Мы вас усих поубываемо!

— Хуй вам, пидоры! — в запале орал я. — Мы вас сами замочим!

Со мной были пополняшки, которых нам недавно прислали. Они с непривычки стали мешкаться и прятаться по углам.

— Ты чего там в углу?! — закричал я одному из них, сидевшему с поджатыми коленками.

— Я трехсотый! В меня осколком маленько… — выпучив глаза, ответил он, и я на долю секунды вспомнил себя в своем первом бою за двухэтажки.

— Будешь мешкать — станешь двухсотым! Руки работают?! — заорал я. — Стоять можешь?!

— Могу… — кивнул он.

— В окно зырь, чтобы сюда не подошли!

Ничего так хорошо не действует на бойцов в минуты растерянности, как отборный русский мат. Сказанный в нужное время и с нужной интонацией, он отрезвляет, добавляет сил и героизма и выводит из состояния шока. А если не помогает и он, то нужно применять отрезвляющую пиздюлину, как последнее средство воздействия командира на бойца.

Со стороны СТО шел непрерывный фланговый огонь, который не давал нам поднять головы. Было страшно и весело одновременно.

— Пацаны, — вышел я на связь с группами поддержки и командирами, — нас тут зажали на кухне. По нам из сарая у СТО работает снайпер. Завалите его!

— Брат, держись! — вышел на меня Изер. — Мы всех их убьем! И кухню сохрани. Завтра кофе там подварим!

— Да я уже и воду кипячу тут на костре! — на приколе ответил я. — Подтягивайся. Без тебя пить не будем.

Вдруг я услышал звук, как где-то недалеко заработал наш крупнокалиберный пулемет «Корд».

— Каталонец, Каталонец — Фаберже?

— На связи, брат, — тут же откликнулся он, — сейчас мы начнем работать и вас прикроем.

— А кто сейчас работает? — удивился я, зная, что «Корд» один.

— Это Дьякон работает! — услышал я в рацию знакомый голос, но не смог понять, кто это.

— А откуда у него «Корд»?

— Потом вам расскажем, как дом заберете! — со смехом ответил тот же голос.

Пацаны стали работать по украинцам из РПГ, «Корда» и всего стрелкового оружия, которое было в наличии. За окном взорвались подряд несколько морковок.

— Сарай — все! — услышал я в рацию. — Хохлы побежали на промку.

Буквально через несколько минут к нам прорвался Пурпуро с Вилладжем и остальными бойцами, и мы окончательно перехватили инициативу.

— Давай дальше! — крикнул мне Дима Пурпуро, и мы стали штурмовать следующее здание. Подбежав к нему, я увидел, как один из моих молодых уже примеривался закинуть внутрь гранату.

— Стоять! — заорал я. — Тут газовые баллоны кругом!

Он замер с открытым ртом, и, пока я не забрал у него гранату и не выкинул ее за дом, так и стоял, не понимая, что я от него хочу. Прострелив дом через окна, мы зашли в него и зачистили. Войдя на кухню, я показал ему угол, где стояло три пятидесятилитровых красных баллона с надписью «ГАЗ».

— Видишь?

— Угу…

— Ты понимаешь, что бы было, если бы эти три баллона взорвались? Тут и так горит все.

— А это что?

Я повернул голову и увидел в стене торчащий неразорвавшийся снаряд. «Нормально!» — подумал я.

— Артиллерийский снаряд, — на автомате предположил я.

— Побежали?

— Куда? Занимай позицию и держи сектор, — с досадой сплюнул я, вспоминая сетования Гонга, как он обычно с грустным лицом жаловался кому-то из старых ветеранов «Вагнера» на необученность бойцов: «Шляпы! Как с ними работать? Они же хер от автомата отличить не могут! А свои яйца — от гранаты!»

В этом доме был отличный подвал, в котором я разместил группу. Сам спускаться туда не захотел. Мне всегда было неуютно в закрытых помещениях, где я себя чувствовал мышью, пойманной в мышеловку. Я остался наверху в доме и передал командирам нашу новую позицию.

— Тельник — Фаберже?!

— Как ты, братан?

— Нормально. Даже не триста.

— Я рад, братан, — коротко ответил он, но я знал, что он очень рад, что мне удалось выбраться из этой передряги живым и невредимым.

— Все хорошо. Подвал нормальный тут. Можно перекантоваться.

— Это хорошо. Это хорошо. Сейчас группу новую подтянем, а вы в тыл, в баньку. Отдохнете маленько.

— Отлично! Кстати, завтра двадцать четвертое февраля! Мой день рождения!

— Поздравляю!

Через некоторое время нас сменила группа Ксено, и мы оттянулись назад. На школе к тому моменту пацаны наладили банно-прачечный комбинат, где мы с удовольствием парились и стирали вещи. Там же была обустроена казарма с нормальными двухъярусными шконками, на которых после бани можно было вытянуться в полный

— Привет, Фаберже! — поприветствовал меня Хинштейн. — Это я тебе про Дьякона рассказывал.

— А! То-то я думаю, голос знакомый. Так откуда у него «Корд»? Его, что, перевели?

— Да он же всякие примочки знает! — заржал он. — Это не «Корд». Он ведро железное на ствол автомата нацепил, и получается звук как от пулемета.

— Я в шоке! Дьякон нас в учебном лагере гонял. Выебывался. Но за это я ему прощаю все!

64. Сливки. 1.4. Птичник

Через два дня я сидел и пил кофе, размышляя о том, что нужно уже выпросить у Гонга какую-то должность и так исхитриться, чтобы я вроде бы оставался в тылу, но мог быть и ближе к передку. К нам подсел старшина взвода, у которого работала рация. Я сидел и слушал переговоры пацанов, они зачищали последние дома перед дамбой. В эфире, как обычно, стоял шум из приказов, приколов и отборного мата.

— Балор — двести! — отчетливо прозвучало в рации.

— Как двести? — переспросил кто-то.

— Снайпер. Снял в голову.

Я выронил ложку и замер… «Балор — двести, — звенело у меня в голове. — Все! Так не должно было быть! Это неправильно! Несправедливо!»

Я огляделся вокруг и увидел, что всем стало грустно. Балора знали и любили многие. Но мир вокруг не остановился, все с грустными лицами продолжали делать то, что делали секунду назад. Жизнь шла своим чередом несмотря на то, что Балора больше не было на этом свете. Ни его самого, ни его доброй улыбки, ни его поддержки, которую он оказывал мне и остальным пацанам. Я молча встал и пошел в комнату отдыха. Я как будто стал каменным или замерз, превратившись в лед. Пустота заполнила меня всего, и мне не хотелось никого видеть, слышать и тем более разговаривать с кем бы то ни было. Я прилег на нары и отвернулся к стене… Два дня я лежал и спал, вставая покурить и поссать. Пацаны, зная, что Балор был мне другом, даже не пытались меня трогать и заводить со мной утешительные разговоры. На третий день я вышел на кухню и столкнулся с целым консилиумом командиров.

— Сливки, ты домой хочешь уехать живым? — прямо спросил меня Гонг.

— Хочу…

— Так чего ты мозги компостируешь? — добавил Тельник. — Вот, Антоха, он тебя к себе заберет, всему обучит, — кивнул он на нашего птичника с позывным Цепь, — он скоро домой сваливает. Будешь вместо него.

— Будешь на птиц охотиться? — спросил батя.

— Хорошо… — кивнул я. — Мне подходит.

— Вот фрукт! — возмущенно заговорил Гонг. — Подходит ему… Детский сад! Все! Давай, иди с ним, — кивнул он на птичника и, развернувшись, ушел.

— Как оно вообще — работать птичником? — спросил я Цепь, когда мы остались вдвоем.

— Да ты знаешь, нормально. Сам себе хозяин. Никто тебя не гоняет. Утром вышел, вечером пришел. Только в одного двигаться приходится. Но я тебе рекомендую с собой Федота брать. Он просто убийца птиц от Бога! — стал мне рассказывать Антон про талант Федота, и я решил позвать его с собой.

— А вообще? Передряги бывали?

— Ну, разное бывало… Мы вот с Терлой, корешком моим, раз чуть не встряли… — улыбнулся Цепь и замолчал, глядя на меня.

— И? — выждав секунд десять, спросил я.

— Как было-то? — переспросил Антон. — Да сели на трофейный «Москвич», мне Фремия подогнал, и погнали на передок, а по дороге распизделись. Я, короче, оглядываюсь, а наши позиции уже метров пятьдесят как позади. Кричу ему: «Терла! Тормози!», а по нам уже хохлы стреляют.

— Нихера себе!

— Вот-вот. Мы из машины на землю попадали… Он слева, я справа, и назад поползли. Я ползу, кричу: «Донецк! Донецк!», а мне в ответ, издалека так: «Луганск». И мы понимаем с Терлой, что еще ползти и ползти, а вокруг серая зона или вообще украинцы.

— Выползли?

— Как видишь, — улыбнулся Цепь. — Выползли и поклялись с Терлой до конца жизни друг друга поддерживать и помогать. На эмоциях, знаешь, клятву друг другу дали: «Мол, кто забудет это все, тот чмо и гандон конченный!» — с выражением сказал Цепь.

— Страшная клятва, — улыбнулся я.

— Так ее же нарушать никто и не собирается.

Неделю я везде ходил, лазил и ползал с Антохой, который обучал меня работе с ружьем РЭБ. Это была очень подвижная и интересная работа, даже интереснее, чем работа Флира. Мы могли передвигаться по любым позициям и почти всегда находились практически на передке. У нас была своя рация и свой телефон, по которому мы связывались со всеми группами. Передав мне за неделю все премудрости работы птичника, Цепь ушел домой, а я остался работать.

Первое время я пробовал двигаться в одного, но так как и спать мне приходилось одному, а спал я крепко, я принял решение держаться с группами и стал оставаться то на одной, то на другой позиции. Больше всего мне нравилось тусоваться с группой Уорнера, в которой я сдружился с Сальником и Терлой. Это были компанейские ребята, с которыми можно было потереть серьезно за жизнь, но чаще всего мы просто прикалывались и рассказывали друг другу смешные истории из прошлого. Также тепло я общался с Нофрином и Якобом, часто тусуясь с их группой.

Время от времени мне давали разовые поручения. То я выводил мирных, то сопровождал журналистов, которые приехали к нам в подразделение для съемок документального фильма. Иногда я с грустью вспоминал Балора, но боль от его потери притупилась и уже не парализовала меня, как в первые дни. Я верил в то, что Балор находится в лучшем мире, где находятся все хорошие люди, каким он и был.

Вернувшись из очередного похода с киношниками по нашим позициям, где они снимали Магнуса и Тельника, я устало спустился в подвал на «Е-2» и, естественно, сразу вспомнил, как мы штурмовали его с Балором… Чтобы отвлечься, я присел к пацанам, которые сидели вокруг печки и стал, как и они, смотреть в огонь. Зимняя ночь в подвале с низким потолком была глухой, как столетняя бабушка. Слышно было только буржуйку, которая гудела, будто старый автобус на крутом подъеме. Периодически в этой ватной тишине раздавались человеческие вздохи и кряхтение, сидевших вокруг бойцов. Рядом со мной сутулился Федот, протянув к печке свои руки, похожие

— Федот… а помнишь, ты говорил, что в гражданскую была Украинская Народная Республика, и как какой-то Петлюра Киев брал? Это как вообще, что было?

Федот плавно повернул голову в мою сторону, и в его глазах отразилась борьба между желанием молча сидеть дальше, грея руки, и азартом блеснуть своими познаниями в истории. Он сморщился и криво, без всякого веселья, усмехнулся.

— «Брал»… Киев тогда все брали. По очереди. Как в девяностые рынок, который остался без крыши. Сегодня одни, завтра другие. Петлюра туда вошел не как победитель, а как временный квартирант. Хотя понту, конечно, поднапустил! Украинская Народная Республика!

Я прикурил две сигареты и одну протянул ему. Он улыбнулся уже веселее, явно оценив мой жест и продолжил:

— После немцев и Скоропадского, там вообще пустота была. Центральная рада сдохла, гетман сбежал. Петлюра со своими хлопцами первый раз вошел в город в восемнадцатом. Красиво вошли — с речами, с флагами. А армии было у него — кот наплакал. Не армия, а мешанина: сечевые стрельцы, банды случайных атаманов, кто откуда, в общем, тот же — Махно!

— А красные что? — недоверчиво спросил пожилой боец.

— А красные уже шли. И белые ушли. Поляки были рядом… Булгаков красиво про это написал в книжке «Дни Турбиных». По ней еще фильм классный сняли. Читал? — с надеждой посмотрел он на меня, и увидев, как я помотал отрицательно головой, грустно продолжил: — У Петлюры тогда, ни тыла, ни дисциплины. Киев он захватил, но удержать не смог.

Федот обвел глазами всех присутствующих.

— Фраер по масти, а лез на воровское место! Через пару месяцев красные силы подтянули и поперли его.

— И что он? Не вернулся?

— Возвращался, в девятнадцатом. Снова речи, обещания про «незалежность». А под ним — атаманы, и каждый сам себе — гетман. Один за Петлюру, другой против, третий просто грабит. Псевдогосударство без позвоночника. Все его понты на обещаниях поляков держались и их помощи. Бабло, оружие, патроны… А провиант они у населения отбирали.

— Ничего, сука, не меняется. На манеже — все те же… — удивился я.

— Это точно. Так же и Мазепа хвостом вилял. Только Мазепа на шведа ставил, а Петлюра на поляка, — сплюнул Федот. — В двадцатом году он вообще подписал договор с Польшей. Отдал им Западную Украину и Галицию. Официально. За помощь против красных. Вот и вся независимость. Землю и ресурсы редкоземельные — за оружие.

— Ну, точно, как сейчас! Зеля — это же Петлюра! — ударил я себя по коленям.

— История любит одинаковых людей, — кивнул Федот. — Киев тогда снова взяли. Уже вместе с поляками. Парад был. А через пару месяцев красные их снова выбили. И все. Петлюра ушел навсегда. Сначала в Польшу, потом во Францию. Конец истории, — потушил Федот бычок. — История — как пристрелянная артиллерия — любит работать по одним и тем же координатам.

65. Каникрос. 1.4. Медпункт и обучение

По мере продвижения групп линия передка отодвигалась все дальше, и мой импровизированный кабинет переехал вслед за штабом Евмара в частный дом по улице Суворова. Помещение, которое я выбрал под медицинский кабинет и операционную, было просторным, увешанным огромным количеством семейных фотографий. Посередине стоял большой деревянный стол, застеленный клеенкой. Судя по всему, раньше это была столовая, где проходили семейные торжества и званые обеды, о чем на стенах свидетельствовали фотографии довольных и радостных людей разного возраста. Все окна мы наглухо заложили кирпичами и завесили советскими коврами, которые максимально сохраняли тепло и подавляли свет. Генератор давал достаточно энергии, чтобы наладить хорошее освещение, и комната была удобнее для работы, чем предыдущий подвал. Бойцы притащили мне со второго этажа несколько стеллажей, которые я приспособил под лекарства. Оглядевшись по сторонам, я был удовлетворен — все готово для работы.

К тому моменту со мной постоянно находились два стажера-практиканта из 106-ой дивизии ВДВ, присланных Магнусом, и несколько наших бойцов, которые помогли мне перетащить все мое хозяйство и обустроить в доме лазарет. Одним из стажеров был возрастной прапорщик, отслуживший где-то четырнадцать лет, но не обладавший никакими серьезными знаниями и навыками. Второй фельдшер был намного моложе и тоже мало что понимал в ранениях и в стабилизации бойцов. Занятия по их подготовке я вел в режиме онлайн, показывая на реальных примерах, что необходимо делать в тех или иных случаях.

День начался как обычно: ближе к утру, когда снайперам и птичкам было работать сложнее всего, группа эвакуации принесла нам троих легкораненых бойцов. Быстро осмотрев их со своими стажерами, я начал обрабатывать множественные осколочные ранения ног одному из них, и тут за окном начались прилеты.

— Обстрел… — покосился на выход из комнаты прапорщик.

— Близко кладут, — заметил молодой.

— А я всегда молюсь, когда так рядом взрывается: «Боже, дай мне спасти людей», — стал рассказывать я стажерам свои приемы уменьшить тревогу, продолжая обрабатывать рану, — «Всевышний Аллах, помоги мне спасти их. Уведи, убереги». И, как видите, пока работает, — посмотрел я на них.

— Будем надеяться, — тихо сказал прапорщик, — что твоя молитва и на нас православных распространяется…

— Еще бы! Мне все так и говорят: «Док, с тобой вообще безопасно. Тебя как будто Бог бережет». Так что, не переживайте. Смотри, что я делаю… — стал показывать я, как можно вытащить небольшие осколки. — Вот так, раз! И все. Теперь ваша очередь. Обработать и перебинтовать.

— Хорошо, — быстро откликнулся молодой и взялся обрабатывать зеленкой рану.

— Давайте следующего! — крикнул я пацанам.

Порой в день приходилось принимать до двадцати бойцов, которые крутились в непрерывной бахмутской мясорубке, меняя свое здоровье и жизни на дома, улицы и метры территории города.

Обучение пары министерских стажеров обычно занимало неделю, после чего они уходили, а на их место приходили новые. Магнус понимал необходимость не только теории, но и практики в условиях передка, когда до противника было всего пару сотен метров. Это давало возможность и учиться, и привыкать к

— Еще до того, как вам принесут бойцов, у вас уже должно быть все разложено, — показывал я лекарства, инструменты и материалы, которые подготовил заранее. — Вы должны знать, что и куда набирается. Какая дозировка. Каждый препарат на своем месте.

— Ясно… — кивали они головами и внимательно слушали, что я говорю.

— Вот, смотрите, — разрезал я штанину бойцу, которого положили на стол, — открытый перелом голени. Осколочное ранение. Что делаем? — задал я вопрос громким голосом, стараясь перекричать стоны бойца.

— Обезболиваем… Заливаем «Лидокаином» и кровоостанавливающим, потом начинаем вправлять кость?

— Правильно. Но сначала нужно ослабить жгут и посмотреть, откуда течет.

Тяжелых трехсотых я брал на себя, легких отдавал им. Вытащить осколок, прижечь рану йодом и забинтовать ее они могли и сами.

— Док, мы тебе принесли лекарства, посмотри, пожалуйста, — отдал мне пакет трофейных лекарств боец из группы Лэда. — Тут везде по-английски написано.

— Ну, по-английски я читать умею, разберемся и отсортируем. Спасибо вам.

Я быстро пробежался по аннотациям к лекарствам и отобрал те, что нам были нужны, а все, что было в ампулах, тут же бросил в пакете на пол и тщательно раздавил. Очень многие лекарства содержали в себе наркотические вещества, и я не хотел, чтобы мы ими пользовались.

— А когда нужно адреналин колоть? — спросил меня молодой боец. — Когда есть остановка сердца или слабое сердцебиение?

— Адреналин вкалывается не только при остановке сердца, — покачал я головой, внутренне радуясь, что он, в отличие от большинства обучающихся, задает много важных вопросов, — его используют, когда немеет сердечная мышца или когда есть большая потеря крови. Смотришь по состоянию, когда боец отъезжает, говоря сленгом кашников, — улыбнулся я, — либо когда шоковое состояние тяжелое.

— А если крови много потерял, что делать? — не останавливался любопытный.

— Обильная потеря крови компенсируется капельницей. Из глюкозы, соответственно, и из натрия хлорида. Кровь мы заменяем этими препаратами. Плюс еще добавляем один кубик адреналина для разгонки.

— А для чего вообще адреналин нужен? — тут же задавал он следующий вопрос.

— Он увеличивает сердцебиение и разгоняет быстрее кровь. И благодаря этому больной не впадает в кому. Но его важно колоть не чаще одного раза в три часа.

— А если у пациента сильное ранение, и он опять почувствует боль в дороге?

— Даете ребятам с собой хирургическую «тройчатку» обезболивающую и один кубик адреналина. И, соответственно, инструкции.

— А кто укол ставить будет в дороге?

— Ну, это вообще не проблема. Там такие ребята, что знают, как в вену колоть. Потому что… ну, сами прекрасно знаете, откуда они.

— Наркоманы? — сурово посмотрел на меня прапорщик.

— Не без этого. Именно поэтому я против того, чтобы в подразделении было для них искушение.

— Часто умирают в дороге?

— Пока у меня практически все доехали до госпиталя, кроме одного человека, который был ранен в печень. Но он сам хотел умереть. Он мне сказал, когда я его осматривал: «Док, я уже старый, хочу умереть». Я говорю: «Да подожди, ты поживешь еще немножко». А он заладил свое: «У меня у дочери скоро свадьба. Пусть на свадьбу пять миллионов выплаты придет к ним. Хоть как-то помогу. Отец-то из меня вышел так себе. То бухал, то сидел. Так что, ты, док, сильно не старайся. Ни к чему это», — постарался я максимально точно воспроизвести наш диалог. — Не сильно старый мужик был. Пятьдесят шесть лет всего.

— Штурмовик?

— Копач. Сброс был. А он без броника, по ходу, потому что броник брюшную полость закрывает достаточно хорошо. А у него осколки там, где их быть не должно.

— Искал, значит, смерти? — глядя на меня, спросил прапорщик.

— Чувство вины — полезное чувство. Заставляет нас менять поведение. Но иногда, видишь, может и убить.

— Да, был бы в бронике, может, и внуков бы понянчил, — грустно закивал головой он.

— Да. Броник с двухсот метров пулемет держит. Я на себе это испытал.

— Прилетело?

— Да, — кивнул я, — вышел я за раненым, а мне в грудину пуля прилетела. Хорошо, вторая пластина была. Я вторую пластину туда вставил.

— То есть у тебя две пластины было?

— Ну естественно. Я что, дурак, что ли, ходить без второй пластины на груди? — усмехнулся я. — Первая пластина трофейная была, европейского производства. Она треснула. А наша пластина выдержала.

— Наши бронежилеты гораздо лучше, нежели европейские, — кивнул прапорщик. — И как ощущения?

— Удар сильный. Меня откинуло. Больно, конечно, было. Зато переломов не было в груди. Выдержала.

— А вторая пластина в бронике откуда? — все не унимался он.

— Сам себе собрал бронежилет. Если пуля летит по баллистической траектории и попадает в бронежилет, то первый слой всегда трескается, а второй всегда затормаживает. Поэтому я немножко свой броник модернизировал. Немножко усилил, — улыбнулся я, — что и вам советую сделать. Вам бегать не нужно.

— Хороший совет, — кивнул прапор.

— Ладно, мы отвлеклись от темы. Что вам еще нужно? Вам нужно помогать группам и бойцам укомплектовывать аптечки! Чтобы у них все необходимое было под рукой.

— Это интересно! — оживился молодой. — Что кладем туда?

— Что должно быть в аптечке? — задал я вопрос, чтобы тут же ответить на него. — Необходимо иметь при себе три советских жгута.

— Именно советские красные жгуты? — удивился прапорщик.

— Да, они самые лучшие, — я растянул двумя руками жгут. — Жгут Эсмарха кровоостанавливающий! Медицинское изделие, широко используемое в лечебной практике. Оно представляет собой резиновый жгут, который накладывается на конечность, чтобы остановить кровотечение.

— А эти? С закрутками?

— Вот те, что сейчас идут — жгуты на липучках — это просто шляпа, как говорит Гонг, — уверенно сказал я. — Три жгута, потому что ранений может быть несколько.

— А если… в шею ранение? Как шею перетянуть? — с глупым выражением лица задал мне вопрос молодой фельдшер.

— По инструкции. Россия, да и другие страны, столько опыта уже накопили в военно-полевой медицине, что ебнешься! — как ребенку стал объяснять я. — Если, допустим, перебита артерия на шее, мы перетягиваем через подмышку… Иди сюда, — поманил я его пальцем и тут же на нем продемонстрировал

— Ясно… — с красным лицом прошептал он. — Можно ослабить?

— Можно, — стал снимать я с него жгут, продолжая инструктаж. — Вот пришли пополняхи, ваша задача — собрать их и еще раз объяснить, что надо иметь в аптечке и как этим пользоваться. Не надейтесь, что они уже прошли обучение. Они спали там по четыре часа и могли просто провтыкать все занятия. Группа выходит, помогите им укомплектоваться. Три жгута. По одному бинту, по одной упаковке ваты.

— А еще что?

— Если есть прокладки женские «четыре капли», хорошо! Если тампоны, вообще замечательно. Они как раз хорошо подходят для пулевых ранений 7,62. Но прежде, чем вставить, нужно «Этамзилатом» тампон залить.

— Круто! Тампоны… — заржал молодой.

— Соответственно, — я развернул аптечку и стал демонстрировать содержимое, — комплектация у аптечки следующая: три жгута, бинт, вата, тампоны, прокладки, кровоостанавливающее, «Бетадин»-йод, «Анальгин», — я сделал секундную паузу, — «Димедрол», «Кеторолак» или «Кетанов», «Дексаметазон». Это называется хирургической «тройчаткой». Их обязательно.

— Это рецепт ее?

— Да. Она острую зубную боль так притупляет, что потом неделю ничего не болит, даже если нерв открытый.

— Круто! — продолжал восхищаться молодой.

— Дальше: «Лидокаин» в обязательном порядке. Шприцы: два миллиграмма, пять миллиграммов. Я им всегда выдаю по несколько штук в аптечку.

— А они все это запомнят? — насупился прапорщик.

— В каждой группе должен быть полумедик, как я их называю. В штурмовой группе, тем более, в группе эвакуации. Их собираете и инструктируете отдельно, если время есть… — пожал я плечами.

— Все?

— Адреналин в обязательном порядке. Достаточно по одному кубику на человека, на три часа хватит.

— А капельницы? Я в кино видел, человека несут, а медик рядом бежит, капельницу держит.

— Это кино. В реальности такое слабо реалистично. Это уже тут я могу поставить при большой потере крови. А так… Что еще? Таблетки от диареи, жаропонижающие, от отравления что-то и от изжоги.

— Таких тоже в госпиталь отправлять?

— Тем, кому ты можешь помочь тут, нужно помогать тут. У кого сильная пневмония развиваться начинает, естественно, эвакуировать в госпиталь: либо в Зайцево, либо в Клиновое.

— А обезболы? — в упор посмотрел на меня прапорщик.

— Я против любой наркоты. Я пользуюсь «тройчаткой», — еще раз заострил я внимание на этом. — При большой потере крови, когда человек в шоке, действие наркотика быстро проходит. И после этого наркотического вещества другие обезболивающие не действуют, потому что настолько там все притупляется, организм становится невосприимчив. Потому что, если постоянно употреблять обезболивающие, с точки зрения медицины, может быстро наступить шоковое состояние от ранения. По сути, убивает не пуля, а именно шок: организм может не перебороть это шоковое состояние, то есть не будет естественной защиты. А у человека должна быть постоянно естественная защита и реакция организма на болевой шок.

— А первая помощь при контузии?

— Хороший вопрос! — кивнул я молодому. — Контузий тут много. Они есть у всех… Вообще, что такое контузия? Давайте начнем с этого.

— Контузия — это повреждение мозга от ударной волны, — быстро ответил прапорщик.

— Правильно. Это ушиб! — кивнул я. — Мозг бьется о черепную коробку.

— То есть я, например, голову ударил об стену или еще обо что-то? — переспросил молодой и, увидев недовольное лицо прапорщика, наехал на него: — Чего? Мне интересно!

— Я понял…

— Первое, что нужно сделать, когда человек получил контузию, это, желательно сразу, капельницу натрия хлорид плюс глюкоза. Чтобы сбить симптомы. Необходимо сделать укол местного обезболивающего, чтобы снять болевой шок. Сразу же по приезде в госпиталь обязательно МРТ, выяснить, в какой степени поврежден мозг.

— Да где же ты тут сделаешь МРТ? — заморгал глазами молодой.

— Если нет подручных средств — сладкий чай, шоколадка.

— Ну, то есть глюкоза?

— И несильные обезболивающие, — кивнул я, — лучше внутривенно. Ни в коем случае «Анальгин» или ацетилсалициловую кислоту давать нельзя. Запрещено. Если нет, опять-таки, подручных средств, пожалуйста, сладкий-сладкий чай и шоколадку. Ну, если уж так прямо говорить — чтобы жопа слиплась. То есть мозг должен получить какой-то энергетический заряд. Этого хватит примерно на час-два. Но не более. Поэтому без капельницы там не обойдешься.

— А если нет?

— Если в течение трех-четырех часов человека с тяжелой контузией не доставить до госпиталя, может быть летальный исход, в зависимости от контузии. Либо плачевные последствия в дальнейшем. Потому что мозг — это такая штука, это наш центральный аппарат, который нельзя повреждать очень сильно.

— И как раньше воевали без медиков? — удивился молодой.

— С чего ты взял? Военная медицина уходит своими корнями к древнейшим временам. Она, наверное, существует с тех времен, как люди друг друга дубинами бить начали. В Индии аюрведа была. Это пять тысяч лет назад написано, а уже там были трактаты о том, как раненым помогать, как раны лечить и какие растения для этого использовать. У них даже свои военные доктора были — вайдьи.

— Интересно… — внимательно слушал меня молодой, да и прапорщик был сосредоточен.

— В Китае… — я на секунду задумался, вспоминая имя великого полководца, — Сунь-цзы! Тот самый, что про войну писал, он и про медицину упоминал.

— Вот бы мне такой позывной… — засмеялся молодой фельдшер, — Сунь-цзы!

— Магнуса попроси, он тебе выдаст, — кивнул я. — Римляне вообще, как конвейер работали. У них госпитали в лагере стояли. Валетудинарии назывались. Там врачи были при каждом легионе, у них инструментов — мама не горюй: скальпели, щипцы, иглы. Могли и ногу отпилить, и череп вскрыть, если нужно. Римская медицина — это прообраз того, что мы сейчас делаем.

— А египтяне древние?

— Египтяне? Врачи у них — это вообще элита. В храмах учились, профессия по наследству передавалась. Инструменты были не хуже наших, а может, и лучше. Шины деревянные делали, чтоб конечности ровно срастались. По сути, первый гипс в истории. Хотя гипс ввел наш врач Пирогов во времена крымской кампании, если мне не изменяет память, — я почувствовал усталость и решил закругляться с обучением на сегодня. — Греки тоже не отставали. Их врачи военные, ятросы, таскались с армией и, прямо как мы, при подразделениях работали. Умели и кровотечение остановить, и перевязать по уму, и травками лечить. И группы эвакуации уже тогда были у всех: носилки, повозки, чтоб раненых с поля вытаскивать.

— Прямо почувствовал сопричастность к этим древним врачам.

— Все оттуда! От какого старославянского глагола происходит слово врач?

— Не знаю…

— Я — татарин, знаю, а ты — русский, не знаешь, — подколол я его. — От глагола «врати», то есть говорить. Заговаривать. Как сказал Гиппократ: «У врача есть три способа воздействовать на пациента: слово — для общения, травы

— Классно ты рассказываешь, Каникрос!

— Все, что мы сейчас на передовой делаем, от жгута до шины и перевязки, — это не вчера придумали. Это веками обкатывалось. Мы просто берем опыт Рима, Египта и Греции, только вместо ножа бронзового у нас скальпель хирургический, вместо травки — антибиотик. Суть та же: достать, перевязать, спасти. Так что, пацаны, знайте, вы — часть длинной цепочки. Вчера из воина стрелы вытаскивали, а сегодня вы из него осколки достаете. Работа та же.

66. Изер. 1.17. Дамба

Наша группа добралась до нужной точки, и пацаны из третьего взвода под командованием Прутка передали нам пару домов, от которых до дамбы было сто метров.

— Горбунок — Прутку?! — вышел он на связь со своим командиром. — Мы передали точку РВ и смещаемся влево за дорогу.

— Принял, — коротко ответил их командир, — будете на месте, доложишь.

Мы проводили их и стали обживаться на новом месте. Дом был просторным, с крепкими стенами и почти целой крышей. По обстановке было видно, что здесь жили либо гражданские, либо ВСУ. Я вылез на фишку вместе с Оптимой и стал разглядывать окрестности. Местность, зажатая справа водохранилищем, сужалась к дамбе, и наш участок частника состоял из одной короткой улицы домов. До дамбы, перед нашей точкой, находились еще пять домов, уже занятых группой Ксено. А сразу за дамбой стояли два почти одинаковых больших дома, между которыми, видимо, прилетело что-то большое.

— Смотри, как аккуратно стены снесло у этих домов, как ядерным взрывом каким-то, — стал рассуждать Оптима.

— Да, дыры как у нас на маслобойне, — предположил я.

— Видимо, что-то важное у них тут было, раз наши отработали. Какая-то точка эвакуации, наверное. Как раз тут перекресток.

Закрепившись и оборудовав позиции, мы начали стрелять из РПГ по позициям украинцев и координировать артиллерию.

— Привет, пацаны! — поприветствовал нас коренастый боец со снайперской винтовкой.

— Привет.

— Меня вот к вам прислали. Я тут осмотрюсь, погляжу, откуда лучше работать.

— Давай.

Он назвал свой позывной, который, как и многие позывные, был слишком витиеватым, поэтому я стал звать его про себя просто «снайпер». Он вместе с Агарталом и Бомеделом пошел на лесопилку, чтобы посмотреть, можно ли оттуда работать и что там осталось полезного после укропов. Через пару часов они вернулись и стали показывать трофеи.

— Тебе, как старшему по позиции, — протянул мне снайпер легкую американскую броню, — у меня такая же. Эту забирай себе — тебе броня нужнее.

— О! — удивился я неожиданному подгону. — Спасибо, брат.

— Не за что. Такая может и пулю снайпера выдержать, — обнадежил он меня. — Еще вот подствольник хороший нашли.

— Мне не нужно, у меня банка. С ним тяжелее будет двигаться, — отказался я. — Пацаны пусть министерские забирают. Они как раз хотели трофеев. В общем, спасибо… — замялся я, опять забыв его позывной.

— Энзима.

— Точно!

Я надел на себя американский броник и, несколько раз подпрыгнув, ощутил невероятную легкость и удобство. Подогнав его под себя, я почувствовал себя тем пузатым хохлом, который мог прыгать через заборы. Броник был керамический с шестым уровнем защиты и полностью обшит кевларом. Даже бока были защищены от попадания пуль и осколков, в отличие от нашего тяжелого бронежилета с железными плитами. На наш я по бокам вешал магазины, чтобы защитить себя.

— А что это у тебя на спине написано? — с улыбкой спросил Бомедел.

— Что там? Хохляцкое что-то? Слава Украине?

— Не, — улыбнулся он, — как раз для тебя. Написано «Бро».

— Йоу! Бро! — сделал я рэперский жест пальцами.

По команде Гонга мы втроем, Бомедел, Оптима и я, выдвинулись в соседний дом, чтобы не палить свою точку и оттуда корректировать работу АГС по зданию с тарелками, в котором, как предполагалось, находился хохлячий командный пункт. Мы нашли небольшой предбанник, откуда открывался хороший обзор, и стали рассматривать местность в трубу.

— Что у них там, интересно? Смотри, какая там движуха.

— Может, птичники сидят?

— Давай, Бомедел, корректируй.

Последовала первая пристрелочная очередь из АГС, и Бомедел начал давать корректуру. Неожиданно вся земля заходила ходуном, я инстинктивно схватился за стенку, как на корабле при сильной качке.

— Что это? — выпучил глаза Бомедел.

— «Грады»! — определил Оптима. — Я один раз уже такое слышал.

— Охренеть! Как землетрясение, — испугался я.

— Главное, не по нам. Где-то сзади ложатся. Там ад, наверное.

Я много раз замечал за собой и другими, когда проносило и двухсотило или трехсотило не нас, внутри вспыхивали противоречивые чувства. Я сопереживал тем, кто погиб или был ранен, но одновременно всегда было радостно от того, что это произошло не с тобой. Тело окутывало теплом, инстинкт выживания нашептывал, что нужно радоваться тому, что тебя пронесло и ты можешь прожить еще день, неделю, месяц, возможно даже дождешься конца контракта. В этот раз я ощутил ужас, представляя, что происходит там, куда попадал «Град», и облегчение от того, что снаряды не прилетели сюда, в эту хижину.

Пикша передал нам приказ прикрывать группу Евмаровских пацанов под командованием Ксено, когда они будут переваливать через дамбу. Мы, забравшись на второй этаж, отстрелялись по позициям украинцев несколькими тяжелыми морковками и решили уходить отсюда, пока нас чем-нибудь не накрыли. Спустившись вниз, я уже было собрался выходить, как меня окликнул Оптима:

— Стой! Погоди минуту. Какая-то чуйка нехорошая… — дернул он меня за рукав. Его предостережение заглушил звук разрыва.

Мина упала точно за дверью, в которую мы должны были выходить, на нас полетели кирпичи. Взрывная волна отбросила нас с Оптимой на Бомедела, и мы кубарем покатились по полу.

— Живые, пацаны? — услышал я голос Оптимы.

— Я — да, — ощупывая себя, ответил Бомедел.

— Я, вроде, тоже. Голова только опять раскалывается. Видимо, в сто первый раз меня контузило… — сжал я голову руками.

— Не тошнит?

— Вроде нет. Спасибо, брат, что спас меня. Сейчас бы я уже там лежал.

— И голова бы не болела, — нервно заржал Оптима.

Мы оклемались и вернулись на нашу позицию, которой во время моего отсутствия обычно командовал Агартал, как самый бодрый из нас. Голова продолжала раскалываться, и я выпил таблетку обезболивающего из трофейной аптечки.

— Я триста! — сквозь стрельбу и разрывы донесся из рации голос Ксено. — Спину посекло осколками. Продвинуться не удалось, мы откатились.

— Принято, — коротко и, как обычно, сурово ответил Евмар, — группу передай кому-то и выходи.

— Пацаны, осторожнее. Против нас какой-то нацбатальон прислали воевать. Это идейные нацики, — предупредил нас Гонг, — контрольте всех, когда занимаете позиции.

Группу Ксено сменила группа Пурпуро и Фаберже. Они пошли на штурм,

67. Фаберже. 1.4. Война — дом родной

Двадцать третьего февраля нам поступил приказ — передать позиции свежей группе и оттянуться в тыл на отдых.

— Класс, пацаны! Отдыхаем. День рождения в тылу! — обрадовался я.

— С тебя торт, Фаберже! Хоть из сухпая, но сделай!

— Родим что-нибудь…

Мы оттянулись на школу и пошли мыться. Хозяйство Обиды было курортом по сравнению со всеми остальными местами. Только мы расслабились и стали придумывать рецепт торта из сгущенки и галет, как поступил новый приказ — пополнить БК и зачистить несколько последних домов перед дамбой.

— Вот и попраздновали! — присвистнул я. — Собираемся.

— Сочувствуем, братан…

— Себе посочувствуйте. Я-то буду воевать на подъеме, с праздничным настроением, а вы — с сожалением, что не поели торт.

Обида выдал нам новое обмундирование. Я поверх нулевой униформы натянул свою проверенную куртку, подаренную мне Капралом. Стало тепло и уютно. «Ну, хоть что-то…»

Мы выдвинулись на наши крайние позиции и, не расслабляясь, тут же зашли в оставшиеся дома, заняли их без боя, как и велел нам действовать батя Гонг. В одном из домов жила мирная женщина, которая испугалась, увидев нас.

— Вы кто, хлопцы? — подозрительно оглядела она нас.

— Мы — «Вагнер». Давайте мы вас выведем в тыл? — сразу предложил я. — В доме есть кто-то?

— Нет… Никого нет. Я не пойду! — заартачилась она. — Я тут посижу!

— Вы, женщина, в своем уме? Завтра тут бой начнется. Куда я вас дену?

— Смотри, Фаберже, — Фарго занес в комнату украинскую форму, — и вот еще, — показал он мне пару гранат.

— Мадам, это чье? — удивился я.

— Я… Я не знаю… — засуетилась она.

— Оружие в доме есть?

— Нет…

Я приказал тщательно обыскать дом и отправил одного из бойцов сопроводить женщину в тыл. Не прошло и часа, как фишка шепотом доложила, что впереди есть движение. Через ночник я увидел два силуэта, крадущиеся к дому.

— Подпускаем ближе, — шепотом скомандовал я, и пацаны рассредоточились по дому.

Через пару малых к нам в дом зашли два украинских солдата и уставились на направленные на них автоматы.

— Руки в гору, — тихо приказал я.

Они молча подняли руки, а мы быстро уложили их на пол.

— Наверное, к этой бабе пришли?

— А тут дед! — усмехнулся я.

Мы обыскали их, забрали документы и, чтобы они не подняли кипиш, заклеили им рты и отправили вслед за женщиной в тыл. Разбираться, кем они ей приходятся, было некогда, да и опасно. В любой момент они могли начать орать и выдали бы наше расположение.

Утром над позициями громко заиграла песня Вики Цыгановой про «Вагнер»: «…Так давай, Вагнер, играй. Оркестрантов своих поднимай. Поднимай легким взмахом смычка. Наша русская ЧВК!» — красивым голосом пела она, а мы невольно подхватывали и вторили ей, кто как может.

— Евмар опять психологические атаки устраивает, — улыбнулся я, уже привыкнув, что он каждое утро выставлял колонки и морально давил хохлов.

— А теперь, дискотека! — подхватили мою шутку пацаны.

Вслед за песней начался интенсивный обстрел из пулеметов и РПГ позиций за дамбой. Рядом, на территории третьего взвода, тоже запела Цыганова.

— И Горбунок туда же, — заржали мы, внутренне ликуя и радуясь, что у нас такие командиры.

Мы закрепились в двух домах и в подвале, находившемся в одном из них. Часть пацанов спустилась туда, а я, как обычно, сидел в доме и наблюдал за ситуацией. Слушая песню, я думал про себя и пацанов, с которыми я сроднился тут, про то, что нам пришлось пережить вместе, и меня переполняло чувство единства и сопричастности с ними. Здесь не нужно было много времени, чтобы стать командой. Я был уверен в каждом из них. Этот дух «Вагнера» пропитал и просолил нас, спаяв в единый монолит. Я на сто пятьдесят процентов знал, что, если меня затрехсотит, они меня не бросят. Не бросят мое тело, если, не дай Бог, я погибну. Об этом даже не было разговора! Я шел вперед и никогда не оборачивался назад, как это делал в самом начале. Я знал, что тот, кто идет сзади, всегда прикроет меня, так же как каждый из них знал, что я сделаю то же самое. В этом простом слове «Крою!», которое мы использовали во время штурмов, заключалось наше отношение друг к другу. Я отвечал за них, как они отвечали за меня. Я рисковал собой ради них, как они рисковали собой ради меня. И это было на уровне инстинктов, потому что иначе тут было не выжить.

Раздался сильный свист и где-то рядом грохнуло так, что наш домик заходил ходуном. Все, что не было приколочено гвоздями, посыпалось на пол. Инстинктивно я присел и закрыл голову руками.

— Все живы? — на автомате спросил я, когда замолкли последние звуки.

— Я жив.

— Я тоже, — откликнулись пацаны из разных комнат дома.

— Пацаны, нас в подвале завалило сильно… — услышал я стон в рации. — Откопайте нас.

Мы быстро выдвинулись к подвалу и увидели, что вся кирпичная кладка осыпалась внутрь. Пурпуро стал крыть сектор, а мы начали откапывать пацанов, руками разбирая завал. Нам повезло, что больше к нам ничего не прилетало и мы смогли достаточно резво освободить проход. Пацанов сильно контузило и ушибло осыпавшимися кирпичами. Одному из них пробило голову, а Бутсе сломало ребра.

— Ты чего без каски?

— Так я думал, в подвале… — держась за окровавленную голову, простонал он.

— Сто двадцатой мине это объяснишь, — не удержался и съязвил я.

К нам пришла группа эвакуации, в которой были мои знакомые проверенные пацаны Личан и Гессер. Они в любую погоду и под любым обстрелом приносили, что нужно, и вытаскивали трехсотых.

— Здорово, братва! — поздоровался с нами Личан. — Ходячие?

— Да, вроде. Бутсу бы нести нужно. А где носилки? Мы же вам тогда штук пятнадцать подогнали, когда эту станцию медицинскую заштурмили. Помнишь?

— Да, — улыбнулся он, — ты тогда еще Айвозу сказал, что больше ему не нужно никого на себе таскать.

— Точно!

— Носилки в

За час мы вычистили весь мусор, подвал опять стал пригоден для жизни и укрытия.

Частник в самом углу, перед дамбой, был превращен украинцами в один большой укреп, все дома которого были соединены траншеями. Мы несколько дней сидели в них, перестреливаясь с украинцами, помогали третьему взводу, прикрывали их фланги. Пацаны из трешки наконец-то добрались до домов и зашли в частник. Нам работа в домах была привычна, потому что, начиная с Иванграда, мы только в них и воевали, а для них, несмотря на боевой опыт, это была новая война, которая отличалась от движения по посадкам и окопам. Им срочно нужно было переучиваться и изобретать новую тактику. Сначала они разбирали дома из РПГ, а после уже штурмовали их. Но в этом был свой минус. Когда они заходили, им негде было закрепиться. Они разработали новую тактику и стали вбивать клинья в оборону украинцев: забрав несколько точек, начинали давить на них с флангов. Хохлы оттягивались на следующую улицу, и они повторяли свой маневр по новой.

— Пацаны, пробуем заходить через дамбу дальше, — вышел на нас Тельник.

— Хорошо, братан, — уверенно ответил я, — сделаем.

— Осторожнее будь…

Дамба была психологическим рубежом, который украинцы пытались удержать любыми средствами. За ней открывался оперативный простор, и мы могли бы развернуть наступление сразу во все стороны. Зайдя за нее, мы бы сразу отрезали целые кварталы от их основных сил. Нам всем было понятно, что они будут бодаться за дамбу до талого. Третий взвод поддержал нас фланговым огнем и мы, перебежав через дорогу, заскочили в первый дом.

— Двигаем дальше! — крикнул мне Пурпуро и стал обходить дом, чтобы зайти в следующий.

Через окно я увидел, как он пробежал пару метров и его резко крутануло на месте. Пуля попала ему в плечо. Я на инстинкте выпрыгнул в окно и побежал к нему.

— Ты мудак? — повернулся Пурпуро ко мне. — Куда ты прешься?

— А че? — остановился я и подумал: «Зачем я выпрыгнул? Меня же убьют!»

— Назад! — заорал он на меня.

Я все же подхватил Пурпуро, и мы заскочили в дом. Он, продолжая материться на меня, достал аптечку. Мы стали помогать ему перематываться. В это время начался минометный обстрел. Мины ложились кучно и все ближе к нашему дому. Одна из мин прилетела очень близко к дому и обожгла вторичкой лицо Фарго.

— Бля, пацаны, я ничего не вижу! — испугался он. — Что с глазами?

— Дай, гляну… — кинулся я к нему. — Нормально все. Глаза на месте. Просто обожгло, видимо.

— Точно? Я буду видеть? — продолжал он паниковать.

— Конечно, будешь! Все тебе поправят, — усадил я Фарго возле стены и стал перевязывать ему лицо.

Мины продолжали рваться вокруг нашего домика, осколки с визгом впивались в его стены и мебель. К нам подполз наш штатный медик и взял перевязку Фарго в свои руки. Через пять минут обстрел закончился, я осмотрелся по сторонам. Больше никто не пострадал, но от группы в строю осталось всего шесть человек, включая меня. Я вызвал группу эвакуации и посмотрел на пацанов.

— Ну что, пробуем еще раз? Погнали! — скомандовал я и первым выскочил из дома.

В небе что-то зажужжало. Я слишком поздно понял, что над нами висит украинская птичка. Зависнув, она сбросила ВОГ, который разорвался в пяти метрах передо мной. Взрывом меня отбросило назад. Перевернувшись на живот, я быстро заработал ногами и руками и пополз на карачках обратно в дом. Пацаны замешкались и, подхватив меня, стали отступать.

— Неудачно мы зашли, — морщась, проговорил Пурпуро, — и двадцати минут не провоевали, а полгруппы триста.

— Ага… — ответил я, осматривая множественные ранения на ногах. — Отвоевались.

— Тельник — Фаберже?! — вышел я на связь. — Мы почти все — триста.

— Ты как, братан? — тут же откликнулся он. — Сильно?

— Так, чет ноги посекло. В бедро осколок попал, в коленку, в голень, в руку. А так нормально. И голову, видимо, задело…

— Ты живой там вообще?

— Живой. Пурпуро, Фарго, Икс и еще пара человек тоже триста. Давай подкрепление, а то вдруг накат начнется.

Пурпуро не стал ждать, мы отправили его пешком на эвакуацию, ранение у него было серьезное. После того, как к нам пришло подкрепление, я передал им позицию и, подхватив Фарго, стал выходить через позиции трешки в тыл. Дойдя до ближайшей нашей точки, мы присели отдохнуть. Фарго немного успокоился, но было видно, что он не находит себе места и переживает за глаза. Мои ранения меня сильно не беспокоили — обезбол делал свое дело. Пока мы ждали группу эвакуации с носилками для Фарго, которого вести было тяжеловато, я заскучал…

— Пожрать есть что? — спросил я местного бойца.

— Да, вон, мешок картошки лежит и лук. Можешь поджарить. Масло на полке.

Я быстро почистил картошки, нарезал лук и стал жарить картошку. Это отвлекло от печальных мыслей и приподняло настроение не только мне, но и Фарго.

— О! Ничего себе, это называется — ты триста? — удивился Тельник, который пришел к нам с группой эвакуации.

— А че? Дай хоть последний раз поесть нормально перед госпиталем. Знаю я, чем там кормят.

— Ладно, давайте хавайте быстрее и на эвакуацию.

Мы обнялись с Тельником и молча попрощались. Это была ситуация, которая не требовала никаких слов и сентиментальных прощаний. Тельник пошел дальше по своим командирским делам, а я ушел в тыл на встречу с врачами и госпитальной жизнью. По дороге я веселил Фарго разными приколами, чтобы он опять не упал духом.

По приезде в Зайцево, видимо, от потери крови или от общего истощения, которого не чувствовал, пока был на передке, я стал терять сознание, поэтому дорогу оттуда плохо запомнил. Очнулся я в операционной, когда из меня доставали осколки. Несмотря на обезболивающее, было больно.

— Где я?

— В Первомайске, в госпитале, — ответил мне человек в белой маске и белом халате, испачканном кровью, — лежи спокойно.

— Как?

— Как хочешь. Пой или по сторонам смотри.

Я повернул голову вправо и увидел, как пацану на соседней койке ампутируют ногу. Это было очень неожиданно, вид мяса и торчащих костей поразил меня. Я перевел взгляд на его лицо. Оно было бледным и заросшим щетиной, из полуоткрытого рта торчал синий язык. «Как так? Пацан такой молодой… Как он теперь без ноги? Ему еще всю жизнь жить». Чтобы не думать о нем, я стал смотреть вверх, в потолок, но его образ яркой картинкой запечатлелся в моей памяти. Я никогда до этого, ни в одной ситуации, которые происходили

Я отлежался и отъелся в госпитале, но не мог найти себе места. Однообразная и скучная жизнь тяготила и утомляла. Я переслушал и пересказал все истории по нескольку раз и уже знал всех в госпитале от главного врача до тети Вали, которая мыла полы на нашем продоле. Даже юмор и природная склонность все зашучивать не давали ожидаемого результата. В спокойствии и болотной тишине этого места было тоскливо, и я начал докучать врачам просьбами отправить меня обратно.

Вечером к нам привезли Сливки, который в последнее время был нашим птичником, вместо Цепи.

— Отвоевался братуха? — подсел я к нему, надеясь узнать новые трассеры с передка.

— Возможно, но не факт, — серьезно ответил он.

— Что случилось? — оглядел я его перевязанный живот и ноги.

— Понты сгубили, — поджал он губы. — Сидели мы на позиции. Я радостный, с утра птичку хохлячью отработал. И Якоб ко мне подходит, говорит: «Сливки, пойдем сходим за бензином — здесь недалеко». Я думаю: «Если недалеко, то и броник брать не буду…» Страх притупляется со временем, когда тут долго уже, — посмотрел он серьезно мне в глаза. — Так и выбежал из подвала. Не стал надевать ни бронежилет, ни разгрузку.

— А до хохлов сколько было?

— Метров триста, — быстро ответил Сливки, — начинает АГС работать. Первая граната падает метрах в двух от нас. Ремень штатный, который есть на автомате, отрывает, а автомат улетает метров на пять в сторону, — стал жестикулировать Сливки, которому хотелось максимально продемонстрировать трагичность ситуации, в которую они попали с Якобом. — Я и сам сел на жопу! Поднимаюсь, понимаю, что нужно сваливать, потому что сейчас начнется обстрел. Якоб не может встать — я его поднимаю. А спрятаться некуда: все разбито, все дома завалены.

— Повезло, что не убило вас. Граната в двух метрах — это жопа! — посочувствовал я Сливки.

— Это точно. В какую-то кучу кирпичей с ним забегаем. Я достаю радейку, пытаюсь связаться с командованием. У меня в это время загорается красная лампочка, и радейка садится. Я думаю: «Вообще вовремя!»

— Не пруха…

— Когда убегали, прилетела вторая граната! Мне ноги посекло, — кивнул он на перевязанные ноги. — Я пока пытаюсь что-то сделать с радиостанцией, чтобы хотя бы на один вызов выйти, Якоб мне орет: «Сливки, дай мне жгут! Я вытекаю!» А у меня нету с собой ни жгута, ни разгрузки, ни аптечки. Я ему говорю: «Братан, нету, крепись!»

— В общем, спешка фраера сгубила…

— Так это начало! — повысил он голос. — Я смотрю вниз, а у меня живот разорвало. Я кишки одной рукой придерживаю. Смотрю на ноги, колени свои вижу с задней стороны, и понимаю, что если я сейчас не добегу назад до позиции и не отобью точку, чтобы Якоба оттуда вытянули, — то нам обоим пизда.

— Типа как в шоке? У меня тоже такое было. Видишь, что все, а голова не верит.

— Я Якобу говорю: «Сиди здесь, глаза не закрывай — сейчас пацаны за тобой подойдут», и побежал, — Сливки на несколько минут замолчал, глядя перед собой, и, опомнившись, продолжил рассказывать: — Бегу. И от того, что напрягаюсь, у меня кишки вылазят. Я их рукой придерживаю. И дальше бегу. Добегаю до пацанов. Мне говорят: «Сливки, с тобой что?» Я говорю: «Там Якоб — триста»!» Точку им отбиваю и ложусь. Они меня давай жгутовать. Жгутуют. Я не помню, уже так плохо было. Глаза закрываются. Они мне по щекам бьют, водой поливают, кричат: «Не закрывай глаза!» А я понимаю, что вроде в нормальном состоянии, но хочу закрыть глаза.

— Это от потери крови так бывает. Организм старается выключить все, что энергию хавает. Мозг — самый энергозатратный орган.

— Ну да. Они меня зажгутовали. У меня ноги перетянуло. Я им ору: «Расслабьте жгуты!» Они мне: «Ты офигел? Какой расслабьте? Вытечешь!» Меня на носилки кидают. И мы идем той же дорогой, где меня затрехсотило. Я говорю: «Пацаны, вы прикалываетесь? Меня только что тут затрехсотило!» Они: «Ничего страшного! Мы быстренько!», и начинают бежать. А мне от этого начинает больно становиться. У меня еще легкое пробито, и вот оно начинает от этого болеть.

— Потрепало тебя, в общем, под конец.

— В итоге, добегаем до школы, где сидел медик. Мне там первую помощь оказывают, говорят: «Ждем машину эвакуации». А Сасиген услышал по радейке, что я — триста, подлетает, говорит: «Грузите его ко мне в машину!» Не стал дожидаться машины эвакуации, на командирской прилетел машине. Меня грузят к нему. Минут двадцать — и я в госпитале.

— Повезло тебе, братан, — кивнул я. — Мама тебе говорила, что шапку одевать нужно? А тут — броник. Как кишки?

— Целые вроде. Просто пузо порвало.

Промучившись бездельем еще пару дней, я продолжил просить отправить меня назад, но вместо этого меня отправили на наш большой вагнеровский ПВД, где бойцы долечивались и ждали дальнейшего распределения. Судя по информации, которая до меня доходила, наши уже воевали далеко за дамбой.

До конца контракта оставалось две недели, и мне хотелось еще раз увидеть пацанов и оказаться среди тех, с кем я воевал все это время.

— Отправьте меня обратно, — обратился я к Пианисту, одному из старших по ПВД.

— Смотри, отправка на Клиновое через четыре дня. У тебя остается восемь дней. Ты в Клиновом на три дня застрянешь. Тут уже тебя назад вести нужно. Не еби дядям мозг, — добродушно ответил он. — Может, тут по хозчасти поработаешь? Раз ты такой активный. Нам как раз пару ям выкопать нужно.

— Не, не, не… Давай лучше караул.

— О! Здорово, весельчак! — окликнул меня худощавый мужичок в очечках, который был нашим СБэшником еще в лагере подготовке. — Живой, что ли?

— Тебе кажется, — улыбнулся я.

— Сука, ничего у тебя не меняется! А я слышал, Фаберже двести.

— Это мой двойник. Я живой и скоро поеду к семье, в Самару.

— Ты вернешься. У меня глаз наметан. Тебя война уже засосала.

68. Магнус. 1.4. Интересные цели

— Магнус — Тельнику?! Есть чем поработать по хохлам? — услышал я в рацию знакомый голос. — Ты говорил, у тебя АГС всегда наготове?

— Привет. Да, можем сделать, — тут же откликнулся я.

В последнее время мы очень хорошо работали

— Хорошо наши пацаны работают! — одобрительно отметил он.

— Да, кучно пошло. И, заметь, не в первый раз.

— Да, я еще тогда понял, когда нас Гонг познакомил, что мы сработаемся, — вспомнил Флир нашу первую встречу. — Профессионала сразу видно.

— Тебе пацаны не рассказывали, как мы недавно с Гастатом из третьего взвода мощную цель вычислили?

— Это какую? — заинтересовался Флир. — Там, где вы по собаке вычислили их ПВД и разметали троих хохлов из миномета?

— И эту тоже. И так ювелирно, что собака не пострадала! Но это не то… — продолжал я интриговать его своим рассказом. — Там было еще интереснее!

— Ну? — уставился на меня Флир. — Хвастайся.

— Ведем мы, значит, разведку. У них за дамбой детский садик есть. Видим, подъезжает красивый минивэн, — сделал я паузу, — а из него выходят очень солидные красивые девушки на каблуках и в шубах, соответственно.

— Неужто дамы легкого поведения? — открыл рот Флир. — Хорошо живут господа хохлы!

— И я о том же, — кивнул я. — Понимаю, что такие крутые профурсетки к рядовым бойцам не приезжают! Они приезжают к прям большим командирам!

— Умно!

— И благодаря этому, мы спалили, как минимум, штаб батальона! Либо штаб бригады.

— Что, похоронили там всех вместе с этими?

— Я попытался выйти на нашего наводчика передового полка, чтобы по этому детскому садику нанесли огневое поражение, но, к сожалению, Бог, видимо, не допустил этого. Все были заняты, и не прилетело туда ничего сразу. Но, как только минивэн увез оттуда дам, мы там все разнесли.

— Ну, дай Бог этим дамам здоровья. Жаль, они не узнают, как их пронесло.

— Да, если бы, как с вами, напрямую можно было отдавать приказы, то все бы случилось раньше, но тут, сам понимаешь, пока согласуешь, время ушло.

— И с БМД вашим отлично вышло, когда Апостол с Волком выехали и прямой наводкой разобрали дом, где подкрепление сидело хохлячье.

— Пацаны, конечно, смелые у меня. Старшему всего девятнадцать лет. Сразу после армии контракт подписал и к нам.

— Малолетка! — уважительно улыбнулся Флир.

— До сих пор удивляюсь, как такие малолетки в чеченские воевали…

Мне очень нравилось, как сложились наши рабочие отношения с третьим взводом и РВ. Мои пацаны из штурмовых подразделений и тяжеляков работали с ними вплотную и к февралю достигли отличных результатов. Коррекция огня осуществлялась напрямую и без всяких проволочек. У нас было общее понимание того, как нужно действовать, и практически любой командир штурмовой группы мог запросить огневую поддержку, минуя бюрократические согласования с вышестоящим руководством.

Когда через час на «Ешки» привели небольшую партию пленных, я решил поучаствовать в их горячем допросе.

— Опять повара и водители? — спросил Флир у бойца, который привел их.

— Да, в натуре, они все одну песню поют: моя хата с краю, ничего не знаю, — зло сплюнул он. — Тут один только реальный водитель. Командира, говорит, возил.

— Флир, дай я с ним побеседую? — заинтересовался я.

— Валяй, но аккуратно.

— Обижаешь.

Водитель, и правда, оказался очень ценным кадром, который возил командира отдельной мотострелковой бригады. В результате нашей беседы он дал наводку на несколько жирных целей, которые посещал со своим шефом. Я подробно записал их координаты и сильно обрадовался. Такая ценная информация была редкой и требовала немедленной передачи дальше.

— Что узнал? — спросил меня Флир. — Есть что интересное?

— Да, — сдерживая нетерпение, ответил я, — нужно передать это срочно по всем каналам. Ты по своим, а я по своим. Есть у меня пара важных друзей в нашем ВКС.

— Это хорошо! Рассказывай…

Не прошло и двух дней, как по жирным целям — базе по ремонту и восстановлению техники и четырем крупным складам, где хранилось порядка десяти процентов всего БК ВСУ на нашем направлении — полетели «Кинжалы» и «Калибры». Об этом успехе тут же отчитались на брифинге крупные военные из МО, естественно, не упоминая источник информации. Но нам было очень приятно узнать, что мы внесли существенный вклад в нашу победу.

В такие моменты меня переполняло чувство благодарности к Господу Богу, министерству обороны и сотрудникам компании, которые попались мне на жизненном пути. Я был благодарен им всем за то, что они были рядом и своими действиями приближали нашу победу!

69. Изер. 1.18. Бахмут

Всю следующую неделю мы совместно с третьим взводом, который воевал слева, и с десятым ШО, подпиравшим хохлов с востока Бахмута, разворачивали за дамбой боевые порядки. Как и предполагалось ранее, мы вышли на оперативный простор и выскочили, как пробка из бутылочного горлышка, перед дамбой.

— Братишки, — вышел на нас Гонг, — нам нужно сдвигаться влево. Третий взвод отдает нам зачищенные позиции перед рекой Бахмуткой и мостом, который хохлы взорвали.

— Выдвигаемся туда? — уточнил я.

— Да. Перескакиваете шоссе большое и занимаете позиции трешки, а они сдвинутся еще левее.

Гонг дал нам координаты. Мы, дождавшись сумерек, выдвинулись туда и заняли подвалы и дома, из которых ушел третий взвод. Подвалы были добротные и обжитые нашими товарищами. Чтобы не палить планы в эфире, который прослушивался, к нам пришел Тельник и лично обозначил точки, куда мы должны были продвигаться дальше.

— Короче, пацаны… — устало начал он. — У нас четыре группы: ваша, Червона, Резона и Еврорейпера. Вы выдвигаетесь сюда и занимаете вот эти дома, — показал он нам финишную точку, — тут все пока неясно, нам обязательно нужно уплотнить и выровнять фронт, чтобы ни один упырь не просочился.

— В принципе, задача понятна, — переглянулись мы. — А кто нас поведет туда?

— Горбунок пообещал дать проводника, который там шарит. И, кстати, — достал он из рюкзака удивительное устройство, — это вам.

— Что это? — уставился Бомедел на массивный и несуразный пистолет с барабаном.

— Это«Гном»! Карманный гранатомет! Как РПГ, только компактный, — ответил Оптима и сразу взял его в руки, — я с таким в спецназе работал.

— Пусть у тебя и

— Когда передислоцируемся? — тихо задал вопрос Агартал.

— За два часа нужно сделать. Гонг лично на контроле держит.

Тельник ушел дальше, разговаривать с другими группами, а мы все вместе стали решать, как нам лучше добраться до нужных позиций.

— Смотри, Изер, — ткнул пальцем Оптима в карту, — тут разрушенный мост. Отсюда, мне пацаны сказали, снайпера стреляют, да и обычный огонь ведется. Тут идти опасно.

— Нужно разведать другой путь и не ждать, пока сопровождающий будет наши группы по одной водить, — кивнул я.

Пока мы сидели в подвалах без обогрева, пацаны очень замерзли. Выручили нас хохлячьи нателки, найденные нами в доме поблизости вместе с украинскими рациями. Нателки были флисовыми и очень теплыми. Мы быстро натянули их на себя, и стало теплее. А после того, как мы поели, в теле появилась бодрость, а в мозгах ясность.

— Оптима, пошли к третьему взводу, узнаем у них, как по частнику добраться к нашей точке, чтобы нас не пристрелили, — предложил я.

Позиция трешки была через дорогу от нас. Пацаны встретили нас тепло и подробно объяснили нам самый безопасный путь, который пролегал через их позиции. По нашим подсчетам, это могло занять как раз пару часов. Я вышел на связь с Пикшей и Тельником, чтобы скоординировать наши действия.

— Мы с пацанами пробили путь, как можно пройти аккуратно, не привлекая внимания, чтобы все дошли целыми. Готовы выдвигаться.

— Команда поступила именно через тот участок пройти, — к моему удивлению, ответил Пикша.

— Ты понимаешь, что там пацанов может убить, если хохлы не затупят? — попытался вразумить его я.

Пикша не мог меня услышать или не хотел и настаивал на своем. Мы стали с ним пререкаться, и в конце концов, я разнервничался и уже почти кричал в рацию:

— Ладно, мы пойдем там, но не дай Бог, кого-то ранят или убьют — я приду!

— Ты мне угрожаешь? — встал в позу Пикша.

— Нет. Кто я такой? Простой маленький штурмовик. Я предупреждаю, — с сарказмом ответил я и выключил рацию.

Мы дождались сопровождающего и пошли той дорогой, по которой нам приказали. На перекрестке, когда мы перебегали дорогу, идущий последним попал под огонь снайпера. Ему повезло, пуля ударила рядом, а когда снайпер смог выстрелить второй раз, мы уже скрылись в развалинах за дорогой. Во мне кипел праведный гнев, который выливался через край наружу: «Если кого-то ранят, я приду к командирам и буду разговаривать серьезно, что не слышат группы, которые находятся на передовой», — зло бубнил я себе под нос. Пацаны поддерживали меня, и мы вдоволь прошлись по «умникам», которые не знают, что происходит на передке, хотя это было не совсем справедливо по отношению к Пикше и Тельнику, которые с передка не вылазили. Выговорившись, я успокоился, и мы продолжили движение. Добежав до необходимого дома, мы нашли там уютный подвал, который вместил всех, и выставили две фишки. Закрепившись, мы стали мониторить доверенный нам участок фронта.

Наша позиция была во втором эшелоне обороны. Впереди нас несколько домов занимала группа Еврорейпера, слева был третий взвод, а справа — группа Червона. Нам нужно было с ними контролировать правый фланг, чтобы предотвратить возможный прорыв украинцев. Для профилактики мы постоянно вели беспокоящий огонь из РПГ и «Гнома» и не давали им расслабиться.

— Классная штука. Жаль, что только сейчас его дали, — посетовал Оптима, заряжая гранаты в обойму, — в каждую группу бы по такому «Гному», мы бы уже давно тут все захватили.

— Да… Но, если бы у бабушки был хер, она была бы дедушкой, — ответил я. — Если бы мы сразу умели воевать, как умеем сейчас, если бы у нас было больше арты — уже бы Часов Яр брали.

— Почему у нас все так? — непонятно кого спросил Оптима.

— Хороший вопрос, — пожал я плечами.

Я иногда задумывался над этими вопросами, но всегда приходил к одному и тому же выводу — научиться воевать можно только воюя. Чтобы армия была дееспособной, нужно воевать. Если бы перед началом СВО, начиная с четырнадцатого года, мы изучали опыт войны подразделений ДНР и ЛНР, а не штудировали учебники времен Великой Отечественной, то все бы пошло другим путем. Но все случилось как обычно, и получать боевой опыт пришлось потом и кровью.

— Изер, — вышел на меня Тельник, — Гонг хочет к вам на передок прийти и лично посмотреть обстановку. Ты там шаришь лучше всех, выдвигайся на пятиэтажку, проводишь батю к вам.

— Принял! — ответил я, ощутив прилив гордости и ответственности по поводу этого задания.

Я быстро собрался и взял с собой помимо автомата, колонки, с которыми постоянно передвигался по тыловым позициям вместе с Юнайтином. У нас с ним был свой особый ритуал, по которому нас узнавали издалека. Как только мы отходили от передка метров на триста, мы врубали музыку, по которой нас узнавали. Это была наша визитная карточка, и я хотел, чтобы дело Юнайтина продолжалось, и он незримо был тут, со мной.

По дороге я зашел на точку к Пикше и Тельнику, чтобы прояснить с ними ситуацию, которая эмоционально фонила. Я еще злился на них из-за предыдущей истории.

— Пацаны, давайте расставим все точки, — сразу стал говорить я, — во-первых, какого хера мы так долго шли? Мы же вам сразу сказали, что знаем короткий путь и пойдем сами.

— Был приказ. Нужно было ждать сопровождающего… — стал говорить Пикша.

— Это понятно, но мы с группой нашли более безопасный путь, — стал приводить я аргументы. — А по тому пути, по которому повели нас… Он простреливается. Во-вторых, почему вы вообще не слушаете, что вам говорят с передовой? Мы на передовой — нам виднее, как оно там работает! Даже Гонг говорил: «Пацаны, делайте, как понимаете и как видите. Вам виднее, как тот же штурм провести, как и откуда удобнее зайти. Не нужно строго по указаниям все делать. Потому что одно дело с коптеров смотреть, по картам, по данным, а другое — когда ты глазами это видишь!» — стал давить я на них авторитетом командира. — Наша группа очень опытная, и мы рассчитываем, как пройти аккуратно и без потерь. А не под обстрелами!

Пацаны выслушали меня, и мы пришли к выводу, что дальше будем действовать по обстановке, а не только по приказу. Это мне очень нравилось в нашей работе, что каждый мог быть услышан и понят.

Мы с Пикшей выдвинулись дальше на пятиэтажку, где находился командный пункт Флира. Отойдя немного, я врубил музыку, и мы налегке

— О! За Юнайтином продолжаешь? — встретили меня наши птичники, которых я знал еще с момента прибытия в Опытное.

— Его дело должно жить! Поэтому я всегда буду ходить с музыкой!

— Давай, братан. Память о нем — это важно! — с серьезными лицами согласились они. — О! У тебя и игрушка на рюкзаке? Тоже классная тема, — показал мне птичник своего чебурашку.

— Да, это мне Око еще на «Ешках» на память подарил, когда уходил.

— Крутой подарок.

В моей памяти всплыла высокая фигура Око, и я вспомнил эпизод, когда к нам на «Е-1» пришел Око. Он был опытным бойцом, который рассказывал нам истории времен штурма «Веселой долины» и Иванграда. Его контракт заканчивался, и перед самым отъездом он отдал мне своего медвежонка, с которым прошел большую часть боевого пути: «Держи этого медведя. На гражданку приедешь — отдашь мне его назад. Ты должен вернуться». С тех пор медведь постоянно висел у меня на рюкзаке и был моим талисманом.

— А правда, что ты птицу руками поймал на маслобойне? — спросил меня наш птичник. — Нам зеленые рассказывали.

— Правда, — улыбнулся я, — как человек-паук скакал там по крыше, когда хохлы хотели ее увести.

— Как ты успел? — открыл он рот.

— Да кто его знает. Просто реакция сработала. Выпрыгнул на крышу, добежал до конца здания, в дырку руку высунул и схватил.

— Ебать, ты киберсолдат. Если бы не знал вас, подумал бы, что ты чешешь, — заржал он.

— Сам удивляюсь.

Я присел у стола и стал наливать себе кофе, с которым я любил выкурить сигарету.

— Группа Резона и группа Изера, — услышал я в свою рацию голос Гонга, — вам нужно выдвигаться вперед. Перепрыгиваете реку и занимаете дом на той стороне. Потом продвигаетесь по правому флангу дальше в частник.

— Приняли, — ответили мои пацаны и Резон.

Я быстро спустился в подвал.

— Гонг, я тут. Меня за тобой прислали.

— Вот как? Ну, тогда давай, возвращайся к своим — твоя группа пойдет последней. Сколько тебе нужно?

— Минут сорок, я думаю.

По дороге я предупредил пацанов, чтобы ждали меня, и бегом побежал обратно. Когда я вернулся, группа была собрана и настроена. Перед тем, как выдвинуться на штурм, я зашел к третьему взводу и попробовал разузнать, какие позиции заняты, а какие еще нет, чтобы не нарваться на своих, но точного ответа мне дать никто не смог.

— Пацаны, передайте своим, что будет двигаться РВ, чтобы не стреляли по нам.

— Сделаем, братан, не ссы, — с легкостью ответили они, но в этой мешанине веры никому не было.

Мы вместе с Резоном обсудили маршрут следования и решили идти двумя группами. К нам присоединились Пикша, который должен был вести нас по коптеру, и наш снайпер Билк, обычно прикрывавший движение групп.

Группа выдвинулась, и мы стали спускаться к речке с пригорка вдоль домов. По нам начал работать снайпер, стало страшно, но мы переместились за дома и продолжили движение. Нам повезло, и мы без потерь добежали до позиции, занятой третьим взводом. Там же находилась группа снайперов.

— Привет, пацаны. Вы из третьего взвода?

— Не, мы из четверки, — ответили они.

— Знаете, куда идти дальше?

— Слева чужие, справа наши. Идите по огородам, там аккуратно пройдете.

— Точно? — уставился я на него. — Справа же хохлы должны быть, а слева наши. А вы нам все наоборот говорите.

— Не-не, там все нормально! Не было движений никаких — все тихо. Пройдете без единого выстрела.

Мы двумя группами пошли так, как они нам сказали. Вдруг по нам начался интенсивный огонь с той стороны, с которой должно было быть все тихо.

— Вот суки! Я за вами приду, если выживу! — перебегая огород под автоматным огнем, орал я.

Я был в бешенстве и сильно напуган. Пули попадали в стену дома, возле которого я бежал, оставляя в ней небольшие дырочки. Все замедлилось, как это бывает от большого количества адреналина. В такие минуты в дело вступали его величество случай и госпожа удача. Секундное промедление или поспешность — и твоя голова оказывалась в том месте, куда прилетала пуля. Или не оказывалась, и ты проскакивал опасный участок. Мозг полностью отключился, все действия стали автоматическими. Мы резко завернули налево, и я стал падать. Схватившись за рюкзак бегущего впереди Агартала, я заскочил в дом.

— Прости, братан, — тяжело дыша, стал извиняться я, — ты меня буквально на себе в дом затащил.

— Бывает, конечно… Но я чуть не надорвался, когда ты на мне повис, — упершись руками в колени и так же тяжело дыша, просипел он.

Мы посмотрели друг на друга и заржали, давая выход напряжению и радуясь, что только что избежали смертельной опасности. «Сука, гребаные снайпера, вам пизда!» — мысленно проклинал я тех, кто отправил нас под пули.

Следом за нами бежала группа Резона и попала под такой же огненный замес. Как только они заскочили в дом, я достал рацию и стал орать в прямом эфире.

— Передайте снайперам четверки, что им…Что мы их… Отправили нас под пули, черти гребаные! Если бы хохлы были порасторопнее, мы бы все там сейчас лежали.

Эфир откликнулся тишиной на мои ругательства. Ни наши, ни сами снайпера не рискнули что-то говорить, понимая, в каком мы состоянии.

Наши две группы в количестве двадцати человек сгрудились в одном доме. Мы все были в бешенстве, я видел, как глаза пацанов налились кровью. Я буквально чуть не лопался от ненависти, которая переполняла меня. При этом я чувствовал бессилие перед чужой тупорылостью и досаду на то, что поверил этим левым чувакам.

— Пацаны, хохлы заметили передвижение двух групп, поэтому по вам, по перехвату, сейчас будет наводиться артиллерия, — вышел на нас Флир. — Сваливайте оттуда.

— Что делаем? — спросил я Резона и остальных.

— Быстрый штурмовик — живой штурмовик, — ответил он. — Двигаем дальше, но уже раздельно.

Наша нерастраченная злость стала бензином, который позволил нам не испугаться и быстро принимать решения.

— Мы выдвигаемся первыми, — сказал я Резону. — Как только дом займем, двигаетесь за нами.

— Окей, — кивнул он.

Мы стали продвигаться вперед по улице, наметив себе следующий дом. Пока мы перегруппировывались, украинцы подтянули птички, и, как только мы выскочили из дома, в десяти метрах от нас взорвался ВОГ. Вокруг с визгом полетели осколки. Мы стали продвигаться дальше, стреляя на ходу по дому и бросая в окна гранаты, чтобы подавить там возможное сопротивление. Я добежал до входа в дом. В этот момент разорвался еще один ВОГ,

Забежав в дом, мы стали осматривать друг друга.

— Изер, ты как? — спросил меня Оптима.

— По-моему, триста… — ответил я, снимая штаны. — По ноге что-то течет, но вроде не серьезно.

— Покажи?

Я снял плотные трофейные нательные штаны и увидел рану. Осколок вошел в мясо и застрял там. Мы заклеили все герметичным пластырем, и я, выйдя в эфир, доложил, что ранен.

— Как триста? — удивился в эфире Пикша и следом за ним Гонг.

— Ну, вот так… Видимо, задолбались они смотреть, как я бегаю быстро, и попали. Итак долго уходил от них, — постарался пошутить я. — Артерия не задета, так что можно воевать.

— Сейчас пришлем эвакуацию!

— Да пока она дойдет, сто лет пройдет. Я ходячий, сам добегу.

Я передал командование и рацию Агарталу, попрощался с пацанами и остался в доме, ждать группу Резона. Моя группа, чтобы не терять скорость и заштурмить как можно больше домов, пошла работать дальше. Через пять минут в дом пришла группа Резона, в которой был двухметровый штатный медик Омега, который сразу заметил, что у меня нет жгута, и наложил мне его.

— Пацаны, — вышел на нас Гонг, — в вашу сторону хохлы отправили БТР. Подготовьте РПГ и будьте осторожны.

— Принял, — ответил Резон. — Встречайте Изера. Он без рации — проконтролируйте!

Я не стал дожидаться приезда БТР и, выскочив из дома, перебежками захромал в тыл. «Страшновато… А вдруг прилетит что-то, а я и сказать никому ничего не смогу без рации», — думал я, пригибаясь и перескакивая из дома в дом. Пробегая мимо дома, в котором сидели снайпера четверки, я не удержался и заорал им: «Уроды! Вы пацанов под пули загнали! Там хохлы нахер были! Учите карту и где лево, где право!»

Добежав до подвала Пикши, я спустился вниз и увидел несколько с интересом смотрящих на меня пополняшек, которых только привезли на позиции.

— Пацаны, срочно кофе мне и сигарету!

Я закурил, отпустил жгут и стал перематывать рану. Пополняхи со страхом смотрели на меня и молчали.

— Как дела, пацаны? — с улыбкой бывалого ветерана, для которого такие ранения — сущий пустяк, спросил я. — Еще не привыкли?

— Привыкаем… — ответил один из них. — Больно?

— Не очень. Главное, жгут больше двадцати минут не держать, чтобы кровообращение не нарушилось.

— Изер, иди на эвакуацию. Тебя ждут, — подошел ко мне Пикша.

— Сейчас светло. Мы когда шли, по нам там снайпер отработал. Благо, мы все быстрые. А сейчас я раненый — мне в жопу прилетит!

Не успел я это проговорить, как кто-то по рации предупредил всех, что одного из бойцов на тыловой позиции снял в колено снайпер. Я торжествующе посмотрел на Пикшу, мимикой говоря ему: «Ну что?»

— Ладно, сиди тут, — махнул он рукой.

— Как стемнеет, пойду. Пока, вон, пацанам свой опыт боевой передам, — кивнул я на молодых. — А где мой рюкзак? Я его тут оставлял. На нем медведь такой белый висит. Он, правда, уже черный, но похож на белого.

Мы перерыли все вокруг, но я так и не смог найти его.

— Знак… Отвоевался я, значит, — посмотрел я на пацанов. — Пикша, если найдете, забери себе. Пусть у тебя будет, я тебя потом на гражданке найду. Мне его отдать нужно. Я обещал.

— Хорошо, — кивнул он, рассматривая меня, как слегка съехавшего с катушек от ранения.

На нас вышел Гонг и стал меня подгонять с эвакуацией.

— Изер, давай быстрее, я за тобой свою машину послал. Сасиген тебя ждет уже.

— Пошли, — сказал Пикша, — я с тобой, прикрою, если что.

Мы вылезли из подвала, и я, хромая, побежал быстрее Пикши.

— Изер, стой! — бежал он сзади. — Тебя реально ранили или ты косишь?

— Братан, жить хочется — нужно двигаться быстро! — кричал я ему, не сбавляя темп. — Смысл, так тупо погибать?

Мы добежали до группы эвакуации и сели передохнуть. Ребята, которых я давно знал, тоже были рады меня видеть. Мне налили кофе и дали сигарету. Я затянулся и посмотрел на медика, который меня осматривал. На каске у него черным маркером было написано «Чернухан», а снизу «Цахил». Прочитав надпись, я напрягся. И вроде ничего такого не было в том, что каска моего приятеля Чернухана досталась этому медику, но это было нарушением каких-то внутренних правил жизни.

— Давно каска у тебя? — спросил я у него.

— Да. Еще с Иванграда, — кивнул он. — Касочка счастливая. Мне ее Чернухан еще на пещерах подарил после того, как наш ПТУР чуть не накрыло.

— Чернухан никогда не был на ПТУРе! — возразил я.

— Был. Я должен был к ним во второй взвод переходить, — спокойно ответил он. — Просто Чернуханов в РВ было два. У нас там тоже был, но его убило. Я на него бумаги составлял. По-моему…

— Снайпер?..

— Точно.

То, как медик отвлеченно рассуждал о смерти Чернухана, который для него был просто очередным погибшим бойцом, немного зацепило меня, потому что для меня ни Чернухан, ни Гурамыч, ни, тем более, Юнайтин, не были боевыми единицами. Они были моими друзьями — близкими, с кем я делил хлеб, патроны, воду и опасность. С кем я делился сокровенным и важным. С их уходом из этой жизни умерла часть меня.

— Есть вариант отлежаться здесь и не эвакуироваться? И еще повоевать? — спросил я медика.

— Ты один из немногих, кто на эвакуацию не хочет, — задумчиво посмотрел он на меня.

— А что там делать? Там я никого не знаю, а тут все наши пацаны.

— Хер его знает. Артерия не задета, но осколок глубоко сел и под углом. Давай… я могу прооперировать, но кто знает, что будет дальше.

Когда я думал, что мне сейчас нужно будет уехать отсюда, где я провел пять месяцев насыщенной полноценной жизни, меня охватывала грусть и тревога. В голову лезли глупые мысли: «А что я там буду делать? Чем я там буду заниматься? И вообще, я так привык быть здесь, что уже забыл, как жить не на войне… А как же без меня пацаны? Да и Бахмут еще не взят». Сотой частью своего мозга я понимал, что возможно больше не вернусь обратно, и мне не хотелось, чтобы заканчивался этот период моей жизни. Чтобы он уходил безвозвратно в прошлое. Но, с другой стороны, я вспоминал семью и жену и понимал, что там, где-то далеко отсюда, меня ждут и надеются, что я вернусь к ним живым и здоровым.

— Пошли, Изер. Я тебя

— Не! Я сам.

Пока мы шли, я стал выдыхаться. Усталость и боль сделали свое дело, и я стал часто останавливаться и отдыхать.

— На автомат обопрись, как на трость, — посоветовал мне Лэнс.

— Это не трость. Это брат мой. Он мне жизнь много раз спасал.

— Вот ты гонишь… — терпеливо мотал головой Лэнс и, поддерживая, вел меня дальше. — Держи, вот тебе палка.

На школе я зашел к Обиде и отдал ему оружие и броню.

— Обида, сохрани броню, пожалуйста! Неделя-две — и я приеду обратно! И банку от автомата. Это подарок Юнайтина.

Обида взял в руки броню и стал осматривать ее.

— Смотри, — показал он, — у тебя тут сбоку в кевларе осколок застрял.

— Спас, значит, меня Энзима… — с благодарностью сказал я. — Это он мне ее подогнал.

— У тебя тут еще топор твой вагнеровский наградной, — зашел в комнату Евмар.

— Точно! Пусть у тебя пока останется.

— Хорошо. Давай, Изер. Удачи тебе там…

Я вышел из его каморки под ворчание собаки и лоб в лоб столкнулся с Парижаном.

— О! Привет, братан! — очень обрадовался я тому, что он жив и здоров. — Как сам?

— Привет! — улыбнулся он. — Да нормально. Хромаю. Нога еще не совсем зажила. Гонгу тут помогаю и Обиде. Работенка не пыльная. Я тут с Линей и Мещовском.

— Как рана?

— Уже хорошо. Первое время болело все очень. Нерв задело. Да и мяса вырвало там кусок порядочный, — он заметил повязку на моей ноге. — Тебя тоже зацепило?

— Есть немного. Но я надеюсь, что через недельку вернусь.

— Хмм… Это вряд ли, конечно. Мы же с тобой почти в одно время зашли. А мне уже немного осталось.

— Так я же — вэшник, — хлопнул я его по плечу. — Ладно, удачи тебе, брат Парижан! До встречи на гражданке!

— Давай, брат. Я рад, что ты жив! — крикнул мне Парижан, когда я уже был у машины.

Меня посадили в пикап и отвезли в Зайцево. Местный медик размотал рану, пощупал ее и, подняв на меня глаза, сказал: «Лезть не будем — езжай в госпиталь».

До конца моего контракта оставалось ровно три недели.

70. Каблучок. 1.2. Третий заход

В третий раз после госпиталя я приехал в Бахмут, когда наши уже были за дамбой. Всех вернувшихся после лечения и новичков-пополнях собрали на школе. На следующий день оттуда нас забрал лично Евмар. «Надеюсь, третий заход будет фартовее, чем два предыдущих», — подумал я, глядя на него и вполуха слушая инструкцию, которая больше была направлена на новеньких. Себя я чувствовал ветераном, побывавшим уже в нескольких штурмах.

Нас довезли почти до дамбы, недалеко от которой меня затрехсотило в прошлый раз. Дальше мы стали продвигаться пешком мимо разбитых домов частного сектора и вышли к реке Бахмутке с ее топкими болотистыми берегами. Бетонный мост, перекинутый через нее, был взорван. Несколько его пролетов уныло уткнулись в землю, как человек, прячущий лицо в воротник в дождливую погоду. Рядом сохранился железный мост для пешеходов, сваренный из железных уголков и листового железа, по которому мы цепочкой и перебежали на другую сторону. Шаги каждого из нас гулкой дробью звучали в утреннем воздухе, не сильно выделяясь на фоне общего шума боя, что шел где-то впереди. Как только мы перевалили через дамбу, психика и тело вспомнили, что мы вступили в зону смертельной опасности. В голове включился адреналиновый тумблер: зрение, слух и инстинкты обострились. Нужно было снова привыкать к тому, что я на передке, где каждый дом и бугорок представляют опасность.

Мелкими перебежками мы добрались до дома, где планировалось разместить штаб, и с ходу включились в его осмотр и зачистку подвалов. Я попал в группу, которой командовал Индонезия, суровый, как мне показалось с первого взгляда, мужик. Был он высоким и крепким. С круглого лица с мясистыми чертами на меня смотрели голубые холодные глаза. В отличие от многих здесь, бороды он не носил и был чисто, до синевы, выбрит.

— Как позывной? — спросил он. — Новенький?

— Каблучок. Не новенький. Два ранения имею.

— Это хорошо, что опытный. Бери кого-то и подвал осмотрите, — сразу стал командовать он. — Грязь нужно всю вычистить, убрать комнату для Евмара. Ну, и себе найдите, где жить.

— Понял.

Я взял одного бойца и несмотря на то, что дом уже был за нами, с осторожностью стал спускаться вниз. Нужно было осмотреть его на предмет оставленных хохлами растяжек и подкладушек. Так я про себя называл гранаты-ловушки с выдернутой чекой, которые сверху прижимали чем-то тяжелым, а как только этот груз убирался, происходил взрыв. Точка могла быть заминирована и нашими, которые поставили растяжку и ушли дальше, забыв сообщить об этом тем, кто пришел следом.

Как только мы спустились в подвал, я обнаружил небольшой мешочек, которым была придавлена граната, и поблагодарил мысленно свою интуицию. Подсветив ее, я так и не смог понять, расчекована она или нет. Она могла лежать просто так, а могла быть подпилена, чтобы взрыв произошел мгновенно. Осмотрев подвал и больше ничего не обнаружив, мы поднялись наверх, чтобы доложить о находке командиру.

— Там граната. Нужно ее сдергивать.

— Ты нашел, тебе и сдергивать, — уперся он в меня взглядом.

— Понял…

Я спустился вниз и зацепил мешок кошкой. Хотя ситуация была под полным контролем, по телу пробежал предательский озноб. Фантазия представила взрыв и разлетающиеся осколки, острыми пираньями впивающиеся в плоть. Граната представлялась живой ловушкой, ждущей свою жертву. Как мины и неразорвавшиеся снаряды, которыми напичканы места боев, которые могут лежать годами, пока какой-то человек случайно не наступит или не тронет «эхо войны».

Спрятавшись за угол, я прикрыл глаза и дернул за веревку, но взрыва не последовало. Оставалось самое сложное — войти в клетку с тигром, выйдя из-за угла в зону поражения.

— Ну что там? — услышал я сзади голос Индонезии.

— Сдернул.

— Ты сдернул, тебе и смотреть. Иди, контроль, — продолжал он сверлить меня глазами.

Почувствовав всем телом прилив адреналина, я набрал в легкие воздуха и вышел из своего укрытия. Граната с одним отогнутым усиком лежала посередине комнаты. На войне лучше перебздеть, чем недобздеть. Подойдя ближе и посветив фонариком, я увидел, что второй усик был на месте. Аккуратно взяв гранату в руку, я зажал ее как самое дорогое сокровище в моей жизни и вынес наверх.

— Молодец, хули, — улыбнулся Индонезия, когда я вернулся.

— Еще задания будут?

— Индонезия, — протянул он свою жилистую руку и крепко, как клешней, сжал мою.

Через несколько

Ночью нас с Гарсией отправили на фишку. Мы удобно уселись по обе стороны от окна, которое выходило на хохлов, не особо переживая, что будет накат, так как сидели во второй линии обороны. Комната была угловой и стеной, на которую я опирался спиной, выходила на улицу. Оказалось, что Гарсия был персом по национальности.

— Реально? — искренне удивился я. — Я думал, персы вымерли еще во времена Македонского!

— Персы — это иранцы, — ухмыльнулся он. — В России нас много. В Питере, в Москве, в Дагестане, в Астрахани большие общины. Ну, и так…

— Кого только в России нет!

— Это правда. Россия — это первая или вторая Родина для многих народов. Вот ты откуда украинский знаешь?

— Так я украинец.

— Вот видишь, война эта не между украинцами и русскими, а между идеями. Поэтому она официально и называется не война, а специальная военная операция. И цель ее — не война с украинцами, которых в России живет миллионы, а отстаивание своих интересов.

— Да, типа гражданской. Или войны за независимость, как в США.

— Ага… — стал он размышлять вслух, поглядывая в окно и на меня. — С момента развала СССР запад опять стал продвигать свой план до полного развала страны, в которой полно ресурсов. Им выгодно, как и тысячу лет до этого, чтобы такая большая страна развалилась. Именно поэтому они вынуждены создавать постоянные конфликты на границах. Не получилось с Грузией, Чечней, Казахстаном или с Белоруссией — создали войну с Украиной.

— Думаешь, не последняя война?

— Думаю, нет… Как пел русский кореец Цой: «Между землей и небом — война…» Только причины тут есть, и они понятны. Власть, мировое господство, ресурсы.

— В общем, устранение конкурентов в мировом масштабе.

— Точно, — кивнул Гарсия, — поэтому не важно, перс я или кто. Россия для меня — Родина. А Родину нужно защищать. Почему Македонский победил Дария? — вдруг перескочил он на историю.

— Почему? — на автомате спросил я, не особо задумываясь над вопросом.

— Потому что развалил империю, которую создали персы, ловко играя на национальных чувствах. Египтянам пообещал свободу, подкупил кого нужно, нашел среди нас предателей, — стал перечислять он. — Ну, еще потому, что был как «Вагнер»! Государство воинов. Они же все были профессионалы, и тактика была самая лучшая по тем временам. Перли вперед, невзирая на численное превосходство персов и тех, кто за них воевал, — уверенно объяснял мне Гарсия. — Но у них было слабое место.

— Какое?

— Империя, заточенная под одного лидера, после его смерти развалилась. Убрали Александра, и его империю разорвали на части его же командиры. Убери Пригожина, что с «Вагнером» будет?

— Не знаю…

— Вот и я не знаю…

Повисла пауза, в которой мы задумались каждый о своем.

«Ффффух…» — просвистело совсем рядом с нашим окном что-то, подсвеченное огненным хвостом.

— ПТУР? — испуганно прошептал я.

— Похоже! Но это наш, наверное… В сторону хохлов полетел.

— Ага! Может, от греха в другую комнату перейдем?

— Давай. Не сильно хочется под свой ПТУР попасть.

Мы перешли в другую комнату и от нервного напряжения стали пересказывать друг другу эту историю, изображая ПТУР.

На следующий день пришел Страт и забрал нас с Гарсией в резервную группу Евмара. В ней, помимо нас, было два снайпера — Трэвэл и возрастной мужичок, позывной которого я не разобрал.

— О! Я, кстати, знаю один стих про снайперов, — вспомнил я врезавшееся мне в память произведение, написанное кем-то на Донбассе.

— Расскажешь? — спросил меня Трэвэл.

— Легко… Называется «Отработал».

Я с легкостью стал произносить слова, которые автоматически лились и складывались в четверостишья:

Свежо. Светает быстро на Донбассе.

Пейзаж для превосходной акварели.

Хорошая позиция. На трассе,

Я в «оптику» рассматриваю цели.

В поселке справа, переливисто и звонко,

Петух запел. А к перекрестку трех дорог,

Солдат с ведром крадется вдоль «зеленки»,

Лицо помято. Ежится. Продрог.

… Привычно палец давит на курок.

Село большое. Купол церкви. Элеватор.

Я в детстве часто ездил, к бабке с дедом.

Дед в молодости тоже был солдатом,

Но фильмов не любил про День Победы.

Сменить позицию. На метров тридцать влево.

Начало кладбища. Могильный бугорок.

Поймал движение оптикой прицела.

Курсант вчерашний, лейтенантишка — сынок…

Я плавно пальцем нажимаю на курок.

Опасная у церкви колокольня…

«Мой Отче, ежеси на небеси!.».

А справа что? Коровники и бойня,

И на заборе, шкура свежая висит?

Еще один… Ну, это очень просто.

Какой же теплый в бабье лето ветерок…

Судьба лежать тебе приятель у блокпо́ста,

Без каски вылез… Помогай нам Бог.

И палец плавно давит на курок.

Садилось солнце, и закат багровый,

Играл на куполе, в священной позолоте.

Под свист бича, брели домой коровы.

Домой устало полз я.

Отработал.

— Красиво и правдиво, — кивнул Трэвэл, — я своих первых тоже помню. А ты, выходит, с Донбасса?

— Да.

— Украинский знаешь?

— Трохы размовляю.

— А как правильно сказать «поляница»?

— Мягче… Поляныця, — с выражением сказал я. — А тебе зачем?

— Ну, мало ли… Прыгодыцця! — засмеялся он.

Когда снайпера уходили на работу, мы оставались втроем в резерве Евмара и просто стояли на фишках. Они были в свободном плавании, выходили сами по себе работать с разных позиций и возвращались к нам только ночевать.

Через несколько дней к нам добавили еще четырех человек: Эритрею, Атлантику, Хублю и Тэо, и мы стали полноценной группой, которую отправили на зачистку частника. Мы встретились с группой Бачинаги, которая уже сидела на закрепе. Высотные здания и наши, и украинцы старались уничтожить, чтобы не было домов, с которых можно было контролировать город. Кругом лежали груды битого кирпича и бетонных обломков, возвышаясь, как погребальные курганы, которые возводили на могилах воинов в старину. «Интересно, чьей могилой стали эти бетонные холмы?» — думал я, рассматривая их. Рядом с нами сидели бойцы из десятого ШО, которые зашли в город с другого направления. Вскоре они выдвинулись на север, а мы закрепились на их позициях и стали ждать приказа, куда двигаться дальше.

Внезапно меня вызвали на школу. Мы еще с одним пацаном, этническим крымским татарином с позывным Старшина, в срочном порядке отправились туда, терзаясь сомнениями и не

Мы добрались до дамбы и увидели пикап, который, как оказалось, должен был ехать в сторону школы. В кузове пикапа сидели трое украинских пленных с перетянутыми скотчем руками и ногами, они грустно смотрели в пол. Рядом сидел боец сопровождения и поглаживал свой автомат с подствольником.

— Ого! — обрадовался Старшина. — Откуда дровишки?

— Этих пацаны Тельника взяли. Они — как обычно: «Ночью привезли. Ничого не знаемо!» А этот не отмажется, он-то точно все знает. Где он и кто он. Мы с Трэвэлом его взяли, — кивнул он на мужика в возрасте. — Заводил группы на позиции и дверью ошибся.

— Старший группы?

— Ага. Вот и рация его с телефонами, — показал он нам пакет с гаджетами. — Слушай, вы все равно на школу едете, может, посмотрите за ними? А то мне туда-сюда мотаться смысла нет, — посмотрел он на нас.

— Да без проблем! — обрадовался Старшина. — Мы, может, по-свойски с ними по дороге поговорим. Мы же, типа, с одной страны. Я из Крыма, а он, — кивнул он в мою сторону и подмигнул, — с Донецка!

Хохлы тревожно вскинули головы и быстро спрятали глаза.

— Отлично! — обрадовался сопровождающий и протянул нам пакет с гаджетами. — Держи! Обиде отдадите или Гонгу. Это вот его телефон, — кивнул он на старшего украинской группы и быстро выпрыгнул из кузова.

Мы забрались в кузов и сели напротив украинцев, сверля их глазами. Машина тронулась, и Старшина пнул возрастного по ботинку.

— Ну, что расскажешь, Мыкола? Откуда ты к нам приехал? — стал он доставать из пакета его телефон.

Украинец молча поднял глаза и тоскливо посмотрел на нас.

— Пароль от телефона какой? — еще раз пнул его Старшина и навел на него автомат. — Или ты хочешь погибнуть при попытке к бегству? А заодно придется и этих двоих замочить как свидетелей! — стал он брать его на испуг. — Пароль говори, сука, если жить хочешь! Вы, сука, Украину в ад ввергли! Восемь лет, гандоны, по нам стреляли! Ты мне сейчас за все ответишь! — орал Старшина, пиная его по ботинку.

— Двадцать, десять… — ответил он.

— Молодец! — успокоился Старшина и полез в телефон.

— Ты за что здесь воюешь? — включился я. — Я ось мисцэвый! А ты прыйшов мэнэ вбываты? — стал я говорить с ним по-украински. — Мы пришли к тебе? Ты же, наверное, тут за свою семью? За детей? За ридну мову? За вильну Украину?

— Да я просто… За деньги…

— Вот долбоеб! — совсем разозлился я. — Ты видел, когда тебя в плен брали, у наших игрушки — мишки, зайчики, кролики?

— Видел.

— Ты знаешь, что это означает?

— Нет… — тихо ответил он.

— Это в память о детях Донбасса, которых вы ракетами убивали. А вы, пидоры, воюете вообще непонятно за что, — с досадой сказал я. — За деньги…

— О, смотри, он час назад какой-то телке написал, что у него все отлично. Ему тут нравится.

— А что я жене, по-вашему, должен писать? Что тут ад? — стал возмущаться он.

— То есть, вы на передке перед заданием сидите и с женами переписываетесь? — открыл я рот. — Как ты после этого воюешь?

— Да вот так и воюет, — покачал головой Старшина.

— Что там у него? — поинтересовался я.

— Да ничего интересного. Простой вояка. Обычный мужик, — врубил Старшина «доброго полицейского». — Какое у тебя задание было?

— Просто завести группу на позицию. И все. Я, правда, простой солдат. Просто старшим назначили.

— И что дальше?

— Пришли на точку, а оказалось, что там уже ваши, — пожал он плечами. — Подошли ближе, мне оттуда крикнули: «Поляныця? Слава Украине!» Я ответил: «гэроям — Слава!» и зашел…

— А там «хенде хох», — засмеялся Старшина.

— Да. Меня в плен взяли, а тех, кого я вел, положили, потому что они стрелять начали.

— Ладно, не бзди, — примирительно сказал Старшина, — СБ с тобой разберется. Просто так не убьют. Будешь честно говорить, допросят и на обмен отправят.

— А потом опять сюда, в Бахмут, — съязвил я. — Жене написать, что ты в плену, может?

— А можно?

— Нужно заслужить…

Дальше мы ехали молча. Я думал, что же такое произошло, что пошло не так в моей стране Украине, что я вынужден защищать свою землю от бывших своих сограждан. Всякий раз, когда я начинал думать про это, факты наслаивались на факты, и становилось понятно, что началось это не вчера, не в две тысячи четырнадцатом, а намного-намного раньше… И, видимо, прав был Гарсия, что людей нужно делить не по национальности, а по идеям в голове, как в гражданскую.

— Чо вызвали? — с волнением спросил я Обиду.

— Окопные деньги свои получите и распишитесь, — протянул он нам ведомость.

— Охренеть! Из-за этого? — удивился Старшина и протянул Обиде пакет с гаджетами. — Мы вам подарки привезли. Там в кузове три тела.

— Пленные которые? Веди их в подвал. За ними уже едут.

Мы забрали свои деньги, набили РДэшки необходимым, которым щедро снабдил нас Обида, дождались, когда пикап поедет назад, и отправились в обратный путь.

— Какой кайф! А еще пару месяцев назад пешком бы топали, — улыбнулся я Старшине.

— Еще немного, еще чуть-чуть! Последний бой, он трудный самый! — пропел в ответ он. — Так мы же воюем, а не с женами переписываемся, — подмигнул он.

71. Лэд. 1.5. Госпиталь

Впервые за пять месяцев я попал в глубочайший тыл, где было оглушительно тихо. Тишина давила на уши и пугала. Мозг не понимал, что происходит, и хотел, но не мог, расслабиться. За пять месяцев непрерывных боев, в которых я участвовал, вся моя личность перестроилась под опасность и войну. Несмотря на белые простыни и мирный пейзаж за окном, я практически не спал несколько дней. Как только я закрывал глаза, в голове всплывали картинки того, что я пережил за это время. Куски штурмов, лица тех, с кем я там находился, раненые и двухсотые, на

За две недели я пришел в норму и восстановился физически и морально. Жить стало легче и веселее. Госпиталь, по сравнению с передком или зоной, был более приятным местом, и я, как человек коммуникабельный, развлекал себя разговорами с бойцами, воевавшими в других ШО, сравнивая их условия и наши. Во многом наше подразделение, по моим оценкам, было лучше прочих. Где-то командиры не сильно жалели бойцов, где-то страдала организация из-за того, что не нашлось своего Обиды, а кому-то, как пятерке, просто не повезло с позицией — как в Клещеевке, где люди погибали с той и другой стороны пачками.

— У вас наемники были? — спросил у меня сосед по палате из десятого ШО.

— Еще бы! Чернорубашечники. Эти упоротые. Все в шевронах с трезубцами своими, со свастиками.

— Да, обычного хохла сразу можно отличить от них по бою. Хохлам немного накидаешь, так они сразу подмогу зовут или откатываются, а эти… нет. Ты уже в дом зашел, уже перестрелял их, а они хер сваливают.

— Согласен. Рубятся до последнего. Нужно отдать должное.

— Особенно грузины.

— У нас раз был случай… — стал я рассказывать ему историю, когда нашу группу уничтожили почти целиком в двухэтажке. — Мы не знали, под дулом их там держат или нет. Мулатцо все время выходил на рацию: «Когда вы нас вытащите? Когда вытащите?» Все думали, ну точно они в плену, хотят заманить нас. Но потом все-таки вытащили.

— Да… История! — качал он головой.

— Так Мулатцо после этого все время с собой по тридцать гранат в штурм брал. Говорит: «Лэд, я там понял, что гранаты важнее всего! Патроны ты еще хоть как-то там найдешь, а вот гранаты — это важнее».

— Это да… — замолкали мы на секунду, чтобы тут же начать новую историю. — А вот у нас на одной позиции был случай! Слушай!

Так, пересказывая свои военные приключения, где-то преуменьшая плохое, а где-то преувеличивая хорошее, мы коротали свои дни.

Через пару недель меня отправили на «Малибу» долечивать свои раны. Там я и провел последние дни своего контракта. Среди бойцов, контракт которых подошел к концу, царило радостное оживление. Мы разговаривали и еще до конца не могли поверить, что этот день близок, что мы смогли выжить и пройти «Бахмутскую мясорубку», как с легкой руки Пригожина стали называть эту тщательно спланированную операцию по оттяжке на себя наиболее дееспособных и мотивированных сил противника. Что бы кто ни говорил в дальнейшем, а она была одной из наиболее успешных операций, когда особых успехов на СВО не наблюдалось. Мы чувствовали радость и уважение к себе за участие в освобождении Бахмута и его окрестностей. Я представлял, как приеду домой и начну операцию по освобождению своего сына из интерната, где он находился. Как приеду к сыну и заберу его оттуда, чтобы больше никогда не расставаться с ним. Как увижу родных и смогу обнять их… Мне было очень приятно погружаться в эти мысли и как наяву представлять это. «День Победы, как он был от нас далек, как в костре потухшем таял уголек…» — пел я про себя песню победы. Я радовался и за себя, и за пацанов, и за своих родных.

В «день икс» нас вывезли в отдельное место и собрали всех дембелей в актовом зале. Вокруг царило радостное оживление, мы обнимались и поздравляли друг друга с этим непередаваемым по эмоциям днем — днем освобождения из зоны и отправки в Россию. От этих переживаний у многих на глаза наворачивались слезы, но большинство останавливало их, не давая волю эмоциям. Нас рассадили рядами на стулья, как в кинозале времен СССР, и стали приветствовать и награждать. Когда называли позывной и номер жетона, боец выходил вперед, получал свои награды и под бурные аплодисменты возвращался на место, проживая свой личный триумф. Когда меня проскочили и стали называть позывные на «М», я почувствовал тревогу, не понимая, что происходит. Когда наградили последнего бойца с позывным на «Я», я понял, что произошла какая-то ошибка, и решил подойти узнать, в чем, собственно, дело. Рядом со мной сидел Сибарит, держал в руках свои награды и документы и искоса посматривал на меня. Когда все закончилось, я подошел к награждавшему.

— А меня почему пропустили? — с надеждой спросил я.

— Пропустили? — посмотрел он на меня озадаченно. — Как позывной?

— Лэд.

— А у вас плюс три месяца. Вот пометка, — показал он мне бумагу.

— Еще три месяца? — не мог поверить я. — Как?..

— Вот так, — холодно ответил он и захлопнул папку.

Он ушел, а я остался стоять, мысленно прощаясь с сыном и родными. В моей голове рушились все надежды и мечты на возвращение домой.

— Как же так, Валера? — шепотом сказал стоявший рядом Сибарит. — Не может быть.

— Видимо, может… Винить некого, — собрался я и стиснул зубы. — Отвоевал шесть месяцев, провоюю еще три.

Мы обнялись с Сибаритом, понимая, что можем больше не увидеться, но не стали озвучивать то, что было ясно нам обоим.

— До встречи на гражданке, брат!

— Обязательно.

Я проводил его и пошел искать тех, кто отвезет меня обратно в родной РВ или туда, куда распределит меня ЧВК «Вагнер». Меня вернули обратно на ПВД, где я и провел ночь, размышляя о своей судьбе и о том, как сообщить родным, что мой контракт не закончен.

Утром нас обычным маршрутом через Клиновое и Зайцево отвезли на школу, где я предстал перед Гонгом.

— Что со мной дальше? — спросил я Гонга. — Куда? Чтобы у нас не было недопониманий.

— А какие у нас недопонимания могут быть? Воюй дальше, как воевал. Солдат ты хороший, а старое… оно прошло.

— Понял, — кивнул я, — буду

— Без претензий?

— Все нормально.

Наши уже во всю воевали в Бахмуте, тут на школе формировалась новая штурмовая группа, чтобы идти и чистить многоэтажки и оставшийся частный сектор.

— Лэд, пошли к нам в группу, — хлопнул меня по плечу Индонезия, только что вернувшийся после ранения, — у нас там полгруппы старички.

— Да, без проблем. Погнали. Только обмундирование получу и БК. А куда?

— Да завтра вроде какую-то пятиэтажку забирать нужно будет. Повоюем еще…

— О! Привет, Лэд! — незаметно подошел к нам старый знакомый Федот, который умел появляться из ниоткуда и уходить, когда ему было нужно, в туман войны. — Мне сказали, ты триста. Думал, ты дома уже, водку с друзьями пьешь.

— Да рано пока… Война, видишь, не отпускает. Видимо, согрешил я больше других.

— Просто война своих видит. Таких, как мы с тобой, мужиков: Валер, Иванов да Федотов со Степанами. Что государство, что война — все на нас держится.

— Может, на командирах?

— А что командиры? Они такие же, как мы, Иваны. Что Гаврош, что Гонг… Да и остальные. Не было бы их да нас… Будет нужно, они с нами в штурм пойдут, — сказал Федот, и я увидел, как в его глазах загорелся огонек любви к правде и поиска ее. — Армия не на генералах держится. На таких, как мы. На простых мужиках. Сделал свою работу — и молодец. Никому потом дела нет, где мы легли — в братской могиле, под чужой лесополкой или в частнике, который завтра никто и не вспомнит.

— Разве это правильно? — скривил лицо Индонезия.

— Дак так всегда было. На поле Куликовом, когда иго сбрасывали сообща. Под Смоленском, когда поляки давили, кто воевал? — с ехидной улыбкой поставил Федот вопрос ребром. — Крестьянин в лаптях, да с рогатиной или бердышом. Кто их поименно вспомнить может? В хрониках имен нет, а земля до сих пор русская, — стал он загибать пальцы. — Под Полтавой царь Петр тосты поднимал, но победу-то ту сделали солдаты! Преображенцы да семеновцы, что в штыковую шли по пояс в крови, с глазами, полными страха. Такая у нас доля… Недаром в Москве самый главный памятник кому?

— Неизвестному солдату, — кивнул я.

— И это правильно. Вот если взять Севастополь в нулевую мировую войну. Конечно, адмирал Нахимов руководил. Все грамотно сделал, но защищали-то его простые солдаты да матросы, что стояли у орудий, пока руки отрывало картечью. Город пал, но мир запомнил, что русские дрались до конца, — все больше распалялся Федот. — А француза кто прогнал? Кто братишек-сербов от турков спасал? А в Первую мировую… тысячи таких, как мы с тобой Иванов, сгнили в окопах. Никто не узнает, что там был парень из Тамбова, который мать клялся забрать в город. Осталась только сгнившая шинель в грязи. А во Вторую мировую? В Сталинграде, да везде! Деревенский парень в валенках бился насмерть за каждую лестницу, за каждую ступеньку. Потом Афган, Чечня — та же история. Салага из Костромы держал блокпост и погиб. И даже имени его не напишут в учебнике.

— А хотелось бы, чтобы про нас не забыли, — сказал я.

— А теперь вот Донбасс, Бахмут. Опять все те же лица. Валера из Сибири, — стал тыкать в нас пальцем Федот, — Иваныч с Урала, Федот с зоны, — довольный улыбнулся он. — Вроде разные, а суть одна: фронт держим и штурмуем именно мы.

— И где же правда? — спросил Индонезия.

— Правда? Да кто ее знает, — пожал плечами Федот. — Наверное, она в том, что войны всегда выигрывали такие безымянные, как мы. Наши имена сотрутся, но победа будет за нами. Вот и вся правда.

— А ты-то когда домой? — спросил я.

— А что мне дом? Я всю жизнь сидел да не понимал, ради чего жить. А тут я себя нашел. Можно сказать, обрел призвание и смысл. Да и интересно тут. Тяжело, страшно, но вот прямо почувствовал этот дух вольный. Я, пожалуй, тут до талого уже буду, — мягче заговорил Федот, и морщины на его лице разгладились. — Жил-жил и не подозревал, что я солдат по призванию.

— Спасибо тебе, Федот. Вот честное слово, была бы моя воля, я бы тебя политруком назначил. Хороший ты человек.

— Да я, вон, и так при деле, — потряс он своим навороченным автоматом, — на птиц охочусь да с молодежью треплюсь.

— Неизвестный солдат?

— Типа того. Как там у Твардовского? «Вася Теркин. Кто же он? Скажем откровенно: просто парень сам собой, он обыкновенный».

Федот выдохся, замолк наш разговор, но настроение мое улучшилось. Я внутренне собрался и стал думать, что мне нужно, чтобы получше экипироваться для дальнейшей работы, которой еще предстояло много.

72. Евмар и Обида. «Подвальные командиры»

Пока выдался свободный час, я решил зайти к Обиде, с которым была возможность пообщаться и как командир с командиром, и как со своим старым приятелем. Не всем можно было поделиться с каждым, а уж найти такого человека, который бы тебя понимал, тем более было непросто. Обида был, как и я, воином и солдатом, что редко совпадало в одном человеке. Гражданские, конечно, могут думать, что это синонимы, но мы знаем, что это не так. Не каждый выбравший солдатскую службу был по натуре своей воином. На войну попадали по разным причинам, и большинство воюющих были тут случайными людьми. А такие, как мы с Обидой, приезжали сюда работать. Так размышлял я, добираясь до его подвала. Мы не идеализируем войну, но и не относимся к ней, как к чрезмерной трагедии. У всякой работы есть свои минусы, плюсы и свои опасности. На нашей работе они выше, чем у монтажника-высотника, например. И к достойным врагам мы относимся не с оголтелой ненавистью, а с уважением. Потому что воин видит воина и уважает его за его мужество. Если не уважать храброго противника, то и победа над ним будет не победой… Гонг и Гаврош тоже воины. И многие кашники оказались воинами.

Добравшись до места, я увидел у подвала Обиды новый большой пикап «Форд» с украинскими номерами и спустился вниз.

— Привет! — кивнул он мне напряженно.

— Привет! — улыбнулся я. — Ты чего такой злой? Случилось что?

— Да так… — попытался Обида замять тему. — Есть причины.

— А конкретнее? — не отставал я от него.

— Можно, конечно, было бы это на тормозах спустить… Но что-то зацепило.

— Да что случилось-то? — стал терять я терпение.

— Да слухи… Кашники эти новые, которые к тебе с пополнением пришли, считают меня «подвальным командиром». Типа отсиживаюсь тут.

— Меня, наверное, тоже? — улыбнулся

— Похер-то, конечно, похер, но все же! Дело принципа!

— Давай разъебем их? Или просто пизды дадим? — предложил я. — Им же не объяснишь, что когда у тебя ответственности выше крыши, когда у тебя десять групп работает и сорок рыл контролировать нужно, тут не до штурма! — стал и я злиться на этих неизвестных мне мудил. — А у тебя еще и учет вооружения. Учет личного состава. Пайки. Группы снабжения и эвакуации. Автомобильный парк! Взаимодействие со всеми группами. И ты, порой, спишь от силы два часа в сутки! Давай все-таки их ебнем! — окончательно разозлился я. — Они же пока не научатся воевать, за ними смотреть нужно. Не понимают, что половина из них живыми домой попадет только потому, что мы, Гонг и Гаврош за ними смотрим.

— Ебнуть — это не то. Да и скучно… Тебе не скучно? — с искрой в глазах спросил меня Обида. — Старые кашники, кто меня знал, те в курсе, что я и штурмовал, и все делал. А эти привыкли видеть, что я на расстоянии работаю. Завхоз типа. И начинают: «Да, блять, подвальные командиры тут…» Может, покажем им, как нужно работать, а? — с надеждой спросил он.

— Не отпустят, — помотал я головой.

— А мы забудем спросить, — подмигнул мне Леха.

— Бля! У меня аж привстал! — заржал я. — Давай глянем, где мы с тобой зайдем, — достал я «книжку». — Вдвоем идем? Брать никого не будем!

— Ну, прикрывать, естественно, поставим, тех, кто там и так стоит, — пожал он плечами. — Я знал, что тебе идея понравится.

— Только по-тихому нужно, чтобы ни Гаврош, ни Гонг не просекли. Иначе, хер нам, а не штурм.

— Согласен!

— Химского только курсану, чтобы прикрыл, если искать будут.

Химский после ранения был моей правой рукой и всегда находился рядом, как Петька при Василии Ивановиче Чапаеве. Он попытался тоже напроситься с нами в штурм, но был оставлен прикрывать тыл и создавать маскировку операции «Старики-разбойники». Брать его из-за последствий ранения не было смысла, да и договоренность с Обидой была другой.

Мы быстро экипировались, взяли с собой все, что необходимо: БК, гранаты, несколько «Шмелей» и выдвинулись на передок, где сидели наши «боевые командиры». Мои группы как раз стояли перед новым кварталом, штурм которого был намечен на завтра. Приехав на место, мы позвали старших групп и поставили их в известность, что сейчас будет происходить.

— Короче, слушайте сюда внимательно! — начал я и увидел, как напряглись лица этих бойцов. — Вы сейчас начинаете массированный огонь по кварталу впереди, а мы с Обидой начинаем штурм.

— А мы что? — не сразу поняли они наш план.

— Прикрываете нас, — зло сказал Леха. — Что тут неясного? Подвальные командиры будут вам показывать, как работать, — он сделал паузу и продолжил: — Вы сколько домов в день берете? Один или два? Вот мы сейчас и проверим, сколько можно брать на самом деле.

— Что молчите? — глядя в их удивленные глаза, перехватил я инициативу у Обиды. — Давай! Разошлись по позициям и по моей команде начинаете пулять по окнам.

По нашей команде группы прикрытия открыли огонь и мы, перескочив дорогу, зашли в первый дом, работая по тактике классической двойки. Тело, тренированное годами службы и войны, автоматически вошло в привычный режим максимальной боевой готовности, и мы начали двигаться, прикрывая друг друга и координируя между собой действия.

— Заходим!

— Держу!

— Справа чисто!

— Прямо и слева тоже!

— Держу!

— Заходим!

Пройдя шесть домов, мы уперлись в двухэтажный дом с магазином на первом этаже. Мы разделились, Обида стал обходить дом, чтобы зайти в него слева. Я взял «Шмель», чтобы зачистить им второй этаж перед его заходом и навелся. Рация непрерывно выдавала в эфир какие-то сообщения, и я не сразу услышал то, что передавал мне Обида.

— Стой! Не бей! Я захожу… — разобрал я его голос в тот момент, когда из трубы вырвался огонь.

Ракета вошла точно в окно и взрыв внутри подбросил крышу здания вверх. Она подлетела на метр и сложилась внутрь. «Пиздец! Убил Леху!» — успел испугаться я.

— Обида — Евмару?! Обида — Евмару?! — запаниковал я.

— Блять! Нихуя себе, ты дал! — отозвался Обида, и я понял, что он жив. — Заходи в дом быстрее, у меня оружия нет.

Я забежал в дом и увидел, что он держит в руках запчасти от автомата.

— А где?..

— Рассыпался. Странная история, — пожал он плечами, — я гранату сюда кинул, запрыгнул, стал контролить из-за угла… Тут ты из гранатомета вдарил, и у меня в руках автомат просто рассыпался.

— Действительно, мистика!

Мы вышли по рации на наших бойцов, которые двигались следом, и попросили притащить Обиде автомат. Через пару малых один из них перебежал в наш дом, принес автомат и пять магазинов к нему.

— Это что? — удивился я, разглядывая АК-47, заточенный под патрон 7,62.

— Трофей хохлячий. Других нет, — хлопая глазами ответил он.

— Давай! — схватил его Леха. — Этот и рельсу пробьет.

Рядом с домом стали ложиться гранаты от АГС и сто двадцатые мины. Мы спрятались в коридоре, который шел посередине дома, и залегли. Дом трясло и разваливало осколками и близкими прилетами. На нас сыпались стекла, кирпичи и доски. Сверху летели куски потолка и штукатурка.

— Неприятный момент, — прошептал Обида.

— Да они отсосут, — так же шепотом ответил я.

За время обстрела трех бойцов, которые шли сзади нас, затрехсотило. Вызвав группу эвакуации, мы пошли дальше. Зачистив двенадцатый дом, я неудачно спрыгнул с окна и порвал себе связку. Леха подхватил меня, и мы стали оттягиваться назад. Выйдя к группе, мы сделали привал.

— Ну вы даете! — начали они, собираясь отдать нам дань уважения.

— Мы-то даем… — остановил их Обида. — Теперь ваша очередь показать нам, на что вы способны. До вечера еще далеко. Так что, вперед!

— Обида — Гаврошу?! — вышел на нас командир.

— Обида, да! — своим фирменным отзывом откликнулся Леха.

— Вы чего там устроили? — возмущенно начал он, и Обида посмотрел на меня, показывая, что мы спалились. — Срочно сворачивайтесь!

— И к нам на доклад! — услышали мы голос Гонга. — Немедленно!

Обида подхватил меня, и мы стали оттягиваться назад в тыл. Доковыляв до «Форда», мы загрузились в него, переглянулись и закурили. Можно было выдохнуть и почувствовать, как адреналин отпускал голову и тело. Затянувшись и осознав, что бой позади, мы переглянулись и заржали в голос.

— Ну что, поехали сдаваться? — улыбнулся он.

— Зато было охуенно! Как раньше, — утешил я его. — Все живы-здоровы. Дальше Бахмута не пошлют. И этих упырей подучили, — стал я приводить доводы в пользу

— Да ладно? — удивился Леха, хотя удивить его было непросто, и тронулся в сторону Зайцево.

— Да, штурманули мы дом, а там подвал такой, набитый хохлячьими трофеями. А эти расслабона поймали, короче… Фишку не выставили и пошли мародерить. Я со второго этажа спускаюсь, смотрю, никого на первом этаже нет. Выглянул на улицу, там пусто.

— То есть заходи в подвал и начинай их всех расстреливать? — спросил меня Обида.

— Совершенно верно, — кивнул я. — Взял ружье двенадцатого калибра, которым мы по птицам стреляли, зашел туда и начал по ним просто херачить! — засмеялся я, вспоминая, как они разбегались от меня по магазину во главе с Химским. — Потом всех их вывел, немножко пиздячек подраздал. Говорю: «Вот так вы, пацаны, можете просто въебаться хохлам! Зайдет просто один с автоматом и перестреляет вас всех».

— Хорошо, что не с автомата стал стрелять. Добрый ты, — улыбнулся Обида.

— С автомата-то там понятно, что рикошетом может зацепить. А тут — дробь поверх голов. Они сначала даже не поняли, кто это и что это. Просто попадали, и все.

— Ага… А потом нам говорят — «подвальные командиры»! Да я воюю больше, чем они отсидели!

— Нормально мы частник все-таки отработали! Но я обосрался, конечно, когда по дому, где ты был, со «Шмеля» отработал. Ты уж прости.

— Да нормально и, главное, креативно! — выворачивая на дорогу, ответил Леха.

— Так сам знаешь, тут хоть в частнике, хоть в поле, хоть при штурме высотки — шаблонов не существует в принципе. Смотришь по ситуации просто, где огневые точки противника.

— Как лучше зайти. Через окно, через подъезд? Или лучше с торца здания стену свалить пластидом? — подхватил тему Обида.

— Я ж говорю, шаблона нет, — я посмотрел на частник за окном и вспомнил, как мы его брали. — Ну, в частнике меньше огневых точек по тебе работает, а в многоэтажках — там огневых точек побольше. И пути подхода к частнику или к многоэтажке могут варьироваться… Шаблона нет.

— В многоэтажке лучше с торца подходить, конечно. Где окон нет…

— Да. Самое главное — залезть и закрепиться в первой комнате. Если дом многоподъездный, как корабль, залезть в первую квартиру и подняться до последнего этажа, — в моей голове замелькали дома и подъезды, в штурме которых я участвовал. — Если наверх поднялся на последний этаж в первом подъезде — все! Считай, что здание уже твое.

— В следующий подъезд ты уже не будешь заходить с улицы, спускаться по лестничке на первый и заходить в следующий подъезд, — понимающе кивнул Обида.

— Конечно. Я уроню стену в следующий подъезд на последнем этаже и буду спускаться вниз. Это гораздо проще.

Обида наехал на какое-то препятствие, и мы оба подпрыгнули в машине и ударились касками об потолок. Это прервало наш ностальгический обмен информацией, так хорошо известной обоим.

— Бля! — сморщился я от боли в ноге.

— Прошу прощения.

— Откуда, кстати, такая роскошная тачка? — вспомнил я, что хотел спросить, когда сегодня пришел к Лехе.

— Да мы позицию одну взяли быстро, с левого края в частнике. Я туда пришел трофейку забрать, а тут хохол на этой машине приезжает. Бодро так выскакивает из нее и к нам: «Хлопцы, здрасьте!» Я говорю: «Привет!» Он: «Пароль — Киев». Я говорю: «Не угадал. Пароль — Ростов-на-Дону». Ну, он что-то за автомат схватился… Дуэль, как в фильме про ковбоев. Я оказался быстрее.

— Мастерство!

Мы долетели до Зайцево, выкурили по сигарете и пошли к Гаврошу и Гонгу.

— Вы понимаете, что бы было, если бы вас забаранило? На вас командование группами! Учет личного состава! Двухсотые, трехсотые и отпуска! Это же представить страшно, какой геморрой бы случился, если бы вы погибли! — выговаривал нам Гаврош.

— А какой провал по моральному фронту. Трудно себе даже вообразить! Два командира бы погибло. Дух бы у бойцов как просел! — давил Гонг. — Молчите? Нечего сказать?

Мы переглянулись с Обидой и поняли друг друга. И он, и я слишком долго прослужили в армии, чтобы не понять, что лучшее, что может быть в нашем положении — это соглашаться со всем и молчать.

73. Сапалер. 1.12. Прощание со спэшлами

«Воззри на бедствие мое и избавь меня, ибо я не забываю закона Твоего.

Вступись в дело мое и защити меня; по слову Твоему оживи меня».

(Псалом 118:153–154)

Благодаря радио «ЗК-FM» мы знали, что первый призыв, в котором был Абрек и Родной, оттянули с передка за сорок пять суток. Каждый из нас надеялся, что с нами будет такая же история, но контрольный срок давно прошел, а мы все еще были на передке. Я понимал, что сорок пять дней — это слишком большой срок, чтобы нас оттягивать в тыл, но моя человеческая натура надеялась, что это случится как можно раньше. Всякий раз встречая командира, я, как и многие, вопросительно смотрел на него, с одной стороны, понимая, что его уже достали вопросы «Когда?», «Как скоро?», но с другой стороны, я очень хотел домой, где я не был почти тринадцать лет, с момента, когда меня закрыли.

— Что ты на меня смотришь, как кот на сметану? Я, как и остальным, могу тебе ответить — я не знаю!

— Понял, — успокаивался мой мозг на время, но ждать и надеяться не переставал.

В последнее время у меня было больше свободного времени. Меня давно сняли с должности командира точки и навсегда прикрепили за спэшлами. Когда я раньше пропадал на три-четыре дня с позиции, некоторые думали, что я шкерюсь где-то в тылу, а не работаю. Помимо этого, двойная нагрузка банально была тяжела для меня. Отработав с министерскими положенные трое суток, я возвращался на позицию, где много что менялось, и всякий раз мне нужно было по новой вникать в дела, чтобы полноценно выполнять свои обязанности командира. Теперь же я работал только на выходах и успевал полностью восстановиться между ними, преподавал матчасть основного вооружения и организовывал учебные стрельбы пополняшкам.

Когда сидеть без дела становилось невыносимо, я тайком от командира сбегал на линию боевого соприкосновения и, побывав на разных позициях, через КП третьего взвода возвращался назад. Ходил я туда, чтобы пообщаться с Басом, Горбунком и Констеблем про дела житейские и обменяться информацией.

Третий взвод всегда был моим неизменным спутником с левого фланга, и мне было очень важно, что там происходит. Оттуда шла угроза флангового удара, как это часто бывает, когда враг прорывается

Такое взаимодействие было жизненно необходимо, чтобы случайно не подстрелить своих. На войне правила простые: увидел движение — стреляй, но, когда рядом с тобой соседи, нужно точно координировать действия и понимать, куда и как далеко они продвинулись. С Костей общаться было легко, чем он мне сразу и запомнился. Он четко, ясно и по существу выражал свои мысли. Мог объяснить и обосновать свои взгляды, выводы и планы по организации работы на передке, хоть в штурме, хоть в обороне.

Констебль особо не лез мне в душу, хотя и знал, кто я и откуда приехал в Бахмут. Я чувствовал идентификацию с ним и видел по выражению глаз и расслабленной позе, что беседы со мной тоже приносят ему эстетическое и моральное удовольствие. Встречаясь за чаем, мы успевали поговорить и о делах на передке, и о прошлом, и о наших жизненных приоритетах, об отношении к жизни и людям, любви к Богу и Родине. Постепенно наши приятельские и сугубо деловые отношения переросли в теплое взаимодействие двух близких по духу людей и соседей.

— Всегда рад, когда ты приходишь, Иван, — улыбался он, — очень мне не хватает разговоров на темы, не связанные с войной, женщинами или мотоциклами. Ты — это просто глоток воздуха.

— Спасибо. Мне с тобой тоже всегда очень полезно поговорить. Мнение твое послушать.

— Как, кстати, работается со спэшелами? Интересные ребята?

— Да я особо не работаю. Я их вожу, а работают они. Но опыт сильный, конечно, — кивнул я Констеблю. — На днях тут случай был забавный.

— Расскажи, — тут же откликнулся Костя.

— У них же две рации… Одна — чтобы между собой общаться, а вторая — наша, которую все слышат, по которой они со мной общаются и с командиром, — стал объяснять я специфику связи с группой спецподразделения. — И вот они спалили передвижение нациков, на связь со мной выходят по нашей радейке и говорят: «В такой-то точке вижу скопление противника. Могу работать?» Я отвечаю: «Наших там нет. Работай!» Он стал работать… А работают они четко. Минута — и троих положил.

— Серьезные ребята, — почесал бороду Констебль. — В итоге всех положили?

— Не, не успел, — усмехнулся я, — наши в эфире услышали все и давай по этой точке наваливать! Что только туда не летело: и РПГ, и АГС, и, естественно, стрелковое. Нашим пацанам только цель дай!

— Быстрые вы, РВэшники! — усмехнулся Констебль.

— Вот и спэшелы тоже удивились, как мужики быстро сообразили.

— Классная история, — кивнул Констебль и достал свои фирменные коричневые сигареты. — Закуривай! — протянул он мне пачку.

Оставшись без Зибеля и Робинса, который воевал где-то дальше, я так и не смог найти свой круг единомышленников, и Костя частично заменил мне моих друзей. Познакомившись с ним, я нашел в его лице слушателя и оппонента, с которым можно было подолгу говорить и спорить на разные темы. Помимо этого, был еще здоровяк Бас и очень подвижный Горбунок, с которыми тоже можно было потереть на разные темы.

Я наслаждался своей свободой и тем, что могу спокойно поесть и поспать. Как и в зоне, я занимался молитвенной комнатой и мог там помолиться в тишине Богу. Воздать Ему хвалу! Поблагодарить за прожитый день и его уроки. Помянуть павших, которых стало существенно меньше по мере накопления воинского опыта у каждого в отдельности и у всего подразделения в целом. Позывные двухсотых я записывал в левом углу комнаты, где должен быть канон.

— Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих, праотец, отец, братий, сестер наших, зде лежащих и повсюду православных христиан представившихся, а также воинов, за веру и Отечество павших: воина Жаната, Великса, Мямлю, Инструча, Таная, Планшета, Суэца, Гота, Аскорина, Мясного, Мимуса, Хрипуна, Гриндера, Шпили, Рева, Антела, Хамзе, Веринга, Овацию, Зибеля, Арасна, Кубата, Троча, Пэха, Симбулата, Айгыра, Максая, Пулика, Вэнса, Бороды, Цифея, Канабиса, Пега, Багла, Физему, Урагана, Батцая, Тематика, Сафа, Крутого, Сапфира, Линара, Саганара, Маныча, Камзола, Фенилона, Лаперуза, Шумиху, Тип Топа, Тугтуна, Дубище, Затевана, Бельмана, Чернухана, Гурамыча, Дира, Царька, Вивата, Астрагала, Брно, Флая, Балора, Юнайтина, Рамси, Прощера, Орчипа, Ланды, Альдерги, Никитоса, Кракена, Рапиру, Рорка, Велеса, Зарядника, Скудзо, Груни, Виларта, Капурсо, Битара, Особика… — стал я привычно молиться за всех, кто был записан на стене.

Помолившись за упокой душ мужиков, я перекрестился и вышел из молельной комнаты.

Все шло своим чередом и ровно… Но мысли и фантазии, как я вернусь домой и как меня там встретят, посещали меня ежедневно. Я представлял, как мы встретимся на оттяжке с мужиками из зоны. Как я увижу Робинса, как мы вместе поедем назад. Возможно, даже вместе заедем ко мне домой, и я смогу познакомить его с родными. Начиная фантазировать, я улетал из реальности и, опомнившись, пугался своих мыслей. «Не нужно про это думать», — усилием воли прерывал я себя. Но мысли о матери, которая ждет меня так долго, об отце, для которого я стал проблемой, постоянно фонили и мешали сосредоточиться. Может быть, в этом и была причина, из-за которой я старался не сидеть на месте, а найти себе применение и занять мозг и руки хоть какой-то работой.

— Сапалер — Гонгу? — вышел на меня командир.

— На приеме.

— Точка «0». Прими, обеспечь необходимым. В общем, все как обычно.

— Принял, выдвигаюсь, — обрадовался я.

Работа гасила всю лишнюю энергию и хаос в голове. Я переставал думать о постороннем и радовался тому, что могу почувствовать нужность и ответственность, с головой погрузившись в выполнение боевых задач. Быстро

— Как обстановка? — сухо спросил меня старший группы, зная, что я всегда обладаю свежей информацией, которую собирал для эффективности и спокойствия.

— Наши продвинулись до этой точки, — показал я им в планшете новую линию фронта. — Вот тут и тут были снайпера. Отсюда по группам работал пулемет. А тут, судя по информации, которой поделился со мной полевой командир соседей, были замечены какие-то особенные украинцы. То ли наемники, то ли нацики.

— Полезные сведения. Ну что? В путь? — посмотрел он на меня с еле заметной улыбкой, выдававшей, несмотря на всю его сдержанность, что он рад меня видеть.

Мы, следуя инструкциям и намеченному плану, стали перемещаться по передку. День был хороший, и мы достаточно быстро перетекли на передовые позиции наших групп. По дороге я успел перекинуться несколькими фразами с командирами групп штурмовиков и эвакуации, чтобы обновить сведения. Дойдя до нужной точки, мы спустились в подвал и сделали небольшой привал.

— Сапалер — Гонгу?! — неожиданно вышел опять на меня командир.

— На приеме!

— Сворачивайтесь, — устало сказал Гонг, — выдвигайтесь назад в точку «0». — После все объясню, — предвидя мои вопросы, закончил он. — Конец связи.

— Принял…

Мы обменялись с мужиками недоуменными взглядами и, не задавая лишних вопросов, свернулись и пошли назад. Всем было понятно, что случилось что-то неординарное, раз поступил приказ свернуть работу, которая только началась.

По прибытии на точку им поступил приказ возвращаться на базу. Стало понятно, что это наша последняя встреча. Прощаясь с ними, я чувствовал светлую грусть, и, пока мы обменивались короткими теплыми словами, в голове мелькали воспоминания о разных событиях, которые мы пережили вместе. Я был рад, что успел каждому из них подарить что-то из трофеев на память.

— Ну что, Иван? Будь здоров, — пожал мне руку их командир Тактик. — Спасибо. Было приятно работать вместе.

— И вам спасибо за работу, — крепко пожал я руку всем по очереди. — Надеюсь, еще увидимся.

Они молча, так же как и появились, ушли. Я вернулся на школу и узнал, что все министерские подразделения выводятся из Бахмута.

— Паны дерутся, а у мужиков шапки летят? — спросил я Обиду.

— Это не наше дело. Наше дело — приказы выполнять и работу делать, — резонно заметил он.

— Принял, — кивнул я.

Я спустился в подвал школы и увидел там около шестидесяти мобиков, которых оттянули сюда со всех позиций. Они все когда-то базировались у нас на ДК и поэтому были мне знакомы.

— А вы почему тут вместе? Это же жирная цель для нациков! — удивился я.

— Магнус приказал тут всем собраться.

— И что дальше?

— Не знаем. Пока команды не было.

Ситуация с перемещением такого большого количества личного состава днем не могла пройти незамеченной для украинцев. Я переживал, что по школе может прилететь что-то крупное.

— Что делать с ними дальше? — вышел я на командира.

— Я не знаю, какие команды им дал их командир. Больше они нам не подчиняются. Их выводят, — коротко ответил он.

Они по своей связи попытались связаться с Магнусом, но не получилось. Мы приняли решение рассредоточить бойцов по разным точкам, чтобы не создавать напряженной ситуации. После того, как я отправил крайнюю группу на пятиэтажку, я расслабился и вернулся в подвал школы.

— Привет, Сапалер! — поздоровался со мной мой боец, который когда-то воевал у меня на трехэтажке и был там ранен. После того, как он вернулся из госпиталя, его определили в группу эвакуации.

— Привет, — устало ответил я.

— Тут, это… — стал мяться он, — Робинс…

— Что с ним? — выдохнул я вопрос, чувствуя, как заколотилось сердце.

— Двести… В частнике на передке на фишке был. Сто двадцатая прилетела… Там без вариантов было… Он, когда умирал, нас всех успокаивал, такой смиренный был: «Все нормально, пацаны… Все нормально…»

Когда он закончил говорить, я вынул из головы картинку, как мы с Робинсом возвращаемся домой, и мысленно сжег ее вместе со своими мечтами.

Придя в комнату, я разоружился и выпал в осадок. Стало, как тогда, после смерти Зибеля, одиноко и пусто. Я лег на шконку и отвернулся к стене. «До встречи, мужики…» Психика, отказываясь принимать эту реальность, отключилась, и я провалился в тревожный и липкий туман сна. Проснувшись, я снова ощутил жгучую горечь потери и сильную, всепоглощающую безадресную злобу. «Злиться не нужно, злиться нельзя. Если злости позволить расти, она сожрет меня», — мелькнула в голове трезвая мысль. Я встал и на автомате пошел в молельную комнату. Войдя внутрь, я привычно перекрестился перед иконами, зажег свечку и беззвучно помолился, прикрыв глаза и обратившись внутренним взором к Богу. Закончив, я посмотрел на стену, где были написаны позывные моих близких братишек.

— «Зибель», «Кубат», «Особик»… — беззвучно перечитал я надписи. — А теперь еще и Робинс.

Взяв маркер, я дописал «Робинс» и стал читать 17-ю кафизму еще и еще, проговаривая позывные всех, кто был записан на стене, независимо от нации, вероисповедания и их прошлого. Все они для меня были воинами, павшими «За Веру и Отечество!»

Помолившись за них и их бессмертные души, я вернулся в подвал и молча сел, облокотившись на стенку. В подвале было людно. Помимо пятнадцати мобиков, которые остались тут, вокруг суетились наши группы эвакуации и множество тех, кто делал жизнь в тылу удобной. «Робинс мог бы быть среди них…» — подумалось мне. Но я знал, что он был не таким человеком, чтобы долго сидеть в тылу. Он не мог, поэтому, как и Зибель, оказался на передке.

74. Поприще. 1.2. Бои в Бахмуте

18-го февраля, спустя месяц после ранения, Гаруфа, Шайот, Лэма и я прибыли на Молькино. Мы думали, что нас сразу же отправят обратно в Бахмут, но пришло новое распоряжение, обязывающее всех, кто прибыл после ранения или после отпусков, проходить обязательную двухнедельную переподготовку перед отправкой на передок. Нас расселили в палатки на самом полигоне, и мы ежедневно стали заниматься, повышая свою квалификацию в разных областях военного дела: управлении БПЛА, работе на крупнокалиберных пулеметах, АГС и минометах. Мы уже считались старичками, как тут и называли всех, кто уже побывал в боях. Помимо этого, мы участвовали в оттачивании навыков штурмов окопов и зданий, где и познакомились с командным составом нашего подразделения, которое тоже прибыло после ранения и отпусков и тренировалось наравне с нами. Командир нашего взвода Гаврош, старшина Этикет, Приора, Харчо, Измир

Спустя две недели, нас погрузили в автобус и тем же путем отправили на «ноль». Третьего марта мы прибыли в Попасную, откуда на машинах передислоцировались в Клиновое на школу, где нас с Лэмой сделали командирами групп, дав нам в подчинение по десять кашников. Гаруфу оставили водителем при штабе, а Шайот присоединился к группе Лэмы в качестве пулеметчика.

— Привет, мужики, — решили мы познакомиться с нашими подчиненными. — Как настроение? Давно воюете?

— Настроение нормальное… — неуверенно, с тревогой в лице, ответил за всех один из бойцов.

— А нас куда теперь? — спросил второй, переминаясь с ноги на ногу. — Нам всего месяц остался до конца контракта.

— О! Так вы уже опытные воины! — обрадовался Лэма. — Опытнее нас! А где вы до этого воевали? На каком направлении?

— А мы не воевали… Мы в тылу работали, — глядя мне в глаза продолжил возрастной дядя, судя по всему, самый бойкий из них. — Кто в копачах, кто на погрузке-разгрузке, кто еще где. В общем, мы в штурмах не бывали ни разу.

— Ясно… — переглянулись мы между собой. — А навыки есть, хоть какие-то? — с надеждой спросил я и сам себе ответил: — Хотя, откуда они у вас могут быть.

— Да мы больше всего просто тяжелым физическим трудом занимались. Рыли, копали, строили… Воевать не доводилось, — пожал плечами высокий и худой боец.

— Тогда, поздравляю вас! — торжественно, но с долей сарказма, бодро произнес Лэма. — Вы не забыты ЧВК, и вам дана прекрасная возможность к концу контракта получить настоящий боевой опыт и достойно уйти на пенсию.

— Хотелось бы! — с энтузиазмом ответил один из двадцати бойцов, вызвав этим у остальных грустные улыбки.

Речь Лэмы не вызвала особого энтузиазма у бойцов, и стало понятно, что воевать придется с низкомотивированным контингентом, который будет стараться дотянуть свою лямку с максимальным желанием быть подальше от передка и штурмов.

Мы перетекли обычным маршрутом в Зайцево, откуда нас забрал Тельник, и из временных командиров групп мы превратились в настоящих. Пообщавшись со своими подопечными, я мысленно разделил их на две категории: на тех, кто патологически боится, и на тех, кто в принципе мог бы стать воином. Нас вывезли за дамбу, и первое время в основном мы были на закрепе. Заняв позицию, штурмовые группы продвигались дальше, а мы заходили на нее и становились в оборону, прикрывая их дальнейшее продвижение. Моя и группа Лэмы двигались параллельно друг другу. То он, то я вырывался вперед, но проходила пара дней, и мы опять выравнивали наши позиции. Обычно мы меняли позиции ночью, когда поступала команда от Тельника или Пикши — зайти и занять следующий дом. На третий день после нашего прибытия на передок по группе Лэмы прилетело несколько мин, и он понес первые потери. Один боец погиб, а второй получил тяжелое ранение. В моей группе одному из бойцов снайпер прострелил ногу. Увидев его ранение, я немного засомневался в том, что это был снайпер, но разбираться с этим было некогда, потому что мы должны были передвигаться вперед, и я просто отправил его с группой эвакуации в надежде, что опытный медик увидит самострел.

— Поприще — Тельнику? — вышел на меня командир. — Смотри, перед тобой перекресток, за ним несколько домов — они уже наши. Бери бойцов и заходи туда.

— Принято.

— Только осторожнее. До хохлов метров пятьдесят.

Мы разбились на три тройки, чтобы с минимальными потерями и максимально быстро проскочить перекресток. Как только мы начали перебегать, начался сильный минометный обстрел, и только нашей тройке удалось проскочить. Вторая попала под раздачу, на моих глазах мина взорвалась в десяти метрах от пацанов и разметала их по дороге.

— Пацаны?! Что у вас? — заорал я.

— Я триста! — ответил один. — А этот совсем не дышит походу. Кранты!

— Я живой! — откликнулся третий, мотая головой. — Контузило немного.

— Готовьтесь двигать назад! — крикнул я, стараясь перекричать шум. — Я сейчас приду.

Дождавшись следующего разрыва, я дернул к ним и быстро добежал до легкого трехсотого. Вместе с ним мы подхватили тело второго бойца и поскакали в обратном направлении, по пути забрав и третьего, спрятавшегося в канаве. Забежав во двор, я увидел, что бойцы из последней тройки сбились в кучу в гараже, не понимая, что им делать.

— Что вы тут столпились?! В погреб! Назад! Быстро!

— Зачем?

— В погреб, дебилы! — стал пинками подгонять я растерявшихся бойцов, которые как стадо побежали туда, куда я их загонял.

Как только последний из них спустился вниз, я полез следом за ними и услышал сзади разрыв. Меня немного посекло вторичкой и задуло в подвал взрывной волной. Я осмотрел себя и понял, что ничего критичного не произошло, а затем посмотрел на своих бойцов.

— Что, страшно? — улыбнулся я. — Это нормально. Первые разы всегда очень страшно, а потом — просто страшно.

— Мы к такому не привыкли, — помотал головой один из них.

— К такому никто не привык. В том-то и дело, что война — это не нормальная ситуация.

— Помогите ему! — кивнул я на трехсотого, и они засуетились вокруг него.

Я осмотрел тяжелого, который дышал, и быстро затампонировал ему раны и перетянул раненую ногу.

— Страшно, — посмотрел на меня один из карандашей.

— Все, что с вами сейчас происходит — это нормально. Просто психике нужно перестроиться с мирных рельс на военные. У вас просто боевой стресс. Нам как раз рассказывали на последнем обучении на Молях про этапы адаптации к стрессу по Белову.

— Меня сломает? — испуганно спросил он.

— Это не слом, а перестройка.

— Я не могу успокоиться. Это… внутри все трясется. Я не справлюсь!

— Справишься, — чуть жестче ответил я. — Твое тело и психика делают ровно то, для чего эволюция их создала. Они перестраиваются на военный режим. Это не болезнь, а адаптация. Сверхбдительность, вспышки ярости или, наоборот, оцепенение — это древние программы выживания. Они включились.

— Что делать, чтобы так не трясло? — заикаясь, стал искать он поддержки.

— А когда это пройдет? — тараторил он, не в силах остановиться.

— Опыт вас изменит. Сейчас нужно собраться и выдвинуться, — старался я говорить спокойно, что бы они понимали, что через все, что происходит, проходит каждый. — Острая фаза адаптации: внутренняя дрожь и панические мысли — пройдет, когда мозг поймет и примет новые правила игры на передке. Ему нужно время. Сейчас он в режиме красной тревоги. Ваша задача — не выключить эту тревогу, а научиться ею управлять. Тревога — ваш друг.

— Как управлять? — включился самый молодой из них.

— Через простые ритуалы: чай, сигарета, проверка оружия, шутка с товарищем. Это сигналы для мозга: «Мы все контролируем. Есть островки стабильности». И главное, говори это про себя. Не «я трясусь», а «мое тело мобилизуется». Не «я в панике», а «мой мозг обнаружил угрозу». Ты не сошел с ума. Ты учишься жить в условиях, для которых человек не создан. И то, что ты здесь ищешь объяснение — это уже признак силы, а не слабости. Ты не сломался. Ты в процессе закалки, — продолжал объяснять я, насколько можно спокойнее под звуки взрывов, успокаивая в первую очередь себя. — Понятно?

— Да, — улыбнулся молодой. — Все нормально.

— Молодец! — хлопнул я его по плечу. — Как только все стихнет, мы выдвигаемся. Там еще два наших товарища, и им в доме под обстрелом, поверь, хуже, чем нам. Ответственность за тех, кто рядом, — это самый важный ритуал. Сегодня мы спасли их, а завтра они тебя.

Я вышел по рации на группу эвакуации и дал координаты, откуда забирать трехсотых. Мы выбрались из подвала, и сразу стало ясно, что если бы мы не нырнули в этот подвал, все бы были двести. От гаража почти ничего не осталось.

— Нихера себе! — удивился молодой. — Как ты понял, что нам нужно в подвал?

— Да никак! — нервно засмеялся я. — Тут кругом опасно. Подвал — самое безопасное место. Это просто — война. Башкой думай!

Мы без потерь перебрались в дом, где сидели два моих не менее испуганных бойца. К моему удивлению, они не забились в щели, а грамотно заняли позицию и были готовы обороняться. Я искренне похвалил их и расставил по секторам остальных.

— Молодцы, мужики! — похвалил я их и себя. — Поздравляю вас с настоящим боевым крещением. Теперь вы не копачи, а настоящие штурмовики ЧВК «Вагнер»!

Я видел, что им было приятно это услышать, и сам порадовался, что мы начинаем слаживаться в боевое подразделение. И хотя это был некоторый аванс, и я не знал, как они себя поведут во время наката или настоящего штурма, у меня появилась надежда, что все не так плохо, как я думал в начале.

Мы выровняли фронт между нашими группами с Лэмой, с которым так и продолжали двигаться параллельно по обеим сторонам улицы в частнике. Я был с ним и своим другом Шайотом постоянно на связи, чтобы поддерживать друг друга фланговым огнем при продвижении вперед. Вечером я перебежал к Лэме и Шайоту, чтобы повидаться с ними.

— Чего ты скачешь под пулями? Тебе мало с нами по рации попиздеть? — в шутливой форме высказал Лэма свои опасения.

— Да хохлы вроде притихли. Они же тоже люди. Наелись пайков заграничных и спят, наверное, — отшутился я. — Как вы тут, братики?

— Воюем и с врагом внешним, и с внутренним! — кивнул он в сторону своих бойцов. — Ссут, суки. Но, ничего… ничего…

— Мои тоже поддрищивают, но есть несколько перспективных. Научатся, я в них верю.

Мы еще какое-то время, как три старых деда, сетующих на молодежь, поперемывали кости своим бойцам, немного слив этим напряжение, поговорили о ситуации, в которой находились, и я, попрощавшись с мужиками, начал собираться назад.

— Теперь ваша очередь — ко мне в гости! — крепко обнял я их по очереди. — Приезжайте к нам, на Колыму!

— Нет, лучше уж вы к нам!

Рядом с нашей точкой, которую мы заняли, стоял добротный кирпичный двухэтажный дом, откуда мы повадились работать по позициям оппонентов с РПГ, ведя по ним беспокоящий огонь, чтобы они не расслаблялись.

— Смотри, Поприще, — показал мне Самар на валивший дым из окна дома, в котором сидели хохлы. — Пидары совсем оборзели, в открытую печку топят. Давай ебнем?

— Грех не стрельнуть, конечно, — кивнул я и стал готовить поросенка.

Мы быстро отработали по окнам украинской позиции и увидели, как внутри что-то загорелось.

— Поприще — Тельнику? — вышел он на связь. — По перехвату, по вашему дому сейчас хохлы мстить будут. Сваливайте!

Мы быстро собрались и оттянулись на свою основную позицию, но, к нашему удивлению, в дом ничего не прилетело.

В этот же день поступила команда двигаться дальше, и мы пошли штурмовать тот дом, который обстреливали. Он оказался пустым, и мы с ходу решили продвинуться еще на один дом дальше. Не успели мы забежать во двор, как на нас выбежала огромная кавказская овчарка и стала кусать Самара за ногу.

— Пошла! Пошла! — стал он отбрыкиваться от нее, стараясь попасть по ней прикладом.

Собака, не смотря на это, четко выполняла свою работу и защищала свой дом от нашего наката. Она то отпрыгивала назад, то вновь яростно набрасывалась на нас, стараясь ухватить за ноги.

— Я сейчас ее завалю! — взбесился Самар.

— Позицию спалим, — помотал я головой, — отгоняй ее.

Общими усилиями мы загнали ее в дом, в одну из комнат, и подперли дверь стоявшей рядом тумбой. Собака не сдавалась и продолжала яростно лаять, проявляя упорство и бесстрашие.

— Если бы все хохлы так оборонялись, туго бы нам пришлось, — слушая ее отчаянный лай, заметил я.

— Так это же донбасская собака! Она — как мы — свой дом охраняет! — стал спорить со мной один из новеньких, который был сам из Донецка. — Это правильная собака.

— С этим не поспоришь. Настоящая собака, — с уважением согласились мы.

— Она и лает не по-украински, а по-нашему! По-донбасски! Не «Хяв, Хяв», а «Гав! Гав!» — четенько! — улыбнулся он.

Спустя какое-то время из моей первоначальной группы отобралась группа пацанов, у которых в боях отросли стальные яйца и которых я ставил на закрепе, чтобы они, в случае контратак украинцев, не побежали, а смогли нас прикрыть и вытащить. Остальных я делил на двойки и тройки и шел с ними вперед, тем самым подбадривая их.

Мы зачистили три дома подряд и решили остановиться в наиболее надежном из них на вид. Закрепившись

— Их, прямо, слышно… Слышишь? — зашептал Самар.

— Тшшш… — показал я ему жестом, чтобы он громко не разговаривал. — Давай, мы по-тихому пока тут. Завтра нам дальше идти, и им не нужно знать, сколько нас тут.

Он утвердительно кивнул.

В подвале мы нашли целый склад еды, которой бы хватило на пол-Китая, и славно перекусили. Я расположил две фишки на крыше, где были сделаны бойницы, и приказал:

— Пацаны, впереди у нас только противник! Всех, кого увидите, сразу валите! Без разговоров! Ясно?

— Хорошо, командир.

Не прошло и десяти минут, как сверху спустился один из бойцов.

— Поприще… Там ходит кто-то. Точно стрелять? — глядя на меня глазами испуганного пионера, спросил он.

— Конечно, стрелять, блять! — опешил я. — Я же вам сказал! Валите всех!

— Хорошо… Ну, я пошел?

— Это пиздец, конечно, вы воины. Иди, убей уже кого-то.

Опыта стрельбы у некоторых моих воинов было не много. Поднявшись наверх, они открыли хаотичную пальбу, но в результате, так никого и не подстрелили, просто спалив нашу позицию. Следующие три дня мы интенсивно перестреливались с хохлами и закидывали друг друга гранатами. За это время фронт справа и слева выровнялся, и нам стало спокойнее. Ко мне в гости пришли Лэма и Шайот, которых я щедро угостил найденными ништяками.

— Отличный у тебя тут дом! — оглядывая каменные стены, с завистью произнес Лэма. — Не то что наш сарай. Спим на голом полу, подвала нет. Вчера украинская бэха выкатилась недалеко от нас и давай в даль стрелять. Прикинь? Они даже не могли подумать, что мы в этом доме, такой он говенный на вид.

— Маскировка! — в шутку поддержал я его.

— Я чуть в штаны не наложил, когда они стрелять начали, с такой маскировкой.

Зачистка частника во многом строилась на случайностях и везении. Иногда мы находили крепкие дома, у которых были отличные подвалы, а иногда, что случалось чаще, дома защищали нас только номинально. Нам попадались дома без стен, дома без крыш и дома, которые проще было бы назвать «будками», но работать приходилось не зависимо от везения. Поэтому мы просто шли вперед и, если было нужно, рыли блиндажи внутри дома, чтобы спрятаться и минимизировать потери.

— Как ты, Шайот? — спросил я его, заметив, что он ведет себя немного не естественно.

— Завалил вчера своего первого хохла. Ходит — грудь колесом. Ветеран теперь, хули, — заржал Лэма.

— Да ладно, — скромно улыбнулся Шайот. — Просто повезло.

— Поздравляю, братан! — крепко пожал я ему руку, вспомнив, как он переживал, что еще никого не убил в отличие от нас.

— Мы там нормально зашли. Четверых отработали по красоте! — стал он делиться подробностями.

Посидев и наговорившись, я попрощался со своими братьями и вернулся на позицию. Внутри осталось мирное ощущение от прихода друзей.

Через несколько дней их группа первой пошла вперед и замешкалась возле дома, который они должны были чистить. Дом оказался закрытым наглухо со всех сторон, и пока они взламывали дверь, по ним отработали из РПГ.

— Нас накрыли, — услышал я в рации доклад Лэмы, — я и еще два бойца — триста. Шайот — двести.

— Откатывайтесь.

— Я пытался его тут, на месте, откачать… — стал объяснять в эфир Лэма, как будто был виноват в смерти нашего друга. — Но он не ожил. Как будто его внутри порвало. Тело целое, ни одной дырочки, а он умер.

Они откатились, и группа эвакуации забрала и их и моего друга Артура. Волна тоски и горя накрыла меня. В теле появилась предательская слабость и ощущение бессмысленности всего происходящего. Я не мог заставить себя не думать о смерти Шайота. Я сполз по стенке и тупо смотрел перед собой, повторяя: «Шайот — двести, Лэма — триста… Шайот — двести… Я теперь один», как будто это заклинание могло повернуть время вспять и вернуть их. Но Шайот был мертв, а Лэму утащила группа эвакуации. Видя мое состояние, бойцы тоже стали нервничать и тревожиться.

— Слышь, командир? — подошел ко мне Самар, как самый смелый. — Я тебе сочувствую, но ты нас не бросай. Мы без тебя никак.

— Что? — не сразу сообразил я, что он от меня хочет.

— Мы, говорю, на тебя опираемся, и верим тебе. Ты — наш командир! Если ты раскиснешь, то группа посыпется.

— Да, да… — стал собираться я с силами, понимая, что он прав. — Это оказалось очень тяжело — терять близких. Я просто не ожидал. На гражданке-то было тяжело, когда друг умер, а тут в десять раз тяжелее, оказалось, — глубоко вздохнул я.

Слез, чтобы выплакать горе, не было. В груди застыл камень и придавил меня к земле. Было такое ощущение, что он давит на легкие и сердце, не давая дышать и здраво мыслить. Это была глыба, которую я не мог переварить и вытащить из себя, но я рационально стал понимать, что тоже погибну, если не соберу свои сопли и не буду работать дальше, чтобы отомстить за пацанов. «Мы, сами выбрали себе эту непростую работу. Мы знали, куда и зачем мы поехали, и даже пару раз обсуждали, что будет если… И Шайот, насколько я знал его, хотел бы чтобы по нему не плакали, а мстили за него», — стал я разговаривать сам с собой. Злость и ненависть, которые поднимались внутри меня, давали энергию и возможность жить и воевать дальше.

На следующий день остатки группы Лэмы присоединили к моей, и вывели нас на ротацию в школу.

75. Лэд. 1.6. Городские бои

Мы двигались по городу с моей новой группой. Как мне и сказали, наполовину она состояла из тех, кто уже бывал в боях, вторая же половина была из пополнях, которые еще не нюхали пороха.

— Лэд, ты же давно тут? — спросил меня молодой коренастый боец со щетиной и ярко-голубыми глазами.

— С лета, считай. Уже домой должен был поехать, но так решили, что остался.

— И? Что делать-то? Ну, в смысле, ты понял, — замялся он, подбирая слова, но, не найдя ничего лучшего, спросил прямо: — Чтобы выжить?

— Как тебе сказать? — помедлил я, вспоминая тех, кто погиб или был ранен в частнике, где я успел повоевать. — Рецепта тут, как на кухне, нет, конечно. Мясорубка — она и есть мясорубка. Очень быстро бегать нужно и наблюдать постоянно.

— Это понятно… — читалось на его лице разочарование. — А если конкретнее?

— Вот ты дотошный. Ну, хорошо… Давай так, специфика, значит, боев в городе… —

— Угу… — кивнул он.

— Плюс, опять-таки, двигаться нужно группами, как и везде, чтобы одна группа крыла вторую, и так продвигаться. Одна зашла, засела, кроет. Вторая подтянулась, закрепилась, кроет. Координация нужна. Но это уже задача командиров групп все это выстраивать.

— Вот, теперь более понятно.

— И не забывать про огневой вал. Перед штурмом необходимо основательно накидать в дом всего, что есть в наличии. Лучше всего, конечно, РПГ, АГС, пулеметом поработать. И крупным, и нашим. В общем, закошмарить максимально тех, кто обороняется. И только после этого выдвигаться. А тут уже смотри во все стороны.

— А снайпера? — посмотрел он на меня и нервно сглотнул слюну.

— Это проблема. Тут… если знаешь, что одноглазый работает, то нужно вычислять, откуда, и просить его подавить, — пожал я плечами. — Пацанов хороших много погибло, — вспомнил я пару человек, которых знал лично. — Ну, а если в дом зашли, тут уже тщательная зачистка. И по максимуму закрепиться, оборудовать себе точки огневые. Ничего нового я тебе не скажу. И следить за противником… где у него что. Вот такая петрушка.

— Спасибо, Лэд.

— Да на здоровье. Обращайся, если что, — кивнул я ему с улыбкой. — Сегодня я тебе помог, а завтра ты кому-то поможешь. По-другому тут не выжить.

— Я понял, — кивнул он.

Начав рассказывать, я уже не мог остановиться, мне хотелось поделиться всем, что я знаю, чтобы по максимуму объяснить что-то и спасти хоть чью-то жизнь. Но война — это хаос, где многое зависит от везения, долей секунды, чуйки и еще сотен непонятных и неизвестных факторов. Немного подумав, я захотел до конца выразить то, что не договорил, поэтому продолжил, глядя на него с серьезным выражением лица.

— Город — это не просто там «бой». Это другая война. Ты шагнул — и тут же оказался на минном поле из кирпичей, стекла и развалин. Не думай, как я уже говорил, что каждый дом тебя спасет. Он может стать гробом или тюрьмой. Учись видеть стены одновременно как врага и друга. Следи за окнами, подъездами, крышами. Двигайся спокойно, думай наперед, будь тенью, а не светом. Потому что в городе выигрывает тот, кто контролирует хаос…

Последним домом, который мы штурманули, была пятиэтажка без подвалов, в которой мы закрепились и остались на ночь. За неделю, что я находился в группе, половина бойцов выбыла ранеными и убитыми, как это обычно и бывало при интенсивных городских боях, в которых ты крутишься как в водовороте, просто пытаешься не утонуть и выплыть наверх, хаотично махая руками и ногами во все стороны. Боец, которому я объяснял специфику работы в городе, при штурме пятиэтажки получил средней тяжести ранение и был отправлен в тыл, что тоже, я бы сказал, было везением. «Пробный урок получил», — подумал я, провожая его взглядом.

Я аккуратно через дырку в стене осматривал местность перед нами и груду кирпичей, которая осталась от полностью разрушенной пятиэтажки. Украинцы, отступая, взорвали ее полностью, чтобы она не нависала над частным сектором, где они закрепились. Вдруг где-то вдалеке я услышал нарастающий звук приближающегося танка.

— Опять? — пронзил меня сковывающий ужас. — Танк — это пиздец!

— Полундра, братва! — заорал кто-то из соседней комнаты, судя по жаргону, служивший на флоте. — К нам хобот приехал!

Я быстро стал осматривать комнату в поисках места, куда бы я мог втиснуть свое тело, пока не начался обстрел. Взглянув на стену, увидел календарь с изображением молодой полуголой ведьмы, оседлавшей метлу. Глаза ведьмы светились, под воздействием своих переживаний я даже мысленно услышал ее противный смех: «Хе-хе-хе-хе». «Тебя тут только не хватало!» — подумал я. Сочетание этих разрозненных фактов в долю секунды слилось для меня в одну картину и вызвало сильнейший приступ паники: «Ведьма! Танк! Не к добру!» Я перебежал в дальний угол комнаты и забился в него как мышь. Справа, буквально через подъезд от нас, танк остановился и выстрелил. Грохотом и взрывной волной здание нашей пятиэтажки зашатало, но она выдержала.

— Пацаны! — весело заорал морячок, как я окрестил его про себя. — Танк наш, сука! Наши танкисты шмаляют!

«Самоубийцы! Выехать в городе на прямую наводку и бить в упор по хохлам — это или подвиг, или сумасшествие!» — мысленно вытаращил я глаза, оценивая безбашенность наших танкистов. Танк стал стрелять, оглушая всех вокруг, а я смотрел и не мог отвести взгляда от ведьмы, которая продолжала сверлить меня красными глазами и противно хихикать. «С ума уже схожу, походу, — глядя на календарь, думал я. — Но ведь реально смеется и хихикает, сучка». Отстрелявшись, танк быстро уехал назад. Мне понадобилось десять минут, чтобы справиться с состоянием паники и вернуться на позицию у наблюдательного отверстия в стене.

Дальше последовала череда штурмов, в которых мы заштурмили несколько домов и обнаружили огромный склад с разнообразными продуктами. Там была тушенка трех видов, польские сухпайки, в наборе с которыми шли изысканные, невиданные до этого мной деликатесы.

Отдохнув сутки в этом пищевом раю, мы зашли в частный сектор и стали дальше двигаться по нему. Пройдя и зачистив квартал, зажатый между двумя улицами и переулком, мы уперлись в Т-образный перекресток и заняли один из угловых домов. По левой стороне улицы шла другая группа, они натолкнулись на яростное сопротивление поляков в черной униформе. Наш РПГэшник сделал выстрел в дом, который они обороняли и, судя по перехватам, ранил и убил несколько человек. Поляки начали вызывать подмогу, но когда мы двумя группами стали наваливать по этому дому, они побежали.

Сидя у небезопасного панорамного окна, я увидел три тела, ломанувшихся из дома. Одновременно со мной их увидели все, мы открыли огонь и положили двоих. Третий успел скрыться за углом. Один из тех, в кого я попал, еще шевелился. Из-за угла ему стали бросать стропу, но у него не было сил прицепить ее к себе.

— Пацаны, — крикнул я, — не спугните! За поляком сейчас точно придут. Они таких не бросают!

— Да, вон, смотри, уже бегут, — заметил Индонезия трех типов в обычной зеленой украинской форме.

Их было трое, двое попробовали вылезти из-за дома, чтобы затащить чернорубашечника, но, как только они полностью высунулись оттуда вместе со своими носилками, мы расстреляли

— В подвал спускаться не вариант, оттуда бензином несет, — замотал я головой на предложение пацанов укрыться там. — Пыхнет, и мы сгорим там как в крематории.

— А куда тут еще прятаться? — уставился на меня пацан с позывным Фуротрит.

— Рассредоточиваемся по дому, — пожал я плечами.

— Типа, русская рулетка?

Второй прилет был еще ближе, его вопрос потонул в грохоте разрыва. С полки, которая была прибита наверху, на меня посыпались старые книги.

— Все, пацаны, прячьтесь, кто где может, — успел крикнуть я. Мы с Индонезией забились в самую маленькую, дальнюю комнату и укрылись за столом, который перевернули на бок.

Индонезия прижался спиной к батарее, а я распластался на полу, стараясь превратиться в линолеум. Мы лежали и молча ждали следующего прилета, который мог попасть куда угодно. Мы отчаянно надеялись, что попадет не по нам. Когда раздался нарастающий свист, характерный для прилета, я инстинктивно сморщился, пытаясь уменьшить свои размеры. Сто двадцатая мина, оглушая нас и обдавая волной горячего воздуха, взорвалась во дворе.

— Пронесло, — прошептал Индонезия.

Я молча кивнул, вжимаясь в пол.

Послышался очередной приближающийся свист, от которого мне захотелось сбежать из этой реальности и возродиться где-то в другой вселенной или, как минимум, в другой эпохе. Мина попала точно в дымоход и разорвалась над нами. Нас как дождем осыпало осколками, крышу и стены разнесло в мелкие щепки. Индонезии почти оторвало обе руки, они висели на жилах. «Пиздец!» — только и смог подумать я, когда посмотрел на него. Он сидел, вытаращив изумленные глаза, и смотрел на свои перебитые в локтях руки. Я почувствовал щекой что-то горячее и повернул голову. Мое лицо лежало в луже крови, которая маленькой струйкой брызгала из ноги Индонезии, развороченной в районе бедра. Только после этого я почувствовал тупую боль в левой ноге. Перевернувшись на бок, я увидел вместо своего левого ботинка кровавые ошметки и торчащие из них кости вперемешку с мясом.

— Ааааа! — заорал над ухом Индонезия. — Ааааа!

— Пацаны, я не могу двигаться! Мне что-то в спину прилетело! — из соседней комнаты закричал Фуротрит. — Посмотрите, что со мной.

Вокруг клубилась пыль, закрывавшая обзор и не дававшая вздохнуть полной грудью.

— Мужики, мне, по-моему, ногу отстегнуло, — застонал самый старый из нашей группы, которого мы звали Дед.

«Елки зеленые! — мелькнула в моей голове пространная мысль. — Как такое может быть, чтобы нас всех одной миной размазало?»

— Лэд, что с моими руками? — позвал меня Индонезия. — Где мои руки?

— Сейчас, братан! — стал доставать я жгут, чтобы перетянуть его руки и ногу. — Где твои жгуты?

Индонезия жалобно смотрел на меня, уже, видимо понимая, что ему напрочь оторвало обе руки.

— Лэд, мне больно, — в шоке бормотал он.

В комнату заскочил парнишка и, схватив меня за броник, в этом тумане из пыли потащил меня наружу.

— Отпусти, блять! Дай Индонезии помочь! А то вытечет.

— Че? — не понимал он, что происходит.

— Помоги лучше, — потянул я его за рукав, и он, наклонившись к Индонезии, побледнел и стал бороться с рвотными позывами.

Пока он перетягивал Индонезию, который стал терять сознание, я перетянул свою разорванную ногу и замотал ее пакетом, чтобы в рану попадало меньше мусора. Через полчаса к нам наконец-то добралась группа эвакуации, которую возглавлял небольшого роста рыжий бородатый гном. Они осмотрели всех раненых, включая меня, и первым забрали Индонезию и Фуротрита, которому осколком сломало пополам бронеплиту и ушибло позвоночник.

— Я буду ходить? — смотрел он на пацанов из эвакуации с надеждой.

— Конечно, будешь. Просто ушиб. Отпустит, и будешь скакать как конь.

Чтобы не ждать тут, пока за мной придут, я договорился с рыжим, что он поможет мне выйти своим ходом. Я ухватился за его плечо и стал прыгать на одной ноге, морщась от боли. Каждый мой прыжок отдавал в раненую ногу, я физически ощущал осколки в ней, которые при движении впивались в мои нервы и мясо.

— Спасибо, родной, что не отказал. Сидеть там после этого прилета уже выше моих сил. Разобрало нас сильно.

— Давай, братан, — поддерживал он меня. — До точки доберемся, а оттуда тебя на машине вывезут. Тут, в Бахмуте, уже все на машинах гоняют.

— Хорошо бы. И, главное, чтобы ногу не отрезали. Там у меня жопа, — морщился я.

— Не ссы, я видел, что у тебя там, когда заматывал. Максимум — пару пальцев отстегнуло. Но зачем тебе на ноге пальцы? — улыбнулся он.

На точке нас уже поджидал Сасиген на командирской машине, которую Гонг давал для нужд эвакуации, когда она была ему не нужна. Меня посадили на переднее сидение, а Деда — сзади, и мы тронулись. Сасиген водил очень хорошо. Ловко лавируя среди воронок от прилетов, он достаточно оперативно доставил нас в многоэтажку, где базировались наши медики. Цукерман размотал мою ногу, внимательно осмотрел ее и поднял на меня глаза.

— Домашний!

— В смысле? — не сразу понял я, что он имел в виду.

— Отвоевался ты, Лэд.

76. Каблучок. 1.3. Диверсант

Мы прибыли на нашу старую позицию и стали выгружать привезенные с собой БК и пайки.

— Привет, — встретил меня грустный Эритрея. — Что там?

— Да херня. Денег дали. Зря только съездил.

— Может, и не зря… Если бы не поехал, может, уже бы двести был.

— В смысле? — не понял я его мистических намеков.

— Ты ушел, нас на зачистку отправили, мы там нарвались на группу хохлов. Завязалось мочилово с ними. Барнагу и еще одного новенького убило. Третий день, как приехал, — поджал губы Эритрея и посмотрел внимательно на меня. — Был бы ты здесь, тоже мог задвухсотиться.

— Печально. Жаль пацанов.

— Так что… Все, что ни делается, иногда это к лучшему.

Эритрея был классным мужиком, который берег пацанов и всегда старался работать самым безопасным способом. Потеря двух бойцов была для него личной трагедией, я видел и знал, что он переживает по этому поводу, хоть и не показывает вида. Слушая его, я вспомнил, как совсем недавно мы с Трэвэлом под девизом «а давай заскочим, штурманем!» по своей инициативе заняли один укреп на самом передке. Зачем я пошел на это, я не смог бы объяснить и сейчас… Наверное, просто поверил в себя и свою неуязвимость. Мы с Трэвэлом и Гарсией залетели на ту позицию и, быстро осмотрев

— Мы заняли позицию «Х»! — стал докладывать по рации Трэвэл, чтобы ненароком по нам не стали стрелять свои. — Закрепились.

— А кто «мы»? — спросил Эритрея.

— Я, Каблучок и Гарсия! — бодро отрапортовал Трэвэл.

— А кто приказал?

— Мы сами…

— Не нужно было это делать без приказа, — сухо сказал Эритрея. — Больше сами ничего не делайте.

— Принял.

Через час, отстояв фишку, я отправился на старую позицию, чтобы пополнить БК. Быстро набив рюкзак необходимым, я уже собрался выбежать из дома, как окрик сзади остановил меня.

— Стой! — услышал я. Обернувшись, увидел Эритрею. — Иди сюда.

— Что? — не понял я.

— Не было команды, куда ты ломишься? Тебе жить надоело? Ты вообще знаешь, что там? Надо нам туда? Без команды не делай лишнего! — завалил он меня вопросами, на которые у меня не было ответов.

Я растерянно замялся на месте с виноватым видом. Пока он отчитывал меня, ровно в то место, где я должен был перебегать, прилетела сто двадцатая мина и развалила соседний дом. Нас, как ушатом горячей воды, обдало взрывной волной. Я шуганулся и отбежал за стенку. Эритрея выглянул наружу.

— Иди сюда! — посмотрел он на меня как старший брат. — Смотри! Видишь?

— Вижу, — испуганно уставился я на дымящиеся останки домика, — если бы ты меня не тормознул, меня бы задвухсотило.

— Понимаешь?

— Да…

Эритрея был умным и не геройствовал без необходимости, но, если было нужно, он шел первым. Я понял, что на войне все должно идти своим чередом и нужно просто отдаться этому течению, выполнять команды командиров, которые отвечают и за себя, и за все подразделение. И имеют больше информации.

Мы перекинулись с Эритреей парой фраз, и я, собравшись с духом, выбежал из дома. Благо, хохлы больше не накидывали. Стараясь не задерживаться в домах, я добежал до нашего с парнями укрепа. Пока бежал, в голове стояла картинка с развалившимся домом и моим трупом в дымящихся развалинах. «Повезло в этот раз, что он меня тормознул… В следующий раз может не повезти», — говорил я себе.

На следующий день мы зачистили садик, и к нам пришла группа киношников. Они взяли интервью у Гонга, который приехал с ними к нам на позиции.

Меня и Таргу отправили на фишку, где мы, как могли комфортнее, устроились и стали наблюдать за периметром. Нас предупредили, что возможно приедет работать танчик, но я подумал, что это бред — так близко выкатываться к передку, и пропустил это мимо ушей.

Сначала я услышал страшный механический звук буквально через одно здание от нас, а потом увидел этого монстра, который выкатился из-за соседнего дома, метрах в пятидесяти от нас, и выстрелил по возвышавшейся над частником девятиэтажке. Звук выстрела оглушил меня и заставил сжаться в комок. Это было очень страшно! Я впервые видел и слышал, как работает танк, и не ожидал, что вблизи это так громко.

— Ни хера себе! — только и смог сказать я, выражая свое восхищение и ужас перед этой машиной смерти.

— Мощь! — кивнул Тарга.

Танк, как доисторический бронтозавр, поводил дулом, прицелился и выстрелил еще раз. Тучи пыли поползли к нам с его стороны по улице, а он откатился назад.

— Пиздец, танкисты — храбрые ребята! — не мог успокоиться я, завороженный зрелищем.

— Камикадзе! Но это было сильно! — разделил со мной восхищение танкистами Тарга.

Сменившись с фишки, я нашел себе диван, натаскал туда одеял и одежды и лег спать. Постель получилась мягкой и уютной. «Эх, было бы классно снять броню и обувь… — подумал я, закрывая глаза. — Танк все-таки очень страшная штука… и пацанов жалко, и сам чуть не погиб по глупости… но танк — это мощь…»

На другой день мы пошли дальше и перетекли в какой-то непонятный ангар, который выходил на частный сектор и ветхие деревянные двухэтажки. Первая тройка выдвинулась на штурм и чуть не потеряла Увярого, которого затрехсотило сбросом ВОГа. Я под прикрытием Агалара выдвинулся, чтобы забрать его и помочь эвакуировать в безопасное место. Заскочив в дом, я увидел Перье, мотавшего Увярому раненую ногу.

— Что с ней?

— Там жопа! — помотал головой Увярый.

— Да у тебя ранение, как у меня было во второй раз, — попытался я утешить его, понимая, что от шока он сильно преувеличивает серьезность раны. — Пару недель, я тебя уверяю, и запрыгаешь на своих двоих.

— Не… Там все серьезно! — уперся он.

— Хорошо, — согласился я с ним, понимая бессмысленность споров с раненым, когда тот в шоке.

— Ну, в любом случае, забирай его, — кивнул мне Эритрея.

На всякий случай, Эритрея попросил кордистов отработать по домам, и они открыли по ним массированный огонь из пулеметов. От попадания крупнокалиберных пуль дома начинали рассыпаться, как будто на них напали колонии бродячих термитов, сжирающих все на своем пути. От стен и крыш в разные стороны летели обломки досок, шлакоблоков, шифера и железа. Пули, впиваясь в строения, вырывали из них целые куски и пробивали дома насквозь, оставляя в стенах дыры размером с голову. Каждая пятая пуля была зажигательной и, прошивая дома, воспламеняла сухое дерево. Вскоре весь первый ряд домов и двухэтажки превратились в один большой костер. Эритрея сфотографировал и отправил изображение Евмару. Нам приказали ждать следующего утра.

Кругом шумели бои, взрывались мины, снаряды. Этот шум не прекращался ни днем, ни ночью. Штурм города шел непрерывно и у нас, и у ближайших соседей — третьего взвода и десятого ШО. Мы перли вперед, а вэсэушники отдавали нам дом за домом и улицу за улицей.

Через два дня мы выдвинулись на зачистку частника перед девятиэтажкой. Страт был старшим, с ним в первой тройке пошли Атлантика, который, как я понял, был с ним семейником в лагере, и Хубля. Тэо и Гарсия были с гранатометом, а мы с Эритреей — замыкающими. Мы перебежали улицу и стали подходить к первым домам частника. Ворота в одном из домов были раскрыты настежь. Страт и Атлантика осторожно вошли во двор и попали под перекрестный огонь из автоматов. Выстрелы в ту же секунду сложили Атлантику. Он упал и замер. Мы начали стрелять по окнам, думая, что Страт тоже двести, но он успел заскочить за угол сарая, стоявшего внутри двора. Раздался взрыв гранаты, тело Атлантики подлетело в воздух и выкатилось на бетонный тротуар у ворот. Мы с Эритреей откатились назад

— Страт! Страт, ты где? — стал кричать Эритрея, чтобы понять, где он и жив ли еще.

— Я жив! — заорал он в ответ. — Забирайте Атлантику!

— Он — двести!

— Нет! — на эмоциях стал кричать он. — Он тяжелый триста! Забирайте его!

Я под прикрытием Эритреи выбежал из-за гаража и побежал к Атлантике, где столкнулся со Стратом, который выскочил со двора и стал щупать у него пульс.

— Двести? — переспросил я.

— Я же сказал, он триста тяжелый! Забирай его! — со злостью закричал он.

Мы взвалили тело Атлантики мне на плечи, и я под прикрытием огня Страта, Хубли и Эритреи потащил его к гаражам. Ко мне навстречу выбежал Гарсия и стал помогать. Мы затащили его внутрь, и я вернулся прикрывать отход пацанов. Они оттянулись, мы всей группой стали отходить назад. Сзади меня что-то сильно разорвалось и толкнуло в спину. Я повалился и, перевернувшись на бок, увидел, что почти всю группу сложило. Гарсия держался за руку, которая была перебита и кровоточила. Рядом лежал Страт с разорванным животом и задранным броником, пытаясь запихнуть свои внутренности обратно. Возле него на коленях стоял Тэо и непонимающе мотал головой из стороны в сторону.

— Каблучок, ты жив? — закричал мне Эритрея.

— Да… — еще не понимая, что произошло, ответил я.

— Держи окна! Я их вытащу!

Я стал хаотично стрелять по окнам и кидать туда гранаты, чтобы не дать украинцам добить нас.

Эритрея и Хубля затащили в дом Тэо, который был сильно контужен и постоянно терял сознание, Страта, истекающего кровью, и тело Атлантики.

— Пацаны, добейте меня! — стонал Страт.

— Никто тебя добивать не будет, — ответил ему Эритрея, — сейчас группа прибежит, вас вытащат. Терпи! — стал орать он на него, вкалывая обезбол из своей аптечки.

Страт затих и, несмотря на все наши усилия, потерял сознание. Через двадцать минут прибежала группа эвакуации и стала осматривать пацанов.

— Забирайте Страта! — кивнул я им на него.

— С ним все… — тихо сказал старший эвакуации. — Мы забираем этого, — кивнул он на Тэо.

Вместе с ними своим ходом убежал и Гарсия.

— Евмар! — вышел на связь с командиром Эритрея. — Какие наши дальнейшие действия? У меня только трое БГ, остальные выбыли. Ждем подкрепления или назад?

— Откатывайтесь, — коротко приказал Евмар.

Мы дождались, пока пацаны кинут дым на перекресток, который нам нужно было проскочить, и откатились обратно, забрав тела наших парней.

Оказавшись на позиции, я увидел, как наш медик Цахил пытается откачать Тэо, делая ему искусственное дыхание. Вокруг толпилась целая куча народа, двое журналистов снимали работу Цахила. Тэо долго не мог прийти в себя, и я переживал, что он двести. Неожиданно он открыл глаза и стал дышать.

— Давай, давай! Дыши, братан! — похлопал его Цахил по щекам.

Тэо быстро загрузили в машину к Обиде и увезли. Меня стал отпускать адреналин, и я почувствовал боль в ноге. Там был маленький осколок, и Цахил вытащил его, заклеив мне ногу пластырем.

— Завтра придешь на перевязку. Тут царапина.

— Хорошо… — на автомате ответил я и сел у стены.

— Ты как? — подошли ко мне Евмар и Химский, который всегда был рядом с ним. — Пойдешь на эвакуацию? Ты же триста?

— Нет. Тут фигня. Я останусь.

— Хорошо, — кивнул Евмар.

Они ушли, оставив меня отходить от очередного экшена рабочих будней в Бахмуте.

Вскоре мы вернулись на свою позицию, возле которой произошел взрыв.

— Атлантика сразу двести был, — показал мне Эритрея броник с несколькими дырками от пуль сбоку. — Если бы перегруппировались, можно было те два дома штурмануть.

— Сейчас уже поздно кулаками махать, — грустно подвел я итог нашего штурма. — Эмоции. Он его близкий.

— Ну да, ну да… Жалко просто пацанов.

— Я, кстати, там двух хохлов в соседнем доме из винтовки положил, — подключился к разговору Трэвэл, — хотя пацанов это не вернет.

По темноте мы с Эритреей пошли за пополнением, и я показался медику, чтобы он поменял мне повязку.

— Привет, мужики! — подошли к нам Барнак и Сарго. — Нас к вам в группу отправили.

— Отлично, — кивнул Эритрея, — гранатометчики нам очень нужны, — глядя на их снаряжение, обрадовался он.

— Значит, будем работать.

На следующий день мы разделились и двумя группами зашли в этот частник с двух сторон, чтобы взять в клещи тех, кто мог быть в центре. Это была наша новая тактика, которую мы и соседи использовали, чтобы экономить силы и заставлять ВСУ оттягиваться назад, опасаясь захода во фланги и окружения. Я был в группе Эритреи вместе с Хублей и Перье. Мы разбились на две двойки и начали зачищать частник, прикрывая друг друга. Где-то посередине этого участка мы встретились с другой половиной нашей группы и, оставив несколько бойцов прикрывать нас, пошли дальше. Впереди перед нами виднелись две двухэтажки. Мы разделились на тройки. Эритрея возглавил первую, а я попал в тройку с Сарго и Кебутом. Одна из двухэтажек была полностью выгоревшей, а вторая, с небольшой каменной пристройкой, была целой. Мы стали продвигаться к ней.

— Внимание! — подал нам знак Эритрея.

— Что? — шепотом спросил я.

— Видишь, мешки зеленые наложены? — так же шепотом стал говорить он. — Хохлы так дома метят, чтобы свои их не обстреливали.

Подойдя ко второй двухэтажке и не встретив сопротивления, мы на полной осторожности и бдительности зачистили первый и второй этажи и аккуратно вышли во двор, чтобы проверить пристройку, из которой прямо на нас выскочил мужчина, одетый в гражданское.

— Стоять! — заорал Эритрея, направив на него автомат. — Сюда иди!

— Не… — вырвалось у него от неожиданности.

Круто развернувшись на сто восемьдесят градусов, он заскочил обратно в пристройку и скрылся там. Мы подбежали к входу и заняли позиции справа и слева от него.

— Сарго, контроль тыл, — приказал Эритрея. — Эй, ты! — заорал он в проем. — Выходи с поднятыми руками!

Из пристройки не доносилось ни звука. Нарезав угол, я заглянул вглубь и увидел лестницу, уходящую под землю.

— Мирный? Выходи. Стрелять не будем, — стал уговаривать его Эритрея. — Мы — русские. Пришли с миром!

Выждав полминуты, Эритрея вышел на Гонга и объяснил обстановку.

— Да хер это мирный. Пидор переодетый, — коротко ответил Гонг, — выковыривайте его.

— Давай гранату кинем? — предложил я, и, получив одобрение, закинул туда «эфку».

После взрыва мы еще несколько раз предложили ему сдаться. Не получив ответа, вышли на связь с группой прикрытия и попросили их ударить из РПГ по окошку флигеля, которое виднелось невысоко над землей. Мы откатились в подъезд. После пары выстрелов из РПГ я на адреналине стал предлагать штурмануть

— Не надо, так его выкурим. Давайте еще в то же место! — попросил Эритрея по рации.

После третьей морковки из подвала послышались крики и просьбы не стрелять, и это тело на карачках выбралось наружу.

— Стоять! — заорали мы. — Если жить хочешь.

— Я мирный! Я мирный! — испуганно залепетал он. — Блогер! Фильм снимаю про Бахмут, «Мой город»!

— Ползи сюда, сука! И не пизди!

— Честно! Можете в интернете посмотреть!

— Сюда ползи, — более миролюбиво приказал Эритрея.

Мы затащили его в подъезд и стали допрашивать. После несильного нажима клиент разговорился, но по-прежнему гнал свою мульку про блогерство.

— У меня документы в сумке, там, внизу! Под кроватью в дальней комнате.

Мы оставили его на Сарго, а сами спустились в подвал и, тщательно обыскав его, нашли сумку с паспортом и валютой.

Подвал представлял из себя запутанный лабиринт из нескольких укрепленных комнат с хорошо оборудованными бойницами, направленными в нашу сторону. Мы передали пленника дальше, и через несколько часов на нас вышел Гонг и поблагодарил за поимку очень важного агента, которого раскололи наши СБэшники.

— С меня энергетики! — весело пообещал нам командир. — Молодцы, пацаны.

— Служу России! — так же весело ответил Эритрея и подмигнул мне.

77. Агартал. 1.0. Идем дальше

После возвращения из госпиталя в середине января меня определили в группу Изера, с которой я и двигался дальше. Сначала мы были на маслобойне, прикрывали наши передовые группы, а некоторое время спустя передвинулись вперед за дамбу и стали зачищать частный сектор. В одном из домов Изера затрехсотило, и он оттянулся в тыл. Когда он уходил, мы думали, что старшим станет Оптима, который на гражданке был ОМОНовцем и хоть что-то понимал в штурме зданий, но Изер сперва передал командование мне, а позже командиром назначили молодого таджика Торивара. Он тоже был опытным бойцом, и мы не стали возражать. Группа была слаженной, мы двигались вместе как единый механизм, так что уже было не сильно важно, кто будет старшим. К тому же все могло измениться в любой момент, и старшим мог стать любой из тех, кто останется БГ.

Фронт расширялся по мере того, как мы дом за домом забирали частник. Оптиму назначили командиром свежей группы, которая пришла нам в поддержку. Они остались в доме 52 по улице Гоголя, а мы перешли на другую сторону улицы и пошли параллельно им.

— Мирные есть?! — крикнул я в подвал, который находился во дворе дома 55.

— Есть, — донеслось снизу. — Нас тут двое. Я и бабка моя.

— Выходите аккуратно, с поднятыми руками.

— Как немцы в войну? Ну, как скажете… — донеслось снизу старческое ворчание.

Мы забрали деда с бабкой и повели их через улицу, чтобы соединить с семьей, которую нашли в доме 44. Когда мы стали перебегать дорогу, по нам открыл огонь пулеметчик, простреливавший улицу, и убил бабушку, которая в силу возраста не могла двигаться быстро и замешкалась посередине дороги. От попадания ее отбросило назад, и нам пришлось вытаскивать ее маленькое сухое тело под огнем пулемета.

— Ох ты, горе какое… — заплакал дед. — Что ж я теперь один-то делать буду?

— Держись, дед! — от растерянности и непонимания, как его поддержать, стал утешать его Воротничок.

— Что? — непонимающе уставился тот на него.

— Мы ее вынесем…

Дед замолчал и больше не разговаривал, а только беззвучно плакал всю дорогу, пытаясь взять свою жену за руку, которая бессильно свисала и покачивалась в такт нашего движения. Смотреть на него было тяжело. Слова утешения, которые каждый из нас хотел сказать ему, застревали в горле. Мы вынесли бабушку в более безопасное место и, передав их группе эвакуации, вернулись на свою позицию.

Нам на помощь пришла еще одна группа, где старшим был Лесничий. Двигаясь в шахматном порядке, мы стали пробиваться дальше, постоянно наталкиваясь на сопротивление украинцев. Они тоже поменяли тактику и сидели тихо, пока мы не выходили на них вплотную. Постоянно завязывались кинжальные перестрелки в упор. Обычно, наталкиваясь друг на друга, находясь в соседних домах, побеждал тот, кто был более духовитым и даже не допускал мысли об отступлении. Спустя время мы поменяли стратегию и стали использовать тактику фланговых обходов. Вбиваясь несколькими клиньями в оборону противника, мы создавали угрозу окружения, и они постепенно оттягивались все дальше назад, в сторону 1-го Бирюковского переулка.

Утром, при накате, группа Лесничего перепутала направления и, выбежав на большую открытку, потеряла несколько бойцов трехсотыми и двухсотыми. Только нескольким из его группы удалось откатиться назад, а Лесничий вместе с рацией остался лежать там, где в него попала очередь. Мы зашли с фланга и не дали забрать нашу рацию, что было приоритетной задачей, тела пацанов тоже удалось вытащить. Меня назначили командиром группы, оставшейся после Лесничего, а Торивар остался командовать моей старой группой. Мы пошли вперед, а он остался чуть позади на закрепе.

Еще через несколько дней, когда мы взяли 39-й дом, они догнали нас.

— Привет, братан! — радостно заулыбался он, когда они зашли на наши позиции.

— Здорово! — кивнул я. — Смотри, какая ситуация. У меня вот тут в доме пацаны рубятся с хохлами. Там Власть и Турист. Между домами метров тридцать, они там друг друга поливают всем, чем можно.

— Что делаем?

— Давай, твоя группа штурманет вот этот красный коттедж, и вы с фланга поддавите?

— Без проблем.

Группа Торивара выдвинулась на позиции и стала обходить хохлов справа. Я наблюдал, как они цепочкой, разбившись на две тройки, продвигаются к коттеджу. Сверху над ними на большой скорости пролетел коптер, и было странно, что летел он на очень маленькой высоте.

— Что это? — спросил меня Баримор, находившийся со мной рядом.

— Хер его знает, — стал всматриваться я в небо. — Торивар, над вами птица! Будьте осторожны! — сразу вышел я на связь.

— Принял!

Не успел он договорить, как странный коптер развернулся в небе и ястребом спикировал прямо под ноги одной из троек, в которой был Торивар. Раздался взрыв и пацанов раскидало в разные стороны.

— Ни хера себе! — вскрикнул Баримор. — Ты видел?

— Летающий РПГ! Хохлы придумали новое оружие!

Торивар выжил, но получил серьезное ранение. Вторая тройка вытащила его и остальных на наши позиции, откуда он был эвакуирован в тыл. Я был назначен командиром объединенной группы и стал с пацанами думать, как мы будем продвигаться дальше.

Мы были в очень неудобном положении — приходилось оборонять здание со всех сторон, кроме южной. К тому же дом был очень хлипким и уязвимым. Я вышел на Тельника и попросил разрешения занять соседний дом

Параллельно с другими группами, которые наступали слева и справа от нас, мы продвигались дальше, зачищая с боями дома в частнике по улице Мира. Бой сменялся боем, бойцы меняли друг друга; порой я не успевал даже запомнить позывной бойца, как он уже оказывался трехсотым или двухсотым. Каждый дом представлял из себя особую задачу, которую нам предстояло решить.

В силу особенности характера больше всего меня угнетало бездействие, а когда было чем заняться, когда нужно было придумывать, решать и действовать, я погружался с головой в эту задачу и жил этим моментом. Бой и был жизнью, в которую я нырял с головой. Когда меня назначили старшим, задача усложнилась, но стала интереснее. Я мог не просто действовать по чужой указке, а планировать и принимать решения. Что я и делал с большим удовольствием. Моя энергия и лидерские качества наконец-то нашли выход и способ реализации. Закрепившись в 87-ом доме по улице Мира, я дал своей группе немного отдохнуть, надо было разобраться в текущей ситуации. С запада и севера через дорогу сидели хохлы, нам приходилось вести бой с двумя группами противника.

— Агартал — Тельнику? — вышел он на меня. — Там на соседней улице ситуация не очень. Нужно помочь.

— Что делать?

— Там пацаны зашли в промышленное здание, 82-ой дом по улице Мира, и их там размотало. Один старший группы погиб, второй триста. Перемещайся туда и бери командование. Они там молодые все. Ноют, что нужно оттягиваться, а потом нам придется опять это здание брать.

— Понял. Принял. Выдвигаюсь.

Я передал командование своей группой, взял с собой Баримора и Смержовска. Мы вернулись на несколько домов назад на нашу позицию напротив 82-го дома. От него шел крытый переход к промышленному зданию, где были отсечены и держали оборону остатки двух групп, оставшиеся без командиров, не сумевшие самоорганизоваться и выбрать нового старшего. Мы осмотрелись, взяли с собой по максимуму БК и перескочили к ним через улицу.

— Привет, мужики! — поприветствовал я их, параллельно оценивая ситуацию. — Я ваш новый командир. Меня прислал Тельник. Что тут у вас происходит?

— Да мы зашли, хотели следующее здание штурмануть, а там полгруппы сложило. Прислали вторую группу — их тоже размотало.

— А рация где?

— Там… — махнул боец в сторону украинцев. — Наверное…

— Херово. Нужно забирать.

— А как? Там все простреливается, — испуганно посмотрел на меня парень.

Позиция и ситуация, правда, были не в нашу пользу. Я вышел на Тельника и обрисовал ему обстановку.

— Ясно… Пробуйте забрать рацию. Она не должна попасть к хохлам, — приказал он.

— Это не представляется возможным. Нас там положат.

— Ты воевать приехал или что? — наехал он на меня.

— Воевать, но глупо класть людей не буду.

— Что ты предлагаешь? Подарить рацию хохлам, чтобы они нас слушали?

— Подумаю, как лучше сделать и скажу, — ответил я сухо, после чего повисла напряженная пауза. — Нам еще БК нужно. А мне — осмотреться.

— БК принесут. Думай быстрее и давай уже воевать нормально! Конец связи.

В сторону хохлов выходила глухая стена, которая не давала никакого обзора. Мы с мужиками первым делом проделали в ней несколько дырок, чтобы можно было контролировать фронт. Дождавшись вечера и подноса боеприпасов, мы стали планировать, как вытащить наших двухсотых и рацию. Еще засветло я распределил сектора, откуда мог вести огонь противник. Как только стемнело, мы создали огненный вал, под прикрытием которого два наших бойца Кальтука и его напарник выбежали на открытку и затащили тело старшего группы к нам. Украинцы пропустили вспышку или не захотели рисковать, но операция удалась.

— Пацаны, вы герои! — искренне оценил я их поступок. — Рация на нем?

— Нет рации… Видимо, уже забрали.

— Херово… Но других вариантов не было. Может быть, они ее сразу забрали, еще до моего прихода, — стал размышлять я вслух, мысленно готовясь к докладу Тельнику.

Разговор был коротким. К тому моменту было уже неважно, что рация у противника. Это, конечно, создало лишние проблемы, связанные с тем, что нам нужно было перепрошить и поменять рации, но все были готовы к тому, что так и будет.

За следующие несколько дней мы зачистили все здания до улицы Мариупольской и уперлись в православный храм. Храм был достаточно сильно разбит, как и большинство домов вокруг. Война не разбиралась в том, какое предназначение было у этого здания в мирное время. Во время боев все без исключения строения превращались в укрепы, которые нужно было или штурмовать, или удерживать. Строение было крепким и поэтому представляло из себя опасность. Какая-то часть внутри каждого из нас, как людей верующих, не хотела трогать дом Бога, но выбора не было. Чтобы перескочить Мариупольскую улицу на этом перекрестке, нам нужно было хорошо обработать это здание, возвышавшееся над всеми остальными, из РПГ и крупнокалиберных пулеметов. Так мы и поступили. К счастью, сильного боя не было, мы перескочили улицу и зачистили его…

Нам дали немного времени, чтобы отдохнуть от беспрерывных боев. Мы основательно закрепились на позиции, превратив ее в маленькую Брестскую крепость: пробили бойницы в сторону украинцев, чтобы не сидеть у окон, заминировали ПОМками подходы и познакомились между собой. В группе были опытный боец Баримор, кашники из Екатеринбурга Воротничок и Смержовск. Был Борщ, который воевал уже второй контракт, а начинал еще в ополчении. Кальтука был вэшником и пришел с воли.

В следующие дни мы бодались за прямоугольник из нескольких десятков домов, упиравшийся в улицу Бахмутскую. Дома были зажаты между улицей Мира и улицей Незалэжности, что переводилось как улица Независимости. Правда, раньше эти улицы имели совсем другие названия — улица Артема и улица Советская. В конце вверенного нам участка, по адресу: улица Мира, 71, возвышалась пятиэтажка в форме буквы «Г» и еще одна пятиэтажка, в которой находилась «Аптека». По первой пятиэтажке хорошо отработали наш танк и артиллерия, обрушив некоторые пролеты и сделав ее ниже. Двумя группами с разных сторон мы начали затекать в нее через проделанные проломы и вступили в бой с оборонявшими ее бойцами противника. Естественно, такой укреп представлял ценность,

В подвале мы обнаружили несколько человек мирных, которые скрывались здесь. Одна женщина очень сильно плакала и горестно причитала, держа на руках свою маленькую собачку. Рядом с ней находилась дочь, которая молча слушала маму. Остальные мирные были морально измучены и еще до конца не понимали, что их мучения закончились.

— Меня зовут Артемова Людмила Григорьевна, — со слезами на глазах стала говорить она, — тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения. Я пенсионерка. Но я педагог. Работала тридцать лет в детском саду. У меня был муж. Артемов Анатолий Дмитриевич… — голос ее дрогнул, по щекам покатились крупные чистые слезы, которые стала слизывать собачка. — Во дворе нашего дома его убило при обстреле. А это моя младшая дочь. У меня была еще старшая дочь, Виолетта. Ее тоже убило осколком, — она стала показывать, как осколок прошил ее насквозь.

— Сестра ходила вокруг дома, — стала пояснять нам дочь обстоятельства смерти сестры. — Осколок попал ей в сердце, пробив ее насквозь.

Людмила Григорьевна стала рассказывать, как они жили в своем доме. Как прилетели снаряды из «Градов» и убили мужа. Как уехала ее соседка Таня, которую забрал сын. Как через месяц сгорел их дом и другие дома вокруг. Как они переместились в подвал, куда приходили украинские солдаты и обзывали их предателями и ждунами, которые не хотят эвакуироваться. По мере того, как она говорила, к ее рассказу подключались другие мирные и рассказывали, как их не выпускали за водой из подвала и стреляли им под ноги. Слушать их было морально тяжело. Мы накормили, напоили их и, дождавшись темноты, отправили в тыл.

Вечером ко мне в группу пришел необычный боец с позывным Харчо со своим товарищем. Харчо был давним сотрудником компании и воевал с «Вагнером» во многих горячих точках еще до Украины. Меня предупредили по рации о его приходе и попросили встретить.

— Привет! — протянул он руку. — Нас к тебе в группу прислали.

— Тебя как командира прислали? — сразу стал прояснять я.

— Нет. Не парься. Я просто боец. Командуй, как командовал. Мне такого приказа не давали.

Я коротко ввел его в курс дела и показал наши и украинские позиции, шестым чувством понимая, что таких бойцов просто так не присылают и, скорее всего, у него очень тесные связи с командованием. Он выслушал меня, молча кивая головой, только иногда задавал небольшие проясняющие вопросы. Я не показывал вида, но на самом деле был рад, что в группе появился профессионал, воюющий много лет.

— А ты как в «Вагнер» заскочил? Проект «К»? — спросил он, как бы между делом, когда я показал ему все, что касалось обороны.

— Да. В ноябре записался, — кивнул я. — Когда к нам в колонию в Смоленской области приехал Пригожин, я находился в СУСе, — я посмотрел на него и понял, что требуются объяснения, — то есть в строгих условиях содержания.

— Типа зоны в зоне? — спросил Харчо.

— Типа того. Для особо одаренных, — усмехнулся я. — Так вот… Про то, что он должен приехать, слухи ходили еще с начала СВО. Мы знали, что уже были наборы из других колоний. И когда он приехал, многие были в нетерпении, сразу записалось больше двухсот человек, но, подумав десять дней, половина съехала. К концу срока раздумий осталось нас всего сто семь человек.

— Забавно… Нестабильная у вас там публика. Понторезы, — сделал он вывод.

— Ну да… Многих родные отговорили, — кивнул я. — По факту уехало нас сто шесть человек, сидевших по разным статьям, каждый со своими мотивами и целями. Моя цель была очистить биографию и скостить свой огромный срок, — предвидя его вопрос, сработал я на опережение.

— И куда вас отправили?

— Не знаю. Нам не говорили. Куда-то под Ростов-на-Дону, по слухам. И там, пройдя стандартные процедуры переодевания из зоновских роб в военную форму и подписав контракт, мы перешли свой Рубикон и полностью попали под командование ЧВК «Вагнер», — вспомнил я первые дни пребывания на базе. — Мало кто из нас понимал, с чем придется столкнуться, но мне было все равно. Я был готов к трудностям и считал, что ЧВК не хуже СУСа, в котором я сидел в последнее время.

— Сильно, я слышал, вас там дрочили?

— Мне нормально было, не знаю, как остальным. От физухи отвык, конечно, но это быстро восстановилось, — пожал я плечами. — А после двухнедельного обучения, которое закалило, сплотило нас и окончательно выбило из головы зону с ее правилами, нас отправили дальше.

— Ну и как тебе было вначале? — изучал он меня, видимо пытаясь для себя выяснить, как адаптируются к войне люди, далекие от нее.

— Мне все нравилось, но было интересно, как я себя поведу в условиях настоящего боя. Расслабляться и думать о будущем и прошлом не давал жесткий режим с максимальными нагрузками и минимальным четырехчасовым отдыхом. Хотелось уже побыстрее столкнуться с неизвестностью, чтобы развеять туман войны. Второго декабря нас погрузили на машины и завезли в Клиновое, где мы попали в распоряжение разведвзвода седьмого штурмового отряда.

— Кто вас встречал? Гонг?

— Нет, — помотал я головой, — старшина. Сказал, чтобы вещи свои там оставили, но мы, по зоновской привычке, баулы свои пожалели.

— Этикет, значит, встречал… — улыбнулся Харчо. — В общем, поперлись вы на передок с этими сумками двухметровыми?

— Да. До Зайцево довезли, а оттуда пешком. На ангарах уже все стало с этими вещами понятно. Оставили себе только карематы и спальные мешки, а дальше налегке. Не успели зайти в торговый центр, как прибежал Бутса… Это помощник Абрека или Флира, как я потом узнал; он сразу нас расставил по точкам, чтобы прикрывали штурм школы…

Рассказывая Харчо историю своего попадания на передок, я погрузился в яркие воспоминания, которые вдруг, как неопознанная подводная лодка, стали резко всплывать из глубин памяти.

— Первая война, как первая любовь или первый секс, навсегда врезается в память с

Я вспомнил, как увидел Бутсу, который вышел на середину помещения, куда нас привели, и громко заговорил:

— Привет, мужики! Меня зовут Бутса! Все, кто БГ, подходят ко мне! — громко крикнул он. — Сегодня будет штурм, и нам нужно создать плотный огонь в помощь пацанам.

— Все, началась войнушка? — спросил тогда я.

— Войнушка была, пока вы в лагере прохлаждались, а тут — мясо! Подходите ближе, чтобы я не орал.

Вид у Бутсы был потертый, по нему было видно, что он уже побывал в разных передрягах.

— В общем, первый твой штурм прошел, как положено, в прикрытии? — вырвал Харчо меня из моих воспоминаний.

— Ну да, — согласился я, — он собрал нас и расставил по разным точкам, показав куда нужно стрелять, когда наши начнут забирать школу. Когда начался штурм, я с удовольствием стрелял по зданию, стараясь попадать точно в окна, чтобы не давать противнику высунуться. Штурм тогда прошел успешно, и я радовался, что мне удалось поучаствовать в настоящем бою, — грустно улыбнулся я, сравнив ту невинную стрельбу с сегодняшней ежедневной работой, но тогда радость и чувства сопричастности к войне распирали меня как воздушный шар. — Потом нас нагрузили БК и пайками и отправили в саму школу. Грязь эта к ногам прилипает, а мы бежим. Помню, чем ближе мы подбегали к школе, тем отчетливее я слышал стрелковый бой, но голова тогда не совсем понимала, что это не кино и каждый выстрел может нести смерть лично мне. Я тогда как будто существовал в своей отдельной реальности как свидетель, а не участник событий. Головой я еще оставался в тренировочном лагере, где стреляли холостыми патронами и взрывали петарды.

— Да, с непривычки непросто. Тут даже после госпиталя, когда возвращаешься, время нужно, чтобы перестроиться, а в первые разы вообще тяжело, — согласился со мной Харчо.

— А дальше все завертелось как в самой настоящей электрической мясорубке, — быстро заговорил я, с грустью вспоминая события штурма первых двухэтажек напротив школы. — Нам нужно было забрать дом номер 9. Первый накат быстро захлебнулся, из-за флангового огня, из-за огня из этого дома и домов вокруг мы потеряли много ребят. Дальше нами стал руководить Пикша, мы стали готовиться ко второму штурму. Меня сделали старшим группы, и мы двумя группами заскочили в этот дом и выбили оттуда противника. В самом конце этого штурма мне в ногу прилетел осколок, меня отправили в госпиталь, провоевал я, выходит, пару недель. А вернулся, когда уже почти на дамбе были.

— В общем, боец ты уже обстрелянный. Это хорошо. Мне уже командир сказал, что в твоей группе потерь почти нет. Повоюем, в общем… — спокойно подвел итог Харчо. — Агартал… Интересно, что это значит?

— «Белый орел» по-азербайджански. Я азербайджанец.

Харчо, удовлетворенный нашим общением, задумчиво замолчал.

— Агартал — Тельнику? — заговорила рация.

— На связи.

— К вам сейчас командир взвода придет с группой. Встретьте его.

— Гонг? — удивился я. — Конечно, встретим.

— Гонг — заместитель командира. Командир у нас Гаврош. Он из госпиталя вернулся.

— Понял… — еще больше удивился я, искренне до этого считая командиром Гонга. «Так вот зачем тут Харчо, — мелькнуло у меня предположение, — это разведка перед приходом основного состава».

Через час на нашу позицию зашла группа матерых сотрудников компании под командованием Гавроша, среди них я узнал нашего старшину Этикета. По тому, как они держались и разговаривали, по их экипировке, легкости и простоте в общении, свойственными уверенным в себе людям, было видно, что это профессионалы и люди войны. «Если я тут человек случайный, — думал я, глядя на них, — хотя воевать мне нравится и чувствую я себя здесь в своей тарелке, они — это другое. Они живут войной. Она — их мать и отец». Харчо, как я и предполагал, хорошо их знал и, по сути, был с ними в дружеских отношениях.

— Ну, что у тебя тут? Рассказывай, — посмотрел на меня Гаврош.

— Позиция хорошая. Есть обзор, но за перекрестком девятиэтажка, в которой мы видим значительные силы противника, — по-военному доложил я.

— Странные ощущения… — глядя в окно, сказал Гаврош. — Я же местный. Артемовский. Вырос тут, учился, с девчонками гулял по этим улицам, а теперь воевать тут приходится с этими пидарами, — грустно улыбнулся он. — Сколько у тебя человек?

— Восемь… Нет, уже десять! — посмотрел я на Харчо и его друга Исми.

— Хорошо… Давай думать, как мы воевать будем. Ты прав, дом напротив — мощный укреп, и там, скорее всего, их много. Перекресток важный. Рядом дом — тоже важный. Нужно не спешить, все хорошенько обдумать, чтобы мужиков зря не класть тут, — вздохнул он. — Давай, зови своих.

Я собрал группу, Гаврош со спокойным лицом посмотрел на каждого, видимо прикидывая, что каждый из нас может и на что способен. Никто из моих бойцов не отвел глаза, выдержав его взгляд.

— Меня зовут Гаврош. Я командир вашего взвода разведки. Завтра утром нам нужно будет забрать дом напротив, по адресу: Бахмутская улица, 6. Операция непростая. Дом сильно укреплен, в нем, по моим данным, сидит несколько десятков солдат ВСУ, — он выдержал небольшую паузу и продолжил: — Операция добровольная. Каждый из вас вправе отказаться от участия в штурме. Заставлять я никого не буду. Приказывать тоже. Поэтому вам нужно решить сейчас, идете вы или остаетесь, — он еще раз обвел нас всех взглядом. — Кто готов идти, поднимите руки.

Несколько человек из моей группы, включая меня, тут же подняли руки, а остальные подняли их следом за нами.

— Мы с вами, — подняли руки Харчо и Исми.

— Хорошо, — кивнул Гаврош, — группы будет две. Одну поведет Агартал, вторую — Алтакар. Вы братья, что ли? — улыбнулся он.

— Не… — улыбнулся Алтакар. — Я с Урала. С Каменска-Уральского. Морпех.

— Хотя, нет. Твоя группа мне нужна в другом месте. Вторую группу поведет Нофрин.

Гаврош с Этикетом пробыли с нами еще около часа, обсуждая возможные варианты завтрашнего штурма, и ушли на другую позицию. Как я понял, после возвращения из госпиталя ему важно было пройтись и познакомиться с личным составом групп и составить свое впечатление о происходящем на передке.

Как только он ушел, мы сели обсудить план завтрашнего штурма.

— Гаврош обещал сильную артиллерийскую поддержку, — заверил нас Харчо. — Я надеюсь, они сложат пару этажей, да и так — хохлов прикошмарят.

— Было бы хорошо, если бы они проломы сделали, чтобы мы могли в них заскочить, — озвучил я мысль. — Кто первый пойдет, вы или мы? — посмотрел я на командира второй группы Нофрина.

— Мы готовы первыми! — кивнул он.

— Заскочим в первый подъезд, поднимемся и

— Главное, чтобы арта отработала нормально, — закуривая, кивнул Харчо и посмотрел перед собой рассеянным взглядом, — главное, чтобы арта отработала…

78. Сапалер. 1.13. Оттяжка

«Благословен Господь, ибо Он услышал голос молений моих.

Господь — крепость моя и щит мой; на Него уповало сердце мое, и Он помог мне, и возрадовалось сердце мое; и я прославлю Его песнью моею».

(Псалом 27:6–7)

— Сапалер — Гонгу?! — оторвал меня голос командира от размышлений. — Ты же у нас инженер по образованию?

— Есть такое дело.

— Бери четырех карандашей, шанцевый инструмент и жди. За вами сейчас машина заедет. Связь! — скомандовал Гонг и отключился.

Я привык к нестандартным заданиям, поэтому взял четырех бойцов, имевших боевой опыт, проследил, чтобы они получили полный комплект БК, и стал ждать транспорт.

— Куда нас, Сапалер? — спросил меня один из них.

— На передок, наверное. Новые позиции укреплять.

— Оттяжка же уже скоро… — грустно ответил он.

— Значит, оттуда и оттянемся, — со злостью ответил я.

Через полчаса за нами приехала машина и, к нашему недоумению, повезла нас в тыл.

— А куда ты нас везешь? — повернулся я к водиле.

— Сказали, к мосту вас везти, переправу наводить.

По приезде на место нам поставили задачу — при помощи трофейного гусеничного трактора, отремонтированного силами трешки, укрепить откосы и выровнять бровку. Мы радостно и дружно взялись за дело и спустя три часа закончили работу, уложив бетонные плиты на подушку из щебня.

— О! Смотри, наша Сушка летит! — закричал один из моих бойцов.

Уже несколько дней подряд наша авиация наносила по врагу в Бахмуте авиаудары, и мы привыкли к их появлению в небе, но зрелище было захватывающим. Рев авиационных двигателей заглушил голос бойца. Сушка долетела до точки выстрела, приподняла нос и начала выпускать ракеты в сторону Бахмута. Быстро отстрелявшись, она стала выпускать тепловые ловушки и отваливать в сторону. Неожиданно по Сушке прилетело из ПЗРК. Сначала от самолета отвалилась задняя часть, потом он завертелся в хаотичном падении, и мы увидели, как сработала аварийная катапульта. Летчик вылетел вверх, завис на долю секунды в воздухе и выпустил парашют. Мы, не сговариваясь, заскочили в наш красный «Жигуль» и помчали в сторону Зайцево, куда его сносил ветер. Когда мы на всех парах примчали туда, летчика уже снимали с дерева наши эсбэшники. К моему удивлению, летчик приземлился точно во двор штаба РВ, откуда и началась моя дорога в Опытное. А обломки упали на дом, который раньше был нашим складом БК, пока его не разобрал «Хаймерс».

— Чтоб их, сука, разорвало! — матерился летчик. — Самолет только с модернизации, а из всех ловушек только две сработали!

— Тише! Тише! — успокаивали его наши. — Главное, что живой!

— Когда уже все по уму будет? — спрашивал он нас, задавая два вечных риторических вопроса «Кто виноват?» и «Что делать?», которые мучали не одно поколение русских людей.

— Сапалер — Гонгу?! Вы где?

— Задача по восстановлению моста выполнена, — отрапортовал я. — Мы смотрим, как нашего летчика живым с дерева снимают.

— Хорошо, что жив! — обрадовался Гонг. — Вас там соседи накормить должны. Там такой восточный человек с позывным Сезава вас проводит.

— Принял, — слушая Гонга, кивнул я и увидел коренастого бойца с хитрыми прищуренными глазами, смотрящими на меня.

— Братан, ты Сапалер? — широко и радушно улыбаясь, спросил он.

— Я.

— Бери своих, погнали со мной. Я уже стол накрыл. Жду не дождусь, а тут весь этот кипиш-мипишь с летчиком. Потерял вас.

Мы всей группой выдвинулись в сторону столовой, которая находилась неподалеку. Пока мы шли, Сезава успел рассказать нам штук пять историй из местной жизни. Речь его была быстрой и эмоциональной. Половина слов была на тюремном сленге, и если бы не мой богатый опыт тюрем и зон, я бы с трудом смог понять его.

— Слышь, я ему говорю: «Ты чего хавальник разинул? Шнифты свои выкатил и пялишься? Где БК? Где ништяки, которые нам положены? — искренне возмущался он, рассказывая мне, как приходится добывать необходимое для пацанов. — А он, короче, на рассказе со мной. Прикинь? Мне пытается втюхать дичь какую-то. Мне! — искренне удивлялся Сезава, что кто-то не понимает, что он из себя представляет. — Ты понял?

— Вполне.

— Пришли. Добро пожаловать в ресторан! — улыбнулся он широкой белозубой улыбкой.

Мы вошли в неказистое помещение, и я замер от удивления. Внутри находилась полноценная столовая: с умывальниками, отдельными столиками для приема пищи и картинами на стенах. Я подошел к раздаче и увидел белый листочек с надписью «Меню».

— Первое, второе и компот! — торжественно заказал я.

— Нравится? — спросил меня Сезава.

— Впечатлен, — искренне ответил я.

В столовой был полный «Ол инклюзив». Нам даже не пришлось убирать за собой посуду. Отвыкнув от такого сервиса, я чувствовал себя в глубоком тылу, хотя до передка было всего несколько километров. Поблагодарив мужиков, мы выдвинулись назад и, растрясая сытный обед, без происшествий добрались обратно на школу. Там меня встретил веселый Гонг, который внимательно смотрел на меня и как будто чего-то ждал.

— Что? — спросил я.

— А чего ты не спрашиваешь, как обычно: «А когда мы домой поедем?» — весело спросил он. — Всегда спрашиваешь, а сегодня нет.

— Устал.

— Ну, тогда собирайся. Можно было вас из Зайцево не забирать. Домой едете.

— Ни фига себе! — вырвалось у меня.

Я скинул всю имеющуюся у меня в телефоне информацию командиру на компьютер, сдал планшет и обезболы Обиде, раздал мужикам свои трофеи, которые бы все равно не смог вывезти отсюда. Через полчаса за нами приехал «Урал», мы быстро запрыгнули в кузов и поехали в сторону Зайцево. Переезжая через мост, я поймал себя на мысли, что еще не верю, что это случилось. Напряжение и привычное ожидание проблем настолько закрепилось в психике за эти годы, что мозг отказывался верить в хорошие и спокойные времена. Я находился в легкой прострации и противоречивых чувствах. С одной стороны, от мысли, что я еду домой, сердце выбивало радостную чечетку, а с другой — я боялся расслабиться и все ждал, что сейчас прилетит та самая мина или снаряд, и праздник неожиданно закончится. Я сидел в кузове «Урала» и, держа автомат между ног, смотрел назад на поля, разбитую дорогу и переправу, которую мы восстанавливали. Рядом мелькнули разрушенные здания точки «Шкера» и развалины других строений, мимо которых мы проезжали. «Неужели все? Неужели я выжил?» — думал я и тут же улетал головой в Москву, к маме и своим родным. «Теперь можно! Можно? Или еще нельзя,

В Клиновом мы провели ночь, а утром нас повезли дальше, на одну из баз компании, где мы провели еще три дня. На базе я встретил много парней из своего лагеря, которые были в других взводах. Мы рассказывали друг другу свои истории, делились новостями и вместе грустили о тех, кто погиб, освобождая Бахмут. Когда мне становилось одиноко, я ходил гулять в лес и был счастлив дышать полной грудью, не сдавленной бронежилетом. Поначалу тишина оглушала, но я быстро адаптировался и наслаждался пением птиц, шумом ветра и мирной картиной, в которой не было ничего разбитого и разбомбленного минами.

Для нас круглосуточно работала баня, в которой можно было париться хоть сколько. Было много еды, электричество и свежие вещи.

— Цивилизация, Ваня! — улыбнулся мне Бясыр, мой давний приятель по лагерю, который воевал на другом направлении.

— Да. Пора сбрасывать шкуры неандертальцев и возвращаться в современный мир.

— А помнишь, как мы в колонии про СВО разговаривали и спорили? — глядя вдаль, спросил он. — Ты меня тогда здорово поддержал. Я часто вспоминал тот разговор, когда было тяжело.

— Разговор помню, а что говорил — нет, — пожал я плечами.

— Главное, что я помню. Домой вернусь, обязательно женюсь и детей заведу. Много детей. Чтобы за каждого своего друга погибшего — по ребенку получилось!

— Я уверен, что у тебя все получится, Бясыр, — глядя в его смеющиеся глаза, ответил я.

— Разговор у меня к тебе есть серьезный.

— Давай… — от неожиданной смены настроения напрягся я.

— Я еще тогда загадал, когда мы сюда ехали. Хочу попросить тебя у моего первенца быть крестным.

— Ты же мусульманин? — оторопел я.

— Разве это важно, Ваня? Ты человек хороший и близкий к Богу. А Бог — Он един. Хочу, чтобы ты наставлял на путь истинный моего первенца, — уверенно сказал он. — Ну, как?

— В таком не отказывают. Я согласен.

— Слава Аллаху! Мудрому и милосердному!

Мы обнялись, и меня затопило тепло всех чувств, которые я запрещал себе чувствовать на передке. Душа стала просыпаться и оттаивать. Мне было радостно и грустно одновременно. Хотелось плакать от счастья и радоваться за всех, кто выжил, и за себя в том числе. В этом было ликование и немного тревоги от предстоящей новой, большой мирной жизни, в которую мне нужно будет вернуться практически с белого листа. Я украдкой вытер накатившую слезу и впервые вдохнул чистый свежий воздух в полную силу.

Через три дня мы сдали оружие, броники, каски и поехали в Луганск. Несмотря на то, что по дороге мы наблюдали мирную жизнь, военного положения никто не отменял, наше перемещение проходило скрытно, без песен с баяном. «Тихо приехали на войну, тихо уезжаем», — думал я, глядя на почти целые поселки, мелькавшие за окном.

В Луганске нас переодели, помыли, накормили, выдали деньги, бумаги, медали и отправили на тот самый аэродром, на который мы прилетели полгода назад. Пока мы ждали борт, сотрудники компании привезли нам горячий шашлык, и мы еще раз кайфанули от внимания и заботы. Мы поднимали пластиковые стаканчики с газировкой за Евгения Викторовича! За ЧВК «Вагнер»! За всех, кто не вернулся и, конечно, за тех, кто нас ждал дома.

Я подумал, набрался смелости и позвонил маме.

— Мам, привет. Это я. Окопы копать закончили. Сегодня вечером буду дома, я надеюсь.

— Ой! — вскрикнула мама и стала звать брата.

— Привет, брат! Куда прилетаешь?

Я растерялся от нахлынувших чувств умиления, быстро сказал ему название места прибытия и нажал на отбой. Постояв еще какое-то время, я справился с чувствами, положил выданный мне телефон с новой сим-картой в карман и вернулся к остальным. Рассматривая мужиков, я видел, что многие находятся в таком же растерянном состоянии, как и я, не понимая, что им делать со свободой и вновь обретенной жизнью. Почти все мы сидели так долго, что отвыкли управлять и распоряжаться своей жизнью сами. В зоне был режим, а в компании приказы и контракт с отцами-командирами, которые говорили нам, что и как делать. Теперь мы были предоставлены сами себе и все внешние рамки исчезли. Остались только те, что были у каждого внутри.

— Как оно все будет? — спросил меня взрослый мужик не из моей зоны, имя и позывной которого я не знал.

— Как-то будет. Тут без вариантов.

— А… Понятно, — удивленно посмотрел он на меня.

Через час подали наш борт, и мы, одетые в одинаковые спортивные штаны и легкие пуховики, загрузились в него, как когда-то грузились в воронки, которые везли нас сюда. «А где мой баул? — мелькнула в голове странная мысль. — Окстись, Иван! Какой баул?» — с улыбкой вспомнил я, что больше он мне не нужен. Я могу как свободный гражданский человек купить себе все необходимое в магазине.

Борт, несмотря на габариты, легко взмыл в небо и взял курс на Москву. Только уютно устроившись на сидении и осматривая своих попутчиков, я окончательно понял, что война осталась позади, а впереди меня ждет новая мирная жизнь. Полет прошел гладко. Самолет сел так же легко, как и взлетел, и остановился возле ждавших нас автобусов. Мы попрощались с сопровождавшими нас сотрудниками компании и теми, кто пересел в другой автобус, чтобы лететь дальше, и тронулись в путь. За окном было бескрайнее летное поле, на котором стояли вполне мирные самолеты, и у меня возникло мимолетное ощущение, что все, что было до этого, мне просто приснилось.

Мы подъехали к большим железным воротам аэропорта, автобус остановился. Глядя на них, я вспомнил ворота нашей зоны, которые открыл для нас Пригожин и ЧВК «Вагнер», и замер в ожидании. Мне очень хотелось, чтобы эти последние ворота, отделявшие меня от семьи, поскорее открылись. Я уставился на них и они, дернувшись, плавно поползли в сторону. Я стоял первым у двери, и, когда автобус вывез нас за пределы летного поля, увидел брата, который напряженно вглядывался в окна автобуса. Дверь распахнулась, и я выпал в его объятия.

— Как же ты вырос, брат! — кинулся я обнимать его.

— Ну что, много окопов выкопал? — с улыбкой спросил он меня. — Я-то сразу догадался, какие ты окопы копать поехал.

— Я знал, что ты догадаешься, — всматривался я в его родное лицо.

— Я не один, Ваня, — кивнул он головой в сторону.

— Родные!

79. Каблучок. 1.4. Старший группы

После того как мы взяли корректировщика и передали его дальше, мы еще раз тщательно осмотрели помещение и нашли

— А это что за херня? — спросил Сарго, показывая на прибор прослушки с наушниками.

— Ты что, фильмы про разведчиков не смотрел? Это прослушка! Она бьет на сто пятьдесят метров, а этот пидор тут у нас под боком сидел и все слушал.

Мы передали прибор и деньги группе эвакуации и закрепились на позиции. Тут подоспело и пополнение: Перье, Усики и возрастной мужичок Починага.

На следующий день мы пошли дальше чистить частник и попали под пулеметный обстрел, но проскочили без потерь. Затем уперлись в сильное сопротивление поляков, которых можно было отличить от обычных солдат по черной форме; пока мы перестреливались с ними с фронта, группа Алтакара зашла с фланга, убив двоих, после чего мы смогли продолжить зачистку. Продвигаясь дальше по частнику, мы заняли баню и закрепились там. К нам пришел Торес, с которым мы стали взаимодействовать, перебрасывая группы в помощь нашему первому взводу, располагавшемуся сбоку от нас.

— Каблучок, — вдруг подошел ко мне Эритрея, — братец, мой контракт подошел к концу, меня оттягивают на школу. Теперь ты будешь старшим группы, — хлопнул он меня по плечу.

— А что, кроме меня, некому?

— Я тебе доверяю, да и Евмар одобрил мое решение.

— Ну, хорошо…

— Так что поздравляю тебя с назначением! — пожал он мне руку. — Ну что? Трогательный момент прощания? — улыбнулся он.

— Спасибо тебе! Что жизнь мне спас несколько раз.

— Да ладно. На гражданке найди меня, повспоминаем, что тут было, — оглядел он окружающий унылый пейзаж. — Давайте, мужики. Постарайтесь выжить.

Мы тепло попрощались с Эритреей, и он ушел в тыл, на школу.

Через несколько дней мне в группу добавили несколько человек, с которыми мы должны были штурмовать медицинский центр. Он состоял из нескольких зданий: котельная, спортзал и пятиэтажный корпус самой больницы в виде буквы «П». Утром мне передали, что я должен выдвинуться через одну большую на позицию группы, которой командовал боец с позывным Химия. Мы соединились с его группой и стали осматривать местность, чтобы понять, что нас ждет впереди. Никто толком не владел никакой информацией. Я, как древнерусский богатырь, оказался на перекрестке с камнем и надписью на нем: «Направо пойдешь — вас распетушат с высотки справа. Прямо пойдешь — разберут с высотки напротив. А налево пойдешь — хер его знает, что там будет».

Мы посовещались и решили, что будем заходить через ближайшее здание котельной, из него перескочим в спортзал, а оттуда уже попытаемся забрать само здание больницы. Моя группа была собрана наполовину из пополнях, которые два дня назад пришли на передок. К этому моменту со мной остались Бьянка, Матишка, Усики, пулеметчик Перье и гранатометчик Тебут.

Перед тем, как выдвинуться, я увидел, как затрехсотило из пулемета двух пацанов из первого взвода, которые пытались перебежать дорогу чуть правее нашей позиции. Одному перебило руку, а второй получил тяжелое ранение ноги и еле уполз назад. Я поставил Перье с пулеметом на второй этаж нашего здания и показал ему сектор обстрела для нашего прикрытия. Выйдя на командира группы из первого взвода Ролекса, я попросил его прикрыть нас с фланга, где была слепая зона, которую мы не контролировали. Он тоже поставил своего пулеметчика. Только после этого я вышел на рацию, чтобы предупредить всех, что группа Каблучка начинает работу.

Перье завел свой пулемет, но с первого раза выбежать не получилось. Первая тройка словила стопор, и штурм пришлось отменить. Я наорал на них и, взяв инициативу в свои руки, побежал вместе с ними. Мы удачно перепрыгнули улицу, прижались к стене котельной и заскочили в нее. Быстро зачистив здание, мы стали решать, что делать дальше. Я приказал Бьянке прикрывать меня, а сам попробовал перескочить в спортзал, сразу же нарвавшись на тот самый пулемет, который сложил пацанов из первого взвода.

— Ты как? — спросил меня Бьянка.

— По-моему, триста… — еще не понимая, что произошло, просипел я.

— Дай, посмотрю, — наклонился он над моими ногами. — Пулевое в ногу ниже колена.

Бьянка подхватил меня и затащил в котельную. Двойка, которая должна была идти в спортзал, заскочила следом за нами, и мы скопились там вчетвером. Пока мне накладывали турникет, хохлы спалили, что мы сбились здесь в кучу, и стали обкладывать нас из минометов и граников. Бьянка с молодыми пацанами оттащили меня вглубь здания, где я снял турникет, перетянул себя жгутом, и, приняв обезбол, заткнул рану кровоостанавливающим.

— Что мне делать? — растерянно стал спрашивать меня молодой.

— Контроль окна! Мы тут в коробке! Если полезут, кидай гранаты и стреляй. Если они подойдут, то нам пизда. Нас гранатами закидают и все.

— Понял! — кивнул он и побежал к окну.

Я два часа был на рации и договорился с Химией, что он пришлет еще одну тройку бойцов нам в помощь, для штурма спортзала. Когда эта тройка стала перебегать через дорогу, затрехсотило еще одного бойца. На меня вышел Евмар, и я доложил ему о положении наших дел. Назначив старшим группы Бьянку, который был из нас самым опытным, я дал приказ забирать спортзал, чтобы нас тут окончательно не зажали. Неопытный боец, который воевал всего лишь второй день, испуганно осматривал свою рану на ноге и переживал, что вытечет. Я стал успокаивать его и показал свою ногу.

— Смотри, у меня мясо наружу и то я не ною, а у тебя там даже крови-то нет.

Он успокоился, и мы вместе стали ждать эвакуацию. Группа Бьянки под прикрытием огня бойцов Химии, проскочила в спортзал и зачистила его. К нам наконец-то прибежала группа эвакуации, и дальнейшие события я слушал по рации, которая была у их старшего. После спортзала Бьянка со своими бойцами вступили в бой на позиции, которую нам нужно было занять, выбили оттуда противника и закрепились там. Когда хохлы откатились, наши стали накладывать по ним артой и сто двадцатыми. Пользуясь этим, мы с группой эвакуации проскочили назад на позицию Химии.

— Хохлы! — заорал из дома напротив Химия и стал стрелять поверх наших голов.

Мы перебежали к нему, и группа эвакуации села передохнуть на пару минут.

— Что там было? — спросил я Химию.

— Два хохла со стороны первого взвода выскочили, хотели добить вас, но я их положил. Одного точно, а второй откатился, но я по нему тоже попал.

Меня вытащили на позицию Ролекса, который для поддержки сил дал мне сладких конфет и чаю. Мне становилось все хуже, и я стал терять сознание.

Когда меня и второго трехсотого смогли эвакуировать, я уже почти ничего не соображал

Придя в себя, я увидел медсестру в белом халате и марлевой повязке на лице. Поверх повязки на меня смотрели ласковые серые глаза.

— Где я?

— На пещерах, в медпункте. Тут у нас сейчас госпиталь хороший. Тебе все сделали. Специально сосудистого хирурга вызывали. Как самочувствие?

— Нога сильно болит, — попытался я пошевелить пальцами на ноге и не смог. — Что там с ней?

— Тебе ее ампутировали.

— Что сделали? — не сразу разобрав слово, переспросил я и приподнялся на локтях.

— Отрезали. Ничего нельзя было сделать, — развела она растерянно руками.

Я приподнялся на локтях и увидел, что ноги действительно не было. «Как я теперь жить буду? Без ноги? Кому я теперь такой обрубок нужен буду?» — затопили меня мысли, и я почти завыл от досады.

— Тебе поспать нужно, — твердо сказала она. — Давай, я тебе укол сделаю? — спокойно прошептала она и поставила мне приготовленный загодя укол. Через минуту я уснул, провалившись в черную спасительную пустоту, в которой не было ничего: ни Бахмута, ни госпиталя, ни мыслей о ноге…

Проснувшись, я тут же вспомнил про медсестру и, не понимая, приснилась она мне или была реальной, приподнялся на локтях и посмотрел вниз. Ноги не было. Волна тоски, страха и злости прокатилась по всему телу.

— Блять! Где моя нога?! — заорал я. — Я помню, что доктор мне обещал, что все будет хорошо! Зачем вы мне отрезали ногу?! — орал я.

— Тихо! Тихо, братан! — стал успокаивать меня Химия, который лежал на соседней койке.

— А ты тут откуда? — ошалело посмотрел я на него.

— Ваш отход прикрывал, и прилетело что-то. Вот, руку чуть не оторвало! — показал он мне перевязанную руку.

— Но не оторвало же! Где эти, сука, врачи, которые мне ногу отрезали? Когда меня сюда тащили, наш медик сказал: «Ногу спасут!»

Ко мне прибежали несколько медиков и стали мне объяснять, что не было другого выхода. Что они специально для меня вызвали сосудистого хирурга, который ехал какое-то время, а по приезде сказал, что спасти ногу не вариант. Или я вытеку, или нужно срочно зашивать сосуды.

— Отвоевались мы с тобой, братан, — простонал с соседней койки Химия. — Хули, бывает…

— Так не должно быть! Не должно!

80. Ольга. 1.2. Выход из Бахмута

Мы сидели и ждали трех часов, когда по радио «Республика», которое мы могли поймать, должны были передавать новости. Радио было единственной связью с внешним миром, которая еще оставалась. Еще три недели назад мы узнали, что бои идут в районе стадиона «Авангард», куда в мирное время я доходила за пять минут. Но дни шли за днями, а бои все продолжались. По дому, ставшему похожим на голландский сыр, постоянно прилетало, выходить наружу стало смертельно опасным мероприятием. Одна из плит висела на арматуре и наших молитвах, грозя обрушиться от очередного прилета и проломить потолок подвала. Радио, как и эта плита, держалось на соплях и скотче. От прилетов оно несколько раз падало и разбивалось, но всякий раз нам удавалось восстановить его. Мы установили его на первом этаже, над нашим подвалом, а антенну вывели на второй этаж, где была огневая точка ВСУ.

— Ма, я проползу, послушаю, что нового, — сказал Влад, когда на часах было без пяти три.

— Может, не нужно? — слабо запротестовала я. — Уж очень опасно там.

— Я осторожно.

— До радио и обратно!

Я понимала, что совсем без информации нам было туго, эти новости были отдушиной, которая поддерживала надежду на скорое освобождение. От отсутствия понимания, что происходит, возникало очень тревожное состояние: «Сколько еще? Когда это закончится? Получится ли у «Вагнера» дойти сюда?» А когда мы получали хоть какие-то скудные крохи информации, мы воодушевлялись и находили силы прожить еще один день.

Через двадцать минут, в течение которых я беспрерывно молилась, Влад вернулся. Мы сидели на нашей импровизированной кухне и готовили еду.

— Ну, что там? — спросила я.

— Стрелкотня совсем рядом. Прямо по стенам прилетает. А в новостях неопределенно все. Продвигаются.

— Ну хорошо, — кивнул муж, — скоро, значит, будут. Оля, дай в честь этого мне сигаретку одну? — ласково посмотрел он на меня.

— Нет! Ты же знаешь, что у нас и так мало сигарет и я их смешиваю с чаем, чтобы растянуть на подольше! — помотала я головой.

— Да просто одну сигарету! Хочется чистого табака покурить!

— Да этой пачке «Стюардесса» сто лет в обед! Еще из СССР родом. Табак весь запрел давно. Его курить-то можно только в козью ногу завернув с чаем! Мне не жалко… Но ты же обрыгаешься!

Не успел он возразить мне, как откуда-то сверху, со стороны выхода из подвала, раздался незнакомый голос.

— Мирные есть?!

От этого крика я обомлела и растерянно посмотрела на мужа и сына.

— Наши?

— Похоже… Хотя и укропов русскоговорящих много… — засомневался муж.

— У них акцент другой, — помотал головой Влад, — точно вагнеровцы!

— Эй, есть мирные? — раздалось еще раз.

— Есть! Есть! — хором закричали мы.

— Четыре мужчины, четыре женщины, две крупные собаки! — сразу решила предупредить я, понимая, что Димкина собака где-то бегает, в отличие от нашей Рены, которая не отходила от нас.

— Выходите все по очереди! Женщины — первые! — закричал голос сверху.

Я подошла к лестнице, ведущей в сторону выхода, и на трясущихся ногах стала подниматься наверх, до конца еще не уверенная в том, что это «Вагнер». Сначала я увидела ноги и направленные вниз стволы автоматов. Потом появились бронежилеты и руки, держащие эти автоматы, и наконец — лица, скрытые повязками. Глаза настороженно меня осматривали. «Шевронов и желтых повязок нет! А вдруг укропы?» — заскакали мысли в голове, как скакали нацики на своих сборищах.

— Не торопитесь! Еще медленнее! — приказал один из двоих, встречавших меня на входе.

— Хорошо… — ответила я и заплакала.

— Все хорошо, — тут же стали они успокаивать меня, — мы из «Вагнера». Не бойтесь!

— Мы и сами боимся, — улыбнулся глазами второй.

Утром я думала о том, что сегодня праздник Благовещения, и надеялась на маленькое чудо, которое прямо сейчас и происходило. Они осмотрели меня и стали ждать, когда поднимется мама и ее сестра. Потом по одному поднялись мужчины. Их тщательно обыскали и поставили возле стены.

— Ладно, сейчас наши тувинцы подойдут, попробуем разведать, что у вас там во дворе… — сам себе сказал их командир.

— Кубинцы? — удивленно посмотрела я на мужа. —

— Нет, — засмеялся он, — это типа, бля, как сказать-то? Братья монголов! Тувинцы! Они нормальные ребята, только по-русски ничего не понимают.

Прошло несколько минут и к нам подошло несколько коренастых бойцов с азиатскими смуглыми лицами. И уставились на командира.

— Вот, Оля, твои кубинцы, — подколол меня муж.

— Ого! — с удивлением разглядывала я потомков Чингисхана, некогда населявших эти степные земли, в древние времена принадлежавшие половцам и печенегам.

— Еб, твою дивизию! — кричал на них командир. — Я же вам сказал: «Сюда идите! А сюда — нельзя! Тут у них пулеметчик!» Вы на кой хер во двор полезли? Вам что, жить надоело? — он сокрушенно покачал головой и виновато посмотрел на нас. — Нервы… По-русски плохо понимают, но на матерном говорят, дай Бог каждому!

— Укропы где находятся? — спросил у нас старший.

— Вчера над нами были, на втором этаже.

— Там уже наши. Видимо, откатились.

Нас стали досматривать и нашли у меня самокрутки, которые я научилась очень хорошо делать из кассовой ленты с подачи Димы.

— А это что? Наркотики? — усмехнулся боец.

— Да какие наркотики? — возмутилась я. — Чай курили. Курить-то хочется, а табака давно нет.

— Прикалываетесь? — округлил он глаза. — Можно попробовать?

— Да, пожалуйста! — протянула я ему самокрутку, которую он взял и быстро прикурил от зажигалки.

— Точно, чай! С бергамотом! — с кашлем выдыхая дым, просипел он. — Ну и гадость! Вы, наверное, курить хотите? — тут же полез он за пачкой в карман и протянул нам. — Курите…

Мы быстро разобрали почти всю пачку, оставив ему пару штук. Все стали жадно курить большими затяжками. Первая сигарета просто сгорела в руках за три затяжки. От нее тут же прикурили по второй. Мне было видно, как после первых затяжек всех повело. Глаза стали мутными, а речь расплывчатой.

— Кайф! — выдохнул муж. — Какой же это кайф — покурить нормальные сигареты, а не эту тифозную смесь прелого табака и чая.

— Дальше пойдете, вам дадут уже по пачке, кому нужно.

У нас забрали паспорта и телефоны, из которых тут же удалили симки, и передали по рации, что мирных вывели из подвала. Они попытались связать мужу руки сзади, но он попросил их завязать спереди, чтобы можно было в случае падения хоть как-то защитить лицо. Ребята согласились с его доводами.

— Мы по перехватам знали, что вы здесь, — заматывая руки мужу, стал рассказывать боец. — Хохлы своим докладывали. Мы хотели позже этот район штурмовать, но решили ускориться.

— Спасибо большое! — кивнула свекровь. — Мы тоже вас давно ждем.

— Они хотели отсюда контратаковать нас, но мы начали раньше на часик. И кааак дали!

— Мы слышали, как вы дали. Дом трясся весь, — закивала я, — может, поесть хотите? У нас борщ есть! Я наготовила. Домашний!

— Сейчас некогда, конечно… — посмотрел он на своих бойцов. — А животные где? — замялся он и, приняв внутри себя решение, сказал: — Собаки пусть остаются… Пока.

— Мы без собак не пойдем! — твердо сказал муж, глядя на брата. — Они члены семьи. Эту брат вообще нашел в разрушенном доме. Ее итак уже один раз бросили.

— Хорошо. Только на поводок их берите.

— Можно я схожу за ними? — спросил муж.

— Давай так… Пусть женщина спустится с моим пацаном, а мы тут ее подождем.

Я спустилась вниз в сопровождении солдата и стала ловить Димкину собаку. Фокси была в дальней комнате и не сильно хотела, чтобы ее брали на поводок. К тому же поводка не было, мне пришлось приспособить под него свой шарф. Пристегнув и Рену, я стала засовывать кошку в переноску, куда она тоже не горела желанием залезать.

— Какой мордатый! Как с курорта! — усмехнулся боец. — Чем вы их тут кормили?

— Это она, — погладила я ее по спине. — Да чем только не кормили. И голубями, и собачим кормом. Она все ест. Волонтеры немецкие, помню, раз приехали и спрашивают: «Вы что, их кормите живыми голубями?» А муж им и отвечает: «Да, подкармливаем, когда совсем тяжело будет — и их съедим». Эта волонтерша чуть не обделалась! Странные люди, юмора не понимают, — улыбнулась я бойцу и, чтобы наладить общение, спросила: — А вы откуда?

— Из Новосиба. Такой город в Сибири.

— Свечки тушить? — кивнула я на наше импровизированное освещение подвала.

— Пусть горят. Мы все равно теперь тут базироваться будем, пока их из соседних домов не выбьем. Нам еще швейную фабрику штурмовать.

Мы поднялись наверх. Я стала равномерно распределять сумки между всеми участниками нашего каравана. Вещи, которые мы хотели взять с собой, были собраны еще две недели назад, но забрать их не получилось. Ни муж, ни Дима нести эти сумки со связанными руками просто не могли, а у меня в руках была восьмикилограммовая кошка, еле вместившаяся в переноску. Юра вел Рену, а Дима свою собаку. Владику мы повесили на спину рюкзак, в котором были ноутбуки и документы с фотографиями. Мама взяла сумку со своими документами и кое-какими вещами и вступила в переговоры с бойцами.

— Куда вы нас поведете? Чтобы знать.

— Мы по улицам не ориентируемся, у нас свои обозначения. Просто нужно бежать очень быстро и не останавливаться! Ну, хотя бы первое время, пока мы близко к передку.

— Я старенькая, бегать быстро не могу, но я постараюсь.

Нас построили в одну линию, провели инструктаж о безопасном передвижении, и мы выдвинулись. Не успели мы выбежать на середину улицы, как Рена попыталась сесть посередине дороги и сходить по-большому.

— Куда на открытке срать?! — заорал на нее боец.

Она с виноватым видом поджала хвост, собралась с духом и побежала дальше.

Я бежала по родной улице, на которой мы прожили много лет, и не узнавала местность. Пока мы сидели в подвале, а тут шли бои, все неузнаваемо изменилось. Улица, по которой я так часто стучала каблучками, когда спешила на автобус, была завалена кирпичом и бетонными обломками, вперемешку с искалеченными железными конструкциями и битым стеклом. От этого вида сердце скукоживалось как бумага, которая, сгорая, становится черным хрупким пеплом. Асфальт под ногами был отмечен шрамами разрывов, как старая кожа умирающего существа под названием «город». Дома, стоявшие вокруг, своими выбитыми окнами напоминали мне лица людей, которые застыли в недоумении, не понимая, что происходит с теми, кто их построил. В этих пустых глазницах окон застыли немое удивление и ужас. Я еще помнила наш город живым и цветущим. Полным энергии, людей и машин. Сейчас, перебегая за солдатами и своими родными от дома к дому, я видела, как он умирает и становится все холоднее и безжизненнее. Он был похож

Все то, что мы своими руками строили с любовью поколение за поколением, было разрушено в считанные месяцы. Методично, день за днем, мина за миной, люди разрушали дома, школы, больницы, дворцы культуры, как и саму культуру.

По мере того, как мы бежали, в груди поднималась тошнотворная волна противоречивых чувств. Я была напугана тем, что видела вокруг, и одновременно несказанно рада, что мы наконец-то выбираемся живыми из нашей западни. Мне было тоскливо видеть картины разрушения и смерти, но адреналин придавал сил. Битый кирпич хрустел под ногами, как переломанные кости. Мой город напоминал мне человека, который в бессилии упал на землю, прося о пощаде, но которого люди, не желая остановиться, добивали ногами. Вокруг меня разворачивалась старая, как мир, драма вечного противостояния хаоса и порядка. Жизни и смерти. Эроса, который рождал, строил и развивал, и Танатоса, который стремился стереть в пыль все вокруг. Так было. Так есть. И так будет, пока существует человечество. Память — слишком слабый предохранитель, не способный спасти нас от самих себя.

— Оля! — позвала меня сзади Татьяна Григорьевна. — Тут леска какая-то за сумку зацепилась.

— Стойте, где стоите! — с ужасом увидела я, что от сумки идет проволока и теряется в груде мусора. — Бросьте сумку!

— Ага, как же! Там документы! — покачала она головой, замерев на месте. — Помоги лучше распутать.

Я быстро подбежала к ней и осторожно стала отцеплять растяжку от сумки.

— Что тут у вас? — подбежал к нам запыхавшийся боец.

— Да вот… — показала я ему леску и увидела, как его глаза полезли из орбит.

— Растяжка!

К счастью, заряд не сработал, или мама успела вовремя остановиться. Я отцепила леску, и мы побежали дальше. Через сто метров нас завели в подвал сильно разрушенного дома и разрешили передохнуть. Нам наперебой стали предлагать еду, кофе и сигареты. Из-за нервов и гуляющего в крови адреналина есть совсем не хотелось, но от кофе с сигаретами мы не отказались. Было приятно почувствовать себя в центре внимания и по-барски отдохнуть.

— Ма, знаешь, в каком доме мы сидим? — спросил меня Влад, отхлебывая кофе из дымящейся чашки.

— Нет, — покачала я головой.

— Это Дашин дом. Тети моей, который возле администрации.

— Я уже ничего не соображаю… — помотала я головой. — Дома нет. Как его узнаешь?

Из-за начавшегося обстрела нас долго не могли вывезти, а когда он закончился, подали машину. Мы быстро загрузились внутрь, и тут мне стало страшно. Постоянно казалось, что за нами будут охотиться и накроют машину минами. Ехали мы молча, слушая песни, которые играли в магнитоле. Это были песни о любви и страданиях по этому поводу. О том, какая боль и тоска наступают, когда кто-то к кому-то не пришел на свидание. Ничего, кроме саркастической улыбки и безразличия, они не вызывали. Слушать эти мелкие переживания было сложно. Я смотрела в окно и мысленно успокаивала себя мантрами о том, что все позади. И хотя мозг еще до конца не понимал этого, меняющаяся за окном машины картинка разрушенных домов растормаживала. Я чувствовала себя такой же разрушенной, как эти дома моего города, и одновременно радовалась, что мы все живы.

В следующем подвале, где у нас переписали данные, мы познакомились с главным командиром с позывным Горбунок.

— Тут уже тыл, — с улыбкой сказал он, — можете расслабиться.

— Спасибо. Спасибо… — только и могла повторять я, ощущая полное бессилие. Тело стало каким-то ватным, видимо первым сообразив, что больше нам ничего не угрожает.

— Теперь все будет хорошо, — успокаивал меня муж и гладил по руке.

— Точно! Так и будет, — подтвердил Горбунок. — Там еще соседей ваших вывели, что через стенку сидели. Всех спасли.

— Горбунок — Утке?! — ожила его рация.

— На связи, — по-военному четко ответил он.

— Слушай, тут, по-моему, гражданский отъехал. Борис. Он слегка заторможенный был. Мы его на носилки положили. До точки донесли, а он все… Не дышит и пульса нет. Жена плачет, но нести его дальше смысла нет.

— Оставляйте его там. Жену выводите. Скажите, что потом его обязательно вынесем.

Слушая их переговоры, мы переглянулись. Стало жаль Борьку, который не дожил до победы всего несколько часов.

— Командир! Отбой! — опять заговорила рация. — Воскрес! Пытался встать с носилок и куда-то бежать. Уложили обратно. Несем.

— Вот Борька! — радостно вырвалось у мужа. — Второй раз народ в заблуждение вводит!

— Уже умирал?

— Та он регулярно так делает, — улыбнулась я.

— Всем бы так… — кивнул головой Горбунок.

Через час нас погрузили в «буханку» и повезли дальше. В этой машине пел шансон, про страдания по поводу «воли воровской», но они уже воспринимались не так тоскливо. Под эту музыку мы и доехали до Зайцево, а после — и до Клинового. По дороге пару раз пришлось останавливаться из-за приступов рвоты, которые случились с Реной, не привыкшей к поездкам по кочкам и ухабам. Маме и ее сестре эта поездка тоже далась нелегко. В Клиновом им сделали уколы, чтобы убрать симптомы укачивания, и пообещали, что дальше нас повезут на «Урале», с максимальным комфортом. Правда, разницы мы особой не почувствовали. Машину, как и буханку, так же трясло и кидало на ухабах. Водитель был лихим. Периодически посматривая в серое небо, он давил на газ, забыв, что в машине еще есть педаль тормоза.

Когда мы въехали в Первомайск, по моим довоенным воспоминаниям достаточно унылый городок, мы почувствовали себя в центре цивилизации, близкой к Лас-Вегасу.

— Смотри! Смотри! Свет горит! — стал тыкать муж в освещенные окна домов.

— Ничего себе! Свет у людей есть! — удивленно мотал головой из стороны в сторону Дима. — Цивилизация!

Когда машина затормозила перед «Пунктом временного размещения», на нас, как на диковинных животных, вышли посмотреть другие люди, эвакуированные сюда раньше.

— Чего это они? — смущаясь, спросила я Юру и Влада.

— Так интересно, кто еще выжил. Или своих ищут… — пояснил он. — Завтра ты и сама пойдешь так же встречать тех, кого привезут. Я тебя уверяю!

— Возможно…

— Нужно узнать у всех, может, Анину семью привозили, — сам себе сказал Влад.

Мы вышли из машины и тоже стали взглядом искать знакомые лица. Муж тут же увидел своего давнего приятеля, который крепко обнял его. Было необычно видеть, как на лавочках сидели, как ни в чем не бывало, мужчины. Они не боялись прилетов, расслабленно курили и рассматривали вновь прибывших. Здесь, в нескольких десятках километров от Бахмута, шла своим чередом обычная мирная жизнь, в которой люди

81. Харчо. 1.0. Прогулки по подъездам

Гаврош назначил штурм на семь утра. После его ухода мы сели и стали думать, как сделать так, чтобы с минимальными потерями забрать этот серьезный укреп. Спать не хотелось, и мы просидели всю ночь, обсуждая разные варианты с Агарталом, Нофрином, который должен был вести свою группу вместе с нами, и моим приятелем Исми, с которым я пришел на эту позицию. Перетерев все возможные варианты и договорившись действовать по обстоятельствам, которые выяснятся по результату артиллерийской подготовки, мы плавно перетекли на обсуждение войны. Для нас с Исми, в отличие от других ребят, это была не первая командировка, нам было с чем сравнить мясорубку в Артемовске и битвы в других местах на Донбассе.

— Тут, конечно, поинтереснее в чем-то в отличие от других мест, где я был, — мысленно вспоминая работу на других локациях, заметил я. — Потом будем вспоминать все эти ядовитые битвы как хорошее время.

— Штурмы эти? — немного удивленно спросил Агартал.

— Угу… Вот эти рубки жесткие, кость в кость, когда метр на метр стреляемся.

— Или помнишь, — возбужденно подхватил мой рассказ Исми, — когда мы в комнате три метра на шесть… Хохлов трое, нас двое, и у нас там заруба пошла!

— Ничего себе! — удивился Нофрин. — Судя по тому, что вы тут, хохлы дуэль проиграли?

— Видимо, да, — улыбнулся я. — Каких только людей интересных я тут не встречал, — я посмотрел на Агартала и вспомнил своего приятеля, который недавно погиб. — Ты вот, азербайджанец, а у меня тут приятель был — Венгр. Хороший пацан. Сам из Венгрии приехал, чтобы за нас воевать.

— Почему был? — негромко спросил Агартал.

— Погиб недавно. Из дома в дом перебегал и на пулеметчика нарвался. Пока мы там погасили пулемет, он уже двести.

Вспомнив Венгра, я почувствовал тихую грусть. Познакомились мы с ним в учебке. Он был хорошим веселым парнем с большими накрученными усами, которые торчали в разные стороны, как бивни боевого слона. Он достаточно хорошо, но с мягким акцентом, разговаривал по-русски и постоянно переспрашивал, что значит то или иное слово на сленге, который мы использовали.

— Он, когда бежал, растерялся немножко, видать, — продолжил рассказывать я, — и побежал вправо… А нужно было — влево. Пока он думал, пулеметчик его и бахнул.

— Жалко его… — кивнул Исми. — Правда, очень душевный и духовитый был пацан.

В половине седьмого, как и обещал Гаврош, по девятиэтажке стала работать арта и группы огневого прикрытия. Пока шел обстрел, я сидел и разбирался со своей камерой «Гоу Про», с которой обычно ходил на штурм. Камера, к моему сожалению, категорически отказывалась работать; я разнервничался и закинул ее в свой подсумок, понимая, что до начала штурма уже ничего с ней не смогу сделать.

Несколько удачных прилетов полностью обрушили лицевую часть дома, и она осыпалась с торца, выходившего на нас. Образовалась огромная гора, по которой беспрепятственно можно было забраться на второй этаж.

— Мужики, давайте, вместо плана, который командир предложил, сделаем по-другому? — предложил я Агарталу и Нофрину. — Берем побольше БК и заскакиваем по этой горе прямо внутрь на второй этаж, ваше то крыло, а наше с Агарталом это!

— Можно попробовать… — кивнули они мне.

Выбросив дымы, мы закинули на себя огромные рюкзаки с БК, сжали кулаки и выдвинулись на покорение горы мусора. Бежать до нее было примерно метров сорок; я бежал, пригибаясь под тяжестью огромного рюкзака, и ждал, когда по нам начнут стрелять из окон. У самой кучи я поудобнее перехватил рукой лямку и автомат, который был направлен в сторону возможного огня противника, и полез на гору. «Нахер мне все это нужно?» — с сарказмом подумал я и, пыхтя как паровоз, полез вверх. На уровне второго этажа нам стало понятно, что прохода внутрь дома нет и нужно лезть еще выше. Сил уже не было, но умирать на стенах этого «Килиманджаро» тоже не хотелось. Карабкаясь и хватаясь за куски бетона и торчащую арматуру, мы забрались в щель на третьем этаже и стали жадно глотать воздух, как рыбы, выброшенные на берег.

— Тсс… — прижал я палец к губам, услышав переговоры хохлов по рации.

— Где они? — выпучил на меня глаза Агартал.

Мы перешли на язык жестов, освободились от рюкзаков, стараясь не шуметь, растеклись всей группой по третьему этажу. Нам повезло. Этаж был разрушен и давно выгорел, поэтому совсем не оборонялся противником. Все изначально сложилось в нашу пользу. Не обнаружив на этаже ни одного хохла, мы шепотом договорились о плане штурма, распределили сектора обороны и заняли позиции для атаки. Я достал две гранаты и одну за другой скинул их вниз, откуда доносились голоса украинцев.

— Ай! Ай! Ай! — заверещал кто-то снизу. — Я — трыста! Я — трыста!

Исми начал наваливать туда из автомата с ПБС, а мы с Агарталом и Фастером держали лестницы и простреливали в промежутки между ними.

Хохлы явно не ожидали начала наката и никак не могли понять, откуда мы стреляем. Они думали, что огонь ведется снаружи, а не изнутри здания. Даже когда Исми поразил двоих солдат, они все еще не понимали, что он стреляет по ним сверху. Наконец один из них заподозрил что-то не ладное и, выглянув из-за угла, стал смотреть наверх. В ту же секунду он получил очередь в лицо и грудь и сложился.

— Гаврош — Харчо?! — вышел я на связь с командиром. — Дом большой, квартир много и противника тут не меньше взвода армейского. Нам бы помощников?

— Ждите десять малых. Сейчас будут, — тут же откликнулся он.

Как и обещал Гаврош, нам прислали в помощь группу из пяти человек под командованием Поприща, они притащили еще боеприпасов. «Как он допер этот рюкзак?» — удивился я, глядя на бойца с позывным Самар, который был сам ростом с РДэшку.

Быстро поставив их в курс дела, мы договорились, что они остаются держать лестницу и не дают хохлам продвигаться вверх, а мы чистим верхние этажи. Взяв по тридцать гранат и по полтора десятков магазинов, мы стали подниматься вверх по лестницам. Как только мы ушли, группа Поприща вступила в схватку с хохлами. Пока мы поднимались, снизу раздавались крики, мат, автоматная стрельба и взрывы разной силы громкости. Я надеялся, что Поприще с пацанами не только не дадут хохлам зайти к нам в тыл, но и смогут выдавить их со второго этажа.

Без

Первому хохлу, который держал позицию на восьмом этаже, мы подарили легкую смерть. Выглянув вниз, я увидел его каску. Он тоже, как и мы, смотрел вниз и ждал, что русские пойдут оттуда.

Несколько выстрелов сверху проделали в его каске и голове аккуратные дырки, и его тело кулем повалилось на лестничную площадку. Спустившись ниже, мы забрали документы и телефон, а потом быстро зачистили оставшиеся квартиры, чтобы не оставлять у себя в тылу возможную опасность. Пока мы с Агарталом чистили квартиры справа от лифта, пацаны полностью раздели хохла.

— А носки его где? — удивился я такому проворству кашников.

— Он забыл их надеть, — улыбнулся мне Воротничок.

— Вы, бля, как пираньи, один скелет оставили, не прошло и пяти минут, — не переставал я удивляться.

— Не оставлять же добро кому попало? — удивился Фастер.

Мы тихо спустились на седьмой этаж и замокрили еще двоих украинцев, засевших в дальней комнате в одной из квартир. Войдя в эту квартиру, мы услышали их переговоры. Осторожно подобрались ближе, закинули им в комнату две гранаты и после разрывов быстро законтролили их. На шестом этаже достаточно было убить одного. Второй, понимая бессмысленность сопротивления, бросил автомат и поднял руки. Исми и Фастер быстро обшмонали его, связали скотчем руки и оставили с ним одного из наших бойцов, которому было поручено охранять пленных и набивать магазины патронами. На пятом этаже один хохол стал двести, а двоих мы забрали в полон. Я договорился с Нофрином, чтобы он принимал наших пленных через пролом, ведущий в занятый им подъезд.

Труднее всего пришлось на четвертом этаже, где особо упорный хохол засел в правой от лифта квартире и не сдавался.

— Сдавайся, хохол! — кричал я ему. — Мы все равно тебя привалим!

В ответ на мои предложения из его квартиры вылетела граната и взорвалась в подъезде, разбрасывая осколки.

— Упоротый, сука! — удивлялся я, не слыша от него ни одного звука.

— Может, ты глухонемой? Сдавайся — и будешь жить! — орал Агартал, но в ответ на его крик из квартиры опять вылетела граната.

Кинув по нам семь гранат, бандеровец затих. Нам пришлось придумывать разные уловки, чтобы вытащить его на видное место. В подъезде было туманно от гранатного дыма, воздух был такой ядовитый, что было трудно дышать. Мы стали специально громко переговариваться, чтобы он услышал.

— Давай, я открываю дверь, а ты туда две гранаты закидываешь, — громко и разборчиво крикнул я.

— Делай! — ответил мне Исми.

Не успел он договорить, как из квартиры высунулась голова хохла, который хотел нарезать угол и застрелить нас. Мы с Исми сработали на опережение: двумя очередями отстрелили ему пальцы на руке и попали в голову. Он нелепо сложился и вывалился из-за угла. Под ним тут же образовалась лужа крови, подернутая пленкой бетонной пыли. Я подошел к нему и наклонился, чтобы рассмотреть лицо этого храброго воина, не мельтешившего, а молча делавшего свою работу.

— Достойная смерть, — сказал я, посмотрев на Исми и Агартала. — Настоящий храбрый воин. Жаль, что мы не на одной стороне.

Я сорвал с него нашивку с надписью «Воля або смэрть!» и подумал, что смерть — это и есть окончательная свобода, данная человеку. «Свобода или смерть» — фраза, издревле выражавшая приоритет индивидуума самому принимать решения и выбирать свой путь над инстинктом самосохранения. Этот девиз был широко известен во времена гражданской войны в отрядах анархистов Махно и даже был важнее, чем получивший большую известность девиз: «Анархия — мать порядка!»

— Нашивка воина, — вслух произнес я и засунул ее в карман. — Достойный трофей.

Забрав его документы, я взял его под мышки и аккуратно затащил в дальнюю комнату. Вложив в его руки автомат, я вышел из помещения и тихо закрыл за собой дверь. «Спи спокойно, воин».

— Смотри, что у него тут лежало, — протянул мне Исми рацию, в которой слышалась украинская речь.

— Помощи просят и поддержки, — стал переводить я, — чувак где-то еще на первом этаже. Говорит, что нас тут больше тридцати человек, — усмехнулся я, оглядывая нашу группку.

— И что эти? — уставился на меня Исми.

— Говорят, что сейчас пришлют им на помощь пять человек.

Мы быстро сориентировались, вычислили направление, откуда они обещали зайти, и заняли позицию у окна. Остальные под предводительством Агартала стали спускаться на следующий этаж и убили там еще несколько хохлов.

Как только из дома, находившегося за девятиэтажкой, появилась цепочка украинских солдат, мы с Исми открыли по ним прицельный огонь. Первый из них получил короткую очередь в голову и грудь и отлетел назад. Двое остальных получили ранения и, опираясь на своих уцелевших товарищей, быстро заскочили обратно под прикрытие. Вэсэушникам, которые просили о помощи, передали, что помощи не будет: «Оркы не пропустылы. Макар — двисти. Шкрэк и Билый — трыста».

Украинцы настаивали на оттяжке, но им пообещали решить вопрос с поддержкой и настойчиво предлагали держаться. Параллельно я слушал нашу рацию и, судя по оживленным переговорам, понял, что один из хохлов предпринял попытку свалить из осажденной крепости. Он спрыгнул с первого этажа и попытался убежать вдоль стены девятиэтажки за угол, но был остановлен автоматной очередью, которая перебила ему ноги. Выстрелом из РПГ, чтобы он не мучался, Этикет добил его.

Благодаря тому, что мы захватили рацию, мы знали о всех их действиях, планах и передвижениях, жаль, что продолжалось это недолго. Через одну большую они прочухали, что станция у нас, и лафа закончилась. Мы спустились ниже и присоединились к пацанам, которые уже продвинулись до первого этажа.

82. Агартал. 1.1. Девятиэтажка

Харчо и Исми остались ждать наката со стороны хохлов, а мы осторожно стали спускаться вниз с четвертого этажа, зачищая квартиры. На третьем этаже мы обнаружили двух хохлов на фишке, которые смотрели не в ту сторону. Мы закинули им по гранате, одному оторвало ягодицу, а второму — руку, мы законтролили их автоматной очередью.

Спускаясь ниже, мы опять наткнулись на сопротивление. Солдат ВСУ отказывался сдаваться и, спрятавшись за стенкой, постреливал по нам из-за угла. Я поставил Воротничка контролить угол, за которым он прятался, а сам осторожно стал спускаться к нему по лестнице вдоль стены. Как только он пытался высовываться, по нему открывали огонь, и он прятался назад. Добравшись до этого угла, я присел и стал выжидать удобный момент. Сердце

Перед спуском на этаж ниже я вышел по рации на Нофрина, чтобы узнать обстановку.

— Что у вас?

— Да так… К нам тут РПГ залетело. Немного контузило некоторых, но в остальном — все ОК. Хохлов мы выдавили в средний подъезд. Так что они под вами где-то.

— А сколько их?

— Да кто их считал? — удивился Нофрин. — Не меньше десяти точно.

Когда мы стали спускаться на первый этаж, фишкарь украинцев, которого они оставили для прикрытия, открыл по нам огонь. Я очень разозлился, потому что надеялся застать их врасплох и взять в плен. Мы решили повторить маневр, который я проделал в прошлый раз. Под прикрытием Воротничка и Харчо я подкрался к углу и, выскочив из-за него, произвел выстрел. Когда я выскочил, украинцы от неожиданности дернулись, ударились касками друг о друга и упали простреленные моей очередью. Я законтролил их гранатой, и мы стали зажимать остатки группы противника в дальний угол, где их уже поджидала группа Поприща.

— Сдавайтесь, если жить хотите! Мы вас не убьем! — орал им Поприще.

— А какие гарантии? — на чистом русском стали вести переговоры украинцы.

— Честное слово офицера и командира группы ЧВК «Вагнер»! — заорал им в ответ Поп. — Мужики, нам вас убивать незачем. Если вы сдадитесь, то выживете, а если нет, то мы вас с двух сторон просто закидаем гранатами. Отступать вам некуда.

— Нам нужно посовещаться…

— Советуйтесь, но побыстрее, — согласился с ними Поприще. — Нам торопиться пока некуда.

Медленно, как патока, потекло время. Время имело свойство сжиматься и растягиваться, как я знал по пребыванию в зоне и СУСе. Иногда я не замечал, как оно пролетало, а иногда оно замедлялось настолько, что становилось почти физически ощутимым. В доме стояла тишина, пользуясь этим, я осторожно вышел на связь с бойцом, которого мы оставили на фишке для наблюдения, и пробил у него обстановку. Узнав, что со стороны позиций украинцев нет никаких движений, я немного расслабился. Целый час они решали, что делать, и, видимо, вели переговоры со своим командованием.

— Ну, что вы решили? — услышал я голос Поприща, отразившийся многократным эхом от бетонных стен.

— Мы сдаемся… — донеслось до нас с украинской стороны.

— Правильное решение, мужики! Зачем славянам убивать друг друга? — закричал воодушевленно он. — Давайте, через пролом по одному выползайте!

Когда последний украинский солдат вылез из пролома с поднятыми руками, мы присоединились к группе Поприща.

— Сколько человек? — спросил я, глядя на группу мужиков в украинской форме, которые настороженно смотрели на нас, сидя на полу со связанными руками.

— Тут двенадцать, — улыбнулся Поприще, — и в первом подъезде еще несколько.

— Доложи командиру, что его план удался. Я думаю, ему будет приятно.

Поприще вышел на Гавроша и доложил об окончании успешно проведенного штурма, в котором мы не потеряли ни одного бойца двухсотым и трехсотым.

— Молодцы, мужики! — очень обрадовался Гаврош. — Тащите их сюда! Тут как раз киношники фильм про нас снимают. Заодно и с этими ребятами пообщаются.

Я взял рацию у Поприща и решил воспользоваться благоприятной ситуацией.

— Гаврош, у меня скоро праздник большой начнется… Рамадан. Можно на денек на ПВД выйду, чтобы помыться и встретить его чистым? — спросил я.

— Да, конечно, брат. Давай, делай. Как раз этих приведешь.

— О! Ничего себе у тебя шлем понтовый! — удивился Харчо, разглядывая безухий шлем на голове Поприща. — Семь часов, и вы из боевых бомжей превратились в спэшлов!

— Можем и тебе такой подогнать, — улыбнулся он, — хотя у тебя и так все самое лучшее.

Мы проверили все помещения, чтобы окончательно убедиться, что никто не спрятался, и допросили пленных. По их словам, их привели сюда на ротацию в три часа утра, а в семь мы уже стали заходить в здание. Мы узнали у них, где находятся их подкрепления, чтобы быть готовыми к накату, и расставили группы на позиции. Поприще и Харчо осмотрели подвал и притащили оттуда несколько банок вкусного компота, который заменил нам воду. Мы не пили воды с самого начала штурма.

Замотав всем пленным руки скотчем, кроме шестерых, которые должны были нести их трехсотого, мы стали выводить их на улицу.

83. Поприще. 1.3. Штурм девятиэтажки

После ранения Лэмы, остатки его группы отдали мне. Нас оттянули в Опытное на школу и приказали добрать группу до пятнадцати человек для какой-то особой задачи. Но что это была за секретная миссия мне так и не объяснили. Все было скрыто туманом войны.

На тот момент на школе рулили Гаврош и Гонг. Увидев Гавроша и Этикета, когда мы вернулись на школу, я вдруг ярко вспомнил то, что было, казалось, так давно, а фактически совсем недавно, — нашу первую встречу в лагере в Молькино. При первой встрече, когда Гаврош представился, он показался мне очень строгим, серьезным и опытным воином. И хотя мы были с ним одногодками, я четко ощущал, что в плане войны он профессионал и воин. Они с Этикетом, который в отличие от Гавроша постоянно шутил, зашли в палатку и стали спрашивать, чем мы занимаемся и что умеем. Услышав, что мы осваиваем новые профессии, они остались довольны. Мы стали общаться дальше и после того, как Этикет узнал, что я работал в УФСИНе, он оживился:

— Так мы с тобой коллеги!

— Да? — удивился я. — Не знал…

— Только я по другую сторону колючки от тебя работал! — засмеялся он, вызвав и у нас приступ смеха.

Четыре дня нас использовали как сталкеров и группу по сбору трофеев и амуниции. Мы лазили по двухэтажкам вокруг школы и собирали все, что там бросили наши и украинские бойцы.

— Привет, Поп! — поприветствовал меня Лэма, самовольно вернувшийся из нашего полевого госпиталя. — Не ожидал?

— Братан! — растерялся я. — Ну, ты… Как ты? — не мог я прийти в себя от нахлынувших чувств.

— Да, подумал, что тебе тут одному без нас грустно. Вот и решил вернуться. Нога там не сильно покоцанная. Сама

— Это, конечно, сильный поступок, братан! Меня прямо отпустило. А то такая тоска без вас…

— Шайота жалко, — посмотрел он на меня, — я, честно, очень старался его откачать! Но там сразу — двести.

— Я знаю.

— Он так вообще целый был. А внутри, видимо, что-то сломалось, — продолжал он делиться со мной тем, что его мучало.

Лэма замолчал, и мы молча сидели и привыкали к тому, что нас осталось двое. И к тому, что с гибелью Шайота мир изменился. Стал холодней и реалистичней.

Через пару дней части группы дали помыться и приказали выдвигаться на передок. В моей группе было несколько человек, с которыми я наладил отношения. Одним из них был самарский молодой пацанчик Леха Вильвак. Прощаясь с ним, у меня опять мелькнуло это странное ощущение, которое я впервые почувствовал, когда разговаривал перед боем с Фитимой. Это было очень неприятно — знать или предполагать, что Леха погибнет, и не иметь возможности повлиять на это… «Что я могу сделать? — спрашивал я себя. — Подойти к Гаврошу или Гонгу и сказать, что я «бабушка Ванга» и предчувствую скорую гибель пацана?» — я мысленно представил себе эту сцену. «Засмеют! Объявят параноиком! — помотал я головой. — Мне показалось. Все с ним будет хорошо!» Но мне не показалось… Через день его в пакете привезли на школу.

Мы продолжали как муравьи ползать по частнику за дамбой и по Бахмуту и стаскивать на школу все, что обнаруживали. Все находки сдавались Обиде, который складировал найденное, чтобы отправить трофейку дальше в тыл. Было скучно и всякий раз, когда я слышал шум боев в Бахмуте, внутри просыпалось пацанское, заставляющее сожалеть о том, что мы не там. Наконец, устав от этих переживаний, я нашел момент и подошел к командирам.

— Слушайте, может, мы того? Пойдем, повоюем? Отправьте нас на задачу! Сколько тут можно сидеть еще?

— Посмотрим… — уклончиво ответил Гаврош и переглянулся с Гонгом. — Потерпите пока в резерве. У командира отряда свои планы.

Промаявшись еще пару дней, я устал жаловаться на жизнь и судьбу, которая маринует меня без дела, когда наконец услышал то, что мы все хотели услышать.

— Быстро собирайтесь и двигайте в Бахмут, — зайдя к нам, приказал Гонг.

— Принято, командир!

Мы с Лэмой, Самаром, Хосписом и Мирончегом, нашим новым пулеметчиком, быстро набили рюкзаки БК и выдвинулись на передок.

С Мирончегом мы познакомились буквально вчера вечером, он без дела сидел на шконке. Со слов Гонга, он был пулеметчиком, а именно его мне и не хватало в группе для полного боевого счастья.

— А ты чего тут сидишь? — спросил я, чтобы завязать разговор.

— А что делать? — искренне удивился он. — Посадили, вот и сижу.

— У нас тут группа формируется… Гонг сказал, что ты пулеметчик. Пойдешь ко мне в группу?

— Братан, ну, конечно, пойду. Я же сюда приехал не пирожки на кровати хавать.

— А ты вообще как в «Вагнере»-то оказался? — стала интересна мне история этого бойкого мужика.

— Можно сказать, совершенно случайно, и в то же время — нет, — почесываясь, ответил он. — Если говорить с самого начала, то побудило меня пойти на войну то, что я сам из Донецка.

Когда он начал, я понял, что рассказ будет длинным и можно запасаться попкорном.

— В двадцать втором, когда началась СВО, в Донецке же была жесткая мобилизация! — усилил он свое высказывание жестким выражением лица, подчеркивающим всю неотвратимость ситуации. — Ну и пацаны, все мои кенты с площади Свободы, все разом собрались, выпили бутылку коньяка и ушли в военкомат, короче. А у меня была фирма… Ну как была? — сам себя спросил он и ответил: — Она и сейчас есть, небольшая! Я занимаюсь газонами. Устройством посевного и рулонного газона и монтажом системы автоматического полива. Монтаж, короче… Проекты и оборудование продавал, — вставил он по ходу рассказа небольшое рекламное объявление. — И на момент СВО у меня с 2021 года были подписаны контракты крупные, которые я закончил аж в 23-ем. И вот, когда я их уже закончил… — он задумался, видимо вспомнив что-то важное. — Предварительно жену готовил долго. Постоянно рассказывал ей, что объявили по всей России частичную мобилизацию. Я ей сказал потом, что повестка пришла. Я типа отмазался, но это отсрочка… Короче, пиздунца пускал жесткого.

— Ясно… — для поддержания видимости разговора заметил я.

— И в двадцать третьем собралось нас четыре человека с одного района, с которыми в Донецке дружил, — стал пояснять Мирончег, — в одной школе учились. Сели, бухнули, и я им сказал, что собираюсь пойти повоевать за Родину. Они давай меня отговаривать. Я им говорю: «Нет, пацаны! В четырнадцатом не пошел. В двадцать втором не пошел, а сейчас пойду! Мы родом из Донецка! Кто, если не мы?»

— Твердо, значит, решил, как и я, — стал мне понятен и близок Мирончег в своем решении.

— Точно, братан, — кивнул он. — Короче, начал я выбирать подразделение, и один паренек, Ахилл с сотки, говорит: «Если ты хочешь действительно научиться, а не героически сдохнуть, то иди в вагнера». Я начал мониторить «Вагнер», — рука его непроизвольно дернулась за телефоном, которого у него не было, и он убрал ее от кармана. — А на тот момент в ЧВК уже шел открытый набор. Уже ролики с кашниками по сети гуляли. Друзья меня опять отговаривать стали: «Там, типа, одни зеки! Там пушечное мясо!» Не отговорили, и я поперся на Моля.

— Походу, братан, мы все тут одинаковые. Я так же прорывался через родственников.

— Ну, вот. Значит, ты меня понимаешь! — кивнул довольный Мирончег. — В феврале двадцать третьего приехал на Моля и с семнадцатого уже законтрактовался, — развел он руками, показывая неизбежность судьбы. — Ну и отправили нас, короче, на полигон. Там палатка пустая, необжитая. Пока обжили, то да се… Через пару дней к нам заходит веселая группа ребят. Это был Гаврош, Харчо Вова, Измир, Приора, Этикет, такой… всегда на приколе, как бык в поле.

— Так мы с тобой в одно время были! — удивился я. — Как же мы там не пересеклись?

— Не знаю, не знаю… Видимо, не время тогда было пересечься.

— Мы тоже там с ними были и тренировались вместе.

— Но они отстраненно за нами наблюдали, и при этом никто не сказал, что Гаврош — командир разведвзвода. Потом уже в конце нашего обучения, недели две мы уже отучились, я на обед пришел с пулеметом в палатку, Этикет говорит: «Ты — пулеметчик?» Я кивнул, а он: «К нам пойдешь?» Я говорю: «Да мне

— Пулеметчики всегда нужны, — кивнул я.

— А как я пулеметчиком стал — это вообще отдельный прикол! — ударил Мирончег себя по ляжкам. — Мы только приехали на полигон с фильтра, ну и с помощником инструктора в столовой общались, кто, че, у кого какие навыки. Доходит до меня очередь, и он спрашивает: «Чем занимался?» Я говорю: «Самозанятый. Проектирование и монтаж систем автоматического полива». А рядом Аргон стоял, инструктор по пулеметному делу. Говорит: «Запиши его на ПК».

— Без тебя тебя женили, в общем?

— Сука, ну что такое ПК для гражданского человека, который в жизни оружие в руках не держал? Я думаю, ну, ПК и ПК. Думал, это персональный компьютер. «Заебись. И в вагнерах, короче, и где-то в тылу буду сидеть». Первые три дня у нас общая подготовка. Стоя-лежа, контакт на «три», на «девять», на «двенадцать»! — стал сыпать терминами Мирончег. — Короче, с разных положений холощение. А через три дня говорят: «Кто на ПК, вперед колонной к оружейке!» Подходим туда, а я думаю: «Где же у вас тут компьютеры?» Идем туда, где мы обычно АК получали, только к соседнему контейнеру. Открывают контейнер и говорят: «Берем слева пулеметы, справа короба!» Я аж вспотел и спрашиваю: «А ПК — это что?»

— Пулемет Калашникова! — заржал Лэма, который незаметно присоединился к нам.

— Точно! Я рот закрыл в момент, — всем своим видом показывал нам Мирончег свою обескураженность. — Поначалу ходили пустые. Ну, тяжелее, чем автомат… Это при том, что я тяжелее мышки, ручки и руля в своих руках отродясь ничего не держал! А тут тебе ПК, блять!

— Вот ты самозанятый! — заржали мы вместе с Лэмой и подтянувшимися пацанами.

— А потом, когда начались стрельбы и нас загрузили патронами… «Ну, думаю, а хер ли тут до полигона идти?» Взял две тысячи патронов и по кущерям, по грязи, по болоту! Четыре километра в одну сторону. А не успел все выстрелять — тянешь все обратно.

Мы уже не могли сдерживаться и ржали в голос, ярко представляя Мирончега в полном обмундировании, с налипшей на берцы грязью, тащащего свой «персональный компьютер».

— Короче, это был ад, а не учения, — уже спокойнее сказал он. — Так я, в итоге, стал пулеметчиком.

Все это было вчера, а сегодня утром мы собрались и перебежками, максимально быстро, насколько всем хватало здоровья, выдвинулись на позицию, обозначенную нам командирами, которые уже находились там. Позиция была в самом Бахмуте, в пятиэтажном доме, вплотную примыкавшему к перекрестку. За ним возвышалась девятиэтажка, занятая противником. Ее торец, выходивший на нас, был сильно разрушен стволкой. Передняя стена до пятого этажа осыпалась и лежала грудой битого мусора прямо перед домом, что давало возможность забраться по образовавшейся горе на третий этаж.

— Чем это ее так? — спросил Самар.

— Двести сороковыми минометами, наверное, или артой, — ответил ему Лэма.

— Привет, мужики! — подошел к нам Этикет. — Здорово, пулеметчик! — обрадовался он, увидев Мирончега, — Помнишь, как мы тебе с Гаврошем из четырех трофейных пулеметов один собирали? — в голос засмеялся он. — Как тебе такое, Илон Маск?

— Та помню… Собрали целый вертолет! Ебать, с жженым дулом, с гнутой мушкой! Там такой страх был… — заулыбался всегда веселый Мирончег.

— Ну, как ты? — с улыбкой спросил Этикет.

— Да задолбался, пока добежали сюда. Такие дистанции, а я еще с этим «покемоном»! — потряс он своим пулеметом. — Для меня пока диковато под взрывами бегать! — искренне стал делиться с ним Мирончег. — Хорошо еще Гонг меня разгрузил, а то бы вообще умер!

— А что с Гонгом за история? — с той же веселой улыбкой поинтересовался Этикет.

— Бля, братан, после того, как ты меня в больничку отправил капаться, я там три дня провалялся и на школу приехал, — стал подробно, как по всей видимости он делал всегда, рассказывать Мирончег. — Ну и все! Меня привезли, я залез на свободную шконку в школе и наблюдаю, как Поприще, Лэма, Пужарь Леха, Самар, Цыган куда-то ходят…

— А Гонг-то чего? — не выдержал Этикет.

— Зашел, говорит: «Где пулеметчик?». Я говорю: «Здесь». Он говорит: «Пошли со мной!» Познакомил меня с оружейником, не помню позывной этого пацаненка… Он открывает ящики из-под РПГ, а там ленты лежат. Их там миллион! «Набирай», — говорит, а у меня один короб на сотку и все. Я забил один короб и подсумки как понабивал! Чтоб не сбрехать, где-то две тысячи шестьсот патронов у меня было. Заходит Гонг: «Ты набрал?» Я говорю: «Да». Он: «Сколько?» Я: «Две шестьсот где-то…» — с серьезным лицом продолжал рассказывать Мирончег. Он говорит: «Ты что больной? Первый раз, наверное?» Я говорю: «Ну да». «Как ты, — говорит, — тягать это будешь? Разгружайся! Пятьсот бери с собой. Не надо мне стволы жечь. Надо метко работать». Короче, я часть выкинул, но у меня, как минимум, три короба осталось, по сотке в каждом. Ну, и в РДэшку еще патронов четыреста все-таки закинул, — улыбнулся Мирончег под общий хохот.

— Вот, сразу видно, наш слон! Донбасский! Усэ до дома! Усэ до хаты! — хлопнул его по плечу Этикет. — А теперь к делу. Пацаны под предводительством Харчо, он же Владимир Кровавый, уже рубятся там внутри, — стал Этикет серьезным. — Нужно им поднести БК и помочь. Как доберетесь, Харчо скажет вам, что делать.

— Ясно. А заходить в нее откуда? С этой стороны все засыпано, — поинтересовался Лэма.

— Бежите вот сюда и по камушкам забираетесь на этот Эверест. Как это делала предыдущая группа.

— А как мы залезем на эту гору? — запереживал Хоспис. — Там же угол очень крутой.

— Ножками, братан, и ручками, — взбодрил его Этикет. — Вопросы есть?

— Есть, один… А почему Харчо — Кровавый?

— Хороший вопрос… — улыбнулся Этикет, разглядывая нас. — Это его так Измир любит называть, за его ничем не обоснованную жажду убивать хохлов. Он всегда за любой кипиш, где можно убить врага, — сделал Этикет суровое лицо. — Вы, как будет время, пораспрашивайте его… — внезапно лицо Этикета разгладилось, и он добродушно засмеялся. — Однажды едем мы куда-то на машине и поссать остановились. Стоим, ссым, а он увидел перепелов каких-то и тут же двоих завалил. Измир ему и говорит: «Вот ты — кровавый!» А я добавил: «Кровавый убийца петухов!» — заржал в голос он.

— Смешная история… — кивнул Лэма.

— Я уверен, что к концу штурма, петухов станет меньше, — жестко подвел итог беседы Этикет. — С Богом, мужики!

— Пацаны, — привлек наше внимание Гаврош, — вам предстоит бежать метров сто по открытке. Поэтому,

Мы молча кивнули. Я посмотрел на Мирончега, который стоял с грустным лицом и смотрел на Этикета.

— Ты чего, братан? — спросил Этикет.

— Ты же, когда меня звал к вам, сказал — «потери минимальные». Сто метров в полной боевой — это жопа, да еще в гору! Я со всем этим вешу сто сорок килограмм. А тут еще на третий этаж… Это подстава, братан.

— Ну, звыняйте, бананив у нас нэма! — украинской шуткой, понятной только им двоим, парировал Этикет.

— Ты хоть свечку поставь по мне.

— Это легко. И за тебя пять хохлов в жертву принесу! — кивнул ему Этикет.

Каждый из нас, кроме Мирончега, у которого и своего добра было выше крыши, взял по большому рюкзаку, доверху набитому боеприпасами, и приготовился к выходу. Как только перекресток закидали дымами, мы стартанули к девятине. Я бежал в середине группы и чувствовал, как сзади мне на пятки наступает Хоспис. Как только мы пересекли середину перекрестка, группы под руководством Этикета и Гавроша стали поливать девятиэтажку из всех видов вооружения, чтобы создать нам максимальное прикрытие. Быстро добежав до подъема, мы, как древние воины, штурмующие крепость, стали карабкаться наверх. Благо никто не кидал нам на голову кирпичи и не лил за шиворот расплавленной смолы, но я выдохся уже на половине восхождения. Последние пять метров я прополз чисто на духовке. «И нахера люди альпинизмом занимаются?» — думал я, преодолевая последние метры. Добравшись до конца, я почти на карачках заполз внутрь и присел отдышаться. Остальные стали забираться вслед за мной и, тяжело дыша, падали рядом. Последним вполз Мирончег, со злостью глядя на Хосписа.

— Ты нахера мне по ноге ударил? — задыхаясь, зашипел он.

— Я же не хотел… — отдуваясь, ответил тот.

— Чуть там не сдох из-за тебя!

Лицо Хосписа было бледным и покрытым красными пятнами. Ему было страшно и тяжело одновременно. Хоспис страдал больше всех нас. Он не был смелым и постоянно притормаживал, но при этом мучительно преодолевал свои страхи и не включал заднюю. Его тревога и страх за свою жизнь выражались в мельтешении и суетливости, что передавалось остальным, отвлекая от задач, и вызывало раздражение, но он мужественно перебарывал это.

— Привет, братан! — обрадовался Мирончег, увидев Харчо.

— Тссс! — прижал тот палец в тактической перчатке к губам.

— Шо? — уставился на него Мирончег.

Харчо полушепотом довел до нас, что внизу еще остались хохлы. Немного придя в себя, я выяснил, что группа Нофрина уже занимает одно крыло дома. Харчо и Агартал со своей группой решили зайти во вторую часть дома через крышу. Они стали подниматься вверх, зачищая квартиры с третьего по девятый этаж, а мы остались на месте и вступили в перестрелку с хохлами, которые были на этаж ниже.

При перестрелке на лестнице у нас было небольшое преимущество в позиции. Мы стреляли сверху вниз и чувствовали азарт. Адреналин наполнял нас, как он наполняет мужчину на рыбалке или охоте. Но хохлы не были безвольными жертвами, они тоже были мужчинами, для которых добычей были мы. Они упорно держали свою позицию и огрызались. Сквозь шум боя я слышал, как они просили поддержки, и надеялся, что до ее подхода мы их додавим.

— Это, сука, западенцы упоротые. Хер сдадутся, — зло заговорил Мирончег.

— Может, по хохлячьи с ними поговоришь? Ты же умеешь? — с небольшой надеждой попросил я.

— Давай попробую, — пожал плечами Мирончег. — Но это вряд ли. Их только обнулять. У них же бандеровский маргарин в башке с детства, — засомневался он.

— Та попробуй.

— Ну, ок… — пожал плечами Мирончег, глядя на меня, как на неразумного ребенка. — Эй, файны хлопцы з Украины, — крикнул он вниз, — скидайте сброю, бо будэ худо. Скидайтэ, будэтэ жыты.

Мы стали ждать их ответа, но ответом нам была тишина.

— Я же тебе говорил, — пожал он плечами еще раз. — Ну, раз, не хотите размовлять, то получите, будь ласка! — крикнул вниз Мирончег и закинул им туда гранату.

Внизу раздался взрыв, и украинцы, судя по всему, зашевелились.

— Говорю же, это нацики. Хер они сдадутся, — пожал плечами Мирончег.

— Ладно, работаем дальше.

— Сдавайтесь! — каждые пять минут орал я им вниз. — Будете жить!

— Иды на хуй, пидар! — неизменно орали они снизу. — Спускайся и спробуй вбыты нас.

Сбоку сильно взорвалось. Волной, несущей в себе много вторички, меня отбросило к стене. Я врезался в нее, осел и оглох. Сквозь красную кирпичную пыль я еле разглядел Лэму, пытавшегося встать на карачки. Его тошнило. Поднявшись, я оттащил его в квартиру напротив, чтобы он пришел в себя, и по стенке стал выбираться оттуда. На выходе из двери я словил еще один прилет, повторно поваливший и контузивший меня. Открыв глаза, я понял, что лежу на полу, и увидел белые кроссовки Самара, торчавшие из груды красного кирпича, которой он был присыпан. Рядом лежали его автомат и каска.

— Самар, — не слыша себя, позвал я. — Самар?

Встав на коленки, я дополз до места, где было его лицо, и стал разбирать завал. Убрав несколько кирпичей, я увидел его глаза и стал быстро откидывать кирпичи в сторону.

— Самар? — еще громче позвал я. — Ты жив?

«Да», — понял я его ответ по мимике лица.

— Погнали! — дернул я его на себя, помогая подняться.

Оттащив его к Лэме и уложив рядом, я вернулся назад к пацанам в подъезд. Голова нестерпимо гудела, и каждая очередь, стократно отраженная эхом в подъезде, как осиный рой впивалась в мой мозг. Второй прилет сложил два пролета лестниц, и внизу подозрительно стало тихо.

— Что там, Мирончег? — морщась от боли, стал прояснять я обстановку.

— Тихо… Затаились, наверное.

— Подержи меня.

Мирончег с Хосписом стали держать меня за куртку, а я аккуратно пытался заглянуть вниз. Никого не увидев, я по перилам спустился в одно лицо на второй этаж и никого там не обнаружил. Ко мне подтянулись воскресшие Самар и Лэма и помогли зачистить квартиры на втором этаже.

— Куда они делись? — удивленно спросил я, когда мы зачистили последнюю квартиру.

— Лестницей придавило, или убежали на первый этаж. Нужно идти давить их.

Пацаны, которые прикрывали наш штурм из соседних домов, несколько раз попали в квартиру под нами на первом этаже, да так удачно, что мы с Самаром подпрыгнули. Пользуясь случаем, мы спустились на этаж ниже и в одной из квартир внезапным огнем обнулили двух бойцов противника.

Пока мы бодались с нашими оппонентами, Харчо с пацанами поднялись на

— Поприще — Харчо?!

— На связи.

— Ну, вы что там? Мы их тут сверху поджали. Держите их. Им отходить некуда.

— Хорошо. Мы держим их, — уже спокойнее ответил я, понимая, что хохлы обречены.

С одной стороны, проще было бы закидать их гранатами, и на адреналине хотелось убивать дальше, но в последний момент я решил дать им шанс и попробовать сохранить жизнь. Я вступил с ними в переговоры и стал давить фактами: «У вас же, наверное, жены есть, дети… Ждут вас дома. Нахер вам умирать по-глупому, мужики? — старался я вызвать у них чувства, которые подавят их адреналин и выведут на человеческие эмоции. — Сдавайтесь, братья… Война войной, а все-таки мы одинаковые! Посидите немного и поедете на обмен. А после плена вас вообще, может, не возьмут уже воевать…» — пытался подарить я им надежду. Они, я знал, понимали, что никто их не прибежит спасать, и вопрос для них встал очень остро. Выбрать смерть или жизнь. По голосам я понимал, что там их не мало, но точное количество не понимал. «Ну? Давайте, даю вам пять минут, и будем вас кончать! А если сдадитесь, даю вам слово офицера, что вас никто не тронет!» — поставил я им свои условия.

— Мы выходим! Сдаемся! — раздался через пару минут голос из их комнатушки.

Предварительно сняв оружие, броню и каски, они стали по одному выходить в нашу сторону, где Самар, Хоспис, Мирончег и очнувшийся Лэма принимали их, связывали руки скотчем и усаживали вдоль стенки. Когда на свет вышел двенадцатый, они закончились. Мы вчетвером стояли и смотрели на них. На таких же, как и мы, мужиков славянской национальности, которых было в три раза больше.

— Точно не убьете? — спросил один из них.

— Я же вам слово офицера дал, — покачал я головой. — Давай, пацаны, выводите их к Нофрину. У него там еще несколько есть.

— Шо, кто мне орал, что я по собачьи разговариваю? — наехал на них Мирончег. — Жить захотели, быстро переобулись, суки. Если бы не командир, я бы вас… — он осекся и замолчал, увидев мой взгляд. — Ты просто в Донецке под «Градами» не жил, командир. А эти пидары по мирному населению, по детям, по старикам… Пидары.

Я понимал его чувства, но не дал ему потерять контроль над собой. Мы повели их в другую часть дома, где присоединили к другим.

— Ты вот их жалеешь, а я когда недавно с температурой в Клиновом капался, обмен телами был, и эти наших несколько человек отдали. Я их разгружал, когда попросили… — стал торопливо и громко говорить Мирончег.

— Так с обоих сторон убивают.

— Нет! Там были наши пленные, которых они ласточкой завернули… На шею петлю, а вторую на ноги. Так, чтобы они сами себя душили! Понимаешь?

— Понимаю… Но я им пообещал.

— Я эти гримасы на лицах наших пацанов никогда не забуду! Пызда им, будет моя воля.

Я слушал Мирончега и смотрел на хохлов, которые понимали, что их жизнь сейчас зависит только от моего решения. Они молча сидели и смотрели в пол, прислушиваясь к тому, что мы обсуждаем.

— А у вас сколько? — спросил я Нофрина, который разглядывал наших хохлов.

— Семеро. Шестеро сразу сдались, а того, — он кивнул на трехсотого хохла, — выкуривать пришлось. Вовремя одумался… — сплюнул Нофрин. — Нормально мы их тут накосили. Больше десяти — двести и этих, считай, девятнадцать, — становясь добрее, улыбнулся он. — Харчо не успевал мне их передавать. На каждом этаже они там — то двести, то пленный.

— А это кто? — посмотрел я на людей в штатском.

— Мирные. В подвале сидели. Они, кстати, говорят, что там подъезд заминирован. Они при отступлении хотели дом сложить.

Мы нашли среди хохлов одного из тех, кто минировал подъезд, и оказалось, что там заложено около тридцати ТМок, которые невозможно снять без риска для жизни.

— Хохол, не беси меня. Ты ставил, тебе и снимать! — наехал на него подошедший Лэма.

— Я не смогу! Я не сапер! Я просто мины подносил… — стал отмазываться он. — Мужики, честно! Если бы я мог, я бы помог! Что мне терять-то уже?

Оказалось, что Лэма не зря учился на сапера целых десять дней. Под чутким руководством Гонга, он смог перерезать «желтый» провод. Заряд был разминирован, и мы закрепились в девятиэтажке. В течение часа моя группа, группа Нофрина и группа Харчо с Агарталом превратились в крутых тактикульщиков. Почти у каждого были безухие каски, крутые американские броники повышенной защиты, самая модная амуниция и, естественно, лучшие в мире ботинки. Тридцать полноценных комплектов вооружения и обмундирования были по-братски поделены между всеми бойцами, участвовавшими в штурме, и превратили их в элиту РВ седьмого штурмового отряда. Помимо этого, нам достались различные натовские боеприпасы и еда с сигаретами.

Это была первая значительная высотка, которую мы взяли в Бахмуте. В дальнейшем с нее стали работать наши кордисты, ПТУРисты, снайпера, БПЛАшники и другие специалисты, поддерживающие продвижение штурмовых групп. До центра города оставалось совсем немного. После этой красивой победы, когда мы сошлись лицом к лицу с превосходящей группой противника и, находясь в роли наступающих, практически без единой потери взяли позицию, уверенность в себе и своих силах укрепилась. Побеждать стало так же естественно, как есть, спать, мыться в бане. Ни у кого из нас не было и тени сомнения, что наши оппоненты, которые хоть и были нашим зеркалом, не смогут победить нас.

84. Агартал. 1.2. Мы их всех перемелем

— Пошли! Бегом! — крикнул Поприще и погнал их наискосок через перекресток.

Украинские солдаты, держа руки перед собой, побежали, перепрыгивая через куски бетона и кирпичей, которыми был усыпан перекресток. К счастью, свои не стали долбить по ним, как иногда делали, и эти девятнадцать пленных, включая раненого, добрались до подвала нашего дома. К тому моменту, как они оказались там, на позицию пришли все наши командиры — Гаврош, Гонг и старшина взвода Этикет. Хохлов аккуратно рядами усадили вдоль стены. Такое количество пленных мы взяли впервые. Украинцы сидели с грустными лицами и больше смотрели в пол, чем на нас, ожидая, согласно заверениям их пропаганды, отрезания яиц и запенивания ануса. Тут же находился телевизионщик Влад, который снимал фильм про наше подразделение.

— Всем дать покурить и воды, — распорядился Гонг. — И пересчитать.

— Девятнадцать!

— Красавцы! Все бы ваши так сдавались, давно бы война закончилась! — бодро начал говорить им боец с лицом

— А вы знаете, что группа, которая вас взяла в плен, была в два раза меньше вашей? — насмешливо задал им вопрос Этикет. — Ну, чо так-то, ребята? А? Ну нахер оно надо? — стал повышать он голос. — К чему все это? Мы же одинаковые! Кто вам в голову вкладывает, что мы враги?

Украинцы сидели, опустив вниз головы с грустными лицами, молча выслушивая расклад Этикета. Я наблюдал, как Влад с камерой старался выхватить выражение их лиц и глаз, пока Этикет усиливал конфликт в своем выступлении.

— Мы один народ! Один народ! — уже почти кричал он. — Или вы думаете, что мы пришли на вашу землю? Я — с Донбасса! Гонг — из Днепра! У нас тут полвзвода местные! А Гаврош вообще Артемовский! Он дома! Это вы пришли на нашу землю! А вы восемь лет по Донбассу хуярили! Там люди гибли! Дети гибли! — зло и громко впечатывал слова Этикет в затылки украинских солдат. — А я скажу вам так… Вам просто похуй было на тот момент! Потому что ваша хата с краю! А крайняя хата всегда горит первой! Это просто ответка, от которой вы охуеете! Получите, сука, и распишитесь!

— Я уверен, что среди вас нет ни одного местного! — встрял в разговор Гонг. — Все откуда-то издалека! С Винницы! С Ивано-Франковска! Со Львова! — сказал он и обратился прямо к сидевшему перед ним солдату: — Ты откуда?

— Из Днепра…

— Земляк, значит. Я тоже из Днепра! Ясно? — спокойно смотрел он в глаза бородатого украинского солдата. — Я такой же грамадянин Украины, как и вы! Да только на Родину пришли нацисты и убили моего отца и сына. Ясно? Я девять лет уже воюю, все до дома дойти не могу. Именно поэтому я тут. Потому что, кем я буду, если забуду про своего отца и сына? Кем я буду?..

— А ты откуда? — спросил Гаврош молодого худощавого вэсэушника.

— С Закарпатья… — поднял он на него глаза.

— И где Закарпатье, а где сейчас мы? Вот я — местный. Я у себя дома. Теперь понятно, почему вас выковыряли малым числом? — ласково спросил Гаврош. — Потому что мы за свое воюем, а вы тут не нужны. Вы тут лишние. И мотивации у нас больше.

— Ладно, — грустно сказал Гонг, — они, один хер, ничего не поймут. Главное, что пацаны воевать научились, и теперь, кого бы они сюда не прислали, мы их всех перемелем.

— Точно! — улыбнулся Гаврош. — Уводите их. После обмена их все равно опять сюда пришлют.

85. Аня. 1.1. Вместо эпилога

Связь с Владиком пропала очень давно, я не знала, что с ним и его семьей. От этого было грустно и тоскливо. За месяцы нахождения в подвале я привыкла к этой отдушине, которая всегда давала нам надежду на лучшее. Иногда, заранее зная, что там ничего нет, я брала свой телефон и смотрела, не пришла ли от него смска. Сообщений не было. Тогда я начинала перечитывать нашу переписку. Это хоть как-то уносило меня из этого подвала в другое время, когда был мир, когда мы с ним встречались и гуляли по нашему городу. Время, которое безвозвратно прошло. Воспоминания вызывали прилив теплых чувств к нему, но когда я оглядывалась по сторонам и вспоминала, где нахожусь, тоска с новой силой охватывала меня. Хотелось плакать в голос, но я сдерживала себя, чтобы не расстраивать родных.

Утром мы услышали по радио, что Бахмут полностью освобожден и ВСУ выбиты из города.

— Ничего не понимаю… — развел руками отец. — Город взяли, а над нами стреляют. Обстрелы как были, так и идут.

— Может, ошиблись? — с сомнением в голосе сказала мама. — Но это не самое важное. Что с водой делать будем? Нас тут пятеро и еще животные, а у нас воды осталось четыре литра.

— Что делать? — пожал папа плечами. — Поутихнет все, и попробую выйти.

— Куда? Под пули? — округлила мама глаза.

— Ну, сама говоришь, пить-то нам нужно что-то.

— А что ты там найдешь? У Жидяка попросишь?

Несколько дней назад, рискнув подняться наверх, мы с папой увидели удивительную картину: солдат пытался из автомата обезвредить украинский танк, который катался по нашей улице и стрелял по разрушенным пятиэтажкам. Этот танк периодически выезжал откуда-то со стороны сквера и хаотично, как нам казалось, вел огонь по домам. Солдат, подобравшись к нему, стрелял в какое-то, одному ему известное, волшебное место, чтобы обезвредить эту махину.

— Смотри, это Жидкий — киборг из фильма про терминатора! — засмеялся отец.

— Ну, точно! — подхватила я его шутку.

Для нас было непонятно, на что он надеется, сам по себе его подвиг вызывал смешанные чувства восхищения и страха за его жизнь. Мы за ним закрепили позывной «Жидкий» и, увидев, как он благополучно забежал в развалины пятиэтажки, с облегчением выдохнули, набрали технической воды и скрылись в своем убежище.

И вот, когда последняя вода была разделена между всеми, папа перекрестился, открыл дверь и пошел вверх по лестнице. Наверху, перед ступеньками, было небольшое окошко.

— Вижу военных, — тихо сказал он, обернувшись к нам.

— Украинские? — испуганно спросила мама.

— Неясно… Вроде без желтых повязок. Ну, что? Кричу? — растерянно посмотрел он на нас.

— Кричать? — посмотрела на меня мама, боясь принять такое важное решение сама.

— Помогите! Помогите! — не дожидаясь ее ответа, закричал папа.

— Ты кто?! — донеслось в ответ. — Звание какое? Руки вверх и выходи!

— Я мирный. Никакого звания нет! — закричал им папа.

Они, естественно, не поверили папе и еще несколько раз повторили свои вопросы про звание. Папа еще раз объяснил им, что он мирный и у него нет оружия. Они стали совещаться с кем-то по рации и приказали ему сидеть и не высовываться.

— Вода с едой у тебя есть?! — закричал один из них. — Мы тебя выведем, только квадрат зачистим.

— Еды есть немного, а воды нет совсем. Нас тут пятеро!

— Ждите! — последовал ответ. — Сейчас придем.

К нам пробрался один из солдат. Он осторожно спустился в подвал, оглядывая все вокруг. Выглядел он как самый настоящий терминатор.

— Тигр. Боец ЧВК «Вагнер». Вот, держите, — протянул он нам свою фляжку с водой.

— Спасибо.

— Короче… Сидите и ждите. Сейчас выводить вас опасно. Вы можете погибнуть. Мы закончим работу, и все будет хорошо. Я вам обещаю. Мы вас выведем, — уверенно сказал он.

Следующие сутки мы просидели в подвале, слушая звуки боя, который шел прямо над нами. Мы сидели и молились, растягивая воду из фляжки, оставленной нам.

— Может, мы не нужны вагнерам? Может быть, им тяжело с нами? Может, они не хотят нас выводить? Может, их там убило? Может, не знают, что мы здесь? — наперебой стали мы с мамой строить предположения.

— Сказали, придут, значит, придут! — отрезал сомнения дед.

Мама с папой вылезли из подвала и стали что есть силы звать на помощь.

— Помогите! Тут мирные! Эй, кто-нибудь! — кричала мама, пока у нее не сел голос.

Никого не услышав в ответ, они снова спустились в подвал. Мы решили послушать радио, чтобы узнать, что происходит. Новости были обычные и совершенно противоположные друг другу. Русское радио говорило, что город взят, а украинское утверждало, что украинцы еще держат район «Самолета».

— Эй, мирные! — неожиданно донеслось сверху. — Вы тут?

— Тут мы! — радостно замахал им папа в окошко.

— Не высовывайтесь пока и в окне сильно не светитесь! — донеслось откуда-то со стороны соседнего дома. — Мы про вас помним. Просто тут снайпера и птички. Пока нет возможности.

Папа стал вести с ними переговоры, они спрашивали, сколько нас, сколько лет самому старшему и самому младшему, можем ли мы передвигаться быстро самостоятельно. Получив ответы на все свои вопросы, они опять сказали ждать и исчезли. Папа спустился вниз и устало сел на диван.

— Будем ждать. У нас все готово? Сумки? Документы? Одежда?

— Давно все готово, — кивнула мама.

Когда они прибежали вновь, я, плача, сама в окно стала спрашивать, когда нас выведут. Я не видела того, кто отвечал мне, но он говорил на чистом русском языке, отличном от нашего диалекта. «Точно русские!» — радостно думала я.

— Не плачь! — успокаивал меня голос. — Вечером мы за вами постараемся прийти. Сейчас просто опасно.

— Хорошо.

Я спустилась в подвал. Как только начало смеркаться, мы оделись, поставили сумки у выхода и сели ждать их, слушая радио. Мы не разговаривали, просто сидели и ждали, когда наверху послышатся шаги. Каждый шорох казался нам приближающимся спасением. Внутри вспыхивала радостная надежда, которая тут же сменялась тревогой, что это не они.

— Во сколько это, вечером? — не выдержав, спрашивала мама. — Сказали бы точно! В семь или в десять?

— Может, поменялось что-то? Или трудности? Кто его знает… — вздыхал дед.

— Прикольный был солдат, — посмотрел на меня Ваня.

— Угу… — кивнула я, боясь надеяться на лучшее.

В девять, в десять, в одиннадцать никто не пришел.

Сидеть эти последние часы в подвале было почти физически больно. Это было похоже на ноющую боль в животе, с которой ничего нельзя было сделать. Я вроде дышала и понимала, что происходит вокруг, и даже слушала радио, но внутри все дрожало от напряжения, как будто по перетянутой струне скрипки жизнь водила своим смычком. Секунды тянулись как ночь без света — длинные, вязкие и холодные. Время не лечило, оно убивало. Медленно и без промаха. Брат и мама прижимались к отцу с разных сторон, и глаза у них были стеклянные, как у птиц, которые бьются об стекло, не понимая, почему они не могут попасть внутрь мира, в котором светло и нет страха и боли. Я слушала тишину наверху, она была как приговор. «Уж лучше бы стреляли», — думала я, а время тянулось как резина, которая все никак не хотела рваться. У времени была целая вечность, а у каждого из нас всего одна жизнь, состоящая вот из таких минут, часов и дней ожидания. И это ожидание, как червь, точило надежду и обращало ее в пыль и труху.

В половине первого наверху послышались шаги и прозвучал спасительный шепот:

— Вы здесь? Мы пришли за вами. Вы готовы?

— Конечно! — почти хором ответили мы и суетливо стали одеваться и собирать сумки.

— Гав! Гав! Гав! — залаяла наша собака.

— Тихо! Закройте ей рот! — зашипел голос сверху. — Спалимся!

К нам спустилось несколько солдат в военной форме, которые пахли гарью. Мои чувства взбунтовались, и я одновременно чувствовала невероятный подъем и ужас от того, что вокруг нас эти военные с автоматами и с ними нам нужно будет выйти в ночь и пробираться по разрушенному городу в неизвестном направлении. Они дали нам воды, которую мы жадно выпили и напоили собаку и кошку. Попугай вел себя тише нас всех и просто пытался летать по клетке, желая выбраться на свободу. Все эти месяцы он провел в ней, иногда летая по подвалу, когда папа выпускал его. У нас забрали телефоны и паспорта. Из телефонов тут же были удалены сим-карты, по которым можно было отследить нашу геопозицию. Когда я отдавала свой паспорт, руки предательски задрожали, и я беззвучно заплакала.

— Не бойся! То, что про нас рассказывают украинцы, — вранье! — ласково сказал боец. — Ничего с вами не произойдет. Все позади. Все будет хорошо! Не переживай!

— Хорошо, — пролепетала я, — мне уже спокойнее.

— Над домом летает птичка. Пока сидите, — ожила рация одного из них.

— Принял. Ждем команды, — ответил он и виновато пожал плечами. — Где можно присесть?

— На кровать можете или на диван, — показал рукой отец на наши лежанки.

— Уютно тут у вас. Почти как у нас, — попытался пошутить он, присаживаясь.

— А это ваш боец с танком воевал неделю назад? — спросил отец.

— С каким танком? — удивился он.

Мы подробно рассказали про виденную нами картину боя солдата с танком и даже поделились, что назвали его «Жидкий», что вызвало общий хохот.

— Наверное, кашник какой-то, — заметил тот, который стоял у окошка на посту, — только они на такое способны.

Кто такой «кашник» я не поняла и подумала, что это, видимо, какой-то особый отряд спецназа, который выполняет сверхгероические поручения командиров. Так мы, мирно беседуя, просидели еще час. За это время они рассказали, что город в основном зачищен, только в некоторых его частях еще есть отдельные очаги сопротивления, которые они дорабатывают. Плавно разговор перешел на рассказы о нашей жизни тут и моментах чудесных спасений, которые мы пережили за это время.

— Да, у меня тоже, я считаю, теперь несколько дней рождения. Один раз мина разорвалась метрах в пяти от меня, и ни один осколок не прилетел. Чудо! — как о веселом приключении рассказывал нам командир группы.

— У меня тоже тут такое было! — подхватила его рассказ мама. — Вылезла я из подвала по воду, — замялась она, стесняясь говорить, что у нас был туалет наверху. — И как раз прилет, прямо к нам в коридор. Там, где у нас раньше дом был. Крыша сразу легла! А все

— Мы наверх выбегаем, а мама там лежит! — заговорила я, заново переживая тот ужас. — Я к ней, а она смотрит на меня и говорит: «Все в порядке».

— Божья милость… — кивнул боец. — Видимо, бабуля ваша смотрит за вами.

— Птичка улетела! — заговорила рация. — Быстро выдвигайтесь, пока они не вернулись!

— Все! На выход! Идем строго за нами. Я впереди. Дедушка и малой за мной. За ними ты, — ткнул он в меня рукой в перчатке. — Папа с мамой сзади, а после мой товарищ.

— Хорошо.

— Не останавливаться и слушать все наши команды. Прикажу «лечь», сразу падаете на землю. Прикажу «бежать» — мчим без остановки, пока не прибежим, куда надо. Всем все ясно?

— Так точно! — подал голос дед.

Мы пытались выйти несколько раз. Как только выбирались наружу, тут же начинались близкие прилеты, и мы были вынуждены забираться обратно в подвал. Наконец, обстрелы закончились, мы смогли выбраться и, выстроившись цепочкой, побежали вперед. Нас выводили в сторону военной части и «Горгаза», в центр города, вдоль нашей улицы. Как только мы вышли, командир включил фонарик с красным светом и стал светить себе под ноги.

— А дроны что, такой свет не видят? — спросил папа.

— Не знаю… — пожал плечами командир. — Будем надеяться, что нет.

Мы короткими перебежками следовали за нашими сопровождающими, боясь оступиться и отстать. Командир, идущий впереди, все так же светил перед собой фонарем, и мы быстро перемещались по ночному городу.

Солдаты достаточно хорошо знали местность и вели нас какими-то закоулками. Пару раз мы залезали в окна разрушенных зданий, проходили их насквозь и, выбравшись с другой стороны, продолжали свой путь.

— Молодцы вы! Хорошо идем! — похвалил нас командир вагнеров. — Держитесь друг за друга, чтобы не потеряться. Сейчас такой участок непростой будем проходить. По сторонам лучше не смотреть, не принюхиваться… Быстро проскочим, а там легче будет.

Я шла, держась за маму, и старалась смотреть только себе под ноги, чтобы не споткнуться. Вдруг я почувствовала, как наступила одной ногой на что-то мягкое, нога скользнула в сторону… «Мертвец! — охватила меня паника. — Я наступила на мертвого человека!»

— Быстрее! Быстрее! — вывел меня из ступора голос вагнеровца, и я побежала дальше, успокаивая себя на ходу: «Все нормально. Главное, чтобы мы сейчас остались живы!»

Мы дошли до первого места, где можно было расслабиться и отдохнуть, присели, оглядываясь вокруг. Это был большой подвал, там стоял генератор, к которому были подключены розетки. Вокруг суетились другие солдаты. Нам дали попить горячего крепкого кофе и сгущенки.

— Молодцы! Все самое страшное позади. Мы вас пугать не хотели. На вас и на нас охота была. Вы, типа, как приманка. Поэтому они там так минами накидывали. Дальше будет легче. Если хотите, теперь ребята ваши вещи понесут? — предложил наш сопровождающий.

— О! Попугай! Ничего себе! Такого я еще не видел, чтобы попугая выносили! — удивился один из бойцов. — Давай сумку, а ты просто попугая неси. Разговаривает? Скажи «Вагнеррр!», — стал он учить попугая и засмеялся.

— Вагнеррр! — ответил за попугая другой боец.

— Бля! Я реально подумал, что попугай сказал! Чуть не попутал! — еще громче засмеялся он.

Мы стали смеяться. И этот смех помог сбросить все то напряжение, которое накопилось за этот день. В теле появилась усталость и легкость. «Неужели, все позади? Неужели, мы выжили? Дедушка? Брат, мама и папа? И я?» — полетели в голове мысли стаями птиц.

Немного передохнув, мы отправились дальше и через час вышли к дамбе, где нас осмотрел медик и задал вопросы о нашем самочувствии. Нам побыстрее хотелось оказаться как можно дальше в тылу, поэтому мы не жаловались на здоровье. Сначала нас посадили в легковушки, которые привезли нас в Зайцево, оттуда перевезли в Клиновое, где еще раз посмотрели паспорта.

— Так, — сказал сурового вида боец в возрасте, — а почему вы официально не женаты? — спросил он маму и папу.

— Так жили себе и жили… — испугался отец, что его заподозрят в чем-то нехорошем.

— Мы, правда, муж и жена! — испуганно запричитала мама. — Сто лет уже вместе!

— Понятно… — протянул он, разглядывая нас. — Тогда, по законам военного времени, я, как старший по званию, вынужден вас женить! Объявляю вас мужем и женой! Горько! — серьезно сказал он.

«Мир и война…»

Коля, второй день пил горькую.

Ныл Коля: «Подруга ушла».

Жизнь — Колю, больше неторкала!

Психика к боли не стойкая,

Страдала. Болела душа.

А Вася, ждал эвакуации.

Время — Васю заботило!

Стонал он в шипящую рацию:

— Да, эфпиви, не ебаться тут!

— Тяжелый я… затрехсотило.

Грустил Гена в баре под Бузову.

И был недоволен начальником.

Дорогами в городе Суздали…

— Да, нас не щадят тут июзают!

Мечтал дать ему по ебальнику.

А Миша ржал громко от благости:

— Мы классно укреп отработали!

Визжал над ним дрон — мухой гадостно.

Докладывал в рацию радостно:

— Все живы! Хохлы? Три — двухсотые.

Сидел Рома грустный на тренинге.

Грустил, что живет не осознанно:

— Все люди — судьбы своей пленники…

— Вот взять бы в кредит много денег бы!

Я б что-то создал грандиозное!

Вперед полз Иван по развалинам.

— Братан, впереди видишь дом?

— Прямою наводкой наваливай!

— За правду, как деды, за Сталина!

— Не ссы! Сектор крой! Штурманем.

Здесь публика ярко-гулящая!

Проблемы… И, дел до хрена!

Там серо. Но все настоящее!

Что скажешь?!

Тут — мир, там — война.

Александр С. 2025.

Слова благодарности

Здравствуйте, уважаемые читатели! Меня зовут Савицкий Александр.

Мне повезло. На моем жизненном пути часто встречались люди, у которых я мог учиться и благодаря которым я стал тем, кем являюсь. Именно поэтому я хочу поблагодарить их за то, что они заложили прекрасную почву, в которой что-то смогло вырасти. Виктор Иванович Демин (09.05.1945–20.02.2008) — народный интеллигент, окончивший (НВПШ) Новосибирскую высшую партийную школу, где в СССР готовили идеологически подкованных руководителей правящей партии КПСС. Виктор

Я бесконечно благодарен всем бойцам разведвзвода 7 ШО ЧВК «Вагнер», которые приняли участие в написании этой книги и поделились своими воспоминаниями о боях на подходе к Бахмуту (Артемовску), в Иванграде, в Опытном и в самом городе. Командиру разведвзвода Гаврошу, за четкость и желание оставить память о воинах — пацанах и мужиках, воевавших под его командованием в разведвзводе. Заместителю командира разведвзвода Гонгу, за его любовь к правде и деталям. Обоим вам, за теплое отношение к бойцам и заботе о них, о которой я услышал, общаясь с ними. Спасибо Юнайтину, Балору, Зибелю, Робинсу, Вивату, Заряднику, Граздану, Пурпуро, Лэнсу, Гурамычу, Чернухану, Жанату, Мямле, Шпили, Кубату, Альдерге, Трапу, Атлантике… — всем, кто принял участие в написании этой книги своими историями. Спасибо Ивану «Сапалеру», за веру и душевность, которыми был пропитан каждый твой рассказ. За твою любовь к скрупулезной точности в передаче фактов. Парижану, за подробные рассказы и твою погруженность в процесс. Цахилу и Каникросу, за детальное освещение работы медика на передке и умение сохранять собранность и юмор в экстремальных ситуациях. Удивительному человеку Айку «Абреку», за поразительную смелость и армянский дух. За то, что ты сохраняешь дух разведвзвода в подразделении «Арбат», которым ты командуешь. Флиру, за неторопливое и глубокое повествование о том, как может взрослеть человек на войне. Обиде, да! И Евмару, за ваши рассказы и спокойное отношение к войне, как к работе. Неунывающим Миору и Фаберже, за ваш искрометный юмор и оптимизм. За правду в ваших рассказах и за общение в процессе написания книги. Миору отдельное спасибо за рассказ о бойцах, работавших с тяжелыми пулеметами. Вилладжу, за рассказы о штурмах двухэтажек и душевность. Валере «Лэду», за простую сермяжную правду о войне и силе мотивации выжить, не теряя надежды. Николаю «Тельнику», за наше общение в процессе написания книги и твое мужество быть командиром. Пикше, за бодрость духа и подробные рассказы. Мегрелу, за освещение работы расчетов ПТУР и подробное освещение обменов пленными. Магнусу, за рассказ о работе подразделения ВДВ, которое бок о бок с 7 ШО работало на том направлении, поддерживая их. Спасибо тебе за детали в освещении работы разведки и за поддержку взвода. Крепленому и Зерке, за жесткость и правду, без которой эта книга превратилась бы в сопли в сахаре. Удивительному Крокодилу, за твой неподдельный патриотизм и мужество и рассказы о работе госпиталя. Конечно же, Изеру, за очень подробный и глубокий рассказ о войне в условиях города, за твое умение переживать и честно рассказывать об этом, ну и за то, что белорусы, а по отцу и деду я — белорус, — мощные ребята! Спасибо Фремии, за организацию службы «Такси Бахмут», благодаря которой были спасены сотни жизней, и твой рассказ про это. Спасибо Сливки, за твою храбрость и душевность. Спасибо Риджаку, за твои мемуары, по которым было легко писать о работе штурмовых групп. Родному, за рассказ о первых кашниках, которые приехали в 7 ШО. Спасибо Эритрее и Каблучку, за ваши рассказы о работе в частнике и городе и возможности пройти этот путь вашими глазами. Спасибо Химскому, за честность и мужество и за детали работы групп кашников, прущих и берущих города. Спасибо Харчо, за спокойствие, мужество и профессионализм в работе, которым ты поделился. Спасибо Поприщу, Агарталу и Мирончегу, за рассказ об эпическом взятии девятиэтажки, которым завершается эта книга. Спасибо вам за ваши переживания и юмор. Спасибо Стахану, за рассказы про донбасское ополчение, откуда вышло некоторое количество бойцов 7 ШО. Спасибо ловцу птиц — Цепи, за твой рассказ об этом нелегком труде. Спасибо Вам всем! И, конечно, моему другу Федоту, за интересные рассказы про историю.

И, конечно, спасибо огромное Владу, Ане, Юрию, Ольге, Татьяне, Евгению, Ирине, Ивану, Маше… Мирным, которые пережили весь ужас выживания в городе, в котором идет война. Признаюсь честно, самые тяжелые переживания у меня были, когда я писал ваши истории. Бесконечно сожалею, что вам пришлось пройти через это. Отдельно хочу выразить благодарность участникам нашего телеграм-канала «Штурм Бахмута», которые на протяжении всего времени написания книги незримо поддерживали нас, интересуясь: «Скоро ли выйдет вторая книга?» Это давало дополнительную мотивацию в ее написании. Отдельное спасибо Новикову Роману и Путютину Славе, за поддержку при издании нашей первой книги. Хочу выразить огромное уважение писателю Алексею Суконкину, честно пишущему о том, что реально происходит, и нашим друзьям — военкорам

Глоссарий

АГС —автоматический станковый гранатомет

Базар —разговор, прояснение отношений, любая словесная коммуникация

Банка —глушитель для автоматического оружия

Баул —большая сумка, в которой заключенный хранит свое имущество

Берцы —специальная военная обувь на шнуровке

Броник —бронежилет

БК —боекомплект: гранаты, патроны и прочие необходимые боеприпасы

БПЛА— см. бэпэлэашники

Бэпэлэашники —бойцы, управляющие беспилотными летательными аппаратами (БПЛА)

Вата —бессмысленные слова или действия

Вэсэушники —бойцы ВСУ (Вооруженные Силы Украины), ЗСУ (укр.) (Збройны Сылы Украины)

ВОГ —выстрел осколочный гранатометный, приспособленный для сброса с БПЛА

Вторичка —осколки бытового мусора, разлетающиеся вокруг после взрыва

Вытекать, вытечь —погибнуть из-за сильной потери крови

Выгорит —сложится удачно, получится

«Гном» —ручной гранатомет револьверного типа

Гнать —наговаривать, говорить ерунду (в зависимости от контекста беседы), сильно погружаться в раздумья, отрываясь от реальности

Грузиться —брать на себя ответственность за что-либо

Дальняк —туалет

Дать заднюю (передачу)— отступить, передумать

Двухсотый —мертвый, убитый

Делюга —дело, мероприятие

Дорога, сидеть на дороге —отвечать за передвижение запрещенных вещей и маляв (записок) между камерами через кабуры (отверстия в стене) и канатные дороги, сплетенные из ниток от решки (окна) к решке (окну)

ДРГ —диверсионно-разведывательная группа

ДШК— крупнокалиберный пулемет Дегтярева — Шпагина. Принят на вооружение в 1939 году

Дубак— конвоир, охранник в исправительном учреждении

Духовка, духовитый— сила воли, боевой дух, смелость, мужество

Жгут —приспособление, предназначенное для временной остановки или уменьшения кровотечения

Жилая зона —огороженная локация внутри лагеря, где размещаются бараки и строения, относящиеся к бытовым нуждам заключенных

Завалить— убить

Замес —бой, битва, драка, экстремальная ситуация

Законтролить —проверить, добить

Замотать —перевязать

Залипать —засыпать, дремать на ходу

Запрыгнуть —быстро заскочить

Запятисотиться —стараться попасть как можно дальше от передовой на приятную должность или отказаться от работы, контракта, не вернуться на передовую

Заптурить— уничтожить при помощи ПТУР

Заряженный— в полной готовности, вооруженный до зубов, имеющий миссию что-то передать по назначению

Затаскивать, затягивать —незаметно, используя все возможные способы, заносить, завозить, закидывать в зону

Запрет —все, что запрещено иметь заключенным

Зачистить, зачистка— проверка места на наличие врагов, опасных предметов, с последующим их уничтожением

Зашкериться —спрятаться

Захыстнык (укр.)— защитник

Затроить, троить —растеряться, суетиться не по делу

Зашквар, зашквариться —пережить позор, опозориться, струсить

Зброя (укр.)— вооружение, снаряжение

Зек —заключенный, отбывающий срок в исправительном учреждении

Зеленка —любые заросли, растительность

ИВС— изолятор временного содержания

Каптерка —склад, место хранения

Капонир —укрытие для техники, защищающее его от взрывов снарядов

Карандаш —боец

Катала, шпилевой —профессиональный игрок в карты

Кашник —участник «Проекта К». Заключенный, набранный из места лишения свободы в ЧВК «Вагнер»

Катать вату— долго объяснять, делать бессмысленную трудоемкую работу

Квадрокоптер —птичка, БПЛА

Кинуть, послать на мясо —отправить в заведомо провальный штурм

Комод— командир отделения

Контролить —держать сектор местности под наблюдением

Контора —ЧВК «Вагнер»

Колючка —колючая проволока

Колотить понты —бахвалиться, хвастаться, преувеличивать

«Ксюха» —АКСУ (автомат Калашникова складной укороченный)

Ксива (от еврейского «ктива» — писание)— документ, подтверждающий полномочия и статус обладателя

Левый —поддельный, неправильный, ненастоящий

Лепень —пиджак

Лепесток— противопехотная мина, замаскированная под лист

Локалка —изолированное забором место внутри зоны, в местах лишения свободы

Мародерить, мародерка —трофеи, захватывать трофеи

Маза —вариант, шанс

Мандраж, мандражировать —сильно нервничать

Маслята— патроны

Мирняк, мирные —гражданские лица, мирные жители

Минка —Министерство Обороны

Морось, моросить —переживать, нервничать от напряжения, говорить бред и ерунду

Моргнуть —быстро поспать

Морковка —граната для гранатомета

Моля —поселок Молькино. Основная база и тренировочный лагерь подготовки бойцов ЧВК «Вагнер»

Мотолыга (МТ-ЛБ)— многоцелевой транспортер-тягач легкий бронированный

Музыканты —сотрудники ЧВК «Вагнер»

«Муха» —ручной гранатомет одноразовый

Мять булки— не торопиться, замешкаться

Наваливать —создавать огневой вал, стрелять из всех видов вооружения

Надыбать —достать, найти

Нарезать угол— осторожно простреливать за угол перед выходом, сокращение дистанции по дуге меньшего радиуса для быстрого выхода на выгодную позицию

Накат —штурм укреплений противника

Находиться на стреме —быть предельно собранным, быть на чеку

Незалэжность (укр.)— независимость

Ништяки —редкие вещи и продукты, деликатесы, особо вкусная еда

Ночник —прибор ночного видения

Нычка, ныкаться, заныкаться— схрон, прятаться

Обнулить —убить, расстрелять

Общак— общее имущество и финансы

Одноразка— одноразовый гранатомет

Одуплиться —прийти в себя

Опущенный —заключенный самой низшей касты

Опорник —укрепленный пункт обороны

Особик— заключенный с особого режима (особо опасный рецидивист)

Отрядник —сотрудник ФСИН, закрепленный за отрядом

Отрицалово —заключенные, сопротивляющиеся режиму и власти

Отморозиться— сделать вид, что ничего не происходит

Отжать —забрать силовыми методами

Отмести —изъять

Оттяжка —место дислокации в тылу, место отдыха

Оттянуться —отступить, перейти на другую, более выгодную позицию

Открытка —открытое пространство

Отсвечивать —выдавать свою позицию и местонахождение

Палить —вычислять, замечать

Палиться, спалиться —быть обнаруженным

Пахан —главный, старший

Пахнуть (просторечие) —являться каким-то, быть наделенным определенными качествами и чертами

Пасти— внимательно наблюдать

Пидары —оскорбительное название солдат противника с той и другой стороны

Передок— передовая линия фронта

Перетекать —незаметно перемещаться

Перо, сажать на перо —нож, резать ножом, наносить травмы ножом

Погремуха —кличка

Погоняло— кличка

Подкалывать —шутить над кем-то, саркастировать

Подпитка —пополнение личного состава, вооружения, питания и др.

Покемон— пулемет Калашникова

Пополняхи— пополнение из бойцов

Порожняк —пустая бессмысленная трата времени, бессмысленное событие

Поросенок —заряд для РПГ термобарический

Понты —бахвальство, высокомерие, хвастовство, хитрость

Понятия— правила, по которым живет авторитетный заключенный

ПОМ —противопехотная осколочная мина

ППшка— перевязочный пакет

Правосеки— члены экстремистской националистической организации, запрещенной в России

Предъявить, предъява— обвинять, обоснованное обвинение

Прикинуться ветошью —замаскироваться

Прибаранить —убить

Прикентовка —группа близких заключенных

Пробить —узнать, поинтересоваться

Проектанты —участники «Проекта К». Заключенные, набранные из мест лишения свободы в ЧВК «Вагнер»

Проехать по ушам— наврать, обмануть

Проверка утренняя и вечерняя (поверка) —пересчет заключенных, проверка наличия контингента

Промка (на зоне) —промышленная часть места заключения, где находятся производственные, промышленные, текстильные, лесоперерабатывающие производства, или производится что-либо

Промка (в городе) —часть города, застроенная промышленными предприятиями

Проканать —удачно провернутая афера или мошенничество, обман

Птичка —см. БПЛА

ПТУР— противотанковая управляемая ракета

Пятисотый —боец, стремящийся в глубокий тыл с передовой. Трус, не желающий идти в бой и подвергать жизнь опасности

Пятая точка— задница

Пятерка —пятый взвод седьмого штурмового отряда

Рабочая зона— часть лагеря, где есть какое-либо производство

Располага —укрепленное, безопасное место расположения бойцов

Разгрузка —специальный военный жилет со множеством карманов, в которые складываются необходимые для боя вещи

Рандомно —случайным образом

РВ— разведвзвод

РДэшка —рюкзак десантный

Рекс

Режим— правила поведения заключенных в местах лишения свободы

РПГ —ручной противотанковый гранатомет

Рубиться —1) отдыхать 2) сражаться в бою

«Сапог»— см. СПГ

СБ, СБэшник— служба безопасности, сотрудник СБ

СВД —снайперская винтовка Дегтярева

Семейники —заключенные, делящие вместе тяготы в заключении, имеющие общие вещи, продукты, те, с кем делишь пайку

Сиги —сигареты

Слиться —исчезнуть, убежать, уйти от ответственности

СПГ —станковый противотанковый гранатомет

Спалить— вывести на чистую воду, раскрыть, заметить

Ссать —бояться, чувствовать страх

Ссать в уши —обманывать, преувеличивать, много обещать

ССО —силы специальных операций

Статья 228 —преступления, связанные с распространением наркотиков

Стереться —быть раненым, погибнуть

Стоики —философы стоической школы, учившие принимать жизнь такой, какая она есть (Марк Аврелий, Эпиктет и др.)

Съем с работы —окончание работы, выход в жилую зону

Течь (глагол) —терять кровь из-за ранения

Термосок —еда, приготовленная дома и упакованная на вынос

Тэлэбачення (укр.)— телевидение

Трассер —слух, сплетня

Трехсотый —раненый

Труба— гранатомет

Травить байки —рассказывать интересные истории

Торкать —стучать, ударять, может быть действием, которое производит эмоциональное или психологическое воздействие на кого-либо

Тормоза —дверь в камеру

Тяжеляки —расчеты крупнокалиберных пулеметов, АГС, СПГ, ПТУР

Тянуть мазу— выступать в защиту, заступаться

Тянуть срок— отбывать срок наказания

Угорать —веселиться, прикалываться

Укроп —украинский солдат

Усечь —понять смысл, разобраться

Фарт, фартовый —удача, удачливый

Фишка —пост охранения позиции

Фишкарь —постовой на посту

Фраер —человек, случайно попавший в криминальную среду, человек, не приспособленный к нахождению и жизни в данной среде

Фуфлыжник —человек, не выполняющий своих обязательств, выдающий себя за опытного, не обладая опытом и необходимыми навыками, самозванец

Хозяин —начальник колонии

Хохлома— Украина

Цинк (1) —цинковый гроб, в котором везут погибшего бойца

Цинк (2) —коробка с патронами

Чалиться —отбывать срок наказания

Чепушило, Чепушить —нелепый человек, ставить на место

Чесотка —неуправляемый, создающий проблемы человек, тот, кто говорит красиво, но слова его не весят ничего

Чифир —крепко заваренный чай

Чифирбак —кружка или другая посуда для заваривания чифиря

Чухан —жалкий, грязный, неавторитетный человек

Чуйка —предчувствие, предвидение

Шкериться —см. зашкериться

Шконка, шконарь —лежачее место отдыха в тюрьме или зоне. Кровать

Шмурдяк —вещи, имущество

Шмон —обыск (от еврейского «шмони» — восемь. Обыски в Российской империи проходили в восемь утра)

Шляпа —чушь, ерунда, бред, пустой, неумелый человек

Шкера —тайное место, схрон

Этап —перемещение заключенных из одного места в другое

«Эфка» —граната Ф-1

Юзать —использовать

Янык —Янукович

Спасибо за чтение

Вернуться к книге