Северные баллады

Вера Скоробогатова

Северные баллады

Предисловие

Сборник «Северные баллады» включает в себя лишь малую часть литературного творчества Веры Александровны Скоробогатовой: две повести, ряд новелл, рассказов и стихотворений.

Их герои – не только современники автора, но и несхожие между собой люди далекого прошлого: и простые обыватели, и участники исторических событий, и известные личности. Тем не менее, счастье мерцает в любых сложных, неоднозначных судьбах подобно туманным звездам.

Можно с уверенностью сказать: «Северные баллады» – это книга о счастье. В ней собраны произведения о поиске себя и своего значения на планете, о тайнах Вселенной, о путешествиях, о причинах полетов души.

Кроме тонких ходов и эффектов, проза Веры Александровны содержит любопытные исторические и краеведческие темы, глубину и силу мысли, лиричность сюжетов, тонкий психологизм, деликатный юмор. Произведения содержательны, колоритны, порой – экзотичны, насыщены образами. Они несут в себе интереснейший реализм с привкусом загадки бытия, порой включающий в себя переплетение времен, элементы мистики, фэнтэзи и эротики.

Вера Александровна не делает упора на динамичность событий, шокирующие детали и простоту фраз, в то же время ее тексты не несут в себе излишних вычур, внушают доверие широкой публике и вызывают поощрительные отзывы критиков.

«Для того, чтобы произведение оказывало незамедлительное воздействие на читателей, должно существовать тайное сродство, сходство между личной судьбой или хотя бы мечтами автора и судьбой, мечтами его поколения… Ведь людям неведомо, почему они венчают славой произведение искусства… – писал Томас Манн. – Меж тем как истинная причина их восторга – это нечто невесомое: симпатия…»

Книга объединяет произведения, так или иначе связанные с Севером, Карелией, Финляндией. Кроме того, они – разнообразные и несхожие друг с другом – едва уловимо соединены вариациями мифического образа, принятого у многих народов мира – о чем речь пойдет позже.

Первая повесть сборника – «Лисица» – мистическо-романтическая история на фоне достоверно изображенных событий Зимней войны, где действующие лица – финны, карелы и русские петербуржцы.

Кроме судьбы героини, столкнувшейся с призраками из разных времен и пространств, в повести с осторожностью очерчены трудности молодых современников, психологические проблемы бывших участников военных действий, жизнь родной страны, доля сохранившегося недопонимания между народами – что актуально само по себе, помимо литературной ценности произведения.

Таким образом, «Лисица» – это робкий шаг навстречу истинному миру и добру.

Хочется прокомментировать метаморфозы, происходящие с одним из главных героев, уроженцем Сахалина – острова, сохранившего отпечаток традиций японской культуры. В определенных ситуациях Илья обращается лисом (остается загадкой: в фантазиях или в реальности).

В фольклорных произведениях народов Востока, в частности, в Японии, распространён образ лисы-оборотня, лисы-духа с достаточно вредным, но глубоким и благородным характером. Японская культура тем выше ставит человека, чем больше в нем оказывается граней и противоречий.

В мифологии лисы, как правило, проказничают и вступают с людьми в романтические отношения. Они обладают большими знаниями и магическим даром, создают сложные, почти неотличимые от действительности иллюзии, искривляют пространство и время, сводят людей с ума, но главная их способность – это принятие человеческой формы. В «Лисице» с нею связаны секретные разработки японских ученых. Как индейские шаманы обряжались в лисьи шкуры ради исцеления, так пострадавшие люди должны были в результате биологических экспериментов обретать утраченное здоровье.

В индейских легендах лисица также играла роль защитницы семьи. Подобное случилось и в повести: лиса сохранила семью героев.

На Востоке считалось, что встречи с этими животными не сулят людям ничего хорошего. Однако в новеллах китайского писателя XVII века Пу Сунлина имеются вполне безобидные истории любви лисицы и человека.

Лисам не чужды здоровый альтруизм и желание заботиться о других. Они порядочны, так как обязаны сдерживать свои обещания, чтобы не понести наказание в виде отнятия магической силы.

Они являются людям как в образах женщин, так и в образах мужчин, непостижимы в своих действиях, окрыляют человеческий дух, зачастую оказываются преданными, искренними друзьями, но возмущаются всякой попыткой использовать их.

Иногда лис бывает невидимкой и посылает свои чары только одной избраннице, сердце которой не сковано обывательским страхом. В повести «Лисица» он, подобно мифическим предкам, вмешивается в жизнь героини, неся ей роковое очарование и приводя к границам смерти, но в итоге сам же дает исцеление, мир и счастье.

В остальных произведениях сборника «Северные баллады» угадываются женские образы, так или иначе схожие с образом лисы.

В восточной мифологии лисица с золотистой шерстью может творить чудеса и проникать в тайны мироздания, покоящиеся на взаимодействии мужского и женского начал.

В святилищах часто находились фигурки лис, держащих в пасти ключи от рая, а кончик лисьего хвоста нередко считался символом драгоценного камня счастья.

Часто лисиц описывали как жён и разного рода соблазнительниц.

В тех историях случается, что мужчина женится на красавице, не зная о ее лисьей сущности, и придаёт большое значение преданности. После разоблачения героиня чаще всего вынуждена покинуть своего мужа.

Случается, что лиса становится восхитительной любовницей и верной подругой, добрым гением, охраняющим избранника от злых людей и духов.

Она также может восхитить неописуемым очарованием, окутать полюбившего её человека наваждением, не давая жить спокойно и веля поступаться совестью. Она обольщает красотой, превращает мужчину в исполнителя своих приказаний, и тот действует, как во сне, теряя ощущение реальности, пока не умирает. Затем лиса идет охотиться за другими.

Спорный, однако, вопрос: добро она приносит герою или зло, так как трудно сопоставить нанесенный ею урон с погружением в подлинное счастье и с теми непостижимыми радостями, из-за которых человек согласен даже на явную погибель.

Лисица как тотемное животное почиталась почти у всех народов земного шара. У славян она считалась символом женственности и, как ночное животное, нередко наделялась сверхъестественными способностями. Обитающая на опушках лесов, то есть в пограничных областях пространства, лисица и сегодня часто встречается в утренних или вечерних сумерках – в период «межвременья», когда мир людей теснее всего соприкасается с миром волшебства. Таким образом, лиса может стать проводником в царство фейри – волшебный мир, и встреча с ней, скорее всего, означает, что перед вами открылся доступ туда. Подобное случилось с героиней повести «Лисица».

Все произведения сборника «Северные баллады» несут в себе оттенки свободных ассоциаций, связанных с культами лис. Выбор остается за уважаемым читателем: заметить их или пропустить.

Языческие и религиозные темы, задетые в книге, никоим образом не противоречат ни одной из конфессий.

Лисица

Выборг

В открытое окно лилась прохлада осеннего неба. Ветер бросал на одеяло мятые кленовые листья. В комнату сквозь мокрые ветви проникали солнечные лучи и медленно ползли по розовой стене. На лежавшей рядом подушке виднелись волоски темной шерсти. От наволочки исходил едва различимый лесной запах – привычный, но неизменно волнующий.

Умиротворенная, счастливая душа рвалась созидать, продолжая гармонию с миром. Олеся улыбнулась блаженству минувшей ночи, и, повалявшись немного в кровати, вышла к заливу2.

Северный ветер поднимал волны. В кармане куртки, как много лет назад, лежал старинный клинок. Память с готовностью выдавала картинки прошлого, и фантазия плавно вливалась с ее бездонные недра. Годы спустя становилось понятным то, что некогда сводило с ума, и время дарило право придавать сюжетам личной истории новый смысл.

Олеся присела на траву возле замка, перед обрывом. Она помнила, как шла по набережным, как взбиралась по замшелым ступеням. Помнила, что далеко внизу, прямо перед ней – вода…

Возможно, всё было сном: средневековье, конец XIII века, маленькое русско-карельское поселение на вершине холма. Начинавшее заходить солнце золотило неуловимой игрой лучей песчаную насыпь с частоколом и находившиеся за ней дворы.

Издалека доносились звуки простенькой мелодии: кто-то играл на варгане. И так же точно розовел горизонт, и так же точно вдалеке шумели дети…

Светловолосый широкоскулый богатырь стоял лицом к заходящему диску, пытаясь различить в его сиянии зеленый луч, символ победы. Торкель Кнутсон размышлял о том, как правильнее воспользоваться ослаблением Руси и завладеть побережьями Финского залива. Шведы уже подчинили себе часть угро-финских племен и подбирались к северорусским землям, однако в полевых сражениях не везло. Приходилось делать пиратские набеги и потихоньку строить укрепления.

Едва уловимое движение отвлекло правителя от раздумий: в нескольких шагах от себя он увидел тусклый отблеск. В траве лежал оброненный кем-то нож. Машинально разглядывая лезвие, Кнутсон заметил на неровной мерцающей поверхности непонятное движение. Казалось, кто-то подглядывает оттуда, словно из щели между плохо положенными бревнами.

Из близкого, но неосязаемого мира ему улыбалась светловолосая женщина. Кнутсон повертел клинок, стараясь поймать им солнечные блики, и наконец ясно различил большие зеленые глаза, лицо с широковатыми скулами – слишком нежное, чтобы быть реальным в суровой действительности, и слишком родное, чтобы оказаться игрой воображения. Что-то неясное, похожее на отцовские чувства, шевельнулось в его душе. «Кто ты?» – спросил он.

«Во мне твоя кровь. Я иду за тобой, но никогда тебя не догоню, – ответила женщина. – Я знаю: скоро ты разрушишь поселок, возле которого стоишь, и прикажешь заложить на его месте город… В котором я живу!»

Вскоре Кнутсон возвел на острове мощный замок, и новгородцам не удалось его отвоевать. Вокруг разросся шведский город, обнесенный каменной стеной, земляным валом и рвом.

Нож правитель унёс собой.

Тайна

Попав в раннем детстве в Карелию4, где родные снимали дачу, Олеся ощутила себя частью новой Вселенной, казавшейся простой и понятной. Эта земля вошла в ее сердце как двуликий, наполненный волшебством мир. Еще долго никакие впечатления не могли перекрыть своей силой отголосок эмоций, испытанных наедине со скалами, соснами, белыми мхами и озёрной гладью.

В то же время на другом краю Земли пухленький темноволосый школьник сгорбился у подножия высокой зеленой сопки. Он убежал от одноклассников и теперь сидел, опираясь руками о прибрежный песок. Крупные русые кудри спадали на лоб, шейные вены были вздуты. Заложенность и сдавленность в груди переходила в удушье. Тяжелее всего давался выдох. Из груди шел громкий скрипучий хрип.

Сильный морской ветер ненадолго облегчал дыхание, но потом снова глаза застилала пелена. Это продолжалось второй час.

Мальчик считал свою жизнь бесконечной и видел удушье колючим красным драконом, мучившим его с двух лет.

«Уйди, надоел», – шептал Илюша, теряя сознание.

Обычно кашель усиливался по ночам или ранним утром, мешая спать. Однако приступы случались и в другое время. Мальчик громко, часто дышал и судорожно хватал воздух ртом. Время от времени ему вызывали «скорую».

Из-за снежных буранов, землетрясений и прочих ЧП дальневосточный островной городок часто оставался без электричества и отопления. Печи в домах не предусматривались, и газовая плита была подчас единственным средством обогрева квартиры. Врачи говорили, что это могло спровоцировать болезнь: дыхательные пути мальчиков имеют маленький просвет, и повышенная концентрация азота в воздухе приводит к появлению спазмов.

Дракон не отступал, давил железными когтями на грудь. Обессилев, Илюша закрыл глаза. Исчезли берега Сахалина16 с выброшенными морем листьями ламинарии. Вместо песка и больших сиреневых ракушек мальчик увидел перед собой землянику и мягкий белый мох. В нескольких шагах журчал ручей и маленькая светловолосая девчонка рассматривала ежа. Тот с опаской косился на нее, высунув мордочку из-под серых игл. Вокруг росли еще не виданные Ильей травы и маленькие цветы, разноцветные и пахучие.

Олеся обнаружила, что деда нет рядом. Она потерялась, но в душе царила беззаботная веселость. Было радостно остаться одной в огромном и ярком мире, где каждая травинка пела свой особенный мотив. И никто не звал обедать, не подгонял, заставляя быстрее идти вперед, никто не мешал слушать лес.

Она не хотела гулять с дедушкой, который не замечал ни ягод, ни пестроты цветов, словно искал в лесу нечто другое.

Светило солнце. Комары исчезли. Олеся с улыбкой смотрела вокруг и была счастлива неповторимым, ничем не омраченным счастьем, какое возможно лишь в раннем детстве. Она строила на поляне домики из грибов и следила за течением ручья.

Неподалеку резвился лисенок: хватал лапками синие шапки васильков и пригибал их к земле. Потом прыгал с разбегу в гущу «часиков», расправляя в полете длинный пушистый хвост, похожий на толстую вытянутую грушу. Зверек напоминал веселого котенка, но фыркал, как щенок. Он живо интересовался травами и обнюхивал фиалки, багульник, подорожник, даже жгучую крапиву. Откусывал кусочки и жевал, смешно высовывая язык. Олеся вспомнила: дедушка говорил, будто животные лечатся растениями вместо таблеток и уколов.

Потом пришла ночь. Девочка не боялась темноты, но окружающий мир стал различаться с трудом. Лишь зеленые глазки лисенка светились задорными огоньками.

Она отправилась искать дорогу домой. Пышный мох, осыпанный неспелыми ягодами, уходил вниз под давлением ее ножек, корни деревьев обнажались и мешали идти. Олеся запиналась и падала. Лисенок подбегал и совал ей в лицо свою острую мордочку, словно проверяя, все ли в порядке. Девочка чувствовала носом звериное дыхание. Она смеялась и пыталась поймать пушистое тельце, но зверек всякий раз уворачивался. «Ах ты, лесной пушок!»

Взрослые люди пугаются темного лесного безлюдья. Если нога проваливается во влажную глубину и застревает среди коряг, любого путника сковывает ужас. Кажется, будто леший тащит его в свою берлогу, а за спиной кривляются черти.

Взрослый забился бы под ель и там дожидался утра, но Олеся наперегонки с лисенком семенила через болото. Ее воображению представлялись бородатые охотники, с луками и копьями, в длинных, с красной вышивкой рубахах, и девушки в красно-белых платьях. Возле их широких узорчатых поясов висели ножи.

«Не найдется в мире целом

Зверя с быстрыми ногами,

Чтоб ушел от молодого

Лемминкайнена на лыжах…»

– напевал плечистый белокурый парень. Далеко разносилась его песня. Левой ногой двинул и, как змея по болоту, скользнула левая лыжа. Правой двинул – и, будто ладья по реке, понеслась правая лыжа. Тууликки – молчаливая лесная царевна – вышла из своего жилища, чтобы помочь охотнику изловить волшебного лося.

Пушистый спутник отбежал в сторону от Олеси и внезапно замер, наткнувшись на не видимую ей странную сценку. Бусинки светящихся глаз, похожие на небесные звездочки, удивленно блестели, подзывая девочку ближе.

Олеся добралась до края болота. Ее ножки запутались в стеблях клюквы, покрывавших нитяной сетью мох. Девочка снова упала, и руками наткнулась на камень. Подняв голову, она увидела перед собой замшелую скалу. Вершина освещалась рассеянным лунным светом, пробивавшимся сквозь ветви деревьев. Из глубоких трещин вытекала влага и собиралась в крупные блестящие капли. Казалось, что скала, подобно человеку, плачет от непоправимого горя. В душе девочки шевельнулась жалость. Олеся обняла камень, погладила ладошками шершавую влажную поверхность, тёплую, словно живое существо. Сердечко гулко стучало, и, казалось, это у скалы билось сердце. Она прислонилась к камню щекой и затихла, всматриваясь в пространство. Лисенок улегся рядом, по-кошачьи обвив себя хвостом.

Медленно поднималась луна. Вскоре Олеся различила белый снег.

Снег лежал на земле. Снег окутывал, словно пушистой ватой, ветви елей и сосен. Снег падал с неба крупными хлопьями, но от него не веяло холодом. В лесу было тепло. Стоял погожий июль.

Олеся еще не повзрослела настолько, чтобы удивиться происходившему. В четырехлетием возрасте человека одинаково удивляет и радует любое новое. Ребенок искренне открыт миру, а значит – всем мирам, и безоговорочно принимает каждую данность.

Вскоре она услышала шаги: по лесу шел отряд. Впереди двигались на лыжах молодой бородатый мужчина и маленькая женщина в круглой меховой шапке.

«Нина, выживет мой друг? Скажи честно», – услышала притихшая Олеся. «Ему осталось не больше суток», – ответила женщина. Ее спутник опустил голову.

Девочка, прижимаясь к мокрой скале, в оцепенении внимала. Высокая фигура бородача казалась знакомой. Олесе хотелось закричать: «Дедушка!» Но она словно онемела. Куда делись его старческие морщины, вялость движений, отстранённость взгляда? Алексей был совсем молод.

Он молча ждал, когда мимо пройдет весь отряд. Люди шли к озеру, неся на себе обессиленных соратников.

Возле скалы остались высокий финн Паюла, дедушка, которого товарищи называли Ежом, и старик, завернутый в плащ-палатку.

«Иди, – тихо сказал раненый другу. – Плохое скоро забудется, хорошее – останется». Ёж со вздохом взял его руку. Олеся видела бессильную улыбку старика. Она хотела подбежать к ним, но не могла двинуться с места.

«Иваныч, – тихо проговорил Ёж, – возьми мой клинок. Он в древности принадлежал викингу. Хочу, чтобы он помог тебе!» Раненый замер в нерешительности. Приятно было, что друг верит в его выздоровление.

«Ну, пора», – хрипло произнес Ёж. «Пора», – с акцентом повторил за командиром Паюла.

Алексей, не оглядываясь, двинулся вслед за отрядом. Финн и Петр Иваныч остались в засаде. Парень, пытаясь заглушить страх, торопливо заговорил по-фински: «Они не придут! А если придут, мы успеем их уложить… Их мало… Мы отметим ваш день рождения. Мы еще много раз будем встречать Рождество…» Он не знал, что враги уже почти нагнали отряд. Послышался треск сучьев, и в ночном лесу, еще недавно ласкавшем Олесю безмятежным покоем, началась стрельба. Люди кричали и падали, слышалась ругань. По спине Паюлы, одетого в белый балахон, расплывалось темное пятно.

Раненый старик выхватил подарок Ежа, намереваясь ударить им первого, кто подойдет. Однако заметил необычный блеск лезвия и, всмотревшись в него, крикнул: «Не спрашивай, кто я! Помоги!»

Внезапно видение исчезло. Не стало ни партизан, ни финских солдат, ни белого снега. Вокруг виднелись летние деревья и звенела тишина…

Девочка вскочила на ноги. С широко раскрытыми глазами она подбежала к тому месту, где в последний раз видела партизан. Следуя внезапному побуждению, она ощупала мох, но ничего не нашла. Тогда маленькие ручки стали разгребать в стороны мягкую землю. Вскоре показался плоский металлический предмет – тот самый нож, вернее, его клинок: деревянная рукоять и ножны из оленьего меха истлели. Олеся не понимала причины внезапного превращения, однако нож узнала. Крепко держа его в руках, девочка побежала в ту сторону, куда час назад ушли по-зимнему одетые люди.

Она ни разу больше не споткнулась и скоро выбралась к лесному озеру, над которым висела огромная желтая луна.

Тишину нарушали её собственные шаги. Олеся уселась на берегу и долго смотрела на мерцавщую в лунном свете водную гладь, вдыхала теплый, пахнущий травами воздух и незаметно уснула.

Снилось девочке, что она вовсе не спит и слышит голос озера, похожий на гулкий вой неведомого зверя. Затем из воды показалась голова огромной рыбы.

«Где дедушка?» – спросила Олеся. Неповоротливое чудище шумно вздохнуло, и на его морде появилось выражение, похожее на улыбку. Голос оказался низким, как раскаты грома, и Олеся едва различила слова:

«Завтра ты уйдешь к родным. А сейчас отдай нож – он тебе ни к чему». Девочка послушно бросила клинок в воду. Послышался тихий всплеск, и находка, к которой привел девочку любопытный зверек, ушла на дно.

Проснувшись, малышка увидела рядом с собой землянику. Лисенок и нож исчезли. Снова светило ласковое солнце. Природа словно разговаривала с Олесей. Девочка чувствовала себя дома. Это был ее четвертый день рождения.

Вечером ее нашли. Никто не понимал, каким образом Олеся сумела пройти по лесу сотню километров. Родные полагали, что ребенка похитили. Но девочка была абсолютно здорова, и непонятная история постепенно отошла в прошлое.

«Я видела тебя той ночью, деда! – говорила девочка на ухо Алексею. – А ты не заметил меня из за камня. У тебя странные друзья. А почему ты снова сегодня старый? А где Паюла?»

Алексей вздрагивал от ее слов и пытался перевести разговор в русло легенд и сказок,

* * *

Мальчик очнулся у подножия сопки. Его обнюхивала собака. Дыхание было ровным. Издалека бежала мама.

«Где Олеся? – пробормотал Илья. – А я еще лисица? Или снова человек?»

Мама обняла, принялась тормошить, но его не отпускало беспокойство: «Она совсем маленькая, а я привел ее на войну, мне было интересно там. Но она осталась, а я здесь…»

«Всё прошло, милый, – плакала мама. – Тебе показалось. Ты всегда был человеком. А девочка тебе приснилась…»

После поедания трав во время необъяснимого путешествия Илья почувствовал себя лучше. Звериное чутьё подсказало ему, какие из лесных растений могут вернуть здоровье. Словно сами травы шептали: «от меня откуси один листочек», «а от меня два», «нас разжуй сейчас», «а нас немного позднее»…

Теперь мальчик бегал не задыхаясь. Днем красный дракон больше не появлялся. Однако ночами по-прежнему подкатывали приступы удушья, и Илюша вновь оказывался далеко от дома. Иногда-в дремучих лесах, иногда – в далеком Ленинграде. Прячась от людей за колоннами, под стоявшими машинами, он старался плотнее обернуться длинным хвостом и высматривал в толпе знакомую девочку.

Дома Илья листал справочники растений, пытался узнать травы на картинках и искал их в аптеке. Просил мать варить репу и морковку в молоке. К ее радостному удивлению ребенку становилось лучше, и она уступала.

«А еще репу трут на терке, – говорил мальчик матери, – отжимают через марлю сок, кипятят на слабом огне минут пятнадцать. Пьют три недели по четыре раза в день». Та удивленно округляла глаза.

Постепенно Илюша увлекся фитотерапией. Настаивал в банках ячмень и лепестки подсолнуха. Близкие улыбались, но не мешали ему.

Через полшда приступы исчезли совсем. Минуло пять лет, и мальчик успел забыть, что такое удушье. Однако видения иногда повторялись без участия дракона, по некоему внутреннему побуждению.

Много лет Олеся пыталась понять, что произошло с ней накануне четвертого дня рождения. Детская память изменчива: с возрастом события могут спутаться, видоизмениться. Но Олеся помнила спорную ночь очень ясно.

Поначалу девочка думала о лесных людях как о героях карельского эпоса. Словно мудрый Вяйнемейнен и веселый Лемминкайнен сошли со страниц детской книжки. Только были они иными и думали не о сотворении мира, не о богатстве и не о любви, а о чем-то страшном и противоестественном.

Дед Алексей, молодым парнем участвовавший в войне с лахтарями7, а затем в Зимней войне, был человеком замкнутым и неохотно отвечал на детские вопросы. Богатырского роста и телосложения, он сидел один на просторном диване, полузакрыв в задумчивости глаза.

«Зачем тебе знать о войнах, малышка? – говорил он. – Лучшее для тебя – это радоваться миру, учиться и быть хорошей хозяйкой. То, что привиделось тебе в лесу, было неправильным сном, забудь его. Девочка твоего возраста должна видеть во сне только пушистых зверушек и сладкие пирожные».

«Там был пушистый зверек, – улыбалась Олеся, – лучший на свете. Давай поедем туда опять». Дед отшучивался от попыток Олеси склонить его к новой поездке в Карелию. Девочка нашла и потеряла в лесу то, что искал он сам. Теперь он клял себя за то, что брал Олесю с собой, полагая, будто маленький ребенок ничего не поймет, либо забудет.

Я знаю: это не было сном, – настаивала внучка, – и хочу вернуть мой ножик!» Дед не упорствовал, но хитро сталкивал девочку на другую тему. Он опасался, что лесные призраки перекорежат ребенку жизнь. Однако ему, как всякому старику, был приятен интерес внучки к событиям прошлого. Постепенно сдержанный дед начал с осторожностью рассказывать о войне. Вечерние беседы вошли в привычку. Олеся ложилась спать, а он садился в кресло рядом с кроватью.

«Во время Финской войны наступавшая Красная Армия столкнулась с мощными укреплениями. Их назвали «линией Маннергейма», но на самом деле фельдмаршал лишь усовершенствовал начинания Петра I, который хотел защитить Карельский перешеек3 и побережье Финского залива от шведов.

В 1918 году Ленин с раздражением вывел неспокойное княжество Финляндское1 из состава России, забыв о том, что отдает финнам военные постройки. А те довели укрепления до ума и позже использовали против нас».

Деда мучили старые раны. Душу переполняла энергия, но в конечностях уже не было сил. Обнимая спящую малышку, он смотрел в окно и не мог поверить, что длинная, почти вековая жизнь осталась позади – как один миг.

На стене соседнего дома висел рваный плакат с рекламой рок-концерта. Идея, неделю назад соединявшая обтрепанные клочья, потерялась, но между половинкой носа артиста, его ладонью и желтыми строками возник новый союз, будто бессмертная душа продолжала выражать себя с помощью доступных ей знаков. Некая сила не соглашалась с исчезновением своего дряхлого тела.

«Вот так и я, – подумал Алексей. – Некогда грозный богатырь, а теперь обессиленный старик… напоследок едва шевелящимися губами передал каплю своих мыслей маленькой девочке. Которая меня не поняла, как я не понимаю обрывки плаката. И вот мои клочья подхватывает ветер, кидает в грязную реку… И я теку вместе с обертками от конфет и птичьим пометом к далекому желтому свечению…»

Сон

В начале первой «чеченской войны10» все подразделения были сборными, необученными и не прошедшими курс боевого слаживания. Экипаж танка должен быть крепкой семьей, понимать друг друга с полуслова. Механик-водитель обязан без слов улавливать, куда вести машину, где остановиться, где поддать газу, как помочь наводчику точно прицелиться и выстрелить. Кроме того, парни были совсем молоды.

Когда малознакомые люди вместе попадают в сложный житейский переплет, неизбежны истерики и ссоры. У боевого экипажа финал другой – смерть.

Январские бои в Грозном пресекли почти все проявления характеров. Немыслимые потери ужасали. Многие солдаты утрачивали контроль над собой, офицеры теряли управление подразделениями. Всех накрывало ощущение апокалипсиса.

Изуродованные трупы сослуживцев, крики и кровь раненых друзей, обилие смерти вызывали у юных солдат стрессовые состояния и нарушения психики. Бойцы ломались. Они либо дурачились, либо остервенело и бестолково кидались под пули, умножая страшные картины и втягивая в массовое сумасшествие новых солдат-мальчишек. Кто-то беспорядочно стрелял и метался, кто-то впадал в ступор. Были и те, что справлялись с первыми реакциями и вели прицельный огонь, спасали раненых…

…Небо стало черным, осколки камней и комья земли закрыли горизонт. Жаждущие легкие лихорадочно хватали смесь пыли и гари. Уши Антона уже не воспринимали грохот – казалось, внутри самой головы стоял нескончаемый гул.

Вспыльчивый парень чувствовал, как в нем бурлит бездонная злоба. Она разрывала изнутри, выплескивалась на других солдат, на старших по званию, на пленных и на

Опасность срывала с тормозов, давая остроту близкой и однозначной цели, чего не бывает в мирной жизни. Здесь всё было ясно и не приходилось думать о будущем. Ловкий, с пьяной сумасшедшинкой в глазах, Антон казнил и миловал с улыбкой – если выпадала возможность.

Рядом в окопе, скрючившись, сидел длинный светловолосый парень, пермяк. Они вместе ехали в Чечню и держались друг друга с первого дня.

На войне все ценят «чувство локтя» и уверенность в друге. Рождается братство по крови, которую были готовы вместе пролить, братство по совместно прожитой смертельной тоске, которое связывает крепче родственных уз и сохраняется десятилетиями.

«Влад!» – Антон толкнул локтем друга, предлагая ему переползти правее, но безголовое тело парня упало на дно окопа. Дикий гнев подбросил Антона, как пружина. Готовый сокрушить всё, что попадется на пути, он бросился в дымный смрад. Словно в немой замедленной съемке, как цветок, рядом распустился еще один взрыв…

Следом Антон с удивлением увидел белую палату. Из его носа торчали медицинские трубки. Пошевелиться не получалось, тело не слушалось, словно не имело к Антону отношения. Глаза смотрели лишь в одном направлении, больно было даже моргать. Боль пульсировала везде. Казалось, весь мир состоит из боли.

Пришедшие к соседям по палате женщины пугались, принимая Антона за труп. Но ему уже ни до кого не было дела.

Он стал мечтать о единственной – той, которая, в силу своей доброты и нежной наивности, могла бы любить его далекое от идеала существо. Чтобы плакала у его постели. Жалела его, внезапно ставшего беспомощным…

Превозмогая дикую боль, он сберегал сознание. Усилием воли удерживал утекающие мысли и звал: «Где ты, Олеся? Страна сделала меня таким. Но я не видел в войне смысла и представлял, что защищаю тебя. А ты не идешь. Наверно, ты гуляешь с бандитами и всякими подонками. Тебе хорошо и весело. А я лежу тут. Это несправедливо. Зачем жить? Эй, кто-нибудь, дайте эвтаназию…»

«Брр… Приснится же такое, – поежилась Олеся. – Почему страна? Страна – это люди, которые не хотели войны…

Парень думает обо мне плохо… И хочет, чтобы я плакала… Разве любящие мужчины так говорят?»

Антон

Его родная деревня стояла неподалёку от древнего Свирско-Онежскош торгового пути. Во времена колонизации Севера восточными славянами это был единственный путь среди лесов и болот. С тех туманных пор на берегах Свири сохранились клады, и каждый подросток пытался их отыскать.

Но скопища монет обычно находили археологи, а мальчишки натыкались на простые грунтовые могильники в курганах. Существовало поверье, что раскапывать их опасно: можно разбудить злых духов. Кто-то верил в это, кто-то нет, однако все стремились увидеть собственными глазами пласты древней жизни. Некоторых сдерживали страх, буйная фантазия или видения, некоторых – предубеждение против гробокопательства, и всё-таки каждый хоть раз занимался так называемыми черными раскопками. Каждый имел представление о древнем и средневековом инвентаре, каждый хранил в своих тайниках диковинные для современников вещицы: украшения, амулеты, позеленевшие от времени узорчатые браслеты, ножи, наконечники стрел, стеклянные бусы, поясные пряжки.

Антону пришлось много читать, сопоставлять научные работы, прежде чем он начал разбираться в найденных предметах.

Больше всего ему нравились древние топорики с оттянутым лезвием и полукруглым выемом в основании – такие завезли в десятом веке из Скандинавии. Теперь они лежали в языческих погребениях мужчин. Забрать у мертвого топорик, символизирующий его былую мужскую силу, и не поплатиться за это – вот о чем мечтали деревенские подростки. Антон не верил ни во что, касающееся верований, а тем более в остаточные энергии древних скелетов, и спокойно коллекционировал полюбившиеся предметы культа. Парню казалось, будто с появлением каждого нового топора сам он становится значимее.

Предки Антона были осторожнее и страховали себя от нападения злых духов, соблюдая мистические ритуалы: клали в гробы клыки лисицы, а вместо гвоздей вбивали ножи.

Антон воображал себя победителем, натыкаясь на фрагменты древней жизни. Казалось: вот он, живой и молодой, стоит здесь властелином, а тот, кого когда-то боялись сотни или даже тысячи, лежит под ногами, превратившийся практически в ничто. Неважно, что не было боя… Важна итоговая картина.

На берегах реки встречались и захоронения женщин. Кроме безделушек, в ногах покойниц лежали большие кресты, которых не было у мужчин. Антона занимал вопрос: почему они были христианками и язычницами одновременно, в то время как мужья – только язычниками? Как весело было бы поговорить с ними! Но они посылали лишь привет из своего одиннадцатого века – плоские подвески в виде прорезных уточек и двухголовых коньков.

Коренастый русоволосый Антон был некрасив, но обладал ангельскими кудряшками и кротким взглядом, за что его любили все местные старушки. Молчаливый, он становился порой сентиментальным до слез, а порой – агрессивным, безжалостным и грубым. Он умел производить впечатление, но делал вид, что внимание ему не нужно.

Парень много читал, упорно учился и собирался в будущем переехать в город. Притворщик по натуре, страдал от неискренности мира. Мечтающий о настоящей любви, не признавал женскую слабость.

Он влюблялся платонической любовью то ли в жительниц далеких веков, то ли в плоды своего воображения. Он бродил по лесам, и вместе с ним безмолвно бродила воображаемая идеальная спутница – девушка с длинными светлыми волосами. На раскопках они вместе искали металлических барашков, коньков с волнистым орнаментом и фибулы, а потом продавали их археологам и туристам.

Он дарил Ей скандинавские стеклянные бусы…Была ли она фантазией? Она всегда сопровождала его в лесу, одетая в длинное красное платье. Ее волосы стягивал кожаный ремешок. Антон мысленно разговаривал с ней, а под вечер молча сидел рядом на берегу…

Десять лет спустя, пройдя военный ад, Антон жил уже без фантазий и страстей. Единственное, что по-прежнему волновало его – это могилы и мертвецы. Вид смерти стал привычным и необходимым ему, а вид давно минувшей смерти успокаивал и вселял уверенность в собственных силах.

Мечта

Постепенно у Олеси не осталось сомнений: памятной ночью она видела эпизод либо Зимней, либо гражданской войны. Мистические вопросы смущали девушку, но она доверяла

Олеся помнила клинок, и собиралась его найти. Однако заблудилась она в средней, в северной Карелии, или в районе линии Маннергеймана эти вопросы не было ответов. Олеся не знала, где находится озеро. Она могла бы перепутать его с любым другим, расположенным в похожей местности.

Олеся росла, чувствуя душевное одиночество, вылившееся со временем в отчаянную потребность любви.

Одноклассницы влюблялись в юношей на несколько лет старше себя, рассказывали о признаниях и первых поцелуях. Девочка присматривалась к соседям, к встречавшимся на улице молодым людям. Она искала кого-то глазами, перебирала в памяти все знакомые лица, чудилось: еще немного – и свершится нечто волшебное: при взгляде на особенного человека засияет новая звезда, отступит чувство потерянности. Ее половинка даст ей уверенность в себе, станет настоящим верным другом и красивой любовью. Но река времени текла, унося в безвестность все новые дни юной жизни, и никто не казался Олесе тем самым… Во всех не хватало чего-то неуловимого, неясного и настолько важного, что воспринять кого-то как предмет любви казалось невозможным. Они были чужие. Зачастую понятные, но – непонимающие.

В тот период жизни Олеся открыла в себе поэтические способности. Однажды избыток грез, возвышенных и горячих чувств, не имеющих адреса и еще очень далёких от женской страсти, захотелось излить на бумагу.

Солнечным апрельским днем Олеся написала в конце тетради стихотворение о любви. От мужского лица. Торопливым, едва ли узнаваемым почерком.

Читать кому-либо свои произведения она не собиралась; напротив – хотелось по-тютчевски скрывать оные, не выставляя напоказ сердечные язвы. Но случилось так, что подружка, украдкой взявшая тетрадь, прочла небрежные строчки. Олеся краснела, отказываясь отвечать на вопросы: не желала говорить, что пишет стихи. И девочки подумали, что у нее есть парень. Одноклассницам хотелось, чтобы у Олеси тоже был друг! В тринадцать лет поведение и внешность мальчиков казались самыми интересными темами разговора. Поотпиравшись, Олеся сдалась: есть.

Далее каждый день девочки спрашивали ее о новых письмах таинственного А.Б., – так Олеся назвала своего друга. И он писал!

«Позабудь свою тоску,

Улыбнись скорее!

Помни: я тебя люблю

С каждым днем сильнее!»

Сочиняя самой себе письма, Олеся начала испытывать огромную радость, словно от общения с кем-то существующим. Она стала мысленно говорить с А.Б. и незаметно создала ему целую жизнь. Затем последовали совместные прогулки: Олеся бродила по улицам одна, но с полным ощущением того, что их двое.

А.Б. ждал ее у эскалатора на станции «Нарвская», и они отправлялись в парк, где стреляли в тире и катались на каруселях. Иногда шли в мороженицу, или, если была холодная погода, в универмаг рассматривать витрины.

«Зачем все это происходит?» – спрашивала Олеся. А.Б. отвечал ей:

«… Нелюбимым возможно жить,

Но не любя – невозможно…»

То время запомнилось Олесе как очень счастливое. Полная идиллия, безмятежность и красота, отсутствие разногласий. Не было больше одиночества, не было вопросов о смысле бытия. В сердце царила необъяснимая радость.

«Я обязательно забуду его, – клялась Олеся самой себе. – Забуду, как только у меня появится настоящий, живой, осязаемый парень! Тот, кто сможет заменить А.Б.!» Но когда кто-то начинал ей нравиться, Олеся быстро понимала: человек имеет недостаточно сходства с ее мечтой. А ведь казалось, нужно совсем не много: не было даже конкретных представлений о его внешности.

Иной раз Олеся, прослонявшись много часов по улицам, заходила в какой-нибудь дом, нажимала в лифте первую попавшуюся кнопку, поднималась на этаж, приближалась к незнакомой квартире и была почти уверена, что Он находится по другую сторону выбранной двери… Однако позвонить не решалась, чтобы в один момент не разрушить свою любовь.

Летели годы. Обстоятельства менялись, однако осязаемый А.Б., тот единственный, в союзе с которым не могло быть фальши, так и не появился.

«Где ты, Единственный,

Бродишь по земле?

Где ты? Я издавна

Грежу о тебе.

Жду, но ошибками Полнятся года.

Где ты, Единственный?

Ты – моя звезда.

Лишь тебя, Единственный,

Я могу любить.

Собираюсь с силами,

Чтобы дальше жить…»

Встречался кто угодно, только не Он. И нужно было, как показалось Олесе, покончить раз и навсегда с детской иллюзией. Она сообщила подругам, что А.Б. умер…

Ей не хватало его. Ночами, лежа рядом с любящим, мирно спящим мужем, Олеся плакала о потерянном друге. В глубине души теплилась слабая и уже непростительная для замужней женщины надежда: а вдруг Он все-таки где-то есть? Эта детская глупость мешала ей жить взрослой жизнью. Или, напротив, правда жизни пробивалась сквозь толщу цинизма и компромиссов? Пыталась воскресить осколки собственной сущности?

Подростковые иллюзии, переходя во взрослую реальность, редко оборачиваются благом. Олеся ждала от мужа понимания своего внутреннего мира, похожего восприятия жизни. И ей не хватало мудрости заметить счастье.

Мягкий, заботливый Илья не чувствовал музыки сердца, которую ловила она: его разум был земным и твердым. Он смеялся над мистикой, над прогулками под луной и не любил стихов. Его привлекала обычная размеренная жизнь: работа – дом – любимая жена – вкусная еда – телевизор – изредка театр или концерт. Подобный распорядок не может удовлетворить пылкую девичью душу, мечтавшую об ином. О чем именно? Она и сама не знала. Но реалии счастливого замужества показались Олесе катастрофой.

Однако темноволосый, спокойный Илья понравился ей с первого взгляда. В нем было что-то родное и милое, что-то очень живое и очень настоящее. Рядом с ним хотелось просто быть! Само его присутствие словно шептало: «Всё будет хорошо!»

Он написал на стекле трамвая: «Я тебя люблю!» Они поженились через месяц знакомства, потому что им не хотелось расставаться ни на минуту.

Выходя замуж, юная девушка ждала небывалых чудес, неизведанных радостей. Чего-то, сравнимого по силе душевного восторга с играми возле ручья накануне четырехлетия… Но прекрасный секс не утолил ее духовной жажды.

Илья в первую очередь ждал от брака покоя, порядка в хозяйстве, хорошего регулярного питания, а Олеся считала это полной бессмыслицей.

Через два месяца девушка решила, что ее жизнь разбита, мечты погибли, и лила бесконечные слезы. Илья пытался утешить любимую, не понимая, в чем дело. Ведь он был порядочным, ласковым, ответственным мужем. Пусть они читали разные книги, предпочитали разную пищу, но он любил и принимал Олесю такой, какой

Она любила прижиматься к его упругому брюшку и согреваться ночами возле крупного тела. Любила его мужской запах, его теплые губы, внимательный взгляд зеленых глаз. За эти глаза, напоминавшие детский сон, за красивый аккуратный нос и темную шерстяную полоску посреди живота она прозвала Илью Лисенком. «Почему Лисенок, – смеялся тот, – я больше похож на моржа!» Но по внутреннему ощущению он был ее лисенком – лесным пушком, ломавшим лапками васильки…

Олеся наслаждалась его присутствием. Он был ласков, чувствителен и отзывчив. Несмотря на крушение неясных надежд, с ним было приятно и светло, и она не представляла себя без Лисенка. Но глупому юному сердцу этого показалось мало: оно требовало заумных ночных бесед, романтических странствий, возвышенной поэзии, которые оказались чуждыми или просто непривычными для Ильи. Взрослый, серьезный инженер ратовал за здоровый образ жизни, просил Олесю повзрослеть и выкинуть из головы глупости.

Ритуал

Однажды на майских праздниках Олеся гостила у подруг на даче. Стояла чудная погода, но никто не захотел составить ей компанию для прогулки в лес, чему Олеся втайне радовалась. Она любила лесное уединение.

Постепенно она забралась далеко в глушь. Шла тихо, одетая в неприметную одежду, и вдруг уловила далеко впереди движение. Вместо того, чтобы покинуть неспокойное место, она решила догнать неведомого человека: быть может, хотелось увидеть подобного себе чудака, а может – встретить родственную душу, в существование которой уже почти не верилось.

Олеся приблизилась к елани, посреди которой находился большой, с неровными подножиями холм. Лицом к нему, приветственно подняв руку, стоял босой молодой человек. Присмотревшись, Олеся поняла, что на его обнаженное тело накинут плащ, сплетенный из тонких, уже покрывшихся молодой листвой березовых веток. Ветер перебирал длинные, слегка вьющиеся волосы парня и листья его неправдоподобной развевающейся одежды.

Скоро незнакомец наклонился, осматривая и очищая землю под своими ногами. Он лег лицом вниз, разметав полы березового плаща… Он не просто лежал, а производил едва заметные движения…

Наконец из горла вырвался громкий полукрик-полустон радости и облегчения. Парень вскочил, улыбаясь, взял лопату и начал собирать в ржавое ведро оплодотворенную землю, бормоча едва слышные Олесе заклинания: «… До червия могильного…» А потом разметал эту землю далеко вокруг себя с вершины холма.

Олеся подумала: «Язычники совершали подобные действия ради будущих урожаев, а чего хотел этот мужчина, явно не земледелец?»

Пораженная, она забыла об осторожности и выдала своё присутствие, сделав несколько шагов вперед. Молодой человек обернулся, и целую минуту они, не отрываясь, пристально смотрели в глаза друг другу. Потом парень неторопливо оделся в поношенную военную форму, взял в руки лопату, длинный металлический прибор и выжидательно посмотрел на Олесю издалека. Она не выдержала пристального, бесстрастного, словно волчьего взгляда и бросилась прочь от язычника. Он не стал ее догонять.

Впоследствии ритуал оказался полушуточной традицией копателей, исследующих места боев. Ритуал призван был, помимо острых ощущений, принести удачу в предстоящем сезоне: побольше «рогатых» немецких касок и прочего, имевшего на рынке хорошую цену.

Олеся

Каждый год накануне дня рождения Олеся анализировала свою жизнь.

Она стала модельером, чтобы иметь модную работу и выдумывать шедевры искусства. Но в реальности пришлось создавать не то, что велела фантазия, а рабочую форму для сотрудников кафе, медучреждений, магазинов и клубов.

Постепенно работа, как и домашние хлопоты, начала казаться девушке бессмысленной. Забирая дни и месяцы, она мешала думать о чем-то неуловимом и важном, без чего пустеет душа и из жизни уходит внутреннее наполнение. Незаметно менялось чистое отношение к миру, искажался добрый, открытый характер.

Получалось, что время течет ради барахла и скудной зарплаты. Олеся делала вещи, которые через полгода обращались в прах. И носили их люди, которые, не являясь еще прахом физически, уже, – казалось Олесе, – были мертвы духовно. В их глазах девушка не находила ни огня, ни глубины, – в них были лишь жажда денег и потребительства.

Она приносила пользу обществу. Только что это было за общество? Корысть, ограниченность, продажность, внутренняя пустота… Мало кто мог глубоко чувствовать, совершать искренние поступки, быть порядочным человеком. Перед Олесей двигались нескончаемые цепочки бессодержательных лиц, отличавшихся лишь менее или более холодным выражением. Казалось, окружающие жили ради удовлетворения своих примитивных потребностей. А ей хотелось видеть в жизни некий возвышенный смысл. И становились противны заказчики: танцовщицы, демонстрировавшие своё тело кому попало – не так, как им хотелось из любви к искусству, а следуя пошлым вкусам пресыщенных клиентов… Врачи частных клиник, пачкавшие кровью придуманные Олесей красивые рубашки… Официантки, подкарауливавшие богатых женихов, готовые жить с ними без любви… Бизнесмены – бывшие бандиты – с непроницаемыми физиономиями… И прочие, прочие… Они напоминали ожившие мумии. И не представлялось возможности внести частичку света в серую пустоту… Изменить, в конце концов, мир, несмотря на избыток молодых сил! Ей захотелось бежать, лететь, ехать куда-то, лишь бы не видеть закоренелого, безнадежного, вгонявшего в уныние безобразия.

Сама себе Олеся также становилась противна: внешне она следовала моде и общепринятым правилам, говорила общепринятые слова, а внутренне походила на типаж «лишнего человека» из пресловутой школьной программы. Как Онегин и Печорин страдали от разорванности жизни, так и Олеся ощущала отстраненность от общества и желание создать новый мир – более чистый и светлый, более тонкий, более правильный. Построить идиллию, в которую ей хотелось верить, как Ленину – в коммунизм.

Личность, верящая в утопию, всегда конфликтует с окружающим миром.

Зато проходит свой, никем не навязанный путь. Вопрос «зачем жить?», терзавший подобных людей в любые времена, всегда оставался нерешенным, но никого не выбрасывал из бытия. Напротив, он выражал ощущение особенного, и совсем не лишнего, места на земле.

Реальный мир много веков катился, что называется, под откос, и, тем не менее, все еще существовал. Олесе приходилось в нем жить, и она начала с собственной мини-революции.

Изучив систему швейных производств, она организовала маленькое предприятие по изготовлению женской одежды, которое должно было стать образцом справедливости и тем самым улучшить мир. Однако обстоятельства тут же вынудили ее отступить от принципов. Олеся намеревалась честно и своевременно выплачивать сотрудникам достойную зарплату, но без обманов не удавалось сводить концы с концами. Получалась текучка кадров, тянулась череда обиженных, не виноватых в трудностях предприятия людей, у которых были иные жизни и свои проблемы – более серьёзные, чем у Олеси.

Девушку давила гнетущая атмосфера. Она

Экономика страны оказалась не готовой к приходу Олеси. Революция не удалась. Идея создания идеального общества в масштабе одного предприятия потерпела крах, – как утопии всех времен, пытавшиеся взорвать реальный порядок вещей.

Нестерпимо гадко было у девушки на душе. Она не смогла заставить себя идти по головам, перешагивать через людей, поэтому распродала оборудование, ткани, изделия, заплатила сотрудникам и отправилась путешествовать. Поскольку всё вокруг казалось бессмысленным, она решила хотя бы посмотреть мир, надеясь, что дальше всё образуется.

Илья

Приехав в Петербург, Илья с удивлением обнаружил: не все окружающие знали, где находится огромный, вытянутый в форме рыбины остров – Сахалин. Никогда не интересовались окраиной страны, где первыми – в девятнадцатом веке – поселились освободившиеся каторжники и где бывал любимый многими Чехов. Где в советское время разрослись городки и поселки, и куда в постсоветское время вторглись запустение и разруха. Петербуржцы жили в прямом смысле на другом краю планеты: в другом времени, другом климате, с ощутимо несхожим менталитетом. Природа творила здесь разные занятные шутки: например, голубика созревала позже черники.

Новые знакомые, тоже часто приезжие из разных областей, знали родину Ильи лишь благодаря старой советской песне о проливе Лаперуза. «Сахалин? Да-да», – говорили они, пытаясь припомнить географическую карту.

Илья закончил на материке институт и вернулся на родину инженером. Работы не нашлось, и он по контракту отправился в армию. Недалеко, на Курильские острова, – территорию, много лет оспариваемую Японией.

Серьезного, но домашнего парня мало интересовало военное дело – гораздо больше его занимали футбол и хоккей. Однако он не знал, где найти себе место, и к переменам в жизни относился легко. Новые, непривычные обязанности, появление подчиненных развлекали его.

Сперва молодой старлей ступил на землю острова Шумшу – с целью исследования японских катакомб. Остров насчитывал всего тридцать километров в длину, и в ширину – двадцать. Его побережья зарастали морской капустой, а в глубине находились пресные озёра, речки и болота. Илья не понимал, почему именно этот остров японцы избрали для строительства подземного города.

В сорок пятом, после взятия Берлина, значительная часть победителей отправилась на Дальний Восток выдворять японцев с Курил. Взятие Шумшу было главным событием в ходе Курильской операции. На острове находились многочисленные доты и дзоты, соединённые подземными галереями – подобно карельской «линии Маннергейма», а гарнизон насчитывал восемь тысяч человек и шестьдесят танков.

Илья бродил по острову, рассматривая следы далеких событий: укрепления, окопы, противотанковые рвы, складские помещения, оставленные японцами. По острову до сих пор были разбросаны остатки танков и самолётов, осколки снарядов, гильзы. Земля зияла воронками от бомбардировок. На доминирующей высоте нашлось несколько дотов, из которых могла простреливаться любая точка острова. Увиденное впечатляло, но он знал, что под землей скрыто намного больше.

Шумшу считался главной загадкой в цепочке Курил, поскольку внутри был полый. Жители говорили, будто в катакомбах все еще несут службу остатки японского гарнизона.

В день приезда Ильи дети местных военнослужащих пошли играть в поле, заваленное металлом со времен войны. Были там и блиндажи, и подземные ходы. Четверо мальчишек подорвались на мине, и, чтобы спасти их, пришлось вызывать вертолет. Так началась его мирная, но тревожная служба.

«А на Шумшу часто люди подрываются! Якобы на старых снарядах, – сказал Илье старик-сосед, обрусевший китаец Цзю. – Но это самурайских рук дело! Я сам долбил в камнях Шумшу катакомбы. Хорониться в них можно сто лет: боеприпасов и провианта навезено японцами очень много. И нас, строителей, – рекрутированных китайцев и корейцев – было много. Потом всех погрузили на баржи, вывезли в море и затопили. Мне удалось спастись и вплавь добраться до Камчатки».

До армии Илья не углублялся в политику и историю, считая их лживыми и мутными науками. История бесконечно кем-то менялась, и невозможно было толком ее понять. Политика интересовала попадавших в нее людей лишь как средство получения стабильного места, стабильной зарплаты и определенных благ. Сами политические процессы, изменение законов становились показными играми власть имущих. Возможность влияния на них лично для Ильи исключалась. Его задачей было выжить и оставаться сильным мужчиной. Ведь когда-нибудь у него будет семья – в Выборге или в Петербурге – там, где найдет Олесю. Он знал, что найдет ее и станет главой семьи… А устройство мира казалось вторичным.

Государство распадалось, народ потихоньку сливался с многочисленными соседями. Тем не менее, страна существовала и нуждалась в хорошо организованной армии.

Услышав рассказ старика, Илья поразился: вот где была настоящая, никому не известная история! В войну гарнизон Шумшу обладал самым современным оружием. Илья не понимал, ради чего в глубинах острова построили железную дорогу и два аэродрома с выходящими наверх взлетными полосами. Все знали о подземном городе, но до сих пор никто его не исследовал.

В августе сорок пятого бежавшие японцы скрылись в катакомбах. Советские саперы обрушили за ними входы. Илья взял двух солдат и подобрался с ними к завалу, из-под которого выходила одна из взлетно – посадочных полос. Расчистив землю, парни обнаружили находившийся в прекрасном состоянии бетон. Можно было раскопать подземелье, расчистить грязь и получить готовый аэропорт! Но такого приказа не поступало.

Сослуживцы недоумевали: для чего были начинены техникой «внутренности» Шумшу? Почему японцы уделили внимание не стратегическим проливам, а маленькому острову? Ядерная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки положила конец войне. Однако после этого они затеяли зверскую битву за Шумшу, оказали бешеное сопротивление советскому десанту. Чего ради? Они защищали нечто, что никак нельзя было отдать.

Японцы далеко продвинулись в те времена в разработках бактериологического оружия, и не исключалась возможность его нахождения в подземельях Шумшу. На такую мысль наталкивали засекреченность острова и отсутствие информации с японской стороны. Но война давно осталась в прошлом, не лучше ли было бы общими усилиями ликвидировать опасности и тайны? Извлечь выживших стариков и отправить их домой? Зачем они воюют теперь – быть может, не знают о дружественных русско-японских отношениях?

Илья склонялся к мысли, что обе стороны сдерживал страх. Даже японцы не могли знать, какие вирусы за многие десятки лет получились в их лаборатории на Шумшу. Изучив проекты сороковых, они полагали: будет лучше для всех, если оставить страшные разработки погребенными в недрах острова.

В одну из поездок на поля к Илье подошел охотник и, улыбаясь, позвал посмотреть добычу. Он показал старлею убитую лису. «Гляди, в ее желудке – рис, – сказал он. – Не в подземном ли бастионе она пожрала?»

Илья почувствовал

Перед ним лежала жуткая, неправдоподобная разгадка. Скрытое в подземелье оружие – средство, помогавшее разрушенным человеческим телам выживать, бороться с катаклизмами. Дававшее возможность сознанию пересекать пространство и время.

Клочок вируса, вырвавшийся из лаборатории и попавший в поток океанского ветра, прилепился когда-то к умиравшему на берегу ребенку и навсегда изменил его жизнь.

Мертвая лиса была выбравшимся наружу – в поисках лекарств – старым японцем. Если бы только он мог рассказать Илье, как управлять бродившим в крови вирусом! Старлей, теряя сознание, оторвал кусок лисьей шерсти и сунул себе за пазуху, как талисман…

Повзрослевшая Олеся читала книгу, устроившись на скамейке у залива. В лицо ей дул сильный прохладный ветер – такой же, как на Курилах.

Одну ногу девушка закинула на спинку скамьи, другой задумчиво болтала в воздухе. Илья залюбовался обтянутым шортами изгибом бедер.

Подкравшись в высокой траве, он коснулся лапой ее босых пальцев. Олеся испуганно вскрикнула, но уже в следующий миг рассмеялась, вскочила и бросила книжку. «Лисенок, – кричала она, – ты тоже вырос!» Побежав за ним, споткнулась о корень дерева и, хохоча, свалилась в траву. Над ней беспорядочно качались ромашки. «Где ты, сладкий зверек? – звала она. – Хочу погладить твою шерстку!» Лис осторожно подошел и растянулся рядом, уткнувшись носом в девичий бок…

Он очнулся в одной из траншей, соединявщих крытые галереи укреплений. Над ним хлопотали двое солдат, рядом была разложена аптечка. Не успев удивиться, Илья увидел перед собой два торчавших из земли провода.

В их военной машине нашлась «контролька» – лампочка в патроне, которой обычно проверяют наличие напряжения в сети. Он подсоединил «контрольку» к проводам, и лампочка вспыхнула.

«Ого», – парни переглянулись. В заброшенном, всегда безлюдном районе, где они находились, исключалось прохождение каких-либо действующих электролиний. Это значило, что под землей работали аккумуляторы! И они не могли быть довоенными: ни один аккумулятор не хранится столь долго! Очень велик был соблазн раскопать провода и узнать, куда они ведут. Парни уже схватились за лопаты, но Илья, совладав с собой, запретил раскопки: не хватало подорваться на мине.

«Найдите охотника, пусть избавится от лисы: животное скорее всего заразное», – приказал он.

Через несколько дней пришел приказ о срочном переводе Ильи на Итуруп – начальником связи. Он вздохнул с облегчением и больше вопросов не задавал.

Новый островок оказался вдвое меньше, но был более приветливым и зеленым. Он удивил только климатом: над головой палило яркое солнце, а рядом – в километре – лил ливень и грохотала гроза.

Илье сразу выделили квартиру и выдали мешок консервов.

Ему казалось: сжимая в руке клок японской шерсти, он овладевает тайной вируса. Ночами, обращаясь темным лисом, он рыскал по сверкающим огнями питерским улицам, нюхал путаницу следов и искал дом той, с которой в детстве бегал по лесу. Возможно, это было лишь самовнушением, так как Олеся в снах отсутствовала.

В те годы государство обязалось доставить любого демобилизованного в любую точку страны, куда бы он ни пожелал. Таким образом после армии Илья загрузился в поезд «Хабаровск-Санкт-Петербург». Проехав всю Россию с востока на запад, поглядев из окна на Байкал, он прибыл в Питер и озирал широко открытыми глазами чужой, но давно знакомый город. Ступал человеческими ногами по тем же мостовым и набережным, где некогда мелькали его шустрые лисьи лапы.

От перемены времени болела голова, и он зашел в аптеку за папазо-лом. Занял очередь за высокой девушкой. Рассматривая витрину, та немного повернула голову… Эмоции захлестнули Илью: он сразу узнал ее. Буйная радость перехватила дыхание! Перед ним были те же глубокие зеленые глаза, светлые пушистые волосы и веснушки. Хотелось закричать «здравствуй, Олеся!» и сразу заключить ее в объятия. Но, чтобы не испугать ее, Илья проговорил: «Девушка, давайте познакомимся?»

Олеся оглядела его, весело улыбнулась и просто ответила: «Давайте!»

Первый брак

Время до замужества шло медленно, за месяц Олеся словно проживала год.

«А теперь дни летят, словно вихрь, – говорила она Илье. – И мечты не исполняются. Любовь, наверное, иллюзия, а профессия – это всего лишь добывание денег, которые утекают, как вода. И получается, что все кругом – пустое… Я не хочу так жить. Вовсе не так я представляла своё будущее. Конечно, не поздно его менять, но каким образом? Любые перемены – это постоянная война моралей, тошнотворные компромиссы и битва за свои права, которую я заведомо не выдержу. Да еще вокруг все твердят, что нужно жить оседло, иметь постоянную работу и рожать детей в строго определенный срок; ревностно драить полы и пылесосить, а летом и осенью по графику закатывать банки…»

Илья улыбался, ласково прижимал голову Олеси к груди и говорил: «Всё будет хорошо».

«Нет! – кричала Олеся. – Мне хочется по-своему! Не хочу прожить, как все эти несчастные потрепанные тетки!» Но смелости не хватало. И сомнения появлялись: а вдруг она не права?

Илья вздыхал, обнимал ее и предлагал посмотреть кино… Он отвечал ей, что всегда будет рядом, и всё у них сложится прекрасно, но она не слышала своего Лисенка.

«Звезда моя на синем небосклоне, когда-то ты вела меня, но где, в каких необъяснимых далях ты затерялась? – говорила Олеся. – Куда иду? И главное – зачем? Всё, всё не то, что быть могло бы…»

Олеся часто возвращалась мыслями в загадочный период своего детства, связанный с Калевалой, словно искала в обрывках памяти подсказку: как жить?

Манящая загадка направляла размышления Олеси в иное русло, и жизнь вновь начинала казаться яркой. Рождались новые мечты, которые хотелось сейчас же реализовать. Но на это не хватало смелости. Легко ли молодой, привлекательной особе решиться на лесное странствие в одиночку?

Многие соглашались поехать с Олесей, однако любые спутники рассеяли бы лесное очарование, помешали бы встрече с Большой Рыбой, а значит – лишили бы путешествие смысла. И всё-таки мечты жили, ожидая своего часа; они сглаживали своим сдержанным матовым свечением все неприятности.

Олеся знала, что мертвые являются живым лишь тогда, когда сами хотят, чтобы их увидели. Те, кто не успел выполнить миссию своей жизни, чья жизнь оборвалась внезапно и преждевременно, оставляют после себя сильный энергетический след, – от него и питаются видения. Оставалось непонятным, зачем они сделали своей избранницей маленькую девочку? Возможно, к ним никто, кроме Олеси, не забредал, и призраки всего лишь хотели поздравить ее с днем рождения. Когда-то они ходили по земле обычными людьми из плоти и крови и ничто

Копатели

Они копали «линию Маннергейма» и все попадавшиеся на пути места боев. Состоявших в отряде парней объединяла одна весомая черта – «гоблинство».

Они слушали панк-рок и поведением были бы схожи с панками, если б не страсть к деньгам, хорошей технике и дорогим предметам домашнего обихода.

Они все когда-нибудь умирали, но не умерли. Это были бывшие «псы войны», настолько привыкшие к облику смерти, что не могли без него обходиться. В Ленобласти они увлеченно доставали смерть из-под земли – в виде снарядов и незахороненных трупов.

Подсознательно у бывших солдат продолжалась внутренняя борьба: в реальности и в воображении играя своими и чужими жизнями, они подтверждали себе свою значимость на земле. Тянущийся из прошлого пронизывающий страх бывал сладостно распят страстной смелостью души, что вызывало общее, им одним понятное веселье.

Они слыли склонными к агрессии националистами, пьяными водили машину, валялись в грязи, спали в лесу под дождем и на захолустных вокзалах. Они вскрывали ножами вытащенные из земли консервные банки времен Финской войны и уплетали их содержимое. «Не от голода, – говорил Антон, – а из принципа причастности».

Втянутые когда-то в боевые действия, они научились быть профессионалами. Но после войны им некуда было пойти с такими умениями. Военная служба в мирное время с ее дисциплиной не подходила анархично настроенным людям, как, впрочем, и остальные профессии, не требующие таланта выживания. Они могли бы стать спасателями, если б не подорванное на войне здоровье.

Несмотря на возможности льготного обучения в вузах и трудоустройства, все они чувствовали себя выброшенными из жизни общества. Они оставались иными… И образовывали союз, не принимавший чужих. Безжалостные, отстраненные, всегда готовые дать боевой отпор, они, казалось, ценили лишь одно – свои поездки в лес.

Официально они занимались поиском и установлением личностей погибших и пропавших без вести на Финской и Великой Отечественной войнах. Обезвреживали попадавшиеся боеприпасы – бесцеремонно, не особенно задумываясь о своей безопасности.

Они говорили, что уже видели свою смерть, получили у нее маленькую отсрочку и теперь делают жизни одолжение. А поскольку для этого нужны средства, ищут и реализовывают все, что стоит денег в специальных кругах. Это так называемый «хлам», «хабар» – предметы быта и военного снаряжения: чернильницы, ложки, финские национальные бубны, котелки, фляжки, и, конечно, каски, особенно немецкие «рогачи» образца 1916 года. Об оружии шел отдельный разговор.

Некоторые из единомышленников принимали наркотики или постепенно спивались, а кто-то волевым решением пресекал свою жизнь, добровольно присоединяясь к погибшим на фронте друзьям.

«Это потому, – говорил Антон, – что у нас трудна и жестока не только война, но и мирная жизнь – с ее непроходящими кризисами экономики и политики».

Многие бойцы, вернувшись домой, собирались работать, учиться, создавать семьи, но не сумели одолеть нудные житейские сложности. Становясь мнительными, обидчивыми, полагали, что их недооценивают, унижают. Их стремления и мечты не понимали ни родные, ни врачи, ни работодатели. Не было тем для разговоров с невоевавшими друзьями.

Парни вновь и вновь вспоминали о войне… И боевой энтузиазм солдат-мальчишек перевертывался, оборачиваясь отчаянием и протестными самоубийствами – словно местью обидчикам.

Антону повезло больше. Единственному сыну обеспеченных родителей была прощена нелепая выходка. После госпиталя его вновь, но уже мягко, по жизненному пути направляла мама, не знавшая о безрассудстве сына в экспедициях.

Парень закончил юридический факультет. Уплетая предлагаемые на выбор вкусности и не задумываясь, откуда они берутся, Антон мог спокойно бравировать военными воспоминаниями и числиться ради стажа на низкооплачиваемой работе. Однако последствия контузии и психических встрясок порой накрывали и его…

Полоса обороны

«Дед лесов седобородый,

Тапио, хозяин леса!

Пропусти героя в чащу,

Дай пройти через болота!..»

(«Калевала»)6

Неужели среди ужасов войны никто не вспоминал ни Тапио, ни Нюрикки в багряной шапке, ни Тууликки, лесную деву? И кому помогали лесные духи, если карело-финны, воевавшие на стороне русских, были не менее близки им, чем те, кто обосновался на «линии Маннергейма»?

Главная полоса обороны, как помнила Олеся по скудным рассказам деда, состояла из вытянутой в линию системы узлов обороны. Туда входили дерево-земляные и каменно-бетонные укрепления, гранитные противотанковые надолбы и натянутая колючая проволока – против пехоты.

Узлы размещались неравномерно, промежутки между ними могли быть по восемь километров. Возможно, в детстве Олесе явился партизанский отряд, возвращавшийся после операции из финского тыла, в районе именно такого отрезка. Если, конечно, ее видение не относилось к двадцатому году…

Ёж

Летним днем пятнадцатилетняя Олеся впервые отправилась на кладбище: на день рождения деда.

Царство вечного покоя находилось среди лиственного леса. С цветка на цветок перелетали бабочки. Вокруг заветной могилы уже выросли молодые березки, весело шелестевшие листвой. В тонких ветвях одной из них торчало сбитое набекрень, недавно оставленное птенцами гнездо. Светило ласковое августовское солнце. «А смерть не так трагична, как жизнь», – подумала Олеся. – Лежишь себе, и ничего уже не предстоит, ни о чем не надо беспокоиться…»

С крупного потемневшего портрета на Олесю смотрел молодой Алексей. «Ёж!» – вновь осенила ее уверенность. Это был он…

«Эх, дед, дед, – ласково пожурила она. – Зачем ты не сказал мне правду? Видишь, я всё равно не забыла лесного, как ты говорил, сна. – Она присела у края могилы и стала вглядываться в изображение на камне. – Расскажи что-нибудь! Я хочу поговорить с тобой!»

Стояла почти полная тишина. Лишь беззаботно пели птицы и издали доносился гул экскаватора: где-то копали, приготавливаясь к завтрашним похоронам, новые могилы. С противоположной стороны долетали обрывки похоронного марша: в последний путь направлялся старый полковник армии.

Обстановка была обыденной. Здесь, как в прочих пунктах планеты, по-своему жили и работали люди. Кто-то обретал вечный покой, а кто-то загорал, подправляя лопатой края вырытой ямы и подставляя солнцу обнаженную спину.

Невдалеке шумел березовый лес. Олеся достала ватрушки, термос и приступила к трапезе: «В твою светлую память, дорогой Ёж!»

От мест былых сражений кладбище отличалось своей упорядоченностью. Здесь покоились люди, скончавшиеся, в основном, от старости, похороненные с почестями. В лесной земле, напротив, лежали молодые здоровые парни, застигнутые смертью врасплох. Кости их, быть может, перемешаны, а души не успокоены. Тем не менее, в лесах обыватели гуляют, веселятся, собирают грибы и ягоды, а на кладбище, в царстве покоя и мира – плачут… Почему? Это казалось

Прохладный ветерок убаюкивал, неподвижность крестов вызывала чувство непоколебимой вечности. Время исчезло, окружающая обстановка умиротворяла душу. До электрички было далеко, спешить не хотелось. Наверно, Олеся задремала в траве, положив обернутую капюшоном голову на холмик могилы. Ей слышалась песня, которую дедушка напевал, занимаясь домашними делами. Она почувствовала себя уютно, словно в детстве на его диване…

«Ты тоже родился в России,

В краю полевом и лесном.

У нас в каждой песне береза,

Береза под каждым окном…»12

Молодой Алексей сидел рядом с Олесей, покусывая травинку. «Ну, здравствуй, неугомонная, – подмигнул он. – Что же тебе рассказать? О том, что бывает после смерти? Нет, это тебе не нужно. О том, что я хотел бы быть рядом с тобой, малышка? Ты и так это знаешь… Рассказать, как наш отряд бегом пробирался в глубоком финском тылу? Ты помнишь. Чем кончилась наша вылазка? О чем тут говорить, ты видела меня живым! Кусок хлеба, редкий часок сна и, если бы не боль в уставших ногах, всё было бы хорошо. Еще мешала ледяная корка на полушубке: пот, проходя сквозь одежду, остывал, и его схватывал мороз.

Человек привыкает к любой ситуации и перестает думать о противоестественности происходящего. Привыкает к усталости и боли. Машинально делает всё, что от него требуется, и просто живет! Молодость берет свое везде: поет, шутит, мечтает. На привалах растирает спиртом обмороженные конечности и придумывает ракатулеты – специальные костры, помогающие выживать в сорокоградусный мороз. Мы валили деревья одно на другое, места их соприкосновений рубили в бахрому и поджигали. Брёвна горели медленно, и от них шел сильный жар. Лежа в снегу, я искал сквозь мохнатые ветки Полярную звезду и Большую Медведицу».

Ровно через год шестнадцатилетняя Олеся вновь примчалась к могиле Алексея. Всё было по-прежнему, только березки немного подросли, и птичье гнездо виднелось на других ветвях.

Ёж ждал ее в том же месте – несколько постаревший, с проседью на висках.

«Здравствуй», – с видимым облегчением произнес Алексей. Ему неприятно было думать, что внучка забудет о его дне рождения и не придет.

После традиционной трапезы счастливая Олеся вновь уютно устроилась у могилки, всем сердцем чувствуя присутствие самого близкого ей человека.

«Скажи, как всё-таки началась Зимняя война8? Чего только ни рассказывают об этом!» – спросила девушка лишь затем, чтобы слышать его голос…

«Думаю, милая, – ответил дед, – не слишком важна теперь истина. Гораздо важнее возродить память погибших – русских, карел и финнов». Алексей прилег на траву, подперев голову рукой, и смотрел на Олесю с улыбкой. Жизнь на земле продолжалась: его малышка росла и познавала мир.

Ёж явился Олесе еще один раз – в ее семнадцать лет. Пожилым уже человеком, медлительным, невозмутимым, – таким, каким она помнила его в роли своего деда.

«Держись, Олесик, – сказал он ей. – Помни: не такое переживали. И цени жизнь».

В последующие годы, сколько бы ни навещала девушка могилу, сколько бы ни звала, Алексея больше не увидела.

В действительности Олеся была далека от войн. Войны – продолжение политики, а потому их события всегда имеют множество версий. Раздумья о них отнимают время и нагоняют в душу мрак. Многое в истории казалось непонятным и запутанным настолько, что у Олеси не возникало желания вникать в подробности. Слишком мало смысла было в кровопролитиях, слишком много жестокости и боли стояло за сухими, сдержанно изложенными в книгах фактами. Грустно было представлять тысячи погибших бойцов, молодых мужчин, каждый из которых мог что-то создать, построить, написать. Каждого из них кто-то ждал и любил. Но они воспринимались командованием как безликие массы, которые требовалось лишь правильно распределить. И даже это не всегда делалось добросовестно.

Когда вставали в воображении страшные картины боёв, Олеся до слез жалела солдат. Ее разум не желал принимать информацию о военных действиях, но славные призраки и земля Калевалы продолжали манить к себе девушку.

Замужем

Многое в жизни Олеся делала неожиданно для самой себя. В том числе выходила замуж.

Ее второй муж, Иван Денисович, певец-композитор, сочинял неплохие мелодии, но чаще переделывал существовавшие ранее. Однако его ценили. Он гордился своими успехами и своим отлично поставленным голосом. Как всякая творческая натура, он не выносил критики. Но, обладая стойким и даже чересчур агрессивным характером, он никогда не пасовал перед трудностями, не знал сомнений и неуверенности в себе. В двадцать пять лет он переехал из Украины в Петербург и неплохо устроил свой холостяцкий быт.

Олеся познакомилась с ним в вузе, где училась на заочном. Солнечным летним днем она зашла в университет узнать какую-то мелочь и на выходе столкнулась с представительным мужчиной лет пятидесяти, богатырского телосложения. Олеся приняла его за преподавателя и потому ответила на незатейливые вопросы, а после разговорилась с ним.

Иван Денисович подарил Олесе диск со своим портретом на обложке и заявил, что, поскольку она пишет стихи, он готов рассмотреть перспективу творческого альянса. Девушка подумала: а действительно, почему она до сих пор безвестна? И через неделю раздумий отправилась с папкой своих стихов к Ивану Денисовичу в гости – попробовать себя в роли создательницы песен.

Олеся не заподозрила Ивана в недобрых намерениях. Ей в голову не пришло, что он, зная о множестве творческих девушек вуза, просто стоял у входа, выбирая наивную амбициозную жертву… которую нетрудно было бы использовать, что называется, по полной программе… включая воровство авторских прав. И через некоторое время заявить, что она бездарна, что он ее не любит, и отправить восвояси. Именно этим Иван занимался до встречи со взбалмошной Олесей.

В то время она была замужем за Ильей. Но Лисенок наскучил Олесе, как она считала… Он увлекался просмотром спортивных программ и совершенно не понимал ее устремлений. С ним невозможно было куда-либо поехать, если на фешенебельную гостиницу не хватало денег: муж дорожил комфортом. Кроме того, все необходимое нужно было покупать на месте, так как чемоданы Илья терпеть не мог.

Он болел астмой и не умел плавать, на лыжах не ходил, на коньках не катался. Ничего, кроме газет и детективов, не читал; ни о чем более не мечтал. Он радовался тому, что любимая жена рядом, и был счастлив…

Феерических событий, которые нафантазировала себе Олеся о браке, не происходило. Вместо них навалились регулярные уборка и готовка, и она подумала: «Так вот в чем состоит семейная жизнь! И ради этого стоило выходить замуж?!»

Меж тем окружающие начали твердить о

В то время Олеся представляла брак с горячо любимым мужчиной как праздник, как полное единение двух сердец, как кульминацию красоты, романтики и секса на долгие годы. Кастрюли, швабры и горшки, крики, растрепанные волосы и суета не вписывались в ее идеалы. Она не верила, что может иметь нечто общее с замотанными женами, озабоченными рецептами, детсадами и прочей чепухой. Не понимала, как можно предавать свои мечты ради объектов, которые этого не оценят и даже не поймут. И зачем жить, мечась между кухней и скучнейшими зданиями инфраструктуры, если когда-то хотела совсем иного…

Эти люди казались ей попавшими в страшный капкан, а их жизни – разбитыми вдребезги и потерянными безвозвратно… Теоретически они являлись движущей силой человечества, и Олеся натужно лицемерила, восхищаясь их мужеством и их детьми. Понимающе качала головой в ответ на их жалобы. Старательно корчила печаль в ответ на вопрос «а ты еще не беременна?» На самом деле всех их ей было безумно жаль. Олеся собиралась жить по-другому, но как именно – еще не знала.

Она встречала мужа идеально причесанной и привлекательно одетой, по-киношному сервировала стол, зажигала свечи. Любимый с аппетитом ел, нежно целовал ее и спешил к телевизору смотреть очередной матч. В свечах, песнях и долгих увлекательных беседах он не видел смысла и не понимал, что они были основой Олесиных представлений о счастье. Поэтому со временем ей показалось, что общение с мужем и вся их жизнь состоят лишь из однообразного быта.

Олеся не знала, как больно ей будет впоследствии от нехватки заботы и чувственной, сердечной ласки Лисенка. Однажды она сказала ему: «Не мучайся! Если за четыре года ты не понял, что мне нужно, то теперь уже ничего не поделаешь».

Она часто вспоминала потом слезы любимого, так и не понявшего ее чудачеств Ильи. Скучала по его запаху, по его почти отеческой нежности, по их тихому, уютному домоседству – без споров и утомительных рассуждений, без каких бы то ни было проблем! И говорила, что добровольно ушла из рая…

* * *

Иван Денисович жил в центре города, недалеко от метро. Впервые оказавшись в его квартире, Олеся сразу поняла, что действительно попала в дом к музыканту. Чистотой и интерьерами этот дом не блистал – хозяина столь суетные мелочи не интересовали. Немногочисленная мебель, оставшаяся с советских времен, была обшарпана, поцарапана и вызывала чувство брезгливости. Большую комнату заполняли кресло с драной обивкой, прикрытое сверху потертым леопардовым пледом, широкий стол, раскачанный табурет, небрежно закинутая одеялом постель с несколькими толстыми матрасами, две огромные гири, куча одежды в одном углу и куча бумаг в другом. Зато имелось множество музыкальных инструментов, пианино и синтезаторы, стоившие целое состояние. На столе виднелись вазы с конфетами и фруктами, а стены были оклеены плакатами с фотографиями обнаженных женщин.

Иван Денисович усадил гостью в кресло, придвинул ей угощения, а сам стал читать ее стихи. Иногда он вскакивал, воодушевленный, мерил комнату широкими шагами и восклицал: «Отлично, очень хорошо! Замечательно!»

Олеся была уверена и в себе, и в прелести своих сочинений. Она видела, что композитору нравятся стихотворения, и ей было приятно. Никакой, однако, особенной радости она не испытывала. Наконец Иван Денисович уселся за синтезатор и стал играть свою музыку. Впрочем, свою ли? Возможно, это были выраженные в звуках чувства обманутой и никому не известной девушки.

Основную часть проигрывал компьютер, Иван лишь добавлял ритм. Музыка, однако, была чудесная: мелодичная, светлая, она трогала скрытые струны души. Олеся, давно уже лишенная, как она считала, романтических переживаний, почувствовала, что от восторга у нее перехватило дыхание. Она не помнила, когда последний раз испытывала столь сильные и возвышенные чувства, и испытывала ли вообще. Музыка будто унесла ее под облака; на глаза навернулись слёзы.

На это Иван и рассчитывал. Быть может, не одну чувствительную девушку он завлек эффектной композицией! Увидев, что гостья растрогана, хозяин резко оборвал мотив и обернулся к ней: «Ну что, альянс?» – «Альянс!» – воскликнула Олеся. «Тогда вот так, – Иван выхватил из ее папки листок, положил перед собой и начал подбирать мелодию…

«…И плещутся волны о голые камни,

И падают звезды с открытых небес!

Я белая птица, и я ощущаю,

Как широко улыбается лес…»

«Причем тут лес, – пробормотал он. – Напишем про Питер, это актуальнее».

«Ээээ!!!» – запротестовала Олеся, но Иван лишь отмахнулся. Он тоже не интересовался, что творилось в ее душе…

Возмущенная девушка, тем не менее, заслушалась: песня получалась красивая. Однако через минуту импульсивный Иван вскочил и схватил гостью в объятия. Он начал покрывать поцелуями ее лицо и шею, восхищенно шепча: «Красавица моя! Талантик мой!» Олеся пыталась высвободиться. Во-первых, она еще была замужней дамой и считала, что не может позволить себе измену. Во-вторых, она представляла своим партнером только Илюшу и не испытывала к Ивану никаких чувств.

Она стала говорить, что нужно сперва завоевать ее сердце, а потом уже вести себя подобным образом, если он не хочет испортить едва сложившийся альянс. Иван изрек, что страсть бывает либо сразу, либо никогда. Олеся ответила, что в корне с ним не согласна. «К тому же, – спросила она, – зачем всё усложнять? Неужели нельзя писать песни без интима?» Иван заявил, что его такой поворот событий не устраивает: ему нужно либо всё, либо ничего.

«Что ж, хорошо, – ответила Олеся, – пусть будет ничего! Ты не менее и не более нуждаешься в моих стихах, чем я в твоей музыке! Так почему я должна подстраиваться? Ты привык к подстилкам-к ним и обращайся!» Она взяла свою папку, сумочку и направилась к двери. «Нет, ты так просто не уйдешь, нахалка! – Иван крепко схватил ее за запястье. – Ты отдаёшь себе отчет, с кем разговариваешь? Мне такие, как ты, в рот смотрят, каждое слово ловят!» – «Таких, как я, в мире больше нет, – холодно усмехнулась Олеся. – А что до твоих всяких разных, то это – не моя забота».

В отрочестве она занималась единоборствами и сумела высвободить руку, но противник оказался слишком силен. В ближнем бою ни один прием Олесе не удалось использовать. Иван повалил ее на кровать и придавил тяжестью своего плотного двухметрового тела… Он уже рвал застежку на ее красной блузке; позиция Олеси казалась безнадёжной. И всё-таки ей удалось вывернуться.

Окно было открыто; грязный тюль трепыхался от ветра где-то в конце

Её ботинки имели упругую толстую подошву…

«Грубый агрессор! – крикнула она. – Лучше выйти в окно, чем перешагнуть через свои чувства! «– «Не смей!» – бросился к ней Иван, но опоздал. Крепкие ноги Олеси уже мягко спружинили на дворовом асфальте.

Она убежала, и всё обошлось бы благополучно, если бы не старая детская травма. В метро у девушки разболелось колено.

Иван Денисович чувствовал себя скорее оскорбленным, чем виноватым, однако позвонил Олесе в тот же вечер. Ему не терпелось высказать своё мнение о ее женской глупости. Узнав, что незадачливая гостья в больнице, он тут же примчался туда.

«Тебя надо драть плетьми, чтобы впредь не изгалялась над серьезными людьми13!» – сказал он, но вскоре уже твердил, что любит ее, сумасшедшую, а она смеялась: «Старый пень! Похабник! Тебе плевать, что у меня на душе… Когда уходит молодость, душа уже ни к чему, да? Нужно ловить последние материальные мгновения?!»

Иван, игнорируя насмешки, говорил: «Лучше что-то одно, но хорошо! Поверь, ты будешь довольна! Будь со мной, и я сделаю для тебя всё, ты станешь состоятельной и независимой. Я даже пойму тебя, когда ты найдешь другого, с более широкими возможностями, и перейдешь под его опеку!»

Олесе стало противно, – он судил о ней по своим прежним пассиям, – и одновременно приятно: достаточно неординарный и влиятельный человек практически валялся у нее в ногах. Но она была равнодушна к славе и к большим деньгам. Она мечтала о прогулках по радуге и о карельских лесах…

Они препирались долгие для Ивана Денисовича месяцы. Он не понимал мотивов поведения Олеси, и это сводило его с ума. Сначала он считал, что Олеся отказывает ему из-за любви к мужу, ревновал и выливал бочки грязи на весь мужской пол – в попытках доказать, что ее муж не идеален и доверия не достоин. Потом, глядя дома в плохо протертое зеркало на свои изменившиеся черты, обвисшую на щеках кожу, он внезапно почувствовал безнадежность. Наверно, Олеся считает его уродливым и старым…

Ивана потянуло к обновлению, и он с опаской заглянул в салон красоты. Там, под умелыми руками симпатичных женщин, он вымученно заглянул в другое зеркало, которое ничем не смогло утешить.

«Коррекция внешности нужна абсолютно всем, – сказала Ивану молодая парикмахерша. – Давайте вернем вам обычный цвет волос!»

Вскоре шевелюра Ивана Денисовича стала модно подстриженной и темно-русой. Затем мастерица наложила на его лицо освежающую маску, а после принялась наводить карандашом штрихи, неотличимые от природных красок. Иван с удивлением увидел в зеркале, что линия бровей стала ровнее и разрез глаз уддинился. Даже морщины возле рта и под глазами почти исчезли.

Не добившись от Олеси взаимности после манипуляций с внешностью, Иван Денисович решил, что она ему не верит. Он стал приглашать ее на свои концерты, познакомил с сотрудниками и родственниками. Но Олеся ничего не принимала всерьёз. Он злился до бешенства и постепенно по-настоящему потерял голову – от страсти ли, от истинной ли любви или от собственного упрямства. Он безумно хотел ее, но больше не набрасывался, боясь потерять, а она позволяла лишь целовать руку. Кроме того, бестолковая девчонка отказывалась садиться в его облезлую, как она выражалась, «Волгу»! Говорила, что для нее это позорно и лучше ходить пешком, чем ездить на такой колымаге. В конце концов, она спровоцировала скряжническую душу на покупку новой машины. Но и новенькая «Тойота» имела малый успех. Олеся, не отвергая Ивана решительно, не ценила его внимания.

Иван Денисович не раз пытался забыть о сумасбродке, не звонил ей по две недели, но, в конце концов, сдавался и снова набирал ее номер, с нетерпением ожидая звуков нежного, чарующего голоса.

Сюжет казался банальным: пятидесятипятилетний эгоист и молодая сумасбродка. Со множеством недостатков, как любой человек. Что в ней таится, из-за чего взрослый, серьёзный мужчина может тронуться умом? Она не только молода, она непостижима, а потому всё в ней кажется особенным. Это тупик. Она не реагирует на дифирамбы, понимая, что интересом к себе обязана не столько своим красоте, тонкой душе и таланту, сколько молодости, которая быстротечна. Она не хочет никому приносить эту молодость в жертву и жаждет свободы. Она эмоциональна, чувствительна, неустойчива в жизни, но почему-то пытается играть обратную роль и не стремится создать для себя хоть что-то стабильное. Не тяготеет ни к комфорту, ни к карьере, ни к обывательским ценностям, как водится у всех благоразумных девушек.

Она не знает, что ей нужно, а потому ее нечем подкупить.

* * *

После развода с Ильей Олеся задумалась, как жить дальше. Полное одиночество не прельщало ее – она стала взрослой женщиной, но свободные и, тем более, беспорядочные отношения шли вразрез с ее воспитанием. Знакомых мужчин было много, но каждый из них обещал после свадьбы стать более скучным, чем ее Лисенок… Кроме того, уступал Илье в красоте, благородстве и… во всем! Она любила Илью далекой от идеала любовью, которую можно не заметить в погоне за чем-то сверхъестественным, ожидание которого свойственно молодости.

Олеся едва уговорила Илью на развод. Ей хотелось искр жизни. Однако вскоре пришлось задуматься: а чего ждать от мира, в котором с ее неуравновешенным, диким характером и бедственно ранимой душой не выжить одной? Олесе нужен был защитник и своего рода опекун, прочная крепость… И не сбежала ли она только что из этой крепости, от своей мечты? Обидев любящего, порядочного человека… Который показался ей безнадежно скучным, неинтересным… Который не понимал ее душу, ее увлечения, ее странности… Но который вкусно кормил ее, всячески баловал и говорил, что она для него – вечная загадка… И может ли вообще один человек понимать другого полностью? И нужно ли это на самом деле для семейной жизни?

Она не знала, зачем живет на свете и, в целом, зачем нужен этот свет. Мучительно и безуспешно искала смысл жизни… Еще недавно она винила во всех печалях Илью, единственную радость своего сердца, что нередко случается между близкими людьми…

После развода философские тяготы отошли на второй план. Теперь жить не хотелось от тоски по Илье. Она согласилась бы уже ничего не менять в их жизни, лишь бы он снова был рядом. Она растерянно задавала себе вопрос: зачем было разводиться? Она предложила Лисенку жениться снова, но тот надулся и из принципа отказался.

Олеся очутилась в многочисленной армии разведенок – часто обиженных на жизнь, на мужчин, живущих тяжело и

Она решила второй раз выйти замуж. На этот раз – за яркого, фееричного человека, который наполнил бы искрами и весельем ее грустную, непонятную жизнь. В связи с этим она обратила, наконец, внимание на Ивана Денисовича.

Вздорный старикашка был вовсе не старым, обладал привлекательной внешностью и, несмотря на агрессивность, во всех отношениях казался надежным. Он был внимателен к ней, выслушивал и умело подбадривал ее, всякий раз умудряясь поднять настроение. Олеся постепенно привыкла к нему, оправдала и простила его давний проступок. Она почувствовала расположение к нему и однажды – под влиянием усталости – сказала, что, если он сумеет пробудить в ее сердце влюбленность, она останется с ним.

Иван поменял за свою жизнь трех жен. Каждая принесла ему особенный фонтан счастья и каждая оскорбила его самолюбие; больше он жениться не собирался. Но Олеся… Здесь было о чем задуматься!

* * *

День ее второй свадьбы приближался медленно, но неуклонно. Однажды поздним воскресным вечером Олеся с Иваном и его дочерью от второго брака – своей ровесницей – возвращалась на машине с дачи.

У края узкой темной ночной дороги, на неровной границе асфальта и ивовых кустов, бесстрашно стояла тёмная лисица. Чернобурка. Свет фар на мгновение осветил ее упитанное пушистое туловище, красивый хвост, ее острую мордочку с черным носом, и удивительно ярко отразился в ее больших зеленых глазах. В следующий миг машина промчалась мимо, а у Олеси осталось чувство, будто лиса заглянула ей в самое сердце.

«Вы видели лисицу?!!» – воскликнула девушка, но Женя недоуменно пожала плечами, а Иван пробурчал: «В этом районе лис нет». Олесе стало не по себе. «Ты пытаешься уберечь меня от новой ошибки, Илья? – тихо прошептала она. – Но почему? Ведь ты отказался жениться обратно. Может быть, временно? От обиды?»

Темноволосый зеленоглазый Илья, всегда напоминавший ей милого пушистого зверька, по-прежнему оставался ее самым близким Лисенком. В душе она знала ответ. Он любил ее, и это чувствовалось через расстояния. Он всегда был рядом, как ангел, прикрываясь вместо крыльев лисьей шкурой…

Олеся стряхнула наваждение, решив: «Они просто не успели заметить». Однако ровно через неделю в том же самом месте, только по другую сторону дороги, снова стояла, напряженно всматриваясь в салон машины, крупная яркоглазая лиса. И опять никто, кроме девушки, не видел ее, хотя не заметить подобное существо в непосредственной близости, в круге света казалось невозможным.

Всю дорогу до дома Олеся провела в испуге. Она четко осознала свою нежность к Илье, случайность и неправильность своего присутствия в чужой машине. Оставалось понять, каким образом можно повернуть события вспять. Но пришел новый день, и ее отстраненность вновь была сломлена тем, кто находился физически ближе лисицы.

Через неделю лиса явилась еще раз. Она казалась тощей и жалкой. Облезлая шерсть висела клочьями, тонкий хвост понуро лежал на земле, зеленые глаза глядели затравленно, словно исподлобья.

«Ты удручен… Твои доводы кончились, но ты все равно пытаешься… – с грустью подумала Олеся. – Прости!!!»

* * *

При посадке в длинный свадебный лимузин и всю дорогу до дворца бракосочетаний Олесю занимали лишь два вопроса: как теперь избежать регистрации и, если не получится, как объяснить произошедшее Илье?

Потайного выхода из дворца не нашлось, бегство не представлялось возможным. Отказаться выходить замуж под взглядами сотни человек она не решилась. Ей хотелось кричать: «Не хочу! Разойдитесь все по домам!» Но своих друзей она постыдилась позвать на свадьбу, а многие из гостей Ивана приехали из других городов и стран. Были оплачены банкет в дорогом ресторане, автобусы, лимузины, привезены горы подарков, и Олесе стало совестно и страшно сказать вслух то, что вертелось на языке.

Пол перед ней осыпали монетами. Разрумянившаяся, свежая и очень грустная невеста стояла среди нарядных, галдящих по-русски, по-украински и по-английски гостей в своем открытом нежно-желтом платье. Она напоминала сорванный минуту назад желтый цветок – символ измены, разлуки и предательства. Всё вокруг казалось ей нелепым фарсом.

Я переплывала моря, но всегда стремилась еще куда-то. Я могла менять свою судьбу по сотням сценариев… Впрочем, смогу и дальше… Но предательство невозможно отменить, оно случилось и стоит несмываемой кляксой на моей жизни! С ним придется жить… Я – предательница. Куда деть сознание своей мерзости?»

* * *

Олеся надеялась на взаимопонимание с новым мужем, хотя само выражение «новый муж» казалось анекдотом. Ее мужем оставался лишь один мужчина – бывший и единственный, как Родина.

Молодожены – оба – что-то творили, оба были уязвимы и горды. Для этой пары стало бы логичным поддерживать друг друга, но ничего подобного не получилось.

Иван полагал, что Олеся будет довольна им, но ошибся, а ей больше не хотелось скрывать свое равнодушие. Лежа в постели, она с тоской вспоминала ласкового, мягкого Илью, который во всем подходил ей, в отличие от огромного, агрессивного нового мужа. Она ушла от Ильи в поисках понимания и романтики, а устроила катастрофу…

Альянс тоже не состоялся. Люди, обладающие творческими способностями, часто с иронией и ревностью относятся к творчеству других, пытаются принижать его. Стихи Олеси были хороши, но ее жизненный опыт не мог равняться опыту Ивана Денисовича, которому, как ребенку, вздумалось выяснять, кто талантливее.

Обиженный по множеству иных поводов, он, словно высокомерный мальчик, называл жену «писакой» и «выскочкой». Она театрально кидала об пол чашки и начинала собирать свои вещи, – не зная толком, куда пойдет. Иван просил прощения, и она прощала.

Постепенно ссоры стали главным развлечением для Олеси. Она провоцировала вспышки мужниного гнева, чтобы побить посуду, а затем насладиться процессом примирения – которое, однако, никогда не бывало полным. Она сознавала, что испортила свою жизнь; хотелось верить, что лишь на время.

В голове вертелись строки из «Калевалы»:

«Так ли думала, гадала?

Я ждала иного в жизни.

Я хотела быть синичкой,

По

В эти годы молодые…

…Но плыву в волнах холодных,

В ледяной воде я дрогну…»

Она ждала тишины, по-прежнему тоскуя о душевной близости с кем-то любящим и любимым. А Иван украдкой наблюдал за движениями Олеси, за ее лицом, и вспоминал строки Бальмонта:

«…И слова какого-то обета

Все твердит, взволнованно дыша.

У нее глаза морского цвета…

У нее неверная душа».

Совместной работы с Олесей Иван Денисович больше не хотел. Столкнувшись с ее скрытым, но буйным темпераментом, он уже не собирался создавать жене обещанную финансовую свободу. Своих денег, напротив, для нее не жалел и тем самым приучал к определённой зависимости: ни в чем себе не отказывать. У нее было всё, кроме личного автомобиля и путешествий. Но ее уже не привлекали увеселительные мероприятия. Она подолгу валялась в постели, страдая от приступов отвращения к миру и себе.

Она равнодушно относилась к кучам одежды и разного хлама в углах комнаты. «Зачем тратить на это время? – говорила она. – Моя жизнь слишком коротка, чтобы разменивать ее на ерунду».

Она писала в компьютере какие-то слова. Зевала и ждала, когда наступит вечер, чтобы сумерки скрыли серость улиц и вечно суетящихся людей. Чтобы дом напротив заискрился огнями, расплылся в каплях дождя и превратился в глаза лисицы…

Иван Денисович видел, что брак терпит крах. Когда-то он считал, что мягкой и впечатлительной девчонкой можно манипулировать. Она плакала над фильмами и книгами, плакала от жалости к больным старушкам, однако оказалась непослушной и непредсказуемой. Теперь он потакал ее прихотям, в надежде продлить время пребывания под одной крышей.

С тем, что ее душа витает неведомо где, он давно смирился. В сущности, Иван всегда знал, что ничего путного у них с Олесей не выйдет. В бизнес ее нельзя было допускать: она могла потеснить его самого. Сидя дома, она освоилась с синтезаторами и уже слагала мелодии, чем не радовала, а пугала мужа. К счастью, она не стремилась к известности и занималась этим лишь ради сладостного самоутешения.

«Отпусти меня на волю,

За туманы, за снега!

Я тоскую по просторам

И по замкам из песка,

– пела она. -

Нескончаемым дорогам,

Непонятным языкам,

И завидую немного

Легкокрылым журавлям…»

Иван слушал ее с тяжелым сердцем, чувствуя: ни любить, ни использовать Олесю в своих целях уже не удастся. Пусть она живет сама по себе… О разводе, однако, он слышать не хотел, а Олеся не спешила.

Ее характер от жизни с Иваном заметно испортился: она привыкла к лёгким деньгам и не желала вставать по утрам, напрягать себя малоинтересной деятельностью. Тем не менее, тешась мыслями о свободе, которая невозможна без личных средств, она принялась искать работу, и после долгих мытарств оказалась в качестве модельера-конструктора на кукольной фабрике.

Фабрика

Зарплата оказалась небольшой, а работа – скучной. Но для Олеси новая должность стала поводом уходить из дома и отвлекаться от своей тягучей печали.

Кабинет был наполнен всевозможными куклами – от пупсиков до громоздких Ксюш и Даш. В этом проявилась ирония судьбы: в детстве Олеся не играла в куклы; девчоночьи забавы казались ей тогда чем-то далёким от жизни.

На столе лежали листы бумаги. Непосвященные люди могли воскликнуть: «Зачем делать выкройки на куклу?! Смешно!» Однако с Марусь и Юрочек так же, как с людей, снимались многочисленные мерки, по обычным формулам производились расчеты и строились чертежи. Каждая кукла служила настоящей моделью, для которой нужно было создать коллекцию одежды. Если опытные образцы получались удачными, чертежи передавались лекальщику и коллекции запускались в производство. И только ответственности на кукольной фабрике было меньше, чем на предприятиях по пошиву одежды для людей: куклы не могли пожаловаться на неудобство.

Так же на столе находились образцы тканей и искусственных мехов – чтобы выдумывать наряды, исходя из возможностей фабрики.

В обед Олеся отправлялась в столовую, каждый раз подсознательно надеясь увидеть в новом коллективе того, кого безуспешно искала всю жизнь… Порой начинало казаться: а может быть, неважно, какой ты и что за мысли у тебя в голове? Главное, чтобы тебя любили и чтобы ты был в состоянии отплатить тем же…

Иногда Олеся видела в столовой угрюмых молодых людей, обедавших поодиночке и ни с кем не общавшихся. Они не принадлежали к типажу высоких брюнетов, который импонировал девушке, потому быстро перестали интересовать ее. Они тоже, казалось, игнорировали новую сотрудницу.

В одном кабинете с Олесей работала химик-технолог – интеллигентная, утонченная женщина лет пятидесяти пяти. Вела себя деликатно, и Олеся почувствовала к ней симпатию. Ирина Аркадьевна любила рассказывать о своей молодости, о путешествиях и романах, об интересных людях, с которыми встречалась. Олеся с удовольствием слушала. Они почти подружились.

Вскоре часть фабрики продали итальянцам под новое производство обуви, число помещений «кукольников» сократилось, и в комнате появилось еще несколько человек: недавно окончившие учебу технологи, конструктор – студент и угрюмый молодой человек, которого Олеся видела в столовой – юрист Антон.

Переехавшие нарушили комфортную атмосферу. Они без конца пили чай, кофе, жевали печенье, громко смеялись. Девушки обсуждали вечеринки, с серьёзным видом изучали модные журналы. Конструктор Степа, желая подпитать интерес к себе, нарочито демонстрировал усталость от минувших разгульных ночей.

Юрист держался обособленно. О нем Ирина Аркадьевна сказала: «Мой друг». Но с Олесей мрачный, бледный и молчаливый Антон не разговаривал, – впрочем, он принципиально не здоровался и не разговаривал ни с кем из присутствующих, кроме Ирины Аркадьевны.

Он был невысок, худ, носил старомодные очки и длинные волосы, за которыми не ухаживал, – словом, хорошего впечатления не производил, и девушка с досадой подумала: «Почему прислали именно его? Будто нет других..» Но больше всего отталкивали злобный взгляд юриста и кривой оскал его напряженного лица.

Если молодые технологи спрашивали Антона о чем-то или звали разделить с ними трапезу, на его скулах начинали играть желваки. Он отвечал отрывисто и резко: «Нет».

Когда сотрудники попытались завести светский разговор, Антон проигнорировал их, зло выцедив себе под нос: «Суки!» – и, обругав их за глупость, ушел.

«Всегда злой. Не знаем, как говорить с ним, – вздохнула, зайдя в отдел, начальница, эффектная, крупная шестидесятилетняя дама. – Говорят, на войне таким стал. Нужна реабилитация».

В кабинете стоял большой мягкий диван. Еще недавно Олеся могла нежиться на его бархатистой поверхности. Теперь же с

Олеся почувствовала себя отшельницей и стала подумывать о том, чтобы искать другую работу. Что держит ее? В деньгах нужды нет, а новая деятельность – это новый жизненный виток, новые впечатления. Увольнение должно быть праздником! Зачем разменивать свои месяцы и годы на то, что не устраивает?

Постепенно девушка привыкла слушать чужие разговоры об истории и политике, стала с интересом вглядываться в Антона, когда он, монотонно рассказывая что-нибудь, расхаживал по кабинету.

От юриста веяло недоброй властной силой. Он бравировал сомнительными чертами характера: категоричностью, нахальством, презрением к людям и не стеснялся высказывать мысли, которые Олеся считала постыдными.

Взгляды интеллигентных женщин часто – вопреки здравому смыслу – притягивают грубые персонажи. Антон, наслаждаясь цинизмом собственных слов, рассказывал Ирине Аркадьевне о копанине: «Страсть к жизни оправдывает все. А для жизни нужны средства! Откопанные вещи кричат, что убитым ничего не нужно. Бери, пока живой! Имущество пропадает – извлекай пользу. Военная добыча – финал любой войны».

Он криво усмехался и с удовольствием выслушивал возмущенные, но сдержанные рассуждения коллеги о мародёрстве.

Его поведение было похоже на агрессивную защиту от окружающего мира, который ничем ему не угрожал. Порой этот умный, широкоплечий, много повидавший человек казался Олесе нервным ребенком. Это вновь отталкивало: ей нравились мужчины, готовые поддерживать, а не виснуть камнем на шее. Однако нарочитая грубость Антона странным образом граничила с ласковой, идущей от души мягкостью. Словно глубоко внутри он был очень нежен, либо избалован…

Олесе, далекой от военной психологии, было интересно наблюдать за ним и гадать, какой он на самом деле. А еще его интересно было слушать…

Помимо официальной работы на фабрике, Антон занимался военной археологией, отпуска проводил в экспедициях, писал научные статьи. Он шутил с серьёзным лицом и всерьёз говорил фразы, вызывавшие смех.

Он заявлял, что бросит работу и уйдет в лес, потому что труд при капитализме – это рабство. Он говорил: Я циник, как все археологи, особенно военные» и любил повторять, что цинизм – это высшая форма свободы. Но Олесе казалось, что Антон всего лишь пытается выделиться и убедить самого себя жить без оглядок. Или просто завоевать всеобщее внимание, а после сделать вид, что ему это не нужно.

Его темно-зеленые глаза смотрели в глаза Олеси с непонятным ей выражением. Никто и никогда не взирал на нее так… Взгляд этот был одинаково далек от попытки оценить, от интереса самца, от выражения дружеских симпаний, влюбленности или неприязни. Когда они оставались вдвоем в кабинете, Антон останавливался у стола, за которым сидела Олеся, и молча, подолгу созерцал ее – другого слова она не находила. Однажды она не выдержала и сказала: «Может быть, ты хочешь лечь спать? Не стесняйся…» – Я никогда не стесняюсь», – ответил он. Так завязался первый разговор. Они почувствовали друг в друге нечто близкое, но не спешили подходить к разделявшему их барьеру.

«Почему ты не здороваешься с этими?» – Олеся кивнула в сторону столов шумных коллег. «Я позволяю себе некоторую роскошь, – сказал Антон, – общаться лишь с теми, кто мне интересен. Жизнь коротка и может оборваться в любой момент».

Вскоре наступил период отпусков, и они расстались, не перекинувшись больше ни словом.

Солнцепоклонница

Устроившись на работу, Олеся почувствовала себя рабыней системы, связанной бесконечными рутинными обязанностями и трудовым законодательством. Поэтому отпуск она восприняла как огромный, долгожданный и выстраданный глоток свободы. Желание странствовать охватило ее, как лихорадка. Снова нахлынули тоска по новизне и по туманной истине, жажда освобождения от неясных сомнений и стремление найти брошенный в детстве клинок. Минуты бродячей жизни показались необходимыми, как воздух.

Олеся собрала рюкзак, проигнорировав протесты Ивана Денисовича, которого, казалось, волновала не сохранность ее здоровья, а лишь возможность ее встречи с новым любовником.

Она могла бы проявить терпение, опутать Ивана женскими чарами и делать у него за спиной всё, что вздумается. Но то ли природная лень, то ли забытая порядочность не позволяли ей прибегать к обманам.

Она давно зареклась производить выгодное для себя и идущее вразрез с истиной впечатление. Кокетство казалось ей глупостью и кривляньем. Тем не менее, ей никогда не удавалось выглядеть именно такой, какой она была в действительности. В душе незаметно накапливались мелкие изменения, неожиданно вырывавшиеся из-под контроля и порождавшие противоречивые выходки.

Со стороны прихоть Олеси выглядела непонятной. Трястить в электричках, потом впроголодь брести в глуши от озера к озеру, надеясь найти в реальности далекую детскую грезу… Зачем? Но она с наслаждением шла целыми днями. Ее поглощало безмолвие полей, и приветливо принимали хвойные чащи. Иногда ее глаза уставали быстрее ног. Олеся садилась возле прохладного болота и заглядывала в мутную воду. Или валилась в ароматную траву и наблюдала за птицами… А потом снова брела по мягким мхам, перешагивая через черничные и брусничные кустики. Перебиралась по камням через речки, миновала мелкие озёра и присматривалась к более крупным.

Олеся знала лишь примерное направление. Меж тем дни безнадежного поиска стали для нее временем безмятежного счастья. Никто, кроме гнуса, не досаждал ей и не мешал. Она купалась, ловила рыбу маленьким спиннингом, чувствовала себя истинно свободной и завидовала древним полудиким людям.

Погода стояла ясная. Олеся любила солнце – солнце именно северное, так как в жарких странах она мгновенно обгорала.

В период путешествий девушка побывала в ЮАР и чуть не отдала там Богу душу из-за солнечного удара. После недельного беспамятства и еще двухнедельных мучений, она почувствовала себя змеей в прямом смысле слова: кожа стала отходить толстым слоем. Но Олеся и в этом нашла развлечение – шокировать окружающих. Она брала топорщившийся высоко на бедре кусочек кожи и тянула его вниз, к стопе; снималась широкая полоса в половину человеческого роста. Люди, содрогаясь, отворачивались, просили прекратить это представление, а Олеся отпускала полупрозрачную плёнку лететь по ветру…

Северное солнце, напротив, вызывало благоговейные чувства. Оно – бог Ра на санскрите, дающий силы. И если некоторые карелы до сих пор верят в Большую Рыбу-бога, то Олеся была, скорее, солнцепоклонницей. Конечно, она была крещена в православной вере, иногда посещала церковь, но, видимо, оставалась язычницей. Истинные ощущения человека подвластны лишь природе… Олеся всегда чувствовала бога Ра как данность и знала, что он слышит ее…

Стояло солнечное, довольно сухое лето. Олеся безбоязненно засыпала

Клинок

В тот раз Олеся ночевала возле озера, мало чем отличавшегося от других. Скалы на берегу были выше, но ледники истерли их так же, как прочие. Она пришла сюда уже затемно и, не разводя костра, легла спать. Снилась ей огромная рыбья голова, усатая и широкая, напоминавшая голову тюленя. Чудище лениво и удовлетворенно улыбалось.

Проснувшись перед рассветом, Олеся вспомнила: видеть рыбу во сне – к беременности. Эта мысль напугала ее. Однако голова рыбы была почти той же, что приснилась ей в детстве.

Звёзды меркли. Верхушки скал, видневшиеся за озером, порозовели. Олеся встала, повернув ладони к восходящему солнцу. Ее охватил восторженный, первобытный трепет. Появление солнца настолько взволновало девушку, что кровь забилась в висках. Она скинула одежду и нырнула в озеро. Холодная вода спокойной силой обволокла дрожащее тело.

«Плавание похоже на полет птицы, – подумала Олеся, выбираясь на мель. – Та же лёгкость, та же свобода движений!»

Она вышла на жестковатую, мокрую от росы траву. Но, нагнувшись за майкой, вместо своей одежды увидела под ногами снег, – белый, свежий, нетронутый. От него не веяло холодом, на нем не оставалось следов…

Справившись с оцепенением, Олеся отступила обратно, на узкую полосу прибрежного песка, но поскользнулась и упала в воду. Волнение обессилило ее. Олеся подползла к ближайшему камню и, положив на него голову, затихла, словно уснула…

Она очнулась в полдень. Тихие, едва заметные волны изредка касались ее пальцев. Стояла ясная летняя погода. Поодаль валялись ржавые консервные банки, пакеты из-под чипсов, оставленные туристами. Немного болела голова. Олеся села у кромки воды, машинально буравя ногами мягкую почву, но задуматься ни о чем не успела: песок, сдвинутый пятками, обнажил плоский, тонкий и продолговатый предмет, обтянутый целлофаном…

Зарыл ли здесь кто-то на счастье «секрет», как это делалось в детстве? Неважно… Олеся держала в руках свой клинок-еще более потемневший, скользкий. Она смотрела на зеленые от плесени руны и боялась поверить своим глазам. Какое сегодня число? Так и есть: день рождения…Клинок вернулся к ней… А чего она, собственно, искала здесь? Подтверждения тому, что детские видения были выдумкой?

Олеся побрела вдоль реки, позабыв о карте и компасе. Продукты кончались, и пора было поворачивать к ближайшему населенному пункту.

Но выходить к людям не хотелось.

«Всё движется, – думала Олеся, – переходит одно в другое. Когда-то здесь белела безжизненная пустыня, потом ледник сформировал вытянутые озёра, валуны, гладкие скалы… Интересно, во что превратятся они, когда исчезнет человечество? Когда не будет меня?»

Она шла мимо песчаных холмов, которые в суровую зиму 1939 года превратились в узлы сопротивления финской армии. На пути попадались узкие быстрые речки, поставленные перед войной гранитные надолбы. За ними шли ряды колючей проволоки, минные поля, бетонные ДОТы… Да, ей не показалось – ДОТы, макеты которых она когда-то рассматривала в музее Артиллерии.

Олеся уже почти с нетерпением ждала продолжения видений. И действительно – всё вокруг было вновь завалено снегом. Издалека доносились крики.

У солдат не было желания воевать. Они кричали: «Молотов, нет!»

Олеся увидела обмороженных, голодных и плохо экипированных людей, одноногих и одноруких, распоротые железом животы, развороченное мясо, кровавые и гнойные бинты…

Летнее солнце исчезло. Высокие сосны потрескивали от лютого мороза, которого не чувствовала Олеся. Некоторые из них лопались по всей длине. Промерзшая земля была похожа на застывший бетон. Шел сильный снегопад.

Такой зимы не случалось лет пятьдесят, но советское руководство отправило не подготовленную к войне Красную Армию «проучить зарвавшихся белофиннов»…

Девушка видела: солдаты выслушали задание командира и наставления политрука, а потом, утопая по пояс в снегу, пошли в атаку на высоту.

Олеся спряталась за камень: было страшно. Могут ли видеть ее все эти люди? Наверное, нет. Ей нечего было бояться. Но что-то зловещее носилось в воздухе, давило на сердце. Быть может, это была боль за солдат, осознание их безвестной гибели, безмолвная жалость.

В длиннополых шинелях, брезентовых сапогах и сползающих набок касках обмороженные красноармейцы медленно продвигались вперед. С дореволюционной винтовкой в руках, с двадцатью патронами и двумя гранатами они шли на финский ДЗОТ. Преодолев незамерзающую речушку, бойцы добрались до рядов колючей проволоки, и тишину разорвал шквальный огонь оборонявшихся финнов.

Ножниц для разрезания проволоки не хватало, и бойцы под огнем рубили ее саперными лопатками. Убитые падали в снег, дико кричали раненые.

Расчет пулемета скрывался за поставленным на лыжи бронещитом. Финские пули бились о него, высекая искры. Наконец, брошенная финским стрелком граната расколола бронещит пополам, и убитые пулеметчики покатились вниз по склону высотки…

Словно в порыве отчаяния, вперед рванулся танк – на помощь гибнущим товарищам. Он смял, как спички, колья с колючей проволокой. Финский стрелок бросил позицию и побежал куда-то, потеряв шапку. Танк в ту же секунду смял его окоп. Ухнуло башенное орудие, и ДЗОТ превратилась в комья мёрзлой земли, поломанные брёвна, расколотые камни. Танк резко развернулся, нащупывая очередную цель, но раздался выстрел из противотанкового ружья. Из двигателя вырвались языки пламени, и экипаж выпрыгнул в снег.

Через проходы в заграждениях в атаку вновь пошли красноармейцы, завязался рукопашный бой. Бросая полевые кухни и блиндажи, финны отступали…

Рядом с Олесей умирал молодой егерь. Он лежал лицом в снег, на рукаве виднелась нашивка Шюцкора – организации финской гражданской обороны. Каска упала, и слабый ветерок шевелил светлые волосы парня.

Хотелось помочь, обнять его обмякшие плечи, но переступить через время не получалось.

«Стоны слишком близко… – она слышала обрывки мыслей, мелькавшие в угасающем сознании егеря. – Нет, это мой голос… Неужели это мне так больно? Я не понимаю этой боли, я наблюдаю за собой откуда-то сбоку…»

Тем временем красноармейцы устроились отдыхать, закурили махорку, терли рукавицами обмороженные лица. Но неожиданно начался минометный обстрел…

И снег исчез. Олеся вновь ступала по зеленой траве, среди умиротворявшего летнего пейзажа. Лишь в ушах еще стояли вой, грохот и крики.

Войны не было, но она энергетически запечатлелась здесь и теперь явилась неподготовленным глазам. Все прежние огорчения показались девушке пустяками. Она не могла забыть образ белокурого финна.

Кто не видел войну, не сталкивался с ней так или иначе, не осознает ее трагедии. Олеся невольно заглянула в страшную глубину, и отшатнулась от ее дикости. Захотелось тотчас же стереть из памяти все увиденное, но что-то заставило ее пройти немного вперед и разворошить садовой лопаткой землю.

Олеся увидела гильзы, стала

«Убитые зачем-то являются в мой мир, и я вижу их со стороны, – подумала она. – Не хотелось бы самой случайно перенестись в их зловещую зиму! Но, если они приходят в мое время, то должна быть дорога и в обратную сторону! Наверно, я слоняюсь призраком по их минному полю и не замечаю этого…»

Она опасалась вторгаться в усопшее прошлое, однако стала копать дальше, несколько в стороне. Лопатка сразу наткнулась на твердый материал и снова скользнула по сферической поверхности вниз. Олеся судорожным движением извлекла находку, соскоблила комья земли. Это была еще одна каска – рогатая, немецкая, из финского снаряжения. Приятно согрела мысль, что некогда ее носил тот самый блондин… Парень, давно превратившийся в желто-серый скелет…

Трухлявый череп блондина оказался рядом. Как ни странно, он не внушил Олесе ни страха, ни иных отрицательных эмоций. «Все мы, живущие, рано или поздно превратимся в потрепанные, подгнившие кости.

Вопрос лишь – когда и при каких обстоятельствах», – подумала она и долго стояла, сочувственно всматриваясь в то, что осталось от финна, и пыталась узнать черты его давно истлевшего лица. Зубы убитого – красивые, ровные – сохранились лучше тканей черепа и по сравнению с ним казались белыми… Повинуясь неожиданному побуждению, Олеся взяла череп в руки. Ощущения, что это останки человека, так и не появилось. Глазницы казались всего лишь облупленными дырами, а старая кость напоминала жестокий сувенир.

Олеся вспомнила древний скандинавский обычай – пить из позолоченного черепа врага. Но егерь не был врагом! Видение вызвало странную нежность к нему…

Поставив череп на камень, Олеся надела на него каску. Зрелище не пугало.

Не так страшны для впечатлительного человека скелеты, как больные и увечные живые, вызывающие сострадание и страх испытать нечто подобное, оказаться один на один с безжалостным, разрушающим тело злом. Боязнь, переходящую в навязчивую, долго преследующую сознание идею. А бульон, как говорили копатели, и есть бульон: мучения хозяина костей остались далеко позади – настолько далеко, что тонут в небытии и почти не тревожат воображение.

Олеся опустила череп обратно в яму и стала примерять каску себе на косынку. Внезапно она почувствовала рядом движение, пахнуло перегаром, кто-то схватил ее за плечи. Раздался грубый, хриплый смех. Олеся с отвращением взглянула в небритое багровое лицо, вдоль которого висели нечесаные засаленные волосы.

Страшно стало не от перспективы сделаться жертвой насилия – точнее, после долгого уединения нежданно обрести любовника, а от того, что любовником этим будет грязный, смрадно пахнущий, омерзительный тип.

Напавший понял опасения Олеси и стал играть ее испугом: мощным рывком прижал девушку к себе и пытался укусить за ухо.

«Какой surprise! – скалясь, кричал он. – Как кстати!»

Олеся вывернулась: полупьяные – неловкие противники. Но рослый лохматый мужик принялся ловить ее. Видя, что ничего не выходит, он заорал: «Да каску, каску отдай, дурёха!»

Олеся заметила, что до сих пор сжимает рогач в руках. Что значит «отдай»? Это не ее каска! «Иди к черту!» – крикнула в ответ, но в следующий миг уже оказалась прижатой к дереву и боялась пошевелиться, чтобы внезапно не почувствовать боль. Противник ухмылялся и пытался вырвать у нее рогач. Олеся морщилась от тошнотворного запаха его дыхания. Она незаметно опустила руку вниз: примитивный болевой прием заставил мужика заорать. Олеся вырвалась, но не успела увернуться от удара. В голове загудело, помутилось. Она будто со стороны заметила, что ее тело катится по земле. Всё смешалось… Послышался финский мат…

Открыв через какое-то время глаза, Олеся увидела возле себя финского егеря – того самого, что вызвал в ней приступ отчаянной жалости. Однако сейчас он весело глядел на нее.

Финн протянул Олесе руку: «Nouse! Вставай!» Он был румян – никаких ввалившихся щек, никакой крови в уголках рта. Живой… Она огляделась: вокруг – лето, и лишь слегка похолодало. Пьяный агрессор исчез, местность переменилась, каска пропала…

Олеся, помедлив, нерешительно подала егерю руку, но не ощутила прикосновения. Тем не менее, некая сила всё же потянула ее вверх и поставила на ноги. Движение отдалось тупой болью в затылке, но все части тела были целы и послушны. Олеся улыбнулась: «Terve…»

«Jukka», – отозвался тот, и, помолчав, добавил: «Sun takia teen mita vain» («Для тебя я сделаю что угодно»).

Олеся разговорилась с парнем на смеси финского и русского языков. Временами егерь молчал, глядя на нее удивленно, словно издалека… В сущности, так оно и было. Олеся дотронулась до его светлых волос и опять ничего не почувствовала пальцами. Он понял ее разочарование. «Возьми, – сказал он, с улыбкой снимая новенькую шинель, – ты почувствуешь ее, – не то, что меня! И тебе не станет в ней жарко, – до твоего времени она почти истлеет. Но, пока ты здесь, пока носишь ее, ткань будет казаться новой…» – «У вас зима, подожди, не надо!» – воскликнула Олеся. Но егерь быстро ушел в метель.

Олесю изумило не столько появление Юкки, сколько само существование близкого, милого, словно давно знакомого образа. И его готовность воскреснуть от взгляда ее неравнодушных глаз.

Сплетения вечного с сиюминутным непредсказумы. Неизвестно, где бред и фантазия обернутся реальностью. Люди пугаются призраков и предпочитают не верить в них. Смятение возникает от страха посмертного бесчувствия, словно оно для них – зло. Люди ставят предел своему страху, барьер перед всем непостижимым. Безопаснее и спокойнее для человека отрицать призраков и верить лишь в одно непостижимое – в Бога. Только надеясь на него, можно обрести безмятежность и покой при жизни. Покой, полезный для нравственного и физического здоровья, – все, что нужно на короткий век…

С небывалой силой мучил голод. Олеся присмотрелась к наручным часам. Они показывали вовсе не то число, что она ожидала увидеть – на три дня позже. Приходилось верить…

Дот

«Ей Богу, – клялся Лохматый, – девица как девица была, – в смысле, живая. Спальник ее, рюкзак – всё новое. Ну, ударил ее – сам испугался, что убил. А она упала и исчезла. Вместо нее финн из Шюцкора стоит, систему на меня направил. Я так и замер. Шевельнуться боюсь. А он посмотрел, посмотрел, зашел за сосну – и больше не появился. Только рогач на земле валяется…»

Из палатки слышался пьяный хохот.

«Больше не наливать», – вздохнул Антон.

Поисковая экспедиция, которой он руководил, проводила археологические исследования Карельского перешейка. Шестьдесят лет назад под Выборгом погибли тысячи русских и финских солдат, многие числились пропавшими без вести. Копатели,

В плане стояла ДОТ «Сурмаярви – 3». Насколько Антон знал из архивных документов, эта огневая точка входила в состав крупного узла обороны «Сурмаярви» и прикрывала дорогу к железнодорожной развязке.

Узел состоял из нескольких ДОТов, окруженных галереями и траншеями. ДОТы-«миллионники» могли выдержать прямые попадания крупных снарядов. Они были, по сути, большими подземными крепостями и название свое получили от потраченных на постройку средств. Подходы к ДОТам блокировались колючей проволокой и гранитными противотанковыми надолбами. Господствующая высота 66.7, возле которой раскинули свой лагерь копатели, стала тогда местом жестоких боев. «Сурмаярви» пострадал от артиллерийского огня, а некоторые помещения советские сапёры взорвали после войны.

Одна из ДОТов имела три каземата. Два были теперь засыпаны, но сохранилась соединявшая их подземная галерея. Последний каземат находился дальше метров на тридцать и оказался почти не тронутым. После осмотра руин Антон предположил, что вход в первый каземат закрыт обрушившимся перекрытием, а внутри помещение цело. В нем могли находиться предметы снаряжения, оружие и останки гарнизона. Копатели попытались вскрыть вход в каземат лопатами, но масштаб разрушений был слишком велик. Они решили использовать экскаватор.

Отшельница

Олеся ела зеленую хвою. Держала во рту, пока та не становилась мягкой, и разжевывала. Сладковато-горькая масса со специфическим ароматом казалась вполне подходящим яством.

Олеся не сумела найти место, где лежали останки Юкки и где на нее напал перебравший «зеленого змия» человек. Но в километре от ели, под которой она очнулась, находился палаточный лагерь археологов. Олеся с осторожностью наблюдала за ними, ловила обрывки долетавших фраз.

Копатели расслаблялись, отдыхая от города. Они тоже любили лес, но не щадили его тишины, – орали, гоготали, матерились. Удивительно, почему она не услышала их раньше. Неужели настолько была поглощена собой?

Лохматый рассказывал друзьям о девице-призраке, о том, как она ущипнула его и растворилась в пространстве, а вместо нее появился финский солдат из далёкой зимы. Все смеялись, а Олеся замирала… Ей хотелось слушать об этом снова и снова. А еще любопытно было смотреть, как отвратительный с виду Лохматый, звучно выговорив очередную похабщину, начинал смеяться. Его лицо становилось по-детски ясным и привлекательным.

Судя по всему, Олеся получила легкое сотрясение мозга. Хотелось лежать. Она вышла к заросшей речушке. По берегам криво росли мохнатые ели и крупные лопухи. Среди скал ютилась темная, очень маленькая рыбацкая избенка с щелью вместо окна, покосившимися замшелыми стенами, грязным осевшим полом…

Олеся набросала туда побольше мха и пролежала двое суток. Приятно было валяться, вдыхая влажный, пахнущий зверобоем воздух и рассматривая протянувшиеся над головой паутинки.

Ночью полная луна озарила лес, и ее серебро укрыло, как инеем, цветы и хвоинки. В оконную щель просунулась усатая мордочка лисы. Зеленые глаза с укором взглянули на девушку, но в следующий миг уже с облегчением и удовольствием прищурились, как у поевшего сметаны кота. Зверь запрыгнул в избушку и улегся рядом с Олесей, прижавшись своим мехом к ее боку. Потом, подумав, прополз дальше и обвил хвостом ее ноги.

«Теплый мой! – воскликнула Олеся. – Ты – чудо!» Лис смотрел ей в глаза, словно пытаясь образумить и вложить в ее мозг нечто, ей недоступное.

«Пушок, ты когда-то привел меня к этому ножу… Зачем? – спросила она. – Если б не твой любопытный нос, ничего этого не было бы… Жизнь шла бы по более складному сценарию…»

Лисица тяжело вздохнула.

«Да, знаю, ты тоже был маленький. Ты болел… Ты попал в другой конец страны и ничего не понимал… Бедный лесной малыш… – Олеся погладила лисью шерстку. – Неужели ты никогда не простишь мои предательства? Ты – моя боль…»

На глазах зверя выступили слезы. Он переполз к груди Олеси и затих.

Она уткнулась носом в теплое пушистое тельце и ощутила сонное умиротворение: «Он со мной… Мы вместе… Остальное преходяще…»

Почувствовав себя лучше, Олеся отправилась за продуктами. Находившееся в пяти километрах садоводство вобрало в себя, как она узнала из разговоров копателей, много объектов «линии Маннергейма»9. Бывшие укрепления попали в зону застройки и стали недоступными для военных археологов. На месте боев, где остались тела солдат, Олеся увидела красующиеся за высокими заборами дачи, собачьи будки, сортиры и бани.

«Неужто хозяевам не являются призраки? – вдруг подумала она. – Не с целью напугать или пообщаться, а хотя бы с просьбой не осквернять прах?»

Однажды к юной девушке, развалившейся в гамаке и жующей яблоко, подойдет усталый, обмороженный, заросший, но всё же красивый молодой человек в военной форме и скажет: «Пожалуйста, попроси отца перенести гальюн правее… А то грустно мне…»

Солдат попробует дотронуться до нее. Она, обомлевшая, замрет в испуге, но не почувствует прикосновения и испугается еще больше. Мать, собирающая крыжовник, воскликнет: «Что с тобой, Оля?» Оля расскажет о видении, и на следующий день ее повезут к психологу. Потом она скажет всем, что забыла о призраке, но будет вспоминать солдата…

Жизнь остаётся жизнью. Прошлая боль, судороги ужаса перемешиваются в ней с юмором и нежными чувствами. Парень-призрак был бы рад, если бы Оля читала в траве над его могилой книжки и пела песни. Если бы Олины родители занимались рядом с ним любовью. Это услаждало бы его молодую, не успевшую насытиться душу. Он чувствовал бы биения живых, счастливых сердец…»

Трое

Время от времени Олеся виделась с Юккой. Их странные встречи становились всё более похожими на свидания. Она надевала его шинель в знак своей неопределенной, но острой симпатии и собирала полевые цветы. Потом передавала букет в синеющие от холода руки Юкки; он бережно прятал цветы за пазуху… Наверное, финны считали Юкку помешанным: он разговаривал с пустотой.

Иногда перед Олесей вновь представали картины затиший и боёв.

«Ур-ра!» – одиноко и нелепо кричал кто-то, но его вопль подхватывал другой человек, за ним еще несколько… Топотом и криком «ура» солдаты побеждали свой первый ужас.

Они путались в полах шинелей… что-то разрывалось рядом… В снегу оставались несколько человек, брошенных, как полупустые мешки…

Встречи Олеси с Юккой были короткими и зависели от хода боев. Порой он появлялся с синяками или в крови, и Олеся особенно ясно понимала: его нет… Однажды уже она видела его мёртвым… Не пламя великих походов отражалось на его лице, а равнодушие крайней усталости. И только присутствие Олеси оживляло его глубоко запавшие, словно подернутые мутной пленкой глаза…

Меж тем Маннергейм понимал, что русские измотаны,

Лишь егерь Юкка улыбался, пряча у сердца новый букет полевых цветов.

«Как ты живешь среди войны? – с замиранием спрашивала Олеся. – Как тебе удаётся улыбаться среди ужаса и страха?»

«Мой страх привычен, – отвечал егерь, не сводя с нее своих светлых глаз. – Зачем говорить об этом? Пока я есть – смерти нет, когда она придет – меня уже не будет…»

Постепенно финской армии стало не хватать людей, и фронт растянулся. Отступление казалось неизбежностью.

Однажды Олеся увидела, как русский танк подтащил к финской ДОТ сани с красноармейцами. Пьяные финны играли на гармошке и весело кричали из дота: «Русся, сдавайся!» Но красноармейцы подвезли тол и подожгли бикфордовы шнуры.

И снова смерть уносила молодые жизни. Смерть одного человека – трагедия, гибель тысячи человек – уже статистика. «Как живут после этого командиры?» – не понимала Олеся.

«У меня почти весь полк полег – и что, надо было себе пулю в лоб пустить?» – сказал кто-то.

«Вот так, – пожал плечами Юкка. – Мало того… Даже настоящего врага нет… Воюют потому, что сказали: «Надо». И враг тоже по присяге воюет! Спроси русских, финнов, немцев, англичан – кому хочется воевать? Дураков найдется мало. Каждому кажется: лишь бы вернуться домой, и начнется новая счастливая жизнь…»

Однажды земля вздрогнула: начался штурм линии Маннергейма.

Деревья, пни, камни, земля, чёрный дым – всё висело в воздухе, стоял сплошной гул…

Олеся привыкла к страшным видениям и смирилась с тем, что прошлое требовало ее внимания. Оно учило ценить мгновения своей жизни и не бояться смерти. Давало понимание вечности и мимолетности сиюминутного бытия.

Копатели, сами прошедшие войну, ко всему относились иначе. Они не могли жить без оружия и вида смерти. Их шутки казались Олесе кощунственными. Их веселая болтовня была порождением страшной, но уже минувшей реальности, в которой они отчего-то остались навсегда. В которой застряли их души. И теперь по карельскому лесу бродили лишь уцелевшие телесные оболочки…

У Юкки всё было наоборот: тело осталось в 1940-м, а душа витала рядом с Олесей.

Один из копателей, носивший кличку Волк, нашел среди болота скелет со штыком в тазобедренном суставе. Ужасное зрелище рассмешило всех, они гоготали: наверно, парень заслужил! Участники Зимней войны были спокойными и незлыми людьми и всадить штык ниже пояса могли только за дело… «Все станем скелетами или фрагментами скелетов, – сказал Волк, – и неизвестно, в каких позах и обстоятельствах. Естественное не должно отталкивать. Солдатик чувствует себя в компании пришедших на помощь сверстников!»

Копатели и грибники, которых те дразнили пехотой, очень редко забредали в сторону ее жилища. Потому, увидев в сумерках среди сосен трех молодых мужчин, Олеся, привыкшая к пересечению с прошлым, не удивилась и не встревожилась. Она приняла пришельцев за призраков и, не опасаясь быть замеченной, спокойно поднялась на скалу. Мужчины приблизились, и Олеся услышала: смеясь и перевирая мотив, они орали песню «Сектора Газа».

Она поздно поняла свою ошибку. Песня оборвалась; путники остановились.

Танец на скале

«Смотрите: она, – прошептал Лохматый. – Точно она – рост, фигура, волосы светлые. И в его шинели!» Все трое переглянулись. Действительно: высоко на камнях в свете первых звезд, стояла девушка в распахнутой шинели, под которой, казалось, не было ничего. Длинные волосы развевались по ветру. Поза ее была величественной. Не чувствовалось ни суеты, ни испуга, который испытывает в подобной ситуации любая женщина. Ничего, кроме довольства жизнью, достоинства и любопытства, не читалось в смутно видимых чертах ее лица, словно не человек стоял перед ними, а лесной дух.

«Походница! – сказал один. – Но хабар откуда? А, мало ли умельцев, – сшили!»

«Ты перебрал тогда, Лохматый, – добавил Волк, – не может она быть жмуриком».

Девушка смотрела на них не отрываясь, и все трое умолкли в нерешительности. Поблизости не было туристов! Любое перемещение «пехоты» они заметили бы сразу.

Лес лежал у ее ног; над головой всё ярче проявлялись звёзды. Копатели ждали, что будет дальше.

Дева-мираж поднялась на вершину скалы и, раскачиваясь, начала медленно поднимать руки. Вскоре будто из ее ладоней на небо выплыла луна. Шинель колыхалась вокруг плавно кружившегося светлого тела. Исполняла девушка ритуальный танец или преследовала некие, ей одной известные цели? Копателей захватило необычное зрелище.

Внезапно силуэт исчез. Присела танцовщица, перешла в иной мир или просто спрыгнула со скалы? Не будь происшествие столь странным, копатели полностью проигнорировали бы ее дальнейшую судьбу. Но сейчас трое, не сговариваясь, бросились ее искать.

Ушедшая в руины

Ее не было. «Зачем будить лихо, пока оно тихо?» – проворчал Лохматый.

Копатели провели тревожную ночь. Если раньше они верили рассказам о призраках процентов на восемнадцать, то сейчас каждый поневоле задумался: а вдруг?

Ничто не нарушало тишины. Антон думал о странной танцовщице, и ее образ начинал казаться смутно знакомым. Быть может, потому, что подобный типаж всегда внушал ему симпатию?

Ее поведение казалось необъяснимым. Нахлынули мысли: а не ее ли в отрочестве, шныряя по лесу, он представлял рядом, не ее ли незримое присутствие ощущал, не с ней ли подолгу беседовал в глуши? Не она ли отвечала ему тогда молчаливым пониманием? И не ее ли он пытался угадать во всех встречавшихся женщинах? То была жуткая по сентиментальности тайна – наивная до постыдности… А именно – абстрактная женщина его мечты, явление духовное, возвышенное и чистое, словно полупрозрачное облачко… Появлявшееся и исчезавшее так же внезапно, как сегодня прекрасное существо на скале.

«Нет, – резко стряхнул он с себя навязчивые мысли, – какой бред…» Однако следующим вечером Антон тайком отправился к скале лунной девы. Простоял там, спрятавшись, часа три, но девушка не появилась.

Небо затянулось тучами, рано стемнело. Ночью пошел сильный дождь. Слабая палатка, где спали Лохматый и Антон, протекла, и они, замерзнув, проснулись посреди лужи. Забрались в джип приятеля, устроились кое-как, но Антону не спалось. Тянулись минуты, часы, в голову снова лезли нездоровые мысли.

Уснуть так и не удалось, начало светать. Внезапно через приоткрытое окно Антон услышал шорох быстрых шагов: под чьими-то ногами тихонько хрустели ветки…На краю поляны появилась она.

Она то шла, то

“Paju vihertävä,

Joen yllä kumartunen,

Sinä sano, älä salai,

Missä on minim rakkaus!”

Это было совсем уж занятно! Антон осторожно вылез из машины, прихватив на всякий случай лопату, и стал подходить к девушке сбоку, скрываясь за елками. С ветвей на него текла вода, в окружающей обстановке не наблюдалось ничего нереального.

Резвящаяся нимфа была одета в ту же шинель, и при резких движениях открывались до бедер ее бледные обнаженные ноги. Приятное зрелище – только и всего… Антон уже собирался нагнать ее, схватить за руку и убедиться в розыгрыше, но девушка пошла быстрее и оторвалась в расстоянии.

«Эй!» – позвал Антон. Реакции не последовало. «Нам невежливые не нужны», – с досадой пробурчал он, не прекращая преследования.

Она взбежала на высотку, приблизилась к руинам ДОТ, добралась до еще не исследованного Антоном восточного каземата, наклонилась и снова исчезла.

Антон осмотрел окрестности, не выпуская из виду ДОТ – нигде не было ни души. Тогда он решил спуститься в каземат и покончить с загадками.

Сквозь толщи паутины виднелись еле державшиеся на ржавых петлях двери, разбухшие от сырости обломки бревен. Пол, заросший белой травой и бесцветными, не знавшими солнца цветами. Из трещины в трещину переползали непуганые жуки. Следов незнакомки не наблюдалось… Нога человека не ступала здесь более полувека.

Внезапно Антон ударился обо что-то головой, и гнилая притолока обрушилась на него каскадом личинок, земли и пыли. Он замер, ожидая, пока осядет удушливое облако, но и затем не увидел ничего, кроме блёклой подземной жизни.

Не желая верить своим глазам, Антон долго всматривался при свете фонаря в пустоту. Здесь никогда не было той, кого он искал!

Олеся шла по лесу за Юккой. Белокурый егерь смеялся, манил ее жестами и напевал старую песенку, она пыталась подпевать ему. В душе царило лёгкое, бездумное счастье.

Юкка видел Олесю полуобнаженной, раскрасневшейся, бегущей по зимнему лесу в зеленом венке. Она не оставляла следов на сугробах, не стряхивала снежинки с сосновых лап, задевая их. На сорокаградусном морозе от ее губ не шел пар.

Олеся видела Юкку среди летнего леса зябнущим, в меховых рукавицах, с инеем на щеках и на серой шерстяной, наглухо застегнутой под подбородком шапке.

«Идем, идем», – Юкка звал ее всё дальше, быстро двигаясь между гранитных надолбов, перепрыгивая через заросшие траншеи. Олеся внимательно смотрела под ноги, чтобы не наступить на куски ржавой колючей проволоки. Она поднялась вслед за Юккой на гребень господствующей высоты, откуда местность просматривалась на полкилометра, и спустилась в финский ДОТ.

Копатели не далее как вчера вскрывали здесь экскаватором засыпанную галерею. Но Олеся обнаружила подземную крепость новой, неповрежденной. Галерея, соединявшая казематы, служила казармой. Олеся увидела ложки и каски – колпаки, как выражались копатели, – но не увидела людей. В ДОТе было совершенно тихо – во всяком случае, для нее.

Каземат, куда позвал ее Юкка, оказался длиной метров пять, а шириной три – размером с обычную городскую комнату, но низкий потолок можно было достать рукой. Боевых амбразур каземат не имел и использовался как склад амуниции, продовольствия, боеприпасов. Здесь же находилась автономная электростанция с бензиновым двигателем: ДОТ могла существовать в условиях полной блокады.

Юкка наконец согрелся, разрумянился и присел на деревянную тюльку.

Усталый, с воспаленными от бессонных ночей глазами, он выглядел, тем не менее, счастливым. Он хотел нравиться Олесе и пытался шутить.

Что он думал о месте планеты Земля во Вселенной, о русских соседях, о мировой революции? О самой Олесе, ворвавшейся в последний месяц его земной жизни, призраком непонятного будущего? Языковой барьер мешал им беседовать на сложные темы, и, начав серьезные рассуждения, они быстро скатывались на смех. Забавными и бесконечно милыми казались обоим неуклюжие попытки другого говорить на чужом языке. Однако парень заглядывал Олесе в душу. Казалось, он видит и понимает в ней всё, и было жаль терять эту бесценную гармонию. Всё существо Олеси требовало его любви, его присутствия в двадцать первом веке. Ей хотелось спасти егеря хотя бы для века двадцатого, заставить его спрятаться и избежать злосчастной атаки, но это было невозможно. Случившееся не имеет обратного хода!

«Если бы он, мой Юкка, – подумала вдруг Олеся, – остался жив после роковой атаки, я никогда не узнала бы его, не заглянула бы в эти глаза, не услышала бы его хриплый, волнующий голос…»

Нахлынула горькая, болезненная радость противоестественной встречи, стыд за нее и сознание бессилия перед временем и смертью. Губы Олеси задрожали, она еле сдерживалась, чтобы не обнять, рыдая, колени егеря. А он смотрел на нее, не отрываясь, задумчивым, туманным взглядом. Меж ними пролегало более шестидесяти лет. Никогда еще Олеся не чувствовала с такой силой, что ограничена пределами тела.

Она лепила события многолетней давности из своего настоящего. Она пыталась угнаться за коротеньким отрезком чужого прошлого… Но вырваться из самой себя ей не было дано.

Я пойду», – тихо и ласково сказала она Юкке.

«Увидимся, певчая птичка», – так же тихо ответил тот.

Неземное

Пылал закат. Олеся, направляясь к своему ночлегу, неожиданно увидела Юкку. Он появился из-за камней и подошел совсем близко, – так близко, что она, ощутив внутри себя жаркое волнение, отпрянула назад и прислонилась к дереву. Глаза их встретились. Горячее желание захлестнуло Олесю. Она прерывисто дышала, не в силах побороть вспыхнувшее влечение и не понимая его природы. Что вызвало его? Эмоции, воображение? Сильный, спокойный характер Юкки в противоположность ее собственному? Трепетное отношение к ней? Уединение среди природы, сверхъестественность происходящего? Она видела крепкое тело Юкки, его влюбленные голубые глаза. Она чувствовала его страсть к себе, но не чувствовала физической близости!

Он попытался обнять ее, но она ощутила лишь непроизвольное движение своих плеч, к которому не была причастна. Он наклонился к ее губам – прикосновения также не произошло. Возникло ощущение чего-то, схожего с нервным тиком.

В лесу осталась сила Юкки, но не было его самого. Это казалось невыносимым. Олесю раздирало отчаяние.

«Скажи, смогла бы ты любить меня, если бы всё оказалось иначе?» – спросил призрак, с тоской заглядывая в ее глаза.

«Да, – прошептала Олеся. – Ты чувствуешь так же, как я… Я хочу быть твоей…»

«Пойдем со мной, любимая», – сказал он тогда и скрылся во тьме, ушел в направлении скалы, на которой Олесю видели копатели.

Закат совсем угас; на небо высыпали звёзды. Юкки нигде не было, но Олеся с благоговением и дрожью думала о нем. Страсть к егерю захватила власть над ней и бушевала, отключая рассудок. Олеся была готова преклониться перед силой, как первобытная женщина, и любила прекрасного душой призрака, как девочка-подросток, начитавшаяся фантастики.

Она стала карабкаться вверх по камням – ей почудилось, что там кто-то есть – и почти добралась до вершины. В сумерках из-за кромки камней показалась голова молодого мужчины. Олеся увидела отблески звёзд в притягательных глазах, услышала взволнованное дыхание.

Юкка поднимался с противоположной стороны. «Lempi… любимый», – с облегчением выдохнула она. Ей захотелось обнять милого егеря. Она протянула к нему руки, изнемогая от нежности и горького предвкушения пустоты, но дотронулась до горячего, живого тела…

Дикая дрожь, схожая с судорогами, охватила ее. Мгновенный импульс – и двое бросились навстречу друг другу. Послышался стон, и губы слились в бешеном поцелуе. Два существа сплелись в безумном восторге, в жажде вечного и совершенного.

Произошло нечто феерическое, небывалое, неземное. Теплое сияние, настоящее диво на вершине порывов любви: то ли выход из тела и свободный полет над землей, то ли окно в особенный мир, где изумрудная дымка сияет золотыми переливами. Они дышали этим сиянием, купались в нем, ощущая сводящее с ума счастье. Восторг звенел, повторялся, и снова бушевала буря дикого удовлетворения. Она стихала постепенно и, замирая, оставляла смутное чувство тревоги. Наконец наступила глубокая тишина…

Антон очнулся на рассвете потрясенный, с единственным желанием прижать к сердцу ту, что была с ним ночью. Но вокруг не было ни души. Лишь темная лисица зыркала из-за камня зеленым взглядом и хищно рычала.

Где ты, лесная царевна, чей голос похож на шелест сосен! Та, что высекала из пространства искры и возносила в неведомые миры! Чьим красивым мягким телом ему бредить до конца дней… Откуда ты пришла, кто ты? Даже если призрак, то чей? Neiti— salaisuus, Nainen- aave…

Антон побрёл навстречу солнцу, вглядываясь в его расплывчатый край.

Путь преградила речушка. В поисках брода Антон облокотился о валун и замер: перед ним лежала истлевшая, распадавшаяся на лоскутья финская шинель с едва различимым знаком Шюцкора. Подлинная… Ни одно человеческое существо не сумело бы одеть ее, не превратив в груду мусора, а тем более – носить ее или в ней танцевать! Хабар был брошен совсем недавно и еще хранил в себе неведомое тепло – то самое, что осталось на губах Антона…

По спине побежал холодок, и, если б не свет восходящего солнца, он превратился бы в настоящий ледяной ужас.

Возвращение

Вернувшись в город, Олеся вновь почувствовала себя пленницей цивилизации. Предаваясь воспоминаниям о пролетевшем безрассудном месяце, она выводила на бумаге рисунки. Работа успокаивала, отвлекала от внутреннего хаоса.

Олеся не знала теперь, что считать реальностью. При мысли о последней калевальской ночи ее била дрожь. Испытав неописуемое, она проснулась перед рассветом, полная неземного блаженства. Обнаружив себя без одежды среди россыпи камней, возле знакомой замшелой скалы, и увидев спящего рядом обнаженного мужчину, она с леденящей ясностью поняла, что это не Юкка.

Перед ней был доверчиво распростерт обычный современник с давно не стрижеными, чуть вьющимися у висков волосами. Его пересохшие губы счастливо улыбались, а руки тихо искали Олесю на теплой земле. Его тело пахло хвоей, папоротником и ржаным хлебом. Олеся придвинулась совсем близко, пытаясь запомнить этот запах. Провела ладонью по колючей щеке, по твердому бархатистому животу: «Любовник! Прощай! Не повторится тот момент, когда я оказалась в твоих объятиях! Но мне будет сниться, как Юкка в лунном свете целует меня твоими губами…»

Казалось невозможным то, чтобы неизвестный проснулся, и они взглянули бы друг другу в глаза.

На землю проникали первые солнечные лучи. Олеся побрела через лес и только тогда заметила сбоку от себя чей-то силуэт. Она вскрикнула от неожиданности и стыда, но услышала знакомый голос: «Не бойся, птичка lintu…» – Юкка принес ей шинель, всю остальную одежду и вещи. – «Ты прекрасна, и ты умеешь так сильно любить! Ну почему, почему мы не можем прикасаться друг к другу?! Я люблю тебя, и мне мало любви платонической. Я не могу почувствовать твой поцелуй, но я думал, ты запомнишь эту ночь как проведенную со мной!!!» – Юкка упал в траву – или в снег? – и обнял ее грязные голые ноги. – «Ты моя неповторимая! Я умру здесь, я сгнию в болоте и никогда не узнаю твоей ласки!»

Его слезы превращались в лед. Олесе показалось, что она теряет сознание.

Он поступил с ней, наверное, подло. Она не могла понять… Неважно…

Ее кровь почти остановилась, ноги подкашивались. Олеся отстранилась от призрака со словами: «Прости меня, Юкка! Мы не властны над временем!» – «Приходи ко мне еще», – тихо прошептал тот. «Да», – прошептала в ответ она.

Олеся мчалась в сторону ближайшего посёлка, спасаясь от сумасшествия. Между деревьями снова мелькнул длинный лисий хвост, и Олеся рассердилась на зверька. «Ты только следишь за мной! – крикнула она. – Почему не поможешь? Не укусишь за глупости? Не уведешь в сторону от ошибок?»

«Это твой опыт», – послышалось в гулком и печальном зверином вое.

* * *

Иван, увидев поцарапанную, исхудавшую, но оживленную и словно светившуюся изнутри жену, едва не выгнал ее из дома. Она отнеслась к этому равнодушно.

Олесе не хотелось оставаться с Иваном Денисовичем. Она молчала, не собираясь оправдываться, и начала строить планы, как жить дальше. Собственной зарплаты едва хватило бы на еду…

Внезапно Иван переменил своё отношение к происшедшему. Я прощу тебя, Олесик, – сказал он, всматриваясь в ее лицо, – и забуду о боли, которую ты мне причинила, если ты сейчас же напишешь песню о том, что чувствуешь!»

«Уверен, что хочешь знать о моих чувствах?» – удивилась Олеся, на что Иван Денисович, холодно усмехаясь, ответил: «Что тут понимать… Но красиво изложить простое может лишь тот, кому кажется, что он открыл в себе особенный мир. Художественное отражение оправдывает, искупает любую дрянь».

Мотивы, восторги и душевные травмы создающих что-либо людей глубоко скрыты и неясны. Но двум творческим натурам, независимо от степени их развития, и даже ненавидящим друг друга, обычно видна сущность другого, и этим они близки.

«…Ты вернулась, чужая, далёкая, —

услышала вскоре Олеся обрывок песни,

Ненавистная и желанная;

Ты вошла, и с порога осыпала

Меня искрами новой любви.

Предала! Изменила! И стала

Только краше без верности плотской…

Ты приблизилась, отдалившись,

Воплощенье прекрасного зла!»

У психически здорового человека мысли о любви рождают желание прочности отношений, и всё негативное его душа отторгает. Однако творческого человека трудно считать вполне нормальным, и Иван Денисович хранил в сердце мало совместимые чувства. Он был благодарен любым страстям за новые порывы своей души и, как следствие, своего пера.

Непредсказуемое вдохновение подчиняет себе творчество, как плотская страсть подчиняет себе людей. Олеся была вдохновением Ивана. Он был для нее островком стабильности, без которого ее собственное вдохновение сгинуло бы в пучине материальных забот. Они заключили негласный договор и снова остались вместе.

Вскоре оба примирились с событием, произошедшим странной карельской ночью. Иван притушил пламя оскорбленного самолюбия. Олеся приняла случившееся разумом. Она с нежностью думала о Юкке, со страхом – о незнакомце, и уже не чувствовала энтузиазма менять свою жизнь.

Показалось, что лесные приключения были игрой воображения. Однако в ее сумочке лежал древний клинок, подтверждая реальность событий.

* * *

На фабрике каждая модель куклы имела свои документы и официальное имя. Однажды ради развлечения Олеся выбрала белокурого здоровячка с добрыми голубыми глазами, напоминавшего Юкку, и сделала из него главного героя «Калевалы» – мудрого Вяйнемейнена. Приклеила седые усы, бороду, нарисовала морщинки. Сшила ему карельские национальные одежды – благо потрепанная, времен царя гороха швейная машинка стояла в кабинете у окна.

Новому Вяйнемейнену полагались длинная холщовая рубаха без воротника, с разрезом слева, двое штанов – холщовые и суконные, теплый кафтан до колен и пояс с кистями.

Вслед за Вяйнемейненом появился веселый охотник Лемминкайнен – русоволосый Вова с бесшабашным, задорным, несколько шалым взглядом – разработка минувшего сезона. Лемминкайнен получил медвежью шубу и лапти из магазина сувениров. А еще – копьё, нож и веревку.

Потом пришла очередь красавицы «суровой Похъёлы, сумрачной Сариолы», – дочки коварной старухи Лоухи и невесты веселого Леммин-кайнена. Ею стала Настенька с большими, наивными и чуть испуганными глазами. Казалось, она символизирует собой доброту и наивность.

Следом получили путевку в жизнь кузнец Илмаринен, лесные и водяные духи.

Ирина Аркадьевна сказала с улыбкой, что не одна Олеся испытывает слабость к карел о-финнам и что скоро появится их истинный ценитель, имея ввиду Антона. Она не позволила Олесе спрятать кукольный театр и рассказала о нем коллегам.

Войдя однажды утром в кабинет, Олеся застыла от неожиданности у порога. На диване сидел Антон и пристально, не отрываясь, смотрел на нее поверх очков. По-прежнему непонятный взгляд его темных глаз испугал девушку. Что нужно этому странному типу, о чем он хочет спросить?

«Добро пожаловать», – произнес Антон, криво улыбнувшись. «Здравствуй», – ответила Олеся и с удивлением заметила его выглаженную рубашку и свежевымытые волосы. Потом почувствовала сильный запах ужасной туалетной воды и едва сдержалась, чтобы не поморщиться. Как бы ни отвращал запах, это была попытка юриста понравиться!

Олесе не верилось в то, что Антон перестал презирать мнение ближних и решил произвести на них хорошее впечатление. Она начала догадываться, что причина перемены проста. Догадалась и Ирина Аркадьевна. Плохо скрывая недовольство, она заговорила при Антоне об Олесином муже. Несколькими вопросами обрисовала ее семейную жизнь как идеальную, и девушка заметила, что юрист занервничал. Он рассказал присутствовавшим о своей бывшей подружке, потом нахмурился, и до вечера с Олесей не разговаривал.

«Соскучился», – развеселившись, подумала она.

Мысли

Обычно Антон держался отчужденно, недобрым наблюдателем. Но теперь он хотел близости к Олесе и злился на девушек, с которыми она иногда болтала, не обращая на него внимания. Неужели ей интереснее с пустыми балаболками, чем с ним, образованным и начитанным? Еще сильнее обижало его, когда Олеся, входя поутру в кабинет, румяная, свежая и еще немного сонная, забывала с ним поздороваться.

«Ее внешность о многом напоминает! – думал Антон. – Лунная дева исчезла в тот день, когда закончился отпуск Олеси! Однако всё это бред. На самом деле был только случайный секс. Надо забыть. Как забыты другие мимолетные связи».

«Иногда наблюдаю за ним и пытаюсь решить: нравится ли он мне? Он кажется жалким, – размышляла Олеся. – Его бледная угреватая кожа, высокомерные кривые улыбки, нервные порывистые движения, презрительное отношение к людям, маленький для мужчины рост, длинные жидкие – хотя и чистые на данный момент – волосы противоречат всему, что мне нравится в мужчинах.

Он шутит с Аркадьевной теперь только затем, чтобы рассмешить меня и привлечь внимание. Потом смотрит издалека мне в глаза долгим немигающим взглядом, будто гипнотизёр. Словно хочет что-то сказать, но при людях неудобно.

Если взгляд затягивается в молчании, я начинаю видеть в забавном парне властного мужчину. Забываю, что он мне не нравится, и чувствую физическое притяжение… Это действительно похоже на гипноз. В такие минуты мне видится сходство между Антоном и лесным незнакомцем, и становится страшно. Кажется, будто вижу не сотрудника, а параллельный мир…»

«Она – не Лохматый, в компании с которым можно говорить что угодно, – вздыхал Антон, – и не Ирина Аркадьевна, великосветский собеседник, и не всякие… подражающие журнальным картинкам. Которым достаточно банального комплимента. Она самодостаточна, скрытна, молчалива. Запрятанная в себя сущность. Как с ней общаться?»

Их взаимоотношения с легким оттенком романтики интриговали, скрашивали рабочую рутину. Добавляя положительных эмоций, помогали вовремя вставать по утрам и являться на фабрику в сносном расположении духа. Что было весьма полезно, так как Олеся не смогла привыкнуть ложиться спать до полуночи, и каждое утро ей казалось дорогой в ад. Предстояло долгое мучение, борьба с собой и с коварной сонливостью перед тем, как попасть домой, в уютную комнату. Где, быть может, не такой уж эгоистичный Иван ждал ее с заказанным на дом ужином. А после она уходила в себя и свое творчество.

Поздний вечер, начало ночи – лучшее, дивное время суток, полное фантазий и возвышенных эмоций. Рождались глубокие мысли, и слова складывались в стихи. Это время было главной ценностью для Олеси, с самого детства наполняло смыслом ее существование. Только так раскрывался и по-настоящему жил ее внутренний мир – главное, что есть в каждом человеке. Без чего жизнь становится стандартным фастфудом: работа-обязанности-физические потребности-развлечения. Неосмысленная гонка в никуда.

Хотелось жить по-настоящему. Не пропускать мимо то трудно уловимое, почти эфемерное Главное, что позволяет сказать: «Я живу не зря». Нелепо было бы отказаться от главных потребностей души ради полноценного посещения работы,

«За выходные мутное чувство забывалось, а в понедельник вспыхивало снова. Оно словно отстраняло нас от коллег и сближало друг с другом, – писала Олеся в своем дневнике. Письменное изложение мыслей успокаивало ее. – Антон втихаря от начальства распарывал на работе старые шведские шинели, чтобы сшить из них фуражки а-ля Зимняя война и продать как подлинные. Эта затея меня веселила: когда-то я тоже покупала в сэконд-хэнде по мизерной цене дубленки, распарывала, чистила, причесывала свалявшийся мех, шила модные шапки и выдавала их за финские и турецкие. На дырочки и неотчистившиеся пятна пришивала красивые лейблы. Люди покупали шапочки на «ура», и я не считаю, что поступала дурно. Такова жизнь: они дешево получали красивые вещи из натурального меха, а я – какие-никакие деньги. Но занятие, милое для отроковицы, не идет взрослому мужчине!

Коллекция «Калевала» понравилась начальству, и ее решили пустить в экспериментальное производство. Я заканчивала чертежи, сидя спиной к Антону, а он азартно колдовал над шинелями финкой и изрекал ни с чем, как мне казалось, не связанные фразы: «Надо уважать чужаков: толкая на улице незнакомца, можно больше ничего не увидеть».

Я не обращала внимания на его слова. Лишь наслаждалась свободой, которая рождалась в душе рядом с этим лохматым чудиком, и была благодарна ему, не понимая, за что.

С иллюзии некой общности часто начинаются романы. Кроме того, людская психика вольна настраиваться на счастье, несмотря на сложность ситуации. В один момент может показаться, что рядом находится родной человек – понимающий, принимающий, смотрящий в душу…

Однако ничего общего между нами не существовало. Я была равнодушна к каскам и военным пуговицам. Я расстраивалась, видя скелеты, а он смеялся и говорил, что не это страшно в жизни. Но всё-таки тянулся от сердца к сердцу скрытый мираж… И сила воздействия этого миража была мощной.

Если высокие чувства внезапно связывают противопоказанных друг другу людей, происходит внутренний прорыв к лучшему из того, что есть в каждом. Под влиянием обстоятельств и настроений открываются тайные склонности, и лишь в будущем встанет вопрос: хватит ли сил преодолеть непреодолимое. Показать друг другу, что есть другая жизнь и что она может быть благополучной и счастливой… Помочь другому освоиться с новым для него миром…»

* * *

В то время Олесю увлекало всё, что не вписывалось в стандарты. Юрист напоминал ей Наполеона – неказистого, слегка сумасшедшего мужчинку с высоким самомнением, умевшего увлекать своими речами массы.

Одежда Антона могла быть несвежей и мятой, но он не обращал внимания на свой внешний вид. Зато умело и слишком явно пользовался языком жестов, что веселило Олесю.

Имея скромные размеры, Антон широко и твердо жестикулировал, чтобы захватить как можно больше пространства и создать иллюзию своей значимости. Выпячивал большие пальцы и подбородок. Засовывал руку за борт растянутой кофты, как в свое время французы клали ладони за борта сюртуков – считая, что это говорит о мужестве и высоком положении. При разговоре убирал руки за спину и покачивался на носках, стараясь визуально увеличить рост.

Он вырабатывал привычку к избранным жестам и приемам с отрочества – так же упорно, как избавлялся от провинциального произношения. Он создавал за собой шлейф загадок: упоминал в разговорах известных людей, с которыми ему приходилось работать или сидеть за одним столом, выстраивал образ героя военной разведки.

Антон тяготился тем, что в жизни приходилось довольствоваться копательской экспедицией и надоевшей фабрикой, где работала кучка жалких – по его мнению – людишек. Ему не интересны были коллеги – ему нужны были слушатели не лишенных хвастовства историй и почитатели его странной персоны. Неудивительно, что юриста недолюбливало большинство людей, вынужденных находиться с ним рядом.

Кроме его симпатии к себе, Олеся замечала и другое: Антон пользовался успехом у дам в возрасте. Ирина Аркадьевна откровенно кокетничала с ним. Подобное случается с хорошо сохранившимися шестидесятилетками… Она частенько выдумывала поводы для того, чтобы зазвать его в гости: подкрутить разболтавшуюся розетку или разобрать шкаф – якобы зять снова не смог.

Антон с удовольствием ездил к ней и на вопросы начальницы Натальи Глебовны утверждал, что лишь помогал по хозяйству, а после ужинал и беседовал с хозяйкой.

Ярко накрашенная, статная начальница, в свою очередь, – когда полагала, что никто их не видит, – хватала Антона за интимное место и шутила на тему секса. Обнимала сзади, прижимаясь огромной упругой грудью, и он замирал с закрытыми глазами…

Поначалу Олеся не верила своим глазам и ушам. Казалось невозможным, чтобы уважаемые дамы могли вести себя подобным образом, тем более – в приличном учреждении. Мало того, они ревновали друг к другу и время от времени ссорились: Аркадьевна до рыданий, Глебовна до матерных криков.

Но еще больше Олесю удивляло, почему объектом их внимания стал именно Антон, если на фабрике работали более симпатичные и не менее умные парни. Получается, он один отвечал им взаимностью! «Значит, по психотипу он – мужчина-сын и маменькин сынок, – думала девушка. – Наверно, мама до сих пор его моет в ванне!»

Антону было комфортно в обществе старших подруг. Он вызывал в них жалость своей бледностью, своими военными и копательскими рассказами.

После нескольких гипнотических приемов они уже рукоплескали и чем-то угощали его… Но он воротил нос. Они думали, что из скромности. На самом деле мать заворачивала ему с собой хорошие обеды. А они считали за счастье скормить ему свой бутерброд… Ему это льстило.

Молодые девчонки эгоистичны, самовлюбленны и глупы. Они жалеют лишь кошек и порванные чулки. Они либо хронически на диете, либо ждут, что их самих кто-нибудь накормит. И на службе от них никакого толку, в отличие от начальниц.

* * *

Наталья Глебовна, несмотря на свою резкость, была сентиментальна. В молодости она работала школьным учителем математики и была командирована на Дальний Восток. Потом сменила профессию, и ныне покойный муж устроил ее на фабрику. Однако она всю жизнь хранила сувениры, иссохшие шишки и корявые веточки, что дарили ей в походах дальневосточные мальчишки. Казалось, это были ее лучшие воспоминания.

Глядя на нее, Олеся грустила, сравнивая привязанность женщины к старым веточкам со своей любовью к полуночным стихам и лесным странствиям. Тридцать с лишним лет назад Глебовна жила по-настоящему. Несмотря на неустроенность быта и прогулки в изящных туфлях по сельской грязи, она была счастлива. Проводила дни напролет с восторженными,

Скорее всего, не одна! Ей было настолько радостно в те дни, что долгие десятилетия спустя она трепетно сдувала пыль с сосновых шишек! Ее засосала фастфудоподобная жизнь – обычная, пристойная, и счастье сменилось вечным раздражением. Она отводила душу в интригах и сплетнях. Работа была для Глебовны, как она говорила, «поводом намазать рожу и выйти в люди, а не опускаться в уходе за внуками».

Однажды Олеся заметила, как Глебовна с многозначительным видом перехватывает ее с Антоном взгляды. О чем она думала? Что коллеги в преддверии греха или что двое придурков спелись на дружеской основе? Пара из них вышла бы непонятная и дисгармоничная. Она возникла бы вопреки природе, в духе ужастиков о вампирах. Олеся была румяна, высока, ее плоть цвела и дышала обаянием. В ее глазах, несмотря ни на что, остались детские восторженность и игривость. Рядом с ней Антошка выглядел мифической чудью белоглазой11… Или мрачным, убогим Лешим, выползшим из-под болотной коряги, тело которого сухо и узловато, а лицо бесцветно. Выражение этого лица было бесстрастно и неподвижно, словно у деревянного языческого идола. «Тюлька с глазами», – прошипел однажды рассерженный Степа, не получивший ответа на свой вопрос.

Если Антон не злился, то долго обдумывал свои фразы, важно тянул междометия или вовсе не отвечал заговорившему с ним человеку. Когда собеседник раздраженно махал рукой и уже делал шаг в сторону, Антон мог уверенным громким голосом, четко расставленными словами неторопливо начать ответную речь и заставлял вновь сосредотачиваться на своей персоне. Собеседники спрашивали, почему он позволяет себе подобное хамство, и Антон, уставившись вдаль, зло ссылался на свою контузию. Определить, издевается он или говорит серьезно, не удавалось, и окружающие списывали его поведение на дурной характер.

Однажды юная технологиня, не добившись ответа о местонахождении общей линейки, рассердилась и по-детски ушипнула его за щеку. Антон машинально вывернул ей руку, грубо схватил за волосы, а после ударил по предплечью. Испуганная Оксана не смогла даже закричать, лишь глаза наполнились слезами. Поняв, что переборщил, Антон сердито бросил «сорри» и быстро вышел из кабинета. Степан, тяжело поднявшись с дивана и ругнувшись, вразвалку побрел за ним.

«Наталья Глебовна! – плачущая девушка, сгорбившись, держалась за разбитую руку. – Это что же?»

«Тише, с ним надо осторожно, к нему нужен особый подход… он же ветеран…» – прошептала опешившая начальница, но встретила негодующий взгляд другой молодой сотрудницы, бойкой блондинки Вики: «Если он контуженый из Чечни, значит жизнь других должна крутиться вокруг него?!! И ни в чем не повинные девушки должны идти ему в жертву?!! Чушь, не верю в его реабилитацию, он просто распущенный и беспринципный!!!»

«Война, контузия – это страшно, девочки, – вздохнула Глебовна, обнимая Оксану. – Его надо жалеть. Зачем ты пристала к нему?»

«Страшно – держать таких рядом, – огрызнулась та. – Их надо изолировать от общества».

Олесе дико было видеть, что мужчина поднял руку на женщину. «Не надо…» – начала она, и тут же была грубо перебита Глебовной: «А ты бы молчала, сидишь тут, слюни пускаешь! Что я, не вижу? Хочешь романтики – получи! Тебе я даже говорить ничего не буду! Все должны сами набить свои шишки».

Олеся покраснела и, отвернувшись, едва не заплакала.

«Его жизнь – драаама, – продолжала возмущаться Вика. – Он пострадал за Рооодину. Он на нее злииится. А мы тут при чем? Окся его на войну не отправляла. И Родина не кинула его – вылечила, по льготам дала образование, приличную работу и пособия. Какое право он имеет оскорблять и бить девушку? Ничего себе отмаза-контузия!!! Значит ему всё можно? Может, изнасилует всех поочереди?»

«Давай, ложись!» – крикнул, входя, Антон.

Слава

Через месяц технолог Оксана, пухленькая двадцатитрехлетняя девушка, сложив губки бантиком, сидела с отсутствующим видом за своим столом. Ее волосы были только что перекрашены из малинового в природный каштановый цвет и спадали на обтянутые серебристым свитером плечи.

Оксана обдумывала текст любовной СМСки. Мечтательно глядела в пространство и улыбалась, представляя объятия Вячеслава.

Слава вошел в жизнь отдела неожиданно. Он держал комиссионный магазин и некоторое время назад заехал к Антону за обещанной финской формой. Это был мужественный и очень красивый человек лет тридцати восьми. При его появлении отдел замер: всех поразили дотемна загорелые, правильные черты славянского лица, огромные серые глаза с густыми ресницами и на редкость крепкое тело, подчеркнутое камуфляжем.

Помимо скромного бизнеса Слава занимался военной медициной. Он бывал в «горячих точках» и многих вытащил с того света.

Казалось, он не помнил о своей красоте. Серьезное лицо выражало лишь спокойствие, доброту и твердость характера. В свете яркого солнца он показался «кукольницам» героем фильма или мечты – тем, кто никогда не появляется в реальной жизни.

Слава представился по-военному, пожелал всем доброго дня и направился широкими шагами к Антону.

«Что общего у него с нашим юристом? – удивилась Олеся. – Кроме финских шапок, ничего не может быть…»

Женщины зачарованно глядели на гостя, но он желал лишь забрать коробку с шапками и отправиться по другим делам. Однако заглянув мимоходом в грустные глаза Оксаны и в ее глубокое декольте, открывавшее две трети шикарного бюста, Слава едва не забыл, зачем пришел. Он вернулся на пару шагов и присел возле нее на свободный стул.

Двое загляделись друг на друга и не сразу вспомнили о том, что не мешало бы начать разговор. Пауза затянулась. Сотрудницы молчали. Лишь Антон прыскал презрением: «Как?!! С этой дурой?!!»

Добрая, сентиментальная Оксана вела беспорядочный образ жизни, часто меняла любовников. Она привыкла к осуждению старших женщин, к недобрым насмешкам ровесниц и неуважительной реакции мужчин. Она не оправдывалась и никому ничего не доказывала – ей просто хотелось встретить любовь.

Она искала не там и видела не тех – на улицах, в кафе, в транспорте, в проезжающих мимо авто. Иначе не получалось.

Она не научилась отказывать мужским страстям. Ее влюбчивому сердцу зачастую казалось: вот он, мужчина ее мечты, отец ее будущих детей… Но он вел себя не так, как ей хотелось, и исчезал после третьего свидания.

Оксана хваталась за каждого, кого могла бы со временем полюбить, но ее использовали и бросали.

Она ненавидела свой длинноватый нос и свою широковатую талию, считая их виновниками несчастий.

«Вот уж поистине, влюбленность – сумасшествие, – улыбнулась Олеся, входя в кабинет и глядя на замечтавшуюся коллегу. – Она дает душевный подъем, вдохновение, иммунитет к другим

Оксана не была ветреной девушкой. Сложно складывались ее отношения с мужчинами, и не было родителей, поведение которых могло бы стать стать для нее хоть каким-то примером. Она совсем не разбиралась в людях. Она мечтала, паниковала, путала мужские мотивы со своими расчетами и ошибалась. Но душа ее оставалась чистой и готовой к долгожданной любви. Напасти не портили Оксану. Словно злая колдунья из сказки, намереваясь изуродовать девушку, сажала на ее грудь жаб, а те превращались в алые розы.

Теперь Оксана хорошела на глазах. Даже ее походка стала другой – быстрой и легкой, а на щеках розовел румянец… Она собиралась замуж.

Слава зачастил на фабрику. Он приносил Оксане цветы и ароматные булочки. Говорил, что съеденные до шести лакомства не вредят фигуре и что себя надо радовать.

Остальные девушки украдкой любовались им. Они завидовали Оксане, кто-то даже ненавидел ее, но ни одна не перечила выбору доктора. Пусть он любит их некрасивую коллегу, лишь бы приходил сюда. Пусть исполняет с ней их девичьи мечты – лишь бы исполнял и лишь бы не оказался другим. Ведь это значит, что их собственные герои реальны, когда-нибудь их найдут, и для этого не обязательно быть Мисс Мира!

Слава не слушал сплетни о любимой, он верил ей и тому, что видел в ее глазах. Он запретил Антону говорить о ней нелицеприятности, и тот умолк, хотя обычно ни в грош не ставил чужие слова.

Олеся подумала: «Если Слава с Антоном общаются, у них должны быть общие черты». Достоинства Славы перенеслись жаждущим воображением на его приятеля. И вот уже чудилось, что Антон столь же порядочен и светел.

Однако юрист был другим. В свое время балованный, капризный юнец отправился в армию с целью отомстить родителям: его устроили не в тот институт. Антон ненавидел инженерное дело и решил на пару лет избавиться от него, а заодно поиграть на нервах заботливых предков и бывшей девушки.

Поначалу он писал издевательско-пафосные письма влюбленной в него однокласснице: «Сижу верхом на танке, а всякие проститутки на гражданке ложатся под врагов. За что воевать?» Но играть парнишке довелось недолго: не думал, глупый, что в итоге попадет на бойню…

Там он и познакомился с доктором.

Вернувшись домой, Антон не находил себе места, несмотря на льготное поступление в другой вуз, и ударился в копанину.

Слабый, разболтанный человек, выздоровев физически, не смог адаптироваться к прежней жизни – слишком сильно его психику надломили бои. Он ненавидел страну, которая обошлась с ним, как с дешевым бездушным материалом. Ненавидел окружающих людей, которые имели наглость радоваться жизни, не зная того, что пришлось узнать ему. Ненавидел народ, с которым воевал.

Он кипел ненавистью – ко всему и вся, и только отдельные люди, чаще женщины, вызывали в нем подобие теплых чувств.

За спасение он не благодарил, лишь бросал врачу с театральным вызовом: «Зачем? Я никому не нужен».

Слава имел шестилетнюю дочь и был разведен трижды – с разными женщинами. Олесю занимал вопрос: почему? В то, что можно изменить такому мужчине, она не верила. Заботливый, ласковый, красивый как бог, он гасил шутками любые ссоры. Вместе с тем в нем чувствовались решительность и сила духа. Он спасал жизни, писал статьи и ради разминки вязал узлами железные прутья. Он был, казалось, той самой каменной стеной, о которой грезят невесты; тем достойным человеком, которому можно посвятить свою жизнь.

На гуляку он не был похож. Ходили слухи, что Слава пьет, но и это Олеся оспорила: на щеках доктора играл здоровый румянец, а движения были точны.

Он говорил, что только сейчас встретил свою единственную. Что по-настоящему свадьба бывает лишь раз, и у него она будет с Оксаной.

Всем хотелось верить, что это правда.

Красная кофточка

Днем, занятая работой, Олеся уже не испытывала прежнего смущения, чувствуя на себе пристальный взгляд Антона. Она изредка поворачивалась к нему с улыбкой, а он помутневшими глазами ласкал все ее тело. Скользил взглядом по перебиравшим книги рукам, по нежной шее, над которой пушистым хвостом свисали светлые волосы.

Хотелось подойти к ней и обнять, но он не решался. Все путалось в его голове. Вспоминались сладостные ощущения безумной лесной ночи.

Каждый день Антон собирался взять ее за руку и сказать: «А помнишь…» Но холодели пальцы, и всё кончалось отступлением в другое крыло фабрики, прикрытым неотложными делами.

До их встречи Антон жил с ощущением усталости и равнодушия, но теперь стал томиться по утрам воодушевленным ожиданием. Олеся почти всегда опаздывала.

Утреннее солнце пригревало через стекло, и Антону не хотелось шевелиться. Сбоку от него на бархате дивана лежала забытая ею красная кофточка…

Однажды, оставшись вдвоём с Олесей, Антон взял куклу, когда-то звавшуюся Витей-3, а теперь ставшую юношей Куллерво из «Калевалы», и подсел к девушке. Он воздел руки Куллерво к небу и, вздохнув, сказал тихо, срывающимся на шепот голосом:

«Что мне с жизнью подарили?

Солнце, песни и палатку.

Темный лес – моя отчизна,

Поле – вот моё жилище…»

Олеся поняла его. Не зная, как ответить, она тоже взяла куклу – Настеньку, красавицу Похъёлы, и посадила рядом с Куллерво:

«Ветры, вы мой челн гоните,

Вы качайте, волны, лодку…»

Показалось, что на свете нет ничего, кроме них двоих, кроме блеска их глаз и случайных прикосновений влажных от волнения пальцев. Его взгляды были неоднозначными: не то насмешливыми и холодными, не то вопросительными, не то страстными и преданными, и потому особенно волновали, вызывая в Олесе мгновенные импульсы желания.

«Эта ситуация – как новое сумасшествие: ничего не происходит, но в воображении клубится целый радужный мир, – думала Олеся. – В фантазиях можно прожить такое, чего никогда не случится. И даже если мы станем близки, прекрасный мир не приблизится ко мне… Его нет. Это оттенки моих собственных чувств и грез, которые, увы, никто различать не умеет. Я могу лишь попробовать описать их, чтобы появился шанс показать кому-нибудь это волшебство…

Всякий раз я влюбляюсь в настолько разных людей, что поначалу трудно поверить в собственные чувства. Кажется: я всего лишь играю, наблюдаю… Но внезапно приходит озарение: я опять не узнала чувство-хамелеон.

Когда-то

Антон незаметно отдался тому, что было предопределено Большой Рыбой – верховным божеством его предков. Имя Олеси крутилось в его сознании даже во время сна.

Как полагается начальнику поисковой экспедиции, Антон был экспертом в области оружия, военной формы и военной истории. Он постоянно ворчал, что по ошибке забрел на фабрику. «Что мешает тебе уйти?» – спрашивала Олеся, и про себя улыбалась: «То, что придется искать новую работу».

После пошива финских военных шапок остались обрезки шинелей, и Олеся соорудила из них форму для кукол. Смущенно улыбаясь, Антон вырезал из обломка швабры кукольные тэтэшники – советские пистолеты ТТ-и немецкий ручной пулемет MG, так называемую Маму Галю. «Немецкий, – пояснил он, – потому, что после революции начался «германский период» в военном руководстве Финляндии».

Куклам с добрыми детскими лицами совсем не подходили роли солдат. Оксана сделала кукольный транспарант: «Нет войне». Но Антон, пытавшийся найти повод для общения с Олесей, устроил военную реконструкцию с погружением в историю.

Кто-то из финских солдат шел в атаку с мундштуком в зубах и отпитой бутылкой водки за пазухой. «Вот это пофигизм!» – смеялся Степа. – Убьют сейчас, а он…»

Фантазия рисовала Олесе подробности войны с пугающей ясностью, и девушке хотелось прекратить странную игру. Но Антон не унимался.

«Во время боя к командиру подполз Боря и показал рукав своей шинели, измазанный чем-то белым, зеленоватым: «Смотри!» – «Что?» – «Это мозги Вити Панина…» Панин был снайпером, и финны за ним охотились».

«Ты тоже видел мозги?» – спросила Олеся, побледнев. «И мозги в том числе, – сказал Антон. – Война есть война. Сперва страшно, потом привыкаешь».

Ему нравилось поражать Олесю подобными рассказами: эта взрослая девушка смотрела на него с милым ужасом и с возрастающим детским уважением.

«Бойцы Красной Армии остались лежать в лесах… Вот мы и копаем их теперь», – говорил он. Рассказывая о своей высокой миссии, Антон мог с довольной ухмылкой вспомнить о продаже рогатых касок или найденной за пазухой солдата расписной свистульки.

Порой Антон, сидя у окрытого окна, курил мундштук, вытащенный, по его словам, из зубов скелета. В ответ на изумление Олеси он удовлетворенно улыбался: «Мундштуки не покупают, их откапывают. Но водку покойников пить нельзя – отравишься. Лохматый сделал глоток, и два дня болел».

Однажды Олесе подумалось: почему бы не открыть копателю Калевалы тайну о произошедшем с ней в детстве казусе? «Хочу рассказать тебе одну историю, – тихо произнесла она. – Не знаю, поверишь ли…»

Она поведала о маленькой девочке, которой когда-то была, и о клинке – как выкопала его, как бросила в реку и как недавно нашла.

Начальник экспедиции по мере ее рассказа всё более мрачнел, и Олеся поняла: он верит, но уже почти не слушает, а думает о чем-то своем. Ее и саму терзали сомнения, касающиеся возвращения домой. Но копатели, среди которых, видимо, находился Антон, не могли иметь ничего общего с феерическим происшествием на скале. Или… Нет!!!

Призрачный миг

Утро тянулось в молчании. По окну барабанил дождь; в кабинете никого, кроме Антона и Олеси, не было. Они не смотрели друг на друга и едва поздоровались, придя на работу. Каждый сидел за своим столом, шелестел бумагами и пытался угадать, о чем размышляет другой, почему игнорирует коллегу. Откуда взялась холодность, выходящая за рамки обычного притворства?

Наконец, Олеся пересела с книгой в глубокое кресло. «Может, я не имею права думать о тебе как о мужчине? – думала она. – Ты предпочел бы, чтоб я, как ты, была одинока и жила с родителями, но – «антеекси», как говорят финны!»

Через минуту Антон вышел из кабинета; Олеся осталась одна. Он сбежал, чтобы не разговаривать.

Олеся полулежала в кресле, прикрыв глаза, и забыла о находившейся в руках книге. Мыслями она вернулась в Карелию и вновь оказалась под звездным небом возле поросшей мхом скалы…

Она вдруг ясно вспомнила то, на что в Карелии не обратила внимания. То, что смутно тревожило, а теперь отчетливо проступило перед мысленным взором: маленькие подробности внешности незнакомца. Характерный наклон головы, внимательность немигающего взгляда… Движения – то резкие и грубые, то нерешительные, медленные. Мягкие волосы до плеч, – светлорусые, слегка вьющиеся. Сильные широкие ладони в белых шрамах. Когда-то перебитый и неправильно сросшийся указательный палец – его нельзя было спутать с другим.

Черты бледного мужского лица показались ей в лунном свете чертами Юкки, но… Олеся вдруг вспомнила короткий широкий шрам над правой бровью, которого не было у Юкки, и который есть у…

Это он!!! Всё-таки он?!!

Задрожали руки, гулко застучало успокоившееся было сердце. В глазах потемнело, и Олеся, словно прощаясь с жизнью, обвела потерянным взглядом кабинет. «Сколько можно шарахаться от сомнения к уверенности и назад! – прошептала она. – Неужели не понять, где кончается мираж и начинается реальность!»

Олеся вспомнила про серую шинель, которую копатель не успел распороть. Она лежала небрежно сложенной в углу дивана, служила Антону подушкой и была похожа на ту, что Олеся носила в Карелии. Пора, наконец, открыть правду! Девушка уверенно взяла шинель и, не колеблясь, скинула с себя одежду. Она постояла перед зеркалом, с удовольствием рассматривая свое отражение, потом облачилась в реликвию.

Грубая шерсть покалывала кожу. Олеся жаждала увидеть лицо Антона в тот миг, когда он увидит ее. Напомнит ли она ему недавнее, незабываемое? Узнает ли он ее? Или, быть может, для него все это неважно, – так, забавное приключение, – и ему неловко открыться? Или феерическая ночь – действительно лишь плод ее больной фантазии?

Скрипнула дверь. Он растерялся, почти остолбенел. Но никакой нежности, никакой радости Олеся не заметила в лице копателя. Ничего нельзя было прочитать в нем, кроме недовольства, граничащего с полуобморочным состоянием.

Антон молча, не глядя больше на Олесю, прошел к своему столу и уселся, закрывшись широкой книгой так, что видно было лишь пылающее ухо.

Воцарилась гробовая тишина. Он пытался читать, не сознавая, что буквы расположены вверх ногами, и думал о груди Олеси.

Она снова устроилась в кресле, уютно кутаясь в застегнутую на все – кроме самой верхней пуговицы – шинель, и тоже притворилась читающей. Через минуту Антон поднялся со своего места и пошел к ней. Однако, тряхнув головой, прошагал мимо и стал молча, торопливо ходить по кабинету. В конце концов, минуя в очередной раз кресло Олеси, он резко остановился и заглянул ей в глаза.

Казалось, в его

При попытке отстраниться на ней неловко сбилась шинель, открывая колено и грудь. Олеся оказалась вжатой в мякоть кресла, глаза в глаза, – казалось ей, – с диким волком… Отведи взгляд-и безжалостные клыки вонзятся в горло, и сильные лапы разорвут на куски. Но жестокому волку хотелось ласки. Если бы она протянула руку и погладила его по длинным взлохмаченным волосам, он обнял бы ее колени. Однако Олеся лишь поправила полу шинели. Она вдыхала знакомый запах папоротника с хлебом и улыбалась.

«Неужели барьер непреодолим? – подумал Антон. – Не человек, а мифическая Валькирия. Это она. Я уже целовал ее губы и пухлую грудь с розовым соском, которую она быстро укрыла серым сукном…»

Ее глаза сияли, длинные волосы и белая кожа в свете солнца отливали золотом. Образ казался почти ангельским. Разве идут ангелам плотские, земные желания? Прикоснуться к ее груди – кощунство. Нов лунном свете она выглядела совершенно земной.

Что толкнуло его в ту ночь на скалу, как решился он пойти ей навстречу, не зная, кто она? Не зная наверняка, этого ли мира она создание, отдаться в ее полную власть? С тех пор он вскакивал по ночам, лихорадочно ища ее рядом, и падал в темноте…

Он помнил смертельно-блаженное замирание сердца. Помнил прикосновения шелковистых волос, теплых ладоней, мягких губ к своему телу. Помнил, как страстно ласкал и сжимал ее, помнил ее восторженные стоны и дикие крики экстаза, когда, находясь в ней, жадно кусал и целовал ее грудь…

Его поразила чувственность этого существа. Обычные женщины не знают того, что испытывала она. Лесное божество вновь и вновь начинало плавание по волнам доводящего до безумия океана и увлекало Антона за собой… Но сумасшествие состояло в другом: он не просто терял разум от плотской страсти – он чувствовал, что рядом находится единственная женщина, способная понимать его и любить, – добрая, своя. Умная и своенравная, разделяющая его мироощущение.

Антон был истинно счастлив в ту ночь и совершенно убит наутро. Никто из знакомых не поверил бы, что он пролежал много часов на осыпанной хвоей земле, давясь слезами. Только стыд перед копателями заставил его взять себя в руки.

Отстранившись через несколько минут друг от друга, они не нарушили молчания. Слова, – бледные тени мыслей и ощущений, – исчезли. Антон повернулся и вновь вышел, почти выбежал из кабинета.

Увольнение

В тот же день Олеся решила уйти с фабрики. Разочарование в работе явилось лишь отговоркой – на самом деле ей было невыносимо находиться рядом с Антоном. Напряжение между ними продолжало расти, не находя выхода. Девушке хотелось спрятаться от пронзительного взгляда копателя, который знал ее постыдные тайны. Знал и молчал.

Еще невыносимее было ловить взгляды сослуживцев.

«Почему мы не можем просто поговорить?» – думала она. И в тот же день подала заявление об уходе. Однако сумела совершить над собой последнее усилие, предложив Антону поменяться номерами телефонов. Тот принял предложение с нескрываемой радостью. Он ждал этого. Его глаза засветились нежностью, когда в «трубе» запечатлелся длинный ряд ее цифр.

Они проговорили всю ночь с 23-го на 24-е сентября – о различиях русских, финских и немецких касок, о деятельности копателей в лесу и устройстве их приборов, потом о войнах, финской и чеченской… Никогда еще Антон не говорил так запальчиво на свою любимую тему. Но тем яснее в нагромождении его речей Олеся различала любовную дрожь.

Он лежал на диване, прижимая к себе телефон и всматриваясь в звездное небо – поверх потрепанных крон темневших во дворе деревьев. А в ее окно сквозь березовые ветви глядела большая круглая луна.

В конце разговора он сказал: «До свидания, спокойной ночи… всегда Ваш-Антон…» И положил трубку. Кровь прилила к щекам Олеси: «Значит, любит… И пусть всё идет, как идет!»

Неважно было, чем кончится их роман и что он значит для нее самой. Приятно было очаровать нового мужчину, приятен был процесс овладения чужим сердцем…

Их вечерние беседы стали часто повторяться, и однажды кончились все темы, пропали все слова.

«О чем поговорим?» – ласково спросил он.

«Можно говорить о чем угодно, – ответила она, – главное – желание. Мне хочется говорить именно с тобой…»

«Мне так же, – почти прошептал Антон. – При всей моей ненависти к телефонам – с тобой хочется говорить и говорить, хоть до утра…»

Это была чудесная ночь предчувствий и замирания сердец. «Русская рулетка, – сказал о ней позже Антон. – Я отдал бы полжизни за то, чтобы пережить это снова… Ведь ты могла ответить: «Идиот, что ты вообразил? Ничего не было и нет!»

Утром они зашли в кафе, соединенные новой, страшной близостью. Минуту смотрели друг на друга, потом копатель обнял Олесю, тихо целуя ее плечи сквозь ткань одежды. Она прислонилась к его щеке воздушными волосами…

На окнах белели замысловатые занавески. Антон, взяв Олесю за руку, сидел рядом с ней на красном кожаном диване. Захотелось пафосно сказать: «Ты превратила старшину спецотряда обратно в человека, способного на жалость…» Но, растворившись в своем счастье, копатель молчал.

«Причем тут жалость?» – спросила бы она. И задумалась, быть может, о своей дальнейшей судьбе. О том, почему становилась рядом с ним объектом жалости…

Предлогом для уединенного свидания стала поездка на раскопки.

Хотелось идти с прибором по заваленной листьями земле, чувствуя себя Кусто или кораблем, под днищем которого скрыты легенды, тайны судеб, сокровища. Но еще сильнее хотелось вновь испытать дикие порывы плотской любви и чувство единения с мечтой.

Олеся бежала к условленному месту встречи. Наверное, она светилась счастьем, потому что люди, глядя на нее, улыбались. Она неслась по улицам, по платформам метро, по эскалаторам – лишь бы унять сотрясавшую ее нервную дрожь. Казалось, назначенное свидание – один из тех снов, где живет кто-то незнакомый, но самый желанный, родной и близкий. Один из снов, оставляющих после себя разочарование…

«Здравствуй…» – услышала Олеся взволнованный голос.

Острое ощущение реальности захватило обоих. Возможность повторения близости сводила с ума. Они стояли

С металлоискателями и лопатами в руках, сквозь запах недавно исчезнувшего тумана они вошли в пустынный октябрьский лес. Тот встретил гостей, теребя за плечи ветвями.

После городского смога лесная свежесть кружила голову. Антон прижал Олесю к себе и поцеловал так крепко, что у нее перехватило дыхание…

Забыв лопаты, они долго лежали на ворохе желтой листвы, завороженно целуясь. Запах ее длинных волос смешивался с запахами еще сухой и теплой осенней земли.

«Волшебно красивая осень!» – говорила потом она.

«Сколько ты хотела бы детей?» – отвечал он. И оба замирали в нежном объятии.

Она гладила его твердую спину. Его близость была приятна, но не повторился восторг, лишавший сознания летом. Не произошло того, что ожидала Олеся: изумрудное сияние больше не появилось! О единении с мечтой не стоило даже вспоминать… За отсутствием мечты! И всё же это было их лучшее, еще ничем не омраченное время доверчивости.

В нескольких шагах стояли улыбающиеся красноармейцы с обветренными, усталыми лицами. «Не обидно ли вам наше поведение?» – спросила бы Олеся, если бы увидела в тот миг кого-то из них. «Нет, – ответили бы те. – Мы, как и вы, – люди. Мы хотим красоты и любви, хотя бы чужой. Бои давно утихли, а земля продолжает жить. И любовь, и жизнь, и смерть – это вечность…»

Не исчезай

Они прохаживались по заснеженному вечернему парку, болтая о пустых новостях. Притворно улыбались, снова боясь открыто поговорить о мучивших обоих сомнениях – теперь уже о других.

Она была восхитительно красива и словно сияла, независимо от настроения. Такой была ее природа и, может быть, ее душа. На нее заглядывались прохожие. Антон ревновал к этой красоте и исподволь сам напрашивался на комплименты. Он хотел тоже считаться красивым и быть подходящей для нее парой. Хотел доказать всему миру, что его может любить эта женщина, и что он женится на ней во что бы то ни стало.

Он злился и все чаще обижал ее, втайне виня ее за несоответствие себе. Он не мог стать красивым и румяным, так пусть она будет хотя бы усталой, растрепанной и заболеет… Он представлял себя возле ее больничной кровати, и тем тешил задетое самолюбие.

Антон подозревал, что любимая, отдавая своё прекрасное тело, не отдает ему всю себя. Что ее чувства и настоящие увлечения скрыты от него, что она не считает нужным ими делиться. Это значило, что Олеся рядом не навсегда.

Она охотно занималась с ним сексом и красиво говорила слова любви, но была готова освободиться от него. Прощаясь, он каждый раз боялся, что встреча была последней. Общая работа давно их не связывала, и Олесе ничего не стоило бы исчезнуть по-английски. Неужели любимые губы могли целовать кого-то другого?

«Он любит меня, пока мало знает, – думала, в свою очередь, Олеся. – А примет ли он меня со всеми моими недостатками и непонятностями? Я живу иллюзиями и мечтами. Я сплю до двенадцати, и так будет всегда. Если пытаюсь говорить об этом, мы ссоримся. В итоге я вру ему о работе. Наверно, узнав ближе, он разлюбит меня! В его представлении жена-это батрачка и по совместительству глава семьи. Я должна буду его обслуживать, зарабатывать деньги, а он будет изображать барона и героя войны. Жалкая картинка… Нет, он не сможет найти во мне маменьку! Так что же я делаю рядом с ним?»

Олеся не верила его словам о вечной любви и думала: «Всё это временно. Навязался на мою голову…» Но расстаться оказывалось непросто. Она привыкла к физическим отношениям с ним и каждый раз оправдывалась перед собой: «Еще разок…»

Порой после плотской любви они сидели на широком подоконнике в его комнате и смотрели на небо. В такие моменты Антон бывал счастлив. Как фанатичный дикарь, пляшущий с бубном, благодарил судьбу за то, что оставила в живых и дала узнать захватывающий вихрь чувств.

Над деревьями висели две едва взошедшие зеленые звезды. Они напоминали Олесе пару лисьих глаз, смотревших выжидательно и печально.

Олеся начинала искать одежду, чтобы уйти.

Он смотрел на ее белевшие в полутьме очертания и думал: «Моя жена». Однако не предлагал ей остаться. Он жил с родителями и не решался на разговор с матерью: боялся сказать о том, что Олеся замужем и что не работает официально. «В нашей семье всегда все работали!» – заявлял он любимой.

Так устроен мир: работой считается лишь то, за что исправно платят относительно большие деньги. Остальное – баловство.

Олеся жила свободным художником, обзаводясь деньгами от случая к случаю, однако вкалывала подчас больше, чем остальные граждане. Почему люди не считали ее труд работой?

Олеся не раз честно пыталась найти классическую службу. Но не получалось работать там, куда по необходимости шли молодые женщины. Она чувствовала себя оторванной от собственных важных дел и потому униженной. Всё существо протестовало. Она хотела заниматься любимым делом, и вся остальная работа казалась пустой тратой времени. Когда она пыталась объяснить это Антону, он не желал ее слушать, восклицал: «Ах, мы князья!» и старался Олесю обидеть.

Ему хотелось унизить любимую, чтобы забыла о мечтах и карабкалась по жизни в стандартном направлении. Он надеялся, что девушка опустится с небес на землю, осознает нужду и согласится пойти против своих фантазий. Родители содержали его, но не давали денег на развлечения. Не дали бы и на жену. Максимум, что он мог себе позволить – это водить ее в Макдоналдс. Он понимал, что не сможет помочь ей, в отличие от Ивана, и злился на жизнь.

Именно тогда Олеся до конца осознала, для чего ей нужен Иван. Этот брак можно было при желании оправдать, но связь с эгоистичным, агрессивным копателем – нет! Ее словно нес ветер, а она не замечала, куда.

Антон говорил, что по милости Олеси у него развиваются комплексы. Олеся недоумевала: ведь она предупреждала, что материальная ответственность за их союз ляжет на него. Однако в первом ослеплении любви Антону казалось, что отношения сложатся легко.

Не смотря на военные навыки, интимные способности и гордыню, в нем не было сильного мужского стержня. Он боялся столкнуться с чем-то, выходящим за рамки представлений его или его матери. На фабрике Олеся была введена в заблуждение: рассуждая о свободе, капитализме и лесных странствиях, он говорил только ради шокирования добропорядочных коллег. Стоило Олесе перейти от

Антону нравилась яркая, не от мира сего девушка, но жена ему требовалась другая – неброская, без лишних амбиций, хозяйственная, при постоянной зарплате и готовая идти у него на поводу. Этих качеств не было в Олесе… Его идеалы, как положено утопиям, не срастались с реальностью.

«… Видала я и его, и его мать! – подумала Олеся. – Если всякому что-то доказывать – полжизни уйдет впустую».

* * *

Они лежали в разных углах кровати, глядя друг на друга, и обсуждали общих знакомых. Иван Денисович спокойно, с видимым удовольствием скользил взглядом по крутым бедрам Олеси, ее тонкой талии, длинным упитанным ножкам. Олеся с добродушной улыбкой рассматривала его объемный живот, круглое лицо и, словно между прочим, заговорила о разводе. Иван непонимающе помотал головой: «Эта девица окончательно съехала с ума».

Последнее время у них сложилась традиция: жена в поэтической форме рассказывала мужу о своих переживаниях. Сейчас главной темой были ссоры с копателем. Иван Денисович фыркал: «Что ты делаешь? Твой волосатик не заботится о тебе. Забота – это не воевать «за любимую» на войне, не резать в приступе злобы уши и не отбивать печень. Забота не значит нанести кому-то точный удар ногой таким образом, чтобы глазные яблоки вылетели из орбит и повисли на нитях нервов. Забота значит делать то, от чего любимой будет хорошо, и ничего не ждать взамен. Тем более не ждать, что она откажется».

Больно было видеть, что девушка не понимает очевидного. Вот и сейчас Иван удивленно поднял брови: «И куда ты собралась, если не секрет? Чем займешься? Я знаю, ты будешь посещать свой институт Искусств и выезжать на копанину – заняться сексом на лоне природы! А потом рыдать от обид. Интересно, в чью жилетку? И кому понадобится поступать с тобой благородно? Вынул и пошел – вот твои волосатики! А есть что ты будешь?»

Иван знал, чем задеть и напугать Олесю. Она сквозь слезы прошептала: «Да… Он укорял меня за то, что не могу обходиться без участия мужчины. Говорил, будто считаю, что мне все должны…»

«Хахаха, – веселился муж. – Ты не можешь без мужчины. И что? Женщина для того и женщина. Кого-то трудности закаляют, а кого-то губят. Ты слабая, неустойчивая в жизни. Неужели волосатик думал, что, переспав с ним, ты изменишься? «Люблю, но ты должна соответствовать, чтобы мне было удобно». Хорошее начало! Поздравляю, крошка!»

Иван смеялся, Олеся плакала. Наконец, он притянул ее к себе и погладил по голове: «Красивую, молодую, способную хотят многие. Хотят сексуально. Хотят и в жены. Тебя, как гордость, можно выставлять напоказ. Из тебя можно сделать успешную леди, если толкать в нужном направлении.

Ты можешь родить красивых, породистых детей – новых Валькирий и Агенонов. И после этого мужчины тебе не должны?! Глупая! Должны авансом, за одно твое присутствие».

Олеся сквозь слезы улыбнулась: «Он думает, я должна ради него отказаться от самой себя?»

«Он комплексует, – подвел итог Иван, – и правильно делает. Ты – цветок не для всех, а для опытного биолога! Ты рождена для творчества и любви. А волосатику хватит любого сорняка».

«Возьми мою фамилию, и станешь мне дочкой», – шутил Иван, не желая терять Олесю. Он давно не озадачивал ее интимными фантазиями, а вызывал проституток. Олеся догадывалась, но это совсем ее не волновало.

С женой Иван лишь беседовал, пел, посещал общественные мероприятия. Их отношения становились похожими на родственные, и девушке немного жаль было теперь уходить.

Она в очередной помирилась с копателем, но в душе остался смердящий осадок. Ей по-прежнему нравилась близость Антона, но она согласилась с Иваном: этому чудаку нельзя доверять свою жизнь.

«Слушай меня и не спорь! – громогласно внушал муж. – Спи с ним, если нравится, а когда надоест – прогони! Помни, кто ты, и не распускай сопли!»

Олесю коробило от неприкрытого цинизма, но разум шептал: «Ванька прав».

* * *

Антон не любил веселость Олеси: возникало ревнивое чувство, будто посторонние завладели ее вниманием и оттирают в сторону его самого. Однако слезы и беспомощность девушки пугали его еще больше: ведь он сам не знал, как правильно устроить жизнь. Чтобы уйти от родителей, требовалось плечо надежной, мудрой и сильной женщины, готовой к различным трудностям. Но мятущаяся, растерянная Олеся тонула в своих эмоциях, мечтах и ничем не могла ему помочь. Она даже не замечала, что ему нужно помогать…

К сострадательной нежности, которой ждала любимая, Антон не был готов. Сталкиваясь с ее неустойчивостью, словно с болотистой зыбкостью, он начинал паниковать и становился злым, капризным ребенком.

При первом общении Олеся казалась ему сильной, самостоятельной, уверенной в себе девушкой. Ему больше нравилось называть ее женщиной: так солиднее и спокойнее. Копателя обманула ее внешность – неподвластной суете Валькирии. Потом он с умилением начал замечать в ней присущие детству черты: она искренне смеялась в магазинах игрушек, с резвостью третьеклассницы мчалась по льду катка, бегала по ступеням и играла в снежки. Позднее с ужасом выяснил, что она капризна и избалована. Не понимает простых житейских вещей – вроде той, откуда берутся деньги, и не желает работать, если ей что-то разонравилось. Она вообще не любит работать – в общепринятом смысле слова – она, видите ли, хочет заниматься творчеством! Ей трудно самой принимать решения. Ей нужно, чтобы рядом всегда было так называемое сильное плечо: неважно, быть может, чье. Для милой, эффектной женщины мужское плечо всегда найдется – и эта мысль вызывала приступы злобы.

Теперь Антон понимал: ему не справиться с Олесей, не побороть ее эмоциональность, не переломить ее взгляды. И ему не под силу все то, чего она от него ждет… Он обещал быть лучше ее мужа! А теперь не получалось стать даже так называемым «сильным плечом».

Он сам втайне желал свалить на нее тяжесть своего характера и своего не слишком крепкого здоровья. Мечтал быть рядом с ней, как в родительском доме, центром вселенной. Чтобы его желания предугадывались, а проблемы решались сами. Он не думал о том, что даже самая любящая женщина вряд ли будет носиться с его персоной, как мать с единственным и долгожданным сыном. Эгоистичная любовь ждала в ответ любви жертвенной.

Олесе для счастливой жизни требовался совсем другой спутник, и очень скоро обоим стало неуютно и одиноко. Антон пытался не замечать ее слабостей. Хотел, чтобы она стала сильной – такой, как он рисовал себе в воображении. Поэтому он

Антон рассказывал ей о своем детстве, ранней юности, о величии дома предков в Карелии, о былых масштабах их владений и о кораблях на Онеге. Но вместо ожидаемого умиления видел лишь притворную внимательность. Мыслями она была далеко и больше не впечатлялась его рассказами. Он чувствовал, как постепенно она переставала его любить…Становилось страшно, будто ее нелюбовь была смертью.

Фантазируя о ее легкомыслии, он безуспешно искал компроматы в Сети. Казалось: был бы повод назвать ее проституткой, и ему стало бы легче… Не проходило дня, чтобы он не донимал девушку истериками, чем охлаждал ее еще больше.

Постепенно она перестала реагировать на его угрозы уехать на войну или покончить с собой. Насмешливо бросала в ответ: «Что, опять устроим трагедию?» И отключала телефон. Антон не улавливал пренебрежения, но все же чувствовал: ей надоело.

Он жил в постоянной тревоге. С людьми держался жестко и заносчиво, но успокаивался, если видел, что никто не посягает на внимание любимой.

Олеся, в свою очередь, вошла во вкус душевного садомазохизма и не замечала неестественности их общения. Брак с Иваном стер в ней понятие полноценных любовных отношений – когда люди берегут и не обижают друг друга. Нервотрепки и примирения давно стали ее порочным развлечением.

Мели метели. Снегоуборочная техника не успевала очищать город. Вечерний Петербург жил обычной жизнью. В морозной дымке неподвижно сияли огни фонарей.

В каждом проходившем мимо мужчине, смотревшем на Олесю, Антону чудился соперник. Все они были выше и, может быть, сильнее его.

«Почему ты такой злой?» – спрашивала любимая.

«Мир наполнен подонками, – отвечал он. – Они везде. Мерзкие морды движутся навстречу. Если бы не мешал УК, я прочистил бы их ряды. Но подонки имеют право на существование!!! «Существую, потому что имею право». Значит, имею право не мыслить. Имею право хлестать пиво и ходить на футбол, а еще – бросать собственных детей, жертв пьяного зачатия…»

Олеся смеялась над его словами, словно над анекдотами, и он сердился еще больше. Он жаждал трепетных разговоров и верности, но вместо этого получались ссоры. Да и какой верности можно было ждать от чужой жены? Никто не узнает, чем она занимается наедине со своим композитором…

Антон хотел прийти с работы в уютный дом и есть сваренный ею суп. А после, лежа и телевизора, сглатывать слюну, вдыхая аромат румянящихся в духовке пирогов, и знать, что она хлопочет на кухне, одетая в розовый передник… Но Олеся ужинала с Иваном в ресторане и не думала о таких вещах. Супы и пироги надоели ей еще в первом браке, в то время как остальные девушки еще только мечтали обрести очаг.

Любуясь своим отражением в зеркалах, гордясь очередным вечерним платьем, она заказывала греческий салат, филе лосося и была довольна. А по выходным композитор лично варил ей изысканный борщ с черносливом.

Душевные силы копателя кончались, нервы были на пределе. «Не смотря ни на что, ты принадлежишь только мне, – говорил Антон. – Ты дана мне навсегда, моя единственная любовь. Я никогда не смогу любить другую женщину. Я умру, если расстанусь с тобой».

Его речи звучали театрально, но считать их заведомой ложью было нельзя. Всякий любящий человек мог бы сказать так же. Только Олесе хотелось простого тепла и понимания, а не пафоса.

«Ты с радостью запер бы меня в подвале, лишил бы любого общения, потому что тебе кажется: я развлекаюсь, в то время как ты мучаешься, да еще и работаешь, – сказала она однажды. – Может, ты сам не желаешь работать? Ты хотел бы быть красивой женщиной? Ведь ей позволено больше, чем всем остальным? Ты хочешь, чтобы я работала, но критикуешь любое подходящее мне место! Подозреваешь, что коллеги заменят мне тебя! Ты – ходячий театр абсурда».

Антон подавленно молчал, не желая ссориться.

«Ты, видишь ли, ревнуешь к мужу, и у тебя на то больше поводов, чем ты думаешь! – продолжала Олеся про себя, не решаясь сказать правду вслух. – Совсем не просто порвать с человеком, который, не смотря на свои недостатки, жил рядом много времени! Он не подходит мне, но всегда приносит мне вкусности, заботится обо мне… в отличие от тебя! Каково отвергнуть его? Я маюсь, желая порвать не с ним, а с тобой! Наши чувства были всего лишь страстью… И превратились в нечто занудное, склизкое, тянущее к безысходной тоске.

Ты каждый день обещаешь мне покончить с собой. Я, подыгрывая, говорю, что тоже умру. И мы до утра рассуждаем о могилах, – к примеру, как хорошо было бы лежать в одном гробу… Ты для меня – тема будущего романа, кладовая впечатлений. Опустошив которую я вернусь к зеленоглазому лису… Лишь бы он простил!!! Оборотень, пушное животное… Понимал ли он по-человечьи? Быть может, не зря он всегда был рядом, как ангел… Если бы Илья хотел навсегда забыть меня, пушистый хвост не мелькал бы за каждым кустом и не грел бы мне ноги в лесной избушке!

Мне холодно и скучно спать одной, лисицы нет рядом, поэтому я до сих пор сплю с Иваном, греюсь о его массивный бок. Он не бросил меня из-за измены, и он считает своим, истинно мужниным делом финансовую заботу обо мне. Он переживает, если я не ем витамины. А тебе, Антошка, до этого нет дела! Однако ты-подумать только! – говоришь о свадьбе! Говоришь, что секс вне брака – похабщина, и в отношении меня это кощунство, ведь я – не женщина, а явление, героиня Калевалы. А может, и сама Валькирия.

На самом деле тебе просто не нравится быть любовником – то есть актером второго плана. Я устала смеяться до боли в животе и плакать над твоим идиотизмом».

«А как еще убедить ее? – думал Антон. – Каждой девушке льстит предложение пожениться. Каждая ждет обещаний вечной любви. Быть может, не хочет замуж, но погулять в шикарном свадебном платье – ее мечта. Пусть это уже было у нее два раза! Никто не узнает о прошлом. И для меня почетно жениться на интересной красавице. Я поеду с ней в длинном белом лимузине, посещу главные места города и работу. Пусть все видят, что грязному перекопщику улыбнулась Фортуна».

«Мы будем вместе всегда, – кротко ответил он Олесе. – Никакая сила не сможет разлучить нас». Олеся вздохнула и промолчала. Он, как все мужчины, кроме Юкки, не интересовался, что у нее на душе.

Случалось, он пугал окружающих своим видом: взгляд

Последнее время он мало спал, размышляя о свадьбе. Любой соперник казался кровным врагом. Добычу волка можно отнять, лишь убив его… Антон полагал, что прежде всего ему мешает Иван.

Желание находиться рядом с Олесей стало почти маниакальной целью. Чувствуя ее присутствие, он любил жизнь. Нравилось ощущать силу своих мышц, дышать воздухом, потягиваться в постели рядом с любимой. Безумно хотелось касаться обнаженным телом ее теплой бархатистой кожи, вдыхать травяной запах ее светлых волос… Ласкать цветущую плоть, сливаться с этим цветением и чувствовать свое существование в нем, забываясь, словно алкоголик, не думающий о похмелье.

Когда Олеся исчезала, мрачная сила выбрасывала его с земли в мертвый космос. Казалось: из груди вырвали сердце, но он по недоразумению остался жить.

Каждый раз любимая шла к Ивану Денисовичу.

В армии Антона учили не думать о враге как о человеке. У карателя не должно быть сочувствия к боли, так как враг в состоянии причинить худшую боль. Факт отнятия жизни никогда не останавливал Антона.

Иван виновен в том, что входил в его любимую женщину. Пусть даже давно! Копателю хотелось, чтобы Олеся видела: он убил ее мужа, и много раз продумывал убийство. Представлял крик Ивана и отвратительный вид его раны… Останавливала лишь возможность попасть в тюрьму.

Откровения Олеси

Из обшарпанного отверстия арки дул ледяной ветер. Олеся, кутаясь в светлую шубку, бежала со свидания. Антон провожал ее лишь до своей станции метро, чтобы не огорчать мать поздним возвращением…

Девушке было весело. Тело еще вкушало сладостную истому, а душа начинала собирать по крупицам новую песню для Ивана. Она избавилась от страхов и чувствовала себя летящей птицей. Земные дороги манили бесконечностью, и небо уходило в даль. Бесчисленные миры жили в одном с ней времени и хранили себя для нее.

Когда-то Олеся не понимала этого и ощущала себя «лишним человеком», испытывала омерзение к миру и считала жизнь ничтожной, бессмысленной вереницей дней. Но Антон настолько истерзал ее своими замогильными рассуждениями, что она, всякий раз примеряя смерть к себе и обещая умереть с ним вместе, ощутила безумную жажду жизни, избавилась от многолетней тоски. Поняла, что умереть в любом случае успеется, и нужно радоваться всему, что доступно.

В самом деле: отчего с детства ее преследовала непонятная душевная боль? Она красива. Ее не тронули ни болезни, ни старость. Она совершила много ошибок и дурных поступков, но на то – жизнь! Идти через свою молодость – все равно что пробираться через сложный, опасный лабиринт, в котором даже камни под ногами могут оказаться обманом, обрывом в пропасть.

Не нужно себя винить и ломать, нужно радоваться тому, что дано именно тебе. Нужно до утра сидеть на берегу, сливаясь с шумом волн, а потом спать до часа дня в уютной постели. Нужно, прислушиваясь к своему внутреннему миру, писать стихи. Пусть уйдут, замолкнут все, кто не способен чувствовать гармонию с миром и мешает это делать другим. Не самодостаточные, агрессивные люди – пусть они получают свои собственные уроки жизни.

«Лишний человек»? Нет, это не Олеся!

В глубине зловонной арки увлеченно целовались двое. Они были лучшей иллюстрацией к вопросу о цели существования: чувствовать жизнь и счастье, не концентрируясь на земных недочетах.

Над головой звенящими голосами пели звезды.

Во сне Олеся вновь и вновь поднималась по высоким лестницам в поисках квартиры, где живет ее загадочная настоящая любовь. Зеленые, желтые, синие стены… Ну, где же? Никого не было, и только высоко в пролетах мелькал пушистый лисий хвост.

Ревность

На горизонте поблескивала весна. Солнечный свет становился всё более радостным и желтым. Олеся устроилась на новую работу, но по-прежнему тянула с фразой «Прощай».

Антон пришел встречать девушку в конце дня и украдкой смотрел на нее через стекло. Она весело разговаривала с красивым темноволосым мужчиной, начальником отдела.

Она была высокой, и все же начальник смотрел на нее сверху вниз. Уже одно это заставило копателя зло стиснуть зубы. Вертя в руках папку, тридцатилетний наглец что-то внушал Олесе, а на ее доверчиво поднятом лице светилась игривая улыбка.

Она была одета в серый деловой костюм. Должность добавила ее чертам нечто серьезное, новое, приобретенное без Антона, и потому ненавистное ему. Он сердито желал, чтобы чтобы начальник наклонился и поцеловал Олесю в губы. «Ну, давай, я знаю – ты хочешь!» – мысленно кричал он.

Пусть посторонний субъект подтвердит подозрения о ее легкомыслии, о ее нелюбви!

Антон подспудно искал доказательства тому, что не могло существовать для грязного контуженного перекопщика, как говорили многие, – счастливой любви с Олесей…Нужно было, наконец, убедиться в ее развратности и перестать мучиться. Прибить обоих разом… Но нет, Олеся взяла у улыбающегося начальника папку и направилась к двери.

Последняя ночь с Иваном

Она улеглась спать под теплым боком храпящего мужа, хотя грустный человек на другом конце города, как всегда, грозился покончить с собой. Олесе надоел его шантаж.

Она мучительно скучала по Илье и думала: «Что такое, по сути, любовь? Может, это благодарность за чистоту помыслов, за искренность и нежность к себе? Может, это когда хочешь оторвать от себя кого-то… за его кажущуюся неинтересность… и понимаешь: невозможно? Когда уходишь, разводишься, изменяешь, но душой остаешься с ним?»

С опозданием настигли муки совести за боль прекрасного человека, которого не ценила, и дикий страх того, что теперь уже поздно…

В ее душе был только он. Вся душа, казалось, стала его тенью…

«Развод получен, – написала Олеся в дневнике. – Я осталась совсем одна. Совсем свободная. Антона не считаю…

По-прежнему вспоминаю Лисенка. Я приехала на выходные к себе домой, в Выборг, слоняюсь по квартире и во всем чувствую его присутствие. Вижу его среди подушек дивана, вижу, как он моет посуду, как сидит, уткнувшись мордочкой в телевизор. Мне плохо без него! Я даже не ем, потому что без него нет повода ничего приготовить… И никто не придет, не заставит.

Илья далеко, и не нужна мне без него, как выяснилось, никакая романтика. Я чувствую себя отвратительной предательницей. Если бы знать, как искупить вину…

Антон звонит и говорит о свадьбе, но я ничего не хочу от него. Хотя… Если честно, я бы прошлась еще разок по Дворцовому мосту в наряде невесты – под восторженные гудки машин. И – на этот раз – под рок-версию марша Мендельсона! Невеста всегда – лучшая из

В преддверии конца

Антон чувствовал, что любовь Олеси перерождается в стойкую неприязнь.

«Не потому, что ты копатель, сказала она. – И не потому, что ты, по твоему собственному выражению, «сломанная кукла», выброшенная армией. И не потому, что «не миллионер», по твоим словам. Нет, нет и нет! А потому, что ты никогда не спросишь даже самое банальное: кушала ли я сегодня, и если да, то что! Тебе не приходит это в голову, ведь тебя кормит маман. Ты думаешь, что у всех людей организмы автоматически напитаны».

Припекало весеннее солнце. Олеся медленно, нехотя шла к месту свидания. Зачем жить непонятой рядом с любящим, но нелюбимым человеком, смотреть на его разрушительные странности, не имея сил что-либо исправить?

Как часто люди притворно улыбаются, говорят «до встречи», шепча про себя: «Не хочу иметь с тобой ничего общего!» Зачем?

Хотелось убежать от Антона. Разочарование угнетало. Вместо сильного и заботливого мужчины, каким она когда-то его считала, рядом оказался эгоистичный, вечно хнычущий мальчишка, за своими капризами не замечавший ее желаний.

«Идти с ним в загс? – усмехалась она. – Схожу, подам заявление, чтоб не доставал… У меня будет месяц. А замуж не пойду. Эх! Что бы такое придумать, чтоб избежать сегодняшнего свидания?»

Мимо проходили люди: вереницы, хаотические скопления теней. Доносились обрывки разговоров. На одних лицах наблюдался налет грусти, на других – подобие радости. А внутри Олеси снова разрасталась непонятная боль…

Откуда-то донеслась тихая песня. Она прислушалась: невдалеке звучал очень знакомый мужской голос…

«Чеканный серебряный бор

Опутала долгая дрема.

Полковник идет на простор

Неспящего аэродрома»14.

Олеся пошла по улице, ускоряя шаг, но звуки голоса не становились слышнее. Тогда она бросилась вперед, но внезапно некая сила остановила ее, мягко сковав движения. Олеся подняла голову и увидела перед собой светлые волосы и ласковые глаза финского егеря.

Она вскрикнула от неожиданности и почувствовала, что по щекам текут давно не получавшие выхода слезы.

Она снова касалась дрожащими ладонями его бледного лица, его обмороженных пальцев, не ощущая ничего, кроме щемящего душу горького счастья. Забыв о том, в каких временных рамках находится, она любовалась чертами, внешне похожими на черты Антона. Кажется, рассказывал что-то Антошка о своих родственниках из Шюцкоровского батальона… Почему она не догадалась, что при первой встрече Юкка хотел просить похоронить его по-человечески? Почему он сам не сказал об этом?

«То ли призрак, то ли игра воображения, ты снова здесь! Обнимая его, я обнимала тебя…»

Тень набежала на лицо Олеси. «Зачем, если полюбил меня, ты допустил все это?! – тихо спросила она. – Я не могу выносить удушья его ревности, оскорбительных упреков и подозрений, а главное – его нарочитой безучастности к моим тревогам и бедам… У меня больше нет сил… Я ничего не хочу, и всё валится из рук, как у древней старухи. Ты погубил меня, милый Юкка, своей потусторонней любовью. Ты хотел, чтобы я почувствовала тебя через него, но отдал меня ему, словно куклу…» – она безутешно заплакала, закрывая лицо руками.

«Ты не пришла ко мне, как обещала, а я ждал, – жестко ответил Юкка. – Я жду тебя всегда, не смотря на то, что плоти моей давно нет, а кости брошены под болотную корягу руками твоего жениха-перекопщика. Брошены, в отличие от найденных им костей солдат Красной Армии, потому, что я – враг, и он не знал, что с моими костями делать.

Только сила моя осталась на земле. Я никогда не буду твоим мужем, не поцелую тебя, не стану отцом твоих детей. Прости за боль, любимая, – добавил он уже мягко, совсем ласково. – Я не знал, что делал, и теперь попробую тебе помочь. Я отдам свои силы твоему лису… А меня ты больше не увидишь».

Юкка в последний раз коснулся ладонью ее волос, и словно ветер пошевелил светлые пряди. Растерянная Олеся безуспешно пыталась поймать руки егеря и наткнуться на невидимую твердь…

Разрыв

Антон старательно не замечал надвигавшейся беды, но однажды пришел ясный майский день – солнечный, теплый. День подачи заявления в загс.

Они встретились у метро Горьковская, как делали это бессчетное количество раз, и пошли, взявшись за руки, через Александровский парк. Антон соскучился по любимой, страстно хотел обнять ее и прижать к себе всё то прекрасное, обожаемое, что было ею. Хотел говорить о любви, до дрожи жаждал почувствовать ее поцелуи на своих губах и щеках, но непонятное стеснение удерживало его, заставляло казаться спокойным, почти каменным. Он говорил себе: «Сейчас, сейчас… Еще десять шагов, и я повернусь к ней, схвачу ее в объятья… А может, она не выдержит первая?»

И она не выдержала. Тайные обиды, о которых она временами проговаривалась, набежали волной гнева. Олеся, внезапно вспыхнув, резко нарушила молчание. «Нашему союзу вечно что-нибудь мешает, и уже давно не моё замужество тому виной, – сказала она. – Ты требовал моего развода, ты давил на меня, шантажировал своей смертью: тебе приспичило срочно на мне жениться! Зачем? Ты не желаешь замечать моих трудностей, делаешь вид, что ты тут не при чем. Я должна быть сильной и сама о себе заботиться. И дело даже не в том, возможно это или нет, а в том, что ты молчишь. Ты знаешь, что я горда и не попрошу тебя о помощи! И тебе это удобно!»

Антон мгновенно вскипел, зло крикнул: «Да, я так и знал, что все у тебя упрется в деньги!» Но она не обращала на его слова внимания и продолжала: Я говорю, что все хорошо, и тебе выгодно мне верить! Ты считаешь для себя оправданием то, что мы живем в якобы «свинской стране», где тебя по достоинству не оценили, а так же то, что у тебя много работы! Кстати, карьера не рухнула бы, если б ты догадался принести любимой раз в неделю пакет овощей…

И тебя не заботит, что я чувствую, существуя в своей идиотской роли! Ты занят только собой и своими надуманными страданьями! Ты злишься, когда я чему-то радуюсь, когда мне что-то интересно. Тебе нужно, чтобы мне было плохо! Чтобы я хотела умереть, тогда тебе спокойнее!!! Да, ты – настоящий мужчина! И ты считаешь, что мы скоро поженимся. Но ты ошибаешься. Мне такой муж не нужен».

«Спасибо за понимание», – горестно вздохнул Антон. Он смутно чувствовал, куда она

«Дело здесь не в деньгах, как ты имеешь привычку твердить, хотя это естественно – если мужчина содержит женщину, – продолжала она. – Я больше не в состоянии переносить твои оскорбления и эгоизм. Я дошла до предела разочарования».

Она быстро повернулась, собираясь пойти прочь от Антона, но чуть задержалась, засмотревшись в его темно-зеленые, волновавшие когда-то глаза. По-детски распахнутые, они были влажны, испуганно-неподвижны и глубоко несчастны. Казалось, он задыхался, но ей не было его жаль. Хотелось скорее забыть это чучело и никогда не слышать о нем ни слова. Но Олесе не верилось, что сейчас она уйдет, и копателя в ее жизни больше не будет. Еще можно было вернуться и, улыбаясь, сказать: «Нет, неужели ты поверил? Я не могу без тебя…»

Снова проснулся зов природы, ей захотелось обнять Антона, ласкать под курткой его худое, но крепкое тело и говорить ставшую привычной ложь: «Прости меня, единственный, мой суровый волк! Я знаю, что в твоей груди бьётся самое благородное и чистое, самое любящее сердце, а все, что было между нами плохого – лишь недоразумения…» Но она сумела совладать с собой и холодно произнесла: «Не знаю, что тебе поможет пережить разрыв, но у меня нет больше сил. Я твоей никогда не буду. Прощай».

«Прощай» – избитое и ничего, казалось, не значащее слово. Но она повернулась спиной и уже сделала шаг.

«Олеся! – он рывком схватил ее за руку. – Олеся, стой! Я не верю тебе!» Он силой развернул ее к себе лицом и обнял, дрожа всем телом, чувствуя, как собственные слезы щекочут нос.

«Нет, – прошептала она, – хватит». – «Не делай этого, пожалуйста», – упавшим голосом попросил копатель. Он готов был упасть перед ней на колени. Так делали сломленные, окровавленные враги, вымаливая у его ног пощаду за минуту до смерти… Но сейчас он понимал, что ничего не поправит.

«Последняя просьба: найди брошенного финна! Он не враг, а твой родственник».

Олеся решительно отстранилась, и он почти задохнулся, потрясенный.

Ветер трепал ее розовую кофточку, нравившуюся Антону из-за «застежки-молнии», которая легко расстегивалась. Руки, грудь, ноги, волосы – все в Олесе было родным и любимым. Он не понимал, как может лишиться всего этого и почему стоит, глядя на удаляющуюся высокую фигуру, не в силах двинуться с места.

Русалка

Копателя больше не было в ее жизни. Ура. Закончилось вранье: какое облегчение! Он уже не давил на нее своей каменной тяжестью. Радостно ускоряя шаг, Олеся отбросила надоевшие мысли, словно швырнула в помойку мусорный мешок.

Достав мобильник, она машинально позвонила Илье: «Лисенок… Прости… Я хочу к тебе…»

«Олесь, я на работе», – обиженно пробубнил лис и отключился. «Абонент недоступен», – было сказано ей при повторном наборе.

«Всё верно. Мерзкие предатели не должны жить на свете», – прошептала Олеся.

Завывание ветра под Троицким мостом отдавалось в сердце болью воспоминаний. Когда-то на этом мосту они с Ильей восторженно целовались…

Олеся ясно увидела реальность, словно в сумрачной комнате включили свет. Навалилось страшное чувство вины, сознание катастрофы. Невозможно было вернуться назад, перенестись из ненужной минуты, из-под ненужного весеннего неба в теплые, родные объятия большого, мягкого и пушистого лиса…

Олеся стала настолько отвратительна себе, что захотела тотчас же прекратить своё существование. Религия и моральные нормы выглядели маленькими и ничтожными рядом с образовавшейся внутри нее черной вертящейся воронкой.

Девушка наблюдала, как внизу бурлит шепелявая вода. Никто не отвел ее от опасного зрелища. Прохожих не интересовала чужая судьба. Или не приходило в голову, что кто-то может хотеть умереть…

Быть может, каждый, кто задумывается о самоубийстве, должен лично убедиться, что этот шаг безвозвратно уводит в бессмысленную, безысходную пропасть. Убедиться и отойти самостоятельно.

Боль. Пустота. Страшная, затягивающая в бездну пучина. А под ногами, за конструкциями моста, шумела Нева. Олеся легко перелезла через перила, не решаясь, однако, сразу отпустить руки. Внезапно она заметила по другую сторону перил нескольких мужчин и женщину, которые звали ее, просили перелезть обратно.

«Не надо искать неприятностей сверх отпущенных на твою долю!» – долетал чей-то голос. «Надо же… им не все равно….», – подумала девушка. Но их мир остался по ту сторону перил. Теперь он не имел к ней отношения. Олеся повернулась к прохожим спиной. Впереди синели волны, предлагая вечный и долгожданный покой, и она шагнула им навстречу…

Она ощутила головокружение и холод, и вскоре увидела совсем юную себя, которая заливалась смехом и кричала: «Наконец-то! Ты помнишь, помнишь, как мечтала:

«Мне бы быть русалкою веселой…

Чтоб не видеть города большого

Со своей прохладной глубины…»

Потом потянулась через века длинная вереница ее родственников, и Торкель Кнутсон отдавал приказания… А вокруг металась темная лисица, выла по-собачьи, словно кричала: «Только не это!!!»

И защемило душу: «Господи, неужели я никогда его не увижу? Ну пожалуйста, верни нас друг другу…»

Прощание

Он не застрелился в ту же ночь лишь потому, что знал: это все равно неизбежно. Рано утром он вышел на мокрый двор вынести мусор. Что делать дальше? Идти к ней? Но где она? Ее телефоны не отвечали. Наверно, уже подобрала нового мужчину…

Потом была другая страшная ночь. Потом прошла неделя, потом еще две, потом месяц. Он смаковал горечь воспоминаний и растягивал прощание с жизнью.

Он мучился присутствием Олеси во всех мелочах и до последнего ждал ее звонка или смс. Не мог поверить в то, что она оказалась каменно-равнодушной, и жалел себя. Он стыдился признаться людям в том, что его бросили. Его, который смотрел на всех свысока.

Иногда Антон все же показывался на работе – смертельно бледный, почти сгорбленный, рассеянный, не замечавший ничего вокруг. Этот образ был психологически верен: люди не настолько жестоки, чтобы смеяться над истинными страданиями. Коллеги задумались: насколько сильным должен быть удар, чтобы сразить этого павлина! И как прекрасны, наверное, были его чувства к замкнутой дылде! Антону сочувственно жали руки, давали советы, заботливо отряхивали его неряшливый свитер, наливали бодрящий зеленый чай. Ему понравилось вызывать жалость женщин. «Боже, если б меня так любили, вот я бы…!!! – говорили они. – А эта гадина вас не стоит, вам нужно ее забыть». И предлагали модные антидепрессанты. Потом начинали хитрить: одна просила его починить заколку, другая – каблук. Выстраивалась целая очередь, начинались споры, выяснения отношений.

Антону была приятна конкуренция дам за его внимание. Иногда, забывшись, он выходил из образа и улыбался.

Но Антон был упрям. Он не желал жить неудачником.

Получается, вопрос стоял так: жениться на Олесе или умереть. Я полагал за счастье отбить ее у мужа, и мне это удалось. Все говорили, что это невозможно, а я доказал им, что для меня невозможного нет! Многие мечтали о ней, но завладел ею я… И я был горд. Я собирался жениться, но, наверно, не потянул отношения с ней. Я бы объявил, что бросил ее, но в это никто не поверит… Все знают, как я ее обожал… Я мог бы назвать ее проституткой, но не стоит лишать свой образ того немногого хорошего, что в нем осталось.

Образ… Выходит, я всё-таки играю спектакль! И сюжет для меня важнее реальности… Тем лучше! Я доиграю обдуманно… Пусть люди наглядно увидят, какой бывает любовь. Я не врач Вячеслав, но сыграю не менее красиво. Пусть плачут посторонние женщины у меня на могиле и заваливают ее цветами. Я помогу им поверить в мечту, в то, что их тоже кто-нибудь полюбит до гроба.

Пусть считают меня, как Славу, человеком чудесной, чистой души и многих других достоинств, пусть говорят над могилой высокопарные тосты! Пусть много раз пересказывают друг другу мою историю, приукрасят ее и превратят в легенду. Мне это нравится!»

На Карельский перешеек пришел ненужный золотой сентябрь, который должен был стать месяцем свадьбы. Холодный ветер мотал верхушки ставших бессмысленными елей. Антон сидел возле не успевшей осесть могилы.

Юкка! Бестелесный человек другого века! За что его любила Олеся? За светлую душевную сокровенность, за певучую романтичность сердца, или просто за доброту и внимательность?

Саволакскому егерю, как и Антону, шел тридцать первый год. Они жили в разные времена, но у обоих жизнь осталась позади. И никто так, как Юкка, не понимал, что было у Антона на душе, никто не чувствовал соединения скорби и молодости, страшных воспоминаний и горькой любви, не знал удалявшихся шагов обреченной жизни.

Именно Юкка отдал единственное, что у него было – энергию, неизрасходованную земную силу – для спасения любимой женщины. А не Антон, пафосно обещавший когда-то сделать для нее всё, лишь бы осталась рядом…

Теперь частица егеря навсегда осталась жить в Олесе, наподобие пересаженной печени. И Юкка уже не несчастен, он живет и чувствует вместе с ней – семьдесят лет спустя! Он рассматривает изменившийся мир и добирает упущенное.

«Он тоже воевал на бессмысленной войне и бывал ранен, – думал копатель. – Почему он не зол, как я, на Вселенную, почему в нем нет ненависти к людям и правительству, обиды на судьбу, зависти к не знавшим боевых действий однокашникам? Только ли потому, что он – дитя другого века и другой Родины?

Быть может, он твердым разумом принимал неизбежность времени и событий? Стремился делать добро, приносить счастье, не требуя отдачи? Улыбался жизни и был открыт ей?

В этом был его внутренний свет? И потому он нравился Олесе?»

Нет, не она убила Антона: умершего десять лет назад нельзя убить заново. Напротив, он мог убить ее, если б остался рядом. В конце концов задушил бы за измену.

Он вымотал ее. Забирал энергию, любовь. Требовал, но не давал радости. Наверное, он опасен. В нем нет жалости и сочувствия, нет способности прощать и оправдывать. Он ищет виновных… всегда… не понимая толком – в чём… и зачем. Ему нужно отыграться за свою прошлую боль… на тех, кто не при чем. За то, что они не при чем…

Всё к лучшему. Он избавит мир от потенциальной опасности в своем лице. И Олеся станет его оправданием перед людьми. Пусть на ее совесть лягут ответственность за судьбу, за последствия войны, за скверный и ела-бый характер. Довела контуженного человека, единственного сына и ценного работника…

Вырванный из войны, он за десять лет не смог вписаться в мирную жизнь. Пусть все винят Олесю и не знают главного: то, что случится сейчас – его собственный выбор.

После смерти

Она была бледна и худа, глаза смотрели грустно и непреклонно. Ее длинные светлые волосы еще более выросли. Вокруг глаз темнели синие круги, и она выглядела настоящей русалкой. Антон почувствовал острую жалость к ней, смешанную с обидой: когда-то она говорила, что не будет жить, если его не станет на свете. Но, разумеется, солгала.

Она чувствует себя обманувшейся идиоткой, поверившей сказкам обычного хвастуна. «Одно дело, – думает она, – не бояться смерти и воевать… кстати, неизвестно как! Меня там не было. Возможно, его рассказы о войне – тоже ложь… И совсем другое – адаптироваться к непростой, зачастую парадоксальной мирной жизни. Быть не игрушкой, не домашним животным, не ребенком, не заурядным любовником, а мудрым главой семьи, защитником нежной женщины. Потому что в так называемой мирной жизни защита нужна не меньше, чем на войне…»

Она уже никогда не простит его, не положит молчаливо голову ему на плечо, как волчица своему волку, и даже не потому, что теперь они существуют в разных мирах, а потому, что не считает его настоящим мужчиной.

Эти мысли становились невыносимыми. Они мучили сильнее, чем раздавленные любовные чувства. Он, умный и сильный, рисковавший жизнью за друзей, в глазах Олеси навсегда останется эгоистичным слабаком. Уже не представится возможности переубедить ее. Теперь он – бесполезная тень. У него нет нерастраченных при жизни сил, что когда-то были у Юкки.

До встречи с Олесей Антон утверждал, будто видел в жизни всё: перед ним проходили отвратительные в своей простоте картины смерти. Разрывало на части друзей. Умирали в жестоких мучениях враги. Его самого преследовала смерть. Однако он не знал тогда болезненного и горького чувства, возникшего при потере Олеси и вызывавшего отчаяние и панику, которое было другой разновидностью страха.

Неужели она действительно была ему настолько дорога? Или до безумия не хотелось признавать личное поражение? Как бы то ни было, от безысходного страха мутился рассудок. Антон делался занудой, обвинял любимую в изменах, в потребительском к нему отношении, в равнодушии. Она терпела. Он понимал, что надолго ее терпения не хватит, но, чем более боялся, тем более разрушал жалкие остатки идиллии. Задолго до разлуки он чувствовал ее немой вопрос: разве можно жить рядом с психованным и мрачным человеком? Разве можно вместе с ним воспитывать детей? Всё правильно: женщина должна беспокоиться о будущих детях…

Непонятно было одно: зачем промахнулся в свое время снайпер,

Начинался ясный осенний день, кое-где в голубом небе плыли серые облака. Но Олесе казалось, что все вокруг говорит о ее законченной жизни.

Ничего не хотелось делать, никого не хотелось видеть. Чтобы отвлечься от тоски, она заставила себя убираться в шкафу и наткнулась на финскую шинель. Ту самую, что одевала на кукольной фабрике, желая проверить правильность своих догадок. Антон подарил ей этот раритет наутро после объяснения в любви.

Теперь она с досадой бросила шинель в угол, собираясь вынести на помойку. Затем увидела свадебный пиджак Ильи и прижала к себе. Обнимая шелковистую ткань, словно любимое тело, она села на пол, содрогаясь от беззвучных рыданий. Антона ошпарило новой болью. Копатель не вспоминал о первом муже Олеси и никогда не думал, что девушка может любить его.

Физическая смерть не избавила от мучений, а только прибавила новых. И из этого состояния не предвиделось исхода.

Зазвонил телефон. Какая-то из приятельниц просила Олесю о встрече и жаловалась на жизнь. «Что ты знаешь о плохом? – горько усмехнулась та. – У тебя счастливая семья». – Однако встревожилась и впервые за долгое время засобиралась на улицу. Она направилась к вокзалу, где села на питерскую электричку.

Его непреодолимо тянуло к ней. Это было нечто, уже не похожее на любовь – сожаление, вина? Любопытство?

Промокший от дождя Петербург вновь сиял под лучами осеннего солнца. На лицах встречных прохожих играли улыбки. Казалось, они искренне радовались Антону, который порой забывал, что он – лишь ветер.

Хмурая, одетая в черную джинсу Олеся подошла к знакомому кафе, находившемуся неподалеку от фабрики. Антон заглянул внутрь сквозь непротертое стекло витрины. Макеты шоколадных пирожных призывно лежали на золотом подносе.

Столик, за которым он много раз сидел с Олесей, пустовал и словно хранил невидимые летописи их встреч.

«Моя жизнь замерла, как закрытая книга, – подумал Антон. – В ней я счастлив, сидя рядом с любимой девушкой, мечтая о новом металлоискателе и о сезоне копанины. В ней я несчастен, спрашивая Олесю, почему она хочет бросить меня… Книга не может рассказать свое содержание, пока ее не откроют. Но Олеся выбросила томик, а я его разорвал. Я остался на разлетевшихся страницах, давно вымокших в лужах и превратившихся в ничто. Я – часть пространства, прохладный воздух…»

А за столиком в углу рыдала беременная Оксана. «Он опять… в запое…» – выдавливала она сквозь всхлипы. Растрепанные волосы прилипали к мокрому и опухшему от слез лицу.

«Всё пройдет, – твердила, обнимая и укачивая ее, Олеся. – Поверь: всё будет хорошо…»

Алый парус

Прошло много времени. Она нехотя собиралась на свидание. Собиралась лишь потому, что внутренний голос шептал: «Иди. Сколько можно казнить себя за прошлые глупости!»

Он смущенно поцеловал ее в уголок губ. Идя с ним под руку, Олеся чувствовала: он весь свой… Взрослый, сильный, разумный. Мужественный и нежный… Было спокойно и радостно находиться с ним рядом. Ласковые прикосновения поражали волшебством, как нечто эфирное, как близость пушистого лисьего меха.

В шесть утра на Олесю смотрели сияющие, восхищенные глаза, похожие на зеленые звезды. Невозможно было уснуть: хотелось дотрагиваться еще и еще, чувствовать запах, чтобы убедиться в реальности происходящего.

Любовь возрождает людей, как настоящее чудо. И обольщаться не хотелось, и верить не хотелось, но счастье подхватило и унесло в небеса.

Ее тянуло к его душе и его телу, она говорила с ним, она занималась Любовью с большой буквы, но никак не могла им насладиться. И стали неважны любые обстоятельства. Олеся не понимала уже: то ли рядом с ней кружится лисица-призрак, то ли она сама неясной тенью движется по земле. А может быть, она наконец попала в свой собственный, родной мирок, где ей и положено жить.

У настоящей любви с годами появляются новые грани. Первые восторги не длятся вечно, но им на смену приходят более глубокие чувства, рожденные в испытаниях, ошибках и боли, когда уже не существует ни заблуждений относительно друг друга, ни розовых очков, ни стремления подогнать другого под наивные представления своей юности. Когда появляется новое восхищение и осознание преданности, люди могут вместе идти в бесконечность, открывая новые горизонты.

Безумная сказка

Олеся подняла голову и увидела трепещущий на ветру желтый клен. А перед внутренним взором еще стояло лицо гордого средневекового правителя, – лицо, схожее своими чертами с ее собственным.

«Прости, дед, но, по-моему, эта вещь не нужна здесь», – поежилась Олеся и, размахнувшись, бросила клинок далеко в волны.

Из-за леса показалась туча, сверкавшая беззвучными молниями. Сладко запахло дождем, и Олесю охватило беспричинное счастье.

Вокруг шумела разноцветная листва. Проглядывавший сквозь нее месяц напоминал профиль гордого Кнутсона, силившегося донести до Олеси что-то еще. Рядом, казавшиеся маленькими лохматыми тучками, танцевали его жёны.

«Зачем ты говоришь со мной? – крикнула она. – От истории давно остался пепел, жизнь идет здесь и сейчас.

«Погасла последняя краска,

Как шепот в полночной мольбе…

Что надо, безумная сказка,

От этого сердца тебе15?»

Олеся вбежала домой, села возле окна и вдруг почувствовала на себе посторонний взгляд. У порога стоял Антон, заложив руки за спину, и молча, пристально, как когда-то на фабрике, смотрел на нее…

В ту же минуту хлопнула входная дверь, и из прихожей раздался веселый голос Ильи: «Солнце! Ты где?»

Помертвевшая Олеся на ватных ногах двинулась к выходу из комнаты и тем самым приблизилась к Антону. Она и длинноволосый копатель снова находились рядом. Он был тем же, она – другой: старше, спокойнее, счастливей.

Она протянула руку, но, как когда-то с Юккой, не почувствовала прикосновения.

– Вот как. Яне знала… – прошептала она сдавленно и испуганно. – Но все-таки я скажу… Ты требовал от меня чувств, на которые не был способен сам. На них был способен Юкка, а я перепутала вас… Потому что ходила на семьдесят лет назад, как к себе домой… Это было давно. Я ошибалась. Во всём!!! И я за тебя молилась.

– Спасибо, я знаю. Ты одна… Благодаря тебе я, наконец, ухожу. Хотел проститься. – В голосе сквозили чуждые ему при жизни смирение и благодарность. Через минуту он исчез.

Олеся выбежала в прихожую, горячо обняла мужа и умиротворенно замерла, уткнувшись лицом в любимую лисью шубку Он был тем самым Единственным из давних девичьих грез…

«Посмотри, что я принес!» – тормошил ее Илья. Олеся нехотя подняла голову. Возле двери лежали стопки ее только

2006

Невеста из Або

Облачившись в неброское суконное платье, я вышла к берегу Ауры. Солнце искрилось в воде, слепя глаза. Со стороны моря веяло прохладой.

Неподалеку шумели босоногие матросы, швартуя прибывшие корабли.

У причала с угощениями в руках толпились женщины, желая скорее обнять любимых.

Ожидаемый мной корабль опять не пришел. Глотая слезы, я побрела по набережной мимо купеческих домов. Навстречу попадались нарядные пары и рыцари в тяжелых доспехах. Проехал герцог со своей молодой женой. Говорили, что он взял ее за красоту, не смотря на худой род.

Чтобы заглушить тревогу и отвлечься от нараставшей грусти, я думала о новых товарах, что привезли сегодня купцы. Скоро их выставят на площади, и Бертольд купит мне заморские обновки.

Взобравшись по камням, я заглянула в окно отцовского дома. Маленькое неровное стекло искажало пространство комнаты, где я знала каждый уголок. За этой мутной чертой еще жило мое детство. У окна стоял резной столик, заваленный разноцветными безделушками, подле обожженного камина пылилась медвежья шкура, а в углу высились стопой толстые одеяла. Рядом лежали камни, которыми когда-то согревали мою постель перед сном.

Из дома выбежал кашляющий ребенок, мой брат, и не узнал меня.

«Отец хотел, чтобы его родные были счастливы в этом доме. Но мечты становятся пылью…», – вздохнула я и молча двинулась дальше, к собору Девы Марии и Святого Хенрика – взглянуть, как вокруг него возводятся стены.

Наша семья не была знатной. Благородные презрительно кличут купцов мужиками, а священники говорят, будто торговое ремесло неугодно Богу. И всё-таки усилия отца не пропали даром: достаток принес нам уважение горожан.

Ради нашего благополучия отец одолевал бури и сухопутные переходы по бездорожью. Погрузив в трюм разнообразное добро – меха, сапоги, кольчуги, посуду, – он отправлялся в чужие края. Возвращался домой с вином, дорогими одеждами, драгоценными камнями, стеклом. Иногда отдавал ремесленникам на переработку хорошую шерсть и получал ткани.

Обычно отец объединялся с несколькими купцами и нанимал для плаваний корабли: прибыли от этого уменьшались, но в случае неприятностей уменьшались и убытки. Однако в последний раз он всем занимался сам.

Духи моря не пощадили родителя: он погиб, и корабль утонул вместе с дорогими товарами. Говорили, будто работники плохо рассчитали конструкцию, и судно не выдержало шторма.

Мачеха осталась с моими малолетними братьями, а меня выдали замуж, хотя я была очень молода.

Состоятельный немец Бертольд, еще не старый, светловолосый и светлоглазый, прибыл в Або по торговым делам. Сваха времени не теряла. Жених умилился моей юной прелестью, проявил заботу о сироте, и я покорно изобразила радость.

В то время к собору пристраивали боковые часовни, но ради венчаний и праздников работы прекращались. Жизнь города протекала по-прежнему, и в период высокой воды служители церкви исправно ходили на лодках собирать прихожан с островов.

Свадьба запомнилась мне тяжестью водруженного на голову энена и такой же тяжестью на душе. Девичья фантазия, не подвластная здравому смыслу, рисовала в качестве мужа не сухощавого Бертольда, а большого, русобородого морехода Теро. Никого не слушая, я смотрела на новый иконостас с изображением коронации Святой Марии и молилась о возвращении этого человека из плавания.

Я вспоминала пушистый снег, укрывавший Або в канун далекого Рождества…

На площади собрался по-праздничному одетый народ и замер в ожидании чуда. Казалось, здесь встретились все городские жители: от последнего бедняка до знатного вельможи, и по их лицам разлилась благодать.

Кутаясь в светлую песцовую шубку, я стояла возле Ратуши рядом с отцом, его компаньонами и их новым мореходом. Что-то сжалось во мне и взлетело в небо, когда я увидела обветренное лицо Теро. Его синие глаза лучились светом, как летняя Аура, и видели всю мою душу.

С балкона благородного Бринккала торжественно звучали слова Рождественского мира: «…Призывая… прекратить распри и будничные хлопоты… начать праздновать… а если кто нарушит этот мир… повинен будет тяжкому наказанию…»

Теро смотрел на меня сквозь пелену летящего снега и улыбался. Я прятала лицо в воротник шубы, но знала, что капитан слышит бешеный стук моего сердца.

«…Всем жителям города исполненного радости Рождества…» – звенели над площадью долгожданные слова, и душа наполнялась особенной радостью, предчувствием чего-то важного.

А после все веселились и ели сладости. В воздухе витали ароматы заморских снадобий, корицы, гвоздики.

Румяные от мороза, я и Теро прогуливались по длинной, выходящей к реке площади, затем по петляющим, полным веселья улочкам, где домишки жмутся друг к другу, словно замерзшие птицы.

Теро учил меня измерять пальцами высоту небесных светил над горизонтом. Я смеялась и с нежным трепетом смотрела на его сильные руки, на большую золотую серьгу в его ухе. Капитан верил, что во время плаваний она защищает его от кораблекрушений и от пиратов.

Подскользнувшись, я покатилась вниз по улице. Теро бросился меня спасать. Через минуту мы, хохочущие, очутились в сугробе, и я расплакалась от нереальности своего счастья…

Разумеется, отец не отдал меня за наемного морехода.

Весной я украдкой простилась с Теро на мостовой возле крепости: протянула ему волшебные защитные травы, призванные оберегать путешествующих по воде, и он бережно спрятал их за пазуху.

Моё сердце едва не разорвалось, когда крепкая фигура капитана скрылась за поворотом.

Я побежала прочь и остановилась лишь на мосту через Ауру. В воде отражался мой город – пять с половиной веков спустя. Я подивилась небывалой технике, огромным мастерским, новым ремеслам, расцвету искусств и количеству любознательных иностранцев. А так же дерзким, коротко стриженым и одетым в штаны горожанкам. Они, как и я, тревожились о своих моряках.

Меж нами шумели волны, образуя пену…

Услышав звон колоколов, я отправилась в собор и долго молилась. Я просила епископа Мауну Второго Таваста помочь бесстрашному Теро и всем мореходам Або – настоящим и будущим – справиться со стихией и вернуться домой.

Тайна Кайнуу

Наступил июнь, и сдержанное, словно застенчивое, лето добралось до деревни Палтаниеми. Еще не досаждали комары, и воздух был напитан запахами торопливо появившихся цветов и трав. Северная природа не теряла ни часа тепла: за несколько дней березы успели выпустить нежно-зеленые, липкие листья.

Шли проливные дожди, оглушительно пах цветущий шиповник. Ветер трепал колючие ветки и разбрасывал рваные розовые лепестки. На подоконнике открытого окна сидел, скрестив ноги, вихрастый юноша, совсем еще подросток, и глотал набегавшие – без видимых причин – слезы.

Он увлеченно ловил оттенки острых

Эйнар спрыгнул в комнату, по-мальчишески пнув лакированную деревянную лошадку, на которой качался в детстве. Бросил взгляд в большое зеркало и с трудом поверил, что появившиеся там широкие плечи, крепкий тонкий торс – его собственные. Раньше, приезжая домой на каникулы, Эйнар наблюдал в Зазеркалье привычного длинноногого увальня, и теперь смотрел на себя как во сне. Лишь серые глаза глядели внимательно и задорно, словно из прошлого.

Убранство дома оставалось тем же, что было при отце, умершем несколько лет назад. Двенадцатилетний Эйно, отправляясь учиться в народную школу в Гельсингфорс, а затем в лицей Оулу, запомнил все мелочи Палтаниеми. Мальчик был привязан к своей комнате, своей перине, к домашней библиотеке и с грустью покидал родные стены.

В комнатах висели прежние белые портьеры, собранные тяжелыми складками и украшенные стеклярусом. Эйнар плюхнулся с разбегу на синий драпированный диван, собираясь читать шведскую книжку, но заметил, что за окнами кончился дождь. Захотелось скорей обойти родную деревню.

Край Кайнуу19, где находилась Палтаниеми, граничил с Лапландией. Дремучие хвойные леса кольцом охватывали огромное озеро Оулуярви. Короткое лето едва находило себе место среди холодных ночей и воющих метелей. Тем эмоциональнее были его приход и скромное цветение. И тем приятнее Эйнару было грустить, глядя на его обреченную беспечность. Вечная финская тоска о солнце смешивалась с сиюминутным счастьем видеть его.

Прекрасная Суоми могла бы быть настоящим раем, но большую часть года находилась во власти зловещей зимы, заметенная снегом по крыши.

Одноэтажный, вытянутый в длину дом семьи Лённбумов стоял на крутом песчаном берегу. С правой стороны находились два небольших крылечка, от которых вела к обрыву хорошо утоптанная тропинка. Пробежав по ней, Эйно вдохнул знакомую можжевелово-озерную влажность. Спуск к воде был укреплен бревнами, на которых держалась прочная лестница с перилами. Дальше – к глубине – вели мостки. На конце их стояла широкая скамья.

Летом Эйнар наблюдал здесь закаты: солнце садилось по другую сторону Оулуярви. Они казались редкими дивными алмазами среди песка холодных вечеров… Здесь же в долгожданное время суви Эйно слагал первые неровные строки.

«Летний вечер легким дуновеньем ветра

Дышит у подножия холма,

И с небес тропу таинственным знаменьем

Серебрит пригожая луна…»

Слово «суви» означало для него нечто едва уловимое: теплый период, его долгое ожидание и тихую радость, когда он приходит. Посев яровых и выполнение связанных с этим ритуалов. Время белых ночей, начинавшихся в мае. Скрытую суть финскости – нежную и хрупкую, как сестра…

Суви звали старшую из сестер Эйно. Суви, как и он, родилась в начале июля и была самой красивой из десяти детей Лённбумов. Правильные, словно кукольные черты белокожего лица обрамляли темные волосы. Неразгаданной глубиной сияли из-под смущенно опущенных ресниц синие глаза.

Когда Эйнар был маленький, Суви приезжала из столицы на каникулы в разноцветных платья фасона «русалка». Затянутый в корсет по самые бедра тонкий стан плавно переходил сзади в драпированный трен, напоминавший русалочий хвост. Трогательная жизнерадостная девушка играла на рояле и учила крестьянских детей разным наукам.

«Как мог вырасти в наших краях этот цветок с атласной кожей, созданный для неги?» – удивлялись соседи.

«Совершенство формы и содержания», – говорили о Суви родители. Всем казалось, что ее ждет замечательное будущее. Однако в последние годы Суви не выходила одна из дома из-за обострившегося страха смерти.

С юности необыкновенно умная, впечатлительная и порядочная девушка, она окончила институт. Уступчивая, застенчивая, влюбилась в столичного художника, который восхищался ее красотой и уговорил позировать для своих полотен. Однако замуж она вышла за учителя математики и очень страдала от своей раздвоенности. Художник имел бурные связи с другими женщинами, надолго уезжал за границу, а Суви никак не могла разлюбить его. Это мучило и ее, и несчастного мужа.

После она пережила тяжелые преждевременные роды и потерю детей. Тогда и появился у Суви сильный страх всего неведомого, независящего от нее и ведущего к смерти. В особенности того, что таится за порогом уютного дома.

Поначалу страх наваливался короткими приступами, но вскоре почти перестал уходить. Постепенно он сделал молодую женщину почти недееспособной. Хорошо, что муж по-прежнему обожал ее и нежно заботился, как о дочери. Считал ее странности милыми чудачествами и был счастлив тем, что она больше не стремится в общество и не грезит другими мужчинами.

Иногда они приезжали в Палтамо навестить родных. Суви не отходила от благоверного ни на шаг и все время держалась за его руку, как за спасательный круг. Она выглядела худой, молчала и почти ничего не ела. Супруг обнимал ее, гладил темные локоны, говорил «всё хорошо, моя звездочка». Лишь тогда она улыбалась и подносила к бледным губам печеную репу.

Маленький Эйнар любил сестру, жалел ее и однажды спросил старшего из братьев, Казимира, почему она такая странная.

«Душевная слабость, – без обиняков объяснил брат. – Слишком тонкий склад психики. Это – врожденное, но проявляется постепенно, под влиянием жизненных ситуаций. Вся наша семья такая. И ты тоже. Мы умны, но конфузливы, ипохондричны. Ждем неприятностей, сомневаемся в правильности своих поступков. Колеблемся, копаемся в одних и тех же вопросах. Ты согласен? Есть это в тебе?»

«Да», – прошептал смутившийся мальчик.

«Ну, вот. Мы много думаем, плохо спим. В итоге сходим с ума».

«Но я не хочу сходить с ума», – огорчился Эйно.

«Не сойдешь! – рассмеялся Казимир. – Мы с тобой сделаем в жизни что-нибудь важное! Ты слушай отца. Не серчай, что он гоняет тебя на лыжах и купает в ледяной воде. Закалка, режим, самостоятельность, общительность – вот ключ к успеху!»

«А зачем вообще жить? – внезапно подумал Эйно. – Неужели только ради того, чтобы сделать что-нибудь важное? Какое мне дело до него…»

Но всё-таки он прислушался к скучным советам брата. Ведь Казимир к тому времени уже стал известным поэтом, критиком и руководителем театра. Эйно начал мечтать основать вместе с ним журнал. А пока ходил в школу за семь миль – в Каяни, старался дружить с ровесниками, выпускал стенгазету,

Эйнар не умел быть легкомысленным, как приятели, быстро утомлялся среди них и любил отдыхать в одиночестве среди серых камней, глядя в тяжёлое хмурое небо. Казалось, маленький город поднимается вместе с Эйно и летит, кружась среди густых непроглядных облаков, сначала к полярному кругу, потом – в далекую солнечную Италию.

Порой Эйнар убегал на канал для транспортировки смолы и наблюдал за медленным движением бочек. На берегу Tervakanava время словно успокаивалось и замедляло свой ход, говоря: «Неважно, кто ты. Важно дело, которое ты делаешь».

Продуктом Кайнуу в Европе много веков смолили корабли, – включая Британский флот, – а так же лыжи и крыши домов.

Транспортировка смолы по Каянийоки, дальше – через Оулуярви, то есть от Кухмо через Каяни в порт Оулу, – была трудной и могла занимать три недели. Оттуда на судах через Ботнический залив груз доставлялся в разные страны.

Не раз Эйно представлял, как возьмет большой запас сыра, заберется в пустую бочку, а после вылезет из нее в Голландии или Лондоне. Движимый морскими фантазиями, школьник нацарапал однажды на днище подвернувшегося бочонка: «Для битв и для великих дел существовать!»

* * *

Запыхавшийся Эйнар обессиленно присел возле обрыва и с содроганием обдумывал только что услышанный разговор.

Один из шести братьев Эйнара, Хейки, – высокий русоволосый красавец двадцати лет, – был приветлив, сочинял песни и славился добропорядочным нравом. Но бывали времена, когда брат говорил, что не хочет жить и пытался душить себя.

Оживленный Эйно вбежал в его комнату, собираясь крикнуть, что кончился дождь, и позвать с собой на озеро. Однако у стола сидел врач и говорил напуганной матери: «…Вяло текущая шизофрения, в ее неврозоподобном варианте… С маниакально-депрессивным психозом в депрессивной фазе и с неврозом навязчивых состояний…»

Мать, – почти седая, но еще красивая полная женщина, одетая в синее шелковое платье, – тихо качала опущенной головой. Она не оправилась от смерти отца, и, казалось, больше не способна была плакать «Ну вас к лешему, – огрызнулся Хейки. – Тогда поеду в Иматру. Как все – в водопад, на скалы…»

«Их гонят нужда и болезни, – сказал доктор, – а тебя что? У тебя хороший дом, хорошая семья».

«Неприкаянность, бесполезность, – прошептал брат. – Вы говорите: наша семья склонна к творчеству. А для меня это вулкан. Или пропасть. Я не могу быть ничьим мужем, отцом, дедом, солдатом. Это хорошая жизнь, но не моя. А свою я не смогу сделать. Выжив, я все равно погибну, так как перестану быть собой. Поэтому не хочу жить, совсем не хочу…»

«Ты представляешь себя до прыжка в водопад, и во время его, – хладнокровно продолжал врач. – А ты представь после. Как тебя вылавливают из реки граблями местные крестьяне. Правительство доплачивает им, чтоб останки не пугали отдыхающих петербуржцев».

Эйно побежал прочь.

Хотелось обо всем забыть и бесконечно глядеть на заросли вереска. Они казались блестящими бежевыми коврами, ворс которых шевелился от дуновений ветра.

«Жители Кайнуу выносливы, как стебли этого растения, – думал Эйно. – Но во мне, в брате, в сестрах нет порой ни капли энергии, словно мы – набитые сеном игрушки судьбы…

Зачем безумцев среди нас так много?

Зачем певцов средь нас почти уж нет?»

Он встряхнул кудрями, отгоняя давящую горечь, и двинулся вдоль берега.

Хвойный лес и блестящая вода создавали ощущение торжественного покоя. На душе постепенно становилось легко.

Намокшие крестьянские избы темнели между деревьев строгими рядами бревен. Они, как и дом Лённбумов, стояли озадками к озеру, спасаясь от ветра. Суровый облик оживляли лишь небольшие окна в скромных наличниках.

Вскоре за елями показалась большая деревянная церковь. Внутри она была украшена фресками и потолочными росписями. Эйнар с детства помнил искусные изображения сцен Ветхого Завета и расположенную над входом картину Страшного суда. Когда-то Лённбумы, повинуясь колокольному звону, ходили в храм всей семьей, и мальчик расспрашивал родителей о смысле этих сюжетов. Стандартные ответы не убеждали его.

Эйнар промчался стороной, быстро миновал императорскую конюшню. Дальше дорога спустилась в низину, взошла на высокий холм, и, наконец, Эйно попал в могучий сосновый бор, в теплую, пахнувшую смолой чащу.

В Кайнуу повсеместно гнали смолу. Летом во всех уголках края дымились смолокуренные ямы. На стволах стояли пометки, сделанные смоловарами и хозяевами участков леса.

Чаща становилась глуше, пока юноша не вышел на поляну, полную гудящих лесных пчел. Давний приятель Эйнара, – Урхо, – разрумянившийся, с взлохмаченными белыми волосами, – спал после обеда в их прежнем условленном месте. Он сладко похрапывал, лежа на спине и заложив руки под голову. Ничего не изменилось за год, кроме того, что Урхо вырос: длинные худые ноги уже не помещались на куче прелых листьев, как раньше. Листья пахли торфом и были теплыми, защищали спящего от простуды.

Родившийся в Кайнуу Эйнар много бродил по лесам, где и подружился в свое время с крестьянским мальчиком. В детстве Урхо часто рассказывал небылицы: больше всего о том, как бабушка и мать заговаривали погоду. Весной не хватало рыбы для еды, а толща льда не таяла. Тогда женщины пели, вызывая теплые ветры, и берега потихоньку освобождались от оков.

Эйнар почти не верил Урхо, но относился к нему с уважением. Его отец и дядья всю жизнь добывали смолу. Лённбуму нравилось наблюдать, как ловко и уверенно смолокуры управлялись не только с трудоемким производством, но и со своими сильными телами. Рядом с этими людьми Эйно испытывал чувство собственной надежности, правильности, и порой помогал им.

Годами шла непрерывная добыча сырья. С сосен счищали кору, оставляя на стволах полосы шириной с ладонь. Когда деревья засмаливались, их рубили.

Приятели направились к смолокуренным ямам, будто никогда не расставались.

Ямы для выгонки смолы устраивали на насыпях, едва оттаивала земля. Придавали им форму воронки, обмазывали внутри глиной и болотным илом. На дно укладывали кору ели или бересту, затем – связку бревен. Край ямы забрасывали травой, сверху – лучеобразно – укрепляли короткие чурки. В середине оставалось отверстие.

Яму покрывали торфом, а сверху – для уплотнения – засыпали землей. Вокруг устанавливали брусья, чтобы торф при горении не осыпался.

Мастер-смолокур с помощью земли и торфа направлял движение огня в сердцевину ямы.

От дна шел деревянный отвод – корыто размером в два локтя. В нем

Заполненные бочки выкатывали затычками вниз, и через несколько суток спускали осевшую на дне древесную кислоту.

Эйно помнил, как однажды у неопытного мастера яма заворчала под давлением дымовых газов, искривилась и выдула горящий торф в ельник.

Начался пожар. Одиннадцать человек кинулись тушить, а Эйно стоял, не в силах двинуться с места, и с ужасом смотрел на пожиравшее ветви пламя. Хвоя деформировалась от жара, темнела и обращалась в ничто. На миг показалось: его ждет та же участь. Однако Урхо сунул ему в руки метлу и большую мокрую тряпку. Эйнар словно очнулся и отчаянно бросился на помощь смоловарам. С тех пор он перестал бояться пожаров. Огонь – в определенных пределах – оказался послушной его рукам стихией.

Из больших ям получалось за один раз около двадцати бочек смолы. До водных путей их доставляли на лошадях. Бочки связывались попарно: одна словно поддерживала другую, – для лучшей сохранности при езде по неровным дорогам.

В тот день Эйнар и Урхо чистили усталых, грязных после работы лошадей. Сначала мыли мягкими щетками морды, крепко держась за нащечные ремни. После увлеченно возили скребницами по шерсти и против шерсти. Когда работа казалась оконченной, подошел отец Урхо и сказал:

«Если гриву не вычищать как следует, кони чешутся. Получаются колтуны и залысины».

Друзьям пришлось допоздна расчесывать лошадиные гривы.

Эйно возвращался со смоловарни уже после заката солнца, ориентируясь по его последним, быстро растворявшимся во тьме розовым лучам. Сухая тропинка вилась то вверх, то вниз между сопками и по замшелым пологим скалам. Вскоре на небо величественно вышла яркая круглая луна.

Впереди, – показалось Эйнару, – брела закутанная в шерстяной платок соседка из Палтаниеми. Он окликнул ее, но женщина оказалась незнакомой и более молодой – лет сорока. Она с любопытством оглядела путника и сказала, что ищет потерявшегося олененка.

Эйно ткнул пальцем за ствол гнилого валежника: «Вон твоя пропажа!» И вместе с тем понял, что заблудился. Дальше простиралась огромная каменная плита, по которой юноша никогда не ходил, а за ней начиналось болото.

Упитанный пятнистый олененок прыгнул на скалу, женщина принялась ловить его. Эйно хотел помочь ей, но внезапно оцепенел: шаги ночной скиталицы были затруднены, словно она ступала по рыхлому снегу. На камнях оставались отпечатки ее ног.

Меж тем, женщина завернула брыкавшегося олененка в холстину, сунула Эйнару в руки и промолвила: «Ну что встал, неси. Я выведу тебя отсюда».

Эйно ожидал попасть в ближайшее селение, но они вышли на безлюдный, заросший берег Оулуярви, где тлел брошенный костер. Спутница подбросила веток, и огонь вспыхнул с новой силой, освещая невысокую хрупкую фигуру в красном широком платье и темные блестящие глаза, глубина взгляда которых казалась бездной веков, поглотившей вереницу прожитых женщиной жизней.

Шаманка вызывала странное чувство: смесь крайнего замешательства, тайного желания сблизиться с ней и непреодолимости окружавшей ее невидимой пропасти.

Она выпустила олененка в загон и ковыряла ветки в костре, а Эйно молча наблюдал за происходившим. По рассказам Урхо он знал: дым и жар возносят шаманов в небесные сферы, в царство духов предсказания, излечения и удачной охоты.

«Может, попросить ее помочь Суви и Хейки, – подумал Эйнар. – Никто не узнает об этом и не осудит меня».

Колдунья вынула костяной гребень, принялась расчесывать длинные светлые волосы и сказала: «Ты уже почти мужчина. Ты знаешь, что красивее всего на свете? Это бегущая белая лошадь и расчесывающая волосы женщина. – И добавила, задумчиво улыбаясь, -

«Быстры годы человечьи,

Словно колесо у прялки…

Скоро я снова начну седеть».

Она воткнула несколько перьев в большой камень, на котором сидела, поблагодарила Луну за свет и начала прислушиваться к голосу ветра.

Ветер так же, как лесные духи и как луна, был частью великого космического начала, объединявшего мироздание и порождавшего саму жизнь. Благодаря его, прислушиваясь к нему, шаманка обретала силу в покорности.

«Насколько же люди едины с природой, – подумал Эйнар. – Даже мы, Лённбумы, не имея дара колдовать и не веря в него, все равно

«…молимся свету последней звезды,

Где штормы гремят…»

Шаманка удивленно вскинула голову: «Ты – художник! – Она не знала, как выразиться точно. – Без кистей… мастер слова. Художник – писатель и поэт.

Иди ближе», – откровения ветра поразили женщину.

Перья напряженно посвистывали от движений ночного воздуха. Костер бешено полыхал, летели искры.

«Ты перенесешь в наш язык чужеземные достижения, – продолжала колдунья, – перемешаешь с народным творчеством… с голосами тонких слоев человеческой психики… Молчаливые финны будут считать твои слова песнями своих сердец».

«Вот это да, – воскликнул Эйнар, – значит, всё-таки не зря в моей голове живут переливистые голоса… капризные вольные строчки… дивные мелодии!»

«Смотри на огонь, – шаманка пыталась показать ему картинки будущего- Твои слова иностранцы переведут на другие языки, но получат лишь жалкие отголоски.

Тебя ждет много трудностей… Но твой день рождения будет праздновать вся Суоми».

«А… жена? Дети?», – робко спросил Эйнар.

«Оооо, – рассмеялась лесная чародейка, – много будет у тебя женщин…

Белый парус лодку мчал,

Дул попутный ветер…

Где ж ты, парень, загулял?

Уж глубокий вечер!

А ребенок будет один, и тот не оставит потомства… Ладно, иди, – вдруг холодно пробурчала она. – Сестра и брат, за которых ты хотел просить, будут жить хорошо. И вот еще, – шаманка вложила в мокрую от волнения ладонь Эйно гладкий белый камешек. – Когда понадобится помощь… Вообрази то, что тебе нужно, и брось его в глубокую воду. И не спеши: впереди тридцать три года».

Эйнар машинально побрел в направлении, которое указала колдунья, и долго перебирал в уме рифмы.

«Ушёл я из деревни далеко,

Где в чаще голубеет озерко…»

Он шел без дороги – то вдоль озерной глади, то уходя уходя в сырой лес. Очнулся, когда увидел перед собой на холме Палтаниеми и восходящее над ней солнце.

Возле крайней низенькой избенки сушились на лавке раскрашенные кем-то накануне глиняные игрушки – целый сказочный мир: корова с вытянутым туловищем и синими рогами, заяц с бубном, олень – весь в белых кругах с красными крестами.

Наконец, показалось узорочье родного дома: выстроганные из дерева кружевные наличники – дело рук привезенного из Каргополя умельца.

У Эйно вырвался вздох облегчения. Вбежав в комнаты, он нежно поцеловал руки расстроенной матери, и, не говоря ни слова, поспешил в постель.

Каникулы кончились быстро.

Запряженная белой лошадью маленькая закрытая карета тихо скрипела, подпрыгивая на мокрой каменистой дороге. Эйно жевал испеченный в печи, посыпанный морошкой сыр, и крошки падали на светлое кожаное сиденье.

На минуту Эйнару показалось: с момента мистической ночи прошло много лет, и в карете – вместо него – сидит лохматый безумец в поношенном грязном костюме… Но путь не кончался, и юнец свободной рукой судорожно сжимал белый камешек.

2013

Скала

(трилогия)

Сияние

Скала

В ту пору я оканчивала петербургский университет. Подруги мечтали о теплых морях и южном солнце, а я бредила музееведением, арктическими путешествиями и писала диплом о полярных национальных парках. Сидя в Сети, читала научные статьи и издания СМИ, выискивая подходящие материалы.

Арктика манила меня, как подростка тридцатых годов. Я хотела увидеть своими глазами гигантские голубые льдины, способные давить своей мощью корабли. Хотела посетить места зимовок знаменитых исследователей и понять, что гнало их на изучение губительных просторов. Что заставляло, замерзая, голодая, болея цингой, подвергая себя смертельной опасности, двигаться вперед. Хотела найти ответ на вопрос: было это азартом, непобедимой жаждой первооткрывательства или эгоистическим капризом, желанием во что бы то ни стало исполнить свою прихоть – даже ценой благополучия семьи и собственной жизни. Было это побегом от себя или дикой любовью к низкому звездному небу, затмевавшей любовь к женщинам, которые провожали корабли с предчувствием вечной разлуки и нищеты.

Оставляя семьи без гроша, упрямцы снаряжали экспедиции на собственные жалкие средства и двигались на север. Неуклонно и с чувством собственной правоты… Быть может, странники заболевали психически, а может – узнавали нечто притягательно-волшебное, без чего не было смысла жить, и стремились всё дальше в Арктику, к сказочной – нулевой – точке планеты, где встречаются Полярная звезда и Большая Медведица.

Они не открывали мотивы своих поступков, не описывали дорожные впечатления. Не сообщали, оправдались ли их ожидания. Каждый оставлял в дневниках лишь сухие констатации фактов. Быть может, тяготы пути вытесняли романтику, и полярники, чувствуя близость смерти, стыдились признаться в разочарованиях и в собственной глупости.

Подобно капитанам минувших веков я упрямо стремилась в ледяную страну и обивала пороги начальников арктических экспедиций. Но надо мной лишь беззлобно шутили: куда собралась избалованная барышня от свежих овощей и фруктов, и что она будет делать на льдине со своими длинными волосами, со своим маникюром, своими нежными особенностями?

Однако я не сдавалась. В душе я сознавала свою непригодность для полярного будущего, однако, чувствуя хаотическое течение жизни, ничего для себя не исключала.

Однажды апрельским вечером, попивая клубничный йогурт, я читала очерк о непредсказуемой арктической зиме. Современные полярники были более словоохотливыми, и я увлеклась описанием заката…

Переливы ярких красок оборвали шквалы ветра и снега. За стенами занесенной метелью палатки грохотала буря. Воображение рисовало, как я, укутавшись в спальник, записываю при свете лампы данные научных исследований…

В какой-то миг я заметила рекламу сайта знакомств и бездумно открыла его.

Взгляд зацепился за одну из фотографий: серьезный, но ничем не примечательный парень облокотился о борт корабля. Темно-синяя куртка, короткая военная стрижка. Он смотрел в сторону замерзшего моря, где, пробивая себе дорогу, шел красный ледокол. Вместо имени незнакомца значилось: «Skala».

Внезапно загорелись щеки, но свою радость я приписала воодушевлению, вызванному видом ледокола и возможностью услышать из первых уст подробности арктических путешествий. Стараясь казаться серьёзной, я сочинила длинное письмо о том, как несовременно мечтаю об Арктике, как представляю странствия Баренца и Седова, как пишу диплом и как необходимы мне фотографии из плаваний. Место встречи не блистало моралью, и мы оба, зайдя туда, влились в месиво виртуальных страничек, за которыми скрывалось всё, что угодно. На моем месте могла очутиться ищущая клиентов путана. О моряках и вовсе рассказывают множество нелицеприятных историй, однако я решила, что этот, стоящий почти спиной, особенный.

Незнакомец не отвечал три дня, но меня это не смутило. Я написала ему еще раз – о том, что очень жду ответа. Вскоре он извинился за молчание и объяснил, что долго не проверял почту. Меня удивили идеальная грамотность и сдержанный, излучающий радость тон, какого я не встречала в виртуальных переписках. Начались ежедневные беседы об истории, о кораблях, о его родном Мурманске и о Петербурге, где я жила и где он когда-то учился.

Скала рассказывал, что работает механиком, как Гаврилов из известного фильма, и что его корабль ходит по всему миру. Я в школе любил географию. Рассматривал Южную Америку, Австралию, Северный полюс и говорил, что поеду туда, – писал он. – Оказалось, Арктика – всего лишь холодная пустыня, заваленная мусором и бочками из-под топлива. Тебе бы там не понравилось. Но если нужны фотографии – я, конечно, пришлю».

За строками скрывалась теплая душевность. Мы тщательно подбирали слова, боясь нарушить возникшее доверие. Я чувствовала, как протягивалась крепкая нить… Или, скорее, просмоленный канат между мной и благородным, сильным человеком – Скалой. Я верила, что он такой, но смутная тревога волновала сердце.

«Да ты влюбилась, мать», – весело заметил однокурсник, заглянув в мое раскрасневшееся, обращенное к компьютеру лицо.

«Что ты, – смутилась я, – это – всего лишь Сеть, электронные значки. Я толком не знаю, как Скала выглядит, а он и вовсе не видел моих фотографий. Говорят, у моряков в каждом порту по жене». Но Леонид насмешливо покачал головой и, запустив ладонь в свою темную шевелюру, произнес: «Смелей, подруга, морские механики принадлежат к редкой породе настоящих мужчин».

Вечером русоволосый собеседник тридцати четырех лет взглянул на меня с экрана. В серых проницательных глазах читалась спокойная уверенность в себе. Сила характера, сквозившая в каждой мелочи, отвлекала внимание от мягких, почти правильных черт лица и трогательного румянца на щеках. Благородное, тонкое телосложение, длинные, по-мужски изящные пальцы придавали жесткому образу налет нежности.

Вскоре я услышала в телефоне очень далекий, но родной голос.

В начале июля, после долгих скитаний между портами Шпицбергена17, Англии и Испании, балкер Скалы прибыл в Петербург. Замирая от счастья и страха, я собиралась на первое свидание. Трясущимися руками пыталась расчесать непослушные светлые волосы и застегнуть длинное открытое платье.

Я была хороша собой, но боялась, что не понравлюсь Скале. Ведь нет предела совершенству и невозможно предсказать, что у кого вызовет отвращение.

Казалось, природа почувствовала моё смятение: поднялся редкий для Питера

Тротуар превратился в теплую бурлящую реку, омывавшую мои босоножки. Порывы ветра играли льющимися с неба потоками воды. Зонт не спасал от хлещущего со всех сторон ливня. Тонкое сиреневое платье промокло. Я подумала: «Это знак. Скала может перевернуть мою душу, как внезапный вихрь перевернул северную столицу».

Люди делают вид, что не верят в знаки свыше, но почти каждый ищет их и берет себе в помощь, в оправдание или в украшение своей биографии.

«Наверно, подсказки существуют, как телепатия и телекинез, – сказала я себе, – но их легко спутать со страхами и сомнениями. Мне страшно, словно предстоит пройти ночью по пустой улице. Когда боишься, тайные знаки лезут отовсюду. Но тревога не предчувствие будущего, а неловкость перед неизвестностью. Сознание ищет опыт, на который могло бы опереться, и проваливается в пустоту. А нужно просто пережить пугающее событие. Смелей, подруга, как говорил Ленчик. Знака нет. Это всего лишь непредсказуемая питерская погода».

Вскоре я и Скала стояли возле светофоров по разные стороны проезжей части. Меж нами серела пелена дождя и бесконечным потоком неслись машины.

Мы пытались рассмотреть друг друга, но видели только длинные силуэты.

Эти минуты показались более долгими, чем ожидание Алексея из плавания. Я вглядывалась в высокого, одетого в светлую рубашку человека на противоположной стороне улицы и сгорала от нетерпения заглянуть в его серые, как северное море, глаза. Окружающий мир померк, остался лишь мой механик Гаврилов – как белый парус в пучине воды.

Ноги сделались ватными, когда Алексей подбежал и поцеловал меня в краешек щеки. Я ощутила свежий запах его кожи и улыбнулась, не желая отстраняться.

Бесконечно родной человек оказался рядом, но я не знала, что ему сказать. Голова опустела до звона, тело почти перестало слушаться, а душа тихо шептала о том, что всё в мире встало на свои места.

Разговор не клеился. Мы направились к ближайшему ресторану.

Ноги скользили в намокших босоножках, и я держалась за Алёшин локоть. Его крепкая рука дрожала и настолько плохо держала зонт, что по моей спине текли потоки воды. Я понесла зонт сама, вытягиваясь вверх.

Теперь Скала держал меня под руку, и я чувствовала, как нежно, словно хрустальный, и в то же время сильно он прижимает мой локоть к своему боку.

Я могла долго плестись с ним по лужам, лишь бы чувствовать сквозь тонкую одежду тепло твердого тела, его дрожь и глубоко запрятанную ласку. Сердце изнывало от непосильной радости, и в тот день во мне поселился настоящий кусочек солнца. А вечером был робкий поцелуй в щеку, короткое нежное объятие, обещания писать обо всём и по возможности звонить…

Алексей вернулся в порт, на своё судно. На прощание я сказала, что буду скучать и ждать. Он недоверчиво спросил: «Правда?»

Корабль снова ушел в море, а я уехала в командировку – водить экскурсии.

Были звонки и крылья счастья, были стихи на день рождения. Он писал мне в письмах и смс «целую». А я не понимала, почему при встрече он не поцеловал меня по-настоящему, и спросила соседей по купе: «Может ли мужчина тридцати четырех лет бояться поцеловать? Если видна его симпатия…»

«Конечно, может, – ответила задумчивая дама, – если боготворит, дорожит и любит…»

«Может, если у него вагон женщин, а ты слишком чиста для его обоймы», – ответил полупьяный шутник.

«И вести себя может как дитя малое, – ответила девушка лет двадцати восьми. – Кто-то в отношениях скромный, но по жизни орёл, а бывает наоборот».

«Может, – ответил темноволосый парень с плеером. – Посмотри, какая ты красивая… Дай ему время, и его страсть достигнет тебя».

Но лучше всех сказал пожилой мужчина, неохотно оторвавший взгляд от газеты: «Да, может. Причины таковы… Во-первых, это природная застенчивость и скромность. Во-вторых, неуверенность в том, что ты ответишь взаимностью… В третьих – сверхуважение к тебе и мысль, что ты не готова к этому».

Попутчики углубились в интересную тему, и я не задала им главный вопрос: «Как быть?» Ждать, но чего? Если между нами тысячи километров и невозможно решиться задать прямые вопросы, сказать простые слова. Вместо «люблю тебя» я писала «люблю представлять твой путь – как светлую и прекрасную сказку, которой недостает в этой жизни». Алеша понимал это как требование рассказов о Шпицбергене и писал забавные истории. А я устала от ожидания, недосказанности, невыраженной любви и начала неаккуратно отвечать ему.

Я много путешествовала. Сперва Скала волновался о моих передвижениях, а потом печально махнул рукой, сказав, что я непостоянна и сделаю его героем анекдота. Однако я приняла эту фразу за шутку.

С первого мига в Сети Алёша стал моим светом. Я думала: он – единственный мужчина, которому я могла бы быть настоящей верной женой. Если бы он сказал, что его любовь действительно существует, что она не порождение моей фантазии, как заснеженная палатка на северном полюсе…

Я могла бы ждать Скалу месяцами и годами-лишь бы знать, что я ему нужна. Во все времена женщинам были необходимы внешние атрибуты любви, и я не стала исключением. Слова «целую», «скучаю», даже «твой Алексей» не заменяют нам развернутых объяснений и живых цветов. Нам не верится в немую любовь. Можно называть слова пустым ветром и более важными считать дела, однако я знала, что слово Алеши твердо. «Получается, – думала я, – если он не говорит о любви, значит, ее не чувствует».

Постепенно я пришла к выводу, что Скала со мной просто дружит. И позабыла о том, что дружба между мужчиной и женщиной возможна лишь в одном случае: когда всё лучшее отложено на потом. На неопределенный срок. Возможно, на «никогда»… Но никто не станет увлеченно дружить с теми, кто не нравится, на кого не приятно смотреть, чей голос не будоражит.

Лишь раз Скала намекнул на серьезные отношения: «В связи с появлением выплат за второго ребенка стало легче делать девушке предложение. Можно спросить ее: «Хочешь заработать двести тысяч?» Такой подход казался Алексею остроумным и-в случае отказа – безопасным, но я приняла это за издевку. В моем представлении соединение любящих сердец включало в себя длинную цепь приятных событий, как минимум – Дворец бракосочетаний номер один, свадебное путешествие и море потрясающих фотографий. Но не циничное производство двоих детей, словно на звероферме.

Словом, я тоже не поняла Алексея и уехала на Байкал к сокурснице в гости, где

В беспамятстве я лежала в местной больнице, в то время как собиралась встретиться со Скалой в Москве. Я не позвонила ему и не ответила на его звонки. Лишь в декабре его беспокойство пересилило обиду, и он сумел написать письмо: «Почему не даешь о себе знать, почему не рассказываешь, что случилось?»

Я в свою очередь обиделась на его долгое, как мне казалось, равнодушие, и захотела сделать ему больно. Сочинила детективную историю про изнасилование и внематочную беременность, от которой чуть не умерла. Последовали слова утешения, сожаления, пожелания лечиться хорошо и серьёзно относиться к своему здоровью…

Письма Скалы сделались сухими.

Переоценка

Пока я была в больнице, сокурсники готовились к госэкзаменам и защите диплома. Болезнь приключилась нешуточная и надолго вывела меня из строя. Но я, как Виллем Баренц, сказала: «Меня не сломать». Вызвала такси и, несмотря на самочувствие, изложила комиссии свой проект полярного национального парка.

Казалось, не в Арктике, а у меня внутри полыхало северное сияние. В ледяном пространстве появлялись светящиеся полукольца, колыхались желтые, зеленые, малиновые занавеси. Чудилось: гибельное пространство окружает меня, словно Баренца, замерзшего в районе Новой Земли. Но радужный свет добавлял сил, и я знала: дойду!

Полярные сияния вызывают мощные магнитные бури, нарушая работу приборов и смущая стрелку компаса. Опытные исследователи стараются не работать в это время. Я нарушила правило, и бури перемешали до основания всю мою жизнь.

Я получила долгожданный диплом, но уже не стремилась в Арктику. Я поступила в аспирантуру, но больше не желала учиться. Всё это стало казаться пустой суетой. Хотелось просто жить: любоваться рассветами, вдыхать чистый лесной воздух и запахи вкусных яств, гладить животных и разговаривать с дорогими сердцу людьми, на которых раньше не находилось времени.

Пределом мечтаний на ближайшее будущее стала безболезненная пробежка по парку. Я открыла неизвестную здоровым людям истину: очень важно иметь физическую возможность радоваться действительности. Не витая в облаках, не выдумывая прикрас для реальности, свободно дышать и двигаться, чувствовать достаточно сил в конечностях. Переживать любовь и держать за руку любимого человека…

Но Алексея не было рядом ни физически, ни душевно. Расстроилась покорившая меня когда-то гармония сердец. Он поздравлял меня с успехами, спрашивал о здоровье, но находился словно в другой галактике.

Я уже не ждала от него шагов навстречу, и сама их не делала. Нас разделяли города.

Через полгода Скала попытался восстановить взаимопонимание и написал: «Давай не будем о плохом, теперь уже всё позади…» Но опять смолчал о любви.

«Ну, дружба так дружба», – вздохнула я и решила выйти замуж за взрослого, интересного человека, поставив крест на морских фантазиях. Избранником стал ученый, преподаватель исторических дисциплин, старше меня на двадцать два года. Его небольшая квартира на Нарвской напоминала библиотеку. Он говорил, что за своими занятиями не замечал, как быстро летели дни и ночи, а в итоге – годы, и лишь недавно задумался о браке. Что его ровесницы уже вышли из детородного возраста, а ему нужен ребенок. Я в свою очередь надеялась, что Николай сможет сделать из меня серьезную леди и найдет мне теплое место под солнцем.

Он был еще молод и-благодаря летним экспедициям – почти спортивен. Густую, коротко стриженную шевелюру пронизывали лишь редкие седые волоски. Малозаметные морщинки пересекали лоб, разбегались тонкими лучиками от глаз. Румяное, симпатичное лицо выражало гармонию с собой и миром. Этот самодостаточный интеллектуал был легок на подъем, относился к жизни с юмором, не замечал домашней пыли и просил меня лишь о приготовлении простой пищи. Вечерами я засыпала под его рассказы о палеолите, словно на персональной лекции, и была почти счастлива.

О свадьбе я промолчала. Чувствовала: несмотря ни на что, Алексей вряд ли меня поздравит. Сколько ни старалась, я не прекращала думать о нем. Алёша остался моей тайной мечтой. Как прежде, я рисовала на карте его маршруты, ждала писем и звонков, сочиняла не подлежавшие отправлению строки.

«Глубина долгих лун,

Темнота хищных волн,

Бесконечность морей,

Необъятная нежность в душе…

Семь минут, словно семь долгих дней,

Я вкушаю любимые нотки

И звук твоего дыханья…»

* * *

За окном шумела озаренная лунным светом августовская листва, когда меня разбудил телефонный звонок. У Алексея родилась дочь.

Я предполагала, что он может быть не один, но его отношения с другой женщиной не ранили: я была замужем и чувствовала себя отмщенной. Однако новорожденная вызвала бешеный приступ ревности, словно у меня украли тщательно спрятанный алмаз… Словно эту дочь хотела родить я, но мне запретили…

Алексей говорил, что жениться не собирается, но будет воспитывать ребенка. Я не смогла ничего ответить. По щекам текли слёзы.

Я не понимала, как правильный, сильный, ответственный Скала мог ввязаться в эту историю: зачать ребенка, не желая жениться. И не нашла иного объяснения, чем попытка забыть меня. Ведь в его душе по-прежнему сидело нечто, заставлявшее сообщать свои новости и беспокоиться обо мне.

Он был уравновешенным и четким, я – хаотичной, но наши отношения скрепляла тревога друг за друга. У обоих глубоко внутри свербела заноза: что сейчас происходит с бесценным человеком? Однако он едва не убил меня своей новостью, и я в отместку сказала о замужестве. Скала упавшим голосом произнес: «Зачем?» Но я на этом не остановилась и сообщила, что на днях уезжаю к новой подруге в Ташкент. Муж находился в экспедиции под Красноярском и о моих планах не знал.

Я осознала краткость, хрупкость человеческой жизни и, вместе с тем, необъятность земного шара, где каждая страна – особенный мир. Я приветливо относилась к любому народу с его историей, философией, религией и считала впечатления от путешествий главными богатствами человека.

Материалы об Арктике я запрятала далеко, чтобы не вспоминать о пережитом, и сказала себе: «Существует много других заманчивых территорий».

Не меньше, чем айсберги, меня манила архитектура Узбекистана, его загадочные древности и ослики, возившие пассажиров наряду с троллейбусами. Кроме того, фантазию с детства будоражил сбор хлопка: я представляла себя стоящей на вершинах белых гор, похожих на облака.

Выросшая в богатой семье, образованная, но несчастная Дильфуза жила во власти диких предрассудков. Сбежавшая от выбранного родителями мужа и теперь порицаемая всеми, она не могла создать в родном Нукусе новую семью: родственники женихов не соглашались на «разведенку». Она работала в престижной фирме, но это не мешало окружающим смотреть на нее как на существо второго сорта.

Дильфуза привлекала

Два года мы переписывались в Сети, рассказывали друг другу тайны.

Однажды виртуальная подруга решилась на путешествие по древним городам родной страны и позвала меня с собой, как единственную близкую душу. Мне понравилась спонтанная идея увидеть воочию легендарные желтые города и голубые минареты. Мы договорились встретиться в поезде Петербург-Ташкент, а из столицы отправиться дальше на автобусах и такси.

Скала нервно вздохнул: «Опять подружка, опять угроза для жизни?» Я ответила, что Дильфуза тоже историк, нам интересно общаться, мы планируем побывать на праздновании 2200-летия Ташкента, а потом посетить музеи Самарканда, Бухары и Хивы.

Впервые за три года знакомства Алексей вышел из себя и назвал меня глупой. Он был уверен: ехать на поезде одной в течение пяти суток в мусульманскую страну, тем более к подруге по Интернету, неразумно. Говорил, что допустить подобное безобразие не может, но я не слушала. Решение было принято, а денег хватало только на поезд.

Дильфузе я верила и считала, что аферистки не бывают, как она, интеллигентными, да и не смогли бы обманывать меня в течение двух лет.

Споры закончились тем, что Скала приехал в Петербург, намереваясь отправиться со мной в Ташкент самолетом. «Не сумев предотвратить безобразие, Алексей возглавил его», – смеялась я.

Мы встретились на вокзале так естественно, словно никогда не расставались. Всё в мире, как прежде, стало на свои места. Новой была лишь его одежда: оранжевая футболка и бежевые шорты.

Он по-мужски заботился обо мне, не думая о том, буду ли я его женщиной. А я знала, что третий год принадлежу ему и душой, и телом – несмотря ни на что, и не волновалась о своей независимости.

Выкрашенные в блондинок узбекские стюардессы усадили пассажиров и велели пристегнуться к креслам. Неожиданно погас свет и послышался скрежет искр короткого замыкания.

«Только не это», – прошептала я, стараясь не показывать испуг Алеше. Я боялась летать.

Тотчас объявили, что вылет задерживается по техническим причинам. Я подумала: «Снова знаки. Или это наша энергетика сотрясает мир?»

«Если не погода, то техника подведет в любом случае», – подтрунивал надо мной Скала, и я, постепенно успокаиваясь, подумала: «Что еще нужно? Разбиться вместе с ним было бы удачей».

За спиной раздался храп: соседа не впечатлили неполадки.

Минут через сорок включились телевизоры, начались рекламные ролики про Узбекистан – на узбекском языке с английскими субтитрами. После дозаправки объявили, что самолет готов к взлету.

Я чувствовала сияние радости. Ощущала жар прижатого ко мне плеча и гадала, дотронется ли Скала до моей руки…

Родина Шахерезады

Вместо Севера меня ждала противоположная сторона света. С замиранием сердца я смотрела в иллюминатор на кусок серого крыла и пушистые облака, а Скала смотрел на меня. В тесноте самолета щеки касался легкий ветерок его дыхания.

Подлетая к Ташкенту, мы снизились и попали в небольшую облачность. Когда внезапно вынырнули из туманной пелены, глазам открылось непривычное зрелище: зелень гор, приглушенная желтизна песков и разделенные арыками поля.

«Экзотик-тур предлагаю считать открытым», – Алексей с улыбкой протянул мне конфету Слегка тряхнуло, самолет коснулся земли, и я с облегчением вздохнула: «Спасибо, Господи!!! Не разбились!» Жизнь обещала новые впечатления.

Солнечный Узбекистан встретил нас длинной очередью на паспортный контроль. Время от времени к ней подходили работники аэропорта, выкрикивали фамилии и уводили откликнувшихся с собой. «Вот и первая достопримечательность Азии – прохождение таможни по блату», – сказала я на ухо Леше.

На контроле требовался заграничный паспорт, но Скала предъявил пограничнику российский. Тот, не мешкая, впечатал в него штамп о прохождении границы. «Э, – проворчал Алексей, – если так будет продолжаться, куда я поставлю штамп о регистрации брака?»

Я вздрогнула от этих слов, – мой собственный паспорт был занят, – и хмуро взглянула на Скалу: «Ты все-таки собрался жениться?» Он прикрыл глаза ладонью и промолчал.

На выходе нас окружили таксисты, наперебой предлагая доехать до города, до Казахстана и до афганской границы.

* * *

Еще днем ранее я представляла Узбекистан как нечто обезвоженно-пустынное, но очутилась в свежем, приятном климате. Фонтаны, речушки и озерца создавали атмосферу сказочности. Сентябрь успел приглушить излишнюю жару.

По совету бывалых путешественников, мы сразу зарегистрировались в отеле, чтобы избежать неприятностей с полицией. В ресторане по соседству сонные официанты предложили омлет. Мы без аппетита поковырялись в нем вилками и отправились на легендарный восточный базар.

В огромном крытом помещении горами высились длинные спелые дыни, тянулись залежи винограда. Полутораметровые кабачки лежали вдоль прилавков, а рядом красовались малиновые, желтые, оранжевые, фиолетовые и черные помидоры. Количество всевозможных орехов, сухофруктов и пахучих специй поражало воображение. Для начала мы взяли жареный миндаль, сушеную дыню и переключились на сувениры. Алеша недобро щурился, замечая, что его высокую белокожую спутницу, одетую в открытую оранжевую блузку, пристально разглядывают мужчины. Кто-то, обернувшись, нахально снимал мобильным телефоном меня на видео. Я не вписывалась в окружение, вызывала любопытство и вожделение, и Скала всерьез подумал о том, чтобы купить мне узбекские платки. Один из них, сложенный по диагонали, полагалось надевать как налобную повязку, а второй набрасывать на голову, покрывая плечи и грудь. Многие женщины носили на улице нечто подобное, и я согласилась примерить ярко-желтый комплект. Тревога Алеши теплым бальзамом лилась на мое, еще не оправившееся от удара сердце.

Маленьким круглолицым узбечкам очень шли их традиционные одежды. Как выяснилось, мне тоже. Стоя, довольная, у зеркала, я вспомнила, как в шестилетием возрасте одевала яркие балахоны и пыталась заплести двадцать пять косичек.

«Раз приехала сюда, будешь носить паранджу, – иронизировал Скала. – Возродим феодально-байские пережитки».

Зайдя в приглянувшийся ресторан, мы попали на шумный праздник. У входа стояли чучело орла и клетка с попугаями. Одну из стен украшало огромное панно – водопад. Около ста гостей, в основном иностранцы, пировали и слушали народную музыку. Пол возле двери был завален разнообразной обувью – посетители сидели в зале босыми. Я разулась. Алексей вслед за мной нехотя поставил к стене свои сандалии – уверенный, что видит их в последний раз.

Нас усадили за единственный свободный столик – старенький, времен перестройки, – и я с тайным удовольствием наблюдала, как в Алеше разгорается любопытство. Приятно было думать, что заядлый путешественник благодаря моему упрямству открывает новую для себя страну.

На первое в больших нарядных пиалах принесли ароматный лагман и наваристую, но прозрачную, как слеза, шурпу, с разноцветными овощами и мягкой бараниной, на второе – рассыпчатый плов и куски

Ансамбль заиграл громкую, трудную для нашего восприятия композицию. Две танцовщицы выбежали в зал, и несколько японцев присоединились к ним. «Японцы пляшут под узбекскую народную, – задумчиво произнес Скала. – Трудно придумать что-то более странное». – «Встреча Востока с Востоком, – ответила я. – Похожие и абсолютно разные… Как мы…»

Алексей пристально посмотрел на меня через стол, сквозь полутьму ресторана, близкий и непонятный. Казалось, улыбка мягких губ скрывает скепсис и печаль. Внезапно праздник закончился, и ансамбль исчез за дверью. Гости встали и столпились у выхода, ища свою обувь. Мы остались в зале одни. В бокалах покачивалось недопитое вино, на кухне звенели грязные вилки.

«Вот салфетка, – бесстрастно сказал Скала, опуская голову. – Она с шуршанием пытается распрямить свою смятую сущность. Как я». В его словах сквозило что-то непоправимое, стоявшее между нами стеной. Но через минуту на бледном лице Скалы вновь появился задор. «Пойдем в музей, Шахерезада – позвал он. – Кажется, в советское время Узбекистан славился баянистками».

Помимо музеев и памятников, мы увидели в Ташкенте занятную скульптурную композицию. Семейные пары разных возрастов громоздились на головах друг у друга – чем моложе, тем выше. Верхние тянули руки к небу.

«Семья держится на бабушках и дедушках, дети сидят на шее у родителей, и так по цепочке», – сказала я. Такая трактовка идеи произведения не вязалась с Узбекистаном, где семейные отношения строятся на почитании старших и беспрекословном подчинении их воле.

«Старшие – фундамент, младшие – шпиль, – улыбнулся Скала. – Цель каждого рода и всей страны – дотянуться до солнца». Я с изумлением посмотрела на него: «Что есть солнце?» Алеша задумался и произнес: «Настоящее счастье. Кто-то дотянется до него, осветит себя изнутри, и от него засияет всё семейное здание. Люди живут надеждой на это…»

«Мудро, – вздохнула я. – Сила и счастье в связи поколений. Наверно, так должно быть. Но это невозможно».»Потому что не думают, с кем заключают брак», – отрезал Скала.»И кому делают детей», – фыркнула я. Разговор оборвался, и мы побрели искать древнейший памятник Ташкента – городище Шаштепа. Спрашивали о нем прохожих, но те лишь пожимали плечами. Добравшись до места, я поняла: большинство людей не догадывалось об археологической ценности объекта. На территории разрушенного Шаштепа, которому столица была обязана грядущим юбилеем, безмятежно пасся скот и играли дети, не стояло указателей и не проводилось исследований.

Устроившись среди развалин, мы с Алексеем достали из рюкзака остывший шашлык, самсу и дыню и только после трапезы огляделись. Линии уцелевших фундаментов складывались в сочетавшийся с кругом крест, древнейший солнцепоклоннический символ, который я не ожидала встретить в Узбекистане. Впрочем, внезапное открытие дополняло сказанные Алешей слова. Эта страна изначально стремилась к солнцу, которое открыло ей главную мудрость жизни.

Было шаштепское солнце общим Ра или древне славянским Ярило – не столь важно. В любом случае у каждого этот бог свой. Он вселяет уверенность и радость, он дарит энергию, и невозможно искоренить в чувствующем природу человеке солнцепоклонника. Не была исключением и я.

Более того, мне казалось, что я уже дотянулась до солнца, потому что внутри сиял его золотой кусочек – любовь. Она озаряла не только моё существо, но, чудилось, и Алексея, и всё окружающее пространство.» Быть может, это обман, – подумала я, – быть может, всем участникам пирамиды положено чувствовать подобный свет, особенно верхним, чтобы не прерывалось ее строительство…»

«Давай построим дом: с солярным символом в плане и с круглым окном на востоке», – машинально предложила я и испугалась сказанного. «С иллюминатором?» – пошутил Алексей. Потом, посерьёзнев, прошептал: «Не обещаю стопроцентного выполнения задумки, но наш с тобой дом – он должен быть!» Показалось, сердце выпрыгнуло и потерялось в траве. «Он шутит?» – стучало в висках. Чтобы скрыть свою панику, я схватилась за телефон. Мобильный Дильфузы оказался выключенным. Она не приехала на встречу, и я, забыв о странном разговоре, разволновалась, не случилось ли что-нибудь с девушкой по дороге. Чтобы найти ее дом, нужно было сутки ехать от Ташкента до Нукуса, но Скала отказался наотрез, а искать подругу без него не представлялось возможным.

Он не уставал возмущаться моей доверчивостью. Говорил: «Поверила Интернету! Твоя подруга-не Дильфуза, а Фарход, который заманил к себе прекрасную блондинку. Заметь – уже заманил!!! Зря ты ему написала, что летишь со мной! Я бы надрал ему… уши». Я обижалась на Алексея и упорно отрицала обман восточной красавицы. Однако она не появилась ни в тот день, ни на следующий. Скала подтрунивал надо мной и в итоге уговорил отправиться в горы Тянь-Шаня, а потом к Чарвакскому водохранилищу. «Разве не интересно, – спросил он, – взглянуть на то, что проходила в школе?»

К Ташкенту спускались отроги западных горных хребтов. Рано утром серый «уазик» понес нас навстречу облакам.

После полутора часов пути уже высоко в горах мы остановились возле обочины. Местные жители торговали сладостями, и Скала купил два килограмма залитых глазурью орехов. Мой каменный человек обнаружил слабость – оказался сладкоежкой и тем самым дал мне возможность подтрунивать в свою очередь, над ним. Он надеялся, что припасов хватит надолго, но последний орех прохрустел на его зубах всего через пару часов. Леса Тянь-Шаня перемежались степями и лугами. Зеленели крутые, почти вертикальные склоны, кое-где еще усыпанные цветами, а вершины скрывались в дымке. Время от времени в небе появлялся вертолет местных спасателей, раскрашенный в цвета национального флага. Он садился за хребты и снова взлетал: видимо, пилот отрабатывал взлет и приземление в горных условиях.

Ярко светило солнце. Было безветренно и жарко. Выйдя из машины, мы с Алексеем молча двинулись вдоль небольшой речушки в глубь каньона, обходя россыпи крупных, малахитового цвета валунов. Чем выше мы поднимались, тем тише становилось вокруг. Вскоре гора закрыла солнце, похолодало, но мы, не задумываясь, упрямо шли дальше. Движение согревало. Потом я заметила пар, идущий от Алешиного дыхания. Речушка превратилась в ручей и начала одеваться в лед. Прыгая по камням, мы смеялись и хватали ладонями талую воду – ледяную, но очень вкусную.

Скала, три года казавшийся недосягаемым, внезапно стал чересчур близким и превратил мою ошибку в интересное приключение. Трудно было смириться со своим промахом, но еще труднее оказалось не петь от счастья. Поборов противоречивые

Он не стал злорадствовать и порывисто погладил меня по волосам: «Всё хорошо, солнышко. Я рад, что мы здесь».

Я замерла, не в силах шевельнуться. Многие дни я избегала нечаянных прикосновений: от них по телу пробегал неуправляемый ток, и действительность плыла перед глазами. Казалось, Алексей тоже избегает их, опасаясь меня обидеть.

«Жителям мегаполисов необходимы путешествия по диким маршрутам, – сказал он, отвернувшись. – Тишина. Величие природы. Ты чувствуешь, как перезагружается мозг?»

Спуститься удалось быстрее, чем я ожидала. Насытившись в придорожном кафе бараньим шашлыком, мы вернулись в машину и отправились к водохранилищу, на берегах которого находился курорт.

* * *

Обволакивающая негой природа растворила в своем сладком и беспечном забытьи мурманчанина Скалу. Сияя свежим загаром, он целыми днями плескался в чарвакских водах. А потом картинную яркость красок стушевывала ночь. Изумрудная гладь, словно светившаяся изнутри, дышала прохладой и молчаливым покоем. Остывал нагретый за день песок. Большие камни отбрасывали темно-зеленые тени.

Возле отвесного склона, как тысячи лет назад, среди камней приткнулись юрты. Ажурные стены одной из них служили нашим ночлегом.

Одетые, мы лежали на застеленном коврами и овчиной полу, подложив под головы красные узорчатые подушки с кисточками. Через отверстие над головой виднелось звездное небо.

Алеша говорил о том, как ярко рядом со мной он чувствует жизнь. А я уже почти не ждала его слов. Хотелось физической любви, но большее, что я себе позволяла – это, притворившись спящей, положить голову на его плечо или живот. Изнемогать от запаха его тела, неслышно водить губами по рубашке. Знать, что его губы пытаются поймать мой шелковый шарф. Чувствовать, как его пальцы легко, словно ветерок, касаются моих волос, ушей, моих плеч и спины… Вздрагивать, когда сладостное напряжение переливалось через край… А утром вскакивать и, боясь замешкаться и провести лишнюю минуту с любимым наедине, выбегать на пляж.

Благодаря этому волнению, мы не знали усталости, почти не замечали бытовых трудностей и побили все туристические рекорды. Путешествие увлекло нас и затянулось, превратившись в побег от мыслей и желаний.

Мы уезжали от них на верблюдах по древним караванным дорогам через песчаные дюны и саксаулы. Ныряли, спасаясь от них, в рукотворное озеро Айдаркуль посреди пустыни Кызылкум…

С берега Чарвака нас доставил туда серьезный, сдержанный Ашот, высокий светлокожий мужчина лет сорока пяти с широкими, нехарактерными для современных азиатов глазами…

Не боявшиеся автомобилей грачи взлетали прямо из-под колес. В деревнях коровы и ослики выходили на проезжую часть, и Ашот, опасаясь задеть их, вел машину по центру шоссе.

Выехав на равнину, мы попали в царство однообразных сухих зарослей.

За окном мелькнул пассажирский автобус с отвалившимся колесом. Он стоял, накренившись набок, переполненный людьми и баулами, а несколько мужчин рассматривали поломку.

Пустыня вновь сменялась предгорьями. Ближе к вечеру Ашот остановился у одной из скал и предложил нам забраться наверх, где, по его словам, находились петроглифы. «Наскальные рисунки – это мои тату», – шутил Скала, оголяя плечо и показывая нам маленький синий корабль. Прибли-зившись к вершине, я осмотрелась. Лента дороги тянулась в горы. Поодаль виднелась заброшенная мазанка с загоном для скота. Дул сильный горячий ветер. Мы внимательно осматривали камни и наконец обнаружили несколько петроглифов. Небольшие схематичные изображения были похожи на тайные знаки или детские рисунки, сделанные осколками кирпича.

Я огорчилась, что ничего не слышала о них. «Первобытные люди шепчут тебе: «Присядь, Олеся», – сказал Алексей, пряча улыбку и прижимаясь ко мне плечом. – Здесь уютно. Мы поведаем преданья о дикой страсти». Волнующе большой и близкий, он дразнил меня, и к моим глазам подступали слезы…

Дорога на Айдаркуль шла через городок Нурату и развалины крепости Александра Македонского. Среди руин было тихо, лишь шелестели разноцветные ленточки, привязанные к кустам туристами. «Эта крепость – как мы», – язвила я. На языке вертелось: «Разрушена, как наша любовь». Скала молчал, отмахиваясь от салатовых насекомых, похожих на комаров.

Дорога бежала дальше по поросшему сухой травой песку через невысокие горы. Казалось, мы полностью ушли от цивилизации: сотовая связь исчезла, из радио доносились помехи. Неожиданно Ашот свернул с дороги и помчался по колее, проложенной в степи. «Где же озеро?!» – подозрительно воскликнула я. – «Прямо, за горизонтом», – проворчал водитель.

Айдаркуль неожиданно возник перед нами из-за холма. Обрывистый берег, под которым виднелась узкая полоса пляжа, уходил вдаль.

Ближайшая бухта была безлюдной. Мы шли по кромке берега, и ноги утопали в сухих белых водорослях, похожих на снег. Пугаясь нас, дружно взлетали птицы. На песке возле светлой бирюзовой воды оставались их следы. Тишина сменялась криками и хлопаньем крыльев.

Ашот дремал на сиденьях, а после повез нас через барханы в юртовый лагерь. Дорога то появлялась, то растворялась среди песка, и машина неслась по встречным колдобинам. Наконец, подпрыгнув последний раз, она ухнула в овражек, где стояли несколько юрт.

Низкие, покрытые светлыми шкурами, они напоминали полусферы. К предназначенным для входов проемам были пришнурованы веревками двойные межкомнатные двери. Я заглянула внутрь. По кругу над застеленным войлоком полом шла узкая сетчатая полоса, пропускавшая в юрту приглушенный свет. Помещение напоминало уютный детский домик, посреди которого лежала высокая стопа толстых цветных одеял: ночами температура воздуха резко опускалась.

Неподалеку негромко переговаривались разомлевшие на жаре одетые в шорты англичане. «Откуда они здесь? – удивилась я. – Как узнали про постсоветский узбекский экстрим?» – «Они знают о мире больше нашего, – пожал плечами Алексей. – Но они странно смотрятся здесь со своей чопорностью и любовью к комфорту!»

– «Ничего странного, – возразила я. – Они – интраверты, любят тишину и уединение. А лишения считают хорошим методом воспитания воли и твердого характера». – «Страна свирепых ветров, дождей и туманов! Good day!» – Скала приветственно поднял руку. «Hi», – заулыбались они в ответ.

Увидев, что Алексей закурил, хозяин юрты – казах лет пятидесяти – предложил ему попробовать кокаин. «Такого нигде не найдете! В гранулах!» – добавил он, смеясь. «Тащи», – одобрил его Скала. Я испугалась: «С ума сошли?» – «Кокаин не прессуют, зайка», – прошептал он мне на ухо и спросил хозяина: «Как употреблять?» – «С чаем», – невозмутимо ответил тот.

Вскоре перед нами появились две пиалы и тарелка белых шариков, с виду напоминавших зефир. Я взяла одну гранулу и обмакнула ее в чай. Так называемый кокаин оказался специфическим сахаром, – почти не сладким, не похожим на обычный.

После трапезы мы прогулялись к барханам. Выбеленный песок полз мелкой рябью по склонам. Кожу жгла нагревшаяся на солнце одежда.

Издалека песок казался слежавшимся и плотным, однако ноги увязали в нем по щиколотки. Местность выглядела однообразной, можно было заблудиться в пустыне, и мы побрели назад.

«Было много случаев, – вспомнила я, – когда людей не находили – ни с воздуха, ни с земли. Машины, пешеходы уходят в пески и растворяются, словно их не было. И никогда не узнать, что с ними случилось. Как в Бермудах». – «Не дрейфь, паникер, пустыня не причинит тебе зла», – Алеша ласково провел рукой по моей спине. Склонив, словно нечаянно, голову к его плечу, я вспомнила происшествие в самолете и снова подумала: «А в самом деле, какая разница…»

Недалеко от лагеря двугорбый верблюд важно повернул к нам голову. Я потянулась к его чубчику, чтобы ощутить ладонью свалявшуюся шерсть, но батриан недовольно открыл пасть. «Отойди, – сказал Скала, – говорят, плевок верблюда – как удар кулаком». – «Чувствует, что хозяева планируют его съесть», – поёжилась я. Однако, когда мы впервые уселись на верблюдов и поплыли через пески, – покачиваясь, словно в кресле, между светлых горбов, – чувство страха исчезло. Чуткие, приятные на ощупь животные оказались настоящими кораблями пустыни.

* * *

Мы попали в самобытный, удаленный от цивилизации мир. Тихие закаты, восторженные рассветы, ночные прогулки, удобные юрты, искренние улыбки кареглазых хозяев создавали ощущение рая. Близость к природе, жара, пресная и чистая вода Айдаркуля постепенно расслабляли и успокаивали нас обоих.

Однажды, сидя на пляже и уплетая очередной кусок баранины, Алеша спросил: «А не поехать ли, раз уж мы здесь, в Бухару и Хиву, куда ты изначально собиралась? Без этого впечатления о поездке не будут полными».

В серых глазах сияли хитрые огоньки: он хотел продолжать путешествие.

«Темно-серое море, словно пучина глаз, – с улыбкой подумала я. – В северном море отражается южное солнце».

«Что улыбаешься? – спросил он. – Признайся: тебе нравится быть со мной!» «И разве это – не счастье!» – пело мое наивное сердце.

Бухара-Хива

Поздним вечером, обернутая полотенцем, я лежала в отеле солнечной Бухары на огромной цветастой кровати и тихо таяла от того, что Алексей сидел рядом. Я тайком рассматривала его обгоревшую на солнце шею и мелкие дыры на его истерзанной за две недели оранжевой футболке. Начинала считать светлые волоски на его голых коленях. Казалось, я могла провести так всю жизнь.

Алеша жевал самсу. Я пыталась зайти с ноутбука в Интернет и болтала все, что приходило в голову, пока не вспомнила о новорожденном ребенке. Некрасиво было уехать в такой момент. Но Скала оборвал меня, взяв за руку: «Зачем же ты собралась одна в Ташкент? Разве не понимаешь, что значишь для меня?».

Кровь застучала в висках: «Все-таки любит…» Но я отняла руку и ничего не ответила. К горлу подступил тяжелый ком. Казалось, оставшееся на Родине прошлое догоняет нас, разрушает наш воображаемый союз, и говорить о любви уже поздно.

…Утром мы подошли к крепости Арк. Когда-то она состояла из канцелярии, дворца приёмов, зимней и летней мечетей, монетного двора и других нужных эмиру сооружений, но сохранилось немногое. Территория была обнесена мощными светло-коричневыми стенами с многочисленными конусообразными башнями. Извилистая дорога вела из нижней части крепости к цитадели на вершине горы.

«Это здесь при входе висела кожаная плеть – символ эмирской власти?» – спросил Скала, чтобы поддержать разговор. Притворяясь веселой, я стала рассказывать ему про гаремы властителей и археологические находки.

На обратном пути мы заглянули в медресе Чор-Минор, внутри которого оказался магазин тканей и тюбетеек. Девушка-продавец, она же смотрительница музея, разрешила подняться наверх.

Узкие ступени по спирали уходили в темноту, и лишь под куполом через маленькие зарешеченные оконца внутрь минарета проникал скудный свет.

Секунду поколебавшись, я шагнула вперед и побежала по лестнице – в стремлении быстрее увидеть солнце. Однако под сводом башни закружилась голова, и я прислонилась к стене. «Осторожнее, зайка», – шепнул запыхавшийся Алексей.

«Ничего, – ответила я, отдышавшись. – А знаешь, четыре минарета этого медресе символизируют части света! Которые, как все люди, велики и равны. У всех одно небо над головой и одна земля под ногами…»

«Как хорошо, когда рядом есть личный экскурсовод», – грустно ответил Скала и осторожно обнял за плечи. Я прижалась к нему, не в силах сопротивляться. Теплые губы нашли в полутьме мои…

Радость первых прикосновений – как поцелуй июльского ветра. Хотелось лететь, повинуясь переполнявшему воздушному чувству, и душа разрывалась от невыраженной нежности.

Смущенные, мы вышли из минарета и поехали на вокзал – к Хивинскому поезду.

Вскоре, устроившись у окна купе, я наблюдала рождение пустыни. Деревья становились ниже, обнажалась блеклая почва, начинались кустарники. Затем исчезла последняя трава, уступив место жесткой щетине саксаульников. Смеркалось. Разговаривать не хотелось. Я вспоминала вкус милых губ. Казалось, этот сон больше не повторится, но разноцветные фейерверки разрывали душу предчувствием. Алексей тронул мой локоть: «Любимая!!! Посиди со мной…» Я не успела ответить. Скала притянул к себе, я оказалась у него на коленях и почти задохнулась от остроты своих чувств… Бордовая с белыми цветами широкая юбка разлетелась в стороны. Крепкие красивые руки обняли мою поясницу…Сквозь тонкие ткани ощущалось мужское великолепие, которого женский пол и боится, и жаждет. То была минута перед шагом в манящую неизвестность, где любовь меняется: может быть, начинает двигаться к краху, может быть, – становится приземленной страстью, а быть может, – перерастает в нечто большее, где друг без друга нет жизни. От чего это зависит: от бога, от судьбы, от характеров или сути первоначального чувства? Тончайшие эфирные материи, неподвластные никакому анализу, полностью подчиняют себе людей.

Внезапно я поняла, что раньше почти ничего о любви не знала. Движения души и тела слились. Я утопала в золотом сиянии и видела космос. Растаявший мозг не понимал, в каком времени и пространстве находится…

Казалось – прошли сутки, но я ошиблась.

Мерное движение поезда и Алешины поцелуи постепенно вернули меня обратно: из странного небесного блаженства в полное земное счастье. Где я, забыв свои опасения, обнимала Скалу и говорила ему о любви.

* * *

С высоты смотровой площадки мы наблюдали, как восходящее солнце постепенно освещало безлюдную Хиву.

Гасла ночная подсветка Ичан-Кала, и старая внутренняя часть города, обнесенная крепостной стеной, из огненной мистической сказки превращалась

«Хива из сумрака встает —

Ичан-Кала и минареты

На смуглом золоте рассвета»,

– перефразировала я Набокова.

«Внутри узкого зеленовато-голубого цилиндра нарезают спираль. Вверх по ней идет муэдзин, чтобы с балкона призывать верующих туда, где находится рай. Скажи, историк, – изумил меня вновь Скала, – ведь минареты обгоняют готику в стремлении освободиться от материальности и вознестись к небу?»

«Везде одно желание – коснуться солнца, – улыбнулась я. – Золотое сияние… Любовь… Встреча с Богом…»

* * *

Миновав оборонительные валы, мы зашли в главные, западные ворота Ичан-Кала – Ата-Дарваза. Крепко обнявшись, превратившись в один цветной кусочек тумана, тихо бродили по узким улочкам, прикасались к древним шершавым стенам, заходили под своды диковинных строений – в прохладу и полумрак.

Мы слушали время, и вокруг воскресали звуки давно минувших эпох: крики торговцев, грохот ремесленных мастерских, призывы муэдзинов.

Мы… Именно там, на стыке времен, родилось наше общее слово «мы». В Ичан-Кала мы забыли обиды трехлетнего прошлого, погрузившись в прошлое многих веков – спрессованное, сжатое в небольшом пространстве между мощных стен, которое смеялось над неразумными людьми всей своей глубиной. Жалкие пылинки, на миг вырванные из небытия! Им было позволено ухватить удачу за хвост, но они потеряли время, копаясь в несущественных мелочах…

Этот город окончательно вернул нам друг друга. Успокоенные и счастливые, мы с двойным вдохновением рассматривали разноцветные пояса короткого минарета. Покрытый майоликой и узорами из глазурованного кирпича, он должен был стать крупнейшим на Востоке. Однако строившему его правителю, как всякой приходившей в мир пылинке, не хватило времени…

Дальше по плану были Каракумы и еще один юртовый лагерь, прогулки на верблюдах по земле древнего Хорезма и долгие купания в Амударье.

Любимый Скала, невозможно близкий, и дальнее путешествие – всё казалось мне сказочным сном. Я не могла назвать происходящее даже сбывшейся мечтой, потому что реальность слишком далеко вышла за рамки моих грез.

По пути в лагерь водитель остановился на берегу Амударьи. Под крутым обрывом виднелись широкие плесы, которые словно таяли, встречаясь с водой. День лениво догорал над золотыми песками. Чистое синее небо было залито благостным светом. Пылающее белое солнце, незаметно совершая свой путь, стремилось к линии горизонта. Ослепительно блестела вода. Величественная река широко раскинулась среди пустыни, как дорога, ведущая в удаленные уголки планеты. Она казалась неподвижной, неестественной, подобной трансу. Её течение скрывалось внутри, словно душа в человеческом теле. Душа – таинственный внутренний поток, который делает людей живыми… Звенела абсолютная тишина. Мы с Алексеем обнялись у края обрыва и долго смотрели на завораживающее течение, слушая песню своих сердец.

Мы были у самого солнца.

Лагерь встретил нас плясками в свете факелов: хозяева отмечали семейный праздник и устроили развлечение для туристов.

Звучала громкая музыка, над головой по-южному ярко сиял Млечный Путь, а вокруг бушевали неуёмные темпераменты.

В центре веселья горел костер. Степная танцовщица распустила темные волосы, закрепила в них красный цветок. Плавность ее движений, гибкость рук и сияющая улыбка ложились в ладони ночи.

Торжество бытия совпало с настроением, и я присоединилась к пляшущим в отблесках огня и звезд силуэтам. Вдохновленная их ликующим экстазом, пылала жаром, представляла себя цветком. Лицо казалось пропитанным нежностью и запахом раскрывшегося бутона, тело – упругим стеблем, руки – листьями, своей дрожью отвечающими ветру. Босые ноги, как корни, сливались с землей.

Законы восточного ритма, а еще больше собственные чувства и страсти подчиняли, увлекали, и Алексей, никогда не танцевавший, пустился в пляс вслед за мной.

Когда обостряется чувствительность, люди начинают слышать ветер и видеть песчинки, становятся гармоничными звуками в музыке бытия, потому что каждая клетка тела и есть природа.

Темнота жаркой ночи и всеобщее веселье не оставляли места смущению. В ту ночь я узнала, что такое танцы до упаду: под утро упала в юрту на шкуры, мимо приготовленных простыней.

* * *

Месяц спустя в Хиве похолодало, исчезло изобилие фруктов, а неземной красоты архитектура уже нас не интересовала. Мы почти не выходили из по-восточному яркой и уютной гостиничной комнаты. Казалось, что в ней, среди груды узорчатых подушек, и есть земной рай. Алексей залюбил, забаловал меня до невозможности.

Порой я еще сомневалась в том, что счастье не исчезнет. Но Скала был рядом, как единственная истина, как вечная стена, вечный свет, как воздух.

Иногда мы мечтали вместе работать на корабле, чтобы никогда не расставаться. Родная страна робким шепотом звала нас к себе. Мы соскучились по мощным соснам, по полям с их особенным сенным запахом, по светлоглазым и светловолосым соотечественникам и всему тому самому русскому, что в повседневности становится незаметным. Но мы не собирались ехать ни в Петербург, ни в Мурманск, не желая уходить из своего отдельного, словно инопланетного мира в казавшуюся далекой рябь прошлого.

Сердца рвались в общее будущее. Нам хотелось, как, наверное, всем утонувшим в любви, построить новую прекрасную Вселенную. Лишь родина прадедов могла с искренней теплотой приютить наши души, понять их стремления – огромная загадочная земля с коротким названием Вятка.

Летающий дом

Над темными макушками сосен приподнялась нереально крупная, розовато-оранжевая половинка луны. Сбоку от нас, у горизонта, в последних отблесках солнца величественно громоздились причудливые зефирные горы, складываясь в воздушные замки. Я завороженно смотрела на плотные кучевые облака, верхушки которых, напоминая купола и башни, гнездились напротив моих плеч.

Я молча разглядывала изменения очертаний, оттенков и бликов. Немыслимую, очень близкую сердцу красоту хотелось немедленно запечатлеть на холсте или бумаге. Белоснежно-розовый мир переворачивал сознание, растворяя суетность и рождая жажду созидания. Наверно, поэтому здесь в каждом доме рождались волшебники, получавшие вместо колдовских палочек беличьи кисти и резцы скульпторов.

Я порывисто вдыхала сладковатый воздух. Он был чересур чистым, пронизанным запахами трав и свежестью росы. Кружилась голова. Я казалась себе протравленным до последней клеточки космическим мусором. Однако чувствовала, как в вены бурным потоком вливается новая жизнь, свободная от рёва и отравы городов, от совершенных грехов и пережитых печалей.

Я словно очнулась от многолетнего сна и всем существом почувствовала родную реальность, несмотря на то, что родилась и выросла далеко отсюда.

Приглянувшаяся нам деревенька стояла на горе, возле оврага, по дну которого текла маленькая речушка. За оврагом, – казалось, в поднебесье, – начинался дремучий лес, прикрытый по опушке плотной стеной можжевельника, из-под которого выползал густой белый мох.

На краю деревни нашлось пустующее жилище, готовое приютить путников.

Однако шедевр деревянного зодчества не обеспечивался электричеством, и, войдя с фонарями внутрь, мы поначалу растерялись от обилия дверей и лестниц.

Поднявшись по одной из них в правую часть строения, я попала в сени. Большая тяжелая, обитая клеенкой дверь вела оттуда в избу. Массивная дверь поменьше, висевшая на кованых петлях, открывала вход на поветь, где лежали остатки старого, рассыпавшегося в пыль сена.

Вторая лестница вела в клеть, где стояли крепкие резные сундуки. Третья, от клети, – на чердак.

Я робела, чувствуя себя посетительницей музея или участницей исторических реконструкций, но продолжала впотьмах исследовать пристанище.

В левой части дома находились амбар и глубокий погреб с остатками снега, служивший холодильником. Середина постройки, – огромное крытое помещение, похожее на гараж, – называлась оградой.

Не разбирая вещей, мы с Алексеем устроились на подвернувшейся в темноте односпальной кровати и мгновенно забылись.

Нам снилось одно и то же: тихие протяжные мелодии и дом среди облаков. Безграничное бело-розовое пространство окружало нас со всех сторон…

Утром, отыскав среди затасканной одежды спортивный костюм, я вышла на улицу в поисках воды. Возле колонки неспешно беседовали две загорелые русоволосые женщины и высокий крепкий старичок, державший в руках корзину грибов.

Я поздоровалась. «Здравствуй, новожилка», – приветливо ответила одна из вятчанок – круглолицая, синеглазая. Они с любопытством оглядели меня и спросили, как мы с Лешей спали на новом месте. Казалось, они всё уже знали о нас. Я ответила, что сон был крепким и приятным, и обмолвилась о странных видениях. Собеседники многозначительно переглянулись.

«Ооо, девка, – протянул, подмигнув мне, дед, – не ты первая, не ты последняя… Послушай…»

В далекие времена в деревне не было воды, и жителям приходилось возить ее бочками из ручья. Это было неудобно, и на усадьбе, которую мы сняли с Алешей, решили выкопать колодец.

Ключники, как называли искателей подземных ключей, наткнулись на уходящую во все стороны каменную плиту. Они начали пробивать ее в надежде добраться до воды и несколько дней упрямо долбили камень. Однако из открывшегося в конце концов отверстия ударила не вода, а сильный ветер, сорвавший с мужиков шапки.

Глубину провала пытались измерить, опуская в него длинные веревки и лески с грузилами. Все предметы безнадёжно повисали в пустоте, а сбрасываемые вниз камни не поднимали шума.

Под усадьбой находилась огромная пещера, скорее всего – часть неведомого лабиринта. Пытаясь найти подземную реку, ключники обнаружили очередной подземный провал, которых немало встречалось в Вятке. О существовании пустот жители знали и опасались их, как всего неизвестного.

«Слава Богу, сюда не добрались ученые, – воскликнула я. – Вот где был бы простор для захоронения отходов!»

Мысль о нечаянно открытой пустоте не давала покоя хозяевам дома. Они видели сны, похожие на мой, и не захотели жить над пещерой.

«А что здесь такого? – спросила я. – Между ней и строениями – большой слой земли и камня. Опасности нет. Под любым другим домом может оказаться такая же пещера. Наверняка лабиринт протянулся под всей деревней».

«Живи, мы будем рады, – улыбаясь, погладила меня по плечу румяная, одетая в серый брючный костюм женщина. – Нарожаете детишек».

«У нас хорошо, – добавила ее сестра, – школа в двух километрах, и работа найдется в соседнем селе».

«Алеша – моряк, – улыбнулась я, – но мы подумаем».

Хозяева покинули дом, и за долгие годы пустования никто не купил его. Он несколько обветшал, немного просел назад, пропах сыростью, однако сохранил величавый вид и снаружи, и внутри.

Добротные стены, большие печи, огромные крепкие полати, высокие потолки делались когда-то для настоящих богатырей и их красавиц. Витиеватые деревянные кружева и фантастические фигурки по-прежнему покрывали наличники и углы дома, придавая ему сказочный облик.

Усадьба утопала в желтой листве, дарила своим постояльцам сладкие сливы и крупные румяные яблоки. Я чувствовала себя и Алёнушкой, и Машенькой, и всеми героинями русских сказок поочереди, протягивая руки к плодам и глядя в низкое, кажущееся близким ярко-голубое небо.

Ветряной колодец обнаружился в углу огорода. Из глубокой ямы, поросшей земляничными листами, дул нескончаемый ветер. Он издавал мягкие протяжные звуки, словно неведомый дух пел колыбельные песни. Я попыталась забросить туда охапку опавшей листвы, но она резко разлетелась в стороны.

Я подумала о том, что однажды какие-нибудь мальчишки непременно соберутся обследовать пещеру, и их не остановят увещевания старших. Впрочем, я сама была не прочь это сделать и уже представляла, сколько простора для будущего творчества находится под землей. Кроме того, благодаря геоособенностям в этой удивительной местности не было змей: их отпугивали журчание подземных вод и трели Поющего Духа.

«Дом нашего ребенка, – внезапно подумала я. – Дом его детей… Сюда будут приезжать наши потомки с разных концов света – так же, как мы».

По растрескавшимся на ветках сливам ползали полусонные осы… Я смотрела на них и не знала, как сказать Алёше о главном – о том, что у моей любви к нему появилось физическое продолжение.

Я никогда не мечтала о детях. Беременность, токсикоз, роды, возня с младенцами представлялись чем-то чуждым, что не должно было коснуться лично меня – как война, как авиакатастрофа… Я вовремя не доиграла собственное детство и потому ревновала к чужому, не хотела быть мамой. Став независимой благодаря возрасту, я создала себе новое, усовершенствованное детство и с наслаждением в нем резвилась. Я боялась, что его отнимут.

Ради чего я должна вновь его потерять? Ради того, чтобы неизвестные люди, которых я не выбирала, отнимали время, здоровье и всё немногое, что у меня есть? Чтобы я не могла заниматься тем, к чему лежит душа?

До тошноты, до ряби в глазах ухаживать за ними, следить, чтоб не расшибли свои черепушки и не засунули пальцы в розетку, в кипяток, в дверную щель… Похоронить свою личность, зная, что пришельцы не оценят мою жертву и даже не заметят ее… Нет! Меня всё это нисколько не умиляло. А требовать от детей благодарности, растить их, скрепя сердце, ради мифической старости смешно и глупо.

«Дети нужны тем, – полагала я, – кто ничего из себя не представляет и кому необходимо оправдать существование – хотя бы в собственных глазах. Я ничтожен, но я произведу на свет детей, и они…» И так бесконечно».

Я вспомнила ташкентскую пирамиду. Некие «они» непременно дотянутся до солнца! А кто сказал, что «они» – это не я, не мы с Алешей?

У кого не сложилась жизнь, кому нечем больше заняться,

«Кроме того, забеременев, ты становишься инкубатором для вынашивания человека, – говорила я. – Людей интересует только, как они выражаются, плод, а ты сама – уже постольку-поскольку.

Ты превращаешься в племенную скотину. Оказываешься почти беспомощной и физически уже не можешь отстаивать свои интересы. Происходит оккупация твоего тела…

Дальше – больше. Едва пережив роды и всё, с ними связанное, ты окончательно пропадаешь: вместо заслуженного отдыха обязана кормить, одевать, учить, воспитывать. Обретаешь массу неведомых ранее проблем. Если ненароком что-то упустишь в отношении ребенка, тебя осудит общественность. И, в довершение – квартирный вопрос… Хорошо, если дети вырастают родительским утешением. Но вместо этого они зачастую морально добивают незадачливых предков. И подобное болото – мне, которая сама – ребенок?! Жизнерадостный и ранимый, эмоциональный и неуравновешенный?

Детей нужно рожать, когда того требует собственное сердце, чтобы после не упрекать их в своей несложившейся жизни. Не считать их грабителями и гирями на ногах… Не бывать ничему подобному», – категорически заявляла я.

Но сработала великая сила инстинкта. Либо – великая сила любви. Я испытала невыразимое счастье от того, что где-то во мне появился маленький комочек – Алёшин ребёнок.

Он не имел ничего общего с другими детьми – только потому, что был нашим. И к нему оказались неприменимыми все прошлые мысли о детях.

Я радовалась, но абсолютно не понимала, как это – быть маленькому пришельцу матерью. Я воспринимала его как великую ценность, как сокровище, но не как кого-то, кто может сказать мне «мама». Он был только непонятным другом.

И я чувствовала себя сказочными воротами, через которые он собирается прийти на землю. Мне снились сны, будто эти ворота, витиеватые и сверкающие золотом, стоят среди бело-розовых облаков.

Дети приходят в нашу жизнь через нас, но они – не часть нас. Они – часть другого мира, который никогда не удастся понять до конца. Как нам не понять миры наших родителей. Как никому не понять наш мир с Алёшей: в нем есть своё отдельное, тайное прошлое, своё настоящее, свои законы, причины и следствия… Свои праздники и печали.

Ребенок войдет в наш с Алёшей мир только наполовину. Он будет обитать вместе с нами, но одновременно окажется в мире своих сверстников, своих собственных интересов и грёз, своей будущей любви. И не нужно ничего менять. Нужно принять стремящуюся вверх пирамиду. Радоваться тому, что твои частицы соединились с частицами любимого человека и создали новую жизнь – как новый цветок, как новый дом, как новую книгу… Только лучше.

Алексей догадался. Кружа меня над осенней травой, говорил, что мы – семья. Что ребенок от любимой женщины-это чудо и счастье. Не просто своя кровь, а существо важнее собственной души и собственной жизни, ведь в него вливаются эти душа и жизнь – вместе с душой и жизнью любимой женщины. Общее произведение, с которым нельзя сравнить ничего и никого.

Любимая наделена необъяснимой властью над более сильным и циничным существом – мужчиной, управляет его сердцем, умом и телом, и потому она – вечная загадка. С которой хочется слиться полностью, но нет другого способа сделать это, кроме детей… Вместе с которыми появляется главный смысл существования – создать и вырастить живой след своей любви.

«А какой смысл у тех, кто не встретил свою любовь или оказался отвергнутым, – подумала я, – или рожает детей только для продолжения рода, не имея в сердце теплого света? Или не может родить детей? Разве такие люди не имеют в жизни своих сияющих смыслов? Это очень опасная логика».

Мир бездонный.

Спрятаться от реальности не получилось, и в конце октября мы поехали к местам прописки. По возвращению из Вятки мои мысли переменились, как меняется театр при смене декораций. Я потерялась в собственных ощущениях и уже сомневалась, нужно ли беременной мечтательнице полугодовое морское приключение. И даже нужен ли мне союз со Скалой на берегу…

Уезжая, человек меняется, словно его прежняя сущность исчезает навсегда. Новые впечатления, общение, опыт проявляют неожиданные грани его характера. Путешественник смотрит на свою жизнь со стороны и зачастую меняет отношение к привычным и, казалось, несомненным вещам.

На этот раз камнем преткновения явилась Алешина дочь. Она была милой, симпатичной девочкой, однако ее рождение сделало меня обманутой в чем-то важном и стало вечным напоминанием о совершенных ошибках.

Сознательно или бездумно мы приводим детей в несовершенный мир. На нас лежит ответственность за распоряжение своими телами, а значит, за их судьбы. На нас так же лежит ответственность за боль любимого человека, который вынужден мириться с раздробленностью семьи.

Мы не можем изменить последствий своих ошибок. У меня не получалось смириться с существованием ребенка – вечного соединения плоти любимого с плотью другой женщины. Еще недавно я радовалась его близости среди неустроенности казахско-узбекских песков и в уральской деревне без электричества. Но проживание в Мурманске – по соседству с его малышкой – казалось мне невозможным. Скала усиливал мое раздражение тем, что больше слышать не хотел о совместной работе. «Одно дело – чувства и твои мечты, – говорил он, – и совсем другое – быт беременной женщины». Но я не желала из-за беременности ограничивать круг интересов, созерцать из окна однообразную серость надоевших улиц, ходить на занятия для будущих мам, казавшиеся невыносимо скучными.

Мне хотелось видеть бескрайние волны и далекие иностранные порты, чувствовать новизну вокруг, а не только в самой себе. Хотелось в конце концов увидеть Арктику! «Надо полагать, – думала я, – что беременность и роды – еще не конец света. И я не утрачу ни интересов, ни способностей, ни симпатичного вида… Может быть, даже познаю что-то необыкновенное».

«Не хочу сидеть на берегу, – сказала я в сердцах Алексею. – Не бывать этому». И, с силой захлопнув дверь, вышла на улицу. Он не догнал меня.

Дуться под окном было неприятно и холодно…

В ближайшем кинотеатре шел фильм «Желтый карлик». Режиссер словно прочел мои мысли и назвал любовь солнцем человеческой души, без которого нет счастья, нет зачатия новых людей, а значит – нет жизни на Земле. Однако начало начал, – солнце, к которому тянется цепочка поколений, – в астрономической системе светил выглядит убогой, ничтожной субстанцией. «Именно так происходит с любовью, – говорилось в фильме. – Она обманывает, предает и предстает перед нами в другой системе координат. Человек, освещавший жизнь, словно солнце, оказывается осклизлым светлячком – «желтым карликом». И однажды

«Я люблю его. Как же я жить без него буду?» – плакала героиня фильма, а ее подруга пожимала плечами: «Как все». Мы тоже могли на всю жизнь погрязнуть в обманах. Я лгала мужу. Алексей, чтобы не выглядеть циничным, лгал своей девушке. «Неужели правда, все мы – «желтые карлики»? – появился спланированный режиссером вопрос.

«А то, – хмыкнул кто-то за спиной. – Крутимся, перебираем друг друга. И не верим в любовь и порядочность». Я не могла сдержать слез: «Мы – не «карлики». Да, мы лжем и предаем – от слабости, от страха, от недомыслия. Но это не значит, что не верим больше в любовь, что не чувствуем ее, не стремимся ввысь. Сила любви сметает всё. Мы готовы простить любимым даже обман, даже рождение побочного ребенка… Может быть, я даже полюблю эту девчонку когда-нибудь, ведь в ней течет кровь Скалы». Всхлипывая, я позвонила Алеше: «Неужели мы – подлые скоты, не способные быть порядочными людьми?» – «Мы с тобой живем внутри звезды, – ответил он. – Нам безразлично, как она классифицируется».

* * *

Недалеко от моего дома находился грузовой порт. На закрытой территории проводилось таможенное оформление грузов, транспортируемых балкерами на дальние расстояния. Проход туда был закрыт, и торчащие вдалеке, за заросшими пустырями, разноцветные краны интересовали меня не более, чем портящие обзор предметы. Теперь я начала присматриваться к ним. Воображение не подсказывало, чем я, историк, могу заниматься в море. Но главная сложность состояла в том, что беременных в плавание не брали. Живот еще не выделялся, и я решила попробовать пройти медкомиссию. Как ни странно, после долгой беготни по кабинетам и разговора с Алешиным капитаном мне повезло. Однако о наших отношениях я капитану не сообщила. Собираясь к отъезду, я позвала в гости приятельницу Олю – маленькую кудрявую студентку-заочницу. Я знала, что ей втайне нравился мой муж, и надеялась, что она успокоит Николая, когда тот вернется из очередной экспедиции. Мне хотелось чьей-то поддержки, но хмурая Оля не спешила радоваться и, укладывая в чемодан свитера, с осуждением говорила: «По рассказам, твой моряк слишком совершенен. А вдруг его идеальность вступит в противоречие с твоей неидеальностью?» – «Тебе еще и гарантии нужны! – смеялась я, думая про себя: «Не бойся, я не вернусь к Коле». – «Скучно, конечно, когда всё по плану, когда на все вопросы готов ответ из умных казенных фраз, – вздыхала я. – Зато он уравновешенный и верный. Может, это и есть мой мужчина». – «Он же неромантичен и далек от науки, – Оля никогда не одобряла авантюр. – Вы собираетесь строить отношения по принципу единства и борьбы противоположностей?» – «А что тут строить? – говорила я. – Он просто есть, и в этом счастье».

В прошлом мне не удавалось поладить с такими, как я, впечатлительными романтиками, увлеченными наукой или творчеством. Они пили, суицидничали и оказывались не в состоянии упорядочить даже собственную жизнь. А главное, они не были однолюбами. Когда-то похожим был Николай, но с возрастом он разобрался в себе и в мире, поутих и сделался неплохим мужем.

Мне также не удавалось ужиться со спокойными и приземленными мужчинами. Они были надежными спутниками, отвечали всем моим запросам, кроме душевных, и наводили смертную тоску. В теории любимый Скала относился к их формату, и я тревожилась: что окажется в суровом быту? Не ждет ли меня тоска мягкой игрушки, которую залюбят и затискают досмерти, а оттенков души так и не увидят? Но я знала, что каждой слабой и хаотичной натуре нужна скала – субстанция твердая и непоколебимая. Оля, выпучив накрашенные голубые глаза, упорно раздувала мои сомнения. «Сейчас ты присела под скалой отдохнуть, – говорила она, с привычным кокетством поправляя короткую юбку. – Но потом непременно захочешь пойти дальше, и тебе придётся либо биться об эту скалу головой, пытаясь сдвинуть её с места, либо лечь под ней и умереть. Либо уйти вовсе. Либо – закрыть глаза и представлять себе движение, а на самом деле стоять, как поступают многие. Вот и все варианты, если ты не Магомет. Ты не сможешь жить с этим механиком так, как мечтаешь». – «Моя скала – плавучая», – отшучивалась я и обещала писать смс-ки.» В конце концов, разве тебе не страшно?» – в последний раз трясла меня за плечи Ольга. Ее длинные красные ногти впивались в кружевную блузку. Но мной уже овладело слепое упорство Виллема Баренца. Хотелось скорее оторваться от берега, побывать в Арктике, в Атлантике, чтобы жизнь считалась прожитой не зря, а дальше – будь что будет. Мне выпало счастье постичь краски необыкновенных ощущений, и отказаться от этого было немыслимо.

«По-настоящему развиваться можно только глядя в глаза неизвестности, – обняла я на прощанье Олю. – Не дрейфь. Личность рождается на свободных просторах, ее не взрастишь в рамках. Ее удел – перекрестки дорог внутри себя… и не только…»«Мне страшно за тебя, – прошептала девушка. – Не думай, что я тот час же брошусь к Коле, как ты уедешь. Я желаю тебе добра».

Алексей запрещал мне думать о море, но, узнав, что я тайно оформила документы, ссориться не стал. «Бог с тобой, золотая рыбка», – сказал он и даже, казалось, успокоился.

«Заключающие первый контракт женщины обязаны в период его действия ограничивать свои репродуктивные наклонности», – задумчиво прочитала я не замеченную ранее фразу, и испугалась. – Что же будет, когда узнают?» – «Оставят без денег, – рассмеялся Скала. – Ну и пес с ними».

Окончание срока действия моего договора приходилось на восьмой месяц беременности. Находясь на втором, я еще не подозревала о грядущих тяготах. Самочувствие радовало, и воображение живо рисовало мне новые уголки планеты. Я была уверена, что рядом со Скалой ничто плохое мне не грозит, и беспечно веселилась:

«Я хочу распустить паруса,

Оторвать якоря от причала,

Чтобы ветер гудел в небесах,

Чтобы песню волна напевала…»

Американки ради морской карьеры отказывались от семей, а многие русские шли в плавание на поиски своих половинок. И только я навязала себя морякам, чтобы быть рядом с любимым мужчиной. Впрочем, меня также жгла жажда странствий, а в душе росла гордость за флот… Разговоры о трудностях навигации лишь увеличивали энтузиазм.

Американки занимались в море медициной и связью, француженки – информатикой и финансами, итальянки

Словом, после долгих споров, слез, нудных оформлений, курсов безопасности на водах и курсов морских стюардесс я оказалась на корабле – единственной женщиной в экипаже, который принял меня скептически.

Морская бытность началась совсем не радужно. Я быстро поняла, почему знакомые и незнакомые люди, узнав о моем поступке, недоуменно вопрошали: «Зачем? Неужели ради денег?»

Я прочувствовала, что означают на практике отсутствие условий для службы дам и повышенные трудности, которыми пугали меня перед выходом в море. Я попала в царство мрака и нескончаемого ледяного ветра, непривычной и тяжелой дисциплины, циничной и грубой реальности, которой не знала на берегу. Стремясь к романтике, я получила монотонную работу в тяжелых условиях.

Не каждый человек может выдержать долгие месяцы пребывания в атмосфере тесного пространства, ограниченного бортами судна. Водные просторы становятся серьезным испытанием на физическую и психологическую прочность.

Кроме того, мое присутствие нервировало моряков. Проходы внутри корабля оказались настолько узкими, что, не прижимаясь друг к другу, разминуться было почти невозможно. И далеко не все сослуживцы имели манеры джентльменов.

Я смущалась и вспоминала Васко да Гама. При подготовке третьего плавания в Индию он заявил, что любая найденная на корабле женщина, даже сопровождающая мужа, будет публично высечена плетьми и отправлена домой. Я уже почти соглашалась с ним и не одобряла времена стюардесс…

«Ничего не бойся, – говорил, обнимая меня, Скала. – Я рядом».

Иногда Алеша настолько волновался за меня, что грозился выдать тайну и отправить меня на берег. Однако я знала, что он опасается оставлять меня одну: вдруг я снова не дождусь его из плавания. Жестоко и неразумно покидать на полгода беременную любимую, которая все еще числится женой другого…

Его Олеся называла себя презренным «желтым карликом». Наивная паникерша, она не умела противостоять трудностям в одиночку.

Находясь в море, Скала писал и звонил ей при каждой возможности. Теперь обеспечил бы ее и деньгами. Но ей требовалось большее: мужское плечо рядом.

В ней не было коварства. Она любила простодушно и искренне. Она причиняла боль, но на нее невозможно было злиться, как на цветок. Ее слабость заставляла тревожиться. Притягивала к себе, как ласковая, податливая вода… которая касается волной водоворота, и человек пропадает для привычного мира. Уходит на глубину и начинает понимать слова, казавшиеся раньше полоумными.

«… До ужаса сливаю жизнь мою,

Сливаю душу я с душой твоею…»

… Я надеялась, что на этот раз дурные мысли любимого сыграют мне на руку.

* * *

Алексей был не против остаться на берегу, но на рабочую рокировку требовался год, а природа не умеет ждать: где-то внутри меня уже сформировались крошечные ручки и ножки нашего малыша.

Я попала на корабль, но у меня не появилось возможности, как у средневековых мореплавательниц, вить на палубе семейное гнездо. Алексея определили в каюту механиков. Мы не были женаты, более того – в моем гражданском паспорте значился совсем другой муж, и у нас не находилось официального повода просить капитана об общем приюте.

Отправившись в море с любимым, я почти не видела его и работала вместе с чужими мужчинами. Училась выполнять поставленные передо мной стратегические задачи и была вынуждена обращаться к морякам с вопросами. Сдержанно улыбаясь, они терпеливо объясняли тонкости службы.

На столах каюты лежали их ноутбуки и телефоны, стояли смешные кружки с рисунками. На стене висели иконы Богородицы и Николая Мирликийского, покровителя моряков. И всё было бы ничего, если б не по-мужски спертый воздух – с запахом пролитой силы и несвежих носков.

Не об этом я мечтала, собираясь в море. Я могла заниматься со Скалой любовью среди неизвестных мне гигантских механизмов, в непонятных тесных комнатушках с иллюминаторами и на темной ветреной палубе. Но я не могла вдыхать воздух, который мне не нравился. Меня тошнило…

Убегая в сторону машинного отделения с намерением расплакаться на Алешином плече, я столкнулась с молодыми матросами. Я знала, что они любуются мной: новая синяя форма подчеркивала фигуру и природный румянец, оттеняла светлые волосы…

Я чувствовала их бьющую через край энергию. В сердце закралась эгоистичная радость: можно кокетничать со всеми сослуживцами сразу, и долгие месяцы их никто не отвлечет от моей персоны.

«Вот она, беда от женщины на борту, – подумала я. – Беда, потому что даже сама женщина поддается магии замкнутого пространства настолько, что забывает о лежащих впереди Шпицбергене и Испании. Потому что в каждой, даже самой скромной, сидит бес, заставляющий проверять действие женских чар… Волнующе и страшно – одна среди двадцати способных на дикую страсть мужчин».

Вокруг, с бешенством вырываясь из-подо льда, шумели беспощадные темные волны.

Вечером Скала фотографировал меня в образе пиратки на фоне корабельного борта. Суровое грохочущее море сливалось с мраком начавшейся полярной ночи.

Позирование перед камерой поднимало мне настроение. Распустив в свете фонаря волосы и оголив плечо, я держалась за холодивший пальцы моток каната и старалась замереть в эффектной позе, насколько позволяла качка. Порывы свирепого ветра забрасывали на палубу снег, но меня согревал жар легкого смущения и счастья.

Рядом курили двое приятелей: повар и молоденький матрос. Они шутили и советовали мне смотреть вдаль, чтобы скрыть красные от слез глаза.

«Стилисты», – ворчал Скала.

«Всегда к вашим услугам, – отвечал ему смуглый коренастый Игорь. Веселые темные глаза блестели в сумраке палубы. – Напрасно иронизируете: я могу не только варить макароны, но и заплетать косы. У меня две сестры».

Высокий рыжеволосый Стас смеялся, отклоняясь назад всем корпусом. Свет фонаря падал на его лицо, и я видела, как на бесцветных пушистых ресницах подрагивают снежинки.

Всё это было моим танцем жизни.

«Здесь режимное судно или база отдыха? – внезапно услышали мы суровый голос. – Давайте наберем в экипаж дам, понаставим камер и устроим новое телевизионное шоу «На корабле».

Это был капитан, – крепкий полноватый усач, – согласившийся взять меня в море. Стоявший рядом с ним первый помощник, беззвучно шевеля губами, отвел взгляд в сторону. Повисло молчание.

Я посмотрела в светло-голубые глаза капитана:Ябуду соответствовать всем требованиям». Стас прикрыл ладонью рот. Его глаза по-прежнему смеялись.

«Оденьтесь по форме», – сердито бросил мне Александр Иваныч и повернулся к Скале, а я почувствовала, как к горлу снова подступает неодолимая тошнота. Пришлось перегибаться через борт.

Я понимала, что подрываю корабельный уклад, но организм жил

Надо полагать, капитан рассвирепел, потому как, придя в себя в теплом кубрике, я не обнаружила Алексея рядом.

Смуглые руки полоскали в ведре липкие пряди моих волос, а веснушчатые вытирали мне лицо мокрой салфеткой. Низкий вкрадчивый голос напевал популярную песню: «Ты ждешь ребенка… от меня… моя любовь…»

Я ощутила дикий стыд и заплакала в плечо сидевшего ближе Стаса.

«Тише, всё позади, – произнес тот. – Скажи лучше, почему Шахерезада?» – «Я – экскурсовод, – выдавила я, пытаясь выровнять голос. – И мы были на ее родине… Есть история, похожая на эту песню. Корабль Шахерезады разбился, а она выжила. На плоту родила ребенка». – «Неправильная история, – сказал Стас, выбрасывая салфетки. – Ребенок на корабле-к счастью, а они разбились». – «Как это к счастью? – обиженно хмыкнула я. – Вы все смотрите на меня как на беду».

Парни рассмеялись: «А кто знал? Мы завидуем Скале! Расскажи дальше». – «Из моря вылез спасшийся матрос, – я шутливо погрозила Стасу пальцем, – и молвил: «Дай мне над собою власть». – «Подожди, пока заснет дитя», – сказала она, но матрос бросил ребенка в море. Тут появилось чудовище и унесло злодея, а Шахерезада увидела вдали новое судно и на нем – свое дитя…»

«Почему чуть что – матрос?! – притворно нахмурился Стас. – Матросы всегда подлецы… А кто сейчас вытаскивал тебя из-за борта?»

«Уже рассказывает байки! – послышался из полумрака довольный голос Алексея. – Пойдем, любимая, обживать каюту».

Через трое суток сумрачного пути, встреченный разноцветными сигнальными огнями наш корабль подошел к занесенному снегом архипелагу Свальбард.

Вскоре часть экипажа ступила на русско-норвежский остров Шпицберген: на время погрузочных работ нам дали свободное время.

Здесь не было деревьев и мела метель, нервными поземками вился колючий снег. Ветер дул с берега в море. На склоне сопки в свете фонарей виднелся памятник советского периода – со звездой и лозунгом «Миру – мир!»

Одетая в две теплые куртки, я вдыхала искрящийся воздух зимней Арктики. Казалось, что смерзается носоглотка. Жестокий мороз подбирался к телу сквозь толщу одежды.

До полюса оставалась жалкая тысяча километров, и моей радости не было предела. Уже не в воображении, а рука об руку с физически ощутимым любимым мужчиной я шагала по следам Баренца и других легендарных полярников.

Крылья сбывшейся мечты несли меня над заснеженной дорогой, более похожей на тропу. Однако чуда, о котором я когда-то фантазировала, не произошло: я не почувствовала дикой тяш к открытиям. И не смогла понять, что влекло сюда Баренца: ледяная романтика не показалась удовольствием, стоящим жизни. Для открытий требовался особенный азарт…

«Смотри, – говорил тем временем Скала, – русский город, по улицам которого бродят медведи, существует не только в представлении иностранцев. Он – здесь, и называется Баренцбург. Город, созданный вахтовиками далеко за полярным кругом».

«Белые медведи приходят в феврале, когда кончается полярная ночь, – сказал, догоняя нас, второй помощник капитана, он же корабельный доктор. – Охотятся на тюленей, но не брезгуют и людьми».

Моряки наблюдали мое удивление с удовольствием опытных гидов.

«Радио предупреждает: «Если вы плохо стреляете, не покидайте пределов города», – улыбался Алеша. – Жители ходят только группами. Спасатели выдают им карабины с боевыми патронами».

«Но стрелять можно только для самообороны, – добавил Юра. – Охота запрещена. Каждый выстрел расследует полиция».

«Жаль, мне не увидеть столь страшных зверей!» – усмехнулась я. Стояла полярная ночь.

«Увидишь на обратном пути. И даже оценишь мощь их зубов! – обнял меня Алеша. – Мишки подходят к кораблям и требуют угощения. Мы кидаем вниз банки сгущенки, они прокусывают их и выпивают. Брызгаются, рычат!»

Во времена холодной войны Баренцбург был важной стратегической точкой, и теперь каждое лето иностранцы посещали его как музей-заповедник, фотографировали остатки советской бытности и рыхлые многослойные скалы.

В двух близлежащих рудниках круглый год работали украинские и русские шахтеры: кризис угольной отрасли заставил их искать счастья в стране вечной мерзлоты. О довоенных обитателях острова напоминали лишь остатки некогда процветавшего китобойного промысла – печи для плавления китового жира.

В Баренцбурге не было коренных жителей. Людей тяготили оторванность от материка, отсутствие семей, растений и ярких красок. Но горожане не унывали и пытались создать себе в Арктике кусочек рая, рисуя огромные цветные плакаты, раскрашивая дома, устанавливая на улицах металлические и деревянные подсолнухи. На стене одного из зданий красовался лист фанеры с начертанными красной краской словами: «С днем рожденья, любимая!!!»

Мы отправились в кафе «78-я параллель» и попали на свадьбу темноволосого проходчика и юной поварихи. Взору предстало трезвое веселье, не характерное для славянских свадеб и морозного климата.

«Как так?» – спросила я шепотом. Оказалось, на руднике продавался литр водки на человека в месяц. И употреблять его следовало культурно, потому как дисциплину поддерживала норвежская военная часть. За пьянство штрафовали и высылали на материк.

«Скучно, – шутили мои спутники. – Высадка испорчена. Русский моряк на берегу – вечно молодой, вечно пьяный».

Уставшая от общества мужчин, я обрадовалась бледным укутанным баренцбурженкам. В светло-русые волосы невесты были вплетены белые шелковые цветы. Роль платья играла белая искусственная шубка. В ответ на мои поздравления девушка сказала: «Приезжайте весной на праздник Солнца, мы отмечаем его с норвежцами, проводим конкурс ледяных скульптур».

«Повсюду – стремление к солнцу! – подумала я. – Вот она – истина Земли!»

В тот вечер Алеша собирался показать мне центр норвежской островной округи – городок Лонгийербюен, находившийся в пятидесяти пяти километрах от Баренцбурга. «Там научные станции, – вспомнила я. – И в старой шахте на случай природных катаклизмов создается международный банк семян». – «Хранилище Судного дня, – улыбнулся Скала. – Семена всех растений Земли».

«Пойдем, нам пора», – добавил он, доставая валюту: российские рубли в Баренцбурге не принимались. Расплачиваться можно было норвежскими кронами или картой местного банка.

В Лоншер, как его называли островитяне, время от времени ходил городской автобус, но для полноты ощущений мы наняли собачью упряжку с вооруженным проводником.

Шесть голубоглазых собак залились приветственным лаем, когда мы направились к нартам. Это был не только традиционный вид транспорта: вверяя животным жизнь, я чувствовала, как между мной и собаками зарождается инстинктивный контакт, появляются чувства уважения и доверия.

Когда сани понеслись, казалось – полетели, словно перышко, по свежему искрящемуся снегу, я снова возблагодарила бога за то, что позволил родиться на свет. Скорость, легкий шорох полозьев, перехватывающий дыхание морозный воздух, нежные объятия Скалы под укрывавшей нас двоих толстой шкурой вызывали невыразимый восторг.

Казалось, мы летели по небу – навстречу огромным звездам, сквозь ледяную пустыню. Этот полет напоминал нашу любовь – стремительную, несомненную, захватывающую без остатка душу и тело. И не было нестыковки мироощущений, которой я когда-то боялась. Мы стали больше, чем семьей – единой звездой, сильным светилом, которое не может превратиться в «желтого карлика». Во всяком случае, мы никогда этого не заметим.

Несмотря на тёплые покрывала, мы замёрзли в пути, и всей компанией отправились в ресторан «Нансен». За аккуратным белым столиком моряки обсуждали национальное самомнение. Я слушала их, с бездумным блаженством опустив голову на Алёшину руку. «В шестнадцатом веке здесь жили поморы, и на русских картах архипелаг назывался «Святые русские острова», – говорил Скала, насыпая сахар в кофе. – Но в мире считается, что его открыл голландец Баренц». – «Да и бог с ним, с этим Шпицем, – проворчал, снимая вязаный шарф, согревшийся в тепле второй помощник, которого мне больше нравилось называть доктором. – Широкая русская душа с легкостью окрестила свой город Баренцбургом». – «Норвежскому сердцу милее не Баренц, а соотечественник Нансен, – сказала я. – Это его именем называют рестораны и улицы…» – «Вот верный подход! – сверкнули синие глаза Юры и тут же окатили меня укоризной. – Эй, детка, не ешь сладкое – от греха! Убери свои пирожные», – он резко отодвинул в сторону Алешину тарелку. «Началась оккупация, – обреченно вздохнулая. – Я –инкубатор, а не человек». Скала порывисто поцеловал меня в лоб: «Самый красивый инкубатор, зайка». – «Последнее слово техники», – подмигнул Юра.

* * *

Снова моргали сигнальные огни, и наш нагруженный балкер медленно отползал в открытое море. Навстречу ему из Тромсе двигалось норвежское туристическое судно.

Для меня осталось загадкой, насколько пострадал береговой врач, не заметивший мою беременность. «Так бывает, – пыталась я оправдать перед капитаном и его, и себя. – У моей мамы два месяца не могли определить… Наверно, это наследственное».

Я надеялась на свою женскую слабость, на широко открытые глаза цвета морской волны, эффектно выражавшие отчаяние и мольбы. Я знала: наивность и беспомощность молодой женщины заставляют суровых мужчин смягчать ситуацию. И была благодарна Александру Иванычу: он простил нарушение порядка. Однако я едва сумела заметить его благородство: после Шпицбергена меня постоянно мутило.

Здоровье будущей матери поручили Юре, хотя его познания в гинекологии не внушали надежд: в связи с сокращением экипажа второй помощник капитана прошел курсы медподготовки и заменил на судне врача.

Он пичкал меня лимонами и каждый день пытался убедить пообедать. Я побледнела – во всех смыслах слова – и перестала казаться корабельной бедой. Моряки смотрели на меня с братским сочувствием, бескорыстно провожали на променад, если Скала оказывался занят, и, задыхаясь от смеха, делали со мной гимнастику для беременных.

Когда-то я надеялась, что, если доведется рожать ребенка, медицина уже изобретет чудесный способ сделать это легко и без боли. Но способа не нашлось, и даже официальное акушерство вызывало у Юры недоумение. Вместе мы принялись изучать скрытые резервы женского организма.

«Нужно укрепить мышцы и позвоночник, улучшить гибкость суставов таза, – говорил он. – Во втором периоде родов будет тяжелая физическая работа – для изгнания плода. Но самое главное – учись правильно дышать и расслабляться, сотрудничать с силами природы».

На прогулках я рассказывала морякам о своих маленьких открытиях, о том, что роды – целая наука, и постепенно они перестали смеяться. Большинство из них еще не имели детей и наблюдали за мной с интересом и тревогой.

Однако корабль действительно не был базой отдыха: весь экипаж тяжело работал. Алексей уставал и не высыпался, называл судно рухлядью и кучей хлама. Нам приходилось нелегко. И всё-таки радость переполняла меня, когда я видела глаза любимого, чувствовала рядом его длинное тело. Я готова была терпеть качку и токсикоз, лишь бы быть вместе с Алешей.

Однажды Юра сообщил мне о необходимости внутреннего осмотра. Я не настолько узкий специалист, – задумчиво сказал он, но общая картина будет ясна».

Я успела привыкнуть к молодому деликатному доктору и доверяла ему, но темноволосый, голубоглазый Юра был слишком красив. Правильные мужественные черты завораживали, и я старалась не глядеть на него, чтобы не рассматривать родинку возле губ, идеальные изгибы густых бровей, прямой до невозможности нос, гармонично сложенное тело. Избегала заглядывать в большие ясные глаза, представляя, сколько береговых девушек пало под их напором. Это было сиюминутное физическое очарование, но напрасно говорят, будто подобные впечатления быстро стираются из памяти: лицо корабельного медика я помню яснее, чем очертания Эрмитажа.

Он уложил меня под операционную лампу. Прикосновения не причиняли боли, а синие очи заглядывали в такую глубину, какой не видел даже Скала. От смущения меня перестало тошнить. Юра сосредоточенно повторял: «Так, так, всё будет хорошо, отлично…» Потом слегка сжал что-то и спросил: «Не больно?». Я ответила «нет» и внезапно почувствовала, что всё существо захлестывает горячая волна. Хотелось провалиться сквозь стол, сквозь дно корабля и уйти от стыда глубоко под воду.

Я не смогла побороть наступление вызванных Юрой судорог. Щеки горели: «Это – народная медицина?» А он спокойно произнес: «Ты в полном порядке, детка». Напрочь забыв о тошноте, я отправилась на палубу. Испуганно смотрела на темно-зеленые волны Северного моря, вдыхала его свежесть и остро ощущала своё счастье – жить внутри звезды.

Наш балкер следовал в Тернезен, затем в Испанию.

Рожденный в волнах

Корабль жил своей жизнью: железная дисциплина, погрузки, разгрузки, борьба со стихией, устранение неполадок. Каждый ответственно исполнял конкретную функцию и был необходимой частью огромного слаженного механизма. Каждый, кроме меня…

По мере того как рос живот, я всё чаще мучилась угрызениями совести. Мне искренне хотелось приносить пользу команде, но большей частью я только мешала морякам и слушала шутки по поводу женского интеллекта и его резкого снижения во время беременности. Однако сослуживцы таяли, глядя на изменившуюся фигуру, на беспечное лицо будущей матери, не понимавшей еще своей новой роли, и старались оберегать меня. Во время стоянки в Великобритании они отыскали новинку ученого мира – обезболивающий аппарат для родов – и вручили мне от имени коллектива. После чего в кают-компании с любопытством переводили брошюру об импульсных токах и активности маточной мускулатуры.

Море налагает на людей особые узы, и они проявились в нашей команде не сразу – лишь

Возле иллюминатора в нашей каюте висела фотография Летающего Дома. Я могла смотреть на нее бесконечно, как на море… По утрам любимый, зачастую измазанный и усталый, приносил мне в постель теплое молоко и фрукты, прикладывал ухо к животу, а я целовала его пахнувшие машинным маслом руки, гладила коротко стриженные волосы и плакала от беспомощности и счастья…

Солнышко внутри меня подрастало. Срок незаметно подходил…

«Ты теперь тренированная, слушай свою интуицию: она подскажет, что делать, – говорил Юра. – У тебя есть прибор, изобретение ученых. А еще я научу Скалу специальному обезболивающему массажу». На практике второй помощник готовился к работе с мужчинами, роды ни разу не принимал и полагал, что на восьмом месяце я окажусь дома. Но вскоре мы узнали об изменении всеобщего задания: плавание затягивалось, и второй помощник, преодолев замешательство, стал искать решение связанных со мной дальнейших проблем. Можно было попроситься на берег, но я боялась незнакомых врачей, предпочитала надеяться на бога, на корабельного фельдшера и на любимого Скалу.

«Роды становятся общим делом мужчины и женщины, – сказал однажды Алеша в кают-компании. – Непозволительно стоять в стороне! Пусть любимая с гордостью говорит потом: «Мы родили!» – и нежно обнял меня.

– У тебя нет выбора, Леха, – пошутил Игорь.

– Он мне не нужен, – серьезно ответил Скала.

В тот момент я уверилась, что всё будет хорошо.

По прошествии многих лет, оглядываясь назад, я с содроганием думаю о том, что только легкомыслие и самоуверенность молодости открывают перед людьми дверь в невозможное.

* * *

Готовясь к родам, я прочла много необычных историй на эту тему, но не могла перенять ничей опыт. Каждая ситуация была уникальной, в том числе моя. Обнаружилось сходство лишь с роженицей продиравшегося сквозь льды «Челюскина».

Предположительный срок моих родов приходился на время пребывания судна в водах Испании. Однако рассказ о челюскинцах трогал меня за живое: при меньшем везении я могла повторить опыт отчаянной полярницы.

В тридцать третьем году ледокол «Челюскин» вышел из Мурманска в разгар полярной ночи. Геологи случайно открыли на Чукотке месторождение ценных металлов, и Совнарком принял скоропалительное решение: построить там шахту, обогатительную фабрику и социалистический поселок. В состав экспедиции умудрилась попасть женщина. Беременная Елизавета отправилась в плавание вместе с мужем-офицером. В отличие от нас со Скалой, живших в обычной каюте, она занимала каюту-люкс, состоявшую из гостиной, спальни, ванной и прихожей.

Затея со строительством не принесла ожидаемых результатов: добывать оловянную руду на краю света, за Полярным кругом, оказалось в несколько раз дороже, чем покупать готовое олово в Малайзии, куда время от времени ходил теперь наш балкер.

Лиза родила в пути дочку. Она сказала морякам: «Еще никто не появлялся на свет посреди Ледовитого океана во время полярной ночи. Мы находимся в Карском море, и пусть ее имя будет Карина». Мужчины пришли в восторг. Капитан написал на судовом бланке свидетельство о рождении и приложил корабельную печать. С тех пор во всех документах Карины в графе «место рождения» значилось: «Карское море. Ледокол «Челюскин», и указывались точные координаты. «Вот бы и нашему ребенку – так, – подумала я, – только в Атлантике!»

Самое интересное – как Лизе дались роды – в журнале не описывалось. Однако юная мать и новорожденная дочь сорок дней прожили в своей каюте и чувствовали себя прекрасно. Поэтому я почти успокоилась.

Постепенно нам с Алексеем стала казаться странной обычная береговая ситуация, когда бледный муж сдает жену в роддом, мучается у телефона в ожидании известий, а потом отмечает рождение ребенка в компании друзей. Было естественнее находиться вместе. Скала говорил, что не представляет, как его нежная, чувствительная Олеся может рожать, ведь она плачет из-за каждого пустяка. «Не отойду от тебя, даже если погонишь, – смеялся он. – Если не сможешь, я сам его вытащу».

В столь трудной и загадочной ситуации мне действительно очень нужна была поддержка Алеши, его нежные слова. Рожающая женщина не способна отслеживать ход дела. Ей больно, страшно и хочется кому-то доверять. Самое доброжелательное отношение медработников не может заменить присутствие любящего, родного человека. Что говорить о недоброжелательном… Некоторые роженицы до конца жизни не могут оправиться от психологических травм, полученных в такие моменты. Последние недели беременности я особенно верила в сильный, холодный рассудок Скалы, хотя понимала амплитуду его переживаний. «Появление на свет ребенка от любимой женщины, – говорил он, – мало с чем может сравниться по накалу страстей».

В один из июльских дней мы вошли в порт древнего города Ла-Коруна18, куда некогда прибывали многочисленные паломники, направлявшиеся в Сантьяго-де-Компостела. Я с усилием поднялась на ступени металлической лестницы и, как первооткрыватель, начала рассматривать долгожданный берег. С корабля уже различались гладкие, вылизанные волнами прибрежные камни и трепетавшие на ветру невысокие пальмы.

Срок родов еще не совсем подошел, однако внизу живота появилась боль, и я запаниковала. Осмотрев меня, Юра сказал, что ребенок опустился, и срок я до конца не дохожу.

Команду отпустили на берег. Мне было предложено остаться, но я не желала пропускать долгожданную стоянку.

При входе в порт я видела небольшой замок, некогда защищавший город со стороны моря, и знала, что в расположенном там археологический музее выставлены находки времен кельтов и римлян. Кроме того, через бухту от замка, на полуострове, виднелся маяк, построенный Римской империей и прозванный «Башней Геркулеса». Он был старейшим действующим маяком в мире, и я хотела подобрать возле него на память камешек.

Название дал король Альфонс Десятый. Желая придать Ла-Коруне больше величия, он написал в своем сочинении, будто старый маяк воздвиг Геракл в честь своего десятого подвига – победы над великаном Герионом.

Становясь от волнения суеверной, я надеялась, что легенда о герое-силаче придаст мне сил перед шагом в неизвестность…

Неожиданно я загорелась идеей о родах в воде, которые казались естественными и пугали меня меньше, чем страдания на медицинском столе. Я знала: Юре, как врачу, был бы интересен этот эксперимент.

«Ну, раз уж мы здесь… – Он напряженно наморщил лоб. – Почему бы не попробовать… Если процесс начнется. Вода должна облегчить дело. Такие роды считаются теперь прогрессивными. И для малыша меньше стресс: он провел в воде почти девять месяцев».

Скала был категорически против, но потом уступил. Мы находились на берегу и в любой момент могли вызвать «скорую», либо сами уехать в больницу, где имелось любое медицинское оборудование.

Таким образом,

Вдоль дороги росли королевские пальмы. Их листья слегка шелестели, покачиваясь в потоках бриза. Мы отправились в город, а затем на такси – в сторону пляжа Santa Cristina.

Шел теплый дождь. Мокрая и довольная, я с волнением прислушивалась к своим ощущениям. Сердце радостно колотилось: неужели я рожу в волнах Атлантического океана? Это желание было не столько проявлением авантюризма, сколько огромной верой в любовь и в естество природы.

Мы обогнули мыс и оказались в безлюдном месте. Тесно стоявшие пальмы, шурша косматыми макушками, закрывали нас от посторонних глаз. В узких промежутках между стволами разросся густой кустарник. Дальше тянулся песок дикого пляжа, окруженный со стороны воды рифами.

Мужчины еще надеялись, что прогулка пройдет как обычный променад и мы успеем вернуться на корабль. Однако при ходьбе я почувствовала схватки.

«Что ж, ребенку виднее, – вздохнул Скала. – Держись, любимая!»

Я вспомнила свои сны о заоблачных витиеватых воротах. Таинственный пришелец уже стоял на пороге и заглядывал в земную жизнь… Я думала об этом моменте десять лунных месяцев, и все равно он наступил неожиданно.

Не обременяя себя купальником, я отправилась к воде. Дождь кончился, теплый ветер приятно щекотал кожу, не встречая никаких препятствий. Скала надел на меня маску и ласты, и я долго ныряла в прибрежных волнах. Пытаясь расслабиться, представляла себя русалкой. Мысленно просила помощи у Бога, у Поющего Духа, у Нептуна и у Солнца…

Прозрачная вода бухты позволяла заглядывать в глубину. Созерцая подводную жизнь, я успокаивалась и уже не ждала от своего организма ужасных сюрпризов. Задержки дыхания, плавные равномерные движения создавали комфортное состояние. Природная ниша, где мы обосновались, казалась уютной: со стороны извилистого берега ее заслоняли остроконечные скалы, а перед глазами открывался бирюзовый простор.

Я села в воде на колени Алеши, он обнял меня, шепча на ухо: «Зайка, милая, всё получится…» Его прикосновения были, как всегда, завораживающими, и напряжение постепенно перешло в экстаз. Я закричала от удовольствия и боли. Эти минуты шипами врезались в память…

Начали нарастать схватки, и Юра вытащил меня на берег. Он говорил: «Нужно больше двигаться, приседать и петь протяжные песни – так будет легче».

Несмотря на боль, я смеялась. На пустынном берегу теплой Испании три русских голоса что есть мочи орали: «Ой, мороз, мороз…»

Бушевало новое, ни с чем не сравнимое торжество жизни.

Сияла бирюзовая даль, тихо шептались волны, наполняя меня безотчетной, смешанной со слезами радостью. В перерывах между схватками, лежа на большом плоском камне, мы пытались беседовать. «Вот как, Кызылкум и Тянь-Шань, – говорил Юра, пытаясь отвлечь меня. – Я и не знал, что Скала – настолько нетипичный представитель своей профессии. Получается, он – бродяга! А большинство моряков – домоседы. Их дом – корабль! Все суда схожи между собой. Море, не считая Арктики, тоже всегда одинаковое. Мимо скользят чужие берега, чужие лица. Это все равно, что стена соседнего дома, которую видишь по утрам всю жизнь! И вдруг – такая смена обстановки!» – «Во загнул», – тихо отвечал Алексей, с тревогой заглядывая мне в глаза. «Если б не его бродяжничество, – пыталась шутить я, – мы бы сейчас здесь не рожали…» – «Скажи правду: никто из нас не рожал бы уже никогда», – проворчал Алеша. Если не могла говорить, я прижималась к любимому, как птицы жмутся к скалам во время шторма. Он гладил мои плечи и шею, и я чувствовала на своих волосах его взволнованное дыхание. Казалось, он видел физическую боль душой и забирал часть свалившегося на меня испытания…

Когда стало совсем тяжело, мы отправились в воду. Я присела, облокотившись о камень. Скала крепко удерживал мое ставшее непослушным тело, а Юра массировал поясницу. Казалось, в мире не осталось ничего, кроме них двоих и моей боли…Я кричала, а они снова пели, пытаясь придать ритм моему дыханию. В те минуты, пытаясь подражать низким мужским голосам, я поняла великий смысл гортанных шаманских звуков: они призваны облегчать боль – как физическую, так и душевную.»Терпи, детка, – голос Юры доносился будто издалека. – Всё отлично, ты молодец. Еще немного…»Нас мягко окутывал ранний вечер. Среди розовых облаков, скопившихся над горизонтом, появился, как во сне, наш призрачный Летающий Дом. Казалось, моя душа устремилась туда, а тело осталось в дрожащих от волнения руках Алёши.

В прозрачной воде, на камне, сидел маленький крабик…Казалось, весь мир застыл и отодвинулся от меня, как в перевернутом бинокле. Я держала руку на голове маленького пришельца, не совсем еще понимая, что это, и чувствовала, как он продвигается вперед. Еще мгновение – и малыш появился целиком. Я замерла от неожиданности, а Скала подхватил своё детище.

Через несколько секунд свободного парения в воде наш мальчик оказался в объятиях отца, а потом щурил глазки и фыркал, пока доктор умывал его.

Смех отдавал в живот резкой болью, но я не могла не смеяться: у забавного человечка был Алёшин разрез глаз, Алёшины длинные пальцы.»Вот и всё, свершилось», – тактичный, внимательный Юра осторожно положил меня на камень и оставил наедине с маленькой семьей: нам предстояло ждать плаценту.

Это время, очень нежное и интимное, дано людям для нового семейного знакомства. Мы с Алёшей, обнявшись, пораженно оглядывали друг друга, словно увиделись впервые в жизни, и, как при первой встрече, не могли найти слов. Благодарность, любовь и сочувствие, возведенные в немыслимую степень, стирали нас, казалось, в искрящуюся пыль. Сверкающие частицы перемешивались и сжимались в единственную звезду…

Счастье выросло в объеме, словно раньше была лишь прелюдия. Теперь оно наполняло не только душу. Подобное золотому сиянию, оно вырвалось в открытое пространство и стремительно заливало весь мир.

Маленькая пухлая щечка касалась моей груди. Мы изучали наше общее создание, тихо радовались гримаскам, зевкам и движениям мальчика, целовали его и друг друга. «Это – Даня, – наконец сказала я, сильнее прижимаясь к плечу Скалы. – Даниил Алексеевич». – «Согласен, – улыбнулся Алеша. – Моя ты любимая…»

Час спустя бледный, но сияющий отец перерезал пуповину и перевязал ее шелковой ниткой. Наш малыш сделал первый шаг в самостоятельную жизнь. Доктор расстелил на песке простыню, и мы легли отдыхать, наслаждаясь своим чудом. Даня тихо спал, а я смотрела на него, не в силах поверить: неужели это мой сын, мой и Алёшин? Настолько настоящий, что даже дышит?

«Алеша, это же ты и я… Я хочу, чтоб их было пять…» Скала молча кивал. Я ощущала на своей щеке его слезы…

Юра

Покинув возле порта машину, мы оказались в центре толпы. Измученные лица, моя неровная походка, белый сверток в руках сосредоточенного Скалы с торчащими оттуда крохотными ножками привлекли всеобщее внимание. Прохожие, не стесняясь, спрашивали: «Вы здесь родили?» Удивлялись и поздравляли нас.

Второй вопрос был: «Когда?» Я отвечала: «А вот… только что!» Жизнерадостные испанцы оживленно жестикулировали, спрашивали имя первенца и восклицали: «О, Даниэль!»

На корабле нас ждал экипаж. Горло сдавили рыдания, когда я увидела встревоженные лица моряков, рядом с которыми переживала свою беременность.

С цветами в руках они бросились обнимать нас четверых и качать смущенного, но довольного Юрия. А я, сбиваясь и глотая слезы, пыталась сказать «спасибо»… За то, что были рядом, что помогли без разочарования и страха пережить рождение подарка любви.

2009

Проникновение в рай

Восторженные ролики, сентиментальные фильмы и несколько известных книг с детства разжигают у людей интерес к тихоокеанским островам, к пространству между Австралией и Южной Америкой. Светлые, почти белые пляжи и бирюзовые лагуны, окруженные кокосовыми пальмами, вызывают у европейцев оторопь и кажутся им почти нереальными.

Я часто представляла, как живу среди лазурной воды в маленьком бунгало, к которому ведут с побережья деревянные мостки. Сквозь прозрачный пол рассматриваю разноцветных рыб. Проснувшись утром, шагаю за порог и плюхаюсь в теплую воду, а после завтракаю с подплывающих к фаре лодок. Любуюсь коралловыми садами, ныряю за жемчугом. В мои длинные светлые волосы вплетены цветы тиаре…

Отчасти поэтому, узнав, что балкер, на котором работал механиком Алексей, следует во Французскую Полинезию, я умоляла любимого устроить нашу встречу именно там.

Я невыносимо скучала по Скале, который уже пять месяцев был в плавании. Телефон доносил эхо его голоса вместе с гулом и шорохом лежащих между нами стран, а я немела от нежности и желания. Мне чудился запах Алеши. Обонятельные галлюцинации были настолько сильны, что казалось: он находится рядом. Через два месяца это прекращалось, и наваливалась апатия. Я словно начинала умирать, если слишком долго его не видела.

Два месяца назад я отправилась к Алексею в английский Тернезен, но из-за сложностей с документами морякам запретили покидать судно. Мне оставалось лишь махать с берега рукой. Одев красное платье, чтобы выделяться на фоне камней, я взобралась на ближайшую возвышенность и… стала существом другого порядка – не знающим физических границ.

В других портах Скалу отпускали на берег на несколько дней. Свидания в чужих краях были дороги и не всегда безопасны, но обладание любимым телом после долгой тоски по нему доводило до потери сознания. Потом приходило ощущение абсолютной близости с родным человеком – нечто большее, чем счастье.

Он лежал – казалось, бездыханный, – с блаженной улыбкой на обветренных губах и бережно сжимал меня в объятиях. Сквозь щелки приоткрытых глаз ловил мой взгляд, ища одобрения вновь нараставшей дрожи…

Искры буйной страсти и нежное, доходившее до слез умиление не исчезали семь лет. Облегчения чувств, которое люди получают уже через год отношений, не наступало. Любовь металлом вросла в мои сосуды, подчинила себе, и мне пришлось смириться.

На этот раз у нас обоих возникли сложности перед свиданием. Алексей устранял последствия столкновения с рыболовецким судном и не мог точно рассчитать дату прибытия на Таити. Мне в свою очередь не удавалось оформить визу: острова относились к Франции, но не входили в Шенген. Французы не допускали в Полинезию «дикарей»: консульство заранее требовало бронь отеля, билет в оба конца и расписанную по дням программу пребывания. А так же справку о высоких доходах, которую я предоставить не могла: преподавателям и экскурсоводам столько не платили. В местах же с нужным уровнем зарплат не терпели сотрудников, отлучавшихся когда им вздумается.

Предъявление денег не принесло результата: к ним попросили приложить спонсорское письмо от близкого родственника. До Загса мы с Алексеем не дошли, а неофициального мужа не признавали спонсором поездки. Пришлось уговорить на авантюру восьмидесятипятилетнюю бабушку, военная пенсия которой отвечала требованиям… И ловить на себе злые женские взгляды: мол, ветеран отправляет тунеядку в страну всеобщей мечты.

Вылетев из Шереметьево в восемь вечера, через два часа я была в Шарль-де-Голль, но лишь через сутки смогла пересесть на французский боинг.

В пять утра по Москве я прибыла в аэропорт, название которого оканчивалось тремя буквами «а» – Фааа-1.

На Таити сиял день. Сходя по трапу, я каждой клеткой ощущала присутствие Скалы. Казалось, пьянящие запахи гибискуса и моной – это аромат его кожи.

Вдали вздымались к небу зубчатые горы. Их вершины прятались в облаках, а на рыжих склонах бушевала пышная растительность. Дальше начинались ущелья и долины, плавно спускавшиеся к светлой полосе пляжа.

В лицо пахнуло специфическим островным запахом: теплого влажного солоноватого ветра и дикого простора, окружившего благоухающий кусок суши. Неуправляемые грезы вмиг померкли: реальность затмила воображение.

Возле аэропорта стояли девушки, в коротких оранжевых юбочках, с распущенными темными, украшенными тиаре волосами. Они надели мне на шею длинное, спустившееся до бедер ожерелье из лилово-белых цветов.

Отбывавшим таитянки дарили ожерелья из ракушек.

Алексей ждал меня за оградой – измотанный долгим плаваньем, усталый и загорелый.

Когда я впервые увидела Скалу, его черты еще казались мягкими, на щеках алел юношеский румянец. Лишь двухметровый рост придавал ему солидности.

За семь лет Алексей очень возмужал. Форменная рубашка едва вмещала могучие плечи. Резкая очерченность скул подчеркивала красоту лица. На лбу и около глаз появились очертания первых морщинок. Кожа словно огрубела, стала плотнее. И я вспомнила, что ему тридцать восемь.

Я с волнением читала в зыбкости внешних черт пролетевшую часть своей собственной жизни – в которой он был моим. Трогательными казались мозолистые мужские руки и жесткие русые волосы.

В висках стучало безжалостно бегущее время.

«Алёша», – не сдерживая слез, выдохнула я и упала в его объятия.

Столица Полинезии Папеэте тонула в цветах, и мы погрузились в ее сладкий тропический аромат. Разыскивая отель «Тинирау» среди нагромождений небоскребов и старых, наполовину скрытых пальмами церквей, мы разглядывали местных жителей. Смуглые, улыбчивые, раскованные полинезийцы не походили ни на один другой народ: их миловидные лица неуловимо роднились со всеми расами планеты.

Забронированный мной дешевый отель, носивший имя сказочного героя, оказался маленьким частным домом в глубине острова. Его красная черепичная крыша едва выглядывала из манящего плодами сада.

Молодые хозяева провели нас в обитую деревом комнатушку на чердаке. Вместо мебели в ней громоздились букеты цветов, а на

Утром – после плотного завтрака в саду и полных неги объятий – меня ждал новый сюрприз. В отель быстрыми шагами вошли трое сослуживцев Скалы: коренастый светлоглазый старпом лет сорока, молоденький четвертый механик и похожий на бандита штурман. Они поздоровались, с интересом оглядели меня, а потом зло шептались с Алексеем за дверью. «Я не пойду без Олеси», – слышался его голос.

Я полагала, что моряки во время долгой стоянки собрались на необитаемые острова и вскладчину арендовали небольшое судно: сделать это по отдельности было им не по средствам.

Я готовилась к перелету с Алешей на Бора-Бора и рассердилась на столь грубое вторжение. Однако вскоре решила, что новый вариант путешествия мне нравится больше.

Возле маленького закрытого причала стоял компактный белый кораблик, который при желании можно было выдать за патрульный. Французский флаг был опущен. С берега судно скрывали густые, пышно цветущие кусты.

Мы сразу отбыли, и я уже на ходу осматривала тесное пространство, на несколько дней ставшее нашим домом.

На баке оставалось свободное место для автоматической пушки. На камбузе стояли солемеры – для проверки питательной воды. К стенам крепились лодочные воздухоохладители. Но в кубриках имелись следы протечек, лежали сложенные надувные матрасы, и перемещение на дальние расстояния вызвало у меня сомнения. Маленькое старое судно было пригодно лишь для патрулирования и прогулок в прибрежных водах. Однако на борту находились два отличных механика, перед взором расстилалась сверкающая бирюзой бесконечность, обещавшая счастливые дни и сказочные ночи, и я гнала прочь недобрые предчувствия. Но романтика не задалась сразу: обнимая Алешу, я заметила на его руке необычные черные довольно большие часы. Рассмотрев их, я обнаружила на экране – кроме режимов времени и календаря – множество других цифр. Это был профессиональный прибор для измерения мощности доз излучения в широком диапазоне. Заметив мой удивленный взгляд, Скала быстро проговорил: «Малыш, это на всякий случай. Показатели в норме». Голос его звучал по обыкновению твердо, но я вновь ощутила тень неуверенности.

Дозиметр сохранял в памяти тысячи измерений и после передавал их на компьютер через адаптер связи. Таким образом, мы отправились исследовать Полинезию на радиоактивную безопасность.

Цивилизация пришла на эти острова лишь в шестьдесят втором году. Военные построили аэродромы, причалы, дороги, дали островитянам работу и деньги на обустройство инфраструктуры, внесли в полунатуральное хозяйство европейские новшества, однако сразу осквернили край ядерными полигонами.

Полвека спустя настало время сравнить последствия их испытаний в Тихом океане с последствиями российских испытаний в Арктике.

«Здесь много общего с Новой Землей, – мрачно оглядывая нас всех, говорил старпом. – Были подземные взрывы, не очень глубокие. И закончили французы одновременно с нашими – в девяносто восьмом».

«Тут и остального хватает, как в Арктике, – сказал Скала. – Загрязнители затоплены в канистрах и на подлодках».

Счетчик Гейгера-Мюллера оказался на корабле не один. Был носимый радиометр для измерения загрязненности воздуха и поверхностей. Были дозиметры для обнаружения радиоактивных источников, для исследования загрязненности воды, для измерения мощности доз фотонного излучения, плотности потока частиц и скорости счета импульсов.

Мне хотелось обидеться: вместо того чтобы заниматься мной, Скала нудно следил за приборами. Однако благодаря ему, мне в лицо фугасил теплый полинезийский ветер, и я бездумно неслась по нежно-голубым, ни с чем не сравнимым по цвету волнам.

Бора-Бора оказался огромной лагуной, окруженной горами, к которым со стороны океана прилегали маленькие островки. На них располагались аэропорт и отели.

Поднимая брызги, моряки бросились бегом по рифу. Потом, как дети, ощупывали плетение хижин, двускатные и четырехскатные крыши из жердей и перистых пальмовых листьев.

Прозрачная, горько-соленая вода лагуны с виду напоминала стекло. На глубине топорщились яркие кораллы и сновали рыбы разнообразной окраски.

Для кого-то это был полный развлечений мир. Но наш скромный кораблик отправился рано утром мимо Подветренных островов Общества к архипелагу Туамоту, или к островам Россиян. Многие из этих атоллов были открыты русскими мореплавателями и носили их имена.

Я досыпала на палубе, нежась на солнце. Олег – высокий большеглазый штурман со шрамом на щеке, острым взглядом и неизменной пиратской улыбкой – сверялся с картами. «Что за мальчишество, – снисходительно думала я, следя за ним полуоткрытым глазом, – необитаемых островов немерено в их секретных бумагах».

На подходе к маленькому пустынному Моту-Оне Скала с тревогой взглянул на запищавший ручной дозиметр. Цифры говорили об опасности.

Женя, механик, – худенький, с длинным серьезным веснушчатым лицом, – зачерпнул литровым ведром воду из-за борта, поднес к ней прибор и переглянулся с моряками: «Семнадцать пикокшри». Допустимый уровень загрязнения радием и плутонием был немного превышен.

В открытом океане показатели вернулись к норме. Сменявшие друг друга атоллы напоминали жемчужные бусы, прикрытые зеленью пальм. Я стояла на носу корабля в открытом алом купальнике, и белобрысый тридцатилетний штурман восхищенно кричал: «Бегущая по волнам!»

Почти не обращая на нас внимания, Скала и четвертый механик продолжали ворчать.

«При подземных испытаниях выброс радиации на поверхность считался незначительным, но это был миф», – говорил Алексей.

«Повышенный фон в месте взрыва получается не пятном, а кольцом, – горячился Женя. – Измерили в эпицентре – почти норма, а вокруг померить не догадались».

«Время полураспада – десятки лет, вот и получаем теперь высокую мощность излучения».

Бывшие полигоны охранялись нестрого, и маленький экипаж беспрепятственно продвигался вперед. Алеша был напряжен и серьезен. Всегда уверенный, властный, среди себе подобных он будто угас, стал одним с ними целым – настолько, что во мне шевельнулась ревность. Он находился в непосредственной близости, держал меня за руку, однако оставался частью стены, образованной сильным мужским союзом, и ни шагу не делал без сослуживцев. Соответственно, не делала и я, хотя меня мучительно манили безмятежные волны и песчаные отмели.

Летели дни. Нам встречались атоллы с очень маленькой территорией суши, но каждый полигон обязательно был полноценным – пусть даже совсем узким – кольцом вокруг обширной лагуны.

Опасность нарастала по мере приближения к Муруроа – единственному официальному полигону Полинезии – хотя он был еще далеко. Уровень радиации достигал двух-трех, а в некоторых местах – восьми миллирентген в час, то есть непозволительно превышал норму. Наконец загрязнение воды в одной из лагун Женя оценил в триста пикокюри на литр.

Все поглядели на меня, и я угадала их мысли.

«Здесь должно было быть чисто!» – Скала, резко отвернувшись, опустил голову. Старпом кивнул: «Идем на восток и высаживаем Олесю!»

Каждый нанесенный на их

Официальные источники ободряюще говорили: «Муруроа отделяют от столицы сотни морских миль». Однако это были всего лишь сотни миль, наполненные множеством опасных объектов.

«Только сложилось у каннибалов раннеклассовое общество, как пришли повелевать европейцы, – задумчиво произнес Алексей. – Только стали считаться гражданами Франции, обрели права, как им тут же сделали ядерную клизму».

«А вы заметили, – проговорил старпом, – французов почти нет в Полинезии. Несмотря на то, что им принадлежит рай. Не суются рисковать здоровьем. И пожилых людей нет – никто не доживает даже до сорока. Половина моложе двадцати! Говорят, медицина у них развита. Еще бы! Мрут, бедняги, как мухи. Хорошо, что успевают размножаться. Заслуга природы».

«Лучший возраст – когда человек избавляется от юношеского максимализма, – сказала я, вздыхая. – Ему бы пожить всласть и на пользу обществу, а он умирает».

Холодок страха и сожаления пробегал по золотистой, тронутой загаром коже. Меня оставили – обещав, что на два дня, – на маленьком, отдаленном, и, по результатам измерений, безопасном атолле Тараваи, где жила всего одна семья: муж, жена и двое детей. Они занимались рыболовством и выращиванием фруктов. Раз в месяц к острову подходил пароход со всем необходимым.

Островитяне удивились и обрадовались гостям.

«Надеюсь, что вы ее съедите», – подмигнул старпом хозяевам, выгружая на берег две канистры с питьевой водой, конфеты и мясные консервы. Его светло-зеленые глаза глядели на меня с сочувствием. Я хмурилась, уговаривая Скалу бросить измерения и вернуться в отель, но он прошептал: «Прости, малыш. Я иначе рассчитывал, но не могу отступить от задания. Ты в безопасности. Я скоро вернусь. Думай о хорошем, ведь мы в раю», – он прижал меня к груди. Увидев в глазах Алёши мольбу о повиновении, я ощутила гнет безжалостных сил…

Утлое суденышко скрылось за горизонтом. Мое недовольство было не той основательной смиренной грустью, когда любимый уходил в море на медлительном громоздком балкере. Теперь Скале угрожала явная опасность, и моя тревога переходила в тягучий, непроходящий страх за него. Венки из тиаре и побережье лагуны, гроздья кокосовых орехов и тропическое солнце стали моей тяжкой виной. Впрочем, мы сохранили свои обычные роли: Алёшу по-прежнему скрывала водная даль, а я ждала его на берегу. Только даль теперь не сулила хорошего, и под моими ногами были не скалы материка, а колючие кораллы.

На островке не работала телефонная связь. Когда я осознала, что не с кем поговорить по-русски, к страху прибавилась острая ностальгия. Рай оказался безысходным и тесным – шесть растянутых тонкой лентой квадратных километров!

Добродушные, непосредственные полинезийцы увели меня в отдельное бунгало и напоили настойкой из апельсиновых цветов. Потом хозяин – Тауато – принес на пальмовых листьях печеную рыбу и салат из папайи. «Не плачь, – сказал он. – Руахату – Владыка Бездны – сохранит Алекса, как хранит меня уже тридцать лет». Его полная фигура, большой живот и вальяжная походка странным образом добавляли уюта полудикому острову. Этот смуглый человек, несмотря на сложные условия жизни, был спокоен и напевал песни.

Незаметно для себя я уснула на постели из веток. Когда утром вышла из хижины, Тауато вскрывал кокосы, а хозяйка оборачивала рыбу банановыми листьями и опускала ее в земляную печь на раскаленные камни.

Высокой, тонкой, как прутик, полинезийке было двадцать два года, но она мучилась головными болями и смотрела на меня как на долгожительницу. Тауато говорил, что в голове Ины обнаружили опухоль. Год назад врачи предлагали лечение, но супруги отказались. «Мне нужны силы и ясный ум, – сказала Ина. – Я буду жить как нормальная женщина – сколько боги позволят».

Ина выросла недалеко от Муруроа – на атолле Лазарева, в крупном для Полинезии поселке с тремя сотнями жителей. Мало кто из них был здоров, но жизнерадостные островитяне не думали о смерти. Они любили друг друга, свой оскверненный рай, свою нехитрую работу и казались счастливыми.

Следующим утром я проснулась от грохота волн и сразу выскочила на берег. Ветер нещадно трепал лохматые головы пальм, вода перекатывалась через узкие полоски суши в лагуну. Высоко в воздух взлетала белая пена. Вскоре из океана хлынул сплошной поток, и вода быстро накрыла половину атолла. Волны отрывали глыбы кораллов и тащили их прочь. Я бросилась помогать хозяевам, которые перетаскивали вещи с берега в фаре, стоявшее на высоком участке рифа.

Час спустя мы впятером сгрудились в избушке. Плоские песчаные берега исчезли, и грозная стихия подступала все ближе к бунгало. Мне становилось жутко, а шестилетние близняшки весело кричали: «Царь Вздыбившегося Моря пришел!» И рассказывали, что всему виной рыбаки: они разозлили владыку, случайно сбив с его головы корону.

Ненадежный патрульный кораблик попал в сильный шторм, продолжавшийся сутки. Свернувшись на мокром полу фаре, казалось, насквозь пропитанная солью, в бреду, я уже не понимала, вижу сон или явь. Передо мной стоял Алексей – с прежней огненной смешинкой и жаждой открытий в серых глазах, а потрепанную волнами и ветром избушку заливало золотое сияние.

Чудотворец

Оказавшись в самолете Мурманск-Петербург, я вздохнул с облегчением: очередной этап отдыха с массой проблем и переживаний остался позади. Море давало свободу и независимость, вселяло уверенность в завтрашнем дне, несмотря на определенные риски.

Работа соответствовала моему характеру и ставила ясные цели. Даже споры с самоуверенными суперинтендантами, желавшими сделать быстрый и дешевый ремонт главного двигателя, были борьбой за четкость графика движения и за безопасность экипажа.

По возвращении из рейса я был полным хозяином себе и жил в удовольствие, беспокоясь лишь о здоровье как инструменте благополучия. Постоянное пребывание в металлической коробке, работа сверхурочно, шторма и качка по полмесяца, постоянные переводы часов, когда уже ничего не хотелось, кроме как спать, безусловно, не шли никому на пользу. От воды из опреснителей сыпались зубы.

В этот раз, сделав прививки против малярии и жёлтой лихорадки, я отправился в Африку затем, чтобы выйти в море под чужим флагом. Я был патриотом и долго оставался верен родному Мурманскому Морскому Пароходству, но Российского флота уже практически не существовало. Суда, оставшиеся со времён Советского Союза, дорабатывали свой срок, а строительство давно прекратилось. Пять судов серии «Грумант», которые Пароходство позиционировало как новые, таковыми не являлись. Их корпуса взяли от старых судов ледового класса, врезали седьмые трюмы, заменили надстройки, главные двигатели, дизельгенераторы и вспомогательные механизмы, а на головном судне даже двигатель оставили старый.

Но

Побыв неделю свободным человеком, я связал свою судьбу с флагом Кипра.

Три пересадки – в Питере, Париже и Конакри – должны были привести меня в нужный гвинейский порт.

Меня ждал манящий теплом, жестокий и вечно неспокойный пиратский континент. Не стоит думать, что флибустьеры – романтическая принадлежность средневековья. Они существовали всегда, так как большая часть ценных грузов, начиная с нефти и заканчивая зерном, до сих пор перевозится по морю. Сегодняшние пираты вооружены ржавыми автоматами Калашникова, оставшимися в Африке с советских времен, и оснащены современными средствами связи и навигации, в том числе определителями данных кораблей. Пираты держат связь между собой и без труда выслеживают любое судно.

С недавних пор все суда были обязаны иметь на борту автоматический идентификатор, подающий сигналы о том, как называется корабль, куда идет, с какой скоростью, под каким флагом и в каких координатах находится. Пираты расшифровывали эти сигналы, узнавали подробности об интересующих их объектах и вычисляли, какое судно выгоднее брать. Проходя опасные районы, моряки старались отключать АИ.

Одним из опасных мест по-прежнему оставался Гвинейский залив, омывающий берега более десяти стран. На морскую транспортировку в этом регионе приходилось около двадцати процентов общемирового грузопотока и шестая часть танкерных перевозок нефти в мире. Последний год случаи пиратских нападений участились, но представители Военно-морских сил НАТО все еще заявляли, что обеспечивать безопасность судов в прибрежных водах должны власти западноафриканских государств, но те явно не справлялись со своими задачами.

Между пиратами из разных концов Африки пока наблюдалась разница. В Сомали, где около тридцати лет не существовало дееспособного правительства, была возможность держать захваченные корабли и множество заложников, что делало пиратство в Восточной Африке более доходным.

Западно-африканские – гвинейские – корсары, то есть нигерийцы и бенинцы, имели свой почерк. До последнего времени они не нападали на суда ради захвата заложников, интересуясь лишь деньгами и ценностями. Нигерийские «джентльмены удачи» прибегали к насилию и открывали огонь при малейшей попытке сопротивления. Бенинские корсары целенаправленно нападали на танкеры. Обычно они откачивали часть нефти с целью продажи на черном рынке после чего отпускали корабли.

Я предполагал, что их равнодушие к захвату заложников – лишь временное явление: пираты – типичные преступники, они должны были войти во вкус полнокровной деятельности и ни в чем не уступать коллегам из Сомали. Я оказался прав: последние происшествия говорили именно об этом. Возле берегов Экваториальной Гвинеи, в ста тридцати милях к юго-западу от порта Малабо, около полуночи по местному времени пираты ограбили контейнеровоз, шедший под флагом Либерии. Все, кто находился на судне, оказались в заложниках, и уже неделю о них ничего не было известно.

Днем позже греческий танкер с российским экипажем, приписанный к порту острова Мэн, был захвачен недалеко от столицы государства Того – города Ломе, несмотря на попытки береговой охраны этому воспрепятствовать. Произошла перестрелка, и пиратам удалось угнать судно. Двадцать четыре моряка, работавшие по долгосрочным контрактам с греческой стороной, уже неделю жили надеждой, что высококачественное дизельное топливо, находившееся в трюме танкера и стоившее дороже самого судна, сойдет за выкуп и позволит им вернуться домой.

Я пытался представить, как вел бы себя, оказавшись в пиратском плену. Был уверен, что не смог бы следовать инструкциям и ждать освобождения. Ярость заставила бы меня душить чужаков до последнего и быть расстрелянным.

Меня оскорблял запрет на личное оружие. При входе в каждый порт заполнялись таможенные декларации, и на борту не должно было находиться ничего подобного.

Охрана имела возможность затопить свое оружие перед высадкой и после получить новое, морякам же негде было его раздобыть. Поэтому в мыслях я был близок к нарушению закона, предполагая способы покупки его в Гвинее и место хранения на корабле.

Заторможенность чиновников ставила моряков в неподобающие условия и толкала на двусмысленные поступки. Каждый понимал, что судно должно защищаться, что на нем всегда есть место оружию, но оформить права на него в рамках международной конвенции не позволяли страховые компании – основные лоббисты статус кво о невооруженных судах. Их гонка за прибылью выглядела не лучше пиратства.

Таким образом, я кардинально поменял свою жизнь. Было жаль умиравшее Мурманское Морское Пароходство, но оно больше не давало возможности зарабатывать, и пришлось покинуть его.

Я был связан с ним с самого детства. Посещая по нескольку раз в неделю его музей, я помнил образы всех полярных капитанов и модели судов пароходства, знал наизусть выставку «От «Ермака» до атомных ледоколов». Подолгу рассматривал морские приборы, модели атомных реакторов и диораму «Освоение северного морского пути» со стоящим под разгрузкой судном и фигурками моряков на припайном льду. Слушал об участии моряков пароходства в полярных конвоях.

В восемь лет в зале, посвященном танкерам, меня принимали в пионеры.

В пароходстве работали отец и старший брат. После учебы в Питере туда поступил и я.

В Пулково-2, где я ждал регистрацию на рейс в Шарль-де-Голль, торопливо зашла Олеся, – по обыкновению красивая, сладко пахнувшая духами и рассеянная. Я говорил ей смотреть направо от входа, когда войдет, но она, секунду помешкав, пошла через пропускной пункт налево. Эскалатор контроля увез ее красную сумочку в другой конец зала. Не в силах ждать, когда она меня заметит, я бросился догонять любимую и с разбегу заключил в ее объятия, весело журя за привычную невнимательность. Я вдыхал фруктовый запах ее волос, с наслаждением прижимаясь всем телом к любимой плоти. Я настолько соскучился по Олесе, что почти не замечал ее теплого пальто и своей одежды… Но она – родная и прелестная – тотчас вырвалась и фыркнула: «Даже сейчас ты бухтишь!» Я поймал ее за руку и молча притянул обратно.

Сказывалась тревога ожидания: несмотря на восемь лет любви, каждая подобная встреча приносила немыслимые волнения. Краска румянца, учащенное дыхание и полные томной задумчивости глаза – все кричало о нежном волнении, царившем в ее груди.

Первым моим побуждением было найти удобный диванчик, но аэропорт состоял из стеклянных стен и перегородок, всюду сновали люди, поэтому мы отправились пить капуччино.

Ее светлый кружевной костюм был скромен, но несносно притягателен. Я сжимал ее теплую ладонь и не хотел слышать ее ироничных, насмешливых слов. Я не понимал, чем заслужил их, в то время как все делал лишь для

Мы не поладили по принципиальному вопросу: как жить дальше и как строить общую жизнь. Не совладав с самолюбием, я поставил ей ультиматум: либо она слушается меня, подчиняется мне полностью, не спорит и поддерживает меня во всем, либо никогда больше меня не увидит.

«Опять ты об этом! – воскликнула она разочарованно. – Я – не мусульманка! Я и так всегда смотрела тебе в рот, ловила каждое слово, восхищалась «Ах, мой Алеша!» Тебе мало, ты хочешь сделать из меня вещь».

«Значит, ты не летишь со мной? – тихо, срывающимся голосом уточнил я. – Вы жили бы на безопасном теплом берегу, в уютной квартире».

«Нет».

Она сказала это так просто и обыденно, словно отказалась от тарелки супа. Словно не понимала, что перечеркивает всё наше будущее.

Ее неустойчивая душа тянулась к силе мужчины, хотела чувствовать в спутнике стальной стержень, но не умела жить со мной в согласии. Дополнительно к нашей Олесе нужна была ее собственная, обособленная жизнь, ее родной Питер, ее непонятные мне друзья самых невообразимых профессий, ее работа гида-экскурсовода, приводившая меня в бешенство. Олеся оставляла Данилу родственникам и моталась по свету на автобусе в компании двух молодых водителей, рассказывая сказки восхищенным туристам, а по возвращении ее квартира была полна цветов и заграничных яств.

Она ходила в театры и на творческие вечера, что-то жарко обсуждала с друзьями, сидя в кафе… и не хотела жить в Африке.

«Хорошо, – ледяным тоном бросил я, – тогда это тебе на память», – и протянул ей бархатную бордовую коробочку.

Она в свою очередь протянула мне небольшой белый пакет, содержимое которого снаружи напоминало книгу. «Ты скажешь, что тебе это не нужно, но пусть будет, – прошептала она. – Я слишком боюсь за тебя, любимый!»

Я чувствовал: помедлив еще минуту, я не смогу расстаться с ней. Горло тисками сжимала жалость. Я порывисто чмокнул ее порозовевшую щеку: «Прощай». Она изумленно взглянула на меня, и, прежде чем успела что-либо сказать, я ушел в поле регистрации – туда, куда она не могла зайти.

Я наблюдал, как осторожно она открывала подарок, как округлялись и наполнялись слезами ее глаза. Я знал ее страсть к символическим вещам и с горьким наслаждением сыграл на ее чувствах. В коробке находился золотой кулон с бриллиантами: в виде изысканной, витиеватой буквы «А».

Она молча стояла возле белой колонны, испуганно и растерянно глядя то на кулон, то на меня, и ее большие зеленые глаза издали разрывали мне душу. Я знал: она долго будет плакать над моим подарком.

Я отвернулся и как можно скорее ушел, чтобы не смалодушничать и не остаться в ее гордом свободомыслящем городе.

Тогда мне казалось, что это – единственно возможный ход событий. Я надеялся, что она понимает: слова и даже поступки ничего не значат. Важны лишь любящий взгляд, тайная слеза в покрасневших, саднящих глазах и давящая потребность забыть весь мир. Внутри разрасталась смертельночерная пустота, съедавшая обессиленную плоть. Невероятным казалось то, что два часа назад я был здоров и строил планы на будущее.

Я не отвечал на звонки Олеси, но, как лекарство, прижимал к груди вибрирующий телефон, представляя биение ее сердца и чувствуя, как с каждым прошедшим гудком она все более отчаивается.

Чтобы отвлечься от навалившейся боли, я начал вспоминать нашу поездку в деревню и огромное, – на четверть неба, – заходящее за озеро солнце. Ярко-желтые блики отражались в неподвижной плотной воде, а светлые волосы Олеси пахли после бани березовым дымом. Береговые черемухи бросали на ее разрумянившееся лицо легкие вечерние тени. Мы вновь и вновь тонули друг в друге, а в перерывах с азартом обсуждали, каким будет наш общий дом…

Дом давно существовал, но мы не смогли в нем ужиться. Им стала трехкомнатная петербургская квартира в Озерках, – просторная, модная, с двумя санузлами, один из которых я построил собственноручно.

Пока не закончился ремонт, нас с Олесей прочно объединяли разработки интерьера, выбор стройматериалов, обоев и кафеля, затем – поиск подходящих диванчиков и прочей мебели. Когда все закончилось и осталось лишь наслаждаться жизнью, на нас снежными комьями покатились неувязки. Олеся переключилась на другие виды созидания, не относившиеся к дому, и вернуть ее внимание мне не удавалось. «Да, да, любимый», – рассеянно говорила она, глядя сквозь меня, не слыша моих слов, и машинально лепила пирожки с мясом. Старалась скорее закончить текущие хлопоты по хозяйству, чтобы мы с Даней оставили ее в покое и она могла бы вернуться к своим – не касающимся нас – делам.

«А не начать ли новое строительство, – внезапно подумал я. – Мы не способны спокойно жить, зато отлично вместе создаем – дома… детей… сады…»

Эта успокоительная мысль понемногу начала возвращать меня к жизни, и следом я вспомнил, как год назад торопился на Таити.

Решение о свидании с Олесей в Полинезии я принял в Северном море, когда судно еще шло в Европу с грузом апатита.

Ветра практически не было, весеннее утро радовало глаз. Как обычно, я один стоял третью ночную вахту – с четырех до восьми утра. На мосту находились старший помощник капитана и ученик штурмана.

В механическом отсеке я занимался делами по своему заведованию, изредка заходил в ЦПУ покурить, глотнуть кофе и не замечал никаких толчков. В начале девятого сдал вахту четвертому механику Евгению и отправился в кают-компанию, где меня поджидал старпом. На завтраке мы обычно беседовали за жизнь, благо остальные члены экипажа подкреплялись раньше и отвлекать нас было некому.

Небольшого роста, разговорчивый здоровяк Константин обладал широкой душой, любил растекаться в длинных рассказах о своих необычных походах и всегда находил внимательных слушателей. Кроме того, он заметно тянулся к чудесному, верил в бога, в приметы, и я, глядя на его рыжие усы, с умилением вспоминал, как занятно болтала с ним Олеся – в дни, когда нам всем доводилось встречаться.

Тем утром старший помощник был нервозен и сразу спросил:

«Алексей, а можно ли, двигаясь полным ходом вперёд, дать полный назад?» Я устроил ему маленький ликбез, не придав, однако, значения вопросу.

Ближе к вечеру я наткнулся на штурманского ученика и поинтересовался, как проходят практические занятия. Тот рассказал, что на утренней вахте мы задели рыболовное судно.

Придя в порт назначения и спустившись на причал, на левой «скуле» корабля я отчётливо увидел обширную вмятину, имевшую опасно неровные края.

Устранение неполадок сильно задержало нас на пути в Полинезию. Однако в подобных случаях я считаю, что нам повезло. Когда-то в Тонкинском заливе я видел,

Я решительно не понимал, каким образом подобные казусы могут происходить в век космических технологий – при использовании AIS, активного усилителя радарной цели и радарных датчиков! Но факты оставались фактами.

Самолет выровнялся после взлета, монотонно загудели моторы. Наткнувшись на белый пакет, я резким рывком разорвал его и замер от неожиданности: в руках оказалась икона хранителя моряков – Николая Чудотворца Мирликийскош.

Зачем Олеся подарила ее, зная, что я – атеист? Любившая поэтические образы, она предупреждала, что в пакете – нечто вроде волшебных защитных трав, которые в средневековье женщины собирали для своих мореходов. Она знала, что я не одену крест, но не выброшу икону. Быть может, даже положу ее под подушку как память о ней.

Олеся действительно боялась за мою жизнь и научилась молиться именно тогда, когда я забывал об опасностях…

Облака замерли внизу белой ангельской пеной.

«Нет, – упрямо билась во мне по-детски жгучая обида. – Те, кто любят, все делают, чтобы быть вместе. А она не любит меня…»

Прибытие в Африку увенчалось редким природным явлением: сильный ветер подхватил и выбросил на берег трехметровый слой морской пены, устлавшей все улицы небольшого городка. Это было следствие недавнего шторма, внезапно произошедшего после двухнедельной жары и повлекшего за собой наводнения. В прогретой воде размножились водоросли и микроорганизмы, которые и стали причиной вспенивания воды.

Я с улыбкой подумал о том, что сказала бы сейчас Олеся: «Новый знак. Наша энергетика, как всегда, сотрясает природу».

Гвинея была первой французской колонией, получившей независимость. Ее хитроумный народный лидер Секу Туре, ставший первым президентом страны, постоянно получал помощь от СССР и не давал ничего взамен – практически никаких преференций. Это не принесло Гвинее счастья: с тех пор, как не стало Союза, потеряло себя и африканское государство.

Начинался сухой сезон. С западной стороны города поднимались на внушительную высоту бирюзово-пурпурные горные отроги. Их контуры резко выделялись на светлом, прозрачном небе. У подножия гор просвечивали сквозь яркую зелень традиционные мавританские крыши.

Под сенью могучего сандалового дерева ютился скромный плетеный кабак. Рядом с ним торчал шест, на котором развевался флаг с изображением невнятных полос и звезд. Крупные яркие бабочки пытались сесть мне на лицо и на плечи. Под ногами – поверх яркой красно-оранжевой почвы – сплетались в живой ковер жесткие стелющиеся травы.

У дверей толклись люди. На их лицах не было обычных для приморских жителей невозмутимости и сонной безмятежности: в движениях и мимике проступали деловитость и беспокойство. Я начал выискивать глазами того, кто мог бы продать мне с оружие.

Рядом на скамье расположился пятидесятилетний человек с широким лицом, двойным подбородком и трубкой в зубах, читавший старую газету.

Суетливый, лохматый малый с оживленной мимикой озабоченно метался по всему трактиру, беспрерывно предлагая посетителям мешочки золотого песка. В Гвинее кто угодно мог легко оформить разрешение на добычу золота и получить надел земли, на котором разведаны запасы благородного металла.

В начале двухтысячных крупнейшие вклады в швейцарские банки были сделаны именно гражданами Гвинеи, однако большинство жителей страны оставались неграмотными и бедными.

Под видом золотого песка, скорее всего, продавалась обычная латунная стружка. Я не надеялся, что смогу распознать обман: африканцы были талантливыми мошенниками.

Тощий, больного вида субъект, карманы которого были набиты желтыми объявлениями, громко разглагольствовал о гражданских правах, о свободе нации и войсках мирового сообщества. Несколько человек грубо возражали ему, упоминая концерн «Русский алюминий» и его недавний программный документ под названием «Анализ и план действий по ситуации на глинозёмном заводе «Фригия», Гвинея», где был описан сценарий физического уничтожения лидеров беспорядков и, фактически, захвата власти в стране.

Нищая Гвинея, имевшая богатые запасы полезных ископаемых, вновь оказалась на грани переворота, тайно готовившегося главным работодателем края. Президент страны требовал от главы «Русала» денежных компенсаций за неэкологичное производство и коррупционные схемы приватизации заводов – миллиард долларов в бюджет страны, не учитывая, что революция в Гвинее стоила бы в сотню раз меньше. Таким образом в стране создавались революционные настроения и акции против президента, а оплачивал их русский миллиардер. Неожиданно я почувствовал солидарность с ним, словно земляк всего лишь отыгрался за проделки Секу Туре.

Шум сборища казался вавилонским смешением языков. Мое появление в трактире, моя новая, чистая европейская одежда немедленно привлекли внимание завсегдатаев. Они обступили меня и стали пристально разглядывать с головы до ног. Я пожалел, что не оделся в камуфляж, который сыграл бы роль формы и придал бы мне вид военного советника, отводя лишние неприятности.

Не успел я с ними заговорить, как низкорослый юркий гвинеец дернул меня за рукав, поднялся на носки и зашептал на ломаном английском – вернее, на его местном варианте, – пиджин-инглиш: «Моряк? Я знаю, что надо». Мы обменялись рукопожатием, поняли друг друга по взглядам и тотчас пробились к выходу.

С другой стороны городка, возле порта, вздымались отвесные скалы. Сверху легкими пучками брызг низвергался поток, падавший в глубокий темно-синий водоем, укутанный шапками красных цветов. Сквозь прозрачную воду проглядывали кустики кораллов, напоминавших диковинные кактусы.

Рядом с лотка продавались очищенные апельсины. Ожидавшие меня уставшие от жары моряки прокусывали оставшуюся на них белую кожуру и выдавливали сочную мякоть в рот.

Песок на ровном, как доска, побережье Гвинейского залива был серым и крупным. Светло-синие волны с шумом накатывали на берег и с тихим стоном отходили назад. Сквозь резные листья пальм синели кусочки неба, по редким ветвям прыгала стая небольших разноцветных попугаев. Справа от порта сохранились здания девятнадцатого века и среди них – объединённая церковь.

Мне тут же сообщили, что по курсу нашего следования – в ста восьмидесяти километрах от Порт-Харкорта – час назад было совершено нападение на британский сухогруз. В заложники попали три члена экипажа: гражданин Румынии и двое россиян.

Практически вся территория Гвинеи была месторождением бокситов, алмазов, золота, урана и нефти. Заводы не останавливались, и работа у моряков имелась в избытке. Несмотря на напряженную обстановку, мы вышли в море на следующий день.

Балкер не представлял для пиратов особого интереса: у нас был непригодный для разграбления насыпной груз, – в отличие от контейнеровозов, где находились обыкновенные дорогие товары, которые можно было растащить и продать, переправив на черный рынок и получив десятки миллионов долларов.

В течение первого месяца практически на наших глазах пираты, спортивные темнокожие парни примерно

ВМС еще не были готовы к освобождению захваченных контейнеровозов: эти суда были отличны от захватываемых ими ранее. Немцы также не собирались штурмовать свой контейнеровоз: это было рискованно для экипажа. Пираты не знали, что им делать: начинать разворовывать груз или договориться, как обычно, о выкупе, который, однако, в этом случае намечался совсем другой: не два-три миллиона долларов, как обычно, а гораздо крупнее из-за более привлекательных товаров.

Выстаивая по обыкновению ночные вахты, я неустанно размышлял о своей маленькой семье, о том, что я сделал не так.

Олеся всю жизнь шла на поводу у своих чувств, не задумываясь о последствиях. Она любила жизнь и легко воспринимала ее. Жажда жизни проявлялась у нее во всём… Она слишком увлекалась миром и не видела: я – другой человек и по-другому устроен.

Я хотел знать ее подходящей мне, закрывал глаза на все, что меня не устраивало и не давал ей понимания.

Раньше я следил за ее телефоном, за ее передвижением и контактами. Она врала мне бессовестно: говорила, что находится в одних городах, а сама была в других. Ее подруги оказывались друзьями… Она обманывала просто потому, что, зная мои вспыльчивость, властность и склонность к диктату, не хотела ссориться… А я подспудно понимал, что Олеся – человек творческий, странный и – по большому счету – невинный, поэтому делал вид, будто ничего не знаю.

Поначалу я сам делал много дурного, но уже много лет я был абсолютно честен с ней и жил, можно сказать, ради нее. Я не доверял полностью, но любил ее всегда.

«Неужели мне не видать семьи… Несмотря на сына и на все прожитое, – думал я порой. – Неужели ее любовь ко мне была просто любовью к жизни?»

Она не отвечала на звонки.

Так прошло три месяца, и теперь мы двигались к Сомали. Много дней до того мне хотелось найти веревку и мыло, но мысли о пятилетием Даниле помогали держаться в форме.

Этот жизнерадостный крепыш – наша с Олесей общая копия – вызывал во мне сложную гамму отцовских чувств. Глазенки моей удлиненной формы – морского цвета, как у мамы – еще только начали осмысленно изучать мир. Мои пальчики с круглыми ноготками Олеси дотрагивались до окружающих предметов, и мое сердце сжималось, словно я наблюдал волшебство. Я переводил взгляд с Данилы на любимую и подолгу рассматривал ее, пытаясь угадать секрет созидания.

Она с беспечным видом убирала комнату, одетая лишь в короткий розовый сарафан, и не замечала моего замешательства. Длинные белые ноги манили наготой, длинные светлые волосы были завязаны в хвост, бивший ее при движении по спине.

В фас сын напоминал меня, в профиль-ее. Он ходил моей быстрой, твердой, слегка раскачивающейся походкой, а смеялся заливисто, звонко, – как она…

Данила был для меня больше, чем ребенком. Он навсегда соединил меня с Олесей своей новой, отдельной жизнью. И я был благодарен ему за это…

Вспоминая, как мы вместе рожали его в водах Атлантики, я до сих пор испытываю чувство апокалипсиса, схождения чуда на Землю и острое, больное счастье.

«Даня – чудо, выходит, я – чудотворец!» – так звучала моя любимая шутка.

На душе скребли кошки, но необходимость постоянно быть начеку заставляла меня забывать об упрямстве Олеси и о глупой разлуке.

К повальному пиратству сомалийцев привели развал государства, полная анархия и уничтоженная экономика. Регион владел самым длинным в Африке побережьем в две тысячи триста миль, вдоль которого шли оживленные морские пути. У жителей не было другой работы, кроме как грабить торговые суда и нефтеналивные танкеры.

Пиратством в основном промышляли молодые люди из Пунтленда – самопровозглашенного государства на северо-востоке Сомали. Они составляли пять основных банд численностью около тысячи боевиков и, имея различный опыт, дополняли друг друга. В банды входили бывшие рыбаки, хорошо знавшие морские условия и включившиеся в пиратство, бывшие военные, принимавшие участие во внутренних войнах Сомали в составе местных кланов и имеющие боевой опыт и, наконец, эксперты, умевшие работать с техникой и GPS-оборудованием.

В последние годы в море появились патрули ВМС из различных стран. В Аденский залив пришли военные корабли, намереваясь покончить с пиратством, но корсары сделали обходной маневр: ушли из залива в Индийский океан. Сложилась патовая ситуация: никаких военных сил в мире не хватило бы для того, чтобы перекрыть их движение. С другой стороны, военные не могли уйти из залива, чтобы не допустить возвращения рассвирепевшей орды.

Мировое сообщество впервые столкнулось с партизанской войной на море, когда огромные боевые корабли оказались беспомощны перед шлюпками. Военные могли начать стрелять по площадям, – то есть, обнаружив скопление маленьких суденышек, накрывать их огнем и полностью уничтожать. Однако среди них были корабли рыбаков и мирных жителей Йемена и Сомали, кормившихся одним рыболовством. Гражданские потери оказались бы несоизмеримыми.

Мировое сообщество проиграло начальный этап войны с пиратством и отступило от первоначального плана. В Аденском заливе военные патрули мирно соседствовали с вернувшимися корсарами, лишь изредка сталкиваясь меж собой по поводу захвата судов или освобождения заложников.

Незадолго до нашего появления у берегов Сомали флибустьеры захватили украинский сухогруз “Полина” и саудовский супертанкер “Сириус стар”. За освобождение кораблей и моряков судовладельцы заплатили крупные выкупы. Сразу после того был захвачен французский нефтяной танкер, шедший под флагом Люксембурга. Судьба танкера и семнадцати человек экипажа осталась неизвестной.

Можно было подумать, что мы, словно мыши, покорно двигались волку в пасть. Однако наш груз – олово – по-прежнему не интересовал пиратов, и я был почти уверен в благополучном прохождении маршрута. Автоматический идентификатор мы нарочно не выключали: он говорил флибустьерам о бессмысленности нападения на нас и не выдавал присутствие русских под флагом Кипра.

Каждый, кто шел через Аденский залив и прочие неблагонадежные места планеты, ощущал своеобразное напряжение – смешанный со страхом азарт. Мы были уверены, что пройденные тренинги помогут при нападении головорезов. В то же время кровь холодела от сознания, что совсем близко, в двух часах пути, флибустьеры захватывают чужое судно, а мы не можем вмешаться.

Для движения по Аденскому заливу судоходные компании нанимали в частных охранных агентствах вооружённую охрану. Темнокожие бойцы, подходя на быстроходных катерах, подсаживались в районе Омана или Йемена, считавшихся относительно безопасными зонами. Однако перед нашим прибытием стало неспокойно и там: в двадцати милях

Главной задачей наших охранников было задержать пиратов, чтобы капитан успел связаться с военными судами, патрулировавшими район. Это мог быть кто угодно, кроме, как ни странно, родных ВМС, игнорировавших находящихся под другими флагами соотечественников.

Охрана должна была находиться у нас на борту до Красного моря и перед высадкой утопить оружие, после чего отправиться на самолете домой.

По периметру корабля натянули спираль Бруно – колючую проволоку. В боевую готовность привели пожарные лафеты, задраили все входы. По судну объявили уровень охраны номер три – уровень, при котором поддерживаются специфические защитные и охранные меры.

Параллельно министерство судоходства Индии получило письмо с предложением обмена арестованных пиратов на двадцать шесть индийских моряков, находившихся в заключении в Сомали.

Сто двадцать пиратов обвинялись в похищении и убийстве людей, контрабанде оружия и преступлениях против индийской нации. Все они были захвачены ВМС Индии в марте одиннадцатого года при перехвате их судна в Аравийском море и при освобождении рыболовного траулера «1 Murtaza».

Индия отклонила предложение обмена, приняв решение об освобождении своих моряков штурмом.

Корабль с заложниками оказался недалеко от нас: космические технологии в очередной раз не помогли нам оценить реальную обстановку.

Когда в темную полночь началась стрельба, мне показалось, что нас преследуют два судна. Иллюминаторы на мостике оказались расстрелянными. Нападение казалось игрой: люди вдалеке бесцельно стреляли и орали, хотя знали, что никто никого не понимает.

Наконец в свете фонарей я угадал на одном из кораблей здорового командира штурмовой бригады и догадался, в чем дело. Между тем наш балкер медленно давал задний ход.

Женя, четвертый механик, мой собрат по операции в Полинезии, исподтишка достал профессиональную камеру. Веснушчатые руки подрагивали, но глаза горели задором. Я толкнул его: «Не снимай!»

Я помнил, как такой же легкомысленный любитель острых ощущений сделал видео о расправе с пиратами и выложил его в Интернет, чем сильно осложнил жизнь немецких моряков – тех, кого освобождали, и датских – чьи морпехи штурмовали корабль.

«Не думай, что там одни нищие крестьяне без Интернета и связи с миром, – сказал я. – Большинство судов берется по заказу. Наобум – почти никогда».

Корсары давно наладили контакты с мировой преступностью. Еще в начале двухтысячных они грабили в основном местных рыбаков и мелкие суда, не покушаясь на большие корабли. Но вскоре с подачи международных криминальных группировок африканское пиратство стало развиваться. Морская преступность сделалась организованной и технически оснащенной, поэтому не стоило надеяться, что выложенное в Сеть скандальное видео бандиты не заметят.

Расстрелом пиратов и видеосъемкой особенно любили заниматься ребята из родных ВМС. Этим они бездумно подставляли российских моряков, – в том числе тех, кто работал под другими флагами.

До прихода ВМС в африканскую зону нам мало что угрожало при захвате судов, но теперь в случае плена нас ждала верная смерть либо, как минимум, побои до полусмерти.

«Русские не отпустили моих людей, – заявил один из пиратских лидеров в Сети, – вместо этого они расстреляли их в упор, а затем погрузили безжизненные тела обратно в лодку… Мы осуждаем действия русских, они руководствовались расизмом и ненавистью к чернокожим и Африке! Это лицо новой России. В будущем, если мы захватим русских, их постигнет та же участь!»

«Чего церемонятся с ними! Стрелять уродов и все!» – сквозь грохот кричал светловолосый штурман Олег, сам напоминавший пирата. Бандитское выражение лица с издевательско-бесстрашным оскалом, неровный белый шрам под правой скулой не вязались с его тонкими, правильными чертами. Штурмана естественнее было бы видеть танцующим парные латиноамериканские танцы, чем вынимающим из-под обшивки борта нелегально спрятанный автомат.

Однажды в кают-компании он рассказывал, как во время службы на подлодке, приписанной к городу Полярный, с голодухи ограбил продуктовый магазин. Трудно поверить, но в момент развала экономики командованию практически нечем было кормить срочников, и их часто отпускали на берег в увольнения. По умолчанию подразумевалось, что они где-нибудь смогут поесть. Главным было не запятнать честь мундира, поэтому восемнадцать человек носили по очереди несколько комплектов гражданской одежды. Штурман был выше остальных и шире в плечах, поэтому все брюки оказались ему коротки, а руки торчали из куртки едва не по локоть, что заставляло прятать их «рукав в рукав».

Пронзавший исхудавшее тело северный ветер, царапавшая лицо ледяная метель, полузаброшенные дома, зиявшие чернотой разбитых окон, нескончаемый серый сумрак, бесцельность службы и непредсказуемость ближайшего будущего заставляли думать только о выживании.

«Я никого не обижал, – самодовольно ухмыляясь, говорил Олег. – Просто сказал продавщице: «Смотрите: это – револьвер. Извините. Вы – прекрасная женщина, но у меня безысходные обстоятельства». Она отнеслась к моему требованию без удивления, спокойно отдала выручку и пакет продуктов. Спросила с сочувствием: «Голодный, да?»

Я кивнул, еще раз извинился и вышел. Кнопок охраны тогда в ларьках не было».

Всех, сидевших в кают-компании, накрыла общая мысль: мы сравнили Россию девяностых с сегодняшними останками сомалийского государства. Не кормить вооруженных юнцов и не позволять им честно зарабатывать – верный способ воспитания преступников. Именно так появились пираты Аденского залива. Если соединить оружие, голод и молодую горячую голову, то получится либо борец за независимость, либо – разбойник.

Что до Олега, то я не сомневался: магазин в Полярном был не единственным ограбленным им объектом. Привычки юности трудно искоренить. Однако, несмотря на пьянство и беспринципность на берегу, штурман всегда был надежным соратником в море, а на груди с тайной гордостью носил отличительный знак арктического подводного флота «За дальний поход».

Я внимательно отслеживал вспышки огня в ночи, как вдруг, ощутив щекотку, повернул голову к своему обнаженному плечу и увидел на нем маленького паучка, живой привет с суши, – и подумал об Олесе, верившей в мистическую силу этих насекомых. Раньше, когда у меня долго не было связи в море, и перед ней внезапно спускался с потолка паук на ниточке паутинки или слезал откуда-то по стене, – это была верная примета, что в течение суток от меня придет письмо или смс. Чем больше и проворнее был паучок, тем более скорое и яркое общение он предвещал нам. Она никогда их не убивала, относилась к ним с нежностью, как к добрым вестникам и, встречая их при уборке, заботливо отгоняла в сторону.

Поставив вопрос ребром, я, казалось, погубил наши отношения. С момента моего прибытия в Африку Олеся ни разу не ответила мне, и я ощущал себя бессмысленным, пустым бочонком из-под топлива. Глупый потерявшийся паук, невпопад

Иногда я невольно начинал верить в Олесины игры. Сформулировав вопрос к Вселенной и глядя в потолок, она наугад открывала книжку «Призраки Петербурга» и останавливала указательный палец на подвернувшейся строчке. Была это ее интуиция, потомственная ворожба или череда совпадений – не знаю, но всё сходилось.

Однажды я сам просил ее погадать: «Как мне быть с Мурманским Морским Пароходством?» Ответ был: «Поместить его в метафизическое, мнош-призрачное Зазеркалье».

«То есть оставить в прошлом», – вздохнула она, не подозревая еще, чем грозит нашей семье такая перемена.

Особенно умиляли меня гадания о нас. На вопрос, что ждет нашу любовь впереди, неизменно получалось нечто вроде «последний причал» и «единственный князь».

Я следил за перестрелкой индийских морпехов с пиратами. Корсарский траулер – бывшее рыбацкое судно – и военный фрегат ускоренно маневрировали в темной дымке, словно играли в пятнашки. Внезапно они столкнулись. Удар был такой силы, что фрегат отбросило далеко назад, а грохот оглушил меня, подобно мощному взрыву. Суда оказались сцепленными друг с другом: нос траулера застрял в корпусе фрегата.

Индийский пароход вспыхнул. Охваченные пламенем люди прыгали в воду и направлялись в нашу сторону. Пираты стреляли по их головам. В темной воде влажно блестели спины почуявших кровь акул.

Фрегат начал быстро тонуть с возраставшим креном, увлекая за собой траулер с заложниками. В порты главной палубы ударила вода.

Рассвирепевшие пираты собрались в двух крытых металлом шлюпках и стремительно переключились на нас. Смутно доносились их голоса:»Всем – смерть! Больше не будет случаев, когда заложники спасутся, а мы попадем в тюрьму!»

«Не расстрелять гадов, – сплюнул Олег, – время упущено».

На балкере была оборудована цитадель – помещение в глубине судна с крепкими дверями и переборками, с возможностью загерметизироваться, и неуязвимое для огнестрельного оружия и гранатометов. Оно обеспечивалось независимыми от общесудовых системами связи – спутниковыми и УКВ-диапазоном, так как, попав на борт, пираты в первую очередь, – в считанные секунды, – ломают антенны и уничтожают все средства связи и навигации.

Также в цитадели имелся четырехдневный запас еды, воды, медикаментов и автономный кондиционер.

Цена укрепления, соответствовавшего рекомендациям НАТО, доходила до двухсот тысяч долларов. Многие судоходные компании шли на эти расходы, поскольку они были несоизмеримо меньше, чем выкупы корабля и команды, но зачастую цитадели оборудовались лишь частично.

Капитаном нашего корабля был грек, носивший имя Актеон Зимбули, маленький, смуглый, большеглазый, сдержанный в общении, уважительный и предприимчивый человек. Он гнушался показухой, скромно выполнял свою работу и принимал близко к сердцу все, что происходило с членами экипажа.

Сейчас он пытался связаться с войсками, подав сигнал тревоги, а я – наладить управление судном из цитадели или хотя бы остановить двигатели. На мониторы с выведенными на палубу и мостик камерами судовладельцы поскупились, поэтому мы не видели, что происходит на корабле.

Военные не отвечали. На практике реальные шансы получить помощь давали флаг, под которым следовало захваченное судно, национальная принадлежность команды и гидрометеорологическая обстановка. Капитаны военных кораблей всегда несколько раз думали, прежде чем лететь на вооруженных пиратов, избегая лишней ответственности.

Актеон молча казнил себя за происходившее, и я, пытаясь ободрить, положил руку на его плечо.

Рядом находился мой приятель Константин Герасимов, – широкоплечий, мускулистый старпом с русыми курчавыми волосами и грубоватым, но приятным, добродушным и одновременно дерзким лицом, – который по причине фамилии, телосложения и огромной физической силы носил прозвище Геракл, или Герыч. Он отдавал распоряжения тоном, не допускавшим недовольства и возражений, но основной чертой его характера была неудержимо рвущаяся наружу веселость. Часто его окружали три молодых матроса, которых он практически воспитал и которые смотрели на него как на свой образец. Во главе их он обычно вышагивал по окрестностям портов, участвуя в каждом шумном сборище. Сейчас они также сидели все вместе, скрючившись из-за тесноты и отпуская вполголоса мрачные шутки. Константин по очереди осматривал лежавшие перед ними девятимиллиметровые малогабаритные автоматы, что вызывало всеобщее оживление. Я молча улыбался, глядя на них, и жалел, что мы не приобрели оружие централизованно.

Обхватив руками колени, я сидел на полу, прислушиваясь к доносившимся снаружи крикам и выстрелам, к грохоту переворачивавшихся бочек, и внезапно почувствовал, что в бок впивается нечто твердое. Просунув руку во внутренний карман разгрузочного жилета, я вытащил оттуда подаренную Олесей деревянную иконку – сантиметров одиннадцать на пятнадцать – и вздрогнул от неожиданности, как в самолете. Реальность отодвинулась на второй план. Кусок дерева хранил тепло ее рук. Отражал свет ее глаз.

Сквозь мрак цитадели на меня проницательно и сочувственно смотрели добрые лучистые глаза святого. Не зная названия нахлынувшим чувствам, я прижал икону к сердцу и прошептал: «Прости, моя Валькирия… храни меня…»

Охрана была убита, помощь не приходила.

«Чего мы сидим здесь, как крысы, и ждем долбаных ВМС-ников? – штурман пнул закрытую дверь, зло сжимая в руках крупнокалиберный бесшумный автомат. – Справимся сами! Держи, Леха, – он кинул мне бронежилет, – покажем папуасам, кто в море хозяин!»

Впадение в бешенство было Олегу свойственно. Не слыша голосов начальства, он ворвался на палубу – словно не из цитадели выскочил, а вбежал в просторную комнату.

Приготовившись к любому повороту событий, я судорожно сжал купленный в Гвинее «калаш» и бросился за ним. При всех наших силе и безрассудстве мы не были ни морпехами, ни спецназом…

«Капитан! – услышал я за спиной крик Константина, – Мы идем?»

«Назад! – был ответ. – Не паниковать!»

Пираты прятались по обе стороны палубы, их было человек двадцать и я слышал, как защелкали затворы. Нам предстояло шагнуть в темную неизвестность, чтобы добраться до обидчиков.

Зажигательные заряды производили клубы черного дыма: пираты знали свое дело.

Матросы не выдержали и тоже выскочили наружу. Раздался частый треск автоматов.

Вскоре мы с Олегом оказались на самом верху жилых надстроек. «Врешь сцуки, – криво усмехаясь, процедил он, – не возьмете». Я не знал заранее и в сумерках не сразу разглядел, что за точку организовал безбашенный штурман, но шквал огня ударил в атаковавших нас пиратов, и фрагменты тел с клочками одежды полетели в разные стороны.

«Как плохо я до сих пор знал этого подводника», – весело мелькнуло в голове, но тут же двумя палубами ниже я заметил Евгения, который нёсся что было духу, убегая от преследователей в нос корабля и стараясь остаться не замеченным прятавшимися корсарами. Те, однако, заметили, и несколько очередей ударили по нему наобум. К счастью, пули прошли слишком высоко. Два гигантских прыжка – и я оказался неподалеку.

В воздухе замелькали дубины. Маленький, не отличавшийся силой Евгений собирался ударить кого-то прикладом, но не удержался на краю надстройки. В темноте я смутно видел, как он поднял автомат, но лишь описал им дугу и сорвался вниз. Всего мгновение он балансировал на краю и исчез.

Я закричал и через долю секунды уже катился вниз по железным лестницам, цепляясь за подворачивавшиеся скобы.

Я сразу наткнулся на механика – он дышал. Прикоснувшись к его лбу, я ощутил под рукой теплую жидкость, и Женя чуть слышно застонал.

Фонарь отбрасывал тусклый свет, каждая тень сулила опасность, и тут я заметил отсутствие у себя оружия.

Раздался одинокий выстрел – что-то тупо толкнуло меня в живот.

У корсаров закончились патроны. Ко мне бежали двое, издали сверля упорными, как у изваяний, взглядами и вращая белками глаз. Свирепые лица были искажены криками.

Я бросился к цитадели, но один из них успел двинуть меня прикладом в спину. Я поскользнулся, и они начали озверело бить меня по пояснице, плечам и рукам, которыми я защищал шею и голову, упершись лбом в глянцево-зеленую поверхность палубы.

Один бил прикладом, другой – вертикально стволом, и пронзительная боль заглушила все мысли, кроме одной: только бы встать, и я ему первому разорву горло.

Кругом слышалась стрельба. Слева также раздалась очередь, и удары прекратились. Олег встряхнул меня и побежал собирать пиратские автоматы. До подхода ВМС – если они, конечно, собирались прийти – нужно было утопить не вмещавшееся в тайники оружие и выбросить флибустьерские трупы…

Из-под тельника выпала расщепленная в середине, но все-таки целая доска. Глаза Чудотворца сияли по-прежнему ясно. Я с удивлением перевел взгляд с иконы на измазанные кровью пальцы и осознал: живой. Ноги поднимались, и я мог идти.

«Это – Африка!» – произнес, подмигивая мне, Константин и развел руками.

Наш балкер снова набирал ход.

Паломничество бесстыжей

По изрытым, захламленным улочкам сновали голодные разномастные кошки. Рваные полиэтиленовые пакеты подхватывал ветер. В холодном воздухе стоял застарелый запах гари: тлели бесконечные свалки.

Зоя шла по городской окраине и рассматривала двух-трехэтажные бревенчатые дома, темные некрашеные стены которых угрюмо серели у подножий скал. Во многих окнах не было стекол. Она заглядывала в проемы и видела завалы мусора.

Редкие прохожие недобро косились на Зою. Она ежилась и гадала про себя, кто они: мирные жители или беглые заключенные. Петербурженке чудилось, что она приехала в охваченный войной край. Однако здесь хозяйничали лишь запустение и разруха.

«Я бежала от себя. Искала нечто, что укрепит мою душу, и случайно оказалась в этом городке, – думала Зоя. – Но кажется теперь, будто вышла из раскрашенной резервации и наткнулась на суровую жизнь – около вечно ледяного моря.

Немного оставшейся от Союза инфраструктуры… Рыбалка… Но, в основном, – безысходность… Каждый хочет переехать отсюда в мегаполис. Не понимая, что там тоже не жизнь, а выживание: давка, бессмысленная гонка, склоки, смрад, несъедобные по своей сути продукты. А маленький город потихоньку умирает – серьезная крепость, во все времена защищавшая страну…»

«Меня назвали в честь покровителя моряков – Николаем, – услышала она хриплый голос. – Фамилия моя Фрегатов. Вижу, вы не знаете дороги. Хотите, я покажу вам город? Старинную деревянную церковь?»

Зоя обернулась. На обломке бревна сидел, скрестив ноги и прислонившись спиной к дереву, мужчина неопределенных лет в запачканной старомодной одежде. У него были давно не стриженные грязные волосы, впалые щеки и бледное лицо. Сидя с опущенными руками и повернутыми к солнцу ладонями, он походил на идола. Или на бомжа… «Я кочегар, – улыбнулся Николай, заметив испуг молодой женщины. – Дома нет бани, а в городскую я хожу по субботам. Сегодня пятница».»Ну что ж, – нерешительно ответила она. – Проводите меня на почту. А потом… в центр города».

Спутник не вызывал подозрений: тщедушный, жалкий, он сам вздрагивал от каждого шороха за спиной. Зою коробило от его внешности, но она оценила красивую манеру Николая говорить. Тот, польщенный вниманием незнакомки, воодушевленно рассказывал о своей малой родине. Но больше – о своей загубленной судьбе: детстве без отца, горестях в армии, нелюбимой жене, пьющей матери, капризной дочке, о безденежье и безнадеге.

«Человек сам создает свою личность и свой мир, – Зоя строго остановила спутника. – У тебя всегда остаются звезды, книги, искусство, природа, спорт, способность любить и видеть прекрасное. Вот то, что может дать счастье, остальное – декорации. При условии, что есть еда и кров – а они у тебя есть! Кто ноет и ничего не меняет, тот врет».

Кочегар с удивлением уставился на нее и ничего не ответил. Вскоре вдали показался величественный деревянный собор, похожий на шатровые постройки Кижей, и Николай поспешно сменил тему разговора.

«Вы помните, – сказал он с гордостью, – что шатровый стиль был запрещен в семнадцатом веке – как не соответствующий византийским образцам? Он сохранился только на Русском Севере».

«Угу, – кивнула Зоя, – одобрительно косясь на чумазого экскурсовода. – Значит, вот куда уходили от преследования раскольники! Ставить храмы, отвечавшие их пониманию устройства Вселенной, сущности отношений между людьми и Богом…»

Спутник был беззлобен и суеверен. Часто сплевывал через плечо, боясь что-нибудь сглазить. Приглядевшись к нему, Зоя рассмотрела густые русые кудри, большие синие глаза, маленькие изящные руки. В прошлом это был настоящий красавец, его отец, польский моряк, виделся с его матерью всего раз – на дискотеке. Николай получился красивым, но слишком утонченным и слабым. Когда пришла пора, он договорился о создании семьи с непьющей, хозяйственной женщиной из окрестного села – как договариваются о сделках.

К удивлению Зои, в Николае угадывался нарциссизм. В свои сорок четыре почти беззубый и имевший небольшой горб, он по привычке считал себя подарком для женщин.

Занятная беседа затянулась на часы. Зоя остановилась у морского залива, вдыхая головокружительно чистый воздух.

«Вы знаете, – продолжал Николай, – что по реке Кемь проходил древний путь из варяг в греки? На дне Белого моря до сих пор находят обломки кораблей».

Серая вода, сливавшаяся по цвету с низким небом и скалистым берегом, медленно освобождалась из-подо льда. На маленьких березах набухали почки. При впадении реки в залив виднелись перекаты бурной воды, невдалеке от них расположились рыбаки.

Зоя сняла квартиру на центральной улице, которая, извиваясь между скал, тянулась от вокзала к берегу моря. Вперемежку с каменными особнячками девятнадцатого века стояли советские многоэтажки, современные магазины и маленькие ларьки. Аккуратный фасад Дома культуры был украшен огромным плакатом с планом ближайших мероприятий. На скалах лежал свалявшийся

Из окна за полосой соснового леса виднелась кромка Белого моря.

Соседи и продавцы в магазинах с удивлением оглядывали ее бежевое голландское пальто, не по-карельски высокую фигуру и избегали вступать в разговор. В их глазах Зоя видела удивление, угадывала немой вопрос: «Что нужно здесь этой одинокой приезжей?»

9 мая на концерте в ДК дети и взрослые старались сесть подальше и рассматривали ее исподтишка. Никто не шел на контакт – из-за замкнутости, недоверия к чужим, скрытой зависти к обитателям мегаполисов… Зое было неприятно, словно ее ни за что гнали прочь. Не выдержав, она вышла на улицу и вскоре уже поднималась по шаткой деревянной лестнице к стоящей на скале часовне. Морской ветер обжигал холодом щеки, пытался сорвать с головы капюшон. Зоя плотнее обмотала шею шарфом.

Крутые ступени уводили всё выше, не оставляя места мелким суетным мыслям.

«Наверно, я должна говорить «спаси меня, Господи… сохрани… помоги», – прошептала она. – Но из сердца вперед всего льется жгучая благодарность. За то, что живу… За любовь, которая растворяет все эгоистические начала. За восторженные слезы, когда хотелось бесконечно твердить «спасибо» – непонятно, кому и за что… Сейчас я вижу: это благодарность тебе. За то, что чувствовала себя парящей в облаках… За то, что позволил испытать невыразимо прекрасные чувства и почти неземное счастье. За то, что внутри меня остается это огромное и светлое оно – бесконечно доброе, созидательное и теплое. Оно – труднообъяснимое счастье, похожее на молитву. Оно – словно разговор с Богом… Сладкое и болезненное утешение…»

Зоя вспоминала белокаменные церкви, сияющие купола, далекое неудачное паломничество в южный город и напугавшего ее монаха. Девушка пришла к нему с миллионом накопившихся вопросов и искала неведомой духовной поддержки. Ответов не знали ни старшие друзья, ни философы, ни мировая литература, не помогал и собственный жизненный опыт. Психологи советовали эти вопросы забыть, как бессмысленные, но она не смогла. Религия казалась единственным шансом обрести внутреннюю опору, однако порождала новые непонятности.

Разве виновата Зоя в том, что вызывает интерес мужчин? Почему она от этого считается грешницей, если не делает ничего дурного? Почему говорят, будто бесы искушают ее? Если – по ее наблюдениям – они искушают окружающих… Разве она должна стремиться стать невзрачной, незаметной и неулыбчивой? Разве ее добрая душа станет от этого лучше? Разве женская привлекательность – это испытание или кара? Почему она вынуждена чувствовать вину? И вызывать комплекс вины? Почему, если ее тело создал Бог и оно украшает мир? Почему о Зое говорили «бесстыжая красота», если она одевалась скромно и вела себя тихо? Почему она видела агрессию к себе, если любила людей и желала им только счастья? Монах не понял крика ее души. Не услышал боли в ее словах. Прочитал строгую нотацию, и Зоя осталась в полном недоумении. А после наступила бешеная весна…

* * *

Ледяной ветер трепал вершины сосен. Кое-где лежал снег, но с небес палило жаркое солнце, и студенты загорали, валяясь между огромных камней на сухом и мягком мху.

Высокие северные скалы громоздились у берегов. Бескрайнее густосинее озеро ударяло в них тяжелыми волнами, которые вдали от берега казались масляными или пластилиновыми. Карельская вода, плотная и похожая на зеркало, была темной из-за экстрактов трав и шунгита. Она четко отражала лица и особенно небо, из-за чего озеро виделось сочно-голубым.

Прячась на вершине скалы, Олег наблюдал за сидящей у воды девушкой. Линия горизонта почти стиралась, вода и небо становились единым целым. Среди яркой синевы казалось, будто облако, подобно пуховому пледу, окутывает ноги Зои.

Ей очень шла эта синева. Девушку можно было принять за длинноволосого, сидящего среди небесных просторов ангела, если бы вдали не валялись пустые пивные банки. Если бы в километре от нее не шумели студенты-геологи. Если бы в ближайшей рощице местные женщины не заготавливали березовый сок. Маленькие, светловолосые, с неправильными чертами румяных лиц, они прикручивали проволокой к стволам обрезанные пластиковые бутылки… Если бы где-то в окрестностях не бродил недавно отобедавший профессор с длинной, развевавшейся по ветру темной бородой и фотоаппаратом. Громогласный, большой, похожий на богатыря, он делал очень живые, художественные снимки. Лишь Зоя избегала ему позировать, прикрываясь этикой научного сотрудника. Она не любила привлекать к себе внимание, говоря, что и без того на нее смотрят слишком много. Она стеснялась своей не вполне обычной красоты и чувствовала невнятную вину за нее.

Сейчас эта красота бесстыже белела среди камней, а недовольный взгляд говорил неизвестно кому: «Почему бесстыже? Я не выставляюсь и не стремлюсь привлекать внимание – я просто живу. Это мое время, которое станет пылинкой вечности. Не мешайте! Проходите мимо. Я не виновата в том, что упругие округлости моего тела будоражат мужчин и женщин.

Рождаясь на свет, мы словно играем в лотерею – какая внешность достанется. Я похожа на скандинавскую Валькирию. Почему вы заставляете меня оправдываться? Почему мне приходится защищать от посягательств свою честь? Подвергаясь нападкам, извиняться: перед мужчинами за то, что вывожу их из равновесия, перед женщинами – за их ревность… Простите?

За что?! За то, что природа сотворила меня такой, какая есть? Успокойтесь. Все. Идите своей дорогой».

Она скинула последние частицы одежды и нырнула в синие волны. На замшелом камне осталось черное кружевное белье.

Жаркое майское солнце дотапливало сугробы и льдины, пекло сквозь рубашку спину Олега. Под ногами шуршали листья брусники. Комары еще спали. Это было лучшее в Северной Карелии время года.

На поверхности воды показалась смеющаяся Зоя и увидела Олега. «Невыразимое блаженство – плавать без купальника, – прокричала она. – Чувство полной свободы и радости жизни!»

Валькирия брызгалась и бесстрашно кружилась над глубиной.

Он остановился, опираясь о сломленную толстую ветку. Зоя задержала на сослуживце удивленный взгляд, будто заметила его впервые. Она привыкла видеть Олега среди питерской суеты, одетого в брюки со стрелкой, в образе коренного интеллигента. Сейчас он выглядел иначе, – небритый, в джинсах и фланелевой рубашке с оторванными рукавами. Он опирался о кусок березы, словно о меч, и сделался похожим на древнего воина, охранявшего ее купальню.

Суровые скалы, запах зеленых почек, остатки снега придавали происходившему романтическую брутальность.

Ему шел тридцать третий год. Финские черты лица, густые еврейские кудри, смугловатая кожа и открытая русская доброта в веселых, блестящих карих глазах – как причудливо переплелись гены в этом человеке! Пухлые детские щеки и мужественный, резко очерченный подбородок…

Зоя почувствовала подбиравшиеся к конечностям судороги и, не замечая более сослуживца, выкарабкалась из воды на скользкий камень. Глаза

«Крылья, крылья за спиной», – пела она, вытирая мокрые волосы и подставляя обнаженное тело яркому солнцу. Контраст жгуче-ледяной воды и ласкового тепла захватил Валькирию, и она позабыла о смуглом страже.

В течение пяти лет город оберегал их от безумств. Бешеный темп жизни, любопытные коллеги, хаотические людские толпы, нескончаемая работа держали их в рамках служебно-дружеских отношений. Но сейчас Олег чувствовал, как майская страсть быстро и бесповоротно отключает разум. Не зря ее сравнивают с ураганом, с лавиной, с цунами! Она подхватывает и несет в сверкающую неизвестность, и бесконечно приятной кажется перспектива оказаться в ее полной власти.

Налетел первобытный, сносящий голову вихрь. У Олега не осталось сил сдерживаться. Они были одного роста. Ее розовое, ледяное после воды тело нежно горело под его руками…

Почему она должна считать себя виновной в том, что соблазнила чужого мужа? Ей нужно было освежиться за неимением бани. Ей хотелось ощутить единение с природой, окунуться в холодные волны. Быть может, хотелось немного подразнить подсматривавшего за ней Олега. Но ни одной молодой женщине не чужды кокетство и резвость.

Она не стала отталкивать давно нравившегося ей мужчину. Да и не смогла бы физически…

Моментально потеряв разум, она долго и увлеченно предавалась майскому греху… Много ли здесь ее вины? Олег мог бы не подходить к ней! Но теперь она была счастлива.

«Музыка, звучащая в душе…

В восторге, в экстазе, в блаженстве

Она уносит меня в снежную высь,

Мутит мой разум призрачным туманом…

И по лицу моему текут слезы —

Слезы высшего на свете счастья,

Слезы единения души и тела…

Я узнала вечный смысл жизни,

Я узнала то, что вечно свято:

Видела я мягкое сиянье,

И коснулась я его руками,

Ощутила телом и душою

Легкое его прикосновение…»

О чем она пела тогда? Наверно, о Боге. О том, как созданное им тело с помощью любви обнаружило свои скрытые, неведомые ранее возможности… И вытолкнуло душу ввысь, погрузив ее на миг в неземное счастье. Туда, где она когда-то уже находилась, но забыла об этом…

Вскоре произошел несчастный случай, и Зоя, потеряв сознание, подошла к известной границе, описанной многими людьми – теми, кому удалось вернуться… Кому-то грань видится светлым выходом из тоннеля, кому-то – воротами или дверями, но, так или иначе, это всегда – разделение миров.

Зоя увидела маленький круглый люк, из которого исходило то самое золотое сияние, что встречалось в карельских лесных полетах… Но на этот раз оно манило душу вечным блаженством и незыблемым счастьем, очищенным от примесей горечи. Девушка знала: стоит шагнуть туда, и она больше никогда не получит земных впечатлений.

Зоя долго колебалась, и врачи успели принять решение за нее.

* * *

Она снова остановилась в сомнениях, теперь – на перекрестке чужого города. Не зная, выбрать для начала праздную прогулку по берегу либо сразу совершить шаг, ради которого, собственно, приехала. Однако боязно становилось тревожить старые душевные раны и вновь рисковать кому-то открыться… Не зная, спасут или оцарапают, заставив вновь бежать от самой себя.

Прямо дорога шла к морю, налево – к огромному каменному собору, обезглавленному до войны. После развала СССР изуродованное, полуразрушенное здание было возвращено церкви.

Перед Зоей сидела большая черная собака и, пристально глядя в глаза, молча загораживала путь к морю. Зоя делала шаг, и собака – шаг. Непонятно было: не то ждет подачки, не то ласки, не то сейчас кинется и разорвет. Зоя решила, что это – знак, и повернула налево, к храму, очертания которого издали вызывали недоумение. Подойдя ближе, она поняла, что уничтожена вся его верхняя часть – пятиглавие и восьмерик колокольни с шатром. На ободранных стенах проступал сквозь старые белила темно-рыжий кирпич, на боковых выступах и на крыше росли березки. Окна и двери были заколочены досками. Сердце сжималось от вида варварских разрушений, однако здание не транслировало печали. Оно жило и по-прежнему стремилось ввысь: наверху кто-то выкладывал кирпичом новые фигурные линии. В низеньком темном подвале проводились службы.

Перед церковью стояло казенное трехэтажное здание, покрашенное в желтый цвет. На его фасаде значилось: «Столовая». Однако в конце двадцатых там находилось Управление Соловецких лагерей особого назначения, куда привозили политически неблагонадежных. В Благовещенском соборе приговоренные молились перед отправкой на Соловки. Множество ярких людей, их молитв и откровений помнили эти полуразрушенные стены.

Зою влекла туда неподдельность происходящего. Память прошлого не оставляла места надуманным истинам. Там не было поверхностного украшательства, и внешние обряды не перебивали высоких чувств, как случалось с Зоей ранее. Не было проповедования куполов, колоколов и избитых догм, в то время как душа жаждала смиренно-мудрого переживания Неба.

Пробираясь к храму по грязной каменистой дороге, она вновь и вновь вспоминала свои полеты и пыталась придумать внятную исповедь.

«Моя земная любовь платонически перерождается от одного мужчины к другому и никогда не кончается. Что я могу сделать с ней – убить? Но ведь нет греха большего, чем убивать любовь… Потому что любовь – это свет, созидание, движущая сила, сияние глаз. Она-помощь и обезболивание, она – крылья, несущие через трудности и беды. Она – главное, что есть в мире. И смысл, и средство…

Олег… Тогда я неспособна была оценить нашу гармонию. Я пошла на поводу у зажимающих стереотипов и надуманных правил. И все-таки он открыл мне чудесный канал, по которому теперь постоянно льется счастье.

Оно просто дается. Для этого ничего не нужно делать, нужно только чувствовать… Оно льется сверху. Я просто ощущаю этот поток. Из-за него люди неосознанно хотят быть со мной рядом, держаться поближе, общаться почаще. Именно потому влюбляются мужчины и, по их словам, видят во мне внутренний свет. Именно потому они говорят, что рядом со мной испытали моменты до странности настоящего счастья – всего лишь прогуливаясь и беседуя…

Дело совсем не в моей красоте, не в каких-то других данных, и не в сексе, и не во флюидах. Я просто лила на них сияние счастья. Лила не нарочно. Просто они были рядом. И не смогли его забыть.

Я виновата в этом?

Некоторые после расставания пытались покончить с собой. Они полагали, что любят именно меня, что страдают без моего тела, что жизнь именно без меня потеряла смысл. Они ошибались! Рядом со мной они всего лишь заглянули в сияющий мир – и не поняли, что

Несмотря ни на что, я смею надеяться, что делаю мир прекраснее. Я даже знаю, что в этом – предназначение моей жизни. После соприкосновения с моим потоком люди начинают совершенствоваться, учиться, творить, находят настоящее призвание, избавляются от дурных пристрастий. И это не заслуга, это-мой крест. Он зачем-то дан… Может быть, я помогаю на земле какому-то ангелу?»

Сильное душевное потрясение или оргазм до потери сознания могут, как и клиническая смерть, быть толчком туда, откуда не раз возвращалась Зоя. Там она поняла: всё, кроме любви и искусства, смертно. Любовь живет вечно, искусство вечно рождается. А всё, что строят, шьют, ремонтируют, покупают однажды неминуемо обратится в прах…

После этого Земли ей стало мало. Ровесники стремились делать карьеру, а она – внимала сиянию.

Порой в попытках приземлиться Зоя отправлялась на рискованный рафтинг – почувствовать захватывающую остроту жизни земной. Она могла бы пойти ради этого и на войну. Но война, в отличие от рафтинга, бесконечно разнится с понятиями прекрасного, свободы и той сказки, которую хотелось пронести через всю жизнь. Войны имеют смысл лишь для политики и бизнеса, а значит, не стоят человеческих жертв. Не стоят загубленных талантов, загубленной красоты, поломанной сказки. Сказки, которая перестала быть выдумкой, сделавшись иным взглядом на реальность, иначе поданной жизнью, возможностью открывать незнакомую себя…

* * *

На скамейке около церкви сидела укутанная в шаль пожилая женщина и пристально вглядывалась в быстро приближавшуюся паломницу.

Старушка показалась Зое знакомой. На ее морщинистом лице ярко выделялись глаза. Отражая оттенки хмурого неба и холодных скал, они лучились удивительным светом – как сама окружающая природа, как соловецкая земля.

«Постой, что скажу, – неожиданно прошептала женщина. – Меняется тело, но не душа. Душой расширяется пространство, раздвигается горизонт. Я прожила долгую счастливую жизнь, а теперь хочется еще большего – в смерти найти новую жизнь. Я уже не буду, как ты, касаться сияния – я скоро уйду в него. Ведь люди не умирают, они уходят – в сияние…» – «Неужели прожили счастливо? – переспросила Зоя. – На ваш век выпало много трудностей!» – Та рассмеялась: «А на ваш – разве мало? События – что они значат! Они – лишь декорации…»

Зоя весело улыбнулась, поняв, откуда знает собеседницу. Та махнула рукой: «Живи, пока живется. Ты думаешь, что знаешь о жизни всё. Ты знаешь, как минуты могут растягиваться на часы. Ты видишь смысл жизни и понимаешь, что она со смертью не кончается, а с рождением не начинается. Но помни – апогей находится в конце пути! Всё впереди, всё главное еще будет!»

Внутри церкви оказалось тепло и уютно. Ярко горели свечи, освещая низкий свежевыбеленный потолок и большие иконы, среди которых стоял молодой темноволосый батюшка. Он обернулся и внимательно посмотрел на Зою, бородатое лицо выражало участие. Она глубоко вздохнула и неожиданно для себя расплакалась.

«Женщина по натуре блудлива – она такой создана. Потому что такой нужна. Невозможно ее переделать, не искалечив, – мягко говорил отец Александр, ни о чем не спрашивая. – Что было, всё прошло».

Слезы необъяснимого облегчения текли по ее щекам. Казалось, чайки уносили в открытое море снятую с души тяжесть. И милыми казались люди, и доброй – природа, и ненужными – мегаполисы. А главное, счастье – огромная, теплая, созидательная сила – продолжало сиять в ее сердце.

2010 г.

Откровения странника

Интернет давно стал для меня, как для многих людей, не только средством коммуникации, но и источником жизненных впечатлений. Хотя, казалось бы, не мне искать в нем дополнительных событий и знакомств, потому что мне тридцать четыре года, я много работаю и дома в родном Питере практически не бываю. Возвращаюсь на берега Невы только за новыми группами путешественников.

Я – водитель автобуса и дальнобойщик в одном лице: вожу в Скандинавию российских туристов. Помимо перемены мест и эстетических восторгов, я переживаю вместе с ними заторы на границе, опоздания на паромы, потери паспортов, денег и сумочек, проблемы с полицией, экстремальные влюбленности, отравления черной икрой, интриги, ссоры, травмы, пожары, аварии… и называю себя вечным странником.

Несколько лет назад под Рождество начальство неожиданно определило в мой желтый Неоплан новую гидессу и приказало срочно отправиться с ней в славный град Стокгольм. Я не одобряю внеплановых перемен экипажа, но в разгар туристического сезона не хватало гидов, и их приглашали со стороны. На повестке дня была лишь одна задача: не уронить престиж фирмы и отправить за кордон все образовавшиеся группы. День кормил год, и мне пришлось подчиниться. На лобовое стекло я, как положено, прикрепил табличку: «Стокгольм, 4 дня. Полина Леонова».

Она появилась минут за десять до отъезда, когда мой напарник уже помогал туристам укладывать багаж. Запыхавшаяся, румяная, она бегала с чемоданом среди многочисленных автобусов, поданных на посадку, и искала номер 6580. Наконец, подбежала ко мне и воскликнула: «Как я понимаю, вы – Слава!»

«Совсем девчонка», – подумал я и вздохнул с облегчением: поездка определенно не сулила ни скуки, ни скандалов. Казалось, девушку не смущали незнакомые водители и возможные дорожные проблемы. Она искренне радовалась своей роли и излучала свежую радость жизни.

Поначалу я был несколько обескуражен резвостью и самоуверенностью Полины, даже позавидовал остроте юного восприятия действительности. Но вскоре выяснилось, что для нее это первая поездка в качестве гида, и в душе бедняжка тряслась от страха.

Новогодний дефицит гидов-экскурсоводов стал для нее шансом начать карьеру. Я видел: перед первым включением микрофона она собиралась с духом, словно ей предстоял запуск ядерной ракеты.

Проезжая по центру Питера, Полина помнила текст экскурсии и обещала туристам подробный рассказ о связи русской, финской и шведской истории, поскольку нам предстояло путешествие через Финляндию в Стокгольм. Она с пафосом говорила об островах дельты Невы. О том, что до прихода Петра Первого Васильевский назывался по-фински Хирвисаари – «лосиный остров», и о том, что на месте Стрелки стояла деревня из девяти дворов. Но на выезде из города от гидовскош гонора не осталось и следа. Полина распереживалась, запуталась и не узнала Сестрорецк. Она выхватила из сумки

Туристы занимались своими делами и воспринимали речь гида как фон. Ничего особенного не случилось, но я видел, что Полине стыдно и страшно. Она осознала легкомысленность своего поступка и испугалась четырех дней позора. Она уже жалела, что окунулась в эту профессию. И не понимала, что уверенность приходит только через преодоление страха и первой растерянности.

Одетая в оранжевую курточку с капюшоном, она сидела на соседнем сидении, обложившись кипами книг, разнообразных папок и тетрадок, и неуверенно бурчала в микрофон. Светлые кудряшки касались ее розовых щек.

Она поминутно ловила мой взгляд, ища молчаливого одобрения, чем смешила меня и отвлекала от дороги.

Надо сказать, что эта блондинка устраивала меня больше, чем опытные гидессы, которые всю дорогу азартно брызжут слюной и считают меня ничтожеством… На том лишь основании, что более образованны и тоже знают дороги. Однако никто из них не пробовал сесть за руль большого автобуса и взять на себя ответственность за сорок пять человек. Они не понимают, что я, в отличие от них, незаменим: без водителя нет движения и можно остаться со своими обширными познаниями в ночном лесу. Кроме того, каждую поездку я слышу похожие на друг друга рассказы о Зимней войне, о финских саунах и шведских королях, которые настолько замылили уши, что при необходимости я могу сам провести экскурсию. Но водительская зарплата выше, поэтому я лишь снисходительно улыбаюсь.

Словом, ко времени знакомства с Полиной я знал как свои пять пальцев не только дороги, повороты и развязки на пути в Стокгольм, но и подробную программу мероприятий.

Полина не давила на меня, была растерянной и по-женски слабой. Она была красивой, но с перепугу забыла об этом. Видела во мне авторитет и силу, и я ощутил в своем сердце умиление и сочувствие. Начал подсказывать ей, какие пункты мы проезжаем и о чем она должна говорить. Она выбирала из горы своих бумаг нужные и продолжала речь.

Мимо пролетал зимний лес. Я постарался скорее прибыть на таможню и после не отходил от Полины: указывал нужные двери и коридоры, помогал проводить группу через границу и получать билеты на паром. Она робела, но уже воспринимала происходившее как веселое приключение.

Первую бессонную ночь мы провели на границе с Финляндией, вторую – на двенадцатиэтажном пароме, шедшем из Турку в Капелыпер. Убийственное расписание поездки было привычным для меня, но труднопереносимым для девушки. В первую ночь по пути к границе, пока туристы дремали в мягких креслах, Поля проверяла документы. И лишь под утро уже в Финляндии она поспала полчаса, уронив голову на руки.

Утром в программе значился аквапарк, днем – экскурсия по Хельсинки, но я видел покрасневшие от усталости глаза нашего гида и опасался, выдержит ли Полина. Понимал, как тяжело ей было казаться бодрой и произносить красивые речи, когда хотелось лишь одного – спать. Коварный сон подбирался незаметно и мягко, словно туман, и властно напрыгивал в паузах. Она стряхивала его усилием воли.

Однако физическое испытание на прочность стерло ее эмоциональность и неуверенность в себе. Проезжая по финской столице, Полина спокойно и звучно зачитывала в микрофон свои тексты, не обращая внимания на косые взгляды некоторых путешественников, считавших обязанностью гида говорить «без бумажки». Она смутилась бы и испугалась такой реакции экскурсантов, но была уже не в состоянии нервничать. Ее сил хватало лишь на то, чтобы не замолчать и не закрыть глаза.

Я видел, что Полина преодолевает боязнь публичных выступлений, и ободряюще подмигнул ей: «Гид прав, даже если стадион называет библиотекой». В самом деле, откуда возьмутся хорошие специалисты, если молодым, умным, но робким не давать первого шанса? Ведь она пришла в мой автобус не просто так, она серьезно готовилась и хотела работать. Что свойственно далеко не всем симпатичным девушкам.

Вечером была посадка на паром, но лечь спать снова не довелось. Нужно было курировать «шведский стол» и отвечать на вопросы туристов, а после начался концерт финской группы, и Полина захотела его послушать.

Недосып пагубно влияет на женскую красоту. Пропадает свежесть кожи, блеск глаз, появляются круги под глазами. Мне было жаль смотреть на Полю. Кроме того, она боялась завтрашней пешеходной экскурсии по Старому городу и не могла думать ни о чем другом. Говорила, что не представляет, где находятся наскальные руны и узенькая улочка Угрюмого Мартина. Она была в Стокгольме всего раз и заблудилась!

Я обнимал ее и клялся помочь всем, что в моих силах. Глупо таял, глядя в ее зеленые, до смешного испуганные глаза и млел, перебирая пряди светлых волос, касаясь мягких теплых губ, целуя белую кофточку с помпонами и длинные ноги… Но Полина сказала, что спать со мной ей не позволяет профессиональная этика. Или, если меня не устраивает слово «профессиональная», то просто кодекс чести.

С тех пор я узнал еще многих представительниц прекрасного пола, но она во мне как само сердце. Она для меня везде – как солнечный либо лунный свет. Я смирился с тем, что это неизменно и не может исчезнуть, а способно лишь увеличиться, особенно по весне. Я живу с этим, как Полина – с веснушками, и как многие люди – с диабетом.

Обычно я нравлюсь женщинам. У меня греческий нос, темные волосы, зеленые глаза… даже когда они красные от усталости… Сильные руки, потому что другими было бы трудно управляться с огромным автобусом. Редкая женщина их не оценит.

Словом, по роду деятельности у меня много поклонниц – как не у всякого артиста. В путешествия отправляется значительно больше женщин, чем мужчин, и по дороге многие дамы начинают изнывать без любви и ласки. Не говоря о том, что большинство их грезит о некой возвышенной романтике, о неожиданной встрече с героем мечты.

Я – с натяжкой – соответствую образу современного брутального джентльмена и стараюсь быть обходительным, внимательным, нежным. Говорю комплименты и помогаю выходить из автобуса. Поддерживаю беседы об экономике и поэзии, об энергетике и недвижимости, о реальности любви с первого взгляда или о том, что любви нет – в зависимости от того, кто из дам чего ждет.

На несколько дней я – их капитан, хранитель их жизней, властелин их вещей. Я никогда никого не добиваюсь – они подходят сами, о чем-то спрашивают или просят открыть багажник. Слово за слово, шутка за шуткой, и начинается увлекательная игра, итог которой один – яркий секс на пароме. Но главное моё удовольствие состоит

Неважно, сколько прекрасным дамам лет. Проникновение в человеческие души обогащает: в них таятся огромные силы, способные высвобождаться от пустяков. И нет на земле большего могущества и успеха, чем умение дарить людям счастье: хотя бы на миг, хотя бы на ночь или на неделю.

Путешествие придает происходящему особое очарование. Вкупе с моими словами и действиями в женское сердце западают шум ветра на верхней палубе, слияние моря и неба в единое темно-синее пространство, легенды озера Меларен и Королевский дворец. Молниеносный роман запоминается туристке на всю жизнь, врачует раны и служит вдохновением.

Лучи короткого счастья, волны восторга и благодарности отдаются мне назад годами. Неважно, что я не помню многочисленных женских лиц: счастье каждой любовницы, как солнечная картина в золотой раме, остается с ней и продолжает светить мне в спину, что делает мою жизнь светлее и придает сил.

Кому полеты к звездам, кому циничная страсть… Вернувшись домой, многие вспоминают маленький роман как сказку и полагают, что встретили свою мечту – даже если они замужем. Пытаются звонить, склоняют к новым встречам. Каждая надеется на то, что она на свете единственная… ведь не зря я до сих пор не женат! Видимо, ждал свою любовь… Её… Но постепенно все остывают и приходят к правильным выводам.

Иногда меня начинают делить прямо в поездке, и у экипажа возникают дополнительные ЧП.

Видимо, туристки чувствуют мою природную доброту и осведомленность о том, что хочет женщина. Но вот Полина… всё выходит замуж и выходит, и всё не за меня… А за каких-то стабильно сидящих на месте смертных!

Я каждый раз говорю ей: «Зачем? Ты все равно разведешься, тебе не ужиться с ними. Они не понимают, что значит для тебя дорога. Ты несешься вперед, держа в руке микрофон, и только тогда чувствуешь себя на своем месте. В глазах – огонь, в душе – гармония с миром. А они всегда будут требовать, чтобы ты устроилась на так называемую «нормальную работу». Будут утверждать, что все дальнобойные гиды… неприличные женщины, и обвинять тебя в изменах. Они хотят, чтобы ты стала их собственностью и служанкой. Иначе зачем жениться? Им нет дела до реализации твоей личности».

Один из горе-избранников однажды возмущенно заявил ей: «Жди тебя неделю, потом ты приедешь усталая, ничего не можешь, хочешь спать, и я еще должен бегать вокруг тебя?!! Что это за жена?!!»

Полина выставила его, не удостоив ответом. А когда-то считалось, что она его любит!

Я говорю ей: «Выходи за меня!» Она смеется: «У тебя в каждой поездке новые жены, зачем тебе я?»

Я периодически клянусь, что, если она останется со мной, мне не нужны будут остальные, но она не верит.

Вопрос физической верности действительно спорен: я привык к роли волшебника. Несмотря на чувства к любимой, я постоянно сплю с другими, не ощущая никакой дисгармонии.

Я не смог подарить Полине личного счастья, но подарил ей начало карьеры. Теперь она ходит на работу как на праздник – в прямом смысле слова, и радуется каждому дню. Роль волшебника может быть многогранной!

Именно из-за Поли я впервые залез на известный сайт, чтобы найти там ее страничку и оставлять моей Непонятливой песни о любви и нарисованные букеты. Чтобы писать ей «спокойной ночи» и «доброе утро»…

Она отвечала редко, а я ждал… И во время ожидания незаметно втянулся в лазанье по многочисленным группам с названиями наподобие «Любители кальяна», «Туризм – стиль жизни», «Шансоньетка».

Мне нравилось рассматривать случайные странички. Это занятие – соваться в чужие жизни – было таким же увлекательным, как в реальности. Я любопытствовал, кто чем живет, о чем думает, как выглядит в своем возрасте. Отмечал региональные отличия. Анализировал чужую психику, продолжал проникновение в людские души. Это было похоже на подглядывание в окна.

Попадались интеллектуальные и творческие люди: нетрадиционные врачеватели, художники, археологи, фотографы, занятные философы, путешественники. Кто-то просто общался на сайте, кто-то устраивал презентации плодов своей деятельности.

Попадались и откровенные шизоиды, и явные проститутки, и наркоманы… словом, все те, кто у человека, считающего себя приличным, вызывают неодобрение.

Странички именно таких персонажей рассматривать было особенно интересно. Почему? Это вопрос из ряда «Почему мы смотрим порнографию и криминальную хронику, съемки о ворах и маньяках, судебные разбирательства?» Видимо, потому, что наша несознательная часть по-прежнему принадлежит животному миру, и сознательной части интересно взглянуть с высоты эволюции, насколько современный человек может деградировать. Видя низости, мы испытываем чувство тайного удовлетворения: мол, я не такой, я чище, умнее, богаче! В связи с чем люди высокоорганизованные испытывают желание изменить мир и помочь согражданам, а прочие успокаиваются и гордятся собой. Я был прочим…

Однажды я случайно наткнулся на страничку юной, глубоко провинциальной очаровашки, сфотографированной на фоне черного БМВ. Фотографии предательски отражали ее грубоватые манеры, ее зашоренность и отчаянное стремление вырваться куда-то в лучшую жизнь из окружающей серой безнадёги. Глупая птичка, липнущая к богатым заезжим подонкам. Прокатится на чьей-то дорогой машине и представляет себя звездой…

Я долго любовался ее румяными, налившимися на свежем воздухе щечками, ее упитанными, ровными и длинными, торчавшими из короткой юбки ножками… и всем остальным. Она была не особенно красива, но запредельно сексуальна – несмотря на явное малолетство.

Серые глаза незнакомки сверкали таким наивным и бесстрашным задором, что я долго не мог ею налюбоваться. А потом стал рассматривать ее подруг, среди которых была одна… Не красива, не умна, не эффектна. Чернява и зеленоглаза, как я. Подстрижена модно, но я такую прическу называю «драная курица».

Словом, я увидел маленькую, худосочную четырнадцатилетнюю обезьянку. На фотографиях она то кривлялась с разноцветными воздушными шарами, то висела на дереве, то пила пиво на лужайке. Один раз была запечатлена в черном вечернем платье с разрезом. Под фото стояла надпись: «Я не узнаю себя, я не такая. Я тут какая-то тетя».

Моё внимание к этой персоне привлекла пометка «замужем». У нее еще не могло состояться официального замужества, и тем интереснее было взглянуть, кто муж. Оказалось, двадцатидвухлетний диджей местного клуба. Для ее четырнадцати лет персонаж эпатажный: высок, длинноволос, татуирован, стильно одет.

Она повсеместно выражала свою любовь к нему.

От удивления я настрочил ей сообщение: «Как тебе в 14 лет замужем живется?» Она ответила, что у любимого очень трудный характер: Макс много пьет и хулиганит, но она уверена, что это пройдет, и чувствует себя счастливой,

Развращенный – судя по взгляду – ребенок, ничего не смыслящий в личном удовольствии…

Я спросил, знает ли она поговорку: «Двадцать лет ума нет – и не будет, тридцать лет жены нет-и не будет, сорок лет денег нет-и не будет». А потом подумал: если бы Полина была рядом, я бы тоже все прощал ей… Но мне тридцать четыре, поэтому, видимо, судьба остаться неженатым. Зато далеко до сорока, и уже есть деньги.

И я пожаловался этой Юльке-ПСЫХХО, как она себя называла, на свою любовь. Юлька, разумеется, ничего внятного сказать не сумела, кроме как «Слава, ты верь в хорошее, и всё сбудется!» Но мне было приятно.

Спустя какое-то время Юлька написала: «Слава, помоги выиграть ноутбук». Я ответил, что я в Швеции, и посоветовал не верить лохотронам.

Вот здесь-то Юлька и потеряла покой. Завалила меня письмами из своего затерянного в недрах великой державы городка: «Как в Швеции? А почему без меня? Возьми меня с собой!!!»

Тут же забыла и про своего диджея, и про мою любовь к Полине. Ну, в самом деле, что такое местная звезда-торчок по сравнению со Швецией! Когда на горизонте появился интересный питерский дяденька… Что касается моей любви, то обычно девчонки не считают серьёзными конкурентками тех, кто старше их.

Здесь можно рассуждать бесконечно… Юных девушек бой-френды часто не принимают всерьез и с наслаждением используют, раня сердца и смеясь над их чувствами. Тех, кто постарше, чаще уважают и склоняют к браку, потому что, кроме тела, видят в них хозяек и даже порой людей. Но когда речь заходит о Полине, я пас.

Я посмеялся над юлькиными идеями, а потом подумал: «Почему нет? Может быть, Поля наконец приревнует». Но предупредил Юльку: «Дорогая! У нас большая разница в возрасте, и могут возникнуть проблемы. Я честен, поэтому не обижайся и хорошо подумай. Прокачу, мне не жалко, но помни: то, что тебе прикольно, – для меня глупо. То, что мне прикольно, – тебе непонятно. Мне придется тебя воспитывать, и ты скажешь, что я зануда».

«Ничего», – ответила она.

На все, бедная, была согласна, лишь бы вырваться, как она считала, на свободу…

Я снова почувствовал себя волшебником, но все же было немного совестно. Да и возиться не хотелось. «Короче, – сказал я, – мне некогда. Дома бываю максимум один день, и то сплю. Понятно, что не поеду за тобой в Пермскую губернию. Но если сама оформишь документы и доберешься до Питера – милости просим!»

Думал, что поставил перед дивчиной непосильные задачи – но нет, месяца через два она написала, что едет! Отпираться было поздно. Я до последнего надеялся, что она перепутает поезда… Однако ясным солнечным утром она вышла из вагона. На тот самый перрон, где я на всякий случай стоял, запоздало размышляя: «И как только у ее родителей ума хватило отпустить? Кому она тут нужна? И, если нужна, то зачем… Или она сбежала?»

Маленький рост, грязная желтая «кенгурушка», тинейджерские штанишки с карманами, чернявая, длинный, а-ля греческий, нос – я ее сразу узнал. И она мне издали замахала руками: «Привет!» – «Ну привет».

На десять вечера у меня был назначен очередной отъезд в Стокгольм. Я окинул Юльку ироническим взглядом: «Что теперь делать с тобой, курица?»

«Как что делать? – смеясь, прокричала Юлька. – Ну ты даешь, папаня!!!»

«У нас двадцать лет разницы – и это не есть гут, – ответил я. – Но не смей обзываться. Мне еще рано иметь детей, я не собираюсь. Если соглашусь на них, то только с Полиной! Не обижайся. Мне и так хорошо».

Я выходил из себя, когда окружающие начинали разговоры о детях и о женитьбе. Почему, если в тридцать четыре ты свободен, тебя постоянно пытаются пристроить? Конечно! Ведь в моем доме не орут и не гадят младенцы, не дуются женщины. Попадая домой, я наслаждаюсь тишиной и покоем, и это – роскошь.

Юлька весело хмыкнула: «Прости, а как еще мне тебя называть? Товарищ космонавт? Сейчас рано, а пятнадцать лет назад было в самый раз?! Ты хотя бы в зеркало посмотри, родной!» – и она залилась довольным смехом. Мой фасад явно ее устроил…

Коротко говоря, Юлька действительно оказалась моей дочерью. И, если бы не предстоящий отъезд в Стокгольм, время от времени сбивавший мои мысли в другое русло, я бы сошел с ума.

Для начала, я никак не мог осознать то, что дал человеку жизнь. Что этот человек получился из маленькой белой капли и что он живой, его можно потрогать, он разговаривает и смеется… У него такой же, как у меня, нос, разрез глаз, почти такие же волосы и губы.

Наверно, похожие чувства испытывают совсем юные, морально незрелые отцы рядом со своими младенцами. Но им бывает легче, потому что в их руках появляются чистые листы, а на меня свалилось четырнадцатилетнее, уже сложившееся безобразие! Я не мог смириться с тем, что это глупое развращенное дитя – моё собственное потомство.

Общаясь в сети, я посылал Юльке много дрянного, не подходящего отцу бреда. Прошлые поступки стереть невозможно, и теперь я абсолютно не понимал, что делать со своей нежданной ролью. Однако на помощь пришел инстинкт. Почти на автомате я выбросил юлькины сигареты, накормил ее, вручил русско-английский разговорник и повел покупать пристойную кофточку. Она послушно держалась за мою руку и, кажется, была довольна. А меня холодила мысль, что обратно в N-ck – к дружку-подонку и ветреной мамане – ее отпускать нельзя.

Юлька с подругами и с моей бывшей герл-френд, которую я так и не смог представить матерью, подстроили виртуальную встречу. Когда у них появился Интернет, давно забытая мною Катя не могла удержаться от соблазна найти в сети своих бывших любовников и посмотреть на их бессовестные лица. В первую очередь, конечно же, на моё, поскольку я оставил о себе вечную память…

С Катей я познакомился в девятнадцать, когда устроился работать в городской автопарк. Я был горд собой и нравился девушкам. Они, как и сейчас, строили глазки через зеркало заднего вида, когда я сидел за рулем, или просто дышали в спину – ждали, что обращу на них внимание. Словом, выбор был всегда. Время от времени я влюблялся в очередную нимфу или фурию, но не терял голову. И забывал их быстро.

Знакомство с Катей отличалось некоторыми особенностями: у нас всё произошло сразу и на переднем сидении.

Стояла морозная зима, дул сильный ветер. Катя

Она замерзла и постучала в стекло – мол, можно ли погреться? И я согрел девушку.

Ей было двадцать. Маленькая, сероглазая, невзрачная, но с бешеным темпераментом, она приехала издалека. Из тех самых недр великой державы… И училась в одном из питерских колледжей: в вуз поступить не удалось.

Катя жила в общежитии, я – с родителями, поэтому встречались мы только в пустом автобусе… раз восемь. Потом она потребовала от меня культурного похода в театр. Я возмутился столь несерьёзным предложением и посоветовал ей пойти туда с кем-нибудь другим.

Катя обозвала меня, прокричала, что ненавидит и никогда больше не придет, вылила на меня из термоса чай, выбежала из автобуса, обернулась… И разбила камнем лобовое стекло.

ЧП списали на вандализм подростков, и я смеялся над ситуацией: рыжая бестия все равно будет ждать мой автобус, ведь ей больше не на чем ездить к метро. В общественный транспорт ее пускали по выдававшейся в колледже учебной карточке, а на маршрутные такси у девушки не было денег.

И она ждала. Мерзла на остановке, но ко мне не подходила. А я не звал: у меня уже начался новый мимолетный роман.

В мае я увидел Катю без привычного расклешенного пальто и присвистнул: беременна! Но не возникло ни одной мысли о том, что я мог в этом поучаствовать.

Вскоре мы с родителями переехали, я ушел работать в другое место, Катю больше не видел и напрочь забыл о ее присутствии в этом мире.

Не представляю, что было бы, узнай я тогда о своём грядущем отцовстве! Я был абсолютно не готов даже к подобным мыслям, не то что к реальному появлению моего ребенка. Как, впрочем, не был готов и в тридцать четыре.

Видимо, встречаются на свете странники, которым не нужны семейные узы. И которых перекашивает от обращенного к ним слова «папа»!

Впрочем, если бы от меня забеременела Полина, это был бы совсем другой разговор. Я бы жаждал скорее узнать, что за творение у нас получилось. Но любимая мной женщина – тоже странница, неспособная долго жить дома.

Она говорит, что чувствует себя девочкой лет пятнадцати и не желает примерять на себя всё то, что уготовано женскому полу. Я отвечаю, что инфантилизм и нежелание представителей белой расы размножаться приведут к исчезновению оной.

Поля возражает и злится. Слушать ее забавно, потому что она – несмотря на неприятие так называемой женской доли – истинная женщина. Чуть что – плачет и ждет мужской помощи. Разве так ведут себя амазонки? Внутреннюю сущность не обмануть, и, я думаю, она стала бы хорошей матерью.

Она ответственна и добра. А дорогу мы продолжали бы покорять всей семьёй.

Что касается Кати… Сейчас стареньких родителей уже нет со мной, но пятнадцать лет назад они не приняли бы в семью лимиту, тем более ветреницу с дурным характером.

Родители едва пережили мой отказ поступать в вузы: пока ходил в школу, они надеялись, что я стану звездой химических наук. Позже они начали мечтать об орде внуков, но меня в эту ловушку было не загнать.

Кроме того, я никогда не любил Катю. Прости, Юлька!

Видимо, Катя понимала своё место в моей жизни и потому гордо ушла. Полагаю, она тоже не любила меня. И всё же надо отдать ей должное: смелая и сильная девушка. Как она жила – беременная, на одну стипендию, в чужом городе? Возможно, она легко переносила беременность и плевала на неустроенность. Наверно, ей помогали другие любовники. Никто теперь не заглянет за пелену времени.

И вот, сидя с длинноносым явлением в ресторане, я предавался горестным мыслям: «Не могу знать, правильно или нет поступила Кэт: прошлое осталось позади. Но теперь я вынужден пребывать в замешательстве относительно моей… язык не поворачивается сказать это слово… дочери!!!»

Она не нравилась мне. Похожая на меня, она, тем не менее, не была симпатичной. Оставалось надеяться, что время приукрасит гадкого утенка. Характером Юлька пошла в мать. Может быть, в отца тоже… Тем хуже! Воспитывать было поздно и бесполезно.

«Балбеска, – думал я. – Ей ничего существенное не интересно. Но главное – я не могу принять существование подонка, который научил девочку такому, от чего Полина пришла бы в ужас. А моя… кхм… дочь думает, что это норма… В ее четырнадцать лет!

Я не могу ее переделать, не могу вернуть ее детскую невинность, не могу учить языкам.

Впрочем… волшебник я или нет?»

Длинноносое явление тем временем радостно таращилось по сторонам, не привычное к ресторанному шику. С любопытством ковыряло вилкой фаршированного креветками и авокадо лосося и мотало лохматой головой в такт звучавшей музыке. Время от времени принималось изучающе рассматривать меня… и удовлетворенно улыбалось.

Неожиданно для себя я спросил: «Ты можешь пообещать, что никогда меня не бросишь?» Юлька удивленно подняла брови, округлила глаза и, не задумываясь, серьёзно сказала: «Да!»

2007

Властитель Куйто

Стоял холодный, ветреный северокарельский май. Еще не распустилась листва. Небо было наглухо затянуто темно-серыми тучами, моросил мелкий дождь. Речная вода казалась черной.

Покинув деревню вдвоем с чужим, малознакомым мужчиной, я почему-то вздохнула с облегчением, словно избавилась от обязанности притворяться любознательным туристом, беспечным другом, и смотреть на что угодно, кроме его добрых глаз, которые, однако, пугающе затягивали в себя, подобно полной звезд бездне.

Я беспричинно доверяла ему. Мы отправились на моторной лодке по окрестным водоемам, усевшись в метре друг от друга. Впереди лежала огромная озерная система Куйто5, страшившая высокими волнами и порогами. Говорили, что глубина доходит там до сорока четырех метров.

Три огромных озера со множеством заливов, скалистых островов, с сильно изрезанными береговыми линиями были связаны между собой, переходя одно в другое.

В смутные времена разбойничьих набегов миролюбивые, не желавшие воевать карело-финны покидали родные места и уходили как можно дальше в глухие леса. Таким образом пришли сюда первые жители, славившиеся богатырским ростом и телосложением. Лесная глушь уступила место посевам.

Верхнее Куйто было родиной моего спутника, потомка династии карельских рунопевцев – былинных певцов прошлого. Тех, что длинными зимними вечерами при свете лучины исполняли свои песни, усевшись друг против друга, взявшись за руки и раскачиваясь в такт звучания рун. Его предки, носители эпического наследия рода, обладавшие замечательным исполнительским мастерством, были информантами Элиаса Лённрота

Уже никто не пел и не помнил рун, но в современном, сидящем рядом со мной человеке угадывалось все то же древнее единение с природой, воспринимавшейся им как нечто целое, объединявшее и космос, и подводный мир, и качавшиеся на ветру деревца. Он видел, чувствовал магию Вселенной и дремавшие во мне внутренние силы – как ее часть.

Находясь во власти непредсказуемой стихии и, казалось, управлявшего ею мужчины, я внезапно ощутила себя первобытной женщиной и нарекла спутника Властителем Куйто.

Он рассказывал об истории края, глядя на меня, не мигая и не отрываясь, своими глубокими зелеными глазами. Хотелось рассматривать местность, фотографировать пейзажи, но я не могла заставить себя прервать волшебную нить восхищенного, удивленного, до странности родного взгляда. И вместо округи запомнила его тигриные глаза… Взлохмаченные темнорусые кудри, широкие, крепкие, пораненные чем-то ладони, аристократический профиль… По-детски сияющую улыбку.

Поразительно, но этот человек – не похожий на меня и принадлежавший к другой культуре – совсем не был чужим. Более того, мне упорно казалось, что я столкнулась с невозможно близкой душой… С тем, о чем мечтала в четырнадцать лет и что давно разбилось о реалии жизни.

Разговаривая об отвлеченном, мы витали в космической гармонии. Я чувствовала, что теряю границу восхищения личностью с влюбленностью в особь противоположного пола и думала лишь о том, почему никогда не встречала таких мужчин. Таких… – что это значило? Ответ устрашал безапелляционно стью. На него закрывались глаза…

В Иванушке, как слова в песне, сочетались покладистость с властностью, серьезность с веселостью, сила с внутренней тонкостью… но дело было совсем не в этом. Я пыталась признаться себе, в чем… и неизменно натыкалась на пугающую простотой очевидность: моя душа внезапно оказалась на своем месте. Удивилась, обрадовалась… Успокоилась. И всегда будет здесь… В его глазах, в обдувающем его ветре. С ним хорошо… С ним – правильно.

Между тем, мне казалось, что ему подвластно все: от строительства, программирования и копчения рыбы до резьбы по дереву, карандаша и художественной кисти. Предрасположенность рунопевческого рода к творчеству выразилась в нем по-своему.

С любовным удовольствием, будто на границе сказки и были, его руки создавали медведей, сов, других лесных птиц и зверей. Произведения выглядели совсем живыми, излучали волшебство и доброту. Созерцая их, остро хотелось жить, плакать от счастья и петь… Однажды увидев их, я полчаса просидела завороженная и не нашла внятных слов… Почувствовала: это искусство – отражение души художника.

Властитель не желал никому показывать свои творения, выдававшие его фантазии и тонкое ощущение мира, но доверился мне. Хотя, возможно, лишь я могла разгадать его секреты, а другие люди, не вникая, ассоциировали их с чем-то своим. Наверное, он хотел быть увиденным мной изнутри… И, говоря, что вдохновляю его, сам будил в недрах моего существа цветные вулканы творчества.

Он был намного старше, говорил «как быстро бежит жизнь», но я не чувствовала разницы между нами. Словно наши души парили в облаках – там, где имя всему Вечность…

Хотелось обнять его и забыться навсегда – блаженным сном, будто больше ничего в жизни не было надо. Вместе с тем, в его присутствии у меня дикой сладостью сводило нижнюю часть тела, и после прогулки казалось: мы не невинно поговорили, а робко позанимались любовью… и уже соединили зачатием новой жизни два наших древних рода. Когда он пристально вглядывался в мои глаза, пытаясь передать нечто невыразимое, я буквально ощущала его внутри себя… везде: в душе, в крови, в теле.

Я пыталась отвлечься… но во сне снова видела глаза, губы, руки Ивана. Вместо большей части его слов помнила лишь проникавшие в душу и тело взгляды… И не понимала: то ли попала во власть гипнотическо-магнетической силы, действовавшей на расстоянии и лишавшей меня воли… то ли собственное воображение довело меня до потери самоконтроля. Выросший на Куйто Властитель наверняка умел сотрудничать с духами природы, знал секреты старых шаманов.

Всё это казалось мне ужасным. Хотелось просто быть вместе с Иванушкой: ставить сети на рыбу… смотреть, как он вырезает из дерева медведя… читать ему свою повесть…

Властителя Куйто хотелось разглядывать, как его собственные рисунки. Но было совестно лишний раз смотреть на него: казалось, окружающие замечают наше прилюдное тет-а-тет. Он всё понимал без слов. «Знал, что мы оба мечтаем друг о друге», – сказал он позже.

Меня умиляли его ревность к пустякам и к чужим курткам, – с видимым удовольствием он кутал меня, как капусту, в свои, – и огорчение от моего заявления, будто я абсолютно счастлива одна в своем домике. Отчего-то я заранее думала: когда уеду и буду далеко, невинные пустяки превратятся для него в раздутые фантазией катаклизмы.

Мой маленький уединенный белый домик стоял на берегу озера, уходившего к самому горизонту. На границе воды и неба едва виднелась кромка хвойного леса. Крыльцо спускалось на ведущую к воде лужайку.

Прямо перед окнами расстилалась сказка. В полночь яркое слепящее солнце начинало садиться за озеро, озаряя округу розово-оранжево-желтыми бликами, переливчато игравшими на сосновых иглах… на начавших вылезать маленьких березовых листках… на барашках лимонно-желтой ивовой пыльцы… на чистом светло-бежевом песке пляжа, отражаясь искорками в крошках слюды… в гребнях бегущих сине-шлубых волн.

Небо постепенно превращалось из бледно-голубого в желто-розовое, контрастируя с темневшими силуэтами деревьев.

Утро перед апокалипсисом выдалось мистически странное. Напротив моего дома – посреди озера, в самом центре – разворачивалась, потом свертывалась в комок и опять расправлялась белая простыня. Действие без конца повторялось. Вокруг не было ни души.

Я долго наблюдала за видением и в конце-концов отвлеклась.

Очевидно, настоящая простыня, даже если бы было кому ее туда бросить, быстро утонула бы в волнах, а не повторяла одни и те же четкие движения. Но я, уже наслышанная о чудесах Jyskyjarvi, о его знамениях, исцелениях и НЛО, не удивилась. Лишь озорно подумала, что это предсказание грехопадения, и в очередной раз зареклась: «Нет-нет-нет».

Вспоминая увиденное много позже, я поняла романтическо-оптимистический смысл ниспосланных знаков, и он утешал меня в минуты печали, когда разлука свернула в комок наше общение с Властителем Куйто.

Я парилась в его бане березовым веником. Озерная вода была похожа на мыльную, и высохшее после омовения тело казалось смазанным кремом.

Иванушка ждал у дверей, волнуясь, как бы мне с непривычки не стало плохо. Действительно, перепарившись, я на выходе покачнулась и почти упала на него, опершись о протянутую руку и успев за короткий миг ощутить ее силу. Он слегка сжал мои

Мне не хотелось уходить от Властителя Куйто. Однако я все еще надеялась, что любовное сближение лишь почудилось. Я мечтала о многом… однако не собиралась нарушать границы мнимой дружбы – завораживающей и волшебной. Но так уж устроены мужчина и женщина: им нужно непременно дополнить друг друга во всех отношениях.

Мы сидели на диване возле большого окна. Прямо перед ним светилось все то же вечернее озеро, над которым – в преддверии белой ночи – догорал желто-розовый закат.

Наши руки – случайно или нет… – но непостижимым образом коснулись друг друга, и я тихо произнесла: «Рука волшебника… Ведь каждый художник-в широком смысле слова-волшебник… Меняет реальность, создает новые планеты, дарит счастье незнакомым людям – даже после своей смерти… Только инструменты разные: кисти, ножи, ручки, музыкальные инструменты…»

Хотелось оправдать едва заметное, невольное движение навстречу его нерешительной ласке, пока еще казавшейся сном… Придумать отвлеченную причину прикосновения. Не сказать «невинную», так как всё, произошедшее между нами, – раньше и далее, – было до того возвышенно, что никто, заглянув в наши души, не посмел бы приписать нам ни капли вины. Это было необходимое исполнение космического закона, призванного к претворению в жизнь много лет назад.

Он прижался мягкими губами к тыльной стороне моей ладони, а после стал с осторожной, трогательной страстью целовать ее. Я не выдержала и прижалась щекой к его руке.

Благоговейный взгляд… Его шелковистые волосы возле моей шеи…

Мы порывисто обнялись и долго сидели недвижно, замерев от счастья. Наши замечтавшиеся губы не могли решиться потянуться навстречу друг другу. Все еще казалось: эта сказка – неправда…

Он был нежнее кота… и среди моря ласки все его тело ощущалось родным до последней клетки.

Вечер, ночь, утро, день… краткие периоды сладкого забытья…

«Ты будешь помнить об этом послезавтра? – вдруг спросил он, и я честно ответила: «Буду помнить всегда». Мучимый непонятными мне комплексами, он не поверил в мою искренность. В другой ситуации я посмеялась бы: всем приятно, когда их столь мило ревнуют. Но с Иванушкой мне стало обидно, словно он лишил меня девственности и усомнился, что первый.

Таково коварство быстрого перехода от взаимного душевного транса к очень близким физическим отношениям: гармония душ сменяется разнообразными подозрениями.

Я знала, что не смогу забыть его… Но в свою очередь сомневалась: а вдруг родство душ – мираж, и в следующую полночь образ Властителя Куйто превратится… как Золушкина карета – в тыкву… – в обшарпанный облик ловеласа и пьяницы…

То, что он сделал для меня, было чудесно, если не сказать – фантастично. Раньше в моей голове громоздилось множество барьеров, и я полагала, что это безнадежно. Как оказалось, дело было не во мне, а в мужчинах, с которыми я пыталась складывать компромиссные отношения. Они не улавливали мелкие мысли и оттенки желаний, не разделяли каждый порыв, не были столь нежны, не так пронзительно смотрели, не вызывали полного уважения и приятия. Я никого не принимала целиком, как Иванушку. По одной лишь причине: у них была не его Душа.

Когда я с любопытством и жадностью слизывала его белые капли… следы отлетевшего сознания весело кричали о том, что со мной не могло такого случиться. Иванушка весь напоминал мне ароматную ягоду, хотелось зацеловать каждый сантиметр его тела. И после целую вечность мне чудился наш общий божественный вкус… когда его неугомонный язык оказывался то в моей трепещущей глубине, то у меня во рту.

Я ловила его голову у своего живота и трепала мягкие кудри, сжимала пальцами его припухшие губы, пытаясь как можно полнее запомнить совместные мгновения.

«Ты как гостья из параллельного мира – настолько нереальная… что я хотел просто дотронуться до тебя пальцем, – улыбался он. – А потом искал на фото губки… целовал тебя через компьютер… И вот: совсем с ума сошел…»

Его поцелуи были похожи на теплый, пропитанный озерной свежестью ветер, а прикосновения высекали искры. Почему в его глазах время от времени появлялись слезы? Почему говорил, что он со мной занимается любовью, а я с ним – сексом?

Не верил… Из-за того, что я – писательница… Приехала на время и уеду обратно в Петербург… Простынет след… Глупо! И я нарочно не отвечала на его признания в любви. Он подозревал, что все мои слова и чувства надуманны, а темперамент – всего лишь особенность природы, и я играю им ради новых мыслей и впечатлений.

«Пошла писать? Что, вдохновение появилось?» – спросил он недовольно, словно я использовала его и равнодушно уносила с собой нечто важное. В то время как больше всего на свете я хотела снова обнять его и остаться рядом навсегда. Но я молчала. Что можно было сказать, если он заранее не верил? Что многочисленные экстазы я испытала с ним не из-за порочного пристрастия к дикому сексу, а от накала возвышенных романтических эмоций? Что такое возможно только с музой, и только в параллельном мире… где встретились две – абсолютно разных – но похожих… половинки… словно по разные стороны зеркала? Что ничего подобного душа моя в жизни не испытывала, что я не могу не любить его? Но что любовь – это слишком мелкое, не емкое и приземленное понятие, не вполне отражающее наши чувства?

Разве такие слова могут дойти до разума снедаемого непонятной мне неуверенностью и беспочвенной ревностью мужчины… Они показались бы сказочному Иванушке горькой насмешкой.

Мы оба были слишком замкнутыми и эмоционально неустойчивыми людьми.

Через день, окончательно очнувшись, я была непередаваемо красивой и почти не верила зеркалу. В нем отражалось слишком юное создание с младенчески сияющей изнутри кожей и светящимися неземным счастьем глазами.

Благоговение перед параллельным миром не ушло. Опять было страшно прикоснуться друг к другу. Он говорил, что мой взгляд похож на гипноз, прокалывает насквозь: словно озвучивал то, что я сама думала о своем Властителе. А мне всего лишь нравилось глядеть на него – с радостью, восхищением, любованием, с долей доброй иронии.

Он переживал, что я не могу принадлежать ему, так как мы проживаем слишком разные жизни – в отдаленных городах и в параллельных мирах. Что чересчур сблизившись, мы не сможем расстаться… и как знать, к чему это приведет: к абсолютному счастью или к вселенской катастрофе… А

Мне было трудно вновь осознать себя на Земле. Очнулась я совсем другим человеком – неведомым себе самой… Доброй, чистой, настоящей. С трепетным отношением к своему телу: в нем запечатлелось отражение сказочных событий. Оно наполнилось драгоценным смыслом, став частью священнодейства.

Я знала, что добровольно не смогу уже по-другому.

И пусть доброжелатели говорили, что отношения с Властителем не могут быть любовью, что они-лишь иллюзия. Мы хорошо провели время, взяли от жизни всё, что хотели – точнее, попользовали друг друга: я – для полноты впечатлений от поездки, он – для разнообразия. И, мол, успокойтесь… О чем можно говорить, если живете в сутках езды друг от друга и оба глубоко несвободны… И вообще – когда-то он был бабником, а ты… тоже не первый и не второй раз замужем…

Говорили, что оба мы – дураки и ничему нас жизнь не научила.

Я знала: это мой мужчина. Чему хорошему могла научить нас жизнь, если раньше мы были незнакомы! И только сейчас родился наш общий мир, который никто, кроме нас, не поймет. Я видела его стойкое свечение. Остальное было неважно.

Я наблюдала друзей в он-лайне и ловила себя на мысли, что жду там лишь его. Знала: он смотрит мои фотографии и ждет моего сообщения, но не могла найти слов и молчала. Если он уходил, мне становился неинтересен Интернет.

А потом, когда мы часами переписывались, я была не в состоянии отвечать ни на чьи телефонные звонки.

«Ты сразу стала родная, – говорил он. – Я так… хочу быть с тобой…»

Я замирала в сладком ужасе… и была счастлива.

Писала стихи на подворачивавшихся под руку бумажках…

«Муза бывает мужчиной. Муза-как данность… как песня… Может быть вечной загадкой, открывшейся звездной дорогой, страстным Властителем Куйто и нежным, застенчивым ангелом».

Я со слезами садилась в поезд. С грохотом и болью отрывался кусок сердца…

Мне говорили: карельская магия живет только в Карелии. Забирать ее в Петербург опасно: она оставляет после себя выжженное пространство.

Поезд стучал колесами. Из души текла кровь…

На этом отрезке жизни, пересекая границу миров между восемнадцатью часами и полуднем следующего дня – пока длилась дорога до Питера, – я должна была поставить точку в истории майского путешествия. Уяснить, что небесная сказка, оказавшаяся для меня истинной, первозданной реальностью, осталась в прошлом, а мне нужно продолжать собственный, намеченный ранее путь. Но что теперь было моим путем? Он изменился вместе со мной. Не исчез, не запутался, – нет! Напротив: прояснился, сделался четким. Добрый волшебник пропустил мои мозг и кровь через магический фильтр… очистил их от наносного хлама, словно протер лобовое стекло кабины моего звездолета.

Не знаю как, но в этом пути теперь был Иванушка. Его присутствие… его свет и тепло, его взгляд, его слова и многоточия. И, направляясь в различные стороны света, я необъяснимым образом двигалась к нему – будущему.

Когда ясно видишь во внезапно встретившихся родных глазах то, что много лет считала игрой воображения… Это слишком много значит. Как минимум, что была права, продолжая украдкой хранить свое представление об идеальном мироздании, а значит – верить в свои мечты. То, что никогда не обманывалась в понимании мировой гармонии и что в тринадцать лет восприятие жизни не было ни бредом, ни детской фантазией.

Смотришь в эти глаза и понимаешь: перед тобой Душа, которую ждала, – сперва горячо, нетерпеливо, потом безнадежно, со скептической усмешкой, соглашаясь на компромиссы… И вот – она рядом. Всё так, как должно быть…

Это – едва уловимое Главное, вынесенное в восемнадцать лет из книги Ричарда Баха «Единственная», без которого, – чудилось тогда, – бессмысленна, а значит – невозможна жизнь.

Впрочем, почему чудилось? Разве интересные, захватывающие годы без Главного не были, тем не менее, полны ошибок, разочарований, приземленных выводов, трагедий? Вынужденных переориентировок, напрасных переоценок ценностей? А так же периодически настигавшего нежелания жить – из-за бессмыслия, кажущейся обманчивости мира, душевной ломки! За которым следовали подмены смысла жизни на его популярные альтернативы.

Конечно, это была жизнь, но жизнь словно на ощупь – не полная. Набор опыта, учение, закалка, приключения, созидательная деятельность, но – словно предбанник к чему-то…

Так разве не был прав Ричард? Разве не права была зачитывавшаяся его книгами девчонка-идеалистка? Стоило много лет спотыкаться, чтобы однажды встретить-таки родственную душу и испытать взаимопроникновение… без слов и действий… потом со словами и действиями… Наконец – на дальнем расстоянии. И открыть для себя целое небо, с удивлением обнаружив в нем светлый первоначальный смысл.

Это – навсегда, где бы и с кем бы мы оба ни были. Это существовало всю жизнь – спрятанными до поры до времени рунами…

Мне не хотелось говорить о любви, потому что Невыризимое включало ее в себя и было чем-то большим: горьким восхищением, возвышенным прощением, открытием космоса и себя через близкую Душу. И любые сложности жизни становились не важными.

«Можно, я скажу тебе правду? – начинала я писать Властителю нелогичные смс, тут же стирая их. – Не дай мне испугаться тебя…»

2013

Путник

Родители моего любимого познакомились тридцать три года назад в экстренной хирургии районной больницы.

Юная Марина попала в аварию. Никто не надеялся, что она выживет, но хирург сумел сохранить жизнь, здоровье и даже красоту девушки.

Я, как будущий медик, преклонялась перед его талантом, однако недоумевала: почему врач увидел в пациентке женщину? Он заглянул не внутрь ее души, а внутрь пострадавшего тела, жалкого и далекого от эротики. Видимо, даже на операционном столе Марина выглядела неотразимо. А может быть, хирург сердцем почувствовал витающую под лампой бестелесную, но родную сущность, и это помогло ему совершить чудо?

Спросить воочию не представлялось возможным: человека, подарившего Марине будущее, уже не было на свете.

После долгого и трудного романа девушка и пятидесятилетний хирург поженились. Вскоре родился мой любимый мужчина, – будущий военный моряк, – а следом – пятеро его братьев и сестер.

На майских праздниках я впервые отправилась в гости к потенциальной свекрови.

В дверях огромной квартиры меня встретила высокая светловолосая женщина в легком алом халате. Плавные, вальяжные движения говорили о ее

Поначалу она смотрела на меня настороженно, однако доброе молодое лицо выдавало мягкость и жизнерадостность характера. Всматриваясь в него, я узнавала черты любимого и не могла сдержать улыбки. Бледность кожи, высокий лоб, чуть удлиненный разрез голубых глаз не оставляли сомнений: Алексей – ее сын.

Мы начали лепить пироги, а ночью, после многолюдного веселого застолья расположились рядом среди оранжевых диванных подушек. Марина долго расспрашивала меня о семье, а потом поведала историю рождения Алексея.

Быть может, позже женщина жалела о своей несдержанности, но мне показалось, что она не запомнила разговор. Наутро я ничего не сказала об услышанном ни ей, ни ее сыну.

Рассказ Марины

Далёким весенним вечером я пропадала в Сети и по ошибке поинтересовалась дачными душевыми кабинками у человека, не имевшего к ним никакого отношения.

Почему мы с Демидом зацепились виртуальными языками, одному Богу известно. Мы были абсолютно разными. Кроме, наверно, врожденной интеллигентности, кроме привычки к ночным бдениям и дневному сну, кроме отрицания брака. Кроме астмы, которая периодически усложняла наши жизни и за которой удобно было прятаться, оправдывая ею лень и бездействие. Кроме, кроме… Словом, несмотря на глобальные различия, у нас нашлось много общего.

Между тем я, безработный менеджер, была подкована хорошим образованием, а моего собеседника отчислили из института в самом начале светлого пути. Однако это не мешало ему считать себя лучшим программистом Отчизны и не терпеть возражений.

Подобные мелочи не имели значения: Демид радовал меня как близкая по образу жизни противоположность.

Мне нравилось льстить ему: от потока комплиментов Демид расцветал и воображал себя гением. Я благодушно смеялась за кадром.

«Мы можем всё, пока не попробуем что-то сделать», – сказала я ему однажды скептически. Демид против ожидания не рассердился, а расстроился, и тут же впал в другую крайность. Посыпались бесконечные жалобы на неудавшуюся жизнь. Я говорила: «Иди хотя бы учиться!» Но после обиды, нанесенной институтом, Демид отрицал государственное образование и утверждал, что оно не добавляет ума и что без него человек может развиваться успешнее.

«Каковы результаты?» – спросила я. Демид смиренно пожаловался, что его не взяли даже в кочегары. Я пожалела о своих насмешках и начала успокаивать его, доказывать, что жизнь многогранна. Этим я внушала оптимизм самой себе. Но Демид патологически страдал от одиночества и непонятости. Среди людей чувствовал себя хуже, чем в пустой квартире, и называл толпу пушечным мясом, обезличенной неуправляемой рекой.

Я отвечала: «Ты не ощущаешь себя частью так называемого пушечного мяса. Себя одного среди людского моря ты мнишь личностью, поэтому тебе одиноко». Но Демид не слушал меня и желал, как в известной песне, «схватить автомат и убивать всех подряд» или «покончив с собой, уничтожить весь мир».

«За что?» – недоумевала я.

«Кругом бессмысленное и враждебное быдло. Недавно компанией пристали ко мне с кулаками. Скажи, за что? А ведь они не знали, кто я, какой человек и что я сделал для страны. Они просто пьют».

Исходя из его слов, я представляла Демида разочарованным в жизни военным лет тридцати четырех. Мне казалось: в пустой комнате на продавленном диване, одетый в потертый камуфляж, полулежит с ноутбуком всеми забытый, пострадавший за Родину герой. Хотелось его чем-то ободрить.

«Любовь лечит то, о чем ты говоришь, – написала я. – Но мы с тобой ее не знаем!»

Демид ответил: «Любоff- это самообман. Все в ней лживо и ненадежно. Главное – не дать чувству захватить себя, не поддаваться на провокации. Потому что от любви жизнь в конечном итоге становится только хуже».

Его слова звучали будто бы с высоты недосягаемого опыта и вызывали уважение.

Я спросила: «А как ты общаешься с женским полом? Ведь если человек по душе, волей-неволей он становится близок… Не может быть, чтобы все девушки были тебе противны».

«Не все, конечно, – ответил он. – Ты ведь встретилась!»

Почувствовав зарождение симпатии, я на мгновение задалась вопросом: для чего я общаюсь с этим мрачным типом? Но Демид продолжал беседу, и я машинально отвечала ему.

Демид говорил: «Меня не покидает ощущение, что ползу по шпалам, а надо мной проносятся поезда. Они идут мимо, мимо… Это моя жизнь. И мне не хочется жить».

«Почему же ты не покончишь с собой? – холодно спросила я. – Мог бы одним движением избавить себя от необходимости существовать».

Демид ответил, что умереть немедленно ему мешает острое желание посмотреть, как в 2029-м году рухнет ненавистный мир. «Вдруг доживу», – улыбнулся он.

Огромный астероид якобы должен был столкнуться с Землей, и Демид с радостью ожидал обещанную учеными космическую катастрофу.

В связи с темой катаклизмов я решилась рассказать Демиду о том, как после несчастного случая побывала на грани жизни и смерти. Как почувствовала, что душа отлетает… Как боролась, а потом иссякли силы, и навалилось безразличие… Как я поняла, что смерть-это совершенно не страшно…

«Я тоже не боюсь, нет смысла бояться неизбежного!» – гордо сказал Демид.

Я удивилась: «Ты понял, о чем я? Я говорю о моем личном, о пережитом! Я училась заново ходить, превозмогая дикую боль… И ты даже не спросишь, что со мной случилось?!»

Он проигнорировал вопрос. Демид слышал только себя, не интересуясь внутренним миром и состоянием окружающих. Он жил, ни о ком не заботясь, страдал от чувства ненужности, брошенности, одиночества и испытывал искреннюю обиду на судьбу.

Словом, оптимизм и чуткость депрессивному Демиду не привились, и мне надоело читать его эгоистическое нытьё. Я стала забывать собеседника и забыла бы его совсем, если бы однажды мне на почту не пришла реклама сайта эротических рисунков.

Я восхитилась изысканностью безымянных творений, скопировала несколько на свою страничку и немного пошалила: отметила на них виртуальных друзей. Все молча удалили компроматы, лишь один Демид подписался под ними. Поэтому наутро я загрузила новую картинку и отметила новгородца в роли утопленника, а себя – в роли спасающей его русалки.

Демид взбодрился, забыл о смертельных астероидах и тоже начал отмечать меня на рисунках. Я стала прекрасной феей, а он – обвивающим мои ноги пушистым котом.

Потом фантазия разыгралась сильнее, и Демид прислал мне душевные песни с намеком: «Это о нас». И я убедилась на собственном опыте, что женщина любит ушами.

Снова понеслась переписка. Вскоре мы с Демидом уже не могли ни пробудиться, ни уснуть друг без друга – как бы неестественно это

Я не понимала, каким образом возможна цифровая любовь и почему она возникла к серому, мрачному типу – Демиду! Однако я ко всему относилась легко и думала: «Глупый туман растает, как в апреле снег, и останутся смешные воспоминания».

Когда мы начали созваниваться, Демид подарил мне настоящее счастье. Не все ли равно, было оно цифровым или каким-то иным! Два месяца я словно летала на крыльях, и у этого состояния не бывает другого определения. Каждый звонок, каждое смс вызывали новые приступы эйфории.

Однако голос Демида казался мне несколько детским. Поинтересовавшись возрастом, я узнала, что кавалер моложе меня на пять лет. Образ разочарованного военного героя рассыпался в прах, но меня это не огорчило.

Парень заверил, что возраст не играет роли, разница в годах даже к лучшему, и забыл, как всегда, поинтересоваться моим мнением. Впрочем, мнения у меня не было никакого – я действительно влюбилась.

В те времена в Новгороде было трудно найти работу, а с особенностями Демида – практически невозможно. От неуверенности в себе и завтрашнем дне он искал способ, – может быть, подсознательно, – казаться рядом с кем-то ребенком. А еще лучше – переложить ответственность за происходящее, и заодно за себя, на более опытного в жизни человека. Однако у меня еще не было ни опыта, ни пробивной силы, ни денег. Мне в голову не приходило, что я могу возбуждать корыстные интересы, и потому ни о чем не догадывалась.

Выходец из Сети долго поддерживал накал страстей. Говорил, что свято берег свой душевный покой, а я нарушила драгоценную неприкосновенность. Спрашивал: «Как тебе это удалось? Хитрая лисица! Я хотел остановиться, но не смог…»

Я, как бывает в подобных ситуациях, испытывала нежность, гордость и легкое чувство вины. Я не хотела замечать недостатки Демида и была счастлива.

Комичность ситуации заключалась в том, что я мечтала встретить мужчину-отца, который решил бы мои проблемы и мне же остался за это благодарен. Неспособность мужчины, как главы семьи и более сильного существа, устаканить жизнь вызывала во мне отвращение. И именно ее я не замечала в Демиде.

Новгородцы не ассоциировались у меня со слабостью. Славное прошлое этого города я неизменно связывала с характерами его жителей. И не замечала, что Демид, подобно многим слабым мужчинам, демонстрировал неприятие выражений чувств, приверженность к грубой музыке и нецензурным текстам, чтобы добавить себе в глазах окружающих мужественности и авторитета.

Однажды собеседник выложил в Сеть свои фотографии. Быть может, повлиял эмоциональный накал, быть может – талант фотографа, но, увидев их, я поняла, что люблю Демида.

Печальный и чуть испуганный взгляд зеленых глаз… Темные волнистые, модно подстиженные волосы… Приоткрытые в разговоре пухлые губы… Мне, романтичной блондинке, подобный образ всегда импонировал. А главное, весь облик Демида показался родным и знакомым: парень на фото походил на забытую мечту, взлелеянную в тинейджерстве. Захотелось увидеться с ним в реальности.

Я предвкушала нечто небывалое и прекрасное, как греза. По-девичьи ждала сошествия звезды на бренную землю… Поэтому перспектива свидания в родном городе казалась чересур обыденной, и Демид предложил встретиться в Новгороде.

Приготовления, волнения и фантазии едва не свели меня с ума. А потом потянулись напряженные часы дороги до Новгорода. Я чувствовала сокращение расстояния сердцем…

Реальность резко охладила мою цифровую любовь, но полностью не затушила. Фотограф перестарался: внешность Демида оказалась весьма далёкой от созданного образа. Кроме того, выходец из Сети совсем не умел за собой следить. Плохо причесанный, с криво подстриженными усами, в старомодной, выцветшей синей футболке, сверх меры надушенный ужасной туалетной водой, но зато державший в руках розовые розы, он ждал меня на новгородском вокзале.

Демид не походил на нежного подростка с фотографий. Он оказался высок, широкоплеч, но слишком анарексичен и вял. При взгляде на него меня начали душить смех и жалость. Производные гримасы пришлось списать на восхищение цветами.

Я не понимала, для чего было искажать в Сети впечатление о себе, если мы собирались на реальное свидание. Можно было приукрасить внешность, чтобы заманить меня, но зачем скрывать крохи своей мужественности? Однако Демид видел себя именно таким, каким был на фото. Зеркалу он не верил.

Я могла тут же уехать домой, но не сделала этого – из деликатности, а больше из желания пройтись по центру древнего города. Его улицы, не смотря на современные вывески, дышали стариной. Чистый, напоенный запахом сирени воздух кружил голову и словно растворял меня в себе, уносил куда-то вперед. Показалось, как в детстве, что моя жизнь бесконечна и впереди ждут чудесные открытия, не доступные никому другому.

Демиду в этой волнующей картине места не находилось.

* * *

Я уезжала и возвращалась, потому что мне бесконечно нравился зеленый, свежий, полный загадок Новгород.

После дождя я смотрела на Рюриково Городище, где когда-то располагался со своей дружиной варяжский князь, фотографировала радугу над ним и чувствовала себя то ли попавшей в сказку, то ли, напротив, неожиданно дорвавшейся до настоящей жизни. Властные воды Волхова качали, словно перышки, белые корабли и будили спящие в моей крови голоса предков. Я внезапно поняла, что унаследовала не только варяжскую внешность: запах могучих волн показался неистово родным, и мне бешено захотелось в море…

Гуляя по набережным, я навешивала на себя копии языческих подвесок и представляла, что иду след в след за Гостомыслом и Рюриком, много веков будоражащими умы историков.

Меня устраивал безопасный ночлег в запущенной в квартире Демида. Испугавшись поначалу посуды с темным налетом, липкого пола и грязных санузлов, я со временем помогла ему всё это отмыть.

В дни разлук Демид писал, что без меня ему очень плохо, не хочется жить. Что я приношу в его жизнь свет и, уходя, забираю его с собой. Однако до нашего знакомства парень точно так же хотел умереть, поэтому теперь не производил никакого впечатления.

Не знаю, способен ли он был любить… Очень скоро мне стало трудно понимать его чувства. Он говорил только о себе, с увлечением описывал свои страдания по мне и почти не интересовался мной самой: самочувствием, и особенно моими делами, хотя в то время я нашла новую работу.

Наверно, он не хотел касаться скользкой темы, так как сам не работал и даже не пытался трудоустроиться. Он получал небольшое

Ситуация становилась неприглядной. На меня Демид не тратился после памятного букета роз и пары мороженых, а я старалась не замечать казусов и оправдывала его: «Ну, не работает человек, не получается… Ну, нет у него денег, что делать…»

Кроме того, Демид презирал женские кроссовки и требовал, чтобы я носила каблуки и красивые платья. Однако отказывался покупать мне новые чулки и никогда не брал такси, заставляя до боли в ногах ходить пешком. Видимо, моей девичьей душе для дальнейшего развития нужна была эта порция унижений.

И всё-таки у Демида имелось неоспоримое достоинство: он укладывал меня спать под теплое одеяло, ничего не требуя.

Несмотря ни на что, однажды свершилось… Темная ночь, горячая тугая плоть… Еще и еще… Мне понравилось! Очень…

О возможности забеременеть я забыла. Отчасти потому, что после аварии не верила в свою способность к деторождению.

* * *

Наши с Вовой отношения долго висели в пустоте. После пережитого в больнице меня пугал сам образ врача, человека в белом халате, хотя должно было бы пугать совсем другое – машины. Однако аварии я не помнила, и в сознании ярко запечатлелись лишь физические страдания после нее.

При виде спасителя на глаза наворачивались слезы, и я каждый раз вспоминала свою боль и ужас пробуждения.

Я настолько боялась Вовы, видевшего моё тело изнутри, что, казалось, не испытывала к нему даже благодарности. Но он лишь мягко журил за встречи с Демидом и твердил, что сохранил меня не для этих глупостей.

* * *

Бушевало беспечное новгородское лето. В объятиях Демида я созерцала звездное небо и внезапно среди планет увидела бестелесного Путника. Он пробирался через сотни лет, перекрестки миров, мистические окружности плотских жизней и смертей, надеясь встретить меня. Входил в украшенные лаврами ворота рождения, переживал череду неких событий, видел свет в конце тоннеля и, замирая, нырял в золотое сияние. Снова и снова…

Он был тем, кого втайне ждут миллионы людей, не понятых ближними.

Тем, кто у каждого – свой и кого не всем суждено дождаться в сегодняшнем воплощении.

Я закричала от счастья, и Путник увидел мои сияющие глаза. Он сразу узнал меня – своего давно потерянного идеального спутника, родственного космического странника. Он понял, что сейчас зародится его новое тело, и вздохнул с облегчением.

Человеческая жизнь – краткий мир способный делиться на гигантские отрезки времени. И на этих отрезках мы вновь оказались вместе.

* * *

В следующий раз во время плотских утех с Демидом вместо ожидаемого удовольствия я испытала странную боль и отстранила его. Как позже выяснилось – навсегда…

Демид полагал, что за нас двоих подумаю одна я, поэтому с успехом выполнил свою миссию. Беременность была нежданной, как летом снег, и естественной, как цветение черёмухи в мае.

Я давно не любила его. Однако помнила о посетивших меня весной высоких, певучих и – казалось тогда – непобедимых чувствах, потому не винила себя и радовалась Алёше…

Едва ощутив боль, я поняла: это – Алёша. Мой мистический друг из прошлых воплощений. С которым выводили на глиняных дощечках хозяйственные сметы. С которым нашли сигтунское золото и заложили Стокгольм. С которым в шведском Або во время наводнений ходили на лодках собирать прихожан с островов на богослужения. С которым венчались в разные века в разных соборах мира. С которым покоряли бок о бок просторы Антарктики…

Наши души – бесполые субстанции – с помощью новых и новых земных тел писали частички земной истории. Быть может, когда-то я стану ребенком Алёши, а может мы будем пилотами одного космического корабля или – вновь – счастливой семейной парой. Но в этой жизни он – мой сын.

* * *

Демид рвал и метал. Совсем недавно он собирался жить со мной в Петербурге долго, радостно и беззаботно. Полагал, что я найду ему хорошую работу и никогда не захочу детей. Но вдруг всё рухнуло в одночасье.

Действительно, я никогда не думала о детях. Я бы испугалась беременности сильнее Демида, не появись мой Путник. Я должна была во что бы то ни стало создать для него новое тело и помочь поселиться рядом.

«Все слова-враги… – сказал Демид. – Не то чтобы мне не интересен коктейль из нашей любви… Но при мысли о ребенке меня выворачивает наизнанку. Поезд вот-вот раздавит меня…»

На вопрос «что делать» я ответила ему: «Ты – мужчина, глава нашей компании, тебе и думать». Но Демид, как выяснилось, надеялся на аборт, чем вызвал у меня полное неприятие.

Всё было кончено, но он не желал этого понимать и даже в десять недель беременности пытался склонить меня к убийству. Я прогнала его прочь. Но Демид по-прежнему верил, что я избавлюсь от Алёши и он будет счастлив со мной… А я столкнулась с самыми банальными и закономерными проблемами: деньги, хорошая еда и лекарства.

Под благовидным предлогом меня уволили с работы. На письма с рассказами об этом Демид не отвечал, и тогда меня захлестнула волна паники.

Я теряю счет дням и ночам,

Я как будто летаю над бездной.

Предо мною стоит неизвестность

И безжалостно бьёт по рукам, —

написала я Демиду. -

А во мне – чья-то хрупкая суть,

Огонёк неразгаданной жизни.

Неразрывны желанья и мысли,

Неделим затуманенный путь…»

Но Демид опять промолчал.

Алеша, светловолосый ясноглазый богатырь, похожий на академика Ломоносова, с мощным интеллектом и добрым сердцем… Я постоянно чувствовала его присутствие, словно рядом со мной уже находился близкий и родной человек.

На двенадцатой неделе, когда Вова, волнуясь, делал мне УЗИ, я поняла: это правда. У Путника уже про сматривался нос, двигались ручки и ножки, билось сердечко!

Вова вновь предложил мне стать его женой. Не видя другого выхода, я согласилась. Однако со временем мы стали настоящими супругами, и он назвал Путника Алёшу своим сыном.

Свекровь

«Должна сообщить тебе с прискорбием, – сказала Марина, закалывая у зеркала длинные волосы, – что некий спившийся субьект недавно утонул в волнах Волхова. Не дождавшись астероида, он завещал квартиру своему биологическому сыну. Плоть Алёши – невольный и единственный след на Земле, придавший смысл его грустной жизни.

Ты поедешь вместе с

«Новгородское? Значит, звездный Путник – это правда, и вы не забыли майский ночной разговор?» – растерялась я.

«Мне нравится твоя реакция на завещание», – улыбнулась свекровь.

«Марина, – заплакала я. – Кто же тогда Алексею я, если не идеальная спутница?»

«Путники тебе ни к чему, – рассмеялась она. – Ты – жена Алёши и моя дочка».

Подарок Ивана Купала

Даже пережив тридцатилетие и получив нешуточный жизненный опыт, мне никак не удавалось повзрослеть. Я по-прежнему плакала из-за ерунды, боялась призраков и не сознавала серьезных вещей, была чересур резва, непоседлива и румяна, словно в пятнадцать. По всей видимости, окружающие не догадывались о моем истинном возрасте, что давало искусительный повод дурачить их и продолжать без стеснения бегать вприпрыжку, по-мальчишески гонять на велосипеде, заливисто хохотать.

Женщиной – в полном смысле этого слова – я себя ощущала лишь изредка, когда вспоминала о любви…

Шестого июля я отправилась в загородный пансионат, намереваясь поиграть в реконструкцию древне славянского обычая, иначе говоря – подурить… Сплести венок, имитировать цветок папоротника, поплавать и побрызгаться в озере, попрыгать через костер в ночь на Ивана Купалу и обзавестись эффектными фотографиями. А быть может – предаться фантазиям и написать небольшое произведение.

Исполнив всё задуманное, в восемь часов я вновь поехала на велосипеде купаться. Лесной заказник был пуст. На небе собирались тучи, но еще жгло кожу утреннее июльское солнце.

Я танцевала в теплой, по-лесному ароматной, настоянной на травах воде, напоминавшей колдовское зелье, и растворялась в блаженстве единения с природой… с космосом… с высшими силами… Я умоляла святого Ивана… или Ивана Купалу перенести ко мне любимого мужчину, который был недосягаем, словно находился в параллельном мире. Знала, что из-за расстояний и сложных обстоятельств не могу его обнять, но все равно просила… И Иван сжалился надо мной, выдумав по своему усмотрению новую сказку волшебного озера…

Вокруг шумел хвойный лес. У берегов золотился мягкий песок. Плескаясь в темных, нагретых солнцем волнах, я обернулась, проверяя, на месте ли вещи.

У входа в купальню на спускавшихся в воду корнях огромной сосны стоял высокий, не очень молодой, но удивительно красивый человек и с интересом наблюдал за мной. Пронзительные большие голубые глаза светились непривычным, почти неземным выражением, словно через физическую красоту выражалась красота душевно-интеллектуальная.

Накупавшись, я поплыла к берегу. Пришелец не уходил и продолжал глядеть на меня не отрываясь. «Хорошо, что одела хоть какой-то купальник», – мелькнуло в голове: обычно я этого не делала, дабы не сушить лишние вещи и не возиться с переодеванием.

Смущенно придерживая на себе маленькие розовые лоскуты, скрепленные тонкими черными шнурами, я выбралась к подножию той же сосны и остановилась, облокотившись спиной о шершавый, необъятный, пахнувший смолой ствол. Принявшись рассматривать обращенное ко мне лицо незнакомца и равномерно синие, очерченные по краям темно-серыми полосками радужки его глаз… я услышала закономерный вопрос: «Как вода?»

– Искупайтесь – не пожалеете, – пожала я плечами, удобнее устраиваясь на толстых, торчавших из земли корнях и подставляя мокрую кожу солнцу. Мужчина зашел в воду и, улыбаясь, остановился прямо передо мной.

– Угадайте, кто я… И что здесь делаю, – предложил он.

– Наверно, у вас интересная профессия… И неподалеку дача, – сказала я первое, что пришло на ум: он был модно одет и напоминал художника, либо архитектора.

– Я похож на человека, у которого может быть дача?

– Да.

– Холодно. Я не местный житель.

Стало интересно испытать свою проницательность: я редко ошибалась в подобных вопросах и теперь сосредоточилась. «У вас идеальное произношение, значит, вы из большого города. И это не Юг… Не Москва, не Мурманск… Может быть, Новгород?»

«Прибалтика», – подсказывали мне направленный вниз уголками разрез глаз и благородное изящество крупной, складной фигуры. Но я отринула эту версию по причине слишком правильного русского языка.

Дождавшись, когда я начну сгорать от нетерпения, пришелец весело произнес:

– Спасибо! Мне были приятны ваши слова… Я – строитель, занимаюсь ремонтом квартир. В данный момент – в Питере… Вот приехал с утра посмотреть достопримечательности, посетить могилу Ахматовой… А живу в небольшом городке под Ригой.

– Не верю! – воскликнула я. – Какая ваша предыдущая профессия?

– Академий не заканчивал!

На моей памяти строители редко обладали бездонными глазами сказочников-философов и породистой, ангельской красотой, поэтому я пыталась разгадать несоответствие:

– Вы тайно пишете в стол? Литература, музыка, живопись? Или ваша мать – преподаватель? А может, вы были актером?

– Ничего подобного, клянусь, – рассмеялся он. – Я работаю в разных странах – Франции, Германии, Бельгии. Подолгу не бываю дома.

Не отставая, он шел за мной следом. Собиравшаяся провести выходные в спокойном уединении, я поймала себя на мысли, что мне вовсе не мешает этот незваный компаньон. Мы долго беседовали, гуляя по лесу, а потом – сидя у озера на скамье.

Пришелец сказал, что его дочери двадцать восемь лет. «Оу, почти как я», – в очередной раз удивилась я и задумалась: сколько тогда ему? Сорок восемь? Пятьдесят? Шестьдесят? Оказывается, некоторые люди и в зрелые годы затмевают всех своей красотой…

Его хотелось рисовать. Машинально я сопоставляла взглядом оттенки растений и переливов воды, ища их полную гармонию с оттенком загорелой кожи мужчины. Прищуриваясь, беспечно примеряла тона неба и туч к сияющей глубине его очей…

– Замерз, можно немного погреться о тебя? – он внезапно уселся позади меня на скамейку и порывисто обнял за талию, прижавшись щекой к моей щеке – сквозь капюшон красной «кенгурушки».

Я еще могла вырваться, оттолкнуть его… Сказать, что меня обнимать нельзя… Но его теплые, ласковые и робкие объятия оказались невыразимо приятными, и я, не решаясь ничего предпринять, замерла в замешательстве. Изнутри растекалась по телу жаркая волна и заливала румянцем щеки. Излучения тел быстро проникали друг в друга и сплетались, словно корни лесных деревьев…

Сильные руки сжимали меня все крепче, и я, постепенно забываясь, тихо гладила его голое колено. Но, поправляя упавшие волосы, вдруг обнаружила, что потеряла сережку.

– Ты, наоборот, нашла Сережку!!! – неохотно отпуская меня, подмигнул он.

«Надеюсь, новая Сережка такая же золотая», – улыбнулась я, медленно утопая в его взгляде и, действительно, переставая сожалеть об утрате. «Жертвоприношение Купале», – мелькнула озорная мысль. Однако, что я имела ввиду, не могла бы объяснить себе самой: романы не входили в мои планы.

Всё более настойчиво моросил дождь, и мы промокли… Не оставалось ничего иного, как из человеколюбия предложить Сережке пойти сушиться в пансионат.

В скромном номере не было кресел, и нам обоим пришлось усесться на маленькую, не убранную мной с утра постель.

На

Одежда Сережки нашла себе место на горячей батарее, а сам он, абсолютно нагой, обернул торс одеялом.

Я, ощущая накалявшуюся взаимную страсть, а значит – опасность, раздеваться не стала и в чем была, укрылась среди подушек и пледов.

Однако головы наши неотвратимо сближались, руки – независимо от велений разума – тянулись друг к другу, и смущенные, жаждущие губы все-таки встретились, издав общий стон…

Цветная карусель понесла меня к небесам, но, когда упали на пол одеяла, я начала искренне и упорно протестовать: «Нет, нет, не согласна». Но пришелец мягко сказал: «Я все-таки попробую тебя убедить».

Сопротивляться божественным ласкам не хотелось. Внезапно ощутив сладкие судороги, я едва не заплакала от нахлынувшей нежности и прониклась доверием к Сережке, предложив перенести все остальное на другой раз… Но он уже не слушал меня: я лежала перед ним на белой кровати практически без сознания, утратившая остатки логики…

– Кому это надо, – произнес он, – откладывать прекрасное на потом! В другой раз будет еще лучше». И я пережила полный ужаса момент первого слияния двух начал… Практически насилие… Но, ощутив внутри себя неистово волнующий огромный предмет, забыла о сломленной воле.

– Я не маньяк, – прошептал пришелец, – просто очень хочется твоей любви и ласки…

Его осторожные движения находили в моем теле неожиданно бурные отклики. Казалось, я вся превратилась в блаженно пульсирующий нерв.

На волнах нескончаемых экстазов проходили часы… Возвращаясь в сознание, я вновь натыкалась на светящийся, будто всевидящий взгляд голубых глаз, ласкающий теперь скрытые глубины моей души. Мы нежданно стали совсем родными. «Так не бывает», – сквозь восторг плакала я. «Как видишь, бывает», – умиротворенно улыбался он…

Я должна была спешить на самолет – в командировку. Разъединиться казалось невозможным. «Не отпущу. Хочу взять тебя с собой», – говорил он.

У турникетов Ленинского проспекта Сергей держал меня за руки и, по-прежнему глядя в глаза, искоренял мой панический страх перед полетами. «Я тебе обещаю: всё пройдет хорошо, – говорил он спокойным, по-отечески уверенным тоном. – Отныне ты всегда будешь летать благополучно». И целовал меня своими румяными, не по-земному совершенными губами. А после долго – с умилением, сожалением и надеждой – смотрел мне вслед, пока я не скрылась за поворотом тоннеля.

Я не понимала, как столь чудесное существо могло полюбить меня, – пусть молодую и весьма красивую, но, – казалось мне, – сплошь состоявшую из мелких недостатков. Возможно, я тоже казалась ему неземной… Вынырнувшей из недр цветущей природы нимфой… Которая вместо того чтобы оказаться привычной для восприятия женщиной, говорила запредельно странные слова, будто прописные истины, и читала ему стихи…

Трудно было поверить, что мужчина, на которого могли молиться сотни неизвестных мне гражданок, мужчина, совративший меня в первый же день знакомства, способен к глубоким переживаниям. Но в последующие дни он писал мне эмоциональные смс, подписываясь «твой Сережка», и мое сердце холодело от ощущения нереальности, словно мистика Ивана Купалы и волшебного озера сделалась непреложным фактом.

Порой меня нагоняли запоздалые вопросы совести, морали и прочих вредоносных субстанций. «Так нельзя, – говорили они. – Что ты натворила!»

– А чего, собственно, вы хотели? – равнодушно отвечала я. – Ходила перед ним почти голой… Обнималась на берегу, дрожа от зарождавшихся чувств… Потом позволила ему зайти в свой номер и предложила раздеться донага, пока сама ходила в столовую… По-другому не могло быть!»

– Тебе еще долго жить, а мне – мало, – проронил Сергей. – У нас почти нет времени, поэтому можно всё.

Через неделю мы вновь были вместе. Сидели на крыше дома, в котором он вел ремонт, и смотрели вниз, на старые улочки, отчего-то сравнивая Питер с Парижем… А после много дней в водовороте нашей любви кружились всевозможные парки, здания, берега водоемов. Я запомнила всё это как один счастливый миг, сопровождаемый лишь несколькими словами: «Какая ты сладкая… Я в раю…»

Однажды мы вернулись в пансионат, где познакомились… И, за неимением свободных номеров, спали в актовом зале на полу. Со стен, будто вживую, глядели Ахматова, Гоголь и Толстой, в углу мечтало концертное пианино, а за окнами курчавился яблоневый сад.

Рано утром Сергей уезжал на работу. Мое сонное, разнеженное, забывшее одежду тело не желало отпускать своего Сережку ни на минуту и прижималось к нему возле порога…

Вечером мы поспорили о висевшем в коридоре старом советском портрете. Я полагала, что на нем изображен Брежнев, чем вновь растрогала чудного пришельца. «Балда, я помню Брежнева», – выдохнул он сквозь смех.

– Может быть, ты родился в шестьдесят первом? – предположила я.

– Что ты всё высчитываешь, – сердился Сережка. – В шестьдесят первом я уже курил.

Я не верила. Но так и не сумела выяснить, шутил он или нет…

Тем временем романтические отношения, заставившие меня полностью уйти в себя, повредили связям с общественностью. Облеченные властью мужчины, до того ждавшие меня, любившие со мной беседовать и, казалось, искренне мне радовавшиеся, внезапно стали невежливыми, невнимательными и в итоге незаслуженно обидели.

После работы Сережка позвонил из электрички: Я лечу к тебе, моя птичка!»

Я встретила его среди сосен, обхватила за талию и рыдала в его полосатую футболку: «Всё из-за тебя… Почему ко мне не относятся как к личности? Я – писатель, экскурсовод, в конце концов… Чем я хуже других, которые приезжают сюда с семьями или любовниками?»

Его лучистые глаза смеялись. «К красивой женщине невозможно относиться как к личности и, тем более, как к человеку, – он прижимал меня к себе одной рукой, а другой протягивал семечки. – Мужчины везде одинаковы, ты для них в первую очередь – объект… Прими это».

– Я считала их приличными людьми, а они…» – прошептала я, еще всхлипывая.

– Так и скажи им! Пойдем! Не надо сдерживаться, кинь в обидчика очистками.

Я никогда не любила семечки, но в тот момент с наслаждением ела скромное угощение с его большой грубой ладони… И через минуту уже смеялась.

Рядом с ним не получалось не смеяться… Он игриво высказывал циничные житейские мудрости; наблюдал и комментировал нелогичную российскую действительность со своей латышской точки зрения, шутил над порождавшей бардак русской психологией; вспоминал латвийские парадоксы; знал оптимистичные ответы на все вопросы Вселенной; давал советы политикам, экономистам и хозяйственникам, словно они его слышали; разговаривал с прохожими, наслаждаясь русской речью и русской открытостью. Видя в моих глазах одобрение и задорные огоньки, расплывался в новых сияющих

Очень разные, но совпавшие в чувстве юмора и взглядах на мир, мы непрестанно смешили друг друга и, прижимая нос к носу, как заговорщики, сгибались в конвульсиях веселья.

Порой мне хотелось сказать, что люблю его, но останавливал вопрос: разве бывает любовь без боли, обид, непониманий и трагических сожалений о чем-либо? Состоящая лишь из спортивных прогулок, бесконечных экста-зов, колик смеха и увлекательных разговоров…

Когда он обгонял меня на велосипеде, я втайне любовалась его длинными, обтянутыми синими джинсами ногами, едва уловимой кривизной узких, крепких бедер и икр. Он напоминал африканский ветер – стремительный, порывистый и жаркий. Несмотря на недавнее изнеможение, я вновь ощущала первобытное желание… сильнее давила на педали, догоняя его, и вкрадчиво сжимала пальцами верх его бедра.

– Я постоянно хочу тебя, – вздыхал он. – Едва ты дотрагиваешься до меня, всё начинает шевелиться…

Как-то вечером Сережка молча и очень грустно взирал на меня, и когда – благодаря его небесным ласкам – я в очередной раз приближалась к пику блаженства, спросил: «Ты знаешь, как называется то, чем мы сейчас занимаемся?» Я, полагая, что он имеет ввиду любовь, шутливо ответила: «Нет. Как?» Он прошептал: «Инцест».

Я не смогла понять, о чем думал этот странный, восхитительный человек и почему выбрал для откровений момент моего полета в космос… так как в следующий миг сознание покинуло меня. Но другим вечером в подобной ситуации Сережка, нежно сжимая и целуя мое тело, снова спросил: «Ты хотела бы, чтоб я был твоим папой?»

«Чего?! – рассмеялась я, почти потеряв от неожиданности свои острые ощущения. – Вроде отцам не свойственно то, что ты творишь со мной… Откуда такие мысли?» – «Оттуда…»

Мне не удалось добиться ответа. Может быть, я не казалась ему взрослой, адекватной женщиной, способной стать надежной спутницей жизни, в то время как любовь ко мне желала быть сформированной в нечто конкретное. А может, наотрез отказываясь называть даже примерную цифру своего возраста, он действительно переживал из-за разности временных отрезков, предположительно ждавших нас впереди. Иногда в его речи проскальзывала печаль: «Неизвестно, на сколько меня еще хватит…»

Я недоумевала: что с ним? Может, нездоров? Или в самом деле стар? И терялась в догадках, где все-таки правда: пятьдесят? Шестьдесят? Семьдесят? Это казалось невероятным: он был спортивен, свеж, остроумен и бесспорно, бескомпромиссно красив, – в то время как большинство красивых людей являются таковыми лишь условно. Если бы не слегка неправильный профиль и не шрамы на руках, озерного пришельца можно было бы принять за видение.

Впрочем, его лоб пересекали серьезные морщины. Вверх и вниз от юных, задорных глаз бежали густые, длинные «гусиные лапы». Ослабшая кожа век так же выдавала далеко не молодой возраст. Однако седины у Сережки было мало: в русых кудрях серебрились лишь отдельные волоски, и немного больше их виднелось на висках…

Это загадочное создание, заливаясь смехом, невольно демонстрировало живые, крепкие белые зубы. Оно с гибкостью подростка проделывало акробатические трюки на велосипеде, чем заставляло меня по-детски визжать и пугаться за его жизнь. Словом, я абсолютно терялась, думая о его годах.

Быть может, его чуткое сердце догадалось, что мне не хватало в жизни отцовского внимания, и пожелало заполнить мучившие меня пустоты… Ликвидировать душевную неустойчивость и беззащитность… Или же, вовремя не долюбивший настоящую дочь, Сережка ощутил родственную пустоту в себе самом…

Как бы то ни было, он резал яблоки полукруглыми кусочками, словно ребенку, и счищал с них жесткую кожуру. Заботливо поил по утрам кефиром… Умилялся моими многочисленными странностями… Рассеивал глупые, но ранее непобедимые страхи, укрывая меня в объятиях от мнимых опасностей и уверенно говоря: «Уже всё прошло, вот увидишь».

Сидя у озера, сплетал венки из кувшинок…

Созерцая качавшиеся в воде широкие гладкие листы и розовевшие по берегам цветки иван-чая, я лежала головой на коленях Сергея, терзаемая желанием прижаться к ним губами, но стеснявшаяся пошевелиться. Длинные мощные пальцы, подобно летнему ветру, едва заметно перебирали мои волосы. Он рассказывал милые истории своего далекого латышского детства – почти сказки, а я прятала стекавшие из глаз слезы в ткань его джинсов.

– Посмотри, какой омут, – кивнул он. – А вдруг здесь живет водяное чудовище?

– Несомненно живет, – пытаясь выровнять голос, заверила я. – Но оно доброе и исполняет мечты…

– Оно подарило мне волшебную фею, – шепнул он.

– А мне – прекрасного принца… – Я уткнулась, плача, лицом в его живот.

Иван Купала великодушно перенес меня в счастливое детство, где я стала центром трогательной Вселенной и одновременно узнала такие вершины женского блаженства, о которых, быть может, не догадывалась до встречи с Сережкой. Теперь меня разрывала гамма новых чувств: от горячей, игривой благодарности маленькой девочки до страстного, уважительно-восхищенного поклонения женщины. А над всем этим довлело горькое понимание человеческой бренности и быстротечности времени…

– Неужели ты правда хочешь быть моим папой? – спросила я.

Он задумчиво поискал что-то в моих глазах и сказал:

– Да, временами… – И предложил тост за любовь, чем снова поставил меня в тупик.

– Нет, этот тост ужасен, – сказала я. – За общее понятие неинтересно, а если задуматься о нашей любви, то захочется умереть… – Не драматизируй, – запротестовал он.

– Для этого нужно не думать…

Забавляясь и лаская Сережку вне диких порывов страсти, я обнаружила на его плече – чуть левее седьмого шейного позвонка – твердую, выпуклую, растущую из глубины тела и уже довольно большую шишку. Осторожно ощупав ее и испуганно отдернув руку, я крепко обняла его со спины и замерла, не в силах осознать открытие.

– Ничего не поделаешь, – произнес Сергей. – Всё когда-то проходит… Хотя бы потому, что кончаются виза и жизнь…

Он вернулся в Латвию, оставив мне велосипед и устранив неисправности в моем доме, умудрившись залечить все ссадины моей души и ничем не поранить ее вновь. Уверив, что всё будет хорошо… Как настоящий, идеальный папа…

2013

Радуга в сентябре

Меня звал в свои дали мужчина, о котором я мечтала в ивано-купальское утро, танцуя в озере и полагая, что любовь к нему вечна.

Полгода спустя обстоятельства, наконец, сложились удачно, и я радовалась, собирая вещи и документы. Однако в голове вдруг всплыл простой, неожиданный в своей сути вопрос: а как…? Разве смогу я переключить свои чувства, словно песню в плеере?

И снова стоп. Выходит, чувства… Внезапно дошло: перед глазами постоянно – прозрачно и ненавязчиво, не печаля и не давя – стоял образ Сережки. И я не сумею, глядя сквозь его очертания, обнимать бывшую мечту и говорить о

Я способна становиться притворщицей, но столь крупную ложь мне не осилить.

Как же вышло, что синеглазый строитель вытащил меня из опасной ловушки? Отнес в сторону от края пропасти, отвлек от мерцавшей огнями бездны, осторожно поставил на ноги… Совсем другой. И абсолютно близкий…

Купала был мудр.

Они одинаково смеялись и тонули во взглядах, одинаково пахли и одинаково нежно прикасались… Если бы не это, я не позволила бы Сережке обнимать меня на лесной скамье. А после сразу наступил наш отдельный век!

Ничем, кроме как мистикой, я не могла объяснить происшествие и благодарила Ивана за чуткость, обещая впредь относиться к древним обрядам серьезно.

Не долго думая, я сбежала из города – от себя и от возможности отправиться к бывшей мечте – в такую даль, из которой не предусматривалось шансов быстро вернуться, и поменяла номер телефона.

Как выяснилось, Сергей в то самое время ехал ко мне.

Однажды, ностальгируя, я машинально набрала его российский номер и, к своему удивлению, услышала в трубке длинные гудки…

Встречи пришлось ждать все две недели, отпущенные латвийскому гостю на пребывание в России. Нам оставался лишь один вечер перед новой долгой разлукой. «Ну почему, – думала я, – самые близкие всегда оказываются так далеко…»

На подъездах к Питеру я увидела над начинавшей желтеть листвой необычную – чуть не в полнеба – яркую радугу. «Демидовский экспресс» пронесся под ней по центру, словно заскочил в огромные цветные ворота.

«Смотрите, – закричала я, – какое чудо!»

«Будет хорошая погода», – сказал кто-то.

«Будет счастье!» – воскликнула я. – «Это примета: всему, что ты собираешься предпринять, сопутствует удача. Даже в Библии написано. А вы все едете сейчас по важным делам».

«Так не бывает, – махнули рукой соседки, – все это – чушь».

Петербург купался в последних теплых лучах осеннего солнца, а я спешила по его набережным навстречу Сережке.

Он немного изменился… Увидев меня, смотрел не с покровительственной нежностью, а вовсе зачарованно и растаявше-влюбленно. Стеснялся, не знал, что сделать и что сказать, боялся позвать к себе.

Я рассматривала знакомые до каждой клеточки черты лица, которые множество раз целовала, линии тела, прижавшись к которым проводила дни и ночи, изнемогая то от желания, то от усталости… И не решалась даже протянуть Сергею руку, словно мы только что познакомились.

Вместе с тем нас связывало горячее, глубокое, молчаливое чувство.

Остановившись у Спаса-на-Крови и облокотившись о фигурные перила канала Грибоедова, он, ничего вокруг не замечая, спрашивал меня о путешествии. Я пыталась рассказать, но от волнения заплетался язык, пропадали из головы слова и воспоминания. Сережке чересур шел фон за его спиной – золотые росписи и цветные купола оттеняли теплые оттенки загорелой кожи, пробившейся на щеках щетины, а благородство облика казалось царским. Хотелось заплакать от умиления.

На помощь подоспели одетые царями актеры, промышлявшие фотографиями возле достопримечательности и предложившие нам сделать кадр.

Заметного сходства с Петром и Екатериной Первыми не наблюдалось, как, впрочем, и величия внешности, и я заговорщически шепнула спутнику: «То ли дело из нас бы вышла пара самодержцев!»

«Мы бесплатно не будем, – смеясь, сказал Сережка подошедшим, – мы сами за это деньги берем».

Остроумные ребята в долгу не остались, и завязалась веселая беседа, несколько расслабившая натянутые нервы… После чего мы вдвоем отправились к вечному огню.

Сфотографировавшись возле него с Сергеем, я вдруг вспомнила, что никогда не делала этого ни с возлюбленными, ни с мужьями, отговариваясь тем, что не вижу ничего романтичного в кладбище. Однако наши с Сережкой физиономии, – счастливые, сияющие и определенно царские, – необыкновенно гармонировали друг с другом… и с вечным огнем.

Неожиданно пришла мысль, что этот огонь может символизировать вечную любовь…

То, что происходило между нами, действительно напоминало сильное, ровно и уверенно пылающее пламя, питаемое скрытыми силами.

Через час мы снова шутили и смеялись, как летом.

«О боже, и всё-то кажется весело», – пытаясь успокоиться, говорила я, – наверно – до поры до времени».

«Ну почему! Мне до сих пор весело, – отвечал он, – главное – не концентрироваться на недочетах».

И вот снова вырвались на свободу несдержанная нежность и затаенная страсть… Ни тени сомнений, ни толики игр… Снова вплотную – любящий синий взгляд и осторожные, сводящие с ума слияния…

На застланном простыней шпроке, среди строительной пыли и обитых утеплителем стен мне казалось, будто взлетаю сквозь салатовый потолок светящимся воздушным шариком…

Жажда превратить в такой же шарик Сережку возвращала меня назад, и в окне с недоделанным подоконником вновь возникала кирпичная стена двора-колодца.

«Что, что с тобой?» – в волнении спрашивал мой пришелец.

«Всё то же», – сквозь эйфорическую улыбку еле слышно выдавливала я, заставляя губы шевелиться.

Невообразимо: сжимая меня и серьезно, открыто глядя в глаза, он – ласковый и большой – находился внутри и души, и тела. Мы были по-настоящему, полностью вместе.

Я могла о чем угодно спросить и в чем угодно признаться, не опасаясь оказаться непонятой.

«Ты все-таки молодец, что настоял тогда… в первый раз», – сказала я.

«И ты молодец… что не отказала», – помолчав, прошептал он.

«Подарок Ивана Купала – нам с тобой», – я закрыла глаза, еще до конца не веря в то, что волшебство продолжается.

«Милая, что делать? – стонал он. – Невозможно оторваться… И опять приходится расставаться. Как же так…»

Я не могла остаться с ним и в полубеспамятсве рассуждала о том, что мы – рабы…

Тянуло на сентиментальный душевный фетишизм: ему остался мой очередной журнал, мне – его коробка дюбелей…

С трудом оделись, и он пошел провожать меня. Ноги заплетались, но лицо светилось счастьем, затмевая луну. Мы держались за руки, стараясь продлить как можно дольше сладость прикосновений…

«Даже хочется, чтоб так было всегда», – подумала я вслух, и опечаленный Сережка, вздохнув «это ведь невозможно», отвернулся.

Утром от сквера на «Балтийской» отправлялся большой желтый автобус «Санкт-Петербург – Рига». Пассажиры под руководством сопровождающего загружали в багажник разноцветные сумки. Журчала напевная прибалтийская речь.

Держась за руки и вновь не в силах отвести друг от друга взгляды, мы до последнего стояли на тротуаре.

«С чувствами ничего не поделаешь…» – «Совсем ничего!»

Подсмотрев-таки при посадке в его паспорт, я обрадовалась: «А ты не настолько древний, как я боялась!»

Через месяц Сережке исполнялось всего 54. «Древний, как же не древний!» – грустно улыбнулся он.

«Древний… но не очень! – веселилась я. – И самый лучший!»

Немного отлегло от сердца: впереди могло быть энное количество счастливых лет.

2013

Кусок шоколада

Он жил на свете. Трудно и перелетно. Житейский сумрак тянул Его жизнь ко дну.

Он знал, что будет, и помнил много былого… Умел быть богом… Но порою выл на луну.

Он любил Ее странный образ. Ее необидные шутки и схожие с ложью слова. Не веря, казалось, в правдивость, Он все же шептал на прощанье: «Мы встретимся, не грусти». Возил по миру журналы с Ее стихами и говорил коллегам: «Это – Она. Моя».

Она хранила в розовой косметичке, похожей на кукольный чемоданчик, кусок подаренной Им шоколадки с запахом кофе. Когда становилось печально, Она шелестела серебристой фольгой, вспоминая Его улыбку, и улыбалась в ответ. А когда хотелось немедленно посоветоваться или отпраздновать с Ним маленькую победу в коварном мире… Она кусала сладкий кусочек, представляя, как кусал его Он.

Кружка зеленого чая уютно теплилась рядом. И сбоку лежало зеркальце, хранившее Их отражения…

2013

Человек без лица

Ночное метро успело перед закрытием вобрать в себя их полные неги тела, и похожая на светящийся НЛО станция Горьковская осталась далеко наверху.

Они стояли, обнявшись, в уютном углу возле исцарапанной двери качавшегося вагона и разговаривали о киноискусстве. Переполненный, несмотря на поздний час, поезд мчался, спеша разлучить двух не предназначавшихся друг другу, живших в разных государствах людей и разорвать сплетение восторженных рук, но, еще не достигнув ненавистной путникам станции Икс, казался им облаком рая.

Неисправимая фантазерка, не желавшая смотреть в глаза реальности, не замечавшая цинизма окружающей жизни и не умевшая справляться с элементарными затруднениями, существовала, – казалось ему, – в нереальном мире. От нее веяло неиссякаемо-острым вкусом бытия, неразрешимой загадкой счастья.

Жизнерадостный материалист, умевший, – казалось ей, – всё, притягивал уверенностью в себе и – несмотря на присущие ему недостатки – чистотою доброй души. Она восхищалась его руками, его легким, веселым нравом и твердым разумом, не позволявшим терять связь с бренной землей.

Обоим хотелось что-то говорить – лишь затем, чтобы продолжать беседу и слушать голоса друг друга.

Оля, краснея, призналась, что написала о них двоих романтическую новеллу.

«Чем кончается?» – больше всего интересовался Евгений.

«Ну, я не знала, чем заканчивать, – мялась она. – А так все понятно… Герои умерли».

«Умерли?! – громко, с удивлением переспросил он. – Оба?!»

Такой исход обрадовал Женю, свидетельствуя о том, что любимое существо не представляет без него будущего.

«Да, все умерли», – рассмеялась Оля.

При этих словах к ней повернулся мужчина, стоявший за спиной Евгения.

Ранее она видела лишь его широкую спину и одетую в черный чехол гитару.

У достаточно молодого – судя по фигуре и одежде – человека не было лица. Лишь большие серые глаза без ресниц, как окна в потусторонний мир, зияли на сожженном – огнем или кислотой – и превратившемся в нагромождение пугающих шрамов пространстве.

Мужчина в упор, не мигая, мрачно глядел в округлившиеся от ужаса глаза Оли – беззлобно и, быть может, задумчиво, однако через этот давящий, осуждающий взгляд, словно через трубу, утекала из ее души эйфория.

Тряхнув головой, Ольга поспешно отвернулась и спряталась за плечо любимого.

Прижимаясь к Жене в последние минуты их встречи, она вновь растворилась в своем счастье и пребывала в нем до тех пор, пока международный автобус не скрылся за поворотом набережной Обводного канала.

Едва уехал тот, рядом с кем все неприятности казались мелочами, перед Олей вновь встал пронзивший холодом взгляд ночного попутчика. Как ни старалась отвлечься, она не могла забыть его и чувствовала, что еще увидит эти полные безнадежности, но горящие неведомой жаждой глаза.

Он играл в переходе – панк-рок. Взлохмаченные светлые волосы, кожаная куртка, желто-черная венецианская маска…

У его ног в инвалидной коляске сидела рыжая девушка, половину красивого лица которой пересекал толстый шрам, а из конечностей оставалась лишь правая рука.

Они пели дуэтом. Низкий бархатный голос и высокий, похожий на ангельский и подходящий церковному хору волнующе сочетались, заставляя прохожих замедлять шаги.

«Смерть – это не о тебе. Еще слишком рано, и нужно многое сделать, мир даст тебе силы. Не смей шутить со смертью, не смей думать о смерти…»

«Герои умерли!!!» – насмешливо крикнул, завидев Олю, музыкант. Видимо, тоже не переставал думать о ней… Интересно, что?

Ольга бросилась прочь. Вбежав домой, она, не раздеваясь, включила компьютер и поспешно стерла конец своей последней новеллы.

Прототипы ее прошлых произведений, умиравшие в книгах, в жизни, напротив, здравствовали и богатели, однако к себе правило оказалось неприменимым. Олю терзал безотчетный, казалось, неоправданный, мистический страх за себя и находившегося в пути любимого…

* * *

…Сквозь толстые серые, разрыхленные временем доски мостков проросли высокие розовые цветы. Жене казалось: он бежит, держа Олю за руку, и нагибается, чтобы коснуться трепещущих на ветру лепестков…

Однако по деревенской насыпи мчался лишь маленький Роман Евгеньевич. Круглый сирота…

Стихотворения

Отец

Ты произвел на свет неведомое Нечто

И заложил в него частицу колдовства.

Порой соединял в себе тот человече

И ангела, и ведьму, и прелесть божества.

Ты сам не понимал, что вышло из-под крыльев —

Залатанных, но мощных. И буйных, как весна.

Откуда взялся мир – в котором Ты бессилен.

И как Твои черты копирует Она.

Ты с ужасом следил, как Нечто заблуждалось.

Ругал и обижался, что дури нет конца.

Оно цвело! И этим несло Тебе не радость,

А муки беспокойства и ревности отца.

Оно по свету мчалось, не следуя сценариям.

Ломало установки, меняло города.

Но шли за Нею следом волшебные сияния,

И думал Ты: «Наверно, Ее хранит Звезда…»

Ведь Ты не мог не знать о выборе туманном:

Быть непонятным Нечто – но смелым и живым,

Иль усредненным, сломанным… потерянным… – тем самым,

Кто в шестьдесят считает, что всё былое – дым,

А в тридцать, напиваясь, откинув грустный крест,

Желает лишь добить отравленную личность…

Ты произвел на свет не невесть что, отец,

А копию свою – в девическом обличьи.

2013

Дорога

Закинув минимум пожиток в чемодан,

Запрыгнув в уходящий скорый поезд,

Так хорошо усесться у

И осознать: дорога – это поиск…

Себя… других планет… и новых звезд…

С попутчиками лопать рыбу в кляре!

Увидеть: мир не рухнул. Он до слез

Смеется и играет на гитаре.

На фоне перемены городов

Цветенье жизни радужной волною

Смывает пепел отгоревших слов

И оставляет запахи алоэ.

2013

Поезда

Ночные окна встречных поездов

Неслись во тьме – из неизвестных далей.

Как тайны неразгаданных миров,

Чуть приближаясь, тут же исчезали.

Мерцая анфиладами огней,

Неспящих бередили любопытством.

Так бродит счастье – в путанице дней —

И произвольно озаряет лица.

Кому-то успевая дать ответ:

Зачем родился и куда прибудет,

Кого-то пряча в тень бегущих лет…

Но гости поездов – не просто люди.

Они – подобно спутникам Земли —

Хранители загадочных историй.

Пугают, как чужие корабли.

Волнуют, как бушующее море.

Пока вагон окутывает ночь,

Вокруг не смолкнут смех и полушепот.

Вопросы ближних – словно липкий скотч —

Как пропуск на сиденье звездолета.

И, заглянув на миг в несхожий мир,

Ты проникаешься. Меняешься. Мерцаешь…

Даешь совет. Сканируешь эфир.

Клянешься не пропасть… и исчезаешь.

2013

Разлука

Я чувствую Ее присутствие:

Повсюду след Ее тепла.

О Ней поют мосты и улицы,

Как будто за угол зашла.

Но при похожем тембре голоса,

Похожем смехе, цвете глаз…

Я мысленно ищу на глобусе

Маршруты… где Она сейчас…

Непреходяще… Просто… Правильно.

Почти без сна… Почти без слов…

А на верху дрожащей памяти —

Глубокий взгляд и звук шагов.

2013

Далекому близкому

Быть далеко – за десять тысяч миль.

Таиться, отправляясь на рассвете

В манящие бескрайности тайги…

Входить в метро, забыв о страхе смерти…

И, наблюдая ночью путь светил

С вершин далеких от тебя предгорий,

Я верю в силу золотистых крыл

И их – всегда волшебных – аллегорий.

Подай мне знак. Я по нему найду

Твои глаза… Твой мир… И стану светом.

Зеленый луч… Упавшую звезду…

Летящую вне времени комету.

Живу с тобой… не понимая, как… —

Во всех мирах неведомых галактик.

Читая мысли, видя каждый шаг…

И нежность губ твоих… ища на карте.

2013

Ненаписанная музыка

Не знаю, честно ли молчать,

Запутавшись в манящей тайне,

Но даже богу не понять,

Что в нас меняется за гранью

Открывшихся златых небес,

Мечты полночных превращений,

Реальности ночных чудес,

Дневных сердечных песнопений.

Как будто вечности порог,

Где нет ни возраста, ни страха.

Сиянье глаз, дрожанье ног,

Блаженство. Мятая рубаха…

А желто-розовый закат

Пронизан духом хвойной чащи.

И красота звучит… как сад…

Невольно-безмятежно спящий…

2013

Лети

Молчи: не спрашивай, как жить…

Ведь ты Живешь! И светит солнце.

И сквозь невидимую нить

Жар вдохновенья в сердце льется.

Сияют белые крыла,

Не опускаясь ни на йоту.

Увидишь: всё, что ты ждала,

Уже… на линии полета.

2013

Крылья

Капли воды на ванной

Складывались в портрет,

Руша законы жанра

И излучая свет.

Крылья давили спину…

Сдержанность белых уз…

Чистый, высокий… невинный…

Идеальный… союз…

И – вопреки рассудку —

Полный, – казалось, – бред:

То… у чего абсолютно

Прав на поступки нет…

Но небо мигало звездами,

Пело, неслось вперед

И рисовало росами…

Крылья – всегда – полет.

2013

Куда уходят незаменимые

Висит недолетевшее «прости»

На ветках переломанной сирени.

Уже в осколках общего пути

Умолкли звуки, растворились тени,

А я не соглашаюсь… и хочу

Нащупать нить, бегущую сквозь крыши…

И бестелесной сущности кричу:

«Не исчезай, со мною не простившись!»

Не веря в то, что вижу наяву…

Гадаю, как… осилены границы.

И, падая на пыльную траву,

Ищу посланье в каменных крупицах.

Хоть слово… знак… заметку на полях…

Незавершенность начатых мелодий…

Безмолвно небо, и в цвету – земля.

И шаг за шагом… на автопилоте.

2013

Запоздалые диалоги

Смакует ветер рваные афиши.

Зияет солнце прорвой черных дыр.

Я говорю с тобой… И знаю: слышишь.

Зачем тела, когда зовет эфир.

Пространство света, мертвые желанья,

Где ничего не значат день и час.

Ты видишь всё: и стыд за невниманье,

За глупую жестокость прошлых фраз,

И нежность запоздалых сожалений,

Упрямство неприятия конца,

Непоправимости… И чья вина, что время

Закрыло дверь в твой мир? Лишь небеса

Внимают боли нашего разрыва.

Потерей исковеркана земля.

Ты – птица… Или бабочка? Игриво

Присевшая на черный круг руля?

Я не могу уже просить остаться.

И кто-то рядом шепчет: «Не тревожь.

Он так любил, что всё тебе прощалось

Заранее: и ветреность, и ложь,

И вечное отсутствие, и жажда

Ощупать лично каждый горизонт.

И жалкие попытки камуфляжа

Безумной

Запомни лишь звезду над гулкой бездной,

Где правду укрывала пелена.

Его рассказы и обрывки песен,

Восторженность несбывшегося сна…»

…Споткнулся ветер о твое надгробье…

Ты шутишь? Мы взорвем лесную тишь

Привычным смехом. Радужной любовью…

Ты смотришь. Улыбаешься… Молчишь.

2013

Морская судьба

Пролетают мимо метки-вехи

Дней, неделей, месяцев и лет.

Мы живем с тобою, словно в пьесе —

Через телефон и Интернет.

Через перелеты, переезды.

Сквозь чужие страны, острова.

Хочется уйти из этой пьесы.

Расстаемся, встретившись едва.

Только, что бы в жизни ни случалось,

Бьются одинаково сердца.

В плане снова значатся причалы

И дрожат от счастья голоса.

Вновь спешу за сотни километров,

Чтоб встречать тебя на берегу.

И одежду рвут порывы ветра,

И сжигает поцелуй любимых губ.

2010

Вечный спор

Не нужно нарочитой доброты:

Она мертва, а истина сурова.

Весь мир смотрел, как погибала ты,

Но не помог – ни действием, ни словом.

И речь осовремененных ханжей

Теперь звучит фальшиво и уныло.

Прав – несомненно – тот, кто был смелей

И растревожил дремлющие силы.

Кто, жизнь перебирая по частям,

Искусно реставрировал детали.

Кто, ничего не требуя, тебя

Любил, как мог, – презрев азы морали.

Кто свято, увлеченно созидал

И откровенно был подобен богу.

Чей четкий след в слияньи двух начал

Стал вымощенной сказками дорогой.

2013

Комментарии

1. Великое княжество Финляндское – территория, находившаяся в составе Российской империи 108 лет, с 1809 по 1917 год. Название Финляндия (первоначально в составе Швеции, затем, с 1809, в составе России) с 1581 по 1917 год. На протяжении всего периода своего нахождения в составе Российской империи Финляндия сохраняла внутреннюю и отчасти внешнюю автономию. В 1809–1812 годах столицей княжества был город Турку (Або), затем столицу перенесли в г. Гельсингфорс (Хельсинки).

2. Финский залив – залив в восточной части Балтийского моря, омывает берега Финляндии, России и Эстонии.

3. Карельский перешеек – участок суши между Финским заливом и Ладожским озером. Южной границей Карельского перешейка считается река Нева, а северная граница проходит по линии Выборг – граница Ленинградской области и Карелии.

4. Карелия находится на северо-западе России. Ее западная граница совпадает с государственной границей Российской Федерации и Финляндии, имеет протяжённость 798,3 км, одновременно являясь границей с Европейским Союзом. На востоке Карелия граничит с Архангельской областью, на юге – с Вологодской и Ленинградской областями, на севере – с Мурманской областью.

5. Куйто – крупная озерная система на севере республики Карелия.

6. Карельский эпос «Калевала» – карело-финский поэтический эпос. Состоит из 50 рун – эпических песен, которые легли в основу «Калевалы». Обработкой исходного фольклорного материала занимался финский языковед и врач Элиас Лённрот (1802–1884), который сюжетно связал отдельные народные эпические песни, произвёл отбор вариантов этих песен, сгладил некоторые неровности.

7. Лахтари – белофинны – термины, использовавшиеся до середины 1940-х годов. Обозначали как представителей правящего класса Финляндии и его сторонников, победивших в ходе Гражданской войны в Финляндии, так и противостоявшие СССР во время Советско-финских войн 1939–1940 и 1941–1944 годов финские вооружённые силы.

8. Финская (Зимняя) война – вооружённый конфликт между СССР и Финляндией в период с 30 ноября 1939 года по 13 марта 1940 года.

9. Маннергейм – Карл Густав Эмиль Маннергейм (4 июня 1867 -27 января 1951) – барон, финский военный и государственный деятель, генерал-лейтенант Русской императорской армии (25 апреля 1917), генерал от кавалерии (7 марта 1918) Финляндской армии, фельдмаршал (19 мая 1933), маршал Финляндии (только как почетное звание) (4 июня 1942), регент Королевства Финляндия с 12 декабря 1918 по 26 июня 1919, президент Финляндии с 4 августа 1944 по 11 марта 1946.

10. Чеченская война:

Первая чеченская война (Чеченский конфликт 1994–1996 годов, Первая чеченская кампания, Восстановление конституционного порядка в Чеченской Республике) – боевые действия между войсками России (ВС и МВД) и непризнанной Чеченской Республикой Ичкерия в Чечне и некоторых населённых пунктах соседних регионов российского Северного Кавказа с целью взятия под контроль территории Чечни, на которой в 1991 году была провозглашена Чеченская Республика Ичкерия. Официально конфликт определялся как «меры по поддержанию конституционного порядка», военные действия назывались «первой чеченской войной», реже «российско-чеченской» или «русско-кавказской войной». Конфликт и предшествующие ему события характеризовались большим количеством жертв среди населения, военных и правоохранительных органов, отмечались факты этнических чисток нечеченскош населения в Чечне.

Несмотря на определённые военные успехи ВС и МВД России, итогами этого конфликта стали вывод российских подразделений, массовые разрушения и жертвы, де-факто независимость Чечни до Второй чеченской войны и волна террора, прокатившаяся по России.

Вторая чеченская война (официально называлась контртеррористической операцией (КТО) – обиходное название боевых действий на территории Чечни и приграничных регионов Северного Кавказа. Началась 30 сентября 1999 года (дата ввода российских войск в Чечню). Активная фаза боевых действий продолжалась с 1999 по 2000 год, затем, по мере установления контроля Вооружёнными силами России над территорией Чечни, переросла в тлеющий конфликт, фактически продолжающийся по сей день. С 0 часов 16 апреля 2009 года режим КТО отменён.

11. Чудь белоглазая – персонаж русского фольклора, древний народ, аборигены карельской, уральской, сибирской местностей. Не стоит путать с историческим наименованием реальных финно-угорских народов.

Этот мифологический персонаж близок по значению к европейским эльфам и гномам, встречается не только в русском фольклоре, но и у коми и саамов. Схожие легенды известны в Сибири у сибирских татар и манси о сыбырах, у алтайцев – о бурутах, у ненцев – о сихиртя.

По некоторым данным: кому чудь белоглазая посмотрит в глаза, тот умирает.

12.

«Ты тоже родился в России,

В краю полевом и лесном.

У нас в каждой песне береза,

Береза под каждым окном…»

Автор – Маргарита Константиновна Агашина (29 февраля 1924, Ярославль – 4 августа 1999, Волгоград) – известная российская поэтесса, автор 36 сборников. Стихотворение стало песней «Растёт в Волгограде берёзка». Музыка Григория Пономаренко.

13.

«Тебя надо

Чтобы впредь не изгалялась

Над серьезными людьми!»

– строки Леонида Филатова из «Сказа про Федота-стрельца, удалого молодца».

14.

«Чеканный серебряный бор

Опутала долгая дрема.

Полковник идет на простор

Неспящего аэродрома» —

строки из «Дальнего марша». Автор стихов – Всеволод Борисович Азаров (1 [14] мая 1913, Одесса – 11 апреля 1990, Ленинград) – советский поэт, публицист.

15.

«Погасла последняя краска,

Как шепот в полночной мольбе…

Что надо, безумная сказка,

От этого сердца тебе?» —

строки из стихотворения «Тоска миража», автор – Иннокентий Фёдорович Анненский (20 августа (1 сентября) 1855, Омск, Российская империя – 30 ноября (13 декабря) 1909, Санкт-Петербург, Российская империя) – русский поэт, драматург, переводчик, критик, исследователь литературы и языка, педагог и административный деятель образования.

16. Сахалин – остров у восточного побережья Азии, крупнейший в России. Омывается Охотским и Японским морями. От материковой Азии отделён Татарским проливом, от японского острова Хоккайдо – проливом Лаперуза.

17. Шпицберген – обширный полярный архипелаг, расположенный в Северном Ледовитом океане, между 76°26′ и 80°50′ северной широты и 10° и 32° восточной долготы. Самая северная часть Норвегии.

Архипелаг и прибрежные воды – демилитаризованная зона.

09.02.1920 г. в Париже был подписан «Шпицбергенский трактат 1920», определяющий международно-правовой статус архипелага. Свое присутствие на Шпицбергене поддерживают Норвегия и Россия, в меньшей степени – Польша и КНР. Значительную хозяйственную деятельность на архипелаге, помимо Норвегии, согласно особому статусу архипелага, осуществляет только РФ, имеющая на острове Западный Шпицберген российский населённый пункт – посёлок Баренцбург, а также законсервированные посёлки Пирамида и Грумант.

18. Ла-Корунья – город на северо-западе Испании, курорт и порт. Административный центр одноименной провинции в составе автономного сообщества Галисия. Население 246 056 человек (2009). Нефтеперерабатывающая, алюминиевая, судостроительная, пищевая, текстильная промышленность. Производство оружия. Рыболовство.

19. Ка́йнуу – фин. Катии – область (провинция) на севере Финляндии, в бывшей губернии Оулу. Население – 84 740 человек (2006). Граничит с областями Северная Похьянмаа (на северо-западе), Северное Саво и Северная Карелия (на юге). На востоке граничит с Республикой Карелия. Площадь – 21 567 км2.

Ка́яни – фин. Kajaani – город в Кайнуу, основан в 1651 году, назван по одноименной реке.

Фотографии, использованные для обложки: allfons.ru, fotosoyuz.ru, trueimages.ru