С любовью, Кит

ЭПИЛОГ

Виктория Побединская

С любовью, Кит

Виктория Побединская

«С любовью, Кит»

1. Кит

– Лили, он наглый мошенник, а ты с ним еще и фотографируешься!

Не обращая на мои слова никакого внимания, моя соседка, с которой мы познакомились в этой поездке, сворачивает репродукцию Ренуара, засовывая ее в рюкзак. Надеюсь, ей хватило ума не платить за это убожество больше сотни. Но она счастлива. Мне хочется выкрикнуть: «Это наглый обман! Он выдает чужие картины за свои!» – но, кажется, ей это и не важно. Закрепляя сделку, они с автором картины касаются друг друга щеками, словно целуются, и я отворачиваюсь, не в силах больше наблюдать этот театр абсурда.

Отпустить меня в групповой автобусный тур по Европе я убедила родителей с трудом. За восемнадцать лет я никогда не ездила куда-то в одиночку, но заверила отца, что достаточно взрослая для такого приключения.

– Господи, да ты только посмотри на него! Клянусь, я бы поселилась здесь, если бы не сырость.

– Да, невероятно красиво. Когда идет дождь, камень становится полностью белым, – отвечаю я, поднимая голову наверх и разглядывая колонны Сакре-Кёр.

– Ты про храм? – смеется она. – Боже, Вик, да я про парня говорю. Были бы такие в нашей группе, эта поездка поднялась бы совсем на другой уровень.

Я качаю головой, глядя в небо. Эта девушка неисправима.

– Тебе стоит хоть иногда отключать голову. Поверь, оно того стоит.

Дождь, накрапывающий с утра, почти закончился, и из-за туч показалось солнце. Мобильный в моей сумке звонит, и пока я отчаянно ищу его, меня накрывает тень, а над ухом раздается на чистом французском:

– Все мы в этом городе немного мошенники, mon chéri.

Резко обернувшись, я поднимаю глаза и тут же краснею, потому что напротив стоит тот самый парень – торговец поддельными картинами. Но мне казалось, я произнесла эту фразу по-русски.

Высокий и черноволосый, а глаза как горький шоколад. Внимательные, глядящие на меня с вызовом. Но убегать и прятаться поздно, поэтому я отвечаю:

– Не думаю, что Ренуар был бы счастлив, зная, что кто-то торгует крайне посредственными копиями его полотен, выдавая их за свои.

– Пусть подаст на меня в суд, – улыбается парень, засунув руки в карманы.

Самое поразительное в его внешности, что ты точно не можешь сказать, чем он так привлекает. Ровные брови, глаза ничем не примечательные, в меру полные губы, самый обыкновенный прямой нос, но все вместе складывается в настолько занимательную картину, что так просто не забудешь. Могу поспорить, благодаря девушкам вроде Лили, такие, как он, очень хорошо осведомлены о своей привлекательности.

– То есть это девиз по жизни?

– Быть сволочью? – не переставая улыбаться, на идеальнейшем французском переспрашивает парень.

Я гадаю, откуда он. Испания? Или, может, Италия? Акцента почти нет, но эти глаза, на которые западают доверчивые туристки, выдают в нем южную кровь.

Неужели он со мной флиртует? Я неодобрительно качаю головой, взглядом давая понять, что меня не интересует вся эта романтическая чепуха.

– Быть… – но договорить не успеваю, потому что телефон в кармане снова сигналит сообщением. Да и Лили снова оказывается рядом.

– Спроси у него, не требуются ли им модели? – подхватывая меня под локоть, шепчет она. Из всей группы только гид и я владеем французским в такой степени, чтобы разговаривать свободно.

– Даже не начинай, – предупреждаю я, а сама открываю переписку, надеясь, что ничего не случилось, и замираю, забывая вдохнуть.

Вик, я решил, нам нужно расстаться. Прости, что пишу это, а не говорю лично, но за то время, что тебя не было, я понял – мы друг другу не подходим. Совершенно.

Ты невозможно давишь. А еще… Не могу даже подобрать слово. Когда ты рядом, я словно на сквозняке. Слишком холодно, а ты не греешь. Потому что сама – сплошной лед, Северова. Как бы глупо ни звучало…

Прости. Если что, не хотел обидеть.

Прощай.

Со стороны Монмартра раздается шум и чей-то громкий смех, а я перечитываю сообщение в третий раз. Сама не понимая зачем. Наверное, убедиться, что он был пьян, когда писал это. Или обдолбан. Потому что ну кто в здравом рассудке сравнит отношения со сквозняком. Даже если им две недели. Ладно. Восемь дней. Ладно, шесть. Меня бросил парень, с которым мы только раз поцеловались. Которого, на его счастье, я не успела познакомить с отцом. Иначе папа его бы убил. Наверняка. Я стискиваю зубы, ожидая, когда появятся слезы, но ничего. Мне совершенно наплевать. Хотя он был ничего. Даже очень. Собирался поступать в МГУ.

Меня охватывает грусть, но не потому, что меня впервые в жизни бросил парень, а потому, что мне все равно и почему-то кажется, что в восемнадцать так не должно быть. Почувствовав на себе взгляд, я оборачиваюсь. Лили опять заигрывает со сволочью. Вот уж в чьей жизни точно нет проблем. И точно есть романтика. Отдала за паршивую картину сотню и радуется. Взгляд снова падает на строчки сообщения.

Когда ты рядом, я словно на сквозняке. Слишком холодно, а ты не греешь.

Поэт сраный. Сжав от негодования смартфон в руке, я выключаю его и бросаю в сумку. Обидно даже не то, что меня бросили, а то, что написанное им, скорее всего, правда.

– Идем в автобус, – тяну я за собой Лили, желая убраться отсюда.

– Эй, скажи хоть, как тебя зовут? – выкрикивает в спину парень. Разговаривать с ним у меня нет ни малейшего желания. Классический бэд-бой, подкатывающей тут к каждой третьей. – Могу поспорить, твое имя такое же строгое и холодное.

Я останавливаюсь, пропуская Лили вперед:

– Почему это, интересно?

Его губы изгибаются в ленивой ухмылке.

– Волосы, собранные в пучок, блузка, застегнутая на все пуговицы, часы на руке явно из мужской коллекции, но звенья не убраны, поэтому они так болтаются, – перечисляет он, осматривая меня, словно рентгеном сканируя. – Должно быть и имя под стать.

– Считаешь себя экспертом в области человеческих душ?

Парень смотрит пристально, самоуверенно. И сейчас я вижу, что глаза его совсем не темные. В них бликами танцуют серые, синие крапинки, перемежаясь с мазками цвета корицы.

– Нет, – пожимает он плечами. – Просто я много путешествую и вижу разных людей. Ты буквально уничтожила меня взглядом, так что, думаю, ты похожа на кого-то с именем крайне суровым и строгим. Кстати, я Кит, – протягивает он руку. Его

И может, из-за ущемленного самолюбия или желания самой себе доказать, что я могу быть другой, милой и приветливой, беззаботной путешественницей, легкой словно разлетевшиеся парашютики одуванчика, а может, из-за того, что я не увижу этого парня вновь, и в этот миг мне просто так захотелось, я протягиваю руку и говорю:

– Приятно познакомиться. Меня зовут Адель.

2. Адель

Не знаю, почему именно это имя пришло на ум первым. Тетю Адель я помню по нашим летним поездкам в загородный дом друзей родителей. Тогда, в двенадцать, она казалась мне воплощением женственности и привлекательности. Выглядела роскошно, звучала уверенно. И ее уж точно никто и никогда не назвал бы сквозняком.

Втайне я всегда мечтала о том, чтобы у меня была именно такая мама. Способная перевернуть весь мир. И на колени его поставить. Ее дизайнерская компания процветала, «новый взгляд на привычный базовый гардероб» восхваляли все молодежные фэшн-блогеры, а собственные бутики располагались на главных модных аллеях в двенадцати столицах. Моя же мама не добилась ничего. Не стала известной, не занимала руководящих постов. Она даже машину не водит.

Много раз, слушая рассказы о том, что в юности Адель с папой были друзьями, я гадала, почему он не женился на ней. Где были его глаза? Когда я спросила, он едва заметно улыбнулся, а потом ответил, что с тех пор, как увидел мамину улыбку, у других девушек просто не было ни единого шанса. Романтично, конечно, но далековато от правды, как мне кажется.

Когда я поднимаю взгляд, Кит все еще меня изучает.

– Ого, а вот это неожиданно, – вдруг произносит он, подходя ближе.

Я отступаю:

– Если ты хочешь меня обворовать или что-то еще в этом роде, то просто знай, что у меня с собой нет никаких ценностей. Я видела тебя в деле, так что держись от меня подальше.

– Ты почему такая дикая?

– Послушай, я видела, как ты заливаешь девушкам в уши, так вот, этот номер со мной не пройдёт. Я не куплюсь на твою милую физиономию, ибо поверь, всю эту фигню за милю чувствую.

– Зато совершенно не чувствуешь людей, Адель. – На секунду Кит словно зависает, а потом медленно произносит: – Да, очень красивое имя.

Приходится закусить губу, чтобы не расплыться в улыбке. Хотя комплимент даже не мне сделан.

– Ты не из Англии, – заявляет он уверенно, продолжая идти рядом со мной вниз по ступенькам. Он в черной майке, руки засунуты в карманы джинсов, и руки эти очень даже хороши. Думаю, поэтому девчонки так пускают слюни, глядя на него. – Хотя и путешествуешь с группой английских туристов, но с тобой что-то не сходится.

– Все может быть, – уклончиво отвечаю я. – Думаю, то, откуда я, не так важно.

Его губы медленно расплываются в улыбке.

– Верно, – произносит парень. – Гораздо важнее, куда ты держишь путь.

– Если мне не изменяет память, в Люксембург.

– Никогда там не был.

– Судя по брошюрам, что пихают нам в автобусе, там очень красиво. Надеюсь, нам удастся рассмотреть его лучше, чем Париж.

Как будто сговорившись, нашу группу зазывают к месту сбора. Мы с Китом одновременно поворачиваем головы. Вот и все. Пора прощаться.

– Ты вроде как не рада? – произносит он.

Я пожимаю плечами:

– Просто надеялась, что эта поездка будет иной. Я столько увидела, но как будто не прочувствовала.

– Автобус – не лучший выбор для путешествий по Старому Свету.

– В любом случае у меня нет выбора. Чемодан внутри, наушники приготовлены. – Я дергаю за дешевый проводок от бесплатного комплекта, что обычно подключается прямо в подлокотник. – Вариантов нет.

Кит пристально смотрит на меня, словно что-то сам для себя решает, а потом заявляет уверенно:

– Есть один. – И добавляет: – Поехали со мной?

3. Из Парижа в Люксембург

– Куда?

Сердце начинает биться чаще, потому что я вижу, как моя группа уже грузится в красный туристический автобус.

– Из Парижа в Люксембург. Вещи у тебя с собой, не вижу проблемы.

Я делаю два шага назад:

– Я тебя не знаю.

Рассмеявшись, он пожимает плечами:

– Я тебя тоже. Мы на равных.

– Да, но…

– Считай меня турагентом. Я предлагаю тебе тот же маршрут, но без душного автобуса.

Безумие какое-то. Ни один человек в здравом рассудке не согласится на подобное. Тем более я. Определенно, во всем виноваты гормоны и, может, немного привлекательность Кита, ведь сложно остаться безучастной, когда симпатичный парень в самом романтичном городе мира предлагает тебе побег.

– У меня… денег нет, – озвучиваю я самую логичную причину отказаться. – Поездка оплачена, а тратить больше я не в состоянии.

– Это не проблема. Они тебе не понадобятся, – отвечает парень.

Я оборачиваюсь. Все уже заняли места в автобусе, ожидая отбытия. А я словно застыла перед дверью, что вот-вот захлопнется, не решаясь сделать шаг. Потому что за ней может быть то, что мне никогда не будет доступно, и если упустить этот шанс, вряд ли он подвернется когда-либо вновь. Но с другой стороны, если родители узнают, они меня убьют. Особенно отец. О боже!

– Ну, что скажешь?

Нет, это ненормально. Я его не знаю. Вдруг он маньяк? Но разве бывают маньяки такими симпатичными? «Тед Банди», – тут же отвечаю сама себе.

– Вдруг ты меня изнасилуешь и убьешь?

Он смеется:

– Ты однозначно не привыкла доверять людям.

– Ну, в мире, в котором мы живем, приходится быть осторожной. Дай свои документы.

– Ладно. – Кит, ухмыляясь, качает головой. – Водительское удостоверение подойдет?

– Вполне.

Он лезет в карман, достает портмоне и протягивает карточку. «Шульман, – читаю я. – Никита». Никита, значит. Никакой ты не итальянец. Немецкий или еврейский иммигрант, судя по фамилии. Я делаю фото, загружаю его в электронный почтовый ящик и возвращаю документ. Отец мной бы гордился.

– Если мой труп не выйдет на связь через двенадцать часов, письмо с твоими личными данными отправится в полицию и моим родителям, – сообщаю я.

– Что ж, – соглашается парень, – значит, у меня двенадцать часов. Нам стоит поторопиться! – Он уверенно шагает к туристическому автобусу и открывает багажную дверь. – Какой из них твой?

Боже, что я творю? Что я делаю? Но назад не повернуть.

– Красный, с британским флагом.

– Господи, какой тяжелый! – пыхтит он. – Чего ты туда положила?

– Всего по минимуму, – отвечаю я и, пока он ставит на место чужие чемоданы, заскакиваю в автобус. Предупредить, что схожу с маршрута.

Лили, уставившись в телефон, даже не обращает на меня внимания. Я машу ей, чтобы рассказать, а потом опускаю руку. Мы не друзья, не

Когда двери позади меня закрываются, я понимаю, что дороги назад нет. Кит стоит у дороги с моим чемоданом, я встаю рядом. Автобус проезжает мимо нас, и мы с Лили встречаемся взглядами. Она тут же оглядывается на Кита, едва не сворачивая шею, и ее глаза становятся как пятикопеечные монеты.

«Тебе стоит хоть иногда отключать голову».

Я медленно машу ей рукой, наслаждаясь произведенным эффектом. Автобус скрывается за поворотом, увозя с собой мою прежнюю жизнь. Оставляя мне новую. С другим именем. Но только на один день.

– Идем, нам надо бросить где-то твой чемодан. Здесь недалеко есть молл, там камера хранения. Бесплатно.

– Но разве так можно?

Почему мне все больше кажется, что этот парень надо мной прикалывается? Но он отвечает вполне серьезно:

– Конечно.

Мы шагаем вниз по улице. Кит катит мой чемодан. А я вдруг начинаю нервничать, потому что слишком уж много надежд оказалось разбито этой поездкой. Начиная с памятника писающему мальчику в Брюсселе, который оказался крошечным пупсом, спрятанным между узких улиц, забитых туристами, заканчивая самим Парижем – городом любви, что встретил меня до ужаса грязными дверями метро и бездомными, лежащими прямо у Лувра. Завышенные ожидания. Именно они и пугают, потому что я сама не понимаю, чего жду от этого безумного поступка. Когда-то тетя Адель рассказывала, что Париж изменил ее жизнь1. Может, и мою он изменит тоже?

– Ну, – начинает Кит, протискиваясь по узкой дорожке, забитой туристами и припаркованными автомобилями, – откуда же ты, Адель? – Он произносит мое имя с особым удовольствием, словно холодное мороженое, тающее на языке. – Швеция? Норвегия? Ирландия? То, что ты не любишь приключения, я уже понял.

– Почему Северная Европа?

– Ты пепельная блондинка. Натуральная. Твой французский почти идеален.

– Почти? – обиженно фыркаю я.

Он улыбается:

– Ладно, на чистоту. Ты из России?

Я на секунду замираю. Быстро же он меня раскусил.

– Нет, – отвечаю совершенно серьезно.

Кит качает головой, хитро улыбаясь:

– Хорошо, я готов сыграть с тобой в эту маленькую игру.

А я не хочу выдавать себя, поэтому продолжаю все так же по-французски:

– И с чего ты взял, что я не люблю приключения?

– Потому что ты не похожа на тех, кто их любит. У них обычно плохо развит инстинкт самосохранения, – объясняет Кит. – Любитель приключений, приблизившись к отвесному краю скалы, скорее прыгнет вниз, чем обойдет, потому что так быстрее спускаться. Но не ты.

– Такие авантюры часто моргом заканчиваются.

– К тому же такие люди крайне открыты и доверчивы. Не боятся привести домой первого встречного. Они накормят и напоят чужака и даже не задумаются о том, чем это может быть чревато.

– Если поездка с первым встречным считается, можешь поставить галочку.

– Хорошо. – Кит останавливается. – Ела ли ты когда-нибудь немытые фрукты или ягоды? Прямо с куста: сорвать, пока они блестят, и сразу же слопать. Яблоки с дерева? Виноград с лозы?

– Нет, конечно, – морщусь я. – Разве родители в детстве забыли тебе рассказать, что фрукты и овощи перед едой полагается мыть?

– Что и требовалось доказать, – разводит он руками и идет дальше.

– Не считается. – Теперь мне приходится его догонять. – Диарея, знаешь ли, такое себе приключение. И еще… есть холера и плоские черви. О них всегда все забывают.

Но он лишь смеется.

Я не замечаю, как мы пришли. Кит оглядывает меня придирчивым взглядом и произносит:

– У тебя есть рюкзак или сумка? Переложи ценные вещи. Да, и переодеться можно в туалете.

Я присаживаюсь на корточки, открываю чемодан. Как много вещей понадобится на сутки? Закидываю в сумку футболку и средства гигиены по мелочи, переодеваюсь в джинсы и короткий топ. Упираясь руками о край раковины и смотрю на свое отражение. Я выгляжу как я. Образ тети Адель ускользает, как бы сильно я ни пыталась его удерживать.

Распускаю волосы. Они рассыпаются крупными волнами ниже плеч. Достаю косметичку и поярче подвожу глаза. Когда я выхожу, Кит окидывает меня взглядом с головы до ног, и когда он так смотрит, кажется, будто видит насквозь. А весь этот фарс с выдуманным именем кажется нелепым, что моя легенда рушится словно башня в неудачной партии в «Дженгу».

– Что? – спрашиваю я, надеясь не выдать своего беспокойства.

Он подносит кулак ко рту, чуть прикусывая его:

– Нет, ничего.

Я рассматриваю карту города, висящую у выхода, пока он убирает мой чемодан.

– Мы поедем на поезде? – спрашиваю я, пытаясь отыскать на карте слово «вокзал».

– На машине, – отвечает Кит. Я довольно киваю. Собственная машина. Клево! – Нам понадобится максимум двадцать минут.

Но когда мы выходим к дороге и Кит поднимает руку, я понимаю: что-то идет не так.

– Но… разве мы не на твоей машине?

На удивление возле нас практически сразу останавливается серебристый «пежо», за рулем которого старичок лет эдак семидесяти пяти.

– Куда путь держите? – спрашивает Кит на своем идеальном французском.

– В Дижон. Если по пути, запрыгивайте.

И когда Кит открывает передо мной дверь, я понимаю, что в Люксембург мы, по видимости, уже не едем.

4. Коробка с щенками

Не знаю, почему я вдруг начинаю злиться. Может, потому, что оказываюсь не готова ни к этому путешествию, ни к собственной глупости, ни к парню, который в узкой европейской машине сидит слишком близко и буквально дышит мне в затылок. Так что я молча смотрю в окно, стараясь не думать о том, что ни одно свидание или даже первый поцелуй не вызывали такую бурю чувств. Наваждение какое-то!

– Слушай, хватит дуться. Разве не ты сама говорила, что так и не увидела Францию? Если тебя интересует настоящая жизнь, а не музей и селфи на фоне Эйфелевой башни, то нужно отправляться в деревню. Дижон прекрасный выбор.

Я молчу, не поворачиваясь.

– Почему мне кажется, что ты не любишь сюрпризы?

Молчу, но незаметно улыбаюсь.

Кит болтает с водителем о посадке тюльпанов и ежегодном фестивале пива, а я не могу оторвать взгляда от цветущих полей за окном. Цвета на них переливаются как разноцветные кристаллы в калейдоскопе.

– Адель, а ты веришь в любовь? – вдруг шепчет Кит и обескураживает вопросом.

– В каком смысле?

Он отвечает вопросом на вопрос:

– А что, смыслы бывают разные?

– Наверное. Смотря что люди в это слово вкладывают.

– Чувства? Одержимость? Страсть?

– На них далеко не уедешь. Любовь не возникает на пустом месте. Только там, где есть совпадение взглядов.

– Могу поспорить, у тебя нет парня.

– С чего ты решил?

– Неужели есть? Удар в самое сердце, – прижимает Кит

– Нет. И чтоб ты знал, я не стремлюсь его найти. – На самом деле, если не думать о том, почему меня бросили, не сильно-то я и расстроилась. – У меня был… недавно… Но как-то не сложилось.

– Почему? – совершенно искренне интересуется Кит, доставая из рюкзака сэндвич и принимаясь жевать. Он предлагает второй мне, но я отказываюсь. – Не дотянул до планки?

– Даже до середины, – вздыхаю я, тут же понимая, что говорю как Виктория, совсем не как Адель.

Кит смеется:

– Ты знаешь, я даже не удивлен, что ни один так и не смог пройти отбор.

– Нет никакого отбора, – возмущаюсь я, отворачиваясь к окну. Глупая была затея со сменой имени. От себя ведь не сбежишь.

– Хочешь, я расскажу тебе, почему так? – никак не угомонится Кит, хрустя бумажным пакетом.

– Нет.

Но кому это важно?

– В твоей жизни нет места чуду. Ты все досконально распланировала, поэтому так сложно вписаться в твой план. Самые лучшие вещи в жизни случайны.

– Например?

– Например, ты встретилась со мной, села автостопом в направлении, которое приведет тебя неизвестно куда уже через, – он поднимает мое запястье, чтобы посмотреть на часы, – примерно через пятнадцать минут.

Возможно, это всего лишь уловка, чтобы затаскивать девушек в постель, но мне действительно становится интересно.

– И что же там будет?

– Я сам не знаю. Возможно, ничего. Возможно, самое веселое приключение. А возможно, твоя судьба решится в ближайший миг, – произносит он, постукивая пальцем по циферблату. – Это ведь мужские часы. Почему ты их носишь?

– Что-то вроде фамильной реликвии, – говорю я, поднимая запястье чуть выше. – Дедушка подарил их отцу, он должен подарить старшему сыну, но моему брату только шестнадцать, так что я забрала их тайком.

– И после этого, значит, я мошенник? – прищуривается Кит.

– Мелкое жульничество в рамках собственной семьи за преступление не считается.

– Кто сказал?

– Обычно так говорит моя мама. – Теперь мы смеемся оба. – Но в твоем случае фокус не пройдет.

– Мне нравится, что ты даже не даешь мне и шанса, – отвечает он.

– Ребятки, – окликает с переднего сиденья старик. – Дальше моя ферма, а вас я выскажу здесь.

Ну вот и приехали.

Кит открывает мне дверцу и подает руку, помогая выйти из машины. Пежо уезжает, и мы остаемся у дороги, по обеим сторонам которой стелются виноградники.

– Почему в прошлый раз ты сказал, что нам придется ждать двадцать минут? – спрашиваю я, складывая руку козырьком, чтобы солнце не било в глаза. – Кто нам вообще даст гарантию, что не придется заночевать здесь?

Кит оглядывается в поисках попутки, но дорога чиста и пустынна.

– Первое правило тех, кто путешествует, – отвечает он. – Если не подобрали в течение двадцати минут, разворачивайся и топай обратно. Значит, не судьба. А у нас с тобой все очень гладко складывается, – снова улыбается он.

Я не обращаю внимание на то, что он флиртует со мной, продолжая тему:

– Вижу, ты много путешествовал?

– Достаточно, чтобы полагаться на случай.

– Тогда с тебя история, пока мы торчим здесь. – Я позволяю себе снисходительно улыбнуться.

– Что-то позитивное или, наоборот, жуткое?

– Обнадеживающее.

– Ладно. – Кит трет подбородок. – Однажды меня развели на улице в Неаполе. Незнакомый парень попросил присмотреть за коробкой со щенками. И пока я помогал ему, он обчистил мои карманы, забрал и бумажник и телефон. Хорошо хоть документы остались в гостинице.

– И это ты называешь обнадеживающим?

– Подожди, вечно ты торопишься. Так вот, стою я посреди улицы. В коробке скулят щенки, солнце палит беспощадно, а в моем кармане всего один евро.

– Звучит прямо как твоя жизнь.

– Я захожу в ближайшее кафе. Там гигантская очередь – туристический автобус приехал. Отстояв ее, протягиваю купюру и прошу стакан воды с тарелкой. Ставлю коробку на пол, наливаю воду в блюдце, чтобы мелкие могли хотя бы попить. И тут кто-то протягивает мне стаканчик кофе.

– Это мило.

– Подожди, это еще не все. Мы разговорились, и вдруг соседний столик предлагает пообедать с ними, купив мне порцию пасты. Семья напротив угощает десертом. Можешь себе представить? Все, кто путешествовал тогда, не сговариваясь, не только купили мне еду, но и дали с собой денег. Они же и подбросили меня до гостиницы, а щенков забрал водитель автобуса.

– Хочешь сказать, позитивное можно найти даже в том, что тебя обокрали?

– Хочу сказать, что хороших людей вокруг больше, чем плохих.

– Спорно, – наклонив голову, улыбаюсь я. Хотя история про щенков меня отчасти покорила.

Вдали раздается шум колес. Кит протягивает руку:

– Испытаем удачу?

И я протягиваю свою в ответ.

На этот раз нас подхватывает семья. На удивление итальянская. И почти не говорящая по-французски. Но это не самое странное, потому что, увидев Кита, они обнимают его как родного. Теперь уже и я начинаю верить в судьбу.

– Ты их знаешь? – шепчу я, наклонившись к уху парня.

– Первый раз вижу, – отвечает он и, видимо, чтобы окончательно меня добить, добавляет: – Но кажется, они знают меня.

5. Первый парень в Дижоне

Они называют его Эдуардо. Что-то говорят, шутят, поворачиваются, чтобы объяснить, куда мы едем, на что Кит каждый раз бурно реагирует.

– Что они хотят?

– Понятия не имею, – шепчет он и показывает хозяину авто большой палец вверх. Я тоже заставляю себя улыбнуться, чтобы не казаться неблагодарной.

– Ты же с ними только что разговаривал! – ору на него шепотом.

– Мои знания итальянского ограничиваются шестью месяцами проживания в этой стране. То есть очень сильно ограничиваются.

Прекрасно.

– Не дрейфь, по крайней мере, мы доберемся до города.

До города мы и правда добираемся, но с одним «но». Машина останавливается возле огромной гостиницы, и, стоит нам с Китом выйти, нас окружают:

– Наконец-то они приехали! Церемония через час!

Эти люди слишком нарядные, и только сейчас я замечаю, что отель забронирован для свадьбы.

– Добро пожаловать! Анна-Мария, – представляется женщина, в который раз обращаясь ко мне как к «Колетт». Либо я не знаю этого слова, либо она решила, что зовут меня именно так.

– Нет, вы не поняли, – пытаюсь объяснить я. Но она лишь отвечает: «Время не ждет, моя дорогая», – и подхватывает меня под локоть, уводя в дом.

– Кит, – шепчу я, – Они принимают нас за кого-то другого?

Он дергает плечами, словно извиняясь:

– Кажется, они думают, что мы приглашенные друзья жениха, чей самолет задержали.

– И почему они так думают?

– Возможно, я что-то напутал. Это вышло случайно.

– Кит, – шиплю я.

– Или не случайно…

– Кит!

Но договорить я не успеваю, потому что нас разделяют, уводя в разные стороны.

– Все уже готово, милая, не

Ванна. Это слово действует как ключ к моему сердцу. После пыли дорог смыть грязь с волос и кожи – единственное, чего мне сейчас хочется.

– Спасибо большое, вы очень милы. – Я обнимаю эту женщину с благодарностью, все меньше слыша голос Виктории и все больше чувствуя в себе Адель.

Номер, в который меня привели, наполнен деревенским шармом. Кругом дерево и лен, в вазах сухоцветы, а на окнах занавески с бантиками. После душа от меня пахнет фиалкой и розмарином, а на кровати уже ждет венок на голову и платье, белое с крупными цветами. Надеюсь, я не подружка невесты, а то, стоя у алтаря, будет сложно объяснить, кто я и как здесь оказалась. Одевшись, я тщательно разглядываю отражение в зеркале и сама себя не узнаю. Но мне нравится.

Когда я спускаюсь вниз, понимаю, что свадьба тематическая. Хозяева устроили церемонию прямо на улице, поставив большой шатер и арку из полевых цветов. Здесь много света и воздуха. Все украшено кружевом, лавандой и белыми фонариками. По краям стоят столы с закусками, играют музыканты, бегают дети. Все гости одеты в стиле прованс. Достав телефон, я собираюсь сделать пару фото, но останавливаюсь, увидев Кита.

Он ждет меня, опершись бедром о каменную колонну. На нем коричневые брюки, светлая, сотканная из грубых льняных нитей рубашка, две верхних пуговицы которой расстегнуты, а рукава подвернуты до локтей и, о боже, подтяжки. Увидев меня, он делает шаг навстречу и присвистывает.

«Дыши», – командую сама себе. Это всего лишь парень. Все они из одного теста слеплены. И этот не исключение.

– Вау, – разводит он руками. – Твоя красота сбивает с ног.

Я подхожу ближе и, дернув за лямку подтяжек, щелкаю его словно резинкой:

– А ты сегодня первый парень на деревне, мсье Кит.

Он улыбается в ответ, окидывая меня весьма заинтересованным взглядом. Мы стоим, молча глядя друг на друга и улыбаясь, как заговорщики, разделяющие на двоих одну тайну.

«Что дальше?» – спрашивают его глаза. В этот момент мне хочется взять его за руку и сбежать, но начинается церемония. Нам приходится разойтись по разные стороны. Молодым преподносят хлеб, точь-в-точь как раньше на русских свадьбах, и бросают в новобрачных зерно. Жених с невестой выходят на первый танец, а потом к ним присоединяются и гости. Я теряюсь среди пар. Кто-то прикасается к моему локтю.

– Кит, – улыбаясь, оборачиваюсь я, но вдруг сталкиваюсь взглядом с другим. Первая мысль, которая мелькает в голове: мне нравятся его брови. Прямые, в меру густые и широкие. Как у моего отца. Несмотря на то что я ничего не знаю об этом парне, подсознательно чувствую в нем уверенность и спокойствие, так редко присущее молодым людям в наши дни.

– Знаю, что преступление так говорить, но вы своей красотой затмили даже невесту, – чуть наклонившись ко мне из-за шума музыки, произносит он и протягивает веточку оливы.

Наше прикосновение длится не более секунды, но даже я, человек, не любящий случайных тактильных контактов, не убираю руку.

– Жан-Кристоф Картье, – представляется незнакомец. – Мы с Питером учились в бизнес-школе.

В его голосе столько невысказанного желания все держать под контролем, что от восторга у меня аж волоски на руках поднимаются. Возможно, виной тому чистый французский, а может, дело в том, что моя страсть – парни, которые напоминают мне отца, но как жаль, как же жаль, что мы не встретились в Москве.

Мы смотрим друг на друга. Парень не отводит взгляд, а я, не стесняясь, его разглядываю. Темные волосы, нос с горбинкой, упрямая линия губ и четкая линия подбородка.

– А мы… давние знакомые… с невестой, – уточняю я, чтобы не попасть впросак, если он решит узнать поподробнее.

– Надолго во Францию?

– Увы.

– Очень жаль, я бы так хотел показать вам город.

Я поднимаю брови, несколько смущенная таким предложением, на что Жан-Кристоф тут же добавляет: – Если вы не против конечно же.

– К сожалению, не выйдет. – Я возвращаю ему веточку, лишь сейчас заметив, что он вытащил ее из стоящей на столе вазы. – Но, как говорит один мой друг, если это судьба, обязательно свидимся.

Кстати, где он?

– Тогда буду ждать новой встречи. – Медленно наклоняясь, он берет меня за руку и целует пальцы. А я оставляю в памяти мягкость его прикосновений и восхищенный взгляд его глаз.

Когда я возвращаюсь в шатер, Кит, присев на угол стола, жует канапе со странным паштетом цвета колосящейся плесени. Судя по тому, что он закидывает их в рот по два за раз, аппетит у него отличный. Заметив меня, вытирает салфеткой уголки рта и окидывает меня таким голодным взглядом, словно и не пообедал вовсе. Отставив тарелку, направляется в мою сторону, и мы встречаемся в центре, словно пара, вышедшая потанцевать.

– Ты б не налегал на чужую еду с таким усердием, – шепчу я, чуть наклонившись, чтобы никто нас не услышал.

– Это еда для гостей, а мы гости. Расслабься уже наконец и получай удовольствие.

– Для приглашенных гостей, – уточняю я, – а нас никто не приглашал. Только такая наглая морда, как ты, может заявиться на чужой праздник и трескать там за обе щеки.

– Если бы не такая наглая морда, как я, ты бы до сих пор сидела у дороги.

– Я бы сидела в автобусе, вставив в уши наушники, слушала что-нибудь из Баха и любовалась видами.

– Ну, видами ты и тут можешь полюбоваться, – говорит он, явно намекая на себя. Вдруг начинает играть Сюита № 32 в исполнении небольшого струнного квартета, и Кит довольно улыбается. – Судьба, как я и говорил, – мягко притягивает он меня в свои объятья, и я вдруг чувствую, как тепло наполняет тело. Как вспышка, но только обжигающе приятная.

– Ты чокнутый, – улыбаюсь я, позволяя его рукам крепче обхватить мою талию.

– Просто не представляешь насколько, Адель. А еще я очень люблю танцевать и не делал этого целую вечность.

Мы танцуем несколько медленных композиций, затерянные в толпе. А потом музыка меняется, по залу разливаются ритмы чего-то похожего на современное латино, и в центре мы остаемся почти одни.

Кит разворачивает меня, прижимая спиной к своей груди, мягко ведет бедрами, и я отвечаю на его приглашение. Поймав ритм, отдаюсь чувствам, что зажигаются во мне. Поднимаю руки, следя за его шагом, и чувствую, как на мой живот опускается горячая ладонь.

Стратегия «оставаться максимально незаметными» летит в тартарары. Обходя друг друга по кругу, мы смотрим друг другу в глаза, бросая вызов каждым

Мы расходимся не больше чем на метр, но он тут же возвращает меня за талию обратно. Я прижимаюсь к нему, провожу ладонью по рубашке, прямо там, где сердце, позволяя держать себя так, что наши дыхания почти соединяются. На какой-то момент я даже забываю, что на нас смотрят люди, что никогда не позволю себе столько вольности, и только когда из зала слышатся аплодисменты и восхищенный свист, возвращаюсь обратно на землю.

– Это Эдуардо, школьный друг Питера, – кричит кто-то. Я смеюсь: и здесь успел отметиться! Главное, чтоб его так с самим Питером не познакомили. Хотя и в этом случае, мне кажется, он придумает, как выкрутиться.

Мелодия заканчивается. Но я не отпускаю руки, позволяя Киту держать меня.

– Ты счастлива? – вдруг спрашивает он.

Его руки все еще лежат на моей талии, и я не против. Его глаза находят мои, и я от всей души улыбаюсь. Мы так близко. Разгоряченные, взмокшие, быстро дышим после танца. Самый честный ответ, который я могу дать:

– Да.

Я касаюсь его лица и откидываю с его лба волосы. Даже растрепавшиеся, они выглядят так, словно их специально долго укладывали, но одна прядь, чуть взмокшая, все время падает на глаза.

– Значит, мне удалось, – произносит Кит, задерживая дыхание.

– Что именно?

– Заставить эти губы улыбаться. – Его глаза останавливаются на них, словно планируя поцелуй. Жар медленно опаляет мои шею и щеки, а Кит продолжает уже шепотом: – Как только я их увидел, такие строгие, сжатые, клянусь, мне захотелось целовать их так долго, пока на них не появится улыбка.

Я задерживаю дыхание, когда он наклоняется, и вдруг кто-то кричит:

– Вот эти!

Мы одновременно поворачиваем головы. У входа в зал стоят Анна-Мария с мужем, двое охранников из отеля, а рядом с ними молодая пара. По чемоданам, что они держат в руках, я понимаю, это и есть настоящие Эдуардо и Колетт.

6. Философия К

– Бежим!

Кит хватает меня за руку, и мы на самом деле бежим. Мимо столов и вазонов с букетами, мимо танцующих и замерших в непонимании гостей, перепрыгиваем через ленточные ограждения и огибаем колонны, прочь из гостиницы. Сквозь стеклянный холл к воротам, резко тормозя, потому что один из охранников накидывается на Кита. Отпрыгнув в сторону, я вскрикиваю, задев бедром угол стола, с которого падает ваза с цветами и разбивается прямо у моих ног.

Именно этот погром, что я нечаянно устроила, каким-то чудом и помогает Киту отбиться. Снова соединяя ладони и расталкивая пешеходов, мы проносимся мимо лавок и бакалей, вагончиков с сувенирами и завешенных футболками лотков, что толкни – и разлетятся по всей улице. Я не чувствую боли, не чувствую страха. Мои ноги летят, словно на них надеты сапоги-скороходы, и даже разница в росте не мешает мне поспевать за Китом. Рядом с ним я будто становлюсь старше, выше, смелее. Я больше не Виктория Северова, дочь генерального директора крупнейшего в стране строительного холдинга, сегодня я девушка со страниц тех самых романтических книг, которые никогда не читаю.

Улицы сменяют одна другую. Широкие бульвары, украшенные цветами и яркими вывесками, разноцветные козырьки и острые шпили – все сливается в один хоровод огней. Легкие горят, в боку колет, но мы продолжаем бежать. На нашей стороне молодость и безумие. И может, еще немного везение, ибо охрана отеля уже давно не в той форме, чтобы участвовать в погонях.

Перебежав на красный, мы залетаем в проулок между домами, и только тогда Кит останавливается. Мы замираем друг напротив друга, переводя дыхание. Его рука все еще крепко сжимает мою ладонь, и я чувствую, как громко стучит его сердце. А потом мы начинаем смеяться, уже не скрываясь. Щеки Кита раскраснелись, грудь поднимается в такт дыханию. Он опирается спиной о стену дома, прижимая меня к себе одной рукой, и целует в висок. Как будто родной. И мне правда кажется, будто мы знакомы вечность.

Такой красивый. Такой безумный.

– Кит, – шепчу я, чувствуя, как бьется его сердце в такт с моим.

– Да? – мягко отвечает он также шепотом, не сводя с меня глаз. Я кладу ладони ему на грудь, и мы оба замираем, как будто ожидая чего-то.

– А как же наши вещи? – шепчу я. – Сумки ведь остались в отеле.

Он вымученно прикрывает глаза, запрокидывая голову, а потом поднимает руку и гладит меня по щеке:

– Адель-Адель, умеешь же ты момент испортить. Идем, – улыбается он.

– Куда? У нас ни паспортов, ни денег. Даже мой телефон остался где-то там, на одном из столов банкета.

– За вещами, – отвечает он как что-то само собой разумеющееся. – Неужели ты думаешь, что я про них бы забыл?

– Нет?

– Забрал и спрятал. В тайном месте.

– И мои тоже?

– Разумеется.

В голове тут же рисуется полная картина. Значит, пока шла регистрация, он успел вернуться в отель, забрать наши вещи и спрятать где-то в городе?

– Ты заранее знал, что так случится? – хватаю я его за локоть, чуть обгоняя. Он останавливается.

– Предполагал. Я предполагал, что так может случиться.

А потом мы вместе заходим в небольшой магазинчик, где в камере хранения действительно лежат наши сумки.

– Подержи, – протягивает он мне свой рюкзак и прямо здесь снимает подтяжки, запихивая их в ячейку. Я прощаюсь с ними взглядом. Жаль, они мне так нравились.

– Совсем легкий, – говорю я, взвешивая его сумку в руках и ожидая более солидную поклажу.

– Так и есть. Когда я впервые приехал в Ниццу, у меня с собой было два чемодана вещей. Но чем дольше я здесь жил, тем яснее понимал: человеку не надо много. Так что я выбросил все ненужное, настроил отсчет шагов на смарт-часах с нуля и просто вышел за дверь. Так шагов становилось больше, а вещей меньше, и в какой-то момент я понял, что свободу не положишь в рюкзак.

Ну надо же. На каждый вопрос у него всегда есть идеальный ответ. Избавляющий еще от сотни вопросов.

– Думаю, стоит назвать это Философией К.

– Философией К? – смеется он.

– Ну да. Философия Кита.

Его взгляд опускается к моим ногам, и он хмурится:

– У тебя там кровь.

– Серьезно? – Я склоняюсь вниз. На щиколотке небольшой порез. Но мне не больно. Скорее всего,

– Идем, надо бы промыть.

Сначала мне кажется, что Кит тащит меня в туалет, и я гадаю, какой он выберет – мужской или женский, но ровно за метр до двери он сворачивает в комнату для пеленания младенцев:

– Сюда никто не войдет.

Отлаженными движениями он включает воду, срывает со стены бумажное полотенце и мочит под краном.

– Да все нормально. – Я останавливаю его за плечо. – У тебя на лице тоже кровь, – говорю, забирая мокрую салфетку из рук и прикладывая к его брови.

– Прости, что так вышло, – шепчет он. Его глаза сосредоточенно смотрят в мои, будто убеждая, что я не обязана помогать ему, но в то же время умоляя не прекращать. – Это был мой прокол.

– Случайность, – отвечаю еле слышно, осторожно промокая уже засохшую на его виске кровь. Я прикасаюсь к нему по своей воле, не в силах отвести взгляд. – Ты же сам говорил: от судьбы не скрыться.

Кит делает шаг назад, и сначала мне кажется, будто он решает разорвать эту связь, что медленно завязывается между нами, но он снова отматывает несколько бумажных полотенец, опускается передо мной на корточки, ставит мою ногу на свое колено и медленно вытирает кровь. Я забываю дышать, глядя на то, как сосредоточенно и аккуратно он делает это. А потом наклоняется, почти касаясь губами, и нежно дует. Почти как мама в детстве, когда мы с братом разбивали коленки.

Заклеив ранку пластырем, Кит встает, берет меня за руку и так же уверенно выводит из служебного помещения. Я не спрашиваю, куда мы идем. В этот миг мне становится все равно. Мне спокойно просто оттого, что он рядом. Все, что я знаю, что не хочу отпускать его руку. А что будет завтра – не важно.

7. Мсье Гангстер

Когда мы выходим на улицу, солнце уже почти спряталось, один за другим зажигаются фонари. Мы шагаем вдоль уютных мощеных улиц с многовековой историей, и я любуюсь этим крошечным кусочком Бургундии, впервые не торопясь. Не поглядывая каждые десять минут на часы, опасаясь, что автобус уедет, не суетясь.

– Как давно ты путешествуешь?

Кит прищуривается, словно прикидывая в уме точное количество дней:

– Пару лет.

– Но… как же учеба? – Я знаю, что такие девушки, как Адель, не должны совать свой любопытный нос в подробности чужой жизни, но все равно не могу удержаться.

Кит отвечает достаточно спокойно:

– Я взял год «на подумать».

– Значит, тебе девятнадцать?

Он прикрывает один глаз, протягивая:

– Возможно, «подумать» слегка затянулось.

– Двадцать? – У меня невольно вырывается удивленный вздох.

– Двадцать один.

– И твои родители не против?

Кит пожимает плечами:

– Они у меня достаточно свободных нравов.

Вот это да.

– Мой отец никогда бы не позволил потратить несколько лет на то, чтобы просто путешествовать по Европе.

Даже этот день и тот мне кажется самым отчаянным приключением. Вряд ли в моей жизни будет еще хотя бы один такой же, но я запомню его навсегда.

– Ты часто о нем вспоминаешь, – говорит Кит.

– Потому что сильно его люблю. Мы похожи. Он серьезный. Собранный. Строгий. Обычно, когда едем куда-то отдыхать, мы планируем отпуск минимум за полгода, потому что он всегда занят. А еще он очень красивый.

Я улыбаюсь, потому что знаю: это глупо. Все маленькие девочки считают своих отцов лучшими в мире, но, даже достигнув совершеннолетия, уже объективно понимаю – Виктор Северов действительно крайне привлекательный мужчина.

– А мой придурок полный, – вдруг произносит Кит. Его ответ настолько меня ошарашивает, что я теряюсь.

– Нельзя говорить так, – вырывается у меня быстрее, чем я успеваю подумать. – Даже если он был не самым лучшим, он… – Господи, я даже не могу подобрать слово. – Он просто… твой.

– Он нас предал, – говорит Кит, и я зажмуриваюсь, потому что подобные признания никому не даются просто. – Меня и мать. Вот только она смогла его принять и простить, а я нет, – произносит он. – Так что с тех пор мы с ним не разговариваем.

– Мне очень жаль.

– Да ерунда. Я теперь даже трубку не беру, когда он звонит.

И тут, на моменте с «трубкой», я вдруг понимаю, что осталась без телефона и, если не зайду в собственную почту, моему отцу отправится фото моего возможного похитителя. Что тогда будет с нами, лучше даже не представлять.

– Вот же черт, нам надо срочно что-то придумать. Войти в аккаунт моей почты, потому что…

Пока я причитаю по поводу пропавшего телефона, Кит вдруг останавливается возле сидящего на тротуаре старика.

– Вы в порядке? – спрашивает он, присев рядом на корточки. – Не нужна помощь?

Господи, зачем? Скорее всего, это обыкновенный пьяница. Я бы к такому и за метр не подошла, ведь он грязный и наверняка воняет.

– Кит, идем… – Но он не обращает на меня внимания.

Старик что-то бормочет, но даже с моим идеальным знанием французского слова сложно разобрать.

– Можете встать?

Мужчина пытается, но у него не выходит, и Кит помогает ему подняться. Я подхожу ближе.

– Что-то за грудиной сдавило, – отмахивается старик, – стенокардия, чтоб ее. Жена еще сказала, что не дойду, вот старая клюшка, – смеется он, – права оказалась.

И мне становится так стыдно, что я краснею до кончиков ушей. Я опускаю глаза, рассматривая носы своих дорогущих туфель, гадая, неужели мое безразличие к другим вызвано воспитанием или я просто сама по себе черствая как сухарь?

– Прости, – возвращается Кит, как ни в чем не бывало продолжая наш разговор на том, где мы закончили.  – Ты можешь воспользоваться компьютером у меня дома, – говорит он. – Надеюсь, мое время еще не истечет и меня на арестуют на первом же вокзале. Эй, ты чего приуныла?

Не хочу ему признаваться, что Виктория не похожа на Адель. Скорее всего, она бы просто прошла мимо, даже не заметив, что вокруг существуют другие люди, и отвечаю, чтобы сменить тему:

– Просто проголодалась. – И это тоже правда.

– Так давай остановимся? – Он кивает на небольшое кафе, скрытое от взглядов прохожих большими вазонами. Оттуда раздается смех и звон посуды.

Внутри тихо и спокойно. Мы устроились в уютном уголке. Расслабившись и вытянув уставшие ноги, я на мгновение закрываю глаза, а когда открываю их снова, Кит сидит, опираясь локтями о стол и совершенно открыто меня разглядывая.

К нам подходит официантка, переводя его внимание на себя. Она ненароком касается его руки, но Кит как будто не замечает, что девушка на него засматривается. Я же ловлю себя на мысли,

– Что ты будешь? – спрашивает он.

– На твое усмотрение.

Он делает заказ. Официантка уходит, но быстро возвращается, ставит перед нами кувшин домашнего бургундского вина и гужеры3.

– Мерси бьен, – благодарит Кит.

Девушка ему приветливо улыбается, наливая мне в бокал вино. Я хочу сказать ей, что не пью, но в мою сторону смотрит только ее затылок.

Когда официантка уходит, я спрашиваю:

– Сколько языков ты знаешь?

– Три, – как само собой разумеющееся, отвечает Кит. – А ты?

– Четыре, – улыбаюсь я. – Год назад начала учить китайский. Отец настоял. Это вроде как язык будущего.

Кит наливает в бокал вино и протягивает мне. Я подношу его к фонарику, зажженному на столе.

– Тогда за то, какие мы умные.

Я смеюсь. Он действительно забавный. И милый, иногда.

– Расскажи о себе, – прошу я, делая глоток вина. Оно приятно обволакивает желудок, согревая.

Кит отвечает не сразу:

– Это долгая история.

– Но мы ведь никуда не торопимся, – поднимаю я бокал чуть выше. Несмотря на то, что возраст позволяет мне пить алкоголь, обычно я этого не делаю. Но сегодня я нарушила уже столько собственных правил, что глоток вина кажется меньшим из них. – Как ты оказался в Париже?

– В Ницце, – поправляет он. – После развода родителей я жил там. Однажды просто надоели их вечные выяснения отношений, так что я собрал вещи и уехал.

– Прости. – Я сегодня однозначно переступила слишком много границ, больше, чем могут позволить себя случайные знакомые.

– Все нормально. Мои родители из тех, кто не может постоянно находится вместе, но и по отдельности тоже не может. Поэтому они сходятся и расходятся так часто, что я уже привык.

Он смотрит на меня, но не в глаза. Его взгляд опускается к моим губам.

– А что насчет тебя, Адель? – говорит он. – Чем занимаются твои предки?

– У отца своя компания. А мама… честно говоря, даже сама не знаю, чем она занимается. Кажется, детей тренирует в свободное время. Раньше она была известной фехтовальщицей. А сейчас мы не так часто общаемся.

– Почему?

Отвечать ему очень просто. Настолько, что я, сама того не ожидая, рассказываю вещи, которыми не поделилась бы даже с самой близкой подругой.

– Наверное, мы просто слишком разные. Я четко знаю, чего хочу, и готова добиваться этого, а мама… она не сложнее этого стакана воды, – говорю я. – Она вышла замуж за отца, когда ей было восемнадцать, и как будто растворилась во всех нас. Каждый раз, когда я пытаюсь сказать об этом отцу, он начинает злиться и говорит, что я ничего в этой жизни не понимаю. В общем, как и у всех, все сложно, – улыбаюсь я, глядя, как Кит улыбается мне в ответ.

Мы сидим так близко, что я вижу огонь свечи, отражающийся в его глазах. Он наклоняет голову и протягивает руку, убирая прядь волос моего лица. Вот так, вдруг. И это ощущается поистине волнующе. Я понимаю, что не отрываясь гляжу на его губы – в нижнем уголке видна белая точка, словно шрам. От удивления я выпаливаю с придыханием:

– Да у тебя пирсинг, мсье Кит.

Он смеется. Мягко, как кошка, ступающая на пушистых лапах.

– От тебя ничего не скроешь. – Достает из кармана серебряное кольцо и осторожно кладет на стол.

– Ух ты, надень, – прошу я, опускаю сережку в стакан с водой и, прополоскав, протягиваю парню.

Он вставляет ее в нижнюю губу.

– Наклонись. – Я запускаю ладонь в его волосы, приводя их в беспорядок, и улыбаюсь собственной работе. – Теперь ты выглядишь как настоящий бунтарь, – говорю я. – Я буду звать тебя мсье Гангстер.

Он улыбается.

– Было больно? – спрашиваю я.

– Если честно, я уже не помню. Это последствия моего подросткового бунта. Одного из.

– А вкуса металла нет? Не скрипит об зубы, когда ешь, целуешься?

– Понятия не имею, – закусывая губу от смеха, отвечает Кит. – Я сам себя не целовал.

– Прости, обычно я не такая любопытная.

– Нет, теперь мне уже самому интересно, – произносит парень, а потом вдруг подсаживается ко мне на низкий диванчик, так что в вечерней прохладе я могу почувствовать тепло его тела. – Расскажешь? – шепчет он. – Обещаю, у этого маленького эксперимента не будет последствий.

Он поднимает мое лицо за подбородок, и не успеваю я сделать вдох, как его губы касаются моих.

8. Все останется в Париже

Один короткий поцелуй, не дольше, чем сердечный такт. Столь же краткий, словно это действительно не более чем эксперимент.

Раз-два.

Но внутри меня все откликается.

Мне кажется, что я еще никогда не испытывала подобного. Хочу, чтобы он продолжал. Прикоснулся ко мне еще. Что угодно, только не это недокасание. Он прислоняется своим лбом к моему:

– Ну… что? Получилось?

Сердце снова заходится.

– Кажется, нет, – шепчу я на расстоянии выдоха от него. Это такое безумие. Я буквально в сантиметре от того, чтобы потерять голову и наделать глупостей. И хочу этого.

Словно услышав мои мысли, Кит подхватывает меня обеими руками за талию и пересаживает к себе на колени:

– Тогда стоит повторить.

Теперь я нависаю над ним, желая второго поцелуя так же сильно, как и боясь его.

– Адель… – Его голос оказывает на меня такой же эффект, как и крепкий виски. А может, вино в Бургундии особенное?

– Закрой глаза, – прошу я шепотом, запуская пальцы в темные волосы, а потом касаюсь кончиком пальца кольца в его губе. Кит не сдерживает полувздох. Это самая интимная вещь, которой я когда-либо занималась.

Дотрагиваюсь рукой до его подбородка и целую нижнюю губу, чуть оттягивая. Чувствуя чуть прохладный металл колечка. Кит принимает мои правила игры. Замирает, словно дает возможность изучить себя. Попробовать на вкус, прикоснуться дыханием.

– Не останавливайся, – шепчет он, оборачивая руки вокруг моей талии. В животе все переворачивается. А потом сам языком размыкает мои губы, и я впускаю его, притягивая ближе. Его губы мягкие и смелые. А на вкус он как бушующее море. Как жаркое лето и фейерверки. И мне хочется остаться с этим ощущением, поймать его и сохранить внутри.

Мы сидим так близко, что я чувствую, как сквозь тонкую ткань рубашки бьется его сердце. Потом нас перебивают:

– Прошу прощения, ваш заказ.

Я закрываю глаза. Слышу, как Кит дышит глубоко, а потом отвечает:

– Благодарю, – и прислоняется щекой к моей.

Какое-то время мы не двигаемся, не зная, что делать дальше, что думать и чувствовать. Нормально ли это вообще – целоваться с первым

– Адель, – шепчет он, прикасаясь губами к моему уху. По рукам и шее тут же бегут мурашки.

– Что?

Когда пауза тянется дольше, чем я способна вынести, он отвечает:

– Может, поедим? Я ужасно голоден.

И вся неловкость рушится.

Отпустив меня, он целует меня в уголок рта, а затем в губы. Легко, почти невесомо. А ведет себя так, словно последние пять минут ничего не изменили. И это мне фантастически нравится.

После позднего ужина мы медленно гуляем по Дижону, и Кит рассказывает о том, что знает об этом городе. Несмотря на то что за время поездки мной были оплачены лучшие экскурсоводы, еще никогда рассказы не казались столь интересными. Я поднимаю голову, облако над нами похоже на кита. Я так хочу ему сказать, что его имя в точности повторяет это русское слово. А киты в небе – как наши мечты4. Но не хочу выдавать, откуда я, поэтому молчу. Ноги уже ноют от долгой ходьбы, и я прошу:

– Кит, давай поедем обратно на поезде или хотя бы на автобусе. Как нормальные люди. Если честно, я так устала.

Знаю, что ною, как маленькая девочка, но еще одного подобного приключения просто не вынесу. Он, усмехнувшись, соглашается.

Обратно в Париж мы возвращаемся глубокой ночью. Уставшие и сонные, молчим, глядя, как за окном в темноте, словно трепещущие на ветру светлячки, проносятся огни Франции. Я откидываюсь на спинку и кладу голову на плечо парня. Он обнимает меня одной рукой, и, признаться, сидеть так мне очень нравится. Его подбородок упирается в мою макушку. Этот жест кажется таким уютным и родным, что я закрываю глаза, полностью растворяясь в моменте и доверяя себя его рукам.

– Ты первая девушка, которая увидит место, где я живу, – шепчет Кит, когда я уже почти засыпаю.

– Не верю, мсье Гангстер.

– Зря, потому что я не вру. – И когда я все равно качаю головой, добавляет: – Разумеется, я встречался с девушками. Просто ни одна из них не оставалась на завтрак.

– Правильно, случайный секс не стоит того, чтоб ради него переводить продукты, – сонно подначиваю я.

– Ты просто не знаешь, как шикарно я готовлю.

– Поверю на слово.

И когда я уже почти сплю, он шепчет:

– Но обещаю, ради тебя, Адель, я сделаю исключение.

Дом Кита расположен недалеко от вокзала, и мы идем туда по ночному городу. Еще утром я представить не могла, что окончу день в квартире незнакомого парня, но страха нет. По какой-то странной причине я ему доверяю. Ароматы Парижа смешиваются с пережитыми эмоциями. Я прокручиваю в голове этот сумасшедший день с одной только целью – запомнить каждый момент и каждое чувство. От парализующего страха перед возможностью сделать выбор и шагнуть в эту жизнь как в реку, не зная, глубока ли она, до чувства безграничного, словно небо, и головокружительного, как полет, восторга от прикосновения мужских губ к моей коже. Один день, одна ночь и так многоего,ворвавшегося в мою жизнь так стремительно, словно он был в ней всегда.

– Пришли, – произносит Кит, доставая связку ключей.

Мы поднимается по скрипучей лестнице наверх, Кит открывает дверь и пропускает меня внутрь. Включает лампу на столе, и комната окрашивается тусклым желтым.

Это не квартира. Крошечная комната, служившая когда-то чердаком, с французским балконом вместо привычного окна. Двери его открыты, и теплый ветер задувает парижскую ночь в комнату.

Я осматриваюсь. Покрывало наброшено на кровать явно наспех и наполовину свисает с постели, ящики комода открыты, а прямо посреди комнаты стоит мольберт. Беспорядок, но довольно милый. Видно, что в этой комнате живут.

– Я… не ждал гостей… – Кит наспех смахивает с комода все, что горой на нем валялось, и запихивает в шкаф. Затем быстро задвигает ногой под кровать ботинки и старый рюкзак. – Обычно тут… чище.

Я лишь улыбаюсь, снимая с плеча сумку и разглядывая рисунки на белых стенах. Иногда это люди – просто случайно вырванные из жизни моменты. Бездомный, обнимающий свою собаку, уличные музыканты, женщина с ребенком, сидящая у сломанных ворот. Иногда предметы или просто хаотичные мазки.

– Это то, чем ты зарабатываешь на жизнь?

– Хотел бы, но нет, – отвечает он, стоя напротив и явно не зная, куда деть руки, поэтому засовывает их в карманы. – Ничего не продается в Париже лучше, чем… Париж. Хочешь, я на спор Монмартр с закрытыми глазами нарисую?

Я смеюсь.

– Не надо. Я тебе верю. – Подхожу к столу, где разбросан десяток мелких набросков. – Ты рисуешь те самые магнитики, которые продаются в лавках по евро за пару?

– Надо с чего-то начинать.

Гляжу на книжную полку, но, кроме учебников анатомии, книг не нахожу. Не знаю, по какой причине я подсознательно ищу здесь следы пребывания девушек, ведь мы не были знакомы еще вчера и расстанемся уже завтра, мне не должно быть дела до того, с кем он делит вечера. Но я просто не способна остаться в стороне.

– Кстати, мой ноутбук здесь, – указывает он на стол. – Почта в твоем полном распоряжении.

– Спасибо.

И пока он уходит в ванную, я удаляю так и не отправившееся родителям письмо. Сворачиваю вкладку и, пока Кита нет, выхожу на балкон и гляжу на ночной город. Сегодняшняя ночь теплая, как парное молоко. Спустя пару минут Кит подходит и встает рядом, обнимая меня сзади. Его ладони ложатся на мой живот. Запрокинув голову, я опускаю ее на его плечо.

– Ты говорил, что не заводишь серьезных отношений. Почему?

Он не отвечает. Наверное, этот вопрос слишком личный.

– Прости. Это было невежливо. Меня это не должно волновать.

– Нет, все в порядке. Просто не встретил ту, которая способна разбить мне сердце.

Я улыбаюсь:

– Для Парижа ты настроен не слишком уж оптимистично.

– Поверь мне, Париж мастерски умеет разбивать сердца.

Признаться, я ожидала немного иной ответ. Про свободу и отсутствие необходимости нести ответственность.

– Что насчет тебя?

– Мое сердце не разбить, так что я вряд ли в этом деле эксперт.

– И никто не пытался?

Я качаю головой:

– Оно изо льда. Из самого синего.

Кит шепчет:

– Не верю.

– Зря. Ведь это чистая правда. Я никогда не влюблялась. Ни разу в жизни. Так что… невозможно страдать от потери того, чего нет. Даже когда меня парень бросил, я не плакала.

Кит наклоняется, крепче обвивая меня руками под грудью.

– Адель, – шепотом произносит он, прислонясь щекой к моему уху. Сердце замирает от того, с какой-то нежностью он произносит мое имя. – Останься, – просит

Все еще находясь в кольце его рук, я оборачиваюсь и поднимаю на него взгляд. Пальцами Кит подцепляет прядь у моего виска, мягко отводя ее в сторону, и скользит пальцами по щеке.

– Дай мне еще двенадцать часов, – просит он. Его глаза полны тоски и нежности, а еще грусти, совершенно ему несвойственной. – Я знаю, ты не самого лучшего обо мне мнения, но я тебе докажу, Адель. С самого первого момента, когда услышал твое имя, я понял – это судьба.

Мы смотрим друг на друга, оба зная, чем эта ночь закончится. Мутный свет, льющийся из комнаты, подсвечивает его силуэт золотом.

– Попроси меня тебя поцеловать, – тихо говорит он, но я чувствую, что слова лишние. Он смотрит в мои глаза и находит в них ответ. Наклоняется, и его губы захватывают мои в поцелуе так мягко и медленно, словно дразня ожиданием. Я запускаю пальцы в его волосы. Он кладет руку мне на шею и притягивает ближе. Касаясь выступов моих позвонков, посылает по ним разряды тока. И сердце мое бьется… бьется… пока не разбивается, потому что часы на руке становятся словно в сотню раз тяжелее, напоминая о минутах, что нам отмерены.

Он оттесняет меня к балюстраде, крепче вжимаясь бедрами, давая возможность почувствовать все мужское в нем, и с моих губ срывается вздох. Я еще никогда так сильно не хотела, чтобы между мной и парнем не осталось пространства.

Эта ночь – ошибка. Потому что как бы он ни просил, я не готова дать больше. Даже еще один день. Ведь он будет стоить мне слишком дорого. Но я не помню, чтобы меня когда-то так влекло к кому-то, чтобы так бесстыдно хотелось чужих касаний, и поэтому прижимаюсь теснее и ближе. Это одновременно и полет, и будоражащий страх, и неуправляемое желание принадлежать кому-то полностью.

Каждое его движение пронизано нежностью и силой одновременно, и я теряюсь в этих прикосновениях. Кит берет в руки мою ладонь и касается губами запястья. А потом снимает часы, оставляя их на балконном столике. Проводит кончиками пальцев непрерывную линию по контуру предплечья, плеча, переходит к шее и обхватывает ее ладонью. Прикосновения порхают по моей коже, и я ощущаю всем телом волну огня, стекающую вниз.

Его взгляд прикован к собственным пальцам, рисующим на моей коже узоры, а мой – к его приоткрытым губам. Я хочу их коснуться. Потому что в тусклом свете фонарей вижу, как его взгляд становится томным, тяжелым, как учащается дыхание. Моя сексуальность делает первый вдох, и, закрыв глаза, я шепчу его имя.

Мы перемещаемся в дом. Губы встречают губы, и каждое прикосновение влечет за собой другое, еще более уверенное, раскованное, интимное. Случайные касания превращаются в ласки, случайные слова в звуки наслаждения, а случайное знакомство в…  любовь.

Я до безумия боюсь произносить это слово, потому что оно весит столько, что не поднять. Оно не рождается на мятых простынях, между двумя случайными встречными, но почему именно оно приходит на ум первым? Поднимает на вершины блаженства, заставляет вскрикивать и извиваться в чужих руках, под прикосновениями губ, оставляющими следы не только на коже, но и на сердце.

– Поцелуй меня так еще раз.

Это стыдно и неприлично. Откровенно и очень честно. То, о чем даже думать не позволяется таким девушкам, как я, но в эту ночь запреты тают.

– Ты меня просто подстрелила, Адель. Уничтожила и пеплом по Парижу развеяла. Откуда ты такая взялась?

И сердце крутит кульбиты как у астронавта, отправляющегося в космос. Мы переплетаем наши пальцы, и я зажмуриваюсь, когда чувствую его тяжесть на себе. Это страшно. И ново. И так восхитительно. Его тело вжимается в мое так сильно, словно пытаясь заполнить собой, что, кажется, от переполняющих эмоций меня просто разорвет. Взрослеть однозначно не просто. Это больно. Так сильно, что ногти вцепляются в плечи, в шуме кровати гася тихий стон. Знает ли он, что единственный, который меня касался? Единственный мужчина, которого я подпустила ближе чем на расстояние вытянутой руки. Не только к душе, к телу.

Я никогда ему не скажу, но навсегда запомню, как рассвет играл бликами в его волосах, как осторожны были его движения, словно он чувствовал, что не берет – приручает. Первый. Но я не жалею. Как бы оно ни выглядело, происходящее ощущается настолько настоящим и правильным, что, если бы не была собой, я бы поверила в любовь однажды и навеки. И плевать, что мне всего восемнадцать, а знакомы мы всего день. Но если не сейчас, то когда в такую любовь верить?

В этот момент я рада, что окна занавешены шторами, потому что никому, даже завистливому парижскому небу, не стоит видеть произошедшего этой ночью.

***

Утром у меня такое чувство, будто я бежала марафон. Мышцы ноют, а низ живота тянет и болит. Стараясь двигаться бесшумно, я отползаю на край кровати и по привычке тянусь к телефону на тумбочке, но его нет. Тут меня и накрывает пониманием. Телефон – побег – свадьба – поцелуи – и, о боже, Кит.

Я поворачиваю голову. Он спит на животе, подложив локоть под подушку. Он так красив. Расслаблен и растрепан по-утреннему. Я любуюсь его широкой спиной и сильными руками. Несмотря на то что лето еще не началось, его кожа уже тронута загаром, и я подношу ладонь, чтобы ее коснуться, но отдергиваю.

В груди ноет, но я ведь знала, что наше приключение – не более чем курортный роман. Реальность уже стоит у порога, напоминая, что все случившееся – слишком для меня. Слишком безумно, дерзко и неправильно. Я не Адель. Не сильная, не смелая, не та, кто положит перед собой весь мир.

И я оставляю это имя там, где ему самое место, в Париже – городе смелых и решительных. Тихо одеваюсь, беру сумку и выскальзываю за дверь. Прощай, Кит. Я возвращаюсь назад, оставляя тебя в городе, который для тебя создан.

9. Моя семья

Спустя 3 месяца…

В доме сегодня кипит жизнь. Мама вместе со специально нанятой на вечер обслугой носится по первому этажу, завершая последние приготовления, поправляя диванные подушки, расставляя в вазы цветы и в сотый раз одергивая и так выглаженный до невозможности тюль. И только Эмиль все еще шатается по дому в майке и трусах, чем явно дает понять: до приезда гостей еще

Увидев, он приветствует меня поднятым вверх средним пальцем. Шестнадцать – такой возраст, когда единственный смысл жизни – действовать всем на нервы. Мой брат оправдывает это утверждение в полной мере.

– Эмиль, помоги мне, – раздается из кухни голос мамы: – Сколько можно говорить, оденься. В доме полно людей, и никто их них не обязан смотреть на твою задницу.

Да, моя мама из тех, кто не стесняясь произносит слово «задница». Тем более в моменты, когда отец в командировке и некому ее за это «наказывать».

– Эмиль!

Несмотря на то что он младше, Эмиль высокий и плечистый, но худой, как английская борзая, потому что вырос за этот год слишком быстро. Такой же светловолосый, как я и отец, такой же воздушно-легкий, как мать. Он ее любимчик – это всем известно, но мне ни капельки не обидно. Когда кого-то из нас спрашивают, на кого мы похожи, мы с братом обычно отвечаем, что нас поделили поровну. И я, как старшая, выбрала первой. Выбрала отца. А может, это он меня выбрал? Ведь именно он – мой мир, сотканный из всего, что мне так нравится в людях. Единственный человек, с которым я могу быть честной, точно зная, что, какими бы ужасными ни были мои мысли, он не станет любить меньше. И пусть вся его романтическая любовь принадлежит только одной женщине – моей маме, все остальное – мысли, секреты, а самое главное и ценное – время – вот на что неограниченный лимит имеется только у меня.

Хлопает входная дверь, в стеклянной вазочке звенят ключи, и я знаю, что так делает только один человек. А значит, он вернулся. Я бросаюсь к нему навстречу, обхватывая за пояс. Крепко, как в детстве. Защита и спокойствие – вот что я испытываю, когда он рядом. Мне нравится, как пахнут его рубашки, как чуть слышно звенят на руке часы, когда он обнимает меня и целует в макушку, спрашивая привычное:

– Порядок, маленький?

И я тихо отвечаю «да», потому что когда папа дома, там всегда порядок.

И только потом замечаю, что в его руках огромный букет белых пионов. «Нет, не тебе», – улыбнувшись, качает он головой и, оставив трость, идет туда, откуда доносится мамин голос, все еще воспитывающий брата.

Чуть не сбив отца с ног, Эмиль вылетает из кухни, получив нагоняй полотенцем. За ним следом появляется мама, но у порога замирает, а следом замирает и мир, и мы с Эмилем. А потом, не сговариваясь, оставляем родителей вдвоем.

– Ну что ж, – произносит брат, следуя за мной по лестнице, – у нашего папули есть как минимум два часа на то, чтобы ее обработать. Может, тогда она наконец перестанет беситься.

– Фу, какой ты мерзкий!

Он лишь смеется в ответ. Конечно же мы знаем, что у наших родителей довольно бурная личная жизнь. В семьях моих друзей родители чаще всего просто терпят друг друга, если вообще не разведены. Наши же настолько влюблены друг в друга, что, глядя на них, я иногда боюсь, вдруг никогда не встречу человека, который будет любить меня так же. Проводить вместе каждую свободную минуту, целовать перед выходом из дому, прилетать из командировки на выходные, просто потому что соскучился. В такие дни папа совершенно «профессионально» делает вид, что перелет его ужасно измотал, так что уже в середине вечера они сбегают наверх, словно влюбленные подростки, а мы с Эмилем – как настоящие яблоки от яблони – делаем фильм погромче, а следом и вид, что верим5.

Когда до приезда гостей остается не так много времени, я надеваю платье, купленное в Европе. Оно летнее, на тонких лямках сдержанного темно-синего цвета. Взглянув на себя в зеркало, поправляю уложенные легкой волной волосы, когда раздается стук в дверь.

– Можно?

Это отец, и я кричу:

– Входи!

Он окидывает меня взглядом, и я медленно делаю оборот вокруг себя, чтобы похвастаться.

– Невероятная! – произносит он не без доли гордости, и моя улыбка так широка, что рот того и гляди порвется. – Но кое-чего не хватает.

– Да? – Осматривая себя с головы до ног, я перебираю детали, которые могла не заметить, но отец, улыбнувшись, протягивает коробочку.

– Это мне?

Я едва ли не подпрыгиваю. Он часто привозит из командировок подарки, но обычно отдает их сразу, как только заходит в дом. Сегодня я уж было подумала, что все, пора детства окончена, но нет.

– Ты слишком сильно ее балуешь.

Я и не заметила, что мама тоже здесь, качает головой, сложив руки на груди и облокотившись на дверную раму.

– Девочки созданы для того, чтобы их баловать.

И я с ним полностью согласна. Я развязываю ленту. В маленькой коробочке лежит сверкающий серебристый браслет с одним крошечным камушком.

– Боже, какая красота! – выдыхаю я с восторгом, который мама, как всегда, не разделяет.

– Виктор, – тянет она. – Тебе не кажется, что бриллианты в восемнадцать лет – это слишком?

– Ну мам, – ною я.

– Даже я их не ношу, – продолжает настаивать мама. – Когда в мире столько людей, которым нечего есть, это почти кощунство. Наши бабушки и дедушки не имели даже сотой части того, что мы сегодня почти не ценим.

Он обнимает ее одной рукой, оставляя на губах легкий поцелуй.

– Потому что это твой выбор, и я никогда не настаивал. А это – ее. И он тоже имеет право на существование.

Вот так мы побеждаем. Хотя это был не спор вовсе. Так, небольшой обмен мнениями.

– Мам, пап! – кричит Эмиль с первого этажа. – Они приехали. Паркуются.

Вот и те самые гости. Дядя Антон – лучший друг отца еще со времен школы. Тетя Адель – его жена. В детстве мы часто проводили с ними летние каникулы. С тех пор прошло много лет, и мне не терпится их обнять – я очень скучала.

Пока мы спускаемся по лестнице, мама тихо говорит:

– Они всей семьей прилетели.

На что отец отвечает, хмыкнув:

– Что, блудный сын вернулся домой?

– Виктор, – укоряет его она. – Мальчику было сложно справиться в одиночку.

– Я в его возрасте уже собственным предприятием управлял.

– Ну не всем же быть такими выдающимися, как ты, – явно не без издевки в голосе тянет мама, подначивая, и я невольно улыбаюсь.

Потом вижу Адель и Антона, входящих в дом. Настоящую звездную пару – так здорово они смотрятся вместе. Только хочу подбежать и обнять их, как следом входит парень. В белой рубашке с подкатанными рукавами и темных узких джинсах, облегающих стройные бедра. Я поднимаю взгляд

– Кит.

Он протягивает руку, приветствуя отца, и я сдерживаюсь, чтобы не закричать, потому что вижу на его запястье наши фамильные часы.

10. Его семья (Кит)

– Никита!

Кто-то пытается растолкать меня, а я отчаянно пытаюсь понять, где я. Только когда мозг наконец находит включатель и просыпается, до меня доходит, что я дома. Потому что только здесь меня все еще зовут полным именем.

– Вставай, отец уже проснулся. Он и так не в курсе, в котором часу ты вчера явился домой, а если еще и увидит тебя в таком состоянии, окончательно разозлится.

«Он здесь?» – хочу спросить я, потому что, наблюдая с тринадцати лет их постоянно чередующиеся примирения и расставания, уже давно потерял им счет и, признаться, даже выяснять не хотел, в какой они сейчас стадии. Вместе или порознь. Поэтому мычу в подушку:

– Плевать. Как будто я намерен с ним разговаривать.

Голова раскалывается. Вернулся, называется, в Калининград. Вот тебе и встреча с друзьями.

– Никит, может, уже перестанешь дурью маяться?

Мама не злится. Она на меня редко ругалась, но сейчас в ее голосе сквозит разочарование. Что ж… Если бы я стал перечислять, как много раз меня разочаровывали они с отцом, мы бы не вышли из этой комнаты до вечера.

– Мам, – отмахиваюсь я, поднимаясь. – Я же у вас на шее не сижу. Денег не прошу. Не наркоман, не пьяница. Ну чего еще надо?

– Я просто хочу, чтобы ты занялся наконец серьезным делом.

Она открывает шкаф, перебирая на вешалках мою одежду, которую я не ношу уже несколько лет. Все, что мне необходимо, помещается в один рюкзак, ну а мольберт и банки с краской обычно стоят в моей съемной комнате в Париже.

– Я им и занимаюсь, – отвечаю я. – Прямо сейчас.

– И каким же?

– Живу.

Мама лишь качает головой.

Я встаю и пытаюсь отыскать свою одежду. Джинсы обнаруживаю под стулом на полу, футболка валяется возле двери.

– Что ты там ищешь? – спрашиваю, глядя на то, как она копается в моих вещах. – Если наркотики или что-то в таком духе, то можешь не утруждаться, я абсолютно чист. – И протягиваю руки, показывая вены, чтобы убедилась.

– Не болтай ерунды. Я прекрасно знаю, что мой сын не наркоман. Ищу твой костюм.

– Повод? – потираю я лицо и запускаю ладонь в волосы, приводя их только в больший беспорядок. – Снова женитесь? В который по счету раз?

Кажется, когда я уезжал из дома, развод был третий.

– Очень остроумно.

Из родительской спальни раздается детский плач, но прекращается довольно быстро. Значит, отец проснулся и взял брата на руки.

Я до сих пор не могу понять, с какой стати моим родителям приспичило рожать второго ребенка в сорок с лишним лет.

– Чтобы ты знал – это совсем еще не старость. Твоя мама и не такое может, – произнесла она, когда я позвонил, чтобы поздравить ее с рождением сына. Сам не приехал. Не хотел возвращаться в дом, где нескончаемые скандалы и выяснения отношений стали почти нормой.

И вот в комнату входит отец с мелким на руках. Да, она еще и назвала его в честь своего мужа, с которым разводилась трижды и который уходил от нее два раза – в последний вообще к другой женщине.

Сейчас пацану год, и он уже очень похож на отца: темные волосы, карие глаза. Форма губ и носа, кажется, тоже его, но сейчас понять сложно, потому что во рту у него соска со свисающей репсовой лентой с надписью DELVAR, которую мама использует для своих коллекций,– соединения имени Адель и фамилии Уваров. Ее личный бренд.

– С добрым утром, – произносит отец, но я не отвечаю.

– Кто у нас проснулся? – тянет мама руки к сыну, напрочь забывая про мой костюм, что так долго пыталась отыскать.

В этот момент я задумываюсь, наслаждалась ли она прелестями материнства, когда родился я? Потому что детство по большей части я провел в доме бабушки. Все мои самые первые воспоминания связаны с ней и с младшей сестрой отца Полиной. Мама же всегда была занята строительством своей империи. Но в любом случае я вырос, империя построилась, значит, все было не зря.

Пока мама возится с малышом, я буквально чувствую прожигающий меня взгляд – это отец. Мы смотрим друг другу в глаза, а потом он просто разворачивается и уходит. Мама, не заметив наш бессловесный диалог, наклоняется, чтобы дать мне подержать брата.

– Смотри-ка, Тош, это Никита, твой совсем уже взрослый брат, – воркует она. – Такой взрослый, что уже не хочет слушать, что ему говорят, но мы его от этого, конечно же, любим не меньше.

Мелкий смотрит на меня своими темными глазищами, и меня накрывает ворохом ощущений, странных, неконтролируемых.

– Вот так его возьми, – поправляет мои руки мама, чтобы он лежал в них, словно в колыбели. – Ничего сложного. – А сама смотрит на нас двоих с умилением. – Как бежит время, – говорит она. – Пара лет, и, возможно, у тебя свой такой появится.

Я грустно ухмыляюсь:

– Вот это вряд ли.

После последнего фиаско я перестал думать о серьезных отношения вовсе. Лишь на момент, на какое-то мгновение мне показалось, что вот она – судьба, что, протянув руку, вдруг назвалась самым красивым именем, именем моей матери. Показалось, что вселенная таким образом подсказывает мне остановиться, прекратить бежать и заметить наконец свою женщину. А потом она исчезла как дым. Как будто день, что мы провели вместе, мне просто приснился.

Единственное напоминание, что оставила о себе, – часы на балконном столике. Думаю, если бы не они, я бы до конца поверил, что эта девушка – не более чем выдумка моего и так слишком буйного воображения.

Впервые в жизни я превратился в догоняющего. Убедил себя, что должен найти ее во что бы то ни стало. Обзвонил и объехал все отели, в которых останавливаются групповые туры, отыскал контакты трех Аделий, посетивших Париж в те дни, побывал в трех разных странах, чтобы найти ее, ту самую, но не смог.  Девушка просто исчезла как мираж, забрав с собой мое сердце.

И это так глупо. Потому что невозможно влюбиться за день. Это просто немыслимо, не поддается логике, но мне словно голову снесло. Клянусь, если бы она не исчезла, я бы на следующий день, стоя на коленях, признавался ей в своих чувствах. Вот только не вышло. Наверно, именно она и заставила меня вернуться в родной дом. Впервые за несколько лет я не ощущал

К завтраку я спустился через час, приняв душ и приведя себя в порядок.

– Ты уже заказал билеты? – спросила мама отца, тот кивнул.

– Вы куда-то едете? – уточнил я.

– Мы едем, – поправила меня мама, улыбнувшись. – Мы все вместе летим на неделю в Москву.

11. Наша большая семья

Сколько раз за эти несколько месяцев я винила себя за глупый, необдуманный поступок, ведь, как обычно говорит отец, ничего в этом мире не остается безнаказанным. За ту ночь мне пришлось расплатиться его часами. И прямо сейчас, когда они блестят на запястье Кита. Воспоминания о ночи, что мы провели во Франции, еще горят во мне пламенем, я почти физически помню, каково целовать этого парня.

– Я бы тебя не узнал, – улыбается отец, пожимая ему руку. На миг его взгляд задерживается на золотистом циферблате, но он тут же его отводит, а я умоляю, чтобы он ничего не понял.

– А вот вы не изменились, – отвечает Кит, и это действительно так. Единственное, что меняется в моем отце, – его прическа, все прочее: трость, костюм – константа.

И когда они стоят друг напротив друга, такие разные – эталон стабильности и образец непостоянства, я едва ли не падаю в обморок.

Кажется, будто Кит это чувствует, и он поворачивает голову. Мы смотрим друг другу в глаза. Его взгляд все тот же – пленит и обескураживает. Теперь, когда он рядом с Адель, я понимаю: вот от кого он взял ту самую магию, перед которой невозможно устоять. Способность притягивать взгляды. И своим он буквально пригвождает меня к месту. Я хватаюсь за перила, чтобы не упасть.

– Эмиль, Вика, идите сюда, – зовет мама.

Но все, чего мне хочется, – развернуться и бежать в другую сторону.

– Моя дорогая, – раскрывает объятия Адель, и я наконец отмираю. – Господи, какая же ты стала взрослая и красивая. – А потом шепчет мне на ухо: – Я мечтаю, что когда-нибудь мои мальчики выберут себе именно таких девушек, как ты.

И любая другая на моем месте покраснела бы, но не я.

– Думаю, что любая из девушек мечтает, чтобы их второй мамой стал кто-то, похожий на вас.

Она такая высокая на каблуках, что ей приходится наклониться. Я же совсем наоборот, мелкая как гриб, тут уж спасибо маме, которая оттесняет меня, тоже обнимая Адель:

– Я так рада, что вы приехали. Проходите, не стойте у порога.

Адель отвечает широкой улыбкой.

– Никита, иди сюда, – зовет она, подзывая одной рукой и меня тоже. – Столько лет прошло, как вы не виделись? Шесть?

– Семь, – бубню я. – А может, восемь.

Когда родители встречались в последний раз, он отдыхал в летнем лагере, поэтому мы с ним так и не пересеклись. Зато он теперь прямо у меня перед глазами. Направляется к нам, берет меня за руку, заглядывая в глаза, как будто тоже не веря, и, наклонившись, касается губами пальцев. В этом поцелуе столько чувственности, что даже такой невинный жест кажется до безумия томным.

– Меня не зовут Никитой последние пару лет. Так что можно просто Кит, – совершенно безразлично произносит он. – Приятно увидеться. Снова.

Трудно найти слова, чтобы описать, что я чувствую, отвечая:

– А я вроде, как и прежде, Виктория.

Сердце бьется так сильно, что я боюсь, вдруг кто-то узнает, прочитает в моих глазах правду и поймет. А потом Кит шепчет, чтобы слышала только я:

– Отвратительное имя, – и, проходя мимо, добавляет сквозь зубы: – Прошлое нравилось мне гораздо больше.

***

Воссоединение двух семей становится для меня сущим кошмаром, потому что я постоянно натыкаюсь на Кита взглядом. Как будто он силой каждый раз заставляет меня смотреть в его сторону. Так что как только он остается в полном одиночестве, я понимаю: нам нужно поговорить. Поймать его взгляд не составляет труда, и, медленно развернувшись, я показываю ему следовать за мной, зная, что он не сможет не прийти. И он идет.

На втором этаже тихо, и я выбираю отцовский кабинет. А потом, пропуская парня вперед, закрываю за нами дверь.

– Отбросим формальности, – говорю я, стараясь сделать это как можно спокойнее. – Все, что произошло между нами, – случайность. Глупая и нелепая.

Он молчит. Даже не смотрит в мою сторону. Я чувствую, что это уже не тот Кит, которого я помню, – легкий как вечерний ветер. Это кто-то иной. Возможно, он не был собой и прежде? Между нами теперь не только ночь, но и неловкая тишина.

– Мы просто не подходим друг другу. Совершенно, – продолжаю я, чтобы заполнить паузу, и уверенно приподнимаю подбородок, хотя с каждой минутой все сильнее хочется зарыться взглядом в носы собственных туфель. – Давай просто забудем все, что между нами было, Кит. Думаю, ты понимаешь, о чем я.

– Ты уверена? – единственный вопрос.

– Абсолютно. Да, и верни мне часы, пожалуйста.

Я горжусь тем, как уверенно это сказала. Как не отвела взгляд и не заламывала пальцы. Это победа. Вот только лицо Кита становится нечитаемым. Я вся подбираюсь, подсознательно ожидая от него действий, упреков, хотя бы безликого «почему?», но Кит, совершенно безучастный, произносит:

– Нет. Заберу их в качестве компенсации. – А потом уходит.

– Какой еще компенсации? – возмущаюсь я. – С какой стати?

Он останавливается у порога:

– Да, и не будь о себе слишком высокого мнения, пожалуйста. Я искал приключений на одну ночь, и я их нашел.

Хлопает дверь. А я так и замираю с приоткрытым от возмущения ртом.

13. Те самые часы

– Это была плохая идея, отдать парню кабинет, – тем же вечером возмущается отец. Дверь их спальни не до конца закрыта, и я слышу разговор более чем отчетливо. – Ему двадцать лет, и его комната теперь прямо напротив комнаты нашей дочери.

– Не говори глупостей, он хороший мальчик.

Отец фыркает:

– Ты просто не знаешь, что в голове у «хороших» мальчиков его возраста.

– Гостевая на первом этаже только одна, вторую никто не успел подготовить, мы же не знали, что он приедет. Тем более Эмиль сделал из нее себе тренажерку.

– Можно было перенести туда диван.

– Виктор, и как это будет выглядеть? Они наши лучшие друзья, а мы избавляемся от их сына, выселяя его подальше, словно он какой-то преступник.

– В какой-то степени так и есть. Ты вспомни, как они в детстве дрались.

– Знаешь, как говорят: «от ненависти до любви»…

На что отец отвечает:

– Вот это меня больше всего и беспокоит…

И как же он прав. Наше первое знакомство с Китом состоялось в песочнице,

У его родителей на берегу был дом, где в нашем распоряжении был собственный галечный пляж. Пусть на нем нельзя было построить замок из песка или закопать кого-то по самую шею, зато такого количества ракушек и красивых камней невозможно было сыскать нигде в мире. Каждый год ровно на три недели мы приезжали в Мисхор, где играли в игры, рвали инжир прямо с деревьев, а главное, купались в море с утра до вечера.

Я с детства люблю воду. Иногда мне кажется, я поплыла раньше, чем научилась ходить. Вот с этого момента и начинается самое интересное. Потому что Кит тоже любил плавать и делал это тоже крайне хорошо.

Был июль. Жара. Воздух казался вязким, как дрожащее желе. Я сидела в тени навеса, наводя порядок в новой шкатулке для украшений, что подарила мне Адель в честь приезда. Украшения, разумеется, прилагались.

– Эй, Железный Дровосек, как насчет двух кругов брассом наперегонки?

Я сделала вид, что не слышу. Он придумал эту мерзопакостную шутку за столом вчера вечером. Той зимой мне установили брекеты, и гадкий мальчишка Уваровых заявил прилюдно, что теперь моими зубами можно консервные банки отрывать.

– Так и думал, ты струсишь, – рассмеялся он, вставая у края бассейна. – Как девчонке, обещаю дать фору.

Я закатила глаза. Потому что занималась плаванием три года, и если кому и нужна была фора, так это ему.

– Не нужно, я и без форы тебя уделаю, – лениво произнесла я, снимая футболку, под которой был розовый слитный купальник. Медленно подошла к краю и рыбкой прыгнула в воду. Надо ли говорить, что я победила? Я всегда побеждаю.

С тех самых пор и началась война. Он подбросил мне дохлую мышь в постель, я приклеила его телефон к шине автомобиля.

Он раскрасил мою любимую сумку в цвет шкурки скунса, я скормила его сувенирную бейсболку Марти – доброму, но глупому лабрадору, которого можно было использовать как все-на-свете-уничтожитель.

В ответ он «угостил» пса моей первой помадой, разрешение оставить которую я едва ли не ценой собственной жизни вытребовала у мамы, и тогда я «совершенно случайно» сожгла в мангале коллекцию его комиксов.

Но самое гадкое случилось потом.

– Где отцовские часы? – Я ворвалась в его комнату. Никита лежал на кровати, закинув руку за голову, а ногу на колено другой, и даже не взглянул в мою сторону. – Отвечай.

Я точно помнила, что спрятала их в шкатулку, подаренную Адель. Каждый раз, когда отец брал другие, я незаметно прятала эти, мои любимые, мечтая когда-нибудь забрать себе. Не знаю, почему они всегда так манили, но каждый раз, надевая их, я чувствовала себя более смелой, более взрослой.

– Там, где ты никогда не найдешь, – равнодушно произнес он. – Но можешь попробовать… – Я замерла, кожей впитывая каждое слово. – Спроси у рыб.

Внутри все похолодело.

Я кинулась вниз, благо утро было раннее и море относительно спокойное, думая в этот момент лишь о том, что если отец узнает о пропаже, он меня убьет. Это не журналы и не кепки, а наша фамильная ценность, не говоря уже о том, что сделаны часы были из чистого золота.

Сбросив вещи у берега, я не раздумывая прыгнула в воду и поплыла. Еще немного, еще чуть-чуть, уговаривала саму себя. Так далеко мы даже с отцом обычно не заплывали. Но я на самом деле смогла. Вот только полоса, ограждающая выход в море, была настолько широкой, что я провела в воде не меньше часа, пытаясь отыскать то самое место, куда он мог прикрепить эти часы. Я искала их везде, руками проходя каждый сантиметр скользкого каната, обросшего водорослями, и не могла найти. К тому моменту, как я закончила, сил на обратный путь уже не осталось. И я, рыдая от страха и безысходности, просто повисла на одном из буйков, с которого меня, зареванную и замерзшую, спустя час снял отец.

Часы лежали в верхнем ящике комода.

– Я не думал, что ты поверишь, – стыдливо опустив взгляд, пробурчал Никита, только к вечеру осмелившись заглянуть в мою комнату. Но ответа от меня так и не дождался.

Я его не выдала. Мне, конечно, тоже досталось, но никто из родителей так и не смог вытянуть из меня, что послужило причиной моей странной одержимости покорить море. Кит признался сам. Скандал был нешуточный. А когда мы вернулись в Мисхор на следующий год, Никиты там больше не было. Родители отправили его в лагерь, чтобы случившееся не повторилось. И на следующий год. И снова. Наверное, поэтому я не узнала его, когда увидела. В моей памяти он так и остался доводящим до белого каления худым мальчишкой, загорелым настолько, что выглядел как мулат, в шортах, пляжных шлепанцах и дурацкой майке с супергероями.

А еще так и не узнал, что все годы я на самом деле по нему скучала…

12. Жан-Кристоф

На следующий день я просыпаюсь и долго лежу в постели, все еще надеясь, что случившееся окажется сном, но слышу детский плач этажом ниже и, перевернувшись лицом в подушку, беззвучно вою.

Из тысячи возможностей опозориться я воспользовалась за всю жизнь лишь одной, и вот она, вернее, он – дрыхнет в соседней комнате, готовясь разрушить мою жизнь. Только я ему не позволю. Главное эту неделю продержаться. А потом они уедут, и то, что случилось в Париже, останется в Париже.

На утро запланирован совместный завтрак, так что я привожу себя в порядок, но стоит выйти из комнаты, слышу голоса на лестнице:

– Что ты от меня хочешь, Адель?

Я тут же замираю, остановившись в коридоре между комнатами.

– Виктор, но у тебя же остались связи. Моих не хватает. Не в той я теперь вращаюсь сфере. Я не знаю, как убедить его взяться за ум. Антон тоже бессилен. С ним Никита вообще не разговаривает.

Отец смеется.

– Слушай, – говорит он. – Ему двадцать один год. Ни ты, ни я не можем его заставить. Если он снова решит свинтить в Европу, ты его не остановишь.

– Помоги мне. У тебя есть дар убеждать.

Вот же черт! Еще этого не хватало.

– У меня знакомые только в МГМИМО, но там учиться надо, ты же понимаешь, – отвечает отец.

– Он в совершенстве знает несколько языков. Ну пожалуйста.

Я понимаю, что когда такая женщина, как

– Ладно, я попробую.

Не успеваю я сдвинуться с места, как соседняя дверь открывается и на пороге показывается сам виновник. Он уж точно не старался привести себя в порядок, потому что на его по-утреннему румяных щеках следы от подушки, а волосы в беспорядке торчат в разные стороны.

– Надо поговорить, – заталкиваю я его обратно в комнату и закрываю за нами дверь.

– Оу, – морщится Кит, потирая предплечье, на котором наверняка остались следы от моих пальцев. – Мне кажется или раньше ты вела себя со мной нежнее?

– Ты уедешь отсюда и никогда не вернешься, – говоря я, глядя ему прямо в глаза.

Он смеется:

– Слушай, мне тебя уже жалко. Потому что если ты считаешь, что я получаю удовольствие оттого, что нахожусь здесь, напрасно.

– Вот и чудесно, проваливай. Просто чтобы ты был в курсе: наши предки собираются запихнуть себя в мой университет.

– Чего? – морщится он.

– Вот видишь, хотя бы в одном мы согласны. Так что приготовь веские аргументы отказаться – и adieu. Париж ждет.

Кит бросает на меня ледяной взгляд.

– Они наверняка скажут за завтраком, так что удачи. – И я выхожу из его комнаты.

По мере приближения к столовой слышны голоса. Родители уже там. Мама суетится на кухне, накрывая на стол, остальные же тихо беседуют.

– Мне кажется, я уже разучился держать правильно, – говорит отец. Теперь я вижу, что у него на руках малыш и папа с улыбкой его разглядывает.

– Это невозможно забыть, – отвечает Антон. – Оно остается на уровне инстинктов.

– Кажется, он похож на тебя.

– Ну разумеется, он на меня похож, он же мой сын.

Я чуть откашливаюсь, обозначая свое присутствие, и вхожу в комнату:

– Доброе утро.

– Здравствуй, солнышко. Как спала? – Адель целует меня в макушку. Я лишь киваю. Сама же гляжу на то, как папа играет с чужим ребенком. Это на самом деле забавно, потому что таким мягким и теплым голосом он не разговаривает почти никогда.

– Диан. – Обычно, когда он использует такой тон, это означает, что ему что-то нужно.

И мама распознает его намерения очень точно.

– Даже не думай, Северов, – отвечает она. – Мы закрыли этот вопрос еще пятнадцать лет назад.

– Ты даже не знаешь, что я хотел сказать.

– Я прекрасно знаю, – повернувшись, бросает она взгляд через плечо. – Поэтому сразу отвечаю: нет.

Мы смеемся.

Кит спускается через пять минут, и я рада, что он выдержал паузу. Он здоровается со всеми, игнорируя только своего отца, и это не остается не замеченным остальными. Мы садимся друг напротив друга.

Раздается звонок в дверь, мама уходит открывать. Возвращается же с букетом цветов.

– Ого, какая красота, – улыбается Адель. – И кому же они?

На что мама отвечает:

– Уж точно не нам с тобой, Адель, – а потом кивает в мою сторону: – От ее французского поклонника.

Кажется, Кит давится глотком воды, что так не вовремя сделал. Папа стучит ему по спине. А потом, широко улыбаясь, появляется он. Мой французский поклонник. Жан-Кристоф Картье.

Все началось на следующий день, как я вернулась из Парижа. Он просто нашел мой телефон на столе, и по фото на заставке ему не сложно оказалось сложить одно к другому.

– Это все-таки судьба! – произнес Жан-Кристоф, когда я вышла на связь, отыскав телефон через локатор.

А потом мы созвонились. Он летел в Москву по делам и в качестве благодарности за найденную пропажу попросил о свидании. Через месяц, в его следующую командировку, случилось еще одно. Он снова улетел и вот вернулся, на этот раз попросив официального разрешения у отца за мной ухаживать. Все сложилось одно к одному. Аристократическая внешность, голос, манеры, ориентиры и ценности. Я не могла не согласиться.

Вот и сейчас он целует меня в щеку, но не из-за того, что родители здесь. Пока наши отношения не переходят границ дозволенного, и я понимаю, как приятно, когда они начинаются настолько правильно и красиво.

– Приятно познакомиться. Жан-Кристоф.

Я ловлю взгляд Кита. Острый как нож, смазанный ядом, который он сейчас явно мысленно втыкает в шею француза. Что ж, это даже приятно.

Пока мой друг занимает место за столом, я слышу, как мама шепчет Адель:

– Честно говоря, зная отношение Виктора, я боялась, что не найдется такой мальчик, который его хоть на сколько-нибудь устроит. – Та тихо смеется. – Но как видишь…

Все места рядом со мной заняты, поэтому Жан-Кристоф садится напротив, рядом с Китом, и от осознания того, что приходится смотреть на них обоих, мне почти дурно. Потому что как бы мне ни хотелось не смотреть на Кита, теперь это физически не получается.

– Жан-Кристоф, какое красивое имя, – по-французски почти поет Адель. – Расскажите, чем вы занимаетесь.

– На данный момент мы сотрудничаем с одним из российских предприятий, – чуть заметно улыбнувшись, отвечает он. – Тянем сети и коммуникации в строящиеся здания и объекты.

– Как интересно. И давно ваша семья занимается этим?

– О нет, – улыбается он. – Моя семья ни при чем. Они простые фермеры в Пуатье. Я начал этот бизнес сам пару лет назад, так что, можно сказать, только начинаю путь.

– И надо сказать, вполне успешно, – добавляет отец.

– Благодарю, Виктор, – с ударением на «о». Сдержанный кивок. Скупая благодарность.

Плюс 200 очков команде Франции.

Левый фланг стола, где рядом с Жан-Кристофом сидят Адель и Эмиль, довольно качает головой. Разумеется, молодой, успешный парень, который уже в двадцать пять знает себе цену. И она ох как велика.

Правому же флангу, где рядом с Китом устроились моя мать и дядя Антон, откровенно плевать, хотя, возможно, и по той причине, что разговор идет на французском и Киту приходится переводить.

– А ты, Никит, чем сейчас занимаешься? – снова отец.

У меня вспотели ладони. Разве мне не должно быть все равно?

– Ничем, – абсолютно серьезно отвечает он. – Предпочитаю просирать собственную жизнь, пока есть такая возможность. – По-русски.

Я прикрываю глаза.

Мне даже не нужно в этот момент смотреть на папино лицо. Я прекрасно знаю, что на нем написано. Минус 500 команде России. Игрок номер два практически убит.

– Что он ответил? – интересуется Жан-Кристоф, глядя на недоумение на лицах других.

– Он путешествует, – переводит Адель.

– О, вояж! – чересчур радостно восклицает наш французский друг. – Как это чудесно.

И воцаряется совсем неуютная тишина.

– Я не хочу менять собственное время на деньги, – снова произносит Кит. – Ведь именно этим большинство людей и занимается ежедневно, прожигая по восемь часов в день на ненавистной работе. Деньги

– Но с их помощью можно помочь другим, – встреваю я.

– Можно, – соглашается он. – Но мало кто это делает. Статус. Слава. Власть. Вот все, что движет людьми.

– А ты к этому не стремишься, – подытоживает мама.

– Совершенно.

Когда разговор заходит обо мне, я не без гордости рассказываю, что поступила на международную экономику, а пока лето, хожу на подготовительные занятия.

– Какой прекрасный выбор, – воодушевленно подхватывает тему Адель, и я понимаю, куда она клонит. – Никит, мне кажется, тебе бы тоже понравилось учиться в таком вузе.

Точно. Сейчас она попытается продавить тему с обучением. Разволновавшись, я случайно задеваю бокал, и он падает со стола.

– Простите, – пищу и отодвигаю стул, чтобы убрать, потому что прислуги в нашем доме никогда не было.

– Не вставай! – внезапно останавливает меня Кит, вытянув руку. – У тебя под ногами осколки.

Обогнув стол, он опускается рядом со мной на корточки и принимается собирать в раскрытую ладонь крупные части разбитого стекла.

– Никита, не нужно, – пытается остановить его мама. – Неудобно, вы ведь гости. Пожалуйста, сядь, я сама сейчас уберу.

Но он лишь посылает ей добродушную улыбку:

– Мне не сложно.

Потом медленно поднимает глаза, глядя в мои, и я не могу вдохнуть. Потому что помню, как точно так же он опускался передо мной на колени в маленьком туалете Дижона, обрабатывая порез на коже. Сейчас он снова приподнял мою ногу, поставив к себе на колено, задержавшись на лодыжке лишь на секунду, но даже этим тихо сводя с ума, вводя в какой-то наркотический транс. Кит нервно сглатывает. Мы словно эмоциональные отражения друг друга, лишь одни в этой комнате понимающие, что чувствует другой.

Пожалуйста, останься. Дай мне еще двенадцать часов, и я обещаю, что докажу тебе.

– А вообще, знаете… – не вставая, вдруг произносит Кит. Он смотрит на мои губы, а мое сердце бьется и бьется, потому что я слишком хорошо все помню. Сумасшествие, страсть, его ласку. И моментально краснею, чувствуя себя недостойной. Этого дома, этого вечера, парня напротив за столом, что не побоялся пойти прямиком к отцу, чтобы попросить разрешения со мной встречаться.

– Что? – шепчу я.

В его глазах решимость, которой я не видела прежде ни разу.

– Я совсем не против посмотреть университет, куда поступила Вика.

Вот она – та самая изощренная месть.

Адель от счастья едва ли не подскакивает на месте, впиваясь в руку дяди Антона. Ловушка захлопывается, и отец отвечает:

– Думаю, это мы можем устроить.

И окончательно добивает маман:

– Думаю, Вика после обеда с удовольствием тебе все покажет.

13. Повод для ревности (Кит)

Спустя несколько часов мне наконец удается выбраться из этого дома. Француз свалил, и когда предки, подпевая друг другу, все-таки выпроваживают нас в город, Вика смотрит на меня так, словно готова метнуть в спину топор. Я слышал, как ей пришлось из-за меня перенести свидание. Ничего, переживет.

Никогда не смогу забыть ее лицо в тот момент, когда она увидела меня. Не просто шок. Желание стереть все случившееся как постыдный грязный секрет. Разочарование. Я оказался не тем, кто достоин. Снова.

Пустота в груди, которую я почти сумел залатать за это время, разверзлась опять. Потому что как бы ни был я зол, как бы ни хотел выложить все прямо там, наплевав на последствия, я по ней скучал.

Вот только по ней ли? Или по той двенадцатилетней девчонке, в которую был влюблен с самого детства в маленьком доме на юге? Когда она терпеть меня не могла. Я буквально из штанов лез, чтобы она обратила на меня внимание, и вот ситуация повторилась.

Хотя я и не узнал ее, но невольно запал опять, а когда она еще назвалась именем Адель, сразу понял – это судьба. Сколько мама молилась, чтобы ее идиот сын наконец остановился, прекратил сбегать и взялся за ум. И эта девчонка с вечно недовольно надутыми губами и нахмуренными бровями была настолько очаровательна, что я просто потерял голову. Вот только, как оказалось, не я один.

– Я надеюсь, ты понимаешь, что ни в какой университет мы с тобой сейчас не поедем, – произносит она, занимая место водителя в отцовской машине. У них их несколько, и сейчас мы садимся в черный мерседес. – Из-за тебя мне пришлось перенести свидание с Жан-Кристофом, а он и так приезжает в командировки всего на пару недель.

Я в это время втыкаю в телефон. Даже думать не хочу об их свиданиях. В это время мне как раз удачно пишет Эмиль. По просьбе моей матери просит заехать что-то для нее забрать, и когда я спрашиваю, что стало с ее телефоном, он присылает дурацкую шутку, и я невольно хмыкаю.

– Я вообще-то с тобой разговариваю, – начинает злиться Вика. – С кем ты переписываешься? – Она перегибается через коробку передач, чтобы выхватить из моих рук телефон, но я успеваю убрать руку.

На секунду мы зависаем практически нос к носу. Смотрим друг на друга. Ее глаза горят – столько в них эмоций: возмущение, злость, и… вдруг я понимаю, что это что-то иное, очень похожее на… Ревность?

– А что, мне нельзя с подругой парой слов переброситься? – Я словно ступаю на тонкий лед.

Викины щеки вспыхивают алым. Ну точно! Надо же!

Но она тут же берет себя в руки и возвращается на место.

– Мне все равно, – отвечает, изображая мнимое равнодушие.

– Ну разумеется. Ведь ты аж из Франции привезла себе жениха.

– Не пори ерунду. Мы познакомились на свадьбе. На которую, между прочим, ты сам меня и затащил, – раздражается она.

– И тебе понравилось!

Мы оба разом замолкаем.

– Кит…

– Можешь не заканчивать, – прошу я. – Я все и в прошлый раз понял. Поехали уже куда-нибудь. Кино хотя бы посмотрим.

Вика удивленно замирает.

– Не МГИМО же нам ехать смотреть, – поясняю я. – Выдохни. Не собираюсь я нигде учиться. А раз время до ужина все равно надо убить…

Она молча заводит машину, потом произносит:

– Рада, что мы достигли понимания.

Я сухо киваю.

– Хорошо, что между нами мир.

Даже не думай. Потому что в этот момент я понимаю, что не сдамся. И план рисуется сам собой.

Я открываю контакт Эмиля и пишу ему: «Слушай, а тебе вообще нравится этот Жан-Кристоф?» Наверное, с минуту он печатает, как будто сам не знает, и в итоге на экране высвечивается самый правильный вопрос, который мог бы задать брат: «А каков твой интерес?» И я отвечаю максимально честно: «Потому что

На том конце повисает тишина.

«Если сможешь помочь, в долгу не останусь».

– Может, ты все-таки отлепишься от телефона?

– Да, прости. Просто один друг пишет. – Не могу сдержать на слове «друг» довольную ухмылку.

– Ясно.

И мне тоже. Причем кристально. И когда в переписке появляется сухое «ок», я меняю имя Эмиля на первое пришедшее в голову женское, скидываю аватарку случайно найденной в интернете девчонки и прошу подыграть. Мы еще посмотрим, кто кого, Северова.

– Что именно ты хочешь посмотреть? – спрашивает она, когда мы подходим к кассе.

– Без разницы. – Мой взгляд не отрывается от телефона.

Не глядя, я оплачиваю нам два билета, а потом начинается представление.

В зале в это время мало народу, и мы садимся в самом центре. Гаснет свет. Вика замирает в кресле справа, как будто ожидая подвоха. Вся деревенеет, словно ждет, что сейчас моя рука опустится на ее колено или плечо. Зря.

А мой телефон практически не замолкает. Каждый раз, когда в темноте зала экран вспыхивает, я чувствую, как Вика напрягается.

«Давай, как договаривались», – пишу я, а сам встаю, как будто в туалет, оставляя его на сиденье. И просто жду. Понимая, что нет ни единого шанса, что она не решит посмотреть всплывающие уведомления, в которых одна очень симпатичная блондинка в эту минуту назначает мне свидание.

14. Его фамилия

К дому мы подъезжаем молча. Кит, посмеиваясь, периодически переписывается с кем-то, вернее, не с кем-то, а с девушкой, сама видела, и хуже всего то, что мне это не нравится. Умом понимаю, что не имею права ему ничего предъявлять, но все равно не могу успокоиться. Что со мной происходит?

Когда мы друг за другом входим в дом, мамы, сидя в гостиной, о чем-то беседуют. Эмиль пялится в телефон и в разговоре не участвует.

– Уже вернулись?

– Как там университет, стоит? – вдруг подключается к разговору брат.

Я ловлю взгляд Кита, чтобы подыграл, но он и без меня справляется.

– Мы довольно быстро управились. Вика – отличный гид, – улыбается он родителям, и, кажется, они довольны.

– Да? – довольно лыбится Эмиль. – А в интернете написано, что по воскресеньям он закрыт.

Мы с Китом на секунду переглядываемся.

– Нет, – невинно отвечаю я. – Нас пустили. – Но кажется, родители не обращают на это никакого внимания.

– Викусь, иди сюда, кое-что покажу, – зовет Адель, и я устраиваюсь рядом с ней на диване. – Как тебе это? Мне кажется, подойдет идеально. – На экране ее телефона открыт каталог с вечерними нарядами.

– Мне вот то, первое нравится, – комментирует Кит, заглядывая через мое плечо. И падает рядом.

– Эй, мы сами разберемся!

Хотя платье, что он выбрал, – простого кроя на тонких лямках, из нежнейшего шелка – было первым, на которое упал и мой взгляд.

– Это твое? – восторженно выдыхаю я, глядя на Адель.

– Нет, моего хорошего друга. Если хочешь, можем завтра съездить, посмотреть. Они еще даже в продажу не поступили.

– Конечно хочу!

Помню, когда мне было тринадцать, на открытии ее магазина мне очень понравилось одно платье. Молочного цвета, с большими, словно нарисованными акварелью цветами и воланами на рукавах, но оно оказалось слишком велико. Расстроенная, я едва не заплакала. Мама сказала, что это всего лишь одежда и глупо из-за нее расстраиваться. К тому же все равно зимой в Москве такое носить некуда. Адель же обняла меня, шепнув, что мечты обязаны сбываться. Когда мы вернулись в гостиницу, на кровати меня уже ждал сверток в хрустящей белоснежной бумаге, перевязанной лентой. А внутри лежала уменьшенная копия того самого платья.

– О боже, тебе точно надо было рожать дочь, – качает головой Кит.

– Да, увы, не вышло, – смешливо тянет Адель. – Но кое-кого я все равно люблю не меньше, хоть его и невозможно заставить вылезти из драных джинсов, – добавляет она. – Диан, ты с нами?

Я отвечаю вместо нее:

– Она не любит по магазинам ходить.

На секунду между ней и Адель происходит обмен взглядами.

– Поезжайте вдвоем, – отвечает мама.

Адель кивает.

– Молодой человек, вообще-то тебе тоже необходим костюм, – чуть наклонившись вперед, чтобы его видеть, окликает она Кита.

– Онлайн закажу, – отмахивается он.

– Никит, ну кто заказывает такие вещи по интернету?

– Я, – вдруг отвечает мама. И Кит протягивает ладонь, чтобы хлопнуть ей пять. – Спасибо, милый, – улыбается она.

– Если бы между нашими детьми не было несколько лет разницы, я бы решила, что их перепутали в роддоме, – смеется Адель.

– Вряд ли, – раздается из-за спины мужской голос. В комнату входят папа с дядей Антоном. – Тут сходство почти стопроцентное с обеих сторон.

Он целует меня в макушку, проходя мимо, и я улыбаюсь, на секунду поймав его за руку. Потом он садится рядом с мамой, обнимет ее, на секунду прикрыв глаза и мазнув губами по виску. Как будто убедившись, что она рядом, напитываясь ее энергией. Глядя на них, мне тоже хочется так же. Чтобы спокойно и уверенно. И любить так же сильно. И заботиться.

Антон занимает оставшееся свободное кресло рядом с Эмилем, так как Адель окружили мы. Сухо кивает, всех приветствуя.

– Малыш спит? Не заглядывал? – спрашивает у Антона Адель.

– Думаю, мы бы его уже услышали, – отвечает он, слегка улыбнувшись. Как всегда немногословный.

Если бы мне пришлось перечислить, как много рассказывал о себе дядя Антон, хватило бы пальцев одной руки. Но как говорили родители, он из тех, кто предпочитает не говорить, а действовать. Вот только почему между ними с Китом такая пропасть, мне все еще не ясно.

– Ну, как дела? – спрашивает отец Кита. – Проснулась тяга к знаниям?

– Что изначально мертво, увы, проснуться не может, – глядя на него в упор, отвечает тот. – Как и то, что живо, умереть. Да, Вик?

– Наверное, – невнятно бурчу я.

Мы сидим не так близко, но между нашими ладонями, лежащими на диване, буквально пара сантиметров, и между ними как будто пробегает ток.

– Вам стоит снова начать дружить, – предлагает Адель. – Думаю, Вика для тебя станет отличным примером. Не многие могут похвастаться такими успехами в ее возрасте. Красный диплом, языки, олимпиады.

– Главное, грязью и колючками друг в друга, как в детстве, не бросайтесь, – добавляет мама.

– Я тоже думаю, что мы могли бы стать отличными друзьями, – улыбается Кит и незаметно опускает свою ладонь поверх моей. Для остальных этот крошечный жест остается незамеченным, а я так и замираю с приоткрытом ртом. Температура в комнате мигом повышается на пару градусов.

– Ты чего красная такая? – спрашивает сидящий в кресле

– Что-то здесь душно, – наконец освободившись, прислоняю ладони к своим щекам. – И вы меня захвалили слишком.

Кит наклоняется чуть ближе, чтобы слышала только я:

– Если каждый раз при виде меня тебя будет так подбрасывать, то нам будет сложно сохранить нашу маленькую тайну, – самодовольно шепчет он.

Мы смотрим друг на друга. В его глазах столько много всего. Но там не штиль и не покой. Там самый жаркий огонь, сгореть в котором я не имею ни малейшего желания.

– Кстати, твой отец, Никит, тоже не сильно-то горел желанием учиться. Можно сказать, я его до диплома почти допинал, – вдруг произносит папа. Кит поворачивается в его сторону.

– Я помню, – смеется Адель. – Как ты на защите, сидя на задней парте, одними губами ему ответы подсказывал.

– Так если б я еще по своей воле в ту академию пошел, – покачал головой Антон.

– Так что ты, Никита, на самом деле на него похож. Причем не только внешне.

– Вы ошибаетесь, – вдруг произносит он слишком резко. – Мы с ним совсем непохожи.

Повисает неуютная пауза. Потом раздается сухой смешок, это дядя Антон.

– Ты не знал? – обращается он к отцу. – Он даже фамилию сменил, чтобы стереть любую ко мне принадлежность. Он у нас теперь Шульман.

Дядя Антон произносит это ровно. Без доли эмоций или возмущения, как будто просто констатирует факт, но я вижу, как много скрыто внутри него эмоций. Адель опускает взгляд.

И ведь правда. Я не узнала его тогда только лишь потому, что увидела незнакомую фамилию. Выходит, он и правда ее сменил… Но почему? Мне всегда казалось, что семья Адель идеальная. Как кто-то может не хотеть быть ее частью?

– Может, чаю? – пытается спасти ситуацию мама.

– Спасибо, я прогуляюсь, – встает Кит. – Что-то голова разболелась. – И молча уходит на улицу.

15. История одной идеальной семьи

Два часа ночи, а его до сих пор нет. Не знаю, по какой причине мне не спится и вообще почему я должна переживать за него, ведь жил он в Европе несколько лет один, но сон не идет. Переворачивая очередную страницу книжки, гляжу в окно и, не увидев там знакомого силуэта, раздраженно выдыхаю. Ну давай же, Кит, где ты?

В итоге я не выдерживаю и спускаюсь вниз, чтобы сделать себе чай с мелиссой. Мы называли его «бабушкин чай». В детстве мама всегда мне его приносила, когда я переживала из-за школы или выступления, не могла успокоиться и уснуть. Она обнимала меня, протягивая горячую кружку, и хотя я ни разу не видела ту самую бабушку, именно она, как говорила мама, и оставила ей этот рецепт. Я включаю чайник, достаю из шкафа баночки с травами и вдруг замечаю стоящую на полу приоткрытую спортивную сумку. Кит, как обычно, привез с собой не так уж много.

«Свобода – она как рюкзак, – слышу в голове его слова и словно вижу, как он проживает каждое слово, шагая в своих посеревших кедах по каменной плитке какого-то древнего города. – А деньги, власть, успех – тяжелый багаж. И чем он тяжелее, тем сложней нести. Я предпочитаю налегке».

Присев на корточки, я тянусь к торчащей из него тетради, открываю ее и забываю, как дышать. Потому что смотрю словно на кадр фотопленки, где я, смеясь, кружусь в том самом платье подружки невесты с венком из цветов на голове. Это рисовал кто-то очень талантливый и очень… влюбленный. Потому что если кто-то видит меня такой, он точно не может быть безразличен. И это пугает, потому что я предпочитаю стабильность. Да с багажом потяжелей.

Что может быть хуже, чем встретить своего человека не в то время и не в том месте? Встретить НЕ СВОЕГО и влюбиться в него. Я сажусь на его пол, закрывая лицо руками.

– Вик, с тобой все в порядке?

На нижней ступеньке лестницы стоит мама. На ней ночная сорочка. Очевидно, проснулась воды попить и пришла на свет.

– Занималась, – вру я, хотя и ненавижу это. – Спустилась воды попить и вот… вспомнила про бабушкин чай.

– Хочешь, я приготовлю?

И я молча киваю, как будто мне снова девять. Мама достает заварочный чайник.

– Кита все нет? – спрашивает она. Я отрицательно качаю головой. – Надеюсь, он не влипнет в неприятности.

– Даже если влипнет, выберется, уж поверь.

Она смеется:

– В какой-то мере ты права. К тому же он довольно взрослый, чтобы принимать решения и нести ответственность за последствия.

– Да уж.

– У тебя завтра встреча с Жаном-Кристофом? Поэтому ты не спишь?

Я пожимаю плечами:

– Наверное, – хотя на самом деле так запуталась, что не знаю, что и делать. – А если он не тот, кто мне нужен? – вдруг спрашиваю я. – Если в нем есть что-то, что мне изо всех сил хочется изменить, но я не могу, – говорю я вовсе не о Жан-Кристофе.

– Знаешь, в твоем возрасте мы все верим, что любимых можно изменить, – улыбается она. – Но на самом деле нет. Мы либо принимаем их такими, какие они есть, либо вы расходитесь. Вот почему так много пар распадаются уже спустя год. Даже мы с твоим отцом едва не разбежались.

– Что? – Удивление так явно проступает на моем лице, что мама присаживается рядом, обнимая и успокаивая.

– Не переживай, это было давно. Еще до вашего рождения.

– Но почему?

– По той же причине. Мне тогда показалось, что я просто не смогу вытянуть такой «проект», – изображает она пальцами кавычки, – как Виктор Северов.

И то ли ночь, то ли наша такая редкая откровенность открывает двери ее души, но мама тихо продолжает:

– Быть рядом с таким мужчиной, как твой отец, очень сложно. Нужно либо иметь стальную выдержку, либо абсолютную безразличность, а у меня никогда не было ни того ни другого. Он нравится женщинам. Притягивает их своей холодностью, сдержанностью как магнитом. Я видела это, еще когда мы познакомились в академии, и думала, что справлюсь, но на деле все оказалось гораздо сложнее. Особенно когда некоторые его деловые партнерши, не стесняясь моего присутствия, открыто с ним флиртовали.

– И что ты сделала?

– В один день мы поругались, и я просто ушла. Собрала вещи и уехала.

– И он не пытался тебя остановить?

– Пытался, конечно, но во мне будто тумблер переключили. Я понимала, что, если не уйду сейчас, не уйду от него никогда, а жить, постоянно гадая, где он и сколько

– Почему?

Мама, чуть улыбнувшись, пожимает плечами:

– Не те нравы. «Раз взрослая, чтобы замуж скакать, умей с мужем мириться и договариваться, а не под мамино крылышко каждый раз прятаться. Придешь – дверь не открою», – она еще моей маме так говорила, так что я не рассказывала. Да и стыдно было. А потом она заболела. Сильно и очень неожиданно.

– Чем?

– Я не знаю, Вик. День – и ее не стало. А дальше я помню все так смутно, словно не со мной было. Но сильнее всего – одиночество, огромное, убивающее. Все словно мимо меня шло: похороны, прощания, гости, проблемы с домом, который, как оказалось, у меня хотели забрать. Но мне было все равно. Я перестала есть, спать, настолько похудела и обессилела, что даже не понимала, кто и какие бумаги мне подсовывает. Если бы мне сказали тогда переписать все имущество на другого человека, я бы этого даже не поняла. Не ездила на учебу, просто закрылась в том старом доме, чтобы умереть. У меня в голове не возникло ни единой мысли, почему я все еще здесь, почему меня на улицу не выгнали, кто устраивал поминки, как появлялась еда в холодильнике.

– Это был папа, да?

Она кивает:

– Знаешь, сложно заставить человека жить, если он не хочет, а я тогда слишком многих потеряла. Он показывал меня врачам, но они не могли помочь. У меня не было ни одной из известных болезней. А потом настал день, когда я потеряла сознание, а пришла в себя уже у него на руках. Я никогда не смогу забыть его глаза, переполненные страхом, как он просил, умолял меня не сдаваться. «Я запрещаю тебе!» – кричал он на меня, пытаясь заставить бороться. Уже гораздо позже он признался, что знал о болезни бабушки и не смог себе простить, что не выдержал данного ей обещания быть в тот момент со мной рядом. А я мечтала, чтобы он ушел. И боялась этого больше всего на свете.

Я даже не знаю, как много прошло времени. Те дни помню смутно. Я проснулась ночью, в больнице. А он сидел на полу, облокотившись спиной на кровать. И, закусив кулак, беззвучно плакал, думая, что никто не увидит, не узнает о том, что он выбился из сил, что достиг предела и даже его возможности не бесконечны. И вдруг изнутри, из самых последних сил мое все еще живое сердце вдруг вспомнило, как сильно я люблю его. На глаза навернулись слезы, но даже на них сил не было.

С огромным усилием я протянула руку и погладила его по щеке. Виктор всегда был таким красивым. Он обернулся, и я прошептала еле слышно: «Обними меня». Осторожно приблизившись, он сомкнул руки вокруг моего исхудавшего тела так нежно и трепетно, что впервые за несколько месяцев я поняла, как сильно на самом деле он меня любит. А моя любовь – она никуда не исчезала.

И я вдруг осознала, почувствовала всем телом, как ему больно. Что все это время я только брала и так мало давала взамен, принимая его заботу как должное, хотя сама должна была о нем заботиться. И снова он, как всегда, он, вытирая пальцами мои щеки, по которым все-таки катились слезы, умолял: « Я обещаю, что никогда больше не дам тебе повода сомневаться. Я люблю тебя настолько сильно, что ты даже не можешь представить. Только, пожалуйста, не уходи. Я без тебя не смогу».

А я как завороженная глядела в его глаза, гадая, за какие заслуги мне так повезло. Какой глупой была, не понимая, что такая любовь дается не всем. Она – подарок, благословение. И больше я никому не позволю ее отнять.

Думаю, именно тогда я приняла самое важное решение. А счастье? Счастье в каждой семье свое. Но оно не появляется само по себе, не рождается вмиг и не берется из ниоткуда. Это решение – делать счастливым другого каждый день. Это труд и большая мудрость, которая, к сожалению, приходит только после таких ошибок.

– Но у вас вышло, – говорю я, мягко улыбаясь.

– И у тебя выйдет. Однажды все сложится как нужно.

– Да, вот только он не готов меняться ради меня, а я не готова жертвовать своими мечтами ради него.

Конечно же, она не знает, что я говорю не о Жан-Кристофе, а о совсем другом парне.

– Тогда просто подожди. Жизнь сама подскажет. А если тебе нужен совет или просто поддержка, я здесь. У меня не было того, к кому я могла прийти. И это больно. Поэтому, что бы ни случилось, даже если ты трижды виновата, мои двери всегда будут для тебя открыты.

– Спасибо, мам, – шепчу я, а потом обнимаю ее крепко-крепко, наверное впервые за последние пару лет, и тихо добавляю: – Прости, что не говорила. Но я так тебя люблю.

16. Один – один

Наклонившись к зеркалу и приоткрыв рот, я пытаюсь нарисовать ровные стрелки. На раковине лежит телефон с открытым туториалом, но моя рука упорно не хочет постигать это искусство. Три первые попытки уже стерты, и грязные ватные диски валяются в мусорном ведре.

– Вика, открой, – раздается стук в дверь, так что, вздрогнув, я размазываю черную подводку. – Ты уже два часа торчишь там. Впусти меня. Мне нужно буквально десять минут! Я уже опаздываю!

Тяжело вздохнув, я беру очередной ватный диск.

– Прости, но у меня свидание с Жан-Кристофом.

По ту сторону двери слышен сдавленный выдох.

– У меня тоже свидание, если ты забыла.

Разумеется, не забыла, успела на его же телефоне прочитать, потому и закрылась здесь постигать великое искусство рисования.

– Ты знала, что я буду после пробежки и весь мокрый.

Конечно знала, потому и сижу тут уже час.

– Не думаю, что твоя… подружка… настолько привередлива, что не вынесет запаха пота.

Слышно, как Кит приваливается спиной к входной двери.

– Ты это делаешь специально, да? – почти обреченно произносит он.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Просто признайся, что ты ревнуешь.

Тут я уже не выдерживаю и распахиваю дверь.

– Тебя? – смеюсь я, глядя ему в глаза. Мы застываем по обе стороны порога. – Не смеши.

Отодвинув меня в сторону, Кит проходит внутрь, и я спокойно его пропускаю, улыбаясь. Потому что стоит ему повернуть кран,

– Удачи. Взбодрись.

– Ты и это сделала специально, – прищуривается он.

– Не любишь принимать прохладный душ? Извини, другого нет.

– А вот мне так совсем не кажется. – Он обходит меня с другой стороны и уверенно шагает к спальне родителей.

– Стой, – пытаюсь я остановить его. – Ты в своем уме? Туда нельзя!

– Никого нет дома. Почему же?

Не обращая внимания на мои протесты, Кит шагает через родительскую комнату, а я бегу следом:

– Ты наглый, беспардонный нахал!

– Не я первый это начал!

– Как раз таки ты!

Но договорить не успеваю, потому что внизу хлопает дверь и знакомо звенят ключи.

– Папа, – пищу я и, схватив Кита, пытаюсь сдвинуть его с места, но он словно специально застывает на месте.

– Это не он! Твой отец никогда не приходит так рано.

– Он! – Как будто я шаги собственного отца не знаю. – Быстро сюда! – тащу я Кита в ванную.

Потом мы слышим стук трости. Отец входит в спальню. Я в ужасе прижимаю ладони ко рту. Если он узнает, убьет нас.

– Ты сделал это специально?! – шепотом кричу я на Кита.

– Понятия не имею, о чем ты, – отвечает он одними губами.

Отец разговаривает по телефону. Как много времени пройдет, пока он не решит зайти помыть руки, а может, и в туалет?

– Шевелись! – дергаю я Кита за локоть, заталкивая за каменную перегородку и занавешивая за нами душевую шторку.

Дверь скрипит, и папа входит в ванную. Включает воду.

– Тсс, – шикаю я на парня, вцепившись в его тренировочную майку и изо всех сил придавливая к стене, чтобы его тени не было видно.

– А тебя, кажется, не смущает запах пота, – шепчет он мне на ухо так тихо, словно просто вдыхает эти слова мне в голову.

– Еще одно слово, и ты труп!

– И что ты сделаешь? – Самым наглым образом он оборачивает вокруг меня руки.

– Да ты! – Я пытаюсь его ударить, но промахиваюсь и, поскользнувшись, падаю, цепляясь за его спортивные штаны. И конечно же, у меня не выходит сделать это тихо. Так что с громким ух я плюхаюсь на пол.

Мы в ужасе замираем. Кит с наполовину спущенными штанами и я сидящая у его ног.

– Диана? – неуверенно зовет отец.

«Он догадался. Он как пить дать догадался».

И тут Кит легко толкает меня коленкой.

– Нет, пап, это я.

Потом выкручивает кран, и на нас сверху льется потоком вода.

– Эмиль слил весь бойлер, мне пришлось воспользоваться вашей ванной, ничего? – кричу я.

– У тебя там все в порядке? – спрашивает отец.

– Лучше не бывает, – злобно подняв взгляд наверх, отвечаю я, чувствуя, как локоны, что я крутила целый час, прилипают мокрой паклей к голове, а под глазами начинает размазываться тушь.

И только Кит победно улыбается.

– Один – один, – беззвучно произносит он.

***

Тем же вечером мы сидим в нашем огромном зале на диване. Сначала он – человек, которого я меньше всего хотела бы видеть, но вот, здравствуйте, “Боже, Вика, это же мой любимый фильм”. Затем я, едва держащаяся в этом театре безумия. И замыкает наше трио Жан-Кристоф, поход в ресторан с которым пришлось отменить, ведь когда он приехал, я все еще носилась по дому с мокрой головой, несобранная и ненакрашенная.

– Я как будто снова дома, – совершенно не скрывая наигранно радостного восхищения, шепчет Кит. Что стало с его свиданием, я даже не спрашиваю. – Вот, прикинь, Вик, мы с твоим парнем столько лет прожили в одном городе, но так и не увиделись ни разу, зато «подружились» в другой стране.

– Зашибись просто, – не отрывая взгляда от фильма на экране, цежу я, хотя давно потеряла суть сюжета, зажатая между этими двумя.

– Что он сказал? – наклонившись, также шепотом спрашивает Жан-Кристоф.

– Кажется, он подхватил какой-то зуд, – отвечая я ему громко. – От того ему и не сидится ровно.

– Оу, – сдвигает брови домиком Картье. – Может, ему нужна помощь?

– Разберется сам. Ему есть кому помочь, – бросаю я взгляд на телефон в его руках. Снова с кем-то переписывается.

– А ты не ревнуй, Северова, – шепчет на другое ухо Кит, явно расслышав.

– Нужен ты мне. – Отталкивая его, я придвигаюсь ближе к своему парню, но он не спешит, как некоторые, распускать руки. Разумеется. Ведь мы в моем доме. А папочка, «спасибо» ему, провел такую воспитательную беседу, что Жан-Кристоф даже поцеловать меня и то не решается. Надеюсь, отец не заставил его подписать контракт о неприкосновенности до замужества.

– Что-то ты как будто не рада фильму, – не унимается Кит, каждый раз едва заметно поворачивая голову в мою сторону. Хорошо, что свет выключен, а громкость видео установлена на максимум и никто не слышит наши вражеские переговоры.

– Не рада тому, что ты уже в который раз мне свидание портишь, – шиплю я в ответ, загребая из его миски горсть попкорна и перекладывая с нашу с Жан-Кристофом.

– А-а-а, – тянет Кит. – Так это было свидание? – Я даже в темноте вижу, как он ехидно улыбается. – И как? Миновали наконец стадию «можно подержать вас за руку, мадемуазель»? Или только через полгода?

– Очень смешно.

– Вы даже не целовались, – уверенно заявляет он.

– Да, потому что в отличие от некоторых он ведет себя как джентльмен, – сохраняя невозмутимое выражение, парирую я.

– Но что-то на эксперименты тебя с джентльменами не тянет, – шепчет он.

Вот же гад!

– Это пока, Уваров.

– Шульман.

– Плевать. Это пока. Но завтра я его поцелую. Мы едем на родительский банкет вместе, ты не знал? Меня отпустили с ним.

Кит замолкает. Прекрасно. Значит, мне удалось его задеть.

– Да, и спасибо, что невольно познакомил нас. Это было судьбоносно.

Он продолжает молчать. И это молчание хуже всех наших препирательств, вместе взятых. Потому что вместо удовлетворения от этих слов мне стыдно и больно. Да что со мной вообще такое?

– Пойду, еще попкорн принесу, – выхожу я из комнаты и, не включая свет в кухне, упираюсь в стол обеими руками. Это будет сложней, чем я думала. Но ничего. Останется завтрашний день пережить, а там они уедут. И все снова встанет на свои места.

– Снова сбегаешь?

Я поднимаю голову. Кит стоит прямо передо мной, сложив на груди руки и опираясь бедром о столешницу.

И как назло, его телефон снова издает громкий «дзинь». Он никогда не выключает звук, и, клянусь, у меня уже на него рефлекс, как у собаки Павлова.

– Знаешь, – говорю я, – если ты хотел меня уколоть, то тебе это удалось. Я уже молчу про то, что ты постоянно

Он наклоняется и проговаривает так же тихо, чтоб никто не услышал, но резко и остро:

– Ах, ну поздравляю, зато ты теперь понимаешь, что я чувствую.

– О чем ты?

– О том, что я искал тебя по всей Европе, а ты променяла меня на этого наследника винных плантаций.

– Я не меняла тебя! – шиплю я.

– Мы были вместе!

– Нет, не были, Кит!

Он вдруг резко притягивает меня к себе, даже не шепча, буквально выдыхая слова мне на ухо:

– Хочешь сказать, я брежу? И твой образ в моей голове – лишь плод воображения? Твои губы и то, как они касались моей кожи, когда ты шептала мое имя, – все это мне тоже приснилось?

Мне кажется, будто я горю. Изо всех сил хочу сделать что-то, чтобы позабыть, вычеркнуть этот день из головы, но тоже все помню.

– Это было ошибкой, – едва слышно произношу я.

– Почему ты все время это повторяешь?

– Потому что мы оба знаем, что это правда. Я не готова к неопределенности. Мне нужна уверенность в завтрашнем дне. Ее может дать только кто-то вроде моего отца. И это не ты, Кит.

– Глупости!

– Никит, – мягко касаюсь рукой его лица, – я не твоя. Не была тогда. И уже никогда не буду.

Он смотрит мне в глаза. И буквально убивает меня словами:

– Но я твой.

Мне хочется сбежать, исчезнуть, чтобы никогда не видеть его разочарованного взгляда. Он прижимается лбом к моему лбу, закрывая глаза. Опускает ладонь на мой затылок, и я зажмуриваюсь.

– Решай, Вик. – Но я качаю головой, чувствуя, как слезы щиплют глаза. – Давай уже выясним все, и я уеду. Мне не нужны ни этот университет, ни этот город. Мы ведь оба знаем, что я здесь по одной лишь причине.

– Именно поэтому мы не можем быть вместе, – зажмурившись, тихо отвечаю я. – Мы хотим разного. Мы изводим друг друга. А он, – указываю я в гостиную, – правильный выбор.

– Ты только поэтому убегаешь от меня? Потому что он – правильный выбор?

Кит выглядит так, будто я дала ему пощечину.

– Вики? – слышится из гостиной голос Жана-Кристофа. – Все в порядке?

Но я уже знаю, что должна делать. Я вижу наше с Китом будущее, и в нем мы лишь разобьем друг другу сердца. Так что, вытерев слезы, я возвращаюсь к Жан-Кристофу.

19. Годовщина свадьбы

Когда Жан-Кристоф заезжает за мной ранним утром, я чувствую себя ужасно взрослой и ужасно самостоятельной. Потому что впервые еду на мероприятие не с родителями, а со своим парнем. Мы садимся в арендованный им «порш» и, словно в старом кино, уносимся за город.

На удивление, отец был спокоен, отпуская меня, и во мне все сильнее крепнет мысль про подписанный договор. Мама же, когда мы остались наедине, неловко попыталась начать разговор про то, что мальчики – такие создания… что в моменты влюбленности… Но я, не дав ей закончить, с воплем ужаса замотала головой: «Мам, не надо, я все это давно знаю, и вообще не стоит беспокоиться». Кажется, мы выдохнули обе и одновременно.

– Ты выглядишь идеально! – произносит Жан-Кристоф на безупречном французском, заставляя своим «р» волоски на моих руках подниматься.

– Ты тоже, – улыбаюсь я.

– Но ты больше.

И черт возьми, он такой милый, что я специально ищу в нем какие-нибудь изъяны и не нахожу. Он лично отпросил меня у отца и преподнес букет матери. На консоли между сиденьями стоят два стаканчика кофе, которые он предварительно купил, а в крафтовом пакете мои любимые пирожные. Ну и что ты возразишь против этого, Уваров-Шульман?

– Хорошо, что мы выехали заранее, избежим пробок. – Жан-Кристоф берет мою руку и аккуратно сжимает пальцы, поднося их к своим губам. – Ненавижу опаздывать.

Я, смущаясь, вглядываюсь в его профиль. Нос с небольшой горбинкой, черные брови, густые волосы. Ну хоть что-то должно же быть в нем не так? И как человек он мне нравится. На самом деле нравится, потому что с ним уютно и спокойно, как в море в штиль.

Но стоит вспомнить хитрый прищур, шрам над бровью, пирсинг в губе, и меня буквально захлестывает мурашками. Ну почему? Почему природа так измывается над нами, заставляя тянуться не к тем, к кому стоило бы? А вдруг Жан-Кристоф и есть тот самый, моя идеальная половинка, и не вмешайся Кит, все не пошло бы наперекосяк? Но с другой стороны, мы никогда бы не встретились, не согласись я на поездку с Китом.

Как же все стало сложно.

Я не героиня любовных романов, чтобы падать в обморок от чьего-то пресса. Я решаю головой, а она меня еще ни разу не подводила. Так что выбор сделан, и каждый следующий шаг лишь подтверждает его правильность.

Когда машина останавливается на парковке перед кемпингом, Жан-Кристоф замирает с немного нерешительной улыбкой на губах, а потом произносит:

– Я хотел поблагодарить тебя за то, что вы позволили мне сегодня быть частью семейного праздника. Правда, я дал слово твоему отцу, что не прикоснусь к тебе и пальцем.

– Даже представлять не хочу, как именно он заставил тебя это ему пообещать, – смеюсь я.

– Мы с ним пришли к пониманию. Тебе всего восемнадцать. К тому же я и сам не хочу давить на тебя слишком сильно.

– Я оценила.

Ему уже двадцать четыре. И да, мой отец тоже старше матери, так что для меня такая разница в возрасте всегда была идеальной.

– Но прежде чем мы банкет начнется, я бы очень хотел сделать кое-что, о чем давно мечтал, если ты не против.

На этот раз Жан-Кристоф не отодвигается от меня, как дома, а, наоборот, наклоняется ближе, опираясь локтем о разделяющую сиденья панель. Мягко улыбаясь, он смотрит мне прямо в глаза, как будто ожидая моего позволения. А потом наконец целует.

Вот он, первый контакт.

На вкус Жан-Кристоф как вермут с мятой. Его губы касаются меня уверенно, но не давя, как будто предоставляя мне самой решать, насколько далеко все зайдет, но я отстраняюсь.

Не он.

Не так.

Но Жан-Кристоф улыбается:

– Я сразу понял, что эта встреча не случайна.

В этот момент я думаю о том же. Вот только в отношении совершенно другого человека.

– А как же твоя клятва? – спрашиваю я.

Он улыбается.

– Я скрестил пальцы. – В этот момент впервые заставляя меня задуматься.

Загородный клуб, где пройдет сегодняшнее мероприятие, тянется вдоль лесного массива. Здесь тихо, пахнет травой и смолой, а дома сбиты из

Наши родители, устав от громкой музыки, ушли почти к самой кромке сада. Сегодня последний день, когда они могут насладиться своей дружбой. Я рассматриваю их и удивляюсь, насколько разные отношения они построили. Родители Кита стоят плечом к плечу, расслабленно. И лишь рука Адель периодически опускается на плечо своего мужа, как будто привлекая его внимание. Случайные касания, перестрелки взглядов, его ладонь на ее голой спине. Их чувства похожи на игру в догонялки.

Мой же папа обнимает маму со спины, окутывая ее своими руками. Мама смотрится такой хрупкой, и теперь я могу понять, в чем причина его маниакальной заботы. Он держит ее так, словно боится потерять. И это могло бы показаться глупостью, ведь кто в здравом уме уйдет от такого, как мой отец? Но только не в их случае.

– Они выглядят по-настоящему счастливыми.

Я поворачиваю голову. Даже не слышала, как Кит подошел и встал рядом. Одетый в стильный костюм, отчего ноги кажутся еще длиннее, а плечи шире, он выглядит сногсшибательно.

– Это точно, – отвечаю я. – Я уже решила, что ты все-таки раньше уехал. С утра тебя не было.

– Твоя мама попросила помочь с подготовкой к празднику.

– Мог бы сказать.

– Ой, прости, что не предупредил, – отвечает он с легкой ухмылкой. – Я бы побросал с утра в твое окно камешки, да побоялся, что, если ненароком разобью эту стеклянную стену, за всю жизнь не расплачусь.

– Очень смешно, – хотя я все равно против воли улыбаюсь. – Вещи собрал?

– Я налегке, ты же знаешь. – И этот разговор между нами такой непринужденный, словно мы и правда смирились с реальностью, в которой никак не связаны. – Кстати, ты выглядишь обворожительно.

– Спасибо. – Я поднимаю на него взгляд. – Ты тоже… ничего…

Он проводит рукой по моему запястью, щелкнув пальцем по крошечному бриллианту.

– Такую красоту нельзя оставлять в одиночестве, – говорит он, как всегда убивая двойственностью фраз. – А парень твой где?

– О чем разговор? – будто что-то почувствовав, появляется Жан-Кристоф и обнимает меня на плечи.

– Да так, ерунда, – тихо отвечаю я, поворачиваясь в его сторону. А когда возвращаю взгляд обратно, Кита уже нет.

И судьба как будто разводит нас в разные стороны. Мы оказываемся за разными столами, теперь я сижу между Жан-Кристофом и собственным братом. Мы с Китом не пересекаемся взглядами, потому что все, что я могу видеть, – это его спину. Мы возвращаемся к тому началу, где не встретили друг друга. И наверное, так правильно. Хотя я уже по нему скучаю.

А он? Он все-таки выкраивает момент, когда Жан-Кристоф отлучается, и приглашает меня на танец.

– Это последний, – обещает Кит, протягивая руку. Но я ее не принимаю. И не только потому, что за ним пристально наблюдает мой брат, что отец здесь или Жан-Кристоф отошел лишь на минуту.

– Не надо, Кит. Так будет проще. Для нас обоих.

На миг те самые искорки, что я так любила в его глазах, гаснут – я сама потушила этот огонь. Но Кит принимает мое решение с честью. Как бы больно ни было нам обоим.

Как только он уходит, Эмиль наклоняется ближе и произносит:

– Если хочешь знать, то в этом франко-российском поединке я за наших.

Я стараюсь держать лицо, но выходит, очевидно, плохо.

– С чего ты взял, что есть какой-то поединок?

– Я тебя умоляю, Вик, он так смотрит на тебя, как будто умереть за тебя хочет.

Я шепчу:

– Это что, правда так заметно?

– А то. Сама не видишь, как отец его палит всю неделю? – И шепчет: – Он влюблен в тебя, Вик. Влюблен по уши.

Глядя на мое лицо, Эмиль смеется, а я настолько смущена его словами, что даже рта не успеваю раскрыть, когда он снова шепчет мне на ухо:

– Он попросил меня подыграть, чтобы позлить тебя, придумал эту историю с подружкой по переписке, но, правда, сил моих уже нет смотреть на то, как ты бесишься. Братская солидарность, оказывается, штука жуткая. Иди уже и наваляй ему. Заодно и разберетесь! Если что, я ничего не говорил.

Он поднимает руки, словно заранее сдаваясь.

– Ты считаешь это забавным? – со злостью смотрю я на брата.

Он указывает пальцем, кого, если что, винить. Мне же хочется взять со стола бокал, подойти к Киту и, не говоря ни слова, выплеснуть содержимое ему в лицо. Или просто разрыдаться. Но я конечно же не сделаю этого. Не на празднике родителей. Не при Жан-Кристофе. И не при всех присутствующих. Поэтому я молча забираю ключи от машины и прошу Эмиля:

– Передай Картье, когда он вернется, что я сама доберусь.

Не знаю, каким образом брат это сделает, ведь он не знает французский, но мне плевать. Я разворачиваюсь и ухожу. Потому что устала. Запуталась и просто не хочу больше никого видеть.

– Вика, стой!

Увы, меня замечает Кит. И конечно же, бросается следом, но я иду лишь быстрее.

На улице начинает накрапывать дождь. Мелкий и холодный. Я закрываю голые плечи ладонями.

– Вик, да стой же!

Он успевает догнать меня, как раз когда я берусь за ручку машины.

– Пошел к черту!  – отталкиваю я его, но он лишь сильнее прижимает меня к боку автомобиля.

– Не знаю, на что ты злишься, но за руль ты в таком состоянии точно не сядешь! – Кит пытается забрать у меня ключи от машины.

– Не знаешь? Серьезно? – кричу я, от досады аж топнув ногой. – Так хочешь, я тебя просвещу? Или твоя фальшивая переписка с моим братом слишком мелкий повод для подобной истерики?

Он замирает. Я же дергаю за ручку двери:

– Пусти!

– Вик!

Но я отталкиваю его:

– Не смей меня трогать!

– Хорошо, – поднимает Кит вверх ладони. – Только отдай ключи, ладно? Если хочешь, я сам отвезу тебя обратно. Потому что не прощу себе, если с тобой вдруг что-то случится. А потом можешь меня убить. Обещаю.

И как бы я ни была на него зла, садиться за руль в таком состоянии – правда глупость. Так что, хлопнув дверью, я падаю на пассажирское сиденье и отворачиваюсь к окну.

«Я что-то не так сделал?» – прилетает тут же сообщение от Жан-Кристофа, словно инъекция реальности. Я запрокидываю голову, закрывая глаза, а потом набираю: «Нет, ты идеален. Это все я. Проблема во мне. Прости». Упираюсь лбом в стекло и несколько раз об него бьюсь.

– Все точно в порядке? – с опаской поглядывает на меня Кит. Мы движемся

– Все прекрасно, – с сарказмом отвечаю я. – Не считая того, что ты опять сорвал мне свидание, второй поцелуй, испортил праздник, вечер и, возможно, дальнейшую счастливую жизнь с идеальным мужчиной в идеальных мечтах, которые я себе построила.

Кит молчит. Разве что смотрит на дорогу слишком уж сосредоточенно, а потом вдруг глухо произносит:

– Значит, он тебя все-таки поцеловал.

Я всплескиваю руками:

– Браво! Хоть со слухом у тебя все в порядке.

Я вижу, как белеют костяшки его пальцев. Дождь становится сильнее, так что теперь приходится включить «дворники», и я снова отворачиваюсь.

– Значит, ты позволила ему поцеловать себя, – цедит Кит.

– Разумеется, позволила. И сделала бы это еще раз, если тебе интересно.

Он молчит пару минут.

– Значит, тебе понравилось.

И я уже не выдерживаю:

– Тебе не кажется, что это не твое дело?

Вместо ответа он резко останавливает машину на проселочной дороге, запускает ладонь в собственные волосы, еще сильнее их растрепав, а потом молча выходит из машины. Рубашка моментально облепляет его спину и плечи. Кит закрывает глаза, опираясь одной рукой на капот. Да пусть хоть утопится там. Мне плевать. Идиот. Сумасшедший.

Я от досады толкаю дверь:

– Какого черта ты делаешь? Поехали!

Ответа нет.

– То есть ты просто решил ни с того ни с сего прогуляться под дождем?

Ноль.

– Кит, – зову я. – Садись обратно.

Он снова не реагирует, и мне приходится выйти из машины.

– Ну что, доволен? – перекрикиваю я стук капель по крыше автомобиля, драматично вскидывая руки в воздух. Между нами того и гляди ударит молния. – Ты этого добивался?

Посмотрев мне в глаза, он хрипло спрашивает:

– Тебе правда понравилось?

– Что? – Я уже вообще ничего не понимаю.

– Целовать его, – отвечает Кит, откинув с глаз мокрые от дождя волосы.

– А это вообще при чем?

Я делаю два шага назад, к машине.

– Мне важно, – отвечает он, сокращая расстояние между нами.

– Не подходи ко мне, – выкрикиваю я, выставляя руку вперед.

– Так не убегай от меня! – тоже взрывается Кит.

Я не выдерживаю, толкаю его в грудь:

– Хочешь знать, понравилось ли мне? – Стираю я капли, бегущие по лицу. – Хочешь правду? Так вот тебе твоя правда! Нет, черт побери! Мне не понравилось! И я тебя за это ненавижу!

– Почему? – растерянно шепчет он.

И я выдыхаю:

– Потому что он – не ты!

И мы замираем, как будто боясь сделать последний шаг.

– Вик…

– Молчи! –  И я обхватываю его лицо руками. – Потому что он – не ты, – повторяю шепотом, касаясь его лба своим.

– Скажи, что скучала по мне, – просит Кит.

– Безумно…

Он накрывает мой рот своим. Боже, это так восхитительно и так волнующе. Делать наконец то, о чем мечтал так долго, то, на что так сложно было решиться, ловя в глазах напротив истинное восхищение, и сходить с ума.

Я не знаю, как и когда мы забираемся в машину. Мокрые вещи холодят, и, словно это само собой разумеется, мы помогаем друг другу от них избавиться. Прокладывая на картах наших тел новые пути. Стирая преграды. Мои пальцы на его плечах. Его губы на моей шее, а руки слишком близко к границе, за которой мозг перестает отвечать на сигналы разума. И я, кажется, совсем не против.

***

Кит лежит на животе, закрыв глаза, обхватив руками подушку и повернув голову в мою сторону. Он позвонил отцу, предупредил, что я вернулась домой. А он сам? Он выполнил свою миссию – проследил, что я в безопасности и сплю сегодня в своей постели. О том, что лежит в ней же, он умолчал. Как и никто почему-то не вспомнил про Жан-Кристофа.

– Иди сюда, – протягивает Кит руку, чтобы придвинуть меня ближе. За окном давно ночь, только дождь все так же барабанит по окнам. Какое-то время мы молчим, пока я не произношу:

– Знаешь, у моих родителей есть правило. Всегда ложиться вместе, что бы ни случилось и как бы сильно они ни поссорились.

Кит поворачивается на спину, тяжело выдыхая:

– Думаю, моих даже это бы не спасло.

В этот момент мне вдруг становится его так жаль. Взрослые всегда думают, что дети ничего не замечают, но это не так. Как много он видел, когда был подростком?

– Зря ты. Все иногда ссорятся. Мои как-то раз даже дрались.

Кит удивленно приподнимает брови.

– Ну как… Папа говорит, мама дралась, а он оборонялся.

Мы вместе смеемся.

– Она у тебя боевая.

Звонит мой телефон. Это мама. Переживает, все ли в порядке и почему я так резко уехала. Приходится соврать, что у меня разболелась голова, а когда она спрашивает, где Никита, я отвечаю, что не имею понятия, наверное, спит у себя. Звонок не был настроен на громкий режим, но мы лежим так близко, что Кит все слышит.

– А что будет завтра утром? – спрашивает он, когда я заканчиваю телефонный разговор. – Когда они вернутся, в каком мы будем статусе? – вглядывается в мое лицо.

Не хочу поднимать эту тему снова, потому что она – порочный круг, из которого нет выхода.

– Как ты видишь наше будущее? – спрашиваю я его.

– А ты? – вопросом на вопрос отвечает Кит.

И я опускаю взгляд, потому что…

– В нашем случае я его, увы, не вижу.

Кит отворачивается, переворачиваясь на спину, а потом и вовсе садится на кровати, спустив вниз ноги. Сразу становится холодно и неуютно. Как будто волшебство последних мгновений исчезает, как только часы пробили полночь.

– Я не знаю, что нам делать, Кит, – честно признаюсь я, опустив взгляд на собственные ладони. – Мне с тобой безумно хорошо, но головой-то я понимаю – это тупик. Мы хотим от жизни разных вещей. Я хочу стабильности, а тебе нужна свобода. Я мечтаю учиться, а ты – объехать весь мир. И это будет вечная борьба. Мы будем изводить друг друга до тех пор, пока оба не поймем, что устали! И тогда ты просто меня возненавидишь.

Кит обходит кровать и подходит ближе, присаживается на корточки и касается ладонями моего лица.

– Что ты такое говоришь, Вик? Ну что за глупости?

Глаза жжет будто от дыма, и я прикрываю их.

– Правду. Я говорю то, что мы оба поняли уже давно, но не решаемся сказать. И ты знаешь, что я права. Это и есть самое страшное.

Кит ничего не отвечает, молча встает и натягивает толстовку. Знаю, он ждет, что я захочу его остановить, но я не двигаюсь с места. Как будто чувствую, что если

– Хочу побегать. Надо проветрить голову, – говорит он.

Хлопает дверь. Кит уходит в дождь. А я прижимаюсь головой к подушке, чувствуя, как по щеке ползет слезинка.

Я никогда не плакала из-за парней. До него. И это больше всего пугает. Я прокручиваю в голове наши встречи, случайные мгновения, взгляды, улыбки и засыпаю в слезах. Будит меня телефонный звонок. Я смотрю на экран – пять утра. Отец. Оборачиваюсь на вторую половину постели – пусто.

– Да, – произношу я сонно в телефон и, зевая, плетусь во временную комнату Кита напротив моей.

– Вика, ты дома?

– Ну конечно, – отвечаю я. – Где же мне еще быть?

Постель Кита не разобрана. Может, он заночевал в комнате родителей внизу?

– Вик…

А потом я едва не падаю, когда отец произносит в трубку слова, которые переворачивают все: «Никита в больнице».

20. Возвращаясь назад

Мои руки трясутся, когда я вызываю такси. Когда жду на улице, все еще глядя на дождь. Когда провонявшая сигаретным дымом машина везет меня на другой конец города, я не могу перестать дрожать.

Он обязан выжить. Просто обязан.

Я словно чувствую, как он зовет меня. Ему больно.

В этот момент мне становится плевать на все слова, что мы друг другу наговорили, на то, насколько разного мы хотим, и даже на его дурацкую жизненную философию. Я прошу только об одном – чтобы он был жив. Без остановки набираю номер отца, но он сбрасывает, отправляя лишь короткие сообщения, больше похожие на новостную сводку:

Он без сознания. Был туман. Водитель не заметил его на дороге. Травма головы.

Мне кажется, будто время замедляется.

Пока не просыпался. Адель с Антоном дежурят по очереди.

В больнице меня к нему не пускают, врачи сыплют странными терминами, но я не понимаю ни слова. Хорошо, что есть отец. Он точно знает, что нужно делать. А моя задача – просто быть рядом. Но мне не позволяется.

Когда через шесть часов ожидания я наконец попадаю в палату, Кит все еще без сознания. Его голова перевязана, на обнаженных плечах и шее синяки.

– Как ты мог? – обвинительно восклицаю я, готовая снова разрыдаться. – Эгоистичный придурок! Психопат! И это еще меня ты называл чокнутой истеричкой?!

Он, конечно же, не отвечает. И тогда я уже осторожно подхожу к кровати, опускаюсь рядом на стул, сжимая его руку, закрываю глаза и касаюсь ее губами.

– Кит, – шепчу я, чувствуя, как на его пальцы падают мои слезы. – Ну не дури, Кит. Просыпайся. Я ведь не смогу без тебя.

Он все так же молчит.

Проходит еще несколько часов, врачи сменяются. Состояние Кита переходит в стабильное. Он даже приходит в себя на время, но я не успеваю этого застать. Мы дежурим в больнице по очереди, и в конце концов останемся лишь мы с Адель, грея руки о стаканчики с кофе и тихо беседуя.

– Тетя Адель? – спрашиваю я.

– Да, солнышко.

Мы лежим в обнимку на небольшом кожаном диване в палате, словно напитываясь друг от друга верой.

– А как ты поняла, что дядя Антон твоя настоящая любовь? – шепчу я.

Она, улыбнувшись, отвечает:

– Наверное, когда была готова отказалась от своих мечтаний, вместо них выбрав его и нас.

– И ты не жалела после? Об упущенных возможностях? О том, что твоя жизнь пошла не так, как тебе хотелось? Возможно, нашелся бы тот самый мужчина, который дал бы тебе гораздо больше.

– Может, и нашелся бы, – отвечает Адель. – Но кто может сказать, была бы я с ним так же счастлива? К тому же в том и смысл любви – исполнять мечты вместе.

– Тогда почему вы постоянно расходились? – без задней мысли спрашиваю я.

– Это сложно. – Она снова улыбается. – В юности мы не представляем, как много сложностей скрывается за каждым принятым решением. – И на мой удивленный взгляд поясняет: – Я забеременела очень рано.

От неожиданности я аж приоткрываю рот.

– Да. И была совершенно не готова. Строила планы, рисовала мечты и даже представить не могла, как много в моей жизни изменится. Мои родители нам не помогли. Заработков Антона едва хватало. Было трудно, но мы держались. Я спала по три часа в сутки. Днем работала, а по ночам создавала свою первую коллекцию. Клянусь, я в вечном долгу перед мамой Антона, которая почти полностью взяла на себя воспитание Никиты.

– Но все же вышло, – говорю я. – У тебя получилось. Ты лучшая. Тебя обожают все.

– В том и вопрос, Викуль, – мягко улыбается она. – Какой ценой.

Я непонимающе хмурюсь:

– О чем ты?

– Представь меня. Мне только тридцать, у меня уже несколько подиумов и магазинов со своим брендом. Я вращаюсь в кругу, где не просто богатые, а очень богатые мужчины, которые мечтают заполучить меня в свою коллекцию трофеев. И есть он – мой муж, – совершенно далекий от этого мира. А эти мужчины – они не знают слова «нет». Если они видят что-то, чего хотят, они этого добиваются. Какой мужчина это выдержит?

– Но он же любил тебя!

– Безмерно! – Она печально улыбнулась. – И так же безмерно ревновал. Каждый наш совместный выход в свет сопровождался чьим-то разбитым лицом. Я умоляла его не реагировать, упрашивала, но у него такой характер. Мы ругались день и ночь. А он хотел еще детей…

– А ты нет?

Она покачала головой:

– Я понимала, что родить ребенка – снова уйти туда, откуда я только недавно сбежала. К тому же Антон помнил мою депрессию в первую беременность, – и, глядя в мои удивленные глаза, поясняет: – На тот момент от меня отказались родители, моя мечта пошла прахом, все валилось как карточный дом, и, конечно же, я была в ужасе. Но я была молодой и глупой. И не понимала главного. Нет ничего более оскорбительного для мужчины, чем когда он знает, что его любимая женщина не хочет носить его детей.

– И что он?

– Он просто ушел.

– К другой женщине?

– Не совсем.

– Но Кит считает, что его отец вас предал.

– Кит ошибается, – отвечает Адель. – Он просто сложил то, что знал, но не забыл главное. Его отец – однолюб до мозга костей, поэтому я никогда раньше не ревновала его, и вдруг он ушел.

– Но как же…

– Это не был голос сердца. То был голос разума. Мы скандалили. Сходились, расходились. Мы так измотали друг друга, что мне казалось, ничего уже не осталось. Даже Никита сбежал из дома, не выдержав. Я не могла дать мужу то, чего он хотел. Но

– И что было дальше?

– Я знала, что это конец. Мы ведь столько лет прожили вместе, здесь не помогут никакие переговоры. Я не могла позволить ему уйти. И тогда сделала все, чтобы он просто не смог меня оставить.

– Как?

– Забеременела от него.

– Ого, – выдыхаю я.

– Мы просто решили начать все заново. В конце концов, чуть за сорок – не тот возраст, когда пора ставить крест, – улыбается она. – В нашей паре именно он всегда был тем, кто готов был жертвовать. Настала моя очередь.

Теперь, сложив в голове все кусочки, я понимаю, насколько их жизнь оказалась непростой. Даже десятой частью не похожей на то, как жили мои родители. Я вдруг осознала, что каждый раз, когда мама вместо себя посвящала все время и силы нам с Эмилем, она тоже делала тот самый выбор. Вся наша жизнь – цепочка выборов, и, сделав один однажды, нельзя вернуться назад. Вот только смогу ли я сделать свой?

В этот момент я замечаю, что Кит не спит. Его рука дрожит едва заметно.  А потом крошечная слезинка стекает из уголка глаза.

– Адель, Адель, – тихо тормошу ее я. – Он пришел в себя.

Мы вместе подскакиваем к его кровати. Он щурится даже от тусклого света:

– Мам?

– С возвращением, милый, – шепчет Адель, не сдерживая слез и приглаживая его волосы там, где их не обмотали бинтами.

Кит перевод взгляд с нее на меня, а потом хрипло произносит:

– А кто это?

21. Отпуская мечты

У Кита частичная потеря памяти. И даже спустя пару дней не становится лучше.

По крайней мере, так говорит его врач, потому что Кит помнит все – родителей, брата, свой переезд в Ниццу, путешествие по Италии, но последние полгода из его головы начисто стерты. Я стерта. Меня там больше нет. Вернее, есть, но моя иная, детская версия. Он тут же вспомнил наше общее лето. Но, увы, не то, где мы были вместе. Для него я не более чем подруга детства из летнего домика на берегу моря.

– Наверное, мы были хорошими друзьями, – говорит он, двигаясь в сторону, чтобы освободить для меня место. Ему принесли поесть, и я ставлю поднос на тумбочку.

– Да, в последнее время мы неплохо ладили, – вру я, иначе как еще объяснить тот факт, что я снова и снова прихожу в его палату. – Можно сказать, даже были очень близки.

– Посиди со мной, – просит он, и я укладываюсь рядом, невольно его обнимая. – С какой стати я приехал домой? Представь себе, я не помню. Мама уговаривает остаться, но это не мой город, – тихо произносит Кит. – Я здесь задыхаюсь, Вик.

И в этот момент буквально разбивает мое сердце. Потому что как бы мы ни пытались себя обмануть – наше настоящее рвется наружу.

– Ты знала, что я мечтал объехать весь мир? Я говорил раньше?

– Кажется, говорил.

– Хочу нарисовать закат на Мачу-Пикчу, проехать автостопом по Каппадокии, да и Европу я не всю посмотрел.

– Думаю, это отличная мечта, – шепчу я, наконец понимая, что именно я должна сделать тот самый выбор. Что сама судьба помогает нам разорвать эту болезненную связь до того, пока она перерастет в такое же сумасшествие, какое пережили его родители. Но это не значит, что мне не больно. Не значит, что все внутри не воет волком. – Ты вернешься в Европу и исполнишь ее. А потом следующую. И еще. И еще. Я даже не сомневаюсь, Кит.

– А ты?

– А мое место здесь.

На секунду в его глазах как будто мелькает тень понимания, узнавания, даже боли, но тут же исчезает.

– Но ты пиши мне, ладно?

– По одному письму из каждого нового места, – обещает он.

– Заметано, – тихо отвечаю я. В носу щиплет, в глаза словно насыпали соль, но я держусь. – Мы же друзья.

А друзья друг о друге не плачут.

Так что мы болтаем о всякой ерунде. О чем-то несущественном. Медсестра ругается, что время посещений давно вышло, но Кит убеждает ее, что я ни при чем, и послушно выпивает таблетки. Он, как обычно, ослепительно улыбается, и я понимаю, что еще чуть-чуть и не выдержу. Сорвусь и просто выдам ему все, наконец сказав три главных слова.

– Дайте нам две минуты, и я уйду, – прошу я.

Уже завтра его выпишут и он улетит вместе с родителями из Москвы, а я, возможно, больше его не увижу.

– Хорошо, только недолго, – грозит она и уходит.

Я поднимаю взгляд:

– Ну что ж, мне пора.

– До новых встреч, Виктория, – мягко улыбается он, совсем не так, как только что улыбался ей. В его взгляде нежность и какая-то невероятная глубина, хотя, может, мне просто так кажется. И я обнимаю его, прижимаясь так крепко, как будто в последний раз. Вдыхая его запах. Чувствуя его губы на моем виске. И возможно, мне снова кажется, но он выдыхает так же тяжело, словно ему тоже больно. Словно он тоже не хочет прощаться. Но, увы, это только мои больные фантазии.

– Ты моя мечта, Кит, – беззвучно произношу я, так чтобы даже он не услышал. Самая отчаянная и сумасшедшая. Прекрасная и безумная. – И пора отпустить тебя в небо…

Я делаю шаг. И ухожу. Не оборачиваясь. Потому что знаю, что не выдержу. И когда покидаю палату, опираюсь о стену коридора и съезжаю по ней вниз.

Я уничтожена.

Разбита.

Сломлена.

Но знаю, что поступила правильно.

А потом слышу в палате телефонный звонок. Кит произносит:

– Алло.

Тишина. К которой я прислушиваюсь, затаив дыхание.

А потом внезапное:

– Привет, пап…

Эти слова окончательно срывают с моего сердца все заслоны. Я бегу подальше от его палаты, от больницы, держу себя в руках, садясь в такси, проходя мимо родителей и Эмиля, и только оказываясь в своей спальне, падаю на колени и вою от боли. Рыдая так, как будто кто-то умер, потерян навечно, не зная, что сделать и почему мне так плохо.

Когда отец находит меня там же, где я упала, на коврике перед дверью, он не задает вопросов. Молча поднимает на руки и несет в комнату, хотя ему и нельзя напрягать колено. Он гладит меня по

«Пап, помоги мне, – безмолвно прошу я. – Сделай что-нибудь, чтобы ее убрать».

Он не может. Но как будто понимает все и так, без слов. Нам никогда не нужно было много, чтобы слышать друг друга.

– Я горжусь тобой, – произносит он спустя несколько часов. Потому что глаза его как будто добавляют: «Отпустив его, ты поступила правильно».

Дорогая Вика,

Закаты на Анси6настолько красные, что небо словно залили соком граната. А солнце садится не где-то в тысячах световых миль, а прямо рядом, у гор, и кажется таким реальным–руку протяни. В такие моменты я жалею, что не могу поделиться с тобой этим видом. Наверняка ты любишь закаты. Все девушки любят, так ведь?

Дорогой Кит,

Не знаю, любят ли девушки закаты, но в этом определенно что-то есть. По крайней мере, в моей жизни был лишь один парень, с которым я хотела бы их делить.

Рада, что у тебя получилось осуществить мечту. Но Анси, серьезно? Низко метишь. Это же рукой подать, а как же Мачу-Пикчу с одним только примусом и палаткой?

Дорогая Вика,

На Мачу-Пикчу придется еще подкопить. Мне предложили хорошую подработку – расписывать стены в одной современной галерее. Забавная ирония, да? Ты не дотягиваешь до уровня, чтобы твои картины висели на этих стенах, но годишься для их росписи.

Кстати, что за парень?

Дорогой Кит,

Прости, но это секрет. И я никому не скажу об этом. Даже тебе.

Что насчет галереи – это уже лучше, чем рисовать магнитики. Всегда надо с чего-то начинать. Я, например, прохожу свою первую стажировку. Еще один шаг к исполнению мечты.

К тому же я на сто процентов уверена, даже твои стены затмят все, что бы они туда ни повесили. И люди будут плакать, глядя на эти картины!

Дорогая Вика,

Надеюсь, не оттого, настолько они ужасны?

P.S. Просто чтобы ты понимала, закаты на Санторини не уступают Анси ни капли.

Дорогой Кит,

Кажется, с некоторых пор, я ненавижу закаты. Потому что пока кто-то расслабляется в Греции, кому-то приходится тяжко зубрить перед сессией.

Дорогая Вика,

Удачных экзаменов.

И просто чтобы ты знала, я сейчас смотрю на самое некрасиво садящееся солнце в мире. Оно просто ужасно. Никогда не пожелаю поделиться этим с тобой. Ни за что на свете.

Из самого безобразно-уродливого края земли.

С любовью, Кит

***

Следующим летом…

Я стою в коротком белом платье в цветочек в одном из длинных коридоров Сорбонны, и несмотря на то, что на улице тепло и светит солнце, все равно поеживаюсь. И виной вовсе не страх, что меня не примут.

Я окончила год с отличием, идеально сдала языковой тест, и, конечно, любой из университетов Европы был бы счастлив иметь такую студентку. На удивление, даже родители поддержали мое решение перевестись сюда. Вот только понимание, что, возможно сейчас, где-то по соседней улице проходит человек, которого я не видела год, вызывает по телу мурашки, и я не могу их контролировать.

Каким он стал? Здесь ли вообще? Последний раз, когда мы разговаривали, он путешествовал по лесам Южной Америки. Вернулся ли?

А вдруг у него появилась девушка? А я ведь так и не смогла выкинуть его из головы.

В тот вечер, когда Кит улетел, я позвонила Жан-Кристофу и предложила расстаться. На удивление, он не стал задавать вопросов. Мы не остались друзьями, скорее хорошими знакомыми. Так что, узнав о моем приезде, он сразу же написал, что ждет меня на экскурсию, которую так и не провел. Но я отказалась.

Внимательно рассматривая зал за залом, я медленно иду по коридору. Внутри тихо. Учебный год закончился, и лишь редкие преподаватели и студенты встречаются по пути. Я рассматриваю лепнину, резные панели и колонны, все еще не веря, что совсем скоро буду учиться здесь. Слишком красиво. Я улыбаюсь. Киту бы понравилось. Хотя он не любит учиться, но в этом месте все ощущается по-особенному.

Я так много думала о нем, что, кажется, даже в голове уже слышу его голос. Или не его?

– Пожалуйста, профессор, посмотрите еще раз, потому что ошибки в чертежах нет.

Я подхожу ближе к аудитории, дверь в которую открыта. За столом сидит пожилой мужчина, в очках и с сединой, а рядом стоит парень, согнувшись над огромным проектом.

– Мсье Уваров, – по-старчески смеется он, как будто подшучивая над ним. – Вы можете сколько угодно мне доказывать, что этот здание не рухнет, но, судя по моему опыту, а он, если не изменяет память, перевалил за полвека, все именно так и произойдет.

– Да я уже три раза перерисовал.

– Значит, придется перерисовать в четвертый.

Парень проводит ладонью по волосам, а потом выпрямляется, и я так и застываю в проходе. Потому что вижуегои не могу оторвать взгляд. От волос, что отросли за год и выглядят так, словно их растрепал ветер. От кольца в губе, которое тут же опрокидывает меня в прошлогодние воспоминания. От неприкрытого духа бунтарства, спрятанного за строгим жилетом и брюками. Но главное, от факта, что именно этот парень делает здесь.

– Мадемуазель, вы тоже хотите сдать работу? – замечает меня преподаватель. – Или решили присмотреться к этому молодому человеку? – чуть наклонившись, смеется он. – Грамотных архитекторов сейчас днем с огнем не сыщешь. Этот пока не слишком грамотный, но талантливый, этого не отнять. А еще упертый как баран…

Кит оборачивается.

– Привет, – лишь успеваю выдохнуть я.

– Привет. – Он замирает.

Время словно возвращается назад, и я снова вижу взбалмошного хулигана, с которым целовалась на улицах Дижона.

– Кхе-кхе, – откашливается преподаватель.

Но, не обращая на него внимания, Кит медленно подходит ближе, прошептав «Прошу прощения, профессор. Я все исправлю, честное слово», а потом закрывает за собой дверь, и мы остаемся в коридоре одни. А в следующий миг его руки уже обнимают меня, крепко прижимая к себе. Он улыбается, касаясь лбом моего лба. Я глажу его щеки, зарываюсь пальцами в отросшие волосы, потому что так скучала. Так сильно, что никак не могу им надышаться. Что странно и невероятно одновременно. Кит тоже. Сжав меня в объятиях, он целует мои глаза, щеки, прижимается своей щекой к моему виску и шепчет:

– Господи, мне казалось, что я без тебя здесь умру.

– Разве

Он выдыхает:

– Нет.

– А как же Перу?

Кит тихо отвечает, словно извиняясь:

– Я никогда не был в Перу. Как и на Санторини…

И я замираю:

– А где ты был?

Год назад… (Кит)

Я в палате. Голова раскалывается, в горле сухо, и я тянусь к тумбочке, где кто-то заботливо оставил стакан воды. От понимания произошедшего хочется под землю провалиться.

Вика. Наши поцелуи. Наш разговор. Ее финальное «мы не можем быть вместе». Туман. Дорога. А потом меня сбивает машина…

Первая мысль: надо позвонить, сказать, что со мной все в порядке. Я ищу телефон, но его, судя по всему, забрали. Открывается дверь, и в палату входит… сначала мне кажется, отец, но потом я понимаю, что это Виктор Северов, отец Вики. Но так даже лучше. Я не уверен, что хотел бы сейчас увидеть своего.

– Ты как? – спрашивает он, пододвигая стул, как будто заранее обозначая, что сейчас состоится разговор.

– Да вроде нормально, – отвечаю я.

– Голова не болит? Кости целы?

– Вроде да. Врачи сказали, жить буду.

– Вот и замечательно. А теперь давай поговорим. – Северов поудобнее присаживается напротив, повернув стул спинкой вперед. – Не о случившемся. О вас с Викой.

И тогда я понимаю, что он знает все.

Возможно, он догадался, а может, и правда у этого мужчины связи, похлеще, чем в охранном агентстве отца. Но смысла врать нет. Так что уже через полчаса я выкладываю ему все как есть. Опуская лишь личные подробности. Не для отцовских они ушей.

– Ты хочешь быть с ней? – спрашивает он.

– Я люблю ее. С самого детства.

Северов молчит. И на его лице написано гораздо больше ответов, чем я хотел бы видеть.

– Вы против того, чтобы мы были вместе?

Он задумывается на мгновение, а потом отвечает:

– Честно, Никит, против.

Все внутри опускается.

– Пока против. Но это не финальное решение.

Я резко выдыхаю.

– Давай-ка ты пока лучше вернешься обратно в Европу. А там поглядим.

Я замираю. Что?

– Вы предлагаете, чтобы я от нее отказался? – начинаю распаляться я. – И чего тогда будет стоить мое слово? И все признания? Как я должен говорить это, глядя ей в глаза?

– Я не предлагаю тебе отказываться от нее, но вам обоим необходимо повзрослеть. И тебе в первую очередь. Потому что, пока вы травите друг друга своей ревностью и воспринимаете отношения как соревнование «кто больнее уколет», ничего путного не выйдет.

– Но я готов. Я готов за нас бороться.

– Как?

– Я… я не знаю, – стыдливо опускаю взгляд.

– Диана показала мне твои рисунки. – Я молчу. – Твоя мать в юности была талантливым архитектором. А у меня в Европе по этому профилю хорошие связи. Может, попробуешь?

– С чего вы решили, что я вообще хочу этим заниматься?

– Просто предположил. Когда мы впервые познакомились с Адель, меня поразил ее талант. И я вижу, что он передался и тебе.

– Думаете, если вы когда-то были вместе, то знаете и меня?

– Только не говори, что ты, как маленький мальчик, ревнуешь маму.

Я опускаю взгляд.

– Я не враг тебе, Кит. Просто пытаюсь помочь тебе разобраться в себе. А заодно подарить хоть немного спокойствия твоей матери. Если ты все-таки захочешь сменить специализацию с рисования магнитов до чего-то более серьезного, я сделаю все, что в моих силах, но дальше сам. Сможешь и справишься – молодец. Нет – разговор окончен.

– А Вика?

– Вика останется здесь. И тоже будет учиться. Воплощая свою мечту, а не сходя с ума от истерик, любви и эмоциональных качелей.

– А если она за четыре года в кого-то другого влюбится?

– Значит, ты подотрешь сопли и будешь жить дальше. С крутым дипломом в кармане.

– Выходит, никаких гарантий?

– Никаких, – спокойно отвечает Север, а потом добавляет: – Положись на случай.

– Но она меня не отпустит! Это будет выглядеть как побег. Как будто я просто сбегаю от нее обратно во Францию!

– Придется сделать так, чтобы отпустила. Вам надо на время разойтись. Причем миром. А дальше посмотрим. Все будет зависеть от тебя. У меня в Сорбонне будет кому за тобой присмотреть.

И тогда я отвечаю:

– Хорошо, договорились. Но только позовите врача, есть у меня одна дурная идея.

Настоящее…

Окна заливает солнце. Мягкое и теплое, совсем не под стать промозглой погоде Москвы. Я ерзаю, пытаясь натянуть одеяло выше, но понимаю, что мешает мужская рука. Кит спит рядом, размеренно выдыхая мне в затылок. Меня переполняет любовь. Вчерашней ночью мы произнеслиэтитри слова просто неприличное количество раз.

Я осторожно любуюсь линиями татуировок, появившимися на его плече за год, – учеба в архитектурном, очевидно, еще больше развила его страсть к творчеству, так что, пока меня не было, он забил рукав по своим же эскизам. Еще он с гордостью похвастался, что нарисовал специальный и для отца. Теперь правой бок дяди Антона украшают рисунки Кита – видели ли вы что-то более милое?

Мой папа тоже смирился. И даже принял наши отношения, видимо убедившись, что Никита взялся за ум. К тому же он, как и всегда оказался прав, и из Кита получится действительно талантливый архитектор.

А я… я теперь буду учиться в одном университете с самым невероятно сумасбродным, но таким замечательным парнем. В городе, которому больше не позволю разбить ни одно сердце.

Но учеба потом. Ведь сейчас у нас впереди целое лето.

– Кит…

Я пытаюсь осторожно выскользнуть, но понимаю, что не могу. Что-то тянет меня назад. И это не метафора вовсе. Что-то тяжелое.

– Что за?.. – восклицаю я, разом проснувшись и наконец сообразив, что мое собственное запястье пристегнуто к мужскому наручниками. – Кит! – толкаю я его в плечо. – Эй, просыпайся!

Он недовольно морщится, пытаясь спрятаться от солнца.

– Что это за ерунда? – уже громче возмущаюсь я, дергая свою закованную руку. Его кисть тянется следом.

Кит зевает, а потом, поцеловав меня в нос, произносит самым что ни на есть ласковым тоном:

– Это чтобы не сбежала. А то был прецедент.

– Боже, ну что за идиот, – смеюсь я.

А за окном медленно просыпается Париж…

КОНЕЦ

Примечания

1

2

Сюита № 3 Ре Мажор, И. С. Бах. –Прим. автора.

3

Заварное тесто с сыром. –Прим. автора.

4

Отсылка к картине испанского художника С.С. Муньос «Мечта детства» (Childhood Dream). На ней летящий синий кит – символ исполнения самой заветной мечты.

5

Историю Севера и Дианы, родителей Вики и Эмиля, можно прочитать в книге «Парадокс Севера».

6

Высокогорное озеро, Савойские Альпы. –Примеч. автора.