Клэр Чемберс

Робкие создания

Послесловие

Клэр Чемберс

Робкие создания

ПосвящаетсяПитеру

Clare Chambers

Shy Creatures

Перевод с английского

Анастасии Куприной

Издательство CORPUS ®

1964 год

Во всех несостоявшихся отношениях есть момент, на который сперва никто не обращает внимания, но задним числом становится ясно, что именно с него начался разлад. Для Хелен таким моментом стали те выходные, когда в Уэстбери-Парке появился Неизвестный.

Это была пятница. Она готовила кабинет арт-терапии для своей любимой группы – мужчин-алкоголиков, – как вдруг в дверном проеме показалось лицо Гила. Убедившись, что Хелен одна, он вошел, сел на край стола и принялся наблюдать за тем, как она раскладывает бумагу, карандаши, угольные карандаши и краски. Мольберты стояли полукругом перед натюрмортом: плетеное кресло, задрапированное бархатной тканью, рядом столик, на нем – ваза с тюльпанами, кувшин молока и миска с яйцами. Двери в небольшие боковые комнаты, где располагались пациенты, предпочитавшие уединение, были приоткрыты. Перед тем как заговорить, Гил бросил в их сторону вопросительный взгляд, и Хелен ободряюще кивнула.

– Кэт с детьми уезжают на выходные в Дил.

– Неужели? – Она привыкла не питать раньше времени ложных надежд к подобного рода оптимистичным заявлениям.

Гил кивнул:

– Ее крестница только что родила, и завтра она поедет к ней, чтобы… Ну, знаешь, чем обычно занимаются женщины в таких случаях. Так что…

Он смотрел на нее тем прожигающим взглядом, каким бессознательно одаривал не только женщин всех возрастов, в том числе своих пациенток, но зачастую и пациентов. Работая с Гилом, Хелен давно заметила эту особенность, но ей нравилось думать, что его взгляд становится более интенсивным, когда направлен на нее.

– Можешь переночевать у меня, – предложила она. Несмотря на то, что они уже три года были любовниками и он подыскал ей квартирку и даже оплачивал аренду, имея в виду как раз такую возможность, воспользоваться ею им удалось всего-то с полдюжины раз.

– Только если ты не против.

– Пожалуй, нет. Если пообещаешь не слишком мне досаждать.

Их голоса разносились по всему кабинету, но Хелен продолжала спокойно раскладывать материалы для предстоящего занятия. Войди сейчас кто-нибудь в комнату, он не смог бы уличить их в нарушении профессиональной этики. На заре отношений, когда из-за страсти они вели себя более безрассудно, художественная мастерская и прилегающие к ней помещения часто использовались не по назначению. Сейчас они проявляли гораздо больше осторожности, а может быть, страсть притупилась. Никто из коллег, от главврача до санитаров, даже не подозревал об их связи, и даже если Хелен случалось в присутствии Гила покраснеть или улыбнуться не как обычно, никто не удивлялся – все знали, как его обаяние действует на женщин.

– Тогда я приеду завтра после обеда. Машину берет Кэт, так что мне, полагаю, придется идти пешком.

Это были мысли вслух, а не просьба подвезти. У Хелен не было машины – только подержанный скутер, на котором она каждый день преодолевала четыре мили от дома в Южном Кройдоне, где снимала квартиру, до Уэстбери-Парка.

– Хорошо, тогда я приготовлю что-нибудь вкусненькое. А сейчас тебе лучше уйти – через пару минут появятся пациенты.

Гил кивнул и провел рукой по густым и темным, лишь слегка тронутым сединой волосам. Благодаря то ли игре природы, то ли привычке регулярно посещать парикмахерскую, они всегда были одной и той же небрежной длины – чуть ниже воротника, – но никогда не длиннее или неожиданно короче.

– Люблю тебя, – шепнул он и вышел. Звук шагов гулко отдавался по длинному коридору.

Хелен настроила радио на третью программу Би-би-си. Тихая классическая музыка, умиротворяющая, а не будоражащая, идеально годилась для создания атмосферы спокойствия и сосредоточенности.

Кабинет арт-терапии был самым уютным во всей клинике из-за приятных мелочей, добавленных Хелен. Под потолком слегка покачивались пестрые декоративные подвески; стены, помимо репродукций с полотен великих художников, украшали картины бывших и нынешних пациентов Уэстбери-Парка, повсюду были расставлены вазы с сухоцветами, на диванах лежали подушки с разноцветными принтами. Здесь царили гармония и порядок, и в том была ее заслуга.

Хелен надела белый халат, такой же как у других врачей, разве что запачканный краской и угольной пылью. Алкоголики вошли в кабинет стайкой – как всегда, – чтобы не сталкиваться с искусством в одиночку. Ее пациенты совершенно не умели рисовать, ни карандашом, ни красками, и что-то подсказывало Хелен, что изначально они записывались на занятия в надежде поглазеть на голую натурщицу. Кувшин молока и яйца, конечно, служили тому плохой заменой, зато позволяли хоть на время отвлечься от коварного омута собственных мыслей. Это была чуть ли не единственная отдушина в многочасовой групповой психотерапии, что наряду с инъекциями дисульфирама составляло основу лечения. В художественной мастерской не заставляли размышлять о природе зависимости и рассказывать обо всех невзгодах, приведших их на дно. Вместо этого пациенты, не скупясь на похвалу, добродушно смеялись над неуклюжими потугами – как других, так и собственными, – изобразить нечто похожее на предложенную натуру.

Задача Хелен, как ей четко объяснили на собеседовании, заключалась в том, чтобы предоставить пациентам материалы и пространство для творчества, поощряя в них свободу самовыражения. Поучать, ставить диагнозы, заниматься психоанализом и вторгаться в работу профессионалов с медицинским образованием, таких как Гил, строго запрещалось. Но в этот день ей с трудом удавалось сосредоточиться на своих обязанностях, даже таких простых, – из головы не шли предстоящие выходные. Хелен не сказала Гилу об одном обстоятельстве, которое могло поставить под вопрос их совместные планы.

Три недели назад Клайв, брат Хелен, и его жена пригласили ее на субботний семейный ужин, и она согласилась. Их дочери исполнялось 16 лет, и Хелен отметила эту важную дату в своем ежедневнике, хотя помнила ее и так. Она обожала Лорейн, свою племянницу, – нескладную и неуверенную в себе девочку-подростка – да и Клайва в принципе тоже. Правда, его жену Джун она скорее терпела. Клайв позвонил ей в начале недели, проявив не свойственную ему заботу, и предложил добраться вместе с родителями, которые могли бы забрать ее по дороге. Хелен отказалась – отец отвратительно водил машину и постоянно злился за рулем (и не только), – но пообещала приехать. Теперь ей предстояло как-то

От одной мысли о неизбежном вранье у нее закрутило в животе и к горлу подступила тошнота – эти неприятные ощущения постоянно сопровождали ее в размышлениях о моральных дилеммах. Может быть, когда она доберется до телефона и сделает необходимый звонок, ей уже будет так плохо, что и врать не придется. Второй вариант – следовать первоначальной договоренности и отказаться от возможности приятно провести время с Гилом – даже не приходил ей в голову.

Хелен отвлеклась от беспокойных мыслей, когда Роланд, один из самых старательных пациентов, жестом подозвал ее к себе. Он приступил к наброску, забыв обдумать композицию: вазу, кувшин и миску нужно было расположить на разных планах, как они стояли на столе, а на его рисунке те же объекты, изображенные строго в ряд на одинаковом расстоянии друг от друга, как будто повисли в воздухе. Яйца, крошечные сплющенные камешки, свободно парили над перевернутым полукругом – двухмерной миской. Так мог нарисовать шестилетний ребенок, вот только Роланд резал в мастерской металл на токарном станке, умел починить любой двигатель и с легкостью выстукивал на пианино в пабе любую мелодию.

– Ни капли не похоже! – воскликнул он, качая головой. – Почему у меня ничего не выходит?

– По-моему, у вас отлично получается, – заверила его Хелен. – В искусстве нет понятий “правильно” и “неправильно”.

– Но я хочу с этим разобраться! Иначе зачем я здесь?

На секунду Хелен показалось, будто речь идет не о рисунке, а о зависимости. Если бы Роланд вылечился, вряд ли его волновало бы, справляется ли он с рисованием тюльпанов и кувшинов молока.

– Если вам трудно дается композиция, попробуйте сосредоточиться на изображении одного объекта.

– Можно мне начать сначала?

– Конечно! – ответила она, быстро сняв рисунок с мольберта, прежде чем Роланд успел его скомкать. – Только давайте и этот оставим, я положу его в вашу папку.

Хелен скрупулезно собирала работы своих пациентов и хранила их даже после выписки. Таким образом она не только выказывала уважение к их стараниям, но и имела при себе доказательства ценности терапии. Наставник в клинике, где она работала на добровольных началах, часто повторял: “Пациенты не обязаны создавать произведения искусства, не надо делать из них художников. Им нужно сосредоточиться на выздоровлении. В этом им помогает сам творческий процесс – живопись или лепка. Из чего не следует, что результаты их труда не достойны уважения”. К слову сказать, Гил впервые обратил внимание на Хелен, когда три года назад она, только недавно получившая место в Уэстбери-Парке, с жаром отстаивала эту позицию в споре. Хелен была в таком восторге от новой работы, что подолгу задерживалась после смены: отмывала кисти и палитры, точила карандаши, протирала столы, приводила в порядок кабинет, готовя его к следующему дню. Однажды вечером она сполоснула кружку от остатков кофе и решила отнести ее в комнату, расположенную в дальнем крыле, где сотрудники могли между сменами приготовить себе чашку кофе или чая или сыграть в карты. Открыв дверь, она увидела трех санитарок, занятых плетением коврика.

Они пришли до начала вечерней смены и наслаждались последними драгоценными минутами отдыха, перед тем как разойтись по палатам. Когда Хелен вошла, санитарки мельком взглянули на нее, по внешнему виду определили, что она не врач, а значит, не стоит и секунды потраченного на приветствие времени, молча отвернулись и продолжили болтать между собой.

Хелен на мгновение улыбнулась: ее позабавил тот факт, что персонал клиники выбрал для расслабления один из самых популярных видов трудотерапии. Как это трогательно, все-таки все мы люди… Умиление вмиг улетучилось, когда она вдруг поняла, что санитарки не плетут, а наоборот, расплетают ковер, выдергивая пряди шерсти металлическими крючками и бросая их в пакет на полу.

– Что вы делаете? – спросила Хелен, не скрывая в голосе негодования.

Троица синхронно вздернула головы. Крепкого телосложения женщина с туго завитыми кудрями ответила за всех:

– Расплетаем этот дурацкий коврик, чтобы завтра его заново сплели.

Две другие беззлобно рассмеялись, но Хелен все равно покоробило:

– Но почему?!

Хелен обещала себе не высовываться. Ей, новенькой, было важно вписаться в коллектив, завести друзей и всеми силами избегать конфликтов. И вот она сама его создает.

– На них шерсти не напасешься! И потом – куда нам все эти поделки девать? Бросьте, им все равно.

Хелен не нужно было уточнять, кому это “им”.

– Кто вам дал такое распоряжение?

– Да мы всегда так делаем, – ответила вторая санитарка, но уже не так уверенно. – Только шерсть зря переводят.

– Ясно. – Хелен вздохнула. В неписаной, но неизменной больничной иерархии санитарки стояли ниже ее, поэтому глупо было ругать их за то, что они делают свою работу. Этот вопрос нужно решать на уровне выше. – Можно, я заберу? – спросила она, указав на пакет с клочками шерсти. – Верну, обещаю.

Троица кивнула, насмешливо улыбаясь. Хелен знала, что, стоит ей выйти, и санитарки тут же начнут перемывать ей кости.

Бродя по коридорам и раздумывая, с кем бы поделиться своим разочарованием, Хелен набрела на кабинет доктора Раддена. На тот момент их еще не представили друг другу официально, но она видела его на собрании персонала – вместе с главврачом, психотерапевтами, соцработниками, медсестрами, трудо- и физиотерапевтами. Доктор Радден привлек ее внимание, потому что оказался самым симпатичным мужчиной в комнате – не то чтобы в области медицины существовала в этом отношении острая конкуренция, – хотя большую часть времени он сидел с опущенной головой, записывая что-то в блокноте или рисуя на полях.

Хелен собрала волю в кулак и постучалась: робеть уже поздно, нужно довести дело до конца. За дверью раздался голос: “Войдите”.

Доктор Радден сидел за столом в углу кабинета спиной к стене и вполоборота к высоким окнам, за которыми виднелись зеленые лужайки и бродившие по ним в лучах закатного солнца пациенты. В переполненной пепельнице тлела сигарета; струйка дыма вилась вверх и вливалась в целое облако под потолком. На стене висела репродукция “Спящей Титании” Ричарда Дадда – Хелен сразу узнала эту картину и в других обстоятельствах не упустила бы возможности высказаться по этому поводу.

Доктор снял ногу с подоконника и встал.

– Здравствуйте? – слегка удивленно сказал он и радушно улыбнулся.

– Меня зовут Хелен Хансфорд.

– Рад знакомству, Хелен Хансфорд. Вы новый арт-терапевт, верно? Чем я могу вам помочь?

Приятный, успокаивающий голос – но Хелен не хотела успокаиваться, по крайней мере пока.

– Честно

– Вас это оскорбило? – поинтересовался доктор вместо ответа на вопрос.

– Вы знаете, да, меня оскорбляет проявление неуважения к пациентам. Это открытое пренебрежение к их усилиям и очень вредная практика.

Он задумчиво покачал головой:

– Но ведь терапевтический эффект дает процесс, а не лицезрение результата…

– Пациенты все равно должны иметь возможность видеть плоды своего труда и наслаждаться ими!

Движением руки доктор пригласил Хелен присесть, но она отказалась – стоя возмущаться гораздо легче.

– Положим, вы собираете пазл или строите карточный домик. Вы ведь получаете удовлетворение не от того, что создаете нечто долговременное…

– Это разные вещи! – Хелен заметила, что говорит все громче. – Плетение ковров – ремесло, к тому же в результате получается утилитарная и вполне симпатичная вещь, которую можно, например, постелить в палате.

Доктор смотрел на нее, слегка прищурившись, будто пытался вникнуть в смысл ее слов. Тишина становилась все более тягостной – Хелен не выдержала и продолжила:

– Вы бы видели, с каким наслаждением они раздирали этот несчастный ковер! Ну и кто здесь в здравом уме, а кто сумасшедший, позвольте поинтересоваться!

– Что ж, очень здравая позиция, – заключил доктор Радден. – Впрочем, мы больше не употребляем слово “сумасшедший”, по крайней мере в отношении пациентов. – Казалось, что он чрезвычайно доволен собой. – Раз уж мне не удалось усадить вас, разрешите мне присесть? Спина разболелась.

– Да, пожалуйста.

Доктор уселся в кресло, не отрывая от нее взгляда.

– Вы совершенно правы, я с вами полностью согласен.

– И вообще, – снова начала Хелен, не успев осознать, что ее собеседник сдался, и торопясь выдвинуть еще один аргумент: – Хоть кто-нибудь потрудился узнать мнение пациентов?

– Вы все правильно говорите, – повторил он. – Что от меня требуется? Полагаю, шерсти недостаточно?

– Да, санитарки так и сказали. Думаю, они хотели как лучше, – признала Хелен и окончательно потеряла боевой настрой.

– Как всегда, все упирается в деньги, – сказал доктор, вздохнув. – Что-нибудь придумаем. Позвольте, я оставлю это у себя.

– Спасибо… доктор Радден.

– Пожалуйста, зовите меня Гил.

Хелен вышла из кабинета: в ушах стучало, сердце от радости победы билось быстрее. Их уже соединила незримая нить, которая всегда возникает, когда двое впервые замечают друг друга.

Всего неделю спустя Хелен приехала на парковку и увидела, как грузчик вытаскивает из зеленого фургона здоровенные картонные коробки и складывает их возле заднего входа. Она поставила скутер на обычное место и, подойдя к машине, заметила в приоткрытой коробке пузатые пакеты с шерстяной пряжей. Чарли, помощник сторожа, как раз подоспел с тележкой.

– Доставка для доктора Раддена, – пыхтя объявил водитель, вытаскивая из кузова последнюю коробку.

– Ну, и куда тащить все это добро? – поинтересовался Чарли. – Кабинет-то у него небольшой.

– Отнесите в трудотерапию, – сказала Хелен. – Я сообщу доктору.

По утрам он проносился мимо нее на “Форде-Зефире” – по словам ее отца, на таком гоняют одни спекулянты. Не считая этого, после разговора в его кабинете они не виделись. Хелен направилась туда, чтобы сказать ему спасибо. Проходя мимо палаты, она посмотрелась, как в зеркало, в металлический косяк двери и поправила прическу. На стук никто не ответил, поэтому Хелен, расстроившись, побрела в художественную мастерскую.

Он уже стоял там перед “Меланхолией” Дюрера, которую Хелен повесила у себя над столом. Репродукция этой гравюры сначала украшала ее комнату в общежитии колледжа, потом квартиру в Хартфордшире и, наконец, нашла свое место здесь.

Доктор обернулся, услышав, как открылась дверь.

– Тут стало так красиво, с тех пор как вы к нам устроились. – Он признал, что кабинет преобразился исключительно благодаря ей.

– Если нужно проводить целый день в каком-то месте, то лучше, когда там приятно находиться, – ответила Хелен и, прежде чем разговор свернет не в то русло, добавила: – Я хотела зайти к вам, поблагодарить за шерсть. Ее только что привезли. Целую гору! Вы так быстро все организовали.

– Бросьте, – сказал он, пожав плечами, – я тут ни при чем. У меня в частной практике есть парочка клиентов с филантропическими наклонностями. Мне стоило лишь упомянуть о нашей проблеме. Это я должен вас благодарить за то, что вы обратили на нее внимание. Иногда нужен свежий взгляд.

Их глаза на мгновение встретились, однако нерешительный стук в дверь, возвещавший о приходе первой группы пациентов, прервал их уединение.

– То есть психушка? – спросила мать, когда Хелен позвонила и рассказала о новой работе в Уэстбери-Парке. – Боже, Хелен…

Она и не ждала поздравлений: родители были не из тех, кто радуется чужим успехам. Кроме того, мать испытывала отвращение, переходящее в фобию, к любым видам нездоровья. “Не смотри на него, он странный!” – шипела она и тащила Хелен на другую сторону улицы, чтобы не столкнуться лицом к лицу с бормочущим себе под нос старичком или мальчиком с растягивающими скобами на ногах. Она перестала ходить в церковь, потому что женщина в инвалидной коляске, сидевшая позади нее, порой стонала и трясла головой, беззвучно бормоча молитву.

– Мам, так уже никто не говорит.

– Да называйте как хотите, от этого психов меньше не станет!

Даже в телефонную трубку было слышно, как ее трясет. Примерно так же она протестовала против поступления Хелен в художественный колледж, где, как ей казалось, собрались одни коммунисты, богема и прочие дегенераты. Мать немного смягчилась, когда Хелен, вроде бы оставшись после его окончания такой же приличной и неиспорченной девушкой, пошла преподавать в гимназию для девочек в Хартфордшире. Эта работа казалась ей приемлемым вариантом – временным, до замужества. Но психушка! Это уже ни в какие ворота!

– Тебе разве не нравилось в школе? Я думала, ты счастлива!

– Так и есть, но сейчас мне хочется попробовать себя в чем-то другом.

– В чем в другом? – Возиться с мужчинами в смирительных рубашках, которые думают, что они Наполеоны!

– Мам, это представления из прошлого века, – ответила Хелен, не сумев сдержать смешок. – Люди болеют, мы стараемся их вылечить, как в любой другой больнице. Зато я перееду в Кройдон, поближе к тебе и Клайву. – Хелен говорила так, будто ей и правда не хотелось отдаляться от семьи, хотя дело обстояло с точностью до наоборот.

– Кройдон, говоришь? – протянула мать, напрягая память в попытке вспомнить разновидности ментальных расстройств, но ничего не приходило на ум. – Кажется, муж нашей Кэтлин работает в психушке где-то в тех краях.

– Кто это – “наша Кэтлин”? – спросила Хелен. У нее было множество родственников по материнской линии, разделенных расстояниями и имевших между собой мало общего. Она слышала раньше это имя, но оно ни о чем ей не говорило.

– Младшая дочь моей кузины Мэри. Да-да, по-моему, они живут недалеко от Клайва и Джун.

– Но вы же с ними не видитесь.

– Ну, она сильно моложе. Ближе к вам, чем к нам. И мы слегка повздорили с Мэри, когда отказались пригласить Кэтлин в подружки невесты.

– Но это же было лет сорок назад, – возразила Хелен. – Вряд ли они до сих пор в обиде.

– Да, конечно, с тех пор много воды утекло. Но мы все равно отправили им подарок – солонку и перечницу из “Селфриджиз”. Недешевый набор, между прочим! – Мать выдержала паузу и добавила: – А они даже спасибо не сказали.

Если бы Хелен и запомнила этот разговор, то только благодаря странной привычке матери лелеять обиды столетней давности, а вовсе не из-за того, что ее будущий коллега может оказаться мужем дочери маминой кузины. К тому дню, как она вышла на новую работу, этот факт совершенно вылетел у нее из головы. Когда однажды вечером некая Кэтлин Радден позвонила Хелен и пригласила ее на ужин, она далеко не сразу смогла сложить два и два.

Раддены жили в загородном особняке с фасадом в викторианском стиле, выходящем окнами на стадион школы-пансиона для мальчиков. Шел матч по крикету: шагая по дорожке к дому с коробкой желейных конфет в руках, Хелен отчетливо слышала стук биты по мячу и гул аплодисментов. После выписки пациенты часто дарили ей сладости – она хранила их как раз на такой случай. Ей было нелегко представить себе Гила в столь роскошной обстановке, особенно учитывая его очевидное презрение к светским условностям. Труднее было смириться с тем, что он женат, да еще и на дальней родственнице.

Хелен прекрасно понимала, что выглядит отлично, – тщеславие тут ни при чем. Об этом свидетельствовали зеркало и обилие внимания, желанного и не очень, какое она регулярно получала со стороны мужчин. Однако мало кто из них вызывал ее интерес. От потенциальных партнеров не было отбоя, но отношения всегда заканчивались, стоило мужчине заговорить о женитьбе – на нее накатывал приступ клаустрофобии и охватывало желание сбежать куда подальше. В день знакомства в кабинете Гила – совершенно точно, ей не показалось, – между ними пробежала искра. Но в дальнейшем оказалось, что он недоступен. Это было обидно – перестав питать на его счет романтические надежды, Хелен решила из чисто научного, антропологического интереса понаблюдать за ним в домашней среде обитания.

Звонок, и через мгновение в витражном стекле показался размытый силуэт стройной женщины лет сорока пяти со светлыми волосами и слегка припудренным розовым лицом.

– Привет, – сказала она, резко выставив ногу в приоткрытую дверь, чтобы предотвратить побег полосатой кошки. – Я Кэтлин, заходи. – В одной руке она держала пустой, если не считать обгрызенной лимонной дольки, стакан. – А мы уже пьем джин. – За спиной Хелен Кэтлин заметила скутер, припаркованный у бордюра. – Ого! Ты водишь мотоцикл? – восхитилась она.

– Если бы! На “веспе” особенно не погоняешь.

– Зато, наверное, юркая – самое то для города. Гораздо лучше нашего “зефира”: на этой махине невозможно нормально припарковаться – за капотом ничего не видно.

В прихожей Хелен протянула ей конфеты. Кэтлин рассыпалась в благодарностях – наверняка положит на дальнюю полку, где они будут пылиться, пока не представится случай их передарить. На узком стеллаже вдоль стены выстроились фигурки и безделушки, расставленные без всякого порядка. Китайские драконы соседствовали с фарфоровыми куколками, сувенирными кружками и деревянными резными слониками. Острый, пряный запах мяса с луком внушал надежду, что ужин будет гораздо аппетитнее консервированной свинины с разваренными спагетти, которые перед уходом Хелен в гости готовила хозяйка квартиры миссис Гордон.

Гил сидел в кресле в гостиной, читал “Таймс” и вертел в руке стакан со льдом. В комнате играла музыка из “Весны священной” – сомнительный выбор для званого ужина. Он встал вежливо поприветствовать гостью, но при виде Хелен вздрогнул и бросил на жену растерянный взгляд, ожидая пояснений.

– Ах, Гил, ну не стой столбом! А то Хелен решит, что ты ей не рад. Это дочь маминой кузины Нэнси, работает в Парке. Я же тебе рассказывала.

Кэтлин подошла к проигрывателю и сняла иглу с пластинки; раздался скрежет, от которого Хелен и Гил поморщились. Наступила давящая тишина.

– Да-да, припоминаю, прошу прощения. Должно быть, я отключился на словах “мамина кузина”, – сказал он и снова посмотрел на Хелен. – Что ж, приятный сюрприз.

– Вы знакомы? – спросила Кэтлин, переводя взгляд то на мужа, то на гостью.

– Еще бы, Хелен ворвалась ко мне в кабинет в первую же неделю работы и выдала целую тираду про плетение ковров.

Хелен рассмеялась, услышав его версию событий, но спорить было бы странно.

– Зато это сработало! Щедрые клиенты не пожалели шерсти.

Поскольку в глазах Кэтлин не мелькнуло ни малейшей заинтересованности, Хелен решила не утомлять ее пересказом забавных подробностей того случая, пока Гил ходил на кухню за напитками.

– Да уж, у моего мужа отбоя нет от услужливых клиенток, – сказала Кэтлин, когда Гил вернулся с тремя стаканами джина.

Вязкая голубоватая жидкость не внушала доверия. Сделав глоток, Хелен почувствовала жжение в носу и резкую горечь спирта. Пока она отходила от этого неприятного ощущения, из коридора послышался шум. На пороге гостиной появились мальчик и девочка, оба в пижамах.

– Они хотели познакомиться, пока не ушли спать, – объяснила Кэтлин, жестом приглашая детей войти.

Девочка лет десяти, худенькая и бледная, замерла от смущения, а мальчик, на пару лет младше, сиял от радости и хитро улыбался. На грудном кармане его халата красовался полицейский значок, из-за пояса торчал серебристый длинноствольный пистолет.

– Это Сьюзен и Колин. Дети, поздоровайтесь, это Хелен, ваша троюродная тетушка или вроде того.

– Здравствуйте, – застенчиво пробормотали они.

– Привет, – сказала Хелен, сочувствуя их неловкости.

Ужасно, когда детей заставляют играть на публику. Она жалела, что не догадалась захватить им подарок – карандаши или краски. Да хоть что-нибудь, лишь бы у них остались добрые воспоминания о ней.

– Ух ты, Колин, да у тебя пистолет совсем как настоящий! – воскликнула Хелен: на игрушку явно стоило обратить внимание.

– Это “Бантлайн спешиал”, – ответил мальчик, густо покраснев. – Я выиграл его в конкурсе.

– Как здорово! А что нужно было сделать, чтобы победить?

– Нарисовать рисунок и отправить.

– Ничего себе! Ты, наверное, на всю жизнь запомнишь

– Мы уж точно запомним! – вмешался Гил. – Он с тех пор постоянно устраивает нам засады и стреляет исподтишка.

– Ну, бегите, – сказала Кэтлин, указав подбородком на дверь. – Можете немного почитать, только чур не баловаться.

Дети поплелись прочь, расстроенные тем, что мама не разрешила поиграть во взрослые игры – или чем они тут собрались заниматься. “Рановато их отправили спать, – подумала Хелен, – учитывая, что солнце еще высоко и у мальчишек на поле матч по крикету в полном разгаре. Бедолаги вынуждены подчиняться приказам родителей – неудивительно, что им только и остается, что стрелять по ним из игрушечного пистолета”.

– Извините, наверное, они не лягут спать, пока дома есть посторонние, – сказала Хелен.

– Не переживай, они тебе только спасибо скажут.

– Наверняка будут весь вечер играть в “Монополию”, пока мы тут сидим, – согласился Гил. – Маленькие несносные капиталисты!

В столовой с видом на сад на отполированный дубовый стол поставилилучшую, как показалось Хелен, посуду в доме – от королевской мануфактуры “Роял Вустер”. Она также отметила для себя отсутствие пресловутых солонки и перечницы – видимо, павших жертвами износа, с годами приводящего к истощению запаса свадебных подарков. А вот в семье Хансфордов, например, солонка и перечница служили идеальными снарядами, которые отец Хелен за обедом порой швырял в стену в порыве гнева. Но трудно вообразить, что такое могло произойти в доме Радденов.

Гуляш – а именно от него исходил аппетитный аромат, который гостья уловила в прихожей, – выглядел на сервировочном блюде многообещающе, но на вкус оказался так себе. Кусочки мяса были плохо прожарены – с трудом резались и жевались. К ним прилагались картофельное пюре и консервированная стручковая фасоль – безвкусная, но вполне съедобная. Хелен упорно пыталась прожевать резиновую говядину, чтобы не обижать хозяйку вечера, – кусочек встал у нее поперек горла. Сквозь слезящиеся глаза она заметила, что Кэтлин и Гил без всяких комментариев отставили свои тарелки, и с некоторым облегчением последовала их примеру. Разговор неизбежно свелся всего к двум объединяющим темам: общие родственники и Уэстбери-Парк.

– Жалко, что твои родители не смогли приехать, – сетовала Кэтлин. – Я так обрадовалась, когда позвонила твоя мама, – такой сюрприз! Я, конечно же, их пригласила, но у меня сложилось впечатление, что они нечасто выбираются из дома.

Нетвердой рукой Кэтлин щедро подлила в бокал кларета. Хелен обратила внимание на то, что Гил тоже наполнил свой, но пить не стал. “Чтобы она притормозила” – подсказало ей внутреннее чутье.

– Это все из-за отца. Его можно уговорить навестить Клайва, моего брата, но лишь изредка. А так он практически не встает с дивана.

– Твоей матери, должно быть, очень тяжело. А одна она поехать не может?

– Не может или не хочет, кто ее знает.

– Что ж, все семьи счастливы по-своему, – заключила Кэтлин.

– Скорее они просто научились уживаться друг с другом. – Хелен никогда не обсуждала брак своих родителей. Никто не знал их достаточно хорошо, чтобы интересоваться этой темой, кроме Клайва, – а ему и так все было понятно, к тому же брат придерживался довольно странных представлений о свободе и верности. Его жена Джун с радостью подискутировала бы о недостатках своих свекров, но Хелен мало волновало ее мнение, так что спрашивать не было смысла.

На ее памяти родители были счастливы лишь во время войны, причем не как пара, а по отдельности. Отец при первой же возможности ушел добровольцем в инженерные войска – мать до сих пор не могла ему простить, что он так легко ее оставил. В армии он провел лучшие годы своей жизни, в окружении мужчин, занимаясь “настоящим делом”. Мама тоже была в некотором роде счастлива, отправив дочку к сестре в Нью-Форест: подальше от гитлеровских бомб и мужниного буйного нрава.

– Может, мне стоит как-нибудь к ним заглянуть, как думаешь? – спросила Кэтлин, унося со стола тарелки с недоеденной говядиной.

– Конечно! Мать будет рада тебя видеть, а отец спрячется в гараже – он терпеть не может бабское общество.

Гил захохотал – как показалось Хелен, вполне сочувственно.

– Ох, да он настоящий тиран, – заметила Кэтлин.

– Вовсе нет, самый обыкновенный мужчина, – возразила Хелен на случай, если Кэтлин передумала приезжать к ним в гости. – Мне кажется, многим мужьям становится не по себе, если жена счастлива просто так – без их участия. – Говоря это, она специально не смотрела на Гила, чтобы не спровоцировать его на спор, но он все равно не сдержался.

– Ты слишком плохо о нас думаешь, – ответил он без тени возмущения. – Надеюсь, я смогу переубедить тебя своим примером.

– Да уж, постарайся, – сказала Кэт, направляясь с тарелками к двери. – А то ты в меньшинстве.

– Это точно! Я смотрю, вы уже договорились объединиться против меня.

– Поддержка жены и коллеги – ничто по сравнению с женской солидарностью, – ответила Хелен с улыбкой.

– Вот именно! – согласилась Кэт. – Минутку, я принесу десерт.

Гил обратился к Хелен:

– Слушай, а кто тебя собеседовал? Спрашиваю только потому, что обычно этим занимаюсь я, но явно не в твоем случае.

– Главврач и некий доктор Франт.

– А, Лайонел, – спокойно протянул Гил. – И как он тебе?

– Не знаю, меня больше волновало его мнение обо мне. Пожалуй, он держался довольно отстраненно, не слишком приветливо.

– Очень на него похоже.

– А вот главврач чудный, просто супер.

Доктор Марли Холт лично провел Хелен экскурсию по клинике и окрестностям, показал теплицы и огород, мастерскую и типографию, палаты и комнату отдыха, в которой паркет был испещрен царапинами от высоких каблуков. Где бы они ни появлялись, пациенты тут же поворачивались к нему, как подсолнухи к солнцу, чтобы оказаться в лучах его внимания. А доктор в свою очередь всякий раз останавливался и подбадривал каждого. Хелен чувствовала себя придворной дамой, сопровождающей монарха во время королевской прогулки.

– Доктор Холт хороший человек. Говорят, что в сороковых, когда он только приступил к работе в Парке, первым делом велел открыть большие железные ворота на въезде. С тех пор они ни разу не закрывались. Пока Марли у руля, все будет в порядке. Он положил конец многим ужасным практикам. Можно сказать, вытащил нас из средневековья.

Хелен прекрасно понимала, о чем говорит Гил. Она отчетливо помнила, как впервые оказалась в отделении инсулинокоматозной терапии. Пациенты лежали в темноте в состоянии искусственной комы, словно мертвецы. Сама процедура напоминала скорее пытку, нежели лечение, и все ее естество восставало против этого зрелища. По указанию врачей пациентов воскрешали, вводя им глюкозу через трубку для принудительного кормления. Хелен запомнила этот кошмар на всю жизнь.

– Отчасти

На лужайках сидели люди: читали или просто грелись на солнышке. Если не присматриваться, можно было бы подумать, что это студенты, – выдавал только возрастной разброс и неопрятный вид некоторых из них. Пациенты без присмотра копались на грядках или пропалывали клумбы. Из открытого окна доносились звуки фортепиано.

– Тебе дать сигарету? – спросил Гил, похлопывая себя по карманам и доставая мятую пачку “Плейерс”. – Только дома нельзя – у Сьюзен астма. Давай посидим в саду.

– Вообще я не курю, но ты не переживай: мой отец курит по три пачки в день, после такого мне уже ничего не страшно.

– Нет уж, если ты не будешь, то и я обойдусь.

Кэт принесла с кухни желе размером с кирпич, в котором вперемежку застыли ягоды клубники и малины.

– А вот и десерт! – объявила она.

– Ух ты! Выглядит аппетитно! – послушно откликнулся Гил.

Хелен всегда казалось, что желе – еда для детей, однако ягоды были вымочены в вишневом бренди, и от десерта исходил ощутимый запах алкоголя. Кэтлин разложила порции по формочкам, украсила взбитыми сливками и сверху вставила тонкую вафлю в форме веера.

– А как ты попала в эту профессию? – спросила Кэт. – Твоя мать говорила, что до этого ты работала учительницей.

– Сначала я действительно преподавала искусство в школе для девочек в Хартфордшире. Потом стала волонтером в психиатрической больнице, занималась с бывшими военными. Там была замечательная женщина, Пэм Хики, она как раз вела арт-терапию.

– О, так я ее знаю! – неожиданно оживленно воскликнул Гил. – Больница в Нэпсбери?

– Да! Пэм и посоветовала мне устроиться в Уэстбери-Парк, потому что здесь придерживаются тех же этических принципов. По ее словам, мне было бы комфортно с вами работать. Следующие три года я продолжала им помогать во время школьных каникул, и арт-терапия понравилась мне больше преподавания.

– Тогда ты наверняка знакома с Ронни Лэйнгом, – сказал Гил.

– Едва ли. У него совершенно другой уровень, я же была всего лишь волонтером. Вряд ли он обратил на меня внимание.

– Еще как обратил! – заверила ее Кэтлин.

– Можно сказать, я его поклонник, – объяснил Гил. – У него очень любопытные тезисы. Есть у него одна книжка, “Расколотое «Я»”, советую почитать. Довольно занимательно.

– Я читала, – ответила Хелен.

Гил посмотрел на нее так, будто она обыграла его на собственном поле.

– Что думаешь?

– По-моему, сложновато, – призналась она. – Причем и по языку, и по смыслу. Но тем не менее очень интересно.

– А я даже предисловия не осилила, – весело отозвалась Кэтлин.

– У него хватает оппонентов, – примирительно заметил Гил. – Лайонел Франт, например. Но я склонен согласиться с Хелен, мне тоже понравилось.

– Буду рада, если ты посоветуешь еще что-нибудь из хороших книг, – сказала Хелен, довольная разговором на близкую им обоим тему. С его стороны, признать в ней равную по интеллекту было самым надежным способом сделать ее своей союзницей.

– У меня в кабинете их много, поройся на полках и выбирай любую.

Они продолжили обсуждать общих знакомых, с которыми когда-то довелось поработать, как вдруг раздался скрип двери и на пороге появился Колин. Потирая глаза костяшками пальцев, мальчик сообщил, что ему приснился страшный сон.

– Ложись в постель, я скоро приду, – пообещала Кэт, а Хелен расценила это как сигнал к тому, что ей пора прощаться.

Вечер выдался отличный, к тому же было интересно понаблюдать за Гиломв кругу семьи,в уютной атмосфере загородной жизни с ее дорогим фарфором, мягкой мебелью и аляповатыми безделушками, и обнаружить, что не такой уж он и строгий. И все же Хелен показалось, что всю эту обстановку организовала Кэтлин, а Гил здесь совсем ни при чем – слишком он из нее выбивался.

Вряд ли ее снова пригласят. О том, чтобы звать кого-то в свою комнату у миссис Гордон, – завтрак, обед и ужин входят в стоимость аренды; никаких гостей после десяти вечера – и думать было нечего. При этом неизвестно, как поддерживать отношения без взаимности. Теперь, когда семейная обязанность выполнена, а любопытство удовлетворено, про Кэтлин можно забыть.

На следующий день, в субботу, Хелен написала открытку, в которой лаконично поблагодарила хозяев за вкусный ужин (не упомянув несъедобную говядину), интересную беседу и знакомство с замечательными детками. Правильнее всего было бы отправить ее по почте, чтобы пришла в понедельник, но вместо этого Хелен положила открытку в сумку, решив собственноручно отдать Гилу, убеждая себя, что марка тоже стоит денег.

Идти на ухищрения, пускай и неосознанные, Хелен не пришлось, поскольку к ее приходу Гил уже ждал ее в художественной мастерской. Он сидел, закинув ногу на ногу, в плетеном кресле, составлявшем часть заготовленного натюрморта. При ее появлении Гил вставать не стал.

– Привет, – поздоровалась она и протянула ему открытку. – Спасибо, что пригласили меня в гости в пятницу. Я чудесно провела время.

Гил фыркнул:

– Скучно было?

– Вовсе нет!

– Я не ожидал увидеть тебя, думал, будет кто-то из оравы неприятных родственников Кэт.

– В каком-то смысле ты не ошибся.

Он улыбнулся, взял из вазы с фруктами яблоко, собираясь его надкусить, и удивился, обнаружив, что оно восковое.

– Если бы я знал, что придешь ты, приложил бы больше усилий.

Ее щеки вспыхнули – комплимент, кажется, переходил все границы дозволенного. Чтобы скрыть смущение, Хелен повесила пиджак на деревянную вешалку, накинув вместо него свой привычный испачканный красками халат. Гил оставался спокоен и уходить не спешил.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, не без удовольствия отметив пренебрежение канонами буржуазной чопорности.

– Не знаю, например, пригласил бы для тебя более интересную компанию.

Хелен чувствовала, что он наблюдает за тем, как она застегивает пуговицы на халате и кладет в нагрудный карман ножницы с тупыми концами, ластик и любимый угольный карандаш – если не держать все эти вещи при себе, они в любой момент могут испариться. За те пару недель, что она отработала в Уэстбери-Парке, Хелен научилась при отсутствии прочих улик определять статус человека по содержанию его нагрудного кармана. У врачей – авторучка, у медсестер – градусник, а у пациентов – зубная щетка.

– Нет, правда, мне очень понравилось у вас, – заверила его Хелен, закончив подготовку к рабочему дню. – Так бы коротала вечер одна, а компанию мне бы составил разве что пудель миссис Гордон.

– “Пудель миссис Гордон” – как будто название песни Ноэла Кауарда! Ну-с, пора и мне приступать к работе, – сказал Гил, поднимаясь

– Здесь никого не бывает с часу до двух, пока я в столовой. Приходи.

– Спасибо, но без тебя будет совсем не то.

Как только за Гилом закрылась дверь, Хелен медленно выдохнула. Она вдруг осознала, что стоит, вцепившись в спинку стула, сердце бешено колотится, как если бы кто-то вдруг выдернул ее из глубокого сна, – в душе мешались ощущение физического возбуждения и легкое предчувствие опасности. Ей никогда не приходилось испытывать таких чувств: ничего общего с ровной привязанностью, характерной для ее отношений с бывшим любовником и несостоявшимся женихом. Она пообещала себе впредь любой ценой избегать Гила, но подспудно знала, что не станет этого делать и с нетерпением предвкушала следующую встречу.

На следующей неделе после тяжелого рабочего дня и неприятного эпизода с одним пациентом Хелен вышла из кабинета позже обычного и внезапно обнаружила, что скутер не заводится. Поворот ключа в замке зажигания не вызвал даже легкую вибрацию. Что за невезение! Пока она жила в Хартфордшире, всегда обращалась в местную автомастерскую, где полностью обслуживали “веспу” и при необходимости могли пригнать пикап.

После недавнего переезда в Кройдон она еще не успела обзавестись полезными связями и не представляла себе, что делать. Именно в подобных ситуациях Хелен начинала особенно сильно переживать из-за отсутствия мужа. Это замечательно, конечно, когда есть любовник, но вот на такой, сугубо практический случай, когда требуется поработать гаечным ключом, мужчина необходим.

Она подумала позвонить Клайву, но тут же отбросила эту мысль. Шесть часов, Джун наверняка накрыла ужин, к тому же слово жены значит больше, чем просьба сестры. Придется ехать домой на автобусе, а утром вызвать механика, наугад, на свой страх и риск ткнув пальцем в строчку телефонного справочника.

От мерзкой измороси тщательно уложенные утром волосы спутались и разлохматились. Хелен решила вернуться в клинику и позаимствовать в шкафчике для забытых вещей зонт. На крыльце она столкнулась с Гилом, который, жмурясь от струйки дыма, пытался прикурить сигарету от окурка.

Должно быть, у нее все было написано на лице, потому что он отвлекся от своей сигареты и спросил:

– Все в порядке?

– Да. Нет. Дурацкий скутер заглох.

– Подвезти?

– Нет, спасибо, все нормально, честно. Доеду на автобусе, а утром буду разбираться.

Гил проигнорировал ответ Хелен, взял ее под локоть и направился к “Форду-Зефиру”, как обычно, припаркованному у входа.

– Я настаиваю. Где ты живешь?

– В Аддискомбе.

– Ну вот, мне почти по пути. А утром попросим Артура разобраться со скутером.

– Что за Артур?

– Мастер на все руки, он здесь все ремонтирует. И нет ничего, чего бы он не смог починить.

Хелен смутно припоминала, как седовласый мужчина в комбинезоне песочного цвета с помощью вантуза и крепкого словца прочищал в комнате для персонала раковину. Тогда он не показался ей особенно дружелюбным, и она задумалась о том, как он отреагирует на просьбу починить мотоцикл – дело, выходящее далеко за рамки его обязанностей.

– Но ведь чинить мой скутер – не его работа, – запротестовала Хелен, но Гил усадил ее в машину и кинул на заднее сиденье пару туфель и карту Лондона с окрестностями.

Салон был прокуренный и грязный, сзади валялась куча хлама: детские спортивные сумки, поломанные теннисные ракетки с лопнувшими струнами, мужские парадные туфли и пачка журналов, перевязанная бечевкой. Все это говорило о привычке откладывать неприятные дела, такие как уборка, на потом. Хелен предполагала, что он, как все мужчины, относится к машине с трепетом и любовью, но в очередной раз ошиблась на его счет.

– Ты права, он не обязан чинить твой скутер, но если его умаслить, то он будет рад помочь. Я время от времени дарю ему бутылку виски.

– Да у тебя к каждому сердцу есть ключик.

– Не к каждому, – ответил Гил, покосившись на нее.

Дождь полил сильнее. Он потушил сигарету в наполненной окурками пепельнице и закрыл окно. Они выехали с территории Парка и двинулись по тихим улочкам; по обеим сторонам дороги тянулись живые изгороди и фермерские поля. Всего в двадцати минутах от активно строящегося центра Кройдона – городок только зарождался – простиралась бесконечная сельская местность. Хелен доставляло особенное удовольствие наблюдать в поездках на работу и с работы, как постепенно редеют красные кирпичи и бетон, уступая место полям и деревьям.

Теперь, когда вопрос со сломанным скутером решился, ее мысли вернулись к другой проблеме, с которой только предстояло разобраться. Не сумев сдержаться, Хелен тяжело вздохнула.

– Что-то случилось? – спросил Гил.

– Тяжелый день, – призналась она. – На одном занятии произошла неприятная ситуация, с которой я справилась не лучшим образом. Вот и все.

– Расскажешь подробнее?

– Один из пациентов, Перри, – он не в первый раз пришел, но раньше все было в порядке, – сегодня вел себя немного… Несдержанно. Рисовал картинки подчеркнуто сексуализированного характера, наверное, чтобы меня шокировать, а затем принялся громко и довольно агрессивно рассказывать, что ему хотелось бы сделать. Сперва я старалась не обращать на него внимания, и он перешел на крик, а когда я попыталась с ним заговорить, его это только раззадорило. Я понимала, что никакой реальной опасности нет, но другому пациенту показалось, что Перри мне угрожает. Он решил вмешаться, замахнулся на него кулаком, и ситуация вышла из-под контроля. Мне пришлось позвать на помощь, прибежали четыре санитара, скрутили и увели Перри. Я видела такое раньше, в другой больнице, и такая мера всегда казалась мне чрезмерной, слишком жестокой.

– Понимаю.

– Он кричал: “Я сам пойду, я сам пойду!” – но его трясло, и они едва могли его удержать. Чуть позже я зашла к нему в палату, чтобы проверить его состояние, – ему дали успокоительное, и он уснул. Мне кажется, это полный провал.

– Иногда мы вынуждены ставить на первое место безопасность других пациентов – и свою собственную.

– С тобой такое случалось?

– Конечно! И я тоже всегда воспринимал такие ситуации как свою ошибку. Но с годами я стал гораздо более терпим к применению спецсредств с целью обезопасить окружающих от буйного пациента, да и его самого от себя – в отличие от практики ежедневного приема лекарств.

– Думаешь, лекарства не работают?

– Смотря что ты имеешь в виду под словом “работают”. В лучшем случае они временно смягчают некоторые симптомы, но при этом провоцируют появление других. Мой скептицизм идет гораздо дальше. Я думаю, нам следует в принципе задуматься о тех, кого мы называем “больными”, а кого “здоровыми”.

– Неужели ты, психиатр, не веришь в существование психических заболеваний?

– Я уверен, что

Лобовое стекло начало запотевать. Гил поспешно наклонился вперед и протер его рукавом пальто, оставив на стекле крошечные ворсинки.

– Согласна. В Нэпсбери мы могли часами рассуждать об этом, но как эти теории помогут конкретному пациенту, который страдает? Как же их тогда лечить?

– Прежде всего, необходимо их согласие. Все остальное – злоупотребление. Кроме того, нужно быть сдержаннее, когда речь идет о навешивании ярлыков. “У пациента симптомы А, Б и В”.Ага! Тогда он, должно быть, шизофреник!“А что такое шизофрения?”Это состояние, характеризующееся симптомами A, Б и В. Это ни о чем не говорит.

– Кажется, у тебя серьезные претензии к собственной профессии.

– Иногда мы все делаем правильно. Пациенты поступают к нам в неудовлетворительном состоянии. Стоит отметить, что далеко не всегда по своей инициативе, гораздо чаще – когда становятся бременем для своей семьи. Мы лечим их, лечим, а через пару недель или месяцев они научаются соответствовать “норме”, и тогда мы отпускаем их домой.

– И в чем же проблема?

– Я не утверждаю, что мы все делаем неправильно, вовсе нет. Когда я только получил степень, женщины из палат длительного пребывания сидели там целыми днями и ничего не делали, и так продолжалось десятилетиями. Разумеется, между ними и персоналом постоянно возникали конфликты. Сейчас для них открыты комнаты отдыха, где можно вязать, листать журналы и слушать музыку. Им разрешили прихорашиваться и даже печь пироги. Эти инициативы быстро начали приносить свои плоды. Очень скоро противостояние между “ними” и “нами” практически исчезло. – Стоило Гилу заговорить о том, что он считал для себя важным, из его тона исчезла вежливая сдержанность, а в голосе зазвучала страсть, как у истинно верующего. – Но ведь это крохи, почти ничего! Чего бы мне искренне хотелось, так это того, чтобы мы жили все вместе, как сообщество равных, без деления на пациентов и докторов; чтобы не стало сумасшедших и адекватных, больных и здоровых, нормальных и ненормальных. И тогда эти старые, никому не нужные ярлыки окончательно придут в негодность.

Слушая Гила, Хелен снова почувствовала себя студенткой на лекции харизматичного профессора, который своим широким и незамутненным взглядом на действительность открывает новые горизонты возможностей. Как тут было не проникнуться его утопическими мечтами?

– Значит, в конечном счете все сводится к отношениям между врачом и пациентом? – спросила она.

Гил немного помолчал, а потом, вместо того чтобы ответить на ее вопрос, сказал:

– Знаешь, мне очень нравится с тобой общаться.

Хелен показалось, что он везет ее незнакомым маршрутом: по узким улочкам с редкими пешеходными переходами, с разбитым дорожным покрытием, испещренным ямами и выбоинами. Они проехали мимо приюта для животных и чуть дальше – мимо покосившегося деревянного домика, возле которого сидела старушка с вишней и пучками ревеня на продажу.

– Бедная женщина, тут же ни одного покупателя, – сочувственно проговорила Хелен. – Надо было остановиться и купить у нее что-нибудь для миссис Гордон.

– Ах, ревеневый пирог миссис Гордон! Аж слюнки текут!

– Вот и зря. Она отвратительно готовит.

Описывая спагетти с консервированной свининой и прочие гастрономические ужасы, Хелен испугалась, что нечаянно вызвала призрак гуляша Кэтлин, и попыталась закрыть тему еды, но Гил только рассмеялся.

– Я заеду за тобой утром. В восемь пятнадцать будет удобно? В девять у меня обход, а после – попрошу Артура покопаться с твоим скутером.

– Не нужно за мной заезжать, – запротестовала Хелен. – Я спокойно доеду на четыреста третьем.

Гил цыкнул языком от нетерпения:

– Хелен, мне не сложно. Двадцатиминутная поездка в твоей компании почти наверняка станет самым приятным событием за день.

От комплимента ее охватил жар. Позже она решит, что именно в тот момент нужно было остановиться, без особой неловкости отказаться от его предложения и больше не возвращаться к этому разговору. Но она промолчала. На мгновение воцарилась пропитанная электрическими разрядами тишина, но вдруг машина, въехав в одну из заполненных водой ям, с металлическим лязгом дернулась, и они оба подскочили.

– Боже, хоть бы шина уцелела, – взмолился Гил, остановившись у закрытых ворот лошадиного манежа.

Он вышел осмотреть повреждения; застывшая в ожидании Хелен осталась сидеть в машине.

– Кажется, все в порядке, слава богу, – сказал Гил, снова сев на водительское сиденье, но не торопясь включать зажигание.

– Это радует.

Скошенная трава, вспаханные поля, невысокие живые изгороди и деревья вдалеке, казалось, были усыпаны множеством дождевых капель. Лобовое стекло снова запотело, и рукав шерстяного пальто на пару секунд закрыл от глаз пейзаж. Они сидели неподвижно и молча слушали шум дождя. Беззвучное общение длилось неестественно долго. Что-то должно было произойти. Хелен чувствовала, что она не в силах двинуться с места и облечь мысли в слова, которые позволили бы без смущения выйти из опасной близости. В любом случае время было упущено, а ее молчание – слишком красноречиво.

Наконец он заговорил.

– Хелен, ты знаешь, что мне хочется сказать.

– Кажется, знаю, но ты все равно скажи.

Момент признания – высшая точка любых отношений, и наступает лишь раз.

Гил наклонился к ней и шепнул на ухо. Обхватил ее лицо руками, повернул к себе, и они долго смотрели друг другу в глаза, прежде чем их губы соприкоснулись.

Через три недели он снял Хелен меблированную квартиру в Южном Кройдоне и выплатил миссис Гордон арендную плату за месяц. Его семейное гнездышко, очевидно, не подходило для встреч, а миссис Гордон придерживалась старомодных взглядов относительно посетителей мужского пола.

Новая квартира располагалась на последнем этаже большого дома, построенного в стиле эдвардианского неоклассицизма, и состояла из спальни, гостиной, маленькой кухни и узкой вытянутой ванной. Пол скрипел под ногами, над головой – скошенный потолок. В крошечный камин в спальне не помещалось больше пары поленьев, что наводило на мысль о том, что когда-то эта комната отводилась прислуге. Тем не менее арендная плата была вдвое выше, чем Хелен привыкла и могла себе позволить.

Гил настоял на том, чтобы компенсировать разницу. Он устроил все с такой поразительной скоростью и с таким знанием дела, что, похоже, у него уже был аналогичный опыт. Когда Хелен спросила об этом напрямую, он все отрицал, но без особой твердости. Любопытно, что ее не столько беспокоила нарушенная Гилом клятва верности, сколько тот факт, что она перетягивает на себя средства, по праву принадлежащие жене и детям. И все же чувство вины мешало ей недостаточно сильно, чтобы положить конец их

Декор квартиры представлял собой безвкусное сочетание старины и современности: на кухне дешевая плитка и гарнитур из ПВХ под дерево; в спальне каркасная кровать от местной мебельной фабрики; на лестничной площадке стоял громоздкий платяной шкаф в стиле ар-деко; в гостиной вычурный сервант из викторианской эпохи соседствовал с фанерным журнальным столиком из сетевого магазина. Хелен потребовались вся ее изобретательность и творческое чутье, чтобы замаскировать это чудовищное столкновение стилей с помощью тканей, картин и ковров. К счастью, у нее был настоящий талант превращать уродство в красоту.

Гил с самого начала обозначил принципы, на которых будут строиться их отношения, подчеркнув, что они прочны, нерушимы и вечны.

Хелен – любовь всей его жизни, хранительница его сердца, единственная и неповторимая.

Гил ни за что не оставит Кэтлин, пока оба ребенка не окончат школу и не поступят в колледж или не найдут работу.

Поскольку младшему было всего семь, этот день был так далек, что давать подобное обещание не имело ни малейшего смысла. Он ничего не имел против развода как такового; иногда его можно рассматривать как возможность исправить ошибку, но, когда в игру вступают дети, разговор об ошибках необходимо отложить.

Хелен, естественно, понимала, что он согласен только на то, что может ей предложить, – не больше. Иногда, в тоскливые ночные часы, проснувшись от скрипов и стуков уснувшего дома, она представляла себе, как два столпа сформулированных им принципов, – гигантские, песочного цвета – вздымаются на фоне прохладного голубого неба. Образ внушал тревогу: что это за строение, способное держаться всего на двух столбах? В самом начале, когда взаимное влечение позволяло задавать любые вопросы, Хелен спросила Гила, почему он женился на Кэтлин. Они вышли с работы по отдельности и встретились на стоянке у паба в нескольких милях от дома, и Гил повел ее тропинками через поля к идеальному месту, полностью скрытому от посторонних глаз, где они могли заняться любовью под открытым небом. Раз ему удалось найти превосходное место, где никому не придет в голову за ними подсматривать, значит, сама Вселенная на их стороне.

– Это было под самый конец войны, – говорил он, накручивая на палец локон ее волос. – Она была в Женской королевской военно-морской службе Канады. Мы познакомились в Неаполе, где я служил. Тогда я встречался с ее подругой Белиндой. Не знаю, что с ней случилось. Позже, когда война уже закончилась, я вернулся в Лондон и случайно встретил Кэт на Шафтсбери-авеню. Мы зашли в ближайшее заведение, выпили и начали встречаться. Через месяц она забеременела, и нам пришлось быстро пожениться. От альтернативы она отказалась, что неудивительно. А потом, во время медового месяца, – на этих словах его голос зазвенел, как металл, – случился выкидыш.

Они оба молчали, лишь ветер шелестел в верхушках деревьев, да насекомые стрекотали в высокой сухой траве на краю поля.

Хелен надеялась поговорить с Клайвом, но в это субботнее утро после долгих гудков ответила Джун.

– Извини, я тут торт пеку – руки в муке, – предупредила она и с грохотом уронила трубку.

Хелен нервно сглотнула слюну. Ей не суждено попробовать этот торт.

– Привет, Джун, – начала Хелен, стараясь добавить голосу болезненной хрипоты, хотя нотка сожаления звучала совершенно искренне. – Мне очень жаль, но я не смогу сегодня приехать. Кажется, у меня ротавирусная инфекция, чувствую себя паршиво.

– Ох, как обидно, Лорейн сильно расстроится.

Хелен и не ждала сочувствия.

– Знаю, я и сама с нетерпением ждала этого дня.

– Может, к вечеру полегчает? – спросила Джун.

– Нет, – отрезала Хелен. – Знаешь, в любом случае я бы не хотела, чтобы об этом узнали остальные.

– Хелен, ну как же ты так умудрилась? Ладно, заезжай вечерком на неделе, хоть чаю попьем. Мы тебе отложим кусочек торта.

– Давай так и сделаем, когда встану на ноги. Передай привет Лорейн. И Клайву.

Хелен положила трубку и почувствовала одновременно облегчение и отвращение к самой себе, надеясь, что разговор никто не подслушал. Телефон, общий для всех трех квартир, стоял на тумбе у входной двери. Жильцы записывали номер и продолжительность звонка в блокнот, а домовладелец вычислял долю каждого в счете и ежеквартально принимал оплату наличными.

Спектакль вышел настолько убедительным, что Хелен потребовалось пару минут, прежде чем она вспомнила, что на самом деле вовсе не больна, и смогла, не покачиваясь, пройти два лестничных пролета, чтобы подготовиться к приходу Гила.

Накануне вечером она приготовила говядину по-бургундски по рецепту из поваренной книги Элизабет Дэвид. Теперь мясо в стеклянном противне марки “Пирекс” настаивалось в холодильнике. В качестве гарнира планировался картофельный гратен с тушеным сельдереем. Гил, как выяснилось, не был большим поклонником сладкого, поэтому заморачиваться с десертом не имело смысла. Тем не менее повод располагал проявить некоторое старание, и Хелен решила сделать шоколадный мусс – та еще заморочка, особенно когда для взбивания яичных белков у тебя только венчик.

К обеду она сменила постельное белье, отнесла простыни в прачечную на Брайтон-Роуд, дважды приготовила мусс (в первый раз шоколад загустел, пришлось снова ехать за ингредиентами), прибралась в квартире, приняла ванну, сделала маникюр и педикюр. В крошечной морозилке в верхней части холодильника стоял полный лоток льда, в вазе для фруктов лежали лимоны для джин-тоника. Гил принесет приличное вино, а от говядины по-бургундски осталось полбутылки красного.

После обеда они неизбежно до вечера проваляются в постели, а там можно и выбраться на прогулку по Ширли-Хиллз или Ллойд-парку. После ужина Гил мог бы почитать вслух. У него был глубокий завораживающий голос, как у Ричарда Бертона, который делал любой текст, даже Шелли, многозначительным, но вместе с тем простым для восприятия.

Накануне он попытался заразить ее любовью к современной поэзии и, похоже, добился своего: Хелен понравился сборник Филипа Ларкина “Свадьбы на Троицын день”. Ему удалось поменять ее мнение относительно Ларкина, но в глубине души ее фаворитом оставался Джон Бетчеман, которого Гил считал “высокомерным болваном”. Были у него и другие, не менее твердые, убеждения: Энди Уорхол – аферист, Вирджиния Вулф – “за некоторыми исключениями нечитабельна”, Дэвид Герберт Лоуренс – гений, Грэм Грин – “графоман, а не писатель”, телевидение – дрянь, опиум для народа. Он в целом был не против кино, но никогда туда не ходил. Как-то раз, в 1957-м, Кэтлин потащила его на “Тэмми и холостяка”, и ему хватило.

Оперу они предпочитали поп-музыке, и Гил купил Хелен несколько грампластинок, в том числе арии Нормы в исполнении Марии Каллас и “Кавалера розы” с Элизабет Шварцкопф, которые с легкостью могли довести

Они старались идти в ногу со временем, избегали ностальгии и тех, кто сопротивляется переменам, поэтому искренне попытались понять шумиху вокруг “Битлз”. Гил считал, что без этого он, как психиатр, не сможет найти подход к молодежи. Их мнения по поводу этой веселой и непритязательной четверки полностью совпадали. Гил восхищался остроумием и бунтарским духом Джона Леннона, а Хелен считала Пола Маккартни харизматичным. Тем не менее, внимательно прослушав все песни альбома “Please Please Me”, как антропологи, изучающие обряды доселе неизвестного племени, оба пришли к выводу, что эта музыка банальна и топорна.

– Может, на концертах они звучат лучше? – предположила Хелен.

– Мы просто слишком старые, – заключил Гил.

Хелен нравилось несколько популярных песен, которые крутили по радио, вроде тех, что исполняли Джим Ривз и Китти Каллен, пока Гил не сказал, что это какая-то сентиментальная чушь. Теперь его слова каждый раз всплывали в голове и портили ей все впечатление. Лучше бы он оставил ее в покое и не мешал наслаждаться безобидными радостями жизни.

Покончив с делами, Хелен надела желтое платье-футляр, которое, как ей было известно, нравилось Гилу, и замшевые туфли кремового цвета, купленные им в самом начале отношений. Он незаметно узнал размер – она по-настоящему удивилась подарку, по ее мнению гораздо более интимному и романтичному, чем драгоценности.

Наступило время обеда, а вместе с ним и назначенный час прихода Гила. Хелен была не голодна: готовка всегда отбивала у нее аппетит, к тому же ее подташнивало от привычного предвкушения того момента, когда они останутся наедине. Услышав лязг металлической калитки, она вскочила с места и подбежала к мансардному окну, но это оказался всего лишь мистер Рафферти с первого этажа, который вышел на прогулку со своей собакой породы уиппет.

Хелен взяла библиотечную книгу – роман Линн Рид Бэнкс “Угловая комната” – однако трудное положение главной героини, одинокой и всеми покинутой, совершенно не помогало отвлечься. Она решила включить альбом Майлза Дэвиса “A Kind of Blue”, рассудив, что если будет слушать внимательно и с должным почтением, ей это воздастся скорым появлением Гила.

Закрыв глаза, Хелен отдалась глубоким, пронзительным звукам трубы и фортепиано, которые обрушивались на нее ритмичными, но непостоянными волнами, пока вдруг не поняла, что что-то не так. На фоне волн музыки слышался шум гальки – то ли барабан, то ли треск и шипение на записи – и еще один звук, тихий и доносящийся как будто издалека, и она не сразу поняла, что это звонок телефона.

– Дорогая, мне очень жаль.

Его слова, как удары молота, разбили вдребезги все надежды на выходные.

– Почему? Что случилось? – спросила Хелен, не в силах сдержать дрожь в голосе от нахлынувшей тревоги.

– Кэт разбила машину, надо поехать их забрать. Никто не пострадал, отделались легким испугом, но без помощи не обойтись.

– Боже, какой ужас.

Даже когда в ней просыпалась ревность и чувство соперничества, она никогда не желала Кэтлин зла, и все же ее охватила яростная обида, задушившая сочувствие.

– Слушай, я понимаю, чертовски не вовремя.

– Ничего не поделаешь, – ответила Хелен, стараясь быть альтруистичной и понимающей женщиной, какой он ее считал. – Дети в порядке?

– Да, в норме. Только машине хорошенько досталось. Мне правда очень жаль, что наши планы сорвались. Я безумно скучаю по тебе.

– Я тоже. Как ты доберешься до них без машины?

– Сосед подбросит до Севенокса, к счастью, они недалеко уехали.

Хелен задумалась, но не стала спрашивать, была ли Кэтлин пьяна. Наверняка даже она переступила черту, несмотря на детей в машине. Ни для Хелен, ни для Гила не было секретом, что Кэт перебарщивает с алкоголем, порой до состояния беспамятства, однако первым эту тему мог поднять только Гил.

– Тогда, наверное, до понедельника? – спросила она. Остаток выходных простирался перед ней, словно длинная безлюдная дорога.

– Да, до понедельника. Люблю тебя.

Раздался щелчок, и повисла тишина. Сперва Хелен просто сидела, охваченная горечью. Все ее старания и планы насмарку, а оправдание с болезнью, придуманное для Джун, звучало слишком убедительно и окончательно – не отвертишься. Затем, медленно и тяжело переставляя ноги, она вернулась к себе в комнату, сняла через голову желтое платье, натянула растянутые домашние штаны и свитер, на котором спереди была проеденная молью дырка размером с шиллинг. Наряжаться теперь незачем.

Хелен задумалась о том, что воспринимает их отношения как череду взлетов и падений, причем одно следует за другим – трепет от предвкушения встречи неизбежно сменяется разочарованием. Все должно находиться в балансе: судьба всегда стремится сравнять счет.

Она безуспешно пыталась представить себе сценарий отдаленного будущего, в котором при звуке его имени не дернулась бы ни одна струна ее души. Как-то раз, примерно через полгода с начала их отношений, ей на мгновение удалось увидеть его незамутненным взглядом. Это было в субботу, она пришла на рынок на Суррей-стрит купить фруктов и овощей на неделю. Чуть дальше, через пару-тройку прилавков, стоял Гил, держа за руку Сьюзен, дочку. Он был в твидовом пальто и вельветовых брюках, в темной шевелюре проглядывали седые волоски. Хелен не сразу его узнала. За пределами больницы он казался таким заурядным – обыкновенный уставший мужчина средних лет пришел за картошкой. Никто не оборачивался ему вслед, и Хелен вдруг почудилось, что вот, должно быть, каким он видится окружающим и, пожалуй, каков он на самом деле. Она спряталась за прилавком, заваленным лотками с белыми яйцами; сердце колотилось, протестуя против этого непрошеного откровения.

Чувство отчужденности преследовало ее до конца дня, а наутро, проснувшись, Хелен к величайшему облегчению обнаружила, что от него не осталось ни следа; в следующий раз, когда они встретились в кладовке возле кабинета арт-терапии, она вновь поддалась его чарам.

Обычно в выходные, если они не договаривались о встрече, Хелен всегда знала, чем себя занять. Но теперь, лишенная воли к действию, она не понимала, за что хвататься. Можно было написать парочку писем – старый друг из колледжа и Пэм давно ждали ответа. Надо бы вернуть или продлить библиотечные книги, к тому же всегда приятно покопаться на полке с новинками или перекинуться, непременно шепотом, парочкой фраз с библиотекаршей. Кроме того, стоило прочитать позаимствованные у Гила книги и научные журналы по психиатрии. Достать запрятанные по шкафам, с глаз долой, колготки и нижнее белье, постирать их и повесить на деревянную сушку над ванной, раз уж никто, кроме нее, туда не

Пожалуй, ей стало бы легче, поплачься она подруге, которая и поддержит, и не осудит. Но после переезда в Кройдон и встречи с Гилом Хелен отдалилась от старых друзей из Хартфордшира, предпочитая не строить планов на выходные, на случай если любовник неожиданно освободится. Необходимость держать их отношения в тайне также не способствовала построению доверительных отношений с новыми коллегами. Возможности были, но она сама их упустила. Как-то раз, вскоре после того, как она устроилась в Уэстбери-Парк, одна из специалисток по трудотерапии, которую все звали Бабс, пригласила ее на ужин. Хелен сразу понравилась этой энергичной и жизнерадостной девушке. Одинокая, чуть моложе тридцати, Бабс активно занималась поисками мужа. Хелен показалась ей подходящей напарницей в этом предприятии; кто-то же должен составить компанию в теннисном матче на четверых или в бридже; мало того, без союзницы трудно почувствовать себя уверенно в барах, клубах и прочих заведениях, где, как говорят, скрываются холостые мужчины. Они бы сблизились, сложись обстоятельства иначе, но Хелен не могла доверить ей свою тайну, а врать не хотелось. Недостаток искренности, как она думала, лишает отношения кислорода. Она отказывалась гоняться за потенциальными женихами даже ради спортивного интереса, а на откровенные признания Бабс ей было неловко отвечать уклончиво, так что их едва начавшаяся дружба быстро зачахла. Там, где есть секреты, не может быть настоящей близости, да и польза от нее была ничтожна по сравнению с рисками, если сплетни дойдут до родни, коллег и, наконец, до Кэтлин. Ей было прекрасно известно, как яростно ее родители поносили тех женщин, что крутили шашни с женатыми. Хелен не могла себе представить, чтобы они одобрили такие отношения, и все же ее задел за живое яд, вылитый родителями на Кристин Килер, называя ее “обыкновенной проституткой”, и Стивена Уорда – “гнусного мерзавца и сутенера”. В отношении самого прелюбодея, “бедняги Профьюмо”, они лишь сочувственно качали головами, сетуя на его испорченную репутацию. Все это казалось Хелен жутко несправедливым.

Она и пытаться не стала исправить безнадежно испорченный день, просто смирилась, легла на диване и проснулась ближе к вечеру с затекшей шеей и с отпечатком вышивки на щеке, оставшимся от подушки.

Съела половину картофельного гратена, четверть говядины и весь шоколадный мусс, грустно посмеиваясь над бестолковой роскошью своего ужина. Бросила взгляд на стоящую у раковины полбутылки красного вина, вспомнила Кэтлин и не притронулась к ней. В гостях у Клайва и Джун они бы уже поужинали, съели торт и сели играть в карты, а Лорейн валялась бы у себя в комнате, слушая радио. По телевизору не показывали ничего путного; поскольку документальный фильм про изобретения Бакминстера Фуллера Хелен не прельщал, в девять часов она приняла таблетку из блистера противозачаточных, добытых Гилом нелегально, легла в постель и погрузилась в чтение “Угловой комнаты”.

Пожалуй, самое страшное в этом опыте – уверенность в том, что из него ничего нельзя извлечь. И, повторись ситуация через неделю или месяц, Хелен все равно поступит точно так же.

В воскресенье на обед Хелен съела еще немного говядины по-бургундски, подумала, что она никогда ей особо не нравилась, и отнесла остатки вниз мистеру Рафферти. За три года жизни в одном доме они разве что почтительно обменивались приветствиями, пересекаясь в коридоре, так что это решение стало большим шагом в развитии добрососедских отношений.

– Спасибо за рагу, очень любезно с вашей стороны, – сказал мистер Рафферти, и его глаза благодарно блеснули. – А я уж было собирался сварить пару яиц.

Стоявший в проходе возле хозяина уиппет жалобно посмотрел на Хелен. Она никогда не слышала, чтобы он лаял.

– Слишком много наготовила, – объяснила она, рассматривая позади него голые стены с пятнами от никотина, окрашенные коричневой краской, и испещренный царапинами и трещинами голубой линолеум. За открытой дверью виднелся кусочек кухни, откуда доносилось бормотание радио.

– Может быть, зайдете на минутку? – спросил мистер Рафферти, размашисто махнув рукой, приглашая соседку. – Я переложу блюдо в кастрюльку и верну вам посуду.

Хелен внезапно ощутила острое нежелание переступать порог его квартиры и лицезреть, каково это – жить в спартанских условиях. Как вдруг – очень вовремя – зазвонил стоявший на тумбе позади нее телефон.

– Нет-нет, оставьте у себя, я как-нибудь забегу к вам и заберу, – торопливо протараторила Хелен, будучи уверенной, что на другом конце провода Гил.

– Алло, это ты?

– Да. – Голос в трубке прозвучал озадаченно. – Как ты узнала?

– Когда звонишь ты, телефон звучит по-другому. Громче и настойчивее.

Гил рассмеялся.

– Слушай, ты сейчас занята? У меня любопытное предложение.

– Нет.

Появился проблеск надежды, что выходные испорчены не окончательно, и настроение сразу улучшилось.

– Меня вызвали в дом напротив Ллойд-парка в пяти минутах от тебя. Собственно, звоню оттуда, пока жду терапевта.

– А я тебе зачем?

– Потому что такое я вижу впервые за всю свою практику.

– Что? Давай без загадок, говори прямо.

– Сможешь подойти через пять минут? – Гил торопливо продиктовал адрес. – Если нет, встретимся через полчаса в клинике. Тут женщина лет десять света белого не видела.

По указанному адресу располагался трехэтажный эдвардианский особняк, отгороженный от главной улицы высокой стеной, с запущенным палисадником из высоких деревьев и колючих зарослей ежевики. Ольха росла так близко к фасаду здания, что ее ветви упирались в кирпичную кладку и полностью заслоняли одно из окон второго этажа. Повсюду – на деревьях и под ними, цепляясь за кусты и бурьян, – валялась одежда. Шелковый халат трепыхался на ветру, а корсет, плотно насаженный на ветку, напоминал трактирную вывеску.

Тяжелые железные ворота с копьеобразными наконечниками на прутьях могли бы казаться неприступными, если бы рядом с ними не зияла дыра на месте разрушенной части стены. За последние три года Хелен часто проезжала мимо этого дома, не обращая на него особого внимания. Это был далеко не единственный в округе заросший участок с обшарпанным зданием, но, стоя прямо перед ним, она явственно видела, какой невероятной степени запустение здесь царит.

Окна первого этажа почернели от копоти, шторы превратились в пожелтевшее тряпье. По каменной кладке от самой крыши и до земли во все стороны расползалась похожая на молнию трещина шириной в дюйм. Складывалось впечатление, что, стоит воткнуть в нее лом, и особняк расколется надвое.

Машина скорой помощи была припаркована у бордюра; возле нее на тротуаре курил трубку водитель. Он подмигнул Хелен, когда она проходила мимо.

Гил

– Еще гости пожаловали! – сиплым голосом воскликнула женщина при виде Гила и Хелен. – Мне такую ораву и в жизнь не прокормить!

Терапевт выпрямился, вынимая из ушей дужки стетоскопа.

– Небольшие хрипы в груди, – сообщил он. – В остальном здорова. Я имею в виду физически. Но, конечно, нужно забирать. – Эти слова были адресованы Гилу и сказаны в полный голос. Психиатр нахмурился и жестом предложил коллеге отойти, но тот не сдвинулся с места и ответил:

– Не переживайте, она почти глухая.

– Тем не менее, – холодно сказал Гил и вышел из комнаты, так что доктору ничего не оставалось, как последовать за ним.

– Кто глухая? – всполошилась старуха.

– Я работаю с доктором Радденом, – подойдя к ней, мягко произнесла Хелен. – Вам помочь?

Женщина наклонялась то вправо, то влево и явно что-то искала. Копна полностью седых волос была закручена и свернута в неряшливый, сбитый на одно ухо пучок.

– Где моя сумка? Кто взял мою сумку?

Хелен нашла ее под одним из столиков и вернула владелице. Старуха дважды намотала потрескавшийся кожаный ремешок на кулак, словно это был поводок собаки, которая вот-вот вырвется.

– А где Уильям? – вдруг очнувшись, спросила она. – С ним все в порядке? Надеюсь, он не попал в заварушку. Уверяю вас, он хороший мальчик.

– Уильям – это ваш… сын?

– Ох, нет-нет, племянник. Мы немного повздорили, но это пустяки. Живем душа в душу.

Водитель скорой с помощником внесли в гостиную кресло-носилки.

– Все в порядке, бабуля, – весело сказал водитель. – Сейчас в больницу поедем. Садитесь-ка в креслице.

– Без Уильяма не поеду, – запротестовала женщина. – Он без меня пропадет.

– Так он с вами, – ответил водитель. – Сейчас врач его посмотрит, и тронем.

Хелен решила не мешать сборам старушки, и без того несколько затрудненным тем, что она намертво вцепилась в сумку и не хотела ни на секунду ослабить хватку, пока водитель с помощником грузили ее на кресло-носилки. Вместо этого девушка пошла по лестнице наверх, откуда доносились звуки голосов, аккуратно ступая по ковровой дорожке, кое-где протертой до основы и едва держащейся на раздолбанных креплениях. С каждым шагом ковер норовил выскользнуть из-под ног или зацепиться за каблуки. На верхней площадке – из голых половиц выглядывали шляпки гвоздей, обмотанные клочками войлока, – Гил беседовал с констеблем и терапевтом.

– На данном этапе в спецсредствах нет необходимости, – объяснял Гил. – Я хочу просто поговорить с ним и убедить его поехать с нами добровольно. Возможно, это займет некоторое время, но…

– Мы с сержантом не смогли вытянуть из него ни слова, – сказал полицейский. – Старушка говорит, это ее племянник Уильям Таппинг.

– Кто вас вызвал? – поинтересовался Гил.

– Соседи пожаловались на бурную ссору. Крики, вещи летят из окон. Мы приехали, а тут старуха в истерике и голый мужик с длиннющей бородой и волосами до самой задницы. Залез на чердак и там забаррикадировался.

– А до этого жалобы поступали?

– Сказали, живут здесь десять лет и понятия не имели, что в доме есть мужчина.

– Вы не возражаете, если я попробую поговорить с ним наедине? – спросил Гил у собравшихся.

– Да ради бога, – ответил терапевт. – Все бумажки я, если что, уже заполнил.

– Но обследование не проводили? – с нарастающим нетерпением уточнил психиатр.

– Зачем? Он точно ваш клиент.

Гил постучал в дверь.

– Мистер Таппинг, – спокойным и уверенным голосом профессионала произнес он. – Я доктор Радден. Можно войти? Не волнуйтесь, вас не собираются арестовывать.

Через пару секунд раздался скрежет дерева об дерево: по полу протащили тяжелый предмет мебели.

– Отойдите подальше, – шепнул Гил констеблю, и тот скрылся в дальнем углу лестничной площадки.

Дверная ручка заскрипела и медленно повернулась. За приоткрытой дверью Хелен разглядела мужчину с бледным лицом, копной спутанных тускло-каштановых волос и свисавшей до пояса бородой, похожей на растрепанный толстый канат. Он кутался в клетчатый плед, придерживая его края на груди рукой с длинными ребристыми ногтями. Из-за обилия растительности и общего диковатого неухоженного вида его возраст не поддавался определению – от двадцати до восьмидесяти.

– Можно? – спросил Гил, не двигаясь с места.

Мужчина молча удалился в темноту комнаты, и Гил последовал за ним, оставив дверь приоткрытой.

Время на лестнице текло мучительно медленно; молодой констебль метался, поглядывая на часы. Хелен сочувственно ему улыбнулась; она знала, что Гил не из тех, кто торопится, когда дело касается пациента, и не признает никаких авторитетов, кроме своего собственного.

– Надеюсь, он понимает, что делает, – пробормотал полицейский. – Готов поспорить, настоящий профессионал, – добавил он, подмигнув Хелен.

Она ответила ему холодным взглядом. У подножия лестницы показался водитель скорой.

– Как успехи? – спросил он.

Терапевт спустился к нему, и они негромко заговорили между собой. Через десять минут дверь открылась, и на пороге появился Гил. За ним – Уильям Таппинг в странном наряде, состоявшем из фланелевых брюк, пижамной куртки и сандалий. Возможно, по настоянию Гила куртка была застегнута поверх бороды, выглядывавшей из-под нее на несколько дюймов. В когтистой руке он сжимал какой-то металлический шарик – настолько сильно, что костяшки пальцев побелели.

Хелен с констеблем посторонились пропустить их. Мать точно с негодованием отвернулась бы при виде этого зрелища, подумала Хелен, посмотрела мужчине прямо в глаза и улыбнулась. Тот скользнул по ней взглядом, едва заметно выражавшим признательность, и проследовал за Гилом – гордо выпрямив спину, без следа неуверенности или неохоты. “Как свергнутый король, отправляющийся в изгнание”, – как позже выразился Гил.

Пациент: Луиза Таппинг.

Возраст: 74 года.

Прием: первичный.

Психологический анамнез: нет данных.

Суицид: пациентка отрицает наличие суицидальных мыслей.

Насилие: пациентка отрицает наличие мыслей о насилии по отношению к себе или другим людям.

Травма: неизвестно.

Медицинский анамнез: в 1956 году пациентка поступила в больницу Мэйдэй после падения в результате обморока в крематории Кройдона. Сотрясение мозга, спутанность сознания, возможно, инсульт. Пациентка настояла на выписке вопреки рекомендациям.

Лекарства: не принимает.

Семейный анамнез: нет данных.

Условия проживания: Кум-Роуд, Кройдон. Пациентка не замужем, финансово обеспечена, никогда не работала. Родственников нет, за исключением племянника, Уильяма Таппинга, проживающего по тому же адресу.

Внешний вид: неопрятный.

Поведение: идет на контакт.

Сознание: активное.

Речь:

Внимание: не способна вести обратный отсчет от 100.

Особенности выражения мыслей: повторяет простые фразы.

Память: ухудшена. Пациентка не способна через пять минут вспомнить пять ранее произнесенных слов.

Ориентация во времени и пространстве: знает свое имя и адрес, но не может назвать день, месяц и год.

Настрой: спокойный, иногда возбужденный.

Аффект: в пределах нормы.

Мышление: запутанное, нелинейное.

Сообразительность: низкая. Пациентка не смогла сформулировать ответ на вопрос, что она будет делать, если на пороге ее дома оставят посылку, адресованную соседу.

Первичное заключение: пациентка – пожилая женщина с симптомами умеренной старческой деменции. Живет с молодым взрослым родственником, который, похоже, не в состоянии ухаживать за собой. Соседи сообщили полиции о ссоре в доме: крики, порча одежды и другого имущества. Пациентка испытывает беспокойство из-за возможной разлуки с племянником.

Пациент: Уильям Таппинг.

Возраст: 37.

Прием: первичный.

Психологический анамнез: нет данных.

Суицид: неизвестно.

Насилие: неизвестно.

Травма: неизвестно.

Медицинский анамнез: последний раз обращался к врачу в 1936 году по поводу тонзиллита.

Семейный анамнез: у пациента имеется живая тетя с умеренной старческой деменцией.

Условия проживания: Кум-Роуд, Кройдон. Пациент проживает по этому адресу не менее десяти лет, возможно, больше. Живет с тетей.

Внешний вид: неопрятный, дефицит массы тела, кожа бледная. У пациента длинные неухоженные волосы и борода, отросшие ногти.

Поведение: физически способен идти на контакт. Реагирует на инструкции. Не разговаривает.

Психомоторика: нормальная.

Сознание: активное.

Речь: отсутствует.

Язык общения: неизвестно.

Память: неизвестно.

Ориентация во времени и пространстве: неизвестно.

Настрой: спокойный.

Аффект: уплощенный.

Мышление: неизвестно.

Содержание мыслей: неизвестно.

Сообразительность: неизвестно.

Первичное заключение: пациент был обнаружен полуобнаженным и в неухоженном состоянии в доме в Кройдоне, в котором он находился в изоляции добровольно или нет в течение нескольких лет. Единственный сожитель – его тетя 74 лет, страдающая деменцией. Соседи, живущие неподалеку около десяти лет, не знали о его существовании. В настоящее время речь отсутствует, хотя родственница утверждает, что он может нормально общаться. Характер их отношений неясен.

1964 год

Уильям не был религиозен, но по утрам в воскресенье любил слушать звон церковных колоколов и вспоминать умерших: родителей Селвина и Альму, тетушку Элси, тетушку Роуз, Миртл, Филли, Аду; Голди и Кроху, которых утащила лиса; бездомную кошку по кличке Босвелла; и того, о ком он никогда не должен был говорить, даже сам с собой. После этого он мог выбросить их образы из головы еще на неделю и по возможности сохранить ясность сознания.

Проснувшись поздно, Уильям умылся в раковине в ванной и осмотрел пятна на спине и груди. Преимущество длинных ногтей заключалось в том, что на его теле не было ни одного места, до которого он не мог бы дотянуться, чтобы почесаться. Очевидно, это преимущество позволяло только временно облегчить зуд. С точки зрения комфорта и заживления болячек длинные ногти следовало рассматривать скорее как неблагоприятный фактор.

Он втер ладонью в самые пораженные участки кожи антисептический крем и надел вчерашнюю одежду, сложенную на спинке стула: серо-коричневые брюки, жилет, рубашку, свитер, носки, сандалии. Один из трех похожих нарядов, которые он носил по очереди и стирал в тех редких и непредсказуемых случаях, когда тетушка Луиза решала, что сегодня день стирки, и вторгалась в его комнату.

Ему повезло: всего лишь с четвертого раза на костях выпало две шестерки, и это предвещало, что день выдастся отличный, и настроение сразу улучшилось. Уильям закончил разгадывать очередной кроссворд из сборника, сыграл сам с собой две партии в шахматы, обе закончившиеся ничьей. На обед тетушка Луиза приготовила ростбиф, порезанный на кусочки двумя вилками, поскольку ножей не было, капусту и картофельное пюре. На десерт, как и каждую неделю с прошлой осени, были яблоки с тростниковым сахаром, запеченные целиком: с кожурой, сердцевиной, плодоножкой, а иногда и веточкой. В его обязанности входило сжимать ручку машинки для приготовления сливок, привинченной к углу кухонного стола, до тех пор, пока из носика не начнет струями литься густая белая смесь теплого молока и несоленого сливочного масла. После обеда тетушка Луиза искала потерянные вещи, попутно перекладывая другие, которые станут объектами поиска на следующий день. Отвлекшись на находку, – незаконченный гобелен, который она начала несколько лет назад, когда еще не умела вышивать, – она села и начала с удивлением его рассматривать и незаметно уснула.

Уильям решил, пока не стемнело, дорисовать сороку, которую увидел накануне. Птица была ранена и лежала, подергиваясь, на подоконнике в кухне. Он принес ее в дом, чтобы выходить. Взял один из деревянных ящиков, в которых хранились яблоки, постелил на дно тряпочки из корзинки для шитья и уложил на них птицу.

Сороку, кажется, не прельщали молоко и хлебные крошки, поэтому Уильям под покровом темноты отправился собирать с мокрой садовой дорожки слизней. Он очень жалел, что у него нет ножей, поскольку разделать их ложкой будет непросто. На мгновение он задумался, но потом отбросил идею пропустить слизняков через мясорубку. И в конце концов положил их в ящик живыми, но наутро нашел птицу мертвой и окоченелой, а слизни расползлись до лестницы, оставив на ковре следы серебристой слизи. Даже лишившись жизни, сорока переливалась и выглядела очень благородно, к тому же рисовать с обездвиженной натуры гораздо удобнее, так что большую часть дня Уильям посвятил своей картине. Когда от кропотливой работы и плохого освещения у него разболелась голова, он положил тушку птицы на тарелку и убрал в холодильник, накрыв сверху перевернутой миской.

Теперь он стоял, дрожа, перед открытым холодильником, силясь осознать, почему перед ним пустая полка и куда подевалась сорока, которая совершенно точно была здесь. Из гостиной доносилось щебетание радио и громкий храп тетушки Луизы. Уильям вошел в комнату и навис над старухой, сжимая и разжимая кулаки. С их последней ссоры прошло много лет, и он забыл, как это делается, но гнев нарастал, а значит, скандала было не избежать.

Почему-то, возможно из-за едкого затхлого запаха от его бороды или от жара переполняющей его ярости, тетушка Луиза поморщилась, дернулась и открыла глаза. Она вздрогнула, увидев возвышающегося над ней Уильяма.

– Куда ты дела мою сороку? – осипшим с непривычки голосом прорычал он.

Зачастую они могли за целый день не сказать друг другу ни слова, хотя между ними не было вражды.

– Я ее выбросила, – прохрипела старуха вызывающе, хоть до конца и не отошла ото сна. – Нельзя держать мертвую птицу в холодильнике, это негигиенично.

На этот раз претензии были направлены точно в цель. Обычно они формулировались так, чтобы обвинить несуществующую третью сторону.

– Ты хранишь курицу в холодильнике. Курица – это птица, – возразил Уильям.

– Курицу можно есть, а ту – нельзя. В ней личинки заведутся.

– В холодильнике не бывает личинок, поэтому я положил ее туда. Что ты с ней сделала?

– Кинула в компостную кучу.

Уильям направился к двери, будто собираясь средь бела дня достать из компоста птицу. Старуха знала, что племянник на это не пойдет. Он остановился, дрожа от возмущения.

– Ее уже утащили лисицы, – сказала она не из злости, а для того, чтобы пресечь его мысли о спасении мертвой сороки.

– А если я выкину твои вещи? Ты хранишь их наверху годами, а мне не даешь даже дня, чтобы закончить рисунок. Это несправедливо. – Уильям не мог выйти из дома в шаркающих сандалиях, поэтому он изо всех сил хлопнул дверью, так, что висевшие на стенах картины задрожали в рамах.

Поднявшись наверх, он направился прямиком в комнату тетушки Роуз – священное место – и плюхнулся на кровать, не снимая сандалий, – настоящее кощунство. Уильям не хотел вымещать свою злость на Роуз, которая умерла двадцать лет назад, была самой доброй из сестер и к тому же совершенно ни в чем не виноватой. Но он знал, что тетушка Луиза придет в ярость, если он станет рыться в этих святынях.

Он открыл дверцу шкафа, и ему пришлось отмахиваться от налетевшего прямо в лицо роя моли. Внутри лежал оливковый костюм в мелких дырках, лисий воротник с мордочкой и лапками, темно-синее атласное вечернее платье с узором из бледно-розовых роз, которое тетушка надевала, должно быть, в последний раз, когда Уильям еще не родился. Он провел рукой по свисавшим с перекладины платьям: на вешалках затрепетали выцветшие ткани, хрусткие от высохшего пота в области подмышек, с шрамами-заплатками. Спустя столько лет из них не выветрился аромат пудры и розовых лепестков.

На дне лежал атласный халат цвета клубничной зубной пасты. Прохладный и скользкий на ощупь – то что нужно для раздраженной кожи. Его собственный был сшит из шерсти шетландских овец: теплый, но колючий, как репейник.

Уильям разделся до трусов и просунул руки в широкие рукава, затем откинул со спины потрепанные лохмы волос, чтобы ощутить нежное прикосновение ткани. От его телодвижений ткань в плечах затрещала по швам и пошла волнами. Одно резкое движение – и порвется.

Он завидовал женщинам, ведь они могли носить шелка, атлас и тонкую ангору, в то время как мужскую одежду шили из шершавых, неэластичных материалов: саржи, твида и фланели. Хотя у женской одежды были свои недостатки: корсеты, бретельки, бахрома, а особенно дурацкие тесные туфли, будто специально созданные для того, чтобы уродовать хрупкие пальчики. Не то что его сандалии – настоящий образец удобства и практичности. Регулируются по ширине стопы, открытый мысок не сдерживает отросшие ногти – нет обуви лучше. На полке стояли в ряд несколько пар изящных туфель Роуз с воткнутыми в них формодержателями. Тетушке Луизе, обладательнице крупных мужеподобных стоп, они были ни к чему, но она все равно продолжала их хранить. Не ради музея имени сестры, а просто потому, что глупо выбрасывать отличные туфли или другие хорошие вещи только из-за того, что они тебе не подходят.

– Ты что творишь? – крикнула тетушка Луиза дрожащим от ярости голосом, который заставил Уильяма сжаться от чувства вины, хотя он не сделал ничего плохого. – Сними немедленно!

Он и так собирался снять халат, ведь он был ему мал, но зачем же скандалить? Просто возмутительно. Какой смысл хранить всю эту одежду, если она не пригодится? Ну завернулся в халат тетушки Роуз – и что теперь? Уильям выпрямился и зыркнул старухе прямо в глаза, еще крепче сжимая полы халата. Она налетела на племянника, стараясь стянуть с него драгоценную вещь, он отстранился от нее – и вдруг раздался треск лопающихся ниток.

– Смотри, что ты наделал! – завопила она, обхватив лицо руками.

– Это все ты! – крикнул Уильям в ответ. От непривычки у него засаднило горло.

– Снимай! – приказала Луиза. – Это не твое! Это женское!

– Зачем тебе ее одежда? Она никогда не вернется.

Уильям бросил халат на пол и предстал перед ней в одних обтрепанных трусах. Тетя отшатнулась, хотя его наготу практически полностью скрывали заросли волос и бороды. На долю секунды ему захотелось отдать этот несчастный халат, чтобы старуха успокоилась, убрав в корзину для шитья еще одну тряпку, но вспомнил о сороке, выброшенной в компост на растерзание лисицам.

Он развернулся, отдернул тюлевые занавески и с силой распахнул створчатое окно, к которому много лет никто не прикасался, отчего оно задрожало и заскрипело, осыпая подоконник хлопьями краски и гнилой древесины. Из окна потянуло прохладным вечерним ветерком, пахнувшим весной и свежей зеленью. Уильям свернул халат и швырнул его на улицу. Он взлетел и повис на ольхе, зацепившись за ветку.

– Ах ты гадкий мальчишка! – воскликнула тетя Луиза, пятясь назад, чтобы не улететь вслед за халатом.

Уильям подошел к платяному шкафу и схватил в охапку вешалки. Из окна полетели оливковый костюм, лисий воротник и темно-синее платье. Затем он вытряхнул целый ящик с жилетами, кофтами и вязаными кардиганами, изъеденными голодной молью.

Тетушка Луиза рухнула в кресло и застонала. Уильям не стал ее утешать и отправился вниз по лестнице за стаканом воды, чтобы успокоить саднящее после крика горло. Он знал, что не пройдет и часа, как ссора забудется и тетушка, по своему обыкновению, принесет ему чай и бутерброды с салом.

В понедельник утром Хелен решила, что пропустит спешно созванное совещание, на котором обсуждали случай Таппингов – тети и племянника, – поскольку у нее было занятие и к тому же ничто, кроме любопытства, не обязывало ее на нем присутствовать. Гил обещал рассказать все подробности позже. В Уэстбери-Парке существовала практика, согласно которой за лечение пациента полностью, за редким исключением, отвечал принимавший его старший врач-психиатр. Хелен стала свидетельницей возвращения Уильяма в мир, а потому искренне ему сочувствовала и хотела быть в курсе его адаптации. Как только утренняя смена кончилась, она на скорую руку прибралась и, бросив кисточки в раковину и забыв протереть столы – что было для нее совершенно нехарактерно, – поспешила в кабинет доктора Раддена. Не поняв истинной причины ее спешки, Гил

– Ничего страшного, – ответила Хелен, слегка отстраняясь от него и косясь на незанавешенные высокие окна, выходящие на лужайку. – Расскажи, что было на совещании.

– Приятно отметить, что Лайонел чуть не лопнул от зависти. Он бы все отдал, лишь бы получить моего отшельника в свое распоряжение.

– Ну-ну, а что-нибудь кроме ваших детских разборок в песочнице обсудили? Узнали что-то новое?

– Практически ничего. От пожилой женщины в деменции трудно чего-то добиться, а ее племянник то ли не может, то ли не хочет говорить. Так что пока не получается составить полную картину их совместной жизни. Был ли он пленником или стал затворником по собственной воле? А она? Трудно сказать.

– Их дом не тянет на неприступную крепость, – сказала Хелен, вспоминая дыру в заборе и прогнившие оконные рамы. – Да и старушка на похитителя не похожа.

– Человека можно удерживать не только силой.

– Я всю ночь не спала – думала о нем. Он как будто сошел с картины Уильяма Блейка.

– Согласен, мне тоже так показалось. Но только из-за волос – на четвереньках он не ползал, по крайней мере, когда я до него добрался.

– По словам констебля, соседи не знали, что в доме живет мужчина.

Хелен подумала, что это до ужаса нелепо и компрометирует современный образ жизни, но потом вспомнила мистера Рафферти, о котором толком не знала, и обитателей других квартир, о которых не знала совсем ничего.

– В записях терапевта, по крайней мере, указан год рождения Уильяма, – 1927-й, а в последний раз он обращался к врачу еще перед войной – по поводу тонзиллита. Это все, что нам известно.

– Как поставить диагноз, если он не говорит?

– Хороший вопрос. Не уверен, что нужно ставить шизофрению. Может быть, он молчит по какой-то другой причине. К тому же я не готов выписывать ларгактил только ради того, чтобы облегчить жизнь медсестре.

– А что насчет тети?

– Я как раз собирался ее навестить. Пойдешь со мной?

– Конечно.

– Слушай, – сказал Гил, крепко сжав ее руку. – Прости, что так вышло в субботу.

– Не бери в голову. Как-нибудь в другой раз. Твои в порядке? Извини, что не спросила раньше.

Все эти приготовления к долгожданной встрече и последовавшее за ними разочарование как будто остались в прошлой жизни. Всего лишь эмоции, сменяющие друг друга.

– Машина вдребезги, но все обошлось.

Гил выскользнул из кабинета первым, чтобы убедиться, что в коридоре никого нет, и Хелен последовала за ним в гериатрическое отделение, где находились пациенты с деменцией. Они прошли мимо кабинета трудотерапии: там на деревянной скамье сидели мужчины и женщины, собирая шариковые ручки и бросая готовые изделия в ящик. Кто-то работал в бешеном темпе, быстро и ловко соединяя стержень, пружину, корпус и колпачок. Другие кропотливо копались, стараясь изо всех сил, но, несмотря на разницу в производительности, было видно, что все получают одинаковое удовольствие от царящей в помещении атмосферы сосредоточенности и усердия. В комнате отдыха по соседству четверо мужчин играли в криббедж. Один из них поднял голову и помахал Гилу рукой.

– Добрый день, доктор Радден, – поздоровался он.

– Добрый день, Джим, – ответил Гил, не сбавляя шага.

Ему хорошо удавалось запоминать имена и никогда не приходилось стоять, щелкая пальцами, пока в недрах памяти не отыщется нужное, или заполнять пустоту с помощью “молодой человек” и “уважаемая”.

В палате Луиза Таппинг сидела в постели, листая женский журнал и глядя куда угодно, только не на его страницы. Рядом с ней лежала сумочка из крокодиловой кожи. Похоже, она находила много интересного в неприятной для многих необходимости делить с кем-то пространство. Женщина с кровати напротив, до того спокойно смотревшая прямо перед собой, увидев Гила, вдруг оживилась и закричала, указывая на него пальцем: “Мой муж! Сестра! Мой муж пришел!”

Гил подставил стулья для себя и Хелен и задернул занавеску между пациентками. Из-за занавески продолжали раздаваться крики: “Сестра, сестра!”

– Вы врач? – спросила Луиза Таппинг. На ней был больничный халат и зеленый кардиган, который она надела накануне.

– Я доктор Радден, – объяснил Гил. – А это моя коллега, мисс Хансфорд.

– Быть может, вы потрудитесь объяснить, что с матушкой? Она будет спрашивать, почему я ее не навещаю.

– Я не знаю, что с вашей матерью. Честно говоря, я пришел узнать у вас насчет Уильяма.

Гил расслабленно откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу. Хелен отметила, что на приемах он владеет собой безупречно.

– Уильям здесь?

– Да. Хотите с ним увидеться?

– Что ж, придется. Он крайне удивится, если я этого не сделаю.

– Вы очень близки, не так ли?

– О да! Он, право, очень хороший мальчик.

– Расскажите мне немного о нем. Уильям когда-нибудь выходит погулять?

– Ох, нет-нет. Он никогда наружу не выходит, разве что время от времени в сад.

– Почему?

– Он домосед, больше не любит выходить из дома.

– Когда вы говорите “больше” – это значит, что раньше Уильям выходил на улицу?

– Да, раньше выходил. Однажды лиса утащила курицу, он ее по всему двору гонял.

– Давно это было?

– В сорок четвертом.

– Потрясающе точный ответ.

– Я никогда этот день не забуду.

– А вы сами на улицу выходите?

– О да, еще как. Я хожу по магазинам, в банк, в библиотеку и за свет заплатить.

– Уильям умеет разговаривать?

– Разумеется, но он не так болтлив, как я.

– Что последнее он вам говорил?

– Ах, ужасные вещи, даже повторять не хочу.

– Значит, вчера вы поссорились, перед тем как приехала полиция?

– А что было вчера?

– Воскресенье.

– Сегодня понедельник?

– Да.

Луиза Таппинг разразилась приступом кашля, от которого у нее перехватило дыхание.

Гил дал ей пару минут прийти в себя, прежде чем продолжить.

– Соседи сказали, кто-то выбрасывал вещи из окон.

При упоминании о соседях старушка закатила глаза.

– Мы с ними не общаемся, – прохрипела она. – Они только въехали. Думаю, полиция подоспела, потому что они перекидывали через забор собачьи экскременты к нам на участок. Вот почему полиция приезжала.

Казалось, что разговор уходит все дальше и дальше от сути, но Гил обладал безграничным терпением.

– Вы с Уильямом поссорились?

– Ах, я бы не назвала это ссорой. Уильям просто разозлился из-за того, что я выкинула в компост его сороку. – Гил бросил взгляд на Хелен. Наконец-то картинка начинала вырисовываться. – Он положил ее в холодильник, но ведь нельзя хранить мертвую птицу в холодильнике, прямо между сыром и маслом.

– А зачем он ее туда положил?

– Полагаю, чтобы не испортилась.

– Получается, Уильям стал выкидывать вещи из окна, потому что

– Одежду моей сестры Роуз. Хорошие, стоит отметить, вещички.

Гил обратился к Хелен:

– Хотите что-нибудь спросить?

У нее была куча вопросов, но она сомневалась, что Луиза – надежный источник информации. Многое из того, что говорила старушка, казалось бредом.

– Уильям умеет читать и писать?

– Само собой! У него такой аккуратный почерк. И он очень любит истории про путешествия. Особенно морские. Я их в библиотеке беру. А еще про птиц. Знаете, такие с картинками.

– Он специально отрастил такие длинные волосы и бороду?

– Специально или нет – не знаю. Просто не стригся. Не буду же я его брить – он взрослый мужчина.

Из всех разговоров, слышанных Хелен за время работы в Уэстбери-Парк, этот взволновал ее больше всего. Старушка отвечала с охотой, точно и довольно рассудительно, и все же за ее словами чудилось что-то тревожное, какой-то призрак разбитых человеческих судеб.

Они встали, собираясь проститься, но Луиза Таппинг вдруг схватила Хелен за руку и сжала с такой удивительной силой, что той ничего не оставалось, как сесть обратно.

– Меня сегодня отпустят домой?

– Нет, – ответил Гил. – У вас сильный кашель, нам нужно еще за вами понаблюдать.

– Вы приходили к моей матушке?

– Боюсь, что нет.

– А где Уильям?

– Он здесь.

– А кто же тогда остался дома?

– Никого.

Услышав это, старушка ахнула и снова разразилась приступом кашля.

– Нужно, чтобы кто-нибудь непременно был дома! Воры заберутся и все обчистят. Где моя коробочка? Куда вы дели мою коробочку?!

– Какую коробочку? – мягко проговорила Хелен, надеясь, что мисс Таппинг ослабит хватку.

– Коробочку с моими вещами! – Свободной рукой она рылась в сумочке, которая по-прежнему лежала у нее под боком, и вынимала носовые платки, пустые конверты, несколько пар очков и, наконец, связку ключей на шнурке. – Принесите ее мне. Этот, – Луиза показала тяжелый железный ключ в шесть дюймов длиной, – от ворот. А этот, – сказала она, указывая на ключ поменьше, – от входной двери.

В связке остался еще один маленький ключик, назначение которого старушка не потрудилась объяснить.

– Нет, слишком поздно! Они небось уже роются там в свое удовольствие!

Было больно смотреть, как быстро старушка довела себя до возбужденного состояния.

– Где лежит ваша коробка? – спросила Хелен, взяв ключи.

– О, она надежно спрятана! – с гордостью ответила Луиза. – Но воры искусны! – Старушка подозвала Хелен поближе и прошептала ей на ухо, обдав горячим дыханием: – В кладовке, в банке с мукой.

– Любопытно, как некоторые пациенты с деменцией зацикливаются на поисках своих матерей. Как потерявшиеся дети, – сказал Гил, когда они вышли из палаты и зашагали мимо кабинета трудотерапии и мужской комнаты отдыха, которую можно было легко узнать за милю по валившему из открытой двери табачному дыму. – Отцов ищут редко.

Хелен не стала проявлять чрезмерную эмпатию и развивать эту тему.

– А что насчет коробки и банки с мукой? – спросила она, зазвенев ключами на потрепанном шнурке.

– Я как раз хотел спросить, не сходишь ли ты на разведку, – ответил Гил. – Для меня это теперь затруднительно без машины.

– Думаешь, стоит? С точки зрения этики. Она и правда не скоро окажется дома.

– Сделаешь доброе дело, если эта коробка действительно существует. Я склонен считать, что это такое же заблуждение, как и сорока.

– Ты не веришь в историю с птицей?

Хелен показалось, что часть рассказа про сороку слишком странная для выдумки.

– Я верю в то, что Уильям прекрасно общается со своей тетей, в отличие от других людей. Интересно, станет ли он разговаривать с ней в моем присутствии. Пожалуй, имеет смысл проверить.

– Помнишь, она сказала, что Уильям последний раз выходил из дому в сорок четвертом? Двадцать лет назад! Как думаешь, это правда?

– У нее очевидные проблемы с памятью, но я бы не стал отмахиваться от этого эпизода. Кажется, она хорошо его запомнила.

– Бедняга, – сказала Хелен, покачав головой. – Какой странной, одинокой жизнью он жил.

– Давай выйдем в сад, хочу тебе кое-что показать.

В длинном коридоре, ветвившемся на боковые проходы, было прохладно. Здесь пахло резиной, средствами для дезинфекции и резкими уксусными парами паральдегида, но снаружи воздух, очищенный ночным ливнем, был теплым. Гил и Хелен шли по тропинке к огороду, бок о бок, но на профессионально почтительном расстоянии. На поле играли в футбол командами пять на пять. Хелен узнала одного из пациентов, который приходил к ней на утренние занятия по пятницам – Роланд, токарь, одетый в подобие спортивной формы: длинные белые шорты и ботинки с заклепками. На большинстве игроков были рубашки, брюки и спортивная обувь.

Хелен с любопытством отметила, что у них не получалось работать в команде: вместо того чтобы разойтись и передавать мяч друг другу, они гонялись за ним всей толпой. По краям поля сидели в сопровождении санитаров зрители в инвалидных колясках и с одеялами на коленях. Самоназванный судья носился туда-сюда, размахивая руками и свистя в свисток, но игроки не обращали на него внимания и действовали по своим правилам.

Со скамеек на террасе перед столовой открывался вид на ухоженные лужайки, цветущие вишневые деревья и отряд пациентов-садовников, пропалывавших клумбы с розами. Больничный кот по кличке Смоки терся о ножки деревянного стула, будто стараясь снять зуд – за ним наблюдал мужчина в солнцезащитных очках. Он был одет в клетчатую рубашку, вязаный свитер и фланелевые брюки, оголяющие щиколотку чуть больше положенного – явно трофеи из бюро находок, откуда обитатели больницы могли брать себе забытую кем-то одежду, если у них не было собственной. Темные волосы были коротко подстрижены, как у всех здравомыслящих мужчин, если только они не ставят своей целью досадить старшим или выразить свою политическую позицию; на бледных щеках виднелись царапины и порезы от неаккуратного бритья.

– Не узнаешь? – спросил Гил, когда они отошли на достаточное расстояние, чтобы их никто не услышал. Увидев удивленное лицо Хелен, он рассмеялся: – Визит парикмахера творит чудеса!

– Боже, – произнесла она, борясь с искушением обернуться и приглядеться получше. – Вот это преображение! Как будто он… – Она чуть было не сказала “нормальный”, но осеклась. – А он не сопротивлялся, когда его стригли?

– Нет, на удивление. По-моему, даже обрадовался. Но молча.

– Не боишься, что он сбежит?

Гил пожал плечами:

– Зачем? Он же не в тюрьме. К тому же тут его тетя.

– Непривычно ему, наверное, на свежем воздухе.

– Еще как. Мы подыскали ему очки с максимальным затемнением – глаза не могут сразу привыкнуть к яркому свету.

Вспомнив грязные окна и практически полностью окутанный мраком дом, в котором был заточен Уильям, Хелен, несмотря на жару, поежилась.

Хелен договорилась приехать к Клайву и Джун в семь – к тому времени они уже поужинают и успеют прибраться. Семья брата не из тех, кто любит принимать гостей посреди недели, и, подведя их однажды, Хелен не хотела снова нарушать их привычный распорядок дня.

Как всегда, дом в Ширли – постройки 1930-х годов, в десяти минутах езды от центра Кройдона – был полностью готов для приема гостей любого статуса, вплоть до королевской семьи. Хелен подумала, что единственный способ поддерживать такой идеальный порядок – каждый день убирать и без того безупречно опрятные комнаты. Джун не поленилась бы протереть сверкающие чистотой окна или выбить ковер, на который не ступала нога человека.

Клайв точно не мог стать причиной маниакального пристрастия к гигиене: с того времени, что они росли вместе, Хелен помнила, что он совершенно равнодушен к окружающему, отчасти из-за близорукости, но в основном в силу банального отсутствия интереса. Внимание брата всегда было сосредоточено на чем-нибудь находящемся у него прямо перед носом, например на коллекции марок, внутренностях часов или детекторного радиоприемника.

Разделенные восьмилетней разницей в возрасте, повзрослев, они сблизились, возможно, благодаря общему стремлению не строить отношения по образцу лишенного любви брака родителей. Пылающей ярости и ледяному, скрывающему боль молчанию Клайв и Джун предпочли обмен придирками и упреками, которые никогда не перерастали в настоящую ссору. Они прожили в полном согласии почти двадцать лет. Хелен решила, что это связано с четким разграничением сфер ответственности и умением не вторгаться в чужие. Клайв занимался оплатой счетов, уходом за машинами, финансами, газоном и ремонтом. Джун взяла на себя готовку, магазины, уборку, стирку, Лорейн и клумбы. Деньгами с подработки в парфюмерном отделе “Алдерс” она распоряжалась самостоятельно. Родители Хелен и Клайва распределяли обязанности примерно так же, но в их механизме семейных отношений не хватало обеспечивающей бесперебойную работу смазки из взаимной благодарности и привязанности. Хелен не часто задумывалась о супружеских конфликтах, разве что изредка, лежа без сна в тревожные предрассветные часы.

Дверь открыл Клайв, держа в руках новую игрушку – видеокамеру. При виде направленного на нее объектива Хелен инстинктивно прикрыла лицо ладонями, но поняла, что ведет себя глупо, тем более что ее изображение уже попало на пленку, и, смирившись, улыбнулась голливудской улыбкой и помахала в камеру рукой, после чего направилась на кухню, где Джун на всякий случай протирала идеально чистые поверхности.

– Новое хобби, – сказала она вместо приветствия, наполняя чайник и ставя его на конфорку. Они никогда не обнимались и не целовались при встрече; любое физическое проявление близости казалось немыслимым. – В субботу решил поиздеваться над родителями. Видела бы ты лицо вашего отца.

– Это “Адмира 8Ф”, – объяснил Клайв, следуя за Хелен на кухню и продолжая снимать. – Восьмимиллиметровая. Я теперь могу записывать все семейные события. Праздники, свадьбы, крестины. Хоть будет что вспомнить, когда состаримся и впадем в маразм.

– Говори за себя, – парировала Джун.

Хелен не стала говорить вслух, что важные события в их семье – большая редкость. Может быть, с появлением камеры это изменится.

– Как отметили? – спросила она, сняла пальто и перекинула его через спинку стула.

Джун тут же схватила его и унесла в шкаф под лестницей. Из ближайшей комнаты доносились звуки телепередачи “Удвой доход” – телевизор остался включенным, как бы напоминая о том, что приход гостьи их отвлек.

– Тихо-спокойно, нас было всего пятеро. Поужинали, поиграли в карты. Думаю, Лорейн понравилось. Трудно сказать наверняка – подростки никогда ничего не говорят.

Чайник засвистел, хозяйка дома насыпала в желтый фарфоровый чайничек немного листьев и залила водой, которая булькала и выплескивалась из широкого носика. Из жестяного контейнера Джун достала порядком заветренный кусок праздничного торта и переложила его на тарелку.

– Вот, приберегла для тебя, – сказала она. – Кстати…

Она вышла из кухни и вскоре вернулась с флаконом духов от “Живанши” с надписью: “Образец. Не для продажи”. Он был практически пустой, на дне плескались остатки янтарной жидкости – трофей с работы. Как только духи начинали заканчиваться, флакон заменяли, а остатки сотрудники магазина забирали себе.

– Кажется, это фирменный аромат Одри Хепбёрн, – похвасталась Джун. – Правда, для меня слишком тяжелый.

– Спасибо, – сказала Хелен, открывая флакон и принюхиваясь к стеклянной пробке. Можно ли считать комплиментом, когда тебе говорят, что тяжелый аромат тебе в самый раз, – Хелен не была уверена. Тем не менее уже не в первый раз она становилась обладательницей образцов, которые, по мнению Джун, были чересчур “тяжелыми” или “мускусными”.

– А где Лорейн? – спросила Хелен, приступая к торту. – У меня для нее подарок. Лучше поздно, чем никогда, – добавила она и похлопала по стоящему рядом пакету, в котором, судя по размеру, находилась пластинка.

Ей потребовалось немалое мужество, чтобы проникнуть в чуждый ей мир музыкального магазина, где она чувствовала себя не в своей тарелке, будучи по меньшей мере на пятнадцать лет старше остальных покупателей. Возле стеллажей толпились подростки, которые по двое втискивались в кабинки с проигрывателями, пробуя новинки, и обращались друг к другу громкими уверенными голосами. Хелен ловила на себе их взгляды и понимала, что они презирают ее, пусть и не в такой степени, как поколение своих родителей, но все же видят в ней консерватора, необратимо застрявшего в прошлом и не достойного уважения.

Она подошла к прилавку, за которым сидел, дымя сигаретой и перелистывая страницы “Мелоди Мейкер”, хозяин магазина. По счастью, он был старше ее, если верить морщинам на лице и сальным, пожелтевшим от никотина усам.

– Я ищу подарок для шестнадцатилетней девочки. Можете что-нибудь посоветовать?

– Смотря чем она увлекается, – ответил он, с прищуром глядя на нее сквозь дым.

– Честно говоря, я не знаю, – медленно проговорила Хелен.

– “Битлов” берите, не прогадаете, – сказал он, усмехнувшись.

– А какие еще есть варианты? – спросила Хелен, вспомнив случай, который произошел в апреле прошлого года.

После долгих слезных уговоров Лорейн разрешили пойти с подругой Венди в Фэрфилд-холл, где “Битлз” играли на разогреве. Это был первый в ее жизни концерт, и Джун боялась ее отпускать, представляя себе полный буйных дебоширов зал.

Поддержка этой авантюры пришла с неожиданной стороны. В обязанности Клайва, как служащего нового бюро по размещению офисов на Чансери-Лейн, входило рассказывать о преимуществах Кройдона предприятиям, желающим переехать из Лондона, однако достопримечательностей в районе было немного. Он настаивал на том, что Фэрфилд-холл не какая-нибудь дыра, а вполне респектабельная площадка уровня Королевского фестивального зала, и кройдонцам крупно повезло. Таким образом, гражданская гордость отца сыграла дочери на руку.

Лорейн была в восторге,

Прежде чем завернуть пластинку в подарочную обертку, Хелен прослушала ее от начала до конца, – отчасти чтобы проверить качество записи, а заодно из любопытства. Все было точно так же, как и в эксперименте с “крикунами”, как называл их Гил. Долгожданный момент прозрения, когда она услышит и почувствует в этих простых веселых мелодиях и успокаивающих гармониях нечто такое, что всколыхнет ее душу, так и не наступил. В тридцать четыре года Хелен была глуха к призыву сбросить оковы.

Она даже попробовала подрыгаться, имитируя странные беспорядочные телодвижения, которые пришли на смену отточенным танцам ее поколения, в надежде, что ее восприятие изменится. Ей всегда казалось, будто чувство неловкости возникает только тогда, когда есть свидетели, пока не увидела в зеркале над камином свои нелепые извивания. В комнате вдруг оказалось две Хелен: одна танцевала, а другая с ужасом наблюдала. Если бы молодежь понимала, как комично смотрятся эти ужимки, они бы точно бросили это дело, но их восторженные лица не выражали подобного рода сомнений.

Она вспомнила уроки танцев мисс Джем Муфле в Найтсбридже после войны. Дорога из Луишема занимала больше часа на поезде и автобусе, к тому же эти занятия были весьма обременительны для семейного бюджета, но мать настояла на своем. В воспоминаниях всплыли затхлый запах зала, салунное бренчание старого пианино, ощущение влажной ладони на пояснице, когда они с краснощеким подростком из простой районной школы спотыкались на квикстепе или фокстроте, стараясь не смотреть друг другу в глаза. “Через поколение, – думала она, – эти танцы будут считаться чопорными и канут в лету, как кадриль и котильон”.

– Лорейн! – крикнул Клайв с нижней ступеньки лестницы. – Тетя Хелен пришла. Спускайся поздороваться.

Вскоре послышался мягкий стук босых пяток по ковру, и на кухне появилась Лорейн. Она была одета не по-домашнему: бледно-голубое мини-платье и белый кардиган, открывающий тонкие запястья. Волосы были уложены в надежно закрепленную лаком прическу – укороченную версию шлема, как у мамы, с жесткими волнами. На бледном лице выделялись подведенные черными стрелками глаза.

– Ну привет! С прошедшим днем рождения! – воскликнула Хелен, воспользовавшись возможностью, чтобы отложить засохший торт, привстала и передала ей через стол подарок.

– Спасибо, – ответила Лорейн, на мгновение оживившись, и принялась ковырять подарочную бумагу обгрызенными ногтями.

– Ты так эффектно выглядишь! Куда-то собралась? – спросила Хелен.

Лорейн покачала головой:

– Да нет, просто примеряю новый образ.

– Лорейн не любит выходить из дома, – вмешалась Джун, доливая себе в чашку остатки заварки. – Она у нас домоседка.

– Вообще-то люблю, – без нажима поправила ее дочь.

– Ну-ну, – настаивала Джун, размешав сахар в чае и постукивая ложкой по ободку чашки, словно звоня в маленький колокольчик. – Себя-то не обманывай.

Хелен не успела ответить, как племянница прошептала слова благодарности, наконец покончив с оберточной бумагой.

– Хоть спасибо скажи, – сказала мать, закатывая глаза.

– Она только что сказала, – запротестовала Хелен.

– Ага, себе под нос, – съязвила Джун.

– Спа-си-бо! – вдруг огласил кухню громкий голос Лорейн.

Хелен почувствовала, как девочка оцепенела от ужаса, когда оба родителя посмотрели на нее в упор.

– Это что еще за грубости? Немедленно извинись перед тетей Хелен!

– Не нужно, – примирительно ответила Хелен. – Я ее и в первый раз услышала.

На напудренных щеках девочки проступила краснота. Она одарила тетю еле заметной благодарной улыбкой.

– Честно говоря, не знаю, что это за группа, – продолжила Хелен, стараясь вернуть разговор в безопасное русло. – Мне ее мужчина в магазине посоветовал.

Лорейн кивнула.

– Хорошая группа. Можно, я пойду наверху послушаю? – спросила она, обращаясь к стене прямо посередине между хмурыми лицами родителей. – Я не громко.

– Ладно, ступай, – ответила Джун. – Но громко не включай.

Лорейн открыла было рот, но осеклась и выскочила из кухни. Через минуту раздался щелчок – закрылась дверь спальни, – затем оглушающий взрыв музыки, и наступила тишина.

– Не знаю, что на нее нашло. Видишь, с чем мне приходится иметь дело? – обратилась Джун к Хелен, которая тряслась в беззвучном смехе.

– Я видела только восхитительную молодую девушку.

– Я стараюсь держаться от них подальше, – сказал Клайв так, будто отстраненность от семейной жизни – это хорошо.

Он стоял, расставив ноги, – может быть, чтобы противостоять постоянным нападкам женской воли.

– Что мне с ней делать, ума не приложу, – продолжала Джун, собирая чайные чашки и опуская их в таз с мыльной водой. – Всегда была такой хорошей девочкой, с ней не было никаких хлопот. – Она принялась с усилием натирать чашки пластмассовой щеткой, разбрызгивая мыльные капли. – Помнишь, как мне приходилось каждый день забинтовывать ей пальцы на ногах, чтобы исправить кривизну? Она покорно лежала солдатиком и ни разу не пикнула!

– Ей тогда всего года два было! – засмеялась Хелен, взяв кухонное полотенце, чтобы помочь с уборкой. – Ясное дело, что так будет не всегда.

По ее мнению, Лорейн по-прежнему была послушной девочкой, просто Джун невозможно угодить.

– Ты видишь далеко не все. Она больше не похожа на себя. Целыми днями валяется на кровати и слушает музыку! Ничего не хочет делать, никуда не ходит. И водится с какой-то подозрительной компанией.

– Правда? – очнулся Клайв, услышав последнее обвинение. – Я не замечал.

– А ты вообще ничего не замечаешь!

– Может, я попробую с ней поговорить? – спросила Хелен. – Когда мне было шестнадцать, мне далеко не всегда хотелось разговаривать с матерью. Да и сейчас не хочется, – добавила она, рассудив, что Джун вряд ли польстит сравнение со свекровью.

Джун с характерным щелчком стянула резиновые перчатки.

– Давай, если тебе не сложно. Я не могу до нее достучаться. Раньше она была такой

“Она и сейчас хорошая, – подумала Хелен, – просто уже не совсем девочка, в этом и заключается проблема”.

В девять часов Хелен оставила Клайва и Джун заниматься привычными вечерними делами – сидеть перед телевизором и пить чай с крекерами “Ритц” – и поднялась наверх. Лорейн лежала на кровати, теребя пушистые ворсинки махрового покрывала, и слушала транзисторный радиоприемник, прижав его к одному уху. Ее комната в нежно-розовых тонах почти не изменилась с тех пор, как она была ребенком, но в ней появилось несколько признаков того, что теперь здесь живет подросток. Рядом с миниатюрными фарфоровыми зверушками на комоде, служившем прикроватным столиком, лежала косметичка с высыпавшимися из нее богатствами: лаком для ногтей, губной помадой и пудрой. Плюшевый мишка, на котором было вышито “Лорейн Шейла Хансфорд, 7 фунтов 3 унции, 18 апреля 1948 года”, висел на стене над кроватью рядом с вырезанными из журнала “Фэбьюлос” фотографиями Джорджа Харрисона и группы “Бич Бойз”.

На зеркале-псише с одной стороны болтались веревочки с пластиковыми бусинами, кораллами и искусственным жемчугом, а с другой – кукла-марионетка в виде мула из популярного детского телешоу. Угол, в котором раньше стоял кукольный домик, теперь занимал проигрыватель, водруженный на столик-алтарь; вокруг, будто подношения, лежали пластинки, а над всей этой конструкцией висели иконы – постеры из журналов.

Лорейн выключила радио и подтянула ноги, освобождая Хелен место на кровати рядом с плюшевыми игрушками и куклой викторианской эпохи с остекленевшим взглядом.

– Похвастаешься другими подарками?

Хелен знала, что Лорейн давно мечтала о паре туфель из бутика “Анелло и Давид” – они обсуждали их, когда виделись в прошлый раз. Она хотела именно голубовато-серые в стиле Мэри Джейн, причем ей было очень важно получить их раньше Венди.

Лорейн протянула ей худенькое запястье, на котором свободно болтались золотые часы.

– Вот, от мамы и папы, – проговорила она с промелькнувшими в голосе нотками разочарования.

– Как мило, – тем же тоном ответила Хелен. – Прости, что не попала к тебе на праздник, – добавила она, усаживаясь поудобнее, чтобы подоконник не впивался в спину.

– Ты ничего такого не пропустила.

– Я уверена, бабушка с дедушкой были ужасно рады тебя видеть. Они так редко выходят из дома.

– Не понимаю почему. Им-то ничто не мешает.

– А ты чувствуешь, что кто-то или что-то мешает тебе делать то, к чему у тебя лежит душа? – мягко спросила Хелен. Ей очень не хотелось разжигать конфликт между поколениями, но Джун сама попросила вмешаться.

– Нет, – настороженно ответила Лорейн. – То есть да. Не знаю! Я каждый день хожу в школу, этого достаточно.

– И как успехи? – Хелен вспомнила, что Клайв предложил Лорейн поехать летом в Кройдон на курсы секретарей, и она согласилась. Раньше она мечтала заняться парикмахерским искусством, но родители почему-то запретили.

Девочка поморщилась:

– Нормально в принципе, но я жду не дождусь выпускного.

– Представляю, – сказала Хелен с улыбкой.

– Математика – просто жуть.

– А потом в колледж на секретаря?

Лорейн бесстрастно кивнула.

– С машинописью и стенографией я справлюсь. Но бухгалтерский учет! Это ведь та же математика! – воскликнула Лорейн и сделала вид, будто ее тошнит.

– Навыки полезные в любом случае. Компаниям хорошие секретари всегда нужны. Надо же с чего-то начинать… – Хелен вдруг осознала, что говорит с невыносимым самодовольством, точь-в-точь как Клайв, и тут же переключилась. – А чем еще тебе хотелось бы заниматься?

Лорейн заметно повеселела.

– Было бы здорово поступить в художественный колледж. – Лорейн не стала добавлять “как ты”, но явно это подразумевала, и Хелен стало очень приятно. Во всех значимых сферах жизни она была тем, кого обучают, и только в лице племянницы нашла человека, который хотел на нее равняться.

– Ух ты, я не знала! Могу помочь тебе, если хочешь.

Хелен ни разу не видела, чтобы в доме висели картины или рисунки Лорейн, даже детские каракули. Джун никогда не пришло бы в голову повесить их на стены – слишком вызывающе, к тому же испортит интерьер.

– Обожаю рисование, это мой любимый школьный предмет, – призналась Лорейн. – Но мама с папой говорят, что на этом карьеру не построишь, – договорила она и замолчала, стараясь успокоить сбившееся дыхание.

“Не сомневаюсь”, – подумала Хелен, но вместо этого сказала:

– Покажешь мне свои рисунки?

Лорейн перекатилась на живот, пошарила под кроватью, достала запрятанный подальше альбом формата А3 и передала его тете.

– Там ерунда по большей части.

– Я уверена, что это не так, – ответила Хелен.

Альбом был заполнен лишь наполовину, но среди набросков попадались неожиданно уверенные и смелые работы пастелью, казалось совершенно не соответствующие робкому характеру Лорейн. Она явно не боялась заполнять пространство яркими красками.

– Мне очень нравится, – заключила Хелен, долистав до конца. Основу большинства сюжетов составляли привычные вещи: автопортреты, вид из окна, гора обуви, стул. У Хелен мелькнула мысль: “Затворническое искусство”. – Продолжай практиковаться; это то же самое, что осваивать музыкальный инструмент. Бери альбом с собой в школу, выходи в обеденный перерыв, ищи скамейку, садись и рисуй все, что видишь перед глазами. Деревья, здания, людей на автобусной остановке – что угодно.

Хелен вдруг поняла, что не делала этого с тех пор, как окончила колледж. Как будто, устроившись на работу учителем, она в одночасье смирилась с мнением окружающих: она никогда не была и не станет художницей. Ей вдруг захотелось снова взяться за карандаш и вернуть утраченную привычку к наблюдению и выстраиванию композиции.

– Я буду чувствовать себя круглой дурой, – рассмеялась Лорейн. – Все будут смотреть, спрашивать, что я рисую.

– Да какая разница, кто и что о тебе подумает? – возразила Хелен.

По лицу Лорейн стало ясно: эти тревожные мысли пронизывают ее существование.

– Как там дела у твоей подруги, Венди кажется? – перевела тему Хелен, рассудив, что, пожалуй, на сегодня советов достаточно. – Часто вы с ней видитесь?

Лорейн покачала головой:

– У нее новый парень, она все время с ним.

– Ох, это очень обидно. – На мгновение Хелен возмутилась поведением Венди, но затем осознала, что она, взрослая женщина тридцати четырех лет, относится к племяннице ничуть не лучше. – А у тебя сейчас есть кто-нибудь?

– Да как-то непонятно…

Поскольку однозначно отрицательного ответа не последовало, Хелен терпеливо ждала продолжения – этому приему она научилась у Гила. Он мастерски вытягивал у людей их секреты благодаря умению бесконечно долго хранить молчание, не проявляя видимого беспокойства.

Лорейн сдалась быстрее.

– Я познакомилась с одним мальчиком на пасхальных каникулах в христианском лагере, – призналась она. – Но он живет в Манчестере.

– Жалко, – ответила Хелен, подумав, что даже Джун наверняка одобрила бы такие отношения.

– Я ему писала, но он

– Не буду, обещаю. – Хелен встала, одернув задравшуюся юбку. – Прости, мне уже пора. Я принесу тебе подходящий альбом, чтобы ты могла брать его с собой. И если ты действительно настроена серьезно, я узнаю про курсы рисования при Кройдонском политехническом университете. Уверена, что переключиться будет несложно.

Лорейн посмотрела на нее с недоверием:

– Родители не разрешат.

– Да брось, даже мои разрешили. Я поговорю с Клайвом.

Хелен жалела, что племяннице не достает бунтарского духа, каким славится ее поколение. Трудно представить себе, чтобы тех взбалмошных подростков из музыкального магазина беспокоило мнение родителей.

Она наклонилась и поцеловала Лорейн в щеку, прохладную и гладкую, как мел.

Уже стоя у двери, Хелен хотела сказать на прощание пару слов, но Лорейн уже повернулась на бок, спиной к ней, прижав к уху радиоприемник.

Хелен подошла к железным воротам и увидела, что корсет и шелковый халат все еще висят на дереве возле дома Таппингов. Вещи, которые достать было легче, исчезли с кустарников и зарослей, растущих вдоль дорожки перед домом, что, по ее мнению, было скорее делом рук приверженных порядку соседей, нежели воров. Она перешагнула через обломки разрушенного куска стены и тут же пожалела, что надела босоножки. В этот момент из-за зарослей кустарника в саду по соседству ее окликнула женщина. Скорее всего, соседка стояла на ступеньке или ящике, поскольку, обратив на себя внимание Хелен, она сказала: “Постойте” – и скрылась из виду, но вскоре снова появилась – на этот раз на тротуаре возле стены.

– Если вы к хозяевам пришли, то их на скорой забрали, – сказала она, стараясь восстановить сбившееся дыхание. – Я вас еще с верхнего этажа заприметила и сразу помчалась к вам – на случай, если вам интересно, куда они запропастились.

– Да, я в курсе, – ответила Хелен и не в силах сдержать внезапный порыв подчеркнуть собственную значимость добавила: – Я в больнице работаю и как раз была здесь, когда их увозили. Вы подруга семьи?

Женщина медлила с ответом, словно разрываясь между желанием продемонстрировать осведомленность и стремлением отстраниться от неприятных событий, которые происходили прямо у нее под носом.

– Да какая я подруга – не знала их толком. Вы оглянитесь вокруг. Иногда мы видели, как старушка, мисс Таппинг, выходила в магазин со своей корзинкой. Да и то ее имя нам известно только потому, что почтальон частенько по ошибке совал ее письма нам под дверь. Мой муж вызвал полицию, меня здесь не было. – Хелен четко уловила в ее голосе нотку сожаления.

– Чтобы сообщить о ссоре, верно?

– Да! Тут шум стоял, крики. А потом из окон одежда полетела. Муж подумал, вандалы в дом забрались. Мы и знать не знали, что там мужчина был. Он видел, как его в машину сажали, сказал, волосы у него до пят! Жил здесь, оказывается, а нам и ни к чему. Просто ужас.

– Да уж, вот так история, – согласилась Хелен. – А к ним в гости кто-нибудь приходил?

– Нет. Мы тут десять лет живем, никого не видели. Позапрошлой зимой, когда морозы ударили, муж еле пробрался к входной двери – проверить, жива ли старушка. Передал ей яйца, молоко и хлеб. Она его поблагодарила, но внутрь приглашать не стала. Тут жила еще одна женщина, кажется сестра мисс Таппинг, но она умерла вскоре после того, как мы сюда переехали.

– Интересно. А с ней вы общались?

– Нет, только здоровались, если на улице встретимся. Они нелюдимые очень. А вы в дом зайти хотите? – спросила соседка, заприметив ключи.

– Да, заберу парочку вещей мисс Таппинг. Она попросила.

– Ох, боюсь представить, что там внутри творится.

Хелен невольно улыбнулась. Ей показалось, если предложить, женщина тут же побежит вперед нее, не прекращая болтать.

– Ну ладно, не буду вас задерживать, – сказала она, не дождавшись приглашения. – Если что понадобится – я дома.

Женщина так и осталась стоять на тротуаре, пока Хелен не вошла внутрь и не закрыла за собой тяжелую дверь. Оказавшись в пропитанном запахом камфоры сумраке, она почувствовала, как ее самонадеянность тает, дыхание перехватывает, а слух ловит каждый шорох. Интересно, проверила ли полиция здание на наличие еще каких-нибудь ужасов. После того как соседка упомянула мертвую сестру, Хелен не удивилась бы, случайно обнаружив ее мумифицированные останки. Она напомнила себе, что пришла не на разведку – мисс Таппинг доверила ей ключ только ради жестяной коробки, существование которой под вопросом. С другой стороны, чтобы помочь Уильяму, не помешает исследовать обстоятельства и условия его жизни.

Потрескавшаяся плитка похрустывала под ногами. Хелен шла по коридору, открывая каждую дверь, чтобы впустить немного света. Ручки были липкими на ощупь, резные поверхности покрывал слой грязи. Она очутилась в той части дома, в которой не успела побывать в прошлый раз.

Дальняя комната, выходившая на юг, когда-то залитая солнцем, теперь утопала во мраке из-за зарослей плюща, побеги которого пробились сквозь оконную раму и кое-где добрались до потолка. Три тяжеловесных кресла подпирали решетку с забитыми копотью просветами. У стены, в окружении массивных деревянных стульев, стоял раскладной стол. Ошметки пыли облепили рамы семейных фотографий, написанные акварелью картины потускнели. Узорчатый ковер, истертый почти до основы, пузырился на поверхности другого, еще более убогого ковра.

На кухне Хелен увидела засохшие остатки последней трапезы Таппингов: буханка домашнего хлеба и миска с салом; из застывшего жира торчал кусочек плетеной веревки. Вспомнив сороку, она с опаской открыла холодильник, но он оказался пуст, если не считать полбутылки молока, тарелку с кусочком масла, банку рыбного паштета, остатки говядины на кости и пятнышки плесени на задней стенке. Изнутри пыхнуло гнилостным запахом, и Хелен поспешила плотно захлопнуть дверцу. Кладовка представляла собой примыкающее к кухне небольшое помещение с двумя внешними стенами и зеленым, проржавевшим насквозь, коробом для мяса, на смену которому пришел заплесневелый холодильник. Полки были завалены десятками консервных банок, пакетами сухофруктов, пакетами овсяных хлопьев и круп и закатанными в стеклянные банки фруктами – невозможно было определить, какими именно, поскольку все они были одного цвета. В углу примостилась деревянная мышеловка с обрезком бекона и попавшая в нее мышь, разрубленная пополам. Хелен отвела взгляд.

Эмалированный бак с мукой нашелся за мешком картофеля. Она вытащила его на свет и, закатав рукав, приготовилась опустить руку в рыхлое содержимое, в котором кишели долгоносики.

Засунув руку по локоть, Хелен нащупала коробку размером с кирпич, завернутую в муслиновую ткань и несколько раз обмотанную

Смахнув остатки муки, она убрала коробку в сумку и поднялась наверх, чтобы осмотреть верхние этажи. Об этом ее никто не просил, но Хелен подумала, что после встречи с соседкой, дохлой мышью и долгоносиками заслужила некоторую свободу действий.

Средняя лестница вела к ванной комнате и трем большим спальням, в которых, судя по обстановке, скорее всего, жили женщины. В первой, откуда как раз летела одежда, на белом туалетном столике в стиле рококо стояли хрустальные резные флаконы с духами, блюдца со всякими безделушками и обитая бархатом шкатулка с драгоценностями. Рядом лежал набор расчесок с ручками из слоновой кости и запутавшимися в щетине волосами. Шторы и покрывало представляли собой пышный каскад рюшей, оборок и складок, выцветших на солнце по краям и затвердевших от пыли. Обои с рисунком шпалер из переплетенных голубых лент с крупными розовыми бутонами местами выцвели и продрались, а кое-где отсырели.

Дверцы платяного шкафа были распахнуты настежь; из открытых ящиков выглядывали груды шелкового женского белья. Хелен подумала, что Луиза жила здесь и Уильям выбросил ее вещи, однако в соседней спальне, которая была просторнее, но обставлена попроще, обнаружились более свежие следы пребывания: стакан с мутной водой, несколько таблеток для чистки зубных протезов, бумажный пакетик с леденцами из ячменного сахара и стопка библиотечных книг Джин Плейди с датой возврата на следующей неделе. На туалетном столике было меньше косметики, зато больше семейных фотографий: на одной, цвета сепии, – благородного вида мужчина в форме британской армии; на другой – дородная мать семейства викторианской эпохи с младенцем на руках и двумя девочками в пышных белых фартуках; на третьей – гордый мужчина с пушистыми, как у моржа, усами, в сорочке с высоким воротником-стойкой, рядом с бакалейной лавкой, явно ее хозяин.

Последняя комната была самой скромной и аскетичной: пыльного цвета ковер, коричневые шторы и вязаное покрывало с узором из квадратов на кровати. Но даже в ней чувствовалось недавнее присутствие: наручные часы и латунный колокольчик на прикроватной тумбочке, возле кровати – пара тапочек, на крючке с обратной стороны двери – клетчатый халат. На последнем этаже, где Хелен ждала Гила, пока тот уговаривал Уильяма, находилось чердачное помещение. В нем хранились какие-то пиломатериалы, дорожные сундуки, чемоданы, деревянная колыбель, испачканные матрасы, сломанные картинные рамы и рулоны ковролина. Другая дверь вела в комнату Уильяма, небольшую, с покатой крышей и мансардным окном. Доски пола были кое-как прикрыты криво обрезанным куском ковра, который скручивался по краям, будто черствая хлебная корка, и не доходил до плинтусов. В комнате стояла высокая односпальная кровать с изголовьем и изножьем в виде металлических решеток, похожих на забор; на ней поверх пухового одеяла лежало аккуратно сложенное пестрое вязаное покрывало. В книжном шкафу стояли тома энциклопедии и детская классика, в том числе “Похищенный” Роберта Льюиса Стивенсона, “Сталки и компания” Редьярда Киплинга, “Граф Монте-Кристо” и несколько книг для мальчиков с названиями вроде “Приключения Халтона”, “Железные люди и святые” и “Полковые легенды”.

Ни одного зеркала. Вместо туалетного столика – небольшой письменный стол и стул с жесткой спинкой. В потускневшей желтоватой кружке из серебра стояло несколько карандашей и перьевая ручка. Хелен окинула взглядом комнату и заприметила на столе лист бумаги. Незаконченное изображение сороки: голова и одно крыло были выведены уверенными аккуратными штрихами, все остальное – блеклый, еще не заполненный карандашный контур. По тонкости исполнения и детализации работа не уступала гравюрам Дюрера.

Хелен открыла ящики стола в поисках других рисунков, но в одном нашла только пузырек черных чернил, запасные карандаши и ластики, а в другом – пачки коллекционных чайных карточек, рассортированных по категориям. Там были скрепленные резинками комплекты с изображением птиц, полевых цветов, пресноводных рыб, африканских диких животных и целая россыпь дубликатов: лысухи, колокольчики, кольцехвостые лемуры. В гардеробе она обнаружила, что искала. Там почти не было одежды, лишь пара поношенных рубашек, брюки и ботинки в таком ужасном состоянии, будто их владелец только что вернулся с битвы на Сомме. Зато в чемодане с кожаными углами лежало более сотни изображений, в основном природы, по стилю и исполнению похожих на рисунок сороки: барсуки, лисы, кошки, птицы, растения. Каждый рисунок был подписан инициалами “УСТ”. Среди них было несколько набросков рук и ног, возможно собственных, но ни одного портрета. Один сюжет повторялся из раза в раз: коттедж в саду с шезлонгами на лужайке и гамаком, натянутым между деревьями. Эти работы отличались от остальных импрессионистической манерой, схематичностью, искаженной перспективой; они были проникнуты меланхолией, и все же очаровательны.

Когда Хелен наткнулась на тайник с рисунками, сердце у нее забилось чаще, а от радостного предвкушения по телу побежали мурашки. Ни один из тех, кто приходил к ней на арт-терапию, и близко не обладал таким талантом. Из всех специалистов Уэстбери-Парка именно ей представилась уникальная возможность помочь этому человеку раскрыться и вырваться из тюрьмы молчания. Даже Гилу не так повезло.

Хелен секунду помедлила, договариваясь со своей совестью, и отобрала дюжину рисунков, включая один из набросков коттеджа и незаконченную сороку. Уильям хранил их в надежном месте и наверняка хотел бы увидеть их снова. Задумавшись о том, как ей самой не хватало бы привычных инструментов, она вытащила из серебряной кружки перьевую ручку и положила в карман. Теперь, рассмотрев ее как следует, Хелен заметила, что перо было заточено до остроты кончика иглы.

Начало смеркаться, а находиться в этом доме с наступлением темноты ей совсем не хотелось. Хелен в последний раз огляделась по сторонам и подошла к окну, откуда сквозь верхушки деревьев виднелся сад и полуразрушенная оранжерея с разбитыми стеклами. С высоты, среди садов, крыш и дымоходов Южного Кройдона, она разглядела на уровне третьего этажа мансардное окно такой же одинокой спальни, в которую скоро вернется.

1960 год

В бороде что-то копошилось. Открыв глаза, Уильям увидел стоявшую над ним тетушку Луизу с острыми ножницами, которыми она разрезала тушку курицы или одеревеневшие стебли плюща, прораставшего сквозь кирпичи и оконные рамы. Его разбудили не только прикосновения к бороде пытливых пальцев. По мере того как она приближалась к кровати, в комнате становилось все темнее. Уильям всегда определял время по падающему на закрытые веки свету и так отслеживал смену времен года от весеннего до осеннего равноденствия и час восхода солнца.

Он выпутался из простыней

– Я же сказал, не хочу стричься! – возмущенно воскликнул Уильям, ощупывая шею, чтобы убедиться, что тетушка не перерезала ему горло.

Затем схватил копну волос и бороду, спрятал в пижамную куртку и задрал воротник до ушей. На самом деле густая грива действительно доставляла ему много хлопот – жарко, все чешется, кожа на спине покрылась бугристой сыпью, – но он из принципа не давался тетушке с ее трясущимися руками.

– Но они слишком длинные! – завыла старуха.

– Ну и что?

– Мужчина не должен так выглядеть! – Луиза не шевельнулась в сторону ножниц, но стояла, разминая руки. – Ты же был таким симпатичным мальчиком. Что бы сказала Элси?

Этот вопрос не имел ни малейшего смысла, поскольку Элси давно умерла, к тому же, хоть она иногда и высказывалась по поводу некоторых вопросов – как пользоваться столовыми приборами, есть суп, разводить костер, варить яйца и обращаться с незваными гостями, – насколько Уильяму было известно, она никогда не упоминала, какой длины должны быть волосы и борода. Поэтому отвечать он не стал.

– Ну дай подстригу, – взмолилась старушка. – А потом я тебе хлебный пудинг испеку.

Уильям задумался. Тетушка давно не готовила хлебный пудинг, потому что для него нужен был черствый, залежавшийся хлеб, а он постоянно был так голоден, что съедал батон целиком.

– Но они снова отрастут, – ответил племянник. – И еще подумай. Вот если я прокрадусь ночью, пока ты спишь, в твою комнату и обкорнаю тебе волосы? Ты обрадуешься?

Луиза от испуга вытаращила глаза.

– Нельзя делать любимой тетушке такие гадости. – Она зажала рот рукой, и сквозь сомкнутые морщинистые пальцы послышался сдавленный всхлип.

– Да брось, это я так, – сказал Уильям, качая головой.

“И все же, – подумал он, – нужно избавиться от ножниц. И ножей. Ей нельзя доверять”. Уильям еще немного помедлил, размышляя, справится ли он с такой задачей, пришел к выводу, что справится, и решил припрятать ножик для чистки овощей у себя в комнате – пригодится для заточки карандашей. Даже когда Луиза становилась совсем невыносима, племянник никогда не желал ей зла. Он до сих пор помнил ту страшную неделю, когда она пропала, как ему показалось, навсегда. На похоронах тетушки Элси с ней случился припадок, тетушка Луиза ударилась головой, и ее увезли в больницу, не давая возможности ни вернуться домой, ни послать весточку, пока ей не стало лучше. Только после этого ее выписали, и она тут же поспешила к нему.

Уильям пошел на компромисс, начав заплетать бороду в три косички и шнурком завязывать волосы в хвост.

– Это все равно ненормально, – проворчала тетушка Луиза, но в знак примирения все-таки приготовила хлебный пудинг из черствого хлеба, припрятанного под кроватью как раз на такой случай.

После обеда Уильям решил перечитать “Похищенного”, как делал примерно каждые полгода, ради приятного ощущения, когда открываешь для себя забытый эпизод или интересную подробность. Это была его любимая книга, и к главному герою, Дэвиду Бэлфуру, он испытывал такую искреннюю горячую любовь, какой не питал ни к одному живому человеку. Когда он переставал чувствовать себя частью реальности и сомневался в своем существовании, его успокаивала мысль о том, что Дэвид Бэлфур живет с ним в одном мире.

Тетя Луиза сидела у нерастопленного камина – в сентябре рано разжигать огонь, поэтому решетка пустовала, скрытая за ширмой с изображением павлинов. Она вклеила в буклет наклейки для получения скидки в магазине и теперь вязала носки на четырех спицах. Распустив старый пуловер племянника, из которого он вырос, старушка постирала, распутала и смотала нитки в клубки. Иногда Уильяму казалось, что все, что у них есть, было когда-то чем-то другим и любая вещь с каждым новым превращением уменьшалась в размере и теряла в качестве. Он мог проследить историю подушечек и футляров для иголок, которые раньше были фартуками и мешочками для прищепок, а до этого – обычной одеждой, целой и невредимой.

Когда стемнело, в доме отключилось электричество. Это происшествие повергло тетушку Луизу в панику: а вдруг соседи придут узнать, только ли у них погас свет или попросят огарки свечей. Опасения были беспочвенны. Когда соседи появились впервые, Элси отмахнулась от их дружелюбных жестов, и с тех пор они не приходили.

Уильям проверил блок предохранителей в шкафу под лестницей, уворачиваясь от паутины перед лицом и мышеловок под ногами, но не успел найти свечи и спички, как электричество снова загудело и лампочки загорелись. Он все равно достал то, за чем пришел – на случай, если кратковременное отключение предвещало последующее и более длительное.

Ужинать при свечах не пришлось, к счастью для племянника, поскольку на ужин был рыбный пирог, из которого во все стороны торчали мелкие косточки, – следствие ухудшения зрения и способности к концентрации внимания у тетушки Луизы. На десерт был оставшийся хлебный пудинг с порошковым заварным кремом, настолько безвкусным, будто сахар все еще выдавали по карточкам. В девять, как обычно, тетя и племянник разошлись по спальням. Уильям сидел на кровати, не раздеваясь, пока старушка не закончит свой долгий ритуал подготовки ко сну. Наконец, когда скрип половиц и скрежет древней сантехники стихли, сменившись гулким храпом, он взял уличные ботинки, изношенные скорее временем, нежели частым использованием, и тихо прокрался вниз по лестнице на кухню.

Тишину дома разорвало дребезжание выдвижного ящика, вызванное трением металла о металл и звоном столовых приборов. Уильям замер в ожидании, что тетя Луиза вот-вот спустится и примется кричать, но сверху не донеслось ни звука. Не без сожаления он вытащил хлебный нож, нож для мяса, кухонные ножницы, ножницы для нарезки бекона и обвалочный нож с потускневшим стальным лезвием, из-за слишком частой заточки похожим скорее на клинок рапиры, завернул их в обрезок клеенки и положил в один из висевших в кладовой холщовых мешков. Вероятнее всего, тетушка Луиза заметит пропажу мешка, но это будет ерунда по сравнению с исчезновением всех колюще-режущих предметов в доме. Ничего не поделаешь.

Даже сквозь плотную грубую вязку носков ботинки казались холодными и липкими. Когда-то они принадлежали деду Уильяма, который существовал для него только в виде висевшего над камином портрета с таким же узором из трещин на мутной лакированной поверхности, что и на коже ботинок. Уильям сдвинул верхний и нижний засовы на задней двери и ступил на крошащуюся кирпичную кладку небольшой террасы, скрытой спутанными побегами плюща. Прохладный воздух пах влажной листвой, мхом, корой

Уильям шел между деревьями, по неровной земле с выступающими кривыми корнями, мимо разрушенного курятника к оранжерее, полной истлевших скелетов герани в разбитых морозом горшках. Вынув воткнутый прямо возле дверцы совок, он выбрал свободный от корней участок земли возле высокой стены, отделявшей участок от улицы. Полог ветвей скрывал его от посторонних глаз, но Уильям все равно был начеку, улавливая любой шорох и движение со стороны построек позади него.

Во время работы от мягкой, прогнившей ручки совка отваливались кусочки. За пару минут ему удалось выкопать неглубокую ямку, в которую он положил мешок, отметив место кучкой камней, чтобы не забыть. Тетушка Луиза ни за что его не найдет. Она больше не выходила на задний двор. Когда-то здесь были овощные грядки, фруктовый сад и курятник, но с тех пор прошло много лет. Теперь тут росло только то, чему не нужен уход: яблони, червивые сливы и колючие ежевичные кусты.

Гил сидел в кабинете и, нахмурившись, читал последний выпуск “Кройдонского вестника”. Когда Хелен вошла, он перевернул лежавшую на столе газету, чтобы ей было лучше видно.

ТАЙНА НЕИЗВЕСТНОГО МУЖЧИНЫ

В воскресенье полицейские, прибывшие на вызов в дом на Кум-Роуд, обнаружили голого мужчину с бородой до пола, живущего затворником у своей пожилой тети. 37-летний немой Уильям Таппинг, как полагают, не выходил из дома по меньшей мере десять лет. О его существовании не знали ни соседи, ни власти. Тетя и племянник были доставлены на машине скорой помощи в клинику Уэстбери-Парк, где находятся под присмотром врачей. Главный врач Марли Холт подтвердил, что пациенты идут на поправку.

– Интересно, откуда взялась эта чушь, – сказал Гил. – Наверное, в полиции проболтались. Вовсе не голый – он был в нижнем белье и завернут в плед, когда мы пришли. А борода даже не до колен.

– “Идут на поправку”, – фыркнула Хелен. – Уильям хоть заговорил?

– Нет, но прогресс есть, – ответил Гил, будто стараясь оправдаться.

После неожиданной встречи с Уильямом в саду при больнице, когда того успели привести в порядок с помощью ножниц и бритвы, Хелен видела его несколько раз: в комнате отдыха – он изучал большую карту Кройдона, висевшую в рамке на стене; смотрел телевизор, удивленно уставившись в экран; играл на улице с котом по кличке Смоки. Однажды она наблюдала, как он стоял у открытых ворот, смотрел на дорогу, но не пытался пересечь невидимую границу.

Гил принял неожиданное решение и назначил его ответственным по саду с правом свободного передвижения по территории. Это вызвало некоторое недовольство со стороны Лайонела Франта. Его возражения, прозвучавшие на ближайшем совещании, сводились к двум пунктам: 1) Пациенты отделения обычно должны заслужить такую привилегию, соблюдая предписания врачей; 2) Система поощрений – полезный способ побудить пациента к сотрудничеству, но ее нужно применять последовательно.

После заявления состоялась продолжительная дискуссия о том, нарушает ли Уильям план лечения своим молчанием. Гил парировал, что, поскольку он не назначал никакого лечения, кроме наблюдения за пациентом и контроля за его состоянием, Уильяма нельзя обвинять в несоблюдении предписаний.

– Этот молодой человек не выходил из дома по меньшей мере десяток, а то и два десятка лет. Я не намерен держать его в заключении в палате, – стальным голосом произнес Гил. – Нет ни одного доказательства, что он может нанести вред себе или окружающим. И если мы до сих пор не смогли улучшить качество его жизни, то зачем мы тогда вообще нужны?

Поскольку перевод Уильяма в разряд ответственных по саду не требовал от младшего медперсонала дополнительных усилий, им было все равно. Их скорее волновала его беспокойность по ночам. Гил внял их опасениям и прописал амитал натрия, чтобы улучшить качество сна или, как он объяснил Хелен, чтобы дежурным ночной смены было проще работать.

С тех пор Гил провел несколько “довольно продуктивных” консультаций с Уильямом, хотя это вовсе не означало, что пациент нарушил молчание.

– Что вы делаете во время сессий, раз он не говорит? – поинтересовалась Хелен.

– Ну, если ты думаешь, что я заваливаю его вопросами, то это не так. Я спрашиваю, хочет ли он поговорить, и, если нет, мы просто сидим рядом. Иногда играем в шахматы.

Если в Уэстбери-Парке были те, кто видел в отсутствии речи проблему, которую можно решить, приложив усилие, то Гил явно к ним не относился.

– Ты, наверное, расстроен?

– Вовсе нет. Если не обозначать временные рамки, то и спешить некуда.

Хелен медленно покачала головой. Порой, например, когда дело касалось их связи, она задавалась вопросом, действительно ли бесконечное терпение – добродетель, а не просто способ избежать принятия неприятных решений.

– Вспомни отца из притчи о блудном сыне, – продолжал он, – который готовит пир к его возвращению домой.

– Считаешь себя Богом? – спросила Хелен, приподняв бровь.

Он умел смеяться над собой; даже тщеславие в его случае казалось чем-то игривым и милым.

– Во всяком случае, Уильям, похоже, хорошо адаптируется к новой обстановке без антипсихотиков. Вот что я называю прогрессом. Чего не скажешь о его несчастной тете…

– О, нет! С ней же все в порядке? Я как раз собиралась к ней зайти. – Хелен достала из сумки жестяную коробку в матерчатой обертке. – Нашла в банке с мукой, как старушка и сказала.

На стол Гила упала щепотка муки, и он нахмурился.

– К сожалению, ты опоздала. Она скончалась сегодня ночью. Уильям уже знает.

Хелен поникла головой.

– Я не знала, что она так сильно больна. От чего она умерла?

– Пневмония, как всегда.

– Как Уильям воспринял новость?

– Молча. Священник сказал ему несколько слов в утешение. В последний раз я видел, как он гладил кошку в саду. Уильям, не священник.

– Бедный, теперь у него никого нет.

– Насколько нам известно. Как и у многих людей, которые подолгу живут здесь.

– Знаю. Я должна сочувствовать им всем.

Но это было не так. Если конвертировать сочувствие в полезную деятельность, оно рано или поздно исчерпается, но если распределить его разом на слишком большое число людей, оно испарится мгновенно. Уильям привлек

– Ты ее открывала?

– Нет, хотела отдать мисс Таппинг. Думаю, теперь коробка принадлежит Уильяму.

– Не обязательно. Возможно, она распорядилась своим имуществом как-то иначе. Давай посмотрим, что там.

Хелен беспомощно ковырялась с узлами, пока Гил не достал из ящика стола перочинный нож и не перерезал бечевку. Самый маленький из трех ключей на шнурке подошел к замку, хотя хватило бы и скрепки. Защита скорее символическая, нежели практическая.

Внутри лежали пять белых двадцатифунтовых купюр, скрепленных зажимом.

– Господи, они еще в войну вышли из обращения, – сказал Гил. – Обидно.

Под деньгами лежали три запечатанных конверта со штампами об отправке и получении, адресованные Уильяму Таппингу. Они были подписаны аккуратным, но несформированным и неестественно сжатым почерком, как будто адресанту пришлось использовать линейку, чтобы писать ровно. Штампы смазались, их было трудно разобрать, но на марках отчетливо угадывался профиль Георга VI.

– Кажется, письма тоже довольно старые, – сказал Гил, повертев конверты в руках.

– Клайв сможет точно определить дату отправки. Он разбирается в марках.

– Звучит заманчиво. Хотя мы и сами сможем это узнать, если откроем.

– Но мы не будем этого делать. Они адресованы Уильяму.

– Ты права, – смиренно ответил Гил. – Какой смысл хранить нераспечатанные письма? Странно, правда? А вдруг там что-то важное?

– Полагаю, тетя Луиза по какой-то причине хотела остановить переписку, но влезать в нее посчитала неправильным.

– Почему она их просто не сожгла?

– Не знаю, может быть, решила, что так тоже нельзя.

На дне коробки лежал сложенный в несколько раз газетный лист, датированный июнем 1950 года. На одной стороне был раздел “Рождения, браки и смерти”, а на другой – некролог некого Дугласа Самсбери. Гилу и Хелен это имя ни о чем не говорило, поэтому они принялись читать текст, чтобы понять, связан ли он с Луизой Таппинг.

Дуглас Самсбери прожил яркую жизнь. Художник и гравер, он утверждал, что изобрел маленький батут за два года до того, как его запатентовал Джордж Ниссен. Во время войны Самсбери за участие в захвате моста “Пегас” в первые часы Дня “Д” в 1944 году получил медаль “За выдающиеся летные заслуги”. Шесть лет спустя он погиб, разбившись на планере на авиашоу.

– Может, мы не на ту сторону смотрим? – предположила Хелен. Она перевернула страницу и пробежалась взглядом по перечню имен в поисках Таппингов. – Что ж, – заключила она, потерпев неудачу, – наверное, Уильям разберется.

– Я бы повременил с передачей писем. Потеря тети – тяжелая утрата, ему нужно это пережить.

– Ты прав. Я еще кое-что прихватила из дома, хочу тебе показать, – призналась Хелен. Она достала из сумки папку-конверт и разложила рисунки на столе перед Гилом. – Они лежали в шкафу в комнате Уильяма. Тут еще много.

Гил не спеша рассмотрел каждое изображение и наконец поднял глаза.

– Потрясающе… А ему было чем заняться все эти годы в заточении.

Хелен собрала листы и положила обратно в папку.

– Я попробую уговорить его зайти ко мне в мастерскую. Вдруг ему там понравится.

– Предложи, конечно.

– Я просто чувствую, что действительно могу ему помочь.

– Знаю-знаю, – насмешливо произнес Гил.

Когда-то Хелен думала, что может помочь любому пациенту, но опыт несколько поумерил ее боевой настрой. В большинстве случаев ей приходилось мириться с тем, что ее влияние ограничено и непостижимо, его невозможно измерить или доказать. Она вспомнила совещание, состоявшееся вскоре после того, как она устроилась в Уэстбери-Парк. На нем Франт настаивал, что произведения ее пациентов требуют статистического анализа. “Без этого, – утверждал он, – арт-терапия имеет столько же доказательной силы, сколько изготовление ковров или сборка шариковых ручек”. Гил решил подшутить и предложил оценивать созданные картины по таким критериям, как колорит, художественные достоинства, настроение, символизм и так далее.

Не распознавший иронии Лайонел сказал, что подобный подход неплох, если его доработать. Марли Холт, который в принципе редко присутствовал на совещаниях, бросился защищать Хелен. Бабс, ее бывшая союзница и специалистка по трудотерапии, рассмеялась. Доктор Франт ушел обиженный и больше к этому вопросу не возвращался. И все же его претензии задели Хелен, с тех пор она общалась с ним подчеркнуто вежливо, но отстраненно, не давая возможности поставить под сомнение ее профессионализм.

Уильям сидел на любимой скамейке в саду лицом к фруктовым деревьям: вишням, сливам и яблоням, которые уже начали отцветать, роняя лепестки на жухлые нарциссы. Он все еще носил солнечные очки – защищаясь то ли от света, то ли от навязчивых посторонних взглядов. Хелен не знала наверняка. Соблазненный оставшимся после завтрака кусочком копченой рыбы Смоки лежал у него на коленях. Когда тень Хелен упала на деревянные рейки рядом с ним, Уильям обернулся, но не улыбнулся и не поздоровался в ответ.

Она села вполоборота к нему на дальний конец скамейки. Если он и узнал ее с момента их мимолетной встречи на лестнице его дома, то виду не подал.

– Меня зовут миссис Хансфорд. Я работаю здесь, провожу арт-терапию. Соболезную вашей утрате.

Уильям едва заметно кивнул.

– Пожалуйста, дайте мне знать, если я могу чем-то помочь.

В ответ тишина.

– Недавно ваша тетя попросила меня забрать ее вещи из вашего дома, и пока я там была, нашла вот это. Я подумала, вам захочется ее забрать, – сказала Хелен, положив между ними шершавую ручку черепашьего окраса. – По крайней мере, я бы точно не хотела остаться без своих инструментов.

Почувствовав движение, кот очнулся от приятной дремы и в наказание за беспокойство спрыгнул с колен Уильяма и горделиво ушел прочь. Мужчина раздосадованно щелкнул языком.

– Я решила принести вам кое-что еще. Надеюсь, вы не против, – сказала она, доставая из сумки картонную папку.

Его губы слегка дрогнули, когда он увидел свои рисунки.

– Возможно, вы не знаете, но у нас здесь есть художественная мастерская. Можете прийти туда порисовать, если захотите. И я буду вам очень признательна, если вы позволите повесить там несколько ваших работ. Что скажете?

Уильям повернулся к ней, и она улыбнулась, глядя в непроницаемо-темные стекла.

– Что ж… – Хелен встала, как бы нехотя подводя к концу интересный разговор. – Не буду мешать вам греться на солнце.

Он кивнул. Губы отрывисто задвигались, беззвучно проговаривая “спасибо”. Щеки Хелен вспыхнули от радости. Она хотела что-то сказать, хоть что-нибудь, лишь бы продлить возникшее между ними понимание, но Уильям уже отвернулся от нее и смотрел по сторонам в поисках кота.

В четверг, последовавший за появлением в газете статьи, произошло два неожиданных события.

Во время занятия одна из пациенток, молодая женщина, страдавшая от регулярных изнурительных приступов агорафобии, уронила на пол банку с красной гуашью, наступила на нее и наследила по всему полу. Когда группа разошлась, Хелен вымыла линолеум и понесла ведро и швабру в одну из боковых комнат для пациентов, нуждавшихся в уединении. Кусочек стены над раковиной был выложен зеркальной плиткой. Хелен подошла к нему, чтобы посмотреть, не попала ли краска на щеки и волосы. В отражении мелькнула тень. Она обернулась – позади нее стоял Лайонел Франт, чуть ближе, чем допускали нормы профессиональной этики.

– Боже, вы меня напугали, – сказала Хелен, смутившись, что ее застали за разглядыванием своего отражения, и пытаясь понять, как долго он там стоял.

Франт сделал шаг назад, но не извинился и даже не улыбнулся.

– Дверь в кабинет была открыта. Рекомендуется держать ее запертой, если вы здесь одна.

– Обычно я так и делаю, в этот раз мне нужно было убрать беспорядок.

На самом деле это было не так, но ее разозлил его упрек. Гил редко запирал дверь и в принципе не соблюдал правила, которые доставляли ему неудобства, – никто никогда не позволял себе напоминать ему о протоколах.

– Ради вашей же безопасности, – смягчив тон, добавил Лайонел. Очки постоянно сползали у него с носа, и ему приходилось постоянно их поправлять. На стеклах виднелись отпечатки пальцев.

Хелен сдержалась и не стала говорить вслух, что единственный человек, в присутствии которого она не чувствовала себя в безопасности, был сам Франт, зашедший в кабинет без приглашения. Она не могла объяснить свое отвращение к нему ничем, кроме того, что он считает эффективность арт-терапии недоказанной.

В его внешности не было ничего отталкивающего – Лайонел Франт ничем не выделялся из толпы, пройдешь мимо и не заметишь, – и все же находиться рядом с ним казалось невыносимым. В нем ощущалось холодное безразличие – странное, учитывая его профессию. По мнению Хелен, он занимался лечением только ради того, чтобы доказать правильность своей методики; к самим пациентам он оставался равнодушен.

Гил, разумеется, недолюбливал его, считая реакционером, но никогда не признался бы в таком мелочном чувстве, как профессиональная зависть. Хелен, естественно, переняла некоторые его предрассудки. Было трудно не перенять – Гил умел заразить окружающих своими симпатиями и антипатиями.

– Я пришел сюда не критиковать, – продолжал Лайонел. Над воротником рубашки острым клювом торчал кадык. – Даже наоборот.

– Даже так?

Его неловкая попытка изменить тон беседы ничуть не повлияла на Хелен. Более того, у нее появилось нехорошее предчувствие. Не мог же он в самом деле положить на нее глаз? Она ни разу не показала, что заинтересована в нем. Ни намека. Они всегда относились друг к другу холодно, по крайней мере, с ее стороны не было напускной враждебности, призванной скрыть сексуальное влечение. У Хелен бывали подобные ситуации с мужчинами, и ничем хорошим это не заканчивалось. Если у женщины нет кольца на пальце, единственного гаранта ее неприкосновенности, они ждут от нее в лучшем случае признательности, за которой следует разочарование, а в худшем – нежелание смириться с отказом. Если и существовали какие-то слова, позволяющие обеим сторонам выйти из ситуации без потери лица, то Хелен только предстояло их найти.

– Надеюсь, то, что я собираюсь вам сообщить, вас не огорчит, – сказал Лайонел. – Честно признаться, я рассчитывал вас порадовать.

Он издал неловкий смешок, на который Хелен ответила натянутой улыбкой.

– Я купил два билета на прием Королевской медико-психологической ассоциации по случаю открытия летнего сезона, там будет вкусный ужин и танцы. И я подумал… Не хотели бы вы составить мне компанию? Мне кажется, мы отлично проведем вечер.

Хелен была уверена, что к своим тридцати четырем годам разучилась краснеть, однако в этот момент почувствовала, как по шее разливается отвратительный жар.

– Извините, вы очень любезны, но, к сожалению, я буду занята. У меня другие планы на этот вечер, так что… – Оправдание прозвучало скованно и неестественно, хотя она ни капли не соврала.

– Я, кажется, не называл дату, – заметил Лайонел, явно рассчитывая ее смутить.

– Просто мне известно, что мероприятие пройдет четырнадцатого мая, – ответила Хелен. – И, как я и сказала, у меня уже есть планы на этот день.

Она знала, что Гил собирался использовать прием Ассоциации в качестве алиби, а на самом деле провести вечер с ней, но вряд ли этот факт стоило использовать для собственного оправдания.

– Понял, очень жаль. – Лайонел посмотрел себе под ноги, потом в сторону – куда угодно, только не на Хелен. – Если четырнадцатого вы заняты, может быть, согласитесь поужинать со мной в другой день?

Все ее мышцы напряглись в знак протеста. Это было то самое расплывчатое предложение, которое необходимо твердо отвергнуть – раз и навсегда. Если пощадить его чувства и ответить неопределенным дружелюбным “возможно”, только оттянешь неизбежное.

– Нет, Лайонел. – Она раньше никогда не произносила его имя вслух, и из ее уст оно прозвучало непривычно. – Не стоит переводить рабочие отношения в личные.

Хелен удивилась собственной смелости, выбрав именно этот аргумент из всех возможных.

– Вот как… – Казалось, его больше ошеломил упрек в непрофессионализме, нежели отказ. – В таком случае прошу прощения, что поставил вас в неловкое положение.

Франту потребовалось время, чтобы собраться с мыслями и вновь надеть маску вышестоящего. Он попытался выдавить улыбку, которая в итоге получилась похожей скорее на жуткий оскал, и ушел так же бесшумно, как появился, оставив Хелен наедине с ее переживаниями, вызванными неловкостью ситуации и собственным неуклюжим поведением. Решив, хоть и запоздало, но все же воспользоваться его советом, она заперла дверь в кабинет – на случай, если он вдруг вернется.

Хелен выждала десять минут, чтобы Франт успел убраться как можно дальше. Она проходила мимо регистратуры, направляясь к парковке, когда ее окликнула Олив, телефонистка. Одна из грозных стражниц коммутатора, Олив не обращалась к ней иначе как “мисс”, кроме тех случаев, когда на Хелен был халат, и тогда она становилась “доктором”. Олив была ценным источником больничных сплетен, которые можно было узнать, подслушав телефонные разговоры.

– Мисс, у вас есть минутка? – Олив пролистала лежащий на столе блокнот и оторвала тонкую полоску с нижней части страницы. – Мне только что звонил один парнишка, интересовался тем парнем с длинными волосами, которого недавно привезли. Сказал, что знаком с ним. Я хотела передать его номер доктору Раддену, но он ушел раньше и велел передать его вам. Перезвоните ему или лучше попросить доктора Франта?

– Не будем

– Он сказал, что прочитал о нем в “Вестнике”.

Благодаря судьбу за то, что ей повезло оказаться в нужное время в нужном месте, Хелен положила записку в сумочку, а Олив развернулась обратно к коммутатору, который как раз снова замигал и затрещал.

Хелен сидела за пустым столиком в кафетерии Фэрфилд-холла и ждала Алистера Даггана. Она ушла с работы пораньше, чтобы успеть с ним встретиться в пять часов. Дневной концерт только что закончился, в фойе толпились зрители. Все столики в кафе были заняты, и люди с чашками чая на подносах подходили к ней с надеждой в глазах, которая сменялась разочарованием, когда Хелен качала головой. Она жалела, что не купила напиток, прежде чем сесть за столик, но теперь встать, не потеряв место, было невозможно.

– Как я вас узнаю? – спросил Алистер.

– Я буду в сиреневом пальто, – ответила Хелен, задумавшись, поможет ли ему эта информация.

Она и раньше замечала, что мужчины, как правило, имеют довольно смутное представление об оттенках фиолетового. Может быть, стоило добавить: “У меня золотистые волосы”, но решила, что это прозвучит слишком жеманно.

– Я-я-ясно, – протянул Алистер. – Думаю, найдемся.

По телефону Дагган объяснил, что живет далеко, но раз в неделю навещает в Кройдоне свою овдовевшую мать. В прошлый раз, пока та ставила чайник, ему на глаза попалась статья про Уильяма Таппинга в “Вестнике”. Он предложил встретиться во время его следующего визита, и Хелен, сама не зная почему, согласилась. Она заметила в толпе подходящего по возрасту мужчину в пальто в елочку, который сосредоточенно хмурил брови, оглядывая столы, возможно в поисках сиреневого цвета. Когда его взгляд на мгновение задержался на ней, Хелен неуверенно подняла руку в знак приветствия. Мужчина облегченно улыбнулся и направился к ней, протискиваясь между стульями и бормоча извинения.

Они пожали друг другу руки через стол. У Алистера на щеках проглядывали сосудистые звездочки, темные волосы на макушке поредели, из-за чего он казался даже старше Гила – эталона, по которому Хелен бессознательно мерила всех мужчин и в каждом видела недостатки.

– Я заняла столик, но не догадалась взять напитки, – извиняющимся тоном проговорила она. – Хотите чаю? – Хелен было привстала, но Алистер положил ей руку на плечо.

– Позвольте мне, – сказал он, опустил портфель рядом с пустующим стулом и встал в медленно продвигающуюся очередь к кассе.

Она рассказала о встрече Гилу, чтобы убедиться в том, что не делает ничего предосудительного. Он одарил ее насмешливой улыбкой.

– Эй, я же иду на встречу к незнакомому мужчине, неужели ты не ревнуешь?

– Ты знаешь, что нет, – ответил Гил, наклоняясь, чтобы ее поцеловать. Хелен прикрыла глаза, как бы признав, что была не права на его счет. Ревность – отвратительное чувство, недостойное зрелых и надежных людей, но его невозмутимая уверенность в отсутствии романтических соперников вряд ли ей польстила.

– Почему ты так высокомерно улыбаешься? – спросила она. – Бесит!

– Мне кажется, у тебя нездоровый интерес к Уильяму Таппингу.

– То есть непрофессиональный?

– Наоборот, – сказал Гил задумчиво. – Скорее чересчур профессиональный. Даже больше, чем профессиональный. В общем, сентиментальный.

Возвращение Алистера с чаем и бугристым печеньем из крутого теста на подносе отвлекло Хелен от беспокойных мыслей.

– К сожалению, ничего лучше не было, – сообщил он, снимая пальто и перекидывая его через спинку стула, пока Хелен снимала с подноса чашки.

Чайник из нержавеющей стали с кривым носиком во все стороны разбрызгивал обжигающий чай. Когда они вытерли лужицы на столе и сели поудобнее, Хелен сказала:

– Большое спасибо, что вышли на связь. Нам очень не хватает информации.

– Всегда рад, – ответил Алистер, жуя печенье. – Я увидел эту статью в “Вестнике” и подумал: “Боже правый, это же старина Гарри Тапперс”.

– Почему вы его так называете? – поинтересовалась Хелен.

– О, в школе у всех были прозвища. Один мальчуган, Гарри Треверс, постоянно попадал в переделки. Почему-то один из учителей, мистер Суэйлз – на самом деле нормальный мужик – взялся звать нас всех Гарри и коверкал фамилии, чтобы они оканчивались на “ерс”. Так что я стал Гарри Даггерс, Уильям – Гарри Тапперс и тому подобное. Старая школьная шутка, но перестроиться трудновато.

– Понимаю, – ответила Хелен. У нее никогда не было прозвища, если не считать расхожих дразнилок, к которым часто прибегала мать, называя ее – без всяких на то оснований – то фарфоровой куклой, то мелкой негодницей. – Каким был Уильям? Он учился в вашем классе?

– Да, мы с самого начала были вместе, с сентября тридцать седьмого. Он был довольно тихим. Как и все остальные. Когда не знаешь, что делать, только и остается смотреть в парту и не отсвечивать.

– Судя по всему, вам приходилось несладко. Что это за школа?

– Самая обычная, но в ней в основном учились мальчики из семей военных, которых отправили служить за границу. Суровые нравы. Думаю, руководство считало, что из ребят надо первым делом выбить всю дурь. Многие учителя были откровенно жестокими. Но, согласитесь, почти везде так.

Хелен отломила кусочек печенья с подгоревшим изюмом, и разговор, пока она старательно жевала, на мгновение прервался.

– Вы были знакомы с семьей Уильяма? Тоже военные?

– Мы не настолько близко дружили. Можно было познакомиться с родителями, только если они приглашали тебя на каникулы. Я учился всего год, до тридцать восьмого, потому что, к счастью, подхватил туберкулез и весь следующий год пролежал в санатории.

– Неужели в школе было настолько невыносимо?

– Очень тяжело, особенно если в десять-одиннадцать лет тебя отрывают от любящей семьи, забирают из уютного дома и бросают в незнакомую среду со всеми этими правилами, наказаниями, странными обычаями. Я ужасно скучал по младшей сестре.

– Да уж, могу себе представить. Я правильно понимаю, что все учителя так сурово с вами обходились?

– Нет, но многие прошли Первую мировую, и сейчас, задним числом, я думаю, они повредились рассудком.

– Уильям был обычным мальчиком одиннадцати лет, как вам кажется? Не стремился к одиночеству?

– Такой же, как все: старался приспособиться и не влипать в неприятности. Я бы не сказал, что он был одинок. Он дружил с белобрысым мальчишкой, который хорошо играл в крикет. Как сейчас помню. Гарри Кеннерс. – Дагган рассмеялся. – И ведь теперь и не вспомнишь, как его звали на самом деле.

– У вас случайно не осталось школьных фотографий?

Алистер задумался.

– Фотограф точно приезжал, нам тогда пришлось стоять на шатких скамейках, а Гарри

– Не всем так повезло.

– И правда, – признал Дагган, качая головой. – Бедняга. Как он там?

– Трудно сказать, он все время молчит, – сказала Хелен, тоскливо разглядывая крошки из-под печенья. – Я, разумеется, не могу раскрывать подробности о его состоянии, но в “Вестнике” наверняка опубликуют продолжение истории.

В оживленном кафетерии шум голосов становился все громче, отражаясь от линолеума и высоких потолков, будто посетители старались перекричать скрежет стульев и звон посуды.

– Я все пытаюсь вспомнить, как зовут Гарри Кеннерса, – сказал Алистер, опрокидывая чайник над чашкой Хелен, но оказалось, что чай закончился. – Мой брат, может быть, знает, но он живет за границей и мы редко общаемся.

– Ваш брат учился в той же школе? – спросила Хелен, удивленно вздернув брови.

– Он на четыре года старше, учился там еще пару лет, когда я заболел. Но старшеклассники редко обращают внимание на мелюзгу. Все мы смотрим вверх, а не вниз.

Хелен кивнула. В ее школьные годы было то же самое. Она хорошо помнила обаятельную старосту, Веронику Бартлетт, ее чистое звенящее сопрано, всех грозных капитанов спортивных команд и старшеклассников, которым было поручено приглядывать за младшими, но забыла всех, кто ее боялся или восхищался ею.

– Фотографии наверняка хранятся у мамы, она обожает собирать старый хлам.

Алистер смотрел ей в глаза по-особенному, с глубоким интересом и надеждой. “Стоит его подтолкнуть и…” – подумала Хелен.

Из комнаты для проведения мероприятий вышли делегаты, громко переговариваясь между собой, и направились прямиком в кафетерий.

– Ну что ж, – сказала Хелен, не собираясь никого ни к чему подталкивать и понимая, что они и так достаточно долго занимали столик, – вы нам очень помогли.

Хотя это было не так. Алистер понял намек, встал и подал ей сиреневое пальто. Они пожали друг другу руки, но вместо того, чтобы проследовать за ним к выходу и затянуть прощание, Хелен решила зайти в дамскую комнату и подкрасить губы – вся помада осталась на чашке.

Покинув кафе, она пошла по широкой мощеной площади. Ветер, вырвавшийся из бетонного ущелья, где строили новый подземный переход между восточной и западной частями города, хлестал по ногам. Мимо проносились пустые пачки из-под сигарет, фантики от конфет, газетные листы. Повсюду кружились крошечные вихри пыли и засохших лепестков, хотя рядом не было ни деревца.

На каменной ограде клумбы сидела школьница в коротком клетчатом платье и вязаном берете. Она сосредоточенно смотрела на велосипед, прислоненный под странным углом к мусорному баку, и делала наброски в лежащем на коленях альбоме. Хелен не сразу узнала Лорейн и только сейчас поняла, насколько иначе та выглядит вдали от дома: старше, счастливее и свободнее.

1956 год

Уильям услышал из комнаты тетушки Элси на первом этаже слабый звон колокольчика – это означало, что он ей нужен. Если бы ей нужна была Луиза, то звон был бы громче и настойчивее, поскольку сестра глуховата. Прошло две недели с тех пор, как она чистила серебро за кухонным столом и неожиданно упала, опрокинув на пол баночку с полиролью, оставившей на плитке розовую лужицу.

Она запретила вызывать врача и легла в постель – впервые на памяти Уильяма. Потускневшие подсвечники, блюдца, сахарницу, кувшин для сливок, горчичницу и солонку они сдвинули на один край стола – дожидаться ее выздоровления, – а парафиновый обогреватель отнесли к ней в комнату. Стоял февраль, все окна были в инее, вода в умывальнике замерзла.

Обычно тетушка Элси звала его, чтобы он почитал ей “Крошку Доррит” или достал со шкафа бухгалтерские книги, в которых она вела учет домашнего хозяйства. Расходы: уголь 6 шиллингов 8 пенни за хандредвейт; чай 1 шиллинг 8½ пенни; сало 1 шиллинг 11 пенни; спички 3 пенни; аспирин 7 пенни; таблетки от изжоги 2 шиллинга 11 пенни; моющее средство 1 шиллинг 2 пенни.

Более срочную и личного характера помощь оказывала Луиза, которая по зову колокольчика несла полотенца, свежее белье, тряпки, мыло, судно или бутылочку с каолином и морфием. Иногда они с тетушкой Элси запирались в комнате на час или больше, и Луиза выходила оттуда растрепанная и с таким видом, будто ее сейчас стошнит.

Уильям даже задумался грешным делом, кто из его тетушек окажется лучшей сиделкой. Луиза легко впадала в панику из-за самых простых просьб и принималась суетиться, но все же с ней было спокойнее. Тетушка Элси была проворней и со всеми делами управлялась лучше, но руки у нее грубые и она не умеет сочувствовать слабым. Взвесив все за и против, Уильям решил постараться не болеть.

Вчера тетушке Элси стало лучше, но затем она выкинула такой неожиданный фортель, что он испугался, не повредилась ли она умом. Забыв про Диккенса и про бухгалтерские книги, тетушка подозвала его поближе и приложила палец к губам. Странно, выходит, она не хотела, чтобы тетушка Луиза их услышала. Уильям привык к секретам, молчанию и переглядываниям – так они справлялись с трудностями и обеспечивали его безопасность, – но впервые тетушка Элси предложила ему быть с ней заодно.

– В ящике туалетного столика, – прошептала она. – Ножницы.

Уильям нашел их в кожаном маникюрном наборе и протянул ей, но тетушка покачала головой.

– Я вшила в занавески. Разрежь.

Он поднял увесистые портьеры и развернул их, вопросительно глядя на тетушку, которая нетерпеливо размахивала рукой. Прощупав двойную ткань, Уильям наткнулся на более плотный участок, который к тому же был прошит нитками другого цвета.

– Резать?

– Да!

Племянник распорол белые стежки крохотными лезвиями. Внутри кромки оказался коричневый конверт, в котором лежала пачка крупных пятифунтовых купюр. На секунду он обрадовался, но потом вспомнил, что деньги ему ни к чему.

– Я отдаю их тебе на случай, если у Луизы возникнут проблемы с получением денег из траста, – сказала тетушка. – Если отдам ей, она их положит куда-нибудь и забудет.

– А почему ты не оставишь их у себя?

Элси рассмеялась и похлопала племянника по руке.

Вернувшись в свою комнату, Уильям пересчитал деньги: 60 фунтов – больше, чем он когда-либо видел. Для такой суммы трудно найти надежный тайник: переложив пачку несколько раз из одного места в другое, Уильям в конце концов остановился на пыльной суперобложке “Острова сокровищ”. Посмеявшись про себя над иронией ситуации, он сунул деньги в книгу

Уильям дважды постучал и толкнул дверь, выпуская из комнаты кисловатый больничный запах, который тетушка Луиза пыталась безуспешно замаскировать лавандовым одеколоном. Колокольчик валялся на ковре посреди комнаты, продолжая слегка позвякивать. Рука тетушки Элси висела над полом, голова запрокинута назад, беззубый рот приоткрыт, губы сухие и безжизненные.

Не было необходимости подходить к кровати, чтобы убедиться, что она мертва, да Уильям и не собирался. Он раздумывал: открыть окно или задернуть шторы. Племянник не имел ни малейшего представления об обычаях, связанных со смертью, – это дело взрослых. Он удалился, осторожно притворив дверь, и пошел искать тетушку Луизу, надеясь, что она не впадет в истерику.

На кухонной плите кипел куриный суп, на поверхности собиралась пузырчатая пена. Рядом стояла кастрюля побольше с бурлящими в мыльном растворе носовыми платками, и чуть дальше – еще одна, с клеем из перемолотых костей для починки разбитого фарфора и деревянной мебели. От такого количества варева по окнам стекал конденсат.

Уильям вытер влагу со стекла так, что получился маленький кружок по размеру глаза, и выглянул наружу. Тетушка Луиза стояла на мощеной дорожке между задней дверью и стеной вокруг дома, пропуская простыни через стиральную машинку и крутя ручку покрасневшими от порошка руками. Он вышел в тапочках, чтобы помочь ей развесить сложенные простыни на веревке, протянутой от водосточной трубы к прочному крюку на уличном туалете. Она замерла и с ужасом посмотрела на племянника: он никогда ей не помогал.

– Что случилось?

– Тетушка Элси умерла.

Глаза Луизы, и без того воспаленные и влажные от прохладного ветра, мгновенно переполнились слезами. Она сжала губы, сдерживая всхлипы.

– Она лежит в постели, – объяснил он, чтобы успокоить тетушку – ее сестре в каком-то смысле все еще комфортно. – Что будем делать?

Уильям не удивился бы, если бы Луиза велела дождаться темноты и начать копать яму, как в случае с Босвеллой и Крохой, но вместо этого она сказала:

– Мне придется позвонить врачу и гробовщику. Элси составила список, но я его еще не смотрела. Я говорила ей, что даже думать об этом не хочу.

Доктор приехал к умершей, которой уже ничем не помочь, гораздо быстрее, чем обычно приезжал к больным. Чуть позже подоспели гробовщики. Они побеседовали с Луизой в гостиной, упаковали тетушку Элси и увезли ее в кузове фургона. Все это время Уильям сидел в своей комнате за закрытой дверью, тихонько собирал “Нойшванштайн” и размышлял о том, изменится ли теперь его жизнь.

Тетушка Элси оплачивала счета, делала в доме элементарный ремонт и время от времени ездила в городской “траст”. О нем всегда говорили с таким благоговением, будто это оракул, с которым нужно было советоваться и повиноваться каждому его слову. Все эти годы Уильям только и мог, что подслушивать разговоры об этом трасте за дверью, ведь то, что касается денег, открыто обсуждать нельзя. “Посмотрим, что можно получить из траста”, – порой говорила тетушка Элси или, гораздо реже: “Слава богу, есть траст”.

Он закончил собирать рамку и принялся сортировать оставшиеся фрагменты по цвету: серые крыши, голубое небо, белые стены замка, желтые деревья. Уильям уже выбрал себе покои – прямоугольную башню со смотровой площадкой, откуда удобно наблюдать за птицами. О Людвиге II Баварском он прочитал в энциклопедии в тот год, когда почти не выходил из своей комнаты, и ему было жаль этого короля поневоле. Уильям прочитал всю энциклопедию от корки до корки, но некоторые статьи отпечатались в памяти гораздо лучше других.

Без тетушки Элси еще одна часть его жизни изменится – новые знания придется получать бессистемно. Она знала ответы на все вопросы, потому что читала в библиотеке книги о жизни великих людей: изобретателей, ученых и полководцев. В то время как тетя Луиза читала только романы и не могла ответить ни на один его вопрос, зато была добрее сестры.

Еще одно неприятное последствие смерти тетушки Элси, за которое ему было одновременно стыдно и обидно, заключалось в том, что отныне они будут дольше опустошать упаковку “брук бонда”, а значит, коллекция чайных карточек будет пополняться медленнее. Он уже собрал почти всех птиц, встречающихся в Британии, кроме синицы и соловья, и дюжину новых видов полевых цветов.

Первая совместная трапеза, после того как троица уменьшилась до пары, протекала в странной, полной сожалений обстановке. Тетушка Луиза то и дело всхлипывала, повторяла: “О боже” – и бросала взгляд на пустой стул, что, по мнению Уильяма, не имело смысла, поскольку стул и так долгое время стоял без дела, пока тетушка Элси лежала в постели.

– Надо было заставить ее поехать в больницу, но она была так упряма, – сетовала Луиза, вытирая глаза салфеткой.

– Интересно, где она теперь? – спросил Уильям.

Она удивленно посмотрела на него.

– С мамой и папой, Селвином и Альмой, с Розой. И с Богом, и Иисусом, и всеми ангелами, – добавила она как бы между прочим.

– Если ты во все это веришь, почему не ходишь в церковь? – спросил Уильям, не подумав. В конце концов, его беспокоил не столько сам вопрос веры, сколько тело в черном ящике. Оно где-то лежит, среди других, ожидающих погребения? Ему стало неприятно от мысли, что его запрут в ящик, даже после смерти. Он бы предпочел, чтобы его просто выбросили в компост на съедение лисам, но, когда придет его черед, выполнить его желание будет, судя по всему, некому. Эти размышления встревожили его, и он постарался выбросить их из головы.

– Потому что в церкви твердые скамьи и полно всяких сплетников, – ответила тетушка Луиза.

Из всех типов людей, которых следовало опасаться, “сплетники” стояли на первом месте, сразу за ними следовали “власть имущие”. Смерть, к сожалению, неминуемо заставляла столкнуться и с теми, и с другими. Это обстоятельство в сочетании с горем отбило у нее аппетит: она отрезала нетронутую часть рыбы и пододвинула к Уильяму. Он переложил кусок на свою тарелку, немного стыдясь того, что смерть тетушки Элси ничуть не повлияла на его аппетит. Напротив, из-за нее он стал обращать больше внимания на собственное тело: бьющееся сердце, циркулирующую кровь, дыхание – весь механизм в полном порядке, просто ему требуется

Тем же вечером Уильям получил ответ на свой вопрос. В восемь часов, как обычно, пришла пора печенья с горячим молоком. Тетушка Луиза протянула ему коробку со сладостями и, бросив виноватый взгляд на кресло с высокими подлокотниками, чьи продавленные подушки все еще сохраняли отпечаток костлявой задницы тетушки Элси, сказала:

– Возьми два.

Она, похоже, пыталась собраться с мыслями, чтобы сказать что-то еще: ерзала в кресле и глубоко вздыхала. Когда он поднял на нее глаза, Луиза улыбнулась, но выражение ее лица все еще выражало озабоченность.

– Пожалуй, я возьму тебя с собой.

– Куда?

– На похороны.

Земля ушла из-под ног.

– То есть на улицу?

– Да. Думаю… Я уверена, что ты справишься.

От такого неожиданного заявления Уильям потерял дар речи. Он вспомнил, когда в последний раз выходил из дома, – пусть ненадолго, по важным делам – и его тут же бросило в холодный пот.

– Нет, не справлюсь!

Тетушка Луиза перебирала в руках ожерелье из стеклянных бусин.

– Послушай, Элси всегда поступала так, как считала нужным. И спорить с ней было бесполезно. Но с тех пор прошло так много времени. Сколько тебе сейчас лет?

– Двадцать девять.

– Двадцать девять, – повторила она с легкой ноткой сомнения. – Мне кажется, если ты сходишь со мной на похороны, ничего не случится. Если захочешь, конечно.

– Но я не хочу.

Луиза отвернулась и моргнула, смахнув слезу.

– Что ж, я тебя понимаю.

Раздался грохот – ожерелье, которое она теребила и дергала, лопнуло, и стеклянные бусины поскакали по полу.

Утром в день похорон Уильям спустился на кухню и увидел, как тетушка Луиза оттирает губкой пятна плесени с плеч черного шерстяного пальто. Последний раз она надевала его, когда была моложе и стройнее, и теперь полы с трудом сходились у нее на животе. Она разобрала конструкцию из шпилек, которые обычно скрепляли ее прическу, расчесала волосы и вновь собрала их в низкий пучок, водрузив сверху шляпку с черным пером. На плотно напудренном лице красная помада походила на клоунский грим. Обычно Луиза не пользовалась косметикой и теперь чувствовала себя некомфортно и неловко, будто пыталась разносить новые туфли. Она долго обдумывала предложение гробовщика – поехать за катафалком на черной машине. Ей казалось, что тратить деньги на одного человека – глупо, ведь можно спокойно доехать на автобусе и встретиться с остальными у крематория.

– Разве так делают? – спросила она Уильяма, как будто он мог ей помочь.

Жаль, что Элси нет рядом – у нее точно было бы собственное мнение по этому вопросу. За несколько дней до смерти она написала список дел на листе бумаги и сложила его пополам. Луиза развернула его, увидела первые три пункта – позвони врачу, позвони в похоронное бюро, зарегистрируй смерть (городская управа) – и, испугавшись, тут же свернула бумагу и сунула ее в карман передника.

Она снова достала список, развернула его на коленях и прищурилась, словно боялась ослепнуть от запечатленных на бумаге истин. Сидя напротив и читая строчку за строчкой вверх ногами, Уильям ясно слышал в голове сухой деловитый голос тетушки Элси:

• Позвони врачу

• Позвони в похоронное бюро

• Зарегистрируй смерть (городская управа)

• Выбери самый дешевый гроб – спроси!

• Никакой черной машины – только обычное такси

• Цветов не покупай – возьми сухоцветы с моего комода

• Кремация – прах в мемориальный сад к маме и папе

• По вопросам завещания и траста – поверенный Эккерти, Норт-Энд, Кройдон

“Бедная тетушка Элси, – подумал он. – свои последние дни на земле она потратила на планирование собственных похорон, потому что ни он, ни ее сестра не смогли бы сделать все как надо”.

– Я вернусь через два часа, – пообещала тетушка Луиза, натягивая тесные черные перчатки на пухлые руки. – Будет здорово, если ровно в час ты склонишь голову и помолишься за свою любимую тетушку.

Она стояла у входной двери, высматривая такси, чтобы, как она выразилась, “счетчик не сожрал все наши деньги”. Один раз, услышав грохот фургона бакалейщика, Луиза поспешно выбежала на дорожку перед домом, но поняв, что ошиблась, вернулась обратно. В конце концов такси прибыло, и она уехала.

Уильям склонил голову набок и окинул взглядом просторный и безмолвный пустой дом. Он не первый раз остался один, но это случалось так редко, что каждый случай отпечатывался у него в памяти. Не зная, как лучше распорядиться внезапно обретенной властью над затихшей обителью, – его рука сама собой потянулась к ширинке брюк – он тут же вспомнил, какой сегодня день, и ему стало стыдно.

Тетушка Луиза оставила ему на обед сэндвич с ветчиной и сыром на толстом куске белого хлеба из формовой буханки. Сердце затрепетало от радости: такое лакомство, еще и с двойной начинкой! Обычно они садились за стол в половине первого, и менять привычный распорядок не имело смысла. Он слишком проголодался, чтобы откладывать обед на потом, а если поесть раньше, то ждать ужина придется дольше. Уильям неторопливо ел сэндвич, смакуя солоноватое сочетание вкусов. И все же счастье длилось недолго. Хотя чувство голода притупилось, Уильям испытал горечь разочарования, глядя на оставшиеся на тарелке крошки. Он задумался, приготовит ли тетушка Луиза то же самое завтра или это разовая роскошь, которой ему не суждено насладиться снова.

Ровно в час, как его просили, Уильям закрыл глаза и попытался вызвать в памяти светлые воспоминания о тетушке Элси. Она никогда его не била, научила играть в шахматы и нарды, приносила из библиотеки интересные книги; она ограждала его от “власть имущих”, защитила, когда на ярмарке на него напали хулиганы, и перевязала раны; она прибежала первая, когда в снегопад он прятался в угольном погребе, чуть не замерзнув на смерть, и отогрела. Но воспоминания о том, чего он не мог ей простить, – Босвеллы, миссис Кенли – всплывали перед глазами, вытесняя добрые образы. Так бывало всегда: мысли не поддавались ни уговорам, ни приказам, не уходили по требованию, и, чем старательнее он гнал их от себя, тем прочнее они застревали в голове. “Не думай об этом!” – возможно, самый бесполезный совет на свете.

После обеда Уильям взял альбом и карандаш и пошел в комнату тетушки Элси – до того, как она заболела, он ни разу там

Из окна открывался вид на величественный американский дуб: его голые ветви резко выделялись на фоне полуденного солнца и расходились тонкой красноватой бахромой, как сосуды на человеческих легких. На протяжении десяти минут Уильям рассматривал дерево – сосредоточенно и внимательно, как всегда, вглядывался в предмет, прежде чем начать рисовать, чтобы увидеть его истинную красоту. Затем, словно в трансе, приступил к работе: правая рука скользила по бумаге, покрывая ее узором тонких линий. Рисунок нужно было закончить сегодня – освещение все время менялось, а завтра оно уже будет совсем другим. Уильям не поспевал: солнце ускользало, тени начали удлиняться.

Отложив карандаш, он с удивлением обнаружил, что на часах уже начало третьего. Тетушка Луиза задерживалась. Теперь, осознав, что она не вернулась в назначенное время, ему только и оставалось, что ждать, прислушиваясь к каждому звуку. Уильям не то чтобы скучал по ней, но ее отсутствие его беспокоило, и лишь звук поворота ключа и щелчок замка могли унять нарастающее волнение.

К четырем уже смеркалось, и он столкнулся с дилеммой. Четыре часа – пора пить чай с печеньем (с тех пор, как умерла тетушка Элси, ему доставалось два). Заваришь чай без нее – вдруг вернется через десять минут, а чайник уже остыл? Если она появится только к ужину, то никакого печенья. Уильям тщательно обдумал каждый вариант, решив в итоге наполнить чайник и поставить его на плиту, мысленно умоляя тетушку Луизу вернуться до того, как вода закипит. Нарастающий свист, которого обычно ждешь с упоением, теперь звучал тревожно, разрезая мертвую тишину.

Уильям выпил чай и съел два песочных печенья, но они не доставили ему никакого удовольствия. Он не мог придумать ни одного веского повода, заставившего тетушку задержаться. К тому же неизвестно, где находится крематорий. Да и спросить не у кого. Вдруг ей не хватило денег на похороны и ее задержали “власть имущие”? Надо было отдать те шестьдесят фунтов от тетушки Элси, но Луиза не упоминала о том, что у нее недостаточно денег. К шести на улице было темно, как в полночь, и в небе над крышами повис серебристый месяц. По дороге прогрохотал автобус; яркий свет в салоне пробивался сквозь деревья в саду, и по темным стенам гостиной поползли размашистые тени. Уильям не смог вспомнить ни одного случая после окончания войны, чтобы тетушка Луиза не вернулась домой до наступления сумерек, и его охватила паника. Она ничего не говорила про ужин. В холодильнике лежал обернутый в вощеную бумагу лоток с сырым фаршем, из которого сочилась кровь. На полке для овощей нашлось две луковицы и несколько подмороженных морковок. В кладовке валялся мешок картошки. Уильям не знал, как сложить все эти ингредиенты, чтобы получился, например, пирог, – привычное блюдо для ужина – ведь готовкой занималась только тетушка Луиза. Было ясно, что нужно измельчить и сварить, пожарить или поставить в духовку, но в каком порядке и как это нужно делать – загадка.

Еще есть сыр и ветчина – с этим справится даже Уильям, так что он сделал подобие сэндвича, который ел на обед, сел за кухонный стол и принялся жевать, наслаждаясь каждым кусочком, насколько это было возможно, пока беспокойство за тетушку Луизу грызло его изнутри.

Нужно было чем-то заняться, как-то пережить остаток вечера. Уильям никогда не полагался на тетушку в плане развлечений, предпочитая наслаждаться одиночеством в своей комнате, но теперь, когда она исчезла, – это зловещее слово впервые пришло ему на ум – уединение не приносило былой радости.

В глубине души ему было страшно – вдруг тетушка вернется и отругает его за то, что он просто сидел и ждал, хотя мог бы сделать что-нибудь полезное. Но что именно? Он был в полном замешательстве. Тем не менее ему показалось, что стоит придерживаться обычного распорядка дня – нарушить его означало бы бросить вызов судьбе, как бы доказывая, что можно справиться и без тетушки. Поэтому в восемь вечера он согрел молоко – только для себя.

Уильям видел, как это делается, и точно знал: нужна отдельная кастрюля, точно так же варить яйца следовало в другой – белой, с потрескавшейся эмалью. Даже в специальной посуде молоко все равно поднималось, переливаясь через края на газовые форсунки, и в конце концов на два печенья у него осталось лишь жалкие полкружки.

Перед сном возникла еще одна проблема. Ежевечерний ритуал предписывал непременно запереть все двери от незваных гостей, но только тогда, когда все обитатели дома находятся внутри. Нельзя было оставлять тетушку Луизу за запертой дверью. Хорошенько подумав, Уильям все-таки решил запереться, как обычно, но остаться на ночь в гостиной, чтобы, услышав лязг ворот, быть готовым сразу же вскочить и впустить ее.

Он так ясно представил себе эту картину, что даже немного повеселел, пока спускал вниз одеяла и подушку и поудобнее устраивался в кресле, вытянув ноги на обитый расшитой тканью пуфик. Уильям также захватил с собой старого доброго “Хоббита” и принялся перечитывать книгу при уютном свете настольной лампы. Но с каждым скрежещущим звоном старинных часов его уверенность таяла. Он не находил объяснения, почему тетушка Луиза должна вернуться посреди ночи. После полуночи книга выскользнула у него из рук – он задремал.

Уильям проснулся от звуков подъезжающего к дому мусоровоза, криков водителя и лязга металлических крышек баков. В тревоге он совсем позабыл о том, что сегодня день вывоза мусора. Перетащить старый оцинкованный бак от задних ворот на лужайку перед домом – еще одна обязанность тетушки Элси, которая перешла к тетушке Луизе. Теперь мусор заберут только через неделю. Одеяла сползли к ногам, было холодно, от непривычки спать в кресле болела шея. Она не вернется. Придется выживать, как Робинзону Крузо, только Уильяму повезло больше, ведь его не выбросило на берег – он все так же в безопасности дома, где есть все необходимое для жизни. Пример одного из любимых книжных героев придал ему мужества, и он решил стать таким же трудолюбивым и находчивым, чтобы, если тетушка Луиза все-таки вернется, он мог похвастаться тем, как замечательно справлялся один.

Одевшись, Уильям первым делом, разжег огонь в бойлере на кухне, чтобы обеспечить себе доступ к воде, согреть помещение и не дать трубам замерзнуть. Достал из ведра уголь, собрал

Теперь нужно было разобраться, как приготовить завтрак. Молоко стоит на крыльце, надо его забрать и сварить кашу, к тому же тетушка Элси говорила, что нетронутые бутылки с молоком привлекают внимание “сплетников”. Солнце уже сияло в полную силу, на улице стояло морозное утро, и дорожка от дома была покрыта сияющей ледяной коркой. Пару минут Уильям собирался с духом, стоя за входной дверью. Наконец, слегка ее приоткрыв, он убедился, что вокруг нет ни машин, ни прохожих. Сердце колотилось так, словно вот-вот выпрыгнет из груди. Уильям шагнул наружу, и его тут же ослепил яркий дневной свет. Ворота, тропинка, ежевичные кусты смешались и поплыли. Он на ощупь нашел две бутылки, забежал обратно, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, стараясь прийти в себя. Если не считать стучащей в ушах крови, кругом было тихо. Отважившись, Уильям выглянул во двор сквозь узорчатое стекло. Никого нет.

Приготовить кашу оказалось труднее, чем он думал. Варево все густело и густело, приходилось снова доливать молоко, и в результате на плите оказалась целая кастрюля бурлящей пузырящейся жижи, которой хватит на неделю. Ничего не поделаешь – придется есть.

Уильям удивлялся тому, как много времени отнимают домашние дела: за все утро не вышло ни почитать, ни порисовать. Хоть и с запозданием, но он отдал должное тетушкам за их до того незаметную работу по хозяйству и гору обязанностей, которые они выполняли, не ожидая благодарности. Хоть это все и несложно, но отнимает уйму времени.

В саду две белки играли в догонялки: сновали вверх и вниз по стволу граба и перепрыгивали с ветки на ветку. Он долго стоял и наблюдал за ними, как всегда дивясь свободе животных. Иногда они замирали и, казалось, наблюдали за ним, или, скорее, проверяли, смотрит ли он на них, а затем снова включались в игру.

Окно было затянуто серой пленкой. Уильям натянул рукав свитера и очистил небольшой кружок размером с кулак. Выдернув кухонное полотенце из резинового держателя, он продолжил натирать стекло, пока оно вдруг не стало чистым настолько, что сквозь него стало видно каждую сосновую иголочку, листик и прожилку инея. Вот только вся грязь осталась на полотенце. Он попытался его застирать, но только разбрызгал пену вокруг раковины. Из чего был сделан удручающий вывод: беспорядок невозможно устранить – только переместить.

Пришло время обеда. Хлеба, черствого, но без плесени, хватило на еще один сэндвич с ветчиной и сыром. Корку он оторвал, покрошил и выбросил за дверь кухни – для птиц.

Днем Уильям взялся за рисунок дуба, но набежали тучи, ветви стали казаться какими-то плоскими и расплывчатыми, да и в целом картина выглядела совершенно иначе, нежели вчера, поэтому он снова открыл “Хоббита” и читал до тех пор, пока не наступила пора съесть два печенья, запивая чаем. Уильям решил не идти в гостиную, а остаться на кухне, где было теплее, и ему пришло в голову, что Луизы нет дома всего сутки, а он уже все делает по-другому.

Рано или поздно придется приготовить фарш, но не сегодня. Нужно доесть сыр и ветчину, так что он смешал остатки с ложечкой чего-то, что он принял за чатни, но в итоге оказалось фаршем, хотя и не сильно отличалось по вкусу. Его успокаивала мысль о том, что, если тетушка Луиза вернется завтра, ей будет не в чем его упрекнуть. Кроме того, оказалось, можно с легкостью держать в уме сразу два противоречащих друг другу суждения: что тетушка Луиза вернется в любой момент и что он больше никогда ее не увидит.

На ночь он запер двери на засовы и поднялся в мансардную комнату. Хоть ему снова не давали спать тревожные размышления, все-таки волноваться в своей постели было гораздо удобнее.

На пятый день самостоятельной жизни свежие продукты закончились. Зато в кладовке все еще хранились запасы: консервированные фрукты, тушенка, фасоль, рисовый пудинг, горбуша, сардины, горошек, морковь, куриный суп – по дюжине банок. Но все это, как объясняли тетушки, было на черный день, каким могло оказаться начало очередной войны. Уильям не был уверен, что его положение настолько бедственное, поэтому трогать их не стал. Он разогрел очередную порцию каши, консистенция которой с каждым днем все больше напоминала клей, и поджарил яйца до тех пор, пока омлет не станет резиновым. Фарш с небольшим количеством воды он поставил на сильный огонь и помешивал. Как только мясо приобрело серый цвет, переложил его на эмалированный противень – тетушка Луиза всегда подавала на нем пирог – и взялся за картофель. Овощечистка представляла собой барабан, стоявший в углу кухни, с вращающимся основанием и блестящей зернистой поверхностью, как будто усыпанной дроблеными алмазами. Уильям присоединил розовый резиновый шланг к крану с холодной водой, покрутил ручку и меньше чем за минуту получил целый фунт очищенного картофеля.

Даже на самом сильном огне клубни все никак не превращались в пюре: сверху размякли, но сердцевина упорно оставалась твердой. В конце концов в кастрюле оказалась водянистая жижа с вкраплениями недочищенной кожуры. Уильям выложил клейстерную массу поверх остывшего и затвердевшего фарша, затем поставил противень в духовку, надеясь, что в результате таинственных алхимических превращений из неаппетитного месива получится фирменный пирог тетушки Луизы. Чуда не случилось: только голод и врожденное отвращение к пустой трате денег заставили Уильяма все это съесть.

Время от времени он подходил к полке с банками и с тоской рассматривал красочные этикетки, прикидывая, на сколько можно растянуть такое изобилие. Даже если открывать по одной в день – лелея надежду, что внутри окажется что-нибудь вкусное вроде персиков, – хватит всего на три месяца. А что делать дальше? И лишь молоко неизменно появлялось на пороге каждое утро. Уильям поражался человеческой изобретательности, способности правильно организовать процесс и объединить множество отдельных действий в единую цепочку, которая приводила к получению божественного дара. Если бы существовала такая же система доставки хлеба, масла, сыра и ветчины, он бы больше никогда ни о чем не просил.

Спустя неделю после исчезновения тетушки Луизы Уильям выгребал золу из бойлера, как вдруг раздался дверной звонок. От неожиданности его пробила дрожь, он присел на корточки и замер. Просидев так с минуту, он прокрался в коридор и помчался наверх на свой наблюдательный пункт – к занавешенному окну в комнате тетушки Роуз.

Уильям подоспел как раз вовремя, чтобы

“Остров сокровищ” все еще надежно хранил конверт с деньгами. Можно оставить пятифунтовую купюру на пороге вместе с пустыми бутылками, но такую большую сумму опасно оставлять без присмотра, к тому же у молочника может не оказаться сдачи. Тогда ему наверняка снова придет в голову позвонить в дверь. Ситуация казалась безвыходной. Насколько Уильяму было известно, других денег в доме нет.

Он сел за кухонный стол и крепко задумался. Есть одна идея, которая позволит решить обе проблемы разом: отсутствие мелочи и нехватку свежих продуктов. Уильям ни за что бы не пошел на такую смелую авантюру, но тетушка Луиза сказала, что он справится, а времена настали такие, что требовали отчаянных действий.

Уильям покопался в ящике письменного стола, нашел листок бумаги и старательным детским почерком вывел:

У нас закончились продукты, я ушел в магазин. Разговаривать ни с кем не буду. Скоро вернусь.

Уильям

Поверх своего обычного костюма – рубашки, свитера и брюк – он накинул шерстяное пальто, которое тетушка Элси купила после того, как племянник чуть не замерз насмерть. С тех пор ему почти не приходилось его надевать, но, поскольку он перестал расти, пальто по-прежнему было ему впору, хоть сидело и не совсем по фигуре. Выходить на улицу в тапочках, когда на дворе февраль, было немыслимо, поэтому Уильям решил надеть старые кожаные ботинки.

В коридоре, в гардеробе, среди изъеденных молью шуб и потертых макинтошей лежала шляпа, которая когда-то принадлежала его деду, Эрнесту Джулиусу Таппингу, основавшему в 1904 году сеть бакалейных магазинов собственного имени. Теперь дед смотрел с портрета над камином на жалкие остатки своей династии.

Шляпа, по мнению Уильяма, должна была защитить его от яркого солнечного света и пристальных взглядов незнакомцев. Он достал из тайника пятифунтовую купюру и положил ее во внутренний карман, прижав прямо к бешено колотящемуся сердцу. Приняв те же меры предосторожности, что и забирая молоко, он проверил, не идет ли кто мимо, прежде чем выйти наружу и захлопнуть за собой дверь.

Крепко сжав в руке ключи, Уильям напоминал себе, что сможет отпереть дверь. Находиться по другую сторону от нее было непривычно и страшно. Ему потребовалось время, чтобы собрать волю в кулак, повернуться лицом к улице и шагнуть в огромный мир. Он ступил на дорожку и прошел по ней до чугунных ворот, постоянно моргая от яркого солнца.

Немного поодаль по тротуару шли, держась за руки, мужчина и женщина. Услышав скрип ворот, они обернулись на шум, и беспечным взглядом окинули Уильяма, который в тот момент был готов провалиться под землю от ужаса. Женщина шепнула что-то на ухо своему спутнику, и тот снова повернул голову. Мимо проехала машина: глаза водителя как будто прожгли его затылок насквозь. С пригорка, грохоча, слетел автобус, повернул, едва не задев бордюр, и пронесся так близко от Уильяма, что тот схватился за шляпу. Пассажиры все разом повернули головы и уставились на него: их лица скривились от ненависти и осуждения. На углу мужчина на черном велосипеде с прицепом, полным пакетов, резко остановился на перекрестке, шины издали визг, цепляясь за асфальт. Он позвонил в звонок на руле и, проезжая мимо, что-то крикнул Уильяму, но порыв ветра унес его слова.

Вдалеке показалась группа школьников, которые, судя по экипировке и дробному стуку шипованных бутс по тротуару, намеревались поиграть в футбол в парке. Уильям уже попался им на глаза, и совсем скоро они окружат его и преградят путь. Земля зашевелилась и разверзлась под ногами, гигантское пространство неба над головой заволокло тучами.

Вдруг по команде учителя, идущего позади, подростки прекратили толкаться и пихаться и расступились, разделившись на две колонны. Между ними нетвердой, но полной достоинства поступью уверенно шагала старушка в черном пальто и шляпе с пером, надвинутой на забинтованную голову. Тетушка Луиза.

Казалось, еще мгновение, и они бросятся в объятия друг друга прямо здесь, на улице, но накал чувств быстро угас.

– Я думал, ты никогда не вернешься, – проговорил Уильям, только сейчас осознав, как сильно по ней скучал. – Где ты была?

– В беспокойствах о тебе – вот где, – заявила тетушка, уходя от прямого ответа. – Ох и помотало же меня. Сколько времени прошло?

– Неделя, – сказал он, недоумевая, что же могло произойти, если она потеряла счет дням.

– Неделя?! – воскликнула Луиза, распахнув глаза от удивления. – Твой дед носил такую же шляпу, – усмехнулась она.

Со смесью облегчения и тревоги Уильям взял тетушку под локоть и повел обратно к дому. В последнее время столько всего поменялось и единственное, чего ему хотелось, – чтобы жизнь вернулась в прежнее русло.

В тот вечер, когда Королевская медико-психологическая ассоциация устраивала прием, на который у Лайонела Франта были билеты, но не было спутницы, Хелен с Гилом отправились в китайский ресторан в Сохо – достаточно далеко от родственников и знакомых, чтобы чувствовать себя в безопасности. Заведение только открылось и еще не успело обзавестись постоянными клиентами. В зале было холодно и почти пусто. Гил пребывал в мрачном настроении: днем он узнал, что Марли Холт собирается в конце августа на пенсию. Марли сообщил об этом днем на совещании, и его заявление сильно омрачило их вечер – по причинам, которых Хелен до конца не понимала. Возможность выбраться куда-то вдвоем выпадала редко, чтобы ею пренебрегать, и Хелен приходилось сдержанно, но настойчиво задавать тон беседе.

– Собираешься претендовать на должность? – спросила она, когда официант принес небольшие бело-голубые миски из фарфора с прозрачным клейким супом, в котором плавали тонкие волокна курицы и золотистые бусинки кукурузы.

– Пожалуй, придется, – вздохнул Гил.

– Но зачем, если ты не хочешь?

Одетая в тонкий кардиган Хелен, поежилась, завидуя Гилу, который выбрал на вечер вельветовый пиджак. Скатерть на столе была холодной, слегка влажной на ощупь, а белое вино – теплым.

– Потому что Лайонел обязательно подаст заявку. И, если назначат его, мне придется уйти.

– С ума сошел?

Он удивленно посмотрел на нее:

– Ты меня недооцениваешь.

При упоминании Франта Хелен почувствовала неловкость. Она так и не рассказала Гилу о предложении Лайонела, от которого отказалась, зная, что унижение коллеги вызовет у него неуместное злорадство. У нее появился первый секрет от него, но повод

– А как же твои пациенты? – сказала она, отложив фарфоровую суповую ложку. – Бросишь их на произвол судьбы?

– Если Лайонел станет главврачом, то скоро и пациентов не останется, – отрезал Гил.

В ресторане, помимо них, сидела только одна пара, которая за весь ужин не обменялась ни словом, – похоже, они давным-давно в браке. Хелен вдруг осознала, как громко они с Гилом разговаривают.

– В каком смысле? – прошептала она, представив себе Лайонела, бродящего по коридорам Уэстбери-Парка с гигантским шприцем паральдегида и высматривающего несчастных узников, чтобы выкосить всех одного за другим.

– Крупные клиники вроде нашей хотят закрыть, выкинув пациентов обратно в общество, – ответил Гил, привычным жестом отодвигая суповую миску в знак того, что доедать не собирается.

Эта его манера, подмеченная Хелен, уже начала немного ее раздражать. Подскочивший официант унес посуду.

– Франт точно не станет возражать. Он на все пойдет, лишь бы выслужиться перед этим говнюком Пауэллом.

Официант и бровью не повел при упоминании бывшего министра здравоохранения.

– Зачем ему закрывать собственную клинику? – спросила Хелен. – Чтобы себя и всех остальных оставить без работы? Это же нелогично.

– Думаю, он метит в политику.

Гил достал из кармана пачку “Плейерс” и вытряхнул сигарету. В обществе Хелен он курил только между приемами пищи и после секса. В самом начале их отношений он закурил у себя в машине, и она приоткрыла окно, чтобы запах не впитался в волосы. Гил тут же затушил сигарету и искренне заявил:

– Если хочешь, я брошу.

Тогда она подумала: “Он готов бросить курить ради меня – но не ради своей страдающей астмой дочери”. Разумеется, она не стала настаивать, и он продолжал курить – ограничивая себя, когда они были вместе, и гораздо чаще, когда оставался один.

Официанты, бесшумно скользя по мягкому ковру, принесли все блюда сразу: спринг-роллы, жареный рис, свинину в кисло-сладком соусе, говяжий чоп суи и лапшу чоу-мейн с курицей. Разговор оборвался – они принялись за еду.

Для Хелен поход в ресторан оставался редким удовольствием, особенно без особого повода, вроде годовщины. По подобным мелочам она судила о том, насколько сильно ее нынешняя жизнь отличается от прежней.

Родители терпеть не могли иностранную кухню, хотя ни разу не пробовали, они не ходили по ресторанам, боясь столкнуться с незнакомым вкусом или попасть в неловкое положение. Даже миссис Гордон была куда смелее в готовке, пусть ее эксперименты и не всегда заканчивались удачей. Клайв унаследовал часть родительских предрассудков, например не любил чеснок, грибы и рис (если только не в виде пудинга). Но Джун хотя бы удалось ввести в семейный рацион спагетти.

Когда официанты удалились и они с Гилом достигли относительного проворства в обращении с палочками, Хелен вернулась к теме грядущих перемен в Уэстбери-Парке.

– Думаю, из тебя бы получился отличный главврач. Ты мог бы все устроить по-своему – подобрать команду в соответствии со своими убеждениями.

– Мои убеждения слишком радикальны. Весь сестринский персонал разбежится. Представь, я скажу, что ларгактил и амитал натрия больше не назначаем. Начнется бунт – и не только среди пациентов, – сказал Гил и хрипло захохотал.

– Может, медсестры видят, что эти лекарства помогают пациентам?

– Точно помогают? – Гил выудил из риса пересушенную креветку. – Они больше спят, ведут себя спокойнее, ими легче управлять. Это удобнее скорее тем, кто за ними ухаживает.

– А почему бы не спросить у самих пациентов, лучше им от лекарств или нет?

Он хлопнул по столу, и посуда подпрыгнула.

– Вот именно! Больше слушать – меньше лечить!

– К тому же ты вроде бы и сам не против закрытия психиатрических лечебниц. Если считаешь, что половина пациентов ничем не больны, то разве это не цель – вернуть их в общество?

– Я не утверждаю, что они не испытывают страданий. Просто мне все чаще кажется, что мы попали в замкнутый круг. Должен быть другой путь.

– Звучит так, будто все напрасно, – сказала Хелен, гоняясь палочками за скользким водяным каштаном в миске. – Словно мы не приносим никакой пользы.

Гил отложил палочки и взял ложку. Хелен из вежливости к чужой культуре упорно продолжала свои попытки.

– Конечно, мне бы хотелось, чтобы пациенты и врачи жили небольшими сообществами, без всей этой иерархии, – продолжал он. – Но не думаю, что моя мечта когда-нибудь сбудется.

– По-твоему, реально сломать иерархию “врач – пациент”? Недостаточно ведь просто снять халат. Или поменяться местами.

Недавно она зашла в его кабинет во время приема: Гил развалился на кушетке, тогда как его пациент, молодой человек по имени Мартин, восседал во врачебном кресле, закинув ноги на стол.

– С этого можно начать. Символически.

– Ты все равно останешься врачом. Что бы ты ни надел и где бы ни сидел, – сказала она, и он рассмеялся.

Насмешки или несогласие Хелен ни капли его не задевали – он был непоколебимо уверен в своей правоте. Убежденность жила в нем на каком-то глубинном уровне, и ее невозможно было пошатнуть.

– По правде говоря, максимум того, что мы можем сделать для многих наших пациентов, это окружить их заботой, а не лечить.

– Ты бы и Уильяма к таким отнес?

– Не представляю, чтобы он мог жить самостоятельно. – Гил с улыбкой наблюдал, как она воюет с палочками. – Знаешь, в Юго-Восточной Азии пользуются ложками.

– Но все же это невежливо – даже не попытаться, – возразила Хелен, ловко выудив из риса сморщенную горошину.

Гил наигранно огляделся по сторонам, будто выискивая несуществующих зрителей.

– Думаешь, официанту не все равно, чем ты ешь? Он, скорее всего, думает о том, как заплатить за жилье в этом месяце. Или почему жена охладела к сексу. Или сдаст ли сын экзамен.

– Тем более надо оставить щедрые чаевые – чтобы хоть одной проблемой стало меньше.

Гил потянулся через стол, чтобы поцеловать ее, и случайно задул свечу.

– Ты хочешь понравиться даже официантам, – сказал он.

Хелен мысленно с ним не согласилась. Все ее

– А ты хочешь нравиться даже пациентам, – ответила она.

– Ровно настолько, насколько они нравятся мне. – Он допил последний глоток вина. – То есть не слишком сильно.

Хелен вдруг поняла, что весь их разговор не выходит за пределы обсуждения Уэстбери-Парка, будто это единственное, что их объединяет. Они рассказали друг другу всю свою жизнь по многу раз, но Гил не был склонен предаваться воспоминаниям или идеализировать юность. Зато разговоры о будущем неизбежно вели к тревожным мыслям о том, что их отношения никогда не перейдут на следующий уровень.

– Кстати, я тебе говорила, что снова начала рисовать? – сказала Хелен, вспомнив недавний эпизод. После работы она взяла с собой альбом и, последовав своему же совету, данному племяннице, отправилась на прогулку и сделала несколько набросков.

– Нет. Я и не знал, что ты перестала.

– Я вдруг осознала, что не бралась за карандаш чуть ли не с тех пор, как окончила колледж. Неудивительно, что рука отвыкла.

Официант незаметно подошел к их столику, чтобы вновь зажечь свечу.

– То есть рисование больше похоже на игру на фортепиано, чем на езду на велосипеде? – спросил Гил, когда они остались вдвоем.

– Именно. Я давно не практиковалась. Но собираюсь вернуться к этой привычке.

– Мне нравится этот образ: ты идешь через высокую траву с мольбертом.

– На самом деле я просто сидела на скамейке перед клумбами, – призналась Хелен.

Молчаливая супружеская пара, сидевшая за столиком в углу, закончила ужин, расплатилась и принялась одеваться. Официант поспешил открыть им дверь, и внутрь помещения ворвался прохладный лондонский воздух с запахом канализации.

– Пообещай, что мы никогда до такого не дойдем, – заметил Гил, качая головой.

Хелен не ответила – она смотрела, как женщина положила руку мужу на локоть и, пока они стояли на тротуаре, дожидаясь такси, на миг, едва заметно, прислонилась щекой к его плечу. Они вовсе не показались ей жалкими. Наоборот: как приятно, должно быть, провести вместе столько времени, чтобы можно было без сожалений провести целый вечер, не сказав друг другу ни слова.

В кабинете арт-терапии Хелен наблюдала, как пациентка из палаты длительного пребывания наносит по изнанке рулона обоев широкие мазки гуашью с тем же изяществом, с каким рабочий покрывает забор креозотом. Матильда-Громила, как прозвали ее санитарки за спиной у врачей, болтала сама с собой и посмеивалась, явно получая от процесса такое огромное удовольствие, что Хелен не решалась предложить ей усовершенствовать технику. Матильда заслужила свое прозвище из-за привычки хватать и разбивать любую фарфоровую посуду, какая попадалась ей на глаза, даже если в данный момент кто-то держал ее в руках – проблема скорее для столовой, нежели для художественной мастерской.

За другим столом женщина средних лет по имени Синтия, чьи масштабы творчества были чуть скромнее, пыталась мелками нарисовать автопортрет. На памяти Хелен она уже не раз возвращалась в клинику с нервным срывом и, казалось, воспринимала Уэстбери-Парк как убежище от хаоса внешнего мира. Дав ей отдохнуть пару недель и прописав курс лекарств, ее выписывали, и она возвращалась обратно к требовательному мужу и эгоистичным родственникам, которые несколько месяцев относились к ней чуть более чутко, чем обычно, после чего цикл начинался заново.

– С ней все в порядке, – настаивал Гил в разговоре с Хелен. – В таких условиях любой с ума сойдет. Просто нужно, чтобы кто-то доходчиво объяснил ее мужу, что он козел.

Она была не единственной пациенткой с подобным анамнезом. Хелен особенно трепетно относилась ко всем “Синтиям” в лечебнице, видя в них черты собственной матери. Конечно, миссис Хансфорд ни за что не признала бы, что нуждается в лечении в “психушке”, как она выражалась, и уж тем более не воспринимала бы ее как убежище. Она переживала срывы дома, за тюлевыми шторами, сжав зубы и прижав ладони к ушам.

День был теплый, и форточки открыли, впуская воздух с запахом стирального порошка. Из прачечной доносился гул огромных машин, грохот металлических тележек и лающие возгласы работников.

Матильда изрисовала всю развернутую часть рулона, запачкав стол, и теперь готовила с помощью Хелен чистый кусок обоев, для чего опустила окрашенный участок на пол, где тот собрался во влажные, небрежные складки.

Кто-то скребся ногтями по дереву. Хелен услышала звук, подняла голову и увидела Уильяма, заглядывающего в стеклянную вставку в двери. Когда она подошла, он отступил и принялся бродить по коридору, немного поодаль. Его щеки и шея были усеяны порезами и пятнышками сыпи после бритья. На этот раз он снял солнечные очки.

Хелен впервые увидела его лицо целиком и немного оторопела, впервые заглянув ему в глаза – темно-карие с голубоватой каймой по краям радужки. Он словно смотрел одновременно и на нее, и сквозь нее, фокусируясь на какой-то точке за ее спиной и прерывая зрительный контакт частыми резкими морганиями.

“На него никто не смотрел уже много лет”, – подумала она, и опустила взгляд:

– Проходите. У нас сегодня немного народу. Но если хотите побыть один, тут есть отдельная комната.

Уильям последовал за ней в кабинет, но остановился сразу за дверью, словно размышляя – сбежать или остаться. Затем подошел к репродукции “Меланхолии” Дюрера на стене за ее столом и пару минут ее разглядывал.

– А он тут зачем? – прошептала Матильда, но так, что ее услышали во всех четырех углах комнаты.

Хелен увидела, как Уильям напрягся, и сказала:

– Пришел порисовать, как и вы.

Матильду удовлетворил ее ответ, и она вернулась к прежнему занятию, что-то бурча себе под нос.

Наконец Уильям обернулся и заметил собственные рисунки – барсука, лисы, кошки и сороки, – висевшие на стене между репродукциями “Башмаков” Ван Гога и “Эксперимента с птицей в воздушном насосе” Джозефа Райта. Его лицо стремительно покраснело до самых корней жестких волос.

Хелен думала, что Уильям решит уйти в уединенное боковое помещение, но он сел за стол в углу, пораженный изобилием материалов для творчества. Он рассматривал заточенные карандаши разной твердости, коробки с цветными мелками и пастелью, восковые карандаши, уголь и наборы акварели, сделал пробные штрихи, чтобы проверить толщину линий и оттенок, а затем выбрал пастель цвета синий кобальт и отодвинул остальное в сторону.

Хелен наблюдала, как Уильям вертит мелок в пальцах, как тамбурмажорский жезл, а взгляд его мечется по комнате, словно он старался запомнить все, что в ней находится. Это продолжалось довольно

Через пятнадцать минут Уильям остановился и выпрямился, критически сравнивая рисунок с комнатой. Хелен подошла ближе, не крадучись, но замерев на почтительном расстоянии – как к ручному зверьку, которого не хочешь спугнуть. Она уже сталкивалась с тем, что преждевременно проявленный интерес к рисункам пациентов побуждал их мять или портить работу прямо у нее на глазах.

Даже глядя издалека и вверх ногами Хелен поняла, насколько хорош рисунок: размеры и пропорции комнаты переданы безупречно, все формы и детали схвачены с поразительной точностью, но линии при этом свободные и живые. Уильям изобразил Матильду, склонившуюся над столом, Синтию на заднем плане и саму Хелен, настороженно и внимательно наблюдающую за работой подопечных. На ее курсе в колледже были такие люди – далеко не все, – кто виртуозно умел превращать объемные формы в линии и безошибочно выстраивать перспективу. Научить этому невозможно, и она знала, что сама не обладает этим даром.

Больше всего Хелен поразила разница в стиле: этот набросок сильно отличался от детализированных и изящных рисунков птиц и животных, выведенных чернилами. Оценив их количество, она предположила, что реалистичные гравюрные изображения – единственный навык Уильяма, отточенный за годы заключения.

У Матильды закончилась гуашь, и в поисках новой порции она подошла ближе.

– Ого, как здорово! – воскликнула она, во многом благодаря собственным творческим усилиям научившись чутко распознавать талант. – Настоящее произведение искусства. Синтия, глянь! Тут даже мы есть! Смотри, какая здоровенная у меня спина! – прокричала Матильда и расхохоталась.

Стараясь защититься от внезапно обрушившегося на него женского внимания, Уильям быстро и беспрестанно моргал. Хелен увела Матильду на место и замешала новую краску. Она всегда старалась предостерегать пациентов от комментариев по поводу чужих работ, но в этом случае искреннее преподавательское счастье от обнаруженного таланта и острое желание его развивать одержали верх.

В последующие дни Уильям постоянно возвращался в мастерскую, если только там было не слишком много народу. Иногда он вообще не рисовал, а просто мыл кисти, точил карандаши или аккуратно раскладывал пастель по цвету или длине – в зависимости от настроения. Он был не единственным, кто находил удовольствие в подобной работе, и иногда Хелен приходилось перед утренними занятиями нарочно наводить легкий беспорядок в коробках с материалами, чтобы каждому нашлось дело по душе. Ей вспомнилось, как санитарки распускали ковры – и собственное возмущение по этому поводу. “Это не то же самое, – говорила она себе. – Совсем не то же самое”.

В субботу днем Хелен занималась накопившимися домашними делами. Когда она драила ванну порошком “Аякс”, в дверь ее квартиры постучали. Поскольку звонка с нижнего этажа она не слышала, то решила, что это кто-то из жильцов – скорее всего, мистер Рафферти. После того как она угостила его остатками говядины по-бургундски, он вернул ей посуду вместе с гиацинтом в горшке.

Тронутая благодарностью и сочувствуя его очевидному одиночеству, Хелен взяла за привычку по воскресеньям готовить что-нибудь сытное – рагу или рыбный пирог – и относить порцию вниз. В будни она обычно обедала на работе, а вечером ограничивалась омлетом или салатом с ветчиной, но готовить ей нравилось, а когда рядом появился благодарный едок, маленькая соседская любезность стала для нее настоящей отдушиной.

Уверенная, что за дверью мистер Рафферти, Хелен, увидев на пороге Джун – в весеннем пальто и с платком на голове – на мгновение растерялась. Джун не одобряла внезапные визиты и никогда раньше не заходила к ней, да и машину она водила неуверенно и нервно.

Клайв купил ей компактный “Форд-Англию” – для самостоятельности и чтобы не претендовала на его “ровер”, но страх поворачивать направо стал для нее серьезным препятствием. Избегая пугающего маневра, Джун частенько выбирала окольные пути, все дальше уводящие от цели. Бывало, она и вовсе бросала машину на полпути и шла пешком, лишь бы не пересекать оживленное шоссе.

На мгновение Хелен охватила тревожная мысль: вдруг Клайв, доведенный до отчаяния ее маниакальным стремлением к чистоте в доме, не выдержал и ушел от нее? Она не сдержала нотку паники в голосе.

– Джун? Что случилось? Все в порядке? – удивилась она, впуская Джун в квартиру. – Я не слышала звонка.

– Какой-то старик выходил с собакой и придержал мне дверь, – сказала Джун, приложив ко лбу тыльную сторону ладони, показывая, до какой степени у нее сдали нервы. – Прости, что ввалилась без предупреждения… Я просто не знала, к кому еще пойти.

Смущенная заявлением, напоминающим комплимент, Хелен провела Джун в гостиную, окидывая ее тревожным взглядом в поисках вещей Гила. Он бывал здесь не так часто, чтобы хранить у Хелен что-то свое, но по рассеянности иногда забывал очки или ключи от квартиры, а как-то раз даже оставил номер журнала “Психиатрия в Великобритании”. Вряд ли Джун узнала бы какой-то из этих предметов, но наличие свидетельств мужского присутствия в квартире Хелен могло вызвать любопытство, и ей пришлось бы оправдываться.

– Уютная комнатка, – заметила Джун, на мгновение отвлекшись от своих бед, чтобы оценить обстановку и понять, не кроется ли в ней упрек ее собственному вкусу. – Такая… богемная.

– Ой, да что ты, тут нет почти ничего моего, – поспешно открестилась Хелен от безвкусной мебели и вытертого ковра. Хотя на самом деле все, что можно было назвать “богемным”, – тряпичный коврик, лакированную ширму, расшитые в технике пэчворк подушки, вручную расписанные абажуры – действительно принесла она.

Усадив гостью в кресло без выпирающей из сиденья пружины, Хелен заварила чай и, пока он настаивался на кофейном столике, аккуратно подтолкнула Джун к разговору.

– Я очень беспокоюсь за Лорейн, – начала та, крепко зажмурившись, чтобы сдержать слезу. – Она становится какой-то… Странной, честное слово.

– Странной – это как? – насторожилась Хелен, хоть и пыталась сохранять спокойствие. Не прошло и недели с того дня, как она заметила возле Фэрфилд-холла занятую творчеством племянницу.

– Она только и делает что возится с этим своим альбомом и рисует какие-то картинки. Даже за ужином.

Хелен едва не рассмеялась, но сдержалась.

– Это моя вина, – призналась она. – Я посоветовала ей больше рисовать. У нее талант, и, как мне показалось, ей нужна поддержка. Но ведь это безобидное увлечение, не так ли?

Она разлила чай по изящным фарфоровым чашкам, которые редко доставала – Гил терпеть не мог все, что казалось

– Когда этим не злоупотребляют – да, – возразила Джун. – Уж точно не за обеденным столом. И это еще цветочки. Иногда я говорю с ней, а она не слышит. Замирает, как в столбняке.

Хелен нахмурилась:

– Ты хочешь сказать, это похоже на приступ? Вызывала врача?

– Врач не успеет – это быстро проходит. Вот стоит она, как статуя, и вдруг – снова как ни в чем не бывало. Я не хочу, чтобы доктор подумал, будто она чокнутая.

– Она помнит потом, что с ней происходило?

– Не знаю. Я как-то не спрашивала. Просто говорю ей: “Лорейн, прекрати. Так ведь и до беды недалеко”.

– И это помогает? – скептически уточнила Хелен.

– Иногда. А потом она уходит к себе, ложится и начинает истерически смеяться.

– А Клайв что говорит?

– Его никогда нет рядом. Я рассказываю ему, а он отвечает: “По-моему, с ней все в порядке”. Но это потому, что при нем такого не бывает.

Хелен подумала, что это, возможно, совсем не случайно.

– Я понимаю твое беспокойство, Джун. Ты не спрашивала Лорейн, чувствует ли она себя как-то иначе, прежде чем случится приступ?

– Я не знаю, как с ней говорить, Хелен. Она сама не своя. Она… – Джун замолчала, вытащила белый носовой платок и промокнула щеки, по которым уже текли слезы вперемешку с тушью. – Стала злобной.

– Ну что ты, Джун. Не верю я, что в Лорейн есть хоть капля злобы. Она чудесная девочка.

Хелен потянулась к ней и сжала ее ладонь с аккуратно накрашенными жемчужными ногтями. Это был самый интимный физический контакт между ними, и он показался Хелен странным и неловким. Она не знала, когда уместно будет отпустить руку.

– Может, ей просто не хочется идти на курсы секретарей, – предположила Хелен. – И таким образом она пытается привлечь ваше внимание, донести до вас, что это ей не по душе.

– Я думала, Лорейн понравится. Она ведь сама говорила, что ей интересно попробовать машинопись и стенографию. Надеялась, что это станет для нее делом на всю жизнь.

Джун произнесла последнее слово как “жись”, и Хелен на секунду отвернулась, поправляя чайный поднос, чтобы скрыть улыбку.

– Ты и правда сильно расстроишься, если окажется, что это… Ну… Не ее? – осторожно спросила она. – Лорейн еще такая молодая. Могла передумать. Совсем недавно она хотела стать парикмахером.

– Ох, это все Венди ей голову заморочила, – сказала Джун, махнув носовым платком. – Не стоит Лорейн с ней водиться. Онахочетбыть секретаршей. Клайв даже говорил, что, как только она получит диплом, он сможет устроить ее к себе. Это было бы идеально.

– Не уверена, – возразила Хелен. Она считала, что работа с отцом не пойдет племяннице на пользу. – Ей бы не помешало стать чуточку самостоятельнее.

– Но в том-то и дело, Хелен, – настаивала Джун. – Она ничего не хочет делать по собственной инициативе! Мне приходится чуть ли не силой выталкивать ее из дома. Лежит у себя на кровати, слушает музыку и отказывается с нами разговаривать.

– Не думаю, что она одержима музыкой больше сверстниц. В ее возрасте я сходила с ума по Бингу Кросби.

– Бинг Кросби хоть выглядел опрятно – мылся, причесывался. А эти нынешние певцы – оборванцы, грязнули. И петь не умеют.

– Я могу предложить ей пожить у меня, – сказала Хелен. – Если согласится. Правда у меня всего одна спальня. И диван неудобный… Что же делать?

– Казалось бы, должна рваться из дома, раз уж так нас ненавидит, – сказала Джун, будто не услышав Хелен, излагающую свою безумную идею.

Нижняя губа у Джун дрогнула и обиженно выпятилась. В этот миг она выглядела старшей копией своей усталой, измученной дочери-подростка.

– Брось, Джун, она не ненавидит тебя. Что за глупости. Обычный подросток, который запутался и не знает, как быть. Мы сами через это проходили. – Договорив, Хелен осознала, что в ее случае все было иначе. В ее юности не было места бунту – вся энергия уходила на то, чтобы предугадать и предотвратить вспышки отцовского гнева. Джун, казалось, не слушала – порывшись в своей плетеной сумке, она извлекла книжечку в кожаной обложке алого цвета с тиснением “1964”.

Когда она пролистала страницы, аккуратно исписанные синей шариковой ручкой и украшенные сердечками, ромашками, губами и глазами, Хелен запоздало ахнула от возмущения:

– Джун, это что, дневник Лорейн?! Как ты…

В ответ на упрек Джун залилась краской.

– Я не собиралась его читать. Просто пыль вытирала, уронила книжку, а из нее высыпались открытки. Хотела их обратно положить, и вот, – частила она, спешно перелистывая страницы. – Смотри: “Ненавижу маму. Ненавижу ее тупой голос”. Про Клайва ничего не написала. Только про меня.

– Не продолжай! – в ужасе взвизгнула Хелен, чувствуя, что становится соучастницей предательства. – Нельзя читать личный дневник. Тем более – при мне!

– А как еще мне узнать, что у нее на уме, если она не разговаривает со мной? – возразила Джун, но все же закрыла дневник и убрала его обратно в сумку. – К тому же, если это такое уж личное, зачем оставлять его на видном месте?

– Потому что она знает, что ты не станешь лезть к ней в душу… Это – знак доверия, – сказала Хелен. “Хотя ты его и не заслуживаешь”, – добавил ее внутренний голос. – Это даже хуже, чем подслушивать. Ничего хорошего из этого не выйдет.

В школьные годы Хелен не вела дневник на постоянной основе, но, когда накатывали особенно сильные чувства, записывала мысли в тетрадку – и знала: если кто-то ее прочитает, она этого не переживет.

– Как же мне теперь смотреть ей в глаза, зная, что она на самом деле обо мне думает? – слезно простонала Джун. Она была на грани настоящей истерики. Хелен почувствовала: стоит проявить малейшее сочувствие – и Джун расплачется. Она никогда раньше не видела ее в таком беспомощном состоянии, и от этого ей стало не по себе.

– Но ведь на самом деле Лорейн так не думает. Просто в моменте выплеснула злость. Скорее всего, она об этом уже забыла. Ты наверняка тоже иногда нелестно отзываешься о Клайве. Про себя. Вот и забудь об этом. И никогда больше не читай ее личные записи.

– Легко тебе говорить, Хелен, – с громким всхлипом проговорила Джун. – Матерью быть непросто. А если у тебя нет детей, тебе не понять, как это трудно.

Хелен встала, неловко суетясь, собрала чашки и унесла поднос на крошечную кухню. “Необязательно иметь детей, чтобы понимать, что нельзя читать чужой дневник”, – хотелось ей выпалить, но их отношения и без того были слишком шаткими, чтобы в лоб высказывать

Когда Хелен вернулась в гостиную, Джун уже натянула пальто и застегивала пуговицы. Из кармана она извлекла шелковую ленту, встряхнула ее, превратив в шарфик, и аккуратно завязала поверх покрытых лаком волос.

– Наверное, ты права, – сказала она, не глядя на нее. – Верну дневник на место. И Лорейн ничего не скажу. Ты ведь никому не расскажешь?

– Конечно, нет, – отозвалась Хелен, почувствовав, как ее буквально сдавило между двумя чужими тайнами – матери и дочери. И если список того, о чем ей запрещено говорить, будет расти и дальше, вскоре она и правда перестанет разговаривать – как Уильям.

1953 год

В парке напротив происходило нечто любопытное. Все началось с того, что за ночь появилось несколько больших фургонов с прицепами, которые оставили в широком заросшем травой поле глубокие грязевые борозды. В следующие дни к ним прибавились новые, а вместе с ними прибыли грузовики, груженные чудовищными конструкциями из окрашенного металла, свернутыми тюками брезента, деревянными настилами и длинными мотками кабеля.

– Наверняка готовятся к коронации, – заключила тетушка Луиза, хотя до нее оставалось еще больше месяца.

– Думаю, это Митчемская ярмарка, – заявила тетушка Элси, и от отвращения ее губы сжались в тонкую полоску. – Их передовой отряд. По пути остановились. Только их здесь и не хватало.

– Вряд ли все это стоит таких усилий, если им придется скоро сворачиваться и уезжать.

– Так это передвижная ярмарка, – с обычным нетерпением отрезала тетушка Элси. – Они всегда на ходу.

Уильям, подслушав этот разговор, задумался, чем может помешать ярмарка человеку, который никогда не ходит в парк. После обеда он устроился у окна в комнате тетушки Роуз, где вид немного закрывали кружевные занавески и ветви ольхи. Отсюда он наблюдал, как жилистые юноши с обнаженными по пояс телами, блестящими от пота, собирали деревянные платформы, лестничные пролеты, палатки из парусины на каркасе из металлических трубок и огромную карусель, с которой свисали гирлянды звенящих цепей. Уильяму нравилось слушать стук молотков, звон железа, глухие удары киянки по доске и видеть, как на том самом поле, где он когда-то запускал своего змея, из ничего вырастает целая деревня из шатров и аттракционов. Проворные и сильные рабочие несли по шесть досок на одном плече, перебрасывали друг другу толстые бухты каната, будто те весили не больше клубка шерсти.

Один из них особенно привлек его внимание – Уильям и сам не знал почему. Возможно, из-за такой же неаккуратной стрижки и грязных волос, как у него самого. Тетушка Луиза, у которой в сумке со всем необходимым для шитья хранились портновские ножницы, старалась как могла, но не владела парикмахерским искусством, а потому не решалась подстричь его коротко, как полагалось “нормальным” мужчинам. Он не жаловался – иначе бы за дело взялась тетушка Элси, а та и ухо могла бы зацепить, не считая это поводом для беспокойства. У рабочего были широкие мощные плечи, бицепсы размером с грейпфруты и выточенный торс с рельефными мышцами – как у “Дискобола” скульптора Мирона, одной из любимых иллюстраций Уильяма в разделе “Античность” в Британской энциклопедии. Несмотря на то что Уильям не умел определять возраст людей и всех считал старше себя, он решил, что этому мужчине, как и ему, двадцать шесть лет.

На мгновение забывшись, он отдернул занавеску, чтобы рассмотреть его получше. Мужчина с легкостью спустился с вершины А-образной рамы лодочных качелей, повис на перекладине, несколько раз подтянулся, а затем спрыгнул на землю. Выпрямившись и вытерев руки о брюки сзади, он вдруг остановился и посмотрел прямо на Уильяма.

С такого расстояния невозможно было определить, на что направлен его взгляд, но, если не считать безликих фасадов эдвардианских домов, глазу не за что было зацепиться. А потом – Уильям целый день вспоминал этот миг, и сердце бешено колотилось то от паники, то от порочного удовольствия – рабочий поднял руку и помахал ему. Уильям отскочил от окна, будто его грудь прострелили насквозь, и прижался к стене. Ему послышалось, что мужчина засмеялся, хотя это было немыслимо – на таком расстоянии, при грохоте механизмов и стуке молотков; смех звучал у него в голове.

Просидев в своем убежище минут пять, Уильям собрался с духом и снова заглянул сквозь рваный край занавески. Мужчина исчез, растворившись в толпе рабочих.

“Он увидел меня, – подумал Уильям, – и помахал мне. Может, он хочет со мной подружиться?”

– Сегодня на ночь надо будет все запереть, – сказала Элси, хотя они и так каждый вечер тщательно проверяли все замки. В ожидании ужина она прочищала отверстия в солонке штопальной иглой.

– Разумеется, – согласилась Луиза, выкладывая на три тарелки разваренную до состояния пюре репу, тушеную печень и весеннюю зелень.

– Почему? – спросил Уильям, который всегда беспокоился о безопасности. Он уже сидел за столом, засунув пожелтевшую льняную салфетку за воротник и расправив ее на груди.

– Потому что эти, с ярмарки, – искусные воры, – объяснила тетушка Элси.

– Вид у них подозрительный, – добавила тетушка Луиза, которая тоже успела вдоволь насмотреться в окна.

– У мистера Эккерти на фестивале британских садов удовольствий в Баттерси кошелек вытащили, – вспомнила Элси. – В очереди на колесо обозрения.

– Их там целые шайки, – подтвердила тетушка Луиза. – Как у Феджина, – добавила она, чтобы Уильяму было понятнее. Примеры из литературы ему давались легче.

– Карманники и в дом могут вломиться? – спросил он. Его не прельщала перспектива привлечь к себе внимание преступников.

– Не уверена, – призналась тетушка Элси. – Но мы не дадим им ни малейшего шанса. Ярмарки всегда притягивают всякий сброд. Вот уедут – и слава богу.

– Аминь, – сказала тетя Луиза.

После этого благословения, пусть и по довольно необычному поводу, семья села за стол. При воспоминании о рабочем Уильяма бросало то в жар, то в холод. На преступника тот совсем не походил – скорее наоборот – и мысль о том, что кто-то, кого он воспринимал как друга, может оказаться вором или еще кем похуже, приводила его в смятение. А что, если тетушки ошиблись на его счет?

Если допустить, что они не правы, то, может, были и другие подобные случаи? От столкновения со страшной правдой у него закружилась голова, и он поспешил отмахнуться от нее, словно отступил подальше от обрыва.

Какое-то время слышалось только звяканье столовых приборов о фарфор и звуки пережевывания мягкой влажной пищи. Это был не самый удачный ужин: в каждом

С наступлением вечера Уильям снова поднялся в комнату тетушки Роуз и, встав подальше от окна, наблюдал за людьми в парке: толпа все не расходилась, и огоньки сигарет сияли в сумерках, как светлячки. В окнах некоторых фургонов горели парафиновые лампы, а на бельевых веревках уже белели на ветру простыни. Откуда-то доносились звуки радио.

Собравшиеся на ночевку в обычно пустующем парке люди вызывали у Уильяма одновременно чувства одиночества и уюта. В восемь часов он спустился вниз, чтобы выпить горячего молока и сыграть с тетушкой Луизой в нарды.

На следующий день привезли новые аттракционы – у крутого поворота на подъезде к полю движение в обе стороны перекрыл целый караван гигантских трейлеров. Уильям снова стоял у окна: водители выпрыгивали из высоких кабин и регулировали движение.

Своего друга среди преступного сброда – как, по-видимому, теперь следовало воспринимать собравшихся – он не заметил, хотя как бы он его узнал, если сегодня тот, как и большинство, надел рубашку и кепку. Уильяму стало стыдно за столько потраченных в праздном созерцании часов, поэтому он решил оставить пост у окна и вернуться в свою комнату, чтобы продолжить собирать карточный домик, доросший уже до пятого этажа. Уильям строил его несколько недель, с каждым днем все осторожнее, ведь по мере роста конструкции вероятность разрушить все увеличивалась.

Дверь он открывал с предельной осторожностью, чтобы не создавать сквозняка; распахнутое окно представлялось источником огромного риска, на который он не мог пойти. По этой причине вход тетушкам был временно запрещен, что их не особенно огорчало – без проветривания комната уже начала приобретать характерный мужской запах.

Твердо решив покинуть наблюдательный пост и продолжить строительство домика, на деле Уильям так и не сдвинулся с места. Он дал себе слово взглянуть еще разок – последний. И, наклонившись к треугольной прорехе в шторе, вздрогнул и тут же отпрянул от окна. По дорожке, явно собираясь нанести визит, шагал молодой человек в кепке, рубашке с закатанными рукавами и серых брюках. Один из ярмарочных, без сомнения, – возможно,тот самый,– хотя с такого ракурса трудно было разглядеть. Уильям замер в ожидании сдавленного рева дверного звонка, размышляя, что будет, если первой к двери подойдет тетушка Элси, и какое наказание его ждет, если раскроется, что он обменивался сигналами с подозрительными личностями. К горлу подступил глубоко укоренившийся страх, что его отругают, однако единственный звук, который он услышал, – хлопок створки над прорезью для писем на двери и шорох бумаги, упавшей на коврик.

Уильям бросился вниз и схватил сложенный листок. В доме все было по-прежнему: на кухне тетушка Луиза чистила почки для пудинга. Она уже раскатала тесто c добавлением почечного сала и выложила его в форму. На улице тетушка Элси латала крышу теплицы куском проволочной сетки, снятой с курятника.

Уильям вернулся на верхнюю площадку, крепко сжимая в потной ладони клочок бумаги. Войти в комнату он не решился – вдруг дрожь от волнения передастся доскам пола и уничтожит карточный дворец землетрясением. Он сел на верхнюю ступеньку и развернул послание:

Приходите на ярмарку в честь коронации!

С четверга по субботу в Ллойд-Парке

Самое знаменитое лондонское шоу фейерверков

Автодром, “Молниеносный Вихрь”, “Осьминог”

“Дом с привидениями”, цепочные карусели, бокс

Множество палаток и яркие номера приглашенных артистов!

Уильям с изумлением разглядывал листовку. Это было первое приглашение с тех пор, как Фрэнсис звал его на каникулы в Сассекс – золотое время, как будто из другой жизни. Идти ни в коем случае нельзя. Его друг сильно расстроится, может быть, станет его искать, но тетушки ни за что не разрешат. Не зря же они годами защищали его, особенно в те редкие, но ужасные моменты, когда он покидал дом, самое надежное свое убежище.

В последний раз, когда он пошел искать в снегу бедную Босвеллу, тетушка Элси нашла его, чуть живого, в угольном погребе, и они уже готовы были позвать врача. Уильям понимал, что, должно быть, заболел тогда очень серьезно, раз Элси не отругала его, даже когда он поправился. Нельзя выходить, и думать тут нечего.

И все же Уильям размышлял об этом весь день, а потом, лежа в постели, перед сном. Представлял, как тихонько выйдет, перебежит дорогу и затеряется в толпе. Во сне он всегда был смелым, свободным и почти невидимым – никто не обращал на него ни малейшего внимания.

К утру следующего дня фантазии Уильяма обросли убедительными подробностями, а его воображаемая самостоятельность уже не поддавалась сомнениям. Конечно, надо идти! Он встал на рассвете, и его потянуло к окну – посмотреть, как просыпается сад. Снаружи деревья утопали в молочном свете, по округе разносились птичьи трели. Он наслаждался этой музыкой, пока она не смолкла, а потом снова лег в постель и задремал.

Проснувшись во второй раз, Уильям пообещал себе, что займется своими делами и до самого вечера не будет смотреть на ярмарку. Это была его сделка с вселенной: если он выполнит свою часть, все будет хорошо.

Он разгадал кроссворд, сыграл партию в шахматы, почитал и добавил еще одно крыло к своему карточному дворцу – легким касанием, будто укладывая снежинки. Тетушка Элси возилась в стеклянной теплице: помещала в горшки рассаду помидоров, высаживала в деревянные ящики семена салата. Сквозь зеленый, напоминающий водоросли фильтр на оконных стеклах Уильяму казалось, что она двигается под водой.

Тетушка Луиза мыла веревочной шваброй кухонный пол: плескала сероватой водой по углам, размазывая грязь, не в силах от нее избавиться. В конце концов она встанет на колени и пройдется по полу тряпкой, а потом тетушка Элси вернется из сада и прошлепает по дому прямо в уличной обуви, оставляя позади комья грязи с рифленых подошв.

Уильяма так и подмывало посмотреть на дорожку перед домом и на ярмарку в поле напротив, и ему, чтобы удержаться от искушения, приходилось напрягать всю свою волю. Со временем он научился справляться с такими порывами – придумывал себе однообразные задания, способные поглотить медленные часы послеполуденного затишья.

Он давно не тренировал память игрой в Брок-коттедж – очень зря, потому что, пока всплывали новые детали, старые, которые пришли ему на ум раньше, могли забыться. Упражнение представляло собой мысленную экскурсию: от входной двери, вдоль коридора и дальше, комната за комнатой, он по памяти воссоздавал

Вот гостиная, где по вечерам после ужина они иногда играли в карты и даже разводили огонь в камине – хотя стояло лето и без того было тепло, – просто потому, что им с Фрэнсисом нравилось смотреть, как пляшут языки пламени. Закрыв глаза, Уильям мысленно поднялся по узкой, скрипучей лестнице, пересчитывая изображения диких птиц на стене, и вышел на лестничную площадку с просевшим полом и ковриками с кистями по углам.

Через низкое глубоко посаженное окно в грубо оштукатуренной стене открывался вид на сад, гамак, ручей, луга, лес и пруд с пугливыми рыбешками. Справа была их с Фрэнсисом комната с двумя кроватями и одинаковыми сине-белыми стегаными одеялами, с комодом, на котором стоял корабль в бутылке, и платяным шкафом, куда они спрятали ведро с водой и пойманным окунем, которого так и не смогли отпустить обратно. На стене между кроватями – латунный барометр, застрявший на отметке “Ясно”, и железная подкова. У изножья кровати Фрэнсиса, на облезлом кожаном ремешке висел бинокль – чтобы наблюдать за лисами и барсуками.

Прошло пятнадцать лет, и он уже не был уверен, правильно ли все запомнил. Стены в ванной, например, он во время этих мыслительных упражнений всегда представлял серо-голубо-зелеными, цвета “утиное яйцо”. Но время от времени, вспоминая какой-то конкретный случай, как, например, когда миссис Кенли вошла и увидела, что он плачет, стены оказались кирпичными. Еще он не мог понять, хранилась ли его одежда в старом коричневом чемодане под кроватью или в шкафу, где стояло ведро с рыбой.

Мысленно пройдя дом и сад с широкой лужайкой, на которой они вчетвером играли в крикет, и миссис Кенли – женщина! – пробила мяч на шесть очков прямо через крышу, он переключился на другое упражнение. Оно заключалось в том, чтобы собрать воедино воспоминания за весь день, начиная с утреннего пробуждения, аромата жареного бекона с кухни на первом этаже и заканчивая прикосновением щеки к прохладной подушке, пока Фрэнсис, освещенный голубоватым светом луны, пробивающимся сквозь шторы, спит на соседней кровати. Невыполнимая задача. Двух недель – целых двести часов бодрствования – было недостаточно, чтобы полностью воспроизвести один день. Конечно, несколько часов можно было вычесть за счет того, что мистер Кенли каждый вечер читал им по главе из “Мунфлита” Джона Фолкнера, имитируя голоса Джона Тренчарда и Эльзевира Блока. Никто не читал Уильяму вслух с пяти лет, когда тетушка Роуз научила его читать самостоятельно, поэтому первое время ему было неловко. Однако постепенно история захватила его настолько, что он с нетерпением ждал этих вечерних посиделок, считая их лучшей частью дня.

Также бесчисленное количество часов они провели у ручья, безмятежно валяясь на животе и наблюдая за пятнистыми форелями. Но все равно, много времени оставалось неучтенным – ему становилось обидно от осознания, что оно потеряно навсегда.

Хрипловатое звучание колесной лиры, доносившееся с ярмарки, вырвало его из воспоминаний и перенесло в настоящее, призывая подготовиться к предстоящей безрассудной авантюре. Для храбрости Уильям перечитал приглашение, свернул его и продел в кольцо для салфеток – на удачу и для сохранности.

За ужином тетушка Элси не скрывала раздражения.

– Как надоел этот шум! – жаловалась она, зажимая уши руками. В саду она всегда работала без перчаток, поэтому под ногти забилась грязь, а в морщины на сгибах пальцев – земля. Каждая карусель и каждая палатка на ярмарке производили собственные звуки, которые сливались в ураган дисгармоничного металлического грохота. На кухне какофонию было слышно меньше, но не настолько, чтобы ее можно было игнорировать.

– Неужели они всю ночь будут шуметь? – спросила тетушка Луиза, со звонким шлепком приземляя на тарелку Элси ложку тушеной баранины. Большая часть мяса разварилась и исчезла, оставив кости и подливку.

– Одни огрызки, – сказала Элси, тыкая вилкой в голую кость без единой мясной жилки.

– Возьми у меня, – поспешно предложила Луиза, отдав сестре свою порцию и оставив себе только жир и лук. Уильям сочувственно одобрил ее альтруистичный жест. Лучше остаться голодным, чем попасть под горячую руку. К тому же потом всегда можно наесться досыта печеньем.

Мизерная порция его не тревожила. От волнительного предвкушения у него не было аппетита, но ради приличия он съел все до последней крошки.

– Они у меня попляшут. Если в десять шум не прекратится, я пойду туда и выскажу все, что о них думаю.

Это заявление заставило Уильяма нервничать, но он не понял, говорит ли тетя серьезно. Элси была яростной противницей любого вмешательства в их семейные дела, и трудно было вообразить, что она вдруг решит вмешаться в чужие – особенно если дело касалось “преступных элементов”. И все же, если рассматривать чрезмерный шум как вторжение, не исключено, что она и впрямь наденет пальто, шляпу, перчатки и в праведном гневе в десять ноль одну отправится через дорогу. Он даже пожалел, что не может заняться мытьем посуды – так время шло бы быстрее, пока они не разойдутся по комнатам, – но ему запрещали помогать с домашними делами и в принципе делать “женскую” работу. При этом “мужские” дела, вроде вскапывания огорода или прочистки сточных желобов, также были под запретом, поскольку предполагали выход из дома при свете дня.

Его вклад в ведение хозяйства ограничивался тем, что он доставал вещи с верхних полок шкафов и двигал тяжелую мебель, чтобы тети могли под ней подмести. Вытряхивать мышеловки он сам отказался. Будь его воля, мыши могли бы лакомиться крошками прямо с тарелок и устраивать гнезда в карманах его халата.

После ужина они пересели в холодную гостиную и включили радиоприемник на минимальную громкость – не с целью послушать, а чтобы заглушить отдаленный гул с ярмарки. Тетушка Элси листала бухгалтерскую книгу, делала пометки о последних тратах и качала головой, возмущаясь перерасходам. После таких расчетов, как правило, наступал период строгой экономии, который длился до следующей удовлетворенной заявки в траст, когда в кладовке вновь появлялся кофе и золотистый сироп.

Тетушка Луиза сидела за карточным столиком и плела кружева в технике фриволите: перекладывала с одной стороны на другую тонкие деревянные челноки, похожие на рыболовные поплавки, и втыкала в законченные стежки иглу, однако работа продвигалась настолько медленно, что прогресс был едва заметен. Уильям не отказался бы сам научиться этому ремеслу – возможно, из-за его пользы для рыбалки, а еще потому, что для плетения требовались усидчивость и аккуратность, – но

Уильям с облегчением отметил, что после стакана горячего молока тетушек сморило, и к половине десятого дом погрузился в сон. Натянув уличные ботинки и встав у входной двери, он был готов бросить свою затею. Его смутил собственный внешний вид, когда он мельком увидел в зеркале на лестничной площадке свое отражение. Брюки коротковаты, пиджак тесноват. Уильям выглядел иначе, чем мужчины, работающие на ярмарке, хотя и не мог объяснить, в чем именно заключается это различие. Все они чем-то похожи друг на друга. А он на них – нет.

Еще нужно было придумать, где взять денег. В черной жестяной коробке когда-то хранились шиллинги и шестипенсовики, которые тетушка Роуз время от времени подсовывала ему, пока в этом еще был смысл. Уильям зачерпнул пригоршню мелочи, скопившейся за много лет, и, вспомнив о карманниках, сунул монеты в левый носок, где они тут же скатились под свод стопы. Теперь до них так просто не доберешься, что его вполне устраивало. Ключи от входной двери в носке не спрячешь – слишком крупные и с острыми углами, – поэтому он нанизал связку на шнурок из правого ботинка, повесил на шею и спрятал под рубашку. Прикосновение к груди прохладного металла и ощутимый вес связки его немного успокоили.

Уильям еще немного помешкал в дверном проеме, не переступая порог дома, прислушиваясь к механическим вздохам шарманки и девичьим визгам на аттракционах. От калейдоскопа крутящихся световых пятен закружилась голова, но отступать было поздно. Бесшумно закрыв дверь, он огляделся по сторонам и, прихрамывая из-за перекатывающейся в ботинке мелочи, вышел на дорожку, ведущую к чугунным воротам.

Бродить одному среди толп людей на ярмарке оказалось одновременно страшно и интересно. Люди вокруг расступались и сходились, не сталкиваясь и не обмениваясь взглядами, как косяки рыб. Уильям заметил, что каждый аттракцион и каждая палатка издает свои звуки, которые то разделяются, то снова сливаются, когда он проходит мимо. От накладывающихся друг на друга шумовых волн защекотало в ушах, но от этого ощущения становилось приятно, как если провести по зудящей коже махровым полотенцем.

Он долго стоял у автодрома, пытаясь разобраться в правилах игры. В ней сочетались элементы гонки и погони: одни водители старались избегать столкновений, ловко лавируя, другие же стремились во всех врезаться, создавая неразбериху. Иногда три или больше машинок застревали у борта, и в кучу врезались новые, – тогда прибегал оператор аттракциона, разворачивал их, держа за торчавшие сверху шесты, и отталкивал ногой обратно в хаотичное движение. Кажется, в итоге не было ни победителей, ни проигравших.

Через несколько минут бешеная круговерть музыки и шума стихла, машинки остановились. Водители вылезли и, поправив одежду, потянулись прочь. Уильям кататься не захотел – правила были неясны, к тому же крики и визги не показались ему радостными. Аттракционы вроде “Молниеносного вихря” и американских горок он тоже отмел, чтобы не пришлось садиться в один вагончик с незнакомцами.

Уильям долго бродил среди каруселей и палаток в надежде встретить своего нового друга, который помахал ему рукой, и, может быть, поблагодарить его за приглашение. Для этого потребовалась бы недюжинная смелость, но Уильям был уверен: тот человек настроен доброжелательно, и его вряд ли можно отнести к стану “сплетников” или “власть имущих”.

Однако ночью все ярмарочные работяги были в поношенных куртках, кепках или грязных комбинезонах, и Уильям начал сомневаться, что узнает мускулистого парня с обнаженным торсом в такой одежде. К тому же практически невозможно рассматривать чужие лица вблизи и избегать ответных пристальных взглядов: мужчина, принимавший ставки у боксерского шатра, так угрожающе на него уставился, что Уильям в смятении отшатнулся.

До него донесся манящий аромат еды, ненадолго перебив неприятные запахи притоптанной грязи, дизеля, сигаретного дыма и тяжелого животного душка от шерстяных курток. Он покрутил головой в поисках источника аромата и увидел торговца, который продавал пакетики с жареными каштанами прямо с мангала. Уильям присел на корточки, выудил из носка монету и протянул теплый влажный шестипенсовик. Продавец что-то недовольно пробурчал, но все же принял деньги. Каштаны были как угли – черные и обжигающе горячие, – и вскоре пальцы и лицо Уильяма покрылись сажей. Опустошив пакетик целиком, он стал похож на трубочиста. Вдохновленный удачной покупкой, Уильям направился к цепной карусели и встал в очередь. На сиденьях, колыхавшихся на металлических цепях, мог поместиться только один человек, к тому же они располагались достаточно далеко одно от другого, поэтому он не боялся, что окажется слишком близко к какому-нибудь незнакомцу. Несмотря на длинную очередь, люди держались на почтительном расстоянии друг от друга, будто разделяли тревоги Уильяма. Некоторые даже прикрывали нижнюю часть лица, чтобы не заразить его своими микробами. “Люди очень добрые”, – подумал он.

После небольшой заминки, – Уильям вытряхивал монетку из носка, вызвав тем самым пару насмешливых комментариев от стоявших рядом, – он уселся на покачивающееся сиденье, которое удерживали расхлябанные цепи. Уильяму показалось, что этого мало для обеспечения безопасности, и он уже подумывал отказаться, как вдруг вся конструкция дернулась и начала вращаться – он опоздал. Деревянное сиденье оказалось плоским и скользким, и Уильям начал соскальзывать вперед. Он схватился за цепи по обеим сторонам – так крепко, что ногти вонзились в ладони. Карусель набирала скорость, сиденья взмыли над толпой внизу, распускаясь в воздухе веером, и Уильям оказался почти в горизонтальном положении.

Женщина спереди вскрикнула – ветер сорвал с ее головы платок и унес в темноту. Когда он пролетал мимо него, Уильям почувствовал, что ботинок без шнурка разболтался на ноге и тут же унесся вслед за платком. Глаза слезились, цепи скрипели и врезались в бедро с той стороны, к которой его прижало под воздействием центробежной силы. Было страшно, и Уильям мечтал об одном: очутиться в своей постели, в тишине и покое – и с двумя ботинками. Ужасная ошибка. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота; рот наполнился недопереваренными каштанами и жгучей желчью. Уильям заставил себя сглотнуть, рвота вернулась в пищевод, но обожгла глотку. Наконец все закончилось: карусель замедлилась и остановилась, но деревья и небо продолжали кружиться перед глазами. Уильям с трудом расстегнул закрепленную на бедрах цепочку и, пошатываясь, ступил на деревянную платформу.

– Эй, смотри, куда прешь! – возмутился невысокий юнец с длинным острым носом, набриолиненной челкой и болтающейся в углу рта сигаретой, когда Уильям случайно задел его, пытаясь восстановить равновесие. От его напряженной позы веяло подавленной агрессией.

– Какого хрена?..

– Я ботинок ищу, – ответил Уильям.

Он чувствовал, как холодная грязь просачивается

– Ботинок он ищет, – жеманным голосом передразнил юнец, обращаясь к двум своим приятелям, и те расхохотались.

Уильям неуверенно отступил на шаг. Он понятия не имел, что разговаривает странно. Тетушки никогда ему об этом не говорили.

Он собирался продолжить поиски, как вдруг небо осветилось вспышкой – раздался грохот, и над толпой разорвался фейерверк. Уильям вскинул руки, защищая голову: резкие звуки могли вызвать панику. Послышался пронзительный свист, за которым последовали четыре оглушительных взрыва. Над головой в темноте распустились сверкающие цветы – зеленые и красные.

Зажав уши, Уильям пробирался сквозь толпу, не отрывая взгляда от утоптанной травы, освещенной магниевыми всполохами. Свист и грохот ракет не стихали, заглушая даже восхищенные возгласы зрителей. С каждого аттракциона гремела музыка – громче, чем прежде.

Ковыляя – одна нога покрыта влажной грязью, другая – в носке, набитом монетами, – Уильям обошел ярмарку по кругу, но башмака так и не нашел. Когда он добрался до южной стороны поля, его взгляд упал на темный силуэт их дома, наполовину скрытый деревьями, – и он застыл, увидев свет между занавесками в окне второго этажа. Комната тетушки Элси. Если она проснулась от шума и уже спускается вниз, чтобы выразить ярморочным свое негодование, то обнаружит незапертую дверь и отсутствие ключа. От ужаса у него перехватило дыхание.

Уильям, забыв про ботинок, бросился бежать мимо торговца каштанами, боксерского шатра и автодрома, спотыкаясь о натянутые тросы, наступая босой ногой на пробки и окурки. Ветер гнал обрывки листовок из опрокинутого мусорного бака. Сотни бумажек валялись, вдавленные в грязь. Один из клочков прилип спереди к куртке, он сдернул его и прочитал:

“Дом с привидениями”, цепочные карусели, бокс

Множество палаток и яркие номера приглашенных артистов!

– Эй, педик!

Возле тира стояли трое парней – курили и глазели, как у девушек на горке задираются юбки. При виде Уильяма они дружно отпрянули от палатки.

Уильям оглянулся, чтобы понять, к кому они обращаются, но не остановился: сейчас главное – как можно скорее вернуться домой. Какая безумная, глупая затея! Никакого приглашения, никакого друга – и в итоге лишь нагоняй.

Теперь свет зажегся на первом этаже, возвещая о передвижениях тетушки Элси. Уильям ускорил шаг, но внезапно прямо перед ним возникли три юнца, которые буквально только что были позади, а теперь перегородили дорогу. Стало ясно, что они готовы напасть в любую секунду.

– Слышь, педик, деньги есть? – спросил носатый.

Уильям изо всех сил пытался не смотреть на ноги – даже не думать, что в носке спрятана мелочь, – но непроизвольно все же посмотрел, и в тот же миг троица накинулась на него, впечатав лицом в грязь. Кто-то тянул за оставшийся ботинок, будто хотел оторвать его вместе с ногой, затем на него обрушился град ударов – тяжелые подошвы лупили по спине, по ребрам, и от боли перед глазами вспыхивали огни, похожие на фейерверки. Во рту – земля и привкус рвоты. Он вспомнил мышь на школьном дворе и звон мальчишечьего смеха в ушах. Всепоглощающая боль вытеснила даже страх смерти. Уильям словно оторвался от тела и свободно парил над ним. И вдруг – сквозь гомон голосов и топот бегущих ног – чьи-то руки подхватили его под мышки и понесли, как мешок с углем. Рядом бежала тетушка Элси, его спасительница.

Хелен не ожидала, что Алистер Дагган снова выйдет на связь, но в конце мая, спустя три недели после встречи в Фэрфилд-холле, получила конверт формата А4 с экземпляром школьного журнала, датированного 1938 годом. На обложке – подборка черно-белых фотографий: часовня; группа мальчишек, измазанных в грязи, играют в регби; в Большом зале некий почетный гость вручает награды; мальчик в белой крикетной форме стоит на кризе, готовясь отбить подачу. Сопроводительная записка гласила:

Дорогая Хелен (если позволите)!

Моя мать нашла то, что нужно. У нее сохранились все выпуски с1932по1938годы. Просмотрев этот номер, я не нашел упоминаний о Уильяме Таппинге, – впрочем, как и о себе, – но я никогда не блистал в спорте, так что это неудивительно. Зато на обложке, на кризе, – тот самый Гарри Кеннерс. Подозреваю, найти его будет непросто, учитывая, сколько лет прошло. Журнал возвращать не нужно.

С наилучшими пожеланиями вам – и Гарри Тапперсу, если он меня помнит.

Алистер Дагган

Хелен раскрыла журнал и прочла подписи к снимкам. “Фотографии на обложке – Дж. Суэйлз”. По часовой стрелке сверху слева: “Торжественная служба в Старой часовне ко Дню основателей”; “Лучшие регбисты борются за кубок со школой Святого Спасителя”; “Судья Найджел Уолтон поздравляет победителей на церемонии вручения наград”; “Фрэнсис Кенли набирает полсотни очков в матче против «Саттон Вэленс»”.

Она снова посмотрела на фотографию мальчика в крикетной форме. Даже если и удастся его найти, вряд ли он вспомнит что-нибудь полезное о раннем детстве Уильяма. Однако Алистер настаивает, что они были друзьями. Вполне возможно, Уильяму будет приятно снова увидеть кого-то из детства, особенно теперь, когда у него не осталось родных.

– Как бы ты стал искать человека, зная только имя и примерный возраст? – спросила Хелен у Гила, когда они встретились в его кабинете, выкроив четверть часа между приемами. Она показала ему журнал и напомнила подробности ее встречи с Алистером Дагганом. – К тому же имя достаточно распространенное.

Гил пролистал школьный журнал, с усмешкой зачитывая высокопарные формулировки.

– “Эмброуз Уистен-Петтигрю сумел убедительнейшим образом выразить мучительные чувства Отелло в исполнении Эдмунда Гарнетта по отношению к очаровательной Дездемоне”, – продекламировал он. Его взгляд зацепился за фотографию команды лучших регбистов школы: игроки в белых фланелевых костюмах позировали с кубком графства. – Тридцать восьмой год. Понятия не имели, что грядет. Интересно, где они теперь?

– Вот и мне хотелось бы знать, – откликнулась Хелен. – Как мне его найти?

– Можно позвонить в школу, хотя сомневаюсь, что там знают, где теперь выпускники довоенных лет. Обзвонить всех Кенли в лондонском справочнике в надежде, что кто-то из них окажется родственником. Или дать объявление в “Таймс”. Правда, все равно его прочтут не все.

– Скорее всего, все это бесполезно, – расстроенно проговорила Хелен, оценив шансы на успех. – Глупая затея.

– Я так не думаю, – сказал Гил. – Вдруг Фрэнсис, если удастся его найти, поможет Уильяму вернуться к обычной жизни.

– Какой ужас: ни семьи, ни друзей, ни хоть каких-то знакомых.

– Пока что он не проявлял желания наладить новые связи, – заметил Гил. – Уильям, похоже, предпочитает животных людям. Как дети. Я

– И рисует чаще всего животных. Я думала потому, что только их и видел из окна: лис, птиц…

– Но он все же испытывает привязанность к вещам – как ребенок к любимой игрушке. Например, то серебряное кольцо.

– Это для салфетки, – сказала Хелен. – С гравировкой в виде барсука. Странно – цепляться за такую вещь.

– Может, это его талисман. Или оберег… Вот только от чего?

– От чужой салфетки? – предложила Хелен, и они оба рассмеялись. – Мы говорим о нем как о ребенке, а ведь ему тридцать семь.

Гил призадумался:

– Трудно делать выводы, когда коммуникация настолько ограничена. Но мне кажется, он с подросткового возраста почти не общался с людьми, не считая тетушек. В нем действительно есть что-то от ребенка, какая-то непосредственность.

– Да, я тоже это заметила, – сказала Хелен.

– Он ведет себя со взрослыми так же, как мой Колин, когда ему было лет восемь. Пугливо. Уважительно. Ни намека на чувство собственной значимости. Вот почему было бы интересно увидеть, как он поведет себя с другом детства. Увидит ли в нем взрослого – или такого же ребенка?

– Ты прав. Он всегда занимает подчиненную позицию. Даже с женщинами младше себя – никогда не пытается командовать на правах мужчины или старшего по возрасту.

– А может, это просто способ выживания. Обычная защита, как у всех, кто живет в заведениях. – Гил постучал пальцем по обложке журнала. – Он же учился в школе-пансионе, вот и привык. Надел форму, смирился с отсутствием уединения и личной воли, научился быть тише воды ниже травы.

В конце дня Гил оставил Хелен ключ от своего кабинета, чтобы она могла воспользоваться его телефоном и обзвонить всех Кенли из лондонского телефонного справочника. Она одолжила у Олив из регистратуры том “Е – К” и приуныла, осознав масштаб задачи. Хелен в принципе не любила телефон – по ее опыту, он чаще всего становился источником плохих новостей или настоятельных просьб сделать что-то, чего она предпочла бы не делать. Приятные вещи – подарки, открытки, любовные письма, приглашения – обычно приходят по почте.

Хотя платить за звонки предстояло не ей, она прилежно дождалась шести вечера, чтобы действовал более дешевый тариф. Многочисленные “Ф. Кенли”, не носившие имя Фрэнсис, быстро отпали, но несколько перспективных Фрэнсисов по итогам расспросов оказывались то отставными полковниками, то пожилыми мировыми судьями, на которых уходило куда больше времени. К семи вечера ей уже надоело извиняющимся тоном задавать один и тот же вопрос, хотелось поужинать и лечь в горячую ванну. Позже она будет уверять Гила, что твердо решила: звонок М. Кенли из Транмор-Мэншнс в Чизике, станет последним. “Прекрасный пример того, как ты впадаешь в суеверие, когда устаешь”, – парировал он.

– Марион Кенли, я вас слушаю, – ответил приятный уверенный женский голос.

– А Фрэнсис дома? – спросила Хелен, выбрав формулировку, которая, как показала практика, наиболее эффективно вела к нужному результату при минимуме слов.

– Фрэнсис? Нет, он здесь давно не живет, – прозвучал озадаченный ответ. – Он вам дал этот номер?

– Нет. Я просто смотрю по справочнику. Пытаюсь найти Фрэнсиса Кенли, школьного друга Уильяма Таппинга из 1930-х.

На том конце провода повисла тишина – собеседница задержала дыхание. Хелен почувствовала, как учащается пульс: она знала, что нашла его, с той самой секунды, как услышала женский голос.

– Боже, это же как давно было. Фрэнсис – мой сын, – объяснила она. – С Уильямом все в порядке?

– Да-а, – протянула Хелен. – В физическом смысле – уж точно. Сейчас он находится в психиатрической клинике. Я одна из наблюдающих его… Врачей. Мы пытаемся восстановить картину ранних лет жизни Уильяма.

– Он потерял память и не может рассказать сам?

– Мы не знаем. Он не разговаривает.

– Господи. Бедный Уильям, – потрясенно воскликнула миссис Кенли. Затем добавила более строго: – А откуда вы вообще узнали имя Фрэнсиса?

Пересказ истории знакомства Хелен с Алистером Дагганом, кажется, ее успокоил.

– Я могу дать вам номер Фрэнсиса, но не уверена, что он чем-то поможет. Да, они действительно дружили. Уильям как-то приезжал к нам в Сассекс на каникулы, но это было давным-давно, до войны.

– Значит, вы с ним довольно близко познакомились?

– Разве что только в те две недели. Фрэнсис единственный ребенок, поэтому мы разрешали ему летом звать в гости друга. Они ловили рыбу, строили шалаши в роще, разводили костры. Обычные мальчишеские забавы. Мы их почти не видели. Но он был замечательным ребенком. Я его очень полюбила. Мне так жаль, что теперь… – Голос миссис Кенли задрожал.

– Вы встречались с его семьей? Уильям до недавнего времени жил с пожилой тетей.

– Помню, родителей у него не было, он жил с тетками, но я лично мельком видела только одну. Может, мой муж, Бэзил, и общался с другими, но я уже не могу узнать – его больше нет.

– Сожалею, – сказала Хелен, ощущая, насколько неуместны соболезнования от совершенно чужого человека.

– Ну что вы, – мягко отозвалась миссис Кенли. – Это случилось много лет назад. Сейчас, я продиктую номер Фрэнсиса.

Хелен подумала: “Они с сыном близки, часто созваниваются”. Судя по голосу – мягкому, мудрому, сочувствующему – она представила себе, как высокая стройная женщина с седыми волосами в плиссированной юбке и твидовом жакете стоит у окна своей квартиры и смотрит на платаны на тихой улице. Такие сильные женщины, что работали на Би-би-си, в войну водили санитарные машины, а теперь ухаживают за престарелыми соседями, заседают в комитетах, сдают комнаты студентам-иностранцам, пишут письма заключенным, – они всегда заняты, но никогда не устают. “Наверное, она совсем не такая, – решила Хелен. – Просто я нарисовала себе образ, полностью противоположный образу моей собственной матери, которой ни до кого нет дела, она вечно жалуется на усталость, хотя ничего не делает”. Как всегда, мысли о матери вызвали волну чувства вины и тут же за ней – раздражения. Они давно не виделись. Со дня рождения Лорейн, на который Хелен не пришла, минуло несколько недель, и еще больше – с последнего приезда в гости к родителям. Хелен понимала: надо извиниться и договориться о встрече, но знала, что не сделает этого. После целого вечера звонков ей меньше всего хотелось снова брать в руки трубку.

Номер Фрэнсиса Кенли оказался занят. Хелен была уверена – мать решила его предупредить. Но зачем? Новость о болезни Уильяма вряд ли поразит его как гром среди ясного неба, если они не общались больше двадцати лет. Хотя некоторым людям просто нравится делиться известиями об общих знакомых, особенно мрачными.

Когда ей наконец

– Полагаю, вы хотите поговорить о Уильяме Таппинге, – сказал он тихо, с отточенным произношением, характерным для образованного класса. – Боюсь, я не смогу вам помочь. С тех пор прошло много лет.

– Вы дружили в школе?

– Да, но недолго. Родители забрали меня оттуда, когда мне исполнилось двенадцать. Я пробыл там всего около года.

– О! У вас тоже был туберкулез?

– Нет. А почему вы спрашиваете?

– Я говорила с другим вашим одноклассником – вернее, бывшим учеником, – Алистером Дагганом. Его забрали через год, потому что он заболел туберкулезом.

– Дагган, – удивленно повторил Фрэнсис. – Совсем забыл о нем. Рад, что он выздоровел. Нет, у меня была другая причина.

– Понятно. А с Уильямом вы после школы не поддерживали связь?

– Нет. Тогда это было непросто. Я пару раз написал ему, он не ответил – и на этом все.

– А в то время, когда вы общались, он жил в обычной семье?

– Понятия не имею, – ответил Фрэнсис. – Я тогда вообще не понимал, что семьи бывают разные. Мне казалось, у всех все одинаково. Главное – быть хорошим парнем, играть по-честному. А Таппинг был как раз из таких.

– Как вы думаете, вы не смогли бы его навестить? Если он, конечно, будет не против. Уильям уже десять лет, если не больше, почти не контактирует с внешним миром. Трудно понять, что с ним, – он ничего нам не говорит.

Последовала длинная пауза. Когда Фрэнсис заговорил, голос его звучал натянуто.

– Я… Не уверен, что это принесет пользу. Вряд ли он думал обо мне последние двадцать пять лет, если вообще меня помнит.

– Когда мы нашли его дома, в Кройдоне, он был в ужасном состоянии. Жил затворником с тетей, но она недавно скончалась. Насколько нам известно, у него нет ни друзей, ни родственников.

– Кошмар. Бедняга, – сказал Фрэнсис. – Дело скверное, но…

Хелен вздохнула. Она поняла, что скрывается за этим едва слышным “но”: нежелание связываться с проблемами едва знакомого человека. За такое нельзя осуждать. Недолговечная детская дружба не накладывает обязательств – Хелен требовала слишком многого.

– Простите, что поставила вас в неловкое положение. Я подумала: может, если Уильям увидит кого-то из прошлого, кто знал его в добром здравии, то снова заговорит. Но теперь понимаю, что не имею права просить вас о такой помощи.

– Все в порядке, – ответил Фрэнсис с ноткой раскаяния. – Не нужно извиняться. Просто мне кажется, нам не о чем говорить. Я и себя-то с трудом помню в одиннадцать лет, не говоря уже о других. – Он смущенно усмехнулся.

“Ему неловко”, – подумала Хелен, узнавая в нем родственную душу – того, кто, сказав “нет”, чувствует вину, а не облегчение.

– Спасибо, что уделили мне время.

– Не стоит благодарности. И вам спасибо за все, что вы делаете для Уильяма. Восхищаюсь такими, как вы.

– О, поверьте, во мне нет ничего достойного восхищения, – рассмеялась Хелен. Но комплимент ее тронул. Он продолжал звучать у нее в голове – еще одна песчинка на чаше весов ко дню последнего суда.

Они попрощались, и Хелен повесила трубку. Голова болела от усталости и осознания того, что вечер потрачен впустую. На часах почти восемь, и все, что остается, – это яичный салат (если хватит сил его приготовить), ванна и мрачная новелла Юкио Мисимы, которую всучил ей Гил, тогда как сама она с куда большим удовольствием перечитала бы Дороти Ли Сэйерс.

Откладывать визит к родителям было дальше нельзя, поэтому в следующую субботу Хелен отправилась в дом своего детства в Луишеме. Как всегда, возвращаясь сюда взрослой, она не могла избавиться от ощущения, будто все вокруг сжалось: комнаты стали меньше, потолки ниже, коридор уже. Сад, казавшийся когда-то необъятным миром, полным загадок, теперь был всего лишь прямоугольником газона между двумя узкими клумбами. В самом его конце, у стены, за которой тянулся тесный переулок, стоял сарай, служивший отцу то мастерской, то убежищем – в зависимости от настроения. Весь участок едва ли был шире самого дома и не превышал тридцати ярдов в длину.

Дверь открыла мать; ее лицо раскраснелось от жара кухни – она поливала жаркое жиром. Хансфорды привыкли обедать ровно в полдень и никогда не изменяли своим привычкам.

– Ну, привет, незнакомка. – В этом приветствии сквозила легкая укоризна, как и в том, как мать держала Хелен за плечи и разглядывала ее, будто выискивала изменения, появившиеся с прошлого визита дочери.

– Привет. Как ты? Как папа? – ответила Хелен, уловив нотки недовольства, но решив пока не обращать на них внимания.

– Ох, сама знаешь. Иди, посмотри. Он там, – сказала мать и кивнула в сторону гостиной.

Отец мог быть только в двух местах: в сарае или в кресле перед телевизором. Хотя телевизор был выключен, он сидел перед ним будто в ожидании чего-то, – не развалившись, а сгорбившись вперед, опираясь ладонями о колени. Между пальцами он держал сигарету, от которой поднималась струйка дыма, образуя плотную завесу под потолком.

Заметив Хелен, отец с трудом поднялся и заковылял к ней на изувеченных артритом ногах. Раньше он возвышался над ней, а теперь стал ниже. Он никогда не был особенно ласков, и их объятия скорее походили на неуклюжее столкновение – мешали и сигарета, и бутылка виски, которую она принесла в подарок на годовщину свадьбы. Впрочем, не похоже, что родители вообще ее отмечали, но Хелен все равно считала нужным обозначить повод.

Главной причиной отчуждения дочери и отца стала война, хотя его дурной нрав тоже повлиял. Он ушел, когда Хелен было девять, и вернулся к четырнадцатилетней, совершенно незнакомой девочке. Он не был жестоким в общепринятом смысле – никогда не поднимал руку ни на нее, ни на мать. Но в этом и не было нужды. Его внезапные вспышки ярости по пустякам – из-за потерянной зажигалки, прокисшего молока – заставляли домочадцев в страхе исполнять любой его каприз. Предугадывать и предотвращать все, что могло его разозлить, требовало такой сосредоточенности, что о спокойной жизни не шло и речи. И несмотря на то, что гнев отца был направлен не на них, а на нечто неодушевленное – стул, газету, чайник, – легче от этого не становилось. Люди тихие воспринимают любое повышение голоса как признак агрессии. Оставалось только сбежать, что они с Клайвом и сделали, оставив мать разбираться с мужем в одиночестве.

Услышав с кухни звяканье крышек кастрюль и звон столовых приборов, Хелен отправилась помогать матери, а отец так и продолжал сидеть с

– Чем помочь? – спросила Хелен веселым тоном, который обычно берегла для пациентов.

– Ничем, все готово. Попроси отца нарезать мясо.

На блюде лежал небольшой, с кулак, кусок говядины. На гарнир жареный картофель, капуста и – только ради Хелен – морковь. Они расселись за тесным кухонным столом, столовой в доме не было. Хелен с матерью по одну сторону, отец напротив. Ноги еле помещались и при малейшем движении ударялись друг об друга.

Хелен заговорила о дне рождения Лорейн, расценив, что тема безопасная и вызовет добрые воспоминания.

– Ну, конечно, пришлось ехать к ним. Они-то сюда не приезжают.

Визиты к Клайву и Джун были чуть ли не единственной радостью матери, ее редким выходом в свет, но даже тут она не могла удержаться от едких замечаний.

– А вы их приглашали?

– Да я ж не говорю, что нужно устраивать праздник. Но могли бы и заехать хоть иногда.

– Наверное, работа…

– Джун работает на полставки. Клайв ей такую хорошую машину купил, а она, кажется, даже не садится за руль.

– Она боится водить. Да и правых поворотов по пути в Ширли много.

Хелен отложила нож и вилку, чтобы не опустошить тарелку раньше родителей. Она сильно проголодалась, а порции были скромные. Мать медленно, почти нарочито, добавляла соль, перец и хрен.

– Я слышала, Клайв купил кинокамеру?

– О да, все тыкал ей в лицо. Денег куры не клюют. Но вечер был приятный, – признала она. – Джун хорошо печет.

– Она девчонку свою совсем затюкала, – вдруг вступил отец. Хелен показалось странным, что он заступается за внучку, но, возможно, получится этим воспользоваться.

– Похоже, Джун никак не примет, что Лорейн взрослеет.

Мать едва притронулась к еде. Она нарезала морковь и мясо кусочками, наколола на вилку, подняла ко рту и снова опустила, так и не донеся до рта.

– Не поверишь, кто тут нагрянул к нам на днях. Ни с того ни с сего. – Она смотрела на Хелен с ожиданием, словно та должна была угадать.

Хелен моргнула.

– И кто же?

– Наша Кэтлин. Дочка кузины Мэри. Просто появилась на пороге, без всяких предупреждений.

– Как мило, – сказала Хелен, и сердце у нее сжалось.

Вести разговор о Кэт Радден, притворяясь, что ничего о ней не знаешь, – то еще испытание на лицемерие, которое не приносило ни капли удовольствия.

– Шла к подруге в больницу и решила заглянуть на чай. Хорошо, хоть печенье в доме было.

Подливка покрылась корочкой. Хелен подбирала безобидный вопрос, который могла бы задать обычная дальняя родственница. Но в голове вертелись лишь фальшивые фразы.

– Долго она у вас пробыла? – наконец выдавила она.

– Да, мы отлично поболтали. Вылитая мать. Говорила, что хотела навестить тебя еще три года назад, когда я у нее ужинала. Интересно, почему так долго тянула.

– Люди часто так говорят, – сказала Хелен, пожав плечами.

– Узнала какие-нибудь новости про ту часть семьи?

Отец доел и отодвинулся от стола, чтобы выкурить сигарету между блюдами. Он уже слышал эту историю, и взгляд его затуманился, как обычно бывает, когда человек думает о чем-то своем.

– У Мэри диабет, – с еле уловимым злорадством сообщила мать. Соперничество между ветвями семьи все еще тлело, и здоровье было единственной ареной, где она чувствовала себя победительницей. Унося тарелки к мойке, она начала перечислять болезни прочих родственников. Имен Хелен не знала, но этот перечень – артрит, водянка, желчные камни, подагра, опоясывающий лишай – вызывал гнетущее впечатление. Казалось, вся родня лежит прикованной к постелям.

– Ох ты господи! – наконец сказала Хелен, пока мать вынимала из формы пудинг. У нее никак не получалось освободить форму от бечевки, а еще требовалось перелить заварной крем из кастрюли в кувшин. – А что, хороших новостей нет? – Наконец узелки были развязаны, и пудинг с мягким чавкающим звуком плюхнулся на блюдо. По бокам потекло клубничное варенье, собравшись внизу в лужицу.

– Ах да! Не знаю, правда, хорошая ли это новость в ее возрасте. Кэтлин снова в положении.

Произнесенные как бы между прочим слова отозвались в голове Хелен серией маленьких взрывов. Где-то вдалеке она услышала, как ее собственный голос безупречно спокойно произносит:

– У них ведь уже двое детей, да?

Щеки пылали от шока, который она изо всех сил старалась скрыть, но родители даже не смотрели на нее. Выпуклый пудинг с красными прожилками внезапно показался ей отвратительным, почти непристойным.

Мать положила ей порцию, и капля горячего варенья обожгла запястье. Хелен вскрикнула и побежала к раковине, чтобы спрятать страх и смятение. “Беременна! Ладно, сейчас не до этого, – говорила она себе. По руке стекала ледяная вода. – Надо притвориться, что все нормально. Еще один ребенок! Еще целых восемнадцать лет!”

– …Я сразу заметила, но не знала, стоит ли поздравлять. Понимаешь, ей же за сорок. Рискованно, очень рискованно… – продолжала мать.

Хелен вытерла руки и вернулась за стол. Замешательство теперь можно было списать на боль от ожога – на коже остался розовый след размером с монетку.

– В каком смысле – рискованно? – отозвалась другая, вежливо участливая Хелен.

– Ну, с возрастом возрастает риск родить ребенка с каким-нибудь уродством. Я вот помню, у нас по соседству жила женщина, родила в сорок девять, так у ее сына уши не выросли вовсе.

– Боже правый, – проворчал отец. – Обязательно обсуждать это за едой?

Мать сжала губы, и на время в комнате повисло молчание. Хелен перекатывала во рту кусочек пудинга, не в силах его проглотить. Она напрягла всю силу воли, чтобы сдержать рвотные позывы.

Сидевший напротив отец обронил на свитер каплю заварного крема. Еще недавно такая мелочь вывела бы его из себя и никто не осмелился бы сказать ему об этом, чтобы не оказаться крайним. Теперь же болезненно-желтое пятно сияло влажным блеском, и Хелен передернуло от отвращения.

В ее нынешнем состоянии прежняя привычка быть осторожной, даже угодливой, вдруг показалась ей смехотворной, и она неожиданно резко сказала:

– Папа! – И указала ему на грудь.

К ее удивлению, он молча взял салфетку и вытер пятно.

“Почему он ничего не сказал? – кричал в ней внутренний голос. – Он ведь давно знал!” Молчание Гила ударило больнее самой ситуации. Если она не его конфидентка, не хранительница тайн его сердца, то кто она вообще?

Мать бросила на нее холодный взгляд.

– Прости, – сказала Хелен, отложив ложку и положив руку на живот, намекая на сытость. –

– Ну что уж теперь, – сказала мать, пожав плечами вроде бы беспечно, но у нее плохо получалось скрыть обиду. – А раньше ела – аж за ушами трещало.

Хелен, уже извинившись, лишь слабо улыбнулась и начала убирать со стола. Пока они с матерью мыли посуду, отец ушел в сарай резать по дереву – новое хобби служило ему поводом избегать общения с женой.

Когда они остались вдвоем, мать сказала:

– Надеюсь, я тебя не обидела, говоря о детях. Я просто подумала, что тебе не до них. У тебя работа, карьера. Но потом подумала… – Она беспомощно махнула кухонным полотенцем. – Даже не знаю.

– Все в порядке, правда, – ответила Хелен, тронутая этой редкой вспышкой сочувствия. – Я об этом почти не думаю. Не в моей нынешней ситуации, так что…

– Жаль, что ты не встретила хорошего человека, – вдруг воскликнула мать. – Очень обидно. Из тебя получилась бы прекрасная мать. Но как ты вообще можешь кого-то встретить, с твоей-то работой? Сначала школа для девочек, теперь психиатрическая лечебница. Ну скажи мне!

У Хелен все внутри сжалось – она увидела себя ее глазами: вечно одинокой, нелюбимой. Ей нестерпимо захотелось возразить. Но как? И если те крупицы внимания, которые ей уделял Гил, – это все, что спорит с этим образом, тогда она действительно в жалком положении. Без уверенности в его любви к ней надеяться ей не на что.

– На самом деле один мужчина недавно приглашал меня на ужин. Коллега из больницы, – призналась Хелен, чтобы хоть немного убедить мать в том, что все не так плохо. – Но я отказалась.

На лице матери промелькнула надежда, быстро сменившись разочарованием.

– Зачем же ты так?

– Потому что он мне не нравится. Да и я ему, – вдруг поняла она, – кажется, тоже не нравлюсь.

Ее логика вызвала у матери недоумение.

– У вашего поколения какие-то странные представления о жизни, – заключила она.

Хелен уехала, выждав после ужина достаточно времени, чтобы никто не обвинил ее в неуважении к родителям, и пообещав скоро снова заглянуть. Ей не терпелось вернуться в свою тихую квартиру, затаиться и караулить телефон в надежде, что Гил позвонит. Позвонить ему домой она не могла. Надеяться особо не приходилось, но ей так хотелось, чтобы он позвонил. Они общались у него в кабинете всего два дня назад – он просил ее взять выходной во вторник, чтобы съездить за город.

В прихожей она схватила блокнот с тумбочки возле телефона – посмотреть, не оставили ли ей сообщение. Из квартиры, держа на поводке уиппета, вышел мистер Рафферти. Его лицо просияло при виде Хелен, он был явно рад поговорить. Но у нее не было ни желания, ни сил поддерживать соседскую болтовню, поэтому она бросила: “Добрый день” – и, не сбавляя шага, отправилась наверх. Хелен не видела, но представила себе, как он разочарованно пожимает плечами, и, сгорая со стыда, побежала по ступенькам еще быстрее.

Квартира полностью соответствовала ее желаниям: там было тихо, чисто, аккуратно и спокойно. Она скинула сумку, разулась и легла на диван. Ей стало легко и приятно оттого, что можно наконец отдаться жалости к себе и не притворяться довольной жизнью. Челюсть болела от необходимости постоянно изображать улыбку. Но, даже оставшись в одиночестве, она не заплакала. Без зрителей лить слезы не имело смысла.

Хелен никогда не питала иллюзий, будто Гил не спит с женой. Он этого и не утверждал, а она решила не спрашивать и не думать об этом. Но теперь, когда пришлось столкнуться с неоспоримым фактом – Кэт ждет ребенка – ей вдруг стало больно. Ребенок менял все: отравлял ее чувства к Гилу, отдалял любую возможность совместного будущего, обнажал шаткий и гнилой фундамент их отношений. Ежедневно душить муки совести? Это будет невыносимо. Она будто слышала, как Гил возражает ей: “Какая разница? Обман есть обман – хоть один ребенок, хоть семеро”.

Минут пять Хелен представляла, как положит конец их связи: свою холодную решимость, мольбы Гила, ее твердость. И почти убедила себя, что переживет это. Но дальше первого горького разговора о расставании воображение не шло. А бесконечная череда дней без него – без любви – была еще страшнее.

Она набрала ванну – лучшее утешение в тяжелые времена – и высыпала туда пригоршню розовых солевых кристаллов с запахом розы, еще один подарок от Джун из “Алдерса”. Лежа в жесткой эмалированной ванне, она долго пыталась очистить разум, прислушиваясь к монотонному звуку падения капель из крана. Но облегчение так и не наступало. Вода быстро остывала. Она дважды подливала горячую, но понимала: скоро придется вылезти, и тогда станет еще холодней.

Лицо в зеркале – покрасневшее, в мелких пятнышках – казалось неожиданно постаревшим. Рядом с умывальником лежал круглый блистер с розовыми противозачаточными таблетками, которые она принимала три года, не пропустив ни дня. Она яростно проглотила одну, добавив к ней еще пару пилюль со снотворным. Но даже лекарства не могли остановить круговерть мучительных мыслей, которые не дали ей сомкнуть глаза до самого рассвета.

1947 год

Белая кошка стала появляться у двери кухни за несколько дней до того, как Уильям все-таки решил оставить ей блюдце с разбавленным молоком. Он знал, что тетушка Элси придет в ярость, если узнает, что он разбазаривает еду на бездомное животное – или, и того хуже, на чьего-то любимца, которого и так где-то кормят. Он заранее подготовил доводы: готов пить чай без молока и есть кашу на воде. Тетушке не придется ничем жертвовать.

Кошка казалась недостаточно упитанной для домашней, хотя Уильям сам с 1940 года редко ел досыта. Если она беспризорная – он ее приютит; если нет – поделится, чем сможет.

Конфликта избежать не удалось. Утром, выйдя на улицу с корзиной мокрых простыней, чтобы пропустить их через гладильный валик, тетушка Элси наступила в блюдце и вылила молоко себе на тапку. Ее ругань долетела до Луизы, которая спешно выскочила из гостиной, где только что вычистила решетку камина и сложила немного поленьев на вечер – по прогнозу ожидалось похолодание до четырех градусов.

– Ты ведь знала обо всем, так? – спросила Элси, с отвращением выжимая войлочную тапочку над раковиной. – Этот мальчишка скоро воробьев начнет кормить нашим хлебом!

Уильям, услышав тетушку с лестницы, решил показаться ей на глаза, чтобы отвлечь гнев от ни в чем не повинной Луизы.

– Она ни при чем. Я отдал кошке только свое молоко с завтрака. Мне и без него хорошо.

Уильям не стал отрицать. Он терпеть не мог эту их рыбу – больше кожи да костей, чем мяса, прямо как тетушка Элси.

– Кошки умеют сами добывать себе пищу, – продолжала она, не дожидаясь возражений. – Птиц и мышей ловит, если голодна.

– Я не стану отдавать ей нашу еду. Только молоко – и только мое, – пообещал он.

– В дом не пущу, – добавила тетушка Элси. – Запачкает ковры. А если хозяин ее появится? Начнет искать, в двери стучать, скандал поднимет?

– Не ругай его, – робко сказала Луиза. – Он ведь и в сад-то выйти не может. А так хоть компания будет.

Тетушка Элси, вовсе не деспот по натуре, тяжело вздохнула, но сдалась:

– Ладно, пусть ходит на кухню. Но чтоб ночевала на улице!

Она положила тапку сушиться на бойлер, натянула покрытые засохшей грязью ботинки, в которых работала в саду, и отправилась к гладильному валику. Такой компромисс вполне устраивал Уильяма. Он и раньше, даже зимой, если ночью было ясно, прокрадывался в сад, чтобы понаблюдать за лисами и барсуками, вдохнуть запахи увядающей природы и полюбоваться звездами. Ему казалось, что тетушки об этом знают. Теперь еще и за кошкой можно приглядывать.

– Я назову ее Босвелла, – признался он тетушке Луизе.

– Какое-то чудное имя, – сказала она, отмывая в раковине покрытые копотью руки. – Откуда ты его взял?

– Пса Фрэнсиса звали Босвелл.

– Ах вот как… По-моему, Снежинка – более подходящая кличка для кошки.

На мгновение Луиза пожалела, что спросила. О семействе Кенли никогда не упоминали – даже вскользь. А теперь выходит, что навязчивые воспоминания о несчастной шавке будут всплывать каждый раз, когда кошка запросится в дом.

– Или Пушинка, наконец, – отчаянно выпалила тетушка.

– Она же короткошерстная, – объяснил Уильям, качая головой. – Ни капли не пушистая.

Луиза не сдавалась и продолжала называть кошку Снежинкой, надеясь, что со временем кличка приживется. Но у Босвеллы неожиданно появилась союзница – тетушка Элси, большая поклонница великого биографа Джеймса Босвелла. Она не сомневалась в истинном происхождении этой клички и не видела связи с запретной фамилией Кенли.

– Почему ты называешь Босвеллу Снежинкой, в самом-то деле? Ты что, с ума сошла? – однажды утром высказала она сестре, и безыскусная кличка была немедленно забыта. Несколько месяцев Босвелла жила у них на правах гостьи: ее впускали сразу после завтрака и выставляли на улицу перед сном. Элси не обращала на нее особого внимания, но Луиза вскоре, как и Уильям, втайне начала ее подкармливать. Однажды он заметил, как она спрятала в карман фартука рыбью голову, предназначенную для супа, дождалась, пока Элси выйдет из комнаты, и бросила за дверь, где ждала Босвелла. Однако оба делали вид, что никаких подачек не было.

Уильям проводил с кошкой несколько часов в день: играл с ней, дразня кисточкой на поясе халата или катая клубок. Ему нравилось наблюдать, как она сосредоточенно следит за игрушкой, а затем одним точным прыжком достигает цели. Иногда, если кошка лениво разваливалась посреди пятна солнечного света на кухонном полу, он брал ручку с заточенным пером и делал наброски легкими штрихами. Но лучше всего было, когда она сама приходила к нему, прыгала на колени и, свернувшись клубочком, лежала там часами, позволяя гладить себя, ласкать – и тогда он знал, что его любят.

Единственным, чего Уильям не мог простить Босвелле, была ее привычка ловить птиц и оставлять их, искалеченных, но еще живых, на пороге задней двери.

Однажды там оказался даже обезглавленный бельчонок, с торчавшей из шеи обнаженной плотью и пышным хвостом, который все еще трепетал на ветру. Он понимал, что охота – часть кошачьей природы, и не так возмущался бы, если бы она хотя бы ела свою добычу. Но это было просто убийство ради забавы, напоминавшее ему о жестокости мира.

В конце января начались снежные бури. Сестры Таппинг, привыкшие постоянно жить как в осаде, с мрачным удовольствием воспринимали тяготы, к которым теперь были приобщены и другие. Точно так же они переживали войну – по крайней мере, до 1944 года, когда даже осознание всеобщих страданий перестало утешать.

За исключением тревоги за Босвеллу, метель почти не отразилась на привычной жизни Уильяма. Сад казался совершенно незнакомым местом, где тачка, поилка для птиц, оставленная в земле лопата превратились в пухлые сугробы или сверкающие ледяные скульптуры. Огород в парке напротив стал похож на гладкое поле, изрезанное извилистыми тропами. На склоне дети катались на санках или украденных с кухни подносах, бросались снежками в работяг с лопатами, которые расчищали дорожки.

Курьер из потребительского кооператива больше не развозил продукты на велосипеде, поэтому тетушка Элси отправилась в магазин сама, взяв две авоськи и надев длинную шубу, принадлежавшую еще их матери во времена былого благополучия. Теперь это была лысеющая, мятая шкура, пропахшая нафталином. Элси с покрасневшими от мороза щеками вернулась с недельным запасом провизии. В “Кройдон таймс” написали, что возле паба под толстым слоем снега нашли коляску с младенцем. Тетушка Луиза возмущенно прочитала новость вслух, поражаясь людской жестокости. Страдания детей всегда доводили ее до слез.

– Он замерз насмерть? – спросил Уильям, беспокоясь за Босвеллу, которая не пришла утром, как обычно.

– Нет, слава богу. Двое мужчин успели привезти коляску в полицейский участок.

– Будет родителям урок, когда из паба выйдут, – с удовлетворением заметила тетушка Элси.

Погода как будто издевалась над ними. То метель, то оттепель, потом температура снова падала и тротуар покрывался бугристой ледяной коркой, потом снова буран, заметавший входную дверь сугробами. В голубоватом лунном свете Уильям вышел на улицу, чтобы расчистить дорожку к погребу с углем, но обнаружил, что там почти ничего не осталось. Крупнейшие поставщики отказывались от доставки – новые партии топлива не могли пробиться с севера Англии, где все было еще хуже, а местным фабрикам грозило закрытие. Тетушка Элси снова вышла за керосином, но опоздала – достать его было уже невозможно. Она купила свечей на случай отключения электричества, хотя их и так было достаточно, к тому же в их пламени не согреешься. Тетушки поддерживали слабый огонь в кухонном бойлере, чтобы не дать замерзнуть трубам, подкидывая уголь по чуть-чуть, чтобы остатки расходовались медленнее. Другие комнаты быстро остывали и становились почти непригодными для жизни. Вся семья собиралась на кухне в верхней одежде. Уильям, у которого не было пальто со школьных времен, надел поверх самых теплых свитеров халат, на ноги – две пары носков, на голову – балаклаву. Вылазки в замороженные области дома требовали безрассудного самопожертвования.

Привыкшее к теплу тело тут же сковало холодом, и Уильям решил, что простоит на заднем дворе не дольше минуты. Обычно Босвеллу не требовалось долго звать. Он стоял на короткой изогнутой дорожке, ведущей к погребу с углем, которую сам же недавно и расчистил. Ее уже начало заметать – поверх льда лежал тонкий слой снега. Деревья казались короче из-за лежавших под ними сугробов, наверху еловые ветки гнулись под тяжестью снежных шапок. Уильям сошел с тропинки в сторону теплицы, шагая по следам на снегу. Мороз щипал его за щиколотки. Сухие снежинки цеплялись за халат, летели в лицо, налипали на ресницы и не таяли.

– Босвелла, – прошептал Уильям в темноту.

Щеки онемели и на ощупь напоминали затвердевшую резину. Если через пять минут кошка не найдется, придется вернуться и утеплиться – надеть перчатки, шарф и дедушкины ботинки. Ему вдруг захотелось, чтобы подозрения тетушки Элси оправдались и Босвелла действительно оказалась не бездомной. Он представил себе, как она дремлет в сушильном шкафу на груде полотенец в тепле и уюте. Снова раздался заунывный вой, теперь со стороны соседнего двора – определенно выла лиса.

Уильям подошел к теплице, похожей на сказочную избушку с заснеженной крышей, и заглянул в покрытое морозными узорами стекло. Сухое, покрытое паутиной нутро защитило бы Босвеллу от метели, но он безуспешно цеплялся замерзшими пальцами за скользкую ручку – дверца была плотно закрыта. В лицо ударил порыв ветра, за спиной с сосны шлепнулся пласт снега. Уильям задумался о том, где в такую погоду прячутся птицы.

Ступни болели – пальцы от холода задеревенели, отчего казалось, что его ботинки набиты мелкими камнями. Впереди виднелись развалины курятника, заброшенного три года назад, после того как лиса утащила Кроху и перебила кур. Сетка обвалилась, кусок от нее тетушка Элси потом приспособила под ограждение для малины, чтобы защитить ягоды от птиц. Раздолбанная деревянная клетка для кур на кривых ножках напоминала плывущий среди сугробов ковчег. Помятая дверца висела на одной петле. Уильям подумал, не устроилась ли Босвелла на ночлег там, соорудив себе подстилку из опилок и соломы.

Он просунул руку в дыру и тут же резко отдернул, коснувшись чего-то твердого и холодного. Внутренне готовясь к самому худшему, наклонился и заглянул внутрь. Босвелла лежала, свернувшись клубком, как будто спала, глаза были закрыты, мех затвердел от льда.

У него из груди вырвался сдавленный всхлип. Уильям хотел унести тело любимой кошки в дом, чтобы не оставлять ее здесь одну, но с ужасом обнаружил, что она примерзла к земле. Только теперь он осознал – почти слишком поздно – что и сам онемел от холода, и если задержится еще хоть немного, то просто ляжет и умрет тут, в саду.

Уильям поплелся обратно к дому; вьюга застилала глаза. Еще совсем немного – и под одеяло, с грелкой между колен. Пальцы обожглись от прикосновения к дверной ручке. И вдруг его охватила паника – дверь не поддалась. Иногда дерево разбухало от дождя и цеплялось за каменный порог, но в этот раз дверь не двигалась совсем, ни сверху, ни снизу.

Он прижался лбом к стеклу, пытаясь разглядеть внутри хоть слабый отблеск света. Наверняка тетушка Луиза спустилась вниз, увидела, что дверь не заперта, и задвинула засовы. Из двух сестер именно она с маниакальным рвением следила за безопасностью. Тетушка Элси, более проницательная и подозрительная, разгадала бы его намерения и застигла бы его на месте преступления.

Уильям, расстроенный и растерянный, никак не мог сообразить, что теперь делать. Если разбудить тетушку Луизу, может, она согласится сохранить тайну, и тогда удастся избежать выговора. Но окно ее комнаты выходило на улицу, а боковые ворота были заперты на висячий замок, ключ – на крючке в прихожей.

Он ощутил гнев – на обеих, за то, что по глупости заперли его снаружи, и за то, что выгнали Босвеллу, его единственного друга. Так холодно, хочется спать, волосы намокли и покрылись ледяной коркой, мочевой пузырь вот-вот лопнет. Может, он и впрямь умрет тут, прямо под дверью, а наутро тетушки найдут его и взвоют.

Вдруг он почувствовал облегчение – полилась теплая струя, но блаженство мгновенно сменилось холодом, зловонием и отвращением.

– Тетушка Элси, – прошептал Уильям, глядя вверх на занавешенное окно. – Помоги мне.

Окоченевшими пальцами он слепил снежок и бросил в стекло. Тот ударился о кирпичную стену и рассыпался.

– Тетушка Элси! – позвал он громче.

Второй снежок с глухим стуком попал в стекло. В соседнем доме вспыхнул свет, и Уильям вжался в стену. Самый страшный грех, хуже всех остальных, который навлечет беду на всех троих. Лучше уж лечь в сугроб и заснуть, как отважный Лоуренс Отс. Справа был вход в угольный погреб. Задубевшими пальцами он безуспешно теребил деревянный засов, еще и еще – и вот дверь поддалась. Ступени вели вниз, в кромешную тьму. Пахло грязью и антрацитовой пылью, но хотя бы было сухо – достаточно, чтобы укрыться от ледяного бурана. Дверной проем оказался таким низким, что Уильяму пришлось согнуться почти вдвое, чтобы протиснуться под притолокой. Выпрямившись, он оступился на скользкой ступеньке, ударился головой о грубый кирпичный потолок и полетел вперед

Только в понедельник утром, когда Хелен въехала на парковку и заметила, что на привычном месте нет машины Гила, она вспомнила: он уехал на конференцию в Бристоль. Значит, разговор – Хелен старалась не думать о нем как о ссоре – придется отложить до выходного. Впрочем, времени на грустные размышления у нее не было: она успела пройти лишь несколько шагов по коридору, когда Олив жестом подозвала ее и прошептала, что в приемной ее ждут мистер и миссис Кенли.

Ее слова ввели Хелен в заблуждение – она полагала, что увидит супружескую пару. Но это были мать и сын.

Марион Кенли убирала серебристые волосы в аккуратный пучок, как у француженок или принцессы Маргарет. Несмотря на скромную одежду – темно-синий шерстяной костюм и туфли на плоской подошве – в ее облике было что-то почти королевское. “Наверное, дело в спокойствии, – заключила про себя Хелен, – или уверенности в себе”. Фрэнсис, хоть и унаследовал от матери голубые глаза и прямой нос, выглядел менее решительно: нервно ерзал на виниловом кресле, постукивая пальцами по подлокотникам. Завидев Хелен, он вскочил – то ли из вежливости, то ли от нетерпения, – и оказался ниже Гила, не обладая к тому же его внушительной мужественной статью. Во взгляде Фрэнсиса, в отличие от Алистера Даггана, не было и намека на флирт, – лишь сдержанная вежливость, с какой священник приветствует прихожанку.

Хелен с живым интересом оглядела посетителей и представилась. Говорить с их стороны, как выяснилось, предстояло Фрэнсису.

– Простите, что явились без предупреждения, – начал он, понизив голос, когда позади него из двойных дверей появилась группа медсестер. – После нашей беседы я поговорил с мамой. – Он улыбнулся матери и продолжил: – Она убедила меня, что я, возможно, проявил поспешность, и, может быть, все-таки стоит навестить Уильяма. Если он, конечно, согласится нас принять.

Неожиданный визит действительно выбил Хелен из колеи. Она не стала говорить с Уильямом, понадеявшись, что встреча будет заранее согласована и состоится при участии Гила. Но Гила не было – при мысли об этом в ней снова поднялась волна раздражения – хотя ей не было известно о правилах, запрещающих Уильяму принимать гостей.

– Я еще не обсуждала этот вопрос с Уильямом, – призналась она. – Думала, успею все устроить заранее и подготовить его.

– Это моя ошибка, – сказала Марион, поднимаясь. – Мы сегодня едем в Лимпсфилд, навестить старого друга моего мужа, и я увидела на карте, что Уэстбери-Парк прямо по пути. Но вы, конечно, правы: нельзя появляться так внезапно.

– Все верно, нам не следовало приходить, – подхватил Фрэнсис, слишком явно надеясь воспользоваться ситуацией и отсрочить встречу.

– Может, мы заедем в другой раз? – предложила Марион. – Если, конечно, ты не слишком занят, Фрэнсис?

Хелен колебалась. Теперь, когда они уже здесь, ей не хотелось упускать возможность. Вдруг возникнут другие дела или сомнения, и тогда все насмарку. Да и в отсутствии Гила нет ее вины.

– Нет, давайте не будем упускать такой шанс, – сказала она, взглянув на часы. До первого занятия оставался целый час. Если встреча пройдет хорошо, можно будет договориться о следующей. Если нет – она всегда может вмешаться и выпроводить гостей. Часа вполне достаточно. – Я сейчас схожу за Уильямом и узнаю, захочет ли он вас видеть.

Завтрак уже закончился. Уильям сидел на любимой скамейке с видом на лужайку. На коленях у него свернулся клубком Смоки. Остальные пациенты тоже выбрались на улицу: кто-то прогуливался, кто-то делал зарядку. На лужайке мужчины под присмотром жилистого инструктора в майке и шортах выполняли отжимания. Он прохаживался между ними, выкрикивая команды и ведя обратный отсчет, пока они надсадно выгибали спины и опускались животами к земле.

– Доброе утро, Уильям, – поздоровалась Хелен, подходя ближе.

Он медленно сдвинулся, освобождая ей место, не тревожа кота и не отрывая взгляда от упражняющихся.

– У меня для вас кое-какие новости, – сказала она. Нужно было аккуратно, но не мешкая подготовить его к неожиданной встрече со старыми знакомыми. – Помните друга из школы, у которого вы гостили однажды летом?

Уильям не шелохнулся, но Хелен почувствовала, как он вздрогнул.

– Фрэнсис Кенли, – продолжила она и заметила, как на его бледных щеках проступил румянец. – Они с мамой хотели бы вас навестить, если вы не против, конечно. Вас ни в коем случае никто не заставляет.

Он на миг повернулся к ней, и на его лице отразилось сразу множество чувств: неверие, радость, тревога.

– Видите ли, – сказала Хелен, глубоко вздохнув, – они уже здесь. Если хотите, можем пойти к ним прямо сейчас. Если нет – я скажу, чтобы пришли в другой день. Или вовсе не приходили. Все зависит от вас.

Все это время он смотрел прямо перед собой, покусывая губу. Затем медленно кивнул, встал и осторожно спустил кота на траву. Пиджак был ему мал и не сошелся бы на груди, будь даже пуговица на месте, рукава коротковаты, а брюки собрались гармошкой и нависали над кедами. У Хелен сжалось сердце.

– Уильям, – сказала она, – у тебя на подбородке каша. Разрешишь, я вытру?

Но не успела она достать платок, как он уже провел по лицу рукавом.

Сначала Хелен намеревалась привести семейство Кенли в сад, но там им могли помешать другие пациенты. Кабинет Гила, хоть и был свободен, слишком походил на врачебный. Она выбрала художественную мастерскую – там было и уединенно, и привычно Уильяму. Велев ему прийти туда через пять минут, она вернулась в приемную, чтобы проводить Кенли и провести небольшой инструктаж.

– Он все еще не говорит, – напомнила Хелен. – Поэтому лучше не задавать прямых вопросов. И с социальными навыками у него неважно, он может избегать зрительного контакта, ерзать, вы не пугайтесь.

– Не беспокойтесь, мы справимся, – шутливо ответила Марион. – Мы с Фрэнсисом те еще болтуны. Если что-то пойдет не по плану – быстро уйдем.

Фрэнсис уверенности матери явно не разделял.

Хелен как раз показывала рисунки Уильяма, висевшие на стене в мастерской, когда он постучался. Она планировала понаблюдать за его реакцией, но взгляд сам собой остановился на Фрэнсисе. Тот, встретившись глазами с Уильямом, изо всех сил попытался скрыть потрясение под маской доброжелательности, но у него ничего не вышло. “Бедняга, – подумала Хелен, – не знает, куда деваться”.

К счастью, Марион не растерялась – подошла с сияющей улыбкой и раскинула руки.

– Ах, Уильям, как же приятно снова тебя видеть! – воскликнула она, остановившись достаточно близко, чтобы он мог решить, как себя повести.

Уильям замер, а потом резко шагнул вперед и позволил ей заключить

Миссис Кенли мягко высвободилась, взяла его за руки и оглядела с ног до головы:

– Ты прекрасно выглядишь, – сказала она. – Правда, Фрэнсис?

Наконец взгляды двух мужчин встретились.

– Да, очень хорошо, – с напускной веселостью отозвался сын.

Хелен понимала его неловкость. Фрэнсис знал, что его ждет, не хотел ввязываться, но мать настояла, и вот теперь он мучается. Она посмотрела на Уильяма: тот выглядел еще более потрясенным. Часто моргал – не от нервов, как обычно, а потому что глаза наполнились слезами, которые невозможно было сдержать.

– Фрэнсис, – произнес Уильям высоким, охрипшим от волнения голосом, полным печали и изумления. – Почему ты такой старый?

Простите, – сказала Марион Кенли, промакивая уголки глаз большим платком. – Все оказалось сложнее, чем я думала.

Уильям ушел в библиотеку, следуя своему привычному распорядку: каждое утро понедельника он помогал расставлять по полкам книги. Хелен и семейство Кенли остались в кабинете арт-терапии, чтобы до того, как придет первая группа пациентов, обсудить прошедшую встречу.

– Я впервые услышала, как он говорит, – признала Хелен.

Хотя она и рассчитывала на такой исход, все же оказалась не готова к странному, высокому голосу Уильяма, который совершенно не сочетался с его грубоватой мужественной внешностью. Фрэнсис пребывал в полнейшем шоке.

– Мам, ты вела себя так естественно, – сказал он. – А я не просто не помогал, но, кажется, вообще все испортил. Я как чувствовал, что так и будет.

– Ну что вы! – возразила Хелен. – Он ведь именно вас хотел увидеть. Точно вам говорю!

– Знаю, – угрюмо отозвался Фрэнсис.

– Он вырос, но голос остался тем же, как в одиннадцать лет, – заметила миссис Кенли. – Вот что самое страшное.

Уильям не меньше гостей был потрясен переменами, принесенными временем.

– Вы поседели! – сказал он Марион вместо приветствия.

Она рассмеялась:

– Знаю, дорогой. Уже очень давно и почти за одну ночь.

– Когда видишь человека каждый день, не замечаешь, как он стареет, – пояснил Уильям. – У меня так с тетушкой Луизой.

Собеседники кивнули в знак согласия. Хелен усадила всех на стулья, а сама отодвинулась чуть в сторону, как бы отделив себя от их круга. Хриплый голос Уильяма все еще казался ей чужим, и ей с трудом удавалось улавливать смысл его слов.

– Ты, наверное, теперь женат, – сказал Уильям, обращаясь к Фрэнсису после небольшой паузы.

– Был, – ответил тот. – Моя жена умерла шесть с половиной лет назад.

“Он наверняка точно знает количество дней, прошедших с тех пор”, – подумала Хелен. Узнав о трагедии Фрэнсиса, она стала относиться к нему с большей теплотой: теперь стало понятно, откуда тот оттенок печали, который она уловила при разговоре по телефону.

– Она была красивая? – спросил Уильям.

Фрэнсис вынул из бумажника фотографию молодой женщины в свадебном платье. Она улыбалась не в камеру, а кому-то, кто стоял в стороне. Лицо светилось от радости.

– Вот, это Эвелин.

Уильям кивнул, рассмотрел снимок и вернул Фрэнсису.

– Она была чудесная, – сказала Марион, на секунду положив ладонь на колено сына.

– И снаружи, и внутри, – тихо добавил Фрэнсис, и Хелен с ужасом почувствовала, как у нее наворачиваются слезы.

“Не смей, –приказала она себе. –Это не твоя трагедия”.

– Как там Босвелл? – неожиданно спросил Уильям. – Все такой же хороший мальчик?

Мать и сын обменялись взглядами.

– Увы, его больше нет с нами, – сказала миссис Кенли. – Но он прожил долгую жизнь.

– У меня была кошка. Я назвал ее Босвеллой, в честь вашего пса. Она тоже умерла. В снегу.

– Это очень грустно, – отозвалась Марион. – Животные приносят много радости, но как же их не хватает, когда они покидают нас.

– Уильям один из наших самых талантливых художников, – вмешалась Хелен, решив, что о смерти сказано достаточно. – Кстати, животные получаются у него удачнее всего.

– И птицы, – уточнил Уильям.

– Да, и птицы тоже, – согласилась Хелен. – Я уже показывала вам его работы на стене, но есть и другие. – Она подошла к комоду с широкими неглубокими ящиками, где хранились рисунки пациентов, и достала те, что забрала из дома на Кум-Роуд. – Ты не против, если я их покажу? – спросила она.

Уильям смущенно поерзал на стуле, но возражать не стал. Фрэнсис внимательно рассмотрел каждый рисунок, иногда тихо выражая восхищение, прежде чем передать дальше матери.

– Ах, как изящно… Уильям, у тебя настоящий талант, – сказала Марион, получив от сына незаконченный рисунок сороки в холодильнике. – Только посмотрите, как точно передана фактура перьев на хвосте.

Настолько тактичная похвала, еще и с вниманием к деталям – Хелен задумалась, не работала ли она когда-то в школе. В ней было что-то от мисс Кэлверт – ее любимой учительницы в начальной школе. Когда она вышла замуж и уволилась, плакали все – и мальчики, и девочки.

– Ты рисуешь с натуры или по картинкам?

– Сначала смотрю, а потом вспоминаю, что видел. Птица не станет сидеть неподвижно, – ответил Уильям.

– Это ведь Брок-коттедж? – спросил Фрэнсис, найдя изображение дома и сада. – Я и забыл, что там был гамак.

Марион наклонилась, чтобы рассмотреть поближе.

– Точно! Тут и старое дерево, которое повалило ураганом. Ты точь-в-точь изобразил все, как было.

– Вышло не очень, – пробормотал Уильям. – Там много чего не хватает.

– У тебя потрясающая память, – сказала миссис Кенли.

Словно вспомнив что-то, Уильям принялся ощупывать карманы, становясь все более встревоженным. Наконец он извлек из подкладки пиджака серебряное кольцо для салфеток и с извиняющимся видом протянул его Марион.

– Вы, наверное, это искали.

Она с удивлением взяла вещицу.

– Ах, барсук… Боже, я уже много лет ими не пользовалась. Неужели ты хранил его все это время?

Уильям кивнул.

– В тот первый вечер за ужином вы сказали: “Это с барсуком – твое”, а я подумал, что оно и правда мое, и взял с собой. А когда тетушка Роуз увидела, то объяснила, что вы не это имели в виду. Я собирался его вернуть, когда снова к вам приеду. Но не приехал.

– Ничего удивительного, что ты так подумал. И знаешь что? Забирай-ка его себе, – сказала Марион и протянула кольцо обратно. – Пусть остается в надежных руках.

– Это моя самая драгоценная вещь, – признался Уильям. – А барсуки – мои любимые животные. – Он хотел убрать кольцо в карман, но, вспомнив о порванной подкладке, передумал и оставил в руке.

– Да, в глубине сада у коттеджа их было много.

Некоторое время Хелен слушала их воспоминания о лете 1938 года, которое

– Мы каждый вечер жгли дрова в камине.

– Правда? Летом? Ну и баловство.

– Босвелл застрял в кроличьей норе, и его пришлось откапывать.

– Охотно верю. Глупый был пес.

– А еще мы поймали окуня, продержали его в ведре в шкафу всю ночь, и он умер.

– Я помню, как мы ловили рыбу, – признался Фрэнсис. – А вот что забыли окуня в шкафу…

– И твой отец читал нам на ночь “Мунфлит”. – Уильям осекся, словно впервые осознав, что этого человека нет в комнате и он не участвует в разговоре. – А где мистер Кенли?

– Он умер десять лет назад, – сказал Фрэнсис. – От рака легких.

– А тушка Луиза умерла в прошлом месяце, – отозвался Уильям. – У меня больше нет ни одной тети.

Поскольку разговор снова свернул к теме смерти, а время поджимало, Хелен решила, что пора закругляться. Она заметила, как Фрэнсис краем глаза взглянул на часы, и сама знала, что первая группа уже на подходе. Как будто уловив эти знаки, Марион сжала руку Уильяма и сказала, что им, пожалуй, пора. Все встали.

Они стояли полукругом, прощаясь с подчеркнутой вежливостью. Миссис Кенли пообещала, что они непременно навестят его снова. Уильям бросил быстрый взгляд на Фрэнсиса, потом вновь опустил глаза и пробормотал:

– Ты не писал мне.

– Видите ли, – начал Фрэнсис, – я уверен, что писал. – Теперь, когда самое тяжелое было позади, он немного расслабился. – Точно помню:яписал, а он не отвечал. Но прошло столько лет… Теперь это уже не так важно.

Услышав это, Хелен вскочила, подошла к письменному столу и достала из ящика металлическую коробку, ту самую коробку из дома тети Луизы, с которой они с Гилом не знали, что делать. Она передала Фрэнсису тонкую пачку нераспечатанных писем.

– Это ваш почерк?

Он перевернул несколько конвертов и с изумлением посмотрел на Хелен:

– Да, мой. Где вы их нашли?

Он протянул письма матери, пока Хелен объясняла, как они у нее оказались.

– Ничего себе. Значит, я писал их где-то в тридцать восьмом… – Он поднес конверт к глазам, прищурившись, чтобы рассмотреть размытый штемпель.

– Тетки не передавали ему письма? – воскликнула Марион. – Поверить не могу. Ужасная подлость!

– Мы долго не могли решить, как с ними быть, – призналась Хелен. – Мы с доктором Радденом, я имею в виду. Нам было неизвестно, что в них содержится, и не хотелось его расстраивать сразу после смерти тети Луизы.

– Сомневаюсь, что там что-то шокирующее, – сказал Фрэнсис, взглянув на мать. – Скорее всего, какая-нибудь ерунда про собаку или про мой очередной конструктор “Мекано”.

– Но ведь важно не это, – заметила Марион. – А то, что письма скрыли от Уильяма! Он ведь, должно быть, думал, что мы про него забыли.

– В коробке были старые купюры и еще кое-что. Скажите, вам это о чем-нибудь говорит? – Хелен показала им вырезку из “Таймс” с некрологом Дугласа Самсбери. Кенли пробежались глазами по тексту, но покачали головами – нет, никаких идей.

– Что ж, в любом случае мне пора вас отпускать, – сказала она, когда у двери показалась ее группа. – Все прошло просто замечательно: Уильям заговорил – и только благодаря вам.

Пришлось сдержаться и не упоминать, что именно ей принадлежат лавры за этот невероятный прорыв, ведь именно она, а не Гил со всей его ученостью и годами практики нашла и привела сюда семейство Кенли. Впрочем, не было никакой гарантии, что Уильям, однажды заговорив, снова не погрузится в молчание. Но Хелен надеялась: старые знакомые открыли ему дверь – мягко, ненавязчиво – и показали, что бояться нечего.

– Ах, этот его необычный голос, – вслух вспомнила Марион, и ее собственный задрожал. – Бедный Уильям. Он ведь был таким милым мальчиком, я верила, что у него большое будущее. Чувствую себя ужасно виноватой – нужно было сделать для него гораздо больше.

– Не глупи, – отрезал Фрэнсис почти строго. – Ты не могла знать, как все обернется.

– У нас нет доказательств, что тетки плохо с ним обращались, – напомнила Хелен. – Он, кажется, до самого конца был очень привязан к тете Луизе. И никогда не был узником – по крайней мере, в общепринятом смысле.

– Зачастую как раз семейные узы и сдерживают нас крепче всего, – заключила Марион.

Настоящая победа! Жаль, меня там не было, – сказал Гил, останавливаясь на тропинке и притягивая Хелен к себе для очередного поцелуя. В его голосе не было ни капли зависти – лишь радость за ее успех и желание поскорее лицезреть последствия.

– Так и есть! Я заранее предупредила их, что он немой и, возможно, никак не отреагирует… А он вдруг заговорил – таким высоким детским голосом.

– Есть такое состояние – пуберфония. Когда голос у мальчиков так и не ломается. Мне и в голову не приходило, что он мог отказываться говорить из-за этого.

Они договорились встретиться на стоянке у паба “Белый медведь” в Фиклсхоле, а потом отправиться на долгую прогулку по полям и устроить пикник. Гил обожал этот маршрут, поскольку знал тихий уголок в стороне от тропы, где можно заняться любовью прямо на свежем воздухе. Легкий шелест листвы и ласковое тепло солнечных бликов создавали лирическое настроение. В помещении он никогда не был так романтичен. За все время, сколько они ходили этой тропой, им ни разу не встретился ни один человек – дорожка местами зарастала купырем и крапивой, которую Гил, как настоящий рыцарь, отважно приминал ногами.

Он до сих пор не обмолвился о беременности Кэт, а Хелен, уже третий день таившая обиду, не хотела портить свидание. Она предпочла рассказать о своем успехе с Уильямом, пока Гил в хорошем настроении. Кроме того, ей было любопытно – воспользуется ли он шансом заговорить об этом сам, без нажима.

– Думаешь, он действительно молчал месяцами только по этой причине? – спросила Хелен. – У него просто… необычный голос. К тому же он ведь общался с тетей. Она сама об этом говорила.

– Ну, тетя-то к нему привыкла. И если с семейством Кенли он разговаривал таким же голосом, то к чему стесняться? – Пока они шли, Гил держал ее за руку и мягко массировал пальцы.

– Но я ведь тоже там была.

– Точно, ты моя умница. – Гил снова остановился, чтобы поцеловать ее.

– Тогда почему он перестал стесняться меня?

– Наверное, встреча со старыми знакомыми отвлекла его, и он забылся.

– Не знаю. Тогда вряд ли стоит рассчитывать на большой прорыв, которого мы ждали. Без

– Может быть.

Они шли по широкому полю, засаженному бобами, которые как раз начали цвести. Вдоль сухой известняковой дорожки и между аккуратных рядов бобовых побегов рос чертополох. Не считая их голосов, слышался лишь стрекот насекомых и отдаленный гул биплана со стороны аэропорта Биггин-Хилл.

– Думаешь, получится уговорить их приехать еще раз? – спросил Гил.

– Миссис Кенли – да. А вот насчет Фрэнсиса не уверена. Ему явно было очень некомфортно. Знаешь, не всем по силам иметь дело с теми, кто хоть немного отличается от других.

Хелен подумала о своей матери, которая скорее выпрыгнула бы на ходу из автобуса, чем села рядом с таким человеком, как Уильям.

– А миссис Кенли тебе понравилась?

– Потрясающая женщина. Даже не знаю, как объяснить… От нее исходило какое-то невероятное ощущение спокойствия.

Гил вопросительно поднял брови.

– Ну, знаешь, мы же постоянно находимся рядом с пациентами, которые так или иначе чувствуют тревогу и передают ее окружающим. А она как будто наоборот – снимала все скопившееся в комнате напряжение.

– Кажется, она действительно произвела на тебя сильное впечатление.

– Просто рядом с ней было очень легко. Наверное, я невольно сравнивала ее со своей матерью.

Не стоило этого говорить. Сейчас Гил обязательно спросит, как она съездила в гости, что станет для Хелен удобным поводом перейти к неприятной теме. Но она рассудила, что время еще не пришло, и поспешно спросила:

– Как твоя поездка в Бристоль?

– Ну, скажем так, осознание того, насколько много в нашей сфере противников всего нового, неплохо вправляет мозги, – сказал Гил, усмехнувшись.

Они как раз дошли до края поля, перешли дорогу, зажатую высокими живыми изгородями, и углубились в лес. Колокольчики почти отцвели, и в море густой зелени осталась лишь россыпь мятых голубых лепестков. “В следующем году, – подумала Хелен, – надо бы прийти пораньше, даже если для пикника будет чересчур прохладно”. А затем вспомнила, что к тому времени все может сильно поменяться и она рискует остаться одна.

Гил нес припасы – сыр, хлеб, паштет, бутылку красного вина с двумя завернутыми в салфетки бокалами – и плед в зеленом холщовом рюкзаке, оставшемся с 1938 года, когда он в одиночку отправился в поход по Шотландии. Он часто вспоминал об этом как об одном из главных событий своей жизни. Тогда, едва окончив школу, он на полтора месяца уехал на Шотландское высокогорье, прихватив с собой только “Улисса” и полное собрание сочинений Вордсворта. За это время он едва ли и словом обмолвился с кем-либо, не считая случайных лавочников или фермеров, но ни разу не почувствовал одиночества. Потом учеба в медицинском, прерванная войной, затем брак, и юность закончилась. Он возвращался в Шотландию с Кэт и детьми, но то уже было совсем другое – пейзажи, мелкие семейные хлопоты – и никаких гениальных озарений, которые в восемнадцать лет приходили в голову едва ли не каждый день. И все же Гил по-прежнему чувствовал глубокую привязанность к “Улиссу”, Вордсворту и своему старому рюкзаку. Хелен нравились его рассказы об этом путешествии, и она с удовольствием слушала, как он предается воспоминаниям. Но теперь она поняла, что мечта отправиться туда вместе – всего лишь еще одна из несбыточных грез.

Из леса с колокольчиками они свернули на заросшую тропу, петлявшую между заброшенными полями и лошадиными загонами, которая вела к их излюбленному месту для пикника – за разрывом в живой изгороди, поваленным деревом и кустами ежевики, служившими укрытием от посторонних глаз. Но, приблизившись, они увидели, что боярышник обрубили, а ежевику выкорчевали, так что их укромная полянка оказалась на виду. Они обменялись возмущенными взглядами – их святыню осквернили.

– Кто вообще додумался расчистить это место? – сказал Гил, крепче сжимая пальцы Хелен, будто боялся, что она сейчас развернется и уйдет. – Здесь же ничего нет.

– И теперь все видно как на ладони, – с горечью заметила Хелен.

Тем не менее они дошли до полянки и встали посреди нее, оглядывая примятую вянущую траву и ничем не прикрытый вид на тропинку.

– Может, если перебраться к поваленному дереву… – предположил Гил. – Там нас будет труднее заметить.

– Не знаю, – ответила Хелен, подозревая, что для Гила отсутствие уединения вовсе не помеха, в отличие от нее.

– Здесь же отродясь никого не было! По-моему, только мы тут и ходим, – добавил он, присев за ствол, чтобы проверить, насколько надежно можно укрыться за выкорчеванными из почвы корнями.

– И все же здесь кто-то побывал, – отметила Хелен. – Может, просто поедим, а потом поедем ко мне?

Она едва успела договорить, как вдруг со стороны поля раздался треск веток. Хелен с Гилом вздрогнули, а из кустов выскочила большая собака и помчалась прямо к ним. Это был английский сеттер с шелковистой шерстью и пятнистой мордой. Пес явно не собирался на них нападать, а только обежал вокруг них и помчался в лес, откуда доносился нетерпеливый свист хозяина. Хелен рассмеялась, а Гил и бровью не повел.

Оставив ее предложение без ответа, он сбросил рюкзак и принялся доставать припасы: развернул плед, разложил еду. Хелен почувствовала, как между ними нарастает напряжение, усиленное ее раздражением из-за Кэт. Гил в своем невозмутимом спокойствии не обратил на это ни малейшего внимания.

Она села, скинув теннисные туфли и наслаждаясь тем, как прохладный ветерок обдувает уставшие от долгой ходьбы ноги. Гил наклонился и расстегнул верхнюю пуговицу ее сарафана – раньше этот жест казался ей проявлением страсти, но теперь скорее злил. Может, если бы он вместо этого предложил ей бокал вина, день сложился бы иначе. Но именно из таких мелочей складываются – и рушатся – отношения.

– Как бы ты отреагировал, если бы я сказала, что беременна? – спросила Хелен, поражаясь собственному вопросу. Она не планировала начинать разговор таким образом, но в тот миг ощутила разрушительное удовольствие, предвкушая, какой переполох вызовет ее дерзость.

Если Гил и испугался, то виду не подал и ни капли не изменился в лице. Несколько секунд он вглядывался в нее, будто пытаясь разгадать ее намерения, а потом произнес:

– Ну, зависит от того, как ты сама отнеслась бы к этому.

“Красивые слова”, – подумала Хелен, но мучить его она больше не хотела – по крайней мере, не таким способом.

– Мудрый ответ. Но, если что, я не беременна.

Гил, довольно успешно сымитировав уверенность, не смог скрыть облегчения.

– Значит, ты пытаешься намекнуть, чего бы тебе хотелось? – спросил он. Угроза миновала, и теперь Гил был готов потакать ей во всем.

Хелен вытянула ноги и оперлась на локоть, наблюдая за

– Вовсе нет. Обстоятельства, мягко говоря, не самые подходящие.

– Согласен, – осторожно сказал он, расставляя бокалы и вынимая штопор.

Хелен выжидала. Наступил идеальный момент, чтобы он признался в беременности Кэт. И все же он молчал. Значит, придется взять это на себя. Она тяжело вздохнула. Гил поднял глаза:

– Все в порядке?

– Да-да, все нормально, – ответила она, стараясь говорить ровным голосом. В нем могла звучать печаль, но ни в коем случае не укоризна и не жалоба. – Просто интересно, когда ты собирался рассказать мне про Кэт и ребенка. Когда он родится?

Гил сжал горлышко бутылки. Любой другой на его месте воскликнул бы: “Как ты узнала?” – как будто это имело значение. Но Гил был не так прост. Он лишь на секунду закрыл глаза, как бы защищаясь от направленного на него обвинения.

– Прости. Нужно было сказать. Ждал подходящего момента, но такие новости всегда не вовремя. Можешь себе представить – мы оба не в восторге от перспективы снова стать родителями.

– И поэтому ты решил вообще ничего не говорить? – продолжила нападать Хелен, игнорируя призыв к сочувствию.

– Сначала я думал, что, может, все само собой разрешится. Учитывая возраст Кэт и ее… привычки. Тогда и говорить ничего не придется.

– То есть ты надеялся, что твоя жена потеряет ребенка? – Голос Хелен звучал холодно и отстраненно.

– Нет, не надеялся. Просто ждал, что будет дальше.

Хелен покачала головой. Так или иначе – не существовало такого ответа, который не вызвал бы осуждения.

– Как ты узнала? – наконец спросил Гил.

– Кэт неожиданно наведалась к моим родителям. А они передали мне, когда я приехала. У нас в семье всегда делятся новостями.

Гил продолжал открывать бутылку вина, будто не понимал, что разговор на эту тему способен не только испортить пикник, но и разрушить их отношения. Он протянул Хелен полный бокал.

– Ну что ж. За нас, – сказала она с горькой усмешкой и отвернулась. В глазах защипало.

Он взял ее за свободную руку.

– Милая, не надо так. Для нас с тобой ничего не изменится.

– Изменится. Абсолютно все.

– Ты уверена?

Он выглядел таким подавленным, что она чуть было не сдалась. Но тут в голове всплыло осознание того, что ей придется прятаться еще целых восемнадцать лет, строить, а потом отменять совместные планы, – быть даже не на вторых ролях. Она поняла, что не может – и не должна – на это соглашаться.

– Другого выхода нет. Я не могу просить тебя бросить Кэт, пока она беременна или с младенцем на руках. Если ты это сделаешь, я перестану тебя уважать. А если мы оставим все как есть – я перестану уважать себя. Уже перестала.

Почему-то в этот момент ей вдруг привиделось лицо Марион Кенли – доброе, мудрое. Они едва были знакомы, Хелен почти ничего о ней не знала и все же была уверена в ее порядочности. Все внутри сжалось от мысли о том, что миссис Кенли могла бы ее осудить.

– Я понимаю, – спокойно сказал Гил, собрав все свое профессиональное мастерство, чтобы избежать скандала. – Но тебе не нужно прямо сейчас что-то решать или предпринимать. Мы любим друг друга. Мы не чудовища.

Хелен слабо улыбнулась. Он выбрал удачные слова. Ей ужасно хотелось верить, что она по-прежнему хороший человек, просто оказалась в сложной ситуации. Заверения Гила сработали, но ненадолго.

– Мы не чудовища, – повторила она. – Но ведем себя чудовищно.

“Я устала стыдиться, глядя на себя в зеркало, – подумала Хелен, но вслух ничего не сказала. – Хочу быть красивой и снаружи, и внутри”.

Гил взял ее бокал и поставил рядом со своим на неровную землю, где оба немедленно опрокинулись, забрызгав траву багровым цветом. Им уже не было дела ни до еды, ни до вина. Он лег на покрывало и нежно притянул Хелен к себе.

– Иди ко мне. Ничего не будем делать. Я просто хочу тебя обнять.

Она не стала сопротивляться. Они прижались друг к другу и смотрели в небо, по которому плыли тонкие вуали облаков.

– Я понимаю, ты собираешься со мной расстаться, – сказал он. – И чувствую, как ты отдаляешься. Я тебя не виню. Но прошу только об одном – не делай ничего сгоряча. Подумай пару недель. Если хочешь, я сразу же оставлю тебя в покое. Буду держаться как можно дальше. Просто посмотри, станет ли жизнь без меня лучше. Вот и все.

Одной рукой Гил обнимал ее за плечи. Вторая легко коснулась открытого выреза платья и скользнула под ткань, остановившись на груди.

– Не знаю, – пробормотала она, немного отстраняясь. – Конечно, сначала будет очень тяжело. Без тебя. Может, и долго. Но со временем я, возможно, привыкну.

Хелен говорила о разрыве отношений, а он продолжал ласкать ее, притягивать ближе, расстегивать одну пуговицу за другой. “Так нельзя, – подумала она. – Играть в расставание и поддаваться страсти”. Он расстегнул ремень и аккуратно потянул ее руку к ширинке.

– Ай! – вдруг вскрикнул Гил, резко сел и стал встряхивать рубашку сзади. – Больно!

Он вскочил, и на голую ногу Хелен упала оса. Она вскрикнула, стряхнула насекомое и тут же увидела, что вокруг головы Гила уже кружатся еще три-четыре, и еще две – на пледе рядом с ней.

– Откуда они взялись? – прорычал он, дергаясь, пригибаясь и отмахиваясь, как марионетка на ниточках.

Хелен тоже одним рывком поднялась и стала встряхивать юбку, пятясь подальше и стараясь смотреть под ноги. Со стороны такие выкрутасы выглядели бы забавно, но им обоим было не до смеха. Напряженная трагическая сцена моментально скатилась в унизительный фарс. Она повернула голову и увидела на дуплистом стволе соседнего дерева аккуратное отверстие – гнездо, откуда на липкую лужицу от пролитого вина слеталось все больше ос.

– Злобные твари, – прорычал Гил, пытаясь разглядеть укусы на спине. – И ведь даже следов не осталось!

Они отошли на безопасное расстояние и посмотрели на разгромленное место для пикника, стараясь найти в сложившейся ситуации хоть какие-то плюсы. Но интимный момент был окончательно испорчен.

– Пошли, – сказал Гил. – Видно, не судьба.

Хелен застегнула платье и сунула ноги в теннисные туфли, в то время как Гил самоотверженно оттаскивал плед от осиного гнезда и запихивал еду обратно в рюкзак.

Они спешно удалялись от проклятого места, отмахиваясь и тряся головой, как всполошенные роем мух лошади, и у нее в голове промелькнула мысль, что было бы гораздо проще, если бы они просто посмеялись над ситуацией и спокойно отнеслись к подстроенной судьбой-злодейкой злой шутке. Но вместо этого оба почувствовали себя одураченными и обиженными.

Хелен не стала напоминать о своем приглашении поехать к ней, и свидание завершилось на грустной ноте с ощущением недосказанности.

– Я тебя люблю. Подумай над тем, что я сказал, – сказал Гил напоследок и сел в машину, а Хелен побрела в другую сторону.

По дорожке, ведущей к широкой входной двери с облупившейся краской и витражным окном, Хелен шла с тяжелым сердцем. Она безучастно перебрала письма в плетеной корзинке на столике в коридоре – для нее ничего не было. Но рядом с телефоном кто-то оставил записку шариковой ручкой, нацарапанную с таким нажимом, что следы отпечатались на нескольких следующих страницах: “КВ. 3. ЗВОНИЛА ДЖУН. ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕЗВОНИТЕ”.

У нее не было ни душевных сил, ни желания разговаривать с Джун – одна мысль об этом вызывала желание расплакаться от усталости. Но крупный, настойчивый почерк бередил совесть. Она позвонила – никто не ответил. Попробовала снова – днем, потом вечером и, наконец, дозвонилась. Клайв сообщил, что у Лорейн случился нервный срыв, и ее забрали в Уэстбери-Парк.

1944 год

Пианино не настраивали уже пять лет – что нисколько не беспокоило тетушек Элси и Луизу, поскольку играть они не умели, к тому же у них не было слуха, чтобы расслышать в его звучании фальшь. Зато тетушка Роуз играть обожала и гордилась своим мастерством, хотя остальные члены семьи, ее единственная публика, хранили полное равнодушие. Фортепианная музыка возрождала воспоминания о том, как они собирались по вечерам, о давно минувших счастливых деньках, но теперь даже веселые мелодии наводили грусть.

Инструмент принадлежал их матери и был средоточием памяти о ней. Весь дом был полон таких реликвий – предметов, за которыми ухаживали, как за надгробиями, напоминавшими о тех, кого больше нет. Именно из почтения к матери, а не ради любви к музыке тетушка Элси вызвала настройщика и договорилась, что он придет между Рождеством и Новым годом.

Мистер Мортимер прибыл в назначенный день, 29 декабря, на машине марки “моррис” десятой модели, с кожаным чемоданчиком инструментов и банкой меда со своей пасеки в Сассексе. Тощий, как все порядочные люди после четырех лет питания по талонам, страдающий дальнозоркостью – из-за толстых линз в очках его глаза казались карикатурно большими и выпученными.

Сидя в мансарде, Уильям слышал, как внизу перекликались голоса, раздавались щелчки и скрипы – снимали крышку пианино. Он всегда прятался при появлении в доме чужих. К тому же в семнадцать лет племянник переживал, как выражалась тетушка Роуз, “фазу мечтательности” и охотно проводил большую часть времени наверху, в одиночестве. Все три тетушки решили собраться в гостиной: Элси – чтобы настройщик не прикарманил чего-нибудь; Луиза – ради развлечения; Роуз – потому что именно она играла на пианино, да и визит мужчины, пускай пожилого и совершенно непривлекательного, все же был редким событием.

Спустя какое-то время голоса смолкли и раздались звуки одиночных нот, которые повторялись раз за разом. Уильям расставлял оловянных солдатиков – с детства у него их накопилась целая армия. Но не в боевые позиции, поскольку военная история его не занимала, а в замысловатые фигуры, которые можно было разглядеть только сверху: в виде совы, морды тигра, черепа.

На лестнице послышались легкие быстрые шаги Роуз. Ее без труда можно было узнать по походке, а еще по голосу и духам. Вскоре последовал стук в дверь.

– Билли?

Две другие тетушки его так не называли и не утруждали себя стуком. Она вошла и рухнула на его кровать в позе утонувшей Офелии, разве что на груди у нее вместо цветов покоились пачка “Ротманса” и зажигалка. На ней было одно из самых нарядных платьев – бутылочно-зеленое, с розовой отделкой. В отличие от Луизы и Элси, предпочитавших практичные шерстяные юбки и вязаные кофты пыльного цвета, чтобы на них не была видна грязь, тетушка Роуз упорно отказывалась подчиняться унылой целесообразности.

– Какой смысл беречь лучшие вещи на потом, если лучшие деньки уже позади? – вздыхала она. Во время ночных бомбардировок она надевала парадные платья – из принципа, наперекор всему.

Теперь все спали в своих постелях. Подвал, где они спасались от операции “Блиц”, больше не внушал уверенности: новейшие ракеты падали без предупреждения и обращали дома в пыль. Против этого ужаса не было защиты. Оставалось уповать на судьбу. В качестве оберега тетушка Роуз носила кроличью лапку. Она предлагала ее и Уильяму, но тот отказался – ему было противно носить на шее останки мертвого животного.

Растянувшись на его кровати, Роуз тяжело вздохнула. Ради настройщика она даже подкрасила глаза, и все зря – мало того, что старый, так еще и не способен к флирту: вслушивается в каждый звук. Он буквально выставил ее из гостиной – дескать, мешаете.

– Зато, – добавила она, – хотя бы пришел не с пустыми руками. На ужин будем есть хлеб с медом.

– Жалко, у нас нет пчел, – сказал Уильям.

– А еще пруда с рыбой, туфель для танцев, собаки, теннисного корта, дорогущих галстуков и с кем потанцевать. – Тетушка засмеялась.

Когда Уильям был маленьким, они по очереди, пока фантазия не иссякнет, придумывали, что бы им хотелось иметь. Теперь игра не доставляла столько удовольствия: получить не только это, но даже самые простые вещи, стало практически невозможно. Роуз закурила, глядя в потолок.

Когда сигарета догорела почти до фильтра, она потушила ее и сказала:

– Давай сыграем в карты.

Роуз охотнее других тетушек откладывала штопку, шитье или ведение дневника ради партии в нарды, китайские шашки или рамми. Уильяму казалось кощунством любить одну тетушку больше других – от одной мысли об этом бросало в дрожь, – и все же в глубине души он знал: так и есть. Она была младшей из сестер – всего тридцать четыре года – и старшие продолжали относиться к ней как к ребенку: многое прощали, но старались держать в узде. Уильям стал видеть ее реже с тех пор, как у нее появилась работа. Никто из сестер Таппинг прежде не работал, но слухи о том, что правительство намеревается мобилизовать незамужних женщин на фабрики, фермы и в другие “мужские” сферы, дошли даже до уединенных обитательниц углового дома. Мистер Эккерти, управляющий трастом, намекнул, что Роуз может подпасть под новое постановление, и предложил воспользоваться своими связями и устроить ее в контору – пока не отправили куда похуже. Все единодушно решили, что в медсестры она не годится: слишком

– В газетах ведь не станут писать реальные цифры, – уверенно заявила Роуз, пересказывая мнение начальства. – Если напишут про массу жертв, то немцы будут в восторге.

– Тогда не надо каждому встречному трепать про сорок шесть погибших, – парировала тетушка Элси. – Ты этим как раз и делаешь немцам подарок.

– Я только вам рассказываю, – возразила Роуз. – К тому же лучше знать правду, чем слушать чепуху.

Элси метнула взгляд на сестру.

– Обман, к сожалению, порой бывает необходим, – решительно, почти резко заявила она.

– Особенно если хочешь уберечь людей, – поддержала ее Луиза.

“Правда или безопасность, – подумал Уильям. – Обязательно ли выбирать что-то одно?” Он ненавидел ложь, потому что ее не взять назад. Даже если признаешься, что соврал, разве лжецу поверят? К каждому будущему заявлению, каким бы невинным оно ни было, будешь относиться скептически и проверять, а не принимать на веру каждое слово. Лучше уж молчать.

Три года назад Уильям ненадолго впал в молчание – пугающее, парализующее и совершенно не поддающееся контролю. С тех пор он неоднократно использовал возможность промолчать, но уже по собственной воле. Тетушки тогда восприняли это как небольшое расстройство, еще одно проявление его странности.

Уильям выбрал из коробки синюю колоду и показал тетушке Роуз несколько трюков, отточенных за бессчетные часы безделья. Он умел перемешивать колоду одной рукой, перебрасывать ее дугой из ладони в ладонь, раскладывать веером и переворачивать плавной волной. У него были все навыки крупье, хотя он не видел ни одного и не знал, что такая профессия в принципе существует. Для тетушки Роуз это было сродни тому, как если бы он сам выучил древнегреческий. Все в нем вызывало у нее восторг.

Они сыграли партию в рамми. Уильям сидел на жестком деревянном стуле, тетушка Роуз расположилась на кровати, а между ними стоял маленький столик. Потом с яростным азартом раскладывали пасьянс на скорость, шлепая о стол случайно помятыми картами. Роуз настаивала на игре на деньги – только ее, чтобы Уильям не мог проиграть. Она постоянно находила предлог сунуть ему пару шиллингов, хотя ему не на что было их тратить. Уильяму нравилось собирать монеты в черную жестяную коробочку с прорезью в крышке и трясти ее, прислушиваясь, как растет его состояние.

Когда играть надоело, тетушка Роуз снова заскучала и забеспокоилась.

– Билли, – сказала она, расхаживая по комнате и рассматривая полки с книгами и безделушками, как будто, с тех пор как она заходила к нему в комнату в последний раз, там вдруг могло появиться что-то новое и неожиданное. – Может быть, уедем? Просто возьмем и сбежим отсюда.

Взгляд остановился на фоторамке со снимком, где еще совсем крохотный Уильям лежит на руках у родителей. Тетушка Роуз взяла ее и, прищурившись, поднесла поближе к глазам.

– А ведь это я фотографировала, ты знал? Еще пленку проявить не успели, как…

Она бережно поставила снимок на место.

– Куда уедем? – спросил он, предпочитая, чтобы она развила свою первую высказанную вслух мысль, а не вторую.

– Куда-нибудь. Подальше от Кройдона.

– В Шотландию?

Родина Дэвида Бэлфура, главного героя “Похищенного”, была самым отдаленным местом, куда можно было добраться в нынешних условиях и попасть куда Уильям был бы не прочь.

– Не знаю. Лучше туда, где теплее. Например, на Лазурный Берег. Когда война закончится.

– Мне кажется, она никогда не закончится, – безучастно ответил Уильям. Если честно, его мало тревожила война. Страх за собственную жизнь и свободу охватил всю страну – и от этого ему странным образом становилось легче.

Из гостиной доносились уже не одиночные ноты, а аккорды и арпеджио, переливающиеся вверх и вниз по гамме – значит, пианино почти настроено. Тетушка Роуз вскочила.

– Пойду проверю. Надо что-нибудь сыграть. И дать ему немного яиц за мед.

Она выпорхнула из комнаты, оставив за собой шлейф аромата розовых лепестков, казалось напрочь забыв мечты о побеге.

Уильям убрал карты в коробку и расставил по местам мебель. Из высокого окна его комнаты, крест-накрест заклеенного полосками скотча, которые уже отслаивались по краям, он увидел, как она идет к курятнику – без пальто, обхватив себя руками от холода. Роуз взяла на себя обязанности по уходу за курами – Миртл, Филли, Адой, Голди и Крохой – и относилась к ним как к собственным детям. Уильям гадал, как она могла думать о побеге во Францию и бросить их здесь. Но в конце концов решил, что тетушка всего лишь высказала сожаление о несбывшихся мечтах, и воспринимать ее слова всерьез не стоит.

После обеда семья перекусила бутербродами с медом и тушенными в меду яблоками с кофе, и от щедрой сладости все четверо пребывали в приподнятом настроении. Тетушка Роуз, наслаждаясь приятным звучанием настроенного инструмента, сыграла несколько популярных жизнеутверждающих мелодий, а затем немного Дебюсси.

Охватившее всех чувство счастья, казалось, сохранится на весь вечер, и Уильям достал набор для китайского маджонга – рождественский подарок от тетушки Роуз, за который она заплатила немалые деньги. Он знал о нем лишь то, что для игры нужны четверо, а случай, когда все три сестры были настроены поиграть, выпадал нечасто.

Разложили карточный стол, торжественно открыли деревянную коробку и высыпали плитки на сукно. В буклете с правилами оказалось множество страниц, и Уильям, чувствуя на себе взгляды тетушек, занервничал и немного растерялся.

– Это очень похоже на рамми, – начал он, – но мастей не четыре, а три: иероглифы, палочки бамбука и кружочки. А нет, еще есть ветры и драконы.

Сестры склонились

– В руке у игрока всегда должно быть тринадцать фишек. В свой ход он тянет четырнадцатую, а затем одну сбрасывает, таким образом поддерживая нужное количество в руке. Цель игры – собрать полную комбинацию из четырнадцати фишек, которая, за несколькими исключениями, состоит из четырех наборов по три фишки – либо одинаковых, либо идущих подряд в одной масти, – и пары одинаковых.

– Билли, дорогой, у нас ничего не получится, – наконец сказала тетушка Роуз, водя рукой над плитками, будто выбирая конфету из коробки. – Слишком уж мудреная игра для наших куриных мозгов. Вот так с наскока мы ее никогда не освоим.

Тетушки недовольно зашептали и заерзали. Царившая ранее атмосфера единения испарилась.

– Может, – осторожно предложила тетушка Луиза, бросив взгляд на часы на каминной полке, – пока соберешь игру, прочитаешь все правила, переваришь это все, а завтра научишь играть нас? Что скажешь? – Она опустила голову и взглянула на племянника поверх очков.

– Ладно, – пробурчал он, собирая фишки в кучу и сгребая их обратно в коробку. Еще одна игра, для которой придется придумать новые правила – для одного. – Все равно ведь не будете играть?

– Будем! – хором заверили его сестры, глядя на племянника виновато, но с облегчением.

Уильям отнес коробку наверх и положил на шкаф – к другим вещам, которым не удалось найти применение: геологическому молотку, теннисной ракетке, ведерку с лопаткой, которые купили ему Кенли летом тридцать восьмого, воздушному змею. Захотят поиграть в маджонг – скажут. Сам он больше о нем не напомнит.

Погасив свет, Уильям отдернул плотную штору. В окне виднелась сияющая, почти полная луна, заливающая сад голубоватым свечением. Потом можно будет тихонько выбраться наружу и посмотреть на звезды. Все-таки полное отключение света в городе, хоть и по удручающему поводу, оборачивалось для него радостью. В ясные ночи перед ним раскрывалась вся галактика – необъятная, дарящая чувство покоя. По сравнению с ее ледяной бесконечностью людские беды ничего не стоили.

Тетушка Луиза, почти дослушав свой радиоспектакль, раскаялась, открыла дверь и протянула ему наполненную горячей водой грелку.

– Мы ложимся, – сказала она. – Спокойной ночи, родной.

– Спасибо, – ответил племянник, принимая грелку в вязаном чехле – а вместе с ней и невысказанные извинения.

Как только тетушка ушла, он снял с грелки чехол, который как будто вытягивал из нее тепло. Нездоровая тяга Луизы к вязанию и шитью давно вышла за пределы разумного стремления к уюту. Она связала чехлы не только для чайников, яиц и ручек кастрюль, но и для табурета у пианино, хлебницы и дверного молотка.

Уильям снял с кровати запасное одеяло и завернулся в него. Из зимнего пальто он давным-давно вырос, но тетушки этого не заметили и не подумали купить новое. Попросил бы – пальто бы тут же появилось. Никто не скажет вслух правду о том, что ему некуда в нем выходить. Поэтому он и не просил, но продолжал об этом думать.

Он крадучись спускался по лестнице и слышал невнятные звуки – тетушка Роуз упражнялась на пианино с нажатой педалью модератора. Уильям затаился, пытаясь по странному, мертвенно-глухому перезвону угадать, что она играет. Не такая уж сложная задача, ведь ее репертуар ограничивался десятком любимых мелодий. “Девушка с волосами цвета льна” Дебюсси, решил он, но в кошмарно задушенном исполнении. Музыка замерла, но тетушка Роуз из гостиной не вышла. Просунув голову в дверной проем, он увидел, как она стоит на коврике у камина и зачарованно глядит на портрет деда Эрнеста. Он хотел окликнуть ее и спросить, нельзя ли побыть с ней. Но все-таки выбрал звезды. Женские разговоры иногда его утомляли. Он повернул прочь от гостиной, пересек кухню и вышел через заднюю дверь.

Луна успела подняться и как будто уменьшилась, но отраженный от нее свет по-прежнему бил в глаза. За деревьями, прямо перед курятником, лежало что-то странное, рассыпчатое, похожее на снег. Едва он подумал, что для снега еще недостаточно похолодало, как вдруг с ужасом осознал – это не снег, а перья.

Дверца курятника была распахнута. Внутри – бойня: повсюду кровь, пух, внутренности. Никто не уцелел. Миртл, Филли, Ада, Голди – все убиты в безумной мясорубке. Уильям застыл, скованный паническим страхом. Из груди как будто вышибло воздух. Со стороны насеста донесся шорох, и перед ним возникла лисица с гладкой шерстью и горящими глазами, а у нее в зубах – Кроха. Еще живая, с трепещущими крыльями. На мгновение замерев, лиса в тот же миг исчезла, стрелой пронеслась через сад, вскочила на перевернутую тачку, с нее – на крышу теплицы и перемахнула через стену.

Не раздумывая ни секунды, Уильям кинулся вдогонку, взобрался на стену, содрав кожу на ладонях и потеряв на бегу одеяло. Он спрыгнул на тротуар с другой стороны – впервые за шесть лет покинув пределы дома – и успел увидеть, как лисица петляет вверх по холму, унося с собой Кроху.

Она бежала совсем не быстро: похоже, ей было тяжело, тушка Крохи болталась между передними лапами. Уильяму не составило бы никакого труда ее догнать, но лиса могла в любой момент юркнуть в один из тянувшихся по обеим сторонам улицы палисадников, огороженных колючими живыми изгородями. Фонари не горели, только сияние луны выделяло валявшиеся на дороге белые перышки. Глаза Уильяма не выносили дневного света, зато даже в кромешной тьме он различил бледный, расплывчатый силуэт Крохи, когда лиса выскочила на середину дороги и побежала к вершине холма.

Он не бегал так долго со школы, когда был в школьной команде по регби, и теперь в ногах не хватало силы, чтобы ускориться. При каждом вздохе жгло в груди, но Уильям не останавливался – на безмолвной улице слышалось лишь его тяжелое сиплое пыхтение. Ни одного огонька, ни единого признака жизни в мертвых окнах.

Уильям остановился на углу и согнулся пополам, поражаясь собственной слабости. Дом, родной и безопасный, вдруг показался таким далеким, хотя он пробежал совсем немного. Лисица ждала в каких-то пятидесяти ярдах, прожигая его безжалостным взглядом. У него не получалось ее возненавидеть, ведь все хищники должны охотиться. Возможно, он простил бы ей похищение

Лиса постояла еще немного и свернула в палисадник большого дома, стоявшего в глубине улицы. Шторы на втором этаже были задернуты не до конца, и из щелки треугольником струился свет лампы, казавшийся в окружающей темноте ослепительным.

Уильям мог бы подобраться к ней с заднего двора, но не хотел заходить на чужой участок. Да и поздно – птица мертва; ее голова безвольно болталась, свисая из пасти. Как будто в подтверждение, что все это лишь жестокая игра, лисица выронила – точнее, выплюнула – курицу на дорожку и исчезла в очертании кустарников сбоку от дома.

Уильям поднял истерзанное тело Крохи. Снежное оперение каким-то чудом почти не пострадало. Кому-то придется сказать тетушке Роуз, что все ее любимые куры мертвы. Никто не станет ее обвинять, она сама вспомнит, что в спешке не заперла дверцу, когда шла за яйцами для мистера Мортимера.

Он почти добрался до дома, как вдруг раздались взрывы: сначала один, затем свист и снова грохот. Его путь пролегал по периметру почти идеального прямоугольника, и трудно было с точностью определить, с какой стороны исходят оглушительные звуки. Ясно одно: это не похоже на обстрел, как во время операции “Блиц”, когда бомбы падали в парке напротив. И не просто шум. Что-то грандиозное, ужасающее сбило его с ног, и земля содрогнулась. Открыв глаза – через несколько минут или, может, часов, – он был уверен, что его разорвало пополам, а мир вокруг уничтожен: повсюду валяются вырванные с корнем деревья, дома сметены. Но вот парк, дорога – ничего не изменилось.

На пороге Уильям столкнулся с тетушкой Элси. Она втащила его в дом, неразборчиво что-то бормоча. Беззубый, без вставной челюсти рот беззвучно открывался и закрывался, как у рыбы.

Он протянул ей тело Крохи и хотел рассказать про лисицу, но тетушка лишь таращилась на него невидящим взглядом. Протиснувшись между Уильямом и дверью, Элси выбежала на улицу, метнулась в одну сторону, потом в другую, будто в изощренном танце, не зная, куда бежать. В полумраке прихожей Уильям различил тетушку Луизу, неузнаваемую из-за растрепанных волос, заплетенных в длинную девичью косу. Она буквально рухнула на него, но ругать не стала, а вместо этого крепко обняла. Удостоверившись, что племянник дома, цел и невредим, она потеснила его и пошла искать младшую – ту, что отправилась за ним в темноту, чтобы привести домой, но сама так и не вернулась.

Лорейн, одетая в байковый халат, сидела в больничной палате на краю кровати и сковыривала с ногтей облупившийся лак. Без макияжа, с зачесанными назад волосами, зафиксированными ободком, она выглядела лет на двенадцать, не больше. Увидев Хелен, она растерялась и едва заметно улыбнулась – скорее извиняясь, чем радуясь встрече.

Хелен села рядом и обняла опущенные плечи девочки:

– Привет. Решила составить мне компанию на работе?

Лорейн насмешливо фыркнула:

– Ага.

– Мама сказала, у тебя вчера случился срыв.

Накануне вечером Клайв и Джун все ей рассказали. В разгар экзамена по математике Лорейн вдруг стало дурно. Она перестала различать цифры и знаки, запаниковала и выбежала из класса в слезах.

Джун вызвали в школу. Она тут же прыгнула в машину и невзирая на правые повороты, необходимость трогаться в горку и переполненную парковку примчалась в не менее взвинченном, чем Лорейн, состоянии. Получить в критический момент вместо поддержки присутствие неуравновешенного взрослого – хуже некуда.

Клайв ждал их дома. Встревоженные родители накинулись на дочь с расспросами, но девочка не могла описать, что чувствует. Сказала, что не слышит их из-за кваканья в голове и не понимает, что они говорят. Забившись в угол своей комнаты, она сидела, зажав уши, чтобы заглушить голоса, пока родители не вызвали врача. Лорейн добровольно согласилась поехать в Уэстбери-Парк. Ее лечащим врачом назначили Лайонела Франта.

Именно это и беспокоило Хелен больше всего. Если бы не их с Гилом желание уединиться, которое и так обернулось полной катастрофой, племянница оказалась бы в более надежных руках.

– Как ты?

Лорейн пожала плечами:

– Не знаю. Вообще не понимаю, как я должна себя чувствовать.

– Ох, милая.

Девочка отвечала с таким безразличием в голосе, что у Хелен сжалось сердце.

– Я не чувствую себя больной. Но, наверное, я правда заболела.

– Почему ты так думаешь?

– Все так говорят, – уныло отозвалась она.

– Кто – все?

– Мама, папа, врачи – терапевт и тот, что вчера приходил.

– Что они говорят?

– Родители говорят, что раз я так себя веду, значит, точно болею.

– А доктор Франт?

Хелен постаралась, чтобы вопрос прозвучал нейтрально, без тени неодобрения. Без абсолютного доверия к лечащему врачу ни о каком выздоровлении не может быть и речи. И все же ей очень хотелось, чтобы им был кто угодно другой.

– Просто задал кучу вопросов, помычал и сказал, что завтра опять придет. Потом медсестра дала таблетки. Название не помню. “Ксакс” или вроде того.

– Это не так важно, – сказала Хелен, улыбнувшись. – Главное – помнить, что скоро тебе станет лучше. Хочешь сходить в художественную мастерскую? Если силы есть.

– Не знаю, – прошептала Лорейн, и на глазах у нее выступили слезы. – Мне ничего не хочется.

Только к обеду Хелен удалось подловить Гила и рассказать ему про Лорейн. Он все утро обходил палаты, потом принимал в кабинете пациентов, а после срочно выехал на вызов в Лимпсфилд. Но наконец Хелен перехватила его у кабинета Марли Холта – Гил как раз выходил после разговора о своем намерении подать заявление на вакансию.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала она.

Он удивился и, похоже, обрадовался скорой встрече после невнятной попытки расстаться накануне. Хелен понимала, что оказалась в неудобном положении: просит об одолжении, но сама не намерена идти на уступки. Она не передумала за ночь – расставание все еще представлялось ей необходимым. И поговорить она собиралась совсем о другом.

Гил кивнул, и они встретились в мастерской, добравшись до нее по отдельности. Как только дверь за ними закрылась, он шагнул к ней, но Хелен остановила его, покачав головой.

– Есть проблема. Мою племянницу, Лорейн, вчера положили сюда. Слава богу, добровольно. Ее ведет Лайонел. Помоги перевести ее на тебя.

Он явно опешил – и от самого факта, и от реакции Хелен. Только тут она вспомнила, что не рассказала ему о неуклюжем приглашении Франта и своем не слишком мягком отказе.

– На каком основании? – спросил Гил.

– Потому что это Лайонел! – воскликнула Хелен. – Ты сам

– Не заводись, – сказал Гил, примирительно выставив вперед руки. – Да, мы с Лайонелом не сходимся во взглядах, но обвинять его в непрофессионализме – это перебор. Он искренне верит, что помогает пациентам. К тому же почти все в нашем профессиональном сообществе со мной не согласны, если судить по тому же Бристолю, и считают хлорпромазин чудо-лекарством.

– Но она не шизофреничка! Нормальная девочка, просто не справилась с напряженной обстановкой в семье.

Гил приподнял брови – он всегда так делал при слове “нормальный”.

– Я не могу просто ворваться к Холту и потребовать перевода пациента от одного врача к другому. Так не делается.

– Ты сам говорил, что уйдешь, если придется работать под его началом! – напомнила Хелен. Голос ее сорвался на октаву выше, и она поняла, что своей эмоциональностью только все портит. – Думаешь, мне от этого легче?

– Я всего лишь не хочу получать от него указания, – отмахнулся Гил. – Он просто невыносим.

– А я не хочу, чтобы такой человек лечил мою племянницу! Я ему не доверяю. Он меня терпеть не может и отыграется на ней из принципа.

– Во-первых, с чего ты взяла, что он знает о вашем родстве?

– У нас одна фамилия, Гил! И, конечно, он уже в курсе. Джун наверняка проговорилась.

– А во-вторых, почему ты так уверена, что Лайонел плохо к тебе относится? – проговорил Гил медленно и спокойно, как разговаривал со своими пациентами.

Ответить Хелен не успела – с улицы раздался скрежет и грохот: две прачки катили мимо окна огромную металлическую тележку с простынями. Одно колесо было погнуто, отчего вся конструкция дребезжала и подпрыгивала на неровном асфальте, а прачки продолжали катить ее, смеясь и чертыхаясь. Хелен дождалась, пока те свернут за угол, и только потом заговорила:

– Он нагрянул сюда и пригласил меня на ужин. Я отказалась – довольно резко. Что мне было делать? В общем, вышло очень неловко.

Ей наконец удалось застать Гила врасплох.

– Ты не рассказывала, – заметил он, едва заметно нахмурившись.

Щеки Хелен вспыхнули. Еще вчера она сама упрекала его в недосказанности. Эта ситуация, конечно, сущий пустяк по сравнению с тем, о чем умолчал Гил, но все же.

– Мне стало его жаль. Не хотела, чтобы ты злорадствовал.

Гил пожал плечами, якобы он выше этого.

– Это еще не все. Через пару недель ты прошел мимо меня в коридоре и поправил ярлык на платье. Это выглядело… ну, довольно интимно. И он все видел.

– Ну, даже если видел – и что? Он ведь ничего не сделал. И, если подумать, что тут сделаешь? Нам ведь не запрещено вступать в отношения с коллегами.

– Да, но теперь у него есть повод затаить обиду. И он вполне способен отыграться на Лорейн. Я не хочу давать ему такую возможность.

Гил провел рукой по волосам – устало, почти с раздражением.

– Ты приписываешь ему слишком сложные чувства, на которые он в принципе не способен. Сомневаюсь, что он вообще способен относиться к пациенту как-то иначе, нежели по своей стандартной схеме: диагноз – препарат – до свидания.

– Вот именно! А Лорейн это совершенно не нужно. Поговорил бы с ней – сам бы все понял.

– Хорошо, – уступил он. – Я поговорю с ней, но не как врач, а как сын двоюродной сестры ее бабушки по отцу, седьмая вода на киселе. Сойдет?

Хелен нехотя кивнула, понимая, что он все равно не воспринял ее опасения всерьез – просто идет ей навстречу. Но отступать она не намерена: не получится через Гила – пойдет выше.

Марли Холт протирал от пыли суккуленты на подоконнике, когда Хелен постучалась в дверь его кабинета. Он ничуть не смутился, что его застали за этим почти праздным занятием, и даже не думал его бросать.

– А, мисс Хансфорд, – произнес он и указал на кресло, а сам продолжил аккуратно промакивать листики эхеверии влажным носовым платком.

У доктора Холта была удивительная память на имена, и он всегда здоровался с ней в коридоре. Несколько раз он заглядывал в мастерскую без предупреждения и оставался там довольно надолго – Хелен гадала, не служебная ли это проверка, но нет, ничего такого. Он производил впечатление человека, для которого сотрудники так же важны, как и пациенты, и которому не составит труда удовлетворить любую разумную просьбу. Хелен пока не проверяла это на практике, но помнила, как он заступился за нее, когда Лайонел Франт заговорил о необходимости количественно оценивать пользу арт-терапии.

– Как ваши дела, Хэйлин? – спросил он, по-своему выговаривая ее имя. – Простите, что давно не заглядывал. Совещания совершенно не оставляют времени на обходы.

Доктор Холт взял тонкую кисточку и аккуратно обработал труднодоступный уголок листа алоэ.

– Все хорошо, спасибо. Я пришла попросить вашей помощи… по семейному делу.

Он тут же забыл о растениях, сел за письменный стол и теперь слушал ее со всем вниманием.

– Семейное дело? – переспросил главврач с легким беспокойством.

У Хелен в голове пронеслась мысль о том, что он, должно быть, подумал про беременность. И она чуть более торопливо, чем следовало, принялась описывать ситуацию, надеясь развеять подобные подозрения.

– Мою племянницу только что госпитализировали под надзор доктора Франта.

– Вот как. Я вам искренне сочувствую.

– Спасибо… Я надеялась, что ее примет доктор Радден. Не помню, говорила ли я вам раньше, но он тоже в каком-то смысле наш родственник – пусть и дальний. И я думаю… ее родителям и мне было бы, конечно, спокойнее, если бы ее лечил доктор Радден. Ну… как члена семьи, условно говоря.

Пришлось немного преувеличить – Клайв и Джун ей ничего подобного не говорили.

– Простите, я правильно понял: вы хотите, чтобы доктор Радден лечил вашу племянницу, потому что он тоже ее дальний родственник? – озадаченно переспросил главврач.

– Ну, не только поэтому. Я считаю, он прекрасный психиатр и обеспечил бы ей наилучший уход.

– Доктор Франт тоже замечательный специалист, – заметил он. – У вас есть какие-то конкретные претензии к нему, о которых мне стоит знать?

– Нет-нет, ничего такого.

– Рад это слышать.

Доктор Холт улыбался и спокойно ждал. Как и Гил, он обладал потрясающей способностью выдерживать паузы, пока собеседник сам не заполнит тишину.

– Просто мне бы хотелось, чтобы за Лорейн наблюдал доктор Радден, – запинаясь проговорила Хелен.

Доктор Холт посмотрел на нее поверх очков-половинок.

– Хэйлин, при всем уважении, должен признать, у вас крайне необычная просьба.

– Пожалуй,

Хелен остро чувствовала, что не сумела толком изложить ни одной веской причины, а только выразила свою предвзятость к Лайонелу и непрофессиональную по всем меркам симпатию к Гилу.

– Обычно бывает как раз наоборот – возникают сомнения по поводу того, насколько этично со стороны родственника лечить пациента.

– Ну, доктор Радден приходится ей очень дальним родственником. И то через брак. Они даже не знакомы. Мать его жены и бабушка Лорейн – двоюродные сестры.

Главврач нахмурился, пытаясь осмыслить генеалогические связи.

– Вы уже говорили об этом с доктором Радденом?

– Да, в двух словах.

– И что он сказал? Мне кажется, ему было бы очень неловко переманивать пациента у коллеги. Это создает крайне странный прецедент.

– Он, разумеется, сознает, что это неправильно. Но если бы просьба исходила от вас…

Доктор Холт шумно втянул воздух сквозь зубы и взглянул на часы на каминной полке.

– Не уверен, что ваш план необходим или целесообразен. Но раз уж вы обратились ко мне лично и сочли это важным, не хочу спешить с решением. Через пять минут у меня заседание с попечительским советом, но я подумаю над вашей просьбой и дам вам ответ до конца дня.

Он встал из-за стола.

– Спасибо, – пробормотала Хелен, теперь уже уверенная, что напрасно все это затеяла, к тому же сама себя выставила в невыгодном свете. Теперь главврач будет считать ее человеком с сомнительными предубеждениями.

– Я могу попросить вас ничего не говорить доктору Франту?

– Если я сочту вашу просьбу обоснованной, будет необходимо не просто сказать, но и объяснить доктору Франту, почему к его пациентке необходимо приставить другого врача.

Еще хуже. Теперь главврач думает, что она идиотка.

– Простите. Это уже точно лишнее. Просто не хочу, чтобы он подумал, будто я действую за его спиной или сомневаюсь в его профессионализме. В любом случае спасибо, что выслушали.

– Всегда рад вас видеть.

Когда она вышла, доктор Холт снова подошел к суккулентам и развернул горшочки на сто восемьдесят градусов, чтобы они не тянулись к свету в одну сторону.

В конце дня, когда Хелен на ночь загружала в печь глиняные фигурки для обжига, секретарша главврача принесла и молча положила ей на стол письмо с пометкой “Конфиденциально”. Не потрудившись даже отмыть руки от тонкого слоя глины, которая уже подсохла по краям и начала трескаться, Хелен вскрыла конверт. Она знала, что получит отказ – была бы там хорошая новость, доктор Холт непременно озвучил бы ее лично, чтобы выслушать слова благодарности.

3июня1964года

Дорогая Хелен!

Как и обещал, я тщательно обдумал вашу просьбу и вынужден отказать в ее удовлетворении по нескольким причинам.

Во-первых – и, быть может, это наименее значимо – прецедент. В нашей практике не принято предоставлять право выбора лечащего врача пациентам или их родственникам. Сугубо по моему мнению, нам следует и впредь придерживаться этого принципа.

Во-вторых, родственная связь между доктором Радденом и пациенткой Лорейн Хансфорд, пусть и весьма отдаленная, напротив, должна была бы служить препятствием для того, чтобы он принимал ее как лечащий врач. Это могло бы привести к предвзятости, конфликту интересов и другим потенциальным нарушениям этики.

(Вы, возможно, задаетесь вопросом: не следует ли по тем же соображениям исключить проведение вами занятий по арт-терапии с вышеуказанной пациенткой? Мой ответ – нет. Ваша работа носит наблюдательный, а не клинический характер, вы не осуществляете “лечение” в полном смысле этого слова, а значит, на вас этот запрет не распространяется.)

Наконец, я посчитал необходимым лично побеседовать с пациенткой и – совершенно случайно – встретил ее мать, которая в тот момент пришла ее навестить.

В ходе неформальной беседы, без какого-либо подстрекательства с моей стороны она выразила полное удовлетворение оказываемой дочери помощью и особо отметила заслуги доктора Франта, выразив ему искреннюю признательность. Думаю, эта информация должна успокоить вас относительно того, как семья оценивает сложившуюся ситуацию.

С уважением,

Марли Холт, доктор медицинских наук

Королевского колледжа психиатрии

Главный врач

Хелен бросила сложенный лист на стол и принялась яростно тереть руки над раковиной мылом “Палмолив” и щеткой для ногтей, пока кожа не начала гореть. Аргументы доктора Холта звучали вполне здраво, но вот последний абзац вызвал у нее тревогу. Разговор с Джун с очевидностью показал, что вовсе не “семья” выступала за отстранение доктора Франта. Попалась на такой бессмысленной лжи! Пугало и то, что доктор Холт, возможно, все же обсудил этот вопрос с Лайонелом – в конце концов, никаких обещаний по этому поводу он не давал. Хелен поняла, что ее благие намерения пошли во вред и Лорейн, и ей самой.

Гил сидел в своей привычной расслабленной позе: вытянул скрещенные в щиколотках ноги и перекинул руку через спинку кресла. Уильям писал его портрет, а Хелен мыла в раковине кисти и палитры. Гил вызвался понаблюдать за Уильямом в мастерской, рассудив, что, раз уж он однажды нарушил молчание в этих стенах, возможно, сделает это снова. Например, занятый делом, требующим предельной сосредоточенности, он и сам не заметит, как заговорит. Хелен не стала напоминать, что Гил пообещал пару недель держаться от нее подальше, но присутствие Уильяма, по крайней мере, гарантировало, что их общение ограничится сугубо профессиональными рамками.

Как и всегда, Гил был образцом терпения. Без возражений принял на себя роль натурщика и едва ли изменился в лице, когда Уильям пробормотал:

– Не шевелитесь.

Хелен пришлось отвернуться и прикусить щеки, чтобы не расхохотаться.

Время от времени Уильям поднимал голову, прищурившись, несколько секунд разглядывал Гила, а потом снова склонялся над бумагой и яростно черкал по ней карандашом. Он никогда не пользовался мольбертом – отказался и в этот раз – предпочитая рисовать за столом, как дома.

Наконец Гил улучил момент и начал разговор:

– Говорят, в понедельник к тебе приходили гости. Расскажи, как прошла встреча.

Ответа не последовало. Хелен даже немного обрадовалась, что Уильям не сдался так просто и не купился на дешевую манипуляцию. Она вовсе не хотела, чтобы он снова замкнулся в себе – очевидно, общение необходимо для восстановления. И все же ей было приятно сознавать, что Гил не смог повторить ее триумф.

– Если честно, мне просто любопытно, почему ты решил заговорить именно тогда.

Уильям вздохнул и, не отрывая взгляда от бумаги, сказал:

– Потому что Фрэнсис – мой друг. Я хотел с ним поговорить.

Если бы Хелен закрыла глаза, могло бы показаться, что говорит мальчик, а не взрослый мужчина средних лет.

– Как ты себя чувствовал, когда снова его увидел?

– Так я и знал, – прошептал Уильям с ноткой разочарования в голосе.

– Что знал?

– Если я заговорю, вы начнете задавать все больше вопросов.

– То есть тебе неприятны не разговоры как таковые, а именно вопросы?

– Это тоже вопрос.

Стоявшая у раковины Хелен не смогла сдержать улыбку. А Уильям не дурак – она с интересом наблюдала за тем, у кого из них хватит силы воли для победы в этом своеобразном поединке.

– Хорошо. Я больше не буду задавать вопросов. Сделаем наоборот – теперь ты спрашивай меня. Давай, о чем хочешь.

Гил тоже был не промах и, похоже, заранее предвидел подобное развитие событий. Он развалился в кресле, практически лег, как бы подчеркивая свое смирение. Но тут, видимо, перегнул: осторожно ища положение поудобнее, он вдруг скривился. Хелен поняла: прихватило спину.

– Я сумасшедший? – спросил Уильям.

Он продолжал склоняться над рисунком, ни разу не посмотрев Гилу в глаза.

– Нет, я так не считаю.

– Но некоторые люди здесь точно сумасшедшие.

– Безусловно, тут есть нездоровые люди, – ответил Гил, – но я не стал бы называть их “сумасшедшими”.

– Матильда точно чокнутая, – сказал Уильям.

Однажды кто-то забыл закрыть дверь в комнату для персонала и оставил у раковины поднос с чашками из-под кофе. Прежде чем туда ворвалась медсестра, Матильда успела устроить настоящий погром.

– Вот что я думаю, – начал Гил. – Люди воспринимают определенный спектр действий и реакций, считая их “нормальными”. Чуть шире, за пределами этих рамок, – эксцентричное, но безобидное поведение. Например, можно отрастить бороду до пояса. А еще дальше – опасное поведение, которое мешает человеку находиться в обществе, причиняя страдания себе и окружающим. Ну, скажем, битье посуды. Наша задача – облегчать страдания и помогать пациентам вернуться к нормальной жизни. Однако в разных обществах границы этих норм различаются. Так что, пока не достигнуто общечеловеческое понимание того, что считать “нормальным”, вряд ли возможно достичь согласия и в том, кого считать “ненормальным” или “сумасшедшим”.

Хелен слышала эту речь в разных вариациях уже не раз. И, как всегда, считала доводы Гила убедительными и верными – и все же ей казалось, что он не видит одной простой истины. “Общество” – с четкими правилами и навязчивой привычкой навешивать ярлыки – это не единая всемогущая сущность. Оно состоит из множества людей. Чудаков, страдальцев, врачей и пациентов. Все разные, они не могут соглашаться друг с другом во всем.

– Но ведь, – настаивал Уильям, – раздеться при всех и перебить всю посуду – это безумие.

– Когда не остается ни одной целой чашки, чтобы налить себе кофе, – согласен, полное безумие. Уильям хоть и не сразу, но понял шутку. Его обычно настороженное лицо просветлело, и он неожиданно для себя прыснул. Хелен подняла голову – первое проявление чувства юмора. Даже если больше не произойдет ничего неожиданного – это уже большой прогресс.

В комнате ненадолго стало тихо. Уильям продолжал рисовать, пока наконец не задал вопрос, не дожидаясь наводки:

– Я останусь здесь навсегда?

– Зависит от обстоятельств. Если будешь чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы вернуться домой и жить самостоятельно, – не вижу причин, по которым ты не смог бы покинуть это место. Тут же не тюрьма – ворота всегда открыты.

– А кто будет за мной присматривать?

– Перед тем как уходить, стоит об этом подумать.

– Мне здесь нравится, – поспешно добавил Уильям.

– Рад это слышать, – сказал Гил тоном администратора загородного пансионата.

Уильям замолчал на мгновение, сосредоточившись на заточке карандаша. Затем спросил:

– Когда я снова увижу Фрэнсиса?

Позабыв о роли натурщика, Гил обернулся к Хелен.

– Это зависит от самого Фрэнсиса. Ох, извини, – сказал он и мгновенно принял прежнюю позу, заметив недовольное бурчание художника.

– Не люблю рисовать людей, – вздохнул тот.

– Я могу связаться с семейством Кенли и попытаться устроить еще одну встречу, – осторожно предложила Хелен. Она подозревала, что Фрэнсис считает, что уже исполнил свой долг и будет искать отговорки. Именно ей придется подбирать слова так, чтобы его отказ не ранил Уильяма.

– Вот видишь. Мисс Хансфорд все устроит, – сказал Гил, проигнорировав ее предостерегающий взгляд. Она ведь ничего не обещала. – Ну что ж, задай еще какой-нибудь вопрос. Любой.

– Какой самый плохой поступок вы совершили в своей жизни?

Гил задумался.

– Женился на женщине, которую не любил, – наконец произнес он.

Хелен заметила, что все это время не дышала. Она не сомневалась, что он не станет обманывать Уильяма без острой необходимости. Возможно, весь запас лжи ушел на жену и любовницу.

Уильям никак не отреагировал.

– Я рассказал тебе свой секрет, – сказал Гил с прежней легкостью. – Теперь твоя очередь. Расскажи что-нибудь о себе. Что первое придет в голову.

Уильям все еще не отрывал взгляда от бумаги, нанося карандашом едва различимые штрихи. Он долго молчал и наконец сказал:

– Мои родители погибли в автокатастрофе. Это не моя вина. Я был совсем маленьким.

– А потом?

– Я больше не хочу говорить. Горло болит, – признался Уильям, издав сиплый звук, похожий на кашель. – Я закончил. Можно мне уйти? – Он почти дошел до двери, и тогда Гил поднялся, чтобы взглянуть на получившийся портрет. Этот рисунок сильно отличался от реалистичных изображений животных: легкие, плавные линии передавали лишь общий силуэт – расслабленная поза, взъерошенные волосы. Зато кресло, в котором тот сидел, было прорисовано вплоть до мельчайших деталей – крошечными, пунктирными точками.

– Красиво! Можно забрать себе? – крикнул Гил ему вслед. Уильям в ответ лишь кивнул и вышел.

Взглянув на рисунок, Хелен подумала, что Уильям, возможно, сам не зная об этом, смог запечатлеть одну характерную черту Гила – его непостоянство.

– Как думаешь, мне должно быть обидно? – спросил Гил. – Кажется, кресло показалось ему интереснее, чем я.

Хелен рассмеялась. Теперь, когда Уильям ушел, Гил мог попытаться перевести разговор на более личные темы. Предвидя это, она поспешила перехватить инициативу:

– По-моему, все прошло неплохо. Согласен?

– Вполне.

– Как думаешь, логопед может помочь с голосом?

– Чтобы он звучал “нормальнее”, – сказал Гил, одарив ее насмешливым взглядом.

– Да! – возмутилась Хелен. – А что в этом плохого?

– Думаю, с помощью упражнений можно опустить его голос на полтона-тон, но я не уверен, что он вообще считает это проблемой, требующей решения. Когда ты впервые об этом заговорила, мне показалось, что именно в этом причина его нежелания говорить. Но теперь ясно, что дело либо не только в этом, либо вообще в чем-то другом.

– Но это создает трудности с пониманием! Это

– Возможно, кому-то трудно, неприятно. Но разве это его проблема?

– Гил, ты перегибаешь! – возмутилась Хелен. – Не всякое стремление к норме – это плохо.

Он улыбнулся ей, не желая уступать ни на йоту.

– Кстати, я поговорил с Лорейн, – вспомнил он, уперев руки в поясницу и поморщившись от боли.

– О, спасибо, – сказала Хелен, удивленная тем, как быстро он отозвался на ее просьбу. – И как она тебе?

– Чудесная девочка, что тут скажешь? – произнес он с нарочитой любезностью.

– Я имела в виду с клинической точки зрения, – парировала она, не принимая комплимента.

– Пока рано говорить, – ответил Гил. – Завтра загляну к ней еще раз.

1941 год

Семейство Таппингов отказалось оборудовать на заднем дворе небольшое бомбоубежище, потому что в доме некому было выкопать, а потом засыпать землей котлован. Уильям, конечно, с радостью взялся бы за такую работу, но тогда его увидят любопытные соседи, а это немыслимо, даже – и особенно! – в военное время. Впрочем, у них был подвал, вполне подходящий в качестве укрытия – туда можно было спуститься как из кухни, так и с улицы через люк для засыпки угля.

Они с тетушкой Луизой повесили на рейку простыню, чтобы спрятать от глаз неприглядную угольную кучу, вычистили и вымыли половину подвала, в которой собирались отсиживаться. Принесли один матрас – для Роуз и Луизы, металлическую раскладушку, выстланную жестким зеленым брезентом, – для Уильяма, и стул с кухни – для тетушки Элси, которая утверждала, что не собирается спать во время налетов. С раскладушкой нужно было обращаться крайне осторожно: одно неловкое движение, и она опрокидывалась или складывалась пополам. Также в подвале сложили одеяла и подушки, поставили ведро с водой и ночной горшок за занавеской. Тетушки дали строгое указание пользоваться им только в случае крайней необходимости, потому что это эгоистично и вообще – непатриотично.

В кирпичной нише стояла жестяная банка из-под печенья с “неприкосновенным запасом”, надежно защищенная от сырости, мышей и посягательств со стороны тетушки Роуз. Остальные просто не осмелились бы к ней прикоснуться. Банка так и оставалась нетронутой – на случай новой, еще более страшной беды. Свечи и спички хранились в двух керамических цветочных горшках, но зажигали их, даже несмотря на отсутствие окон, с величайшей осторожностью – боялись не столько привлечь вражеский самолет, сколько нарушить предписания властей и навлечь на себя гнев.

Уильяму, очевидно, больше нравилось сидеть в одиночестве в мансарде, чем в сыром подвале в компании тетушек, но он никогда не отказывался туда спускаться и уж точно не думал, как некоторые наивные глупцы, что трагедия коснется кого угодно, но не их семьи. Опыт как раз подсказывал ему, что бывает в точности наоборот, поэтому стоически принимал привычную по многим другим сторонам жизни истину: лучше переоценить, чем недооценить угрозу.

Тетушка Роуз больше всех тяготилась правилами и была склонна пренебрегать инструкциями. Однажды она вслух предположила, что при прямом попадании бомбы они будут погребены заживо. За это Элси обрушилась на нее с такой отповедью (“Пугаешь мальчика!”) – что Роуз расплакалась. Уильям и сам обдумывал возможность такого исхода, но предпочитал оставлять подобные мысли при себе.

Когда стало очевидно, что опасность реальна, – бомбили и Лондон, и Кройдон, и далеко не только заводы и аэродром, – когда снаряды разрывались в парке напротив их дома, на соседних улицах, тетушка Роуз взяла за правило спать в своих лучших платьях, накрываясь маминым меховым пальто.

– Если уж помирать, так красивой, – говорила она. – А если дом сгорит дотла, но я выживу, останется хотя бы один приличный наряд.

Уильям каждый день с нетерпением ждал возвращения тетушки Роуз с работы, откуда она приносила так называемые “вести с полей”. Ее любимая рубрика “На волосок от гибели” представляла собой пересказ услышанных от коллег историй о друзьях друзей или дальних родственниках соседей: людях, несомненно, существующих, но абсолютно недосягаемых, чтобы расспросить их напрямую. И все они спасались чудом, порой очень комично.

– Мистер Белпер рассказывал, что свекровь его сестры сидела в ванне, как вдруг бомба снесла всю стену! Выйти она не могла – пол обвалился, остался только прямоугольник под самой ванной!

– А Морин говорила, что брат хозяйки квартиры, которую она снимает, попал под обстрел прямо в госпитале на западе Кройдона. Взрывной волной вырвало канализационный люк, тот прилетел прямо в окно, и брату оторвало ногу! Да не корчись ты, Луиза, это был протез! А свою ногу он еще в той войне потерял!

Три фунта в неделю, что она зарабатывала в газовой компании, в основном уходили на обслуживание дома – уголь, керосин, оплату счетов за электричество, – но сестры понимали, что без маленьких радостей Роуз окончательно впадет в уныние, а потому не спрашивали, откуда взялись новенькие перчатки из лайки, парфюмированное мыло или свежий номер “Домохозяйки”. Иногда она приносила дефицит: конфеты, шоколад, любимые сигареты “Ротманс”. Вначале Элси с Луизой воспринимали все эти “гостинцы” от ее коллеги, мистера Харрисона, как удачу и повод для радости, но потом вдруг перестали – и тетушка Роуз больше о нем не упоминала, хотя подарки продолжала приносить. Странно, но Уильяму так было даже лучше: сладости больше не делили на четверых, и они с Роуз по-тихому съедали их в спальне.

Пока она была на работе, тетушка Луиза занималась домом: готовила, стирала, убирала. Тетушка Элси ухаживала за садом, особенно тщательно – за большим огородом, устроенным за деревьями. Она постоянно пыталась его расширить: земля ближе к дому была вся в корнях и непригодна для посадок, но деревья служили защитой от чужих глаз.

Какое-то время тетушка Элси присматривалась к небольшой, зато прекрасно освещенной солнцем клумбе у стены, на которой тетушка Роуз выращивала мальвы, лаванду, дельфиниумы, декоративный лук и розовый куст. Долгие годы ушли на то, чтобы этот уголок достиг совершенства: растения были подобраны по высоте, по форме, по срокам цветения, и с начала лета до самых заморозков клумба радовала обитателей дома розовыми и сиреневыми красками. Уильям знал, что в нескончаемых спорах из-за этого клочка земли он был, по сути, разменной монетой.

– Я знаю, ты любишь свои цветы. Мы все их любим. Но нам нужна каждая полоска земли, чтобы вырастить побольше овощей, – шептала тетушка Элси, думая, что племянник спит.

Он не притворялся – просто лежал очень тихо, чтобы не свалиться с раскладушки.

– Трудно, знаешь ли, прокормить четверых на три пайка, – продолжала она.

– Ну, об этом стоило подумать еще в день переписи, – прошипела

Рядом с ней на матрасе ровно посапывала Луиза.

– Я хотела его уберечь! И ты это прекрасно знаешь, – ответила Элси.

Уильям так и не узнал, чем закончился этот разговор, – вой сирены ознаменовал конец воздушной тревоги – и тетушка Луиза вдруг резко села и сказала:

– Селвин, это ты?

Повисло неловкое молчание, потому что трагедию, случившуюся с его родителями, Селвином и Альмой, упоминали редко, и никто не знал, как реагировать, когда эта тема все же всплывала в разговоре.

– А почему три пайка делятся на четверых? – спросил Уильям у тетушки Роуз, когда они остались одни. – На детей разве не дают карточек?

– Ох, Билли, да не слушай ты все подряд. Просто мы с Элси решили поворчать.

– Я не виноват, что подслушал. Вы прямо надо мной переговаривались.

– Прости. Возьми конфетку. Мне их мистер Харрисон подарил.

Они взяли по конфете и на мгновение замолчали, рассасывая шоколад, чтобы растянуть удовольствие.

Она пододвинула коробку поближе.

– Держи их у себя наверху. У тебя больше силы воли, чем у меня.

– А что это за перепись, про которую ты говорила? – продолжал расспросы Уильям.

– Ах, ну… Слушай. – Тетушке Роуз и вправду не хватало силы воли. – В самом начале войны нужно было заполнить анкету и указать всех, кто проживает в доме. Тетя Элси решила, что тебя лучше не вписывать, чтобы никто не знал, что ты здесь.

– Но если меня здесь нет, то где я?

– Официально – нигде. И это хорошо. Потому что тогда никто не спросит, почему ты не ходишь в школу. Но вот продуктовую карточку на тебя не выдают – и это действительно досадно.

– То есть нам не хватит еды? – дрожащим голосом спросил он. Перспектива постоянного голода пугала его, пожалуй, даже сильнее бомб. Уильям всегда был голоден, если не считать кратковременного ощущения сытости сразу после еды. Тетушки и так давали ему вдвое больше, чем брали себе, – жаловаться не на что. Ему вспомнилось, что в детстве еда казалась досадной помехой, которая отвлекала от по-настоящему важных дел, например от игр в парке, и он злился, когда тетушки зазывали его обедать. Вот бы сейчас получить все те несъеденные булки и куски торта и добавку, от которой он тогда отказывался.

– Билли, ну что ты! Конечно хватит, – пообещала тетушка Роуз, глядя на него влажными глазами.

Несколько дней спустя клумбы не стало: кустарники и луковицы выкопали, землю разровняли, провели аккуратные борозды. Остался лишь розовый куст в углу. И как бы в ответ на это он всего за одну ночь буквально взорвался цветением – огромные пушистые бутоны заявляли о своем праве на жизнь. Тетушка Роуз срезала несколько полураспустившихся бутонов и поставила в вазу в гостиной, чтобы они отдали дому свой аромат. Опавшие лепестки она собрала в миску и отнесла к себе в спальню. Вблизи они источали сладковато-мыльный запах чистоты. Уильям и сам был бы не прочь получить такой букет – в его комнате стоял затхлый душок старых книг и еще более древней мебели. Но он знал, что мужчинам цветы не положены, и просить не стал.

– Чем это пахнет? – спросила Элси в своей обычной прямолинейной манере, заглянув на кухню в поисках клубка шпагата, как раз когда Роуз меняла воду в вазе.

– Это “Комт де Шамбор”, – ответила та. Название показалось Уильяму фамилией какого-то злодея из Дюма, а не названием розы из кройдонского сада. – Та самая, которую ты пощадила.

– А, точно, – сказала тетушка Элси, подумав, что нашла идеальный компромисс. – Очень приятный аромат.

На следующий день роз стало еще больше – на этот раз дюжина белых, с длинными стеблями, завернутыми в папиросную бумагу. Тетушка Роуз припрятала их под летним пальто. Уильям сидел на лестнице, от скуки наблюдая за тем, как между перилами паук плетет паутину. Роуз тихонько вошла и хотела было юркнуть на второй этаж, но ее перехватила тетушка Луиза.

– О, а это что? – спросила она, тронув обертку. И добавила вполголоса: – Очередной подарок от мистера Харрисона?

– Да.

Заливистый смех тетушки Роуз зазвенел не хуже люстры в коридоре – тетушка Элси отобрала у нее букет и завернула в марлю, чтобы уберечь от бомбежки. Затем наклонилась и что-то прошептала Луизе на ухо – та только сдавленно ахнула.

Ужин в тот вечер запаздывал. Такого еще никогда не было. Уильям лежал на кровати с книгой, но никто его никуда не звал. Пришлось отвлечься от злоключений Эдмона Дантеса в замке Иф и пойти выяснить, в чем дело.

Готовкой не пахло – значит, в лучшем случае будет холодная закуска. Хотя, насколько он помнил, с прошлых приемов пищи ничего подходящего не осталось. Зато с кухни доносились голоса: тетушки не громко, но, кажется, ругались друг с другом. Уильям остановился на нижней ступеньке лестницы, не пытаясь прятаться – это было бы нечестно, – и прислушался.

– Хорошая возможность, говоришь? – говорила тетушка Элси. – Разве что для тебя!

– Уильяму тоже понравится в Каршалтоне. Нас там никто не знает. Мы снова сможем жить как нормальные люди!

– Выходи за своего мистера Харрисона, если хочешь. Но Уильяма никуда не пущу. Совсем с ума сошла. Ты только представь себе, сколько будет вопросов!

Уильяма будто ударило током – сердце подпрыгнуло и заколотилось, как птица, заточенная в каминной трубе. Он уже слышал эту фамилию: до сегодняшнего дня так называли просто одного из коллег тетушки Роуз, щедрого дарителя шоколада и других вкусностей. Но теперь Уильям почувствовал угрозу. Этот незнакомец собирается жить с ними? Или, еще хуже, увезти тетушку Роуз? От одной мысли о таких грандиозных переменах земля ушла у него из-под ног.

– Но это, может быть, мой последний шанс!

– Что ты ему сказала про Уильяма?

– Ничего. Ни слова.

Раздался металлический щелчок зажигалки, потом – жадный вдох.

– Нельзя просто так взваливать ответственность за четырнадцатилетнего мальчика на другого человека. Он может не захотеть брать на себя такое бремя.

– Я думаю, он согласится. Он на все ради меня готов, – сказала тетушка Роуз.

– А как ты объяснишь, почему у него нет документов и он не ходит в школу? Ты и пикнуть не успеешь, как к нам заявятся власти. – Голос тетушки Элси был резким и острым, как лезвие ножа.

– Да вы меня просто сгноить тут хотите!

– Ишь чего выдумала! Как будто держит тебя кто! Ты всегда ходила куда и когда хотела!

– Мы просто защищаем Уильяма, – впервые осторожно высказалась тетушка Луиза.

– Чтобы мы тут с ним до конца своих дней сидели взаперти!

– Зачем ты так говоришь, Роуз?

– Не слушай ее, – сказала тетушка Элси. – Опять какие-то глупости болтает и думает только о себе, как с той клумбой.

– Дорогая, мы ни в коем случае не против твоего замужества, но Уильям должен остаться здесь.

– Но как я буду его навещать, если даже не могу сказать Джеймсу, что он существует?

– Значит, придется выбирать, – отрезала тетушка Элси.

От долгой задержки дыхания распирало грудь. Уильям выдохнул и, пошатываясь, сел на лестницу. Ступенька предательски скрипнула, и тетушки тут же замолчали.

– Тише, идет, – прошептала Луиза, и все трое тут же с напускным воодушевлением хором защебетали.

Никто не потрудился объяснить, почему ужин поздний и такой скудный – консервированный суп из сельдерея с несколькими ломтиками молодого картофеля с огорода и хлеб с маргарином. Как и о том, почему тетушка Роуз не стала есть с ними, а ушла в спальню, сославшись на головную боль.

Позже Уильям достал коробку конфет из тайника в своей комнате и постучался к Роуз. Ему отчаянно хотелось сладкого, но он не стал бы есть один, без нее.

– Это я, Уильям.

Ответа не последовало. Он открыл дверь. В комнате никого не было, на атласном покрывале на кровати – ни единой вмятинки. Уильям озадаченно осмотрелся, потом спустился вниз, но Роуз не оказалось ни в гостиной, где тетушка Луиза штопала шелковые чулки на деревянном грибке под сериал про лорда Питера Уимзи, ни на кухне, где тетушка Элси растапливала огарки свечей, чтобы сделать из них новые.

– Где тетушка Роуз? – спросил он. – Ее нет в комнате.

– Наверное, к курам пошла, – не оборачиваясь, ответила Элси.

Уильям тихо выскользнул из кухни, пряча коробку за спиной. Лучше всего сад было видно из окна ванной на втором этаже. Тетушка Роуз действительно оказалась там: он разглядел ее силуэт – хлопковый комбинезон, кожаные перчатки. Она с силой вонзала совок в корни куста с именем французского аристократа, пока от него не осталась только ямка в земле. Обрезанные ветви лежали аккуратной кучкой, похожей на погребальный костер, а по дорожке рассыпались конфетти мятых лепестков.

Прежде чем Хелен успела связаться с Марион Кенли, чтобы передать просьбу Уильяма о повторной встрече, она получила от нее письмо.

Дорогая мисс Хансфорд!

Простите, что пишу письмо, а не говорю вам это лично. С тех пор как мы встретились на днях, я все думаю о том, в каком положении оказался Уильям и как я могу ему помочь. Меня мучает совесть, ведь много лет назад я не уделила должного внимания тревожным признакам и, возможно, моя халатность отчасти стала причиной его нынешнего состояния и страданий, которые он испытывает.

Боюсь, раскрыть подробности означает нарушить доверие сразу нескольких человек, чего я, разумеется, не сделаю. Могу лишь сказать в свое оправдание, что в то время моя собственная семья переживала сложный период, и я позволила себе сосредоточиться на ней.

Хочу добавить, что я до глубины души тронута заботой, которой вы окружили Уильяма, и вашим вкладом в развитие его творческих способностей. Если я могу быть полезна – финансово либо в роли поручителя или опекуна, если подобное уместно, – я с радостью готова обсудить эти возможности.

Искренне ваша,

Марион Кенли

Хелен тут же позвонила миссис Кенли и предложила ей в ближайшее время – когда ей будет удобно – вновь посетить Уэстбери-Парк. Намеки на тайны и высказанные в письме сожаления разожгли ее любопытство – действовать нужно было безотлагательно. Впрочем, перспектива еще раз увидеть Марион радовала ее сама по себе.

Если она и надеялась, что намек на некие подробности, которые нельзя раскрывать, – лишь интригующая преамбула к искреннему и откровенному разговору, то быстро поняла, что напрасно. Принципы Марион Кенли были нерушимы.

– Вы прислали мне немного загадочное письмо, – попыталась Хелен разговорить ее по телефону.

– Простите за таинственность, но, к сожалению, я действительно не могу о некоторых вещах рассказать вам открыто, – ответила Марион, раз и навсегда закрывая эту тему.

– Большое спасибо, что предложили помощь, – сказала Хелен, с достоинством принимая отказ. – Я не знаю, каково финансовое положение Уильяма, но, пока он здесь, мы предоставляем ему все необходимое. Однако я точно могу сказать, что ему нужен друг – особенно такой, кто помнит его здоровым. Он уже спрашивал, когда сможет снова увидеть Фрэнсиса.

– Да, я так и подумала. Увы, не могу говорить за сына, но сама я готова приехать.

– Разумеется. Он уже навестил его, и это заслуживает благодарности. Наверное, ему было нелегко.

– Пожалуй. Я ни в коем случае не стану заставлять его делать что-то, чего он не хочет. В детстве Уильям действительно был сильно к нему привязан. Очень. У Фрэнсиса были и другие друзья. А у Уильяма – только он. И мне кажется, что, если Фрэнсис вырос, оставив детство позади, то Уильям будто бы все еще там, в прошлом.

– Понимаю, о чем вы. Может, его голос создает такое впечатление.

– Возможно, – сказала Марион. – В любом случае, если не случится чуда, приеду только я. Это, может быть, его расстроит.

– Я его подготовлю, – пообещала Хелен. – Уверена, он будет рад вас видеть.

– А где Фрэнсис? – спросил Уильям вместо приветствия.

– К сожалению, он занят, работает. Но передавал тебе горячий привет.

– А кем он работает? – спросила Хелен, вспомнив, как в первую встречу приняла его за священника.

– Он юрист, – сказала Марион.

– Как мистер Эккерти, – заметил Уильям, будто это имя должно быть знакомо всем.

– Мистер Эккерти? – переспросила Хелен, стараясь не показать чрезмерной заинтересованности. Он впервые упомянул кого-то не из членов семьи.

– Он тоже юрист… по трасту, – неуверенно добавил Уильям.

Хелен сразу поняла: на этом его осведомленность исчерпывается, и, если продолжить расспросы, только замкнется в себе. Но фамилия Эккерти достаточно редкая, и Хелен решила навести справки.

Они втроем сидели на скамейке с видом на газон и плодовые деревья. Гил собирался к ним присоединиться – хотя бы для того, чтобы составить мнение о Марион, но его срочно вызвали по делам.

Дождей не было уже больше двух недель, и трава на солнце начала выгорать. Почва в цветниках пересохла, зато розы цвели буйно и пышно. Хелен показалось, что сад – идеальное место для второй встречи, и она предложила Уильяму провести Марион по территории и показать ей интересные уголки. Даже если разговор не заладится, всегда найдется, на что посмотреть.

По вечерам он проводил у телевизора столько времени, сколько ему позволяли, зачарованно погружаясь в таинственные миры мыльных

В присутствии Марион Хелен передала Уильяму письма от Фрэнсиса, которые прятали от него тети. Он с недоумением выслушал краткое объяснение, откуда взялись письма, не стал открывать их сразу и долго сидел, уставившись на пачку конвертов, а затем вдруг улыбнулся.

– А я думал, он мне не писал, – с изумлением проговорил Уильям.

Он, казалось, вовсе не обижался на тех, кто двадцать пять лет скрывал от него правду.

– Писал, – подтвердила Марион.

Уильям убрал письма в карман – как человек, который научился не съедать сладкое в один присест, а растягивать удовольствие на тот случай, если больше никогда его не получит.

Хелен смотрела им вслед: Уильям – высокий, неуклюжий, растрепанный, и Марион – изящная, спокойная, уверенная в себе. Трудно было поверить, что между ними есть какая-то связь.

1938 год

Дорогой Фрэнсис!

Мне нельзя выходить из дома, нельзя ни с кем разговаривать и попадаться на глаза чужим – тетушка Элси говорит, что, если узнают, где я, меня отправят в исправительную колонию. Поэтому я почти все время провожу в своей комнате. Меня это не тяготит. Лучше так, чем ходить в школу. Думаю, учиться можно и по книгам. У меня есть полное собрание Британской энциклопедии, и я каждый день читаю по одной статье. Всего двенадцать томов, в каждом по четыреста страниц. Обычно статья занимает одну страницу, но если тема обширная – вроде Наполеона или авиации, – то больше.

Я подсчитал: если продолжать в том же духе, управлюсь за тринадцать лет и два месяца. Я начал с первого тома, но потом понял: это глупо, ведь тогда я буду знать только про то, что начинается на “А”. Теперь я читаю по первой статье из каждого тома по очереди, потом – по второй и так далее. Если тема скучная, перехожу к следующей, но так нечестно, поэтому, если и следующая неинтересная – все равно читаю.

Иногда по ночам я выхожу в сад и ищу барсуков, но пока ни одного не видел. Только лисиц и один раз – крысу. Интересно, ты сейчас в Брок-Коттедже? Как бы мне хотелось там оказаться! Как там Босвелл? Почеши ему пузико от меня. Из окна тетушки Роуз видно весь парк, видно, как люди гуляют с собаками. Наверное, будь у меня собака, я никогда не чувствовал бы себя одиноким.

Дорогой Фрэнсис!

Интересно, где ты теперь. Я все время сижу дома, только по ночам выхожу в сад, чтобы никто меня не увидел. Если звонят в дверь, я сижу в комнате, пока не уйдут, но вообще-то никто ни разу к нам не приходил. А еще, представляешь, я построил крепость из спичек! Получилось, по-моему, довольно неплохо.

Дорогой Фрэнсис!

На Рождество тетушка Элси подарила мне перьевую ручку, тетушка Роуз – детекторный радиоприемник, а тетушка Луиза – свитер. Мы съели жареную курицу, потом играли в карты. Я выиграл3шиллинга и9пенсов, но деньги тратить негде, так что я положил их в копилку до тех пор, пока мне снова не разрешат выходить из дома. Скорей бы.

Дорогой Фрэнсис!

Прости, что не отправил тебе ни одного письма – я не знаю твоего адреса. Знаю только, что ты не живешь в Брок-коттедже круглый год. Даже ближайшую деревню забыл. Помню, как мы однажды ездили на побережье, в местечко под названием Уэст-Уиттеринг, но ехали долго, так что вряд ли почтальону это поможет.

Дорогой Фрэнсис!

Напиши мне, пожалуйста.

Уильям аккуратно сложил письма и убрал обратно в деревянную шкатулку, где хранил самые важные вещи, а шкатулку – в самый дальний угол шкафа. Писем он больше не писал. Вначале было даже весело – он представлял, как Фрэнсис вот-вот отправит ему письмо, ведь его родители наверняка знают адрес – они дважды привозили его домой. И как в ответ отправит разом все свои.

Но письма так и не пришли – отвечать было не на что. Эта мучительная истина врезалась в сознание, как птица вонзается в почву, острым клювом выискивая червя. Фрэнсис – его лучший, единственный друг, но не наоборот: у Фрэнсиса друзей много, и он, видно, не воспринимает их дружбу всерьез. Теперь их, конечно, объединяла общая тайна, но, может быть, он хотел забыть и ее, и самого Уильяма. Принять эту мысль было невозможно – слишком больно.

Уильям так долго мечтал о том, чтобы сидеть дома и никогда не возвращаться ни в эту, ни в любую другую школу, что поначалу даже не заметил, как лишился свободы. Еще он не мог поверить, что отделался таким пустяковым наказанием: всего-то никуда не выходить и никому ничего не рассказывать. Даже в тот раз, когда он поставил чашку с горячим молоком на столик вишневого дерева в гостиной и испортил полированную поверхность подпалиной, и то получил нагоняй серьезнее.

Однажды вечером, совсем недавно, Уильям подслушал спор тетушек.

– Не понимаю, почему ему нельзя пойти поиграть, – говорила тетушка Роуз.

– А если кто спросит, почему он не в школе? – резко ответила Элси. – Донесут властям. Да и та семейка может проболтаться. Мамаша их язык за зубами держать не умеет – уж поверь мне, я знаю, а тебя там не было.

– Может, отправить его в обычную школу, не в пансион? Хотя бы в ту, что здесь неподалеку. И необязательно объяснять, почему мы забрали его из прежней.

– Ты в своем уме? – возразила тетушка Элси. – А если он опять?.. Вдруг это у него в крови?

– Ты это о чем? – крикнула Роуз, вскочив со стула.

– Сама знаешь.

– Если намекаешь на дурную наследственность, не забывай, что у нас матушка была с приветом!

– Ах, Роуз, ну зачем ты говоришь такие гадости! – впервые подала голос тетушка Луиза. Как и Уильям, она всячески старалась избегать конфликтов и всегда поступала как велено. – И не надо так кричать. Вдруг он не спит.

После этого тетушки притихли, а Уильям задумался, что значит “дурная наследственность” и “с приветом”.

До Уильяма долетел аромат горячей выпечки, и он тут же отбросил все неприятные мысли. Утром тетушка Луиза обещала испечь к остаткам сливового варенья оладьи. Если появиться вовремя, может быть, позволят облизать ложку или съесть подгоревшие ошметки теста. Но, стоило ему выйти

– Ну кто там еще? – раздосадованно простонала тетушка Элси, сняв халат и швырнув его в сторону.

Тяжелая входная дверь отворилась с влажным чавкающим звуком, и в прихожей раздались женские голоса: один резкий, другой мягкий. Слов Уильям не разобрал, кроме одного – своего имени, которое прозвучало так ясно и отчетливо, что второй голос даже показался ему знакомым.

Пока он крадучись спускался из мансарды на второй этаж, дверь уже захлопнулась. Тетушка Элси заметила, как племянник выглядывает из-за перил, и вздрогнула. Вид у нее был виноватый.

– Кто это? – спросил он. Сердце бешено колотилось.

– Ах, да никто, опять эти, – ответила Элси, небрежно махнув рукой.

Уильям рванул в комнату тети Роуз и увидел, как миссис Кенли садится на переднее сиденье серого “бентли”. Не побеги он тут же к лестнице, она заметила бы в окне его напуганное лицо, обернувшись в последний раз и не веря до конца в то, что услышала.

– Ты что делаешь?! – вскрикнула тетушка Элси, когда он распахнул входную дверь.

Миссис Кенли не закрыла ворота, и Уильям выскочил на тротуар, но было слишком поздно: машина скрылась за поворотом, оставив позади лишь облачко выхлопных газов.

– Вернись сейчас же! – прошипела Элси, стоя на крыльце.

Уильям хотел крикнуть им вслед, но из раскрытого в отчаянном порыве рта не вылетело ни звука. Грудь сдавило, язык беспомощно бился о небо. Мистер и миссис Кенли вернулись за ним – он знал, что они его не бросят, – но их прогнали. Он бросился к тете Элси, стуча зубами. Она схватила его за рукав и втянула обратно в дом.

– Ты хочешь в колонию? – затараторила Элси. – К другим хулиганам? Ты этого хочешь?

– Что случилось?

Из кухни вышла тетушка Роуз с горячими щипцами в руке, которыми она только что подкручивала передние пряди. Тугой завиток, подрагивая, свисал на лоб. Уильям растянулся на нижней ступеньке, закрыв лицо руками.

– Эта дамочка приходила, – проговорила Элси уже не так уверенно. – Якобы они мимо проезжали и решили спросить, как там Уильям. Нахалка, так я ей и поверила.

– Ты зачем ее из дома-то выставила? Она же так заботилась о Билли прошлым летом.

Уильям опустил руки и с благодарностью взглянул на тетушку Роуз. Она была единственная, кто хотя бы пытался его понять.

– Я сказала, что он в школе, чтобы они больше к нам не заявлялись. Нам и без них проблем хватает.

Уильям сидел на лестнице и дрожал от ярости. Хотел объяснить, что он звал их, ждал так долго, а она их прогнала – и теперь они с Фрэнсисом больше никогда не увидятся. Легкие горели. Он представлял, как ему на грудь положили тяжелую плиту – как в той пытке, о которой прочитал в энциклопедии, – и она выдавила из него весь голос.

– Я просто хочу его защитить, – настаивала тетушка Элси. – Это все ради его блага.

Лорейн не просто оправилась от случившегося в школе нервного срыва – по мнению Хелен, она чувствовала себя лучше, чем когда-либо. Была ли тому причиной терапия доктора Франта, неофициальные беседы с Гилом, целительная сила искусства или просто временное избавление от семейного гнета – сказать было трудно. Однако хрупкое равновесие могло нарушиться в любой момент, ведь скоро ее признают здоровой и выпишут.

– Нет! – отрезала Лорейн, яростно качая головой в ответ на безобидный вопрос Хелен. – Я еще не готова!

– Мне просто показалось, что ты идешь на поправку, – удивленно сказала Хелен, застигнутая врасплох ее бурной реакцией.

– Потому что я здесь, – настаивала Лорейн. – Если меня отсюда заберут, мне опять станет хуже.

Привязанность пациентов к Уэстбери-Парку, особенно тех, кто нашел здесь какое-никакое убежище, наблюдалась не так уж редко. Но чтобы молодая девушка, и не слишком тяжело больная, так рьяно цеплялась за пребывание в лечебнице – такого еще не случалось.

– Разве тебе не хочется снова увидеть друзей?

Лорейн равнодушно пожала плечами.

– А вернуться в свою комнату дома?

– Нет, – твердо заявила она.

Лорейн успела запретить родителям ее навещать, тем самым сильно их огорчив.

– Это так жестоко, – жаловалась Джун по телефону. Она частенько звонила Хелен в надежде выведать хоть что-нибудь. – В обычной больнице навещать можно хоть каждый день. Почему здесь должно быть иначе? Я не верю, что это по наущению доктора Франта. Он показался мне очень хорошим человеком.

– Я правда не знаю, – отвечала Хелен. – Он ничего не говорил мне о ходе лечения, и не стал бы. “По целому ряду причин”, – добавила она про себя. – Думаю, стоит довериться ее словам и отпустить ситуацию.

– Я просто хочу, чтобы моя дочка стала такой же, как раньше.

– Что ж, – сдержанно ответила Хелен, не желая потакать пустым мечтам, – насколько я могу судить, ей действительно лучше.

– Как хорошо, что ты можешь за ней присматривать. В такие моменты семья – это главное.

Для этого Хелен не приходилось прилагать особых усилий: Лорейн стала завсегдатаем в художественной мастерской. Когда там скапливалось много народу, она уходила в одну из боковых комнат, но чаще сидела в углу в основном помещении и упражнялась, по несколько раз рисуя в разных техниках один и тот же предмет.

Не заметить ее присутствия было невозможно: она каждый раз умоляла переключить с третьей программы Би-би-си на “Радио Кэролайн”. Хелен, привыкшая к другому музыкальному фону – спокойной классической музыке и верившая в ее умиротворяющее воздействие, – колебалась, стоит ли оглашать кабинет арт-терапии резкими звуками нового времени. В конце концов она уступила, чтобы не показаться сухарем и противницей прогресса, но предупредила, что, если другие пациенты начнут жаловаться, она вернет все как было. К ее удивлению, никто не возражал против замены Вивальди и Ральфа Воан-Уильямса на “Пятерку Дэйва Кларка” или “Роллинг Стоунз”. И даже если ее саму раздражали постоянные выкрики и призывы “станцевать твист” или “не бросать свою любовь”, виду Хелен не подавала.

Но одним из самых неожиданных последствий посещения Лорейн художественной мастерской стала ее дружба с Уильямом. Хелен и в голову не могло прийти, что ее племянница сможет, а главное, захочет найти общий язык с мужчиной вдвое старше, к тому же со странными привычками и тяжелым прошлым. Та самая робкая девочка, которая боится после наступления темноты ездить на автобусе и, по словам Джун, не способна выйти из комнаты ради встречи с подругами. Возможно, именно из-за его странности, детскости и неразвитой мужественности Лорейн, находящаяся на пороге

Ее первое появление в мастерской как раз совпало с временем занятий Уильяма. Он уже сидел на своем обычном месте и в своей любимой гравюрной технике рисовал ручкой и чернилами плетеное кресло с перекинутыми через спинку рабочими брюками, точно отображая каждую мелкую деталь. Лорейн, немного смущенная его талантом, но не напуганная, с расстояния молча наблюдала за его работой. Уильям чувствовал, что на него смотрят, и от этого из-под застегнутого на верхнюю пуговицу воротника рубашки прямо на щеки пополз жаркий румянец. Он приник к листу бумаги и стиснул зубы, чтобы не отвлекаться.

Хелен, которая в тот момент следила за работой над фреской, параллельно улаживая очередной спор между Матильдой и Синтией о том, кто куда сядет, не спускала с племянницы глаз. Казалось, эта молчаливая сцена продлится вечно. Но вот Лорейн села за стол напротив Уильяма, разложила бумагу и карандаши.

– Хотела бы я уметь рисовать, как ты, – тихо сказала она. – Научишь меня?

Уильям поднял голову и, поняв, что слова адресованы ему, вспыхнул еще более ярким румянцем.

– Я не учитель, – пробормотал он.

– Но мог бы им стать, – сказала Лорейн.

– Я просто рисую то, что вижу. Только и всего. Смотрю – и рисую.

– Я тоже стараюсь так делать. Но почему-то не получается.

Он опять склонился над своей работой, и некоторое время оба молчали. Лорейн сделала несколько неуверенных штрихов, недовольно цокнула языком и стерла их. Потом снова и снова: рисовала и стирала.

– Выброси эту штуку, – посоветовал Уильям, не поднимая глаз. – Она тебе не нужна.

– Не могу. Я слишком часто ошибаюсь, – сказала Лорейн.

– Это не ошибки, а тоже часть рисунка. У меня раньше был ластик, но он стерся, а другого у меня не было. И тогда я начал рисовать как следует.

– Может, ты просто аккуратнее меня.

Он покачал головой:

– Не нужно рисовать аккуратно.

Хелен слушала их разговор и чувствовала, как от радостного волнения у нее учащается пульс.

В глазах Лорейн вспыхнула живая, озорная искорка. Она вскочила и швырнула ластик в распахнутое окно – прямо в клумбу.

– Вот и все! – воскликнула девочка.

Матильда уставилась на нее, разинув рот, и бросилась к окну, будто увидела, как человек выпал за борт.

– Ну что ж, Уильям, – сказала Хелен. – Вот ты и провел свой первый урок.

На следующем занятии Лорейн попыталась отплатить Уильяму тем же – научить его танцевать. На радио включили Чабби Чекера, она выбежала из-за стола, схватила Уильяма за руки и стала показывать, как танцуют твист. Лорейн поочередно дергала его за руки, извиваясь в такт, а он стоял столбом – скорее от растерянности, чем от нежелания.

Потом к ним присоединилась и Матильда, а под конец песни танцевало уже полгруппы. В какой-то момент Хелен показалось, что ситуация может выйти из-под контроля, начнется вакханалия, которую невозможно будет остановить. Но все прошло гладко, и позже она признала, что это было одно из лучших ее занятий.

Ноябрь 1938 года

Они пробрались через раздевалки и побежали мимо теннисных кортов. Уже через несколько минут Уильям пожалел, что не захватил пальто. Времени на раздумья не было. Сейчас все как раз собирались пить чай, и совсем скоро их отсутствие заметят.

Вечер выдался туманным, густой воздух окрасился зеленовато-желтым светом, падающим из окон большого зала. Он как будто вобрал в себя кислый, металлический привкус вареной брюквы, что подавали на обед. Теперь казалось, это было так давно, в безвозвратном прошлом, ставшем частью истории. По краям поля виднелись размытые силуэты деревьев.

От страха у Уильяма закрутило в животе. Так хотелось остановиться, но Фрэнсис бежал далеко впереди; еще чуть-чуть, и его будет уже не догнать. Уильям случайно наступил в яму для прыжков в длину и, охваченный паникой, вернулся и раскидал песок, чтобы замести следы.

– Ну же! – торопил его Фрэнсис сиплым от холода голосом.

Ворота были открыты: тюрьмой это место делали не стены, а правила, и мальчикам даже стало немного обидно, что сбежать оказалось так просто. На проселочных дорогах было опасно – можно попасться на глаза случайным прохожим, поэтому они юркнули в лес, пробираясь между деревьев по сплетенным корням и мокрой подстилке из опавших листьев. Вдалеке послышался рокот мотора: машина из-за тумана ехала медленно, но неотвратимо приближающийся мутный свет фар заставил их углубиться дальше в чащу.

Попавший в ботинок песок сильно натирал ногу, и Уильям старался наступать на пятку, чтобы он ссыпался под свод стопы. Фрэнсис со своим длинным шагом и пружинистой походкой снова оказался далеко впереди. До станции оставалось еще две мили – Уильям знал это, потому что множество раз прокручивал в голове побег, хоть и не ожидал, что его фантазии обратятся в реальность, к тому же при таких страшных обстоятельствах.

– Я больше не могу, – крикнул он. Желудок снова скрутило, и мальчик едва успел стянуть штаны. К счастью, туман спас его от унижения. Он с отвращением подтерся охапкой покрытых инеем дубовых листьев и вздрогнул от ледяного прикосновения к горячей коже. Чтобы окончательно привести себя в порядок, пришлось пожертвовать носовым платком. Вжав его ботинком в подлесок, Уильям испытал чувство вины за то, что потерял свою вещь – пусть и по крайней необходимости.

– Поедем ко мне, – сказал Фрэнсис. – Родители что-нибудь придумают.

– А что ты им скажешь? – спросил Уильям. Он сам не знал, как описать случившееся, особенно женщине – миссис Кенли!

– Просто расскажу, что случилось. Это ведь несчастный случай.

Фрэнсис был настолько уверен в безграничных возможностях родителей уладить любую ситуацию, что Уильям ему почти поверил. Его собственные тетушки так не могли. Но друг не дал ему насладиться проблеском надежды и снова начал его поторапливать.

– Ну где ты там? Давай быстрее! – донеслось сквозь туман.

В окружавшей темноте единственными пятнышками света были лишь попадавшиеся то тут, то там фонари и теплое сияние окон одинокого коттеджа. Уильям сбился с тропы, колючие кусты цеплялись за брюки. Глаза жгло от слез. Он определял, что Фрэнсис еще рядом, только по шелесту шагов да по хлесткому удару веток, отскакивающих назад ему в лицо.

Наконец сквозь мглу проступили огни деревни, а из тумана выплыл шпиль церкви. Фрэнсис остановился отдышаться у калитки, но, как только Уильям его догнал, побежал дальше – отдыхать было некогда. Поезд как раз прибыл, когда они оказались на железнодорожном мосту. Послышался стук закрывающихся дверей и резкий свист – звуки нормальной, спокойной жизни.

Ослепленные светом, они вошли в крошечный

– Его нет, – сказал он.

– Чего?

– Амершема. Нам туда. А тут ничего не написано. Я думал, на поезде можно добраться куда угодно из любого места. Не понимаю.

– Давай там спросим, – предложил Уильям, кивнув в сторону кассы. Перед окошком стояла дама в бежевом пальто и шляпке, копаясь в кошельке.

Наконец она отсчитала нужную сумму, получила билет и, извиняясь, отступила в сторону. Что-то в ней и в ее облике – может быть, меховой воротник, шляпка или помада – напомнило Уильяму тетушку Роуз. Хотя сходства, по сути, не было, от самой мысли о доме, тетушках и беде, в которую он влип, к горлу подступил ком.

Пока Фрэнсис говорил с кассиром, Уильям отвернулся, пытаясь подавить спазм.

– А… – все повторял Фрэнсис. – А… Понятно.

Уильям потянулся за платком, чтобы вытереть слезы, но тут вспомнил, что оставил его в лесу. Правая рука, кажется, все еще была грязной. Он побоялся на нее посмотреть и решил сунуть в карман.

Фрэнсис повернулся к нему с расстроенным видом.

– Отсюда не ходят поезда в Амершем. Тут тупиковая линия. Придется ехать в Паддок-Вуд, потом в Лондон, а оттуда уже куда-то еще. Я не знал, что все так сложно.

Уильям тоже. Если бы он задумался о том, как работает железная дорога, то точно представил бы себе разветвленную по всей стране сеть, которая напрямую соединяет каждый город с любым другим. Очевидно, такого не могло быть. Мальчики беспомощно переглянулись.

– Здесь нельзя оставаться, – прошептал Уильям. – Нас уже наверняка ищут.

– Поехали в Паддок-Вуд, а потом я позвоню родителям, и отец нас заберет.

Уверенность Фрэнсиса в готовности отца прийти им на выручку и решить все проблемы поражала и вызывала зависть. Уильяму не к кому было обратиться, а попытка найти такого человека в школе обернулась полным крахом. Зубы стучали от холода, и он с тоской вспомнил про толстый шарф, цветом похожий на школьный, который связала ему тетушка Луиза, но он так ни разу и не решился его надеть, потому что по уставу можно было носить только форму. Шарф пылился в ящике тумбочки у кровати. Там же лежали фонарик, игральные кости и гироскоп – неизвестно, увидит ли он когда-нибудь их снова.

Фрэнсис снял ботинок, отогнул стельку и достал оттуда монету в полкроны. Уильям с изумлением уставился на друга: такой фокус могла бы провернуть разве что тетушка Элси, чтобы спрятать деньги от воров.

– На экстренный случай, – пояснил Фрэнсис. – И сейчас самое время.

Он купил два билета по девять пенсов, а Уильям пошел в туалет помыть руки. Вода была ледяной, но на ободранных ветками пальцах казалась обжигающей. На раковине лежал сухой, потрескавшийся кусочек дегтярного мыла, которое пенилось не больше, чем булыжник. Когда он натирал им ногти, в туалет вошел мужчина, встал у писсуара за его спиной и шумно справил нужду. Затем не спеша застегнул ширинку, прошел мимо Уильяма и щелкнул языком, как будто подгонял лошадь. Уильям обернулся на странный звук, мужчина ему подмигнул и вышел, не помыв рук.

Фрэнсис ждал у выхода на платформу, дрожал от холода и нервно поеживался. Уильям не стал рассказывать ему про мужчину в туалете и его странный и непонятный жест.

Мальчики стояли в тумане на неосвещенном краю платформы. Плохая видимость усиливала каждый звук – кашель, шорох спички, хлопанье двери зала ожидания – и Уильям вздрагивал. Ему мерещились быстрые шаги, полицейский свисток и самое страшное – угрожающая поступь директора с летящими из-под каблуков искрами.

Ветер усилился, и туман начал рассеиваться, но все равно они услышали поезд задолго до того, как тот показался. В его массивной тени, в сокрушительной мощи колес было нечто величественное и пугающее. Мальчики выждали, пока немногочисленные пассажиры поднимутся в вагоны, и только потом выскользнули из тени и забежали в пустое купе. В любой другой день Уильям не отказался бы от такого приключения – ехать с другом в темноте к неведомой цели, – но только не сегодня. К тому же Фрэнсис сел в противоположном углу, как можно дальше, и смотрел себе под ноги.

“Он меня ненавидит”, – подумал Уильям и на мгновение понял почему. Но тут поезд дернулся, Фрэнсис поднял глаза и одобрительно улыбнулся – мысли Уильяма снова спутались. Он позволил себе погрузиться в фантазии о том, что будет, если все обойдется.

Мистер Кенли, который учил его играть в крокет и плавать, а еще читал им “Мунфлит”, поговорит с Фрэнсисом, а затем сам как-нибудь все объяснит тетушкам – Уильяму даже не придется ничего говорить. Может быть, он останется у Фрэнсиса дома или даже поедет в Брок-коттедж – но что потом? Уильям вдруг осознал: он не имеет ни малейшего представления, что будет дальше – в ближайшие часы, дни.

Поезд остановился в Гоудхерсте, и мальчики встревоженно переглянулись, когда дверь в их купе открыл пожилой джентльмен. Увидев школьников, он на миг замешкался, но все же сел, а как только устроился – со звучным хлопком раскрыл газету. Фрэнсис пересел к Уильяму, и всю оставшуюся дорогу они ехали в тишине, если не считать шелеста переворачиваемых страниц. На станции Паддок-Вуд поезд опустел, и мальчики, держась немного позади прочих пассажиров, пошли по перрону, ища глазами телефонную будку. Внутри стоял кисловатый запах несвежего дыхания и табака. Уильям прижал к носу пахнущую мылом тыльную сторону ладони и осторожно дышал ртом.

Разменяв полкроны на билеты из Кранбрука, Фрэнсис получил сдачу мелочью. Хотя, по его словам, это не имело особого значения – можно просто набрать номер и попросить соединить с нужным абонентом за его счет. Мама научила его на случай, если он окажется без денег. Уильям, которому тетушки такой премудрости не передали, подумал, как бы отреагировала Элси на звонок за ее счет, и решил, что, скорее всего, она повздорила бы с телефонисткой и бросила трубку.

Фрэнсис бросил в приемник два пенса и стал набирать номер, по очереди засовывая палец в нужное отверстие и проворачивая циферблат. Сначала в трубке стояла тишина, потом послышался щелчок и хриплый голос.

– Папа, привет, это Фрэнсис… У нас тут проблема. Ты можешь приехать за нами? – Выдав уверенное вступление и услышав голос отца, мальчик не выдержал и всхлипнул. Уильям не разбирал, что ему отвечали на том конце провода, слышал только металлическое потрескивание. – Я и Таппинг…

омещение юридической конторы “Эккерти и Лэмб” (завещания, трасты, наследство) располагалось над обувной мастерской в старой части Кройдона, неподалеку от дешевых гостиниц и уличного рынка. Возгласы торговцев и навязчивые запахи клея и крема для обуви преследовали Хелен, пока она поднималась по узкой лестнице на верхний этаж. Зная фамилию, найти нужное место не составило труда.

– Нас действительно почти не осталось, – согласился мистер Эккерти, когда Хелен заметила, что разыскала его благодаря редкости фамилии. Похоже, он испытывал некоторую гордость из-за того, что его роду в скором времени грозит вымирание.

На вид ему было около сорока – моложе, чем Хелен ожидала: она вообразила кого-то, кто знал Луизу Таппинг в ее лучшие годы. Оказалось, таким человеком был его отец, а сам он вступил в управление трастом после его ухода на пенсию. Они сидели в отделанном деревянными панелями кабинете, разговаривая через стол, заваленный папками, бухгалтерскими книгами, договорами и письмами. Подоконник, картотека и кресло также утопали в бумагах.

Через пару минут после ее прибытия секретарша в коричневом твидовом костюме принесла поднос с чаем, но, не обнаружив свободного места, разочарованно удалилась. Хелен невольно сравнила эту обстановку с суровым минимализмом, царившем в кабинете Гила, но не стала делать поспешных выводов об усердии или продуктивности каждого из мужчин. Если психиатр имеет дело с бесплотным человеческим сознанием, то закон, очевидно, зиждется на бумаге.

Мистер Эккерти пояснил, что отправил несколько писем Луизе Таппинг, но ответа не получил. Телефонные звонки также не увенчались успехом. В конце концов он удосужился съездить к ней домой, но обнаружил, что там никого нет.

– На ветках висели предметы женского гардероба, – неодобрительно отметил мистер Эккерти. Его отец в основном вел дела с Элси Таппинг – хоть она и не была старшей из сестер, но явно справлялась с административными вопросами успешнее других. – Она была гораздо более бережливой, чем того требовала ситуация, – добавил он. – В трасте было достаточно средств, но она крайне редко обращалась за выплатами. Были взносы за обучение племянника – до тридцать восьмого года.

– Это и есть мой пациент, Уильям, – сказала Хелен. – Значит, он перестал ходить в школу в возрасте одиннадцати или двенадцати лет?

– Могу лишь отметить, что запросов на оплату больше не поступало, однако это не обязательно означает, что его обучение прекратилось.

– Вы абсолютно правы. Но, похоже, след пребывания Уильяма в обществе прервался именно тогда.

– И он не в состоянии рассказать, что происходило с ним в эти годы?

– Он мало говорит и не отвечает на вопросы. Когда его только привезли, – вообще молчал. По крайней мере, сейчас он идет на контакт, хоть и не всегда охотно.

– Прискорбно, – согласился мистер Эккерти. – Я пару раз встречал мисс Луизу Таппинг и счел ее довольно эксцентричной, но не предполагал ничего предосудительного.

– У каждой семьи свои тайны. Похоже, в этой их гораздо больше, чем у других.

– Мой отец много лет встречался с Элси Таппинг и отмечал в ней странности. Однажды она принесла прямо сюда ведро лошадиного навоза – в подарок, для удобрения розовых кустов. Собрала с дороги возле дома и привезла на автобусе. Сами они цветов и овощей больше не выращивали, а выбрасывать ей было жалко. Только вот сад у отца был далеко, в Хэйуордс-Хите, и на работу он ездил на поезде, и как она представляла себе транспортировку ее подарка, можно только гадать. Пришлось ему нести ведро в сад у ратуши и тайком вывалить его содержимое под куст, – рассказал мистер Эккерти, неодобрительно покачав головой.

– Я правильно понимаю, что если Уильям – последний оставшийся в живых член семьи, то теперь траст переходит к нему?

– Все зависит от условий, на которых он был создан. Поймите меня правильно, я не имею права их разглашать.

– Разумеется, – ответила Хелен и смиренно кивнула.

– Я обязательно все проверю. Если Уильям недееспособен, суд должен будет назначить опекуна.

– Думаю, с дееспособностью у него все в порядке, и я уверена, его лечащий врач это подтвердит. Но можно ли будет назначить представителя, если он не разбирается в деньгах и бумагах? У него есть подруга семьи, очень надежный человек.

– Пожалуй, мы могли бы устроить встречу со всеми заинтересованными сторонами. – Мистер Эккерти достал тоненький ежедневник, из которого вынул крошечный, размером с зубочистку, карандаш с белым наконечником.

– Уильям свободен практически в любое время, но у миссис Кенли, той самой подруги, могут быть дела, – говоря это, Хелен предположила, что Марион найдет возможность приехать, даже если ей будет не совсем удобно.

– Очень рад, что нам удалось восстановить контакт с Уильямом, – сказал мистер Эккерти, когда они предварительно договорились встретиться на следующей неделе. – У нас с тридцать седьмого года хранится письмо для него.

– Но почему вы его не доставили? – с недоумением проговорила Хелен.

– Согласно полученной инструкции, мы должны вручить письмо после кончины последней из сестер. Поскольку вы сообщили о выполнении этого условия, мне потребуется лишь копия свидетельства о смерти – и я передам письмо.

Выйдя из юридической конторы, Хелен решила зайти в “Алдерс”, купить нейлоновые чулки и короткую нижнюю юбку, чтобы не выглядывала из-под платья. Она поискала в отделе парфюмерии Джун, надеясь воспользоваться ее скидкой для сотрудников, но оказалось, что именно сегодня та работала неполный день, и Хелен пришлось заплатить за покупки полную цену.

Проходя по галерее торгового центра, она остановилась у витрины кондитерской с чрезвычайно аппетитными шоколадными пирожными, и вдруг ощутила, что кто-то стоит у нее за спиной – и притом слишком близко. Она резко обернулась и увидела прямо перед собой счастливое розовощекое лицо Алистера Даггана.

– Так и знал, что это вы! – воскликнул Алистер. – Подумать только, узнал вас даже без сиреневого пальто!

– Здравствуйте, – поприветствовала его Хелен, перестав хмуриться. И тут же вспомнила, что он не местный. – Вы приехали навестить маму?

– Да, все верно. – Он продемонстрировал коробку с пирожными, перевязанную голубой ленточкой. – Заехал за угощением к чаю.

– Я тоже, – сказала она, осознавая, что между покупкой одного десерта для себя и целой коробкой для чаепития – огромная разница. Угощаться такими лакомствами в одиночку довольно уныло.

– Я все собирался с вами связаться, – продолжил Алистер, – хотел узнать, как поживает старина Таппинг.

– Уже гораздо лучше, спасибо. Он довольно неплохо адаптируется к жизни на воле. Хотя больница,

Выйдя из торгового центра, они не сговариваясь направились в сторону Джордж-стрит.

– После нашей встречи я поговорил с братом, хотел узнать, помнит ли он что-нибудь, – уже на улице сказал Алистер. Он понизил голос, пробираясь вместе с Хелен сквозь толпу пешеходов, перегородивших узкий тротуар. – Должен признаться, я наткнулся на целое осиное гнездо.

– Боже, извините, мне так жаль, – взволнованно проговорила Хелен, но тут же осознала, что ее извинения совсем не к месту. Ведь вся ее работа, так же как и всех остальных в Уэстбери-Парке, заключалась в том, чтобы вскрывать такие гнезда, а не оставлять их нетронутыми. – Что вам удалось узнать?

– Что вы, не вздумайте извиняться! – Он взял ее под руку, когда они ступили на пешеходный переход. – Я знал, что Уильяму пришлось нелегко в школе – и не ему одному. Тут я вам Америку не открою, к тому же меня самого оттуда рано забрали из-за туберкулеза. Между собой мы школу никогда не обсуждали – в каникулы меньше всего хотелось о ней вспоминать. В общем, я упомянул Таппинга и заметку в “Вестнике”, потом стал вспоминать наше детство. Сказал, что у матери до сих пор где-то лежат журналы за тридцатые годы с фотографиями спортивных команд, и все такое. И тут вскрылись ужасные подробности.

Алистеру пришлось прерваться и сойти с бордюра, чтобы пропустить молодую женщину с большой коляской.

– Ну так что же? – спросила Хелен, когда они вновь пошли рядом.

– Брат рассказал, какой кошмар там творился на самом деле. Раньше ни слова не говорил, а тут признался, что один из учителей стал оказывать ему знаки внимания, приглашал к себе в комнату и позволял себе разного рода непотребства.

– Какая мерзость! – воскликнула Хелен, вспыхнув от возмущения. Она, конечно, знала о существовании подобных мужчин, но к описаниям их преступлений в газетах относилась с долей скептицизма. А здесь – школьный учитель! Образованный человек, которому доверили самое дорогое – детей… Просто отвратительно.

– Джеку сорок один, но он разрыдался. Я вообще никогда раньше не видел, чтобы он плакал, – даже на похоронах отца.

– До этого он никому не говорил?

– Ни слова. И даже теперь заставил пообещать, что я ничего не скажу матери. Хотя я и так, естественно, не стал бы.

– Полагаю, в то время у него просто не было слов, чтобы описать, что с ним происходит.

– Вот именно, – согласился Алистер. – Мы тогда вообще ни о чем таком не подозревали. Все, что касалось тела, считалось грязным и неприличным.

– Это продолжалось все время, пока он учился?

– Нет. Учитель каждый год выбирал нового, помладше. Искал себе любимчика. Кажется, ему нравились светловолосые, спортивные мальчики. Мне ничего не грозило – я не подходил по обоим критериям.

Они вышли с узкой торговой улочки на широкую, продуваемую ветром площадь перед новым подземным переходом. Со всех сторон возвышались офисные здания, повсюду сновали люди. Словом, для сокровенного, болезненного признания хуже обстановки не найти. “Надо предложить посидеть где-нибудь в тихом месте”, – подумала Хелен, но не хотела прерывать собеседника.

– Джек сказал, его до сих пор мучает чувство вины за то, что он ничего не сделал, не защитил других мальчиков. Просто попытался обо всем забыть, как только от него отстали.

– А что он мог сделать? Кто бы ему поверил?

– Да никто. Когда он признался, кто это был, я и сам сперва засомневался. Такой приличный с виду. Тот самый, что давал нам прозвища, вроде Гарри Даггерса, – мы души в нем не чаяли. Мистер Суэйлз. Я думал, кто-то из самых садистов, но уж точно не он.

– Вы не знаете, может, другие мальчики про него рассказывали? Жаловались?

– Там странно вышло. По словам Джека, он был-был, да вдруг в один день исчез. На следующий год после того, как меня туберкулез свалил, так что я ничего не знал. Говорили, он упал с лестницы, ударился головой и так и не оправился. На удивление, о нем тут же забыли, хотя многие ученики его любили. Провели поминальную службу в часовне – и все, как не было человека.

– Видимо, в этой школе привыкли все замалчивать.

– Не то слово. Им бы подошел девизNoli dicere…[1] – или как там правильно? Никогда толком латынь не учил.

– Надеюсь, вашему брату не стало хуже оттого, что эта история вновь всплыла на поверхность. Но, пожалуй, травма все равно есть – осознаешь ее или нет. Мои коллеги говорят, что не стоит подавлять тяжелые воспоминания. Точнее, это один из главных принципов Уэстбери-Парка.

– Мне кажется, Джеку легче от того, что этот негодяй склеил ласты. Но сильно ли отразилась на нем эта история – трудно сказать. Он ведь так и не зажил по-человечески. После войны продолжил служить в колониях, сначала в Адене, потом мотаться по свету – то Малайская Федерация, то Восточная Африка, теперь вот Гонконг. Так и не женился, не осел нигде.

– Понимаю… Мы в каком-то смысле состоим из множества переживаний, правда?

– Даже не знаю, зачем я вам все это рассказал. – Алистер покачал головой. – Вряд ли эта история связана с Таппингом.

– Может, и так, – сказала Хелен, хотя сердцем чувствовала, что как-то связана. Только думала она сейчас не об Уильяме, а о светловолосом мальчике с крикетной битой в руках, который набрал полсотни очков в матче против “Саттон Вэленс” и вдруг через год покинул школу.

Время перевалило за шесть, и рабочий день давно закончился, но Хелен решила вернуться в Уэстбери-Парк, найти в ящике стола выпуск школьного журнала и проверить свои подозрения.

Въезжая на территорию, она заметила на привычном месте криво припаркованную машину Гила. Он был не из тех, кто задерживается на работе допоздна, и Хелен вспомнила, что сегодня у него собеседование с попечительским советом на должность главного врача. Они временно отдалились друг от друга, поэтому она забыла пожелать ему удачи, и торопясь исправить оплошность, направилась к нему в кабинет – узнать, как все прошло. Был и еще один повод: передать новую информацию от мистера Эккерти и Алистера Даггана. Час был поздний, и, подстегиваемая внутренним беспокойством, она вошла без стука.

На кушетке рядом, почти соприкасаясь головами, сидели Лорейн и Гил. В этом не было ничего предосудительного, к тому же он всегда придерживался нетрадиционного подхода и вполне мог лечь на пол рядом с пациентом, если считал, что так проще наладить контакт. Тем не

– Привет, – сказал он, вставая. Не резко, будто его уличили в чем-то непристойном, а с привычной уверенностью. – Мы с Лорейн немного поболтали, как обычно.

– Хорошо, – ответила Хелен с холодной улыбкой, которая явно контрастировала с его невозмутимостью. Она ясно почувствовала, в каком невыгодном положении находится, учитывая, что из всех троих лишь он полностью контролировал ситуацию. – Я хотела рассказать тебе о встрече с поверенным семьи Таппинг.

Хелен понадеялась, что Лорейн считает намек и найдет повод вежливо удалиться, – разговор, очевидно, ее не касался, – но племянница и не подумала уходить. Даже напротив – уселась свободнее, опершись на локти. Она была босиком, потертые кожаные туфли валялись под кушеткой.

“Ну конечно! – упрекнула себя Хелен. – Конечно же, Лорейн влюбилась в Гила!” Да и могло ли быть иначе? Ни один мужчина не понимал ее, не слушал так внимательно. И неважно, что он ровесник ее отца – в этом, скорее всего, и заключалась часть его притягательности. Хуже всего, что Хелен и раньше замечала, как изменилась Лорейн, хотя не догадывалась о причине. Ее нежеланию выписываться, внезапной воодушевленности, сменившей уныние и апатию, нашлось неприятное, но логичное объяснение: все это лишь признаки зарождающейся влюбленности.

– Если ты занят, Гил, я зайду в другой раз, – сказала она, стараясь придать голосу особую, понятную только ему интонацию.

Он ее понял и ответил:

– Нет-нет, оставайся. Мы уже закончили.

Наконец осознав, что ее выгоняют, Лорейн резко поднялась и сунула ноги в туфли, смяв задники. Гил встал к Хелен спиной, чтобы придержать девочке дверь, так что она не видела, обменялись ли они взглядами на прощание. В накатившей панике ей показалось, что он мог бы сделать это нарочно.

Когда Лорейн ушла, Гил обернулся к Хелен.

– Ну, так что рассказал поверенный? – деловым тоном, очевидно стараясь направить разговор в удобное для себя русло, спросил он.

Хелен не собиралась играть по его правилам.

– Гил, чем ты занимаешься? – Она раздраженно взмахнула рукой.

Он отошел за письменный стол, но садиться не стал.

– В каком смысле? – невинно, с ноткой обиды поинтересовался Гил.

Хелен и сама не до конца понимала, что именно она имела в виду. Больнее всего было оказаться той, кто из добрых побуждений изначально свел их.

– Она явно в тебя влюблена! Не притворяйся, будто не заметил!

– Ах это… – протянул он и, устав ждать, пока Хелен сядет, опустился в кресло. – Все мои пациентки в меня влюблены. Таковы издержки терапии.

– Но ведь Лорейн не твоя пациентка, – напомнила Хелен.

– Ну, официально нет, – ответил Гил, потянувшись за сигаретой. Жадно затянулся и скрылся за дымной завесой.

– Ты собирался просто по-дружески с ней поговорить. Но теперь, похоже, общаешься с ней на регулярной основе.

– Я думал, ты этого и добивалась. Даже Марли Холта уговаривать пошла.

– Да, и он отказался. Теперь я понимаю – мудрое решение.

– Почему ты передумала? Ты ведь ни в чем меня не обвиняешь? – добавил он с мелькнувшей в голосе враждебностью.

– Нет, я тебя не обвиняю. Но мне кажется, что ты что-то скрываешь. И, если ты позволишь Лорейн слишком сильно к тебе привязаться, я знаю, чем это может быть чревато. Она и так уже не хочет выписываться – теперь понятно почему.

– Мне нечего скрывать, – возразил Гил. – Просто я не ожидал, что кто-то войдет. Обычно принято стучаться.

Внешне Хелен казалась спокойной, но внутри у нее все кипело. Она осознала, что перестала быть для него особенной, стала такой же, как все остальные. Это унизительно.

– Прости, что вошла без стука, – проговорила она как можно ровнее. – Я узнала нечто интересное и хотела с тобой поделиться. Не подумала, что после работы ты можешь здесь быть не один.

– Как ты верно отметила, Лорейн не моя пациентка, именно поэтому мне приходится встречаться с ней после работы.

Долгое время они молча смотрели друг на друга. Гил не выносил, чтобы кто-то хоть на долю секунды плохо о нем подумал, и сдался первым. Он затушил сигарету и провел рукой по волосам.

– О чем, собственно, мы спорим?

– Я вообще сюда не спорить пришла.

Хелен стоило огромного труда сдержать чисто женское побуждение утешить того, кто нуждается в утешении. Но не время сдаваться. Она ни на йоту не верила в то, что у Гила могут быть серьезные намерения по отношению к Лорейн, зато отлично видела, что ее влюбленность ему льстит. И, как ни отвратительно было это признавать, Хелен не могла позволить себе поссориться с Гилом – ведь стоит нарушить одну связь в этом сумасшедшем треугольнике, и две остальные неизбежно укрепятся. Она поняла, что сейчас нет ничего важнее Лорейн – вот куда действительно нужно приложить все усилия.

– Вообще-то я хотела извиниться за то, что не пожелала тебе удачи перед собеседованием. И спросить, как все прошло.

Извинения, высказанные по другому поводу, все же временно притушили разгоревшийся конфликт.

– Как по маслу, – ответил Гил, сразу приободрившись. – Члены совета довольно благожелательно восприняли мои предложения, хотя, пожалуй, я не стал озвучивать те, что могли бы их насторожить. Все-таки они те еще консерваторы.

– Когда узнаешь результат?

– Им предстоит пообщаться с Лайонелом и еще одним кандидатом, который освободится только в следующем месяце, так что не скоро. Есть время подумать, хочу ли я этого на самом деле.

– Но ты ведь хочешь?

– Я буду рад получить эту работу, но далеко не факт, что она мне понравится. – Он сцепил пальцы и с хрустом их размял. – Тем не менее плюсы в ней определенно есть.

“Например, возможность прокормить еще один рот”, – подумала Хелен.

– Ну да ладно, – продолжил он, – расскажи, чем ты занималась. Без тебя я становлюсь брюзгой.

Хелен натянуто улыбнулась. Его обаяние больше не имело прежней силы, а привычные для их отношений эмоциональные качели все больше ее раздражали. Раньше она принялась бы самозабвенно делиться с ним новостями в мельчайших подробностях. Это было одним из главных удовольствий – не менее важным, чем секс.

– Я разыскала юриста Таппингов. Его отец, а затем и он сам, управляли их семейным трастом еще до войны. Я предложила ему назначить Марион Кенли представителем Уильяма, если он не захочет погружаться в

– Отличная работа, – сказал Гил. – Хотя вряд ли Уильям сможет жить самостоятельно, будь он даже при деньгах.

– Есть еще кое-что. Одно совершенно неожиданное открытие. В Кройдоне я случайно встретила Алистера Даггана.

Гил напрасно пытался вспомнить, кто это.

– Он около года учился с Уильямом в одном классе. В общем, он рассказал, что его старшего брата домогался один из учителей, – Алистер, разумеется, выразился иначе, я передаю смысл. По его словам, брат раньше ни с кем об этом не говорил. От действий учителя пострадали и другие дети.

– Думаешь, Уильям тоже?

– Не факт. Алистер упомянул, что он выбирал светловолосых спортивных мальчиков. Мне на ум пришел Фрэнсис Кенли. Как тебе кажется, могу ли я напрямую спросить у него? Вдруг он сознательно пытается об этом забыть.

– Если с ним действительно такое произошло, уверяю тебя, он все помнит, – сказал Гил. – Тут либо трудный разговор, либо замалчивание, которое, по моему мнению, гораздо хуже. Необязательно идти напролом. Если Фрэнсис откажется обсуждать школьные годы, ты довольно быстро все поймешь. Но настаивать нельзя.

– А если он предпочтет поговорить с кем-то вроде тебя, я могу дать ему твой номер?

– Конечно. Можешь даже позвонить ему отсюда.

– Не надо, я что-нибудь придумаю. – По какой-то не совсем понятной причине она не хотела, чтобы он присутствовал при ее разговоре с Фрэнсисом.

– Хелен, послушай… Ты подумала о том, что мы с тобой обсуждали?

Такие уклончивые формулировки были не в его стиле – Гил как будто боялся, что она обидится, если назвать вещи своими именами.

– Э-э… Нет… Да. – Она покачала головой. – Я все еще привязана к тебе, но… Я не верю, что у нас может быть совместное будущее.

– Все в порядке, – сказал Гил, примирительно подняв руки. – Я не хочу тебя торопить, если это приведет к неправильному решению.

Каким раздутым самомнением нужно обладать, раздраженно думала Хелен, чтобы надеяться, будто ссора из-за его поведения с Лорейн – верный способ наладить отношения. Даже если она выбирала выражения и внешне казалась спокойной, это не значило, что в душе у нее не бушевала буря.

– Я понимаю, что нельзя оставлять все в подвешенном состоянии. Начать хотя бы с квартиры. Я больше не могу принимать от тебя деньги.

– Да черт бы с этими деньгами! – воскликнул Гил. Его, казалось, куда сильнее задели эти мещанские соображения, чем подозрения насчет Лорейн. – Я скучаю по нашим разговорам. И не только по ним.

– Я была занята работой – Уильямом и остальными делами.

Он усмехнулся, и Хелен не могла понять почему.

– Что-то не так? – сказала она, нахмурившись.

– Просто, похоже, не я один уделяю слишком много внимания пациентам.

– Вам удобно говорить?

Хелен воспользовалась телефоном в пустующем кабинете Олив из регистратуры, свободной рукой проворачивая месяцы на тяжелом медном календаре. Ее все еще не отпускала обида от ядовитой ремарки Гила – и от того, что она не нашла нужных слов, которые поставили бы его на место. Он извинился, уверяя, что ни на секунду не сомневался в ее профессионализме и надеется на то же с ее стороны, и разговор закончился хрупким перемирием.

На столе перед ней лежал открытый на первой странице номер школьного журнала, который она позаимствовала у Алистера Даггана. “Фрэнсис Кенли набирает полсотни очков в матче против «Саттон Вэленс».Фотографии на обложке Дж. Суэйлза”. Это чудовище пряталось за камерой. Фамилия сразу показалась ей знакомой – и вот почему.

– Да, конечно. Чем могу помочь? – Голос Фрэнсиса звучал вежливо, сдержанно.

– Прошу меня простить, но разговор предстоит тяжелый.

– С Уильямом что-то случилось?

– Нет, с ним все в порядке. Я хочу поговорить с вами о прошлом.

– Я вас слушаю, – сказал он с опаской. По крайней мере, Хелен так показалось.

– Речь о вашей старой школе. Вы знаете, я сегодня случайно встретила Алистера Даггана, это ведь он изначально рассказал мне о вас.

– Да, помню. У него, кажется, был туберкулез?

– Все верно. Так вот, он сказал, что спросил про Уильяма у своего брата, который тоже учился в той школе. Сейчас он живет за границей, и они давно не общались. – Она сделала паузу, чтобы перевести дух, но Фрэнсис молчал. – Вы на линии?

– Да. Я слушаю.

– Брат Алистера рассказал ему, что один из учителей домогался его на протяжении нескольких месяцев, когда ему было одиннадцать. До этого он никому об этом не говорил. Фамилия учителя – Суэйлз.

И снова – тишина.

– Я подумала, может быть, вы или Уильям видели этого человека или знали о его поведении.

Хелен выбрала не самую честную формулировку. Она прекрасно знала, что Фрэнсис с ним сталкивался – перед ней лежала фотография, которая это доказывала.

– Он преподавал историю, – ровным голосом произнес Фрэнсис. – Его все любили.

– То, что я вам рассказала, не стало неожиданностью?

– Нет. Просто я не знал, что были и другие.

– Простите, я понимаю, если вам тяжело об этом говорить. Вы знаете, что он давно умер?

– Да, я в курсе. Послушайте, можно я вам перезвоню? Мне нужно сделать один звонок. Есть и другие люди, которых это касается.

Ты хочешь остаться на эту часть, Уильям? – спросила Марион.

Они сидели рядом на диване в кабинете Гила. Хелен устроилась в крутящемся кресле, а Гил примостился на подоконнике. За окном шел ливень, безжалостно хлеща по розам, превращая поблекшие лепестки на клумбах в размокшую кашицу.

Уильям взглянул на часы и покачал головой:

– Через семь минут обед. А потом мне надо в библиотеку.

Каждый его день был тщательно расписан: занятия, приемы пищи, запланированный отдых. И свой распорядок он соблюдал так же добросовестно, как послушник – монастырские правила. Эта встреча наложилась на время чтения, к которому ему не терпелось вернуться.

Первые полчаса Уильям и Марион общались наедине, затем к ним присоединился мистер Эккерти, чтобы узнать, способен ли Уильям распоряжаться своими финансами и готов ли назначить Марион своим доверенным лицом. Уильям не проявил ни малейшего интереса к деньгам, собственности, их происхождению и дальнейшей судьбе. Всем этим, по его словам, всегда занимались тетушки, а ему самому хватало мелочи на шоколад, мыло и зубную пасту.

Документы были подписаны в присутствии свидетелей – Хелен и Гила – после чего мистер Эккерти удалился, пообещав выслать подробные сведения о том, на что

Как только Уильям вышел, Хелен бросила на Марион вопросительный взгляд. Казалось, она была хранительницей всех секретов и тайн, уполномоченной говорить как от лица Фрэнсиса, так и от лица Уильяма.

– Вы, думаю, уже знаете, что Фрэнсиса в школе домогался один из учителей, – начала Марион.

Хелен кивнула.

– Все началось на втором году обучения, осенью, после летних каникул, которые Уильям провел с нами в Брок-коттедже. Но вот чего вы не знаете и что его тетушки скрывали много лет, движимые… – давайте вежливо назовем это заблуждениями, – так это то, что Уильям, вступившись за Фрэнсиса, толкнул учителя. И тот погиб.

Гил, каким бы шокирующим ни был рассказ, не выдал ни единой эмоции – не существовало слов, способных лишить его самообладания. А вот Хелен не умела скрывать чувства – и все они были написаны у нее на лице.

– Мы узнали о насилии со стороны учителя и его смерти одновременно. Мальчики сбежали из школы и позвонили моему мужу. Их хватились после полдника, когда они не пришли в класс для выполнения домашних заданий. Разумеется, в тот момент дети были на первом месте, но как только мы привезли их к себе и немного успокоили, пришлось сделать трудный звонок в школу. А затем еще более трудный – тетям Уильяма. Думаю, вы можете себе представить их реакцию.

– Это, должно быть, было ужасно, – сказала Хелен. – Бедные мальчики.

– Мой муж, Бэзил, повел себя тогда образцово. Мы договорились, что я поговорю с тетушками Уильяма, а он – с директором школы. Мы оба были абсолютно уверены, что полицию привлекать не стоит. Человеку, виновному во всем, ничего уже не предъявишь, а его семье, если таковая имелась, вряд ли пришлись бы по душе разоблачения подобного рода. Мы твердо решили, что не дадим допрашивать Фрэнсиса и Уильяма, и постараемся оградить их от происходящего.

– Школа, надо полагать, была только рада замести все под ковер, – сказал Гил.

– Безусловно, – подтвердила Марион. – Но я хочу подчеркнуть: если бы учитель выжил, мы обязательно сообщили бы о нем в полицию. Ради безопасности других детей. Но в нашем случае нужно было действовать в интересах Фрэнсиса и Уильяма.

– А как отреагировали тетушки? – спросил Гил, протягивая Марион сигарету. Она отказалась, и он закурил сам.

– Сначала я поговорила с Луизой Таппинг – она сняла трубку. Но очень быстро впала в панику, так что разговор со мной продолжила ее сестра Элси. Я помню, как старалась изложить все прямо, по возможности просто, но они отказывались воспринимать действительность. И не верили, что я действую в интересах Уильяма. Думаю, слово “паранойя” тут не будет преувеличением.

– Это ведь было… В тридцать восьмом? Они, наверное, жили довольно уединенно, – сказала Хелен.

– Все верно, – подтвердила Марион. – Все незамужние. Чуть старше меня – лет на десять, не больше. Одно поколение, но они были абсолютно не способны даже подумать о “неприятностях”, не говоря уж о том, чтобы признать их существование.

– А как вы сами справились с этой… “неприятностью”, когда дело коснулось Фрэнсиса, если позволите спросить?

– Я ведь не была профессионалом, как вы, доктор Радден, – сказала миссис Кенли. – До этого я никогда не сталкивалась с педофилами. И вряд ли поверила бы, что такие люди вообще существуют, если бы не редкие упоминания в газетах. Но в одном я была совершенно уверена: Фрэнсис не должен был чувствовать ни стыда, ни отвращения по отношению к себе. И моей прямой обязанностью было это до него донести, как и то, что с нами он может поговорить о чем угодно – простыми, обычными словами.

– Вы очень мудро поступили.

– Тут дело не в мудрости, уверяю вас. Это было какое-то первобытное, всепоглощающее чувство – что мы должны иметь возможность говорить об этом без всякой брезгливости. Так же прямо, как если бы в дом вломился грабитель и ударил его по голове. Я не имею в виду, будто это одно и то же.

– Разумеется, – сказал Гил.

– Просто в обоих случаях ребенок – жертва. И ему не должно быть стыдно.

– А как в этому отнесся Фрэнсис? – спросил Гил и затянулся так сильно, что зажженный кончик сигареты зашипел и на ковер, прежде чем он успел стряхнуть остатки в пепельницу, упал целый дюйм пепла.

– Я, наверное, слишком упростила свой рассказ, – вздохнула Марион и, достав из рукава белый носовой платок, стала теребить его в руках, так и не поднеся к влажным от подступающих слез глазам. – На самом деле все было гораздо сложнее. Не знаю, считает ли Фрэнсис теперь, когда он примерно в том же возрасте, как мы с Бэзилом тогда, что мы поступили правильно. Надо будет у него спросить. Мы просто хотели, чтобы он принял этот факт – да, ему пришлось пережить ужасные события, но они больше не повторятся, и он обязательно оправится. Думаю, ему это удалось.

– А Уильям? – спросила Хелен. – В каком он был состоянии?

Она не могла представить себе ничего, кроме непреодолимого ужаса, охватившего одиннадцатилетнего мальчика, который убил человека. Пусть и случайно. Даже негодяя, не заслуживающего ни капли сочувствия. И что еще страшнее – вечное ожидание неминуемого наказания, которое вот-вот его настигнет.

– Замерзший, голодный и до смерти напуганный. Все время плакал и держался за меня. Мы укутали их в пледы, посадили у камина, дали чаю с тостами и сказали, что все уладим. Хотя сами тогда не до конца понимали, что нам делать.

– Он тогда сказал что-нибудь или молчал?

– Говорил по большей части Фрэнсис. Он все нам подробно рассказал. Это явно был несчастный случай. Сам толчок был, конечно, преднамеренным, но падение – просто трагическая случайность. Этот человек жил в мансардной комнате, куда под вымышленными предлогами зазывал Фрэнсиса. Там в полу был люк с лестницей, ведущей в кладовку. Если снаружи раздавались шаги, Фрэнсис должен был спускаться туда и прятаться. Можно сказать, негодяй получил по заслугам – упал туда и сломал себе шею. Но они его не ненавидели – напротив, из всех учителей этого ученики любили больше всего. Не знаю, хуже от этого или нет. Хотя тут уже, наверное, не до градаций.

– Мне интересно, как отреагировала школа. Трудно даже представить себе.

– Бэзил позвонил директору, мистеру Грею, сообщил и о насилии, и о смерти учителя – исчезновения которого, кстати, до того момента никто даже не заметил. Мистер Грей не был образцом мудрости: его испугало не само происшествие, а перспектива громкого скандала. Может быть,

– Но ведь в полиции все равно должны были расследовать смерть учителя? – спросила Хелен.

– Ах, да. Много месяцев спустя следствие постановило, что действительно произошел несчастный случай, но нас, разумеется, на заседании суда не было. Через пару дней после звонка Бэзила директор пригласил нас и Элси Таппинг в свой кабинет. Я по наивности решила, что он хочет извиниться за то, что в его школе оказался растлитель малолетних. Это была самая странная встреча в моей жизни. По-моему, мы с Бэзилом оказались там единственными здравомыслящими людьми.

– Любопытное уточнение. Подскажите, на основании чего вы сочли, что тетя Уильяма была не вполне в своем уме?

Хелен вздрогнула: неужели он решил прочитать миссис Кенли свою любимую лекцию о вреде навешивания ярлыков.

– Ну, во-первых, потому, что она явно постаралась принарядиться, но вышло у нее так себе: она пришла в длинном платье и ужасном меховом пальто, от которого несло нафталином. Хотя, конечно, дело не в одежде, а в том, с каким благоговением мисс Таппинг слушала бубнеж этого старого дурака. А когда Бэзил начал описывать, через что пришлось пройти Фрэнсису, она просто зажала уши руками.

– Боже мой, – сказала Хелен. – Потому что ей было слишком больно об этом слышать?

– Возможно, – ответила Марион. – Но, скорее, потому что это было…неприлично.

Даже Гил, который считал ниже своего профессионального достоинства выражать эмоции, если дело касалось работы, не выдержал и покачал головой. Он соскочил с подоконника и встал, уперев руки в поясницу.

– Простите, – сказал он. – Продолжайте.

– Сначала мы все говорили наперебой. А когда мистер Грей сказал, что в этих стенах творились ужасные вещи – или выразился как-то так – мы, конечно, решили, что речь идет о насилии над Фрэнсисом. Но потом разговор свернул совсем не туда и выяснилось, что он имел в виду что-то другое. Бэзилу пришлось использовать все свои адвокатские приемы, чтобы наконец заставить его признаться в том, что школа покрывала преступника. К сожалению, мисс Таппинг нам почти не помогала. Она все твердила одно и то же – что ее брат когда-то учился в этой школе, будто это имело какое-то значение.

– Брат, который погиб в автокатастрофе, – отец Уильяма, – уточнил Гил.

– Возможно, так она пыталась напомнить ему, что Уильям – сирота, – согласилась Марион. – В любом случае Бэзилу удалось донести до директора: если Уильяма и Фрэнсиса втянут в расследование, мы опубликуем в местной газете статью с предупреждением для родителей, что их сыновья в этой школе в опасности. И только тогда он сдался. Я потребовала, чтобы нам дали гарантии: в школе больше не осталось извращенцев. Мистер Грей позвал медсестру и при нас спросил, жаловался ли ей хоть один мальчик, что к нему “непристойным образом прикасался” кто-то из учителей. Было видно, что ему эти слова давались с трудом. Она тут же залилась краской, но сказала: “Нет, ни разу”, – и он велел ей впредь спрашивать об этом у каждого ученика, который к ней обращается, вне зависимости от причины. Понятно, доказать, что таких случаев больше не было, он не мог, но мы хотели, чтобы директор знал – мы всегда начеку. А потом он переключился на мисс Таппинг с явным намерением самоутвердиться хотя бы за ее счет, раз уж с нами не вышло. Заявил, что Уильям, разумеется, не может вернуться в школу, потому что отнятая жизнь – это страшно, и всем будет лучше, если мы забудем о случившемся. Мы возмутились, а она принялась мямлить извинения, как будто во всем виноват Уильям. В его тоне чувствовалась угроза, которой в разговоре с Бэзилом не было и в помине. А потом, не дав нам опомниться, он вдруг встал, объявил, что собирается произнести благодарственную молитву, воздел руки прямо над нашими головами – и тут же вытолкал нас из кабинета.

– И с тех пор вы больше не общались с Уильямом и его тетями? – спросил Гил.

– Нет. Вернее, не совсем так. Мы уговорили Фрэнсиса написать Уильяму и пригласить его к нам в коттедж на пасхальные каникулы – просто чтобы убедиться, что с ним все в порядке. – Марион откашлялась. Измятый платок она успела обмотать вокруг одного пальца на манер тугой повязки. – Ответа мы так и не получили, но теперь я знаю, что письма до него не дошли. Через пару месяцев я заставила Бэзила отвезти меня к ним домой, надеялась увидеть Уильяма, но дверь открыла Элси. Сказала, что он в школе. Не поинтересовалась, как дела у Фрэнсиса, не пригласила войти. Я ей не поверила, но решила не настаивать. Теперь мне ужасно стыдно за это. Если бы я знала, как он тогда жил и что будет потом… – Миссис Кенли замолчала; в горле у нее стоял ком.

– Невозможно было предположить, чем все это обернется, – проговорила Хелен.

– Вы правы. – Миссис Кенли сделала несколько глубоких вдохов, стараясь вернуть себе самообладание. – Но все же… Я не стала добиваться встречи, потому что – как и тети Уильяма – мы тоже не хотели снова поднимать эту тему. Если бы Фрэнсис настоял, мы бы нашли способ связаться с ним. Но он не настаивал. Хотел забыть все. А значит – и Уильяма тоже.

– Это совершенно естественная реакция, – пояснил Гил.

– Любой родитель поступил бы так же, – добавила Хелен. – Но когда семья замыкается на самой себе, страдают те, кто ни в чем не виноват.

При этих словах Марион покачала головой.

– Следует помнить, что Уильям не знает другой жизни, – только ту, что у него была, – сказал Гил. – И он никогда не осуждал своих родных, не обвинял их в жестокости. Они по-своему любили друг друга. Я не оправдываю их поведение. Просто пытаюсь понять, как будет лучше для Уильяма. Станет ли ему легче, если мы ему объясним, что его тети обошлись с ним ужасно?

– Как вам кажется, какое будущее его ждет? Неужели он останется здесь навсегда? – спросила Марион.

Гил демонстративно пожал плечами:

– Для учреждений вроде Уэстбери-Парка понятия “навсегда” не существует. Мы с 1957 года и так на грани. Когда нас закроют – вопрос времени. К счастью, бюрократическая машина крайне медлительна и не всегда движется в одном направлении.

– Убеждать Уильяма изменить свое отношение к тетям – жестоко и бессмысленно, я с вами полностью согласна. Но ему надо помочь избавиться от тревоги. Он ведь до сих пор

– Этот процесс уже начался, – сказал Гил. – И вы принимаете в нем непосредственное участие. Он говорит с вами и гуляет по территории при свете дня – это говорит о том, что принятые в его доме правила больше над ним не властны.

– Значит, Уильям молчал вовсе не из-за стыда за необычный голос, а из страха, что эта история всплывет на поверхность? – спросила Хелен.

Ее разум отказывался принимать абсурдную правду: столько лет он провел в затворничестве только лишь из-за навязчивого страха тетушек перед возмездием. Если бы ему повезло иметь таких родителей, как у его друга, его жизнь сложилась бы совершенно иначе.

– С моей точки зрения, болтуном Уильям уже никогда не станет. Он не привык к разговорам, они его утомляют. Но он способен общаться, когда захочет, и это главное, – заключил Гил.

– Что ж, – сказала Марион, вставая и вешая на плечо сумку, – беседа с вами не только прояснила мой разум, но и успокоила сердце. Пожалуй, стоило попробовать психоанализ раньше. Мне всегда казалось, что это как-то не по-британски.

– Репутация у психоанализа действительно сомнительная, – согласился Гил. – Но можно возразить, что именно из-за этих типично британских черт – стыда, замалчивания, стремления избегать неприятных тем – имеет смысл к нему прибегать.

Ноябрь 1938 года

Фрэнсис снова пропал – ушел готовиться к конкурсу ораторского мастерства, организованному Библейским обществом. За первое место вручали одну гинею, а за второе – десять шиллингов. Мистер Суэйлз прослушал всех кандидатов и среди них выбрал представителя от класса – Фрэнсиса. Все свободное время – после окончания занятий до полдника и после выполнения домашних заданий до отбоя – его не было видно, а когда он все же появлялся, то объяснял свое отсутствие подготовкой к конкурсу. Казалось, высокая ответственность не приносит ему никакого удовольствия, и он сильно раздражался, когда его спрашивали, как проходят репетиции.

– Да просто читаю псалом очень, о-о-очень медленно и дурацким голосом, как у капеллана, – отрезал Фрэнсис, и Уильям понял, что не стоит доставать его расспросами.

Ему было немного завидно, что на конкурс выдвинули его друга. Он бы и сам не отказался от возможности получить больше внимания от мистера Суэйлза, как и от шанса выиграть гинею, и никак не мог понять, почему голос Фрэнсиса заслужил такое признание, хотя в нем не было ничего особенного. Его зависть имела двойственную природу: с одной стороны, Уильям обижался на Фрэнсиса, а с другой – на самого мистера Суэйлза, из-за которого ему приходилось проводить свободное время в одиночестве. Ему было любопытно узнать, что они часами обсуждают на репетициях. Не только ведь псалмы читают.

Все говорили, что с переходом в следующий класс Уильяму в школе понравится больше. “Все” в данном случае – это мистер и миссис Кенли и тетушки; другими источниками информации он не располагал.

– Селвину тоже сначала приходилось нелегко, – уверяла его тетушка Луиза. Она всегда называла брата только по имени и никогда не говорила “твой отец”. – Под конец каникул он даже пытался наесться мыла, чтобы ему стало плохо, лишь бы не возвращаться в школу. А потом освоился, и все у него пошло как по маслу: стал старостой и капитаном команды по регби. И с тобой будет так же. – Она протянула руку, чтобы потрепать его по волосам, но передумала.

Уильям стоял в ванной, держа у носа кусок лавандового мыла тетушки Роуз, и думал, сколько нужно съесть, чтобы стало плохо, но не умереть. От запаха уже слезились глаза. Он высунул язык и осторожно коснулся гладкой поверхности, но тут же его отдернул. Химический привкус разошелся по всему рту, а живот в предостережение отчаянно заурчал. Уильям прополоскал рот, подставил язык под струю воды, но вкус мыла никак не исчезал, и запах весь вечер стоял у него в носу.

Он молился, чтобы после каникул в Брок-коттедже в школе стало лучше. Проведя лето вместе, они с Фрэнсисом теперь станут союзниками. Уильям мог бесконечно прокручивать в голове купание в тайном пруду, ночные прогулки, ночевки под открытым небом, строительство песчаного замка на пляже в Уэст-Уиттеринге, Босвелла, трофейного окуня в шкафу – воспоминаний хватит на весь учебный год. Миссис Кенли говорила, что на Пасху они снова смогут туда поехать. Символом этого ценного, хоть и туманного, обещания стало серебряное кольцо для салфеток. Иногда он доставал его из тайника, вертел в руках, проводил пальцами по выгравированному барсуку, лелея надежды на скорое возвращение.

Фрэнсис, впрочем, ничего не говорил по поводу пасхальных каникул и явно не ждал их с таким же предвкушением, как его друг. Брок-коттедж не был для него чем-то особенным – а даже если и был, он воспринимал факт возвращения туда с беспечной уверенностью, поскольку им владела его семья. А вот поездка Уильяма зависела от множества переменчивых обстоятельств, к тому же официально ему никто ничего не обещал, и высказанное приглашение могло быть забыто или отозвано в любой момент.

Каждый раз, когда Уильям видел, как Фрэнсис дружелюбно общается с другими мальчиками, его охватывал страх. Уроки французского и латыни, которые Фрэнсис посещал в отдельной группе для продвинутых, тянулись бесконечно. Уильям никак не мог сосредоточиться на занятиях, представляя, как за его спиной формируются новые союзы.

Фрэнсис и не подозревал о тревогах Уильяма и не осознавал своей власти над ним. С его стороны не было никаких попыток переключить внимание на кого-нибудь другого. Напротив, отдаляясь ото всех одноклассников разом, он все чаще прятался в библиотеке, часовне или изоляторе, жалуясь на разные недомогания: то голова болит, то живот, то ухо. Достоверность этих симптомов проверить было невозможно.

Уильям не был по-настоящему уверен в дружбе Фрэнсиса, как и в том, что тот привязан к нему в равной мере. Однажды произошел ужасный случай: он потерял бдительность и при всех обратился к другу по имени, а не по фамилии. Нужно было постоянно оставаться начеку, чтобы не нарушить тысячи негласных правил, по которым текла жизнь в школе. Одноклассники не упустили шанс поиздеваться над его досадной ошибкой и над обладателем “девчачьего” имени. Невольно оказавшийся в центре внимания Фрэнсис терпел насмешки с холодным гневом.

– Никогда не зови меня так здесь, – прошипел он, когда они остались вдвоем.

– Я случайно, – выдавил Уильям, сгорая от стыда.

Прошел уже год, а он так

– Мальчик, как тебя зовут? – радушно поинтересовался один из учителей, когда Уильям стоял посреди пустеющего двора, пока остальные ученики уверенно направлялись по своим делам.

Он таращился на последнюю страницу дневника, где было отмечено расписание, пытаясь разобраться в неведомых письменах.

– Уильям, сэр.

– Что же ты, Уильямс, стоишь тут ворон считаешь, а не идешь на урок?

– Не Уильямс, а Уильям, сэр. Уильям Таппинг.

Учитель нахмурился, будто услышал оскорбление:

– Вот что, Таппинг. Имя свое можешь забыть, пока находишься в этих стенах. Пусть тебя мамочка так дома зовет, ты меня понял?

Уильям совсем запутался. Казалось, от него требовали невозможного.

– У меня нет мамы, сэр. Она умерла, – растерянно ответил он.

Выражение смущения на лице учителя тут же сменилось раздражением: ученик не имеет права ставить взрослого в неудобное положение.

– Сочувствую тебе, Таппинг, – проговорил он. – Это просто такое выражение. А ты запомни – не смей дерзить.

Уильям кивнул, недоумевая, что именно из его слов учитель посчитал дерзостью.

Так он в одно мгновение стал Таппингом. Собственная фамилия для него потеряла смысл и казалась похожей на набор звуков: когда слепой простукивает дорогу перед собой тростью или заключенный пытается передать сообщение соседу через стену камеры. К счастью, вскоре старине Суэйлзу пришло в голову дать всем ученикам одно и то же прозвище Гарри, отчего мальчишки катались со смеху.

– Эй, Гарри, где Гарри?

– Гарри с Гарри.

Суэйлз был единственным учителем, у которого на уроках не умирали со скуки. Он много шутил и подавал исторические события в форме приключенческих рассказов, полных неожиданных смертей и драматических поворотов. Поскольку его любили, ему не нужно было прибегать к наказаниям, чтобы навести порядок в классе. Стоило лишь бросить неодобрительный взгляд, и мальчишки тут же усаживались на места и замолкали.

Вся школьная жизнь подчинялась звонкам. Без них не обходилось ни одно событие: от подъема, умывания и завтрака до отбоя, и каждая минута была расписана. Наказания были разнообразными и изощренными, при этом зависели от прихоти конкретного учителя. Не существовало никакой системы, позволяющей их избежать или обжаловать. Были привычные унижения, например просто стоять в углу, уперев нос в стенку, и более неприятные – то же, но с разведенными в стороны руками. Учителя заставляли учеников исписывать бессчетные тетрадные листы одним и тем же предложением, лишали субботнего выходного и чем только их не колотили: линейкой, тростью, туфлей с отполированной за десятилетия подошвой.

В первую же неделю Уильяму попало от учителя физкультуры за то, что он, задумавшись, вырывал травинки, пока все сидели и слушали правила игры в регби. Его заставили бегать вокруг поля до конца урока на глазах у всей школы. Не самое страшное наказание, но оно ясно дало Уильяму понять, что правила придумываются на ходу. Он не знал, что траву трогать нельзя, и гадал, сколько еще существует таких негласных запретов.

Жестокость проявляли не только учителя – сами мальчишки по любому поводу отыгрывались друг на друге. Уильям был потрясен до глубины души, когда в абсолютно пустом коридоре незнакомый старшеклассник толкнул его так, что он упал. Не было ничего такого, что могло бы его спровоцировать, да и сам старшеклассник не выказал никакого удовольствия, а выглядел так, будто для него это было привычное дело. Выросший среди женщин Уильям никогда с подобным не сталкивался.

Расписание никогда не менялось: каждый понедельник был точь-в-точь как предыдущий. Одну неделю от другой отличали лишь непредсказуемые вспышки агрессии, еще более отчетливые на фоне монотонных будней. Даже тот счастливый день, когда Уильям и Фрэнсис стали друзьями, был омрачен отвратительным событием, о котором они не хотели вспоминать.

Это случилось летом. Уильям шел после тренировки по крикету от огороженного сеткой участка поля, как вдруг увидел на углу школьного двора группу мальчишек, которые тыкали пальцами что-то на земле. Обычно с таких сборищ начиналась драка, поэтому стоило держаться подальше, но на этот раз никто не кричал, так что Уильяму стало интересно, в чем дело, и он подошел ближе.

Крошечная, не больше его большого пальца, мышка с тоненьким розовым хвостиком жалась и металась вдоль стены. Она была такой маленькой и шустрой, что Уильям понял: то, что он раньше принимал за мышей, – в компостной куче в саду или на лопате у тетушки Элси, – на самом деле были крысы. Один из мальчиков в переднем ряду вдруг шагнул вперед, и мышь замерла, а потом юркнула в угол. Все, кроме Уильяма, засмеялись. Обычное любопытство принимало зловещую форму. Другой мальчик топнул ногой, и мышь снова бросилась вдоль стены в другую сторону.

Началась игра: те, что были в первом ряду, пугали зверька, заставляя метаться в разные стороны, под задорное улюлюканье тех, кто стоял сзади. Уильям, вынужденный наблюдать эту картину, знал, что вмешиваться нельзя, но надеялся, что само его присутствие каким-то образом защитит мышку. Он думал, что она слишком быстрая и они не смогут причинить ей вреда.

– Что вы тут делаете? – спросил второклассник по имени Таннер, проталкиваясь вперед.

Он тоже пришел с тренировки, поигрывая крикетной битой с такой нахальной уверенностью, что у Уильяма все внутри сжалось.

– Шмякни по ней! – крикнул кто-то. По толпе прошелся глухой шелест неодобрения.

– Не смей! – воскликнул только что подоспевший Фрэнсис.

Младшие не имели права говорить старшим, что им делать, и Таннер, бросив на Фрэнсиса презрительный взгляд, шагнул вперед и наступил мыши на хвост. Зверек замельтешил на месте от ужаса, но он уже занес биту и резко опустил ее – раз, другой, третий – пока мышка не превратилась в розовую кашицу. Все на мгновение замерли в оцепенении. Потом кто-то захихикал, и вот вся толпа разразилась одобрительными возгласами. Уильяму стало тошно от необузданной жестокости одноклассников. Он отшатнулся, врезался в белого как полотно Фрэнсиса, поспешно отпрянул, извиняясь, – и только тогда заметил в его глазах отвращение и ярость.

– Как же я их ненавижу, – выдавил он.

– Лучше бы мышка осталась жива, а этот помер, – ответил Уильям.

Все подавленные чувства – отчаяние, одиночество, жалость к себе – разом выплеснулись наружу. По щекам потекли горячие слезы – стыдные, девчачьи. Он знал, что плачет не только по мыши, но и по себе самому, и от этого ему делалось еще хуже.

– Пошли, – сказал Фрэнсис, и, не говоря больше ни слова, они побежали прочь – мимо теннисных кортов и раздевалок, в сторону старой библиотеки.

Завернув за угол, Фрэнсис, немного опережая Уильяма, налетел прямо на

– Тише! – воскликнул мистер Суэйлз, ухватившись за плечо Фрэнсиса, чтобы не упасть. – Куда такая спешка?

Мальчики едва не повалились на землю от облегчения. Будь это кто-то другой – беды не миновать.

– Простите, сэр, – пробормотал Фрэнсис.

– Вот те раз, это же Гарри Кеннерс и Гарри Тапперс! – воскликнул Суэйлз, а затем осекся, заметив заплаканные глаза и гримасу скорби на лице Уильяма. – Что случилось?

Уильям утерся рукавом, оставив вязкую полоску на ткани пиджака.

– Ничего, сэр. Пустяки, просто мышь, – опомнившись, выпалил Фрэнсис, и затем добавил: – Чрезвычайно важные в мифологии животные, эти мыши.

Уильяму пришло в голову, что такое мог сказать мистер Кенли: у него всегда находился интересный факт обо всем на свете. Мистер Суэйлз развернулся, положил руки мальчикам на плечи, приобнял их и повел прочь со школьного двора – в тишину крытых галерей. Уильям вдыхал маслянистый запах вощеной шерстяной рубашки, а кожаная пуговица на манжете терлась о его ухо.

– Идемте, расскажете по дороге.

После этого случая Суэйлз всегда относился к ним с теплотой. Он не был подвержен приступам необъяснимой ярости, как некоторые учителя, которые казались Уильяму просто сумасшедшими. Когда они встречались в коридоре, он кивал им, улыбался, а однажды даже подмигнул. Уильям не до конца понимал, что это значит: он думал, так делают только простые работяги. Как-то раз тетушка Роуз сказала, что угольщик ей подмигнул, а тетушка Луиза в ответ фыркнула: “Фу ты, нахал!” – и захихикала. Этот образ не вязался с мистером Суэйлзом, но такого больше не повторялось, так что вскоре Уильям об этом забыл.

С того лета Уильям и Фрэнсис стали друзьями. Хоть они и не сидели вместе в классе – место каждого ученика определили еще в начале года – зато неизменно находили друг друга на переменах и в столовой. Быстро выяснилось, что у них гораздо больше общего, помимо того, что оба любили животных.

Они росли без братьев и сестер, привыкли к обществу взрослых и к их разговорам. Иногда в речи Фрэнсиса проскальзывали взрослые словечки, явно перенятые у отца, да и мысли он часто высказывал совсем не детские. В стенах школы для мальчиков не было места присказкам и убеждениям тетушек, и бывало, Уильям начинал в них сомневаться. Однажды он сказал Фрэнсису, что не пойдет мыться, потому что сейчас “неподходящее время месяца” – подслушав как-то раз, как это говорила тетушка Роуз, и решив, что это универсальная отговорка на случай, если тебе не хочется делать что-нибудь неприятное. Фрэнсис тогда посмотрел на него с недоумением.

В том, чтобы иметь одного друга или не иметь их вовсе, – колоссальная разница, которая принципиально меняла все. Пускай школа не стала менее отвратительной, но переносить ее тяготы вдвоем оказалось намного легче. Существование другого человека, который чувствовал то же самое, что Уильям, и не презирал его, служило источником утешения и смелости. А еще бывали редкие мгновения абсолютной свободы – например, когда они с Фрэнсисом ненадолго выпадали из поля зрения хулиганов, учителей или рутины уроков и домашних заданий, – и тогда наступало чистое, ничем не омраченное счастье.

Однажды в субботу, вскоре после случая с мышью, Уильяма лишили выходного – за что именно, он так и не понял. Решение принял все тот же учитель физкультуры, что прежде пришел в ярость из-за того, что он рвал траву. Вместо привычной прогулки в ближайшую деревню за сладостями его обязали привести в порядок шкафы в чулане со спортивным инвентарем.

Уильям даже не расстроился. На лесной тропинке всегда таилась опасность: старшеклассники сидели в засаде и отбирали у младших карманные деньги, конфеты, а если те пытались оказать сопротивление – стягивали с них штаны. По сравнению с этим кладовка была не просто убежищем, но и, как выяснилось, кладезем диковинок, которых никто никогда не видел на уроках физкультуры. Услышав о “наказании”, Фрэнсис немедленно вызвался остаться и помочь другу. После утренних занятий они, едва сдерживая волнение, поспешили в чулан, заперлись изнутри и принялись осматривать свое королевство.

– Смотри, сколько всего! – восхитился Фрэнсис. – И почему нам не разрешают этим пользоваться?

Помимо привычных вещей – щитков для крикета и теннисных ракеток в деревянных чехлах – здесь были маски, шпаги и рапиры для фехтования, набивные мячи, гантели и крокетные молотки. Фрэнсис взял рапиру и попробовал сделать выпад.

– Ан гард! – воскликнул он, принимая позу, которую подсмотрел в кино с Эрролом Флинном.

Уильям тем временем забрался на козла и, оседлав его, начал раскачиваться, представляя, будто скачет на лошади по прерии. Потом спрыгнул на стопку резиновых матов и остался лежать, стараясь не крикнуть от боли – они оказались далеко не такими мягкими, как он думал.

Фрэнсис нашел гимнастический мостик и пробовал на нем попрыгать. Они вытащили на середину комнаты деревянный ящик и стали по очереди через него прыгать. Их веселью не было бы конца, если бы не шум, который мог привлечь лишнее внимание. Словно посетители, которые остались в музее после закрытия, мальчики бродили между шкафами, хватая с полок удивительные экспонаты и чувствуя себя незаконными владельцами несметных богатств.

– Может, начнем уже убираться? – неуверенно предложил Уильям. На его взгляд, беспорядок был не такой уж ужасный, особенно по сравнению с тем, что царил у него дома, но он боялся нового наказания, на сей раз не такого легкого.

– Сейчас, – отозвался Фрэнсис. Он нашел коробку с кольцами и принялся накидывать их на столбцы крикетной калитки.

Затем мальчики придумали игру, которую назвали “пиратский корабль”: нужно было пробраться через всю кладовку, не касаясь пола. Они карабкались по снарядам, прыгали с ящиков на маты, с мата на козла, но вдруг Уильям оступился и с оглушительным грохотом обрушил шаткую башню из скамеек. Пришлось, наконец, срочно приступить к уборке: разложить по местам мячи, перчатки и молотки, расправить маты, аккуратно сложить биты, ракетки и стойки.

Когда с уборкой было покончено, Фрэнсис, лег отдыхать на козла, перекидывая из руки в руку крикетный мяч, и вдруг сказал:

– У моих родителей есть коттедж в Сассексе. Мы ездим туда каждое лето. Если хочешь, поехали с нами.

Приглашение, высказанное как бы между прочим, произвело на Уильяма неописуемое впечатление: вселенная будто разверзлась и из расщелины на него хлынул свет иных миров.

Фрэнсис снова куда-то запропастился. Конкурс ораторского мастерства был уже позади, гинея от Библейского общества досталась какому-то четверокласснику по имени Акланд, который дрожащим от обуревавших его чувств голосом выговаривал каждый слог с таким нажимом, что его одноклассники

В конце коридора находилась запертая дверь на верхний этаж, где располагались комнаты преподавателей, кладовые и еще невесть что, но ходить туда было строго-настрого запрещено. “ЗАКРЫТО. УЧЕНИКАМ НЕ ВХОДИТЬ!” – гласила выгравированная на табличке огромными буквами надпись. Треверс, конечно, пробовал дергать ручку, но безуспешно.

– Кенли! – крикнул Уильям, но ему никто не ответил, хотя эхо от шагов по каменной лестнице не затихало.

Он побежал к последней на этаже комнате – спальне первоклассников, куда тоже нельзя было заходить, но дверь туда не запирали. Уильям влетел в комнату и кинулся к окну. Внизу из дверей появился Фрэнсис и пошел через внутренний двор к очереди в столовую.

– Где ты был? – прошептал он, когда они сидели за длинным деревянным столом, уставленным тарелками с тушеным фаршем и пюре. Разговаривать можно было только шепотом. Стоило кому-то повысить голос – как один из дежурных учителей с грохотом хлопал по столешнице плоской деревяшкой, и до самого конца трапезы воцарялась полная тишина. Фрэнсис выковыривал вилкой комочки из пюре, не поднося ее ко рту. Уильям тем временем взял четыре ломтя хлеба, который был в свободном доступе, и принялся жевать, чтобы потом не мучиться от голода.

– Нигде, – ответил Фрэнсис, даже не пытаясь звучать убедительно.

– Но ведь где-то ты все-таки был, – пробубнил Уильям с набитым ртом. – Невозможно быть нигде.

Фрэнсис не ответил, лишь угрюмо уставился в тарелку.

– Ладно, не хочешь – не говори. Я видел, как ты спускался по старой лестнице. Как ты там оказался?

– Никак. Это был не я, – продолжал упрямиться Фрэнсис.

Он забросил пюре, разрыхленное бороздами от вилки, и теперь копался в серых комках мяса. Наконец, насадив на зубцы нечто трубчатое, поднес к глазам, чтобы рассмотреть получше. Завязался спор о том, что это – резинка или кишка, и поскольку ни то, ни другое не вызывало аппетита, Фрэнсис с отвращением поморщился и отодвинул тарелку.

– Я это есть не буду.

Редко кто отказывался от целой порции, какой бы невкусной ни была еда, и мальчишки по соседству тут же разбирали себе любые остатки.

– Но это точно был ты, – не сдавался Уильям.

Лучше бы Фрэнсис просто сказал: “Отстань, не скажу”. Это обидно, но все-таки лучше очевидной лжи.

В ответ Уильям удостоился только холодного, равнодушного взгляда. И тогда к нему пришло осознание: тот Фрэнсис из Брок-коттеджа изменился до неузнаваемости, в то время как сам он остался прежним. Его друг как будто перенесся на противоположный берег широкой и бурной реки: ее не переплыть и до него не докричаться.

На следующий день Фрэнсис вел себя как прежде – но только если его не перебивать и не спорить. Уильям не понимал, но догадывался, как теперь с ним разговаривать, чтобы ничего не испортить. Еще оставалась призрачная надежда вернуться на Пасху в Брок-коттедж. Одна неловкая ошибка, неаккуратное слово – и мечта разобьется в пух и прах, в будущем не останется ни единого светлого пятнышка.

Порой ему казалось, что Фрэнсис и правда болен. Он вспоминал его частые походы к медсестре, которые принимал за хитрости, чтобы пропустить уроки. Но всего пару недель назад Гарри Даггерс пошел в изолятор с кашлем, а вскоре за ним приехали родители. Мальчики говорили, что у него туберкулез и он может умереть. От одной мысли, что Фрэнсиса могут так же внезапно забрать, а он останется здесь один, Уильяма бросало в дрожь.

В тот день, когда голубь влетел в неф во время богослужения, Уильям наконец узнал, где пропадал Фрэнсис. Мальчишки стояли на коленях, хихикали и следили за птицей, которая низко кружила прямо над головами, упорно игнорируя любые попытки выгнать ее через открытую дверь. В конце концов, когда голубь изрядно запачкал алтарь и окончательно сорвал службу, всех вывели из часовни, а сторож прикончил птицу из ружья, и от нее на сводчатом потолке осталось лишь окровавленное перо.

После обеда был кросс, но из-за сгущающегося тумана маршрут ограничили кругами по игровым полям. Уильям знал, что не сможет угнаться за Фрэнсисом, и даже не пытался бежать рядом с ним. Но, добравшись до душевых, уставший, измазанный в грязи и окоченевший, он снова не застал там друга.

Войти в дверь с табличкой “ЗАКРЫТО. УЧЕНИКАМ НЕ ВХОДИТЬ!” для него было так же немыслимо, как убить мышь крикетной битой, но все же он каким-то образом очутился перед деревянной винтовой лестницей. Если сейчас его застанет здесь кто-то из учителей или работников школы, Уильям ничего не сможет сказать в свое оправдание: у него не было ни одной заготовленной отговорки, никакого плана. Оставалось только идти дальше.

Деревянные ступени предостерегающе поскрипывали под ногами. Поднявшись, он увидел длинный узкий коридор с низким потолком и вытертой красной ковровой дорожкой на полу. По обе стороны тянулись закрытые двери – спальни, кабинеты или кладовки, Уильям не знал. В самом конце виднелась еще одна маленькая лесенка, ведущая в мансарду. Подойдя к ней, он услышал приглушенный голос – Фрэнсис. Слов было не разобрать, но интонации, высота, ритм – знакомы до боли.

Не успев опомниться, Уильям оказался в полумраке комнаты: свет с трудом пробивался сквозь туманную дымку из двух окон, да прутья электрического обогревателя струили оранжевое сияние. Это была необходимая роскошь, поскольку люди перед ним были без одежды.

Фрэнсис, заметив друга, замер. Мистер Суэйлз резко обернулся – на лице застыло выражение страха и растерянности. Уильям ни с чем подобным не сталкивался и даже не мог себе такое представить. Увиденное было настолько непостижимо, что его мозг отказывался это воспринимать. В школе больше не осталось ни одного адекватного взрослого, с которым безопасно находиться рядом. В памяти всплыли мышь, Таннер, удары биты и чавкающие звуки. Уильям скривился от отвращения.

Мистер Суэйлз потянулся к рубашке, висевшей на спинке стула, и повязал ее вокруг пояса. Фрэнсис

– Уходи!

– Нет-нет, Таппинг, иди сюда, – как обычно ласково поманил его Суэйлз.

Уильям не двинулся с места.

– Я просто искал Кенли, – пробормотал он. – Скоро полдник.

Учитель улыбнулся.

– Прекрасно. Иди пить чай, Кенли, а мы тут с тобой немного потолкуем, – сказал он, жестом подзывая Уильяма к себе.

Фрэнсис принялся спешно собирать свои вещи.

Уильям отступил на шаг назад. Он не видел Суэйлза – с ног до макушки расползалась черная сверкающая пелена и застилала ему глаза, – но чувствовал его приближение. В ушах стояли хлопанье крыльев, оглушающий грохот выстрела, отраженный от стен часовни, и глухой стук крикетной биты.

– Не бойся. – Учитель споткнулся обо что-то, выругался и потянулся к Уильяму, чтобы не упасть.

Касание обожгло ему руку и вырвало из оцепенения. Он высвободился и изо всех сил оттолкнул Суэлза, навалившись на него всем телом, как тот старшеклассник в коридоре. Когда пелена перед глазами рассеялась, учитель исчез. Фрэнсис уставился на друга, широко раскрыв глаза. Раздался грохот. В ушах звенело, плечо ныло от боли.

Рядом с тем местом, где стоял Фрэнсис, в полу зиял открытый люк – темная пропасть, откуда не доносилось ни звука.

– Что ты наделал? – прошептал он.

Лорейн не было ни в одном из привычных мест. В мастерской, с тех пор как Хелен застала их с Гилом в его кабинете, она не появлялась. Значит, ей не хочется, чтобы ее нашли, – а это уже достаточное основание для поисков.

Рабочий день заканчивался, но спешить Хелен было некуда, к тому же провести летний вечер, сидя дома в одиночестве, – перспектива так себе. Она понимала, что вскоре все равно придется свыкнутся со статусом одинокой женщины и придумать, чем занять свободное время: попробовать новые хобби, делать вид, будто ей интересны другие люди и занятия, которые на самом деле не приносят никакого удовольствия, научиться быть одновременно самодостаточной и общительной. Но не сейчас. На все это требуются силы и решимость, а взять их пока неоткуда. В комнате отдыха группа пациенток вовсю спорила о том, с чего следует начинать собирать пазлы. Кусочки валялись на столе, и в них одновременно копались сразу несколько пар рук. Когда Хелен заглянула в дверной проем, одна из женщин обратилась к ней с просьбой их рассудить.

– Сестра, сестра! – позвала она, поманив ее пальцем в пятнах от никотина. В шерстяных манжетах кардигана застряли несколько деталек. – Скажите им, что сначала надо собрать рамку, а потом небо!

Остальные тут же наперебой загалдели, высказывая свою точку зрения.

– Мне кажется, действительно стоит начать с краев, – ответила Хелен, оглядывая комнату в поисках Лорейн. – Хотя тут нет никаких строгих правил.

Она поспешно вышла под крики “Сестра! Сестра!”, которые продолжали раздаваться у нее за спиной, когда она шагала по коридору.

В комнате с телевизором сидел на своем любимом месте Уильям и смотрел детскую передачу про животных.

– Ты не видел Лорейн? – спросила Хелен, встав между ним и экраном.

Он нахмурился и покачал головой, не отрывая глаз от телевизора. Ничто, кроме звона колокола, призывающего к ужину, не могло отвлечь его от этого чуда техники. Его поза – наклон вперед, руки на коленях – и сосредоточенное выражение лица напомнили Хелен об отце. Его тоже завораживала сама технология, а какую передачу смотреть – ему было все равно. Она оставила Уильяма наедине с саркастичными комментариями от лица жирафа и пошла искать Лорейн дальше.

За садом простиралась большая территория, куда Хелен редко заглядывала, и именно там племянница наконец нашлась: она сидела на скамейке у часовни, держа в руке сигарету, и читала толстенный роман. Хелен не знала, что Лорейн курит, и сначала удивилась, хотя удивляться было нечему. Она даже не пыталась сделать вид, что случайно проходила мимо – все равно бесполезно. Лорейн настороженно подняла взгляд и захлопнула книгу коленями, оставив палец на нужной странице, будто прервалась всего на минутку. Ее волосы были убраны назад под широкую ленту, а прежде безупречная кожа из-за лекарств покрылась сыпью и прыщами.

– Давно не видела тебя в мастерской, – сказала Хелен.

– Не хотелось рисовать. Были другие дела, – пробормотала Лорейн, и покраснела, застеснявшись собственной лжи. Даже если перепробовать все доступные в клинике занятия, все равно остается масса времени.

– Жаль. А я как раз хотела предложить отправить твое портфолио в кройдонский политех. Там есть факультет искусств, думаю, там тебе понравилось бы больше, чем на курсах секретарей.

Во взгляде Лорейн промелькнула искра заинтересованности, но тут же снова сменилась безразличием.

– Что читаешь? – спросила Хелен, чтобы отсрочить трудный разговор.

Племянница неохотно продемонстрировала обложку пухлого тома – “Жестяной барабан”. Хелен едва не рассмеялась. Девочка, должно быть, влюбилась по уши. Только один человек мог посоветовать такую книгу шестнадцатилетке, которая не читала ничего умнее модных журналов и детских рассказов Лоры Инглз Уайлдер.

– Ничего себе, как серьезно. И как тебе?

– Немного затянуто, – призналась Лорейн.

– Не обязательно читать все, что советует доктор Радден.

Если племянницу и поразила ее проницательность, то виду она не подала.

– Я чувствую, что книга потрясающая. Просто никак не могу сосредоточиться. Мне кажется, из-за таблеток я тупею. И вообще, – развязно добавила Лорейн, – Гил мне не доктор.

– Что верно то верно. Хотя, честно говоря, создается впечатление, что с тобой он проводит больше времени, чем со своими пациентами.

– Мне просто нравится с ним болтать. Он интересный и смешной. Что в этом такого? – Девочка, откинув голову, выпустила струю дыма.

– Если этим дело ограничивается, то все в порядке. Просто я волнуюсь, что ты можешь… слишком сильно к нему привязаться. Он и правда умный, забавный и, безусловно, очень чуткий и добрый. Люди склонны неосознанно влюбляться в психотерапевтов, даже если они занимаются не только с ними.

– Мне шестнадцать, – тихо сказала Лорейн. – Я не ребенок.

От этого заявления сердце Хелен сжалось.

– И вообще, я не понимаю, что значит “привязаться”. Мы не выбираем, что чувствовать.

Хелен с тревогой предположила, кого она имела в виду под этим неопределенным “мы”, но уточнять не стала.

– Но ты ведь понимаешь, что доктор Радден – Гил – вполне себе женат? На нашей кузине. И, между прочим, скоро у них появится третий ребенок. – От этой нравоучительной тирады у нее пересохло в горле. Она прекрасно понимала, что не ей читать нотации о святости брака Радденов, родственных узах и сексуальной этике. И все же была уверена, что дает правильный совет, хоть сама

Лорейн даже не посмотрела на нее. Зажгла новую сигарету от окурка предыдущей и, выпуская едкий дым, процедила:

– Уже поздно. Я ему сказала. И он меня не “отверг”.

Разговор на всех парах несся в пропасть – его уже не остановить.

– Ах, Лорейн… У меня слов нет.

Ее худшие опасения подтвердились, однако легче ей не стало. Хелен сама заварила эту кашу, сведя Гила с Лорейн, вопреки советам Марли Холта, который предвидел очевидный исход и пытался его предотвратить.

– Не понимаю, чего ты так распереживалась, – с недоумением проговорила Лорейн. – Я вот ни о чем не жалею, наоборот – радуюсь! Он как будто читает мои мысли. И чувствует то же, что и я.

– Он сам тебе об этом сказал? – спросила Хелен, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.

– Я знаю, тебе кажется, что я слишком молода, чтобы разбираться в таких вещах и думать своей головой. Старшее поколение всегда так говорит.

Хелен вздрогнула, будто получила пощечину. Ведь еще недавно она сама думала точно так же про Клайва и Джун. Ей и в голову не могло прийти, что однажды ее поставят с ними в один ряд – стариков, которые ни в чем не разбираются.

– Гил, между прочим, тоже из старшего поколения, – язвительно заметила она. – Ровесник твоего отца, если уж на то пошло.

– Он не застрял в прошлом, – парировала Лорейн. – И не ведет себя по-стариковски.

Хелен попыталась убедить себя, что эта колкость была адресована Клайву. И все равно почувствовала себя пожилой дамой викторианской эпохи – насколько возможно далекой от тех молодых девушек, что пьют темный эль в пабах по пятницам, а после закрытия занимаются сексом за мусорными баками с каким-нибудь малознакомым парнем.

– Может и так, – согласилась она. – Но в браке он застрял по уши.

– Развод еще никто не отменял, – буднично заметила Лорейн, как будто они обсуждали, что приготовить на ужин.

Хелен собрала всю волю в кулак, чтобы не сорваться и спокойно отреагировать на это абсурдное заявление. За три года отношений с Гилом развод обсуждался от силы пару раз – и то в контексте туманной перспективы, до которой еще надо дожить.

– Лорейн, – медленно начала она, чувствуя, что в горле пересохло. – Ты ведь не спишь с ним, правда? Я обязана спросить.

Лицо Лорейн настолько искренне скривилось в гримасе отвращения, что Хелен сразу выдохнула.

– Нет! – оскорбленно воскликнула Лорейн, как будто ей было противно от одной мысли, что тетка вообще могла заподозрить ее в такой низости.

– Но он говорил о разводе?

Лорейн ответила не сразу.

– Да это я так… – призналась она. – Просто люди говорят о браке как о чем-то вечном, будто собираются жить вместе до гроба, как раньше. Сейчас же все совсем по-другому.

Хелен поняла, что большая часть сказанного – бесплодные фантазии, и успокоилась. Дыхание у нее выровнялось, сердце перестало колотиться как бешеное. И все же Гилу придется объясниться.

Вдалеке раздался глухой, скорбный перезвон – колокол на башне созывал обитателей больницы на ужин. Лорейн вытянула ноги, до того спрятанные под скамейкой, и встала одним плавным движением, словно ее потянули за невидимые нити. На ней были новые туфли – изящные, голубовато-серые, из бутика “Анелло и Давид” на Оксфорд-стрит.

Летним субботним утром в декоративном саду парка Кум-Вуд на юге Кройдона было многолюдно. Все беседки были заняты. Хелен стояла у старых конюшен, сомневаясь, так ли уж удачно выбрала место для встречи. Она надела желтое платье-футляр, которое раньше так нравилось Гилу, но, побоявшись, что оно покажется слишком нарядным, набросила поверх серый кардиган. Спереди на нем зияла проеденная молью дыра, которую пришлось прикрыть жемчужной брошью – подарком родителей на восемнадцатилетие – кочевавшей с одной вещи на другую исключительно ради этой цели.

Она первой успела заметить Фрэнсиса и наблюдала, как он поднимается вверх по склону от ворот с уже знакомым ей отстраненным видом священника, который вышел прогуляться после службы. Мамы с колясками и дети на трехколесных велосипедах беспрепятственно обтекали его сплошным потоком, будто он был призраком.

Фрэнсис позвонил ей на работу и попросил встретиться, где ей будет удобно, чтобы посоветоваться по деликатному вопросу. Хелен растерялась и не сразу предложила подходящее место. Квартира отпадала, в пабе слишком шумно, – к тому же они не настолько близко знакомы, – а в кафе универмага по утрам собирались только мамочки, и пригласить туда можно было разве что подругу, если бы она у нее имелась.

В этом парке они как-то раз, в самом начале отношений, когда она еще жила у миссис Гордон, встречались с Гилом. Они шли, держась за руки, и наслаждались обществом друг друга, как вдруг он резко стянул ее с дорожки в заросли рододендронов. На миг ей показалось, что его захлестнуло влечение, но все было гораздо прозаичнее: навстречу шагала женщина, которая учила его дочь Сьюзен игре на фортепиано. Воспоминание, долго покоившееся на дне, всплыло, как пузырь зловонного газа. Все это с самого начала было гнусной затеей, но тогда она предпочла отогнать от себя неприятные мысли.

Фрэнсис наконец поднял взгляд и просиял, увидев, как Хелен ему машет.

– К сожалению, все беседки заняты, – сказала она, когда он приблизился. – Но мы можем пройтись и поискать свободную скамейку.

– Здесь так красиво, – заметил Фрэнсис, оглядев пруд, ряд белых гортензий, высокие деревья и бескрайнее синее небо. – Я не прочь прогуляться.

– И правда. А я так редко здесь бываю, – призналась Хелен, когда они неторопливо двинулись через просвет в тисовой изгороди к аккуратным лужайкам и клумбам, пестревшим эхинацеями и красными лихнисами.

– Должно быть, мы действительно недооцениваем то, что имеем, – никуда же не денется. Я вот живу в Уимблдоне, но ни разу не был на теннисном турнире.

– А я, представьте, так и не сходила на концерт в Фэрфилд-холл. Хотя все уверяют, что там не хуже, чем в Королевском фестивальном зале. Вы правы, мы не замечаем того, что у нас под носом.

– Да уж, субботним утром не грех пофилософствовать, – заметил Фрэнсис, когда они свернули на тропинку между высоких рододендронов с плотными глянцевыми листьями.

Хелен ждала, когда он перейдет к сути.

– Знаете, я очень удивилась, когда вы

– Да это все моя мама. Она день и ночь ломает голову над тем, как быть с Уильямом. Боюсь, как бы она не наделала глупостей.

– Не могу себе представить, чтобы миссис Кенли пошла на что-нибудь такое, что вы не одобрили бы. И все же в чем дело?

– Она решила предложить ему пожить с ней в Брок-коттедже.

Хелен и сама часто размышляла над тем, какое будущее ждет Уильяма. Однако такой вариант даже не рассматривала – слишком уж великодушно, даже по меркам Марион.

– Боже правый, ваша мама – поразительная женщина.

– Не спорю, – согласился Фрэнсис. – И я действительно редко могу с ней не согласиться.

– Я и не знала, что она там живет.

Дорожка сворачивала на тенистую аллею, где возвышались шотландские сосны. Их раскидистые кроны казались еще темнее на фоне ясного летнего неба.

– Она и не живет. Просто для нее это памятное место – раньше мы ездили туда на каникулы. Наверное, она не оставляет надежды, что когда-нибудь у нее все же появятся внуки. Если она действительно решится на этот шаг, ей придется оставить квартиру в Чизике, соседей, бросить подработку в балетной школе, где она играет на фортепиано, и переехать туда насовсем. По сути, стать его сиделкой.

“Очередной тетушкой, – подумала Хелен. – Но, по крайней мере, лучше родных”.

– Полагаю, она все это обдумала?

– Говорит, что да.

Аллея вела к покатой лестнице, на вершине которой располагалась неприметная скамейка, вырезанная из поваленного ствола дерева. Вдалеке возвышался новый небоскреб Сент-Джордж-хаус, заслонявший собой старую викторианскую башню с часами. Не сговариваясь, они направились туда. Фрэнсис смел со скамейки сухую листву и расстелил для Хелен пиджак. Она заметила на нем чернильное пятнышко размером с монетку – должно быть, протекла ручка, – и почему-то это ее умилило.

– Вас такое решение не устраивает?

– Тут дело не в том, устраивает оно меня или нет, Хелен… – Он впервые назвал ее по имени, и оно вдруг прозвучало до странности непривычно. Наверное, из-за необычного произношения: безударная гласная почти не слышалась. – По-моему, это очень опрометчиво. Если она внезапно передумает, осознав, чтонесчастна, пути назад уже не будет. Положим, они не сойдутся характерами. Он ведь может повести себя непредсказуемо. Что, если она с ним не справится? Нельзя брать на себя пожизненные обязательства, да еще такие серьезные.

– А что миссис Кенли думает по поводу ваших опасений?

– Как и многие добросердечные люди – я, к слову, не из таких, – она неукоснительно верит в благородство человеческой природы. Говорит, им обоим так будет лучше. С Уильямом ей будет не так одиноко, он поможет ей ухаживать за садом, выгуливать собак. А она станет потихоньку приучать его к самостоятельности. Ей и в голову не приходит, что это чистый акт самопожертвования, и больше ничего.

– Может, в совместной жизни и правда будет польза для обоих? – предположила Хелен. – Рабочие руки в доме никогда не помешают.

– А есть ли хоть какие-то доказательства, что Уильям способен помогать по хозяйству и в принципе захочет этим заниматься? У меня создалось впечатление, что он остановился в развитии на уровне ребенка и не владеет ни одним навыком, которые есть у взрослых, разве что чертить умеет.

– Возможно, со временем, при должной поддержке, Уильям обретет хотя бы какую-то долю независимости. Но доктор Радден считает, это маловероятно.

– Вот об этом я и беспокоюсь.

На поляну вышла молодая парочка – судя по виду, ровесники Лорейн. Они шли, обнявшись за талию, склонившись головами к портативному транзисторному приемнику, из которого доносились обрывки какой-то популярной песни. В свободной руке девушка несла туфли.

Фрэнсис проводил их изумленным взглядом.

– Надо же, моя юность была совсем иной. Интересно, что они там слушают?

– Это группа “Холлиз”, – с гордостью заявила Хелен. Приятно было узнать мелодию с подаренной Лорейн пластинки.

– Надо же! – восхитился Фрэнсис. – Не ожидал, что вы разбираетесь в современной музыке.

Хелен улыбнулась, наслаждаясь тем, что ей удалось его удивить.

– На самом деле я немного ввела вас в заблуждение. Просто мне повезло: я знаю от силы три поп-песни, и эта – одна из них. Моя племянница истинная фанатка, сама я больше люблю оперу, например “Мадам Баттерфляй”.

Фрэнсис понимающе кивнул:

– А я люблю Фрэнка Синатру. И Конни Фрэнсис.

– Я тоже! – с восторгом воскликнула Хелен. Сколько бы Гил ни бился, ей нравилась такая музыка. – Хоть и понимаю, что это сентиментальная чепуха.

Фрэнсис лукаво улыбнулся:

– Но ведь ее порой так не хватает, правда?

Хелен задумалась и вдруг сказала:

– Знаете, я хотела попросить у вас прощения.

– За что?

– За то, что снова вернула Уильяма в вашу жизнь. Я хотела помочь ему, но не думала, как это отразится на вас. Похоже, я оказала вам медвежью услугу. На самом деле мне очень жаль, что так вышло.

– Не нужно извиняться.

– Я пробудила страшные воспоминания.

Фрэнсис перевел взгляд на деревья.

– Не совсем так, тут вы ошибаетесь. Они никогда и не забывались, но я точно знаю, что прошлое – в прошлом. Ему меня не сломить, уж это я вам точно говорю.

– Ни капли не сомневаюсь, хотя трудно себе представить, чтобы кто-то, пройдя через то, что довелось пережить вам, сказал бы то же самое.

Обсуждать такие вещи, сидя бок о бок, было гораздо проще, чем лицом к лицу в беседке.

– Мне очень повезло с родителями. Обоими. Невероятные, потрясающие люди.

– Да, и именно поэтому ваша мама хочет помочь Уильяму, ведь у него не было таких замечательных родителей.

– Знаю, знаю. Но еще и потому, что она чувствует себя виноватой – за то, что мы потеряли с ним контакт, хотя он фактически спас меня. И ей кажется, что теперь она обязана пожертвовать ради него остатком жизни. А я не считаю, что она обязана.

Хелен чувствовала искренность его возражений и все же не могла не восхититься изяществом замысла Марион. Лучшего шанса на осмысленную жизнь вне стен Уэстбери-Парка Уильяму не представится.

– Чем еще я могу вам помочь? Если вам не удается переубедить вашу мать, вряд ли у меня получится.

– А мне кажется, она к вам прислушается. Мама преклоняется перед вами за все, что вы сделали для Уильяма. К тому же вы очень похожи.

– Похожи? – переспросила Хелен, обескураженная таким сравнением. – Это навряд ли.

– И вы, и она – хорошие люди, которые хотят помочь другим.

– Бросьте, – отмахнулась Хелен. – Я вовсе не такая. Помогать пациентам – моя работа, хотя большую часть времени я только все порчу. – Она вспомнила о Лорейн

От этого завуалированного признания ей стало неловко. На щеках проступил румянец. Нельзя вдаваться в такие интимные подробности, особенно в разговоре с человеком, которого едва знаешь. Хелен пожалела, что просто не поблагодарила его за комплимент и не сменила тему.

– Только хороший человек может так легко признать свои слабости, – сказал Фрэнсис. – Но лучше мне заткнуться, не хочу вас смущать.

Хелен рассмеялась:

– Возвращаясь к нашему разговору… Я буду рада пообщаться с миссис Кенли и обсудить с ней ее планы. Попробую выяснить, все ли она учла. Например, в случае ее смерти…

– Вот именно! – оживился Фрэнсис. – Ей шестьдесят два. А Уильяму – только тридцать семь. Она, несомненно, в добром здравии, но если с ней что-то случится – что тогда? Ответственность ляжет на меня. Больше не на кого.

Хелен медленно кивнула:

– Да, нужно хорошенько все продумать. И заранее предусмотреть возможные осложнения.

– Я ведь даже не про коттедж, – продолжал Фрэнсис. – Пусть живет, я не против. У меня есть свой дом, в деньгах я не нуждаюсь. Дело в самом Уильяме! Мне кажется, я никогда не смогу по-настоящему расслабиться в его присутствии.

– Почему?

– Потому что все, что я к нему чувствую, – это жалость. А на ней дружбу не построишь. Между нами всегда будет этот… дисбаланс.

– Но никто и не говорит, что вы должны все время быть с ним. Можно ведь найти кого-то – сиделку, помощника, кого угодно. Мне кажется, если объяснить все это маме и сказать честно, что вам будет тяжело, она откажется от этой идеи. У меня сложилось впечатление, что для нее нет ничего важнее сына.

Фрэнсис покачал головой:

– Я не хочу ее шантажировать.

– Я правильно понимаю, что мне нужно поговорить с ней от вашего лица и подвести ее к тому же выводу, только другим путем?

– Да. Нет. Теперь мне кажется, что я отвратительный человек и думаю только о себе. Может быть, так и есть, – сказал он и устало вздохнул.

– Я так не думаю. Это действительно трудная дилемма. Но моя задача – быть на стороне Уильяма.

– Да, вы совершенно правы.

– И на мой взгляд, для Уильяма это наилучший исход. Он обожает вашу маму.

– С самого детства. Мне кажется, коттедж как будто наложил на него заклятие, и он всю жизнь мечтает только о том, чтобы туда вернуться.

– Там все осталось по-прежнему?

– И да, и нет. Сам дом почти не изменился. Даже кое-какая мебель осталась с тех времен. А вот сад переделали. Там, где раньше были поля, теперь жилой квартал – и небольшой переулок с бунгало в конце улицы.

Хелен невольно поморщилась, поражаясь, как можно испортить такое замечательное место.

– Нам повезло застать его в лучшие времена – до войны, когда там были лишь фермы да бескрайние поля. Но ведь людям нужно где-то жить. И далеко не всегда для новостроек находится удобное для соседей место – ничего не поделаешь. Но там все еще очень красиво. Приезжайте к нам, когда мама будет там. Она вам очень обрадуется.

– Ну-у-у… – протянула Хелен, понимая, что странно принимать приглашение через посредника.

– Впрочем, я и так уже потратил уйму вашего времени, – сказал Фрэнсис, взглянув на часы.

Уловив намек, Хелен поднялась и, оправляя платье, заметила, что желтую ткань сплошь облепили крошечные мошки. Фрэнсис, похоже, так сильно их не привлекал. Она раздраженно фыркнула и принялась их стряхивать.

– Постойте, – сказал Фрэнсис. – Так вы только испачкаете платье. Мошкара просто решила, что вы цветок, вот и слетелась.

Он наклонился к ней и стал осторожно их сдувать. От столь неожиданной близости Хелен охватило странное, приятное смятение.

– Ну вот, – довольно сказал Фрэнсис, избавившись от большей части насекомых, не повредив ее наряда. – Теперь идемте, пока снова не налетели.

Они бодро зашагали вниз по склону, к выходу из парка. Хелен вдруг пришла в голову мысль:

– Послушайте, Уильям ведь может оплачивать свое содержание. Он должен унаследовать семейный траст, верно? И дом на Кум-Роуд.

Фрэнсис остановился и повернулся к ней:

– Точно! А я все думал, что такое важное забыл сказать.

Хелен заметила, что глаза у него того же насыщенного синего цвета, что и рубашка. А внешнее сходство с Марион, вначале поразившее ее, за проведенное вместе утро стало уже не таким очевидным. Фрэнсиса было трудно назвать красивым, но в его лице было нечто искреннее, притягательное – и она как будто увидела в нем еще больше симпатичных черт. Поглощенная этими мыслями, Хелен упустила часть сказанного и, опомнившись, попыталась вникнуть в суть пояснений Фрэнсиса. Речь шла о документах от мистера Эккерти.

– Судя по всему, Уильям не получит ни пенни, – говорил Фрэнсис. – Траст наследуют четверо отпрысков Эрнеста Таппинга и их законные дети. Но, как оказалось, Уильям незаконнорожденный.

– Я думала, его родители – это старший брат тетушек и его жена, погибшие в автокатастрофе. Он сам нам об этом рассказал.

– Увы, но его свидетельство о рождении этого не подтверждает.

– Тогда кому достанется траст?

– В том-то и странность. В случае, если законных наследников не окажется, все отходит Уэстбери-Парку.

В пятницу Хелен прибиралась в мастерской после последнего на неделе занятия, когда в кабинет заглянул Гил. Удостоверившись, что там больше никого нет, он вошел и уселся на угол стола, наблюдая, как она собирает разномастные глиняные пепельницы, горшки, слепленные в жгутовой технике, кривые фигурки и изделия, вовсе не поддающееся идентификации, – все это предстояло отправить в обжиг.

Хелен не сразу заметила его появление: по радио звучала опера “Тангейзер”, струя воды с грохотом обрушивалась в раковину. Они не виделись после той неловкой встречи в его кабинете, а разговор с Лорейн только подтвердил ее опасения, так что ссоры было не избежать.

– Привет, – сказала она, выключив кран, но оставив радио. – Я как раз собиралась зайти к тебе и поговорить.

– Считай, я сэкономил тебе время в пути, – ответил Гил с улыбкой.

Хелен была уверена, что Лорейн, наплевав на ее советы, уже успела все ему рассказать. Однако непринужденность и беспечность Гила скорее свидетельствовали об обратном. Надежда на то, что племянница все-таки послушалась, придала ей уверенности.

Сегодня Лорейн после долгого перерыва пришла на арт-терапию, и Хелен восприняла это как знак примирения, хотя пообщаться наедине им так и не удалось. Девочка предпочла работать над своим рисунком в уединении, скрывшись в боковой комнате, пока все остальные занимались лепкой. Уходя,

– Я помню, что обещал тебе держаться подальше, – говорил Гил, – но я больше так не могу.

Слова, которые раньше подействовали бы на нее обезоруживающе, теперь отскакивали, как бумажные стрелы. Хелен на мгновение потеряла дар речи, поразившись равнодушию, с каким их встретила.

– Скажи что-нибудь, – попросил он уже не так уверенно.

– Зачем ты купил ей туфли?

Подарок казался самым безобидным действием, учитывая все то, что он натворил. И только задав вопрос, Хелен поняла, как сильно ее это задело. Гил на мгновение погрустнел, но тут же взял себя в руки и выпрямился, перестав опираться на стол.

– На день рождения, – мягко ответил он.

– Который был три месяца назад?

– К тому же старые туфли уже разваливались. Я просто хотел ее подбодрить.

– И часто ты так подбадриваешь пациентов? – спросила Хелен, пристально глядя ему в глаза.

– Я купил их не пациентке, а своей младшей родственнице. По-моему, мы это уже обсуждали.

– Да. Вот только после этого Лорейн сказала мне, что влюблена в тебя и ты чувствуешь то же самое.

Гил вздрогнул.

– Я такого не говорил! – возмущенно воскликнул он, явно оскорбившись.

– А что ты говорил?

– Дословно не помню. Но уж точно не это!

– Тогда почему она вдруг так решила?

Хелен продолжала сверлить его взглядом. Гил молчал, но она стойко выдержала паузу, как он сам ее когда-то учил.

– Наверное, я сказал, что она красивая, – наконец сдался он. – Да, кажется, так и было.

Хелен закатила глаза.

– Но только потому, что она переживает из-за кожи. Лекарства вызвали у нее акне – вполне ожидаемо. Я просто хотел ее успокоить.

– Ты не подумал, что она может расценить твои комплименты, туфли, лестный совет взяться за сложную книгу – как признаки романтического интереса? Потому что я-то именно так их и воспринимала, когда ты проворачивал со мной в точности те же трюки.

– Никакие это не трюки, Хелен, – обиженно произнес Гил.

– Тогда или сейчас?

– Послушай, я просто хотел ее поддержать, дать ей почувствовать собственную значимость. Ни слова о любви. Потому что я люблю только тебя – и, кстати, мои чувства к тебе никуда не делись.

Скорбные завывания скрипок по радио, сопровождавшие это признание, казались издевкой.

– Не нужно меня ревновать или подозревать в чем-то, – настаивал Гил, раздраженно глядя в сторону приемника.

До сих пор Хелен удавалось сохранять спокойствие, опираясь на благоразумие, которое в данный момент несомненно было на ее стороне. Но от одного упоминания о ревности она вспыхнула и сорвалась на крик. Хелен не хотела возобновлять отношения с Гилом, и все ее переживания касались исключительно Лорейн, но принять, как быстро и цинично он может найти ей замену, было непросто.

– Причем тут ревность? Я говорю о том, как твое поведение отражается на Лорейн! Вера в то, что ты к ней неравнодушен, ей вредит!

– Да к черту Лорейн! – рявкнул Гил. – Я вообще стал с ней разговаривать только ради тебя, потому что меня волнуют только наши с тобой отношения!

– Нет у нас больше никаких отношений! Есть только ты и Кэт.

– Да выключи ты уже эту чертову штуку! – выпалил Гил, подойдя к радио и резко повернув регулятор громкости. – Я не могу одновременно слушать и тебя, и Вагнера.

В наступившей тишине послышался тихий щелчок – почти неуловимый, но Хелен с Гилом его услышали и замерли, осознав, что они не одни. Дверь в боковую комнату медленно приоткрылась – на пороге, задыхаясь от боли, стояла побледневшая Лорейн.

Гил выругался, запрокинув голову, словно взывая к небесам.

Все трое стояли друг напротив друга, образуя проклятый треугольник, объединенные разочарованием, отчаяньем и стыдом.

– Лорейн, прости, если ты что-то услышала… – проговорила Хелен, лихорадочно пытаясь вспомнить, какие слова могли задеть ее сильнее всего. – Я не знала, что ты еще здесь.

– Я просто вернулась за кардиганом, – ответила девочка. – И слышала все – от начала и до конца.

– Лорейн… – начал Гил.

Не обращая внимания на их попытки оправдаться, Лорейн расстегнула ремешки туфель и с глухим стуком швырнула их на ближайший верстак.

– Ну что ж, пойду-ка я к черту, да? – сказала она сдавленным голосом.

– Не говори так, – попытался остановить ее Гил. – Присядь, давай все обсудим.

– Ненавижу тебя!

Девочка рванулась к двери, но он преградил путь. Тогда она яростно бросилась к нему и с размаху влепила пощечину, а затем пнула по ноге, но не слишком сильно, ведь туфли она уже сняла.

– Не трогай меня! – закричала она, когда Гил схватил ее за запястья. – Пусти!

– Я не причиню тебе вреда. Отпущу, как только ты успокоишься. Не надо драться.

Он опустил ее руки и прижал их вдоль тела, говорил тихо, стараясь ее успокоить, но Лорейн продолжала брыкаться.

– Ради бога, Гил, отпусти ее! – воскликнула Хелен, глядя, как девочка извивается, стараясь вырваться из его хватки. Короткое платье задралось, обнажив нижнее белье. Еще одно унижение в копилку. – Ей больно!

В дверном проеме мелькнула тень, и вдруг в кабинет вошел Уильям. Он встал, растопырив ноги, и растерянно замер, взирая на развернувшуюся перед ним отвратительную сцену.

– Помоги! – крикнула Лорейн, давясь слезами.

Позже Хелен не раз думала: если бы Гил в тот момент все-таки ослабил хватку, чтобы Лорейн могла убежать и самостоятельно залечить уязвленную гордость, все завершилось бы иначе. Но для него утихомирить пациента в одиночку было делом принципа, а девочка не собиралась сдаваться. Потасовка продолжалась, несмотря на появление нового свидетеля.

То, что произошло дальше, разворачивалось на глазах у Хелен, как в замедленной съемке, но вместе с тем так стремительно, что она не успела даже моргнуть. Уильям бросился на Гила сзади, обхватив рукой за шею, и оттащил его от Лорейн. Освободившись, она сразу выбежала прочь. Гил не сопротивлялся – впрочем, это вряд ли бы что-то изменило. Он качнулся назад, задел полку, скинув поднос с глиняными поделками, и, падая, ударился затылком об острый угол печи.

Хелен и Уильям в ужасе уставились друг на друга. Гил обмяк и сполз по стенке, кровь уже текла тонкой струйкой, расползаясь по воротнику рубашки. Хелен опустилась рядом с ним на колени.

Вдалеке послышался приближающийся топот. Уильям закрыл лицо руками.

– Я скажу, что это вышло случайно, – прошептала Хелен.

От этих слов Уильяму не стало легче. Осознав весь ужас ситуации, он рванул к аварийному выходу и без оглядки бросился бежать по лужайке, шатаясь и спотыкаясь о собственные ноги.

Известие о происшествии разлетелось по Уэстбери-Парку – с разноречивыми подробностями и неточностями – едва

Она хотела поехать с Гилом в больницу, но тут же вспомнила – в такой ситуации рядом с ним должна быть Кэт. Пока одна из медсестер обрабатывала и перевязывала рану, останавливая кровь, Хелен сидела рядом с ним на полу, и он все никак не отпускал ее руку. Гил потерял сознание всего на несколько секунд, но долго не мог осознать, где он и что произошло.

Гил впервые предстал перед Хелен таким покорным и беззащитным: обескураживающее превращение из врача в пациента лишило его привычной уверенности, и он без конца благодарил медсестру и шептал извинения.

– Скажи Уильяму, что я в порядке. Пусть не переживает, – сказал он напоследок, когда санитары уложили его на носилки.

Хелен помчалась в его кабинет, села за стол и позвонила Кэт. На рукаве халата высыхало кровавое пятно. Они с Кэт больше не общались с тех пор, как она приходила к ним в гости. И теперь точно так же, как их отношения с Гилом начались с разговора с его женой, им же они и завершатся.

Кэт взяла трубку и попросила дать ей пару секунд, чтобы отдышаться – она была наверху, меняла постельное белье.

– Только не пугайся, с Гилом все в порядке, – аккуратно начала Хелен, держа в голове, что Кэт в положении, даже сознавая, что волнение неизбежно.

– Что случилось? – настороженно спросила она.

– У пациентки случилась истерика. Он пытался ее угомонить, но вмешался другой пациент. В суматохе Гил упал и ударился головой. Но ничего страшного – он в сознании, разговаривает. Его отвезли в Кройдон на рентген.

– Какой ужас! С ним правда все нормально?

– Да. Я говорила с ним перед тем, как его увезли. Он, разумеется, попросил тебе сообщить.

– Я знала, что рано или поздно такое случится, – сказала Кэт. – У вас там нет никакой нормальной защиты для персонала. А Гил вечно лезет куда не просят.

Хелен подумала, что насчет последнего Кэт чертовски права, хоть этого и не понимает.

– Ты сможешь добраться до больницы? – спросила она, вспомнив, что машина Гила осталась на парковке.

– Попрошу соседа меня подвезти. Он всегда выручает.

– Если нужно, я могу посидеть с детьми… – нехотя предложила Хелен в надежде услышать отказ.

– Нет, не нужно, спасибо. Сьюзен уже вполне взрослая и сможет присмотреть за братом.

– Кстати, мама сказала мне, что вы ждете еще одного.

– Все так. В моем-то возрасте. – Кэт тихонько усмехнулась, и Хелен услышала в ее голосе усталость. – И о чем только мы думали.

– Ну… Ребенок – это всегда благословение, – сказала Хелен, размышляя про себя, думали ли они в принципе.

– Гил так и говорит. Он всегда хотел третьего и, конечно, очень рад, что получилось.

“Ну разумеется”, – подумала Хелен.

Очередное предательство. Как гром среди ясного неба. Ей казалось, что падать ниже уже некуда, но этот жалкий, неуклюжий и обреченный роман, катящийся к концу, еще таил немало горьких разочарований.

– Так и должно быть, – произнесла она, собирая по крупицам остатки своего достоинства.

У нее еще будет время, чтобы зализать раны. Сейчас есть дела поважнее.

К семи вечера Хелен обошла сад, заглянула во все комнаты отдыха, но на обширной территории Уэстбери-Парка и в зданиях-лабиринтах найти человека, решившего спрятаться, было почти невозможно. Расстроенная, она вернулась в главный корпус. Придется сообщить Клайву и Джун, что Лорейн исчезла, и объяснить, при каких обстоятельствах это произошло. Несмотря на то что солнечный свет еще струился сквозь высокие окна, неся тепло, пока Хелен набирала номер брата, ее кожа покрылась мурашками. К ее огромному облегчению на этот раз трубку снял Клайв: рассказать новость Джун было бы вдвойне трудно.

– Привет, Клайв, это я, – скорбным тоном проговорила Хелен.

– О, привет, – на удивление бодро отозвался брат, и ей стало жаль, что придется испортить ему настроение. – Как здорово, что ты позвонила!

– Я по поводу Лорейн…

– Хочешь с ней поговорить?

– Что? Она дома?

– Да, вон на диване сидит, смотрит музыкальное шоу. Ни с того ни с сего появилась на пороге, сказала, что по дому соскучилась.

Беспечный тон Клайва дал Хелен надежду, что Лорейн, по крайней мере пока, не вдавалась в подробности истинной причины своего возвращения.

– Она ничего не говорила?

– Нет. Просто что заскучала и захотела домой. Наконец-то она вернулась! Мы так рады.

В трубке раздавался веселый гомон телевизора.

– А, ну и славно. Она так внезапно пропала – я хотела убедиться, что с ней все в порядке, – сказала Хелен. Голос предательски дрогнул от облегчения, которого она не заслужила.

– Хочешь, я позову ее к телефону?

– Нет-нет, пусть отдыхает, – поспешно ответила Хелен. Ей предстоял трудный разговор с Лорейн, а извинения лучше приносить лично. – Я передам врачу, что она дома, и уточню, какие нужны лекарства.

– Я всегда знал, что у нее ничего серьезного, – сказал Клайв, понизив голос. – Из нее шизофреничка, как из меня балерина. Но я правда благодарен вашей богадельне за то, что там мою дочь научили ценить домашний уют. – И добавил: – Без обид.

– Ну что ты, – отмахнулась Хелен, не находя в себе сил защищать Уэстбери-Парк от нападок. И подумала: “Он ведь и половины не знает”.

Проходя мимо запертого и пустующего кабинета Марли Холта, Хелен столкнулась с Лайонелом Франтом, который только что услышал о произошедших днем событиях от медсестры, делавшей Гилу перевязку.

– Как самочувствие доктора Раддена? – спросил он спокойно, без намека на издевку. – Мне только сейчас сообщили.

– Пока неизвестно. Но когда его увозили, он был в сознании и мог разговаривать.

Лайонел кивнул, встревоженно вглядываясь в ее лицо:

– С вами все в порядке? Говорят, вы там были.

Хелен вдруг осознала, что все еще не сняла окровавленный халат.

– Да, все хорошо, спасибо. – В отсутствие Марли Холта ей придется самой сообщить Лайонелу, что и Лорейн, и Уильям покинули территорию больницы. И она знала, что ему не составит труда назначить виноватых. – У вас найдется минутка? Хотела с вами посоветоваться.

Если унижение неизбежно, можно хотя бы попытаться принять его с достоинством.

– Конечно, – отозвался он.

Лайонел проводил ее в свой кабинет – куда более тесный и скромный, чем у Гила. Стол, заваленный историями болезни пациентов, был вдвое меньше. Перед ним стояли два стула, и он выбрал менее удобный. На нем были очки, сплошь заляпанные отпечатками пальцев, и Хелен недоумевала, как

– Чем я могу вам помочь?

– Не знаю, в курсе ли вы, но под конец дня мы с Гилом обсуждали Лорейн в кабинете арт-терапии, не подозревая, что она в это время находилась в боковой комнате и все слышала. Она вспылила и хотела уйти, а Гил – на мой взгляд, не слишком разумно – попытался ее остановить.

Лайонел нахмурился, глядя на нее поверх мутных стекол, но ничего не сказал.

– А потом вошел Уильям и решил, что Гил хочет причинить Лорейн вред, – продолжала Хелен. – И попытался ее защитить. В суматохе Гил упал и ударился головой. Это все случилось за доли секунды. Но теперь, помимо того что Гил получил травму, есть еще одна проблема: и Лорейн, и Уильям сбежали. По отдельности. Лорейн вернулась домой, а вот где Уильям – я не знаю. Он ведь едва ли способен ходить по улицам в одиночку – никогда даже не выходил за территорию. Я не представляю, что теперь делать, – сказала Хелен и виновато посмотрела на Лайонела.

– Тут есть над чем подумать, – спокойно сказал он. – Давайте разбираться по порядку. Они оба поступили в клинику по собственной воле, поэтому могут покинуть ее, когда захотят. Что касается Уильяма, я бы, признаться, предпочел, чтобы он оставался здесь – ради его же безопасности. Но у доктора Раддена свои взгляды. Думаю, Уильяму следует вернуться как можно скорее. Но он не мой пациент, так что я не знаю всех тонкостей. Теперь насчет Лорейн. Мне не совсем ясно, зачем доктор Радден в принципе вмешался в процесс ее лечения.

– Вынуждена признаться, что это моя вина. Я сама его попросила.

– Позвольте узнать зачем? – вежливо поинтересовался Лайонел, и Хелен смутилась.

– Честно говоря, я не поверила, что Лорейн по-настоящему больна. Родители сильно на нее давили, и мне показалось, что у нее просто нервный срыв. Диагноз “шизофрения” мог сделать только хуже. Тяжелые препараты испортили ей кожу. Я подумала, что Гил сможет как-то… поговорить с ней. Или даже не столько поговорить, сколько выслушать.

Лайонел не перебивал ее, но продолжал хмуриться – не осуждающе, а скорее задумчиво.

– Вы не думали обсудить ваши сомнения со мной? Все-таки я лечащий врач вашей племянницы.

– Вы правы, это было бы логично. – Хелен осмелилась взглянуть ему в глаза. – Но я чувствовала между нами какую-то… враждебность. Хотя, пожалуй, это слишком громко сказано. Скорее… неловкость.

Лайонел искренне удивился:

– С моей стороны ничего подобного не было, уверяю вас. Но даже если бы и было – в чем я сомневаюсь – это никак не отразилось бы на моей работе с Лорейн. Я правда стараюсь ей помочь. Если препараты не действуют или вызывают нежелательные побочные эффекты – мы корректируем дозу или пробуем что-то другое. Я ведь не чудовище.

Хелен захлестнула волна стыда. Это было невыносимо: признать свою ошибку перед человеком, которого считал врагом, и тут же выяснить, что весь этот негатив существовал только у тебя в голове.

– Я знаю. Простите. Мне действительно следовало обратиться к вам. Во всем этом бардаке виновата я. Ну… и немного Гил.

– Доктор Радден, безусловно, очень талантливый психиатр, – произнес Лайонел таким тоном, после которого обычно всегда следует оговорка. – Но, как и многие блестящие умы, он, похоже, черпает вдохновение в хаосе.

– Этого у него не отнять, Гил действительно не боится пробовать новое, – признала Хелен.

– Я не хочу его принижать, – продолжил Лайонел. – Я знаю, что вы с ним… близки.

– Мы не… близки. По крайней мере, теперь.

– И при всей разности наших подходов я никогда не сомневался, что главное для Гила – облегчить страдания пациентов.

– Он и о вас говорил нечто похожее, – сказала Хелен.

Лайонел слегка кивнул, принимая комплимент.

– Что касается Лорейн. Очень важно, чтобы она не прекращала прием лекарств. Я бы хотел, чтобы она вернулась, чтобы мы смогли подобрать меньшую дозу или другой препарат. Если она чувствует себя достаточно хорошо, я не против того, чтобы ее выписали домой.

– Спасибо, – сказала Хелен, сгорая от стыда за обиду, которую она вынашивала почти три года, – из-за неосторожно брошенной фразы о сомнительной пользе арт-терапии, из-за того, что Гил заразил ее своей предвзятостью, из-за его сухости и отсутствия харизмы, заляпанных очков, да и просто потому, что он когда-то осмелился предположить, будто у него с ней может что-то выйти. – Я вам очень благодарна.

– По поводу Уильяма, если вы считаете, что он не в безопасности, возможно, стоит обратиться в полицию.

– Нет, – отрезала Хелен. – Тогда он решит, что его везут в тюрьму. И это может быть действительно опасно.

– Если раньше Уильям не покидал территорию клиники, скорее всего, он не мог уйти далеко.

– Он уверен, что натворил что-то ужасное. Он всю жизнь прожил так – скрываясь от мифической угрозы. Знаний о том, как вести себя на улице, у него не больше, чем у ребенка.

– Я могу попросить пару санитаров из ночной смены еще раз пройтись по участку, пока не стемнело, – предложил Лайонел. – А вы спокойно отправляйтесь домой.

Уже сгущались сумерки, когда Хелен дошла до участка Таппингов. В последний раз она была здесь в апреле – тогда ветви ольхи только-только покрывались почками, а с окна на верхнем этаже все еще свисала женская одежда. Сегодня сад утопал в зелени: склонившиеся под тяжестью листвы кустарники заслоняли дорожку. Ворота заросли колючей ежевикой.

Хелен толком не знала, зачем пришла. Вряд ли Уильям смог бы пройти почти пять миль по незнакомой дороге. К тому же у него не было ключей, чтобы попасть внутрь. Но все же этот дом был для него не только тюрьмой, но и убежищем. И если случилась беда, он, возможно, попытался бы вернуться сюда.

Воспользовавшись связкой Луизы, она отворила дверь, с усилием оттолкнув скопившуюся за несколько месяцев гору почтовой корреспонденции. Внутри было ощутимо прохладнее, чем снаружи, и в воздухе все еще витал знакомый с ее прошлого визита сладковато-гнилостный запах.

Хелен щелкнула выключателем, но свет не загорелся – то ли лампочка перегорела, то ли электричество отключилось. Взять с собой фонарик она не догадалась.

– Уильям! – крикнула она, опасаясь заходить дальше в темноту и сомневаясь, что он вообще здесь. – У тебя все в порядке?

Прислушиваясь к едва различимым шорохам пустого дома, она ощутила на лице струю более теплого, свежего воздуха со стороны кухни. Под дверью гостиной виднелась узкая полоска света. Собравшись с духом, Хелен осторожно постучала и приоткрыла дверь.

В кресле у пустого камина сидел Уильям. На полке в канделябрах

– Меня посадят в тюрьму? – спросил он сиплым голосом. – Я не хотел убивать доктора Раддена.

– Нет, – ответила Хелен, почти рассмеявшись от облегчения. – Ты не убил доктора Раддена, и тебя никто не собирается сажать в тюрьму. Он даже просил передать, что тебе не грозят никакие неприятности.

– То есть он жив? – спросил Уильям, вдруг просияв.

– Да. У него рассечен затылок, но он в сознании, говорил внятно. И велел передать, чтобы ты не волновался.

– А почему он делал больно Лорейн?

– Он пытался остановить ее – она хотела сбежать и могла себе навредить.

– Зачем же ей убегать?

– Лорейн разозлилась на нас. Как ты сюда попал?

– Сначала бежал, потом шел. Один час сорок семь минут.

– Все время поражаюсь твоей точности. А как ты нашел дорогу?

– По старой карте на стене в комнате отдыха. Я почти каждый день ее рассматривал, с тех пор как попал в больницу. Там отмечены все важные места. Эта дорога, Ллойд-парк, тот участок, куда упала бомба, Уэстбери-Парк. Хотя идти оказалось дольше, чем я думал.

– Ты взломал замок?

– Нет. Кухонное окно почти сгнило – я хотел его открыть, а оно упало и разбилось. Света нет, но я знаю, где лежат свечи и спички, так что ничего страшного.

Они оба взглянули на каминную полку: огонь свечей освещал нижнюю часть портрета мужчины с пышными усами в рубашке с отложным воротником – Хелен он напомнил Герберта Уэллса.

– Это мой отец, – сказал Уильям, указав на угол картины.

– Правда? – удивилась она, рассудив, что мужчина на портрете старше по меньшей мере на поколение, чем мог бы быть отец Уильяма. – Выглядит внушительно.

– Да нет же, – нетерпеливо поправил Уильям. – Это мой дед.

Он встал и поднес свечу к нижнему краю картины, где Хелен разглядела подпись: “Д. Дж. Самсбери”.

– Художник, который нарисовал портрет.Воткто мой отец. Я только сегодня узнал.

– Откуда?

– Мистер Эккерти передал мне письмо, – объяснил Уильям. – Я как раз пришел в мастерскую, чтобы его показать. – Он протянул Хелен сложенный лист бумаги. – А еще выходит, я жил с настоящей мамой. Тут все написано.

Сентябрь1937года

Дорогой Билли!

Говорят, мне нельзя рассказывать тебе, как ты появился на свет и при чем здесь Селвин с Алмой, поэтому пишу письмо, чтобы ты прочел его, когда станешь старше, а я не получу за это по шапке. Хочу попросить у тебя прощения за то, что жизнь твоя началась не очень радужно. Я не раз спрашивала себя, нельзя ли было поступить иначе, но я тогда была совсем юной, а остальные – такими упрямыми.

Иногда мне казалось, что ты знаешь правду, потому что мы с тобой так близки и во многом похожи. Но ты ни разу не спрашивал – так что, наверное, я ошибаюсь.

Я познакомилась с человеком, который стал твоим отцом (как это странно звучит!), когда он приехал писать портрет твоего дедушки, Эрнеста Таппинга, – тот самый, что висит над камином в гостиной. Мы тогда жили в Гринвиче, в большом доме возле Морского колледжа и первого бакалейного магазина, который он открыл. Чудесные деньки. Отец был слишком стар, чтобы его отправили на войну, а Селвин – слишком молод, так что мы, как тогда казалось, были чуть ли не единственной семьей, которую потери обошли стороной, и двадцатые годы стали для нас золотой эпохой.

Его звали Дуглас Самсбери. Не знаю, жив ли он, – после того лета мы больше не виделись, и его имя в нашей семье было под запретом. У него уже была жена, а иначе мы бы с ним точно обвенчались. По крайней мере, в мои шестнадцать лет он казался мне отличной партией.

Разумеется, тогда и, полагаю, до сих пор – очень страшно ждать ребенка, когда у тебя нет законного мужа. Но, по-моему, есть вещи и пострашнее – которых я, во всяком случае, не делала. Все семейство, представь себе, стояло на ушах: они всегда чересчур заботились о том, что подумают люди, особенно незнакомые. А тут величайший стыд, такое разочарование. Но жестокими они ко мне не были – потому что я была любимицей. (Любимый ребенок, Билли, есть в каждой семье – и потому, быть может, лучше иметь только одного.)

Так вышло, что наш брат Селвин и его жена Альма состояли в браке уже несколько лет и мечтали о ребенке. (Я тоже мечтала – но это не важно.) Мать тогда болела и жила не с нами, так что ей ничего не сказали, а Элси пообещала все уладить.

Еще до того, как беременность стала заметна, я переехала к Селвину и Альме в их дом в Оксфордшире. Держалась особняком, играла на фортепиано, прочитала все книги в их крохотной библиотеке. Альма была добра ко мне – она очень хотела ребенка и понимала, как тяжело мне будет тебя отдать.

Было решено, что всем так будет лучше – и тебе, и Селвину с Альмой, и даже мне, ведь я увижу, как ты растешь, будучи для тебя любимой тетушкой. Такой возможности позавидовали бы многие девушки, оказавшиеся в моем положении. Мне даже позволили выбрать тебе имя и остаться с вами на несколько недель после родов, чтобы восстановиться и самой тебя кормить. Все прошло гладко – если не считать самого факта, когда ребенка отнимают у матери и говорят, что она, может быть, никогда его больше не увидит. Так что я убеждала себя, что мне крупно повезло.

Когда тебе было полтора месяца, Селвин с Альмой поехали на скачки в Кингстон-Блаунт, а я осталась с тобой. Это было21мая1927года – тебе отлично знакома эта дата, ведь ты множество раз видел ее на могильных плитах, когда мы приезжали к ним на кладбище. В тот день я пошла с тобой прогуляться к ближайшей деревне, а когда вернулась – на пороге уже стоял полицейский. До скачек они так и не добрались.

А случилось вот что: ехал фургон, и в кабину влетела пчела. Водитель попытался ее согнать – она села на голую ногу ребенка, сидевшего рядом, – но когда он поднял глаза, машина уже мчалась по встречной полосе, где ехал “бентли” Селвина.

Это был кабриолет, так что, когда произошло столкновение, они оба вылетели. Вот поэтому, Билли, я никогда не сяду в

Так вот: я уехала в Оксфордшир, чтобы отдать тебя, но в итоге вернулась обратно вместе с тобой – уже как с племянником. И та часть моей души, которая не погибла от горя по Селвину и Альме, ликовала. Нам тогда пришлось тяжело. Отец умер вскоре после смерти Селвина, а без них обоих торговое предприятие быстро обанкротилось.

Такова, по всей видимости, была цена того, что нашей семье удалось пережить войну. Мы вдруг перестали быть везунчиками и оказались ничем не лучше других. Судьба тщательно ведет подсчет и требует расплаты ровно в тот момент, когда ты уже успел расслабиться и забыть, сколько должен.

Нам втроем пришлось продать большой дом в Гринвиче и купить этот, в Кройдоне, где мы с тех пор и живем на средства из траста. Меня утешает мысль о том, что ты вырос здесь под взглядом портрета, написанного твоим отцом.

Такое странное и приятное чувство – вот я все написала, и теперь ты как будто знаешь все мои мысли. Но, разумеется, все не так просто. Это письмо будет лежать у мистера Эккерти до тех пор, пока Элси и Луиза не отправятся в лучший мир, откуда уже не смогут возражать. Возможно, к тому времени и меня уже не будет – глупо надеяться, что мы уйдем в том же порядке, в каком появились на свет. Но если вдруг, я расскажу тебе все сама. И надеюсь, ты поймешь и простишь.

Завтра ты уезжаешь в школу, в твоей жизни начинается новая глава. Я безумно рада за тебя и верю в лучшее, но мне все же будет грустно и одиноко здесь без тебя.

Я очень надеюсь, что однажды мы сможем поговорить с тобой обо всем этом без стыда и упреков. Но если такой день не настанет, ты однажды обязательно прочитаешь это письмо и узнаешь, как сильно я тебя люблю.

Твоя мама

После недельного отсутствия Гил вернулся на работу – на выбритом затылке виднелись плотные стежки черных ниток, похожие на молнию. Этот случай ранил его не только физически: перемены были заметны не сразу, но Хелен обратила на них внимание. Он утратил прежнюю уверенность – или, как сказали бы недоброжелатели, самоуверенность – и теперь крайне осторожно общался с коллегами, не зная, в каком ключе его обсуждают за спиной.

Она застала его в кабинете, обстановка в котором теперь казалась еще более аскетичной. На месте “Спящей Титании” белел пустой прямоугольник, выделяясь на фоне пожелтевших от никотина обоев, а книжные полки зияли прорехами.

– Уже собираешься? – спросила Хелен.

Новость о том, что должность главного врача после ухода Марли Холта займет Лайонел Франт, на совещании была встречена шумными вздохами. Многие считали, что эта должность по праву должна была достаться Гилу.

Он кивнул:

– Я же предупреждал.

– Но Марли уходит только через месяц.

– У меня накопились отпускные дни. К тому же нет смысла оттягивать неизбежное, – объяснил Гил, копаясь в глубоком ящике стола и складывая в картонную коробку тяжелую пепельницу из оникса, кожаный бювар и модель человеческого мозга из смолы.

– Поверить не могу, что Марли поступил так подло и назначил Лайонела, пока ты был в больнице.

– Ничего подобного. Марли тут ни при чем, не он выбирает преемника. Это решение совета. По всей видимости, меня перестали считать надежным кандидатом.

– Не понимаю, с чего вдруг. Насколько мне известно, Лорейн ничего не говорила.

И тут Хелен вспомнила, что в день происшествия сама рассказала обо всем Лайонелу. Неужели он передал информацию дальше?

– Когда нет фактов, начинают расползаться слухи, – сказал Гил.

– Я постаралась изложить все как есть, но без подробностей про Лорейн.

– Очень великодушно с твоей стороны, но за меня можешь не переживать.

– Что ты будешь делать?

– У меня остались пациенты с частной практики. Может быть, возьму новых. Есть еще одна совершенно новая задумка на перспективу, – признался Гил, понизив голос, хотя в кабинете они были одни.

– О ней можно говорить?

– С тобой – да. Я связался с Ронни Лэйнгом. Он подумывает создать экспериментальную коммуну, где врачи и пациенты будут жить вместе и исследовать психоз инновационными методами – без лекарств и электрошока. Я давно об этом мечтал. У него уже есть группа единомышленников. В общем, вполне серьезно рассматриваю такой вариант.

– По-моему, похоже на секту, – сказала Хелен, твердо решив бросить все силы на то, чтобы Лорейн держалась подальше от таких учреждений.

– Это риск. Но, возможно, именно так мы сможем полностью изменить подход к психиатрии.

В его взгляде снова зажглась искра азарта, и Хелен на ум сразу пришли слова Лайонела о том, что Гил наслаждается хаосом.

– Кстати, посмотри, что я нашел. – Он сунул руку в коробку, вынул оттуда папку и через стол протянул ее Хелен. – История болезни некой Элеоноры Таппинг. Поступила в 1911 году с диагнозом “неврастения” и периодически находилась у нас до самой смерти от пневмонии в 1932-м. Полагаю, это мать Луизы и бабушка Уильяма?

Хелен рассказывала ему о странных условиях наследования траста семьи Таппингов и просила поискать возможную связь с Уэстбери-Парком, поскольку у нее не было доступа к архивам. Она принялась листать тонкие пожелтевшие страницы, на которых для двадцати лет наблюдений оказалось на удивление мало записей.

15января1911года. Пациентка жалуется на усталость, депрессию, тревожность, раздражительность, головную боль. Лечение: четыре сеанса электрошоковой терапии и покой. Выписана на основании отсутствия симптомов28марта1911года.

Один и тот же цикл – прием, лечение, выздоровление, выписка – повторялся на протяжении последующих двух десятилетий. При этом периоды ремиссии постепенно уменьшались, а длительность госпитализаций увеличивалась, пока в 1926 году Элеонору Таппинг не приняли в последний раз и выписали лишь после смерти.

– Бедная, – сказала Хелен. – С каждым рецидивом ей становилось хуже. В 1927 году, сразу после рождения Уильяма, она потеряла в аварии сына и невестку. А вскоре после этого мужа. Неудивительно, что она так и не оправилась.

– И все же семья, должно быть, осталась довольна лечением, иначе вряд ли они сделали бы Уэстбери-Парк одним из бенефициаров траста, – заметил Гил.

– Да, пожалуй… – согласилась Хелен, хватаясь за малейший проблеск утешения.

Она закрыла папку и передвинула ее обратно на противоположный край стола.

– Должен признать, успешная работа

– Не только моя. Еще Марион. Лорейн тоже помогла. И все же это слишком громкие слова, учитывая, что он чуть не проломил тебе череп.

– Уильям всего лишь защищал слабого, – отмахнулся Гил. – Любой порядочный мужчина поступил бы так же.

– Хоть что-то полезное сделала за три года, – произнесла Хелен. – И то сомнительно.

– Он впервые за двадцать пять лет возвращается к нормальной жизни – что это, если не успех?

– Без Марион ничего бы не вышло.

– Как ты вообще уговорила ее взять его к себе?

– Никак, она сама предложила. Я наоборот должна была ее отговорить.

– Почему?

– Фрэнсис посчитал, что она поторопилась с решением.

– Может быть, с добрыми делами и не нужно затягивать?

– Марион сказала почти то же самое.

Хелен сдержала слово: позвонила Марион и передала все опасения и сомнения сына. Она пообещала все обдумать и поговорить с ним, прежде чем принять окончательное решение. Через четыре дня Марион перезвонила Хелен и сказала: “В жизни часто приходится выбирать между тем, что сделать проще всего, и тем, что трудно, но необходимо. Самое удивительное, что как только я выбрала второе, у меня будто камень с души свалился – и впервые за столько месяцев я почувствовала покой”.

Разговор о новом доме Уильяма напомнил Хелен о другой теме, которую тоже стоило обсудить.

– Кстати, я съезжаю в конце августа, так что…

– Куда?

– Недалеко. Освободилась квартира на первом этаже, где жил старик с уиппетом. Кажется, он уехал к дочери. Она поменьше и попроще, зато дешевле. Справлюсь, если буду экономить.

– Не хочешь возвращаться к миссис Гордон?

– Была мысль в минуту отчаяния, но нет.

Отказ от финансовой зависимости, которая была частью их отношений, стал последним шагом к окончательному разрыву. Когда Гил уйдет из Уэстбери-Парка, их пути вряд ли пересекутся вновь. Они печально улыбнулись друг другу, как родственники на похоронах, стоя над свежей могилой, где погребена их былая страсть.

– Знаешь, Хелен, я ни о чем не жалею, – сказал Гил, будто пытаясь вдохнуть жизнь в остывшее, мертвое чувство.

Хелен посмотрела ему в глаза, но не поддалась. В отличие от него она сожалела, что предала Кэт и детей. Что сделано, то сделано – и нет тут ничего хорошего. Она вспомнила, как Уильям однажды сказал Лорейн в художественной мастерской, что ошибки – тоже часть рисунка, и ничего нельзя стирать.

– Не могу сказать того же, – наконец ответила Хелен. – Лучше бы я знала тебя просто как коллегу и родственника. Тогда мы остались бы друзьями на всю жизнь.

– Я не смог бы просто дружить с тобой.

На мгновение ей показалось, что он обижен. И вдруг она поняла: для Гила яркость переживаний всегда была важнее постоянства, тогда как ей хотелось долгих и прочных отношений.

Раздался звон колокола. Завтрак закончился, скоро начнутся обходы, и первые пациенты будут ждать ее, со своими невысказанными тревогами и болью. И она сделает все возможное, чтобы с помощью бумаги и красок принести им хоть немного облегчения.

Уходя, Хелен обернулась и сказала:

– Удачи с малышом, осталось совсем немного.

Гил кивнул, принимая это благословение, и продолжил собирать вещи со стола.

Мамы с папой нет, – сказала Лорейн, лишь немного приоткрыв дверь, так что сквозь щелку было видно только глаз. – А я в бигуди.

– Ничего, – ответила Хелен. – Я вообще-то к тебе пришла.

Она специально взяла выходной и приехала утром, пока Клайв и Джун на работе, чтобы застать Лорейн одну. По пути зашла в кондитерскую в Эддискомбе и купила торт с грецкими орехами. В другой руке она держала холщовую сумку с оставленными в мастерской туфлями из бутика “Анелло и Давид”.

Лорейн пропустила тетю в дом, стараясь не показываться в дверном проеме, чтобы никто не заметил ее в бигуди, хотя на улице не было ни души. На ней было новое изящное платье, которого Хелен раньше не видела, прыщи на лице почти прошли – оставшиеся она замаскировала тональным кремом светлого оттенка.

– Отлично выглядишь! – воскликнула Хелен. – Куда-то собираешься?

Лорейн крутанула болтающиеся на запястье золотые часики.

– Венди будет через полчаса. Пойдем в магазин Мартина Форда в Кройдоне.

– За новыми нарядами? – Хелен знала этот бутик, но ни разу не рискнула туда зайти: его посещала в основном модная молодежь.

– Нет, она раньше подрабатывала там на выходных, а теперь увольняется, чтобы поступить на парикмахерские курсы. Узнаем, возьмут ли меня вместо нее.

– Как здорово!

– Ага. Сотрудникам скидка двадцать пять процентов, – сказала Лорейн, потерев большим пальцем средний и указательный.

Хелен рассудила, что в таком случае делать в этом магазине покупки действительно выгодно.

– Ну что ж, я уложусь в полчаса.

– Не волнуйся, Венди вечно опаздывает.

– Я хочу перед тобой извиниться.

Хелен заставила себя посмотреть племяннице в глаза. Извиняться всегда трудно и некомфортно.

Лорейн пожала плечами. Ей тоже явно было неловко.

– Тебе не за что извиняться, – сказала она и отвернулась. – Это я дура.

– Вовсе нет. Ты ни в чем не виновата. А я вот не просто дура, но еще и лицемерная тварь. Теперь все позади, я осознала свои ошибки, честно.

Они все еще стояли в прихожей, и Лорейн, похоже, это начало тяготить.

– Может, присядем? Я поставлю чайник, – предложила она неуверенно.

– Не хочу чаю. Давай лучше я помогу тебе с прической, пока Венди не пришла.

Племянница на удивление легко согласилась. Разговаривать, устроившись перед зеркалом с расческой и заколками, робко глядя друг на друга в зеркале, оказалась гораздо проще.

– Получается, он вернулся к жене? – наконец спросила Лорейн.

– Он никуда и не уходил. Я три года встречалась с ним… ну, скажем так, на полставки. Отвратительный поступок, мне нечего сказать в свое оправдание.

– А я уже о нем и не думаю. Почти, – сказала племянница.

– Я тоже, – поддержала Хелен.

Они обе улыбнулись, понимая, что все же вынесли уроки из всей этой истории. Было больно, зато впредь обе будут мудрее.

Хелен сняла бигуди и принялась расчесывать крупные завитки. Лорейн показала ей вырезку из журнала с прической, которую хотела сделать, – пышный боб, как у Силлы Блэк.

– Как обстановка дома? – осмелилась спросить Хелен, перебирая и начесывая пряди. – Ну, с мамой и папой.

– Лучше, – ответила Лорейн, разглядывая себя в зеркале со всех сторон. – Кажется, они рады, что я вернулась. Мама уже не так сильно достает. Иногда вижу, она уже открывает рот, чтобы что-то сказать, но в последний момент как будто сама себя одергивает.

– Наверное, стараются меня лишний раз не дергать, чтобы я снова не поехала кукухой.

– Думаешь, можешь опять сорваться? – осторожно спросила Хелен.

Хелен подумала о пациентах, застрявших в бесконечном цикле выздоровлений и рецидивов. Но она тут же напомнила себе, что есть и другие, даже с более тяжелыми, чем у Лорейн, симптомами, и все же лечение им помогало, они возвращались к прежней жизни и больше не появлялись в стенах Уэстбери-Парка.

– Не знаю, правда, – призналась Лорейн. – Доктор Франт уменьшил дозу хлорпромазина, и сейчас я чувствую себя почти как раньше. Иногда мне кажется, я сама себя накрутила. Как будто хотела, чтобы что-нибудь случилось.

– Не нужно ни в чем себя винить. На самом деле никто толком не знает, откуда берутся такие эпизоды.

Хелен аккуратно провела расческой по начесанным волосам, похожим на гнездо, придавая им округлый силуэт.

– Красиво получилось, – сказала Лорейн, встряхнула баллончиком и распылила над головой облако липкого лака.

– Ну, а какие планы на остаток лета? – спросила Хелен, закашлявшись. – Надеюсь, просто отдыхать?

– Мама с папой зовут меня поехать с ними в фургоне в Певенси, но я бы лучше осталась здесь. Особенно если меня возьмут на подработку.

– Они, наверное, бояться оставлять тебя одну, их можно понять.

Лорейн помедлила и пробормотала:

– Можешь пожить тут недельку, если хочешь. А то ночью мне и правда будет страшновато.

Хелен не знала, что ответить. Она и не надеялась, что племянница простит ее так быстро.

– Конечно, без проблем. Я не буду тебе досаждать – все равно днем работаю.

– Хорошо, я скажу родителям. Они не будут волноваться, если ты будешь за мной присматривать.

– Договорились. Скорей бы!

Хелен не решалась спросить, чем Лорейн собирается заниматься, когда лето кончится. Это зависит от результатов экзаменов, многие из которых она пропустила. К счастью, племянница сама об этом заговорила.

– На следующей неделе придут результаты. Мне кажется, мама с папой забыли – и хорошо. Ни слова не говорят.

Хелен ни капли не сомневалась, что заветная дата выбита у них на подкорке на манер эмоционального и административного барьера, который надо преодолеть.

– Если что, вернешься в школу, чтобы пересдать?

– Кто ж меня возьмет? Да я и сама, наверное, не пойду – что мне там без подруг делать.

– Может, и не придется, если баллов хватит.

– Я сдала только английский, литературу, искусство и географию. И то не факт. Математику не успела, а это самый важный экзамен.

– Предлагаю дождаться оценок, отнести твое портфолио в кройдонский политех и узнать, примут ли тебя на подготовительные курсы по искусству. А там и математику пересдашь, и еще что-нибудь, если понадобится. Я сохранила все твои работы из Уэстбери-Парка.

– Думаешь, примут? – спросила Лорейн, и в ее взгляде впервые за долгое время мелькнул проблеск надежды.

– Я позвоню и спрошу. Они ведь уже приняли тебя на секретарские курсы, мы просто узнаем, можно ли перевестись на другую программу.

Хелен ощутила подъем боевого духа. Она была готова бороться с приемной комиссией до последнего, какими бы ни оказались результаты Лорейн.

– Спасибо!

Они осторожно обнялись – на расстоянии вытянутых рук, чтобы не испортить уложенные и покрытые лаком локоны.

Раздался звонок в дверь. Лорейн вскочила, сунула ноги в растоптанные замшевые туфли с облезшими носами и нахмурилась, увидев, как обувь портит весь наряд.

– Ну вот, – расстроенно вздохнула она.

– Слушай, я ведь принесла твои серые, – призналась Хелен с ноткой тревоги в голосе. – Знаю, они тебе не нужны, ты не хочешь все это вспоминать. Я могу их отдать на благотворительность…

Не успела она договорить, как Лорейн скинула потрепанные туфли прямо там, где стояла, и бросилась вниз по лестнице. Хелен поспешила за ней, не в силах сдержать улыбку.

– Хорошо выглядишь, – сказала Венди с порога, оценивающим взглядом оглядев подругу, ища, чему бы позавидовать, и явно остановившись на обуви. Сама она тоже была накрашена, напудрена, начесана и залита лаком, словно собралась участвовать в конкурсе красоты, а не прогуляться по магазинам.

– Ты тоже! – воскликнула Лорейн, и они наперебой принялись визгливо и восторженно осыпать друг друга комплиментами.

Хелен стояла в стороне и посмеивалась.

Она заметила, как племянница схватила с полки у двери и кинула в сумочку пачку сигарет и зажигалку, и подумала: курение – подарок на память от Уэстбери-Парка.

На улице они распрощались. Хелен направилась к скутеру, а подружки зашагали к автобусной остановке – с той чванливой, вызывающей важностью, какую придают объемные прически, новые наряды, короткие юбки и гарантированное неодобрение со стороны взрослых.

Надпись на самодельной картонной табличке, висевшей на столбе, гласила: “Не сюда”, так что Хелен пропустила поворот и поехала дальше по протоптанной аллее вдоль мшистых корней. Над головой ветви деревьев сплелись в тенистый зеленый туннель, сохранявший прохладу, а сквозь просветы пробивались тонкие солнечные стрелы.

“Сюда” – указывала вторая табличка, и вот впереди показался Уильям в рубашке с короткими рукавами, фланелевых брюках и холщовой рыбацкой панаме болотного цвета. Он стоял, облокотившись на открытые ворота, и радушно махал ей рукой, указывая путь. Затем с важным видом закрыл их и побежал вслед за подпрыгивающей на проселочной узкоколейке “веспой”.

Позади слева осталась ровная асфальтированная улочка, ведущая к тупику с новыми бунгало, а дальше начиналась подъездная дорожка к Брок-коттеджу, по обеим сторонам усаженная дельфиниумами и флоксами.

– Раньше этих домов не было, – сообщил Уильям вместо приветствия, когда Хелен припарковала скутер и сняла косынку, встряхнув липкие от жары волосы.

Вся передняя часть машины была сплошь облеплена расплющенными насекомыми.

– Только поле вокруг – больше ничего.

Не успели они и шагу ступить, как из-за угла с задорным лаем на них гурьбой налетели спаниели, прыгая и сбивая друг дружку с ног, чтобы поскорее добраться до Уильяма. Он присел на корточки и запустил руки в эту бешеную круговерть, ласково приговаривая “сидеть”, принялся гладить, чесать за ушами, теребить лохматые спинки.

– Я их дрессирую, – объяснил Уильям без тени иронии, когда довольные собаки разбежались.

– Ты уверен? – насмешливо спросила Хелен.

Хотя она видела Брок-коттедж только на рисунках Уильяма, два невысоких этажа, выложенные кремниевой плиткой, дверь в конюшню, крыша, крытая свежей соломой, ухоженные газоны, клумбы и сад с фруктовыми деревьями показались ей знакомыми, как будто ей уже доводилось бывать здесь – или они ей снились? Уильям повел ее на экскурсию, демонстрируя розарий, за которым теперь ухаживал сам, свежевскопанную овощную

Марион в мешковатых штанах, хлопковой блузе и соломенной шляпе с обтрепанными полями расставляла на маленькой кирпичной террасе мебель. Завидев Хелен, она бросила взбивать подушки и помахала ей.

– Иди сюда, возьми попить! – крикнула она, прежде чем Уильям успел утащить гостью к ручью, чтобы показать рыбу. – Я компот из красной смородины сварила. Кислющий, аж зубы сводит, ну а куда еще ее девать?

Была середина сентября. Они с Уильямом уже месяц обживались в коттедже, и Хелен понятия не имела, как у него дела. Лишь один раз она получила открытку от Марион: “У нас все хорошо”. И вот наконец долгожданное приглашение на обед. Ей не терпелось узнать, как он устроился в новой жизни – или, быть может, вернулся к прежней, которую постоянно вспоминал.

– Как вы? – спросила Хелен, когда они обнялись и сели за потертый деревянный стол, на котором стояли бокалы с пугающе кислым напитком. – Уильям, мне кажется, чувствует себя тут как дома.

Сам он не мог ответить – Марион отправила его в сарай за зонтом от солнца.

– За-ме-ча-тель-но, – с расстановкой отчеканила миссис Кенли. – Потихоньку учимся уживаться с чудинками друг друга. Могу поспорить, Уильяму приходится мириться с гораздо большим их числом, чем мне.

Хелен даже не сомневалась, что она ни за что не скажет о нем плохо.

– Он обожает бывать на улице, – продолжала Марион. – В саду дел хватает, но я стараюсь его не переутомлять. С собаками много возится, но это даже хорошо. Не уверена, как мы будем справляться долгими зимними вечерами, но у нас уже появились свои ритуалы.

Она замолчала: из-за угла коттеджа появился Уильям, волоча за собой тяжелую каменную подставку и деревянный зонт с несколькими сломанными спицами. Спаниели сновали у него под ногами.

– Ма, куда ставить? – спросил он, присев, чтобы осмотреть повреждения.

– Куда-нибудь сюда, чтобы стол был в тени, а то масло растает. Я тут рассказываю Хелен о нашем с тобой распорядке дня.

– Пирог в четыре, – привел пример Уильям.

– Именно! Что бы мы ни делали, в четыре часа откладываем все в сторону и садимся пить чай с какими-нибудь сладостями. Часто что-нибудь печем. У Уильяма получаются очень вкусные булочки!

– Еще “Воскресный вечер в лондонском Палладиуме”, – напомнил он. – По воскресеньям.

– Мы любим по вечерам смотреть телевизор.

– Как он тебя назвал? – спросила Хелен, когда Уильям снова ушел в сарай за инструментами.

– Да, он зовет меня “Ма”. Думаю, это сокращение от Марион. Надоело быть “миссис Кенли” в собственном доме, – призналась она и застенчиво хихикнула.

– А один он куда-нибудь ходит?

– Выгуливает собак по окрестным тропинкам, по одному и тому же маршруту. Общается с другими собаководами. Ходит в местный магазин за продуктами – его там знают. Словом, недалеко от дома. У нас есть велосипед – остался от Бэзила, – но он пока не слишком хорошо с ним управляется. Видимо, кататься все-таки нужно учиться в детстве. Соседи тут недавно интересовались, не хочет ли он поработать у них в саду пару часов в неделю – может, из этого что-то выйдет.

– Рисует?

Когда Уильяма выписывали из больницы, Хелен подарила ему на прощание набор карандашей, цветные чернила, ручки, кисти и несколько альбомов.

– Нет, пока даже не садился. Не знаю почему. Может быть, со временем снова начнет.

– Наверное, так он переживал одиночество, – предположила Хелен. – А теперь в этом нет нужды.

– Пока что он старается проводить как можно больше времени на свежем воздухе. Мне кажется, зимой он точно возьмется за рисование.

– А ты сама? Скучаешь по своей квартире, по балетной школе?

– Спасибо, что спросила. Честно говоря, не очень. Я все время чем-то занята. По понедельникам хожу на хор, а Уильям остается с собаками и занимается делами. Возвращаешься, а дома тебя ждут, так приятно.

Хелен безумно хотела расспросить ее о Фрэнсисе, но не решалась. Марион, мудрая и проницательная женщина, могла неверно расценить ее любопытство. В глубине души она надеялась увидеть его сегодня, но не удивилась, что он не приехал. Фрэнсис ясно дал понять, что не одобряет эту затею, поэтому и держался в стороне.

Уильям принес деревянные шканты с мотком бечевки и принялся чинить зонт, сооружая шины для сломанных спиц. Он снял панаму, и на лбу под ней оказался большой лейкопластырь: никак не мог привыкнуть к низким балкам и постоянно бился о них головой.

– Ты большой молодец, – похвалила его старания Марион.

– Показать… тебе коттедж? – спросил он, закончив возиться с зонтом, который, немного покосившись, теперь стоял у стола.

Уильям все еще запинался, обращаясь к Хелен на “ты”. Ему трудно давался переход к неформальному общению.

– Да, давай! – воскликнула Хелен и сразу же поднялась с места, понимая, как это для него важно.

Уильям специально продемонстрировал, как открывается верхняя и нижняя половины двери, чтобы Хелен могла по достоинству оценить ее практичность.

– Удобно: можно впускать или не выпускать собак, – пояснил он.

Внутри было чисто и опрятно, мебель либо старая, либо винтажная, и Хелен задумалась, что изменилось здесь с тех пор, как Уильям приезжал сюда ребенком. Кухню явно обновили: провели электричество и поставили современную духовку вместо чугунной печи, которую требовалось растапливать. Однако на поверхности большого деревянного стола, стоявшего посреди комнаты, виднелись сколы и царапины, появившиеся за десятилетия использования.

В просторной гостиной, которая практически полностью занимала весь первый этаж, было два плюшевых дивана, три плетеных лежанки для собак и в углу – похожий на коробку телевизор. Над камином с закопченной топкой возвышался портрет Эрнеста Таппинга. Здесь, в изящной обстановке Брок-коттеджа с его ситцевыми шторами, он смотрелся еще более чужеродно, чем в угрюмом викторианском интерьере родного дома Уильяма. Увидев его, Хелен снова подивилась великодушию Марион.

– Как здорово, что можно полюбоваться работой твоего отца. А мамино изображение есть?

С одной из полок, где стояли сувениры и фотографии, Уильям взял одну в рамке и протянул ее Хелен. Сквозь ушедшие в прошлое десятилетия на нее загадочным взглядом смотрела шестнадцатилетняя Роуз Таппинг с короткой стрижкой “под фокстрот” и в платье с отложным воротничком.

– Какая красивая, – сказала Хелен, ни капли не приврав.

Она не выглядела счастливой, но в двадцатые годы улыбаться в объектив камеры было не принято – так же, как влюбляться в женатого мужчину и рожать от него ребенка.

– Это мама до моего

– В те времена съемка стоила очень дорого, – сказала Хелен. – Просто так ничего не щелкнешь, как сейчас на “инстаматик”.

Она вспомнила Клайва с его кинокамерой, который уверен, будто потомки непременно проявят интерес к восьмимиллиметровым фильмам про будни Хансфордов.

– Теперь пойдем наверх. Мне надо будет пригнуться, – сказал Уильям, машинально дотронувшись до лейкопластыря. – А тебе, наверное, не придется.

Он шел впереди, по очереди называя птиц на рисунках, развешанных на стене вдоль лестницы.

– Зеленокрылый чирок, красноголовый нырок, серая утка, морская чернеть.

Поднявшись, Уильям кивнул на закрытую дверь.

– Это спальня Ма. Туда не пойдем.

– Хорошо, – согласилась Хелен.

Он пошел дальше, склонив голову и округлив плечи, и привел ее в залитую солнцем комнату с полутораспальной кроватью, шкафом и комодом. На покрывале лежала аккуратная стопка постиранного белья. Уильям тут же схватил ее и принялся раскладывать одежду по ящикам. Из окна открывался вид на сад на заднем дворе и поля, а за ними – фермерские угодья. Одна штора была задернута. Уильям объяснил, что так не видно новостроек и можно представить себе, как будто их и вовсе нет.

– Ты что-нибудь взял с собой из дома на Кум-Роуд? – спросила Хелен, разглядывая латунный барометр и подкову, и пытаясь понять, чем обусловлен выбор украшений.

– Нет. Только книги. Мне больше нравятся вещи, которые уже были здесь. Только кровать новая. Я никогда на такой большой не спал: места – море.

– Все очень скучают по тебе в Уэстбери-Парке и передавали привет, – сказала Хелен, когда они спускались обратно на первый этаж, и тут же поняла, какую глупость сморозила. Хоть Уильям и нашел парочку друзей, поскольку в основном предпочитал молчать, из тех немногих, кто успел его узнать, Лорейн и Гила там уже не было. По правде говоря, никто и не заметил, что он уехал.

– Я скучаю по Смоки, – признался Уильям. – Но здесь мне больше нравится.

На кухне Марион, придерживая противень плотной шерстяной прихваткой, достала из духовки сырный пирог.

– Чтобы тебе не казалось, что мы с Уильямом люди привычек, расскажу тебе про наш новый эксперимент: мы теперьвегетарианцы! – объявила Марион, с почтительной четкостью выговорив последнее слово.

– Ничего себе! – воскликнула Хелен. – По инициативе Уильяма?

– Да. Он решил, что больше не хочет есть животных. Так что стараемся есть побольше сыра и яиц.

Уильям зашел на кухню и стал копаться в ящике с приборами.

– Мы заведем кур, – сказал он, услышав конец фразы Марион. – Я построю курятник.

– Наверное, придется соорудить неприступную крепость, – заметила Хелен, подумав о спаниелях.

– Именно так.

Они последовали за Марион в сад, и Уильям накрыл стол на троих.

– Это твоя, – сказал он Хелен, указав на свернутую салфетку в серебряном кольце с выгравированной белкой. – Не насовсем. Только пока ты у нас.

– Поняла, – ответила она с улыбкой.

Сырный пирог, накрытый чистой салфеткой, стоял на плетеной подставке рядом с миской салата. Кувшин с компотом из красной смородины, прикрытый от мух сеткой со стеклянными бусинами по краям, сиял на солнце, словно гранат.

Марион обернулась, приложив ладонь к уху.

– Ах, – с облегчением выдохнула она. – Так я и думала.

За птичьими трелями и стрекотом насекомых в высокой траве сада с полевыми цветами Хелен уловила отдаленный рокот мотора.

– Должно быть, это Фрэнсис. Я давно звала его к нам в гости, но он все говорил, что занят. А на прошлой неделе снова напомнила о приглашении и обмолвилась, что ты приедешь, – вдруг передумает, – сказала Марион с торжествующей улыбкой, когда шум мотора стал нарастать и вскоре стих. – Похоже, я оказалась права.

Август 1938 года

Можно я с Таппингом пойду к ручью? – спросил Фрэнсис у родителей, едва они подъехали к Брок-коттеджу.

Не успели даже достать чемоданы из багажника.

– Мы с Таппингом пойдем, – поправила его мать. – Послушай, Фрэнсис, может, пока вы на каникулах, обойдемся без этих Таппингов и Кенли? Вы ведь не в школе.

– А, ну ладно. Можно мы с…Уильямомпойдем к ручью? – Он запнулся на имени и рассмеялся. – Как странно звучит!

– Ничего не странно, – ответил Уильям, который так и не привык, что его все время зовут по фамилии.

– И возьмите с собой Боса, – добавил мистер Кенли. – Пусть побегает.

Пес всю дорогу пролежал на пледе на заднем сиденье между мальчишками, почти не шевелясь, и теперь, будто сжатая пружина, только и ждал возможности выплеснуть накопившуюся энергию. Родители остались разгружать машину, а дети побежали через сад к калитке – в поле, поросшее высокой травой и репейником. Босвелл мчался впереди, подпрыгивая, как на волнах. Закат еще не скоро, а вокруг так много интересного!

Уильям был на седьмом небе от счастья. С тех пор как семейство Кенли официально пригласило его в гости, а тетушки дали согласие и отпустили, он с нетерпением и усиливающимся страхом ждал дня отъезда. Не может быть, чтобы все складывалось так хорошо – и без подвоха. Но вот они здесь, и впереди целых две недели.

Фрэнсис шагал чуть быстрее и показывал свои владения с таким же энтузиазмом, с каким Уильям был готов восхищаться всем, что видит. Вот рощица, за ней перелаз, теперь надо перепрыгнуть по камням через ручей, а вот и мостик. Когда они остановились и замолчали, Уильям услышал стрекот насекомых в траве и щебет птиц в кронах деревьев.

– Это горихвостка, – сказал Фрэнсис, выделив в какофонии звуков какой-то высокий звонкий писк.

Уильяму тоже захотелось научиться узнавать птиц по их трелям и различать деревья. В школе такого не рассказывали.

Когда они вернулись в коттедж, мистер и миссис Кенли уже распаковали провизию, разогнали пауков и поставили чемоданы мальчиков в комнату Фрэнсиса, где стояли две одинаковые кровати с покрывалами в сине-белую полоску. Потолок был низкий, доски на полу – неровные, а о коврики с кисточками можно было с легкостью споткнуться, стоило потерять бдительность. В воздухе стояла смесь запахов, создававших уют: дерево, камень, потушенные свечи.

На ужин ели пирог с телятиной и ветчиной, привезенный из дома, с консервированным картофелем в качестве гарнира. Босвелл, отдохнувший после пробежки по полям, устроился под столом прямо у ног Уильяма. Когда тарелки опустели, нужно было свернуть салфетки до следующего приема пищи.

– Это тебе, – сказала миссис Кенли, передавая Уильяму серебряное кольцо с гравировкой. – Ты у нас барсук.

Фрэнсису достался лис, миссис Кенли – ласка, а мистеру Кенли – белка. Миссис Кенли собрала посуду и принялась ее мыть, вскипятив воду на примусе, с таким блаженством, будто

Уильям думал, что родители Фрэнсиса окажутся строгими и важными или тем типом взрослых, которым нет дела до детей, лишь бы они лишний раз не попадались на глаза. Но даже будь это так, он бы не сильно расстроился, ведь главное, что рядом был друг. Однако, к счастью, все произошло с точностью наоборот: мистер и миссис Кенли обожали веселиться не меньше любого ребенка. Тетушки Луиза и Элси никогда в жизни так себя не вели.

В первую же ночь, уже за полночь, их с Фрэнсисом разбудил стук в дверь.

– Идите смотреть барсуков, – прошептал мистер Кенли, подходя к окну и раздвигая шторы.

Мальчики тут же вскочили с кроватей и поспешили к нему. В глубине сада, рядом с деревьями, копошились два полосатых барсука. В свете луны под звездным небом их шкурки отливали серебром. Один из них нашел в траве яблоко и стал откусывать от него маленькие кусочки, а другой настороженно застыл и, казалось, смотрел прямо на окно, сверля наблюдателей недоверчивыми темными глазками.

– Удивительные, правда? – спросил шепотом мистер Кенли.

Уильям кивнул, затаив дыхание и молясь, чтобы эти очаровательные зверьки не убежали. Он знал, что они пришли к нему, – миссис Кенли подарила ему кольцо, способное их призывать – и мальчик провел пальцем по гравировке.

Внизу Босвелл проснулся и хрипло гавкнул. Барсуки, хоть и были далеко, дернулись и скрылись в кустах.

– Они каждую ночь выходят? – спросил Уильям.

– Нет, бывает, неделями не показываются. Тебе крупно повезло.

Утром Уильям проснулся не сразу: сначала почувствовал на лице теплую полоску солнечного света, затем приоткрыл глаза и с недоумением различил очертания незнакомой комнаты, а потом вспомнил с радостью, что он не в школе и даже не дома, а здесь, в Брок-коттедже. Фрэнсис еще спал, поэтому Уильям полежал немного, лелея мысль о своем тайном счастье, но вскоре заерзал от нетерпения и, не желая терять драгоценные минуты, несколько раз хлопнул книжкой по тумбочке и кашлянул. Наконец Фрэнсис заворочался.

На завтрак была яичница с беконом. Мистер Кенли уже давно встал, успел натянуть гамаки между деревьями и прокатить по траве роторную газонокосилку, чтобы подготовить ровную площадку для крокета. Во сколько бы ни проснулся Уильям, миссис Кенли всегда поднималась еще раньше: готовила завтрак, накрывала на стол или просто сидела на солнышке с книгой и чашкой чая.

Со временем у них установился привычный распорядок дня. По утрам мальчики брали с собой Босвелла и шли гулять. Они часами бродили по полям, исследуя округу, или строили в роще шалаш. Необязательно было возвращаться к обеду: всегда можно было захватить с собой сэндвичи. Уильям, привыкший к строгому режиму приемов пищи дома и в школе, поначалу нервничал от такой непредсказуемости, но очень скоро вошел во вкус. Он впервые осознал, что люди могут жить по-разному – и вовсе не обязательно хуже.

После обеда все четверо играли на ровной лужайке сбоку от дома в теннис или крокет, а то выходили на просторный задний двор и играли в крикет. Даже миссис Кенли обожала крикет: она ловко ловила мяч одной рукой и ни капли не боялась сидеть за калиткой, надевая садовые перчатки, чтобы не повредить маникюр. Стараясь не разбить окна и не повредить остекление теплицы, для тренировок использовали теннисный мяч, и миссис Кенли потрясла Уильяма, отбив мяч с такой силой, что тот перелетел через крышу.

Потом они на несколько часов шли к ручью на рыбалку, а после ужина садились играть в карты или домино. Каждый вечер мистер Кенли при свечах читал им “Мунфлит”: с выражением, меняя голос в зависимости от персонажа. По профессии он был барристером и, как объяснила миссис Кенли, даже в отпуске не упускал возможности попрактиковаться в артикуляции.

Самые счастливые для Уильяма часы проходили у ручья. Примерно в полумиле от конца участка он расширялся в глубокую заводь под ивами, полную дремлющей рыбы. Чтобы добраться до подходящего места на берегу, откуда можно забросить леску, не зацепившись за нависающие ветви, они продирались сквозь высокую траву, доходящую мальчикам до колен, и мокрые заросли крапивы. Фрэнсис показывал Уильяму, как насаживать на крючок опарыша или кусочек еды, оставшийся с обеда. Видя, с каким удовольствием друг делится древней деревенской мудростью, Уильям нарочно притворялся чуть более медлительным и непонятливым, чем был на самом деле.

Уильям с облегчением вздохнул, когда Фрэнсис первым почувствовал поклевку, умело вытащил приличных размеров окуня, а затем ловко освободил его от крючка при помощи экстрактора. Его не особенно интересовал сам процесс ловли. Куда приятнее было наблюдать, как рыбы вальяжно снуют под гладью воды, чем видеть, как они трепещут на леске. Истинное удовольствие заключалось в том, чтобы просто сидеть на берегу рядом с Фрэнсисом, заметить зимородка в камышах, следить за скользящими по воде водомерками и переливчатыми стрекозами. Но в таком не признаются вслух. Чтобы безделье считалось достойным для мужчины занятием, оно должно хоть чем-то прикрываться – хотя бы удочкой, даже если ты не особенно ею пользуешься. И все же он обрадовался, когда поймал маленького блестящего ельца. Фрэнсис постоянно поддерживал и подбадривал Уильяма, и ему не хотелось разочаровывать друга. Он осторожно снял рыбку с крючка, и ее чешуя сверкнула на солнце. Затем опустил в ведро, куда они поместили и окуня, чтобы дома похвастаться уловом.

Но не успел Уильям вытереть руки о вонючую рыбачью тряпку, как елец выпрыгнул из ведра и шлепнулся на траву. Мальчики удивленно уставились друг на друга.

– Ты видел? – прошептал Фрэнсис.

– Я и не знал, что они умеют прыгать. Только не клади его обратно, – добавил Уильям, наблюдая, как друг поднимает на ладони трепыхающуюся рыбку. – Он, наверное, от окуня сбежал.

– Они вообще-то в одном пруду живут, – возразил Фрэнсис, но все равно осторожно опустил ельца обратно в камыши возле берега.

Оглушенная рыбешка полежала несколько секунд, а потом юркнула на глубину.

– Хотя ты прав, он побольше будет, да и смотрит как-то недобро, – пробормотал Фрэнсис, оглядев болтающегося в ведре недружелюбного окуня. – Я, пожалуй, все-таки отнесу его отцу. Интересно, продержится ли он в этом ведре до утра. В аквариумах ведь живут, и ничего.

– Мы тут подумали, а не съездить ли нам завтра на побережье, – сказал за ужином мистер Кенли, расправив на коленях салфетку и отрезая кусочек пастушьего пирога. – Устроим пикник, покидаем

– А в крикет поиграем? – спросил Фрэнсис, просияв от предвкушения.

– Нуразумеется,поиграем! – ответила миссис Кенли. – А ты что думаешь, Уильям? Готов снова сесть в машину или предпочитаешь остаться тут и предаваться ленивым радостям жизни?

Ему не верилось, что где-то может быть лучше, чем здесь, в Брок-коттедже и окрестностях, но он никогда не бывал на море, хотя в тайне мечтал об этом, ведь именно на море разворачивалось действие во множестве его любимых книг. Только когда все с удовольствием принялись обсуждать подробности предстоящей поездки, Уильям вспомнил, что у него нет купального костюма, хуже того – он не умеет плавать. Если члены семьи Кенли будут плескаться в воде так же хорошо и с тем же спортивным азартом, с каким играют в остальные игры, то ему точно суждено пойти на дно.

Миссис Кенли вытирала на кухне посуду. Обращаться к ней по имени Уильям не решался, поэтому просто кашлянул. Она обернулась и одарила его лучезарной улыбкой.

– Привет, милый. Тебе что-то нужно? – спросила она, полируя полотенцем вилки с ножами и складывая их в ящик.

– У меня нет с собой купального костюма, – выговорил он. Лучше так, чем признать, что его в принципе никогда не было.

– Ничего страшного, можно купаться в майке и трусах. Даже не переживай об этом.

– Я… Я не очень-то умею плавать, – добавил Уильям и замолчал.

Миссис Кенли побледнела от ужаса:

– Не умеешь? А мы ведь каждый день спокойно отпускали тебя к реке! Повезло же тебе, что в воду не свалился.

– Просто так получилось, что я никогда не учился, – пробормотал он.

Уильям и представить себе не мог тетушек на пляже. Они были созданиями сугубо домашних пространств, их стихия – мебель, фарфоровые статуэтки и бардак, а не ветер и небо.

– Бэзил тебя научит, – сказала миссис Кенли с несокрушимой уверенностью. – Он лучший учитель на свете. Но, откровенно говоря, там такая глубина, что в отлив придется дойти до самой Франции, прежде чем вода станет по шею. – Она положила руку ему на плечо и заглянула в круглые от страха глаза. – Не волнуйся. Ты не обязан делать то, чего не хочешь.

Едва ли можно было придумать более ободряющие слова для человека с боязливым нравом. Уильям тут же успокоился и одарил ее благодарным, преданным взглядом.

Они оставили машину у низины между дюнами и гуськом засеменили по сухому песку. Во главе каравана шагал мистер Кенли, обвешанный складным шезлонгом, ветрозащитным экраном, пледом, рюкзаком и полотенцами. Мальчики несли инвентарь для крикета и ведерки с лопатками, а миссис Кенли – холщовую сумку и соломенную шляпу. Спущенный с поводка Босвелл помчался вперед, вскоре превратившись в крошечную точку на горизонте у самой кромки воды.

Найдя подходящее место, разложили вещи. В самом центре, будто трон, установили шезлонг для миссис Кенли. А мистер Кенли заявил, что второй вовсе не нужен, поскольку у него куча дел и рассиживаться ему некогда. И тут же с по-детски искренним восторгом вытащил припасенную садовую лопату.

Уильям с облегчением убедился, что само море играет в пляжном отдыхе куда меньшую роль, чем он опасался, и, возможно, ему даже удастся избежать позорного урока по плаванью в нижнем белье. Для семейств Кенли гораздо важнее был песок: из него можно было построить грандиозную крепость со рвом, к тому же им предстояло разровнять поверхность для игры в крикет.

Мистер Кенли объяснил, что копать нужно чуть ниже линии прибоя, где песок влажный и плотный, чтобы ров сам заполнился водой от прибывающих волн. Он закатал рукава рубашки и брюки, снял носки и ботинки и, не вынимая изо рта незажженную трубку, принялся выкапывать по кругу глубокую траншею, отбрасывая в сторону лопату за лопатой, а мальчики утрамбовывали и формовали выкинутый песок.

Миссис Кенли переоделась в темно-синий купальник с белым поясом, подставив солнцу бледную с зимы кожу, и расположилась на шезлонге, водрузив ноги на корзину с провизией. Ее участие в строительстве не предполагалось, это было сугубо мужское занятие, хотя Уильям подозревал, что при желании она справилась бы не хуже любого из них. Когда замок был готов, она отвлеклась от солнечных ванн и с важным видом осмотрела постройку со всех сторон.

На обед были яйца вкрутую и бутерброды с языком.

– А почему эта ветчина называется “язык”? – поинтересовался Фрэнсис, отделяя мясо от хлеба с маслом и прилаживая его к нижней губе.

Мистер и миссис Кенли переглянулись.

– Потому что по цвету похож? – предположил Уильям. Он пару раз ел эту штуку дома, но никогда не задумывался, из чего она сделана. Все виды холодных нарезок представлялись ему одинаковыми – не то чтобы вкусными, но и не отвратительными, – и, казалось, не имели никакого отношения к животным. Однако теперь у него начали закрадываться подозрения.

– Еще попытка, – сказал мистер Кенли.

– Это что… настоящиеязыки? – взвыл Фрэнсис, схватившись за живот.

– Только один, – объяснила миссис Кенли. – Бычий. Его варят, прессуют и нарезают тонкими ломтями.

Ей пришлось торжественно поклясться, что она говорит чистую правду, прежде чем мальчики согласились в это поверить.

– Ну, если уж совсем не лезет, – сказала она в конце концов, смеясь над их гримасами, – отдайте Босу, а сами ешьте хлеб.

Уильям подумал, что миссис Кенли, должно быть, невозможно вывести из себя.

После обеда они установили крикетные столбцы и начали матч – по тем же правилам, что в саду, только с большим размахом. Миссис Кенли превосходно держалась у калитки, отбивая мяч на другой конец песчаной площадки, где их неустанно подхватывал Босвелл, насытившийся двойной порцией бычьего языка, от которого отказались мальчики.

На пляже были и другие семьи: кто-то качался на волнах, кто-то играл, но Уильяму сразу стало ясно, что никто не веселится так, как Кенли. Остальные родители сидели в стороне, и их отпрыскам приходилось самим придумывать, чем себя развлечь. Некоторые из этих обделенных вниманием детей стали потихоньку подтягиваться туда, где было гораздо интереснее, и вскоре наблюдателей набралось на полноценные две команды. Даже тогда мистер и миссис Кенли не удалились пить чай, курить трубку или читать газету, а принялись наставлять игроков и судить матч до тех пор, пока наступающий прилив не стал подмывать поле.

В конце концов, когда неприкаянных сорванцов отправили обратно к родителям, пришло время купаться. Уильям с самого утра боялся, что этот момент все же настанет, но сейчас ему было жарко, ноги в шортах щипало от солнца. Держась в

– Идешь с нами, Уильям? – спросила миссис Кенли, положив прохладную ладонь ему на плечо. Из-за белой резиновой шапочки, натянутой так туго, что брови вздернулись вверх, казалось, будто она чему-то удивляется.

Он покачал головой.

– Хорошо, оставайся, милый, – сказала она.

Все трое подбежали к кромке воды, зашли в море, рассекая пенящуюся рябь, и стали двигаться все дальше, пока наконец не бросились в волны всем телом и скрылись на глубине. Босвелл погреб за ними, но передумал и вернулся, усевшись на берегу в ожидании хозяев.

Прохлада воды манила Уильяма, липкая кожа пылала. Окинув взглядом пляж и убедившись, что на него никто не смотрит, он быстро разделся до поношенных, желтовато-серых майки и трусов, на которых с изнанки, как полагалось в школе, было вышито его имя. Аккуратные стежки тетушки Луизы царапали спину между лопаток. Уильям смущенно поковылял по песку, чувствуя, как взгляды окружающих обратились на него.

Добравшись до спасительных волн, он с блаженством опустился в воду и боязливо обернулся. Родители звали детей, стряхивали с ног песок, расправляли мокрые полотенца, складывали пляжные зонты. Никто не обращал на него ни малейшего внимания.

Вдалеке мистер Кенли помахал ему рукой и тут же поплыл к берегу. Позади него на послеполуденном солнце белела шапочка миссис Кенли.

“Она рассказала ему, что я не умею плавать”, – подумал Уильям, сгорая от стыда. Он поднялся и поплелся навстречу мистеру Кенли, который уже шел к нему, рассекая волны бедрами.

– Давай-ка попробуем с тобой поплавать, – бодро и уверенно отчеканил отец Фрэнсиса. – Это проще простого, клянусь тебе, особенно в морской воде.

Уильям послушно лег на воду звездочкой, пока мистер Кенли аккуратно поддерживал его под спину. У него никак не получалось расслабить тело – вот-вот поддержка исчезнет, и он якорем пойдет ко дну.

– Пожалуйста, только не отпускайте, – прохрипел Уильям сдавленным от страха и стыда голосом.

– Не отпущу. Держи спину ровно и приподними бедра. Вот так. У тебя получается!

Над головой в бледно-голубом небе парила чайка, легко скользя по воздуху. Уильям зажмурился от яркого солнца, и под веками заклубились огненные сполохи. Волны мягко покачивали его; он ощущал под собой крепкое предплечье мистера Кенли, затем только ладонь у основания позвоночника.

– Не отпускайте, – снова взмолился Уильям.

– Это не я тебя держу, а вода, – сказал мистер Кенли. – Ты легче пробки.

Уильям подумал, что точно так же научился свистеть: сперва беззвучно дуешь, а потом и сам не замечаешь, как вдруг получается настоящий чистый звук. Думаешь, что сейчас утонешь, но неожиданно приходит осознание – плывешь! Физически ничего не изменилось. Вода сначала не держала – а вот каким-то чудом держит. И ты это понимаешь на всю жизнь, разучиться уже невозможно.

– Молодчина! – воскликнул мистер Кенли. – Самое страшное позади, дальше проще простого.

Было решено остаться на пляже и подождать, пока ров заполнится водой, что и произошло: сначала медленно, а потом стремительно, вода начала прибывать, подмывая нижние склоны песчаного замка. В этом крушении монументального сооружения, которое постепенно сравнивалось с землей, обращаясь в мокрую песчаную гладь, было нечто величественное и одновременно печальное. Даже мистер и миссис Кенли немного приуныли, когда пришла пора собирать вещи и идти обратно к машине. Плечи, нос и уши Уильяма порозовели от солнца, поэтому перед сном их пришлось намазать каламиновым лосьоном.

На обратном пути в Брок-коттедж они заехали за рыбой с жареной картошкой. Уильяму даже не снились такие вкусности: тетушки всегда ели только то, что приготовили сами. Миссис Кенли оторвала верхний слой газеты, в которую было завернуто блюдо, и выбросила в мусорку, но Уильям все же успел прочесть заголовок: “Судьба Европы в руках Гитлера”. До конца поездки она не проронила ни слова.

“Дорогие тетя Луиза, тетя Элси и тетя Роуз…” Миссис Кенли давала Уильяму открытки, на которых он сочинял небольшие послания тетушкам. Эта привычка появилась у него со школы, когда каждым воскресным вечером он, снедаемый невыносимой тоской по дому, писал домой о том, как себя чувствует и чем кормили на неделе.

За время каникул в Брок-коттедже у него накопилось столько новых впечатлений, что они сами собой лились на бумагу. Однако, вспомнив о доме, он как будто посмотрел в телескоп не с той стороны: сами тетушки и их влияние на племянника сжались до микроскопических размеров. По-настоящему имел значение только Брок-коттедж.

У меня все хорошо. Я видел барсуков в саду и ловил рыбу в ручье. Миссис Кенли хорошо играет в крикет. Сегодня мы ездили на пляж, я научился держаться на воде. Фрэнсис уже умеет плавать. Надеюсь, у вас все хорошо.

Фрэнсис предложил лечь спать под открытым небом. Мистер Кенли показал, как натянуть тент с помощью брезента и веревки. Ночь выдалась ясной, рассыпанные по небу звезды висели так низко, будто до них можно дотянуться рукой. Падая, они оставляли за собой сверкающие следы. От осознания невероятных масштабов космоса и множества загадок, которые он в себе таил, у Уильяма закружилась голова.

– Видите вон ту звезду? – спросил мистер Кенли, указывая туда, где их были миллиарды. Мальчишки рассмеялись, но его это не смутило. – Вот Пояс Ориона, а вон там, чуть выше и левее, Бетельгейзе. Свет, на который мы сейчас смотрим, эта звезда испустила еще до того, как на престол взошел Генрих VIII. Чтобы снова увидеть, как она светит сегодня, придется ждать до 2368 года!

Дети уставились на крошечную мерцающую точку, поражаясь непостижимым путешествиям из прошлого в будущее. А потом к ним через сад пришла миссис Кенли, держа в руках одеяла и тарелку горячих сосисок. Не нужно было ничего говорить – она и так знала, что они продрогли и проголодались, к тому же противостоять бесконечности Вселенной всегда лучше на сытый желудок.

– Уильям, кем ты хочешь стать, когда окончишь школу? – спросил мистер Кенли как-то вечером перед ужином, когда они еще не начали играть в настольные игры. Комнату освещали только свечи и керосиновая лампа, на неровно оштукатуренных стенах дрожали тени. Было тепло, но мальчики все же попросили разжечь в печи огонь. Босвелл свернулся на коврике рядом и дремал, иногда подергивая лапами, – ему снилось, что он куда-то бежит.

– Смотрителем в зоопарке, – ответил Уильям.

Еще совсем недавно он мечтал стать путешественником, летчиком и изобретателем. Это новое желание было навеяно не чем иным, как всплеском любви к Босвеллу и всем прочим животным.

– Кормить животных и заботиться о них, – сказал Уильям, который вряд ли задумывался о том, что это за профессия, и представлял себя разве что в роли доктора Дулиттла в окружении дружелюбных ручных зверей.

– Не уверен, что животных стоит держать в неволе, – продолжил рассуждать мистер Кенли, набивая трубку тонкими волокнами табака. – Они всегда выглядят несчастными, особенно крупные кошки.

– По-моему, запирать их в клетках – жестоко, – поддержал отца Фрэнсис.

– В некоторых зоопарках действуют программы по разведению и возвращению животных в дикую природу, чтобы защитить их от вымирания, – вставила свое слово миссис Кенли, заметив, как сильно Уильям расстроился.

– Я стану смотрителем и отпущу всех зверей на волю, – заявил он. Ему не хотелось становиться для них тюремщиком; от одной мысли об этом сжималось сердце.

Мистер Кенли щелкнул зажигалкой и втянул пламя в чашу трубки.

– Думаю, так ты быстро останешься без работы, – парировал он.

– Ах, Бэзил, не будь таким занудой, – сказала миссис Кенли, покачав головой.

Уильям впервые видел, как она возражает мужу. Мистер Кенли тут же смягчился.

– Конечно, ты права. Уильям может быть кем захочет. И я уверен, из него выйдет отличный специалист, – проговорил он и подмигнул мальчику сквозь табачную дымку.

– А я смогу быть кем захочу? – полюбопытствовал Фрэнсис. – Крикетистом, например?

– Ну разумеется, – ответил мистер Кенли. – У вас обоих впереди целая жизнь.

На бортике ванны лежал большой кусок белоснежного мыла. Из него получались целые облака мягкой пены, от которой кожа стягивалась и как будто поскрипывала от чистоты. Уильям протер запотевшее стекло в узком окошке и выглянул на улицу: мистер Кенли поливал цветы, а рядом с ним на лужайке резвился Босвелл, гоняясь за бабочкой. Ему подумалось, что завтра в это же время он будет дома, в Кройдоне, а еще через неделю – снова в школе. Вся накопленная за день радость в миг улетучилась. Он закрыл глаза и вцепился горячими руками в ледяной край раковины, мысленно умоляя время остановиться.

Язычок замка щелкнул и дверь отворилась. На пороге появилась миссис Кенли со стопкой свежевыстиранных полотенец, которые нужно было убрать в сушильный шкаф.

– Ой, прости, Уильям, я не знала, что ты… С тобой все в порядке? – обеспокоенно спросила она, вглядевшись в его лицо.

Уильям попытался проглотить подступивший к горлу ком, но было слишком поздно. Он отвернулся, стыдливо пряча слезы. Миссис Кенли за два шага преодолела ванную комнату и обняла мальчика, прижав его лицо к переднику. От нее пахло садом, свежим бельем и кремом для рук, который она всегда наносила после стирки или мытья посуды.

– Ну-ну, что за беда? – спросила она, мягко отстраняясь и протягивая ему вынутый из кармана чистый носовой платок. Такой белоснежный, что Уильям побоялся его испачкать и вытерся рукой. – Что-то случилось или тебе просто стало грустно?

– Не хочу уезжать завтра. Вот бы остаться здесь навсегда, – сказал он, а затем добавил, поддавшись внезапно возникшей мысли, ужасной, самой что ни на есть предательской. – Жалко, что вы не моя мама.

– Ох… ну… это очень мило, – ответила миссис Кенли.

Уильям заметил, что она не сказала, как ей жаль, что он не ее сын.

– Зато у тебя целых три тетушки, думаю, они справляются не хуже. Скажи, у тебя ведь все хорошо дома?

– Да, нормально, но здесь лучше.

– Мы ведь не можем жить здесь все время. И даже если бы могли – было бы уже не так весело. Нужно возвращаться к обычной жизни: ходить в школу, на работу, заниматься привычными делами.

При упоминании школы его невольно передернуло.

– Мы уедем, но с нами останутся счастливые воспоминания об этом отпуске. Я вот, например, буду вспоминать, как мы играли в крикет на пляже и ели сосиски под звездным небом. А ты?

– Барсуков, – сказал Уильям, понимая, что нужно выбрать что-то одно, хотя на самом деле ему хотелось запомнить каждый миг.

– Вот видишь! – воскликнула миссис Кенли. – Когда тебе грустно, вспоминай о барсуках. А в будущем, если вдруг встретишь барсука, – знай, что он пришел передать тебе тайное послание из Брок-коттеджа.

– А что он скажет? – спросил Уильям.

Миссис Кенли зажмурила глаза и сосредоточенно наморщила лоб, изображая медиума, который может общаться с духами.

– Точно не знаю. Но, наверное, что-то вроде: “Все будет хорошо”.

Уильям улыбнулся сквозь слезы. Ему понравилась мысль о барсуках-вестниках, хотя он понимал, что встретить такого в Кройдоне почти невозможно.

– В любом случае, – продолжала миссис Кенли, приободренная его улыбкой, – будут и другие каникулы. Мы обычно приезжаем сюда на неделю на Пасху. Можешь поехать с нами, если тетушки будут не против.

На душе у него стало тепло, но он тут же вспомнил, что это всего лишь слова. Лучше бы дождаться настоящего приглашения от Фрэнсиса, который ничего не знал об этом разговоре и вполне мог найти нового лучшего друга. А если миссис Кенли вдруг забудет о своем предложении? Он никак не сможет напомнить ей о себе. Пасха казалась чем-то бесконечно далеким – как взрослая жизнь или смерть.

– Обещаете? – спросил он, понимая, как невежливо просить ее дать ему слово.

Уильям чувствовал, что миссис Кенли не из тех людей, которые скажут что угодно, лишь бы поскорее закончить разговор.

– Конечно, обещаю, – сказала она и нежно потрепала его по волосам. – Поедешь в школу, будешь хорошо учиться – и не успеешь оглянуться, как снова очутишься здесь.

Снизу Фрэнсис нетерпеливо звал друга – до чая еще можно было успеть сбегать напоследок к ручью.

1964 год

Уильям принес из сада тарелки и поставил их рядом с раковиной, где Марион мыла посуду самодельной мочалкой из бечевки. Хелен и Фрэнсис уехали одновременно, и дом словно облегченно выдохнул от наступившей тишины. Друзья – это хорошо, но разговоры утомляли Уильяма, даже если он почти не принимал в них участия, и ему всегда казалось удивительным, как двое малознакомых людей могут говорить друг с другом без умолку, еще и так долго.

Едва они остались вдвоем, Марион повернулась к нему и сказала:

– Она в самый раз.

– Для чего? – с недоумением спросил Уильям.

Но в ответ Марион лишь засмеялась и покачала головой.

Собаки наелись и развалились в лежанках, посапывая от удовольствия. Чуть позже, когда наступят сумерки, Уильям пойдет с ними на

А пока он взял полотенце и стал вытирать посуду, которую Марион складывала на сушилку. Закончив, она стянула с рук резиновые перчатки и бросила их в раковину, где они остались лежать, прилипнув друг к другу, как в молитвенном жесте.

Потом они сядут смотреть телевизор – настоящее чудо техники, – и Марион задремлет в кресле. Уильям, как всегда, кивнет на прощание написанному отцом портрету деда Эрнеста над камином и фотографии матери, прежде чем подняться в спальню.

Однажды, в первые недели после переезда, он стоял у окна своей комнаты, почти упираясь головой в низкий потолок, и высматривал в темноте барсуков, будто возвращаясь назад во времени и снова становясь маленьким мальчиком, измученным горем от скорого окончания каникул. Возвращение в воспоминания о былой печали сейчас, когда он был по-настоящему счастлив, доставляло ему какое-то особенное наслаждение и удовлетворение. Но сегодня он слишком устал, и его мысли были целиком заняты важными делами, которыми предстояло заняться завтра.

В основе “Робких созданий” лежит подлинная история. В феврале 1952 года к одному из домов в Кингсдауне, Бристоль, приехала полиция. Соседи сообщили о бурной ссоре: из окон выбрасывали вещи, слышались крики. В доме они обнаружили обнаженного мужчину с пятифутовой бородой и волосами до пояса, жившего затворником в крайне запущенной обстановке – с престарелой тетей и разномастной живностью: кошками, собаками и птицами.

Сорокалетний Гарри Такер не появлялся на людях более двадцати пяти лет. Его доставили в психиатрическую больницу Гленсайд (как она называлась в те годы) и поставили диагноз – шизофрения. Эту историю подхватили журналисты, напечатав несколько статей с громкими заголовками вроде “В таинственном доме обнаружен пропавший без вести человек”. Детали в них различались: в одной утверждали, что волосы были пять футов длиной, а вовсе не борода, кроме того, возраст Гарри варьировался от сорока до сорока шести лет.

Покопавшись в газетных архивах, я узнала новые подробности и домыслы: у выжившей тети было четыре сестры, три из которых прежде жили в том же доме; все они – потомки зажиточного бакалейщика из Бристоля. Гарри считался сыном одной из незамужних сестер, когда-то учился в местной школе, а потом исчез из общественной жизни.

В печати больше не появлялось свидетельств о нем до мая 1953 года, когда в “Бирмингемской газете” была опубликована заметка о его смерти: Гарри утонул в реке Фром неподалеку от больницы, где он содержался. Печальная и одинокая судьба этого человека не выходила у меня из головы, поэтому я решила придумать ему прошлое – и гораздо более обнадеживающее будущее. Вся история, за исключением обстоятельств обнаружения, – вымысел.

Кроме того, я перенесла действие в 1964 год – один из наиболее интересных в истории психиатрии (и общества в целом). Р. Д. Лэйнг уже опубликовал свою новаторскую работу “Расколотое «Я»” (1959), но его спорный и непродолжительный эксперимент с коммуной Кингсли-холл был еще впереди. Арт-терапия только зарождалась – или вступала в отрочество, если угодно, – а наиболее травматичные методы лечения психических расстройств, вроде инсулиновой терапии и лоботомии, выходили из обихода.

Уэстбери-Парк, расположенный на месте давно исчезнувшей больницы Уорлингем-Парк в Суррее, – вымышленное учреждение, вобравшее в себя черты нескольких прогрессивных психиатрических больниц шестидесятых. Изучая историю этих учреждений, а также теорию и практику, на которые в них опирались, я старалась читать только материалы, написанные не позднее 1964 года, чтобы мои герои не обладали знаниями будущего, недоступными им в ту эпоху. Можно сказать, что я попыталась обратить собственное невежество в свою пользу. Однако тема оказалась слишком увлекательной, поэтому мне не удалось в полной мере придерживаться этого правила.

Среди прочитанных мною книг и статей – тех, что послужили и фоном, и основой повествования, – я в большей степени обязана следующим:

Thomas Szasz,The Myth of Mental Illness(New York, 1961)

Erving Goffman,Asylums(New York, 1961)

R. D. Laing,The Divided Self(London, 1960)

R. D. Laing & Aaron Esterson,Sanity, Madness and the Family(London, 1964)

Richard S. Hallam & Michael P. Bender,David's Box: The Journals and Letters of a Young Man Diagnosed as Schizophrenic,1960–1971 (London, 2011)

Katherine Killick & Joy Schaverien,Art, Psychotherapy and Psychosis(Hove, 1977), в особенности глава Джона Хензелла “Искусство, безумие и антипсихиатрия: мемуары”

Simon Garfield,Private Battles: Our Intimate Diaries: How the War Almost Defeated Us(London, 2006)

David Kynaston,On the Cusp: Days of '62 (London, 2021)

Nathan Filer,This Book Will Change Your Mind About Mental Health(London, 2019)

J. K. Wing & G. W. Brown, Social Treatment of Chronic Schizophrenia: A Comparative Survey of Three Mental Hospitals,Journal of Mental Science(1961) p. 107, 847

Peter Nolan, Mental Health Nursing in the 1960s Remembered,Journal of Psychiatric and Mental Health Nursing(June, 2021) Vol. 28, Iss. 3, pp. 462–68

Благодарности

Благодарности с каждой книгой становятся все длиннее – то ли у меня поубавилось самоуверенности, то ли я научилась правилам хорошего тона. Пожалуй, и то, и другое.

Я признательна за поддержку своему агенту Джудит Мюррей, а также всей команде Greene & Heaton. Благодарю редактора британского издания Алексу фон Хиршберг за многочисленные ценные замечания и Рэйчел Кэхан, которая редактировала американскую версию романа; корректора Клэр Дин, а также блестящих сотрудников W&N и Orion: Дженни Лорд, Вирджинию Вулстенкрофт, Эстер Уотерс, Кейт Дэвис, Элли Найтингейл, Джо Робертс-Миллера, Шивон Эльбурн и Стива Маркинга. О таких издателях можно только мечтать, и я искренне восхищаюсь их активностью и самоотдачей.

Я многим обязана Королевскому литературному фонду с их замечательной программой стипендий, в особенности директору по образовательным инициативам Стиву Куку. Это учреждение поистине можно назвать лучшим другом писателя.

Особая благодарность моему мужу Питеру, неизменному первому читателю и главному источнику любви и поддержки.

Примечания

Не говори (лат.).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге