Реприза

Глава 1

Иван Шестаков

Реприза

© И. Шестаков, 2022

© ИД «Городец», 2022

Таня расплакалась, едва затихли наши стоны.

Я лежу рядом. Во мне нет ни сочувствия, ни раздражения. К липкой простыне меня придавило равнодушие.

До этого я всегда пытался подобрать нужные слова и каждый раз ошибался. Вначале я отучил себя разбрасываться обещаниями, что все будет хорошо. Немного позже в расход пошли уверения справиться со всем вместе. Лишь один-единственный раз я предложил смириться и жить, как получается, о чем тут же пожалел. Все мои слова вызывали ярость и раздражение, но попыток я не оставлял. Однако теперь решил промолчать.

Сквозь шторы пробивается луч света от фар. Он пересекает потолок и ускользает за дверь в соседнюю комнату. Я встаю и следую за ним.

За порогом громадная мастерская, освещенная желтым светом уличного фонаря. Мольберт накрыт брезентом из теней. Напротив табуретка с палитрой. Повсюду картины – на стенах, в углах и на тумбочке. В этой комнате даже присесть негде, даже кресла заняли холсты. Это их комната. Здесь мне не место.

Ногой цепляюсь за рамы, сваленные под стол. Несколько из них съезжают на пол. Я нагибаюсь, чтобы положить их на место, и замечаю среди них недавно пропавшую картину. На ней мы с Таней сидим на красном диване напротив зеркала. На переднем плане изображены наши затылки. За ними – отражение, на котором мы, прильнув друг к другу, скромно улыбаемся. С краю от меня лежит книга, а в ногах у Тани изгибается альбомный лист. С подлокотника на нас смотрит рыжий кот Пим.

Закончив эту картину, Таня произнесла удивительные слова: «Друг в друге мы видим себя и наш маленький мир». Это было пять лет назад, когда мы начали встречаться. А сейчас она похоронила эту работу под грудой рам.

На кухне меня встречает Пим. Он караулит холодильник.

Кота мы назвали в честь Пименова, к живописи которого тот явно был неравнодушен – будучи котенком, он изодрал иллюстрации этого советского художника. Для нас так и осталось загадкой, был ли это протест против соцреализма или таково проявление симпатии у кошачьих. Впрочем, и у людей порой не понятно, где кончается любовь и начинается ненависть.

– Ничего, приятель. Скоро она успокоится, и у нас все наладится, – говорю я рыжей морде.

Как же я рад, что коты не обижаются на слова.

Набрав кружку воды, я возвращаюсь в спальню.

Таня по-прежнему плачет. Предложить ей попить будет неимоверной глупостью. Разве вода может помочь? Так и продолжаю стоять с кружкой в руках.

Таня вцепилась в мою подушку и теперь размазывает по ней слезы, сопли и слюну. Надо прилечь рядом, обнять и не отпускать. Но вместо этого я сажусь на край кровати, разом осушаю кружку и натягиваю трусы.

Иду в ванную.

Холодная вода из-под крана обжигает лицо. Затем еще и еще.

В полотенце остаются последние остатки вязкой темноты из спальни. Но там ее еще полно. Я не могу туда вернуться.

Иду на кухню, ведь это самая дальняя из комнат. Но слизкие тени уже и здесь. Тусклая лампочка им нипочем. Боятся они только огненного Пима, но он защитить меня не может. Надо бежать.

Джинсы мои остались у кровати, поэтому обхожусь трико. Его нахожу в гостиной на диване. Только вот среди разбросанных вещей я не могу отыскать футболку. Но она мне попадается в корзине для грязного белья. Там же находятся носки.

Я накидываю пальто и выхожу в подъезд.

Пока верчу ключом, пытаюсь почувствовать стыд воина, бежавшего с поля боя. Но его нет. Как нет и разочарования от его отсутствия.

Уже давно я ничего не стыжусь. И, кажется, утратив эту слабость, я лишился чего-то человеческого.

На лестничной площадке этажом ниже я встречаю Аркадия Петровича. Пожилой профессор поднимает на меня грустный взгляд и поправляет очки. Вечерами он часто читает в подъезде, выкуривая несколько сигарет. Мы так часто с ним общались, что теперь наш разговор может ограничиться лишь одним взглядом – нам сразу все становится понятно. Вот и сейчас я понял, что у него вновь колет в боку, журнал отказал в публикации, а жена обвиняет чуть ли не в распятии Христа. Должно быть, и он все понял, раз так отрывисто кашлянул.

Спускаюсь вниз и выхожу во двор.

Позади хлопает дверь. Кажется, что впервые я открыл ее перед Таней совсем недавно. Тогда мы еще не были знакомы. Просто я шел к другу на новоселье, а Таня топталась у подъезда. Она все никак не могла справиться с картинами, сверток с которыми норовил выскочить из ее рук.

Мне вспоминается начало той зимы.

Снег хрустит под ногами. Ветер играется с тенями. Лампочка над крыльцом освещает забавную пантомиму – девушка борется с громадным свертком. На ней берет. Под ним ласковый взгляд. А еще скромная улыбка ребенка, которого поймали за хулиганской выходкой, но он уже задумал новую пакость. Я затащил ее поклажу в квартиру и остался там.

Друг уже успел съехать, а я все еще здесь.

Холод пробирается под тонкое пальто. Хоть весна и получила прописку в наших краях, переезжать она не спешит. Без кофты можно околеть. Благо идти совсем недалеко.

Я миную двор и выхожу на пустынную улочку. Немного пройдя, попадаю прямиком на гудящий главный проспект. Тишина осталась за углом, побоявшись пойти следом.

Наш дом, наверно, зачарован. Он, должно быть, находится где-то на окраине, но все его жильцы, сделав пару шагов, переносятся в центр. Но с виду он совсем обычный, хоть и первый в городе был подключен к централизованной канализации. Столь значительному событию Маяковский посвятил стих, в котором упомянул римские акведуки.

Когда-то этот дом возвестил о начале новой эпохи, однако сейчас его фасад разрисован, а в бока здания впились блохи кондиционеров.

Скольжу до светофора. Горит красный. Все смотрят под ноги, а я гляжу на огромную женщину с огромной грудью. Плакат с рекламой нижнего белья. Мне жаль бедняжку. Сидит в одних трусиках и бюстгальтере посреди уральских снегов. Еще и улыбаться заставляют.

Моргает желтый, загорается зеленый.

Я перебегаю дорогу, обгоняю одиноких прохожих и заваливаюсь в бар.

Внутри прохладно, а я в одной футболке. Остаюсь в пальто.

За бутылку крафтового пива берут приветствие и полторы сотни рублей. Я усаживаюсь за столик и осматриваюсь.

Обычно маленький бар

Я делаю первый глоток.

Ну, понеслась душа в рай.

Будь здесь девушки, я бы к ним подсел. Поношенная футболка меня бы не смутила. Мой потрепанный вид могли счесть уделом успешного художника. Не смутили бы и мысли о Тане, ведь изменять я начал еще полгода назад.

Впервые это произошло во время пирушки у приятеля.

Незамысловатый разговор. Приоткрытые губы. Внимательный взгляд и ласковые пальцы. Этого оказалось достаточно. Я предложил сбежать к ней, и она согласилась. Видимо, уже тогда я смирился, что между мной и Таней все кончено.

Затем я сбегал с другими девушками, но не позволял себе встречаться с ними вновь. Тогда мне пришлось бы выбирать между кем-то из них и Таней, а бросить ее у меня не хватило бы сил. Как сказать ей, что теперь она одна? Лучше вцепиться в ее тонкую шею и сжимать до самого конца. Это лучше, чем выговаривать длинную фразу из избитых слов.

Черт, эти мысли отыскали меня и здесь. Надо поскорей отвлечься.

Я присаживаюсь к парню в кожаной куртке.

– Ужасно дрянной вечер, не находите? – спрашиваю я.

На меня выпучивается пара шаров. Вместо ответа парень достает крест и целует его.

Похоже, тут интимное свидание, а я мешаю.

– Эй, парень, – ко мне обращается обросший высоколобый мужик. – О дряни можешь поговорить со мной.

Я плюхаюсь перед ним. У него узкие глаза и такие же узкие губы. Слипшиеся седые пряди спадают на угловатое темное лицо. Из рукавов застиранной рубашки к бутылке тянутся худые руки.

– О какой дряни вы хотите поговорить? – интересуюсь я.

– О себе, – усмехается мужик.

Перед ним уже три пустых бутылки.

Значит, мне предстоит выслушивать причитания старого спившегося неудачника, у которого за плечами годы одиночества, а в боку – больная печень. Все эти истории похожи одна на другую. Я выучил их наизусть и уже готов делиться ими сам.

– Я успешный художник. Меня знают и в Питере, и в Москве. Даже за рубежом слышали обо мне. Бывает, звонят и лопочут на своем.

Неужели я ошибся?

Мужик наклоняется ближе ко мне.

– Знаешь, как я добился такой популярности?

Похоже, этот алкаш принял меня за начинающего художника и сейчас начнет поучать молодого.

– Я просто снял квартиру на отшибе. Еще там жил парень. Он был в розыске. Ему грозил срок за распространение наркотиков, но меня это нисколько не смущало. Главное же, чтобы в кошельке больше мелочи оседало, а с рыла там брали сущие копейки.

Слова мужика прерываются смачными глотками.

– Когда я заселился, то обнаружил, что вся квартира заставлена картинами. Оказалось, что до этого там жил нелюдимый художник. Потом умер. Как и он сам, его картины оказались не нужны дочери. А может быть, она даже и не знала про них. Так или иначе, работы этого талантливого затворника оказались в моих руках… – мой собутыльник опускает голову. – Я рисую всю жизнь, но выходит лишь невзрачная хуйня. Но моего творческого чутья хватило, чтобы признать в найденных картинах шедевры. Я попробовал выставить их под своим именем и сразу же получил признание.

Мужик смотрит на меня, и его лицо искривляется улыбкой.

– Мне хотелось подшутить над собой и другими, но шутка затянулась. После двух выставок я вновь попробовал выставить свои работы. Мне хотелось скандала, но теперь эту мазню признали новой вехой в моем творчестве и продолжили хвалить. Понимаешь? Сначала я всех наебал, выставив гениальные картины под своим именем, а теперь меня наебывают, говоря мне, что моя мазня гениальна.

– Вы это рассказываете каждому собутыльнику в баре? Ваша откровенность вас погубит.

– Я надеюсь. За погибель!

Я чокаюсь с успешным художником, и мы пьем. Он обещает купить нам еще по одной бутылке, но не успевает и засыпает. Значит, придется веселиться за свой счет.

Иду к барной стойке. Пока расплачиваюсь, узнаю имя уснувшего собутыльника. Оказывается, это Петр Воронцов. Можно подумать, есть два Воронцова – один открывает выставки, а другой напивается в барах. Никогда бы не догадался, что этот престарелый пьяница и есть тот самый гений с глянцевых страниц гламурных журналов. С кем бы я ни общался, все его хвалили. Это показалось мне странным, и я заподозрил неладное. Но правда оказалась не такой страшной, как я ожидал. Воронцов не совращал малолетних и не якшался с бомондом. Он просто создал иллюзию самого себя, тогда как все остальные создают иллюзии на холсте. Прощать ему нельзя другое: он отрубается после четырех бутылок пива. Для профессионального художника это непозволительно.

Я отхлебываю еще пива и осматриваюсь. В углу сидит группа очкастых парней. С ними девушка. Бородач крутит в руках виниловую пластинку, демонстрируя остальным красочную обложку. Он долго о чем-то рассказывает, пока остальные с восторгом передают пластинку из рук в руки. Дольше всех рисунок на ней рассматривает девушка. Кстати, единственная без очков. Интересно, почему все так боготворят винил? И почему он так заводит девушек? Пойду, узнаю.

Присаживаюсь к ним и задаю простой вопрос. Ребята опускают глаза. Теряется даже счастливый обладатель пластинки и прячет свои слова в бороде. До меня доносится что-то про чистый звук. Я прошу уточнить, чем он отличается от грязного. Ответа я так и не получаю. Вскоре ребята разбегаются, и я остаюсь один.

До меня долетают обрывки фраз, а вместе с ними имена Лермонтова и Есенина. Разбрасывается ими компания за соседним столиком. Не люблю поэзию. Значит, пойду туда.

Подсаживаюсь к трем парням и начинаю возмущаться строгостью формы стиха. Они усмехаются и сравнивают эту форму с жердями, по которым стих взбирается вверх. Я продолжаю талдычить, что стихосложение ограничивает полет мысли. Вскоре и эти ребята разбегаются. Остается лишь один. Он поправляет кепку и улыбается. До чего странный тип. Зачем носить кепку и всем улыбаться?

Парень зовет в другой бар, и мы выходим на улицу. Уже ночь. Промозгло. Я запоздало вспоминаю, что под тонким пальто только футболка, но холод мне уже не страшен.

Мы идем по безлюдному тротуару. Свет от фар опрокидывает наши тени. Минуем филармонию, к боку которой жмется бледный ларек в попытках согреться. Я внезапно признаюсь в любви к Маяковскому. Наверное, вспомнил, как тот воспевал канализацию в нашем доме.

Мой провожатый резко поворачивает в сторону. Перед нами во

Пока мы усаживаемся за стол, барменша запирает дверь. Закрывшись, она исчезает за стойкой и возвращается к нам уже с полными стаканами. Пока опустошаем их, я узнаю, что панкушка махала кувалдой на железной дороге, а под кепкой скрывается организатор выставок. По его словам, он работал даже в питерских музеях. Правда, ни одного знакомого названия я так и не услышал.

Перед глазами все начинает размываться. На какой-то момент взгляд застилает тьма, а когда я выныриваю обратно, то уже не могу понять, как меня сюда занесло. В грязной футболке и потертом трико я сижу где-то посреди промозглой весны и не знаю, где мой дом и хочу ли я в него вернуться.

Пошатываясь, я направляюсь к двери и прошу ее открыть. Ко мне подплывают розовые волосы и кепка. Острый нос царапает щеку, а крепкие пальцы сжимают ладонь. Я знаю, что все к утру забуду, и прошу у провожатого номер телефона. Затем выскальзываю в снежную ночь.

Пока иду, успеваю забыться…

Пробуждение застает меня на диване. До кровати я так и не дошел. Чувствую, чем-то накрыт. Наверное, Таня набросила плед. А, нет. Это просто пальто, которое я так и не смог снять до конца – увяз в одном рукаве.

Из складок ткани доносится визг будильника. Проведя по экрану мобильника, успокаиваю его.

Поднимаюсь. В голове колыхается тяжесть. Весь мир шатается.

Забираюсь под душ и сажусь прямо на холодный чугун ванны. Сгорбившись, я чувствую, как с меня стекают остатки сна.

На кухне меня встречает Пим. Таня тоже здесь, но она не встречает – сидит за столом, не поднимая взгляда.

Было бы большой ошибкой считать, что люди всегда молчат одинаково. Тишина, возникшая посреди разговора, может подарить умиротворение, а может оказаться невыносимой. И самая гнетущая тишина скрывается именно в утреннем молчании.

Я поспешно нарезаю хлеб, хватаю сыр и размешиваю растворимый кофе так, что летят брызги. Сгребаю завтрак на тарелку и улепетываю в гостиную. Там прячусь за монитором.

Ведь нельзя точно сказать, что мешает ей взглянуть на меня. Вероятнее всего, она обиделась. Я не стал выслушивать ее рыдания и вместо этого удрал в бар. Решил напиться, а ее оставил одну посреди темной пустой квартиры. Было бы лучше, попади я под колеса машины… Хотя, возможно, она стыдится вчерашних слез. Таня всегда была непредсказуемой.

Оставив кружку и тарелку перед ноутбуком, крадусь в спальню.

Внутренности кровати вывалены наружу. Одеяло и подушки словно разметало взрывом.

Поспешно отворачиваюсь и залезаю в шкаф.

Памятуя о ночном холоде, достаю теплый свитер. Подбираю с пола джинсы и поспешно натягиваю их.

Из прихожей бросаю взгляд на кухню. Тани не видно. Должно быть, все еще сидит за столом и ждет, пока я уйду.

Решаю обойтись без прощания и выхожу за дверь.

А ведь жильем в центре города меня обеспечила Таня. Огромная трехкомнатная квартира досталась ей от дедушки. Тот был известным ученым и приходился родственником знаменитому академику Лысенко, который заклеймил генетику продажной девкой империализма.

Впрочем, не стоит забывать, что не только жильем я обязан Тане. В известное информационное агентство мне удалось попасть лишь потому, что его главный редактор – давний друг Таниных родителей. На большее искусствоведу не стоит рассчитывать. Правда, понимание этого не мешает мне опаздывать.

Я вываливаюсь на улицу и напарываюсь на яркие солнечные лучи. Снег блестит, капель трезвонит. Значит, календарь не ошибся и весна действительно пришла.

Покидаю двор, но не иду на шумный проспект, а пробираюсь задворками.

По воздуху растеклось тепло. Окна блестят. Мне жарко, и я распахиваю пальто.

Из-за угла показывается мой давний знакомый – гигантский гусь в полицейской фуражке. Какой-то уличный художник поставил его стеречь проход через арку. Он никогда не покидает свой пост и каждое утро приветствует меня по пути на работу. Как обычно, салютую ему и прохожу мимо рисунка.

Как же легко идти! Кажется, что все плохое осталось позади – прошло вместе с похмельем. А впереди только сияющая дорога. Я этой ночью словно умер, а сейчас воскрес.

А вот уже и родная стекляшка. Что там у меня по текучке? Точно. Надо до обеда дописать текст про ту постановку глухонемых. Вчера остановился на том, как они пели гимн на языке жестов. А вот и мой этаж.

Выхожу из лифта и, пройдя по коридору, попадаю в офис. Ряды столов выровнены так, словно участвуют в торжественном параде. А принимает его главред за стеклянной перегородкой.

Прохожу на свое место.

– Здарова, Андрей. Ну, рассказывай, – я жму руку парню за соседним столом. Под его покрасневшими глазами вздулись мешки.

– Да ничего особенного. Думал, иду на БДСМ-вечеринку, а попал на скучный корпоратив. Вначале кажется, что проник в рассадник разврата и похоти: обнаженные девушки в кожаных балаклавах, мужчины в масках и плавках, стриптиз прямо перед входом. А затем тебе на ногу наступает женщина в тяжелых сапогах, а охранник орет, чтобы не загораживали проход. Повсюду толкотня. За вход на танцплощадку просят расплатиться очками. Эти очки можно заработать, выполняя задания. Выполнить их можно лишь в нескольких местах, и от этого скапливаются длинные очереди. На нормальной вечеринке только одна очередь – в туалет, а здесь они повсюду. Уже спустя час думаешь, что оказался в какой-то канцелярии. Маркиз де Сад первым бы покинул это мероприятие, а я, увы, не мог. И, представь, даже не напиться – алкоголь дорогущий, бабок не хватит. Но финальное шоу стоило ожидания: связанные рабыни, революционеры с сиськами под красными флагами, и оргия в качестве финальной битвы. Сейчас я даже не знаю, как все это переложить на бумагу, а текст мне надо сдать к вечеру.

– Ну, вот и напиши, что субкультура БДСМ скатилась до заурядной индустрии развлечений и спасти ее может только революция.

– Слушай, отличный посыл! С твоего позволения я его позаимствую, – глаза Андрея засияли: он понял, что надежда еще есть.

– Конечно, – я развожу руками и поворачиваюсь к своему монитору.

Но я даже не успеваю открыть вчерашний текст – звонит белая трубка, притаившаяся рядом с клавиатурой.

– Евгений, подойди ко мне на минутку, – у Бориса Петровича, как всегда, спокойный голос человека, который знает, что ему не могут отказать.

Я захожу

– Присаживайся, Евгений. Как Татьяна поживает?

Сколько можно задавать один и тот же вопрос?!

– У нее все хорошо.

Сколько можно отвечать одно и то же?! Херово все у нее! Х-е-р-о-в-о!

– Ну и славно.

Борис Петрович поправляет скатившиеся очки.

– Евгений, я прошу тебя сходить сегодня на открытие выставки современного искусства.

– Без проблем, схожу.

– Отнесись к этому поручению серьезно. Организатор, Дмитрий Александрович Максимов, – видный финансист и акционер нашего издания. Сама выставка станет важным событием не только в куль-турной сфере, но и в области политики и бизнеса. Про открытие завтра напишут все. Поэтому нам нужен яркий и выделяющийся текст. Это твой шанс проявить себя. До этого я не давал тебе столь ответственных поручений.

– Понял, – я киваю.

– Сейчас закончи свои текущие дела и можешь прогуляться. Выставка начинается в семь вечера. Завтра можешь не торопиться в офис. Приходи, когда закончишь статью.

Возвращаюсь на свое место. До полудня дописываю текст о театральной постановке, сдаю его и сбегаю под сияющее солнце.

Можно успеть зайти домой, но возвращаться в молчащую квартиру мне не хочется. Пойду лучше в кино на очередной супергеройский блокбастер. Как раз смогу опуститься до уровня современного искусства, раз уж мне предстоит обозревать его.

В ближайшем торговом центре поднимаюсь на верхний этаж и беру билет на последний ряд. Хватаю ведро попкорна и захожу в зал.

Фильм начинается. Я жую под звуки взрывов. Вскоре ведро пустеет, и мне становится совсем скучно. Хочется, чтобы бравая команда провалила свою миссию по спасению мира.

Интересно, почему мы так жаждем увидеть конец света? Неужели только из-за скуки? Нет, скука – это лишь воющий сквозняк. Ветра гуляют внутри нас, словно по пустым заброшенным квартирам. Все жильцы уже съехали, прихватив с собой желание жить. Осталось лишь дождаться конца света. Но, быть может, мы хотим гибели этого мира, чтобы создать на его месте другой? Ведь даже у субкультуры БДСМ еще есть надежда…

Открываю глаза. На экране герой шутит так же, как и десять минут до этого. После этой шутки следует другая, уже знакомая мне сцена. Неужели? Отбросив ведро, достаю телефон. Около семи. Вскакиваю и бегу.

Шумная улица выносит меня к высокому офисному зданию. Над входом громадная металлическая буква «М». Не похоже на галерею. Войдя, узнаю, что под выставку отдали нижние этажи, а выше обосновалась компания Максимова.

К моему приходу торжественные речи уже прозвучали, и гости разбрелись по залам. Оно и к лучшему. Цитаты можно надергать из других репортажей. Это самая скучная часть. Но вот лично с Максимовым стоит поговорить.

Я вешаю бейджик журналиста и достаю блокнот. Осматриваюсь. Делаю пометки.

«На выставке представлены работы зарубежных художников в стиле „поп-арт“ и представителей российского современного искусства».

«В зале с „поп-артом“ повсюду Уорхол – суп Кэмпбелл и разукрашенные портреты знаменитостей».

«Иллюстрации из комиксов в огромных рамах».

«Цветы Такаси Мураками».

«Экспонаты стережет циклопический Микки Маус с черными провалами вместо глаз».

Отрываюсь от блокнота и вижу девушку. Ее волосы завязаны в тугой пучок. Гибкое стройное тело зачем-то спрятали за темно-синей блузкой и черной юбкой. Строгость поверх распущенности.

Девушка поправляет очки, озирая ряд из разноцветных портретов Бетховена. Пухлые губы сосредоточенно сжаты. Хочется разомкнуть их.

Хоть искусствоведами и становятся неудавшиеся художники, о картинах мы болтаем похлеще самих авторов. Обычно пользы от этого никакой, но не в таких случаях.

– Не пытайтесь понять, – обращаюсь я к девушке. – Это бесполезно.

Она оборачивается: улыбка, глаза блестят.

– Почему же?

– Потому что вы пытаетесь найти смысл в самих картинах, а они лишь отражают смысл нашей эпохи.

– И в чем же ее смысл?

– В ее бессмысленности. Наше время лишено содержания, и поэтому искусству нечего отражать. Оно может лишь копировать, – я провожу рукой вдоль одинаковых портретов Бетховена. – Мы лишены своих гениев, и поэтому заимствуем их из предыдущих веков. Мы лишены собственных великих событий, и поэтому из раза в раз возвращаемся к известным историческим датам.

Я прохожу мимо разукрашенного снимка космонавта на Луне и приближаюсь к изображению банки супа Кэмпбелл. С удовлетворением отмечаю, что девушка идет за мной.

Главное, не ослабляй напор. И больше цинизма, ведь на серенады уже никто не ведется.

– Эта работа наиболее точно иллюстрирует заурядность искусства и мира. Художник оказался в пустом мире, где сначала убили Бога, а затем – высокие идеи. Теперь он вынужден изображать простые, заурядные вещи. Сейчас искусство зажато реальностью, в которой есть все, кроме самого главного – смысла. А ведь только смысл способен придать вещам истинную ценность. Поэтому с его потерей обесценились и вещи. Собственно, какая ценность может быть у продукта, который произведен на конвейере? Лишь самая мизерная, которая способна окупить себя лишь при массовом производстве. Нынешние художники смекнули и начали штамповать свои работы в промышленных масштабах. Собственно, это видно по этим рядам банок. А Такаси Мураками и вовсе обернулся настоящим фабрикантом, который нанимает других художников, чтобы те рисовали его веселые цветочки.

Мы выходим из зала с «поп-артом» и оказываемся в окружении современного российского искусства.

– Понятное дело, что художники не могут развернуться в нашем одномерном мире, где все свелось к быту. Поэтому они пытаются сбежать за его рамки. Так мы получаем современное искусство.

Я открываю блокнот и начинаю делать пометки, озвучивая их для своей спутницы:

«Потекшее солнце. Желтое пятно краски вытекает из рамы прямиком на стену и пол. Автор явно хотел выйти за пределы материального мира, изобразив неуловимую идею. Художникам настолько приелась окружающая их тривиальная реальность, что они пытаются контрабандой пронести в нее чистый эйдос. Но если не придать идее определенную форму, то она лопнет, оставив после себя кляксу на холсте».

«Сплошная линия. Игрушечные машинки. На них краской выведены имена: Маша, Петя, Даша и так далее. Попытка изобразить автоматизированность общества с помощью имеющихся под рукой штампов. Обычный постмодернистский конструктор».

«Воспоминания. Плоская панель, на которой закреплены книги, сотовый телефон, рамка с фотографией, ключи и прочая бытовая мелочь. Тот же самый конструктор. Жизнь человека автор свел к вещам».

– Вы с таким упоением рассказываете о современном искусстве. Может показаться, что оно вам нравится, – в мои пометки вклинивается насмешливый голосок спутницы.

Поднимаю глаза. Девушка ухмыляется.

– Мне нравится то, как точно современное искусство отражает современный мир. Подумайте, какого отношения заслуживает жизнь, которая измеряется покупками и коммунальными платежами? Только

Со стороны раздается мягкий мужской голос:

– На ваш взгляд, все работы вокруг половинчаты и грубы?

К нам приближается мужчина средних лет в синем пиджаке и голубом платке на шее. Его светлые локоны зачесаны назад. Широкий лоб блестит под светом ламп.

Ну и франт. Не мог просто пройти мимо? И зачем он подслушивал?

– Вы верно расслышали.

Франт подходит и выдавливает улыбку.

– Позвольте узнать, откуда у вас такое скептическое отношение к выставке?

– Мой скептицизм не ограничивается только этой выставкой, а распространяется на все современное искусство.

Боже, как же претенциозно это прозвучало.

Губы над голубым платком искривляются еще сильнее.

– У вас имеются серьезные основания так полагать? Или вы просто хотите произвести впечатление на девушку?

Франт кивает моей спутнице. Она наклоняет голову в ответ. Они знакомы? В любом случае, сегодня этот мудила обломается.

– Естественно, я хочу произвести впечатление на девушку, ведь она – это самое интересное, что я повстречал на выставке. Ее красота неоспорима, а поэтому ей незачем нас обманывать. А каждая из представленных здесь работ пытается скрыть свое уродство эпатажем. И в этом нет ничего удивительного, ведь вся наша культура напоминает импотента, который до последнего пытается развлекать приглашенную на свидание женщину, чтобы оттянуть неизбежную комичную развязку.

Ну вот, уже лучше. Продолжай!

– Современное искусство пытается шокировать зрителя. Но когда удивление проходит, выясняется, что за ним ничего и не было…

– Вы утверждаете, что все здешние экспозиции пусты и бессодержательны, – франт перебивает меня. – Однако в каждую работу вложен глубокий смысл, который вы, вероятнее всего, даже не пытаетесь понять. Для вас привычнее, когда произведение искусства напрямую излагает зрителю свое содержание. Но современное искусство вместо этого вовлекает зрителя в дискуссию и…

– И предлагает тому додумать собственное содержание. Я вас уверяю, чем проще форма произведения, тем более старательно зрители пытаются прикрыть ее наготу надуманными смыслами. И я не говорил, что здешние экспозиции пусты. Нет, наоборот. Они сочатся лозунгами и манифестами. Но за этой кучей текста авторы пытаются скрыть отсутствие оригинальности и слабое исполнение. Так поступает несчастный студент, который не знает ответа на вопрос и болтает обо всем, кроме того, о чем его спросили.

Ну что, мудила, уже жалеешь, что влез в разговор?

Замечаю, что наш спор привлек гостей. Они останавливаются неподалеку и наблюдают. Должно быть, учуяли скандал. Сейчас будут ждать, кто кого растерзает, чтобы затем полакомиться остатками. Но я им точно не достанусь.

– Действительно, нынешние художники отдают предпочтение концепции, – возражает франт. – Форма определяется содержанием, а содержание диктуется современным миром. Авторы кропотливо анализируют окружающую их действительность, а через свои работы они сообщают нам о сделанных выводах. И если вы не понимаете эти работы – вы просто не понимаете мир.

– Художники так увлеклись анализом, что само по себе произведение их уже мало интересует. Им больше интересна концепция работы, ее описание, а не она сама. Тогда почему бы им просто не написать книгу?

Франт раскрывает рот, но я и не думаю останавливаться.

– К тому же художники уже давно не пытаются понять мир. Для них наша действительность непознаваема. С помощью творчества они создают ложную реальность с собственными законами и правилами. Вспомните, что говорил Пикассо: «Искусство – не есть истина, это ложь». А Кандинский утверждал, что художником руководит стремление к чистой абстракции как к единственной возможности обрести покой в неразберихе реальной жизни. Авторы вынуждены прибегать к обману, чтобы скрыть собственное бессилие. Они пытаются подменить настоящее ложным. Поэтому их работы столь абсурдны. Ведь они порождены столкновением разумного человека и неразумного мира. И вы защищаете эту ложь. Но вас можно понять. Ведь если изображать реальность правдиво, то натолкнешься либо на стены, либо на баррикады.

Кажется, я перегнул палку.

– Вы выходите за рамки, молодой человек. Прошу вас покинуть выставку.

– Кто вы такой, чтобы просить меня об этом?

– Организатор мероприятия и владелец этого помещения.

Не может быть. Максимов?

– Я настаиваю, – слова Дмитрия Александровича обретают твердость.

– Приятного вечера, – говорю я, киваю спутнице и устремляюсь к выходу.

А я еще боялся, что у Максимова не удастся взять интервью.

Весна, обнадежив своим внезапным появлением, скрылась, и город сковал холод.

Стоит прямо сейчас гордо уйти, но вместо этого я шныряю по улице, ожидая, что и сейчас девушка последует за мной. Но она так и не выходит, и я возвращаюсь домой.

Глава 2

Не уходи!

Я моргаю.

В глазах слезы.

Кончиками пальцев провожу по ресницам.

Действительно, слезы. Но почему? Ерунда какая-то. И кого я просил остаться?

Приподнимаюсь.

Снова ночевал на диване? Ах да, точно. Таня явно не хотела проводить со мной вечер и легла еще до моего прихода. Я побоялся ее разбудить и улегся в гостиной. Точнее, воспользовался этим предлогом, чтобы не идти к ней в кровать.

Вновь валюсь на подушку.

Кого же я звал? Мысли скользят по размытым образам и едва уловимым ощущениям. Ответ так и не приходит: воспоминания скрылись за темным занавесом сна. Осталось только чувство умиротворения. А еще трепет от соприкосновения с чем-то важным. Там, за порогом пробуждения, меня ждали. Там я был нужен. Как же хочется вернуться. Господи, как же хочется вернуться! Я словно держал за руку близкого мне человека, но его вдруг вырвали, оставив меня одного.

Я вытягиваю руку и сжимаю пальцы, но они скользят по пустоте.

Утерев слезы, я сажусь.

На кухне бряцает посуда. Значит, Таня уже встала.

Иду в ванную. На самом деле я хотел помочь Тане накрыть на стол, но в последний момент испугался и скрылся за первой попавшейся дверью.

Пока чищу зубы, набираюсь решимости начать разговор.

Ну, я готов.

Сплевываю и полощу рот.

Захожу на кухню. Таня в шортах и футболке пьет чай. Она по-прежнему не смотрит на меня.

– Извини, что тогда ушел, – мой голос звучит глухо и как будто со стороны.

– Ничего страшного. Все нормально, – произносит Таня.

Как может быть все нормально, если ты даже не смотришь на меня?!

– Наливай себе чай. Чайник только вскипел, – Таня продолжает механически произносить заученные реплики.

Такое ощущение, что я оказался на сцене, где мы разыгрываем постановку о будничной жизни счастливой пары. Что там дальше по

Я наливаю в кружку заварку и разбавляю ее кипятком. Затем присаживаюсь рядом с Таней.

– И все же я не должен был уходить, – я пробую выйти за рамки постановки.

Таня наконец оборачивается ко мне. Но взгляд ее холоден и безразличен. Она не терпит импровизации.

– Я все понимаю, – она начинает вспоминать текст. – Мне бы тоже было противно находиться рядом с такой, как я. Опять я расплакалась в самый неподходящий момент. Но просто…

Ее взгляд опускается. Может быть, сейчас она произнесет что-то искреннее?

– Но просто так получилось, – заканчивает она.

Твою мать! Почему ты не можешь хоть раз накричать на меня?! Почему не можешь дать по морде?! Почему не можешь просто послать меня?!

Если я упаду перед ней на колени и прильну головой к ее ногам, тогда еще все может наладиться! Так ведь? Скажи, так ведь?!

Но Таня уже отвернулась.

Меня охватывает бессилие.

– Рад, что мы поняли друг друга, – говорю я и встаю из-за стола. Чай остается невыпитым.

В последнее время только в туалете я могу укрыться от обоюдного молчаливого раздражения.

Сидя на унитазе с телефоном в руках, я захожу на сайт знакомств.

За несколько дней успели накопиться сообщения, лайки и просмотры. Посмотрим.

Так, тебе, поросенок, я не буду отвечать.

А ты мне надоела. Список твоих интересов гораздо любопытней, чем ты сама.

Кто это у нас? Очередная дива с картины: поверх тонкого полотна яркая краска, а за ним – пустота.

Ничего интересного. Надо искать самому.

Чтобы удостовериться в идеальности своего образа, открываю свою анкету.

Листаю фотографии. На заглавном черно-белом снимке я смотрю в сторону. Мне якобы наплевать на чужое внимание. Посреди сияющих заискивающих лиц это фото должно выделяться. То, что надо. Идем дальше. Последующая пара фотографий призвана продемонстрировать две моих ипостаси – на первой я в пиджаке сижу посреди яркого офиса, а на второй я уже на фоне кирпичной стены при тусклом освещении бара. Может, еще добавить фотографий? Нет, это будет лишним. Не зря же греки следовали идеалу умеренности.

Так, а что у нас с описанием?

«Если бы вы увидели меня прыгающим в вагон поезда метро, то обратили бы внимание на книгу под мышкой. Это был бы Кундера или Прилепин, а может, Маркузе или Фромм. Возможно, вы уловили бы аромат крафтового пива, которым вчерашним вечером я облил себя и едва знакомую девушку. Сквозь наушники доносился бы пост-панк, пост-рок, инди или какой-нибудь нью-вейв. Еще бы вы вспомнили, что видели меня на какой-то выставке, лекции или подобной движухе, а может, и на концерте».

Превосходно. Мое маленькое произведение искусства.

Все в полном порядке. Можно приступать.

На экране начинают мелькать фотографии с девушками, как объявления на заборе. Кто-то выпячивает губы, а кто-то – грудь. Пролистываю их. Так, а вот эта вроде милая. Светлые вьющиеся волосы и очки в черной оправе. Прохожу на ее страницу. Слегка вздернутый носик, лукавая улыбка, росчерки скул… Черт, да это же Марина! Они что, расстались с Андреем? Вроде нет. Он же мне на днях рассказывал, как они посещали новый ресторан. А совсем недавно они вдвоем были у нас в гостях… Короче, надо валить отсюда.

Я возвращаюсь к другим фотографиям и быстро листаю вниз, словно хочу убежать. Вдруг всплывает уведомление, что кто-то зашел на мою страницу. Только этого не хватало! Но, может, все-таки это не она? Посмотрим.

В списке девушек, посетивших меня, на первом месте Марина. Ну конечно. Кто же еще?

М-да. Неловко получилось. Отныне мы в заложниках друг у друга. Пожалуй, стоит обсудить условия обоюдного пленения. К тому же мне ведь всегда нравилась Марина.

Возвращаюсь на ее страницу и пишу сообщение:

«Ну привет, что ли. Обещаю не выдавать тебя Андрею, если ты не выдашь меня Тане».

В ответ получаю:

«Привет)) Хотела предложить тебе то же самое)».

«Значит, договорились. Но раз уж ты посетила мою страницу, скажи, как тебе моя анкета? Если бы мы не были знакомы, ты бы написала мне?»

«Если честно, я бы твою страницу даже не заметила. У тебя аватарка какая-то унылая. И написал ты о себе уж слишком мудрено. Девушки тут ищут с кем потрахаться, а ты им про какой-то нью-вейв загоняешь».

Я улыбаюсь. Похоже, именно такой честности мне и не хватало.

«Но раз уж ты зашла ко мне, давай встретимся».

«Ты хотел написать: давай потрахаемся?»

«Ты понимаешь меня без лишних слов».

«Хорошо. Я сегодня вечером как раз свободна. Приезжай в ресторан „Малахит“ на Добролюбова к семи вечера. Мы недавно там с Андреем были. Кухня у них отличная».

«Понял. Буду».

Закрываю сайт и выхожу из туалета.

С досугом определились, теперь и о работе можно подумать.

Сажусь за ноутбук. Открываю блокнот. Вспоминаю вчерашнее.

Моя статья главреду точно не понравится.

Звонит телефон.

А вот, собственно, и он.

– Да, Борис Петрович, – отзываюсь я.

– Евгений, ко мне, быстро, – из трубки доносится сухой голос.

– Я еще статью не написал.

– Ох, не волнуйся, – голос главреда дрожит. – Ты больше ничего не напишешь.

Связь обрывается.

И чего он разнервничался?

Я выключаю ноутбук и начинаю собираться. До бесстыдства долго кручусь у зеркала – перед встречей с Мариной пытаюсь соблюсти баланс вкуса и пофигизма. Останавливаюсь на темно-синем пиджаке, черной рубашке и голубых джинсах. Надеюсь, Марина будет в том черном облегающем платье, как и в прошлый раз, когда они гостили у нас…

Тогда я часто ловил на себе ее взгляды. Улучив момент, она осталась со мной наедине – пришла помогать мне на кухне. Разрезая помидоры и огурцы, мы шутили особо пошло. Она что, рассчитывала на перепихон на нашем столе?

Разобраться в этом я не успеваю, так как незаметно для себя оказываюсь прямиком перед дверью главреда.

– Какого хрена ты вчера устроил?! – Борис Петрович сразу же набрасывается на меня.

Бабочка так крепко стянула его горло, что голова над ней, кажется, набухла.

– Если вы про нашу дискуссию с Максимовым, то…

– Дискуссия? – главред приподнимается и нависает над столом. – Дискуссия?! Да это же был настоящий скандал! И ты показал себя полнейшим хамом и невеждой!

– Борис Петрович, не драматизируйте…

– Это не я драматизирую, а наши с тобой коллеги из других изданий! Ты заголовки новостей видел?

Я верчу головой.

– А, значит, ты дрых все это время. Почитай, почитай потом.

– Не понимаю, из-за чего все так всполошились. Мы даже до оскорблений не дошли.

– Да ты сам как ходячее оскорбление!

На это возразить мне нечем.

– Зачем ты полез в перепалку

– Я лишь высказывал свое мнение. К тому же я и не знал, что этот тип и есть Максимов.

– Хочешь сказать, что ты пошел на встречу с человеком и даже не соизволил хоть что-нибудь узнать про него? – Борис Петрович таращится на меня во все глаза.

– Считайте это моим методом. Когда не знаешь, с каким идиотом предстоит общаться, получаешь больше впечатлений от встречи.

– Нам такие методы здесь не нужны! Ты уволен. Более того, я считаю своим долгом предупредить Таниных родителей, что их дочь связалась не с тем человеком.

– А вы знаете, какой я человек?

– Что? – главред хлопает глазами.

– Ну просто я еще сам до конца не разобрался. Вот и подумал, что вы сможете подсказать.

Голова Бориса Петровича, кажется, сдулась – видимо, бабочка ослабила свой охват.

– Иди уже, – машет он рукой и откидывается на спинку кресла.

Пока я собираю свои вещи, ко мне подходит Андрей.

– Не повезло, – вздыхает он.

– Кто знает, – отвечаю я.

– Слушай, расскажи про вчерашнюю выставку. Мне старик поручил написать материал вместо тебя.

А, вот почему он подошел ко мне.

– Боюсь, начальство материал не одобрит, если ты напишешь с моих слов.

– Но можно же просто…

– Извини, мне пора.

«Трахать твою подружку», – чуть не добавляю я.

Снаружи еще светло. До вечера еще долго.

По пустым улицам я иду до ближайшего парка.

А ведь здесь мы часто гуляли с Таней. Нет, стоп. Не думай об этом. Лучше посмотри на этого резного истукана. Его словно занесло в наш мир из древних легенд. Рядом с железными турниками и пластиковой горкой ему явно не по себе. Как же я его понимаю.

Я сажусь на лавочку.

Деревья отбрасывают закрученные тени. Где-то поблизости лает собака.

Как же ярко блестит снег!

Мимо меня проходит пожилая пара, обсуждая принципы монетизации канала на ютубе, а затем пробегает девушка, тряся здоровенной задницей. Никто не замечает меня.

Как же здесь одиноко.

От ослепляющего блеска и гнетущего одиночества я решаю укрыться в ближайшем баре. Путь к нему лежит через храм. Пока прохожу мимо, пара бомжей успевает обозвать меня гандоном, а женщину, идущую впереди, блядиной. Все потому, что мы не отсыпали им мелочи.

Вдыхая спертый воздух бара, я чувствую себя гораздо лучше, чем под открытым небом.

Напиваться не стоит, так что ограничусь пивом. Пока опустошаю стакан, читаю новости про вчерашнюю выставку.

«НЕ ПРОШЕЛ ПРОВЕРКУ. ВЫСТАВКА МАКСИМОВА ЗАКОНЧИЛАСЬ СКАНДАЛОМ

…Когда аргументы иссякли, Дмитрий Максимов был вынужден выдворить дерзкого журналиста».

«ЛИБО СТЕНЫ, ЛИБО БАРРИКАДЫ: ВЫСТАВКА СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА ЗАВЕРШИЛАСЬ КРИТИКОЙ ВЛАСТИ

…Евгений Куликов обвинил региональные элиты во лжи и призвал смотреть на ситуацию в стране правдиво. По его мнению, куда ни посмотри – везде либо стены, либо баррикады».

Пиво встало посреди горла. Я закашлялся.

«ПАВЕЛ КОРЧАГИН: „ПОРА ПРИВЫКАТЬ. МЫ ЖИВЕМ В МИРЕ, ГДЕ ПРОВОКАЦИЯ НА ВЫСТАВКЕ СПОСОБНА ПОДОРВАТЬ РЕПУТАЦИЮ КРУПНОЙ ФИНАНСОВОЙ КОМПАНИИ“

…Пока остается гадать, кто из конкурентов подослал на выставку провокатора. Неизвестный до сегодняшнего дня журналист Евгений Куликов нанес компании Дмитрия Максимова репутационный ущерб, который трудно оценить в денежном выражении. Понятное дело, что у него есть некий покровитель…»

«КУЛЬТУРНЫЕ ВОЙНЫ. КОМУ ВЫГОДНО КРИТИКОВАТЬ ВЫСТАВКИ МЕЦЕНАТОВ

…История знает множество примеров, когда целые страны вмешивались в процедуру организации выставок. Достаточно вспомнить, как проходила международная выставка в Венеции в 1964 году. Тогда на одной площадке сошлись европейское абстрактное искусство и американский „поп-арт“. Соединенные Штаты всеми силами старались одержать победу в борьбе за культурное лидерство. Посольство США предоставило своим художникам здание бывшего консульства. Комиссар американского павильона в рекламных буклетах и предисловии к каталогу объявил, что „мировой центр искусства переместился из Парижа в Нью-Йорк“. Напряжение дошло до пика, когда вопрос встал о вручении главного приза международной выставки. Парижская школа имела своего претендента в лице абстракциониста Бисьера, а американцы выступали на стороне основателя „поп-арта“ Роберта Раушенберга. Печать откровенно сообщала о нажиме со стороны американского посла в Италии, но еще очевиднее было влияние толстой чековой книжки. „Мы видели в Венеции, – рассказывает Пьер Шнейдер, – собирателей-миллиардеров, которые неотступно следовали за художниками и скульпторами, звездами сезона, потрясая чековой книжкой, как акулы за пассажирским пароходом“. В результате приз достался Раушенбергу. Это повлекло падение курса абстрактной живописи, и дельцы из Нью-Йорка, которые успели вложить капитал в зарождающийся попизм, остались в выигрыше».

«ИСКУССТВО И ВЛАСТЬ. ИСТОРИЯ БОРЬБЫ И ПОСОБНИЧЕСТВА

…Выходит, что Пикассо и Кандинский работают на государственную пропаганду».

Я вновь кашляю и откладываю телефон.

Что происходит? Почему все вдруг заинтересовались современным искусством? Почему на меня внезапно обратили внимание? Полный абсурд.

Но гадать времени нет. Надо выходить. Пока расплачиваюсь, с удивлением узнаю, что успел выпить три стакана.

Слипающиеся дома скользят мимо. Вот и ресторан. Вывеска над входом, кажется, сделана из настоящего малахита. Если так, то она может рухнуть в любой момент. Не хочется закончить жизнь под массивными традициями уральских мастеров. Съежившись, проскакиваю под вывеской.

Марины пока нет. Меня усаживают за свободный столик и оставляют наедине с меню. Я осматриваю обширный зал.

Название ресторана полностью соответствует его интерьеру – зеленого цвета здесь так много, что меня начинает мутить.

Пожалуй, стоит привести себя в чувство.

Заказываю кофе. Принести его не успевают – входит Марина. На ней облегающее черное платье. Прямо как загадывал.

Я встаю.

Надеюсь, от меня не несет пивом.

– Ты уже выпил? – спрашивает Марина вместо приветствия, приобняв меня. – Почему же меня не дождался?

Она садится за стол, и я присоединяюсь к ней.

– Отмечал собственное увольнение.

– Ох, сочувствую.

– Да не стоит. Я никогда всерьез не относился к этой работе. Знал, что рано или поздно выпрут.

– Значит, теперь ты свободен, – глаза Марины на мгновение озаряются блеском.

Прямо как ослепительный блеск снега в парке.

– Да, можно и так сказать.

– А как же Таня?

Хочу съязвить, но не успеваю подобрать слов – подходит официантка и ставит передо мной уже ненужный кофе.

– Мне, пожалуйста, севиче с лососем, – заказывает Марина.

А я ведь даже не успел ознакомиться с меню. И с ценами. Заказываю то же самое.

– Хорошо, – улыбается официантка. – А что будете пить?

Так, а вот решение этого вопроса доверять другим нельзя.

– Секунду, – я беру винную карту и пробегаюсь взглядом по ее строчкам.

– Будьте добры, бутылочку «Телема».

– Ой, оно ведь крепкое. К тому же

Что поделать…

– Хорошо.

Официантка отходит.

– Если тебя интересует Таня, можно позвонить ей и пригласить к нам.

– Извини, если задела, – Марина усмехается. – Просто когда мы гостили у вас, мне показалось, что вы идеально подходите друг другу.

Который раз за день я чуть не поперхнулся.

– Пары, которые долгое время живут во взаимном недоверии, учатся казаться счастливыми.

– И давно это у вас продолжается?

– Около двух лет.

– Почему же вы еще не разошлись?

На этот вопрос я не собираюсь отвечать.

– Ну а вы с Андреем почему до сих пор вместе?

– Привычка.

– Серьезно?

Марина кивает.

Приносят вино. Мы пьем и про Таню с Андреем больше не вспоминаем. Формальности улажены, так что можно спокойно поговорить.

Когда бутылка пустеет, а тарелки уносят, мы заказываем такси и едем в отель.

Девушки на ресепшене даже не моргают, когда я заказываю номер на ночь. Улыбки на их лицах скрывают все, что они думают.

Как только ключ оказывается в моих руках, Марина уверенно идет к лифту. Не дожидаясь меня, она вызывает нужный этаж. Я едва успеваю проскочить в закрывающиеся двери.

Пока поднимаемся, я оглядываю Марину. Ее щеки и губы пылают, но в глазах все тот же лед.

Лифт останавливается. Марина выходит. Я едва поспеваю за ней.

Наша дверь оказывается в самом конце коридора. Девушки на ресепшене явно не хотели, чтобы мы беспокоили других гостей.

Пройдя внутрь, я застаю небольшую комнату с огромной кроватью. Пока я осматриваюсь, Марина скрывается в ванной. Я снимаю пиджак и выключаю лампу. Света из окна будет достаточно, чтобы в подробностях изучить тело Марины.

Выглядываю наружу. Внизу раскинулась обширная привокзальная площадь, по которой семенят крохотные тени.

Я оборачиваюсь и тут же попадаю в объятия Марины, незаметно покинувшей ванную. Наши губы соприкасаются. Мои руки скользят вниз к ее горячим бедрам.

Толкаю Марину к тумбочке, а затем оборачиваю к себе спиной. Тут же мои пальцы впиваются в ее грудь.

Громкий вскрик у самого уха оглушает меня. Я на мгновение замираю, но тут же прихожу в себя и просовываю ладонь между женских ног.

Вновь оглушающий стон.

Господи, я же только притронулся. Чего ты так кричишь?

Когда понимаю, что она готова, я расстегиваю ремень и раздвигаю ей ноги.

Марина начинает истошно стонать.

Я же только начал. Зачем все эти преждевременные звуковые эффекты?

Я швыряю ее на кровать и продолжаю морщиться от ее криков.

Если бы мне хотелось посмотреть на переигрывающих актрис, я бы лучше включил порно.

Откуда взялось столько притворства? До этого она ведь была до оскорбления честна… А может, ее прямолинейность лишь следствие делового подхода? Тогда сейчас она просто следует предписаниям business culture.

Чувствую, как мой член сворачивается калачиком прямо в ней.

Отпихиваю Марину и валюсь на спину. Какое-то время мы лежим в полной тишине, а затем она произносит:

– В последний раз я соглашаюсь переспать с алкашом.

Дура! Какая же ты дура!

Я вскакиваю с постели, хватаю вещи и выбегаю из номера. Скорее на улицу!

Мой взгляд скользит по лицам девушек на ресепшене. Они все так же улыбаются.

Наконец я на воле.

В рассеянном свете уличных фонарей я иду до первого сугроба. Падаю в него и начинаю хохотать. Вдруг мой смех срывается, и я резко замолкаю. В наступившей тишине я слышу вой поездов. Раскатистый голос объявляет о начале посадки. Затем замечаю, как вокруг меня дергаются тени. Поднимаю голову. Надо мной бешено мерцает огромный рекламный экран – его гигантская поверхность на доли секунды озаряется сиянием, а затем на столь же короткий миг гаснет. И так без конца.

Глава 3

Черные пятна растеклись по холсту. Кляксы как разинутые пасти. Они несутся на Таню. Но та и не думает убегать. Она стоит над мольбертом. Я боюсь зайти в мастерскую и топчусь на пороге.

– Слушай, может, сходим куда-то? – спрашиваю я, косясь на хищные кляксы.

– Я должна закончить работу, – отвечает Таня. На меня она не смотрит.

– Я думаю, короткая прогулка не помешает работе.

– Нет, я не могу.

– Но…

– А ты почему сидишь дома?

Таня поворачивается ко мне.

– Я безработный – мне полагается, – гордо заявляю я.

– Тебя уволили?

Я киваю.

– Этого только не хватало. Родители не упустят такой шанс вновь насесть на меня.

Я виновато опускаю голову. Мне становится неловко – то ли оттого, что меня уволили, то ли оттого, что Тане вновь придется выслушивать претензии родителей в мой адрес, а может, из-за того, что эти претензии озвучат уже не в первый раз.

Таня отворачивается, а я возвращаюсь в зал.

Такое впечатление, что я оказался на необитаемом острове – так же одиноко и некуда деться.

Свободное время, сдерживаемое плотиной работы, вдруг прорвалось и затопило мою жизнь.

Надо всплывать на поверхность.

Я беру телефон и захожу на сайт знакомств.

Посмотрим, что у нас здесь нового. Так, а это кто?

На фотографии девушка с пышными рыжими волосами. У нее большие хитрые глаза. Их взор смелый, озорной. Острый нос вот-вот проткнет экран. В руках у нее книга, а позади стеллаж, заставленный разноцветными корешками.

Симпатичной ее точно не назвать – слишком резкие черты лица. Зато не обделена умом. В интересах нашлось место для литературы, искусства и философии. Попробую вытащить ее на встречу. Может, хоть она заберет меня с этого необитаемого острова.

Пишу просто. Если старательно подбирать каждое слово, решит, что с девушками у меня совсем все плохо. Но парой слов не обойтись – может не заметить.

«Привет) Не смог пройти мимо, не узнав, что это ты читаешь», – набираю я и отправляю.

Теперь нужно подождать.

Иду на кухню. Пим удивленно пялится на меня.

– Да, приятель. Я теперь буду круглые сутки с вами. Разве это не чудесно?

Рыжая морда зевает.

– Спасибо за честность, пушистый мерзавец.

Я намазываю на хлеб масло и высыпаю в кружку кофе.

Телефон вибрирует. Я сажусь за стол и смотрю на экран. Пришел ответ.

«Привет. Рада, что на это еще кто-то ведется. Но ты ведь должен понимать, что книги – это как грудь и губы для интеллектуалов, а они могут оказаться силиконовыми».

Она точно не глупая.

«Грудь и губы можно проверить, прикоснувшись к ним, а начитанность – начав разговор. Предлагаю не откладывать проверку и встретиться».

Специально не уточняю, что именно из названного я хочу проверить.

Молчание.

Не слишком ли быстро я заговорил о встрече?

Внезапно телефон начинает звонить. Смотрю на экран. На нем неизвестный номер. Пожалуй, стоит ответить.

– Евгений, здравствуйте. Меня зовут Диана. Мы с вами виделись на выставке Максимова. Вы провели для меня персональную экскурсию. Помните?

Та девушка?! Невозможно.

– Вас трудно забыть.

– Приятно это слышать.

Я представил, как она улыбается.

– С вами хочет переговорить Акуленко Виктор Григорьевич, генеральный директор холдинга «Финанс групп».

Совсем не это я ожидал услышать.

– А с чего вдруг такая честь?

– Мы знаем, что вам запретили написать статью про выставку Максимова. Это несправедливо. Поэтому мы хотим помочь вам опубликовать этот материал.

– Я так понимаю, помощь будет оказана и в финансовом плане?

– Конечно. Подъезжайте сегодня к двум часам в наш офис.

– Хорошо, а…

Меня обрывают гудки.

Теперь Таня сможет сказать родителям, что я просто сменил работу.

Телефон вибрирует. Пришел ответ на сайте знакомств.

«Да, можно встретиться. Как насчет сегодняшнего вечера?»

Какой удивительный сегодня день!

По заснеженным улицам я добираюсь до стеклянной высотки. Встречают меня охранники. Они глядят на меня с подозрением. Так смотрят, когда отказываешься угостить сигареткой, говоря, что не куришь. Я объясняю, что мне нужно в «Финанс групп». Охранники переглядываются, но все же объясняют, куда мне идти.

Захожу в лифт и поднимаюсь на пятидесятый этаж. Там я вновь натыкаюсь на огромного охранника, но этот уже в деловом костюме. Кроме того, он вежлив, насколько это возможно со сломанным носом и шрамом на подбородке. Обстановка полностью соответствует холодному дружелюбию амбала – на серых стенах висят радужные картины, а в углах извиваются гладкие металлические скульптуры.

Меня ведут по коридору. Пока проходим мимо офиса, взглядом ищу Диану. Безуспешно. Наконец, охранник оставляет меня наедине с закрытой дверью. На ней табличка: «Генеральный директор. Акуленко Виктор Григорьевич». Стучусь и захожу.

В конце длинного кабинета за столом сидит мужчина. Он поднимает взгляд, и на его лице тут же загорается улыбка.

Так, а вот и мой новый наниматель.

– А, это же тот самый борец с современным искусством, областными элитами и федеральной властью! – восклицает Виктор Григорьевич, встав из-за стола.

– Можно подумать, это вы написали все эти статьи про меня.

Директор подходит ко мне. У него крупное, приятное лицо. На голове ровный пробор. Рубашка обтягивает мощные руки и огромный торс. Ворот расстегнут. Ослабленный галстук безвольно висит.

– Нет, далеко не все. Но именно мы подняли эту волну, – глаза директора блестят. – Добро пожаловать, Евгений.

Виктор Григорьевич пожимает мне руку.

– Спасибо. Рад знакомству, – я догадываюсь ответить.

Улыбка на лице директора расползается еще шире. Вспоминаю про черные кляксы на холсте.

– Знаешь, чего не хватает всем этим статьям? – спрашивает он, хитро щурясь.

– Чего же? – я изображаю заинтересованность.

– Тебя, мой друг, – Виктор Григорьевич хлопает меня по плечу.

Теперь я разыгрываю удивление. Приподнимаю брови и раскрываю рот. Нет, пасть лучше не разевать. Слишком театрально.

– Все издания написали про тебя, но сам ты еще не высказался. Мы предоставим тебе такую возможность.

– Я могу написать все что угодно?

– Абсолютно все, что ты увидел на выставке Максимова.

– Это все здорово, но скажите – какой вам резон публиковать мое мнение об этой выставке?

Виктор Григорьевич усмехается.

– Что это, по-твоему? – спрашивает он, подойдя к странной конструкции. Она похожа на шкаф с выдвижными ящиками. Только ящики эти не имеют дна, да и расстояние между ними неумелый столяр оставил широкое.

– Когда не знаешь, что перед тобой, можно смело утверждать – это произведение современного искусства, – я чешу затылок.

– Точно. Это скульптура современного художника Дональда Джадда. Однако для непосвященного – это просто груда бесполезных досок. Я хочу подчеркнуть, именно практическая бесполезность во многом определяет искусство. Мы его ценим за другое – за тот смысл, который придаем ему сами. Например, Максимов вложил в свою выставку идею престижа. А я рассматриваю искусство как средство устранения конкурента.

– Искусство – это оружие.

– Что?

– Пикассо так говорил.

– Ах, настоящий художник.

– Значит, вы хотите, чтобы и я стал вашим оружием?

– Именно. От оружия больше проку, чем от бесполезного хлама. Согласен?

– А на постоянную работу возьмете?

– Конечно. С завтрашнего дня поступаешь в распоряжение Данила, главного редактора «Новостей Урала».

– Блеск.

– Свою статью передай ему.

– Будет сделано.

– Рад, что мы договорились. А цитату Пикассо я, пожалуй, запишу.

Мы прощаемся, и я выхожу из кабинета. Запоздало вспоминаю, что забыл спросить, сколько мне заплатят за статью. Хотя, пожалуй, это было бы лишним. И так понятно, что немало. Можно праздновать. Благо есть с кем.

Я возвращаюсь под хмурое небо.

До встречи еще несколько часов. Чем же заняться? Слышал, что в городе проходит мультимедийная выставка Леонардо да Винчи. Пожалуй, на нее и схожу.

Иду в музей. На кассе плачу за билет и захожу в темный зал.

Тут же натыкаюсь на самого Леонардо. По огромному экрану скользит его автопортрет.

Гений меня не замечает. Он уставился куда-то в сторону.

Видимо, чтобы подчеркнуть его безразличие к посетителям, на отдельный экран вывели его задумчивый взгляд. Кажется, что художник прямо сейчас размышляет над будущим шедевром. Даже как-то неудобно его отвлекать.

Крадучись, я прохожу дальше.

Под классическую музыку по залу плывут гигантские картины. Еще мгновение назад передо мной была пустота, а теперь возвышается стол, за которым восседают Иисус и апостолы. На соседних экранах мерцают лица всех участников трапезы.

Решаю присоединиться к ним и сажусь на мягкий пуфик. Но вскоре встревоженные лица апостолов пропадают, а на их месте возникает Мадонна с младенцем. Затем ее заменяет другая картина, где она уже в другом образе. Мадонны кончаются, и в ход идут современницы Леонардо. Вокруг меня начинают кружить девушки пятнадцатого века.

Внезапно все экраны гаснут, а когда загораются, с них уже улыбается Мона Лиза. Музыка грохочет. Множество одинаковых лиц парят в темноте. Рядом проплывает гигантская улыбка. На меня отовсюду взирают десятки глаз. Но все они пусты. В них нет жизни. Одни лишь пиксели.

Среди грохота я слышу шепот. Кажется, что он доносится со всех сторон, однако слов разобрать не получается. Я вскакиваю и осматриваюсь. Везде Мона Лиза.

Голову обхватывает боль. Бросаюсь к выходу.

Вдруг музыка смолкает. На экране передо мной возникает архангел, благословляющий Марию. Проношусь мимо него и выбегаю на улицу. Тут же меня вырвало.

Сил хватает дойти до первой стены. Я облокачиваюсь на нее и закрываю глаза.

Что это было? Неужели показалось? Может, звук глючил? А рвота?

Боль уходит. Лишь виски продолжают ныть.

– Вы будто из психушки сбежали, – рядом раздается голос.

Я открываю

– А ты откуда знаешь? Сам оттуда, что ли? – пытаюсь парировать я.

– Бывает, хожу туда.

– А зачем?

– Наблюдаться.

А ведь я Таню тоже несколько раз возил на прием к психиатру.

– А что у тебя?

– Сейчас агрессивное поведение.

– В смысле сейчас? А до этого что было?

– До этого была шизофрения.

– А потом куда делась?

Парень разводит руками.

– Пойдем, я угощу тебя кофе, – зову я бывшего шизофреника.

Он кивает, и я отлипаю от стены.

Заходим в ближайшую кафешку, и я заказываю нам капучино.

И зачем я потащил его с собой? Неужели боюсь вновь услышать шепот?

– Тебя как зовут-то? – интересуюсь я.

– Лёха, – отвечает парень.

Я представляюсь в ответ, и мы пожимаем друг другу руки.

– Значит, тебе удалось вылечиться? – интересуюсь я.

– А черт его знает, – Лёха пожимает плечами.

– Как так? Ну симптомы прошли?

– Я их и до этого не замечал.

– В смысле не замечал? Должны же были тебя по каким-то признакам причислить к шизофреникам.

– Да я военкомат проходил и там попал к психиатру. Мы с ним поговорили, и он что-то написал в моей книжке. Сказал идти в психбольницу. Сам я так и не смог понять, что он там накарябал. Только в психушке мне помогли прочитать эту запись. Оказывается, там говорилось, что я шизофреник. Меня поставили на учет. Пришлось постоянно таскаться на приемы. Но мне это быстро надоело. Да и от работы отвлекало. Поэтому я стал пропускать. Когда пришел в очередной раз, врачиха начала докапываться, где я пропадаю. Я не выдержал и послал ее. Вот она мне и вписала агрессивное поведение. А шизофрению вычеркнула.

Лёха отпивает из чашки, причмокивая губами.

– С таким диагнозом в армию меня не взяли, – продолжает он. – Впрочем, теперь и на работу не берут. Я же на железнодорожника учился. А сейчас мне по специальности не устроиться. Облом.

Лёха разводит руками.

М-да, как просто человека сделать шизофреником или агрессивным психопатом. Достаточно лишь воображения врача. Они, как художники, красят человека в разные болезни.

Наконец, глотку больше не разъедает от кислой рвоты во рту. Чувствую лишь терпкий привкус кофе.

– Ну мне пора, – прощаюсь я.

– Погоди. А тебе пылесосы-роботы не нужны?

– Что?

– Пылесосы-роботы. Они сами ездят по квартире и прибираются.

– Даже не задумывался об этом. Ты их продаешь, что ли?

– Приходится. Надо же как-то зарабатывать.

– И много зарабатываешь на них?

– Не-а. Зато гулять можно.

Чтобы не обидеть парня, я обещаю подумать и записываю его номер телефона.

По улицам, над которыми заходит солнце, я добираюсь до кафешки. Девушки пока нет.

Мне успевают приготовить кофе, а я успеваю выпить его.

Кстати, какое у нее имя?

Хватаюсь за телефон и захожу на сайт знакомств.

Эвелина. Серьезно?

Отрываюсь от экрана и вижу, как заходит она. Привстаю и с улыбкой машу ей, а сам судорожно пытаюсь закрыть сайт.

Темно-зеленое платье на ней напоминает про скорое лето. Может быть, из-за двух пышных холмов, которые вмиг оказываются передо мной.

– Привет. Извини, опоздала. Давно ждешь? – Эвелина улыбается в ответ.

Если бы это не было дежурной фразой, можно было бы подумать, что девушки в действительности переживают за наше потраченное время.

– Привет. Ничего страшного. Нет, совсем недавно подошел, – учтиво отзываюсь я.

Если бы это не было дежурной фразой, можно было бы подумать, что нам наплевать на потраченное время.

Мы садимся за стол, и я распаковываю свой стандартный набор историй, которые рассказываю для охмурения девиц. Пока болтаю, замечаю, что она красится. А жаль. С рыжими я еще ни разу не спал.

Ручеек звонкого девичьего смеха подхватывает каждую мою шутку и несет ее по живому, бодрому разговору. Глаза девушки искрятся озорством. Я понимаю, что ее уже можно тащить в бар. А оттуда и до постели недалеко.

– Может, в бар? – предлагает Эвелина, опережая меня.

Я озадаченно киваю.

В сумерках мы находим неоновую вывеску и заходим в полутемный зал. Я снимаю пальто с Эвелины и иду к вешалкам. За грудой вещей их уже не видно. Закидываю пальто на кучу из курток и начинаю раздеваться сам. Вешалка, балансирующая на одной ножке, накреняется и валится, словно срубленное дерево. Я поспешно поднимаю ее и подбираю с пола пальто Эвелины. Заметила ли она? Оборачиваюсь. Вижу только копну рыжих волос. Лицо скрыто за меню. Повезло.

Мы заказываем дорогущее пиво. Я отхлебываю из стакана и спрашиваю:

– А какую книгу ты держала в руках на фотографии?

– Это был Ницше.

– А почему именно Ницше?

– Его труды наилучшим образом отражают современный стоицизм.

– Рад слышать, что есть девушки, для которых важен стоицизм, – я усмехаюсь.

Эвелина хмурится. Шутка явно была неудачна.

Как же теперь продолжить разговор? В дебри философии лезть не хочется. Иначе все обернется лекцией, а покладистым студентом я сегодня быть не хочу. Ах да, точно. Учеба.

– А ты еще учишься? – спрашиваю я.

Эвелина кивает. Учится она на социолога.

– Скоро заканчиваешь?

– Нет. Еще два года. Моя учеба несколько затянулась.

– Как же так получилось?

– Пришлось менять вуз.

– Поняла, что не твое?

– Ну, это больше связано с одногруппниками. Не могла с ними продолжать учиться.

– Не поспевали за тобой?

– Нет. Скажем так – не сошлись в моральных ценностях.

– Они не понимали всей прелести стоицизма?

Зря я так.

Но Эвелина прыскает со смеху.

– Нет. Они даже не знали этого слова. Дело в другом. Эти дебилы хвастались тем, о чем на зоне помалкивают. Так они хотели закосить под матерых уголовников. Хотя сами даже не понимали, о чем говорили. Ведь за такие слова их опустили бы. Мне стало тошно, и я объяснила им, что к чему. После этого мы уже не могли учиться вместе.

– В воровских понятиях ты разбираешься так же хорошо, как и в философии?

– Даже лучше.

– С уголовниками общалась?

– Приходилось. Ведь я была королевой района.

Что?

– Что?

Эвелина усмехается.

– Так называют девушек, которые возглавляют молодежные группировки на районе.

Видимо, ее ответ еще больше изумил меня, ведь теперь Эвелина смеется.

– Выходит, я привел в бар не студентку, а главаря преступных банд, – выдыхаю я.

– Громко сказано. Это же просто свора гопников. И я уже вышла в отставку.

– А как так получилось, что ты… – я запинаюсь, – …заняла этот пост?

Эвелина опускает голову, наклоняется вперед и растопыривает плечи. До этого она напоминала мне Гипатию, а теперь

Впервые мать избила ее в шесть лет, а Шопенгауэра она прочитала в тринадцать. Кроме обожаемых книг и ненавистной матери, у нее был отец. Его она любила. А он любил ее до самой смерти. Когда его не стало, Эвелина перестала появляться дома. Она пропадала на улице и коротала время у друзей. Именно тогда произошло ее посвящение в ряды отпетых хулиганов – в одной из потасовок Эвелина пырнула ножом пацана. Так она заполучила уважение малолетней братвы. Относились к ней трепетно. Объяснялось это просто: гопоте было не понять, на что так долго можно пялиться в книгах, а Эвелина любила почитать в уголке. В такие моменты от нее держались подальше. Ведь никто не будет беспокоить шамана, пока тот вызывает духов, или весталок во время молитвы. Однако нашелся один смельчак, который присел рядом, чтобы поздороваться. Звали его Тимофеем. Его мужество было оценено, и вскоре Эвелина начала с ним гулять. Это не понравилось тогдашней королеве, ведь она рассчитывала короновать этого парня и усадить рядом с собой.

Против Эвелины развернулась травля. Ее обзывали, над ней издевались и несколько раз избивали. Первое время она терпела, но затем вспомнила рассказ отца.

Он служил в Польше. Там ему приходилось нести караул рядом с памятником воинам-освободителям, а значит – терпеть оскорбления от прохожих и польских солдат, которые также стояли на посту. Отвечать начальство строго запрещало. Так продолжалось изо дня в день. Однако в один из вечеров по завершении караула наши солдаты молча сняли форму и побили польских братьев по оружию. Затем вновь оделись и сдали пост. Формально приказа они не нарушали: им не пришлось отвечать – били поляков в полном молчании. Кроме того, даже форма не помялась. Оскорбления утихли.

Эвелина решила, что с нее хватит. Она смешала уксус, марганцовку и еще бог знает что, а затем вылила этот адский раствор на королеву. Та в ужасе схватилась за голову, все ее волосы тиной повисли на пальцах.

Эвелина осталась довольна результатом и была уверена, что теперь ее оставят в покое. Поэтому она была сильно удивлена, когда на следующий день ее окружили во дворе. Однако бить ее не стали. Вместо этого ей сообщили, что королева теперь она.

Своим первым распоряжением она назначила Тимофея королем. Период их правления подъездные летописцы, наверное, в дальнейшем назовут золотой эрой, а точнее – охуенным временем. Ведь пока над районом стояли Эвелина и Тимофей, банды перестали убивать, а барыги – оставлять закладки на районе. Если с наркотой удалось покончить, договорившись с авторитетом, то с беспределом разобрались только после введения трибунала. Эту систему юные владыки переняли у зэков с зоны. Принцип ее работы прост: каждый может созвать общую сходку вопящих рыл, если посчитает, что какое-то мудло слишком много на себя берет. Король с королевой выслушивают взаимные обвинения, а затем решают, кому на районе лучше не появляться. Иногда к приговору добавляют несколько пинков. Созвать трибунал могут и сами правители, если кто-то посягает на королевскую власть, например, распускает слухи, что королева всем дает, как это было с Эвелиной. Тогда она приказала притащить смутьяна на суд – и там разнесла его матерными силлогизмами. Тот взбесился и бросился на нее, это позволило уже Тимофею взять правосудие в свои руки.

Эвелина прерывает рассказ и отвечает на звонок. Ее подруга зовет нас в ресторан, где работает официанткой. Обещает бесплатную выпивку. Эвелина хочет пойти. «Слушаюсь, ваше величество», – без тени иронии хочу ответить я, но вместо этого просто киваю.

Выходим в ночь. Подруга попросила купить сигареты. Долго ищем их. Вывески ободряюще нам подмигивают, но, когда мы подходим к ним, натыкаемся на запертые двери. Наконец, Эвелина сдается и, к моей радости, уводит нас прочь с холодных улиц.

Когда оказываемся перед рестораном, к нам из-за угла выходит девушка с пухлыми красными щеками. Эвелина обнимается с ней. Зовет ее Светой.

Света проводит инструктаж: заходим со двора, жмемся к стене, внутри молчим. Выдвигаемся. Девушки шепчутся и хихикают, а я похрустываю снегом под ногами. Находим дверь. По бетонной лестнице спускаемся вниз и заходим в темный коридор. Наша проводница освещает путь телефоном. Вдоль стен лежат белые халаты. От скрипа наших шагов они начинают шевелиться. Оказывается, в них люди. Ерзают и сопят.

Выходим из коридора и попадаем в просторный зал. Под потолком сеть, на стене огромная рыбина, а за барной стойкой морская карта. Над столами плывет тусклый синий свет, будто на затонувшем корабле. Нисколько не удивлюсь, если из туалета выйдет призрак капитана с фуражкой и без глаза. Но он так и не появляется, и мы уединяемся в зале поменьше.

Света приносит пиво.

– Я думал, рабство запрещено, – говорю я, беря бутылку.

– Что? – Света хмурится.

– Я про тела в коридоре.

– А! Просто сегодня корпоратив был допоздна, а утренняя смена уже через пять часов. Дольше бы ехали.

Вскоре про меня забывают. Болтают о своем.

Жду. Липкая дремота заливает глаза.

Может, уйти? А Эвелина? Без нее меня ожидает одинокий диван в гостиной.

Пышущую словами Свету обрывает телефонный звонок. Из трубки рвется брыкающаяся музыка. Мимо нее протискиваются обрывки слов. Света щурится, пытаясь собрать их вместе. Вдруг начинает хохотать, заглушая рев музыки. Говорит, что подруга зовет ее в клуб. Наконец! Но ехать одна она не хочет – подстрекает Эвелину. Я едва сдерживаюсь, чтобы не кинуть в нее бутылкой. К счастью, в ответ звучит отказ.

Вновь пробираемся мимо сопящих халатов.

Эвелина предлагает поехать к ней. «Дома мне уютней», – произносит она. Я, конечно, не возражаю.

Такси везет нас сквозь размытые ночные огни. Тормозим перед одинокой хрущевкой. Выходим. Во дворе темень и та молчаливая покинутость, которая встречается на окраинах городов.

В квартире тихо и пусто. Словно оправдываясь, Эвелина говорит, что соседка уехала к родителям. Предлагает чай. Я боюсь, что усну еще до того, как он заварится, и хватаю ее за руку. По ладони скользит холодок, а на губах отпечатывается жар.

Вваливаемся в ближайшую комнату, и я начинаю стягивать с нее одежду. Под зелеными холмиками все это время скрывался белый бюстгальтер. Я срываю его, и он летит на пол. Вслед за ним летит моя рубашка.

Жар от губ перекинулся на все ее тело.

В прихожей трезвонит телефон. Эвелина вскакивает, исчезает за дверью и возвращается с громыхающей трубкой. Она присаживается на край дивана, выслушивает, а затем бросает: «Скоро будем».

Она

Негодование подкидывает меня.

– Что случилось? – спрашиваю я со скрежетом разочарования на зубах.

– Свету и Аню какие-то кавказцы не хотят выпускать из клуба. Нужно вытаскивать, – Эвелина отвечает, не глядя на меня, а затем вновь подносит телефон к уху. – Тима, привет. Ты спишь? Извини. Тут к Свете и Ане хачи лезут в клубе. Не дают им уйти. Нужно подогнать туда. Короче, собирай ребят. Да, да. Всех, до кого сможешь дозвониться. В первую очередь звони Волчонку. Я скоро буду там. Увидимся. А, стой! Прихвати мои кастеты. Они у тебя остались…

Пока Эвелина говорит, я успеваю замерзнуть. Натягиваю рубашку. Напротив меня стеллаж, заставленный книгами. Тот самый, с сайта знакомств.

Мне кажется, я нахожусь на приеме у крупного чиновника. Он вкрадчиво отдает распоряжения, важно вздыхает и хлещет замечаниями, а я ожидаю своей очереди.

– Извини, что так получилось, – произносит Эвелина, и вот я вновь в темном дворе ожидаю, когда такси отвезет меня к одинокому дивану.

Глава 4

Статья пишется бодро. Желание окончательно расквитаться с выставкой подстегивает сильнее, чем обещанный гонорар. Остается пара абзацев. Не больше.

По уху щелкает оповещение о новом сообщении. Сворачиваю текст.

Сердце прыгает на ребра, а затем летит вниз. В горле застревает выкрик, не давая продохнуть.

Катя Вихерева написала: «Привет».

Я сглатываю. Мой взгляд прыгает с буквы на букву. П-р-и-в-е-т.

Ошалело, дрожащими пальцами я набиваю «привет» и смотрю, как слово виснет на экране. Под ним выскакивает вопрос: «Как поживаешь?»

Поживаешь…

Этот дебил хоть понимает, чью страницу взломал?!

Тупая злость бьет по мне с такой же силой, с какой полено может шандарахнуть по голове. Забываю про испуг.

«Денег просить будешь?» – клокочу я.

«А зачем мне деньги? Я просто хотела узнать, как ты поживаешь», – всплывает ответ.

Это что, розыгрыш такой?!

«Это не смешно, придурок. Ты хоть знаешь, что Катя умерла?»

Молчание.

Я выдыхаю и устало откидываюсь на спинку стула. Закрываю глаза.

Новый щелчок.

Твою мать…

Смотрю на экран. На нем появилось новое сообщение.

«Я знаю, что мертва. Неприлично напоминать девушке про ее недостатки».

Хватаюсь за монитор. Сейчас захлопну со всей дури, чтобы слышно было треск и скрежет!

Выпрыгивает еще одно сообщение. Я успеваю прочитать.

«Ты не веришь, что это я? Просто спроси меня о том, что можем знать лишь мы вдвоем».

Рука замирает. Пуд ярости тащит ее вниз, но я держусь.

«Ну же, Женя».

Я разжимаю одеревеневшие пальцы.

Разве это возможно? Это ведь безумие. Тебя разводят, а ты ведешься, словно идиот. Сейчас кто-то насмехается над твоей нерешительностью, а ты вылупился на экран, вместо того чтобы захлопнуть его. Надо сделать это прямо сейчас, пока вера в невозможное окончательно не затуманила голову!

Но пока я подначиваю себя закрыть ноутбук, мысли успевают рвануться в далекое детство и вернуться с воспоминанием о пасмурном дне. И вместо того, чтобы ухватиться за экран, пальцы тянутся к клавиатуре.

«Что я сделал, пока мы были дежурными в восьмом классе?» – пишу я.

Тогда за окном копошилась осень. Ее слизкий бок размазывал по окнам капли дождя. Мы с Катей елозили шваброй между партами, и я сетовал на проблемы, казавшиеся тогда неразрешимыми. Катя слушала. Но ей было не понять моих тяжелых вздохов – она же круглая отличница. А разве может быть по-другому, когда твоя мать учитель?

Разговор качнулся в сторону нашей классной, Елизаветы Георгиевны. И вот все мои неокрепшие ругательства закружились вокруг нее.

За день до этого, помнится, весь класс читал стихи. Поэзия не нравилась мне уже в те времена, и рифмы я заучивал с трудом. Неудивительно, что сбивался я много, а мое неловкое, напряженное молчание сопровождалось смешками одноклассников. Пару раз с мест выкрикнули что-то обидное. Вместо того, чтобы прихлопнуть мошкарой мельтешащее по классу хихиканье, Елизавета Георгиевна молча пряталась за своим неизменным розовым платочком. Мучения окончились тройкой, над которой дома никто и не подумал смеяться.

А я ведь любил нашу классную. И она отвечала мягким, теплым взглядом. А тут такое предательство… После заваленной контрольной по математике и полнейшего непонимания химических формул стерпеть такого унижения я уже не мог. Мне стало так невыносимо горько, что захотелось плеваться. Харкнуть хотелось смачно. И лучше в лицо Елизаветы Георгиевны. Но ее в классе не было, а была бы – я бы, конечно, не смог. Я подошел к учительскому столу и открыл верхний ящик. В нем на учебниках лежал аккуратный розовый квадрат платка. Я достал его, распотрошил и жахнул прямо в сердцевину. Жирный, лоснящийся плевок гусеницей свернулся на яркой ткани. Я раздавил его и размазал по всему платку. Затем свернул и положил обратно. Катя все видела и с искрящимся восторгом взирала на меня. Ей нравились подобные выходки, ведь сама она не осмеливалась открыто совершать их.

На следующий день я с терпким ехидством наблюдал, как Елизавета Георгиевна обтирает платочком свое плотное лицо.

«Ты плюнул в платок класснухи. Но об этом знал весь класс и даже сама Елизавета Георгиевна», – моментально прилетает ответ.

Я с ужасом перевожу взгляд от одного слова к другому. Не знаю, что больше напугало меня – то, что мой собеседник знал ответ, или то, что его знали все.

«Но как про это узнали?» – строчу я.

«Я проболталась. Ты думаешь, я бы смогла о таком умолчать?»

«Ты подставила меня!»

«Это ведь потом я узнала, что у Елизаветы Георгиевны мать умерла. И рассказала сразу тебе».

Действительно, спустя неделю Катя во время урока прошептала мне, что в ночь перед чтением стихов у Елизаветы Георгиевны умерла мать. Поэтому она вела себя так отрешенно. И только поэтому не вступилась за меня. До этого я все дни гордился своим поступком, а после рассказа Кати моя гордость обернулась стыдом.

А ведь несколько лет назад я столкнулся в торговом центре с постаревшей классной. Она была так рада видеть меня…

На мониторе новое сообщение: «Спроси лучше то, что можем знать лишь мы вдвоем и больше никто».

Я чешу подбородок. Затем, ухмыляясь, пишу: «Где было наше последнее свидание?»

Сейчас ты попадешься! Все думали, что мы с Катей встречаемся, хотя на самом деле…

«Мы не встречались», – читаю я.

И правда, мы не встречались…

«Кстати, а почему?»

«Просто…» – я начинаю печатать и задумываюсь.

Вместе с Катей я учился с самых первых школьных дней, но сблизились мы лишь в летнем лагере после седьмого класса. Не помню, кто первый подошел. Не

Мы искали любую возможность остаться наедине. Часто играли в бадминтон. После игры сбегали купаться. Река убаюкивала нас на песчаных ладонях. На пляже мы могли провести остаток дня. И даже посреди шумной ватаги ребятни мы могли перекидываться мячом только друг с другом под недоумевающие выкрики остальных.

После лагеря мы вернулись в город, и месяц я тосковал по легкому, льющемуся Катиному смеху. А еще скучал по ее взгляду – открытому, прямому, но с неизменной лаской. Никогда я так не ждал начала учебы.

Когда мы наконец встретились, был отсыревший, размякший день. Но в тот момент мне показалось, что я увидел Катю на берегу реки – стало так же тепло и ярко. Должно быть, мы навсегда остались на том пляже.

Я понимал, что Катя ждет от меня чего-то. Я также требовал этого от себя. Но смутные догадки пугали меня. Сквозь них мерещилась совершенно другая жизнь – не такая беззаботная и простая. Порой сердце мое, цепляясь за ее взгляд, пыталось вырваться наружу. Оно подпрыгивало, готовое обернуться словами и устремиться навстречу скребущей душу улыбке. Но я в испуге хватался за него. Мы с Катей продолжали гулять после школы, шататься по торговым центрам и ходить в кино. Но нужных слов я не произнес. Со временем наши отношения впали в спокойное русло.

На одной из квартирных посиделок я ненароком увидел Катю в чужих объятьях. В тот день я впервые напился так, что остаток вечера провел над унитазом.

«Просто я боялся», – пишу я.

«Даже после выпускного?» – спрашивает Катя.

После выпускного мы долго не виделись. Лишь изредка переписывались. Я знал, что она встречается с каким-то улыбчивым парнем, а меня устраивало одиночество. А потом появилась Таня.

Если бы не встреча выпускников – не видать мне больше Кати. Отстранившись от галдящих одноклассников, мы перекидывались словами лишь друг с другом, прямо как в детстве мячом. «Небось, уже детьми обзавелась?» – с испуганным смешком кидаю фразу. Вспыхнувшими глазами она ловит подачу, а затем швыряет обратно: «Для начала мужиком надо обзавестись». Хватаюсь за ее слова и с силой толкаю: «А прежний куда делся?» А она отбивает ухмылкой: «Сбежала».

После этого вечера мы много переписывались. Пока делились планами на будущее, упомянул: «…а еще было бы неплохо замутить с тобой». Конечно, это была шутка. Но шутка не случайная. Возмущаться Катя не стала, а лишь отметила, что замутить с ней совсем непросто. А еще напомнила про Таню.

Таня уже болела. Но тогда я еще не оставлял попыток помочь ей. Поэтому шутка осталась шуткой.

«Я не мог бросить девушку», – признаюсь я.

А потом мне написал одноклассник. В сообщении была лишь пара слов: «Катя погибла».

На пляже я остался один.

Случилось это на трассе. Байк вместе с Катей вынесло на встречку. Она неслась, как ей казалось, навстречу жизни, а ее поджидала смерть. Мажор, бывший с ней, выжил, а ее намотало на колесо фуры.

На похороны я не поехал. В гробу ее не видел. Может быть, поэтому я до сих пор не верю в смерть Кати. Ну как одно сообщение может вычеркнуть из жизни человека? До сих пор воспоминаниям я верю больше, чем словам на экране. Ведь вот та девочка на берегу реки стоит за колыхающейся занавеской памяти. Стоит ее отстранить рукой…

«Ты любил ее?» – спрашивает Катя.

«Нет», – признаюсь я.

«Тогда в чем была проблема?»

«Я не мог оставить ее одну».

«Из жалости, что ли?»

«Она болела. Я боялся уйти. Думал, это ее окончательно подкосит. Я и сейчас этого боюсь».

«Значит, из страха и жалости».

Я нависаю над экраном.

«Дело не только в этом», – отбиваюсь я.

«Слушай, я уже мертва. Меня можешь не обманывать. Ведь я никому не проболтаюсь. Как там говорится? Я – могила? Ха-ха-ха».

«Очень смешно».

«Знаешь, что самое смешное? Ты боишься за других и переживаешь за них, потому что разучился бояться и переживать за себя. Ты импотент, Женя».

«Не неси ерунды. О чем ты?»

«Ты готов страдать за других, лишь бы не страдать за себя. Тебя уже давно не пронзал страх за самого себя, и в глубине души ты жалеешь об этом. Ты согласен искупить грехи других и выстрадать за них. Согласен, чтобы тебя распяли. Ведь тогда не нужно будет думать о собственных грехах и собственных страданиях».

«Это чушь! Слушай, ты меня совсем не знаешь. Мы не общались гребаную кучу лет, а сейчас ты и вовсе гниешь под землей!»

«Ох, поверь, я знаю о тебе лучше, чем ты сам».

«Тогда какого хера ты интересуешься, как у меня дела?»

«Живые ведь тоже пишут эту фразу, чтобы просто завязать разговор».

Я вновь хватаюсь за экран, чтобы захлопнуть его, но в глаза бросается сообщение:

«А ведь ты когда-то был способен на поступки. Ведь плюнул же ты в платок классной».

Отпускаю экран и с негодованием трещу клавиатурой.

«Какой же это поступок? Я этого плевка потом стыдился».

«Только мертвые не стыдятся. Ты наплевал на приличия, чтобы выразить свой протест. Разве это не поступок?»

«Я просто поддался собственному негодованию. Какой же это протест?»

«Сейчас для протеста и этого достаточно. Кроме того, порой достаточно поддаться собственным чувствам, чтобы спасти человека».

«Ты хочешь сказать, что я повинен в твоей смерти?»

Конечно повинен! Ты же постоянно думаешь об этом! Если бы тебе хватило смелости произнести нужные слова, то Кати не было бы в тот вечер на шоссе! Она была бы цела!

«Нет, я говорю не о себе».

О ком же тогда?

Вдруг телефон начинает дребезжать.

«Ответь уже», – приходит сообщение.

Я начинаю набирать:

«Это не звонок, а…»

* * *

Будильник надрывается под самым ухом. Дергаюсь. Остатки сна сползают с меня.

Долго лежу, уставившись в потолок. Тишина вдавливает в постель.

Таня еще спит? Или ушла? Ушла насовсем…

Встаю и иду в ванную. Никто меня не приветствует. Никого и нет. Даже Пима.

Умытый, посвежевший, захожу на кухню. Пустота.

Где же все?

Крадучись, проникаю в мастерскую. Черные пятна на холсте переплелись в размытый силуэт – то ли бабочка, то ли череп.

А была ли Таня вчера ночью дома? Может быть, я приехал в пустую квартиру?

Заглядываю в спальню.

Таня, укутавшись в одеяло, свернулась на краешке огромной кровати.

Осторожно сажусь рядом. Глаза кота открываются. Он вскидывает мордочку, но, как только узнает меня, вновь утыкается носом в лапки-варежки.

Спасибо, приятель, что стережешь ее сон вместо меня.

Таня спит напряженно, сосредоточенно. Губы сжаты в тонкую линию, она жмурится. Ее пальчики вцепились в край одеяла. Она словно за что-то ухватилась и боится отпустить.

Хочется хоть как-то помочь ей. Кладу ладонь на ее бедро, но она брыкается, и я убираю руку.

Возвращаюсь в гостиную и начинаю писать статью. Пока строчу, кромсаю бутерброды. Тарелка пустеет, но этого я не замечаю – весь в работе. Со строки на строку я перескакиваю удивительно быстро. Наверное, вспоминаю текст из сна.

Ближе к концу начинает казаться, что вот-вот должна написать Катя. Несколько раз сворачиваю текст и проверяю сообщения. В итоге не выдерживаю и сам забиваю ее имя в списке друзей.

Катина страница похожа на могильную плиту. Вместо эпитафии статус. Вместо надгробной фотографии – аватарка. А вместо цветов – соболезнования, написанные пользователями на стене.

Кликаю по аватарке. Теперь она занимает весь экран. Точно такой я и запомнил Катю на встрече выпускников. Улыбка как ранний рассвет. По-доброму хитрые глаза сверкают зарницей.

«Я тебя знаю больше, чем ты сам».

Воздух в груди тяжелеет и давит на грудь. Не вдохнуть и не выдохнуть.

– Женя, – рядом раздается голос. Я вздрагиваю. Напрасно, это Таня. Она стоит, облокотившись на дверной косяк. Футболка на ней едва прикрывает бедра.

– Чай будешь? – спрашивает Таня.

Какой странный вопрос. Она и правда хочет встретить утро в моей компании?

– Буду, – отвечаю я, ничего не поняв.

Слушаю, как на кухне громыхает посуда. Мысли липнут к улыбке покойницы и к стройным ногам Тани. Нет, даже не к ногам, а к тому, что выше скрыто краем футболки.

Внутри толкается невнятное желание. В спокойную водную гладь метнули камень, и теперь она топорщится волнами, шатается и беспокоится.

Возвращаюсь к статье. Потрошу слова, но не могу отыскать в них смысла.

Оставляю текст недописанным. Иду к Тане. Она склонилась над столом и мельтешит ножом.

Я кладу ладонь на ее попку. Она вздрагивает. Затем брыкается и негодующе замечает:

– Я так порезаться могу.

Отстраняюсь и сажусь на стул. Почему-то ее негодование меня смешит.

– Обычно, когда девушки зовут парней пить чай, они подразумевают кое-что другое, – усмехаюсь я.

– А ты разве вчера не напился чаем?

Весь мой задор тут же разбивается на острые осколки обиды.

– Не пил я вчера ни с кем чай, – честно выпаливаю я.

– Женя, я понимаю, что не могу тебе дать многого. Поэтому спокойно отношусь к тому, что чаем тебя угощают другие, – сухо отчеканивает Таня.

Когда разговор успел разладиться? Ведь он даже не успел начаться! А ведь было время, когда наши слова цеплялись друг за друга, словно шестеренки, и гоняли беседу по кругу, как стрелку часов по циферблату. А потом что-то нарушилось в этом механизме. Какая-то деталь отпала, потерялась. И сейчас мы можем только клокотать.

Вскакиваю и рвусь обратно в гостиную. В ярости наступаю на хвост Пима, которого не заметил в тени коридора. Кот шипит и улепетывает.

Да что же вы все?

Сажусь за статью.

Да что же вы все, а?

Что же меня больше всего бесит? Ее безразличие, ее снисходительность или ее правота?

Впервые за несколько лет хочется захныкать. Словно на хвост наступили мне.

Затыкаю конец текста несколькими малосвязанными предложениями и скидываю его на флешку.

Как же хорошо, что нужно сдать статью. Хорошо, что есть причины рваться из дома.

Перед тем как выскочить в подъезд, хочу выкрикнуть: «Попью чай и вернусь». Но сдерживаюсь и просто хлопаю дверью.

Прыгая через ступеньки, я быстро вылетаю на улицу и тут же врезаюсь в черную иномарку. Или она врезается в меня. Никак это не пойму, пока передо мной трясут красной корочкой.

– Не спешите, Евгений, – за корочкой лязгают крупные, ровные зубы, обтянутые улыбкой. – Садитесь, прокатимся.

Еще ничего не успев понять, я инстинктивно отступаю назад с желанием забиться в первую попавшуюся щель. Но дальше мешает пройти стена. Только почему она хватает меня за плечи? Я оборачиваюсь. Никакая это не стена. Надо мною возвышается здоровенный амбал. Хотя, может, за коричневой кожанкой у него действительно часть бетонного забора. Лицо у него точно бетонное – серое, бугристое и неизменное.

Амбал толкает меня в сторону открывшейся задней двери, и я проваливаюсь в нее. Выход он закупоривает собой. Тут же машина трогается с места и покидает двор.

Все произошло так быстро, что я никак не могу осознать произошедшее. Вот позади хлопает дверь, вот ноги стучат по ступенькам, вот скрипит снег, и вот я уже трясусь в машине вместе с двумя типами.

– А вы кто? – я спрашиваю с надеждой навести хоть какой-то порядок в голове.

Водитель оборачивается и вместо ответа улыбается.

– Ах да, – я вспоминаю красную корочку. – Тогда за что вы меня взяли?

– Потерпите, Евгений, – весело отзывается водитель. – Мы ответим на ваши вопросы, как только доедем.

– А ты ответишь на наши, – дополняет амбал. Каждое его слово как шлакоблок.

С переднего сиденья раздается задорный смех.

Я замолкаю. Больше не могу произнести и слова. Не из-за страха, а по причине растерянности. Я словно зашел в незнакомый переулок и топчусь на одном месте, не зная, как выбраться. Хлопаю глазами и оглядываюсь по сторонам.

Амбал отвернулся к окну. Бритая башка у него неровная. Будто под кожу ему засунули острой гальки. Водителя я не вижу, но мне кажется, тот по-прежнему улыбается.

В колонках шуршит мишура попсы. За окном скользит город. Проезжают автомобили, а по тротуарам снуют люди. Им невдомек, что человека запихали в машину и теперь провозят рядом с ними. И все это происходило бессчетное количество раз. И будет происходить дальше. А ведь если бы они все подбежали к машине и спросили: «За что вы Куликова взяли?» – разве стали бы фээсбэшники удерживать меня? Но никто даже не смотрит в нашу сторону, и мы проезжаем мимо.

Не дождется сегодня главред моей статьи. А родители дождутся меня? Конечно, дождутся. Что за глупости? Дождутся…

Машина тормозит. Перед нами открываются железные ворота. Приехали, значит. Так быстро. Обычно я радуюсь тому, что в нашем городе все близко, но не теперь.

Хрустя снегом, мы заезжаем во внутренний двор. Мотор глохнет.

– Выходим, – командует амбал и вываливается из салона. Перечить я не рискую и следую за ним.

Вокруг кирпичные стены. Щурятся узкие окна. Я с удивлением

А зачем им решетки на окнах, умник? Ведь у них есть подвал.

– Евгений, пройдемте, – водитель жестом указывает на дверь.

Теперь я могу рассмотреть и его. На голове у него шапочка из черных кучерявых волос. Глаза приветливые, как у бродячей псины. Сквозь щетину пробивается пара морщин над уголками губ. От постоянной улыбки, что ли? Вот и теперь, когда он улыбнулся, словно потерянная деталь встала на свое место. Такое довольное лицо может быть только у священника или серийного убийцы. На его узких плечах висит расстегнутое светло-коричневое пальто.

За дверью непримечательный коридор. По нему доходим до лестницы и поднимаемся вверх.

– А мы разве не в подвал? – я хочу пошутить, но вопрос звучит до обидного серьезно.

– В подвале мы пытаем только анархистов и прочую сволочь, – кучерявый тоже хочет пошутить, но получается до жути серьезно.

– Если выяснится, что и ты сволочь, тогда и тебя спустим прямиком по этой лестнице, – дополняет амбал, и, к моему удивлению, на его лице трещиной проходит улыбка.

Второй этаж все такой же невыразительный. Будто ОООшка какая-то. Ага, ООО «Электрошокер к яйцам».

Передо мной открывают дверь и заталкивают внутрь кабинета. Надпись на табличке прочитать не успеваю.

Надавив на плечи, задницу мою впечатывают в стул, который вытащили на середину кабинета. Сами фээсбэшники садятся напротив. Тут же достают сигареты и прикуривают. Кучерявый тычет пачкой мне в лицо, но я отказываюсь.

У них тут что, пожарной сигнализации нет? Хотя, может, выломали. Но я ведь совсем не об этом должен думать. Совсем не об этом.

Кабинет обставлен скудно. Пара столов с компами, шкаф, сейф и портрет с президентом. Еще какие-то грамоты. Под ними блестят бутылки с коньяком. На одном столе, к своему удивлению, замечаю книгу Агаты Кристи.

Фээсбэшники дымят молча. С лица кучерявого не сходит улыбка, а его напарник рассматривает что-то за моей спиной. Один добрый, а другой злой. Извечная парочка. Хотя нет. Один веселый, а другой равнодушный. Убить может и тот и другой. Только один будет смеяться при этом, а другой зевать.

Мои пленители ждут, когда я сам заговорю. Я, конечно, не выдерживаю и спрашиваю:

– Зачем вы меня привезли сюда? Вы бы хоть представились для приличия и протокола.

Кучерявый с готовностью подается вперед.

– Меня зовут Арсений, а это – Тоха, – он кивает на напарника. – Полных имен не будет, как и не будет протокола – и то и другое мешает общаться. А привезли мы тебя сюда, как раз чтобы пообщаться. Если нам понравится общаться с тобой, то поедешь домой, а если нет… – Арсений хмурится, пытаясь подобрать слова, но затем вновь улыбается и произносит, довольный: – А если нет, то придется немного задержаться.

Меня слегка передергивает.

– О чем же вы хотите поговорить? – спрашиваю я. Понятно, конечно, что заинтересовало моих собеседников, но мне нужно время, чтобы собраться с мыслями.

– Вы не кажетесь наивным человеком, Евгений, – ухмыляется Арсений. – Разговор, конечно, пойдет о вашей недавней провокации.

– Не думал, что ваше ведомство интересуется современным искусством.

Арсений смеется, закинув голову, и толкает Тоху в плечо: «Глянь, какой весельчак нам попался». Потом он стихает, а губы его сжимаются в одну тонкую линию.

– Нет, наше ведомство интересуется экстремизмом, – произносит он, перекатывая металлические слова, невесть откуда взявшиеся в его рту.

Я сглатываю, припоминая газетные заголовки.

Арсений двигает свой стул ближе, наклоняется к моему лицу и шипит полушепотом:

– Нам нужно знать, кто еще был задействован в этой акции по подрыву авторитета государственной власти.

Что он несет? Какая акция? Подрыв авторитета государственной власти? Он серьезно?

Смотрю в глаза фээсбэшника. Они блестят, как капельки ртути.

Да, он серьезно.

А чего ты хотел? Журналисты ведь повелись, а ФСБ только повод дай пустить ток через твой член. Чертов Акуленко!

– Подождите. Никакой акции не было. Я просто высказывался по поводу выставки…

– Выставка была лишь прикрытием. Не держи нас за дураков, иначе Тоха тебе палец сломает.

Я кошусь на амбала. На его монолитном лице пара бойниц вместо глаз. Не разглядеть, что творится там в темноте.

А он ведь правда может схватить мою руку и…

Рот наполняется кислой слюной. Хочется вскочить, чтобы закричать на тупоголовых фээсбэшников или броситься вон.

А если они найдут флешку со статьей?

Успокойся. Успокойся, говорю тебе. Надо просто объяснить этим недоумкам, что они ошиблись. Ну не может ведь человек пострадать из-за простого заблуждения. Ведь так?

Я пытаюсь подобрать слова, но мысли трусливо разбегаются, словно тараканы, когда на них направляют луч света.

Я закрываю глаза и покачиваю головой.

Постой, боятся лишь виновные. Эти шакалы только и ждут, когда ты испугаешься, чтобы вцепиться в тебя клыками. Это будет для них оправданием. Так что не показывай им, как напуган.

Вновь смотрю прямо на Арсения, но теперь с кривой усмешкой. Ноги расставляю в разные стороны, а сам откидываюсь на спинку стула.

– Вы что, газет начитались? – спрашиваю я. – Короче, давайте я вам расскажу, как все было. И раз мы собрались общаться, давайте тогда уж выпьем.

Последнее я брякнул, совершенно не подумав. Но слова подкрепил кивком в сторону бутылок с коньяком.

Арсений, моргнув, отстраняется. Переглянувшись с Тохой, пожимает плечами:

– Почему бы и не выпить.

Я с удивлением смотрю, как он тянется за бутылкой. Наверное, подумал, что напоит меня и выведает все, что хочет. А может, эти мысли были просто предлогом. Я ведь видел, как дрогнул его кадык.

Разливаем терпкий желтоватый напиток в появившиеся на столе стаканы. Тут же опрокидываем их. Закусить у фээсбэшников нечем, так что просто занюхиваем рукавами. Кряхтим и сопим.

Как и бывает с мужчинами, которые вместе начинают распивать одну бутылку, нас связывает дух взаимопонимания. Мы словно прошли посвящение в тайное братство, пусть и мимолетное, способное дожить лишь до дна, но от этого не менее крепкое. Поэтому Арсений, как только протер нос, тут же признается, что сам я им неинтересен. Его контору, доверительно заявляет он, интересует мой наниматель.

– Мы знаем, что вчера ты посещал Акуленко. Много хоть бабок он тебе передал? Надеюсь, немало. Когда Родину продаешь, главное, не продешевить. Ты скажи, как он вышел на тебя и завербовал. Ты хоть знаешь, что он в тесном контакте с нашими зарубежными партнерами? То-то же. Выходит, и ты на них работаешь. Не стыдно?

Болтовня кучерявого фээсбэшника и жгучий первый глоток лишь слегка притупили испуг. Пока держал стакан, заметил, как дрожит рука. Поэтому разливаю еще, лепеча, что между первой и второй –

Хряпаем еще раз.

К выдоху я подцепляю слова и начинаю рассказывать, как все было. Меня внимательно слушают. Когда дохожу до Дианы с пучком на голове, они даже просят описать девушку подробнее – не из профессионального интереса, а чисто из-за мужского. Я не сдерживаюсь и в полной мере описываю свое первое впечатление.

– Хороша девка, – рассудительно замечает Тоха.

А я тем временем перекидываюсь на выставку. К тому времени мы уже пропустили еще по одному стакану. Эйфория, выкурившая испуг, и опьянение, настигшее меня так рано, ударяют мне в голову, поэтому рассказываю ярко. Заносит меня мощно. Теория соскакивает на брань, а с ругательств я спрыгиваю на житейские истины.

– Я нормально отношусь к геям, – талдычу я. – Но зачем выставлять гомосексуальные отношения как некий героический акт? От этого начинаешь чувствовать себя неполноценным.

Тоха понимающе кивает.

– Так и здесь, – продолжаю я. – Пусть современные художники творят, но зачем же выставлять их работы как вызов обществу? Они давно уже суть этого общества, его тело. А так выходит, если ты критикуешь современное искусство, значит, ты консерватор.

– Ты что, хочешь взять всю вину на себя? – спрашивает молчавший до этого Арсений, разливая коньяк.

Думает, что я уже готовенький, начну сейчас языком трепать. Мало он пил с искусствоведами.

– А какая за мной вина? То, что я ненавижу современное искусство?

Во всех подробностях расписываю экспонаты, перебирая все их глупые нюансы. Слова свои я смачиваю коньяком, отчего они пышут жаром. Когда заканчиваю, Тоха со всей своей мрачной серьезностью говорит:

– Из «шмеля» бы по этой выставке въебать.

Мне хочется обнять этого здоровяка, но вместо этого мы снова пьем.

Хлопнув стаканом по столу, замечаю:

– Вот тебе, Тоха, тоже не нравится современное искусство. А ты не задумывался, что ваш президент – это самый модный современный художник?

Черт, почему у них закуски нет? В голове шумит. Да так, что я своих мыслей порой не слышу.

Арсений отставляет стакан в сторону, а Тоха, наоборот, сжимает свой в ладони.

– Чо ты сказал? – хрипит амбал. Его бойницы направлены на меня.

Я хватаюсь за штурвал в своей голове, пытаясь выправить курс посреди гуляющего моря.

– Природа современного искусства – это диктат. Художник единолично решает, что является искусством, а что нет. Автору достаточно подобрать подходящую концепцию, и этого хватает, чтобы объявить о создании произведения. Зритель полностью исключен из акта творчества. Его свели к простому потребителю. Художники больше не ориентируются в своей работе на массы. Они попросту штампуют заказы арт-дилеров. Так же и президент. Он вместе с кучкой друганов решает, какой должна быть страна. Только вместо фразы: «Я художник, я так вижу», он приговаривает: «Я президент, я так вижу».

– А ты и правда считаешь, что художник должен творить с оглядкой на зрителей? – Арсений ухмыляется. Его явно забавляет мое сравнение.

– Конечно. Иначе земля уйдет из-под его ног, он перестанет чувствовать жизнь. Его творчество будет лживым, и сам он, в конечном итоге, перестанет различать правду и ложь.

– Но ведь искусство – это чудо, сравнимое с божественным вмешательством, – Арсений скалит зубы.

Значит, ему ближе священник, чем маньяк. Хотя фанатик страшнее любого психа.

– И чуду этому не нужны оправдания, и призвано оно направлять человека, – продолжает Арсений. – Без него мы обречены бродить в потемках. Только взяв нас твердой рукой, творец может вывести нас. Чудеса лишь созерцают – в них не принимают участия. Поэтому так важна власть произведения искусства над зрителем.

– Феномен искусства в том, что оно всегда обладает властью над человеком, но при этом освобождает его. Да, конечно, работа художника силой вовлекает в себя зрителя. Но посреди красок и форм он может разглядеть частицу себя, а затем привнести в произведение нечто свое. Так мы можем соприкоснуться с творцом и стать им. Но для этого зритель должен чувствовать работу напротив себя, она должна быть ему понятна. Он не может всецело полагаться на волю автора. Вместо этого нужно вовлечь себя в творческий процесс.

Тоха, утратив всякий интерес к беседе, лезет за новой бутылкой. Скрутив ей крышку, он разливает ядреную жидкость в стаканы. Я тянусь к ближайшему – где свой, я уже не помню – и, колыхнув внутри солнцем, показываю его Арсению.

– Если тебе так нравится созерцать, то созерцай. Нам больше достанется. А мне вот больше нравится вовлекаться в процесс.

Арсений трясет кучерявой головой, хмурится, но улыбается.

Стаканы стучат об стол и тут же наполняются. Вторую бутылку со звоном брыкает третья. Глаза заволокло дымкой, а мир так и норовит выскочить из-под ног. Собутыльники мои встают, садятся, куда-то уходят и возвращаются. Пальцы их постоянно сжимают сигареты. Кумар застилает взгляд, и вот мне уже кажется, что я посреди туманного утра на реке. Дед, взявший меня с собой на рыбалку, сидит рядом. Взгляд его недвижим, как и мир вокруг. И мне от этого так хорошо и спокойно, что хочется плакать. Но нельзя. Иначе зверь в камышах учует слабость и растерзает.

Глава 5

– Домой меня привезли на машине, – говорю я.

– Тебя так избили, что ты не мог передвигаться? – Аркадий Петрович с тревогой смотрит на меня. Глаза пожилого профессора наполнены страхом и заботой. Взглядом он ощупывает мое лицо в поисках вздувшихся кровоподтеков. Но вместо синяков расползалась улыбка.

– Нет, мы столько выпили, что я не мог передвигаться.

Лоб Аркадия Петровича пропахивают борозды, а сам он качает головой. Ничего не сказав, он затягивается и оборачивается к окну на лестничной площадке. Поздний вечер. Тусклые фонари стерегут подъездные двери. Туши машин развалились вдоль двора. Никого.

Моя голова, набитая тряпьем, норовит сорваться с плеч. Но я держу ее высоко, продев через оставшуюся гордость.

– Помню, я посещал студенческий кружок, – профессор заговорил мягким, вкрадчивым голосом. – В качестве преподавателя читал там лекции. Обсуждения наши носили лишь слегка радикальный окрас. Однако за нами не поленились установить слежку. Вскоре меня вызвали, чтобы я дал разъяснения касательно моих выступлений. Обескураженные таким вниманием, члены кружка сетовали на несокрушимость советского государства – везде КГБ, агентурная сеть охватила всю страну, из газет и телевизора лупит пропаганда. Это был восемьдесят девятый год.

Аркадий Петрович хмыкает, и сигаретный дымок взвивается к потолку.

Сверху раздается трескучий голос:

– Ты когда мусор вынесешь?

На нас смотрит жена профессора – высохшая вобла. Голову просунула в дверную щель.

– Ведро уже полное. Куда мне девать кожуру от картошки?

Не дожидаясь ответа, вобла хлопает дверью и пропадает.

Профессор вновь хмыкает, но теперь с едва

– Я с вами выйду, – говорю я.

Аркадий Петрович кивает и поднимается в квартиру. Мне не надо – пальто на мне.

Вскоре профессор появляется вновь. Странно видеть в его руках мусорный пакет, а не книги или сигареты.

Выходим во двор. Перешагивая тени, доходим до обрюзгших баков. Аркадий Петрович швыряет пакет, и тот плюхается в пластиковую пасть.

– Вот готовишься всю жизнь бросить булыжник, а вместо этого бросаешь мусорный пакет, – произносит он.

И вновь его смех шуршит сухими листьями.

Возвращаемся к подъезду. В дверь уткнулся какой-то парень с сумкой через плечо. Услышав нас, он оборачивается. Успеваю разглядеть худое лицо с широкими скулами. Шапка опущена почти до самых глаз. Под ней нос, похожий на клюв хищной птицы.

– Коля… – выдыхает профессор.

– Батя, – отзывается парень.

Они обнимаются.

Не знал, что у Аркадия Петровича есть сын.

– Давно тебя выпустили? – спрашивает профессор, держа парня за плечи и смотря тому в лицо.

– Недавно. Сразу приехал…

Аркадий Петрович оборачивается ко мне. Глаза у него блестят. Лишь несколько раз я видел его таким воодушевленным. Тогда он пересказывал свои статьи.

– Евгений, это мой сын. Николай.

Я протягиваю руку. Крепкое рукопожатие стягивает мою ладонь. С удивлением отмечаю, насколько тонкие у парня пальцы.

– Ну, пойдем в дом. Пойдем… – начинает причитать Аркадий Петрович.

Он открывает дверь и пропускает сына вперед. Затем заходит сам. Я протискиваюсь следом.

Отец и сын молчат. Ждут, наверное, когда останутся наедине.

Где все это время пропадал сын профессора? Сидел, что ли?

Дойдя до квартиры, Аркадий Петрович запускает внутрь сына. Дверь захлопывается. За ней я слышу выкрик профессора: «Лида, Коля вернулся!»

Захожу в свою квартиру. Она напротив.

Дома пусто. Когда я очухался, Тани не было. Кажется, ее не было уже тогда, когда меня доставили безвольной бандеролью. Помню, сидел долго в прихожей у порога. Никто не встретил.

Включаю ночник. Сажусь за ноутбук.

Хорошо хоть главред «Новостей» поверил моему рассказу, хоть звучал он бредово. Если устроюсь на другую работу, можно будет прогулять и вновь наплести о чем-то подобном.

Странно, но он запретил отправлять статью по электронной почте. Ему так страшно, что материал перехватят? Хотя после сегодняшних событий я бы этому не удивился.

От скуки захожу на сайт знакомств. Взгляд мой гуляет по фотографиям девушек, как ветер меж расклеенных листов объявлений. Зацепиться ему не за что. Нечего ему сорвать.

Приходит сообщение.

Давняя знакомая? Нет, новенькая. С ней я еще не общался.

Посмотрим.

Айлин:

Добрых времен, уважаемый пассажир. И куда же вы направляетесь?

*Я мило улыбнулась и с любопытством стала изучать твой непривычный для меня внешний вид*

И как это понимать? Это что, любительница ролевых игр?

Прохожу на ее страницу. Меня встречает фотография юной девушки с невесомой улыбкой. Ее лицо утопает в локонах синих волос. Щелкаю дальше. На двух других фотографиях она посреди зеленого луга кутается в голубой плащ.

Зовут ее Айлин. Ей девятнадцать лет.

Подыграть? А почему нет? Только почему она обращается ко мне как к пассажиру? А, точно, в своем описании я ведь запрыгиваю в вагон поезда метро.

Склоняюсь над клавиатурой и печатаю.

Евгений:

*Я с удивлением поднял взгляд*

И вам добрых времен, нежданный попутчик.

*Подвинулся, позволяя присесть*

Не думал, что в этом поезде еще кто-то есть. Я проспал свою станцию, а когда проснулся, то увидел, что вагон пуст. Как пусты и все станции, мимо которых я проезжал.

Айлин:

*Я с ногами забралась на сиденье рядом с тобой*

Конечно, пусты.

*Пожала плечами. Ведь это было очевидно*

Выходит, ты просто заблудившийся человек? Ты хотя бы знаешь, куда мы направляемся?

Евгений:

Нет. Я и до этого не знал, куда направляюсь, а сейчас и подавно.

Айлин:

*Я озадаченно вздохнула*

Этот поезд списали. Теперь он вечный странник. Но, думаю, я смогу помочь тебе вернуться назад. Рискнешь пойти со мной? Нужная остановка уже совсем скоро.

Евгений:

*Я посмотрел на тьму за окном*

Так странно. До этого я хотел потеряться. Свернуть не в тот переулок и выйти к безымянному морю. Но сейчас я хочу вернуться. Так что, пожалуй, я составлю тебе компанию. Но с одним условием.

Айлин:

*Я с готовностью посмотрела тебе в глаза*

С каким?

Евгений:

Мне дадут другую одежду. Ненавижу костюмы.

*Нервно ослабил узел галстука*

Айлин:

*Я кивнула*

Думаю, мы сможем тебе кое-что подобрать.

*Улыбнулась и, протянув руку, представилась*

Айлин.

Евгений:

*Пожал протянутую руку*

Женя.

*Я осмотрел твое простое зеленое платье и голубой плащ*

Айлин, а как ты здесь оказалась?

Айлин:

Я…

*Поезд слегка дрогнул и замедлил ход*

Скоро выходить. Пошли.

*Я встала и, оказавшись у дверей, вынула из-за пояса кинжал. Затем махнула тебе*

Евгений:

*Подошел к тебе и кивнул на кинжал*

Зачем это?

Айлин:

Нас могут ждать. Держись рядом со мной.

Евгений:

*Я ошалело мотнул головой.

С окон словно сдернули занавеску – за стеклом показалась станция. Поезд остановился, и двери раскрылись*

Айлин:

*Мы вышли на пустынную станцию. Между колоннами засела пустота. Свет заливал блеклый кафель. Под потолком замерла тишина. Двери позади нас захлопнулись, и поезд скрылся в темном тоннеле*

Пошли.

*Прошептала я и дернула тебя за рукав*

Евгений:

*Я кивнул, и мы пошли к эскалатору. Он оказался мертв. Его ступени замерли. Отдуваясь, мы поднялись по ним. Сверху тоже никого не оказалось. Только огромный барельеф лица проступал сквозь стену напротив эскалатора. Как посмертная маска. Мы поспешно прошли мимо*

Айлин:

*На улице нас укутал плотный туман. Разобрать в нем можно было лишь стену ближайшего здания с прорехами темных окон да оцепеневшие силуэты деревьев. Я подхватила тебя под руку и повела за собой. Сам бы ты здесь заплутал, но я знала дорогу.

Мы шли по пустынным улицам. Крыши панелек терялись в пресной дымке. Может быть, количество этажей в этих высотках равнялось бесконечности, а к небесам возносилось бессчетное количество квартир*

Евгений:

Что это за место?

*Неожиданно для меня самого вопрос прозвучал шепотом*

Айлин:

Сюда попадают те, кто хочет потеряться. Ты сам в этом признался.

*Я резко остановилась

Стой. Давай обойдем.

Евгений:

*Я дал себя увести в соседний переулок*

Чего ты испугалась?

Айлин:

С тем, кто обитает под землей, лучше не встречаться. По ночам оно поднимается на поверхность и рыскает в поисках людей. Поэтому нам нужно успеть попасть в укрытие до темноты.

*Я замерла и прислушалась*

Ты давно был на пляже?

Евгений:

Что? Ну давно…

Айлин:

Тогда сейчас мы дойдем до него. Время у нас пока есть.

Евгений:

Здесь есть пляж?

Айлин:

Здесь есть океан.

*Я ответила ухмылкой на твой удивленный взгляд. Но больше ты удивился, когда сам услышал шелест волн, доносящийся из плотного тумана.

Шли мы недолго. Вскоре дорога привела к обрыву. Он был небольшой, но крутой. Внизу растянулся песчаный пляж, а за ним простиралась бескрайняя водная гладь. Панельки на берегу осыпались. От них остались каменные пни, а куски бетона разбросало по песку и затопило.

Мы спустились и подошли к воде. Волны лизали носы моих кед*

Евгений:

Я только сейчас заметил, что на тебе кеды. Они весьма неплохо сочетаются с твоим плащом.

Айлин:

Спасибо, я знала, что тебе понравится. Но на самом деле в них проще убегать.

Евгений:

От той твари из-под земли?

Айлин:

Не только.

Евгений:

А еще от кого?

Айлин:

От масок.

Евгений:

А это кто?

Айлин: Когда-то они были людьми. А затем их схватила

Инквизиция. Теперь они сами занимаются отловом.

Евгений:

Здесь есть Инквизиция?

Айлин:

Да. Это приспешники Анны. Она называет себя кардиналом Инквизиции. Вместе с масками она заняла Собор.

Евгений:

Собор?

Айлин:

Так мы называем здание посреди гигантской бездны. Вскоре ты его увидишь. Пошли.

*Мы вновь выбрались на дорогу и направились вглубь города. Туман пропитался сумерками. Тьма в окнах домов разбухала, готовая выплеснуться и затопить улицы*

Почти пришли. Но я сразу предупреждаю, что у меня не прибрано…

*Грохот пронесся над головами – что-то упало и покатилось. Я тут же выхватила кинжал. Вцепившись в твою руку, потащила назад. Но бежать было поздно. Из тумана один за другим выходили люди, точнее, те, кто были когда-то людьми. Одеты они были буднично – кто-то в толстовку, кто-то в платье, кто-то в футболку. Но лица их скрывали белые маски. Одну из них пересекал черный крест.

Заметив нас, маски остановились. Точнее, замерли как манекены. Та, что с крестом, вышла вперед. На ней был мужской коричневый костюм.

Я наклонилась к тебе и прошептала*

Позади нас справа есть переулок. Бежим туда.

*Тут же я сорвалась с места*

Евгений:

*Я бросился следом. Перед тем, как скрыться за углом, я оглянулся и увидел, что маски несутся за нами.

Мы добежали до следующего поворота и повернули на узкую улочку. Путь нам преградила брошенная машина. Ты ловко перелетела через нее, махнув мне плащом, а я кинулся в сторону, чтобы обежать. Зацепившись ногой за бордюр, повалился на слизкую траву. Тут же вскочил и вновь побежал. Но тебя впереди уже не было. Тебя нигде не было. Я оглянулся и увидел, как на машину запрыгивает маска в костюме*

Айлин:

Давай сюда!

*Я махала тебе из решетчатых ворот, ведущих на стройку. Когда и ты забежал внутрь, я тут же обмотала поручни цепью, висящей на них. Затем приложила к ней руки. Под ладонями засияли алые отблески. Когда маски подбежали к воротам, они уже не могли их открыть, так как цепь слилась в один массивный кусок металла. Дернув за поручни, маска с крестом побежала вдоль бетонного забора, а за ней все остальные*

Евгений:

Эй! Это что, магия?

Айлин:

Да.

*Я невинно улыбнулась*

Я не говорила, что пришла из твоего скучного мира.

Евгений:

Если бы я знал, что так можно.

*Я осмотрелся. Посреди строительной площадки расползался карьер. Из него торчали прямоугольные серые колонны. Подойдя к краю, я заглянул вниз. Дно затопила вязкая черная жижа. Вокруг лежали бетонные плиты, а рядом с забором, обреченно опустив ковш, простаивал экскаватор. Вдруг из карьера донеслось чавканье. Опустив взгляд, я заметил рябь на поверхности. Страх и омерзение оттолкнули меня от края.

Подозвав тебя, я поспешил к экскаватору. Забравшись на его крышу, мы осмотрелись. За забором никто нас не ждал. Перемахнув через него, мы рванули прочь*

Айлин:

Мы не успеем ко мне до темноты. Я даже рада этому. Ты не увидишь мой беспорядок, а я не буду винить себя, что привела к себе мужчину в первую же ночь.

*Встретившись с твоим разочарованным взглядом, я поспешила добавить*

Не беспокойся. Без крыши над головой мы не останемся. Есть тот, кто сможет приютить нас.

Евгений:

Надеюсь, в этом мире есть кровати.

Айлин:

Конечно, есть.

*Я усмехнулась*

Евгений:

Первая хорошая новость за день.

*Я поскреб затылок*

А почему маски не накинулись на нас сразу?

Айлин:

Они знают, что со мной лучше не связываться.

*Я гордо выставила грудь вперед. Будто она у меня есть, ага*

Нам не повезло. Перед наступлением темноты они тоже укрываются в Соборе. Похоже, эта группа как раз возвращалась из рейда. Поэтому преследовать они нас не будут – поспешат укрыться под крылышком мамочки.

*Мы свернули во дворы кирпичных пятиэтажек. Там посреди разросшейся травы стояли искривленные горки и турники. Качели безвольно повисли без всякой надежды взметнуть кого-то вверх.

Из тумана шагнула громада новостройки. Мы подошли к подножию этой башни и зашли в один из подъездов. Под нашими ногами замелькали ступеньки. Я заводила нас все выше и выше. Оставив позади более десятка этажей, я наконец остановилась перед одной из многочисленных дверей. Открыв ее, вошла в квартиру. По коридору мы прошли в гостиную. Там в углу стоял шкаф. Я подошла к нему, раскрыла дверцы и шагнула внутрь. Моя нога не уперлась в стену, а вместо этого вступила в соседнюю квартиру*

Заходи. Не забудь закрыть за собой дверцы.

Евгений:

*Я послушно забрался в шкаф, а из него просочился в комнату, заваленную поломанной мебелью*

Айлин:

*Я прокричала вглубь квартиры*

Эй, Сом! Это я! Встречай

Здесь живет Сом. Его считают предводителем оставшихся людей.

Евгений:

А почему Сом?

Айлин:

Многие думают, что назвали его так из-за усов, но на самом деле у него просто фамилия Сомиков.

Евгений:

А зачем мы пролезли через шкаф? Нельзя было дойти прямо до его квартиры?

Айлин:

Не получилось бы. Мы обвалили лестницу в этом подъезде.

*За закрытой дверью послышались скрежет и стук. Когда она открылась, через порог переступил мужчина в рыбацком балахоне. Он был лысый, но с пышными темными усами. Увидев меня, он сказал, что гостей сегодня не ждал. Однако тут же добавил, что всегда им рад. Затем он подошел к тебе, представившись Андреем, а после посетовал на привязавшуюся к нему кличку*

Евгений:

*Я представился в ответ, и мы пожали друг другу руки*

Айлин:

*Сом закрыл за нами дверь, положив две балки на торчащие из стены загнутые штыри, и провел в обширную комнату. Мы уселись на скрипящий диван, а Сом подтащил стул и уселся напротив.

Я рассказала ему, как мы нарвались на масок, из-за чего не успели добраться до меня. Он вздохнул и сообщил, что на днях маски выловили еще двух человек. Случилось это в супермаркете, куда бедняги наведались за провизией. Упомянув про съестное, Сом тут же вскочил и выбежал из комнаты. Из коридора послышалось бряканье. Вернулся он с полотенцем на плече и позвал к столу.

На кухне Сом вывалил перед нами салат из свежих овощей. А еще каждому досталось по стейку*

Евгений:

Откуда здесь свежие овощи и стейки?

Айлин:

Это одна из загадок этого места. В супермаркетах всегда можно найти свежие продукты.

Евгений:

А здесь не так уж и плохо жить.

Айлин:

*Как только ты это сказал, с улицы донеслось протяжное завывание*

Да, только вот уснуть порой сложно.

Евгений: Что это?

Айлин:

Это Зверь. Чудовище на побегушках Анны.

Евгений:

Если в супермаркетах можно найти выпивку, то и это можно пережи…

Звонок в дверь вгрызается в текст.

Кто это? Может, Таня забыла ключи дома? Или ФСБ? Твою мать…

На цыпочках подхожу к двери и заглядываю в глазок. Но вместо красных корочек вижу сына профессора. «Коля», – вспоминаю я.

– Здарова, – кивает он, как только я открываю дверь. – Мне батя сказал, что тебя фээсбэшники прессанули. А еще он сказал, что у тебя похмелье. Пошли посидим где-то.

От неожиданности я соглашаюсь. Запускаю его в прихожую, запоздало вспомнив, что он только вернулся с зоны. Не слишком ли опрометчиво? Прошу немного подождать. Возвращаюсь к ноутбуку. Читаю последнее сообщение:

«Пока ты усердно чавкал, доедая салат, мы с Сомом вернулись в большую комнату и о чем-то с ним переговаривались полушепотом».

В ответ на него пишу следующее:

«За прошедший день я так устал, что от сна меня не удержали ни соблазн узнать, о чем вы там шептались, ни завывание твари за окном. Пройдя в дальнюю комнату, я обнаружил кровать. Рухнув на нее, я тут же заснул».

Отправив сообщение, я захлопываю ноутбук. Поспешно одеваюсь и возвращаюсь к Коле, пока тот не догадался, что рядом в сумке лежит кошелек.

Минуем тихую улочку и выпрыгиваем на главный проспект. Впереди моргает зеленый и загорается красный. Торопливо проскакиваю через перекресток и оборачиваюсь. Коля не спеша идет сзади. Смотрит прямо и молчит. Кажется, что я ему и не нужен, хотя дорога известна только мне.

– А что в кругу семьи не пьется? – удивляюсь я, когда Коля догоняет меня.

– С отцом поругались, – объясняет Коля.

– Ты же только приехал!

– Нам много времени для этого не надо.

Я киваю, хоть и не могу представить, как Аркадий Петрович ругается. Но это меня не касается.

– Просто он разрушал ту страну, за которую я сел, – все же поясняет Коля.

– Ты про совок?

– Про него.

Еще раз оглядываю парня. Старше он меня не намного. Гораздо младше того возраста, который я ему накинул при встрече. Просто молодость его ощетинилась и зыркает упрямым, мужским взглядом.

– Как же ты мог сесть за совок? – мне становится действительно интересно.

– Хотел вернуть украденную Родину, – Коля усмехается.

В голове щелкает.

– Ты нацбол? Сел за экстремизм?

Коля резко кивает. Больше похоже, будто он хочет клюнуть пешехода впереди своим острым носом.

Глупо было переживать за кошелек в сумке…

Заходим в бар. В этот раз он набит. Коля замирает у порога. Глаза его растерянно мечутся из стороны в сторону. Отвык, значит, от толкотни. Я киваю на дальний угол барной стойки. Проталкиваемся и садимся. Коля смотрит на бесчисленные разноцветные бутылки, явно не понимая, зачем их здесь так много. Вся его колючая хмурость вдруг облетает. Остается голая растерянность. Под ночным небом Коля каждым своим шагом разрубал размеренную, устоявшуюся жизнь города, а здесь он вдруг присмирел. Я словно приручил хищника. Свободолюбивый зверь вдруг начал нуждаться во мне.

Прошу подождать и сам покупаю нам по бутылке пива.

– Сколько я должен? – спрашивает Коля и шарит у себя под курткой.

– Забудь, – самоотверженно отвечаю я. – Ну, будь здоров.

Мы чокаемся и пьем.

В благодарность Коля рассказывает, как сел. Вместе с товарищами по партии они захватили местное отделение Центрального банка. Забаррикадировавшись, нацболы высыпали из окна листовки, в которых клеймили банкиров за работу на Запад. Затем они сорвали триколор, а на его место водрузили красный флаг с серпом и молотом. К тому времени здание оцепил ОМОН. Вскоре начался штурм. Ребята сопротивлялись. В ходе обороны Коля разбил нос одному из «псов режима». Поэтому в застенках его продержали дольше всех.

– Ты был готов к тюрьме? – интересуюсь я.

– Если честно, я боялся. Но, побывав там, я уже ничего не боюсь.

Кроме высоких цен на пиво, видимо.

– Там такие же люди. С ними можно ужиться. Они такие же, как и на воле. Просто свернули не туда, оступились. Главное – соблюдать негласные договоренности. Они похожи на библейские заповеди – не убий, не кради, помогай ближнему своему. И, конечно, не сотрудничай с администрацией. Там она сродни Дьяволу – так же искушает и мучает. Больше всего я страдал от бездеятельности. В особенности трудно было в СИЗО. Меня кинули в крохотную камеру. Помимо меня там уже сидело пять человек. На каждого из нас приходилось примерно три с половиной квадратных метра. Я специально считал. Говорю же, делать было нечего. И на этих метрах я просидел полтора года. Подтянул за

Коля улыбается так, словно вспоминает первое свидание.

– А еще беда со свежим воздухом, – продолжает он. – Камера забита сигаретным дымом. Все выкуривают пачку в день. Настоящая газовая камера. Я когда туда попал, не курил, но затем начал. Так легче терпеть. А терпеть эту вонь приходилось круглые сутки. Режим предусматривает лишь час прогулки. Но даже его трудно добиться. Короче, без движения, без солнца и воздуха я просидел полтора года. Когда меня перевели наконец в колонию, мне показалось, будто меня выпустили. Можно целый день ходить на свежем воздухе. Сел в сторонку и книжку читаешь. Благодать.

– А работать вас разве не заставляли?

– Да я сам был бы рад поработать. Так ведь не брали. Говорили, что я экстремист, мне не положено. Но я думаю, они боялись, что я начну вынюхивать. Нечисто у них там на промзоне. Люди получают по пятьсот рублей в месяц, а куда все остальное утекает – никто не знает.

Наши бутылки пустеют, и Коля зовет на перекур. Я по-дружески прошу бармена присмотреть за местами, и мы выходим.

На холоде меня пробивает на дрожь. Пытаюсь согреться, перескакивая с ноги на ногу. Коля протягивает пачку. Трясущимися пальцами я вытаскиваю сигарету.

Зажигалка щелкает, и мы затягиваемся. Взгляд слегка затуманивается. Хорошо порой вот так сигареткой подстегнуть опьянение.

Коля выдыхает и говорит:

– Знаешь, я ведь был готов встретиться с кончеными отморозками. И я действительно с ними встретился, но не на зоне, а в суде.

Я хмыкаю и тут же вспоминаю:

– А я ведь еще студентом писал работу про вашу партию.

– Ты политолог, что ли?

– Нет, искусствовед.

Коля смеется. У него даже гаснет сигарета. Приходится закуривать снова.

– Что искусствовед мог написать про нашу партию? – спрашивает он, продолжая хохотать.

– Я сравнивал ваши акции с перформансами. Вы привнесли искусство в область публичного, в сферу политики.

– Ты что, хочешь сказать, что я сел за какой-то там перформанс?

– Именно. Но в этом нет ничего позорного. Искусство само по себе бессмысленно, но мы вольны сами придать ему смысл, – я вспоминаю слова Акуленко. – Ваша акция тоже была бессмысленна. Вы же не рассчитывали, закрывшись в здании, обрушить всю банковскую систему. Главным для вас было донести смысл, что банки – зло. И вы вложили в свою акцию именно такой посыл. Поэтому сел ты за идею, как и многие художники и писатели до тебя.

– Ну, если так подумать…

Коля затянулся и кинул бычок в урну. Я еще не докурил, но хочется поскорей вернуться к теплым местам у стойки, поэтому выкидываю еще тлеющую сигарету.

Со стороны раздается удивленный возглас:

– Коля! А я гадал, ты это или нет. Оказывается, ты.

Оборачиваюсь. Вижу, что к нам идет парень в пиджаке. У него острая бородка. Очки как у Джона Леннона.

Коля некоторое время всматривается, а затем шагает навстречу.

– А, Юра, это ты. Я бы не узнал тебя.

– Что, постарел? – усмехается парень.

– Солидным стал.

– Не знаю, что хуже.

Коля жмет парню руку.

– Давно освободился? – спрашивает Юра.

– На днях.

– Ну, пойдем я тебя с ребятами познакомлю.

Меня берут с собой, и мы возвращаемся в бар. Юра подводит нас к двум своим знакомым. Один высокий, русоволосый, с широким лбом и проступающим брюшком. Другой, наоборот, щуплый и самый низкий в компании. На этих двоих тоже пиджаки, а на щуплом еще и здоровенные очки в толстой черной оправе. У каждого из них по имени. Но в барах имена я сразу забываю.

Все обмениваются рукопожатиями, после чего Юра негодующе замечает, что у нас нет бутылок. Он хочет угостить бывшего политзаключенного и его друга, то есть меня. Мы, понятное дело, не возражаем.

Наконец, когда в компании больше никто не нуждается в выпивке, Юра спрашивает Колю:

– Чем займешься сейчас?

– Не знаю. А ты чем занимаешься?

– Работаю в компартии. Ребята тоже там работают, – Юра кивает на щуплого и высокого. – Юрист и агитатор.

– Неплохо устроились, – хмыкает Коля. Непонятно, по-доброму или по-злому. – А что с другими ребятами из движа?

– Толян депутатом стал, Русик работает на мэра, Битый умер недавно от передоза, Терещенко угодил в психушку, а Санёк открыл свою кофейню.

– Даже не знаю, кто хуже закончил, – хмурится Коля.

Пьем дальше. Разговор застопоривается на воспоминаниях о бурном конце нулевых. Вскоре мне приходится прикупить еще по бутылочке себе и Коле – Юрина щедрость иссякла. Когда возвращаюсь, щуплый вздыхает:

– Трудно представить, что сейчас возможны такие беспорядки. Гайки закрутили так, что не продохнуть. Так и проживем всю жизнь без революции.

– На самом деле революция уже началась, – поясняет высокий. – Только если раньше первым делом занимали почту, телефон и телеграф, то теперь берут крафтовые бары.

– Самые важные стратегические объекты, – Юра улыбается и кивает.

– Мы тут крепко обосновались. Так просто нас отсюда не выбить, – замечает щуплый.

– Выходит, что и я революционер, – удивляюсь я.

Все смеемся, кроме Коли. Его молчание меня настораживает. Теперь он молчит не от растерянности. Вскоре он начинает хмуриться.

– Когда-то я думал, что буду скрываться на съемных квартирах, проводить подпольные собрания и бить ментов, – рассказывает мне щуплый. – Но, как оказалось, революционные тяготы свелись к похмелью с утра.

– Да, тяжело дается борьба, – вздыхает высокий.

И снова гогочем. И снова без Коли.

– Проблема в том, что с властью договориться проще, чем с народом, – поясняет Юра. – Просто режим осознает свои интересы, а пролетариат – нет.

– Пролетариат, как всегда, пролетает, – дополняет высокий.

– Просто пролетариат озабочен собственным выживанием, – щуплый поправляет очки. – Никого не волнует, что происходит на улице, когда в собственной квартире отклеиваются обои и текут батареи. Все закрылись на замки, забрались на остатки собственного благополучия и огрызаются на каждого, кто осмелится близко подойти.

– Все ненавидят друг друга, а в особенности коммунистов, – усмехается Юра.

– Народ и партия – едины, – щуплый поднимает палец вверх. – Едины в ненависти друг к другу.

Они смеются.

– Вместе со мной сидел буддист, – вдруг в разговор вмешивается Коля. – Он как-то заметил, что ненависть черпает свою силу из страха. Люди разучились понимать друг друга, поэтому боятся. Мы все разобщены, видим в соседях угрозу. Поэтому в нашем обществе так много ненависти. И вместо того, чтобы бороться с этой ненавистью, вы ее разжигаете. Вы боитесь собственного народа.

– Как же его не бояться, если на вилы он насадит прежде всего того, кто хочет помочь ему? – разводит руками агитатор.

– Если бы

– А ты, стало быть, настоящий заступник народа? – ухмыляется щуплый.

– Я, по крайней мере, еще не променял свои идеалы на столь удобный цинизм, – Коля переводит взгляд с одного собутыльника на другого и останавливается на Юре. – Из всего движа ты кончил хуже всех.

Коля тычет пальцем тому в плечо.

Все молчат.

– Да вы даже ответить не можете, – Коля сплевывает и слезает со стула. Видно, как он покачивается. Я соскакиваю следом и следую за нацболом. Но тот вдруг останавливается, разворачивается и возвращается обратно. Ничего не говоря, он размахивается и заезжает Юре по лицу. Очки Джона Леннона летят на пол, а вслед за ними валится и их обладатель. Щуплый и высокий вскакивают. Агитатор обрушивает свой плотный кулак на Колю. Тот падает. Стулья разлетаются в стороны.

– Кришну тебе в чакру, буддист чертов, – сплевывает агитатор.

Бешеные от испуга и ярости глаза упираются в меня.

Вот это я влип.

Подскакиваю к щуплому. Тот отшатывается, но опирается в стену. Целюсь ему в челюсть, но попадаю в ухо. Тот накреняется. Но я так и не успеваю узнать, упал он или нет – моя голова трещит и тащит тело вниз. Я перебираю ногами, благодаря чему умудряюсь устоять. Оборачиваюсь, но слишком поздно. Успеваю разглядеть летящий кулак, который тут же пропадает, после чего губы обжигает боль. Позади стена, затем пол и потолок. Мелькает стул. Кто-то валится сверху. А затем руки. Много рук, которые хватают нас.

Глава 6

– Это фээсбэшники тебе губу разбили? – спрашивает Данил.

Я, не задумываясь, киваю.

Данил, в отличие от моего бывшего начальника, пышноволос и пышнобород. Кажется, что он только что вышел из барбершопа. На вид ему чуть больше тридцати.

– Вот же сволочи, – Данил качает головой. Его борода трется о воротник клетчатой рубахи. Я завороженно вслушиваюсь в шуршание от их соприкосновений.

В это утро, позабыв обо всем, я рассматривал пляску теней от деревьев и бесчисленные блестки снега. А теперь это. Странное сегодня похмелье. Быть может, такое бывает только после пары попоек с риском для жизни?

Молчание затягивается.

Данил ерзает на кресле и с хрустом чешет бороду.

– Ну, что же… – произносит он. – Мы признательны тебе, что ты не отдал им флешку со статьей.

– А с чего они так взялись за меня? – спрашиваю я.

– Считай это издержками популярности в России. Возможно, московские друзья Максимова подсуетились, а может, хотят отжать часть бизнеса. В худшем раскладе – за нас взялись идейные.

– Значит, они от меня не отстанут?

– Я бы на это не рассчитывал. Но отступать некуда, только вперед. Но ты не бойся. Акуленко просил меня присмотреть за тобой. Теперь я за тебя отвечаю.

Данил встает, и я поднимаюсь следом. Он хлопает по плечу и проникновенно заглядывает в глаза.

– Женя, ты теперь в нашей команде. И в обиду мы тебя не дадим.

Как трогательно, однако.

– Так, а теперь можешь идти познакомиться с коллективом и обустроиться на рабочем месте. После обеда отправляйся за интервью к известному уральскому писателю Георгию Швитке. Подробности тебе скинут по здешнему мессенджеру. Ты разберешься.

– А фотографии делать?

– Что?

– Ну фотографии для репортажа.

– А, да-да. Можно.

Мы прощаемся. Я покидаю кабинет главреда. Прохожу через вылизанный офис. Мой стол в углу, рядом с фикусом. Видно, что он здесь не к месту – не развернуться, да и других потеснил. Видимо, поставили в последний момент. Да и задание на день тоже, видимо, придумали в спешке.

Здороваюсь с соседями. Подсадили меня к культурным обозревателям. Все они чем-то похожи на главреда. Даже девушки, хоть у них и нет бороды.

Мне показывают, как пользоваться корпоративным мессенджером, и я читаю про писателя.

Георгий Романович Швитке недавно отпраздновал свой юбилей, на котором ему перевалило за шестой десяток. За это время он успел написать семь полноценных книг и множество рассказов. Член Союза писателей. Лауреат литературной премии «Уральские хребты». В разводе. Детей нет.

Никаких рекомендаций к интервьюированию нет.

Можно идти. До обеда, конечно, еще вагон времени, но не общаться же с нарочито учтивыми соседями.

Выхожу на улицу и топчу по солнечному дню к автобусной остановке. С сытого выпученного центра скатываюсь на городскую окраину. За окном серые панельки чередуются с бетонными заборами.

Когда выпрыгиваю из автобуса, нога вязнет в черной каше из снега и грязи. Выбираюсь на тротуар и шагаю вдоль дороги. Впереди видно сосны – уже начинается лес. До него я не дохожу совсем немного. Сворачиваю в один из дворов. Там из сугробов торчат качели и горка. Их потеснила парковка, которая тянется от края до края многоэтажки. Прохожу вдоль всего дома. Он длинный. Такой же длины и забор парковки.

Дохожу до подъезда. На домофоне набираю номер квартиры писателя. Тишина. Домофон даже не пискнул. Дергаю дверь. Она открывается.

В лифте нажимаю на кнопку пятого этажа просто потому, что она расплавлена и обуглена. Поднявшись, понимаю, что немного не угадал – мне нужен шестой. Шурую по лестнице. Вижу, что напротив одной из дверей топчется мент. Рассмотрев на ней номер, понимаю, что мне туда же.

– А вы тоже к Георгию Романовичу? – осторожно спрашиваю я.

Мент оборачивается. Совсем молодой парень. Может, даже младше меня. Лицо тонкое, глаза растерянные. Куртка висит на нем мешком. Наверное, участковый.

– Да. А вы кто будете? – мент хмурится. Пытается изобразить из себя грозного служителя закона при исполнении.

– Журналист, – отвечаю я и тоже хмурюсь. – У Георгия Романовича что-то случилось?

Мент топчется и молчит. Вместо ответа он звонит в дверь. Судя по всему, парень уже не раз жал на звонок.

– Его знакомая сообщила, что он собирается покончить с собой, – мент все же отвечает. Наверное, ждет от меня помощи. – Говорит, позвонил попрощаться.

Так, а репортаж может получиться куда интереснее, чем я ожидал.

– Чего же вы стоите? – продолжаю хмуриться я. – А вдруг он там уже…

Кошусь на дверь.

– А что я могу сделать? – полицейский отводит взгляд.

– Выломайте дверь, – предлагаю я.

– У меня нет таких полномочий. Только в крайних случаях позволено…

– А это не крайний случай?

– Криков не слышно.

– Мертвые ведь не кричат.

Мент снимает шапку и утирает ею взмокшее лицо.

– Вы соседей опрашивали? – спрашиваю я.

Парень удивленно смотрит на меня. Ничего не говоря, он разворачивается и звонит в соседнюю дверь. Оттуда спрашивают:

– Кто?

Вроде женский голос.

– Участковый, – на весь подъезд разносится ответ. Парень обрел уверенность, и теперь его

Замок щелкает, дверь приоткрывается. Из щели показывается вытянутое лицо с большими очками. На голове ярко-рыжий взрыв. Из рукавов потрепанного халата торчат тонкие морщинистые руки.

Вроде женщина.

Оказавшись лицом к лицу с соседкой писателя, мент вновь теряется. Поэтому несколько мгновений все мы просто смотрим друг на друга.

– Чего надо? Случилось чего? – первая находится женщина.

– Георгий Романович вам не оставлял ключ от своей квартиры на всякий случай? – спрашиваю я.

– С чего это ему оставлять мне ключ?

– Ну, бывает, соседи оставляют друг другу ключи…

– Это в Европе, наверное, только. А зачем вам ключ?

– Георгий Романович может быть в беде, – поясняет мент.

– Чего это? Сегодня с утра был в хорошем здравии.

– А вы его видели? – мент подается вперед.

– Да вот на площадке столкнулись. Он выходил, а я из аптеки возвращалась.

– А куда он направился?

– А я почем знаю? Я же не сиделка ему.

Мент благодарит женщину. Она исчезает за дверью, а он начинает вновь хмуриться.

– Куда он мог пойти? Вы знаете? – спрашивает мент.

– Без понятия… А может, на крышу?

Парень вновь удивленно смотрит на меня. Мы кидаемся наверх по лестнице. Добегаем до люка. Мент толкает его, и тот открывается.

Плоская крыша раскинулась широкой магистралью. Кресты антенн и обрубки вентиляционных труб щекочут голубое небо.

Никого.

Мы с ментом расходимся в разные стороны. Снег недовольно скрипит под ногами. Уже через пару шагов мои ботинки промокают. Порывы ветра хлещут по лицу. Я дохожу до края и оглядываюсь.

Дорога огибает лес, не подпуская деревья к домам. Сосны, припудренные снегом, покачиваются над проезжающими машинами. Над кромкой леса возвышаются линии электропередач, которые тянутся к холмам на горизонте. Тут и там над крышами панелек торчат дымящие трубы. Они похожи на персты, которыми провели по чистому небу и оставили разводы.

А может, писатель уже внизу? Лежит песчинкой, не шелохнется.

Я опускаюсь на колени, цепляясь пальцами за снег. Они тут же немеют. Может, и не от холода.

Подползаю ближе к небу, которое взмывает от края крыши. Опускаю взгляд. Переставляю руки и ноги.

Уже совсем близко. Я ощущаю пустоту. Стоит только вытянуть шею, и можно будет заглянуть за край.

Налетает порыв ветра. Снежинки режут лицо. Я закрываю глаза. Меня пошатывает. Я представляю, как лечу вниз, но сам, конечно, остаюсь на месте. В этом я убеждаюсь, как только открываю глаза и вижу свои скрюченные красные пальцы в снегу.

Я подаюсь вперед. Взгляд соскальзывает в ущелье между двумя домами и тащит меня за собой. Я вжимаюсь в снег, чтобы не дать засосать себя вниз. Дыхание перехватывает, сердце колотится.

«Успокойся. Успокойся. Успокойся… Распластавшись на крыше, с нее не сорвешься. Просто взгляни вниз и отползи».

Смотрю на дорогу, зажатую двумя стенами. На ней никого нет.

Отползаю от края крыши. Не вставая, качусь дальше от пропасти. Остаюсь лежать на спине. Надо мною небо и больше ничего.

Синий небосклон таранит башка мента.

– Ты что? – произносит она.

– Ты не думал, что все мы живем под пропастью? – спрашиваю я. – Ведь над нами ничего нет.

Мент хмурится и задирает голову. Смотрит некоторое время на небо, затем пожимает плечами и уходит.

– Ты идешь? – кричит он, уже наполовину скрывшись в люке.

С чего это он перешел на «ты»?

– Сейчас, – отвечаю я.

Встаю и следую за ментом.

Выходим из подъезда. Где искать писателя, непонятно. От растерянности мент закуривает. Предлагает мне. Я отказываюсь. Трезвый ведь.

Вижу, что по тротуару к нам идет пожилой мужик. Серенькое пальто хлопает по его брюкам. На голове меховая шапка, похожая на пышный пирог. Когда он подходит ближе, я различаю пару глубоких рытвин под щеками, а также крупный нос, похожий на инопланетный фрукт.

Не зря я в этот раз ознакомился с материалами про писателя. Это ведь он.

Он смотрит под ноги. Лицо огрызается щетиной.

Я толкаю мента и указываю на подходящего мужика.

– Это он? – спрашивает тот, от удивления раскрыв глаза.

Киваю.

Мент перегораживает путь писателю и представляется.

– Георгий Романович, нам сообщили, – говорит он, – будто вы намереваетесь покончить с собой.

– Все верно, – отвечает писатель протяжным бархатистым голосом. – Я уже это сделал.

– Как?! – мент даже отступает.

– Дорогой мой, российский писатель Георгий Швитке умер сегодня. Его больше нет.

– Но вы же сейчас стоите перед нами!

– Перед вами стоит простой неудачник, а не писатель.

Мент перебирает губами, но с них не слетает и звука.

– Сегодня Георгий Швитке договорился о публикации своего рассказа, – вздыхает писатель. – И тем самым совершил творческое самоубийство. Настолько ужасно это произведение. Иуда продал Христа, а я продал самого себя. И это куда ужаснее, скажу я вам.

Мент харкается матом и уходит. Я остаюсь с писателем наедине.

– Георгий Романович, я журналист, – представляюсь я. – Расскажите подробнее о том, как вы покончили с собой.

Грустные щенячьи глаза смотрят на меня.

– Пройдемте в дом, – зовет писатель.

В гостиной у Георгия Романовича порядок. Советская мебель выстроилась вдоль стен, словно на армейском построении. Книги разноцветными корешками маршируют по стенке, полкам и тумбочке. На подоконнике за занавеской виднеется печатная машинка. Ее потеснил ноутбук, который теперь в центре стола.

Писатель просит меня присесть на скрипучий диван, а сам отправляется на кухню. Возвращается он уже с двумя дымящимися стаканами. Они в железных подстаканниках. Прямо как в поездах. Вручив мне один из них, Георгий Романович усаживается на свое рабочее место напротив меня. Я, в свою очередь, ставлю диктофон на телефоне на запись и кладу его на подлокотник.

– О чем тот рассказ, который погубил вас? – спрашиваю я.

Я ожидаю сокрушительных охов и аханий, но вместо этого писатель бодро вскидывает голову и с готовностью двигается на край стула поближе ко мне.

– О, это история о любви. Врач влюбляется в свою неизлечимо больную пациентку. Он знает, что ей осталось чуть больше месяца. Нахлынувшие чувства и осознание бессилия мучают его. Пациентка тоже подхватывает от лечащего врача вирус любви. Но в отличие от своего возлюбленного, она не страдает, а, наоборот, расцветает. Начинает жить по-настоящему. И в итоге ей удается победить смерть. Там, где медицина оказалась бессильна, любовь сотворила чудо. Врач спас свою пациентку, но не лекарствами, а чувствами, – Георгий Романович усмехается. – Я вижу по вашему лицу, уважаемый друг, что вы оказались в смятении от услышанного.

Я вжался в диван. Обычно из-под пера Георгия Швитке в свет выходили книги, на страницах которых казаки покоряли Урал, а археологи отправлялись в экспедиции. А этот рассказ…

– Зачем вы это написали?

– Мне уже шестой десяток пошел. Нужны деньги на лекарства. А мои прежние книги больше не продаются. Хотя все это, конечно, не оправдание.

– Опубликовали, наверное, в каком-то женском журнале?

– Совершенно верно. Причем им мой рассказ понравился. Просили еще.

– Но ведь можно было опубликовать под псевдонимом.

– Нет, ни в коем случае! – писатель задирает подбородок. – В жизни самое главное – умереть самим собой. Умереть под своим именем. Поэтому если у тебя есть шанс уйти собой – не упускай его.

Комнату сковывает тишина. Писатель недвижим. У него вскинута голова, спина взвинчена. Прямо-таки живой бюст.

– Это ваш совет подрастающему поколению? – наконец спрашиваю я.

Георгий Романович вздыхает и сутулится. Бюст рассыпается.

– В юности, начитавшись Гюго, я мечтал о смерти на баррикадах. До чего прекрасно, думал я, сложить голову под крики героических мужчин и женщин, заглушающие оружейную канонаду. Ведь тогда душа моя навечно сольется с этим криком и пронесется над всем миром. Но годы мои не застали баррикад. Однако душа моя слилась с литературой. В книгах, написанных мною, она нашла свое продолжение. Но в последнее время я стал отчетливо понимать, что бессмертия нет. Подвиг твой забудется, а книги перестанут читать. Поэтому каждый из нас ответственен, в первую очередь, не перед историей, а перед собой. Через дарованный нам век мы обязаны пронести себя и не растерять, а смерть покажет, удалось ли нам это.

Ага, этот Швитке устал нести себя через дарованный ему век и решил скинуть эту ношу, чтобы пожить нормально. Умно.

– Какая глубокая мысль, – говорю я.

Расспрашиваю писателя про его недавний юбилей. Оказывается, встречал он его один. Не отмечал. Лег рано, как обычно. На вопрос, где была его семья в этот праздничный день, Георгий Романович отвечает просто – бывшая супруга проживает в другом городе, а детей у него нет.

Так не пойдет. Напишу, что Георгий Швитке отметил юбилей в окружении собственных книг, которые он считает своими детьми.

Спрашиваю, можно ли пересказать в статье сюжет его нового рассказа, а затем делаю несколько фотографий на телефон.

Ухожу. Чай оставляю недопитым.

Жду на автобусной остановке. Ботинки еще сырые. Переступаю с ноги на ногу.

Из-под пальто доносится телефонный звонок. Достаю мобильный. На экране высвечивается номер главреда. Отвечаю.

– Алло, Женя. Твоя статья стала сенсацией, – тут же заявляет Данил.

– Она ведь еще не опубликована, – теряюсь я.

– Для сенсации публикация не главное.

– И что дальше?

– А дальше ты едешь давать интервью на местном телевидении и радио. Сегодня.

– Думаю, я не готов, – я пытаюсь вспомнить, брился ли сегодня.

– Тебе нужно как можно быстрее стать медийной персоной. Для твоей же безопасности.

По спине словно скатился ком снега.

– Адреса студий я тебе скину. Сразу направляйся туда.

– Я про Швитке не успею сдать материал.

– Какой материал?

– Ну про писателя.

– А, забей. Потом сдашь.

Данил отключается, а я остаюсь ждать уже другой автобус.

К телевизионщикам я приезжаю ближе к вечеру. Они меня тут же обступают, усаживают в кресло и сосредоточенно малюют мне лицо макияжными кисточками. Я не сопротивляюсь. Когда они расступаются, в зеркале я уже не вижу своих синяков под глазами. Кажется, не обошлось и без нанесения помады. Ну зато разбитая губа уже не так заметна.

Ко мне подходит высокая женщина, закрученная в розовый пиджак и юбку. Ее светлые волосы собраны в пучок. Она улыбается и, не умолкая ни на мгновение, что-то объясняет. Я тут же забываю ее слова, но исправно киваю. Запоминаю только, что она и будет вести передачу.

Ведущая цокает каблуками рядом со мной, придерживая за локоть. Будто боится, что я сбегу. Мы доходим до студии, и она усаживает меня в неудобное кресло. Я ерзаю и понимаю, что буду ерзать до конца эфира. Напротив еще одно кресло. Пока пустое.

Ожидание стекает к животу. Пока стекает – холодеет. Вскоре в пупок начинает упираться целый айсберг. Волнение накатывает и откатывает. От этой качки меня начинает мутить. К горлу подступает тошнота.

Успокойся. Это просто комната. Здесь будут только ты, эта блондинка и еще один гость. На камеры не обращай внимания. Какая разница, увидят ли твою щетину через них? Какая разница, заметит ли кто-то, что с тысячи экранов ты лопочешь с разбитой губой? Ведь самих зрителей здесь нет. И это главное. Кстати, когда это ты начал беспокоиться, что тебя услышит куча народа? Ты ведь журналист. Помнишь? Тебе это не впервой.

Я искусствовед.

Нет, сейчас ты журналист. Короче, тебя эта ерунда не должна волновать.

Да, действительно, пошло оно все. Это ведь мой девиз по жизни.

Пока корю себя за глупый страх, в студию заходит какой-то оплывший яппи. В его щекастое лицо вцепились тонкие очки. Брюхо кувыркается в белой рубашке. Пушок на голове прилизан. Видно, что он всеми силами старается соответствовать духу времени. Об этом красноречиво говорит его образ: кеды, рваные джинсы и стильный пиджачок.

Яппи усаживается напротив меня и кивает. Я отвечаю тем же.

В студию забегает ведущая и, обращаясь к камере, приветствует телезрителей. Затем представляет меня. Говорит, что я известный журналист. Ну да бог с ней.

– Здравствуйте, – обращаюсь я к пустоте за камерой.

Яппи оказывается главным куратором выставки Максимова. Ну что же. Раскатал Максимова, раскатаю и этого.

Ведущая начинает с вопроса не про выставку, а про мое увольнение. Интересуется, почему меня выдворили на улицу сразу после перепалки с Максимовым. Я отвечаю, что не сошелся с начальством во взглядах касательно методов работы.

Тогда ведущая уточняет, не возникли ли эти расхождения во время работы над статьей, посвященной выставке. Я соглашаюсь с тем, что отчасти это так.

После этого у меня интересуются, выйдет ли статья в свет, а затем просят вкратце ее пересказать. Чем больше я пересказываю, тем сильнее морщится яппи.

Следующий вопрос обращен как раз к нему. Ведущая интересуется репутационным ущербом. Куратор отмахивается и говорит, что понимающие люди не обратили никакого внимания на мнение человека с улицы. После этих слов яппи, конечно, извиняется и уточняет, что имел в виду «человека, лишенного специальных познаний».

Я возражаю и напоминаю про свое образование, на что куратор кисло улыбается.

– Я извиняюсь, но корочка ведь ничего не говорит о квалификации человека.

И чего этот яппи постоянно извиняется?

– Многие известные художники не имеют специального образования, но их работы признаны шедеврами. А есть множество специалистов с дипломами, которые явно до конца не разобрались в современном искусстве, раз допускают высказывания, подобные тем, что позволил себе

Конечно, он еще раз извиняется.

– Я извиняюсь, – теперь моя очередь. – Но пока я был на выставке, мне показалось, что над ней работали люди, которые явно до конца не разобрались в искусстве, раз допускают появление подобных экспонатов на своих стендах.

– Ох, я, конечно, не сомневаюсь, что у вас получилось бы гораздо лучше, – куратор улыбается так, что щеки скрывают глаза.

– Я тоже в этом не сомневаюсь.

Ведущая тут же пикирует в мою сторону и резким голосом спрашивает:

– Выходит, вы бы сами смогли провести выставку?

Я отвечаю утвердительно.

До конца программы у меня пытаются узнать, кто за мной стоит, а у куратора выясняют о личном отношении Максимова к дерзкому журналисту. Ни он, ни я не проговариваемся.

Когда одноглазые камеры упираются взглядом в пол, ведущая теряет к нам всякий интерес и уходит, сухо попрощавшись. За ней следует яппи, отделавшись невнятным кивком в мою сторону. Ну и мне бежать надо. Дальше радиоэфир.

По пути мне звонит Данил.

– Насчет выставки ты это сам придумал? Или кто-то тебя надоумил? – сразу же спрашивает он.

Так и знал, что мне это припомнят.

– Сам, – признаюсь я. – Но это же было мое первое интервью. Я предупреждал…

– Да не, все нормально, – Данил перебивает меня. – Точнее, все зашибись! Ты молодец!

Его голос скачет вслед за моими шагами и сердцем.

– Я сегодня весь день ломал голову над тем, как дальше эту историю раскручивать. А ты за пару минут нашел решение. Акуленко будет доволен. Так держать!

Голос Данила уже скачет впереди меня. Я за ним не поспеваю.

– Подожди, – я выдыхаю. – Ты хочешь сказать, что я займусь организацией выставки?

– Именно! Серьезный челлендж, но я уверен, ты с ним справишься. Так держать!

В радиостудии я оказываюсь единственным гостем наедине с двумя ведущими – конопатой девицей в блузке и боровом с зачесанными назад сальными волосами. На их головах огромные наушники. Они сразу же спрашивают про мою грядущую выставку. А затем переходят к моей статье. Им уже известно, что выйдет она завтра. Даже ее содержание для них не секрет. Следующая порция вопросов касается задержания фээсбэшниками. И это от них не укрылось. Мне начинает казаться, что в их наушниках слышен глас божий. Иначе как объяснить их абсолютную осведомленность?

Мне остается лишь кивать. Правда, затем я вспоминаю, что мой кивок слушателям не виден, и утвердительно бормочу.

К концу эфира я весь взмок. Даже после допроса в ФСБ я не был так измотан.

Сколько же я здесь пробыл? Когда я прибыл к радиостанции, смеркалось, а сейчас уже темень.

Сил идти до дома пешком уже не осталось, а ждать автобус не хочется, поэтому еду на такси.

Смотрю, как отблески от фонарей стекают по стеклу. Дождь из них усиливается, как только мы выезжаем на проспект. Меня словно засасывает в центр разноцветного вихря.

Я обхватываю себя руками и вжимаюсь в кресло. От холода. А может, и не только.

Хочется с кем-то поговорить. Рассказать о тенях в квартире, о вязком похмелье, о разбитой губе, о пьянке на допросе, о грядущей выставке, о заслоняющей голубой небосвод башке мента, о смехе в сугробе. Рассказать о себе. А еще о неизвестности в центре разноцветного вихря, куда меня вот-вот засосет.

Достаю телефон. Проматываю список контактов. Номеров полно, а позвонить некому.

Может, родителям позвонить?

Набираю «мама».

Номер выскакивает. Но я на него не жму. Не могу придумать первую фразу.

Убираю трубку.

Дома должна быть Таня… Но мы с ней так давно не беседовали, что я даже забыл, как это делается.

Зайдя в подъезд, я поднимаюсь выше нашей квартиры. Прохожу мимо последнего этажа и попадаю на чердак. Давно я здесь не был.

Меня обступает темнота. Раздвигаю ее фонариком телефона. Теперь вижу, как под конусом крыши на полу пролегает тропа из досок. Шагаю по ним и слышу, как шуршит керамзит. Миновав несколько деревянных балок, дохожу до небольшой лестницы, которая ведет к открытому окошку. Протискиваюсь через него и оказываюсь на крыше.

Внизу – темный колодец двора. Сейчас главное – не соскользнуть в него. А сильный ветер, кажется, совсем не против того, чтобы я сорвался и шмякнулся на чью-то припаркованную машину.

Ползу вверх по крыше. Листы металла под ногами прогибаются и недовольно грохочут. Но на их возмущение я не обращаю внимания.

Путь преграждают раскачивающиеся провода. Я выпрямляюсь и перешагиваю через них. Они болтаются и цепляются за ботинки. Но я уже привык к их выходкам, и поэтому ловко перешагиваю через них.

И вот, наконец, передо мною мерцающий проспект. Суетливые машины объезжают последние автобусы, которые устало вздыхают, когда тормозят на остановке. Тротуары пересекают малочисленные прохожие. Вблизи раздается взрыв смеха, а чуть дальше трещит ругань.

В свете фонарей дома похожи на декорации, а поздние гуляки – на массовку. Нет только главных героев. Но их и не может быть. В этой постановке им не место. А я лишь безучастный зритель, который подглядывает из тени.

Сижу, пока меня не начинает трясти от холода. Тогда я встаю и пробираюсь обратно к окну. Пробираюсь на чердак и возвращаюсь в подъезд.

Дома разогреваю суп. Жмурюсь, пока ем. Чувствую, как согреваюсь.

Бросаю тарелку в раковину и ковыляю до дивана. Валюсь на него, прихватив ноутбук.

Захожу на сайт знакомств и вижу новое сообщение:

*Я вцепилась в твое плечо*

Вставай! Вставай!

Я хмурюсь и пишу.

Евгений:

*Я открыл глаза*

Что? Что такое?

Айлин:

Маски нас нашли! Нужно бежать!

*Я схватила тебя за руку и вытащила в коридор. Там нас ждал Сом. Он рявкнул, чтобы мы бежали на балкон, а сам сдвинул шкаф, перегораживая дверь.

Мы выскочили на балкон*

Перелезай на соседний балкон!

Евгений:

*Я в недоумении взглянул на тебя, надеясь, что ты просто шутишь, хоть обстановка и не располагала к этому*

Айлин:

*Из квартиры послышался грохот*

Чего ты ждешь?! Лезь!

Евгений:

*Я, не давая себе одуматься, подошел к краю и взобрался на ограждение. Чтобы не сорваться, ухватился за стену, разделяющую два балкона. Затем перебросил ногу на соседнее ограждение. Поднял взгляд. Стена уходила ввысь и терялась в тумане. Оттолкнулся и свалился на соседний балкон*

Айлин:

Молодец!

*Я радостно вскрикнула и тут же оказалась рядом с тобой*

Сом! Мы перелезли!

*Внутри квартиры раздалось дребезжание. Сом выбежал на балкон и перемахнул к нам. Не

Вывалились мы в спокойный двор. Никто нас не ждал. Только туман стелился над землей*

Надо попасть ко мне. Идемте!

Евгений:

*Мы поспешили за тобой. Пока пробегали мимо рассыпанных на дороге машин, я задался вопросом*

Как они узнали про нас? Я думал, найти это убежище не так просто.

Айлин:

Нас кто-то предал. Причем их явно интересовал именно ты. Не думаю, что ты случайно оказался с нами во время нападения.

Евгений:

Какое дело Инквизиции до меня?

Айлин:

Я не знаю…

*Я вдруг остановилась*

Евгений:

*Я налетел на тебя. А в меня врезался Сом*

Эй, что такое?

Айлин:

Маски.

*Я кивнула вперед на дорогу. На крыше одной из машин стоял человек в маске. На нем было мужское зимнее пальто. Чуть дальше на капоте замерла женщина. Тоже в маске. Разодранное вечернее платье едва держалось на ее плечах. Между этими масками показалась третья. Она вышла из дымки и шла по направлению к нам. За ее спиной мелькали еще несколько силуэтов*

Валим.

*Я начала отступать, но, обернувшись, увидела, что и с другой стороны дороги к нам подступают маски*

Евгений:

Самое время применить магию.

*Я хаотично осмотрелся по сторонам в надежде увидеть хоть что-то, подходящее на роль оружия. Но вокруг были лишь машины*

Айлин:

В этом мире мои силы ограничены.

*Я выхватила из-за пояса кинжал и махнула им над головой. Тут же вокруг нас вспыхнуло пламя. Мы оказались под защитой огненной стены*

Евгений:

А сосиски ты можешь так же поджарить?

Айлин:

Это была глупая шутка.

Евгений:

Да, согласен.

*Я кивнул, но все же усмехнулся. Даже не шутке, а внезапному спасению. Сом тоже хохотнул*

Айлин:

*Внезапно послышался грохот. Пламя впереди нас на мгновение погасло, и мы увидели, как разбитая вдребезги машина отлетает назад. Затем ухнуло что-то позади. А после раздался страшный скрежет чуть в стороне*

Они хотят пробить стену машинами!

*Я вскинула кинжал, а затем одним рывком всадила его лезвием в асфальт. Языки пламени взмыли вверх. Настала тишина*

Евгений:

Нет, сосиски мы тебе не доверим. Ты их пережаришь.

Айлин:

Это твоя вторая глупая шутка за день.

Евгений:

Я знаю.

*Конечно, я это понимал. Но все равно продолжал улыбаться*

Айлин:

Моих сил надолго не хватит. А к тому времени, когда они иссякнут, здесь будет вся Инквизиция.

Евгений:

А ты не можешь их сжечь?

Айлин:

Направленным ударом я могу расправиться с несколькими, но другие за это время успеют добежать до нас.

Евгений:

Выходит, мы в западне…

Айлин:

*Сом ухватил меня за руку и указал на дрожащий над пламенем воздух. Там показался темный силуэт. С разных сторон над огнем возникали дрожащие размытые тени*

Они залезают на машины… Они же сейчас…

*Не успела я закончить, как один из силуэтов перемахнул через языки пламени. На его маске был крест, а на нем самом – рабочий комбинезон. Он тут же бросился в нашу сторону. За ним последовали остальные.

Я с яростным криком вытянула руки в сторону ближайшей маски. Все вокруг осветила вспышка. Маска отлетела назад.

Сом тем временем выхватил кинжал и бросился к рабочему с крестом на маске. Последовало несколько резких выпадов, но цели они не достигли. Тогда Сом попросту накинулся на противника и повалил его с ног*

Евгений:

*Пока вокруг меня сверкали вспышки и мелькали кинжалы, я беспомощно озирался по сторонам. Нас взяли в осаду.

Тем временем ты отшвырнула еще одного осаждающего, но другому удалось проскользнуть мимо тебя. Это была женщина в вечернем платье. Она накинулась на меня. Мы упали и покатились по асфальту. Вцепившись в ее плечи, я пытался отстранить от себя как можно дальше безликую маску. От нее исходил холод. Упершись ногами, я смог оттолкнуть женщину и придавил ее собой. Но на меня тут же кто-то налетел, и я повалился на асфальт. Прямо передо мной оказался канализационный люк*

Эй! Здесь люк!

Айлин:

*Я бросила взгляд в твою сторону, успев заметить, что женщина в маске склонилась над тобой. Отшвырнув ее разрядом, я услышала, как Сом зовет меня. Он лежал на земле, а рабочий душил его. Я уже была готова спасти его, но меня окружили. Моя рука потянулась к кинжалу, и тот послушно прыгнул мне в ладонь. Я тут же рассекла грудь одной из масок. Она отпрыгнула, но стена огня погасла*

Евгений:

*Я вытащил крышку люка и, подбежав к рабочему, ударил его по голове. Тот повалился на землю. Сом тут же взобрался на него и всадил кинжал в глазную щель. Со всех сторон раздался визг. Рабочий дернулся и замер. Из щели потекла черная жижа. Остальные маски попадали на асфальт.

Я подхватил Сома и толкнул его к открытому люку*

Айлин! Давай в люк!

Айлин:

*Я скорчилась на земле. Путаясь в плаще, я приподнималась и тут же валилась с ног*

Евгений:

*Маски, цепляясь за машины, вновь поднимались. Некоторые из них на четвереньках уже ползли к нам.

Я подскочил к тебе*

Что случилось?

Айлин:

Меня успели ударить. Голова кружится… Не надо под землю. Там смерть…

Евгений:

Выбора нет.

*Я взял тебя на руки и помчался к люку. Дождавшись, когда вы с Сомом исчезнете в темноте, полез следом*

Айлин:

*Серый свет оседал на кирпичную кладку под отверстием люка. Вокруг стояла тьма. Было сухо, вот только пахло отвратительно: по туннелю стелился плотный кислый смрад.

Евгений:

*Я оттащил тебя подальше и усадил, прислонив к стене. Сом понадеялся, что маски за нами не полезут*

Айлин:

Мне уже лучше, не нужно толпиться надо мною. Сейчас будет светлее.

*Я провела ладонью над лезвием кинжала, и оно засияло. Свет заскользил по изогнутым кирпичным стенам до самого потолка. Тоннель уходил дальше во мрак*

Раз уж мы сюда залезли, надо поскорее найти другой выход.

*Как только я приподнялась, Сом вскрикнул и указал на люк. Оттуда показались

Уходим!

*Я бросилась вглубь тоннеля, вытянув перед собой светящийся кинжал*

Евгений:

*Мы кинулись за тобой. Гулкие шлепки шагов неслись за нами. Даже после нескольких развязок они до сих пор раздавались позади нас. От них было не скрыться.

Внезапно шаги оборвались истошным визгом, исходящим из туннеля позади нас.

Я чуть не споткнулся и налетел на тебя. Ты вскинула кинжал, направив его в сторону визга. Твоя рука дрожала. Мы замерли, обернувшись. Сом растопырил руки, словно готовясь обнять того, кто выйдет из тьмы. Только это были бы не дружеские объятья, ведь он сжимал кинжал.

Тишина закупорила тоннель. Слышны были только наши судорожные вздохи.

Мы уже поплелись дальше, как вдруг визг повторился. А затем еще раз. И еще.

Звук шагов эхом рикошетил от стен. Из мрака на нас выскочила маска. Это была та самая женщина в вечернем платье. Одна лямка оторвалась, отчего виднелась колыхающаяся грудь. Но добежать до нас она не успела. Нечто черное схватило ее за плечо, и маска пропала*

Айлин:

Бежим!

*Я вскрикнула и помчалась, кромсая тьму кинжалом*

Евгений:

*Мы с Сомом бросились за тобой*

Айлин:

*Вдруг под ногами захлюпала вода. Брызги разлетались в разные стороны. Я знала, что это значит: мы спускаемся ниже. А значит, шансов найти выход становилось меньше. Но, неожиданно для себя, я различила впереди свет. Он исходил откуда-то из-за поворота. Пробежав еще немного, мы увидели, что тоннель обрывался: дневной свет лился со стороны выхода*

Ну наконец!

*Я чуть ли не заверещала и кинулась к свету. Уже у самого выхода я остановилась и выглянула наружу. Испуг тут же отшвырнул меня назад. Я налетела на тебя и Сома и чуть не отскочила обратно, как оказалось, прямиком в бездонную пропасть*

Там Разлом… Не пройти…

*Тяжело дыша, я опустилась на колени*

Евгений:

*Я подошел к краю и выглянул наружу.

Дна было не видно. Сплошная тьма. Впереди возвышалась скала. Она расходилась вширь, а ее пик тонул в тумане*

Что это?

Айлин:

Разлом. На той вершине находится Собор. Говорят, что когда-то этого Разлома не было, как и не было Собора. Здесь был городской центр с администрацией. Но затем Анна объявила о создании Инквизиции. Случилось это после того, как она вернулась из плавания по океану.

Евгений:

Океан? Это тот, что мы вчера видели?

Айлин:

Да. Анна хотела вырваться из этого города, вот и решилась на такую авантюру.

Евгений:

А по-другому отсюда никак не вырваться? А как же метро?

Айлин:

На метро сюда можно только приехать. Если ты вновь сядешь на поезд, он привезет тебя на ту же самую станцию.

*Я вздохнула*

Видишь ли, как оказалось, даже уплыть отсюда нельзя. Анна доказала это. И, по словам стариков, после плавания она сильно изменилась. От прежнего добродушного человека не осталось и следа. Если раньше она воодушевляла всех на побег, то после просто объявила всем войну. Разлом появился именно тогда. И он продолжает разрастаться. Когда-нибудь он поглотит весь город.

Евгений:

Маски тогда же появились?

Айлин:

Да. Первые из них считаются апостолами. Это те, что с крестами на масках. Всего их шестеро…

*Я осеклась*

Теперь уже пятеро.

Евгений:

А кем они были, пока не стали масками?

Айлин:

Безумцами, которые по своей воле стали последователями культа Анны. Наверное, они тоже отчаялись выбраться отсюда.

Евгений:

А ты? Ты еще не отчаялась?

Айлин:

*Я встала, подступила к тебе и твердо произнесла*

Нет.

*Затем перевела взгляд на тоннель*

Нам нужно возвращаться обратно.

*Я достала кинжал и, освещая себе путь, ступила во тьму*

Евгений:

*Сом похлопал меня по плечу и двинулся следом за тобой.

Как бы сильно мне ни хотелось возвращаться обратно в тоннель, другого выбора у нас действительно не было. Только если спрыгнуть вниз.

Я напоследок вдохнул чистого воздуха и окунулся в смердящий мрак*

Айлин:

Вернемся обратно и попробуем пробиться сквозь Инквизицию. Это лучше, чем подохнуть здесь. Все согласны?

Евгений:

*Мы с Сомом переглянулись и кивнули*

Айлин:

Отлично. Тогда давайте поторопимся. И будьте начеку. Та тварь может наброситься в любой момент.

*Я надеялась, что мой голос прозвучал холодно и отстраненно. Ведь внутри меня все сжималось, а удары сердца заглушали шаги*

Евгений:

*Я уцепился за твой уверенный, твердый голос и, держась за него, словно за металлический трос, полз дальше. А сам до рези в глазах всматривался вперед. Каждая тень казалась мне щупальцем, подползающим к нам.

Мы дошли до первой развилки. Выбрали тот путь, который уходил вверх*

Айлин:

*Вскоре свет отразился от черной жижи, которой были заляпаны пол, стены и потолок.

Я замерла*

Евгений:

Что это?

Айлин:

Это кровь масок. Здесь их настигли.

Евгений:

Значит, мы идем туда, куда нужно.

*Я попытался безмятежно пожать плечами, но вместо этого меня передернуло*

Айлин:

Держись рядом со мной.

*Я сделала несколько шагов, но затем остановилась*

Слышите?

Евгений:

*Впереди из темноты доносился чей-то разговор. Невнятный гул голосов то и дело прерывался резкими выкриками*

Айлин:

Твою мать, что это?

Евгений:

Это ты меня спрашиваешь? Я здесь всего второй день.

Айлин:

Ах, ну да.

Евгений:

Может, это выжившие маски?

Айлин:

Нет, они не говорят.

Евгений:

Тогда, может, горожане заблудились?

Айлин:

Возможно. Но что они здесь забыли?

Евгений:

Может, также спасались от масок.

*Сом протолкнулся вперед и пошел в сторону голосов, недовольно бормоча: горожанам требуется помощь, а мы стоим тут, трясемся от страха. Мы последовали за ним*

Айлин:

*Голоса приближались. Судя по всему, впереди нас ожидал целый табор. От стен отражался гул из женского хохота, кряхтенья стариков, выкриков мужиков и лепетания детей. Я задавалась лишь одним вопросом: чего они все ждут в полной темноте?*

Евгений:

*Внезапно свет выхватил впереди светлый силуэт. Он даже не шелохнулся, но мы все разом отшатнулись. В силуэте мы различили обнаженного человека, стоящего к нам спиной. Он сильно исхудал. Его бока ощетинились ребрами. Острые локти торчали в стороны.

Фразы скакали между стенами: «Бери!», «Раз, два, три, четыре…», «Послушай меня!», «Вселенский субстрат, субстрат», «Мама, я котика хочу!», «Сука!», «Давай, попробуй», «Трахни, трахни!»…

Я окликнул человека, но тот даже не дернулся. Тогда Сом шагнул к нему. Мы бросились за ним. Свет упал на еще одну фигуру, которая стояла неподалеку. Тоже обнаженную. Над впавшим животом свисали груди. Подняв взгляд выше, я хотел встретиться с глазами… но их не было. На их месте засели щели ноздрей, а под ними почти во всю вытянутую морду тянулась пасть. Внезапно она раскрылась, обнажив множество мелких клыков, и тут же раздался глубокий, нежный женский голос: «Деточка, не торопись. Все успеешь». Пасть вновь сомкнулась*

Айлин:

Вот же срань. Валим отсюда.

*Я зашипела, и все мы попятились назад*

Евгений:

*Вдруг голоса заглушил скрипучий вой. Фразы тут же оборвались. Наступила тишина. Нас обдало невыносимой вонью. Мне показалось, что темнота впереди стала еще гуще.

Фигура, что стояла ближе к нам, обернулась. Лица у нее тоже не было. Затем она сделала шаг. За ней последовала соседняя фигура. И вот на свет вышли еще нескольких таких же уродцев. Ближайший из них раскрыл пасть и завизжал*

Айлин:

Бежим!

*Крикнула я и махнула кинжалом. Пламя ринулось к уродцам, охватывая их. Они зашипели, а позади них раздался все тот же ужасающий вой.

Я бросилась прочь*

Евгений:

*Мы помчались за тобой. Пока бежали, слышали позади шипение, но никто из нас не осмелился обернуться. В этот раз мы свернули в тоннель, ведущий вниз. Ведь другой путь вел к пропасти.

Вскоре мы выбежали в просторный зал с лестницей, которая шла вдоль стены и упиралась в металлическую дверь. В несколько прыжков мы преодолели ступени и выскочили в обширный колодец. Наверх вели ржавые поручни. Цепляясь за них, нам наконец удалось выбраться на поверхность. Бледный день ослеплял*

Айлин:

*Жмурясь, я осмотрелась по сторонам. Мы оказались во дворе какого-то цеха. Рядом распласталась его туша. Длинные тонкие окна походили на порезы от когтей.

Задерживаться у колодца не стали. Покинули двор и, к своему удивлению, вышли на главный проспект.

Вблизи пролегал Разлом.

Широкая проезжая часть обрывалась. Дальше расползалась пропасть. А за ней на одинокой скале возвышалось помпезное здание бывшей городской администрации. Колонны обступили стены. Шпили рвались в небо. Звезда гордо висела посреди дымки. Тут и там вращались прожекторы, шарящие повсюду слепящими лучами. Из стен торчали крюки. У края обрыва над пропастью вилась колючка*

Евгений:

Это и есть Собор?

Айлин:

Да. Давайте убираться отсюда.

*Но как только я произнесла эти слова, из переулка появились маски. Много масок. В обычной продуктовой тележке из супермаркета они везли связанного человека. Сом, достав кинжал, шагнул к ним, но я ухватилась за его плечо*

Не надо. У нас не хватит сил, чтобы спасти его.

*Сом выругался и признался, что уже устал бегать.

Тем временем несколько масок покатили тележку дальше, а остальные начали обступать нас. Со стороны ближайшего перекрестка к ним уже спешили другие. Вместе с ними я различила двух апостолов. Нас вот-вот схватят!

Не поворачивая головы, Сом обратился ко мне: «Я наброшусь на одного из апостолов, и, пока остальные будут защищать его, вы смотаетесь. Поняла? Главное, спасти его. Ты же сама об этом говорила». Не дожидаясь моего ответа, он с рыком кинулся вперед. В тот же миг я отшвырнула нескольких масок и умыкнула тебя в соседний переулок. Маски кинулись за нами, но их засыпало кусками стены, которую я подорвала.

Плутая по узким улочкам, мы достигли парка. В его глубине притаился высокий дуб. Подойдя к нему, я положила на бугристую кору руку и прошептала несколько слов. Корни, торчащие из-под земли, раскрылись, обнажив спуск.*

Ну вот мы и пришли. Ты заходи внутрь. Угощайся чаем… и всем, что ты там сможешь найти. А мне нужно предупредить горожан о том, что Сом схвачен. Увидимся завтра.

Евгений:

Подожди. А ты не можешь сказать номер Айлин из того параллельного мира, где она сейчас переписывается со мной из того же параллельного мира?

Айлин:

*Я улыбнулась*

Хорошо. Но лучше позвонить ей завтра. Когда она хочет спать, лучше не вставать на пути между ней и кроватью.

Глава 7

Я еще раз пробегаю взглядом по тексту. Ну все. Можно отправлять на согласование. Надеюсь, Швитке не прочтет мою статью.

Смотрю на время. Уже около трех. Можно звонить. Самый подходящий момент. Позвони чуть раньше, девушка подумает, что она для тебя последний шанс. Позвони чуть позже – решит, что для тебя она ничего не значит.

Нахожу в телефоне номер и жму на него. Откинувшись на спинку кресла, слушаю гудки.

– Алло, – из трубки доносится девичий голос.

– Привет. Это Женя. Вчера твоя проекция из параллельного мира дала моей проекции этот номер.

Льется хихиканье.

– Поверь, она это сделала только лишь потому, что торопилась передать важные новости горожанам. И еще потому, что хотела спать, – голос на том конце задорно звенит.

– Только поэтому?

– Нет. Еще потому, что мне хотелось встретиться с тобой.

Отлично. Значит, странствия по туманному городу были не напрасны.

– Тогда, может быть, сегодня встретимся? Если у тебя вечер свободен.

– Я бы с радостью, но я болею. Вот сейчас, подожди… – из телефонной трубки доносится хриплый кашель. – Ну, как тебе?

– Отвратительно, – признаюсь я.

– Сижу неделю дома. Уже на стену лезу. Хочется куда-то вырваться.

– А что если я тебя навещу? Привезу тебе лекарство.

– Какое лекарство?

– Я его готовлю по собственному рецепту. Иду в магазин, покупаю пиво «Бад», а затем грею его в микроволновке.

– Что?! – звонкий возглас сменяется громким смехом, а затем ломким кашлем.

– Лучше всяких антибиотиков. Проверено на себе.

– Уговорил, будешь моим знахарем по вызову.

– Даже не знаю, гордиться ли этим.

– Нет, конечно. Но уже поздно что-то менять. Ты когда сможешь приехать?

– Вечером после работы.

– Вечером у меня уже родители будут дома. Пойдем пить в подъезд.

– Подъездная романтика? Это меня устраивает.

– Тогда до вечера. Буду с нетерпением ждать. Адрес я тебе сейчас эсэмэской скину.

– А как мне тебя называть в реальном мире?

– Называй меня так же, Айлин. Пока.

Короткие гудки обрывают голос в трубке.

Значит, Айлин… Хорошо. Я даже привык к этому имени. Но, надеюсь, сегодняшняя встреча обойдется без сумасшедших в масках и монстров

Я еще не успел отложить телефон, как он снова звонит. Это Данил. Вызывает к себе.

Главред все так же пышнобород и пышноречив. Он благодарит меня за достойное интервью, а также за решение взяться за проведение выставки. Я пытаюсь ему объяснить, что меня не так поняли, но Данил и слова не дает вставить. Он продолжает вещать о том, как важно поддерживать инициативы сотрудников, ведь любая корпорация живет лишь до тех пор, пока она способна прислушиваться к предложениям своих работников. Затем главред хвалит мою дерзость, а также находчивость. Говорит, что именно эти качества позволили ему пробиться наверх. Все это время он расхаживает по кабинету и размахивает руками. На меня не смотрит. Наконец он замолкает и усаживается за стол.

– Женя, Акуленко возлагает на тебя большие надежды. Ему тоже понравился твой напор. Теперь ты работаешь только над выставкой. Я освобождаю тебя от других обязанностей.

Ну, хотя бы мне не придется выслушивать суицидальные мысли стариков.

– В ближайшее время ты должен презентовать Акуленко концепцию своей выставки. Не подведи.

Чувствую, как поток сводящих с ума событий несет меня прямиком в неизвестность. Я пробую ухватиться и удержаться.

– Данил, я признателен вам за то, что вы поверили в меня… Но я ведь не справлюсь с такой задачей. Ты пойми, я никогда не занимался подобной работой. Это будет полный провал…

Данил наклоняется ближе ко мне и заглядывает прямо в глаза.

– Стать собой всегда тяжело.

Его слова странным образом околдовывают меня. Я цепенею, а по телу пробегают мурашки.

Прежний главред не знал, какой я человек. Может, этот знает.

– Что ты сказал? – выдыхаю я.

Данил встает, подходит ко мне и кладет ладонь мне на плечо. Его борода щекочет мой нос. Наши взгляды встречаются.

– Женя, возможно, это твой единственный шанс стать тем, кем ты всегда хотел быть. Ты ведь пошел учиться на искусствоведа не для того, чтобы целыми днями просиживать с теми, кто хотел ставить театральные постановки, но теперь лишь обозревает их. Не для того, чтобы толкаться на скучных мероприятиях ради пары вопросов о скучных людях. Не для того, чтобы впопыхах успевать закончить текст к дедлайну – и в то же время понимать, что он никому не интересен. Точно не для всего этого. Всю жизнь ты сам хотел творить, но боялся признаться себе в этом. Ты всегда хотел быть ближе к искусству. Именно поэтому ты и стал искусствоведом.

Ладонь Данила касается моей щеки.

Я, не отрывая взгляд, признаюсь:

– Я пошел на искусствоведа из-за бюджетного места.

Данил отстраняется.

– Что, правда? – он озадаченно смотрит на меня.

Я киваю.

– Но ты все равно подумай над тем, что я сказал, – главред поправляет бороду, потупив взгляд. Затем возвращается за рабочее место.

Данил вновь смотрит на меня и говорит своим обычным деловым тоном:

– Тебе нужно будет сегодня взять интервью у депутата, который вовлечен в культурную жизнь области.

Я не ответил главреду взаимностью, и он решил вновь загрузить меня рутинной работой? Вот педик!

– Я думал, что с интервью покончено.

– Интервью – это лишь предлог. Твоя главная задача – втереться к нему в доверие и заручиться его поддержкой.

Вот черт. Еще хуже. Остается надеяться, что депутат – натурал.

– А зачем он нам нужен? Мне что, клянчить денег у него придется? – озадаченно спрашиваю я.

– Бабки у нас и самих есть. Тут дело в том, что ни один крупный финансовый проект не может проходить без благословения сверху. А то наши друзья решат, что мы хотели все втихаря провернуть. Подумают, что не хотели с ними делиться. Обидятся еще. Неудобно будет.

– А моя выставка – это как раз тот самый крупный финансовый проект?

– Именно, – Данил улыбается и продолжает: – О встрече уже договорились. Она состоится в одном из ресторанов в шесть вечера. С деталями ознакомишься в мессенджере.

Главред ободряюще кивает:

– Пока все. Можешь идти. Тебе скоро уже выходить.

Я возвращаюсь к своему фикусу. До сих пор ощущаю прикосновение теплой, мягкой ладони главреда на своей щеке.

– Эй, – ко мне обращается пухлощекая девушка с тонкими прямыми волосами. Мы сидим рядом, и я постоянно ловлю на себе ее взгляды.

– Что?

– Тебя словно контузило. Данил работой загрузил?

– Да… – я понимаю, что это подходящий момент узнать про ориентацию главреда. – Завидую его выдержке. Он ведь постоянно здесь. У него хоть девушка есть?

– Да. Она часто сюда забегает.

Вот даже как. Выходит, главред – человек широких взглядов.

Я открываю мессенджер и читаю про депутата. Зовут его Алексей Алексеевич Гаврилов. Избрался в областной парламент уже второй раз. До этого преподавал историю, а затем работал в департаменте образования. Там он, по всей видимости, сблизился с мэром, который и пропихнул его в областной парламент. Сейчас известен тем, что курирует несколько культурных проектов.

Как же не вовремя Данил спихнул его на меня! Я ведь еще обещал навестить Айлин. Ну ничего. Задам ему пару вопросов. Пошучу разок. Затем прыгну в такси. Зато не покажусь навязчивым.

Накидываю пальто и покидаю офис.

Прихожу в ресторан около шести. Депутата пока нет. Сажусь за столик, и надо мною склоняется официант. Я прошу подойти позже – не хочу начинать без Гаврилова. Обидится еще. Но вот в ожидании проходит четверть часа, а депутата все нет.

Я подзываю официанта и заказываю бокал вина.

Пишу Айлин, что ненадолго задержусь. Отпиваю из бокала. В очередной раз смотрю на время. Вновь отпиваю. Пытаюсь проглотить негодование, которое вот-вот расплещется бранью. Заказываю еще один бокал. Ловлю на себе ехидный взгляд официанта – он явно думает, что я тут торчу из-за девки. Надеется, наверное, чтобы меня бросят, оставят сидеть в одиночестве. Тогда и ему будет не так обидно за свой потерянный вечер.

Наконец в зал входит депутат. Как и полагается, на нем костюм. Из пиджака торчит кучерявая аккуратная башка. На широком носу уселись очки, а на широких губах – улыбка.

Гаврилов подходит ко мне. Я встаю, и мы жмем друг другу руки. Я пытаюсь улыбнуться в ответ.

– Прошу прощения, – зычно тарабанит депутат. – Задержался на открытии выставки Петра Воронцова. Вы, наверное, знаете его.

Решаю не рассказывать, как мы пили с ним на днях, и просто киваю.

– Представьте, он нацепил на себя бейджик с надписью «дрянь». Никогда не видел человека, который бы с такой гордостью выпячивал грудь вперед.

Я смеюсь. Бродившее во мне негодование выплескивается вместе с хохотом.

Депутат смотрит на меня. Удивленно, а может, даже слегка напуганно. Но затем начинает

Отсмеявшись, он признается:

– Никогда не понимал художников.

– Это потому, что вы с ними не выпивали.

Наконец можно заказать поесть. Пока ждем наш ужин, я, не теряя времени, начинаю опрашивать депутата. Тот размашисто сравнивает себя с Гаем Меценатом. Делает это так уверенно, что мне даже не хочется смеяться. А после он признается, что обрадовался, когда узнал, кто будет брать у него интервью. Я удивляюсь. Это непривычно, когда люди так много знают обо мне. Гаврилов спрашивает о моей грядущей выставке, а я ему туманно отвечаю. К счастью, приносят наши блюда, и депутат на время забывает обо мне. Я ловлю момент и прячусь в туалете. Проверяю телефон. Айлин уже успела прислать пару гневных сообщений.

Возвращаюсь к столу. Усаживаюсь и спрашиваю:

– Алексей Алексеевич, а поехали пить пиво в подъезде?

Глаза депутата выпячиваются так, что чуть не сбивают очки с носа.

– В смысле? – спрашивает он.

– Ну вам не надоели разве эти рестораны?

Гаврилов оглядывается.

– Пожалуй, надоели, – севшим голосом признается он.

– Понимаете, – объясняю я. – Я обещал навестить девушку, которая болеет…

– Твою девушку? Твоя девушка болеет?

Да, пускай думает, что это моя девушка. Так мое предложение покажется ему намного серьезней.

– Да, моя девушка сильно болеет. Не хотелось бы огорчать ее…

Надо напомнить, что это он опоздал.

– Я просто рассчитывал, что мы встретимся с вами раньше…

– Не вопрос! – грохочет депутат. – Поехали!

– Я тогда сейчас вызову такси, – копошусь в телефоне.

– Не говори ерунды. На моей поедем.

Депутат звонит личному водителю и просит, чтобы тот подъехал ко входу.

Мы расплачиваемся и встаем из-за стола. У гардероба я отстаю от Гаврилова и набираю Айлин.

– Ты приехал? – тут же спрашивает она.

– Нет. Я сейчас выезжаю. Буду с одним человеком. Подыграй мне, будто ты моя девушка.

– Что? Подожди! У меня не было возможности сказать тебе…

Вижу, как ко мне идет депутат.

– Потом, – я обрываю Айлин. – Пока не могу говорить.

Сбрасываю звонок.

По опустевшим вечерним дорогам мы едем быстро и вскоре оказываемся на окраине города.

Спальный район оцепенел от усталости, накопившейся за день. Панельки в полудреме кутаются в куцый свет от фонарей.

Прошу остановиться у алкомаркета. Возле него толпятся люди. Пробираюсь сквозь их цепляющиеся взгляды и захожу внутрь. Быстро забиваю корзинку бутылками и встаю в очередь. Передо мной топчется старик с седой бородой. На его плече свернулся котенок. Старик предлагает погладить животину. Я осторожно провожу пальцами по теплому меху. Маленькие глазки оценивающе смотрят на меня. Котенок не дергается и дает себя гладить.

Звеня бутылками в пакете, я прыгаю обратно в машину. Вновь выезжаем на дорогу, но вскоре сворачиваем в один из дворов. Водитель говорит, что приехали.

Звоню Айлин. Она говорит, что сейчас спустится и встретит.

Мы выходим из машины. Вокруг никого. Только ветер носится по детской площадке.

Слышно, как тараторит диктор новостей. Видимо, у кого-то форточка открыта.

Рядом открывается дверь подъезда. Из нее выходит девушка. Ветер подхватывает ее синие волосы. Айлин.

– Эй, сюда! – Айлин машет рукой.

Мы спешим к ней, укрыв лица от кусачего снега. Залетев в подъезд, я тут же попадаю в объятья девушки. Она на мгновение прижимается ко мне и тут же отступает. На ее лице улыбка, а в глазах искры хитрости и озорства. Именно такой я ее и представлял.

– Я себе парня заводила не для того, чтобы ждать его несколько часов, – Айлин дует губки и хмурится.

Я едва сдерживаю себя, чтобы не расхохотаться.

Значит, она все же подыграет мне!

– Работа, ты же знаешь… – я устало выдыхаю.

Давно же мне не приходилось объяснять свое долгое отсутствие. Тане безразлично, где и с кем я пропадаю вечерами.

– Вот, мне даже пришлось привезти с собой человека, – продолжаю я, указывая на депутата. – Знакомься, это Алексей Алексеевич, депутат Законодательного собрания.

– Ну чего же ты так официально, Евгений? Ты пока меня представлял, у меня успела прорезаться еще одна морщина, – ухмыляется депутат. – Мы же все-таки приехали пиво пить в подъезде.

Он пожимает руку Айлин.

– Можно просто Лёша.

– А я А… Айлин, – поправляется девушка.

– Твои родители большие фантазеры, раз дали тебе такое имя, – удивляется депутат.

– Я сама придумала это имя.

– И почему же я не додумался до этого?

Девушка рассматривает его с интересом. Чтобы отвлечь ее внимание, я бренчу бутылками.

Айлин кивает на пакет.

– Дай мне пару бутылочек. Я сбегаю разогрею.

Пока ждем Айлин, отмокаем. Мимо проходит старушка. У самой двери она останавливается и оборачивается. Грозится вызвать участкового, если мы нассым в подъезде. Обещаем этого не делать.

Айлин возвращается с термосом. Засовывает его под куртку и собирается выходить.

– А мы разве не здесь будем пить? – спрашиваю я.

– Нет, конечно. Меня тут весь подъезд знает. Пойдемте.

На улице все так же беснуется холодный ветер.

Депутат предлагает поехать на машине, но Айлин обещает довести нас за пару минут. Однако проходит уже больше десяти, а мы все идем.

– Ты почему без шапки? – возмущаюсь я. – Мы же приехали лечить тебя.

– Я не чувствую холода, – заявляет девушка.

– Это как? – стучит зубами депутат.

– Прошлой зимой я застряла на вершине горы посреди снежной бури и провела там ночь. После этого я больше не мерзну.

– Это как же ты оказалась на вершине горы? – интересуюсь я.

– Я же тебе эту историю уже несколько раз рассказывала, – Айлин ехидно улыбается. – Но для Леши повторюсь.

У ветра мы вырываем слова девушки. Она рассказывает, как с туристической группой взбиралась на гору где-то на Кавказе. Во время подъема неожиданно налетела буря. Ко всему прочему впереди колонны началась драка, из-за чего все покатились вниз. В начавшемся переполохе Айлин потерялась. Нашли ее только под утро.

– Как же тебе удалось выжить? – спрашивает депутат.

– Переждала бурю в ущелье, не давала себе уснуть… – Айлин замолкает, а затем вдруг заявляет: – Ну вот мы и пришли.

Мы стоим напротив подъездной двери. Она одна на весь дом. Ключа у нас нет. Приходится ждать. Я мерзну и топчусь на месте. Депутат съежился и молчит. Айлин заверяет нас, что вскоре кто-то будет проходить и тогда мы сможем прошмыгнуть. Действительно, дверь вскоре открывается, вывалив на свет мужика в ушанке. Мы тут же врываемся в подъезд.

Айлин заводит нас в потасканный лифт. В нем мы трясемся, пока поднимаемся до десятого, последнего этажа. Когда выходим, наша провожатая выводит нас на балкон, а с него мы проникаем на лестничную площадку.

Теперь я понимаю, зачем Айлин тащила нас именно сюда

Достаем из пакета пиво. Сам пакет оказывается под задницей депутата. Под нашими с Айлин задницами оказывается голый бетонный пол.

Чокаемся и пьем. Мы с депутатом из бутылок, а Айлин из термоса.

– Подъездная романтика… – произношу я, слизывая с губ пиво.

– Я словно в детство вернулся! – восклицает депутат.

– Ваше детство прошло в подъездах? – недоверчиво спрашиваю я.

– Да. Именно в таких, – улыбается депутат.

Снова пьем.

Айлин удивляется, что теплое пиво не такая уж и гадость. Говорит, похоже на колдрекс.

Еще несколько глотков.

В пустом подъезде звучат стихи. Читает их Айлин. Здесь словам просторно. Они ширятся и парят под потолком.

Депутат с воодушевлением спрашивает, чьи это стихи. Конечно, их сочинила Айлин. Гаврилов признается, что, будучи студентом, тоже баловался поэзией. Рифмами он прославлял Юлия Цезаря. А еще написал целую оду про падение Рима. Эти признания столь откровенны, что даже потешаться над ними не хочется.

Открываю еще одну бутылку и подношу ее к губам.

Депутат спрашивает, на кого Айлин учится.

– Я еще в школе учусь, – с невинной улыбкой произносит она.

Кислое пиво ударяет в нос. Кашель рвется наружу.

Я утираю глаза и смотрю на Айлин. Она хлопает ресницами. Чертенок со взглядом святого.

Кошусь на депутата. Он с восторгом взирает на меня. Словно я оправдал его надежды. Ну или подтвердил опасения.

Айлин включает музыку на телефоне. Играет какой-то фолк.

Депутат сравнивает себя с избалованным сенатором из Древнего Рима, который ищет новых впечатлений в злачных местах. Я боюсь, что Гаврилов утащит нас в по-настоящему злачные места – ночные клубы.

Сенатор отходит отлить на балкон. Айлин тут же подсаживается ко мне.

– Извини, что не сказала до этого, – мурлычет она. – Просто возможности не было.

– Ладно, ты хоть парнем не оказалась.

Айлин заходится смехом. Я присоединяюсь к ней.

– А у тебя отлично получается писать, – говорю я, когда смех отпускает меня. – Ты не думала стать писательницей?

– Я не люблю писать истории – я люблю ими жить, – отвечает мне Айлин.

Затем двигается ближе и добавляет:

– И мне нравится делиться этой жизнью с тобой.

Хочу съязвить, но не могу. Чувствую себя корсаром, чью шпагу отобрали. А еще выбросили за борт прямиком в голубые глаза напротив.

Так и сижу с приоткрытым ртом.

Айлин усмехается и опускает взгляд.

– Просто давно я с таким интересом не переписывалась.

А я давно не испытывал такой радости от нескольких слов.

– Мне действительно порой кажется, что в этих историях живу я настоящая, – продолжает Айлин. – И то, что происходит со мной там, влияет на меня здесь. Если там обрету счастье, то и здесь оно меня не минует. Ну а если там погибну, то и здесь не проснусь.

В задумчивости я откидываю голову.

– Наша переписка… Она позволяет нам заглянуть глубже текста на экране. В ней мы видим друг друга… Не знаю, как это объяснить.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, – Айлин кивает с улыбкой. – Каждый раз чувствую то же самое.

Депутат возвращается и признается, что выкурил бы сейчас косяк. Айлин набрасывается на него и отчитывает за мысли, недостойные представителя власти. А затем признается, что будет за него голосовать. Я же выдвигаю условия – за свой голос прошу поддержать выставку. Гаврилов протягивает мне руку, и я жму ее.

Я выхожу на балкон. В углу вижу скромную депутатскую лужу. Иду в другой угол. Начинаю расстегивать ремень и бросаю взгляд на город подо мною. Замираю.

Огни фонарей повисли над пустыми дорогами. Вереницей они тянутся к сияющему центру, откуда возносятся прямиком на ночное небо и сияют уже там. Звезды. В центре города они теряются за неоновыми вывесками баров и аптек, а здесь горят так близко, словно фары машин на соседней улице Млечного Пути.

В груди я чувствую тепло.

Эй, ведь у меня внутри тлеет тот же огонек, что и там, на высоте!

Мне становится так хорошо, что я возношусь над собой и над миром. Теперь я вижу, как чудесны эти стройные панельки вместе с невесомыми росчерками улиц и как прекрасны мы – я и лужа депутата.

Я достаю телефон и звоню маме. Когда она с беспокойством спрашивает, где я, отвечаю:

– Я сейчас на окраине города в засранном подъезде пью пиво со школьницей и депутатом…

И наперебой рассказываю про все то, что успело случиться со мною после нашего последнего разговора.

На следующий день Данил вновь просит меня зайти к нему.

– Гаврилов готов лично принять участие в открытии нашей выставки, – с порога заявляет главред.

Он подходит и пожимает руку.

– Не знаю, как тебе это удалось, но свою задачу ты выполнил превосходно.

Данил смотрит на меня сияющим взглядом. Я начинаю бояться, что он вновь ухватится за мою щеку, но вместо этого главред возвращается за свой стол.

– Теперь, когда мы получили благословение верхов, можно заняться и самой выставкой, – Данил задумчиво поглаживает бороду. – У тебя уже есть идеи?

– Нет, – честно признаюсь я.

– Ну ничего. Время еще есть, – бормочет главред. – Давай через пару дней встретимся и обсудим твои наработки.

– Хорошо, – киваю я, пытаясь сообразить, хватит ли мне этого времени.

– Ты не переживай, с организацией мы тебе поможем. От тебя мы хотим получить общую концепцию.

– Я постараюсь что-то придумать.

– В офисе торчать не обязательно. Ты лучше погуляй. Так мысли быстрей в голову приходят.

– Понял.

– И еще. На выставке должны быть представлены работы современных художников. Я знаю, как ты к ним относишься, но нельзя допустить, чтобы компанию Акуленко заподозрили в консерватизме. Кроме того, выставляться должны только отечественные авторы – мы должны продемонстрировать зарубежным партнерам, что товар на экспорт и у нас имеется.

Я загоняю совесть в стойло, скармливая ей обещание главреда о солидном бонусе.

Выхожу под серый небосвод. Кажется, что город накрыли коробкой. Солнца не видно. Вокруг какое-то безвременье.

Иду к набережной. Швыряю глыбы снега через ограждение. Река еще скована льдом. Он не трескается.

Выставка современного искусства, значит… И чему же ее посвятить? Нужна единая концепция. Откуда ее взять-то? И как ее реализовать? Помещение мне выделят. Хорошо. Уже меньше мороки.

Хватаюсь за телефон и начинаю листать контакты.

А как его зовут? Не помню… Я точно записал его номер, но вот имя забыл. Может, я оставил какую-то пометку…

Взгляд спотыкается. Написано: «Все забуду». Имени нет. Вот оно!

Звоню. В трубке гудки следуют один за другим.

А вдруг он сменил номер?

– Алло, – доносится из трубки.

– Привет. Возможно, ты меня не помнишь. Мы выпивали в баре не так давно. Я тот самый парень, который не любит поэзию.

– А, да, помню.

Уже хорошо.

– Слушай, мне нужно… по работе узнать детали организации выставок. Если у тебя есть сегодня свободное время, я был бы рад, если бы ты…

Начинаю запинаться.

– Да, конечно, можем встретиться.

– Отлично, – выдыхаю я. – В какое время освободишься?

– Если ты свободен, можно сейчас встретиться. Я как раз работаю над очередной выставкой.

Соглашаюсь. Идти недалеко.

Вход в галерею затерялся во дворах. Стена у двери усыпана множеством табличек: ломбард, центр парапсихологии, антиквариат и прочее. Захожу. Встречает меня усатый мужик за стеклянной перегородкой. Он не знает ни о какой выставке. Я стою в проходе, думая, что ошибся.

Вновь звоню парню в кепке. Он уверяет, что я пришел по адресу. Подсказывает, как дойти до мастерской. Я озадачен. Какая мастерская? С вопросами решаю подождать. Просто иду по указанному пути.

Спускаюсь в подвал. По тусклому коридору дохожу до двери с табличкой «Как новое». Открываю и прохожу внутрь.

Большой зал. Вдоль кирпичных стен тянутся полки с барахлом. Успеваю заметить синий бюст Ленина, а также пластиковый анатомический разрез свиньи. Много старой, потертой мебели.

Ко мне подходит парень. Я не сразу узнаю в нем собутыльника из бара. Может быть, из-за того, что тогда я был слишком пьян, а может, из-за того, что на нем нет кепки.

Жмем друг другу руки.

– Извини, в прошлый раз не запомнил твое имя… – признаюсь я.

– Илья, – улыбается парень.

Напоминаю свое имя.

– Выставка будет здесь? – спрашиваю я, оглядываясь.

Явно не самое подходящее место.

Илья кивает. Оказывается, владелец этой мастерской хочет таким образом привлечь клиентов. Он предложил Илье деньжат, а Илья обещал интересный проект и кучу гостей на открытии.

– А чему будет посвящена выставка? – интересуюсь я.

– Случайности.

Илья подводит меня к уже развешанным большим рамам. В них черно-белые снимки. На одном из них я вижу девушку в берете. Фотограф поймал ее взгляд в спешащей толпе. Луч света выхватил ее лицо посреди размытых силуэтов. Она будто удивлена и даже несколько напугана оттого, что ее на мгновение вынесло на поверхность потока сменяющихся дней. На исхудавшем лице не тени – глубоко въевшиеся пятна усталости. На другой фотографии мальчуган с собакой перепрыгивают лужу. Сами они приземлятся на другом конце, а вот их отражения взмоют в небо, которое смешалось с асфальтом. На третьем снимке две девчушки спрыгивают с металлического гаража. Их платья рвутся вверх, оголяя сильные молодые ноги. Косы у одной и кудряшки у другой замерли над их светлыми головками. Кажется, что над ними не синева небосклона, а поверхность океана, тогда как они сами всплывают со дна.

Илья объясняет, что все эти снимки были сделаны случайно. Их авторы не ожидали получить сильные, выразительные кадры, но в их работу вкрался случай и всё преобразил.

– Но ведь это не искусство, – возражаю я.

– Почему? – удивляется Илья.

– Потому что искусство – это… отпечаток разума на хаотичном мире. Человек упорядочивает реальность, привнося в нее гармонию. Результатом этой деятельности и является искусство. Случайность не может считаться результатом творческого акта.

– Я понял, о чем ты, – улыбается Илья. – Ты считаешь, что в каждом произведении искусства должна скрываться частица разумного человеческого начала. С этим я согласен. Но ведь она есть и в этих работах.

Я не понимаю и прошу объяснить.

– Искусство заключается в том, чтобы среди случайностей отыскать порядок. В этих фотографиях мы тоже способны разглядеть гармонию. Наша жизнь тоже полна случайных стечений обстоятельств, но мы придаем им некую закономерность.

Я вновь смотрю на фотографию с девушкой в берете. Она похожа на Таню в день нашего знакомства. Та встреча у подъезда была случайна, но мы придали ей смысл, и она, в конечном итоге, определила всю нашу дальнейшую жизнь.

Соглашаюсь.

Илья хочет угостить меня чаем. Мы подходим к деревянной двери с кучей дверных ручек всевозможных форм и размеров. Илья тянет за одну из них, и мы заходим в зал со станками. За ними гора сломанной мебели. Пахнет деревом и мазутом.

В углу садимся за небольшой стол. Над ним болтается странная люстра – висят терки, а в каждой терке по лампочке.

Илья заваривает чай. Пар от кружек окутывает предрассветным туманом журавлей на фарфоровом чайничке.

Я спрашиваю, когда выставка. Илья говорит, что завтра. Удивляюсь тому, как скоро он намерен ее провести. Он объясняет, что основная подготовительная работа проводится заранее.

– Но ведь помещение еще явно не готово, – я обвожу взглядом мастерскую.

– Почему ты так считаешь? – Илья ухмыляется.

– Ну здесь не прибрано, и обычно в таких местах выставки не проводят, – отвечаю я. Сам же понимаю, как глупо это прозвучало.

– Место выставки – это такой же экспонат, как и все остальные. Может, даже самый главный. Ведь локация задает тон всему мероприятию. Ты не думаешь, что для выставки, посвященной случайности, подходит как раз случайное место?

– Я не подумал об этом, – признаюсь я.

Мы еще немного беседуем, и когда в кружках не остается чая, я предлагаю Илье поработать над моей выставкой. Только в этот момент до него доходит, что я и есть тот самый журналист-выскочка, который осадил Максимова. После этого открытия Илья с радостью соглашается. А еще приглашает посетить завтрашнюю выставку. Я обещаю быть, мы жмем друг другу руки и расходимся.

Уже оказавшись на улице, я понимаю, что Илья даже не спросил про оплату. Значит, мое первое впечатление оказалось правдивым – он действительно странный.

На следующий день я уже без труда нахожу затерянную во дворах и весенней грязи мастерскую. Илья сдержал свое обещание: народа в небольшой мастерской скопилось уйма. В основном молодняк в больших очках и зауженных джинсах. Все ходят от снимка к снимку и робко переговариваются. За вчерашний день на стенах успели появиться

Отпивая из стаканчика, я прохожусь по выставке.

А ведь мог бы получиться неплохой материал.

Ставлю недопитый стаканчик рядом с бюстом Ленина и по старой привычке достаю блокнот. Вскоре его листы покрываются множеством пометок.

К этому времени посетители уже начинают недовольно роптать и поглядывать на хозяина мастерской. Тот без всякой надежды в очередной раз выбегает позвонить. Когда возвращается, обреченно разводит руками.

Пора уходить. Ловить здесь больше нечего.

Я делаю шаг и вспоминаю, как просто Илья согласился мне помочь. Делаю еще один и вспоминаю, как Данил понуждал меня стать самим собой. Конечно, тут же вспоминаю его ладонь на моей щеке, но об этом поспешно стараюсь забыть.

Останавливаюсь.

– Прошу внимания! – подаю голос. – К сожалению, Илья не сможет подойти. Поэтому он попросил меня рассказать вам про сегодняшнюю выставку.

Бормотание сразу же стихает. Все глаза устремлены ко мне. Хозяин мастерской одобряюще кивает.

Я раскрываю свой блокнот и подхожу к фотографии с девушкой в берете.

– Наша жизнь полна случайностей, – начинаю я. – Но мы способны разглядеть в них гармонию и смысл…

После выставки хозяин долго жмет мне руку. Затем в порыве щедрости предлагает мне забрать из мастерской все что угодно. Указываю на синий бюст Ленина, который присматривал за моим недопитым глинтвейном, пока я проводил экскурсию. Сую его за пазуху, вылезаю из подвала и вываливаюсь в темный двор.

На улице пусто. Тишину кусает далекий собачий лай. Окна светятся желтым. Они словно гнойники на теле сумрака.

Дверь позади распахивается. Из нее показывается хозяин мастерской. Он радуется, что я еще не ушел, и передает мне мобильник.

– Женя, спасибо, что подстраховал! – трубка грохочет голосом Ильи. – Мне Егор, ну хозяин мастерской, уже все рассказал. Говорит, ты офигительно справился.

– Ну я…

– Слушай, выручи. Заскочи за мной. Денег нет с собой. Даже такси не могу вызвать.

– А где ты?

– В отделе полиции.

– Теперь ты там выставку проводишь?

Илья смеется.

– Нет, здесь я по другой причине, – отвечает он.

– Как тебя угораздило загреметь туда?

– Я сам стал экспонатом сегодняшней выставки.

– Это как?

– Расскажу, как приедешь. Трубка не моя, одолжил у дежурного. Номер мастерской додумался посмотреть в интернете.

– Хорошо, говори адрес.

Такси приезжает быстро. Пока выезжаем из дворов, любопытный таксист интересуется, зачем мне в полицию. Не знаю, что ответить. У отделения прошу подождать. Таксист не возражает. Надеется, наверное, хоть так узнать, зачем клиенту понадобились менты в столь поздний час.

Илья встречает меня на скамье возле дежурного. Встает. Улыбка на месте, а вот одежды нет. Он в одном халате и тапочках.

Я озадаченно смотрю на него.

– Вижу, ты не один, – Илья кивает на Ленина, чья лысина блестит из-под мышки.

– Посчитал, что хорошая компания не помешает. Ну и видок у тебя.

Илья оглядывает себя словно впервые за день: расставляет ноги и вытягивает руки.

– Да, это точно не фрак, – заключает он.

Затем подходит ко мне, хлопает по плечу и толкает тяжелую дверь.

– Пошли, нас заждались, – зовет он.

– Кто? – в недоумении спрашиваю я.

– По дороге расскажу.

Садимся в машину. Таксист озадаченно смотрит на халат и тапки, но от вопросов воздерживается. Илья говорит адрес, и мы трогаемся.

– Я думал, ты запил, – признаюсь я. – А ты в полицию угодил. Какого черта?

Илья откидывается и расставляет ноги. Рассказывает, как хотел принять душ, но ему помешали – постучали в дверь. Открыл, а его из квартиры вытянули. Два амбала начали требовать вернуть долг. Трясли его, не переставая. Илья уже чуть не припомнил какой-то давний долг, но амбалы вдруг сообразили, что ошиблись квартирой. Отряхнули свою жертву и удалились. Илья поспешил домой, но, как выяснилось, дверь захлопнулась. Пару раз он саданул по ней ногой, из-за чего ушиб палец. Боль его отрезвила, и он вспомнил, что оставил окно на балконе открытым. Бросился к соседу наверх. Попросил того подержать покрывало, пока сам по нему спускается. Сосед пил третий день. Руки его дрожали. Но деваться было некуда – скоро начало выставки. Вылез и полез. Вдруг услышал, как внизу визжит микрофон: «Гражданин, не двигайтесь. Если попытаетесь скрыться, мы будем вынуждены открыть огонь». Илья попытался оглянуться, но так ничего и не смог разглядеть. Он решил, что это розыгрыш, и продолжил спускаться. Позади микрофон вновь взвизгнул и предупредил про огонь на поражение. Илья замер. Вскоре руки его начали дрожать. Тело онемело от холода. Из окна сверху доносился мат. Но он внезапно затих. Вместо ругани послышалось верещание соседа, который пытался до кого-то докричаться. Затем покрывало поползло обратно в квартиру соседа и затянуло вместе с собой Илью. Когда он поднялся, соседа уже не было. Вместо него в комнату зашли менты.

– Представь, – Илья таращится на меня, – меня приняли за вора! Я понимаю, если бы меня посчитали горе-любовником, который сбегает от внезапно вернувшегося мужа. Но меня на полном серьезе посчитали вором!

Илью увезли в отделение. Там его продержали до позднего вечера, пока менты не убедились в том, что залезть он пытался в свою собственную квартиру. В обезьяннике компанию ему составили уличные художники. Их задержали за попытку разрисовать стену дома в центре города.

– И знаешь что? – Илья восторженно прерывает рассказ. – Вместе с ними была девушка, которая работает над твоей выставкой.

– Девушка? – переспрашиваю я.

– Да. Диана.

Не может быть… Вспоминаю мнущиеся пухлые губы, пучок на голове и внимательный взгляд. Тогда на выставке Максимова с нее все и началось.

Значит, Акуленко решил подстраховаться и занялся выставкой своими силами.

– Она сказала, что работает над моей выставкой?

– Ну да. Я и не думал, что с тобой работают такие люди. А что?

– Нет-нет, ничего. Вспомнил ее. Так… помогает мне по мелочи.

– По мелочи? Это как? Гоняешь известную уличную художницу за пивом? Если так, то мне даже страшно представить размах всей выставки, – глаза Ильи горят восторгом.

– Известную уличную художницу? – выдыхаю я.

– Ну да. В тусовке она известна как Цветик. Ты не знал? – теперь глаза Ильи таращатся от удивления.

Не может быть! Я же столько раз слышал про этого Цветика!

– Конечно, знал, – пытаюсь рассмеяться,

– Ну ты даешь. – Илья качает головой.

– И что она тебе рассказала? – осторожно спрашиваю я.

– Сказала, что работает над важным проектом. А потом предложила присоединиться.

Мой смех пробивается сквозь кашель.

– Представь себе, – продолжает Илья. – Сначала ты зовешь меня, а затем, по воле случая, – Диана. Теперь ты понимаешь, почему я сегодня стал экспонатом собственной выставки? Влияние случайности на мою жизнь оказалось соразмерно влиянию твоего осознанного выбора привлечь меня к работе. Думаю, когда случайность и осознанный выбор равны по своей силе, это и называется судьбой.

Слова Ильи раздуваются от воодушевления.

– Надеюсь, ты мне сейчас не сделаешь предложения, – усмехаюсь я.

Илья хохочет.

– И что ты ответил Диане? – я подаюсь вперед.

– Что я и так уже согласился работать с тобой. – Илья пожимает плечами. – Причем она была так же удивлена, как и ты, когда я тебе сказал о нашей с ней встрече.

Яркий свет остался в центре города. На окраине, куда нас занесло, дорога пытается улизнуть из-под тусклых фонарей в темные дворы. Массивные серые блоки панелек редеют, и между ними пробиваются небольшие домики. Они притаились в ночи. Таксист выруливает на узкую улицу. Слышится лай встревоженных собак. Нас качает из стороны в сторону. Вдруг все замирает – машина остановилась. Приехали.

Выбираемся из такси и направляемся к двухэтажному кирпичному дому. Все его окна горят. Внутри слышится гомон.

Подходим к двери. Возле нее курят два парня. На ногах у них одни носки. Им не до холода – спорят. Один говорит, что битлы устарели, а другой заявляет, что они вечны. На нас им тоже плевать. Проходим мимо.

В доме шумно и тепло. Перешагиваем через груду разбросанных ботинок. Через коридор проходим на кухню. В нее набилась гурьба болтающих ребят. Нас встречают криками, гоготом и аплодисментами. Кажется, история Ильи успела стать общественным достоянием.

Илья кланяется. Когда он разгибается, пояс халата развязывается. Звезда сегодняшней вечеринки едва успевает запахнуть халат. Все хохочут, а Илья самодовольно улыбается.

– Спасибо всем за столь теплый прием, – теперь Илья всем машет. – Позвольте вам представить моего друга, который сегодня спас меня из заточения. Зовут его Женя.

Илья выталкивает меня вперед.

– Где у вас тут пиво? – спрашиваю я.

Все смеются, а лучше бы подсказали.

Из толпы высовывается блондин:

– Классная выставка была сегодня! – выкрикивает он.

Ага, мой сегодняшний героический поступок не остался незамеченным.

Илья обхватывает меня рукой за плечи.

– Прошу прощения, что не смог провести выставку лично, – вздыхает он. – К счастью, и тут Женя меня выручил. Кто был на экскурсии? Вам понравилось?

Толпа одобрительно клокочет.

– Женя работает над организацией своей выставки, – продолжает Илья. – Я ему в этом помогаю. Так что если у вас будет желание, можете к нам присоединиться!

В ответ звучат выкрики:

– Круто!

– Здорово!

– Не проебитесь!

Илья подмигивает мне и шепчет на ухо:

– Вот она – магия случая.

Мне наконец подсказывают, что пиво можно найти в холодильнике. Заглядываю в него. Бутылки лежат в несколько рядов. Беру себе одну. Открываю. Крышка с хлопком отлетает.

Пока сижу на кухне, ко мне подходит несколько человек. Интересуются выставкой. Среди них есть и художники. Одна девушка интересуется не только выставкой. Но я хочу отыскать Диану.

Может, Илья знает, где она.

Подхожу к нему. С поясом его халата играется зеленоволосая девчушка. Сам он Диану не видел, но вот его новая подруга вспоминает, что встречала ее этажом выше.

Проталкиваясь через компанию у лестницы, поднимаюсь. В соседней комнате кто-то поет. Заглядываю туда. В углу на высоких стульях сидят два парня. В руках у них по гитаре. Играют. На полу перед ними внимающая толпа. Парни рубят струны неотесанными словами. Затем их голоса становятся тише, словно поющие взялись укачивать младенца.

– Что ты здесь делаешь? – позади над самым ухом раздается женский голос.

Диана. Нашлась.

– Ищу художников для выставки, – отвечаю я, не оборачиваясь.

Мягкое дыхание девушки касается моей шеи.

– Ты только мешаешь.

– Я уже договорился с парочкой.

– Ты только мешаешь, – повторяет Диана, потяжелевшими словами.

– Меня здесь уже все знают. Скоро каждая шавка в городе будет меня узнавать. Я…

– Ты фальшивка, – обрывает меня Диана. – Это мы тебя сделали. Сам по себе ты ничего не значишь. Повторяешь за нами. Жалкая реприза.

Я сглатываю.

– Не мешай мне, – звучат слова напоследок.

Когда я оборачиваюсь, позади меня уже никого нет.

Глава 8

Закат. Окна горят алым. Суетливый трамвай трезвонит, пугая недотеп на путях. Надо мною гранитный Ленин, а внизу пешеходы. Я стою на постаменте.

Минуты щелкают меня по носу, но я терплю.

Наконец вижу пучок синих волос. Спрыгиваю вниз.

– Привет, – я останавливаюсь перед Айлин.

– Привет, – она подходит ко мне и обнимает.

– Как здоровье? – интересуюсь я.

– Твое зелье исцелило меня.

Мы идем по проспекту. Я спрашиваю у Айлин, как дела в школе. Понимаю, что веду себя как папочка. Едва сдерживаюсь, чтобы не дать себе по башке. Айлин лишь пожимает плечами и говорит, что нормально, словно неразговорчивый ребенок. Хочется погладить ее по головке. Торопливо завожу разговор о работе над выставкой. Рассказываю, как подбирали помещение, как просеиваем авторов, как продумываем теоретическое наполнение и рекламу.

Айлин ловит каждое мое слово. Меня ее интерес подталкивает к крайности – я начинаю хвастаться: приписываю выставке чуть ли не вселенское значение и вновь чуть не бью себя по башке. Но Айлин нравится мое хвастовство. Она взирает на меня с восторгом и усмешкой, словно все понимает, но это не мешает ей гордиться мною. Давно мною никто не гордился. Может, я и правда занимаюсь чем-то важным?

Айлин хватает меня за руку и тянет в подворотню. Заводит в обширный двор. Здесь дремлют тени. Мы топчемся по ним. Подходим к ржавой лестнице, прильнувшей к замызганной стене. Айлин взбирается на нее. Я следую за ней.

– Зачем мы сюда пришли? – спрашиваю я.

– Неужели для всего нужны причины? – спрашивает в ответ Айлин. – Может, я просто хотела побыть с тобой наедине. Ради этого я прогуляла урок игры на гитаре.

– Ты играешь на гитаре?

– Пока только учусь. Еще учусь фехтовать.

– Серьезно?

– Да. Вчера мне больно заехали по ноге. Такой здоровенный синяк вскочил! Сейчас покажу.

Айлин распахивает куртку и задирает юбку.

– Через колготки не видно, – Айлин огорченно вздыхает. – Но ты дотронься. Почувствуешь. – Айлин дотрагивается пальчиками до бедра: – Вот здесь.

Я прикасаюсь к ноге Айлин и скольжу по колготкам. Под ладонью мягкое тепло. И чем выше, тем мягче и

– Чувствуешь? – спрашивает Айлин.

– Да, – вру я.

Тепло выскальзывает из моих рук. Айлин вновь застегивается.

– Выглядит ужасно, – сетует она.

– Я бы провел тщательный осмотр.

– Не сомневаюсь.

И вновь Айлин ухмыляется так, словно все обо мне знает. А права ли она на мой счет? Я что, действительно хочу затащить в постель школьницу?

– Знаешь, а я ведь действительно пришла сюда не просто так, – признается Айлин.

– А для чего?

– Сегодня здесь проходит тусовка. И мы к ней присоединимся.

– А тебя пустят?

– А я что, похожа на девочку, которая просит разрешения? Мы пройдем мимо охраны. И тебе не придется платить.

– И как мы это сделаем?

Вместо ответа Айлин перемахивает через ограждение и цепляется за поручни пожарной лестницы. Затем зовет за собой и начинает карабкаться. Я спешу за ней.

– Так, а теперь сюда.

Смотрю вверх, но успеваю лишь заметить, как ножка Айлин исчезает в черном провале окна. Когда я оказываюсь у него, ничего не могу различить в темноте. Зову Айлин. Голос жалобный, как у котенка.

– Чего? – из мрака высовывается голова Айлин. – Давай сюда.

– Как?

– Переставь ногу, и все.

Тяну ногу к карнизу. Но она тонет в пустоте. Вязнет, словно в болоте. Ее тянет вниз, и я чуть не срываюсь. Отшатываюсь и хватаюсь за лестницу.

Айлин протягивает руку и обещает поймать меня.

Как мило. Я утащу ее за собой, и мы погибнем вместе.

Я вновь вытягиваю ногу. В этот раз она упирается в карниз. Я отталкиваюсь и лечу прямо на Айлин. Вместе с ней мы проваливаемся во мрак. Приземление оказывается жестким.

– Вижу, ты готов на все, чтобы завалить девушку, – из-под меня доносится голос Айлин.

– Это единственное, ради чего еще можно совершать подвиги.

Поднимаюсь, чтобы осмотреться.

Серебристой ртутью по полу растекается свет из окон. Тьма принюхивается к сияющим пятнам. Наступить на них она не осмеливается. Ей уютней за колоннами, которые тянутся вдоль пустого цеха.

Слышу едва различимый гул. Можно подумать, что доносится он прямиком из прошлого, когда вокруг надрывались станки.

Айлин отряхивается и зовет за собой. Мы выходим из цеха на широкую лестницу. Спускаемся. Ступени вылавливаем из мрака светом мобильников.

Чем ниже мы спускаемся, тем сильнее грохочет. Быть может, нам удалось отыскать черный вход в геенну огненную? Айлин толкает дверь. Я ожидаю увидеть один из кругов ада с ревом грешников и танцами чертей, но за ней лишь грязный коридор. Посреди мусора сосется парочка. Парень отлипает от лица девушки и поворачивается к нам.

– Эй, какого хуя? – возмущается он.

Мы молчим и проходим мимо.

Дальше еще один коридор. Но этот шире и чище. У стенки курят несколько прилизанных щеглов. Из пасти каждого из них вываливаются сгустки дыма. Серые клубы душат тусклый желтый свет.

Громыхает уже совсем рядом. Волны ритма тащат нас за собой и выносят прямиком под разноцветные блики. Мы оказываемся на металлическом балкончике. Под нами извивается толпа.

Айлин хватает меня за руку и ведет мимо небольших столиков, за которыми расползаются пузатые лбы. В руках у каждого такого лба крохотная девица в блестящем платьице.

В нас врезается пышногрудая юбка. Ее рот раскрывается так широко, что я понимаю: мы нашли последний круг ада.

– Ой, привет! – удивляется юбка. – А ты как сюда попала?

– Магия телепортации, – пожимает плечами Айлин.

– А, понятно, – кивает юбка и смотрит на меня так, будто чародей здесь я.

Айлин и юбка обнимаются, и мы идем дальше.

– Какие интересные у тебя подруги. Дашь номерок? – я кошусь на Айлин.

– У меня нет ее номера. Я даже не помню, как ее зовут. Мы просто пересекаемся на съемках.

– Съемках?

– Да, модельных съемках.

– Ты еще и модель?

– Просто людям нравится меня фотографировать.

Куда делись мои года, если она в свои семнадцать успела больше, чем я? Кажется, что эта школьница куда старше, чем я. Ну нет. Моей воспитательницей она не будет. Пойду докажу, что я старше – выпью.

Тяну Айлин к бару. Там под люстрами блестят сотни бутылок. Из всего этого мерцающего многообразия выбираю виски. Айлин тоже просит. Угощаю. Она морщится. Да, я все же старше.

Теперь меня тянет Айлин. Но уже танцевать. Я в пальто, она в куртке. Толкаемся. Наконец останавливаемся, и Айлин оборачивается ко мне. Ее тут же подхватывает музыка. Отрывистая, редкая, но мощная, как и движения школьницы. Вдруг мелодия замедляется, растягивается и плавно парит. Руки Айлин взлетают вверх. Ее ладони порхают, как маленькие юркие птички. Всполохи света скользят по ним. Глаза девушки закрыты. Она уже не здесь.

Мне становится жарко, и я выбираюсь из толпы. Остываю у бара. Янтарная горечь плещется на дне стакана. Допиваю и оборачиваюсь. Взглядом пытаюсь отыскать синеволосую школьницу. Она куда-то делась. Растворилась среди безудержного ритма.

Заказываю еще, но вкуса уже не чувствую.

Куда же она запропастилась?

Тебе какое дело? Сдалась тебе эта малолетка? Подкати к другой. Вон рядом сидит девушка с пухлыми щечками и пухлым задком. Она уже несколько раз на тебя смотрела.

Ей просто было интересно, что это за идиот в пальто здесь расселся. Пойду-ка поищу Айлин.

Соскакиваю со стула и протискиваюсь в фойе. Кого здесь только нет. И парень в тигровой рубашке, и девушка с огромным кольцом в носу, и дед в спортивке. Но Айлин не с ними.

Уже иду искать в туалете, но наконец вижу ее. Она в узком коридоре вжалась в стену. Над ней навис парень в темных очках.

– Эй, у вас все в порядке? – интересуюсь я.

Парень оборачивается ко мне.

– Тебе что надо? Иди куда шел, – огрызается он.

Нахера ему здесь солнцезащитные очки?

– Ты зачем очки нацепил? – спрашиваю я. – Тут и так ни черта не видно.

Парень разжимает зубы, готовясь выдать что-то на блатной мове, но в последний момент соображает, что ни одна из заготовленных фраз не подходит для ответа.

– Айлин, пойдем, – зову я девушку.

Та вылезает из-под парня и прижимается ко мне.

– Проваливай. Еще раз тебя здесь увижу – расхерачу ебальник, – наконец находится парень.

– Пошли отсюда, – произносит Айлин, зарывшись в мое пальто.

Из тесного жаркого клуба выходим на пустынную улицу. Рядом гудит проспект, но в переулке никого нет.

– Что это за хмырь был? – спрашиваю я.

– Давай выпьем кофе, – вместо ответа предлагает Айлин. На меня она не смотрит.

Находим кофейню. Там есть место у окна. Садимся. Айлин молчит. Говорить она начинает только после первого глотка из чашки.

– Я была знакома со Зверем. Так я называла одного человека. Мой Зверь. Он был на

Айлин смотрит, как мимо проносятся огни фар. Взгляд ее потух. Его залила тоска. Всполохи чувств больше не освещают лицо школьницы. Теперь оно похоже на маску. И я с содроганием догадываюсь, что сейчас передо мною та настоящая, неподдельная Айлин, которая обычно надежно укрыта от посторонних глаз. Это пугает меня гораздо сильнее, чем признание в убийстве.

– Нас познакомила мать, – продолжает Айлин. – Она подрабатывала репетитором, и Зверь ходил к ней заниматься. Вскоре мы стали близки. В классе я была изгоем, а отчим постоянно орал на меня. Короче, никто не хотел понимать меня. А Зверь понял. Порой мне казалось, что он знает меня лучше, чем я сама. Этого мне хватило, чтобы влюбиться в него. Ведь мне всегда хотелось раскрыться кому-то. Зверь… откликнулся на мои чувства… Так мне казалось… Мы стали встречаться. Шатались по городу дни напролет. Болтали обо всем на свете. Точнее, болтала я. Зверь был немногословен. Однако он всегда вставлял меткую фразу, чтобы разговор не угас. Наши беседы походили на колесо от велосипеда, которое я раскручивала, а Зверь не давал сбавить обороты.

В голосе Айлин слышится радостный хруст снега в солнечное утро, а сама она улыбается. Но улыбка быстро угасает.

– Спустя несколько дней после нашего первого поцелуя Зверь пропал. Он не отвечал на звонки. К двери тоже не подходил. Я боялась, что с ним произошло что-то ужасное. Ведь он как-то обмолвился о долгах, – пальцы Айлин цепляются в чашку. – Я себе места не находила. Могла несколько часов проваляться в кровати, а затем пойти таскаться по улицам. Но вот наступил день занятий с моей матерью, и Зверь явился к нам, будто и не пропадал никуда. Увидев меня, он лишь кивнул… На его равнодушие я хотела ответить тем же, и когда он вновь вышел в коридор, я осталась сидеть в своей комнате. Но как только дверь захлопнулась, я вздрогнула от страха, что могу вновь потерять Зверя. Я бросилась к нему, догнала и спросила, где он пропадал. Я была готова поверить во все что угодно. Но Зверь честно признался, что не хотел меня видеть. Голос его звучал ровно и спокойно, но вот глаза были полны ликования и звериной ненависти. Он знал, что я страдала, и радовался этому. С тех пор я и начала называть его Зверем.

Айлин замолкает. Взглядом сверлит чашку. Я рта не раскрываю. Боюсь своим грубым словом пошатнуть хрупкое молчание, повалить его и разбить. Ведь осколки могут ранить беззащитное юное сердце, на которое мне позволили взглянуть.

– Он позвонил на следующий день и как ни в чем не бывало позвал гулять. Я, конечно, согласилась, – Айлин решилась продолжить, но взгляд не подняла. – Через некоторое время он вновь пропал, но потом снова объявился. И это повторялось из раза в раз. Как-то после очередного исчезновения Зверь ввалился в нашу квартиру поздним вечером. Он весь вымок под дождем, и его трясло. Оказалось, он болен. Мама ухаживала за ним всю ночь, а под утро Зверь признался ей в любви. Та в испуге и смущении рассказала об этом мне. Она ведь не знала о моих чувствах к нему. И тут я все поняла. Зверь общался со мной только из-за того, что видел во мне мою мать. Отчим тоже о чем-то догадался и потребовал прекратить занятия со Зверем. К моему удивлению, мама заупрямилась и не бросила Зверя. Мне кажется, она хотела помочь ему. Он продолжил ходить к нам, что выводило отчима из себя. Он орал на мать, а та орала на него, обзывая параноиком и психом. Мне стыдно, но я хотела, чтобы отчим ударил мать. Но он держал себя в руках.

Речь Айлин, до этого медленная и отстраненная, вдруг ускоряется, как речка перед порогами.

– После того, как правда открылась мне, я отстранилась от Зверя. Но он продолжал мучить меня, названивая мне. Я не выдержала и выложила ему все, что мне было известно про его чувства к моей матери. А еще попросила оставить меня в покое. Зверь отступил, но лишь на время. Несколько дней спустя он подкараулил меня на улице и предложил дружить. Если бы он предложил это по телефону, я бы нашла силы отказать ему. Но столкнувшись с его понимающим взглядом… я не смогла отказаться. Мы вновь стали встречаться. Реже, но каждая встреча изводила и мучила меня. И все чаще я замечала звериный блеск в его глазах, – Айлин вдохнула так, словно собиралась нырнуть, и продолжила: – Во время одной из таких встреч я обмолвилась, что мы собираемся в горную экспедицию. Зверь расспросил меня о подробностях, а потом утратил к теме всякий интерес, как это часто с ним бывало. Каково же было мое удивление, когда мать сообщила мне, что Зверь едет с нами. Он ей наплел что-то про проблемы в семье и про необходимость уехать. Этого оказалось достаточно, чтобы мать согласилась. Не стоит и говорить, как негодовал отчим. Но Зверь все равно поехал. Вместе с еще шестью туристами мы начали подъем на вершину. Идти нужно было три дня. Два из них прошли мирно. Зверь молчал, а отчим не обращал на него внимания. Ночью перед финальным подъемом Зверь признался мне, что пошел с нами, желая убить отчима. Так и вымолвил в тишине палатки. Я ему не поверила. А потом налетела буря, и впереди колонны, где шли отчим и Зверь, началась драка. Все разбежались. Начался хаос. Я пыталась отыскать хоть кого-то, но что там… Я едва могла различить собственные руки. Вдруг я услышала чей-то крик и бросилась к нему.

Айлин глубоко вдыхает, будто хочет повторить бросок.

– Сквозь метель я различила двух человек. Я не видела их лиц, но сразу узнала отчима и Зверя. Они дрались. Зверь повалил отчима и взобрался на него. Я кричала что-то, но меня не слышали. Я не слышала даже саму себя. Зверь начал душить отчима. Тот уже почти скрылся в снегу. Я… подбежала и налетела на Зверя. Сбила его с отчима, и мы покатились вниз, прямиком в ущелье…

Айлин отрывает взгляд от окна и осматривается. Кажется, она удивлена. Из бурлящей снежной бури она перенеслась в ленивые весенние будни. Она замечает остывающий капучино и отпивает из чашки. Руки ее дрожат.

– Зверь погиб, а мне повезло.

– Постой, это ведь был несчастный случай, – возражаю я.

– В тот момент я желала ему смерти. И мое желание осуществилось. Моя ненависть убила Зверя. Я его убила.

Повисает молчание.

Вдруг телефон, лежащий перед Айлин, испускает трель и начинает дребезжать. Перед тем, как девичий пальчик касается экрана, я успеваю заметить фотографию усатого мужчины. Звонок утихает.

– Знаешь, я пойду. Еще успею на автобус, – Айлин вскакивает. Чашки звенят.

– Я сейчас закажу такси, – я тоже встаю.

– Нет, спасибо. Пока, – произносит она и, не поднимая взгляда, уходит.

Вновь сажусь. Мне ехать никуда не надо. Мой дом рядом. Или это уже не мой дом?

Выхожу на продуваемый ветрами проспект. Иду пригнувшись.

Боже, она же провела всю ночь в ущелье наедине с трупом того парня…

Во дворе, как всегда, тихо. Хочется встретить Аркадия Петровича, но его нет. Захожу в квартиру.

Таня дома. Рисует. На ее картине вокруг черных провалов расползлись мазки лепестков с каплями алой краски на кончиках. Это цветы.

– Можно ли убить одной лишь ненавистью? – спрашиваю я.

– Да, себя, – отвечает Таня.

Вокруг нее распускаются черные цветы. Орущие и скулящие.

Глава 9

Обширный белый зал. Под высоким потолком гуляет эхо. Сквозь высокие окна струится яркий солнечный свет. Прячемся от него в тени.

– Помещение уже вскоре сдадут, а у нас так и нет идей, чем его наполнить, – Диана обводит всех взглядом. Она сидит на стуле перед нами. Мы сидим перед ней. Позади нас стена. Бежать некуда.

– Все, что мы предлагаем, ты отвергаешь, – я осмеливаюсь подать голос.

– Потому что вы предлагаете фуфло, – пожимает плечами Диана.

Как же бесит ее ехидный взгляд, вздернутый нос и надменная строгость.

– Знаешь что? – Меня начинает пробирать злость. – Акуленко доверил организацию выставки мне. Ты – простой консультант. Ты должна помогать мне. Если не справляешься со своими обязанностями, то хотя бы не мешай.

Тишина. Молчание. Лишь призрачное эхо парит над нами.

Кажется, от меня даже отодвинулись.

Диана ухмыляется, откидывается на спинку стула и скрещивает руки.

– Ну хорошо, – произносит она. – Делай, как хочешь. Когда критики будут рвать тебя на части, я буду держаться поблизости, чтобы ничего не пропустить.

– Друзья, – со стула поднимается Илья. – Давайте охладим пыл. Все мы хотим, чтобы выставка удалась. Давайте же вместе постараемся сделать это. Если будем сраться друг с другом, нас точно разорвут. Вчера читал новости – публика ждет нашей выставки, и ожидания у нее завышенные.

– Акуленко проводит большую работу по продвижению проекта, – подтверждает Данил. – Рекламная кампания набирает обороты. Поэтому постарайтесь, чтобы вложения окупились.

Голос подает даже полноватая дама, которая обычно молчит. Не могу запомнить ее имени и кто она такая – то ли бухгалтер, то ли юрист.

– Напомню, что Виктор Григорьевич уже согласовал суммы гонораров авторов. Для него важно, чтобы каждый участник остался доволен участием в выставке.

Голос у нее такой, словно на носу прищепка.

– Да, средства вкладываются немалые, – кивает Данил. – Аренда этого здания обходится недешево, а ведь еще нужно было подготовить залы.

И как я в это все вляпался?

И сколько раз я себя уже об этом спрашивал?

– Ну и что ты решил? Какую концепцию ты выберешь для выставки? – Диана продолжает ухмыляться.

Хочу огрызнуться, но слышу шепот. Как тогда на мультимедийной выставке. Мне это кажется? Эхо играется со мной?

Мое замешательство смешит Диану.

Ну что же, значит, продолжим веселиться.

– Реприза, – произношу я.

– Что? – спрашивает Илья.

– Часть музыкального произведения, которая повторяет уже ранее звучащую тему. Я прав, Диана?

– Прав, – Диана продолжает ухмыляться. Делает вид, что к ней и ее словам мое предложение не относится. Значит, продолжаем.

– Я хочу, чтобы наша выставка звучала так же, как и наша культура – словно заевшая пластинка.

– Но… – начинает Данил.

Подожди. Дай закончить. Я ведь еще сам не знаю, куда меня унесет.

– Мы берем уже отжившие свое образы и заставляем их плясать под нашу какофонию. Только представьте – вы на вечеринке трупов. Конечно, гримеры поработали над ними, но смрад они не смогли скрыть. И вот эти раздувшиеся тела из раза в раз повторяют одни и те же движения. Ноги и руки отваливаются, но они продолжают скакать. Представили? Эта вечеринка и есть наша культура. Пусть же наша выставка повторит хотя бы несколько нот из той музыки, которая звучит ежедневно вокруг нас.

– Провокационно. Вызывающе, – наконец произносит Данил. Голос его скачет так, словно его кто-то дергает за нитки.

– И глупо, – продолжает Диана.

– Ну почему же? – усмехается Илья. – Может, пример слегка… неудачный… хотя мне понравился. Вечеринка зомбаков. Хичкок остался бы доволен.

Диана сжимает губы, а Илья продолжает:

– Женя ведь с иронией говорил. Впрочем, я думаю, выставка и должна носить ироничный характер. А посыл подобран верно – критика обессилевшего постмодерна. Бесконечное копирование сущностей уже всех задрало. Попадем в тренд. Сейчас ведь как раз метамодерн нарождается.

– Уже много кто высказывался на эту тему, – упорствует Диана.

– Я и говорю: попадем в тренд, – гнет свое Илья.

– Вы хотите поднять на выставке тему извечного повторения? – Данил пытается поспеть за нами.

– Скорее, извечного копирования, – уточняю я. – Ее можно так и назвать: «Реприза».

– Лично мне идея нравится, – почесывает бороду Данил. – К тому же надо, наконец, начинать работать.

В этот раз Диана предпочитает промолчать.

– Значит, решили, – Данил хлопает ладонями по бедрам и встает. – Я сейчас к Акуленко. Женя, Диана, давайте со мной за компанию. Расскажете про выбранную концепцию.

Выходим на улицу. Солнце повсюду – в каждой луже под ногами, в каждой снежинке, в каждом прохожем.

Садимся в машину. Бросаю взгляд на доставшийся нам кирпичный особнячок. Совсем недавно он походил на пропитого, чумазого гуляку, дремлющего под деревьями. Ну а теперь его побрили, приодели, и он залился здоровым, бодрым румянцем.

Пока едем, Данил хвалит меня за высказанную мною идею выставки. Говорит, что Акуленко не ошибся во мне. Признаюсь себе, что мне приятны его слова. Пытаюсь не думать о том, что за ними может стоять желание вновь ухватить меня за щеку. А еще пытаюсь не думать, какими ругательствами Диана кроет меня в своей голове.

Высотка с офисом Акуленко блестит так, словно с небес спустили ангельскую ковровую дорожку. Поднимаемся на лифте и проходим в уже знакомый мне кабинет.

Акуленко машет нам и указывает на кресла напротив его стола. Сам он сосредоточенно слушает

– К черту этих бриташек. Задрали уже. Мы с лихвой окупим наши потери за счет китайцев. Вот у них соси, как полагается, причмокивая. А этих козлов можешь послать. Да-да.

Мы присаживаемся напротив нанимателя.

Как псы, ожидающие кусочек мяса. Нет, даже не мяса, а похвалы.

Акуленко откладывает трубку и обращается к нам.

– Ну как наши дела? – без приветствия спрашивает он.

– Выбрали концепцию. Приступаем к основной фазе, – отвечает Данил.

– Так-так, на каком варианте остановились? – Акуленко встает из-за стола и идет к нам. Садится на кресло рядом.

Данил молчит. Догадываюсь, что теперь должен говорить я.

– В основе концепции будет лежать идея репризы – повторения мотива в одном музыкальном произведении. В рамках этой идеи мы сможем подвергнуть критике бессилие современной культуры породить уникальный продукт… – Глаза Акуленко непроницаемые, как мутный лед. – Так мы сможем высмеять и чванливую, напыщенную выставку Максимова, которая разбухала от собственного пафоса.

Кажется, я догадался, как пробиться сквозь лед. Во взгляде Акуленко проскакивает блеск задора.

– Разбухала, словно труп, – добавляет Данил, видимо вспомнив наше недавнее обсуждение.

Хорошо добавил. К месту. Ничего не скажешь.

Хоть Акуленко и не был в курсе нашего обсуждения, но все равно кивнул.

– Это вы здорово придумали, – наниматель кивает и откидывается на спинку кресла.

– Идея за авторством Евгения, – Данил хвастается так, словно речь идет о нем.

– Молодец, Женя, – Акуленко смотрит на меня.

Впиваюсь в брошенный ошметок одобрения. Да, как пес в кусок мяса. Вгрызаюсь клыками, сосу сладкий, жирный сок.

Акуленко смотрит на телефон.

– Сегодня крестины, – говорит он. – Поехали со мной. По пути расскажете все подробности.

Диана отказывается. Наверное, ее достало, что меня хвалят при каждой возможности. А Данил с готовностью соглашается за себя и за меня. Мне даже отвечать не приходится. Ну крестины и крестины. Все равно свободен.

Акуленко накидывает пиджак, и мы спускаемся. Машина уже ждет нас у входа. Меня усаживают рядом с водителем. В салоне повсюду красное дерево. Гладкое, как масло. Кажется, нажмешь – и продавишь. Просторно и заднице удобно. Не думал, что когда-то прокачусь с таким шиком. А может, стоит начать привыкать? А?

Пока виляем по дороге, Данил рассказывает план предстоящей работы. Я больше молчу. Акуленко живо интересуется всеми подробностями. Успеем ли в срок? Что ответил тот художник из Питера? Как отзываются обозреватели? Устраивает ли помещение? Главред старательно рапортует.

Надо вспомнить, как креститься, а то ведь неудобно будет в храме подглядывать за остальными.

Впрочем, когда останавливаемся, крестов с куполами рядом не замечаю. Вместо них кругом обшарпанные стены забытого всеми двора. Зато брошенные здесь машины отсвечивают представительским классом. Несколько мужиков в костюмах курят в углу.

Выходим и, перешагивая лужи, идем к металлической двери. Никакой таблички, только звонок. Акуленко жмет на него. Затем поднимает голову, смотря на камеру. Она уставилась своим черным оком прямо на нас. Дверь распахивается. Проходим внутрь.

Лестница ведет вниз. Она зажата кирпичными стенами. Над ней висит люстра, обвешанная стеклянными побрякушками. Светит она слабо – ступени под ногами едва различимы.

Акуленко спускается быстро и уверенно. Мы с Данилом держимся за стены.

Ступаем на алый ковер. Отрывая от него взгляд, осматриваю коридор впереди: обои и лампы на стенах такие же алые. Если здесь случится кровавая бойня, ничего не изменится. Под потолком в тени извиваются трубы.

Акуленко ведет нас за собой. Доходим до стойки на ресепшене. За ней девушка в черном платье с глубоким вырезом на груди. На ее лице белая гладкая маска, скрывающая все лицо. В прорезях не видно даже глаз. Не говоря ни слова, она покидает стойку. Каждому из нас она вручает по маске. Они такие же, как и на ней, но с вырезом для рта. Вслед за Акуленко натягиваем их. Теперь кажется, будто каждый из нас вопит.

Идем дальше. Из алого коридора попадаем в просторный круглый зал. Он, конечно же, тоже залит алым светом. Под ногами мраморная плитка. К потолку тянутся колонны. Люди, словно тени, снуют между ними. На каждом вопящая маска. Отовсюду слышится шелест голосов.

Это будут необычные крестины.

К нам подходит официант. Он тоже в маске. На подносе у него бокалы с трубочками. Берем по одному и посасываем шампанское. Я выпиваю быстрее всех и долгое время бестолково верчу в руках пустой бокал.

Вот чудачество.

К Акуленко подплывает пара вопящих масок. Из-под каждой из них свисают галстуки. Они что-то шипят, и он им отвечает таким же шипением.

– Что здесь происходит? – улучив момент, я спрашиваю у Данила.

– Потерпи. Скоро все начнется, и ты сам увидишь, – шепчет он из-под маски.

Затем толкает и кивает на Акуленко. Возле него возникает еще одна маска.

– Это Максимов, – поясняет Данил.

Я удивляюсь – то ли встрече с Максимовым, то ли способности Данила узнавать людей по их костюмам. Присмотревшись, я различаю на шее подошедшего человека платок.

Вот франт. Действительно, похож на Максимова.

Вместе с Данилом подкрадываемся ближе.

– Дмитрий, рад тебя видеть, – рокочет маска Акуленко.

– Взаимно, Виктор, – отзывается маска Максимова.

– Как сам? Как дочь? – интересуется Акуленко.

– В последнее время увлекся орнитологией. Знаешь, помогает отвлечься. А дочь про меня совсем забыла. Но я ее понимаю и не виню. Она же сейчас вся в учебе. К тому же в Лондоне легко забыться. Я сам могу пропасть на несколько дней в Национальной галерее.

– Ну, как созвонитесь, передавай привет.

– Обязательно. А сам ты как?

– Ну сам знаешь, как бывает. Планируешь одно, а выходит по-другому.

Словно два соседа столкнулись на лестничной площадке. Один ходил в магазин, а другой мусор выносил: жизнь – как твой поношенный пиджак, на работе – тягостная скука, и по телеку ничего интересного. Хочется плюнуть или рассмеяться.

Вдруг луч света гильотиной срывается с потолка в толпу. Люди бегут из центра, стремясь укрыться в тени. Все разом замолкают.

Толпа напротив расступается. Из нее на козле выезжает обнаженная девушка. Ее пышная грудь упирается в острые рога. Ноги в белых туфлях прижимаются к кучерявой шерсти. Светлые волосы вьются по бледным плечам. Подле всадницы с двух сторон шествует пара качков. Невообразимым образом на них натянули узкие белые трусы. Процессию завершает девушка в черном балахоне. Впрочем, балахон распахнут. Издалека кажется, что это не ткань, а чернила, стекающие по голой коже. В руке у нее блестит лезвие ножа.

Они одни во всем зале без масок.

Девушка на козле останавливается в самом центре освещенного круга. Свет от прожектора искрится на ее волосах. Кожа сияет, как снег

Один из качков подает руку девушке, и та, задрав ногу, соскакивает с животного. Затем она проходит вперед и садится напротив козла. Ее лицо оказывается прямо напротив его морды.

Двое качков хватают козла за рога. Раздается жалобное блеянье.

Девушка в балахоне подходит к животному, переступает через него и зависает над ним. Ее кинжал замирает прямо под вытянутой мордой. Другая тем временем, откинувшись назад, разводит ноги.

Рука с кинжалом взмывает вверх. Металл сверкает. Тугая темная струя ударяет светловолосой в грудь, а затем, бурля, бежит вниз и стекает между ног. Девушка стонет. Ее рот широко распахнут. Лицо покрыто кровавыми веснушками. Она подается вперед, приподнимая живот. Теперь вязкая жижа брызжет на ее слипшийся хохолок между бедер.

Новый стон. А за ним еще один. Такие резкие и острые. Вонзаются занозами в тело, забираются глубоко под кожу, разрезают мясо. Во рту все пересыхает. Вдохами и выдохами стараюсь поспевать за выкриками извивающейся на полу девушки.

В нос ударяет тяжелый запах металла. С ним в голову пробирается что-то звериное.

Козел брыкается и постукивает копытами. Качки не отпускают его рога. Руки их покрылись буграми мышц.

Девушка в балахоне резко опускает руку с кинжалом, и лезвие вонзается в тушу животного. Кинжал тут же выскакивает из шерстяного бока и вновь погружается в него. С каждым новым ударом светловолосая вскрикивает, словно терзают ее. А вместе с ней и меня.

Наконец, козел замирает. Качки его отпускают, и он валится на плитку. Вслед за ним обмякает и светловолосая. Она растягивается посреди кровавой лужи. Девушка в балахоне стоит над ней, тяжело дыша. Толпа вокруг вторит каждому ее выдоху.

Один из качков подхватывает с пола окровавленную девушку и уходит. Вслед за ним второй качок уводит за руку другую. Искромсанная туша остается лежать посреди зала.

Смотря вслед исчезающей в алых тенях процессии, с удивлением осознаю, что умер не я, а козел. Что это не мой труп валяется у всех на виду. Собираю себя из каждого выдоха, что выжали из меня. Выуживаю из собственного нутра каждый звенящий стон, с холодным лезвием вонзившийся в меня.

Тишина стоит до тех пор, пока прожектор не гаснет и весь зал не погружается в полутьму.

Оглядываюсь по сторонам. Узнаю костюм Данила.

– И что это было? – спрашиваю я, стараясь придать своему голосу невозмутимость.

– Считай это перформансом, – пожимает плечами Данил.

– И в чем его смысл?

– Можно подумать, что смысл этой сцены заключается в победе над дьяволом и последующем перерождении, – отвечает Акуленко, услышав мой вопрос. – Но на самом деле смысл в том, чтобы хоть как-то оправдать фетиши всех собравшихся здесь: мы не просто извращенцы, желающие кончить на девушек в крови, а ценители высокого искусства.

– Да, пожалуй… – произношу я. – А почему крестины?

– Не знаю, – просто отвечает Акуленко. – Думаю, так назывался первый перформанс.

Киваю.

Нос забивается вонью. Голова слегка кружится, и в маске становится слишком тесно.

Хватит с меня. Пора домой.

Прощаюсь с Данилом и Акуленко. Срываю маску еще до выхода из зала. Бросаю ее девушке за стойкой, пробегая мимо. Шатаясь и запинаясь, поднимаюсь по лестнице. Толкаю дверь. Она не поддается. Толкаю сильнее, но та продолжает упорствовать. Обшариваю ладонью стену. Ну конечно, вот кнопка. Жму и вываливаюсь во двор.

Как много воздуха! Чистого и свежего. Вдох и еще вдох.

И как они там дышат? Привыкли, что ли?

Сглатываю, но на языке остается металлический привкус. Осматриваюсь. В сумеречном дворе никого нет. Подхожу к сугробу и зачерпываю полные ладони снега. Откусываю побольше от снежной горсти, а остатками растираю лицо.

Выхожу на улицу. Редкие прохожие неторопливо проходят мимо. Обгоняю их. Один я спешу куда-то.

Рядом тормозит машина. Из нее высовывается знакомая кучерявая голова.

– Здравствуйте, Евгений! – салютует Арсений из ФСБ. Позади него вижу Тоху.

Некоторое время стою, рассматривая улыбающегося фээсбэшника. Затем разворачиваюсь и, не говоря ни слова, продолжаю идти. Сердце начинает нервно биться, и я, боясь, что не поспею за ним, ускоряю шаг. А потом и вовсе бегу.

– А ну стой, падла! – гремит позади голос. Узнаю Тоху.

Слышу рев мотора и резвый визг колес.

Глупо, как же глупо! Все равно догонят! Догонят! И будут злыми. Все зубы выбьют! И водкой не поделятся.

– Вот он! – кричит впереди парень в толстовке. Рядом с ним еще один такой же. Они тут же бросаются ко мне.

Отрезали!

Успеваю добежать до поворота и скрываюсь за углом. Оказываюсь во дворе.

Лишь бы не тупик!

Вижу впереди арку между домами. Устремляюсь туда. Пока бегу, слышу лишь собственное тяжелое дыхание. Оглянуться не решаюсь.

Арка уже рядом. Хочу проскочить через нее, но с той стороны тормозит машина, и из нее выскакивают фээсбэшники.

Торможу и чуть не падаю. Кидаюсь назад, но там уже парни в толстовках.

– Стой, сука! – кричит один из них и достает что-то из-за пазухи.

Да это же ствол!

Внутри меня все сжимается.

– Эй, парень, убери-ка это, – слышу позади.

Оборачиваюсь. Арсений и Тоха подходят ближе. Руки их вскинуты. Черные дула целятся в меня. По макушке и ниже пробегает холодок.

– Э, а вы кто такие? – парень в толстовке окликает фээсбэшников.

– Так, Евгений, давай к нам, – спокойно говорит Арсений.

– Проваливайте! Он пойдет с нами, – не унимается парень.

Слышу, как совсем рядом открывается подъездная дверь. Бросаюсь к ней.

– Стоять! – крик рвет улицу. Оглушающий хлопок бьет по ушам. Запрыгиваю в темень подъезда. Наваливаюсь на кого-то и падаю с ним на пол. Тут же вскакиваю и бросаюсь вперед. Гулкие хлопки отбивают чечетку за дверью. Луплю в первую попавшуюся квартиру. Открывают. Там, кажется, женщина. Даже не заглядывая ей в лицо, отталкиваю ее и забегаю внутрь. Оставляю позади визг, а сам распахиваю окно. В комнату врывается лай, а за ним и громадная лохматая собака. Я запрыгиваю на подоконник, но выпрыгнуть не успеваю – зверюга клыками вцепилась в штанину. Мои брыкания обрываются треском, и я валюсь в снег.

Вскакиваю и бегу.

Ломлюсь домой, позабыв, что у меня есть ключи. Таня открывает с желанием проклясть меня самым страшным образом, но, встретившись со мной взглядом, передумывает, оставшись стоять с раскрытым ртом.

– Послушай, меня сейчас чуть не убили, и я испугался, что не успею сказать тебе самого главного, – начинаю я, отдышавшись. – Я больше не люблю тебя.

Глава 10

За окном то ли утро, то ли вечер. Работаю так долго, что уже запутался.

Строчки скрываются за экраном одна за другой.

Щелкает сообщение. Написала Катя

Читаю: «Привет».

«Привет, – отвечаю я и тут же уточняю: – Это сон?»

«Ну конечно, – пишет Катя. – Иначе как бы я тебе смогла написать?»

Действительно. Катя всегда отличалась большей сообразительностью, чем я.

«Тогда я не хочу просыпаться».

«Не говори так».

«Я люблю тебя. Я могу быть счастлив только с тобой».

«Ты проснешься как раз потому, что любишь меня».

«Я не буду этого делать».

«Раз ты смог признаться мне в чувствах, значит, и сможешь стать счастливым».

«Да, признался во сне и после твоей смерти…»

«Зато бытовуха не испортит наши отношения».

«Ха-ха».

«Послушай, в прошлый раз я обвиняла тебя в бесчувственности».

«Ага. Ты пользуешься тем, что я не могу запустить в тебя тапком. Пользуешься… своим положением».

«Погоди, я же не говорила, что ты обречен на вечную духовную импотенцию. Ведь сейчас ты искренне признался в любви. Со всем отчаяньем и надеждой».

«Я уже начинаю жалеть, что это сделал».

«Ну, сожалеть уже поздно)».

Слышу стук каблуков в коридоре.

Что за ерунда? Я же был один дома.

Приходит еще сообщение.

«Постой… перед тем, как все это произойдет, я хочу, чтобы ты знал – я тоже люблю тебя».

Стук каблуков все ближе. Встаю как раз тогда, когда из двери показывается рогатая козлиная морда.

Это были не каблуки, а копыта!

В комнату вваливается козел. На нем восседает обнаженная Айлин. Тонкие ручки, острые ребра, узкие лодыжки. Синие локоны волнами льются по девичьей спине.

– Как… – начинаю я, но тут же замолкаю: в комнату входит Диана в черном балахоне. В руках у нее кинжал.

В дверь, ведущую из квартиры, кто-то начинает лупить – в нее ломятся так, что вот-вот снесут с петель.

Кто-то хочет присоединиться к процессии? Качки опоздали?

– Евгений, откройте! – узнаю голос Арсения из ФСБ. – Откройте, а то хуже будет. Мы ведь выломаем дверь!

Значит, сегодня фээсбэшники заменяют качков. Ну а чем не идея для нового перформанса – козла пытают в присутствии двух понятых, в роли которых выступают обнаженные девушки. Все кончается тем, что козел проявляет гражданскую сознательность, сдает революционную ячейку и ему цепляют на рога медаль.

Прохожу мимо Айлин и Дианы. Стараюсь держаться подальше от рогов и кинжала. Девушки молчат. Смотрят сосредоточенно. Они ведь знают, что делать, в отличие от меня.

За дверью продолжают грохотать.

– Сейчас открою, минуту! – кричу я.

Щелкаю замком. На той стороне успокаиваются. Я тяну за ручку. В подъезде стоит Таня.

Если бы я знал, что увижу ее, не стал бы открывать – страшно. Уж лучше попасть на допрос к ФСБ, чем в лапы бывшей. Но Таня улыбается. Давно не видел ее такой счастливой.

– Зачем ты заперся? Пойдем, – она протягивает мне руку.

Я уже собираюсь переступить порог, но останавливаюсь.

– Подожди… Там… – я оглядываюсь, вспоминая про Айлин и Диану.

– Они еще там? – хмурится Таня. Кажется, она злится. Ведь она думает, что это я пустил в наш дом двух голых девок верхом на козле. Но затем я различаю в ее взгляде отблеск беспокойства.

– Да, я не успел… – начинаю я.

В квартире что-то ухает и дребезжит. Но затем звон от отчаянного крика топит в себе все остальное.

Я бросаюсь внутрь.

Вижу, как козел, прижав Айлин к стене, целит рогами прямо в ее трепыхающийся живот. Бросаюсь к ней, но в меня цепляется Диана. Мы валимся с ней на пол. Дыхание ее вырывается с хрипом, лицо искажено, глаза – два омута ненависти. Лезвие кинжала летит мне прямо в глотку. Я хватаю ее за руку. Так и не успеваю понять, остановил ли я ее, ведь черный балахон застилает мои глаза. Цепляюсь в него и тяну в сторону. Дай мне увидеть, мертв я или нет!

Вижу, что в руке моей не черная ткань, а одеяло.

Вскакиваю.

Я на диване.

* * *

– Меня хотели убить? – спрашиваю я у Данила.

– Нет, что ты? Просто избили бы.

Он ответил так буднично, словно я спросил, как пройти до ближайшей остановки.

– Мы успели сделать из тебя медийную фигуру. А таких так просто не убивают, – поясняет Данил.

– Всегда приятно слышать, что тебя хотят просто покалечить.

Я жду хотя бы ухмылки, но Данил предпочитает просто хлопать глазами. Вздыхаю.

– А те парни были максимовские? – спрашиваю я.

– Судя по всему. Он же видел тебя на крестинах. Вот и сказал им, куда подъехать.

Вот тебе и светские беседы богатеев – пока рассказывают про семью, обдумывают, как тебя будут избивать.

– А фээсбэшники как на меня вышли?

– Видимо, пасли нас, пока мы ехали. А потом подстерегли тебя.

– Чем закончилась перестрелка? Уже известно?

– У максимовского парня огнестрел. Ну и серьезные неприятности. Его приятель сбежал. Для нас все сложилось наилучшим образом. И те и другие еще долго будут улаживать проблемы, возникшие из-за перестрелки.

– Мне нужно сменить место жительства, – когда я говорю это, больше думаю о том, чтобы скрыться от Тани, чем от ФСБ и бандитов.

– Согласен, – кивает Данил. – К вечеру что-нибудь придумаем. А сейчас поезжай на встречу с авторами. Вместе с Дианой донесете до них выбранную концепцию.

– Хорошо, – бормочу я и удаляюсь.

Особнячок галдит. Художники уже набились внутрь и теперь спешат умять как можно больше бутербродов с чаем. Я успел понять, что это их отличительная черта. Со всеми здороваюсь. Мне улыбаются, не переставая жевать. От этого хочется обнять каждого – так незамысловато себя могут вести только дети и они. Поэтому мы и любим их.

Ко мне подходит Илья.

– Есть минутка? – спрашивает он.

Я киваю, и мы отходим в сторону.

– Слушай, я ничего не имею против ребят, которые сегодня здесь собрались. Все они талантливые, безусловно, но их мало кто знает. Я не понимаю, почему мы не можем пригласить распиаренных художников. Думаю, наш уважаемый наниматель пошел бы на такие затраты.

– Ты предлагал это Диане? Она ведь согласовывает кадры с Акуленко.

– Предлагал. Называл конкретные имена, которые мы с тобой до этого обсуждали. Она лишь обещала подумать над моими предложениями. Конкретного ответа я так ни разу и не дождался. За все время мне удалось протолкнуть лишь нескольких ребят.

– Хорошо. Что-нибудь решим.

Оглядываюсь. Диана рядом. Она кивает. Я иду к ней.

Интересно, она ожидала меня увидеть? Может, надеялась, что меня подстрелили и теперь я проваляюсь в больнице до конца выставки?

– Все приехали? Будем начинать? – спрашиваю я, выжимая из себя все дружелюбие, на которое способен.

– Да, пожалуй, можно начинать, – отвечает Диана ровным голосом с бесстрастным лицом.

Зовем шумную ватагу пройти в зал. Художники

Куда девался весь тот задор, с которым я предлагал тему выставки?

Встречу начинает Диана. Она всех приветствует и говорит о непростой работе, которая нас ожидает, но затем признается, что трудности ее не пугают, когда рядом есть такая команда. Уверяет, что гордится работать вместе с нами. Ей аплодируют. Подождав, когда хлопки стихнут, она заверяет всех, что уверена в успехе, а еще в том, что каждый участник останется доволен гонораром. Зал захлестывает овациями. Как только буря стихает, Диана передает слово мне.

Встаю и начинаю:

– Ведущей концепцией выставки мы выбрали репризу – элемент в музыкальном произведении, который повторяется из раза в раз, – замолкаю, услышав, как мой голос гуляет где-то под потолком. – Соответственно, на выставке будут представлены работы, которые будут затрагивать темы повторения, копирования, вторичности, подлинности и фальши. В рамках выставки мы поставим такие вопросы: «Где грань между здоровым развитием наследия и его бездумным воспроизведением?», «Человек – это носитель оригинального мышления или совокупность самовоспроизводящихся шаблонов?», «Способна ли нынешняя культура породить нечто оригинальное, или мы обречены воспроизводить копии?», «Современное искусство – это искусство самоповтора?».

Замолкаю. Вижу, как один из художников с последнего ряда поднимается.

– А сами вы как считаете? – спрашивает он, картавя, и тут же поясняет: – Это я про последний вопрос.

На подбородке у него ершик из рыжей бороды, а на носу круглые черные очки. Сам он в широкой толстовке. Узнаю в нем уличного художника. Организатор ежегодного фестиваля стрит-арта. Привлекла его Диана. Как, впрочем, и большинство других.

– Этот вопрос намеренно звучит провокационно, – отвечаю я.

– Я это понимаю. Но все же хочется услышать ваш ответ.

Хоть и до этого никто не говорил, в зале стало еще тише.

– Хорошо. Лично я считаю, что сейчас современное искусство совершенствуется в самоповторе. Оно похоже на ребенка, который учится говорить и поэтому из раза в раз повторяет одни и те же звуки, чтобы они, в конечном счете, оформились в слова.

– Получается, по вашему мнению, вся наша работа – это детский лепет? Кажется, у меня только что родилась идея для выставки.

В рядах хохочут.

Черт, его что, Диана подбила на это выступление? Кошусь на нее. Она ничем себя не выдает.

– Вы слишком вольно интерпретируете мое сравнение.

– Да бросьте, вы же сами примерно так же говорили во всех интервью.

Пока думаю, как ему возразить, он продолжает:

– Мне просто непонятно, почему одним из организаторов выставки поставили человека, который не воспринимает работу всерьез.

А что, тебя надо было поставить? Хорошо, иди сюда. Может быть, прямо сейчас мой затылок в прицел рассматривает снайпер. Я уже ничему не удивлюсь. И вот я отхожу в сторону, а мое место занимаешь ты. И снайпер, такой, понимает, что у него теперь новая цель.

– Я столь же серьезно отношусь к современному искусству, как и здравомыслящий атеист – к религии.

Над рыжей бороденкой растягивается улыбка.

– Но ведь атеиста не позовут вести службу в церкви.

Меня охватывает злость. Злость оттого, что мне нечем возразить. Не могу же я признаться, что мне просто… Просто что? Заплатили? Не только. Дали возможность поквитаться? И это тоже, но и этого было бы мало. Дали почувствовать свою важность? Или бросили в бойцовую яму, а я начал отбиваться?

Может, просто выйти? Засмеют же. Но ведь они и так уже смеются. Тихо, про себя, но смеются.

– Давайте для начала построим церковь, – нахожусь я.

Перед тем как закончить собрание, Диана позвала всех вечером в клуб, вызвав лавину одобрительного гула.

Пока все расходятся, ко мне подходит Илья.

– Все прошло интересней, чем я ожидал, – говорит он.

Смотрю на него. Его глаза сияют. Можно подумать, в зале только что завершилась коррида с настоящими быками и тореадорами, а не собрание лающихся друг с другом художников.

Значит, ему эта перебранка показалась попросту интересной. Дальше этого он не увидел. Ну, тем лучше.

– Остальные тоже ко мне относятся так же, как он? – спрашиваю я и киваю на рыжебородого парня. Тот, раздув свою ветровку парусом, причалил рядом с Дианой.

– Нет, ты что? Большинство оценило твою выходку как блестящую провокацию. А каждый современный художник, который хоть чего-нибудь стоит, считается провокатором.

Хочется рассмеяться Илье прямо в лицо.

– Хочешь подружиться с человеком – оскорби его, – сдерживая себя, проговариваю я.

– В смысле? – Илья хмурится и непонимающе взирает на меня, а затем, будто найдя разгадку ребуса, мучившего его уже не первый час, выдыхает: – А пойдем в бар! До клуба еще есть время.

Еще не решив, пойду ли я в клуб, соглашаюсь на бар.

Оказывается, Илья уже успел разузнать, где поблизости можно выпить. Места мало, грязновато, но и в долги забираться не надо ради пары бокалов. Сидим у стойки – так лучше видно миловидную барменшу. Хочу ограничиться пивом, но вскоре Илья заказывает какой-то мексиканский коктейль. Отставать я не желаю, но и рисковать боязно, поэтому беру себе виски с колой.

Я вдруг вспоминаю, что точно так же в баре выпивал с Воронцовым.

– Кажется, я смогу привлечь одного уважаемого человека к участию в выставке. Если ты достанешь номер Воронцова, я договорюсь с ним.

Мое предложение обрушивается на Илью так внезапно, что тот от удивления выдыхает. Он предлагает заключить пари, по условиям которого он обещает оплатить мой следующий заказ, если на выставке будут выставлены картины Воронцова. В случае отказа именитого автора, наоборот, Илья выпьет за мой счет. Соглашаюсь.

Илья делает пару звонков и передает мне салфетку с записанным номером.

Дело за малым.

Воронцов отвечает в тот момент, когда я уже думаю бросить мобильник.

– Да, слушаю, – скрипит голос из трубки.

– Петр, мне бы хотелось продолжить нашу беседу о дряни, – вместо приветствия произношу я. С опозданием понимаю, что художник мог запросто забыть наш разговор. Но смех из трубки разубеждает меня в этом.

Я не успеваю попрощаться с Воронцовым, а Илья уже просит повторить мне за его счет. Может, он оказался впечатлен моими знакомствами, а может, догадался о моем намерении выбрать коктейль подороже.

После разговора с Воронцовым я приободряюсь и рассказываю, как в меня стреляли. Конечно, слегка приукрашиваю. Живо описываю, как стреляли вдогонку: свист пуль над головой, каждый промах – фонтан снега. По восхищенному взгляду Ильи можно подумать, что поверил.

В него, оказывается, тоже стреляли. Дочка прапорщика. Обычно бросаются посудой, а этой стало жалко

С восторгом понимаю, как мы похожи с Ильей. И в него, и в меня стреляли. Считай, пролетела коса смерти прямо над головой. Он и я художники. Ведь теперь, чтобы считаться художником, достаточно прослыть провокатором. Провокатор я отменный, а значит, и художник замечательный. Мне радостно осознавать нашу общую породу. Редко в жизни попадается столь хороший человек, как Илья, а это значит, что и я такой же.

Я простодушно делюсь своими мыслями с Ильей, а тот смеется – считает меня чокнутым, раз я выбрал его примером для подражания. Ошибается. Не знает он по-настоящему чокнутых людей. Надо его познакомить с Лехой, который вынужден торговать роботами-пылесосами, пока врачи решают, какой диагноз ему придется впору.

Уже хочу рассказать про странное знакомство, как вдруг меня озаряет.

– А ведь в моих силах не только пригласить известного художника, но и сотворить такого!

– Не замечал у тебя до этого комплекс Бога. Популярность развратила тебя, – усмехается Илья.

– Не популярность, а искусство, – поправляю я его. – В моей жизни его так много стало, что пора за вредность молоко получать.

Я описываю свою встречу с Лехой.

– Только подумай: врачи малюют ему диагнозы, прямо как современные художники свои картины. Они каждый раз возвращаются к шаблонам своих заключений, вместо того, чтобы взглянуть на пациента по-новому. А вдруг они оказались в плену сформировавшихся теорий, как, впрочем, и художники? Они ведь даже не смогли точно сказать, что…

С Таней.

Я запинаюсь.

– Короче, ты понял, – продолжаю я. – Медицинской карте этого парня самое место за витриной на нашей выставке.

Идея моя Илье нравится, и я решаю сейчас же позвонить Лехе, припомнив, что записывал его номер.

В отличие от Воронцова, Леха отвечает сразу же. Он помнит нашу встречу.

– Ты еще торгуешь роботами-пылесосами? – спрашиваю я его после приветствия.

– Да. Могу перечислить самые популярные модели…

– Постой, не надо. Хочешь стать известным современным художником? Не нужно будет каждому встречному втюхивать самые популярные модели.

– Пожалуй, хочу. – Кажется, мое предложение нисколько не удивляет Леху, и он соглашается выставить свою медицинскую карту в качестве экспоната. Как он сказал: «Все равно она сейчас валяется без дела где-то в больнице».

Закончив разговор, я озадачиваюсь тем, как преподнести новость о новых участниках выставки Диане.

– Не парься. Воронцову Диана будет сама рада, а Леху твоего прицепом следом пустим – проскочит на радостях, – успокаивает меня Илья.

Он доволен. Наконец почувствовал, что от него зависит судьба выставки.

Чокаемся. Стекло радостно звенит.

Допив очередной стакан красной бурды, Илья морщится, мотает головой, а затем оглядывается, словно только что проснулся и теперь не понимает, почему он не в постели. Хватает за рукав и начинает тормошить. Зовет в клуб. Я не понимаю, зачем куда-то идти, если мне и здесь легко и чудесно. Делюсь своим негодованием, но безуспешно. В меня, словно окурки, летят слова: «ты должен», «не поймут», «встретиться», «будут ждать». Они валятся за воротник и жгут. Спрыгиваю, чтобы стряхнуть их, а Илья хватает меня под локоть, тащит на улицу и заталкивает в такси.

Пока едем, меня таскает по сиденью, и я умудряюсь растерять всю легкость, обретенную в баре. Приезжаю разбитым. Вернуть утраченный благословенный покой можно только у стойки поближе к разноцветным бутылкам, поэтому спешу внутрь клуба.

Проталкиваюсь в зал и обхожу брыкающуюся толпу. Успокаиваюсь только тогда, когда передо мной оказывается полный стакан. Цепляюсь в него и оглядываюсь, надеясь отыскать Илью. Свет моргает, и каждый раз, когда мир на мгновение пропадает, все путается – там, где было одно лицо, вдруг вырастает другое, и там, где был человек, вдруг оказывается пустота. Неизменной остается только музыка – она непрестанно пульсирует. Каждым глотком повторяю ее ритм.

Из толпы выпрыгивает Илья.

– Так и знал, что ты здесь. Ломанулся так, что я отстал. Пошли. Наши столик заняли.

Перед тем как уйти, заказываю еще.

Под каждым моим шагом пол шатается. Кажется, я уловил ритм.

Подходим к столику в углу. За ним выводок из десятка художников. Я приветственно поднимаю стакан и усаживаюсь с краю. Лампа висит невысоко. В ее тусклом свете наш кружок похож на клуб оккультистов, только вместо доски для общения с духами между нами возвышается бутылка водки.

Илья забирается вглубь стола и начинает всем плескать из бутылки. Чтобы успеть на раздачу, допиваю коктейль и протягиваю пустой стакан. Илья водки не жалеет. Сразу видно, что не он брал. Льет так, что брызги лижут пальцы. Потом поднимает рюмку.

– За преображение искусства!

Все чокаются и пьют. Никто не запивает и не закусывает. Профессиональный подход. Я с восхищением взираю на этих людей. Понимаю, что выставка в надежных руках. Илья напрасно беспокоился. Спокойствие подхватывает меня. Ударяю стаканом об стол так, словно забиваю колышек. А к колышку подвязываю лодочку, в которой можно распластаться и любоваться неторопливым небом. Откидываюсь на спинку дивана. Где-то недалеко вскрикивают и хохочут, но я уже сбежал от всех и повис над плывущей музыкой. Пожалуй, я даже обрадуюсь, если веревочка развяжется и меня унесет течением.

Вижу, как надо мной сверкает мой же стакан. Приподнимаюсь. Диана тянется к Илье, чтобы тот плеснул ей водки.

Она что, специально схватила мой стакан?

Ее, видимо, выбросило из толпы и принесло к моей лодчонке. Она вынырнула из бурлящего мерцания и теперь пытается надышаться. Рот ее открыт в жадном порыве урвать как можно больше вдохов, а грудь в бешенстве скачет под тонкой черной майкой. Она подносит сверкающий стакан к алым губам и откидывает голову. Струйки горечи стекают по мягким щекам и резво скользят по тонкой шее.

Диана выдыхает и чуть ли не вбивает стакан в стол.

– Так, чего филоним?! – недоумевает Диана. – Живо отжигать! Женя, подай пример остальным!

Она впивается в меня пальцами и вытягивает из-за стола. Напившиеся художники гурьбой налетают на меня и под гогот уносят за собой.

Бултыхаюсь среди изгибающихся тел. Мешанина в голове и перед глазами. Пока не захлебнулся в ней, пробиваюсь обратно к столу. Там меня ожидает покинутая мирно покачивающаяся лодочка.

Вспышка, силуэт напротив, теплое податливое тело. Похоже, я на кого-то налетел. Диана. Негодование в ее взгляде мгновенно сменяется привычной усмешкой. Губы-змеи расползаются в ехидной улыбке. Она подступает ко мне, прижимается и кричит мне прямо в ухо:

– Мне вот интересно, чего ты хочешь больше – ударить или отыметь меня?!

Отстраняется и смотрит на меня. Не нахожу ничего лучшего, кроме как оттолкнуть ее и убежать.

Вижу бутылку водки и иду к ней, как на маяк. Открываю и

А ведь Диана пила из этого стакана. Сжимала стеклянные края своими губами. Прохожусь по ним языком.

Замечаю, как на меня уставились две притихшие девушки, которые остались за столом.

Теперь все будут думать, что я лобызаюсь со стаканами с водкой.

Нужно умыться.

В туалете музыка грохочет уже не так сильно. Подхожу к раковине. Холодная струя ударяет мне в ладони. Остервенело растираю лицо водой. Стараюсь зарыться в прохладную темноту.

Позади брякает дверца кабинки. Поднимаю взгляд. В отражении зеркала вижу уже знакомую мне рыжую бородку.

– К нам пожаловало высокое начальство? – уличный художник ухмыляется. – Вы бы хоть предупредили: подготовили бы для вас шампанское.

Ну хоть очки додумался снять. Глаза у него сощурены, будто от удовольствия.

Он походит к раковине и тщательно мылит руки.

– Ничего, меня водкой угостили, – бурчу я.

– Запросы к спиртному у вас пониже, чем к искусству, – всякая бутылка вас устроит.

Теперь художник трясет руками так, что брызги долетают до моего лица.

– У меня к людям низкие запросы, раз вы в моей команде, – медленно проговариваю я.

Художник замирает. Он поворачивается лицом ко мне, а я к нему.

– Ты до сих пор думаешь, что это твоя команда? – художник отбрасывает фамильярность, как бы подчеркивая, что сейчас говорит серьезно.

– А ты так не думаешь?

Глупо вот так стоять с мокрым лицом. Вытереться хоть…

– Если бы это был полностью твой проект, ты бы не позволил мне участвовать в нем, – художник щурится, ухмыляясь. – Сегодня я высмеял тебя у всех на глазах, а ты все проглотил. Давай будем честны друг с другом – мое имя нужно твоей выставке, а поэтому я останусь в команде при любом раскладе. К тому же, при всем желании, тебе не дадут выкинуть меня.

Художник неторопливо вытирает руки и, не говоря больше ни слова, выходит.

Какое-то время стою один на один со своим отражением, разглядывая себя в тусклом свете туалета. С мокрым рылом вид у меня жалкий, как у котенка, которого кинули в реку, чтобы утопить.

Хочу забыть про свою жалкость. Иду еще за водкой. Бармен наливает, и я опрокидываю ее в себя.

А ведь этот рыжий мудень прав. С самого начала мне казалось, будто я занял чужое место. Ждал, когда меня окрикнут и объяснят, что возникла дурацкая путаница и сейчас меня заменят. Я бы тогда выслушал сбивчивые объяснения наполовину с извинениями, пожал плечами и пошел по своим делам. А сейчас что-то изменилось? Кажется, да. Сейчас я бы, пожалуй, вздрогнул от этих слов и неловко попытался бы объяснить, что место я свое занимаю заслуженно. Вот, придумал концепцию.

Еще одна пустая рюмка передо мною. Глотку словно берут в кулак. Тяжело выдыхаю.

Ряды разноцветного спиртного напротив дают крен. Удивляюсь тому, что ни одна бутылка не упала и не разбилась. Потом соображаю, что это я сам завалился набок.

Зачем мне все это нужно? Послать бы всех к черту – Максимова, Акуленко, Данила, Диану, рыжебородого. Всех. На ругательства я бы не скупился. Смаковал бы каждый звук, пестовал каждое слово, резвился бы с тоном. Но ведь выставкой я смогу сказать куда больше, так? Может, я хочу что-то заявить, проведя ее? Поэтому я хочу завершить начатое? Ведь если меня лишат такой возможности, это будет равноценно тому, как если бы мне заткнули рот.

Толкаю бармену пустую рюмку. Он все понимает без слов.

Но если выставка – это моя речь, мое произведение искусства, то что там делают чуждые мне слова и идеи?

Оглядываюсь. Оказывается, любитель стрит-арта совсем рядом. Облокотился на стойку и шлепает губами. Чиркает туда-сюда своей рыжей бороденкой. Того и гляди искры полетят.

Соскальзываю со стула и подхожу к нему. Он оборачивается ко мне. Ехидно жмурится.

Ну и что мне дальше делать? Как мне выписать его из проекта? Пожалуй, это стоило обдумать до того, как сталкиваться с ним нос к носу.

– Только безбожник будет искренен на воскресной службе, – произношу я, старательно проговаривая каждое слово. Едва справляюсь с заплетающимся языком.

Лицо художника кривится.

– Чего?

Я вдыхаю.

– Считаешь, что я тварь циничная? Да ты сам такой же. Только еще хуже. Бегаешь по кабинетам, согласовываешь каждую черточку на стене. Какая нахуй свобода самовыражения? Думаешь, ты партизан искусства? Да ты уже давно вылез из окопов. Пока твоих жгли напалмом, ты примерял костюмчик. Ты клерк! Жалкий клерк. А фестиваль твой – пиар и приманка для инвестиций!

Художник нависает надо мной. Оказывается, он на голову выше меня.

– Что ты городишь? – сипит он и толкает меня.

– Руки убрал! – кричу я в ответ, пытаясь устоять на колыхающемся полу.

Рыжебородый вновь отталкивает меня. Чтобы не рухнуть, я шагаю вперед. Вижу рядом лицо художника. Не раздумывая, размахиваюсь и выбрасываю кулак ему в нос. Пролетаю мимо, напарываюсь на стойку. В голове гудит так, словно работает насос. Откуда-то слышны вскрики. Кручу головой. Натыкаюсь на Диану. Она что, все это время была рядом? Зачем-то подмигиваю ей.

Мир вокруг содрогается. Голова откидывается. Тупая боль волной растекается по щеке.

Это мне заехали, да?

Оборачиваюсь. Художник, оскалившись, заносит руку надо мной. Я прыгаю на него, и мы валимся на пол. Мои пальцы цепляются за его бороду и тянут. Уши режет визг.

Меня хватают за плечи и шею, а затем рывком отрывают от земли. Возносят к ярким всполохам и стрекочущим лучам. Пока несут на руках, я победно вскидываю кулак с зажатыми в нем жесткими волосами.

* * *

Надо мною потолок. На нем лепнина. Не могу вспомнить, как долго я ее рассматривал.

Почему я до этого не замечал такую красоту над нашими с Таней головами?

Или я не дома?

Сажусь.

Поспешно закрываю глаза, чтобы они не вылетели под давлением бултыхающейся в башке тяжести. Натиск утихает, и я, прищурившись, осматриваюсь.

В комнате хмуро, серо. Книжные серванты, словно привстав на цыпочках, жмутся в углу. В другой стороне белый комод корчит мину. Рядом стеклянный столик и пара деревянных стульев. Цветок в горшке. На тусклых голубых стенах в рамках висят разноцветные плакаты. Подо мной диван.

Чтобы узнать, в чьи лапы я угодил, надо ознакомиться с книжными полками. Ничего так не характеризует человека, как его библиотека.

Встаю, но тут же валюсь на паркет.

Ползу до сервантов. Осматриваю книги. Ницше, Фрейд, Малевич, Адорно, Камю, Арендт, Гегель, Кант, Витгенштейн и разные незнакомцы с едва произносимыми именами.

Понимаю, что если я оказался у маньяка, убивать он меня будет под

Встаю. На верхней полке серванта на подставке стоит белая актерская маска. «Участнику театрального фестиваля „Ночная сцена“», – гласит надпись на металлической бирке.

– Вижу, ты уже встал, – позади раздается женский голос.

Я вздрагиваю и оглядываюсь. Из приоткрытых дверей выглядывает Диана.

Она подходит ко мне. На ней шорты и широкая футболка. Волосы распущены.

– Ты играешь в театре? – спрашиваю я и киваю на маску.

– Играла. Закончила театральный. Перед этим пробовала учиться на философском, но поняла, что меня влечет на сцену. А вот уже на сцене осознала, что наиболее полно раскрыть себя я могу на улице с баллончиком.

Диана ухмыляется. А я чувствую, как от нее пахнет утром.

– Вот, смотри, – она указывает на плакаты. – Эти коллажи я сделала, когда мне было четырнадцать.

За стеклом скачут супергерои в разноцветных ярких плавках, над взрывами пролетают буквы «BOOM», дамы в коротких платьицах благодарят за спасение, а те, что в облегающих комбинезонах, – угрожают.

– Тогда я, конечно, еще не знала, что есть такое направление в современном искусстве, как коллаж. Просто мне стало скучно листать одни и те же истории, и я решила изобразить свои. Вырезала героев комиксов и клеила их на альбомных листах. Я могла столкнуть в битве Росомаху и Супермена, а на Бэтмена напустить дракона. Получилось криво и глупо, но зато я поняла, что в моих силах переписывать надоевшие истории.

Я задумчиво скребу подбородок.

– Почему подобная мысль мне не пришла, когда я в сотый раз листал свой первый порножурнал?

К моему удивлению, Диана, вместо того чтобы огреть меня, прыскает со смеху.

– Иди умойся, чучело, – с улыбкой говорит она.

Я выхожу в широкий коридор и в растерянности оглядываюсь.

– Направо, дверь будет прямо перед тобой, – подсказывает Диана.

Послушно следую ее словам и попадаю в ванную.

Первым делом кидаюсь к зеркалу. На голове гнездо, глаза красные, а под ними будто опрокинули склянку с чернилами, но зато скула и щека целы, только побаливают, когда дотрагиваюсь.

Сначала умываюсь и пытаюсь прилизать волосы. Потом бросаю эти тщетные попытки и с головой ныряю в холодную воду.

Отряхиваюсь, как дворняга. Зарываюсь в полотенце и вылезаю из него уже посвежевшим. Похмельное утро ослабило свои тиски.

Теперь осталось выяснить, как я оказался у Дианы.

Нахожу ее на кухне. Она нарезает хлеб. Смотрю на нож в ее руке и вспоминаю сон, в котором вместо хлеба ей хотелось нарезать меня.

– Садись, чаю попьем, – говорит она.

Послушно приземляюсь на стул.

– Слушай, а как я оказался у тебя? – хочу спросить беззаботно, но получается как-то жалостливо. С похмелья и на голодный желудок дерзость мне с трудом дается.

– Это ты мне скажи, что ты вчера устроил. – Диана резко оборачивается. В голосе ее уже нет прежней мягкости.

– Мы с тем бородачом не сошлись мнениями насчет друг друга…

– Приукрашиваешь. Ты подошел к нам, сказал что-то про воскресную службу и начал кидаться оскорблениями.

Значит, все это время Диана была рядом… и она не слышала нашу милую беседу в туалете.

– Сказать по правде, – Диана продолжает, – я поначалу была рада твоему появлению. Сергей… скажем так… перешел границу, за которой кончается приемлемое поведение для парня, на мой взгляд. Но зачем устраивать драку?

– Чем все закончилось? – вместо ответа спрашиваю я.

– Вас успели растащить. Но Сергей отказался от дальнейшей работы в нашей команде.

Вот как. А сам потешался над моим бессилием в определении кадровой политики. Одну проблему с персоналом я все же смог уладить.

– Славно, – я беззастенчиво улыбаюсь.

– Посмотрите на него. Он еще и доволен собой. А ты в курсе, что Сергей успел с самого утра дать комментарий о вчерашней потасовке? Конечно, не в курсе. Ты же дрых бухой.

Голова вновь начинает трещать, а Диана и не думает останавливаться:

– Ты в курсе, что у тебя проблемы с алкоголем?

– Подожди, ты еще не моя жена, чтобы пилить меня.

Брови Дианы подскакивают.

– Мы же хотели чаю попить, – напоминаю я.

Диана звякает об стол тарелкой. На ней подпрыгивают бутерброды с сыром. Следом ставит передо мной кружку с чаем. Первым делом осушаю ее. На бутерброды не остается. Попросить подлить почему-то стесняюсь, а Диана слишком рассержена, чтобы предложить самой. Приходится жевать всухомятку.

– А как я у тебя оказался? – с набитым ртом спрашиваю я.

– Ты сказал, что у тебя нет дома, поэтому мне пришлось везти тебя к себе, – отводя взгляд, отвечает Диана. – Мало ли что ты еще мог натворить, не увези я тебя, – добавляет она.

– Спасибо, что приютила бездомного, – проглотив кусок, благодарю я.

– У тебя и правда нет дома?

Пожимаю плечами.

Расправившись с бутербродами, я нахожу в себе силы показаться на улице.

Ступив в раскисший двор, набираю Данила – мне ведь самому интересно, есть ли у меня дом.

– Что ты вчера устроил в клубе? – вместо приветствия спрашивает Данил.

– Я… Мы поспорили с одним художником. Он был не согласен с выбранным курсом, – я едва подбираю слова.

– Говоришь, как вождь партии в тридцатые, – раздраженно бренчит голос из трубки.

– Мне жаль, что так вышло. Но он вывел меня из себя.

– Это твои проблемы. Учись держать себя в руках. Ты теперь каждого, кто не согласится с твоим творческим подходом, будешь лупить?

– Могу ограничиться постмодернистами.

– Не смешно, Женя. Избитый тобой…

– Избитый?! – восклицаю я. – Да я ему разок заехал.

– Ты ему бороду отодрал. Не перебивай. Избитый тобой организатор ежегодного фестиваля уже вовсю раздает комментарии журкам. Теперь общественность решит, что выставкой руководит неуравновешенный тип. Скоро на тебя выйдут, так что поезжай домой и хорошенько обдумай, что будешь отвечать. Тебе нужно вернуть расположение публики.

– Хорошо, – бормочу я. – А квартиру мне подыскали?

– Да. Направим машину с ключами по твоему нынешнему адресу. Заодно и вещи перевезешь.

После разговора стою и вдыхаю влажный воздух, пытаясь унять разбушевавшуюся в голове боль. Бесполезно. Оглядываюсь в надежде понять, где я. Позади какая-то припудренная сталинка, а перед ней разбитый фонтан. Покинув двор, понимаю, что волнами кутежа меня прибило в центр. Идти совсем недалеко.

Шагаю под арку, на выходе из которой меня должен поджидать мой давний приятель – гусь-мент. Выхожу, готовый отдать честь, а рисунка нет. Его закрасили. Причем краски пожалели. Сквозь белую пелену виднеется силуэт гигантского гуся. Застрял, бедняга, между жизнью и смертью.

А ведь было дело, я спас его: какой-то умник налепил на рисунок рекламный плакат, и я не побоялся опоздать на работу, чтобы освободить приятеля из хватки уличного маркетинга.

Но сейчас я ничего не

Скорбно опустив голову, прохожу мимо.

Квартира встречает меня тишиной. Я осторожно раздеваюсь и крадучись проникаю в гостиную. Мне под ноги, зевая, кувыркается Пим.

– Где хозяйка? – почему-то шепотом спрашиваю я.

Кот ленится отвечать. Уставился на меня и молчит.

Крадусь мимо картин в мастерской и заглядываю в спальню. Таня в кровати. Спит.

Стараясь не издать ни звука, начинаю собирать вещи. Чувствую себя вором. Вломился в квартиру и теперь поспешно стараюсь упаковать как можно больше вещей, пока хозяева не проснулись.

С каждой новой вещью, которая летит в сумку, я словно вычеркиваю одно из воспоминаний обо мне в этом месте. Щетка и паста – и не было тут парня, который пять лет каждое утро плескался в ванной; шампунь – и Таню уже никто не звал с жалобами на то, что воду отключили, а голова намылена; кружка – и нет наставлений не давать пить из нее гостям; ноутбук – и не проводили вечера в кровати за просмотром фильмов…

– Ты что делаешь? – слышу позади себя неокрепший спросонья голос.

Оборачиваюсь. Таня щурится на меня из-под копны взъерошенных волос.

– Вещи собираю, – мне почему-то вдруг резко перестает хватать воздуха. – Нашел себе жилье…

– А-а-а… – протягивает Таня и опускает взгляд. Молчит, сцепив руки. Затем произносит, взглянув на меня: – Давай я тебе чай сделаю. Еще каша осталась. Сейчас разогрею.

Уходит.

Пока Таня хлопочет на кухне, я роюсь в шкафу у кровати. К счастью, вещей у меня немного. Собираю их в кучу и закидываю в сумку. С костюмом сложнее. Не снимая его с плечиков, кладу рядом. Потом постараюсь повесить в машине. А еще перетаскиваю поближе, чтобы не забыть, синий бюст Ильича.

– Иди ешь, – Таня отправляет меня на кухню, а сама уходит в ванную. Из-за двери раздается шипение душа.

Помню, насмотревшись фильмов, мы решили попробовать вместе принять душ. Было холодно, тесно, но весело.

На столе меня поджидает каша. Она с бананом. Она вкусная.

Когда Таня присоединяется ко мне, я уже пью чай. Она в халате, ее мокрые волосы зачесаны назад.

Сидим молча. Меня это устраивает. Думаю, Таню тоже. Нет больше грызущего стремления что-то сказать. Все и так сказано.

– Пойду, там немного осталось, – говорю я и отодвигаю кружку.

Таня кивает, отвлекаясь от своих мыслей.

Набирается две сумки. Как и пять лет назад, когда я собирался переезжать к Тане. Жалко книги оставлять. Но, быть может, я еще вернусь за ними.

Пим что-то заподозрил и прибежал к двери, когда я собрался выходить. Я наклоняюсь к коту, тереблю его морду, а затем чешу за ухом. Знаю-знаю, что нравится. Размурлыкался.

Прощай, приятель. Надеюсь, увидимся. Жизнь ведь долгая. Может, к этому времени еще и чьи-нибудь картины раздерешь. Будет что рассказать. Ну, бывай.

Встаю. Таня тоже пришла провожать. Руки скрестила на груди, смотрит себе под ноги, делая вид, что наблюдает за мурчащим котом.

Шагаю к ней и обнимаю. Чувствую, как под моими ладонями тело, словно сведенное судорогой, начинает оттаивать. Девичьи руки расплетаются и обхватывают меня за спину. Я носом вжимаюсь в шею Тани, пытаясь надышаться напоследок ее запахом.

– Ты хочешь, чтобы я снова разрыдалась? – спрашивает Таня, шмыгает носом, а затем хихикает.

Я отступаю, мотая головой.

– Ну пока, – произношу, взваливая на плечо сумку.

– Пока, – произносит Таня.

Я подхватываю вторую сумку и выхожу в подъезд. Дверь позади закрывается. Щелкает замок. Ключи я оставил на тумбочке в прихожей, и от этого кажется, будто чего-то не хватает.

Перед тем как спускаться, звоню в квартиру напротив. Открывает пожилой профессор.

– Евгений? – неуверенно спрашивает он и щурится за очками. – Чем обязан?

– Здравствуйте, Аркадий Петрович. Боялся не застать вас дома.

Профессор цепляет тапки и выходит на лестничную площадку.

– А я сейчас целыми днями дома сижу. Путаюсь у Лиды под ногами. Пар мне все меньше выдают, Евгений. Выжимают из университета. А тебе помощь, наверное, нужна, раз меня искал?

– Нет, Аркадий Петрович, я прощаться пришел.

Глаза старика округляются. Он зажимает рот рукой, словно боясь вскрикнуть.

– В бега пускаешься? – шепотом спрашивает профессор. – ФСБ наседает?

Я смеюсь. Не с насмешкой над простотой старика, а от широкого благодушия к нему.

– Не все так плохо, – я хлопаю Аркадия Петровича по плечу. – С Таней расстался.

Профессор вновь хватается за рот.

– Да ничего страшного, – успокаиваю я его.

В дверях показывается Коля. Мы пожимаем друг другу руки.

– О чем толкуете? – спрашивает бывший арестант.

– Я переезжаю. Вот попрощаться зашел.

– Ты забегай в гости-то, – говорит Аркадий Петрович.

– И выпить зови, – подхватывает Коля.

– Обязательно, – киваю я, улыбаясь.

Звонит телефон. Оказывается, водитель. Говорит, что подъехал. Как вовремя.

– Ну, бывайте, – я еще раз каждому пожимаю руку и хватаю сумки.

Спускаюсь, а вслед мне кричат:

– До свидания, Евгений! Не забывай!

– Мира тебе и теплого угла!

Пять лет назад я открыл дверь в этот подъезд, и сейчас она закрылась.

Я вдыхаю полной грудью. Головная боль улеглась, а мир притих. Он будто подглядывает за мной: «Ну, Женя, и куда ты дальше? Что теперь будешь делать?»

Закидываю сумки в багажник, а сам сажусь в машину. Выезжаем из двора, и зачарованный дом вновь переносит нас прямиком на центральный проспект. Кто знает, может быть, в последний раз.

Водитель попался неразговорчивый. Он лишь передал мне ключи и назвал номер квартиры, когда мы оказались перед высокой новостройкой.

Подъезд в доме вылизанный. Плитка под ногами блестит. Стены выкрашены в яркий салатовый цвет. Нет, в таком подъезде я бы точно не смог часами беседовать ни с каким профессором. Уж слишком здесь чисто. Даже стерильно.

Захожу в лифт и прикидываю, на каком этаже выйти. Жму на десятый. Ошибаюсь. Забираюсь выше. Оказывается, нужен был двенадцатый.

Пока ехал, представлял голую квартиру, в которой из мебели кухонный гарнитур да кровать в углу. Зайдя в прихожую, понимаю, что ошибался. Пухлые тумбочки и резные шкафы торжественно расступились, пропуская меня, а стеклянная люстра искрит приветствием. Прохожу дальше и вижу огромный зал, заставленный кожаной мебелью, и спальню с массивной кроватью.

Падаю на широкое ложе и долго смотрю в потолок. Затем встаю и раскрываю сумку. Под руку попадается свитер. Вместе с ним иду к шкафу, который вытянулся словно по команде, привстав на гнутых ножках. Открываю дверцу. Внутри пустота. Не хочется оставлять посреди нее свой свитер. Да и какой в этом смысл? Надолго ли я задержусь в этом пристанище? Запихиваю свитер обратно в сумку. Достаю один лишь ноутбук.

На кухне нахожу кружки и чайник, но вот чая не предусмотрели. Поэтому

Захожу на сайт знакомств и пишу Айлин:

*Корни, извиваясь, сомкнулись надо мной. Ничего не оставалось, кроме как спуститься по каменной лестнице, у подножия которой теплился свет. Внизу на скрюченном корешке был подвешен горящий фонарь. Он освещал массивную алую дверь. Стоило мне подойти к ней, как она сама открылась, пропуская меня внутрь. Я переступил через порог и замер, пораженный увиденным.

Передо мной распростерся большой круглый зал. Его полы покрывали ковры, а в центре стоял грузный деревянный стол, заваленный книгами. Его окружали мягкие кресла, а за ними виднелся пухлый диван. Чуть в стороне располагалась металлическая печка, за решеткой которой плясало пламя. Несколько подушек было разбросано рядом с ней. Неподалеку распухла деревянная бочка с водой, над которой металлическим змеем нависал небольшой кран. Сверху на цепях висела люстра с пляшущими огоньками свеч. Потолка не было. Точнее, он был, но на недостижимой высоте. Стены взлетали вверх, сужаясь к светлой маленькой точке. А сами по себе они представляли собой бессчетное количество рядов разного размера и раскраски дверок.

Открыв одну из этих дверок, я обнаружил стеклянные колбы с перемолотыми травами. Чаи, догадался я. За соседней дверцей скрывались все те же колбы. Ради любопытства я обыскал несколько таких шкафчиков – везде ряды стекляшек. В этом зале можно было устроить воистину бесконечное чаепитие. К нему я и приступил, благо чайник отыскался рядом с печкой, на которой вода быстро вскипала, а чашки мне попались на столе посреди книг.

Прошло уже несколько часов после того, как мы расстались, а чашек чая было выпито и того больше. Начал я с молочного улуна. Название я прочитал на бирке, болтающейся на горлышке бутыля. Это был единственный знакомый мне чай среди прочих. Затем я откупорил следующую стекляшку. Листья в ней были перемешаны с белыми лепестками и красными зернами. Привлекло меня название – «Лунный рассвет». Привкус чая оказался терпким и горьковатым, довольно повседневным. Удивлял напиток другим – в чашке он моментально остывал. Но выпив его, я чувствовал, как от живота по телу расползается мягкое тепло. Попробовав следующий чай, называющийся «Радость лета», я неожиданно для себя рассмеялся от сладкого яркого вкуса. Интересно, что рядом я нашел колбу с какой-то трухой. На бирке было написано «Меланхолия осени». Заварив ее, отпил разок получившейся черной жижи, и мне стало так тоскливо, что сердце заскреблось внутри. Я поспешил выпить еще одну кружку «радости».

На большинстве бирок были изображены странные символы, и смеси из них я не решался заваривать. Наконец, мне попалась бутыль с надписью «Добродушный собеседник». К этому времени мне уже стало скучно и одиноко, поэтому я решил попробовать именно этот чай. Во вкусе его чувствовались ягоды. Мне это понравилось, и я потянулся за чайником, чтобы заварить себе еще одну чашку, как вдруг кто-то за спиной пожелал мне доброго вечера.

Я подскочил и оглянулся.

Прямо передо мной сидел фиолетовый кот в черную полоску. Я удивился тому, что не заметил его раньше. Но меня больше волновало, кто еще здесь скрывается.

Это я и спросил у пустого зала.

Вдруг кот ответил, что кроме нас двоих тут никого нет.

Я вскрикнул и отпрыгнул.

Кот извинился, что напугал меня, но тут же отметил, что не встречал ранее человека, который боится кошек.

Он запрыгнул на соседнее кресло, и оставшееся время до твоего прихода мы проговорили о приятных мелочах*

Написав последние слова, я откладываю ноутбук и валюсь на мягкие подушки.

Надеюсь, ты ответишь, Айлин. Больше недели мы с тобой не виделись после нашей последней встречи. Ты даже на звонки не отвечаешь. Мне кажется, я уже стал походить на коллектора, который пытается достучаться до должника. Тебе стыдно за откровенность признаний? Или из-за чувств, которые не смогла сдержать? Если так, то тебе нечего стыдиться. Ведь в яму стыда мы проваливаемся, когда оступаемся или поскальзываемся на своем пути. А ты лишь схватилась за мою руку, чтобы не сорваться. Тебе еще нечего стыдиться. Просьба о помощи – не повод. Ты нехотя показала мне рану, что изнуряет и мучает тебя. Ты знала, что она тебя не украшает, а значит, открылась мне в надежде на помощь.

На грудь наваливается нечто тяжелое. Дышать становится труднее. А еще во рту расползается едкий, кислый привкус. У меня что, в кружке оказалась «Меланхолия осени»? Надо поскорей запить эту дрянь.

Я покидаю квартиру, торопясь в магазин за чаем.

День похож на размазанный по асфальту харчок. Он густой, вязкий, блеклый. Стереть бы его поскорей. Дорога слизкая и черная. Всюду виднеются плеши отсыревшей земли.

Отыскиваю магазин рядом с домом. Беру коробку чая в пакетиках. На кассе вспоминаю, что человек еще не достиг уровня чистого духа, живущего на одном чифире, и возвращаюсь за пельменями.

Зайдя в квартиру, сразу же иду заваривать чай – и, разнеженный парой глотков, плюхаюсь в кровать к ноутбуку.

Пришло сообщение.

Айлин:

*Вернувшись, я с удивлением увидела, как ты разговариваешь с креслом. Собеседник настолько увлек тебя, что ты меня не заметил. Прерывать ваш диалог мне не хотелось. Ты с таким восторгом и значением рассказывал о выставке, над которой работал до того, как попал сюда, что я заслушалась, хоть и многое не понимала. Приятно было наблюдать, с каким энтузиазмом ты рапортуешь о выполненных задачах. Когда ты замолчал, уставившись на кресло, я окликнула тебя*

Вижу, вы подружились.

Евгений:

*Я оглянулся, махнул тебе рукой и встал*

Не думал, что коты хорошие собеседники.

*Обернувшись к пушистому приятелю, я вдруг обнаружил, что он пропал*

Только что был здесь.

Айлин:

Не переживай. Он всегда приходит сразу после двух глотков, а ты всегда можешь рассчитывать на чашку «Добродушного собеседника», навестив меня.

*Я попыталась улыбнуться, но вышло не ахти как. Сил не осталось даже на легкую улыбку*

Как тебе мое убежище?

Евгений:

Оно даже лучше домика из досок, который мы собрали с друзьями в детстве. Никакие лофты с ним не сравнятся.

Айлин:

Я рада, что тебе понравилось.

*Ухнув, я рухнула на кресло*

Евгений:

Но как ты достаешь до самых верхних полок?

Айлин:

*Вместо ответа я просвистела. Затем еще раз. Почти сразу же над моей головой пронеслась голубоватая птица, изящно спикировав откуда-то сверху. В мои протянутые руки упал бутылек*

Заваришь нам чай?

Евгений:

А, теперь

*Я взял бутыль и направился к печке*

Тебе удалось повстречаться с горожанами?

*Спросил я и поставил чайник кипятиться*

Айлин:

Да. Новость о поимке Сома их опустошила. Но я смогла вселить в них надежду…

Евгений:

Как?

Айлин:

Я рассказала им о тебе.

Евгений:

Лишь одна история обо мне смогла воодушевить людей на подвиг, и описывала она то, как я залез по простыням на третий этаж общежития в комнату к девчатам. После ее пересказа мы вновь решились повторить этот подвиг, но на этот раз простыни не выдержали и один из моих приятелей сломал ногу. Но, готов поспорить, ты рассказала не об этом.

Айлин:

Нет. Я рассказала, что ты тот самый пассажир семитысячного рейса.

Евгений:

Кто?

Айлин:

Когда Анна создала Инквизицию, один из наших старцев велел ждать семитысячный рейс. В видении, явившемся к нему после выпитого забродившего пива, ему открылось, что на этом рейсе явится человек, способный одолеть Анну и ее Зверя.

Евгений:

*Чайник засвистел, выпуская струю пара. Я поспешил убрать его с печки*

Ты поэтому встретила меня в поезде? Потому что одному из ваших алкашей приснился сон про семитысячный рейс?

Айлин:

Мы называем их не алкашами, а оракулами.

Евгений:

Ну и как пассажир семитысячного рейса должен одолеть Анну?

Айлин:

Об этом пророчество умалчивает.

Евгений:

Выходит, оракул назначил козла отпущения, а сам умыл руки.

Айлин:

Жаль, что ты так думаешь.

*Я вздохнула*

Ты наша последняя надежда. Весть о том, что ты прибыл, смогла объединить разрозненных, испуганных горожан. Они готовы вызволить Сома из заточения, пока его не обратили в очередную маску. И в бой поведешь их ты.

Евгений:

Постой, что?

*Я едва не выронил кружки, с которыми направлялся к чайнику*

Айлин:

Не бойся. Я буду рядом с тобой.

Евгений:

Если бы ты произнесла эту фразу на свидании, я был бы рад. Но сейчас эти слова меня мало радуют.

*Я вернулся к креслам с чашками чая*

Айлин:

*Я взяла одну из чашек*

Давай выпьем чаю. Он даст нам сил пережить сегодняшний вечер.

*В полной тишине мы осушили чашки. Каждый из нас был погружен в собственные мысли. С последним глотком пришли сытость и сила одолеть всякого врага*

Пора.

*Произнесла я и встала*

Евгений:

*Я встал следом, то ли для того, чтобы последовать за тобой, то ли для того, чтобы укрыться за диваном*

Айлин:

Надо спешить, пока маски не вернулись с охоты. Держись ближе ко мне, и у нас все получится.

*Я взяла тебя за руку и вывела из убежища на улицу. Там моросил дождь, капли которого тонкой паутиной оплетали лица. По молчаливым улицам мы дошли до самого Собора. Весь путь я сжимала твою ладонь в своей.

Из темного окна нас шепотом окликнули. Мы поспешили к нему, оглядываясь по сторонам: если бы маски заметили нас, то вся операция пошла бы насмарку. Из занавеса теней к нам потянулись руки, помогая забраться внутрь. Как только мы спрыгнули на пол, усеянный битым стеклом, нас тут же обступили люди с мрачными взглядами. Их одежда была потаскана так же сильно, как и их лица. Но, стоило им увидеть тебя, в их глазах вспыхнуло пламя. Они зашептались, и вскоре в комнату набилось около двух десятков горожан*

Евгений:

*Я осмотрел свой костюм и подумал про себя, что похож на депутата, приехавшего в индустриальный район на встречу с избирателями*

Я так и не переоделся. Мне кажется, для финальной битвы больше подошли бы латы с плащом, а не пиджак.

Айлин:

*Я усмехнулась*

Так даже лучше. Выделяешься своею несуразностью.

*К нам вышел один из горожан. До этого у него был самый мрачный взгляд, а теперь – самый воодушевленный. Он поприветствовал нас, назвав тебя Семитысячным, и сообщил, что больше трехсот горожан засели в ближайших зданиях, ожидая нашего выхода. Это почти все, кто избежал участи быть пойманным Инквизицией. Дольше ждать опасно – в любой момент патруль масок мог наткнуться на кого-то из столь огромной толпы. Я поблагодарила его и обратилась к тебе*

Ну что, Семитысячный, пора исполнить свое предназначение…

*Мой голос, набравший силу, торжественно взлетел, но вдруг осел*

Помни, я рада, что повстречала тебя. Мне казалось, одиночество и тоска стали моим уделом, но ты избавил меня от них…

*Я сжала твои ладони и, приоткрыв рот, хотела закончить фразу, но осеклась. Резко отвернувшись, я лишь махнула рукой, чтобы ты следовал за мной*

Евгений:

*Некоторое время я стоял, пытаясь удержать в ладонях твое тепло и осмыслить твои слова. Потом сообразил, что остался наедине с взирающими на меня горожанами. Наверное, они ждали от меня воодушевляющих слов. Поэтому я со значением поделился своею уверенностью, что Сом проставится перед каждым, как только мы его спасем. Сказав это, я поспешил нагнать тебя*

Айлин:

*Сначала по улице шли лишь мы с тобой. Но вскоре к нам стали подбегать люди и быстро окружили нас. Дорога заполнилась горожанами, которые робко перешептывались и пугливо озирались. Но с каждым шагом их уверенность росла, и вот они, опьяненные своею дерзостью, начали галдеть и звать Кардинала Инквизиции. Улица впервые за десятки лет ожила.

Толпа дошла до обрыва и замерла. Впереди ширилась пропасть с бездонной глоткой, а за ней, укутавшись в слизкий морок дождя, возвышался Собор. Все затихли, придавленные давним страхом.

Я пробилась вперед и обратилась к горожанам*

Там, за этими стенами, нашей помощи ждет Сом. Он сам не раз помогал нам и спас не одну жизнь. Мы не можем бросить его. Ведь иначе мы не простим себе этого. Единственное, что нас останавливает, – это страх. Но время страха прошло! Теперь с нами Семитысячный! Пускай теперь боятся Анна и ее прихвостни!

*Горожане восторженно заголосили и вскинули вверх кулаки*

Давайте же спасем Сома и положим конец Инквизиции!

*Я раскинула руки и задрала голову вверх. С губ моих полились неслышимые слова. Они стекли по моему телу до земли, и она задрожала. В толпе с удивлением вскрикнули, и ты увидел, как трамвайные пути ползут к обрыву, бороздя асфальт.

Вперед!

*Крикнула я и зашагала по шпалам*

Евгений:

*Прикрыв рот, распахнувшийся от увиденного и услышанного, я последовал за тобой, а за мной все остальные. Подхваченные безумным порывом, мы даже не успели испугаться черной расщелины под ногами. Довольно быстро все оказались у подножия сталинской высотки. Вблизи она казалась не такой устрашающей. Стены ее были замызганы, штукатурка отваливалась, от металлических лестниц стекали ржавые разводы*

Что дальше было в пророчестве?

Айлин:

*Я не спеша обернулась*

Не было никакого пророчества.

Евгений:

Как так? Ты же говорила, что к оракулу пришло видение…

Айлин:

Это была ложь, в которую поверили ты и все они. Извини.

*Я вновь развела руки и парой слов обрушила мост из трамвайных путей*

Я хотела выманить остатки горожан, и ты мне в этом помог. Спасибо.

Евгений:

*Я отшатнулся*

Ты… ты работаешь на Инквизицию?

Айлин:

Нет. Она началась с меня.

Евгений:

Твое настоящее имя Анна.

Айлин:

Я рада, что ты успел узнать мое настоящее имя.

*Толпу из горожан окружили маски. Немые, отрешенные, они словно ждали чего-то, пока люди выкрикивали ругательства и жались друг к другу. Но все их всхлипы и крики замолкли, как только из окна сверху вылезло громадное черное туловище. Никто до этого не видел Зверя, но все сразу догадались, что это он. Чудовище быстро сползло вниз, цепляясь за подоконники, крюки и металлические лестницы. Спрыгнуло оно за моей спиной, представ перед всеми во всем своем ужасающем величии. Зверь был так же мощен, как мировое дерево, обугленное пожаром: тело – широкий ствол, лапы – длинные острые ветви, шкура – черная, выгоревшая кора. Мстительный дух погибшего мира, который вобрал в себя всю боль и ненависть последних мгновений жизни. Его вытянутую морду закрывал белый диск с начертанным на нем извивающимся символом*

Евгений:

*Я отступил назад, едва сдерживая себя, чтобы с криком не броситься в толпу с желанием зарыться в нее как можно глубже. Я сглотнул и попытался вдохнуть*

Чего ты хочешь?

Айлин:

Хочу освободить вас.

Евгений:

Ты несешь какую-то чушь…

Айлин:

Пойми меня! Оказавшись здесь, я долго думала над тем, как выбраться отсюда. Я даже решилась на безумное плавание через бесконечный океан. За мной последовал мой… друг. Достигнуть берега мы не смогли, но выход нашли. На небольшом острове друг отыскал странный диск. Повинуясь необъяснимому порыву, он натянул его на лицо и заговорил от имени Зверя. Он обещал мне и всем нам спасение в забытьи. Именно за этим мы все пришли сюда. Этот город находят лишь те, кто бежал от себя. И в пасти Зверя нас ожидает конец пути.

*Зверь миновал меня, направляясь к тебе*

Евгений:

*Я попятился назад*

Этот монстр обманул тебя! Зверь полностью завладел твоим другом! Посмотри, во что он превратился. Такой ли ты желала ему судьбы?

*Позади раздались крики и рыдания*

Я успел узнать тебя. В глубине души ты знаешь, что я прав. Но тебя сковал страх из-за того, что ты успела совершить.

*Зверь шагнул ко мне. Я кинулся прочь, расталкивая людей. Добежав до края, я едва успел затормозить. Оглянулся в надежде отыскать путь к бегству. Горожане разбегались в стороны в неистовой попытке вырваться из западни, но маски окружили их плотным кольцом. А Зверь тем временем медленно приближался ко мне. Он раскрыл свою пасть, а символ на диске мерцал пурпуром. Люди, оказавшиеся слишком близко к нему, валились на землю, словно скошенная трава. Один из горожан бросился в мою сторону, но тут же схватился за горло, побледнел, а его глаза наполнились темнотой. Он рухнул, и я оказался перед громадным Зверем.

Я успел подумать, что вот так и становятся масками. И вскоре к ним присоединюсь я*

Я рад, что встретил тебя!

*Мой крик сорвался. Дыхание перехватило, а в глазах потемнело. Я не чувствовал под собой земли, ее словно выдернули из-под меня. Перед взором клацала пасть, которая сомкнулась вокруг меня. Клыки вцепились в мое невесомое тело и потащили на самое дно. Я кувырком полетел вниз в прохладную дремлющую темноту*

Айлин:

*Твой крик, ударив по мне ядром, оглушил меня. Собор с его дряхлеющей торжественностью, город с карабкающимися вверх панельками, океан с тянущейся над волнами серой пустотой – все это перестало для меня существовать. Остались лишь твои слова.

Увидев, как ты оседаешь на колени, я выхватила кинжал. Разбежавшись, я метнула его в Зверя. Лезвие блеснуло и через мгновение увязло в обугленной спине монстра. Из раны тут же хлынул черный вязкий дым. Зверь попытался выхватить кинжал, но оступился и рухнул в пропасть. Еще долго над скалой носился его вой.

Я подбежала к тебе и рухнула на колени. Начала лупить по ледяным щекам, но ты даже не шелохнулся. Приоткрыв твой глаз, я увидела, что он залит тьмой. Но та вдруг схлынула*

Евгений:

*Меня вдруг подбросило вверх. Упал я прямиком в твои руки. Некоторое время я лишь рассматривал тебя, пытаясь понять, не обман ли все это, а затем бросился к тебе на шею и заключил в объятия*

Спасти всех должен был не я, а ты.

*Горожане, лежащие вповалку, начали вставать, а те, кто был в масках, стаскивали их с лиц*

Айлин:

*Я встала, подошла к пропасти и заглянула вниз*

Надеюсь, я и его спасла.

Айлин:

Все получилось точно так же!

Айлин:

Извини, уже поздно. Мне пора.

Я с недоумением смотрю на последние сообщения. Отправляю в ответ несколько своих, но они застревают посреди молчания.

Глава 11

– Как ты мог додуматься сказать такое? – надо мною нависает крупное лицо Виктора Акуленко. Теперь оно мне не кажется столь приятным, как при нашей первой встрече.

– Я сказал все так, как было. Спор возник на почве личной неприязни. Выставка тут ни при чем. Считайте, оградил нашу работу от возникшего конфликта, – я пытаюсь оправдаться и увернуться от головы Акуленко, которой тот размахивает словно дубиной.

– Ты так ничего и не понял! Сейчас СМИ выставляют тебя тираном, который выщелкивает людей из проекта по

– Вы глубоко копаете, Виктор Петрович…

– Еще глубже копают наши оппоненты, чтобы закопать нас с тобой.

Акуленко наконец отступает. Он поправляет галстук и проводит ладонями по волосам.

– Значит, так. Разбавишь выставку темой свободы, – отчеканивает Виктор Петрович.

– Но ведь концепция выставки уже утверждена, – я осмеливаюсь заметить.

– Я это помню, – вкрадчиво, но твердо проговаривает Акуленко, садясь в кресло за рабочим столом. – Увяжи как-нибудь. Попроси Диану помочь.

Магнат тут же забывает про меня. Его мир сужается до монитора напротив. На мне ставится галочка, как на решенном вопросе.

Я что-то сбивчиво бормочу и выбираюсь из кабинета начальства. Оказавшись за порогом, я вспоминаю, как дышать полной грудью.

Звоню Диане и прошу о встрече в нашем особнячке. Та соглашается так быстро, что я не успеваю понять, сильно ли раздосадовала ее моя просьба.

Я приезжаю первым. Прохожусь по пустынным залам, пугая в них собственное эхо, а затем выхожу на улицу.

Светло. Вчерашняя хмарь забралась под последний снег, но вскоре он растает и ей больше негде будет укрыться. Хочется так думать. День так пропитался теплом, что стал похож на сладкую вату. Откусываю от него в ожидании Дианы.

Вот и она.

Диана подъезжает на электросамокате. На ней тонкий короткий плащ. Сильные стройные ноги обтянуты черными гольфами с белыми полосками. По ним маслом льется солнечный свет.

– Ты будто ждешь, что я кину тебе ключи, чтобы ты припарковался за меня, – усмехается Диана.

Только сейчас замечаю, что рот мой приоткрыт. Откусывал кусочек дня. Не иначе.

– Самокат крутой у тебя просто, – я задираю подбородок.

– Если вредничать не будешь, дам покататься.

– Обещаю сегодня не вредничать и даже не бить художников.

– Умница. Столь прилежному поведению есть причина? Так ведь?

– Да. Мне нужно посоветоваться с тобой. Акуленко просит, чтобы мы разбавили выставку темой свободы.

– Ожидаемо. Есть идеи?

Я честно признаюсь, что таковыми еще не разжился.

– И это ожидаемо. Пойдем, прогуляемся. Пустые залы меня угнетают, – предлагает Диана.

Я не дурак – соглашаюсь.

Оставляем позади особнячок. С одной стороны Диана катит самокат, а с другой семеню я. Кажется, готов исполнить любой ее каприз. И не только ради помощи с выставкой.

С каких пор она перестала бесить меня? Или я что-то путаю? Ведь это я бесил ее, а не она меня.

– А у тебя есть идеи, что нам делать с новым поручением Акуленко? – спрашиваю я.

Диана отвечает не сразу.

– Возможно. Почти все ребята уже сообщили концепции своих работ. Все идеи оригинальные. Публика их еще не видела. Некоторые работы уже готовы.

– Так быстро? – удивляюсь я.

– У художников всегда есть заготовки, которые до этого нигде не выставлялись.

– А, ну да. Концепцию ведь можно натянуть на любой предмет.

– Не утрируй.

– А еще рынок не приемлет провисаний в графике выпуска продукции.

– Ты сегодня обещал быть покладистым.

– Да, точно. Извини.

Диана не хмурится – она улыбается. Мог бы даже без извинений обойтись.

– Только один художник пока не сообщил о своей работе, – продолжает Диана. – Давай встретимся с ним. Возможно, он натянет на свою работу концепцию свободы.

Теперь улыбаюсь я. Не нужно мне стадионов, жаждущих вдоволь похохотать над моими шутками. Мне достаточно того, что вот эта девушка с самокатом готова их просто слушать и отшучиваться в ответ.

Диана созвонилась с художником. Он сказал, что будет ждать нас в парке. Мы свернули и пошли на встречу с нашим возможным спасителем.

– Слушай, – обращаюсь я к Диане. – Мне с самого начала было интересно, что общего между Цветиком и крупным финансовым воротилой. Как так вышло, что ты оказалась…

– На побегушках у Акуленко? – подсказывает Диана.

Я киваю.

– Мы с ним знакомы еще с тех пор, когда я была скромным, безобидным ребенком. Представляешь, как это давно было? Так вот. Мой отец был другом и партнером Акуленко. А потом умер. Бывает так, что отцы умирают. Мы с матерью остались наедине с подступающей нищетой. Но вот раздался цокот копыт, и на белом коне в нашу жизнь ворвался Виктор Петрович. Он предложил помочь нам удержаться на плаву, и мама согласилась. Потом она согласилась раздвинуть перед ним ноги, но это уже другая история.

Голос Дианы оставался задорным, словно она пересказывала не историю своей жизни, а сюжет комедии, провалившейся в прокате.

– Об этом я не знала. Поэтому принимала все его дары. Да и к тому же – кто меня спросит? Хочешь в университет? Не волнуйся, о расходах можешь не думать. Хочешь в театралку? Не вопрос. Семестр уже оплачен. Что, надоело и теперь ты вольный художник? Есть пара знакомых, которые выведут тебя в свет.

Диана замолкает и смотрит себе под ноги. Я ошарашенно плетусь следом. Запоздало соображаю, что стоит сказать нечто ободряющее. С ужасом вспоминаю все провальные попытки подыскать подходящие слова для Тани.

Если я и сейчас напортачу, Диана закроется от меня точно так же.

Перебираю ногами и молчу.

– Чтобы хоть как-то расплатиться с Акуленко, я стала работать на него… И со временем перестала различать, где я, а где Виктор Петрович. Я выполняла его заказы, следовала его инструкциям, творила по его наставлениям. И теперь никто не может сказать: мой успех – это моих рук дело или его.

– Извини, не стоило мне спрашивать об этом.

Диана хихикает. Но смех ее ломается и скрипит, будто не смех это вовсе, а лед под ногами.

– Нет, это ты извини меня. Не знаю, что на меня нашло. Выговориться захотелось, вот и вылила на тебя этот ушат с помоями. На вот, прокатись лучше. Твое сегодняшнее поведение почти образцовое.

В моих руках оказывается самокат, и я качусь как можно дальше, чтобы не провалиться под треснувший, холодный смех.

На ветвях деревьев в парке повисла тишина. Размокшие тропинки пусты. Никто нас не встречает.

Диана звонит художнику. Он просит нас подняться на возвышенность, которая изгибается над кронами деревьев.

Чавкая ботинками по раскисшему снегу, взбираемся до метеоцентра. Своею громоздкой бетонной тушей он развалился на самой вершине. Художника находим на смотровой площадке. Он встает со скамьи, машет и идет к нам навстречу. На нем болтается длинная ярко-желтая куртка. Из-под вязаной шапки торчат длинные тонкие волосы. Вокруг шеи намотан зеленый ворсистый шарф.

– Привет, Цветик, – бурчит художник.

На его одутловатом бледном лице проступили щетиной маетные дни. Глаза его забились в норы из

– Привет, Максон. Ты чего сюда забрался?

– Понимаешь, у меня творческий кризис. Не могу ничего придумать. В голове ни одна мысль не оседает. А здесь мое место силы. Вдохновение чаще всего посещает меня именно на этом месте.

– В этот раз посетили тебя мы. Считай нас своими персональными музами. Музами по вызову, если хочешь.

Максон корчит рожу, словно у него свело желудок.

– Пить с вами я не буду. Хватит, – он отшатывается.

– Это совсем не обязательно, – хихикает Диана. – Давай присядем.

Мы усаживаемся на скамейку. За ограждением раскачиваются голые ветви. Они расчесывают гриву города из тысяч крыш. Ветер доносит ворчание улиц, но здесь оно неразличимо. Отсюда серая громадина мегаполиса в своей неподвижности мало чем отличается от прозрачного невесомого небосвода.

– Эта выставка – моя последняя надежда остаться на страницах с модными публикациями. Мало кто обо мне вспоминает теперь. Если я не обращу на себя внимание в этот раз, то больше меня никто не пригласит, – Максон таращится себе под ноги.

– Послушай, Максон, – персональная муза понурого художника начинает работу кризисного управляющего, спасающего его медийную душу от банкротства. – Попробуй поработать с концепцией свободы.

– Так ведь тема уже избита.

– А ты ее реанимируй. Или добей окончательно. Если будешь первым, кто вернет ее в топ, считай, слава обеспечена. Ты ведь видишь, что публика нуждается в переосмыслении концепции.

Максон хмурится.

– Хорошо, попробую. Вдруг получится. А ты с какой целью хотела встретиться-то?

– Да так. За тебя переживаю.

Максон щурится на Диану сквозь щели меж синяков.

– Теперь понятно, почему тебя все любят, – вдруг выдает он.

Диана то ли смеется, то ли кашляет. Взгляд она отводит.

– Ладно, Максон. Мы тут рядом будем. Проникайся пока силой этого места. Скоро навестим тебя.

Мы встаем, оставляя Максона на лавочке одного. Сходим с площадки и обходим метеоцентр. Оказываемся на гранитном пустыре.

– Думаешь, ему не нужно знать про поручение Акуленко?

– Это будет отвлекать его.

– Парень думает, что ты помогаешь ему, а на самом деле ты помогаешь нам. Он почти в любви тебе признался.

– Слушай, не драматизируй, – Диана обрывает меня, вскакивает на самокат и пускается кружить по площади.

Вернувшись на смотровую площадку, мы застаем неподвижного Максона на той же самой скамье.

– Ничего не выходит, – сетует он. – То ли место утратило силы, то ли я.

– Не нужно так изматывать себя, – Диана проявляет снисхождение. – В нужных обстоятельствах тебя осенит…

– Да, точно! Нужны обстоятельства… Нужно погрузить себя в состояние полной свободы…

А вот это уже может плохо закончиться…

– Нужно стать единым с местом силы. Ведь сила – это и есть свобода.

– Слушай, Максон… – Диана пытается вклиниться в рассуждения художника.

– Я понял! – Максон ее не слушает. – Я понял!

Он вскакивает и начинает сбрасывать с себя одежду. Куртка, шапка и шарф летят под ноги. В кучу отправляются треники с рубахой. Кроссовки соскакивают с ног вместе с носками. Максон с проступающими ребрами, острыми плечами и тонкими ногами остается в одних трусах под порывами холодного ветра.

Мы с Дианой пятимся назад.

– Нужно снять с себя все ограничения. Отказаться от табу. Преодолеть физиологические ограничения организма. Перешагнуть через онтологическую природу человека! – Максон тараторит, а затем вскрикивает.

Он запрыгивает на скамью, а затем усаживается в позу лотоса. Меня начинает пробивать дрожь от одного его вида.

– Ну, все могло обернуться гораздо хуже… – выдыхаю я. – Это самый мирный бунт против онтологической природы человека.

Диана кивает, выпучив глаза.

– Главное, чтобы он не затянулся, – шепчет она.

Мы со всем почтением отходим в сторону.

Стоим позади. Через какое-то время замечаю, что голова и плечи художника начинают трястись.

Ну все. Перформанс окончен.

Подхожу к Максону. Он весь дрожит, но изо всех сил старается не замечать меня. Смотрит прямо перед собой. Поднимаю его куртку и набрасываю на него.

– Так, борец за свободу, или ты одеваешься, или я звоню в дурку. Возможно, там ты найдешь новое место силы, но в этом случае выставке придется обойтись без тебя.

Трясущимися руками Максон поднимает рубашку и начинает натягивать на себя. С моей помощью он возится недолго. Наконец, художник нахлобучивает шапку и предстает перед нами в том виде, в котором мы его застали изначально.

– Пойдемте в кабак. Согреться надо, – Максон отстукивает морзянку зубами.

В таком состоянии человеку не откажешь. Идем в ближайший бар.

В закислевшем зале, в тине тягучих пьяных вечеров, за столом, липким от душевных излияний завсегдатаев, художник приходит в себя. Потягивая дешевое пиво, он рассуждает:

– Свободу нам дарит жизнь. А мы не ценим ни ее, ни ее дары. О какой свободе может идти речь под боком у народа, который к смерти относится как к матери родной. Или к девке распутной. Все одно – мы радость испытываем от ее приближения. В западной традиции смерть предстает перед нами в мужском обличии. Это служащий, который приходит по истечении срока контракта на жизнь. Чисто деловые отношения. Ничего личного, это просто бизнес. А у нас смерть – женщина. Значит, не деловые отношения, а служебный роман. Тут мы чем-то напоминаем римлян. Имперские военачальники, бывало, выводили перед когортами обнаженных девок незадолго до боя. Те распаляли солдат своими танцами. Наслаждение и смерть сливались перед глазами легионера. Думаю, такие же девки пляшут перед нашим народом.

Максон соскальзывает со стула и идет в туалет.

– Рассуждает он интересно, – говорю я Диане. – Может, художник из него так себе, зато собутыльник что надо.

– Возможно. Но работы у нас так и нет.

На щеках разнеженной теплой весной Дианы заиграл румянец.

– А ведь среди выставляющихся художников тебя нет.

– Это не совсем мое. Ты же понимаешь.

– Можно было бы придумать, как включить твою работу в тематику выставки. Кстати, ты же на стрит-арте специализируешься. А ведь он символизирует свободу самовыражения, бунт улиц и все такое…

– Виктор Петрович мне уже предлагал место на выставке, – вдруг признается Диана.

– И ты отказалась?

– Да. Я решила, что в этом проекте я ограничусь ролью куратора, а после – окончательно отстранюсь от деятельности Акуленко.

– Это из-за того, что ты мне сегодня рассказала?

– Да… И есть еще причины… – Диана смотрит пристально мне в глаза. Пожалуй, так смотрят, только когда хотят сделать предложение или признаться в супружеской измене.

К нам подскакивает Максон. Глаза его вылезли из-под покрывала синяков.

– Меня осенило! – выкрикивает он. – Осенило!

– Ты что, снова раздевался? Прилюдно? – настороженно спрашивает Диана.

– Нет. Я просто зашел в туалет и там…

– Что там? – не выдерживаю я.

– Пойдемте!

Максон вцепляется в нас с Дианой и тащит

– Господи! Максон, это ведь мужской! – Диана отпихивает взбудораженного художника.

– Там никого нет, – успокаивает он и запихивает нас внутрь. Затем подбегает к кабинке и открывает. Жестом предлагает пройти. Можно подумать, он швейцар в элитном отеле.

Мы заглядываем в кабинку. Разрисованные стены и унитаз. Ничего примечательного.

– И что ты хотел нам показать? – осторожно спрашивает Диана.

– Вот! – восклицает Максон и указывает на стульчак унитаза. На нем лежат полоски туалетной бумаги. Кто-то не хотел, чтобы его незаменимые ягодицы касались холодного, замызганного пластика.

– Короче, – Максон начинает пояснять, перестав надеяться на наш тонкий художественный вкус. – Если присмотреться, то туалетная бумага лежит так, что получается буква V.

Художник рисует в воздухе пальцем букву и продолжает:

– V, благодаря одному фильму, в массовом сознании нынче плотно ассоциируется с протестами, с восстанием даже. И тут мы видим, каким образом используется этот символ борьбы за свободу. Вы только представьте, сколько здесь подсмыслов можно нарыть! И то, как оппозиция, восходя на трон, поступает с протестом, и то, как великие помыслы приносятся в жертву низменным нашим потребностям. И много всего прочего! Я решил назвать эту работу так: «Слив протеста».

– Какую работу? – я непонимающе вылупился на Максона.

– Вот эту. Унитаз с туалетной бумагой в форме буквы V на сидушке.

Не могу подобрать слов. Просто вылупился на художника.

Молчим.

– Ну? – нетерпеливо мычит Максон.

– Подходит, – вдруг говорит Диана.

– Ты серьезно? – я ошарашенно оборачиваюсь к ней.

– В каждой выставке должен быть элемент провокации.

– Ты относишься к выставке так, словно перед тобой какая-то математическая формула.

– Так и есть, – спокойно признается Диана.

Я смотрю сначала на нее, потом на Максона, а потом и на сам экспонат.

В кармане дребезжит телефон. Звонит Айлин.

Не ожидал…

Выхожу из туалета и отвечаю. В голосе Айлин больше не скачет прежний задор.

– Я сейчас в центре, – говорит она. – Если хочешь, можем встретиться.

– Да, конечно. Давай встретимся, – соглашаюсь я.

Возвращаюсь к туалету. Диана и Максон стоят у входа. Художник что-то торопливо объясняет.

Черт с ним, с этим унитазом. Этот парень выстрадал свое творение. К тому же Диана считает, что нужна провокация.

– Ладно, пускай будет этот унитаз. Главное ведь – правильно подать, – соглашаюсь я. – А сейчас мне пора идти.

Мы прощаемся, и я выхожу в сумерки. Алеющее небо надо мной уже начало отцветать. По нерасторопным вечерним улицам я дохожу до той кафешки, из которой Айлин в прошлый раз сбежала. Именно здесь она захотела встретиться.

Она уже внутри. Ждет в пустынном зале. Я присаживаюсь напротив.

– Привет, Аня, – я впервые произношу ее настоящее имя.

– Привет, Женя, – она слабо улыбается.

И вроде ничего в ней не изменилось. Те же синие локоны, тот же росчерк бровей и знакомая линия губ. Но это уже не беззаботная, игривая Айлин. В тот вечер она сбежала навсегда. Больше я ее не увижу.

– Наконец мы познакомились. По-настоящему познакомились, – говорю я.

– Я этому рада.

– Я тоже.

Заказываем чай. Молчим.

– Я был удивлен твоим преображением в Анну, Кардинала Инквизиции.

– Ты вроде такой взрослый, но такой наивный. Провести тебя очень просто.

– А ты рада воспользоваться моей детской наивностью.

– В жизни все наоборот. Пользуются моей наивностью.

– Ты сейчас о Звере?

Она что, сейчас посмотрела на меня с испугом?

– Да, – признается Аня.

Она наклонилась ближе ко мне, вцепившись пальцами в край стола. По ней видно, как сильно она ждала этого разговора и боялась его.

– Извини, что я сбежала тогда. Ну и за то, что не отвечала на звонки, – Аня опускает взгляд. – Просто до этого я открывалась так только перед Зверем… Выставляла перед ним свои чувства, а он пользовался этим. После его смерти я обещала себе, что больше не отдам себя в заложники другому человеку.

– Вместо этого ты решила взять в заложники целый город и создала Инквизицию?

– Да, именно так, – Аня усмехается.

– Но ведь все это время ты находилась во власти Зверя. Точнее, его тени.

Аня откидывается назад. Спутанная челка падает ей на глаза.

– Выходит, что так… – выдавливает она, а затем вскидывает голову. – Но вчера я вновь убила его. Уже окончательно.

Приносят чай. По чашкам его разливают в повисшем молчании. Аня отвернулась к окну. За ним она видит все что угодно, но только не снующих прохожих и проносящиеся машины. Лицо ее от медового света ламп укрылось в холодной синеве.

Наконец нас оставляют наедине.

– Знаешь… – начинаю я, и Аня тут же оборачивается ко мне. Человек, падающий в пропасть, меньше нуждается в крыльях, чем она в моих словах.

Смогу ли я вывести ее с той снежной вершины, с которой она до сих пор не спустилась?

– Знаешь, – я пытаюсь продолжить, – вчера, там, на площади перед Собором, ты спасла не только всех горожан, но и его. Спасла от того, во что он превратился.

Аня пытается меня перебить, но я продолжаю:

– И там, на вершине, ты хотела спасти его. Тобой двигала не ненависть к Зверю. Не страх за отчима. Тобой двигала любовь. Ты хотела уберечь его от страшного поступка, от того, кем он мог стать, после произошедшего. Ты боялась, что он обернется настоящим Зверем. Вот поэтому ты кинулась на него. Ты не желала ему смерти, и по жизни тебя ведет любовь. Вот что ты должна знать, чтобы простить себя.

По щеке Ани стекает слеза. Она ее вытирает рукавом кофты и пару раз моргает.

– Я сейчас, – бросает она и торопливо уходит.

Ну вот, мои слова вновь обернулись женскими слезами. Быть может, я супергерой, а это моя супер-способность? Хотя какой я тогда супергерой? Скорее, суперзлодей. Нет, даже не супер. Хотя что-то мне подсказывает, что именно в этих слезах так долго нуждалась Аня.

Она вскоре возвращается. Нерешительно улыбается. Глаза красные, нос распух.

– Извини за это, – говорит она. – Давненько я себе такого не позволяла, но мне стало лучше. Намного. Спасибо.

Улыбка ее разгорается, как костер. Можно присесть рядом и согреться.

– Как же мы закончим историю? – интересуюсь я.

Аня задумчиво постукивает пальчиком по подбородку.

– Я думаю, после смерти Зверя все почувствовали себя свободными. Не только бывшие маски, которые наконец обрели свои прежние лица, но и остальные горожане. Быть может, поэтому, а быть может, просто проклятье рассеялось, но поезда в метро наконец пошли в обратную сторону. Все смогли вернуться домой. Никто не остался. Вместе с горожанами в поезд села и Анна. Она оказалась в мире без магии, откуда пришли остальные…

Я беру Аню за руку и продолжаю:

– Но ей не

Аня сжимает мою ладонь в ответ.

Глава 12

Илья все никак не может подобрать «замыкающую» работу. Бегает по залам и постоянно говорит про «концептуальный каркас». Он отводит меня к тому месту, где выставка должна завершиться на финальном аккорде. Оно пока пустует. А ведь здесь, объясняет Илья, у посетителя в голове должен сложиться пазл. Здесь на него должно снизойти озарение. Илья еще не закончил, а я уже понимаю, о какой именно работе он говорит. Успокаиваю его и обещаю подобрать последнюю деталь пазла.

Оставшись наедине с собой, звоню Тане. Она долго не отвечает. Укрылась за гудками. Не хочет, чтобы я пробрался сквозь них?

– Да, Жень, – наконец трубка выдыхает.

– Таня, привет.

– Привет.

– Слушай, я хочу выставить твою картину. Помнишь ту, где мы отражаемся в зеркале? Вот ее. Ты не возражаешь?

Молчание.

Наверное, хочет вновь огородиться частоколом из гудков. Но все же произносит:

– Нет, конечно.

– Спасибо, Тань. Можно было бы сегодня встретиться и…

– Давай. Я захвачу картину.

Прощаемся.

Вечером, спеша на встречу, я вспоминаю голос Тани, звучавший из трубки. Уставший, задумчивый. Пожалуй, я скучаю по нему. Его резкие брыкания, когда Таня срывалась на крик, я начал забывать. Как и дребезжание, которое скакало в голосе, словно сломанная деталь в механизме, когда мы ругались. Вместо этого мне вспомнилось очарование первых слов, сказанных Таней. Тогда ее голос увлекал меня, как путника – длинная пустынная улица с туманом, проплывающим над брусчаткой.

Таня уже ожидает меня за круглым столиком. Присаживаюсь напротив нее.

– Как у тебя дела? – осторожно спрашиваю я.

– Неплохо. Решила на время бросить писать картины и уехать ненадолго. Сможешь, кстати, приютить Пима?

– Это рыжее мурло хотя бы скучает по мне?

– Пока ни разу не застукала его вместе с твоими фотографиями, – Таня неуверенно улыбается.

– Так и знал. Ладно, приму его на поруки. А свою картину ты успела закончить?

– Ту, что с цветами? Нет. Забросила.

Я рад, что черные цветы не проросли в доме, бывшем до недавнего времени нашим общим приютом.

– А вот, кстати… – вспоминает она.

Таня достает из-под стола сверток из плотной бумаги и передает мне. Он хрустит и потрескивает в моих руках.

– Почему ты попросил именно эту картину? – Таня пристально смотрит на меня.

Я задумываюсь, пытаясь подобрать подходящие слова.

– Темой выставки выбрано повторение. Но мы забыли, что искусство само по себе – это и есть повторение нашей жизни. Точнее, это зеркало, в котором мы пытаемся разглядеть самих себя. «Друг в друге мы видим себя и наш маленький мир». Помнишь? Вот и в искусстве мы видим себя и наш маленький мир.

Таня опускает голову. Молчит.

Если и она расплачется, я больше к девушкам не подойду.

Но вот Таня вновь смотрит на меня и улыбается.

– Уверена, твоя выставка станет событием, – заверяет она меня.

Я улыбаюсь в ответ и приподнимаю сверток с картиной.

– Благодаря тебе. Приходи, чтобы стать свидетелем моего триумфа.

– Как это ни печально, но я уже уеду к этому времени.

Расспрашиваю Таню о том, куда она поедет и чем хочет заняться в дальнейшем. Рассказываю о грядущей выставке. Смеюсь над своими шутками. Таня подхватывает мой смех. Говорим свободно и легко. Я больше не надсмотрщик над своими словами. Их больше не надо подталкивать, не надо стегать. Когда очередь доходит до них, они сами вырываются и начинают кружиться в хороводе разговора.

На прощание мы с Таней обнимаемся. Я желаю ей доброго пути, а она мне – не быть съеденным критиками.

На следующее утро картина Тани занимает свое место под скромным названием «Отражение». Рядом нет никакой таблички с текстом из трех абзацев концепции. Ведь в отражении каждый видит только свое.

Спустя пару дней выставка наконец открывается. Снег, уже успевший растаять, вдруг вновь посыпал. Гости, распахивая плотную шаль метели, вбегают в особнячок. Журналистов среди них пока больше, чем любителей современного искусства. Много знакомых лиц. Замечаю Андрея, с девушкой которого я поехал в отель, пока тот дописывал за меня статью про выставку Максимова. Марина при нем. Старательно косится в сторону, пока ее парень самозабвенно машет мне.

К своему большому удивлению, вижу Эвелину. Ее крашенные в рыжий волосы пышут пламенем, рискуя сжечь особнячок с выставкой. Позади нее топчется с десяток ребят – бритоголовых пацанов и бледнолицых девиц.

– Мы рады приветствовать на нашем мероприятии королевскую особу и ее свиту, – торжественно произношу я.

Эвелина польщенно улыбается и хлопает глазками.

– Не могла же я не почтить своим присутствием столь великосветское мероприятие. Вот, заодно привела своих приобщаться к высокому.

– Это хорошо. Если что, будете помогать мне отбиваться от критиков.

– Не вопрос, – Эвелина со всей серьезностью кивает, а затем едва слышно добавляет: – Ты же не злишься из-за того, как мы в прошлый раз расстались?

– Нет, конечно. Я же все понимаю…

Думаю, она клонит к тому, чтобы вновь встретиться.

– Отлично, – глаза Эвелины сверкают. – Значит, ты будешь не против помочь нам?

– Я? Как?

Я ошарашенно представляю, как вместе с этими бритоголовыми пацанами махаюсь с такой же босотой, только с другого района.

– Понимаешь, нынешней королеве нужно утвердить свой статус. Думаю, этому мог бы посодействовать ты, позволив ей выставиться на следующей твоей выставке. Она одаренная. Не переживай.

– Ты это серьезно? У вас там что, просвещенный абсолютизм? Я думал, мало кто на районе разбирается в искусстве.

– Конечно, мало. Это и к лучшему. Никто не сможет оспорить ее гениальность.

Я соглашаюсь – не дурак перечить банде малолетних хулиганов. Эвелина обнимает меня, а затем вместе со своей свитой уходит вглубь особнячка.

Осталось дождаться лишь немногих художников. Большинство из них шатались по залам еще днем. Среди них был и Леха. Поначалу он держался в стороне от остальных, но после того, как в нем узнали автора работы «Медицинская карта», его тут же с видимым почтением обступили и тот принялся пересказывать предысторию этого экспоната.

Одним из последних прибывает Воронцов. Волосы его зачесаны назад, а подбородок гладко выбрит. Мы обмениваемся рукопожатием, а потом он мне подмигивает.

Данил время от времени подводит ко мне разных гостей, с которыми мне нужно «непременно познакомиться». Никого из них не запоминаю. Ни лиц, ни имен.

Лишь одному гостю я по-настоящему радуюсь: дверь отворяет Аня. Она с любопытством озирается. Под

– Привет! – кричит она и бросается ко мне, как только я подхожу.

– Не думал, что ты интересуешься современным искусством, – удивляюсь я.

– О, не думай обо мне так плохо. Мне просто интересно, на что ты тратил время, вместо того, чтобы со мной пиво пить в подъездах.

– Один раз я все же согласился на эту авантюру.

Веду Аню к гардеробу. Обмениваем ее куртку на бирку.

Позади нас раздается возглас:

– Отрадно видеть, что даже работа бессильна разлучить вас!

Оборачиваемся. К нам шагает депутат Алексей Алексеевич Гаврилов. Помню, он просил называть себя Лешей. Но мне хватает ума попридержать это имя до следующего похода по злачным местам.

– Здравствуйте, Алексей, – мне даже не нужно силой растягивать улыбку – она уже сама оттяпала себе пол-лица. Ведь собутыльников встречают со всей теплотой.

– Здравствуй, Евгений! Здравствуй, Айлин!

– Можете называть меня Аней.

– Это твое имя на эту неделю?

– Нет, – хихикает Аня. – Это мое единственное настоящее имя.

– Замечательно! – депутат чуть ли не подпрыгивает. – Давайте же как-нибудь отпразднуем возвращение к настоящему имени! Так сказать, возвращение к истокам.

Немного смущенные, соглашаемся.

К нам подходит Диана. Одета она в темно-синее платье, которое струится по гибкому телу. На ее голове тот же самый пучок, что был и при нашей первой встрече.

– Здравствуйте, Алексей Алексеевич. Вам с Евгением скоро открывать мероприятие, – вкрадчиво, как бы между прочим сообщает она.

– Уже идем, – депутат напускает на себя обычное выражение серьезной озабоченности, и мы спешим вслед за Дианой.

Всех сгоняют в большой зал. Аня остается в толпе, а нас с депутатом Лешей втискивают в ряд серьезнейших людей разного разлива. Рядом стоит стойка с микрофоном. Вскоре начнется так нелюбимая мною официальная часть. Если раньше я мог пропустить ее, то сейчас сам был вынужден подхватывать знамя пространных речей.

Первым к микрофону пускают депутата. Гаврилов много говорит про римлян. Уверен, многие из собравшихся в зале успели позабыть, что пришли в музей, а не на лекцию по античной истории. Еще больше говорит Акуленко. Свою речь он посвящает неразрывной связи бизнеса и искусства. Уверен, его слова о том, что бизнес – это тоже искусство, растиражируют завтра с утра все ведущие издания. К микрофону выходят еще несколько то ли коммерсантов, то ли художников – кто их разберет, – но только Воронцов затрагивает главную тему выставки и говорит, как просто самому стать копией своего таланта.

Меня выпускают к толпе самым последним. Оно и к лучшему – пока слушал чужие речи, вспомнил свою, которую в растерянности забыл. С самого начала я объясняю, почему именно мое имя указано в выданных буклетах с припиской «организатор выставки», хотя до этого оно звучало в новостях про разгром выставки Максимова. Нет, я говорю не про сытое место, которое предложил Акуленко. И не про месть Максимову и бывшему начальнику. Я говорю про шанс разобраться во всех передрягах, в которые угодило искусство в последнее время. За этими словами следуют пересказ концепции выставки и благодарности.

Всё. Отстрелялся.

Диана объясняет всем ход проведения выставки и обещает предоставить несколько экскурсоводов.

Илья берется сопровождать всех випов, к которым присоединяются ребята с района, а я решаю провести персональную экскурсию для Ани. Но путь нам преграждают мои недавние знакомые – фээсбэшники Арсений и Тоха.

– Евгений, можно задержать вас ненадолго? – ласково спрашивает Арсений.

– Из ваших уст приятно слышать, что задерживать вы собираетесь ненадолго, – приторно-сладко произношу я чуть ли не нараспев.

Мы отходим в сторону.

– Мы рады, что вы осознали все ошибки, – Арсений похлопывает меня по плечу.

– Да… – киваю я, не понимая, о каком именно осознании идет речь.

– Будьте уверены, мы отразим ваше раскаянье в рапорте. В вашем личном деле оно тоже найдет отражение.

– А что именно вы в нем напишете? – задаю вопрос в надежде узнать, как именно я раскаялся.

– Напишем как есть: «Евгений Куликов в должности организатора выставки намеренно разместил экспонат под названием „Слив протеста“. Экспонат представляет собой унитаз, на стульчаке которого буквой „V“ расположена туалетная бумага. Любой посетитель выставки может сесть на унитаз, надев на себя пластиковую маску Гая Фокса. Таким образом, человек, сидящий на унитазе, воспринимается зрителями оппозиционным лидером, который осуществляет процесс предательства своих сторонников и идей. Данный экспонат обладает мощным деморализующим эффектом, оказываемым на рядовых сторонников протестов».

Пока Арсений зачитывал текст будущего рапорта, я задержал дыхание. Теперь выдохнул. Что сказать, не знаю. Спорить глупо, а соглашаться – еще глупее.

– Признаюсь, я очень рад, что вы, Евгений, встали на путь исправления. После нашей первой встречи… я проникся к вам симпатией. Да и Тоха тоже.

Тоха утвердительно мычит.

– Вы поэтому погнались за мной в прошлый раз? Вам собутыльника не хватало? Наверное, удобно так работать – если не с кем выпить, компанию можно доставить на допрос.

Мой голос под конец срывается. Запоздало улыбаюсь.

– Нет. Что вы? – глаза Арсения округляются. – Мы хотели надавить на вас, чтобы вы отказались от участия в выставке. Нет, не по своей инициативе, конечно. Приказ начальства. Оно же сообщило, где вас можно найти. Но, как мы видим, все опасения были напрасны.

Все, с меня хватит.

Я прощаюсь с фээсбэшниками и возвращаюсь к Ане.

Вместе с подругой мы проходим по всем залам. Экскурсоводы тараторят, спеша раскрыть публике все тайны отечественного современного искусства. Их окружили и внимают, как пророкам. Некоторые гости бродят в одиночестве, словно отступившие от истины ариане.

Выставка как механизм. Стоит ее немного подтолкнуть, и расставленные по местам детали начинают крутиться сами по себе.

У картины Тани подруга задерживается. Она крутит головой, словно надеясь рассмотреть что-то скрытое за холстом. Нисколько не удивляюсь, что именно эта работа понравилась ей больше всего. Про остальные экспонаты Аня скромно говорит, что «не совсем поняла». Однако уловом с выставки – фотографиями, где она с мастерством модели позирует на фоне разных работ, довольна. Видимо, чтобы подразнить меня, воодушевленно замечает, что теперь сможет сменить аватарку на сайте знакомств.

Аня уходит, обняв на прощанье, а я остаюсь в особнячке с ребятами до глубокой ночи. Проводив последнего гостя, мы закрываемся и достаем из закромов бутылки разной стоимости и градусности. Я быстро набираюсь творческими порывами и начинаю искать Диану, сам до конца не разобравшись, для чего. Илья выбивает из меня весь запал. Говорит, что Диана сбежала почти сразу после окончания мероприятия. Мне остается обнимать этого ветерана выставок. Пока

Утром мой беспробудный сон потрошит звонок. Я очухиваюсь на бескрайней кровати. Долго не могу сообразить, куда меня вышвырнуло этой ночью. В последнее время я привык находить себя на узком диване в гостиной комнате, а тут безбрежный океан матраса. Потом вспоминаю, что диван остался в покинутой квартире Тани. Сейчас у меня своя квартира. Точнее, служебная. В ней-то я и оказался.

Тянусь за телефоном. Звонит Данил.

– Слушаю, – мой голос словно скользит по наждачной бумаге.

– Евгений, с этого дня ты сам по себе.

Я пытаюсь понять, что говорит Данил. Слова никак не хотят собираться в одну осмысленную фразу.

– В смысле?

– Акуленко попросил позвонить тебе и сказать, что разрывает с тобой прежние договоренности.

– Но почему?

– Не трудно догадаться. Или ты еще не в курсе происходящего? Ты спишь еще? Давай вставай и читай новости.

Господи, почему они всегда скрываются за новостями? Почему за них всегда говорят заголовки? Сами они не могут все высказать в лицо?

– Уже появились рецензии на выставку? – догадываюсь я.

– Да. Они разгромные.

Я ничего не чувствую. Словно слушаю разговор двух незнакомцев о неизвестных мне вещах.

– Хорошо. Я прочту.

– Выставка закроется через неделю. Тебе там незачем появляться.

– Понятно.

– И еще, Евгений. Из квартиры тебе тоже нужно будет съехать.

Рука с телефоном бессильно падает на кровать.

Приехали. Приплыли. Прилетели…

Я перекатываюсь к краю и валюсь на пол. Прямо перед моим лицом оказывается морда Пима. Он лапой тычет мне в лицо, проверяя, не помер ли я. Но ведь кот остался на прежней квартире. Успеваю убедить себя, что мне приснился сон с выставкой, корпоративными войнами и расставанием с Таней. Потом вспоминаю, что кота я приютил на время, а все прочее мне не приснилось.

Встаю и, шатаясь, тащусь в душ. Прячась от тугих струй, я прижимаюсь ко дну джакузи. Ложусь ничком и жду, пока похмельную тяжесть смоет. Бесполезно.

Вылезаю и, накинув на плечи полотенце, иду заваривать чай. Рядом с дымящейся кружкой ставлю ноутбук.

Неужели все так плохо?

Листаю новости.

«КРИЗИС В ОТЕЧЕСТВЕННОМ ИСКУССТВЕ ИЛИ В КОМПАНИИ АКУЛЕНКО?

…Покидая выставку, почти все гости приходили к одному выводу – они стали свидетелями провала. Мнения расходились лишь касательно причины столь фееричной неудачи. Некоторые посетители были уверены, что выставка вышла такой пресной по причине кризиса в современном отечественном искусстве. Сторонники этой версии считают, что художники оказались в плену устаревших на Западе идей, а поэтому удивить они попросту не способны. Другие придерживаются не столь категоричного мнения. По их мнению, российские художники не такие уж беспомощные. Они возлагают всю ответственность за провал на организаторов, а точнее – на компанию известного бизнесмена Виктора Акуленко. По их мнению, крупный магнат руководствуется в работе подходами, которые использовали еще в нулевых, а современные тенденции он не учитывает. Это сказалось и на проведении вчерашнего мероприятия. Эту точку зрения разделяет другой крупный бизнесмен, Дмитрий Максимов…»

«ЭКСКУРСИЯ ПО НЕУДАВШЕЙСЯ ВЫСТАВКЕ ВИКТОРА АКУЛЕНКО

…Вчерашний журналист Евгений Куликов явно не справился с задачей организатора выставки. В своей вступительной речи он объяснил проделанную им работу желанием разобраться в современных трендах искусства. К сожалению, ему это не удалось. Об этом свидетельствует и неудачный подбор экспонатов, и их беспорядочное расположение. К примеру, картина Татьяны Огорёвой „Отражение“, выполненная в спокойной изобразительной манере, воспринималась лишней посреди буйства современного искусства и никак не вязалась с темой выставки. Даже работы прославленного Петра Воронцова не смогли спасти выставку. К слову, название выставки „Реприза“ в действительности не обманывает – организаторы повторили все то, что хорошо знакомо нам, но справились с этим намного хуже своих предшественников».

«КАТАСТРОФА ХУДОЖЕСТВЕННОГО МАСШТАБА

…Помимо Воронцова, публику смог удивить молодой и амбициозный художник Максим Отрадный. Посреди зала он осмелился выставить унитаз. И за это ему сулят лавры второго Дюшана. Вы спросите почему? Давайте разберемся, чем эта работа выгодно отличается от остальных».

Все, с меня хватит.

Захлопываю ноутбук.

Ничего не понимаю. Выставка получилась ничем не хуже прочих. Да, слабые стороны есть, но мы попытались превратить их в сильные: молодые и неопытные авторы смогли окинуть свежим взглядом стоящую перед нами задачу и предложить нестандартные решения, а отсутствие большого количества громких имен подарило посетителям возможность увидеть нечто новое. По крайней мере, в этом меня убеждала Диана.

Надо позвонить ей.

Хватаюсь за телефон. Гудок за гудком сжимают мою голову. Надо найти таблетки… Ах да. Их нет. Все они остались у Тани.

Не дождавшись ответа, сбрасываю.

Ну и что делать дальше?

В растерянности хожу по комнатам. То и дело нахожу себя в разных концах квартиры, не понимая, как я здесь оказался. Следом за мной бегает Пим. Он словно безмолвно спрашивает, куда я дел Таню.

Берусь собирать вещи, но быстро обнаруживаю, что я не успел распаковать сумки.

Не желая дать мыслям нагнать меня, выхожу на улицу под предлогом купить таблетки. Снег валить перестал и успел подтаять. Перемешивая ногами слякоть, выхожу со двора. Из-за угла показывается дом с мерцающим зеленым крестом на первом этаже. Почти дохожу до него, когда слышу телефонный звонок. Оказывается, Диана решила перезвонить.

– Я думал, ты за границу сбежала.

– Не мне, а тебе нужно бежать.

– Меня сейчас ни одно государство не пустит в страхе за свое культурное наследие.

– И то верно, – голос у Дианы холодный, отстраненный. – Давай встретимся. Надо переговорить.

Я соглашаюсь, но все же захожу за таблетками, одну из которых проглатываю прямо в аптеке.

Встречаемся у особнячка. Несмотря на то, что еще день, посетителей внутри много. Видимо, спешат приобщиться к самому громкому провалу в культурной жизни города.

Киваю подошедшей Диане на посетителей, которые бродят за широкими окнами:

– Знаешь, а ведь еще вчера я ощущал некое родство с этой выставкой, а сейчас она больше принадлежит им, чем мне. Меня даже могут не пустить внутрь.

– Зря ты так считал, про родство…

– Это почему же?

Отвечает Диана не сразу. Мы отходим от особнячка и двигаемся вдоль дороги. Улица притихла. Впала в оцепенение под серым покрывалом из снега и грязи. Машины проезжают редко и как-то неохотно крутят колесами.

– Ты, вероятно, думал, будто от тебя что-то зависит. Считал, что можешь влиять на ход подготовки, –

Я сглатываю.

– Ты хочешь сказать, что к выставке я не имею никакого отношения?

– Ты лицо выставки. Точнее, пустая оболочка, которую натянули на очередной проект Акуленко. Ты лишь бренд.

– Реприза… – я вспоминаю слова Дианы.

– Что?

– Но ведь я предложил концепцию выставки, – возражаю я.

– Концепция для успеха не важна.

– Что же важно?

– Пиар, знаменитости, связи, деньги – всё как и везде, – Диана горько усмехается.

– Всем этим занимался Акуленко. По-твоему, настоящий организатор выставки – это он?

– Нет, – Диана качает головой.

Я в растерянности моргаю.

– Тогда кто же?

– Максимов.

Еще раз моргаю.

– Это как?

– Он принимал все решения, а я их выполняла.

– Ты… ты работала на Максимова?

– Да. Я решила, что это предательство наконец отделит меня от Акуленко. Когда он меня к себе вызвал и обрисовал задачи, я поняла, что это мой шанс доказать себе, что я ему ничего не должна. Шанс начать свою и только свою жизнь! А еще показать этому снобу, что люди не всегда ведут себя так, как он того желает. Он ведь и тебя использовал. Ему было все равно, что с тобой будет в случае неудачи. Ему было все равно, что ты потеряешь самого себя, пока работаешь на него. Все решения принимались бы за твоей спиной, а тебя кидали на их исполнение. Хотя, конечно, если ты мечтал стать мальчиком на побегушках, тогда извини, что все обломала.

На меня наваливается тяжесть. Ноги едва переставляю. Утихшая боль вновь начинает скрестись в голове.

– Значит, ты и меня спасла? – я, словно кинжалом, размахиваюсь злобой перед собой. – Как благородно с твоей стороны.

Диана останавливается, разворачивает меня к себе и цепляется взглядом.

– Послушай, Женя. Спустя пару лет работы на Акуленко ты бы из себя ничего не представлял, что бы ты о себе ни думал.

Я не выдерживаю взгляда Дианы. Вспыхнувший гнев вдруг затухает.

– Я и сейчас из себя ничего не представляю, – бормочу я, уставившись в землю.

Плечо обжигает болью – Диана заехала по нему кулаком.

Сколько в ней силы, оказывается.

Я с недоумением таращусь на нее.

– Ты, парень, чего раскис? – Диана хмурится примерно так же, как училка, недовольная ответом на вопрос. – Тогда на выставке Максимова мне показалось, что ты готов послать к чертям собачьим весь мир, а сейчас скулишь, как шавка побитая. Я же тебе решила все рассказать, чтобы ты не винил себя в провале. Это зависело не от тебя.

– Ну вот, сначала сказала, что выставка не моя, а теперь говоришь, что и ее провал не мой, – ухмыляюсь я.

– У пациента прощупывается сарказм. Мы спасли его.

Идем дальше.

– Если честно, я хотела, чтобы из игры ты выбыл раньше, – Диана продолжает свои признания тоном, которым обычно пересказывают свой скучный день. – Это я навела тогда на тебя ФСБ после крестин.

– Меня же тогда чуть не пристрелили!

– Знаю. Но я же не знала, что Максимов тоже пошлет за тобой своих людей.

– Слабое оправдание.

– И раз уж я в этом призналась, могу сказать, что планировала настроить против тебя всех ребят, но после того, как ты набил морду Сергею, решила отказаться от этих планов.

– Ну и сука же ты…

– Давай пока без комплиментов. Дождись, пока я закончу. Я ведь специально подбирала в качестве авторов малоизвестных неудачников, а ваши с Ильей удачные варианты браковала. Только Воронцову не смогла отказать. Вы с ним связались сами, а послать его я не могла. А этого вашего шизанутого я с радостью приняла в наши ряды.

Сука, сука, сука…

– Я наперед знала все слабые места, – продолжает Диана. – И все они были перечислены в заготовках разгромных статей еще до открытия выставки.

Каждое слово дается Диане легко. Лицо ее остается неизменным. Я вспоминаю маску, найденную у нее дома.

– Ну вот теперь можешь ударить. Не смотри, что я девушка. Я никому не скажу, – Диана заканчивает и будто ждет овации или смех, как если бы она рассказала анекдот.

Толкнуть бы ее в слякоть, но я почему-то не зол на нее. Может, я попросту не способен злиться на обладательниц милого личика и стройных ножек? Отчасти, возможно, это так, но не только поэтому…

– Считаю, самым лучшим решением будет напиться, – произношу я.

Оказывается, мы почти дошли до зачарованного дома, где я недавно жил. Значит, рядом есть бар, где мы с Воронцовым пили. Туда и направляемся.

К своему удивлению, среди редких выпивох в зале я узнаю сына профессора – Колю. Он сидит один перед бутылкой и книгой. Решаем разбавить его компанию. Завидев нас, он слезает со стула, крепко пожимает мою руку и с почтением кивает Диане. Ей я представляю Колю как нацбола в отставке. Он возражает, заверяя, что бывших нацболов не бывает. Усаживаемся за столик, и я обращаю внимание, что на книжке Коли красуется название «Ум и пустота».

– После того, как ты привел меня сюда, я часто стал захаживать в это место. Благо устроился грузчиком на склад. Теперь денег на выпивку хватает, – объясняет Коля.

Звонит Илья.

– Неудачникам нужно держаться вместе, – радостно уверяет он. – Давай смаковать наше грандиозное фиаско! Подбадривать себя я предлагаю сначала пивом, а там как пойдет.

Я смеюсь и признаюсь, что мы были вынуждены начать без него. Илья нисколько не обижается и обещает мигом примчаться. Слово свое он держит и сваливается на нас, лучезарный, еще до того, как Коля успевает ответить на волнующий меня вопрос – это ум в пустоте или пустота в уме.

После пары бутылок я убеждаюсь, что с этой компанией я был бы рад встретить конец света. Илья острит, Коля рубит, Диана сначала подначивает, а затем невинно улыбается. И тут я начинаю рассуждать.

– Один писатель недавно сказал мне: «В жизни самое главное – умереть самим собой». Прожить не свою жизнь не так страшно, как позволить другим поставить точку вместо себя.

Хоть я и говорю тихо, едва слышно в заполнившемся людьми баре, вся компания сразу умолкает. В их глазах застывают страх и недоумение. Улыбки сползают с лиц. Все в напряжении вытягиваются. Бог знает, что они подумали в этот момент.

– Выставку хотят закрыть без нашего участия. Я предлагаю не дать совершиться этому.

Все переглядываются и

– Но как нам это сделать? – спрашивает Илья.

– Знаете, почему выставка еще может проработать неделю до официального закрытия, хотя ее уже разнесли? Потому что к ней продолжают относиться как к выставке.

Коля смеется.

– А ты еще говорил, что это ламы выражаются мудрено.

– Сейчас я все объясню, – я щурюсь, пытаясь не стать буддистом, пока подбираю слова. – Выставку формируют презентуемые работы. А если речь идет об абсурдном современном искусстве, работы обладают статусом произведения искусства лишь до тех пор, пока они находятся на территории музея. Если они оказываются вне границ музея, их статус размывается. Они уже не такие гениальные творения. Например, толчок, влюбивший в себя всех критиков, не будет восприниматься так серьезно вне границ музея. А без наличия художественных работ нет и выставки.

– Кажется, я понял… – после долгого молчания выдавливает Коля. – Ты хочешь сжечь музей!

Диана и Илья с ужасом взирают на меня.

– Что?! Нет! – выкрикиваю я и тут же сгибаюсь в приступе смеха. Все остальные тоже нервно хихикают.

Чтобы окончательно убедить окружающих в своем благоразумии, я рассказываю о задуманном.

После посвящения всех в мой замысел я обращаюсь к Коле.

– Коля, ты же понимаешь, что можешь остаться здесь. Тебя ведь не выставляли с выставки, над которой ты работал.

– В прошлый раз ты вписался за меня, так что сейчас я просто не могу остаться в стороне.

– А ты, Диана, уже добилась своего. Думаю, тебе незачем так подставляться.

Илья с непониманием смотрит на нас – он так и остался в блаженном неведении о подлинных целях Дианы.

– Успех нужно закрепить, – в задумчивости произносит Диана, опустив взгляд и водя пальцем по столу.

– Илья…

– Иди ты к черту, – перебивает меня Илья. – Я не могу пропустить такой перформанс.

Мы вскакиваем и направляемся к выходу. И тут я понимаю, что стал свидетелем вмешательства судьбы в дела смертных: перед нашим носом распахивается дверь – и в бар вваливается Воронцов.

– Оба-на! Дорогие мои! Знал бы я, что встретимся, не начинал бы пить без вас! – восклицает Воронцов, распахивая руки.

Он всех поочередно заключает в объятия. Диану обнимает дольше всех. При этом нашептывает ей что-то на ухо. Я подавляю в себе невесть откуда взявшееся желание отпихнуть его.

– А куда это вы собрались, ребятишки? – спрашивает Воронцов, сгребая нас в кучу и заталкивая обратно в бар.

Закрытие выставок обычно проходит при участии именитых художников, и, желая завлечь Воронцова на наше спонтанное мероприятие, я рассказываю ему все. Он кивает и покачивается. А еще щурится, словно пытаясь не столько расслышать мои слова, сколько рассмотреть их.

– Гениально… – бормочет он, а затем выкрикивает: – Гениально!

Воронцов хлопает руками по моим плечам.

– Выдвигаемся! Возьмем этот музей на абордаж, как настоящие пираты! У меня как раз ром припасен.

Он достает из-под куртки янтарную бутылку. Со скрежетом скручивает крышку, опрокидывает в себя несколько глотков и протягивает нам. Первым пиратской бравадой прельщается Илья. Его примеру следуем и мы с Колей. Лишь Диана морщится и мотает головой, не желая взойти на борт и разбиться с утра о скалы тяжкого похмелья.

Наша команда флибустьеров, рассекая грязь, быстро достигает цели. Мы тормозим напротив закрывшегося особнячка. За окнами уже не бродят посетители. Вместо них непроглядная темень. Она такая плотная, что можно подумать, будто вдоль стекла возвели еще одну стену, чтобы не дать никому пролезть внутрь.

– Черт, а на чем писать-то? – я вдруг осознаю, что мой план имеет ряд пробелов.

Коля раскрывает книгу и вырывает лист.

– Не особо ты ценишь свое учение, – я с удивлением принимаю частицу буддистской мудрости.

– Наивысшее выражение теории заключено в практике, – парирует он.

– Так, а писать чем?

Диана протягивает маркер.

– Что? Первая заповедь уличных художников гласит так – всегда носи с собой маркер, – отвечает она на удивленные взгляды.

Пока все складывается так, будто нас ждет успех.

Я подхожу к дверям особнячка, прижимаю к ним лист книги и пишу на нем маркером.

– А жвачка у кого-то есть? – оглядываюсь я.

– Первый раз вижу, что к беседе с ментами подходят так щепетильно, – ухмыляется Коля.

– Да нет же. Мне для другого. Ну?

Жвачка находится у Дианы. Я разжевываю пару пластин и прилепляю их к листу.

– Все готово. Можно приступать.

Я захожу в социальную сеть и начинаю прямую трансляцию. Затем передаю телефон Диане, чтобы та продолжала съемку. К моему мобильнику она добавляет свой – снимает с двух рук. Тем лучше, ведь у нее всяко больше подписчиков.

Я обращаюсь к двум вытянутым мобильникам, пытаясь представить за ними невидимых зрителей.

– Сегодня я, как организатор выставки «Реприза», объявляю о ее закрытии. И закрывать мы ее будем вместе с музеем.

Леплю лист книги на табличку у двери и подзываю Диану, чтобы она сняла поближе надпись на нем. Теперь на экранах всех зрителей должна проплыть надпись «НЕ МУЗЕЙ».

– Мы объявляем, что отныне это здание не является музеем. Больше его статус не освящает выставленные экспонаты. Они выпали из области художественного восприятия, а значит, утратили право заведомо признаваться произведениями искусства. Теперь только зритель может разглядеть художественную ценность в представленных на обозрение работах. А до этих пор – залы этого особняка сплошь забиты хламом!

Как мы и договаривались заранее, Коля и Илья оторвали от земли каменную урну и с разбега швырнули ее в окно. Раздается дребезг. Пожалуй, он оказывается куда более громким, чем я ожидал.

– Вперед! За свободное искусство! – кричит Воронцов и кидается в разбитое окно.

На мгновение все мы в оцепенении замираем. План такого не предусматривал.

Этого обезумевшего художника еще можно успеть вытащить. Или смыться без него. Но тут Коля тоже запрыгивает внутрь:

– За свободное искусство! – вопит он.

Этот боевой клич подхватывает Илья и рвется за ним.

Мы с Дианой в растерянности переглядываемся, но тут она хитро ухмыляется и бежит за ребятами. Глухой удар сердца сбрасывает с меня испуг. По телу разливается тепло и, дойдя до звенящей башки, оборачивается смехом. Я хохочу. Понимаю, что это и есть мой клич. Смех напирает с большей силой, и я бегу за остальными в темноту.

Спрыгиваю на пол. Под ногами скрипит стекло. Отовсюду слышится, как ухают удары и плещется звон разбитого стекла. Я бегу в зал с унитазом. Пробегаю мимо Воронцова, который разрезает свои полотна разбитой бутылкой, мимо Ильи, скачущего на чем-то дико скрипящем, и мимо Дианы с Колей, с хохотом тянущих картину с двух концов. Вот и унитаз. Сияет гордо в холодном свете уличного фонаря. Я подхожу и ногой

Мы рвем, ломаем, топчем, пинаем, швыряем, разбиваем.

К приезду ментов мы успеваем расправиться со всеми экспонатами. Щадим лишь Танину картину.

Я стою в разгромленном зале и смотрю, как красные и синие блики мигалок проносятся по стенам, загораясь от соприкосновения с осколками. Когда я отдышался, понял, что внутри меня не осталось ничего. Все высмеял, отхаркал, откашлял. Меня переполняет пустота. Та, что простирается над недавним полем брани. Та, что заполняет собой безграничный горизонт, предстающий перед глазами альпиниста на покоренной вершине. Та, что плещется в ночном небе, до которого, казалось, ты дотянулся.

Ко мне подходит Диана. Она берет меня за руку. Оборачиваюсь к ней. Мы встречаемся взглядами. Вдруг понимаю, что эта девушка – самый близкий мне человек. Она, едва прищурившись, кивает.

Вместе с ней мы видим, как темные силуэты бегут к нам, закрывая цветные блики.

Сжимаю ладонь Дианы. Что бы дальше ни произошло, я уверен, что сотворил нечто по-настоящему свое.

Эпилог

Заголовки не утихают уже несколько дней.

«ДЕСАКРАЛИЗАЦИЯ СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА

Призвание художника заключается в том, чтобы бороться с авторитетами. К сожалению, многие из них позабыли об этом предназначении. Или намеренно стараются не вспоминать. Оно и понятно, ведь под покровительством авторитетов живется сытнее. К тому же, авторитет – будь то церковь, правящая партия или мода – может посвятить любую твою работу в произведение искусства, как монархи прошлого посвящали в рыцарей. Во власти высших сил провести обряд сакрализации и превратить любой объект в предмет поклонения. Десакрализация, в свою очередь, как акт диверсии, подрывает устоявшееся представление об освященном объекте.

Именно такой акт диверсии и совершил Евгений Куликов…»

«МНОГОХОДОВОЧКА ОТ МИРА ИСКУССТВА

…Евгений Куликов наперед продумал все свои ходы. Он открыл заведомо провальную выставку современного искусства, отразившую все заблуждения нынешних художников, а затем „прикрыл эту лавочку“. Так ему удалось провернуть одну из величайших афер, которая может считаться отдельным произведением искусства. Необычность этого произведения заключается в поступательном порядке действий, включающих в себя в том числе и акты творчества меньшего калибра».

«ПРОВАЛ, ОБЕРНУВШИЙСЯ УСПЕХОМ

…Виктор Акуленко признал, что изначально был осведомлен о планах Евгения Куликова. Именно по этой причине против последнего с его подельниками не выдвинуто никаких обвинений. „Евгений провернул все идеально, в точности так, как мы с ним и обговаривали“, – комментирует случившийся погром Виктор Акуленко».

«ПЕТР ВОРОНЦОВ ОБЪЯВИЛ О НОВОМ ЭТАПЕ В СВОЕМ ТВОРЧЕСТВЕ

Петр Воронцов признался, что самые успешные его картины были украдены у другого художника. Столь провокационное заявление явно призвано ограничить всю предшествующую деятельность художника от нового этапа в его творческой жизни. Пока еще не известно, чего ждать поклонникам мастера эпатажа».

Убираю телефон в карман и выхожу из кафе на улицу.

Солнце не скупится на свет и тепло. Люди высыпали из домов, чтобы встретить его. Они лениво прогуливаются, и лишь я спешу на радиоэфир.

Я вновь любимец публики. Хотел плюнуть ей в лицо, а она утерлась и просит еще. Телефон постоянно трещит. По словам Воронцова, даже он не был так измучен успехом. В последние дни отвечаю только на звонки Акуленко и Данила. Я был бы рад ответить на звонок Дианы, но она молчит с тех пор, как я согласился с предложением Акуленко продолжать работать вместе. Ее не убедили мои заверения в том, что я хочу с ним сыграть, только чтобы переиграть. Про его обещания закрыть нас в случае отказа я даже не упомянул. Как и не упомянул про моих поклонников из ФСБ, которые, в свою очередь, хотят закрыть его. И все же я надеюсь дозвониться до нее. Быть может, ответит. Тогда я, услышав ее голос, подберу нужные слова. В этом я уверен.

Но как быть, если, как-то раз ответив на звонок, в трубке я услышу голос Кати Вихеревой? Что она мне скажет? И что мне сказать в ответ? Не наступит ли молчание после пары фраз? Ведь я боюсь не ее усмешек, а тишины на том конце. Пусть уж лучше хохочет надо мной, благо поводов для этого достаточно. А у меня тем временем впереди будет целое лето, чтобы все изменить. Целое лето.