Маргарита Александровна Полуэктова

Пренебрежитель

Пролог

Маргарита Полуэктова

Пренебрежитель

Серия «Мастера прозы»

И если что погубит меня, так именно это;

не Мелет и не Анит, а клевета

и недоброжелательство многих —

то, что погубило уже немало честных людей,

думаю, что и еще погубит.

Апология Сократа

Минуты превращались в часы. Сизые сумерки чернели, грозя в любое мгновение обратиться в ночь. Свирепый ветер, беспорядочно гулявший посреди обледенелых скал и пронизывавший насквозь даже защищенные теплыми одеждами тела, завывал все громче и громче. Снег беспощадно хлестал по щекам; плотный как стена, он уже едва позволял рассмотреть то, что творилось на расстоянии нескольких шагов. Казалось, хуже теперь быть не могло, но буря усиливалась. Спасатели едва сумели расслышать переданное по рации сообщение: необходимо было немедленно прекращать тяжелые, затянувшиеся, бесплодные поиски и спускаться с горы.

Его нашли практически случайно – вскользь брошенный в сторону луч фонаря внезапно выхватил из тьмы, которая царила внутри одной из глубоких щелей между скалистыми стенами, яркую куртку. Слегка заметенный снегом, поджавший под себя ноги и обхвативший руками колени, он судорожно подергивался от холода и, казалось, ничего вокруг себя не замечал: широко распахнутые глаза были устремлены в пустоту. Мужчина никак не отреагировал, когда его окликнули, и лишь принялся раскачиваться то ли из стороны в сторону, то ли взад-вперед. Или же его вдруг привели в движение залетавшие даже в это укромное место жестокие порывы ветра?

Спасатели протиснулись в щель, а он так и не отрывал стеклянного взгляда от только ему различимой точки в пространстве. При приближении оказалось, что пострадавший шевелит губами; он что-то тихо бормотал, однако даже распознать, на каком языке, было невозможно: рев бури оглушал.

– Вы здесь один, сэр? – последовал заданный по-английски вопрос. Однако ответа не прозвучало, хотя кто-то из спасателей вмиг направил на лицо пострадавшего луч фонаря. Мужчина казался целым и невредимым и даже раскраснелся после стольких часов, проведенных на морозе, не так сильно, как этого можно было ожидать. Но что-то странное, с первого взгляда непонятное было на его лице, будто покрывшемся неровными пятнами – что-то, чему никто еще не успел придать должного значения.

Двое спасателей вновь обратились к нему по-английски, и вновь ответа услышать не удалось. Тогда они в двух словах обсудили действия, которые необходимо было предпринять первым же делом, и передали короткое сообщение по рации. После этого один из них тронул пострадавшего за локоть, и тут до ушей обоих спасателей донеслись его произнесенные громче, с нажимом, слова:

– Это не я…

Мужчина пробормотал эту фразу по-английски; сказав раз, он принялся повторять ее снова и снова. Дотронувшийся до пострадавшего спасатель от неожиданности выпрямился и развернулся к напарнику. Но тот невозмутимо отозвался:

– Если перешел на английский, значит, хоть какая-то реакция на происходящее есть. Это хорошо. Но у него шок.

А мужчина все бормотал одну и ту же фразу, слегка раскачиваясь и по-прежнему неотрывно глядя широко распахнутыми глазами в одному ему ведомую точку:

– Это не я… это не я… не я…

– Ты понимаешь, о чем он? – спросил стоявший возле него спасатель. Второй пожал плечами, после чего шагнул к обоим и изрек то единственное, что знал наверняка:

– Надо срочно спускать его. Шевелись, попробуем поднять.

Тот, казалось, начал понимать, кто находился рядом с ним, и задвигался. Жесты у него, замерзшего, получались с трудом; они были дергаными, неловкими. Однако он приподнял локти, и тогда спасатели, подхватив с обеих сторон, бережно поставили его на ноги. Он покачнулся, но, опершись об обхватившие его руки, устоял.

– Вы сможете идти, сэр? – спросил спасатель, но пострадавший лишь снова и снова бормотал одно и то же, делая длительные паузы между фразами:

– Это не я… это не я…

Крепко поддерживаемый, он явно почувствовал, что его начинают куда-то вести, поскольку неуверенно двинулся вперед. Сделав очередной шаг к выходу из щели, один из спасателей повернул к пострадавшему свое лицо и вдруг встал как вкопанный.

– Посвети сюда, пожалуйста, – попросил он напарника.

– Куда?

– На его куртку.

Второй спасатель тут же исполнил просьбу, осветив не только яркую куртку, но и лицо, и руки найденного мужчины. И везде, куда ни падал луч фонаря, напарникам открывались темные, смазанные пятна. Следы какой-то субстанции, некогда бывшей влажной и красной, а ныне высохшей, почерневшей и заледеневшей. Продолжавший светить на пострадавшего спасатель невольно отпрянул и уточнил:

– Что это?

– Кровь.

– Он же вроде цел…

– Цел, – подтвердил напарник, после чего озвучил страшное, но единственно походившее на правду предположение:

– Она не его…

Помолчав, слегка дрогнувшим, наполовину приглушенным свистом ветра голосом другой спасатель спросил:

– Что же случилось с остальными?

Его напарник лишь снова сухо сказал:

– Надо срочно спускать его.

– Это не я… это не я… не я… – беспрестанно повторял пострадавший. Мужчины переглянулись и, не обмолвившись ни словом, повели его навстречу безопасности.

Несколькими днями ранее

Кто скажет, что при виде гор в его душе не пробуждается хотя бы самый робкий и сдержанный восторг, заслуживает получить в ответ справедливое: «Не верю!» Таинственные и неизведанные изгибы взмывающих ввысь вершин тысячелетиями неустанно вселяют трепет в душу созерцателя, и счастлив тот, кто имеет возможность провести толику времени в их близи. Горы – это особый мир, наполненный музыкой схлестывающихся ветров, который едва уловимым ароматом хрустальной свежести и удивительной легкостью бодрит одни головы и опьяняет другие, очищая мысли от каждодневных хлопот. Это мир надежд, стремлений и веры во что-то светлое, возвышенное, вечное. Многие способны, затаив дыхание, изо дня в день обводить взглядом застывшие величественные контуры безмолвных природных гигантов; однако далеко не каждый готов отважиться на то, чтобы прикоснуться к ним рукой. Забраться повыше, оторваться от ковров равнины на несколько сот каменных метров – вот что поистине значит выйти за рамки привычной, обыденной, незатейливой жизни. Самые непостижимые секреты любых высот открываются лишь тем пытливым храбрецам, кто не желает довольствоваться малым, безусловно вложенным в руки благодаря счастливому стечению обстоятельств, но жаждет бороться за то, чтобы прочувствовать все чудеса мира; тем неудержимым, кто в погоне за своим идеалом не страшится никаких рисков.

Вечер потихоньку начинал оплетать затерянный в альпийских просторах курортный городок. Лазурное небо в самом центре

В бар одного из таких отелей, стоявшего на восточной окраине городка, медленной уверенной походкой зашел молодой человек. Одетый в темно-синий свитер грубой вязки с высоким воротником, черные лыжные брюки и желтые зимние ботинки, он был строен, статен и красив собой. Его светлое и гладковыбритое лицо было располагающим и приветливым; блестящие темные волосы изящно спадали на лоб, а яркие голубые глаза с живостью и любопытством взирали на окружающий мир даже в пору такой усталости, которую он испытывал в эту минуту.

Молодой человек приостановился на пороге устланного ковровым покрытием бара, осматриваясь. Помещение было практически пустым; лишь в левой стороне зала за круглым деревянным столом сидели четверо: двое парней и две женщины. Их теплые куртки висели за ними на спинках стульев. Компания непринужденно о чем-то переговаривалась. Время от времени со стороны барной стойки доносился глухой шум или звон – персонал занимался своими делами.

Молодой человек сдвинулся с места и решительно направился в сторону сидевшей четверки. Заметив новое лицо в помещении, все они практически одновременно вскинули на него любопытные взгляды. Приблизившись к компании вплотную, незнакомец с легкой, приятной улыбкой поздоровался по-английски:

– Добрый вечер. Здесь проходит собрание группы от «Фогт Алпайн»?

За его явственным, хорошо поставленным британским акцентом все же угадывалось, что это не родной язык. На реплику тут же бодро отозвался один из парней:

– Здравствуйте. Да, здесь, минут через двадцать должно начаться. Вы тоже идете в поход? – осведомился он, приподнимаясь со стула.

– Любитель отправиться в неизведанные дали с тяжеленным рюкзаком за плечами к вашим услугам.

Поднявшийся парень улыбнулся чуть шире, радушно протянул руку и сказал:

– Я Мик. Мы все такие же любители. – Он качнул головой в сторону остальных, лица которых сияли радостью и приятным предвушением.

– Очень приятно. Герман, – ответил молодой человек, пожимая протянутую ладонь и окидывая взором присутствующих.

– А это, как можно догадаться, мой брат.

Парень рядом с Миком привстал со словами:

– Симон. И зачем мы только решаемся на такие авантюры? – Он слегка усмехнулся.

– Очень приятно, Герман. Вероятно, потому, что город не может дать нам всего, чем богат окружающий мир. – Они обменялись рукопожатиями. Глядя на Симона, Герман понял, почему Мик был настолько уверен в том, что их родство очевидно даже для незнакомца: они оказались близнецами. На вид братьям было лет по двадцать, худые юношеские веснушчатые лица с большими карими глазами обрамляли копны слегка вьющихся темно-каштановых волос. Одеты братья были по-разному: Герман заметил, что куртка, висевшая позади Мика, была темно-зеленой, а позади Симона – бордовой.

– Весьма похоже на правду. Значит, это мы вас с утра недосчитались, – бойко произнесла зеленоглазая шатенка с пышными кудрявыми волосами до ключиц. – Шарлин, – сказала она, поднимаясь одновременно с блондинкой со стрижкой каре. Обе женщины выглядели ухоженно и свежо, навскидку им можно было дать лет сорок пять, максимум – пятьдесят. От одной из них веяло ненавязчивым цитрусовым ароматом.

– Мэри, – сказала блондинка и приветливо улыбнулась.

– Дамы, пусть это будет первый и последний раз, когда вам приходится вставать при моем появлении, – весело заявил Герман, пожимая протянутые руки. – Да, так неудобно вышло. Я старался успеть к утреннему собранию, но мой рейс задержали…

– Придвиньте стул и присоединяйтесь к нам, – предложила Шарлин. – И не переживайте. Ничего особенно важного вы не пропустили, но если что – спросите гида, он вам все пояснит. Мы еще мало с ним общались, но он кажется отличным парнем. И толковым – видно, что эксперт в своем деле.

– В своем деле он эксперт, это правда, – согласился Герман. Молодой человек оглянулся на пустующий стол позади и взялся за первый попавшийся под руку стул – Шарлин и Симон с готовностью подвинулись, освобождая для него пространство. Тот сел и вновь улыбнулся еще совершенно незнакомым людям, с которыми сталкивал его предстоящий поход.

– Мы тут пока делимся тем, как день провели, и выпиваем, – сразу же ввел его в курс дела Мик.

– Выпиваете? – переспросил Герман и взглянул на столешницу: действительно, перед братьями стояло по банке обычной газировки, а перед дамами – чайник чая и две наполненные чашки.

– Возьмите себе тоже что-нибудь, – предложила Шарлин, помешивая в чашке ложечкой. – Вы же наверняка почти что прямо с дороги.

– Почему бы и нет, – недолго думая, согласился Герман. Не успев привыкнуть к жесткому деревянному сиденью, он поднялся и направился к барной стойке. Там Герман подозвал бармена и на хорошем французском с легким иностранным акцентом заказал капучино. Перед предстоящим собранием ему хотелось получше сконцентрироваться; в том же, что после тяжелого перелета он сможет заснуть, даже выпив кофе, сомнений не было. С готовым капучино в руке он вернулся к столу, за которым компания новых знакомых оказалась вновь погруженной в какую-то беседу. Симон поднял взгляд на Германа, который присел на стул, и спросил:

– Будете? – Он указал в центр стола. За недолгое время отсутствия Германа там успела появиться только что открытая пачка чипсов. – Мы взяли в аэропорту на всякий случай, но совершенно о них забыли. Так весь день с собой и протаскали, пока гуляли по городу. – Симон хлопнул рукой по стоявшему рядом компактному черному повседневному рюкзаку, из расстегнутой молнии которого торчал белый шнур, подсоединенный к лежащему на столе смартфону. – Берите.

– Вы так добры. – Герман протянул руку к пачке.

– Вы тоже берите, не стесняйтесь, – сказал Симон, обращаясь к дамам.

– Я же говорю, мы так плотно поужинали… – Мэри отрицательно покачала головой и одарила собеседников извиняющейся улыбкой. Шарлин повернулась к Герману и пояснила:

– Мы только что начали рассказывать о том, как соприкоснулись с национальной кухней. Я-то уже с ней знакома, но вот моя дорогая подруга сегодня попробовала ее впервые. Если не ошибаюсь, она в восторге. – Шарлин с веселой усмешкой взглянула на Мэри.

– Еще бы! – воскликнула та, на долю секунды распахнув синие глаза чуть шире обычного. – Местная еда – это что-то необыкновенное. Особенно раклет – это плавленый сыр, который подается с молодым картофелем, маринованными овощами, колбасами… Прости, дорогая, что я так восторгаюсь, – спохватившись, Мэри

Шарлин тут же беззаботно отмахнулась.

– Что ты, в самом деле. Но как бы то ни было, меня порадовало, что в меню у них довольно много вегетарианских блюд. Да и без них повара готовы пойти навстречу – удалось договориться, чтобы мне сделали тартифлет без бекона.

– Что это за ресторан такой? – живо поинтересовался Герман.

– Мы как раз рекомендовали Симону и Мику пойти туда, – кивнула Мэри. – Chez Louis, небольшое шале на склоне, прямо возле старого подъемника.

– Возле старого подъемника? – уточнил Герман, откидываясь на спинку стула.

– Да… вы, я так понимаю, в этом отеле остановились? – Он ответил утвердительно. – Если выйти из него, надо повернуть налево, после чего двигаться прямо. Не сворачивайте вместе с автомобильной дорогой, а идите дальше по протоптанной тропинке. Чем ближе к горам, тем меньше на пути зданий, но пройдете минуты две от силы и увидите отдельно стоящее шале, а позади него – неработающий подъемник. Это шале и есть ресторан. Если будет возможность, зайдите туда по возвращении из похода – не разочаруетесь. – Мэри обвела взглядом молодого человека и братьев.

– Хорошо, – улыбнулся Герман и хлебнул начавший остывать кофе. Занятые поеданием чипсов близнецы энергично покивали. Симон проглотил очередную порцию первым и после недолгих размышлений вымолвил:

– Мы взяли обратные билеты так, что у нас здесь будут свободные сутки. Думаю, доберемся и туда. – Он взглянул на тут же издавшего одобрительный возглас Мика.

– У нас тоже будут сутки, – произнесла Мэри, и ее подруга, державшая чашку чая возле лица обеими руками, поспешила добавить:

– Даже чуть больше. Хоть сможем по городу погулять, раз сегодня не вышло.

– Нет? – удивился Мик. – Где же вы были весь день?

Шарлин хмыкнула и вернула оказавшуюся уже опустошенной чашку на блюдце.

– После утреннего собрания мы отправились в спа нашего отеля – Мэри и я остановились в пяти минутах ходьбы отсюда – и каким-то образом потеряли там счет времени. Мы действительно изначально собирались добраться до Старого города, но в итоге только и успели поужинать…

– А жаль, – с ноткой печали отозвалась Мэри, – потому что я слышала, что чем дальше от лыжных трасс, тем лучше удается прочувствовать подлинную атмосферу города.

– Так и есть, – подтвердил Мик. – Мы как раз побывали в тех местах сегодня и многое успели увидеть. Пожалуй, почти все. Старый город настолько мал, что заблудиться в нем практически невозможно.

– И все же нам это удалось, – заметил Симон.

– Гм… да. Но я стою на своем, при свете дня этого бы не произошло. – Мик обвел взглядом сидящую за столом компанию и невозмутимо продолжил: – Справедливости ради, дома там все однотипные: узкие, трехэтажные, и явно большинству из них не одна сотня лет. В наших краях встречаются похожие, но на здешние постройки посмотреть было очень даже интересно… Как бы то ни было, в один прекрасный момент резко стемнело, и стало сложнее понять, какую из гор мы брали за ориентир изначально. К тому же все эти кривые улицы, которые по мере углубления в город сужаются все больше и больше, ведут к главной площади; а вот чтобы найти, какая из них выводит с нее в нужном направлении, надо очень постараться.

– Да, когда мы в четвертый раз вышли к монастырю, я готов был взвыть, – слегка улыбнулся Симон. – Хорошо, что на наших смартфонах есть навигатор…

– …и что они к тому времени еще не успели разрядиться. И все равно мы чуть было не опоздали. Даже в номер забежать не успели, сразу сюда.

– Подождите, – перебила братьев Шарлин, – вы сказали – монастырь? Там даже монастырь есть?

– Вернее – был, – уточнил Мик. – Он наполовину разрушен.

– Легенда гласит, что весь Старый город был заложен подле этого заброшенного ныне монастыря еще в глубоком Средневековье, примерно в тринадцатом веке, – пояснил Симон, – и что сейчас в домах неподалеку от развалин живут самые настоящие потомки основателей поселения.

– Мы были на этих развалинах…

– И не раз.

– …они поистине впечатляют. Заставляют задуматься о фатальной и беспощадной силе времени.

Мэри изумленно спросила:

– Откуда у вас вся эта информация? Я пыталась найти хоть что-то о городке в интернете, но везде натыкалась только на описание горнолыжных трасс да на одну и ту же бесцветную фразу: «Постарайтесь найти время для того, чтобы осмотреть старинный центр курорта…»

– О, это довольно интересная история. – Мик провел ладонью по своим сбившимся на лоб каштановым волосам и положил обе руки на стол. – Мы почти никого не видели в Старом городе – только изредка слышали звуки шагов и голоса в отдалении – до тех пор, пока не дошли до булочной на круглой площади. Она… не знаю, как объяснить… Было очевидно, что туда ходят только местные. Ни цен, ни рекламы, все чисто и как-то… по-домашнему, что ли? Будто в гостях очутился, а не в магазине. К нам сразу же вышел пекарь, и мы с ним разговорились – сначала про ассортимент, а потом беседа как-то плавно перешла на более отвлеченные темы.

– Да, – подтвердил Симон, – он был очень рад, что мы, туристы, добрались до его булочной. Сказал, что мы обязаны попробовать то, чем живет коренное население, потому что, как он выразился, только через чуткое соприкосновение с элементами местных традиций можно познать новый для себя уголок мира, впитать его среду…

– Именно этот пекарь и поведал нам историю городка, – подхватил Мик, – а также поделился своими наблюдениями о том, как старая его часть пытается сосуществовать с туристическим центром. После этого он предложил провести эксперимент: впредь думая о каком-нибудь популярном направлении, пытаться вообразить себе не то, как там могут провести время путешественники, а то, чем живут и что думают о своем населенном пункте местные.

– Это же наверняка две совершенно разные точки зрения, – веско изрекла Шарлин. – То, что путешественнику открывается как целый новый мир, для местных – обычное дело, разве нет?

– Суть в том – как он нам объяснил, – что, только имея представление обо всех существующих взглядах на одно и то же место, можно его по-настоящему понять, раскусить, прочувствовать.

– А-а-а… – только и смогла с пониманием протянуть Шарлин одновременно с тем, как Мэри задумчиво кивнула, а Герман хмыкнул.

– Вы не согласны? – поинтересовался Мик.

– Напротив. Я и сам к подобному выводу пришел в свое время. – Герман улыбнулся. Симон вдруг приподнял брови, спохватившись.

– Самое главное! Маркетинг явно не наше призвание, – он усмехнулся, обращаясь к Герману, Мэри и Шарлин, и продолжил: – Товар у пекаря выше всяких похвал. Все такое мягкое,

– Что скажешь? – Мэри повернулась к подруге. – Было бы любопытно попробовать местную выпечку. Может, нам тоже посчастливится пообщаться с ним.

– Обязательно зайдем, как вернемся из похода, – убежденно кивнула Шарлин, а Симон поспешно добавил:

– Только имейте в виду, английского он не знает.

– Зато мы знаем французский, – улыбнулась Мэри.

– Ах да… конечно.

Шарлин слегка прищурилась и облокотилась о стол.

– Кстати говоря – как же вы в таком случае смогли понять друг друга?

– Он владеет швейцарским немецким, как и подавляющее большинство в этом кантоне, – отозвался Мик. – Мы с Симоном не все порой понимали с кристальной ясностью, но наша беседа была довольно долгой и обстоятельной.

– Понятно. Ну все, решено! – воскликнула Шарлин. – До которого часа эта булочная работает и как ее найти? Вы сказали, она расположена где-то на главной площади, да?

– Работает с семи до шести, вроде как без выходных. – Симон пожал плечами. – И – нет, не на главной; там есть еще одна площадь, маленькая, круглая. Я вам лучше на карте ее покажу, словами так просто не объяснишь… – Он разблокировал лежащий перед ним смартфон и, взяв его в руки, зашел в нужное приложение.

Герман слегка подался вперед.

– Маленькая площадь с фонтаном посередине? – уточнил он.

– Ну… там была какая-то скульптура за низким ограждением… – Мик помялся, принявшись постукивать пальцами по столешнице. – Возможно, это и в самом деле был фонтан.

Симон, нашедший тем временем на карте площадь, показал ее Шарлин, Мэри и Герману, который сначала наклонился чуть ближе, а потом вновь откинулся на спинку стула.

– Можете сказать, как она называется? Я отмечу ее у себя, – попросила Шарлин, доставая из кармана смартфон.

– Откройте карту и дайте мне, я наберу.

Шарлин последовала словам Симона, после чего он вбил название в поисковую строку и вернул устройство владелице. Пока обе дамы рассматривали экран, то приближая, то отдаляя картинку, Симон вновь взял в руки свой смартфон, набрал в нем что-то и практически сразу же оповестил окружающих:

– Действительно, это фонтан. – Он повернул экран к остальным – на нем было фото старинной статуи, состоявшей из трех округлых каменных рыб. Их головы были покрыты снежными шапками, а изо ртов торчали железные трубки, по которым в летнее время должна была струиться вода.

– Интересно, как он выглядит, когда работает? – протянул Мик. В ответ на это его брат вновь принялся что-то быстро печатать, одновременно с чем Мэри вдруг наклонилась ближе к столу и посмотрела на Германа в упор.

– Откуда вы знаете про фонтан? – спросила она. Молодой человек с простодушной улыбкой пояснил:

– Я уже был здесь, год назад. Тоже ходил в поход. Но о булочной не знал, так что с удовольствием зайду туда, как вернемся.

Четверо новых знакомых со вспыхнувшим по-новому любопытством уставились на него. Мик перестал постукивать по столу пальцами. Симон отложил смартфон в сторону.

– Как? – воскликнула Шарлин. – Вы уже были в таком же походе?

– Почти в таком же, да. Ходил коротким маршрутом, а в этот раз пойду длинным.

– Коротким – это в два дня?

– Да.

– Мы все сейчас таким идем, как я понял, – вымолвил Мик. Мэри энергично закивала. В глазах у каждого из новых знакомых Германа мерцало жгучее любопытство. Вопросы не замедлили посыпаться со всех сторон:

– Так, значит, вы уже не понаслышке знакомы со здешними местами? – уточнила Шарлин.

– Расскажите, пожалуйста, чего нам ждать? – поинтересовался Симон.

– Да, а то мы все здесь впервые, – добавил Мик. – Мы, разумеется, подготовились, и с утра гид посвятил нас в некоторые дополнительные нюансы… но вдруг у вас есть какие-то собственные наблюдения или замечания с прошлого года?

– Что ж. – Герман лучезарно улыбнулся. – В какой-то момент ходьбы на лыжах вы непременно начнете уставать – будьте готовы к тому, что это только начало. – Шарлин весело хмыкнула. – Не буду описывать местность – ее лучше увидеть, а вам, к счастью, это удастся совсем скоро… Пожалуй, вот что: наш гид, Рауль, по пути рассказывает много интересного о дикой природе, делится походными секретами, поэтому, если вы чувствуете себя на лыжах уверенно, советую идти неподалеку от него. В то же самое время не переживайте, если не будете поспевать. Не повторяйте моей прошлогодней ошибки: я тогда встал на беговые лыжи впервые за долгое время и сильно торопился, пытаясь игнорировать все неприятные ощущения. Так вот этого делать совершенно не нужно. Передвигайтесь в своем темпе – лучше чуть-чуть отстать, чем выбиться из сил, ведь тогда преодолеть остаток пути будет очень сложно. Если что, сзади, как правило, идет помощник гида. Он подстрахует и не даст потерять группу из виду.

Шарлин подала голос первой:

– Мы уже успели поговорить друг с другом… Кто-то на лыжах стоит хуже, кто-то лучше, но мы решили попробовать держаться вместе. Кажется, есть смысл в том, чтобы вы при любом раскладе пошли впереди нас, – отметила она, и Мэри с близнецами дружно закивали. – А что скажете насчет ночлега? Как проходит вечер на стоянке? У нее, кажется, есть название – «Энзиан»?

– «Энциан», да, – кивнул Мик.

Герман пожал плечами.

– Вечер довольно стандартный: ужин возле костра, общение… Я заметил, что после тяжелого дня на лыжах многие из тех, что не отправляются сразу же спать, становятся весьма разговорчивыми – порой даже более, чем это для них привычно. Так что скучать не придется. Персонал, как я понял, иногда присоединяется к туристам возле костра. И это здорово: в прошлом году с нами сидел доктор, Тимо. Очень интересная личность – надеюсь, и вам доведется послушать его истории. Мы просто покатывались со смеху. Да и Рауль…

– Вы, стало быть, уже знаете Рауля лично? – перебила его Мэри. Герман ответил:

– Да, он водил мою группу в прошлом году. За вечер у костра мы с ним обнаружили пару общих интересов, так и подружились. Именно Раулю я обязан тем, что вернулся сюда снова. – Молодой человек улыбнулся. – Вам уже известно, кто поведет вас обратно?

– Да, некий Дарио, – ответила Мэри. – Знаете его?

– Знаю, – живо отреагировал Герман. – Он был помощником Рауля год назад. Отличный парень, старательный. Я рад, что он уже водит группы самостоятельно. А с нынешним помощником гида вы уже успели познакомиться?

– Пока еще нет. Рауль сказал, что представит его на вечернем собрании. Это то, что нам предстоит помимо обсуждения маршрута, ради которого все это мероприятие и затевается.

– Кстати говоря, – Герман чуть понизил голос и обвел глазами всех сидящих вокруг, – Рауль не объяснял вам, почему он поставил

– Из утреннего собрания было в целом понятно, почему так, – ответил Мик. – Оно нам нужно было для того, чтобы пройтись по экипировке.

– Да, в основном. Чтобы в случае чего мы успели до вечера сходить в прокат и устранить недочеты, – добавил Симон.

– Вот оно что… – протянул Герман. – Разумно. В прошлом году было только одно собрание, вечернее… Вероятно, у «Фогт Алпайн» были причины слегка изменить подход к этому вопросу.

– Но ведь это даже хорошо, – отозвалась Шарлин. – Все под контролем, все наилучшим образом организовано и тщательно перепроверено. Так я чувствую, что компания действительно заботится о безопасности своих клиентов.

Оба брата одновременно поддакнули, а Мэри добавила:

– И от этого спокойнее.

Герман слегка склонил голову, соглашаясь.

В этот же момент звук шагов, приглушенных ковровым покрытием, возвестил о том, что в баре появился еще один человек. Едва продвинувшись в глубь помещения, он обратился к сидящим хрипловатым, но приятным и приветливым низким голосом:

– Добрый вечер!

– Добрый вечер, – бодро поздоровались с вошедшим братья и дамы. Герман обернулся и увидел в нескольких метрах от себя молодого мужчину, остановившегося у одного из трех больших прямоугольных столов в центре зала; он бросил на поверхность столешницы синюю шапку и какие-то бумаги и, посматривая на них, расстегивал теперь свою желтую куртку с крупными синими вставками на рукавах. Герман усмехнулся.

– Эту куртку я узнаю в любой точке мира, – произнес он по-французски, поднимаясь со стула. – Рауль!

Вошедший вскинул на него глаза и, моментально просветлев, воскликнул:

– Герман, друг мой!

Не медля ни секунды, Герман устремился навстречу своему старому знакомому – гиду, человеку, что вот-вот должен был повести его в числе других навстречу очередным приключениям. Мужчины коротко обменялись дружескими приветственными объятиями. Ликуя, что по прошествии столь долгого времени они наконец-то увиделись снова – в реальной жизни, а не на экране компьютера, – Герман задержал взгляд на лице Рауля.

У гида были короткие светло-русые волосы с желтовато-рыжим оттенком, красноватый пигмент которого становился более явственным только в небольшой аккуратной бороде. При этом он обладал темными, низко посаженными бровями, что делало его внешность яркой и запоминающейся. Нижняя губа, несколько полнее верхней, слегка выступала вперед, а между бровей пролегала горизонтальная складка, прочно врезавшаяся в лицо, несмотря на довольно юный возраст. Хоть Рауль и мог показаться на первый взгляд суровым и задумчивым, на деле он был добродушен, общителен и весел; часто улыбался, пусть его улыбка и имела легкий налет серьезности, всегда присутствовавшей в его серых глазах.

– Ты совсем не изменился, – весело заявил Герман.

– Еще бы, мы только неделю назад по видеосвязи общались. – Рауль ухмыльнулся. – Наконец-то ты здесь! Я уже начинал переживать.

– Я написал тебе около получаса назад о том, что заселился и даже успел взять в прокат лыжи.

– Да, это я увидел, но до твоего сообщения было еще несколько часов напряженной безвестности. Прости, кстати, что не ответил на него.

– Ничего, я этого ожидал.

– Я же говорю, мне проще позвонить.

– Знаю. Но это было не срочно. Я просто хотел, чтобы ты был в курсе.

Рауль кивнул и тут же спросил:

– Как ты долетел в итоге?

– Нормально, просто устал немного. С трех утра на ногах, а глаз за весь полет так сомкнуть и не смог.

Герман бодрился, улыбался в предвкушении предстоящих событий и сохранял непринужденность в голосе, но от пытливого взора не могло ускользнуть, что он и в самом деле испытывал сильнейшую усталость. Рауль внимательно всмотрелся в его лицо и настоятельно посоветовал:

– Тебе следовало бы лечь спать не позднее десяти. Это поможет восстановиться перед завтрашним днем.

– Да, я так и собирался, – отозвался молодой человек.

Гид сочувственно улыбнулся:

– Мне жаль, что твой день накануне похода оказался таким изматывающим.

– А мне, в свою очередь, жаль, что из-за этой задержки рейса я не смог присутствовать на утреннем собрании…

– О, это не проблема, – ободряюще махнул рукой Рауль. – Ничего особенного там не было. В группе несколько новичков, поэтому мы лишь прошлись по азам и проверили, все ли подготовили экипировку в соответствии с моей памяткой.

– И как? – поинтересовался Герман.

– В целом… неплохо. Кстати об этом: мне нужно будет взглянуть и на твое снаряжение.

– Разумеется. Сейчас принести?

Рауль с сомнением обернулся, посмотрел на настенные часы, висевшие над входом в бар, и, вновь повернув свое лицо к другу, изрек:

– Давай уже после собрания. С минуты на минуту должны прийти остальные.

– Договорились. – Герман помедлил, после чего спросил: – Ты как-то упомянул, что, помимо меня и твоего помощника, в группе будет еще шесть человек, верно?

– Теперь восемь. В последний момент оформились еще двое, Мик и Симон – ты с ними, похоже, уже успел познакомиться. – Рауль коротко взглянул на братьев и качнул головой в их сторону.

– Да.

– Сейчас ожидаем моего помощника и еще четверых. Они приехали большой компанией.

– Группа друзей?

Рауль помялся.

– То ли друзей, то ли коллег… скорее, второе, чем первое. Во всяком случае, трое из них работают в одной организации и прибыли одним рейсом.

Герман понятливо кивнул, но тут же вдогонку уточнил:

– А они каким маршрутом идут? Коротким или длинным?

– Длинным. Дойдут до самого подножия, так что нам предстоит провести с ними три дня.

– Вот и отлично. – Герман улыбнулся, и Рауль ответил ему тем же. Несмотря на навалившуюся на первого усталость, несмотря на бремя ответственности, лежавшее на втором, глаза обоих мужчин светились одинаково: в них отражались мечты о дальних странствиях и новых впечатлениях. Из-за спины Германа доносилось веселое беззаботное хихиканье продолжавших общаться между собой дам и братьев. Все наперебой говорило о том, что каждый в этом помещении находился в предвкушении предстоящих приключений, даже если для кого-то они должны были продлиться всего пару дней.

У входа в бар возникло какое-то новое движение. Герман поспешно перевел взгляд туда и увидел тройку неторопливо входивших в помещение людей; тройку совершенно новых, неизвестных и непривычных лиц. Все они были мужчинами. Двое шли впереди, на ходу расстегивая куртки: брюнет в дутой бежевой с золотистым отливом и богатым мехом что-то говорил русоволосому в черной. За ними молча следовал третий – это был слегка выделявшийся на их фоне высоким ростом блондин в ярко-голубом пуховике нараспашку. Все они держали уже снятые шапки и шарфы в руках.

Рауль обернулся на звук шагов, шелестящей верхней одежды и тихой, неразборчивой с расстояния речи. Глядя в упор на собеседника и не прерывая

А Герман провожал их взглядом. Компания обошла стол, на котором гид разложил бумаги, и остановилась лицом к входу. В этот же момент русоволосый со скромной улыбкой, в которой явственно читалась доля хитрецы, сказал вдруг что-то своему собеседнику, и тот разразился хохотом. Все сняли куртки и повесили их на спинки стульев; русоволосый и блондин сели, а посерьезневший брюнет с прищуром огляделся по сторонам, после чего грубовато, звонко выкрикнул бармену по-английски:

– Сюда кто-нибудь подойдет?

Не дожидаясь ответа, он опустился на стул и что-то небрежно шепнул успевшему развалиться справа от него блондину. Чуть помедлив, тот встал и направился к барной стойке, в то время как брюнет вернулся к разговору.

– Ваша группа практически вся в сборе, господин Катов? – вежливо уточнил Рауль, обращаясь к севшему неподалеку обладателю золотистой куртки. При этом он перешел на официальный язык группы – английский. Брюнет резко прервал диалог со своим собеседником и медленно перевел на гида долгий, немигающий и ничего не выражающий взгляд из-под полуопущенных век. На мгновение он застыл в этой позе, а потом полным спокойствия и хладнокровия голосом ответил:

– Да. Уолкотт на подходе.

– Супер, – кивнул Рауль и тут же устремил взор на дам и братьев, еще сидевших за небольшим столом неподалеку от барной стойки. – Подходите сюда, присаживайтесь, – пригласил гид, махнув рукой.

Пока они с готовностью поднимались со своих мест и выдвигались к столу, за которым должно было начаться собрание, Герман, стоявший рядом с Раулем, вгляделся в лица новоприбывших.

Молодого человека занимал мужчина, который благодаря такому повышенному вниманию со стороны гида в одночасье превратился из незнакомца в какую-то по таинственной причине авторитетную личность. Катов. Это был человек важного вида с гордой осанкой и расслабленными манерами, короткими приглаженными темными волосами, круглым носом и карими глазами. Катову, пожалуй, было за сорок, однако он выглядел довольно ухоженным, начавшие проступать на грубоватой коже морщины были слабо заметны. В глаза сразу же бросалась отличная физическая форма: рельефы бицепсов и грудных мышц отчетливо выделялись под тканью черной, облегающей торс футболки. Хотя вошедших было трое, никаких сомнений не было в том, что резко перебивавший все прочие запахи в помещении аромат дорогого одеколона исходил именно от Катова.

С усмешкой комментируя что-то сказанное собеседником, он вытащил из кармана черных лыжных брюк смартфон, затем пошарил во внутреннем отделении своей висевшей за спиной куртки. Оттуда он достал такое же устройство, только больше, размером с собственную крупную раскрытую ладонь, и положил его рядом с первым.

На то, чтобы рассмотреть все это, но не показаться бестактным, Герману понадобилось всего несколько секунд. После этого молодой человек обратил внимание на говорящего собеседника Катова. Тот оказался довольно миловидным мужчиной лет тридцати с растрепанными светло-русыми волосами, которые он в этот момент старался тщательно пригладить, с глазами серовато-зеленого цвета, полными губами и небольшим носом с резко очерченными ноздрями.

Тем временем остальные подошли к столу. Мэри и Шарлин сели в его торце лицом к барной стойке, а братья, приставив два недостающих стула, разместились на углу между ними и недавно вошедшими мужчинами. Тогда Герман тоже сделал шаг к столу и занял место напротив дам. Между ним и Катовым оставалось два пустых стула.

И тут обрывки разговоров между новоприбывшими стали для Германа отчетливо слышны. Он понял это, когда притихший было русоволосый вытащил откуда-то свой пискнувший смартфон, посмотрел на экран и негромко произнес:

– Максим, контрагент все-таки настаивает на том, что груз задержали именно по нашей вине. – Он вопросительно посмотрел на Катова, наморщив лоб.

– В программе все отражено, – негромко и будто нехотя протянул тот, глядя куда-то перед собой. – Я уже видел. Люди разбираются.

– Тут еще прикрепленный файл. – Русоволосый протянул собеседнику свой смартфон. Слегка подавшись вперед, Катов быстро пробежался глазами по экрану.

– Серьезно? – с сарказмом фыркнул он, а потом, в одночасье сменив выражение лица с ухмыляющегося на строгое, изрек: – Какая чушь. У меня совершенно другая информация. Так, Сергей… Уточни, с кем из наших они вели переписку на эту тему. Хотя нет. Я сам. – Катов взял в руки смартфон поменьше и начал в нем что-то набирать. – Какая наглость! Если они не могут позволить себе нормального таможенного брокера, это не дает им права думать, что перекладывание вины на поставщика может сойти им с рук. Наши сотрудники не посмели бы оставить столько полей незаполненными. Хотя… если это действительно так… – Брезгливо поджав губы, он покачал головой.

– …то я им не завидую, – продолжил за него русоволосый по имени Сергей. Катов приглушенно промычал, соглашаясь. Воцарилась недолгая пауза; Сергей мгновение мялся, после чего решился осторожно уточнить: – Мне переслать вам это письмо?

– Я не понимаю, почему ты спрашиваешь, – ответил Катов, продолжая что-то сосредоточенно набирать в смартфоне. – Разумеется!

Сергей кивнул и выполнил то, что от него требовалось. После этого он положил свой смартфон на колени экраном вниз и задумчиво пробубнил:

– Я, конечно, понимаю, что вечер уже, да и вообще все это недоразумение тянется дольше недели… но хоть бы до утра все разрешилось. Завтра мы с этим сможем разбираться разве что на стоянках.

– Завтра это будет уже не нашей проблемой, и ты это знаешь.

– Точно? – неуверенно переспросил Сергей. Катов невозмутимо пожал плечами, не отрываясь от набора текста.

– У нас здесь совершенно другие задачи.

Едва ли успев услышать несколько первых слов этого диалога, Герман не без легкого удивления отметил, что они все были ему знакомы. Очень хорошо знакомы: речь велась на его родном языке. Дверь в смысл всех изрекаемых фраз была распахнута для него настежь; от осознания этого факта он подпер голову рукой, облокотившись о стол. На протяжении всей шедшей фоном беседы Герман старался смотреть куда угодно, только не на говоривших. В какой-то момент он даже поймал взгляды братьев и дам и выдавил слабую улыбку в ответ. Катов тем временем закончил печатать, вернул смартфон на стол и, шумно вздохнув, повернул голову в сторону барной стойки. Внимательно проследивший за этим движением Сергей поспешил предупредительно крикнуть в том же направлении на языке, так хорошо понятном Герману:

– Антон! Ускорься.

Блондин оглянулся через плечо и тут же что-то сказал бармену, который заставил

– Уолкотт должен сидеть рядом со мной, тебе придется подвинуться.

Тот долго возился и двигал стулья перед тем, как пересесть и перевесить свою куртку. Теперь Германа от блондина отделял лишь угол стола; однако лица его молодой человек по-прежнему не видел, поскольку корпус Антона был полностью повернут к Катову и Сергею. Герман старался особо не смотреть в сторону всей этой компании, хоть троица так и норовила притянуть к себе всеобщее внимание. Его по-настоящему отвлекло то, что в помещение бара практически бегом ворвался парень в куртке неонового лаймового цвета. Застывший в ожидании лицом к входу Рауль увидел его первым и приветственно махнул рукой. Парень замедлил шаг и, кивнув со смущенной улыбкой тем из сидящих за столом, кто одарил его любопытным взглядом, подошел к гиду. С ним он обменялся парой фраз, после чего отступил и остановился позади Рауля и женщин, время от времени теребя в руках светло-серую шапку в тон брюкам. Гид же повернулся лицом к столу и склонился над разложенными на нем бумагами, упираясь обеими ладонями в шероховатую деревянную поверхность. Он сосредоточенно нахмурился и принялся просматривать написанное на листках.

Тем временем Катов придвинулся к столу и что-то насмешливо спросил у Антона. При этом он подпер подбородок рукой, из-за чего Сергею пришлось сильно податься вперед, чтобы быть в курсе разговора. Антон с безразличием пожал плечами, на что Катов утвердительно качнул головой и, продолжая сверлить блондина взглядом, изрек:

– Нет, значит.

– Ну а когда мне было этим заниматься? Мы весь день вместе находились.

Катов вновь что-то тихо спросил у него с легкой ехидной усмешкой, в ответ на что Антон протянул:

– Да потому что этот список так называемой экипировки полон какого-то барахла. Естественно, я взял с собой только наиболее нужные, с моей точки зрения, вещи.

Ухмылка не сползала с лица Катова.

– Так… и что же показалось тебе бесполезным?

– Ну, несколько вещей.

– Например?

– Например, коврик. Что это за дурацкий коврик? Зачем он вообще нужен?

В голосе Антона сквозила самая настоящая претензия. В ответ повисла тишина; продолжая ухмыляться, Катов убрал руку со стола и, откинувшись на спинку стула, обратил свой взор на дверной проем, через который его группа несколькими минутами ранее зашла в этот бар. Он выглядел позабавленным. Сергей между тем просто хлопал глазами, наблюдая за Антоном. Невольно озадаченный темой этого разговора Герман перебежал взглядом с одного участника на другого. Никто не торопился ничего пояснять; поэтому тот, не видя смысла скрывать, что он прекрасно понимает все, о чем ведется речь, счел своим долгом встрять в обсуждение:

– Если позволите… Туристический коврик нужен для того, чтобы у туриста была возможность сесть или лечь на землю.

Продолжая смотреть вдаль с легкой ухмылкой, Катов немного приподнял брови, но больше ничего не выдало в нем удивления. Сергей перевел было равнодушный взгляд на Германа, но тут же вернул его на Антона. Сам же Антон резко обернулся через плечо и обратил к Герману убийственно серьезное лицо. Он некоторое время смотрел косо, будто свыкаясь с тем, что в окружении оказался еще кто-то, кто понимает его слова, после чего нахмурился и возмутился:

– Как будто без него меня что-то остановит от того, чтобы сесть или лечь!

– Холодная и неровная поверхность земли обычно останавливает, – невозмутимо заметил Герман.

– У этого наверняка есть запасной, – обращаясь к Антону, но глядя все так же вдаль, посерьезневший Катов кивнул подбородком на стоявшего напротив него гида. – Тебе придется решить с ним данный вопрос.

Вновь повернувшийся к Катову блондин что-то промычал, после чего в помещении воцарилась относительная тишина: разговор сошел на нет. Однако буквально вслед за этим в бар зашел еще один мужчина – последний участник группы. Высокий и худой шатен с припорошенными снегом волосами, с узким острым лицом, он был одет в плотный удлиненный пуховик цвета хаки и темно-синие брюки. Едва переступив порог, вошедший приостановился, озираясь по сторонам и аккуратно счищая с головы и плеч белые осадки. В этот момент Катов заметил его и явственно приободрился, хоть и продолжал сидеть, расслабленно откинувшись на спинку стула.

– Уолкотт! – зычно воскликнул он.

Вошедший повернулся на звук; встретившись взглядом с его источником, он слегка откинул голову назад.

– Катов! – отозвался Уолкотт весьма похожим тоном и провел рукой по волосам, убирая их назад. Только после этого он растянул губы в подобие улыбки и двинулся навстречу окликнувшему его человеку, чинно ступая по терракотовому ковровому покрытию. Уолкотт обошел стол, на ходу расстегивая и снимая с себя пуховик, и остановился именно у того стула, который был заранее для него подготовлен.

– Добрый вечер, – мимоходом бросил Уолкотт Катову на английском с роскошным природным британским акцентом, которым, помимо него, в помещении обладала только Мэри. Больше никого из присутствующих он не удостоил и взглядом, будто, кроме них двоих, вокруг были сплошь неживые декорации. Катов, все это время провожавший Уолкотта немигающим, полным любопытства взглядом, вместо ответного приветствия спросил:

– Английский, русский? – Он произнес это на первом из перечисленных им языков. – Вы, как мы уже успели установить, на русском довольно неплохо говорите?

– Работа вынуждает, – металлическим голосом отозвался Уолкотт, вешая куртку на стул и отодвигая его. – Выбирайте вы.

– Что ж, – ухмыльнулся Катов, тотчас же перейдя на русский. – Как самочувствие?

– Все хорошо. – Уолкотт небрежно повел плечом и сел, и вместе с тем опустили задранные вверх головы Сергей и Антон, наблюдавшие за новоприбывшим с умеренным воодушевлением. У Германа же, наконец, появилась возможность украдкой рассмотреть Уолкотта получше: сероватая кожа, глубоко посаженные светло-зеленые глаза, точеный нос, тонкие губы; на вид он был немногим старше Сергея. Не успел Уолкотт разместиться за столом поудобнее, как Катов вновь заговорил, пододвигая к нему четвертый, нетронутый стакан с золотистым напитком.

– Не буду скрывать, вчера вы превзошли все самые смелые мои ожидания, – сказал он,

Уолкотт на мгновение замер с едва заметной тенью замешательства на лице, потом небрежно хмыкнул и прислонился к спинке стула. Он чуть повернулся вполоборота к Катову и закинул ногу на ногу.

– Столик забронирован? – спросил он вдруг.

– Само собой. Отсюда сразу же туда?

Уолкотт пожал плечами так, что это можно было расценить как согласие. Это Катов и сделал.

– Прекрасно, – вымолвил он с ухмылкой, продолжая внимательно рассматривать потянувшегося за стаканом собеседника.

Герман обвел взглядом всю эту группу из четырех человек, которую успел окрестить про себя «группой Катова», потом скользнул взором по братьям, дамам, парню в неоновой лаймовой куртке и, наконец, Раулю. Люди как люди. Он знал, что первое впечатление частенько бывает ошибочным – особенно при знакомстве с большим количеством человек одновременно. Еще ничего не давало понять, чем могло обернуться тесное общение с каждым из них.

Рауль закончил просматривать разложенные перед ним бумаги и выпрямился. Слегка размяв затекшую шею, он бросил взгляд на висевшие над входом в бар часы, после чего повернулся к сидевшим за столом людям и изрек:

– Что ж, давайте начнем. – Он произнес эту фразу полувопросительным тоном, посмотрев почему-то в упор на Катова. Тот вместо ответа лишь смерил гида недовольным взором и переключился на свои смартфоны: по очереди ткнул пальцем в экран каждого и бегло просмотрел новые уведомления. Герман тем временем оперся локтем о столешницу и повернулся всем корпусом к невозмутимому Раулю, который расправил плечи и, слегка улыбнувшись, открыл вечернее собрание.

– Я рад вас всех снова приветствовать. – Гид обвел окружающих мягким взглядом. – Завтра в семь утра мы уже пустимся в путь, и перед этим нам осталось лишь обсудить маршрут грядущего дня. Но для начала позвольте мне вам кое-кого представить…

– Ближе к делу, мы все уже представлялись, – сухо перебил его Катов, скрестивший перед собой руки в нетерпеливом ожидании. На лице Рауля отобразилось мимолетное и едва уловимое замешательство; глубоко вдохнув, он остановил было взгляд на Германе, но тут же обернулся и подозвал все это время находившегося позади парня в неоновой лаймовой куртке. Тот с готовностью сделал два шага вперед и встал на одну линию с гидом. Это был худой юноша приятной наружности со светлым сияющим лицом и блестящими темно-карими глазами, внешние уголки которых были изящно приподняты. На носу виднелась едва заметная горбинка, а челка спускалась чуть ниже бровей; он суетливо провел рукой по прямым черным волосам, попытавшись убрать их назад.

– Это мой помощник, его имя Минсу, – как ни в чем не бывало пояснил Рауль. – В случае возникновения каких-то вопросов или проблем, если меня не окажется поблизости, обращайтесь к нему. Минсу говорит и по-английски, и по-французски.

– Добрый вечер, – негромко произнес помощник гида бархатным голосом, застенчиво улыбаясь присутствующим. Его тут же поприветствовали полные энтузиазма путешественники, в том числе Герман. Он был в приподнятом состоянии духа; тем не менее он не смог не отметить, что этих приветственных голосов было намного меньше, чем людей в помещении. Герман украдкой оглянулся на членов группы Катова и не ошибся: каждый был тихо занят чем-то своим. Их предводитель ухмылялся, глядя в один из смартфонов; уставился в свой смартфон и Сергей, что-то бесшумно в нем печатая, в то время как Антон, всматриваясь куда-то вдаль, непринужденно потягивал напиток из стакана. Один лишь Уолкотт, казалось, следил за происходящим: он так и продолжал сидеть вполоборота к Катову, закинув ногу на ногу, только теперь еще и опирался одной рукой о спинку собственного стула и постукивал пальцем второй по столешнице.

– Ну а теперь перейдем к маршруту, – произнес Рауль, доставая карандаш из внутреннего кармана расстегнутой куртки, которую он за все время пребывания в помещении так и не снял.

Стоявший рядом с ним Минсу проворно поднял со стола весьма потрепанную карту местности, после чего раскрыл ее так, чтобы наглядно продемонстрировать отрезок пути, который ожидал путешественников на следующий день. Рауль придирчиво осмотрел картинку и поправил ее, слегка наклонив вперед.

– Подержи вот так, пожалуйста, чтобы всем было хорошо видно. Итак. Ничего сложного, – сказал гид, поворачиваясь к слушателям.

Указывая время от времени карандашом на карту, он принялся описывать нюансы предстоящего дня, делая упор на необходимости тщательно прибирать за собой после каждого привала. Это не заняло у него много времени. В конце своего повествования Рауль напомнил о правилах безопасности, возможных экстренных обстоятельствах и действиях, которые необходимо предпринимать в случае их возникновения.

– Все это вы уже читали в электронных письмах нашей компании, – отметил гид.

Герман слушал его предельно внимательно, хотя не только хорошо изучил все эти письма, но и не раз успел обсудить детали маршрута с ним лично, по видеосвязи: вдруг Рауль скажет что-то новое. Однако, несмотря на свою сосредоточенность на теме, в какой-то момент взгляд невольно скользнул в сторону группы Катова: они по-прежнему были абсолютно не заинтересованы происходящим. Сергей разглядывал что-то на рукаве своей футболки, внимание остальных же было полностью сосредоточено на смартфонах: Катов печатал большими пальцами обеих рук, двое других просто что-то листали.

Герман насторожился было, но тут же решил не придавать такому поведению особого значения. Это еще не могло говорить о том, что мужчины параллельно своим действиям не слушали или же в целом не знали, как вести себя в походе. Пара фраз, которыми он успел обменяться с Антоном, слегка озадачивала, это правда; но остальные вполне могли оказаться настолько бывалыми туристами, что Герману с его опытом в два пеших похода – по Карелии и Алтаю – и одному лыжному в этом же альпийском регионе оставалось бы им только позавидовать. Он скользнул взглядом по дамам и братьям, ловившим на протяжении всего мероприятия каждое слово руководителя походной группы, и перевел его на гида.

– Если у вас есть какие-то вопросы, не стесняйтесь задать их мне по окончании собрания, – подытоживал тем временем Рауль. Он принял от Минсу карту и теперь аккуратно ее складывал. – Далее. Я надеюсь, что те, с кем я сегодняшним утром обсуждал экипировку отдельно, успели с ней разобраться. И все же, пожалуйста, задержитесь после нашего мероприятия. – Положивший свою карту на стол Рауль был дипломатичен и не обращался к конкретным лицам. – На всякий случай еще раз напоминаю: все то, что было указано в высланном заранее списке, должно находиться в ваших рюкзаках. В противном случае наша компания сохраняет за собой право не допустить вас

– Столько пафоса, как будто мы завтра не в поход на лыжах идем, а на Эверест лезем, – донесся до Германа тихий ехидный комментарий на его родном языке. Он покосился на источник этого шепота, но не сумел разобрать, кому именно тот принадлежал. Герман лишь увидел, как Антон, лицо которого освещал экран смартфона, запрокинул голову и допил то, что было у него в стакане.

– Если кто-то утром не взял карту, сделайте это сейчас. – Рауль прикоснулся рукой к небольшой отдельной стопке сложенных перед ним пестрых бумаг. – Что касается теплых вещей, то я был рад отметить, что все подготовились соответствующе – молодцы. Этот февраль выдался у нас несколько более холодным, чем обычно. – Гид дал еще пару общих наставлений, после чего выдержал небольшую паузу. – Что ж, на этом, пожалуй, все. – Он слегка улыбнулся. – Желаю всем выспаться – завтра нам предстоит непростой день. Утром встречаемся около этого здания в 6:50. Постарайтесь не опаздывать.

– Не забудьте лыжи, – негромко добавил Минсу с улыбкой, тем самым слегка разрядив вдумчивую атмосферу.

На его реплику часть публики отреагировала веселыми ухмылками и смешками. Мик и Симон постучали по привычке костяшками пальцев о стол, но тут же, спохватившись, поблагодарили Рауля и его помощника, как и некоторые другие туристы. После этого братья поднялись со своих мест, что-то сказали сидевшим рядом дамам и с улыбкой махнули Герману, который отреагировал на это ответным жестом. Понимая, что они собираются уходить, он прибавил:

– До скорого!

– Увидимся завтра утром! – с воодушевлением ответили Симон и Мик. Распрощавшись с Раулем и его помощником, они первыми покинули помещение. Минсу обменялся с гидом парой комментариев, пожал ему руку и, надев шапку, тоже потихоньку устремился к двери, на ходу доставая из кармана куртки смартфон; одновременно с этим из-за стола, оставляя на нем после себя по большей части недопитые стаканы, начали подниматься перешептывавшиеся члены группы Катова.

– Ты все слышал, – вдруг отчетливо донеслось до Германа с их стороны. Повернув голову на звук, он увидел, что выпрямившийся Катов выжидательно смотрит сверху вниз на сидевшего Антона. Тот кивнул – не сразу, нехотя. Созерцая его еще не более мгновения, Катов сгреб свой пуховик в охапку и повернул моментально просветлевшее лицо к Уолкотту, который уже стоял в скучающем ожидании с курткой в руках. Катов незамедлительно завел с ним новый беззаботный разговор, и бок о бок оба двинулись прочь из бара. Второпях застегнувший на себе пуховик Сергей поспешил за ними, на ходу натягивая темно-бордовую шапку.

– Мы сейчас туда, где вчера были? – громко уточнил он, настигая удалившихся вперед мужчин.

– Да. – Катов приостановился и, обернувшись, крикнул: – Антон, ты понял, да? Мы туда же, где вчера были. Догонишь.

– Ага, – отозвался Антон. К этому моменту он уже поднялся со стула и теперь медленно обходил стол. Катов повернулся к Сергею и чуть тише, но все равно довольно громко, добавил:

– Главное – до двух не засидеться, как вчера.

– То есть как сегодня, – помолчав, заметил заискивающе взиравший на него Сергей.

– Блин. – Сдвинувшийся было с места Катов вновь остановился и посмотрел на подчиненного. – А ведь ты прав, умник.

Плутовато посмеиваясь, Катов с Сергеем зашагали вперед и поравнялись с уже поджидавшим их у выхода Уолкоттом. Втроем они дружно удалились из помещения.

Герман, зная, что ему с Раулем придется говорить дольше всех, не торопился, давая другим шанс обсудить накопившиеся за время собрания вопросы. Однако Шарлин и Мэри еще сидели за столом, тихо переговариваясь и никуда не торопясь. Посреди зала, неприкаянный, стоял лишь Антон. Некоторое время он недовольно топтался на месте, после чего резко подошел к Раулю и выдавил из себя какую-то фразу. Гид явственно озадачился; он закусил было губу, но вслед за этим кивнул и что-то ответил, указав рукой на выход из бара. Антон тут же двинулся туда, не поставив никакой точки в кратком диалоге. После этого Герман поднялся со стула и подошел к Раулю. Гид тут же обратил на него внимание, не отрываясь от дела: он принялся собирать разложенные листы бумаги, на каждом из которых была напечатана персональная информация об отдельном участнике похода и выбранном им маршруте. У Германа к этому моменту в голове роилось множество мыслей, и как-то само собой получилось так, что первой он с легкой улыбкой озвучил следующую:

– А ведь некоторые в твоей группе, оказывается, говорят на моем родном языке. – Он произнес это по-французски.

– Да… да. – Рауль кивнул. – Надо было раньше тебе сказать. Я как-то не подумал.

– Да это не столь важно, – пожал плечами Герман. – Просто довольно любопытное стечение обстоятельств, не находишь? То у тебя, насколько мне известно, с начала декабря не было групп с русскоговорящими участниками, то их вдруг насчитывается почти полсостава.

– Да уж, – хмыкнул гид, стукнув нижним срезом собранной стопки бумаг о стол и тут же аккуратно положив ее. Герман усмехнулся:

– Похоже, в этом походе у тебя будет прекрасная возможность попрактиковаться.

Рауль помолчал, положив руку на пояс и устремив на друга слегка посерьезневший взгляд.

– Не думаю, что мне доведется много с ними общаться. Вся эта компания довольно закрытая и обособленная… – Он слегка качнул головой вбок. – А для инструкций английского достаточно, они отлично на нем говорят. Кстати, думаю, ты понял, что только трое из этой компании приехали из твоих родных мест, – уточнил гид. – Господин Уолкотт – тот, что последним зашел, – британец.

– Однако интересно, что русским языком он тоже владеет. Хоть, возможно, и не так хорошо, как ты.

– Лестная оценка, – усмехнулся Рауль. – Раз так, не будешь возражать, если мы с тобой будем время от времени переключаться на русский? Немного практики мне бы действительно не помешало.

– Я всегда к твоим услугам, – улыбнулся Герман. В это же мгновение краем глаза он уловил движение: Шарлин и Мэри потихоньку начали вставать из-за стола.

– Между прочим, не думай, что я не заметил, – пока еще по-французски продолжил Рауль. – Ты приобрел самый настоящий парижский акцент.

– Ну что ты, до самого настоящего мне еще далеко.

– Не скромничай. Мне приятно, что ты так хорошо говоришь сейчас на моем языке. Ты и в прошлом феврале изъяснялся вполне сносно, но весь год от звонка к звонку я наблюдал улучшения, и, должен сказать, твой прогресс превзошел все ожидания. Молодец.

Дамы тем временем сделали по шажку навстречу говорившим и замерли неподалеку, явно намереваясь что-то обсудить с гидом. Поэтому бросивший на них взгляд Герман лишь слегка смущенно сказал:

– Что ж, я действительно уделял много внимания своему произношению.

Рауль довольно кивнул.

– Так… Давай я сейчас разберусь с остальными – это недолго, и после этого мы, наконец, пройдемся по твоей экипировке.

– Хорошо, – с готовностью успел произнести Герман, прежде чем гид добавил:

– Я могу подняться, чтобы тебе свой рюкзак туда-сюда не таскать.

– Отличная мысль. Сто третий номер.

Рауль поднял большой палец вверх в знак того, что принял информацию. Герман повернулся лицом к Мэри и Шарлин.

– До свидания, – добродушно произнес он.

– Увидимся завтра, – с веселыми улыбками откликнулись дамы.

«Здорово, что я уже успел найти точки соприкосновения с некоторыми членами группы», – подумал Герман. Из-за этого грядущий день уже рисовался ему полным непринужденного, душевного и веселого общения. Довольный, он взял со стола одну из лежавших отдельной стопкой карт, развернулся и направился к выходу из бара. Но не успел перешагнуть его порог и очутиться в просторном светлом фойе, как услышал откуда-то справа неопределенный возглас:

– Эй!

Голос показался Герману знакомым, и он сначала решил, что там продолжался какой-то разговор задержавшихся членов группы Катова. Однако, повернув голову по направлению к источнику звука, он увидел находившегося в полнейшем одиночестве Антона. Нетерпеливо поигрывая телефоном в руке, тот восседал в большом кресле и буравил Германа глазами. Испытавший легкое недоумение Герман на всякий случай оглянулся, но, кроме них двоих, больше никого не было. Пришлось признать, что возглас был обращен именно к нему.

– Он там скоро? – требовательно спросил Антон по-русски сразу же, как поймал его взгляд.

– Кто?

– Ну, проводник.

– Гид? – уточнил Герман.

– Без разницы. Он там скоро? Сказал подождать здесь, а сам где-то застрял.

Герман ответил не сразу:

– Скоро, наверное.

Антон принял информацию безмолвно; мгновение он еще смотрел на собеседника, а потом уставился в экран своего смартфона. Герман же с досадой задумался о том, насколько неудачно складывался у него как первый, так и второй диалог с этим человеком. Уходить на такой ноте – не лучшая мысль. С группой Катова ему предстояло провести несколько дней, а значит, сейчас было необходимо как-то спасти разговор с одним из ее членов и таким образом заложить фундамент для столь необходимых в походе если уж не товарищеских, то хотя бы просто доброжелательных отношений.

На эти соображения у Германа ушло совсем немного времени, но вместе с тем он впервые сумел, наконец, рассмотреть Антона получше. Высокий, слегка сутулый, он казался тонким и даже несколько хрупким. Сложно было распознать его истинный возраст: одновременно мог сойти и за мужчину лет тридцати, и за подростка. У Антона были очень светлые волосы с растрепанной челкой, бледно-голубые глаза, длинный острый нос и тусклый, бесцветный тон лица. Бледность до такой степени проходила через весь его облик, что Антон казался непримечательным: если бы Герман увидел этого человека в толпе на улице, он тотчас же позабыл бы его внешность.

В следующее же мгновение взгляд Германа скользнул по пуховику насыщенного, сочного голубого цвета, наброшенному на подлокотник кресла, и остановился на темно-серой футболке, в которую Антон был одет, – ее размер оказался несколько больше, чем это необходимо, и только подчеркивал худобу блондина. Посередине футболки красовалась какая-то крупная серебристая надпись. Вчитавшись в нее, Герман просиял: вот она, подходящая тема. С легкой улыбкой он тут же отвесил своего рода комплимент и признание в отменном вкусе:

– Хорошая группа. Мне она тоже нравится.

Антон, судя по всему, не ожидал, что его могут попытаться вновь вовлечь в разговор. Он нахмурился; льдистые, обрамленные белесыми ресницами глаза с сузившимися зрачками обдали Германа холодом. Тут же сообразив, о чем шла речь, Антон посмотрел на свою футболку и молча коротко кивнул.

– У них такие сильные тексты, не правда ли, – попробовал продолжить Герман, уже, впрочем, понимавший бессмысленность своей затеи. – В каждой песне не только оригинальная история, но и красиво, умело подобранные слова…

– Я не вслушиваюсь в слова, – равнодушным, бесцветным голосом перебил его вновь уставившийся в смартфон Антон. – Но музыка тяжелая, как я люблю, да.

Выражение его лица оставалось абсолютно безучастным; Герман же слегка приподнял бровь.

– Не вслушиваетесь? Но разве не в словах смысл? – осторожно поинтересовался он.

– Как по мне, это абсолютно ненужная информация.

– Ого, – невольно вырвалось у Германа. Антон на это лишь с презрением фыркнул. Разговор зашел в тупик, не успев толком начаться. У Германа не было иного выбора, кроме как оставить не настроенного на общение собеседника в покое. Трогаясь с места и проходя мимо продолжавшего что-то изучать в собственном смартфоне блондина, он тем не менее бросил напоследок:

– До свидания.

Антон оставил эту реплику без внимания, да Герман уже особо ни на что и не рассчитывал. Он пребывал в легком замешательстве, но не из-за сути диалога, а из-за того, насколько неприветливым оказался настрой собеседника. Особенно это было странно в начале похода, в который путешественники не в последнюю очередь отправляются ради того, чтобы завести знакомства с новыми интересными людьми, с теми, кого в своей обычной повседневной жизни они вряд ли когда-нибудь встретят. Впрочем, тут же решил для себя пересекавший фойе Герман, заморачиваться из-за случившегося вряд ли стоило – возможно, поглощенный происходящим по ту сторону экрана смартфона Антон был просто занят, или же что-то еще до вечернего собрания успело испортить ему настроение. Как бы то ни было, сейчас Герману необходимо было сконцентрироваться на более насущных вещах. С этими мыслями, приободрившись, он миновал лифты рядом с пустовавшей на тот момент стойкой регистрации, свернул налево к деревянной скрипучей лестнице и поднялся на второй этаж, где располагался его номер.

III

Очутившись в своем номере, Герман включил свет, ненадолго прислонился спиной к двери и тотчас же почувствовал, что всколыхнувшийся было во время собрания азарт, который охватывал его всякий раз, когда он думал о предстоящем приключении, затмила собой бескрайняя усталость. Весь день Герман старался не обращать внимания на обыкновенно сопровождающие недосып отголоски головной боли и легкую резь в глазах, но теперь, прислушавшись к себе, поразился их интенсивности. На мгновение он приложил одну руку тыльной стороной ко лбу, а потом взглянул на другую, в которой до сих пор была зажата карта местности. Герман развернул ее, одновременно с чем сделал шаг к рюкзаку, занимавшему собой весь стул возле небольшого письменного стола. Карта была совершенно новая. Хоть и довольно поверхностная – для любителей, не такая, какую демонстрировали сегодня Рауль и Минсу, – она все же была получше той, что удалось найти в интернете и заблаговременно распечатать. Удовлетворенно кивнув, он сложил и сунул ее в боковое

Надо бы сделать важный звонок, подумалось ему. Как только Герман заселился в отель, на него навалилось столько дел, которые надо было решить до начала собрания, что он даже ни разу не дотронулся до своего смартфона. Однако и сейчас было не лучшее время – Рауль мог подойти в любой момент. Вздохнув, Герман неспешно приблизился к расположенному напротив двери окну с желтыми занавесками. Он принялся наблюдать за тем, как редкие снежинки медленно оседают в воздухе по ту сторону стекла. Герман стоял так до тех пор, пока не понял, что от этого занятия его глаза начинают слипаться. Он потер их, вновь разворачиваясь к центру комнаты. В ожидании Рауля надо было чем-то занять себя, чтобы сохранить остатки бодрости. В подсознании яркой вспышкой мелькнула обыденная вроде бы картинка: клавиатура и экран. Компьютер остался дома, и как же непривычно было без него! Герман невольно отметил, что мысли в который раз за день вернулись к работе, хоть он и пообещал себе внять советам коллег и отвлечься от нее на все время отпуска. Однако это было не так-то просто: Герман горел идеей настолько, что привык двигаться к цели в любое время дня и ночи. Поэтому сама мысль о том, чтобы ненадолго сознательно перестать заниматься чем-то полезным, казалась ему противоестественной. Как и многих других полностью поглощенных каким-либо делом людей, резко обнаруживших себя в среде, которая вынуждает их расслабиться и отвлечься на беззаботное занятие, в первый день отдыха его еще не покидало ощущение, что он что-то упускает.

Одолеваемый этими сомнениями, Герман подошел к стоявшей напротив стола кровати, сел на нее и за неимением компьютера или хотя бы ноутбука достал из кармана брюк смартфон. Он посмотрел на выключенный экран так, как будто тот мог ответить ему на какой-то невысказанный вопрос, а потом взгляд скользнул сквозь него. Зная, впрочем, что так он нужный фрагмент не найдет, Герман набрал в поле поиска определенную комбинацию символов. Однако ему, привыкшему к двум широким мониторам с параллельно открытыми на них вспомогательными приложениями, пришлось признать – не в первый раз, – что на смартфоне он вряд ли может сделать что-то толковое, тем более в состоянии такой усталости. Герман закусил губу, вернулся на главную страницу и немного поиграл в недавно установленную игру.

Наконец послышался стук в дверь.

– Это я, – раздался из коридора голос Рауля.

– Открыто, – сказал Герман, откладывая смартфон в сторону, на желтое покрывало, и поднимаясь на ноги. Дверь отворилась, пропуская внутрь гида – он был по-прежнему одет в расстегнутую куртку. – Заходи, – радушно пригласил его Герман и указал жестом на практически полностью упакованный рюкзак: огромный, черно-оранжевый с серыми вставками.

– Как настрой? – первым же делом уточнил Рауль веселым тоном, перейдя на русский. Он тихо притворил за собой дверь и сделал пару шагов вглубь номера, осматриваясь: слева – дверь в ванную комнату и односпальная деревянная кровать у стены, справа – крючки для одежды, стол и стул.

– Не могу дождаться завтрашнего дня, – честно признался Герман. Рауль довольно улыбнулся, продолжая озираться так, будто искал что-то определенное. Лишь оглянувшись, гид увидел то, что его интересовало: к углу между входной дверью и крючками, на которых висели темно-синяя флисовая куртка и ярко-красный пуховик, были прислонены белые лыжи. Рауль тут же внимательно их осмотрел, проведя ладонью по каждой – руки у него были грубые, сухие и обветренные, с покрасневшими костяшками. Гид проверил крепление, время от времени кивая, после чего вновь повернулся к Герману лицом.

– Отличные лыжи. Ну что, приступим? – Рауль жестом указал на рюкзак. Облокотившийся к тому времени о спинку стула Герман с готовностью наклонился и достал из того же бокового отделения, куда совсем недавно спрятал карту, один из сложенных вчетверо листов. Развернув его, он протянул бумагу гиду.

– Это высланный тобой список снаряжения. Чтобы проще было сверить.

– Отлично. Но я и так храню все тут. – Рауль прикоснулся пальцем к виску, после чего заинтригованно уставился на рюкзак. – Девяносто литров? – уточнил он, хотя наметанным глазом и так это видел.

– Да, как ты и рекомендовал, – ответил Герман, убирая распечатку. – Не многовато?

– В самый раз. Семь дней ведь, если не больше, к тому же зима. У тебя все почти под завязку уже забито, видишь?

– Да. И все же он просто гигантский. – Герман хмыкнул и добавил: – Каких только шуток на его счет я не слышал со стороны Веры. Пожалуй, самым запоминающимся было ее предположение, будто я в него заберусь, и ты понесешь меня наверх на спине.

Рауль прыснул.

– При всем желании ты все-таки в него не поместишься.

– Увы. – Герман рассмеялся.

Похихикав, Рауль изрек:

– Вот что. Давай-ка мы сейчас посмотрим на оборудование, с каким ты будешь работать впервые. В том, что ты правильно собрал все остальное, я не сомневаюсь.

Для человека, который пользуется когда-то изученным иностранным языком далеко не ежедневно, у Рауля был на удивление богатый словарный запас и практически полное отсутствие ошибок в грамматике. Гид говорил с явственно различимым, но приятным акцентом и лишь изредка делал паузы, подбирая нужные слова.

Герман с готовностью отстегнул от внешней части рюкзака требуемое снаряжение. Однако для того, чтобы извлечь уже находившиеся в его недрах элементы экипировки, ему пришлось изрядно повозиться: необходимо было аккуратно достать все упакованные поверх них вещи.

– Один только минус есть во вместительных рюкзаках, – произнес Рауль, задумчиво наблюдавший за этим действом, – вечерами надо все из них вынимать, чтобы добраться до спального мешка, и каждое утро складывать обратно. Поэтому скажу по секрету, – он усмехнулся, – когда мы говорим, что выход назначен на восемь утра, то понимаем, что раньше половины девятого в путь не двинемся. Такие задержки, разумеется, не только из-за рюкзаков случаются, но тем не менее.

Выложивший к этому моменту все необходимое оборудование на стол Герман тоже усмехнулся. Рауль же со знанием дела принялся осматривать содержимое. Что-то он изучил поверхностно, на чем-то заострил внимание, а что-то досконально ощупал, в то время как Герман с интересом следил за его манипуляциями. Окончив эту процедуру, гид удовлетворенно кивнул, но с долей сомнения в голосе вымолвил:

– Все такое новое, будто только что с завода. Ты в нашем прокате брал? У информационного центра?

– Я еще до вылета все это купил, – ответил Герман. – В прокате взял только лыжи.

– Купил? – Рауль, которого не так-то просто было удивить, остановил на друге изумленный взгляд. Герман слегка улыбнулся и пожал плечами.

– Да. Я очень надеюсь, что для меня это

– Отличный настрой! – Лицо гида озарилось одобрением и энтузиазмом. – Но, стало быть, все это снаряжение еще не было протестировано в тех условиях, для которых создано… для которых предназначено?

– Нет, оно совершенно новое. Хоть я и прошел базовый курс подготовки, мы затрагивали на нем только теорию. Но консультант уверил меня, что насчет этих конкретных моделей еще не поступало никаких претензий. Он сам такими якобы не первый год пользуется.

– Да, эти две фирмы я знаю, – кивнул Рауль, медленно обводя взглядом некоторые разложенные на столе предметы, – и негатива об их продукции почти не слышал. Ну а что касается тестирования… на то нам и тренировка.

– Я ждал, что рано или поздно тема тренировки всплывет, – после недолгой паузы осторожно произнес Герман. – Я ведь пропустил ее из-за задержки рейса. Что теперь делать?

– У нас еще будет возможность провести ее на четвертый день похода, – уверил Рауль. – Там есть подходящее место.

Герман выдохнул с облегчением.

– Прекрасно. Не буду скрывать, я сильно переживал из-за этого. – Слегка приободрившись, он принялся укладывать извлеченную из рюкзака экипировку обратно.

– Я бы не пустил тебя без тренировки дальше, – усмехнулся гид. – Безопасность превыше всего. Имей в виду, на всякий случай на той стоянке у нас хранится запасное снаряжение. – С этими словами он взял со стола кое-что из оборудования и протянул предмет тут же перехватившему его Герману. – Так что не беспокойся, все пройдет замечательно.

– Очень на это надеюсь.

– Иначе и быть не может.

– Ну все, хорошо, ты меня убедил, – слегка рассмеялся Герман. Он застегнул рюкзак и, положив руки на бедра, повернулся к Раулю. – Теперь что? Обсудим полный маршрут?

– Если хочешь, – пожал плечами гид. – В принципе, завтрашний день уже подробно обговорен, а остальное мы еще по видеосвязи охватили. По пути нам с тобой все равно не раз предстоит многое детально разбирать. Но если есть вопросы…

– Да нет, в целом мне все понятно.

– Карта у тебя есть? – Рауль вдруг посмотрел на него очень серьезно. – Иметь собственный экземпляр гораздо важнее, чем может поначалу показаться. Завтра по просьбе Мэри и Шарлин я проведу среди дня краткий урок ориентирования на местности и буду подробно об этом говорить.

– Ориентирование на местности? – улыбнулся Герман. – Отличная идея.

– Ты и так, конечно, все знаешь, но…

– …никогда не бывает лишним освежить свои знания, – закончил Герман за Рауля. Тут же он снова слегка наклонился и хлопнул рукой по боковому отделению рюкзака. – Карта у меня есть, вот здесь. Но я все хорошо запомнил. В первый день идем на юго-восток, – встав бок о бок с Раулем, он поднял руку и принялся расчерчивать местность в воздухе, – на второй поначалу двигаемся еще южнее, к озеру, после чего повернем на север. – Он описал пальцем дугу. – На третий день нам сначала придется пройти еще чуть восточнее… и так далее. Могу более подробно рассказать, если хочешь, – Герман повернулся к Раулю лицом и заметил, что губы гида растянуты в довольной улыбке.

– Вижу, ты и впрямь хорошо все запомнил. Молодец.

– Спасибо, – весело отозвался молодой человек и тут же добавил: – Один вопрос у меня все же есть. Сколько нам предстоит обходиться без связи? Как я понял, весь завтрашний день она еще будет?

– Да, завтра будет. А потом уже только когда вернемся.

– То есть на седьмой или восьмой день… – задумчиво пробормотал Герман, что-то прикидывая в уме.

– Ты ведь имеешь в виду сотовую связь? – уточнил Рауль.

– Скорее даже интернет, чем сотовую.

– Ну… – задумчиво протянул гид. – Да, все это должно днем работать, пока мы будем находиться в относительной близости от населенных пунктов, – хотя, судя по отзывам, интернет в какой-то момент может начать барахлить. Но на месте первой стоянки есть вайфай, то есть и завтрашним вечером, и даже послезавтра с утра связь тоже будет. Впрочем, – продолжил рассуждать он, – вряд ли кто-то успеет ею воспользоваться, ведь вскоре после подъема мы должны будем выдвинуться в путь. В восемь тридцать. – Рауль смешливо сверкнул глазами. – А потом – да, готовься к тому, что снова все заработает только по возвращении сюда. Разумеется, полностью отрезанными от цивилизации мы не будем. У нас с Минсу есть рации для связи с Базой и друг с другом, ну и спутниковый телефон на всякий случай.

– Да, конечно, – кивнул хорошо осведомленный об этих тонкостях Герман.

В разговоре наметилась пауза; Рауль еще раз огляделся, после чего улыбнулся и произнес:

– Ну что ж, на этом, пожалуй, все.

Герман хотел было поблагодарить гида и распрощаться, однако в мыслях его вдруг невольно всплыла картинка, слегка насторожившая его. Когда как не сейчас, лицом к лицу с руководителем похода, попробовать немного развеять сомнения? Чуть помедлив, он произнес:

– Рауль… Можно задать тебе вопрос про нашу группу?

– Конечно.

– Вся эта отдельная компания – они опытные туристы?

– Ты имеешь в виду господина Катова и его окружение?

– Да.

– Опытные туристы? – Рауль немного помолчал, припоминая. – Что ж, господин Уолкотт – любитель хайкинга, но на лыжи, кажется, встал совсем недавно. Господин Катов, напротив, бывалый лыжник, а вот участвовал ли он в походах раньше – это мне неизвестно. Двое других – новички.

– Ясно, – вымолвил Герман и тут же рискнул задать еще один вопрос: – Можешь мне сказать, этот господин Катов – кто он вообще такой?

– Точно не знаю. У него какая-то высокая должность в своей компании.

– Ясно, – повторил Герман, качнув головой. Гид внимательно посмотрел на слегка задумавшегося друга и изрек:

– Постарайся особо не засиживаться сейчас, ложись спать пораньше. Если больше вопросов нет, я тебя покину – надо бы уладить еще пару формальностей перед началом похода…

– Да, конечно, не буду тебя задерживать. Имей в виду, завтра я прямо за тобой пойду, вторым. – Герман улыбнулся и хлопнул Рауля, который был практически одного с ним роста, по плечу.

– Я и не сомневался, – с ухмылкой отозвался тот. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Рауль кивнул на прощание и вышел. Закрыв за ним дверь, Герман оглянулся – смартфон по-прежнему лежал на покрывале. Герман подошел к кровати, взял в руки устройство, сел и, опершись локтями о колени, наконец-то набрал номер Веры, которая ответила практически сразу же. Они проговорили немало и долго еще не могли распрощаться, прежде чем отключились. Довольный беседой, Герман признал, что настало время отвезти чемодан в камеру хранения и, следуя совету Рауля, ложиться спать. Взгляд его упал на лежавшую на прикроватной тумбочке книгу, которую начал читать в самолете. Поднявшись, он взял ее в руки и отнес к стоявшему у окна небольшому черному

До рассвета оставалось еще около получаса, и только череда фиолетово-багряных всполохов на востоке намекала на то, что новый день готовится вступить в свою силу. Контуры отеля были хорошо видны благодаря еще работавшей в эти предутренние часы мягкой подсветке. Белый крест сиял посреди огромного красного полотнища, ниспадавшего с верхушки широкого двухэтажного здания. За ночь редкий снег перестал идти; воздух был чист и прозрачен. Легкий ветерок время от времени покачивал старинную деревянную вывеску под резной крышей отеля, заставляя ее еле слышно поскрипывать.

Парадная дверь с небольшим крыльцом выходила на восток. Там, за овальной подъездной площадкой, было припорошенное толстым слоем рыхлого снега пространство с редкими невысокими елями. Относительно прямое, оно уходило вперед на несколько метров, после чего резко спускалось в долину. В этом месте и пролегала граница курортного городка; за ней раскидывалось чарующее бесконечное царство нетронутой природы. Справа виднелись темные очертания хвойного леса, а слева – необъятный траверс гор, отделявших на горизонте небо от земли и принадлежавших обеим этим стихиям одновременно. Прямо же даже в относительной темноте отчетливо угадывались отражавшие любое мало-мальское сияние небесных светил широкие снежные просторы. В этом направлении путешественники и должны были с минуты на минуту выдвинуться под руководством Рауля.

В ярко-красном пуховике, с надетым на плечи рюкзаком, Герман стоял неподалеку от крыльца отеля. Одной рукой он обнимал вертикально поставленные на землю лыжи, а другой опирался на палки для них. Выспавшийся, он был в приподнятом настроении и с упоением ждал мига, когда походная группа пустится в путь. В очередной раз за последние несколько минут он обратил свой взор вперед, на постепенно расцветавший медными красками восток, и мечтательно всмотрелся в манящую, мерцающую, безлюдную голубую долину.

Помимо него, чуть раньше означенного времени снаружи отеля успели собраться остальные участники похода; главным образом они все разбрелись в разные стороны от ступеней крыльца. На расстоянии нескольких шагов от Германа, обратив спины к долине, а лица – к парадному входу, стояли Рауль и Минсу. Поставив массивные рюкзаки на землю рядом с двумя воткнутыми в снег комплектами лыж, гид и его помощник что-то обсуждали, попутно сверяясь с маленьким блокнотом в руках Рауля. Герман уже успел перекинуться парой фраз как с ними обоими, так и с еще полусонными Шарлин и Мэри – с тех пор дамы успели отойти в сторону и теперь о чем-то переговаривались по-французски. Но если эта пятерка, включая Германа, стояла в относительной близи друг от друга, то остальные находились на некотором отдалении. Так, на ступенях крыльца сидели Уолкотт и Сергей, а максимально ото всех отошел Катов. Герман в одной флисовой куртке стоял спиной к отелю у северной границы подъездной площадки, упирая руки в бока, и пристально всматривался в заснеженное полотно дороги. Время от времени он безуспешно пытался кому-то дозвониться, после чего неизменно чертыхался. В какой-то момент Катов круто развернулся, едва скрывая написанное на лице недовольство, но практически сразу же усмехнулся и неспешно подошел к молчаливо скучавшим на короткой лестнице мужчинам. Герман же, напротив, не видел их, но неплохо слышал.

– Всего два люкса на весь отель – и такие неудобные. – Он слегка покрутил шеей, разминая ее. – Не правда ли, Уолкотт?

Катов уже не спрашивал его мнения насчет языковых предпочтений и теперь без долгих церемоний обращался к нему исключительно по-русски. Возникла небольшая заминка.

– Редкостная дрянь, – в конце концов небрежно согласился Уолкотт, полубоком развалившийся на ступенях спиной к Сергею.

– Это все моя секретарша. «Берите в том же отеле, где находится место сбора, будет удобнее…» Ничего подобного. Я обязательно отчитаю ее по возвращении.

– Не помешало бы.

– У вас хотя бы люксы, – пробурчал Сергей, едва узнаваемый за натянутым до носа шарфом и надвинутым на глаза капюшоном. Он поежился в своей куртке и вздохнул; белесый пар, пронизавший шарф насквозь, поднялся вверх тонким полупрозрачным облачком и тут же растворился в предутренней тьме.

Катов Сергея будто не услышал. Он отвернулся и уставился туда же, куда хмуро взирал прежде, стоя на границе подъездной площадки.

– А вот и они, голубчики! – тут же процедил он.

Действительно: вдалеке сверкнули фары свернувшей на прямую дорогу машины. Черный минивэн за пару-тройку десятков секунд преодолел отделявшее его от отеля расстояние и, шурша колесами по снегу, остановился возле крыльца. Из автомобиля тотчас же, не погасив разрезавший полумрак свет фар и даже не прикрыв за собой передние двери, выпрыгнули двое мужчин в теплых черных одеждах с таким же белым логотипом, какой был начертан на корпусе их машины. Катов, напряженно и пристально глядевший на минивэн всё это время, стоял практически неподвижно, однако казался при этом взвинченным, раздраженным.

– Где вас носит! – прошипел он по-английски подскочившим к нему мужчинам. – Мы договаривались без двадцати! А сейчас уже почти без пятнадцати!

– Прошу прощения за задержку, сэр… Трасса в это время года порой леденеет… – донеслись до Германа слова одного из мужчин, прежде чем тот убавил громкость в голосе.

– Так если вы знаете, что это может случиться, значит, и выезжать надо раньше, не так ли? – продолжал шипеть Катов. – Я за что вам деньги плачу?

– Еще раз приносим свои извинения…

– Вы знаете, сколько раз я вам звонил? Почему трубку не берете? Бездельники… Это же надо так опоздать!

Герман украдкой взглянул на простой серебристый циферблат часов, черный ремешок которых обхватывал его запястье, – шесть сорок три. Слегка успокоившийся Катов принялся что-то тихо объяснять подъехавшим мужчинам, указывая на вход в отель, но спустя некоторое время взорвался громким, полным негодования шелестящим шепотом:

– Я что, по-вашему, и на улицу их должен был выкатить? Может, мне еще и за руль сесть и самому все отвезти?

– Простите еще раз… это

– Естественно, все в фойе!

Мужчины устремились к входу в здание и скрылись в помещении. Вскоре они выбежали оттуда с чемоданами и сумками, которые сразу же разместили в минивэне. Герман слегка развернулся, чтобы видеть крыльцо. Он заметил, как мужчины проделали еще несколько подобных заходов, с трудом огибая на ступенях ни разу даже не шелохнувшихся Сергея и Уолкотта. В какой-то момент они столкнулись в дверях с выходившим из здания Антоном. Он был в своей яркой голубой пуховой куртке нараспашку, в кремовой флисовой рубашке под ней и темно-бежевых брюках, с рюкзаком за спиной и лыжами в руках. Антон поначалу показался сбитым с толку, однако, когда мужчины вновь скрылись в фойе, он что-то крикнул им вдогонку, указав рукой куда-то внутрь помещения. После этого блондин взглянул в открывшиеся его глазам дали, недовольно втянул носом морозный воздух, закинул лыжи на плечо и спустился по ступеням. Зацепившийся за него взглядом Герман наблюдал, как Антон стремительно приближался. Прежде чем они поравнялись, он счел своим долгом положить новое начало их общению и повести себя так, будто никаких обменов репликами, натолкнувших его было накануне на неспокойные размышления, между ними не произошло.

– Доброе утро, – приветливо поздоровался Герман.

Собиравшийся в этот момент уже пройти мимо Антон чуть замедлил шаг и остановился, резко повернув голову. Его лицо было хмурым и в то же время неподдельно удивленным.

– Чего? – тихо, невнятно, будто поленившись полностью произнести это слово, переспросил Антон с ноткой самого настоящего возмущения в голосе. Его взгляд был раздраженным и пустым; подобная реакция привела Германа в замешательство, и закралось подозрение, что его попросту не узнали. Он попытался пояснить:

– Мы с вами вчера уже…

– Ага, ага, – продолжая хмуриться, Антон отвернулся, поставил лыжи на землю и резким жестом застегнул пуховик. После этого он вновь подхватил свою ношу и без лишних слов двинулся дальше – туда, куда направлялся изначально. Антон остановился неподалеку от Катова, у стоявших возле стен отеля стройным рядом невысоких елей, отделяющих окна первого этажа от улицы; там он обратил свое лицо к долине и воткнул лыжи в снег.

– Опаздываешь, – бесстрастно бросил Катов Антону.

– Да, извините, – буркнул тот.

Герман с едва скрываемым замешательством проводил Антона вглядом, понимая, впрочем, что особо обращать внимание на произошедшее и тем более принимать его на свой счет вряд ли стоило – этот человек и раньше не проявлял ни к кому особого дружелюбия.

«Пожалуй, нет больше смысла с ним заговаривать. Надо будет – сам подойдет», – беззлобно подумал Герман, еще продолжая некоторое время смотреть на Антона. Тот вдруг принялся нервно колоть лыжными палками снег.

Но как можно быть до такой степени мрачным в настолько многообещающий час? Герман и сам не привык начинать день так рано, еще и без чашки кофе, но предвкушение впечатлений, которые сулил поход, затмевали собой любые причины для недовольства. Путешественники пройдут по бескрайним белоснежным равнинам; вдохнут чистейшего альпийского воздуха; прочувствуют жизнь, если и не отрезанную полностью от времени, то, во всяком случае, существующую практически вне цивилизации; доберутся до гладких вод небольшого озера и в конце концов достигнут подножия горы, на которую… От картин, которые рисовало воображение, окрыленный Герман с мечтательным азартом усмехнулся.

Тем временем прибывшие к отелю на минивэне мужчины выскочили из здания, зажав в руках последнюю партию дорожных сумок, и принялись загружать их в автомобиль. Подошедший вплотную Катов внимательно провожал взглядом все совершаемые ими действия.

– Стойте, – вдруг скомандовал он, когда один из мужчин приготовился положить последнюю сумку в машину. – Вытащите. Дайте вон ту, коричневую, с бежевыми ручками.

Добравшись до требуемой сумки, мужчина резко выдернул ее из салона и, невольно приопустив, охнул – она явно оказалась тяжелее, чем он ожидал.

– Аккуратно! Не смейте ставить на снег! – громко воскликнул вдруг Катов. Он расстегнул сумку и пошарил рукой в ее недрах. – Не эту, – заключил он через некоторое время. – Достаньте другую такую же, вон она.

Мужчина, державший ношу за обе ручки на весу все это время, молча повиновался. Катов заглянул внутрь второй извлеченной из машины сумки, вновь поискал что-то одной рукой внутри и достал из некоего потайного отделения небольшой блестящий предмет.

– Кто вас знает, может, еще обыщете мне там все по пути, – проворчал он.

Стоявший в непосредственной близи от происходящего Герман тут же всмотрелся в лицо мужчины, продолжавшего держать сумку, пока Катов ее застегивал. Глаза были полны нескрываемой досады, и Герман невольно наклонил голову с сочувствием, хоть мужчина на него и не смотрел. Спустя мгновение тот и вовсе отвернулся, чтобы вновь разместить сумку в минивэне.

– Какие бы неприятные эмоции ни были с этими часами связаны, просто так отдавать их в чужие руки все равно страшно, – с циничной усмешкой произнес Катов по-русски, обращаясь через плечо к своим коллегам. Лицо Антона тут же расплылось в понимающей желчной улыбке.

– А, это те самые? – тут же встрепенулся сидевший за спиной Уолкотта Сергей. – Но зачем же вы их взяли? Вы ведь их не носите.

– Те самые, да. В спешке перепутал, хотел надеть другие… заметил только в аэропорту. – Катов хмыкнул, медленной вальяжной походкой направляясь к ведшим в отель ступеням. – Давно уже пора от них избавиться. Может, замаячит на горизонте какая-нибудь подходящая интересная сделка… Продать такую вещь – это так скучно. А может, мне их просто взять и выкинуть? – Он цинично усмехнулся.

– Ну вы скажете тоже, выкинуть, – воскликнул Сергей. – Отдайте лучше мне.

– Еще чего. Тебе, чтобы до таких часов дорасти, еще работать и работать. – Катов взглянул на него со смешливой укоризной. После этого он подошел к крыльцу и наклонился к стоявшему неподалеку от расположившихся на ступенях мужчин рюкзаку.

– Что за история с этими часами? – нечетко выговаривая слова, поинтересовался Уолкотт после небольшой паузы.

– О, я обязательно расскажу вам ее в ближайшие дни, – с таинственным лицом пообещал Катов. Он расстегнул рюкзак и запрятал в него поблескивающую вещицу, после чего надел свою лежавшую до тех пор поперек деревянных перил золотистую куртку.

– И как вы не мерзнете по такой погоде, – заметил все это время наблюдавший за его действиями Сергей с каким-то оттенком зависти и восхищения.

– Мышечная масса, – похвалился Катов, застегивая пуховик. – Я ведь не просто так тягаю железо.

Герман, бывший невольным свидетелем происходящего, не смог сдержать ироничной улыбки, а Катов вдруг выпрямился, положив руки на бедра, оглянулся на минивэн, недовольно цокнул языком и посмотрел поочередно на Антона и Сергея.

– Есть ненужные франки? – Оба его сотрудника замешкались с ответом. – Давайте,

Сергей полез во внутренний карман куртки и, медля, извлек оттуда портмоне; Антон же попереминался с ноги на ногу и пожал плечами.

– У меня наличных нет.

– У меня есть, – сказал вдруг Уолкотт, не спеша принимаясь расстегивать свой рюкзак.

– Что вы, что вы! – тут же запротестовал Катов. – Вы мой гость, даже не вздумайте.

Уолкотт молча застегнул рюкзак.

– Сколько надо? – спросил Сергей, держа несколько бумажек в руке.

– Давай сюда. – Катов резко выхватил все купюры из его рук. – Хоть все и оплачено заранее, на чаевые не будем скупиться, мы же не беднота какая-то.

Разложив банкноты, которых оказалось восемь, веером, Катов присвистнул:

– Нет, столько, пожалуй, будем им слишком жирно. – Он тут же свернул четыре бумажки и сунул их себе во внутренний карман. – Это оставим на потом, для вертолетчика… водителя вертолета… как он там называется?

– Вертолетных дел мастер? – предположил Сергей, не отрывая пламенного взгляда от купюр, остававшихся еще в руках Катова.

Тот хмыкнул, развернулся вокруг своей оси и подошел к закрывшим к этому времени багажное отделение и застывшим в ожидании мужчинам. Он дал им по две банкноты вместе с последними указаниями, после чего те не более и не менее учтиво, чем до этого, попрощались и сели внутрь машины: один – за руль, другой – на пассажирское сиденье рядом. Минивэн тут же тронулся с места. Осторожно обогнув устремивших на него бдительные взгляды Рауля, Минсу, Мэри и Шарлин, автомобиль описал вытянутый круг по просторной подъездной площадке. Продавливая шинами свежевыпавший снег, он выехал на северную дорогу и через несколько мгновений скрылся из виду.

– Все, наш багаж будет ждать нас в хранилище аэропорта Женевы, – бросил Катов, возвращаясь к своим коллегам и Уолкотту. Первым в ответ на это раздался голос Антона:

– Спасибо, что все уладили.

– Все ведь всегда держится на мне. – Катов снисходительно развел руками.

– Благодарю, что занялись и моим багажом, – небрежно произнес Уолкотт по-английски. – Мне начинает казаться, что вам действительно можно доверить решение практически любого вопроса.

– Не стоит благодарности, – по-русски залюбезничал было Катов в ответ, а потом мгновенно посерьезневшим, железным тоном добавил: – Абсолютно любого.

Герману не было, в сущности, никакого дела до всей этой болтовни, однако говорили Катов и его собеседники настолько громко, что то и дело перебивали его собственные несущественные в этот ранний час мысли. Парадная дверь отеля снова отворилась: на крыльце наконец-то показались последние участники похода, Симон и Мик. Парень в зеленой куртке придержал за собой дверь и пропустил вперед брата в бордовой. Чуть наклонившись из-за тянувших их назад рюкзаков, с лыжами в руках, они аккуратно обошли по-прежнему неподвижных Сергея и Уолкотта и спустились по ступеням. Герман соображал: впереди – бордовая куртка, позади – темно-зеленая…

– Салют! – весело и на удивление бодро обратились к Герману братья, приблизившись. Их непослушные каштановые волосы выбивались из-под одинаковых черных шапок. Герман поприветствовал их поименно:

– Симон, Мик! Доброе утро.

Близнецы широко улыбнулись, кивнули и проследовали прямиком к Раулю. Гид тут же сделал в блокноте пометку, после чего сунул его в рюкзак; карандаш он спрятал за пазухой. Герман бросил взгляд на Минсу, чья неоновая лаймовая куртка была так же ясно различима в этот предрассветный час, как и яркий желтый пуховик руководителя тура, и неожиданно для себя зевнул.

Стрелки часов уже приближались к семи утра, когда поход официально должен был начаться. Рауль, как и Минсу, у которого он справился о точном времени, надел на плечи рюкзак, после чего ударил пару раз в ладоши для привлечения внимания. Из-за облегавших его руки плотных черных перчаток хлопки получились тихими и глухими, но члены походной группы, большая часть которых ожидала в нетерпении и была готова отреагировать на любое новое движение, сразу же обратили на него свои взоры и подошли поближе.

Рауль был весел и полон энергии. Он поприветствовал всех окруживших его людей широкой улыбкой и произнес небольшую ободряющую речь:

– Дамы и господа! Мы с вами стоим на пороге того, что отделяет нашу привычную, комфортную жизнь от прелестей, недоступных любителям пассивного отдыха. Нам с вами предстоит стать героями самого настоящего приключения, которое для каждого из вас будет совершенно особенным – ведь эмоции и ощущения от увиденного и преодоленного у всех будут индивидуальными, неповторимыми. Вам предстоит самим написать свою историю этого похода. Я надеюсь, что вас ждут исключительно приятные впечатления, несмотря на те физические усилия, которые нам всем придется приложить в последующие дни. Да, будет нелегко, подчас тяжело, а то и вовсе невыносимо… но мы справимся. – Рауль вновь улыбнулся. – Итак, вы готовы?

– Да! – послышался с разных сторон ответ.

– «Тяжело и невыносимо», так он сказал? Просто восхитительно, – донеслось до Германа тихое, произнесенное по-русски бурчание.

Рауль тем временем продолжал:

– Первую, совсем короткую, часть пути мы пройдем, не надевая лыж. Нам предстоит спуститься в долину и преодолеть некоторое расстояние, прежде чем мы выйдем на оптимально ровную поверхность, а там я дам команду. Сейчас выстраивайтесь все по одному и старайтесь двигаться по тому пути, что я проложу, – снега намело немало. Всем все понятно?

– Да!

– Тогда вперед.

Рауль задорно махнул рукой и, подхватив лыжи, развернулся, продолжая через плечо посматривать на то, как участники похода выстраиваются за ним цепочкой. Минсу отправился в самый ее конец. Следуя за гидом, группа вереницей дошла до границы подъездной площадки, ступила на нетронутый снег и двинулась вперед. Рауль шествовал в умеренном темпе, высоко поднимая колени и огибая то и дело возникавшие на пути сугробы. Довольно скоро группа подобралась к резкому склону, по которому, как предупредил гид, надлежало спускаться боком. Герман следовал прямо за ним. Оглянувшись пару раз в те моменты, когда это было удобно, он увидел, что за ним шли сначала Мэри и Шарлин, потом близнецы, а затем – группа Катова.

Рауль то и дело замедлял шаг и оглядывался, следя за тем, как идут дела у остальных, а иногда даже приостанавливался, чтобы вместе с нагнавшими его членами походной группы подождать отстающих. Едва успевшие прибавить яркости небеса отбрасывали на землю умеренный и тусклый свет, но помощь фонаря в этот час уже была без надобности.

Хотя спуск в долину был довольно крут, сосредоточенные путешественники, продолжавшие двигаться связкой, сумели преодолеть его безо всяких происшествий. Выйдя, наконец, на относительно горизонтальную, хоть и чрезвычайно бугристую поверхность, многие из них не без интереса отметили, что снег не был здесь столь рыхлым, как на заметенном сугробами пространстве между подъездной площадкой и склоном. Странно, подумал

По знаку Рауля путешественники двигались прямо до тех пор, пока не отошли от склона на приличное расстояние, где бугры сменились более ровной поверхностью. Приблизившись к одной из разбросанных по всей долине отдельно от леса елей, гид остановился под сенью ее ветвей, развернулся и, подождав, пока последние путники вместе с Минсу догонят остальных, поманил всех к себе.

– Только что мы с вами преодолели довольно сложный участок, – сказал Рауль. – Все хорошо себя чувствуют? Здесь мы перейдем на лыжи. Но прежде чем мы наденем их и пустимся в дальнейший путь, сделаем небольшой привал. Рассвет, встающий над этими вершинами, поистине сказочный. – Гид на мгновение устремил взгляд в сторону цепи гор. – Он заслуживает вашего полного внимания. Располагайтесь поудобнее и налейте чаю.

– Чай, – услышал Герман позади себя чей-то тихий недовольный голос, говоривший на его родном языке. У него уже сложилось к этому моменту представление о том, кому именно он мог принадлежать. И действительно: обернувшись, он увидел, что стоявший в заднем ряду образовавшегося возле гида полукруга долговязый Антон, надменно уставившийся на руководителя походной группы сверху вниз, в следующее же мгновение повернул голову к Сергею и брезгливо добавил: – Терпеть не могу чай, не понимаю, зачем люди пьют эту бурду. Почему нельзя было вместо него разрешить нам всем взять с собой кофе?

– Да можно, наверное, – скептически отозвался Сергей. – Просто нравится некоторым людям определять за других, что им пить, что им есть, что надевать, как спать… чем дышать. – Он злорадно хмыкнул. – Я вообще думал взять кофе, но боялся, что этот с утра примется проверять наши термосы.

Антон похихикал. Уже успевший к этому моменту отвернуться Герман притворился, что реплики прошли мимо его ушей, – обычное дело, ведь в походе нередко слышны обрывки разговоров посторонних лиц. Молодой человек вообще старался реагировать на все происходившее вокруг него этим утром легко, однако он не мог не отметить, что некое внутреннее напряжение начинало оплетать его грудь всякий раз, когда он обнаруживал себя рядом с кем-то из группы Катова.

Тем временем участники похода, следуя рекомендациям гида, расстелили под елью туристические коврики и, разместившись на них, достали из рюкзаков заранее подготовленные термосы с чаем. Минсу сел рядом с Раулем, а Герман устроился неподалеку от них. Он видел, как сидевшие прямо перед ним лицом к цепи возвышенностей Мэри, Шарлин, Симон и Мик потягивали чай и завороженно рассматривали красочную, постепенно набиравшую сочность и то и дело менявшуюся в цвете палитру на небе и верхушках гор. Точно так же поглядывавший на становившиеся все более яркими с течением времени природные красоты, Герман разговорился с Раулем, который не замедлил начать сыпать короткими забавными историями из прошлых походов. Поворачивая время от времени головы в сторону гида, к ним с удовольствием прислушивались как увлекшиеся фотографированием просыпавшейся природы дамы, так и отчасти сумевшие вовлечь в свою беззаботную беседу Минсу братья. Однако в какой-то момент Рауль замолчал, отхлебнул в очередной раз из своей кружки чай и задержал долгий взгляд на группе Катова. Герман посмотрел в том же направлении и слегка удивился. Сергей и Антон сидели с унылыми лицами, зажав в руках по кружке горячего, еще дымившегося чая, в то время как Катов о чем-то переговаривался с Уолкоттом – точнее, Катов говорил, говорил много с застывшей на губах легкой усмешкой, а Уолкотт кивал и иногда что-то односложно отвечал.

– Отдохните еще немного, – довольно громко сказал вдруг гид, обращаясь непосредственно к этой обособленной четверке. – Оглянитесь вокруг! Полюбуйтесь пейзажем!

– Он думает, мы до этого ни разу гор не видели? – тут же хмыкнул Катов так, что эти вроде бы негромкие слова все же донеслись до ушей Германа, после чего покивал на раздавшиеся в ответ на свой комментарий смешки сидевших возле него Сергея и Антона.

А рассветная природа и вправду была восхитительна, с ее окрашивавшимся в розоватые тона и искрившимся золотистыми искорками снегом, с безмятежным морозным воздухом. Герман засмотрелся по сторонам. Все это он уже видел год назад – но все, что хранилось в его памяти, меркло по сравнению с теми подлинными видами, которые открывались перед ним сейчас. Панорама сверху всегда захватывает дух, но вид снизу частенько остается недооцененным. Участники походной группы сидели в долине, словно в колыбели, и практически со всех сторон вокруг них вырастали великаны, будь то многометровые деревья или нерукотворные колоссы гор с их живописными каменными изгибами. Именно горы в конечном итоге и собирали в эти минуты все взоры с любопытством осматривавшихся по сторонам путников. Глаза сами собой скользили в заоблачную высь, устремляясь к пикам возвышенностей – острым, куполообразным или плоским, – и это зрелище заставляло что-то съеживаться внутри в патетическом восторге.

В какой-то момент небеса резко посветлели на несколько тонов – до разгара дня было еще далеко, но от ночи уже практически не осталось никакого следа. В очередной раз задумчиво обведя глазами панораму, Рауль уточнил у Минсу время, после чего отставил термос с опустевшей кружкой в сторону и поднялся с места.

– У вас есть несколько минут для того, чтобы пофотографироваться. После этого мы продолжим путь, – громко объявил он. – Не забудьте убрать за собой, если вдруг появился какой-то мусор, и можете потихоньку надевать лыжи.

– Кошмар, уже? Я совершенно не успел отдохнуть, – проворчал Антон. Взглянувший в его сторону Герман, вставая, увидел, что Катов наклонился к автору реплики поближе и что-то тихо, но убедительно высказал ему исподлобья. Одновременно от четверки отделился Сергей: поднявшись с коврика, он отошел в сторону и, встав спиной к лучшим видам, принялся неторопливо делать селфи на их фоне, непрерывно меняя наклон головы и по-разному перехватывая руками смартфон.

Покончив с чаепитием, остальная часть походной группы принялась готовиться к продолжению пути. Герман, дамы и братья охотно помогли Раулю и Минсу прибраться так, что только примятый и притоптанный снег мог намекнуть на то, что в этом месте кто-то устроил привал. После все путешественники надели лыжи и накинули рюкзаки на плечи. Рауль напомнил некоторые основы поведения в походе и закончил речь следующими наставлениями:

– Идем по проложенной лыжне,

В среднем темпе путешественники долго шли прямо, точно вдоль лесистой местности, находившейся справа от них на расстоянии не меньше полусотни метров. Утро уже набирало свою силу, и Герман зачарованно, с любопытством отмечал, как мерцающий розоватый снег становится бледно-оранжевым, постепенно превращаясь в иссиня-белый; как солнце впереди встает все выше и выше, начиная слепить глаза. Ощутив это, Герман подтянул серый шарф в тон шапки и спустил на нос находившиеся до этого на лбу оранжевые горнолыжные очки с зеркальным отражением. Он любовался внушительной громадой укутанного снежным покровом хвойного леса и наслаждался приятным хрустом снега под лыжами. Краем уха Герман слышал, как следовавшие прямо за ним Мэри и Шарлин то и дело обменивались восторженными фразами на французском, и улыбался, довольный тем, что не один испытывает такие яркие, захлестывающие эмоции.

Рауль все чаще останавливался, чтобы хвост группы не отставал слишком сильно – со временем общий темп продвижения несколько снизился. Герман и обе дамы еще держались бодро, но близнецы уже были на порядочном от них расстоянии, а остальные так вообще маячили где-то вдалеке. Гид, тоже успевший к этому времени надеть очки и натянуть на нос шарф, подкидывал не отстающим от него троим членам походной группы короткие веселые подбадривающие истории всякий раз, когда те вынуждены были некоторое время стоять на месте в ожидании.

Спустя несколько десятков минут путь потихоньку начал уходить вверх, на вздымавшийся над лесом холм. На этом этапе Герман и сам, наконец, почувствовал, как устали его натренированные мышцы от выполнения однообразных действий. Он начал двигаться несколько медленнее и выдыхать чуть громче обычного. Рауль в какой-то момент вновь притормозил и слегка повернул верхнюю часть туловища назад; тогда Герман тоже остановился и, опершись на палки, бросил взгляд через плечо. Выяснилось, что дамам еще удавалось поспевать за шедшими впереди мужчинами, но близнецы окончательно сбавили ход – следовавшему за ними Катову даже удалось их нагнать.

– Осталось чуть-чуть, – уверил Германа Рауль. Герман повернул голову к гиду, энтузиазм которого, казалось, был неисчерпаем. – Обед в двенадцать на вершине этого холма. Оттуда мы с Минсу и дадим краткий урок ориентирования на местности для желающих. Что делать, когда нет ни навигатора, ни связи. – По голосу Герман понял, что Рауль усмехается.

– Полезная вещь, – тут же отозвался Герман, усмехаясь в ответ, и последовал за тронувшимся с места другом.

Путь наверх не был крутым, но уставшим от длительной физической нагрузки людям он давался с трудом. В какой-то момент вновь обернувшись, Герман увидел, что на этот раз даже Мэри и Шарлин отстали от него на несколько метров. Заодно он обратил внимание, что группа Катова, за исключением его самого, еще довольно энергично шедшего следом за Симоном, уже давно растянулась на порядочное расстояние – разрывы между ее участниками составляли навскидку пару десятков метров. Вновь приостановившийся Рауль сдвинул очки на лоб и с прищуром вгляделся в хвост группы, где Минсу стоял рядом с последним из отстающих коллег Катова, явно стараясь его подбодрить.

– Подождем, пока остальные подойдут поближе, – пояснил Рауль как Герману, так и нагнавшим их через некоторое время Мэри и Шарлин. Сразу же вслед за этим гид принялся развлекать всех троих занимательной историей о том, как в далеком детстве он все никак не мог в первый раз забраться на лыжах вверх по резкому склону – у Рауля получалось дойти лишь до определенной точки, после которой он неизменно начинал скатываться. Тогда он еще не знал, что крутой подъем, в отличие от того относительно пологого, на котором они сейчас стояли, нужно преодолевать лесенкой.

В ожидании хвоста походной группы прошло немало времени. Находившийся в самом конце Минсу в какой-то момент обратил внимание на устремленные на него взгляды и ускорился даже несмотря на усталость, отчетливо читавшуюся в его облике. Примкнув к цепочке последним, он адресовал Раулю уверенный жест, означавший, что как у него, так и у подотчетного ему хвоста группы все было в порядке. Гид в ответ повторил движение помощника и громко, так, чтобы слышали все выстроившиеся перед ним в кривоватую линию лыжники, отрывисто провозгласил:

– Уже скоро! До высшей точки минут двадцать! Там сделаем привал!

Он тут же вновь сдвинулся с места, Герман – за ним, а следом потихоньку и остальные участники похода.

Рауль оказался прав: не прошло и двадцати минут, как вся группа добралась до вершины этого огромного, растянувшегося на многие десятки метров холма. Склон был настолько плавным, что верхняя точка этой возвышенности открылась взору неожиданно, оказавшись на поверку широким и ровным участком. Герман понял, что они добрались до цели, только когда увидел, что доехавший до определенного места гид сделал на лыжах пару шагов в сторону и остановился, окинув почтенным ритуальным взглядом открывшийся ему пейзаж. Только после этого он оглянулся и обратил сосредоточенный взор на членов своей походной группы. Продолжая посматривать в сторону постепенно прибывавших на вершину холма путников, Рауль приложил руку к закрепленной на лямке его рюкзака тангенте – небольшому черному устройству, по форме напоминавшему вытянутый с одной стороны эллипс. Оттуда торчал проводок, подсоединенный к спрятанной в недрах рюкзака рации, что позволяло пользоваться ею, не вынимая наружу, – чтобы передать сообщение, следовало лишь зажать кнопку на вспомогательном устройстве. Это гид сейчас и проделал. Он что-то коротко и отрывисто сказал по-французски, в ответ на что после непродолжительного шипения раздалось лаконичное «принято».

«Сообщил Базе, что мы устраиваемся на обед», – догадался Герман. Сам он, чуть-чуть не доезжая, подобрался поближе к Раулю и тоже сделал

Перед ним раскинулась величественная панорама. Насквозь прожигая васильковое небо, прямо в лицо светило продолжавшее следовать к своему зениту солнце. На секунду у прижавшего к себе одной рукой лыжи Германа захватило дух; его будто подбросила в воздух неведомая сила, не дав понять, поймает ли потом. Он почувствовал себя воспарившим над мягко спускавшейся снежной долиной, простиравшейся настолько далеко, насколько глаз мог видеть. Справа взгляду продолжали открываться бесконечные пики посеребренного леса. Чуть левее было относительно ровное пространство, и лишь на изрядном расстоянии угадывались очертания поджидавших путников снежных холмов, подобных тому, на котором Герман стоял сейчас, – огромные, с этого ракурса они не позволяли увидеть то, что находилось за ними. Совсем слева в пейзаже господствовал все тот же нестройный ряд уходившей далеко вперед горной цепи. И повсюду между этими вершинами и лесом выгибали свои спины скалистые гребни – большие и малые, как присыпанные снегом, так и черневшие, они вразнобой вырастали из земли вперемешку с отдельными нагромождениями жандармов и валунов и обособленными скоплениями елей.

Кроме походной группы – ни души. Эти земли будто ждали их одних, будто им одним они готовились простереть влекущие объятия и вверить свои тайны. Не изрытый еще следами человека свежий снег расстилался по долине белым переливающимся бархатом, драпировавшим окрестные каменные возвышенности своим тяжелым изящным покровом. Неприкосновенное величие. Казалось, здесь можно делать все что угодно – вдали от неусыпных посторонних глаз этот нетронутый уголок так и звал властолюбивую человеческую натуру утвердить на нем свои собственные порядки. Но в чутком, вдумчивом, восторженном разуме это зрелище пробуждало лишь желание покориться красоте и могуществу, слившимся здесь воедино, и с благоговением созерцать царственный край в его процветающем естестве издали до тех пор, пока его не поглотит ночная тьма.

Позади пару раз скрипнул снег, вслед за чем до Германа донеслись звуки русской речи с легким приятным акцентом.

– Ты смотришь точно на восток. Там, впереди, сегодняшний ночлег, – подошедший к нему справа Рауль указал куда-то на не доходившую еще до холмов на горизонте местность. – А оттуда мы пришли. – Он обернулся. Герман проследил за взглядом гида и прищурился, безуспешно попытавшись рассмотреть горнолыжный городок, где началось их приключение, после чего вновь устремил взор на просторы перед собой.

– Рауль, я ведь хорошо помню эти места… а смотрю на них, как в первый раз, – произнес вдруг Герман, зачарованно склонив голову набок. Гид одобрительно, с довольством хмыкнул, словно говоря: «Я бы удивился, если бы это было не так». – Настоящее раздолье. Все такое белое, что слепит глаза. Неужели когда-то эти поля бывают зелеными?

– Еще бы. Не просто зелеными – здесь растут десятки разновидностей цветов, летают бабочки, а аромат… Летом луга усеяны желтым, розовым, голубоватым… Крокусы, нарциссы, анемоны… – Рауль запнулся, после чего добавил пару наименований цветов по-французски, не имея понятия, как они звучат на других языках. Герман не знал этих французских названий, да и вообще не был специалистом в ботанике, но ему четко привиделось такое разнообразие флоры и фауны, что он только и смог в восхищении покачать головой.

– Невероятно. Природа такая изменчивая. Своевольная и придерживающаяся плана одновременно. Земной шар продолжает крутиться, и она продолжает жить своим вечным циклом – от холода к жаре, от упадка, в котором она тоже по-своему прекрасна, к возрождению… Всегда, из года в год. Так было до нас, так будет впредь.

Рауль странно промычал – это можно было расценить и как согласие, и как сомнение. Герман тем временем продолжал:

– Надо же… Проходят года, а мне еще сложно бывает порой постичь то, каким разным может быть одно и то же место по настолько независящим от человека причинам.

– Человек вмешивается в слишком большое количество природных процессов, – после короткой паузы ответил Рауль, всматриваясь вдаль. Герман повернул голову и задержал взгляд на его серьезном профиле.

– Считаешь?

– Иначе ты бы сейчас это так не прокомментировал.

Герман развернулся и вновь принялся медленно водить взглядом по пейзажу.

– Возможно. Да, если так подумать… Когда-то человек благоговел перед стихиями, и природа определяла то, как он жил. Теперь же, когда мы научились даже реки поворачивать вспять, все стало наоборот. Уже порой кажется странным, что что-то разумное может происходить без нашей воли, само по себе. Даже не знаю, хорошо это или нет.

– Хорошо? Мы здесь всего лишь гости. – Продолжавший пристально глядеть вдаль Рауль сложил руки крестом на груди. – И не нам определять, как жить природе. Человек должен помнить, что как бы ни старался показать свое превосходство над окружающим миром, слабее в этом противостоянии всегда будет он. Сколько бы рек ни было повернуто вспять, «наоборот» не будет никогда. Воды возьмут свое и побегут по руслам так, как было предписано… ммм… предначертано, затопляя все человеческие селения по пути. Природа, знаешь ли… Ян как-то сказал мне, что природа – она как древний языческий бог, благосклонный к тем, кто умеет ценить и уважать, и беспощадный в своих наказаниях. Идти следует с ней, а не против нее.

Герман помолчал. Немного покопавшись в засевших в памяти прошлогодних рассказах гида, он уточнил:

– Ян – это тот парень, который учил тебя азам альпинизма?

– Мой лучший друг и напарник в горах, да. – Рауль кивнул.

– Как тонко он понимает окружающий мир.

– Да. Именно благодаря ему я и сам стал уделять окружающему миру должное внимание. – Рауль в очередной раз посмотрел через плечо на походную группу, после чего перевел потеплевший взгляд на задумавшегося Германа. – Что ж, вот и заслуженный привал. – Он улыбнулся, после чего воткнул лыжи в землю и снял с себя рюкзак. – Мы с Минсу сейчас займемся едой. Как только будет готово, позовем всех обедать.

– Помочь с чем-нибудь?

– Что ты! Отдыхай. – Рауль благодушно хлопнул приятеля по плечу и сделал несколько шагов навстречу уже успевшим подняться к этому моменту на холм членам походной группы для того, чтобы поздравить их с преодолением большей части отмеренного на текущие сутки пути.

Путешественники к этому времени находились на плоской возвышенности уже в практически полном составе – не хватало только Сергея, Антона и Минсу. В какой-то момент Герман, погрузившийся в спровоцированные созерцанием панорамы мысли, очнулся и осознал, что слева от него уже некоторое время стояли Шарлин и Мэри; чуть

– Вы это видите? – с придыханием задала Герману вопрос оказавшаяся ближе всех к нему Шарлин.

– Да. Потрясающе, не правда ли?

– У меня просто нет слов.

Мэри покачала головой.

– Вы представляете, сколько всему этому лет?

Исполненные любопытства Герман, дамы и братья принялись прохаживаться по плоской вершине холма, изучая различные ракурсы. В какой-то момент это занятие прервал голос гида, возвестивший, наконец, о том, что члены походной группы могут начинать готовиться к трапезе. Уже изрядно проголодавшиеся путники тут же поспешили подойти к нему и, скинув рюкзаки на землю, принялись устраиваться поудобнее, расстелив на снегу туристические коврики. Возле газовой горелки, стопок посуды и провианта разместились Рауль с Минсу, которых окружили Герман и четверо его новых знакомых. На небольшом отдалении от них, сев спинами к солнцу, Катов с коллегами и Уолкоттом образовали свой замкнутый, обособленный круг. К этому времени уже все участники похода были в очках, горнолыжных или просто темных; кто-то домазывал лицо кремом с солнцезащитным фильтром после того, как раскладывавший еду по алюминиевой посуде Рауль увидел полупустой тюбик в руках Минсу и напомнил о его важности.

Пока помощник гида в два захода относил группе Катова тарелки с приборами, Рауль успел раздать их путешественникам, сидевшим вокруг него. Возвышаясь надо всеми, стоя на коленях, он объявил:

– Наконец-то отдых, не правда ли? Сейчас мы пообедаем, а потом у вас будет свободное время. Часть его желающие могут провести, освежая со мной и Минсу свои знания о том, как правильно ориентироваться на открытой местности. В остальном же вы вольны делать все что угодно – только не убегайте далеко. – Рауль усмехнулся. – И, конечно, не забывайте про фото. Ну а пока – приятного аппетита!

Сразу же после этих слов Герман накинулся на обед с жадностью утомленного физической нагрузкой человека. Лишь переключившись на чай, он с удивлением осознал, что закончил свой прием пищи раньше всех. Симон с Миком, как и группа Катова чуть поодаль, еще сосредоточенно стучали ложками по металлической походной посуде, выгребая из нее наскоро приготовленную Раулем на газовой горелке пищу. Мэри и Шарлин о чем-то посовещались между собой, отставили свои уже наполовину опустошенные глубокие тарелки и отошли куда-то в сторону.

Герман же задумался о своем. Перед его глазами вновь начинали пробегать алгоритмы; алгоритмы, с которыми он еще вчера пообещал себе распрощаться до конца похода. Ему настойчиво начинало казаться, что ту формулировку, которая сейчас вдруг пришла в голову, он еще не испытывал. Или все же испытывал? Его рука потянулась было к смартфону во внутреннем кармане пуховика, но он тут же отдернул ее. Чем бы ни были заняты его мысли в городе – это уже следовало отложить до возвращения, иначе было как-то… нечестно; нечестно по отношению ко всему тому, что находилось в этот миг вокруг него. Одна из причин, по которой Герман любил походы, заключалась в том, что в них он становился частью другого мира – отрывался от привычной жизни, чувствовал себя по-настоящему живым. Пора было уже оставить размышления и расслабиться, впитать живительную силу могучей природы, способной как вдохновлять, так и карать. Разве это не восхитительное открытие? Где, как не здесь, можно ощутить себя принадлежащим чему-то большему? В городе человек растворяется; там он находит других, но теряет себя.

Допив чай в кружке, Герман закрыл термос и сунул его в рюкзак. Сразу же после этого молодой человек поднялся с земли – глядя на прогуливавшихся дам, он тоже решил воспользоваться возможностью лишний раз пройтись и осмотреться. Оказавшись в какой-то момент неподалеку от них, Герман увидел, что Мэри и Шарлин были заняты тем, что снимали друг друга на смартфон на фоне долины.

– Дамы, – обратился он к ним, – если хотите, я могу сфотографировать вас вдвоем.

– Можете? Это было бы очень мило с вашей стороны. – Мэри протянула ему устройство.

– Подвиньтесь чуть вправо, иначе против солнца получается слишком темно… а так еще и горную цепь будет видно.

– Сделайте побольше кадров, пожалуйста, – попросила Шарлин. Герман кивнул, и подруги приобнялись, позируя с широкими улыбками на лицах. Он постарался сделать как можно более гармоничные снимки и даже присел в какой-то момент, чтобы в кадр, помимо подруг, удалось получше вписать и горы. Нащелкав дюжину фотографий, он выпрямился и, возвращая смартфон владелице, заключил:

– Готово.

– Большое спасибо, – прощебетала Мэри, принимая устройство.

– Не за что, – улыбнулся Герман, вслед за чем продолжил свою неспешную прогулку.

– Отлично.

– Перешли мне прямо сейчас, я отправлю своим, – звучали вдогонку голоса листавших кадры женщин.

Герман бродил, запечатлевая в своей памяти образы вечной и в то же время мимолетной красоты. Чтобы постичь полноту красок, он порой сдвигал очки на лоб. Вдоволь насладившись этим занятием, Герман, вдохновленный, вернулся к своему рюкзаку, присел на одно колено и вновь достал термос. Он налил себе еще немного чая, устроился поудобнее и, остудив дуновениями, выпил. Дамы к этому моменту уже успели вновь присоединиться к окружившей Рауля и Минсу части группы и доедали свой обед; Симон и Мик, оба в черных стильных солнцезащитных очках, с удовольствием вертели головами по сторонам. Сидевшая чуть поодаль группа Катова к этому моменту успела отгородиться от остальных торчавшими из снега, как частокол, лыжами. Вся эта четверка о чем-то лениво переговаривалась и посмеивалась, потягивая чай.

– Да… – задумчиво произнесла вдруг Мэри, откладывая ложку в сторону и озираясь. – Столько снега! У нас он даже не каждый год выпадает. Не то что в таком количестве.

– А у нас его всегда было навалом. Каждую зиму, – ответила Шарлин. – Однажды в начальных классах мы с друзьями такой замок построили… с настоящими крепостными стенами. Два дня трудились, а потом почти неделю играли в осаду после уроков, пока все не развалили. – Она весело и хитро улыбнулась, предавшись воспоминаниям.

– Кажется, когда я в школе училась, у нас тоже его было как-то больше. Хотя, может, мне это только кажется… Но я отчетливо помню три особенных январских дня. Снег не переставая шел все выходные, и из-за этого в понедельник отменили занятия в школе; если бы не отменили, все равно никто бы не смог приехать. И мы с подругами из окрестных домов катались все эти три дня с близлежащих холмов на картонках…

– Жаль, что у нас нет столько времени на что-то подобное сейчас, – посетовал Симон. Полулежавший на коврике рядом с ним Мик недолго думая зачерпнул рукой снега, скомкал его и, чуть размахнувшись,

– Эй! – воскликнул тот от неожиданности. – Так, значит? Ну держись!

Близнецы как по команде вскочили на ноги и принялись бегать вокруг расстеленных возле гида и его помощника туристических ковриков, швыряясь друг в друга снежками. Их заливистый и заразительный смех с каждым мгновением становился все громче и громче.

– А вы чего сидите? – воскликнул в какой-то момент Мик, обратив свое лицо к Герману. – Давайте с нами!

Не успел мигом воодушевившийся Герман подняться на ноги, как в него тут же прилетел запущенный кем-то из братьев снежок, и в воздухе зазвенел веселый смех обоих.

– Не зевайте!

Герман наклонился и набрал в обтянутые теплыми черными перчатками ладони снега.

– Сейчас посмотрим, кто здесь самый меткий, – ухмыльнулся он, на скорую руку скатывая небольшой ком, и прицелился в ближе всего находившегося к нему Симона.

Герман быстро вошел во вкус любимой зимней забавы. Без попаданий обменявшись снежными снарядами с Миком, краем глаза он подметил, что его брат помог одной из дам встать, и вторая поднялась следом за ней. Обе с удовольствием подключились к игре. Не прошло и нескольких минут, как густые темные кудри Шарлин оказались полностью припорошенными снегом; белые следы попаданий, уже успевших покрыть одежды Германа и братьев, были также на ее куртке лососевого цвета и брюках с крупным зебровым принтом. Мэри играла более осторожно: она не так уж часто метала снаряды, зато ей лучше всех удавалось уворачиваться – участники снежного боя практически ни разу не сумели задеть ее бледно-голубой лыжный костюм.

С опасением проследив взглядом за траекторией одного из запущенных снежков, чуть не угодившего прямиком в помощника гида – тот вовремя уклонился, – Мик воскликнул:

– Минсу, давай с нами!

– Я не… – от неожиданности предложения смутился было все это время с интересом наблюдавший за развитием игры Минсу.

– Давай, что здесь такого!

– Я не знаю… могу ли… – Он неуверенно взглянул на Рауля. Гид тут же кивнул:

– Почему бы и нет, развлекись.

– Рауль, а ты? – повернулся к нему оказавшийся в этот момент неподалеку Герман.

Широко заулыбавшийся Минсу вскочил с коврика и, зачерпнув снега, принялся готовить попавший между ладоней материал к битве. Гид слегка улыбнулся и отрицательно качнул головой.

«Да, конечно, – спохватился заигравшийся Герман. – Руководителю группы надлежит следить за такими развлечениями со стороны, мало ли что…»

Сразу же вслед за догадкой Герману в голову пришла мысль о том, что, наверное, следовало бы и остальным участникам похода предложить принять участие в игре. Он взглянул на Катова и его группу и невольно замер. Отгородившись от других участников воткнутыми в снег лыжами, отвернувшись от гор и долины для того, чтобы устремить взоры в центр своего тесного круга, те были чем-то заняты – непонятно чем, но в их понимании это явно было важнее всего того, что происходило вокруг. Что ж, возможно, не всякий взрослый человек может вообразить себя самозабвенно играющим в снежки. Но уж если группе Катова и весь окружающий их в эти минуты мир был не столь интересен, как свои дела… Резко втянув носом воздух, Герман решил ничего им не говорить. Он тут же вернулся к баталии, благо в этот момент тихо подкравшийся сзади помощник гида залепил ему снежком между лопаток.

Минсу, как оказалось, вообще играл очень умело – он даже с дальнего расстояния каким-то образом умудрялся почти без промахов поражать выбранную цель, при этом не давая соперникам шансов попасть в себя. В какой-то момент они с Шарлин устроили самую настоящую дуэль, но здесь-то удача ему и изменила: Мэри, пришедшая на выручку подруге, подбежала поближе и обстреляла отвлеченного помощника подготовленными заранее снарядами. Мик тем временем уворачивался от скоординированной атаки своего брата и Германа. Оказавшись возле Минсу, вслед за последним выпадом Мэри он запустил в него свой снежок, а когда помощник развернулся, пытаясь понять, откуда именно в него все это прилетело, поспешил крикнуть, указывая на Симона:

– Это он!

– Ах так… – хотел было весело возмутиться его брат, но тут же получил запущенным Минсу снежком в грудь.

Пока шла игра, компания из шести раззадорившихся человек немного переместилась с возвышенности на северный склон. Несмотря на его относительную пологость, Мик сразу же потерял равновесие и случайно опрокинул оказавшегося рядом брата так, что тому за шиворот попало много снега.

– Ай! Холодно, блин! – воскликнул Симон, пытаясь вытащить из воротника жалившие комки.

– Прости, я случайно. – Расстроенный случившимся Мик закусил губу и принялся его отряхивать. Рауль, под неусыпным взором которого резвилась вся эта компания, тут же обратил внимание игравших на то, что им следовало быть осторожнее, после чего встал с коврика и подозвал к себе своего помощника. Слегка облепленный снегом Минсу весело поблагодарил всех за то, что пригласили его принять участие в этой зимней баталии, и направился к гиду. Игра тем временем продолжилась; Герман в какой-то момент понял, что сильно проигрывает Мику и Шарлин – они попадали в него куда чаще, чем он в них. Слегка выдохшаяся компания еще некоторое время перебрасывалась снежками, сдабривая этот процесс веселыми восклицаниями, но внезапно Симон замер как вкопанный, уставившись вдаль. Герман тоже приостановился и, переводя дух, посмотрел в том же направлении.

– Какая же все-таки красота, – с придыханием озвучил парень его мысли. Обратив внимание на двоих внезапно застывших участников похода, дамы и Мик сразу поняли, что именно их отвлекло. Неспешно, будто отдавая дань торжественности преходящего мгновения, они подошли поближе к Герману и Симону и встали с ними бок о бок в один ряд.

Одухотворенные, они завороженно глядели вдаль, стараясь запомнить детали сказочных красот, ставших для них реальностью всего на несколько дней. Они стояли так некоторое время, не в силах насытиться видами этого маленького, лишь чудом попавшегося им на жизненном пути края, этой песчинки посреди необъятного земного шара, им самим казавшейся ни с чем не сравнимой своей монументальностью. Стояли до тех пор, пока Мик вдруг ни с того ни с сего не предложил:

– Давайте крикнем?

Шарлин весело и громко хмыкнула, а Мэри слегка наклонилась вперед, чтобы взглянуть на зачинщика, и спросила:

– В каком смысле?

– Просто возьмем и крикнем. На счет три. Все, что в голову придет.

Герман слегка усмехнулся. Такое занятие можно было расценить как своего рода комплимент этим грандиозным просторам – на маленькой, стесненной деревьями опушке мысль свободно крикнуть едва ли может прийти кому-нибудь в голову.

– Подождите… – сказала тем временем Мэри. Она обернулась и громко, так, чтобы гиду было хорошо слышно, уточнила: – Рауль, здесь можно

Все пятеро с интересом взглянули на него через плечо. Руководитель походной группы, суетившийся вместе с помощником на корточках возле своего рюкзака, одарил их теплым взором и с улыбкой произнес:

– Почему нет.

Тогда Мик, дождавшись, пока Герман, Симон и дамы вновь повернут лица к долине, принялся с расстановкой считать до трех. Все набрали побольше воздуха в легкие, и каждый на свой лад крикнул в пространство:

– Аа-а-а-а-а!

– Хэ-э-э-э-эй..!

– Ау-у-у-у-у-у!!!

– Rock'n'roll will never die! – когда остальные голоса стихли, добавила Шарлин, приставив руки рупором ко рту. Слова, звеня, повисли меж гор, а довольная пятерка рассмеялась.

На этой веселой ноте Герман, братья и дамы, не сговариваясь, начали потихоньку разворачиваться и возвращаться к своим вещам. В их головах засело понимание, что за время привала следовало бы хоть немного отдохнуть физически, чему игра в снежки совершенно не способствовала. Поднимаясь на вершину холма первым, Герман отметил: как хорошо, что обед был довольно скромным, ведь, испытав чувство полного насыщения, едва ли кто-то из путешественников был бы способен участвовать в такой баталии.

Дамы и братья еще медленно плелись позади, когда Герман подошел к своему коврику. Опустившись на колени, он достал из рюкзака термос и налил в кружку еще немного чаю – после всей беготни очень хотелось пить. И тут со стороны находившейся чуть поодаль группы до него донеслось отчетливое ворчание:

– Вон они. Господи, неужели без этого всего было никак не обойтись.

Герман вскинул голову. Катов. Его лицо частично прикрывала собой пара лыж, но, постаравшись, можно было заметить, что он с откровенной неприязнью взирал то ли на братьев, то ли на дам, поднявшихся в этот момент на вершину холма. Герман невольно нахмурился. Тем временем глядевший в ту же, что и Катов, сторону Уолкотт фыркнул, а Сергей вымолвил:

– Просто детский сад какой-то. Теперь, после того как они тут поорали, лавина какая-нибудь, случайно, не сойдет? Не накроет нас по пути?

«Наверное, надо что-то на это сказать?» – подумал было еще больше омрачившийся из-за этих предположений Герман, делая пару глотков чая, но тут за своей спиной он услышал негромко сказанные Раулем по-французски слова:

– Есть еще свободных минут пятнадцать. Если мы ждем подходящего времени, то это, пожалуй, оно.

Молодой человек обернулся и увидел, что гид обращался к своему помощнику – как раз в это мгновение тот согласно кивнул. Пока компания из пяти человек еще находилась на склоне, Минсу успел помочь Раулю собрать все то, что потребовалось им для приготовления пищи; теперь же он вновь присел на корточки и принялся что-то искать во внешних карманах своего рюкзака. Гид обвел присутствующих взглядом – массивной фигурой стоял он сейчас против солнца, ненадолго сдвинув очки на лоб.

– Ориентирование на местности? – уточнил Герман у него по-английски.

– Да. Сейчас начнем.

– Прекрасно, – приободрилась Шарлин. Как она, так и Мэри с братьями вновь разместились на своих ковриках рядом с Раулем и Германом. – Я очень ждала. Как я упоминала вчера утром, в походы хожу часто, но, как и в этот раз, с проводником. Так что сама маршруты я давно не строила. Во время школьных экспедиций нам географ что-то рассказывал, но я почти ничего из этого не помню, – пояснила она, обращаясь уже к Симону и Мику.

– Я вообще об этом никакого понятия не имею, – переглянувшись с кивнувшим братом, объявил Мик. – Это сложно? – Он повернулся к Раулю.

– Ничуть, – повел плечом гид. – Это и просто, и быстро, к тому же сам процесс довольно увлекательный. Для этого нужен лишь подходящий компас и карта.

– Подходящий?

– Я буду все показывать вам на примере жидкостного планшетного. – Рауль расстегнул ворот куртки и продемонстрировал слушателям висевший на шее плоский прибор. Мельком посмотрев на компас, Герман перевел взгляд на группу Катова, не дававшую ему в последние минуты покоя. Сейчас, пока дамы и близнецы с энтузиазмом готовились освежить знания или поучаствовать в чем-то новом для себя, четверо мужчин за забором из лыж, казалось, собирались продолжать игнорировать любую подобную общую деятельность. Откуда в них такое отсутствие интереса ко всему за пределами их компании? И откуда такая неприязнь к тем, кто оказывает происходящему вокруг должное внимание? Герману внезапно пришло на ум предположение, что если он лично поговорит с ними, то сможет хоть немного прояснить для себя причины их безразличия ко всем интереснейшим моментам маршрута. Для чего-то же ведь они решили собраться все вместе именно в походе?

Герман загорелся этой идеей. Резко выдохнув, он допил остатки чая в алюминиевой кружке и закрыл термос, после чего поднялся и решительно устремился к группе Катова. Входившие в ее число мужчины находились всего в нескольких шагах от него, но Герман хотел подойти к ним с той стороны, где не было понатыканных в землю лыж и палок и где он таким образом смог бы беспрепятственно увидеть их лица. Он обошел сымпровизированную ограду, по пути поглядывая на находившихся за ней людей: Катов и Уолкотт что-то листали в смартфонах, Сергей лежал на спине, закинув руки за голову и подставив свое миловидное лицо солнцу, а Антон, полулежа на левом локте, явно играл в телефон, поскольку, помимо того, что он яростно бил большими пальцами по экрану, из динамиков устройства доносились приглушенные звуки драки. Когда четверо мужчин без помех открылись взору, описавший полукруг Герман остановился и, несмотря на светившее в глаза солнце, сдвинул очки на лоб. По пути он успел подумать о том, что сказать группе ему особо было нечего – тем более учитывая то, что с тех пор, как он их всех в первый раз увидел, успел перекинуться парой фраз лишь с одним из них. Самой разумной показалась идея просто предложить им поучаствовать в предстоящем мероприятии. Ничего страшного, если он опередит Рауля. Зато либо такая исходящая не от гида, а от обычного туриста инициатива всколыхнет интерес этих мужчин, либо же… Слегка щурясь, молодой человек учтиво обратился к мужчинам по-русски:

– Здравствуйте. Мы еще не совсем друг с другом знакомы, меня зовут Герман… – В ответ на это никто даже не пошевелился, но он продолжил: – Рауль, наш гид, с минуты на минуту начнет объяснять основы ориентирования на местности, и мы будем рады, если вы к нам присоединитесь.

Герман обвел безмолвствовавшую публику взором. Ему вдруг показалось, что скрытые за темными стеклами очков глаза Катова глядят не на экран смартфона, а в упор на него – с насмешкой, в ожидании, какова будет развязка этой сцены. Сначала никто не отреагировал на его слова, и лишь спустя

– Это обязательно?

– Нет, – ответил Герман. – Но это очень полезный навык для любого туриста.

Антон, до этого сосредоточенный на экране своего зажатого в руках смартфона, погасил его. Он положил устройство рядом с лежавшими тут же, на коврике, который ему все-таки удалось раздобыть, очками, которые задолго до этого зачем-то снял, и покосился на Катова. Убедившись, что тот не собирался иметь к разговору никакого отношения, Антон устремил на Германа пронзительный, полный пренебрежения взгляд, и бросил, чуть кривя губы:

– Полезный? Да это попросту глупая трата времени. – С левого бока он перевернулся на спину и облокотился о землю. Вытянув скрещенные ноги, Антон лениво помахивал ступнями в коричневых ботинках и вызывающе смотрел на Германа.

– Почему глупая? – спросил он, слегка нахмурившись.

– Так ведь это не нужно никому. Зачем этой информацией голову забивать.

Фразы были сказаны небрежно, с утвердительной интонацией. Герман заговорил в ответ не сразу:

– Как это – зачем? Вдруг что-нибудь…

– На случай «вдруг что-нибудь» у нас у всех есть смартфоны, – резко перебил его Антон. Он приподнял с коврика устройство, потряс им перед собственным носом и скользнул взглядом по находившимся рядом коллегам и Уолкотту, черпая поддержку в их молчании. – Двадцать первый век. Навигатор, все такое. Дураком надо быть, чтобы не сориентироваться на месте.

Голос Германа зазвучал сухо:

– Вы всё же наверняка понимаете, что телефоны имеют свойство выходить из строя.

– Я тебя умоляю. Мы гиду для того и платим, чтобы самим не заморачиваться всей этой дребеденью.

Кто-то из сидевших рядом с Антоном тихо хмыкнул, и тот усмехнулся. Герману сказать больше было нечего. Однако напоследок он решил уточнить:

– Компас у вас тоже только в телефоне?

– Ну естественно, – ответил Антон таким тоном, будто собеседник ляпнул какую-то чушь.

– Что ж, надеюсь, он у вас хорошо держит зарядку, – холодно резюмировал Герман и, сдвинувшись с места, зашагал обратно к Раулю и остальным. В спину ему ударило насмешливое перешептывание.

Герман тряхнул головой, желая отделаться от неприятного осадка, появившегося у него после разговора. По мере приближения к гиду и группе он обратил внимание на то, что Рауль смотрел сверху вниз на сидевшего на коврике рядом с Симоном Мика; задрав голову, тот внимательно слушал, как гид мягким наставническим тоном отвечал ему на какой-то вопрос:

– Да, да, наука далеко шагнула. Это безусловно. И все же я не могу их рекомендовать, да и уверен, что все заядлые туристы со мной согласятся. Во-первых, они дороже обычных. Во-вторых, когда зарядка садится – а этот момент рано или поздно наступает, – пользы от них становится меньше, чем от еловой шишки. – Рауль махнул рукой в сторону леса. – Да даже если есть возможность подзарядить устройство, любая мелочь может обернуться опасностью; оно может сломаться, а бывало и такое, что связь со спутником пропадала. Такие компасы показывают истинный север и очень точны, так что, не поймите меня неправильно, я не выступаю категорически против них. Я лишь хочу обратить ваше внимание на то, что, имея с собой дополнительно классический магнитный компас и обладая знанием, как им пользоваться, можно избежать многих чрезвычайных ситуаций, от которых иначе вы не застрахованы. – Рауль выдержал небольшую паузу. – Убеждение, что все электронное и оцифрованное удобнее и надежнее приобретаемых путем старой доброй прилежной учебы приемов и навыков, ошибочно. Да, проще взглянуть на экран смартфона, чем разобраться, как все это работает, но в простоте-то и заключено особое коварство. Все-таки техника – это то, что кто-то придумал за нас, не зная наших конкретных обстоятельств; не соотносясь с ними, она способна подвести. А вот наши знания точно принадлежат нам, и потому на них можно положиться в любой ситуации. Так что надо помнить, как самому, без вспомогательных устройств, можно обеспечить себе выживание где бы то ни было. А, ты уже вернулся? – Завидев Германа, Рауль выпрямился и с прищуром из-за солнца окинул взором находившихся около него Симона, Мика и уже поднявшихся с ковриков дам. Следуя примеру последних, братья тоже принялись вставать. Слегка вытянув шею, гид взглянул в направлении сидевших по ту сторону лыж мужчин. Соблюдая формальность, он громко обратился к ним примерно с теми же словами, что и Герман парой минут раньше, но ответа дожидаться не стал. Сначала в стороне группы Катова действительно ничего не происходило, но потом там послышалась какая-то возня. Герман обернулся.

– Иди-иди, смеха ради, – говорил в это мгновение Катов, глядя на ухмылявшегося Антона. Тот поднимался с насиженного места и потягивался.

– Ага, расскажешь потом, – отозвался Сергей. Проследив взглядом за тем, как Антон сунул руки в карманы своей ярко-голубой куртки и неторопливо, с едкой ухмылкой на лице, заковылял в сторону уже сгрудившегося возле Рауля и Минсу кружка из пятерых человек, Герман отвернулся.

– Итак… – начал тем временем гид.

Первым делом он принялся знакомить слушателей с местностью. Он поименно назвал некоторые наиболее выдающиеся вершины в горной цепи, после чего перечислил все прозвища, которые за тысячелетия своего существования носил лес. Рауль коснулся легенд, связанных с этими местами, и даже озвучил немного фактов из истории. Все это произвело удивительный эффект на основную часть слушателей. Теперь они уже не были простыми, проходящими мимо туристами; обогатившись нехитрой, казалось бы, информацией, они ощутили самую настоящую связь с этой долиной. После такого введения, длившегося не более пяти минут, гид приступил к основной части мероприятия.

– А теперь давайте представим, – сказал он, – что вы собрались идти в поход самостоятельно, без проводника. Вам нужно проложить путь от вашего местонахождения до конечного пункта. У вас есть только самая обычная бумажная карта, магнитный компас и рельеф перед глазами. – Гид вновь взглянул на горную цепь справа от себя, и аудитория в который раз невольно устремила на нее свои взоры. Рауль поманил рукой Минсу. Все это время стоявший позади него помощник шагнул вперед, чтобы встать с гидом в одну линию, и развернул заранее подготовленный требуемый фрагмент карты перед собой.

– Север на карте находится здесь, но на самом деле он там. – Рауль указал на горную цепь. – Первым делом надо соотнести карту с действительностью.

Он попросил Минсу расположить карту горизонтально и развернул ее так, чтобы изображенные на ней стороны света совпадали с реальными. Слушатели тут же обступили клочок бумаги.

– Чтобы вам проще было сориентироваться сейчас, – сказал Рауль, доставая из-за пазухи карандаш, – вот здесь находится отель, у ступеней которого начался наш путь.

– Вроде бы там. – Шарлин незамедлительно указала рукой на явственно выделявшийся промеж двух далеко отстоявших друг от друга вершин перевал. Присмотревшиеся Герман, Мэри и братья закивали, соглашаясь.

– Верно! – воскликнул гид. – Всем это понятно? Помните, всегда необходимо четко осознавать, где мы находимся – как в процессе чтения карты, так и исходя из окружающего рельефа.

– Но так ведь и без компаса можно справиться, – задумчиво предположил Мик. – Развернуть карту относительно этого самого рельефа и шагать куда надо.

– Это сейчас просто, когда перед нами такие ориентиры, – взглянув на него, лукаво усмехнулся Рауль, одновременно с чем Минсу слегка покачал головой, – но что бы вы делали, оказавшись, к примеру, здесь, посреди леса? – Он прикоснулся карандашом к зеленой местности чуть южнее точки их пребывания. – За деревьями сложно что-либо разглядеть.

– Ну да, ну да, – согласился Мик, в раздумьях опершись подбородком о кулак.

– Нет, что и говорить, простой магнитный компас – это неотъемлемый инструмент в походе. – Продолжая таинственно улыбаться, Рауль сделал свободной от карандаша рукой мягкий жест фокусника, после чего раскрыл ладонь. На ней лежало по большей части прозрачное плоское устройство – то самое, которое незадолго до начала практического занятия гид демонстрировал висящим на своей шее. – Магнитных компасов существует великое множество. Сам я обычно пользуюсь горным, однако для нашего мероприятия решил захватить наиболее, на мой взгляд, удобный и простой для понимания. Это – жидкостный планшетный компас.

Слушатели внимательно всмотрелись в плоский прозрачный прямоугольный прибор. Круглая колба компаса была слегка смещена в сторону от центра, и на свободном пространстве располагалась небольшая лупа. За ней на поверхности была нарисована стрелка, которая указывала в противоположную от компаса сторону. На одно из двух длинных ребер прибора была нанесена линейка, на другую – дополнительная разметка.

– Разметка облегчает знающим тонкости этого устройства туристам работу с картой, – не вдаваясь в подробности, пояснил Рауль. – В такой дисциплине, как спортивное ориентирование, используется два вида компасов: планшетные и с креплением на пальце. И если последние позволяют сориентироваться быстрее, то эти обеспечивают наибольшую точность. Разумеется, я не готовлю вас к участию в спортивном ориентировании, но мне кажется, что такой компас, планшетный, способен наиболее наглядно показать, как определить направление, которого следует придерживаться, чтобы добраться до цели. К примеру, мы хотим выйти вот к этому населенному пункту. – Рауль указал на карте карандашом чуть севернее местоположения своей группы. – Представим, что горы мы преодолеть не можем. Чтобы их обойти, сначала нужно дойти до этой точки на западе, где они сходят на нет, – гид ткнул несколько левее курортного городка, – и уже отсюда двигаться по равнине к конечной цели. Итак, от нас с вами до места, где надо повернуть, прямая линия. Чтобы разобраться, куда именно следует направиться, необходимо приложить компас к карте. Их нужно все время располагать горизонтально, – подчеркнул Рауль, обводя взглядом присутствующих. После этого он прорисовал по линейке компаса черту от расцвеченного желтым холма, на котором находились сейчас участники группы, до оговариваемой точки. – Это первый этап нашего маршрута. Посмотрите, как я приложил прибор: статичная стрелка, нарисованная на противоположном от колбы компаса конце, указывает на то направление, в котором нам и следует двигаться. Не забудьте удостовериться, что север, – Рауль постучал по крышке компаса, под которой подрагивала совершенно иная, подвижная красная стрелка, – совпадает с севером разложенной перед вами карты. Вот этот ободок вокруг компаса вращается; видите на дне колбы, под стрелкой, параллельные красные линии на прозрачном фоне? Теперь, не отрывая компаса от карты, необходимо повернуть ободок так, чтобы они совпали с линиями магнитного меридиана. Это полосы на карте, идущие с севера на юг, – пояснил Рауль и подкрепил свои инструкции действиями. – А теперь посмотрите. Видите на дне колбы параллельный начертанным там линиям контур стрелки по центру? Как вы думаете, для чего он нужен?

Знающий ответ Герман молчал, давая возможность другим проявить смекалку.

– Стрелка должна совпасть с ним, – неуверенно протянул Мик.

– Какая стрелка?

– Та, что в колбе вращается… всегда указывающая на север… красная?

– Совершенно верно! – произнес Рауль. – Красная стрелка компаса должна совпасть с контуром на дне колбы, в то время как на указывающую на юг белую мы с вами сейчас не обращаем внимания. Поскольку мы соотнесли север карты с настоящим севером, наша красная стрелка сама собой оказалась в контуре; однако теперь вы, думаю, поняли, что этого можно было и не делать. Главное – не забыть после всех остальных манипуляций развернуть компас так, чтобы наложить стрелку на ее очертания на дне колбы. Держа прибор таким образом, мы выйдем к месту назначения, если будем следовать в том же направлении, куда ведет вот эта нарисованная на корпусе стрелка, статичная, параллельная линейке. – Рауль ткнул карандашом на указатель, который совпал своим направлением с маршрутом, когда он его чертил. – И вуаля!

– И вуаля? – удивленно и вместе с тем приободренно переспросила Мэри.

– Да, – кивнул Рауль. Продолжавший держать карту Минсу улыбнулся – когда он это делал, на его щеках проступали отчетливые ямочки.

– Двигаясь в эту сторону, – продолжил гид, махнув в нужном направлении рукой, – мы бы с юга обошли городок, из которого вышли утром, а достигнув этой точки, – гид указал на место в карте, где горная цепь обрывалась, – мы бы проложили новый маршрут до необходимого населенного пункта, на северо-восток, настроив компас точно таким же образом.

– Класс! – вырвалось у Мика.

– Однако имейте в виду, – добавил Рауль, – это очень деликатная работа: немного неточности, пара шагов в сторону – и ваш курс может отклониться на несколько значительных градусов. Поэтому необходимо взять компас и навести его, соблюдая все вышеупомянутые условия, не просто на какую-то предполагаемую недоступную еще взору цель, а на ближайший видимый ориентир – к примеру, какое-нибудь дерево, местонахождение которого совпадает с заданным

– Как интересно! – воскликнула Мэри. – Но у вас все так легко выходит, а лично у меня с первого раза, боюсь, вряд ли получится что-то повторить.

– В этом нет ничего сложного, – заверила ее Шарлин. – Надо лишь потренироваться.

– Верно. В первый раз действительно можно запутаться, однако здесь, как и в любом другом деле, главное – практика, – улыбнувшись, сказал Рауль. – Со временем вы почувствуете себя увереннее, и на то, чтобы определить, как и в какую сторону следует двигаться, у вас будут уходить считаные секунды. Разумеется, я все объяснил лишь в общих чертах… Разновидностей компасов, как и тонкостей в ориентировании на местности, существует великое множество. Самое главное, о чем человек должен помнить, когда отправляется в путешествие, так это то, что чем большим количеством знаний и навыков он вооружен, тем лучше. Поэтому, если вас заинтересует эта тема более детально, могу посоветовать хорошую книгу. Она учит ориентироваться не только по компасу, но и по различным приметам в окружающей среде…

– Ну нет, спасибо, – язвительно хмыкнул вдруг стоявший позади всех остальных слушателей Антон. – Книга. Еще чего не хватало.

Он тут же хмыкнул еще раз, после чего неспешно, с таким высокомерным видом, будто чувствовал какое-то превосходство над другими, развернулся и направился в сторону своих коллег. Неловкость повисла в воздухе. Продолжавшие стоять на месте участники походной группы бросили ему вдогонку недоуменные взгляды, которые тут же торопливо перевели на гида. Замерший Рауль не выражал никаких эмоций, однако, когда он вновь переключил свое внимание на слушателей и заговорил, его голос слегка изменился.

– Конечно, я рекомендую это тем из вас, кто впоследствии планирует более серьезно заняться походами… – Гид вдруг запнулся. Почти сразу же вслед за этим Мик восторженно воскликнул:

– Это все так круто! Рауль, а можно нам попробовать самим настроить компас?

– Мы аккуратно, – ухватился за мысль Симон.

– Да, конечно. Держите. – Гид сделал знак Минсу, и тот передал братьям карту и компас. – Только имейте в виду, что через несколько минут мы должны будем вновь выдвинуться в путь. Между прочим, – Рауль чуть приободрился, – компас был впервые изобретен в Китае – если не ошибаюсь, при династии Хань еще в третьем веке до нашей эры. В Европе о нем узнали только в Средневековье. До этого, как вам, наверное, известно, люди ориентировались по небесным светилам: Солнцу, Луне…

– По звездам, – прибавил Симон.

– И по звездам, – кивнул Рауль. – Сейчас, к сожалению, они видны не везде, но в этих краях и других удаленных от больших городов местах их можно наблюдать практически каждую ночь. И если человек способен различить пару важных созвездий, он всегда сможет понять, где какая сторона света находится. В былые времена умение отыскать Полярную звезду спасало жизни людей как на земле, так и в море.

– Симон у нас эксперт по звездам. – Мик легонько толкнул брата в бок.

– Правда? – приподнял брови Рауль. Мгновенно смутившись, Симон вперил взгляд в землю.

– Да так…

– Не скромничай. Он все звездное небо по памяти нарисовать может.

– Ничего себе! – восхитилась Мэри и переглянулась с не менее впечатленными Шарлин, Германом и невольно протянувшим долгое «о-о-о» Минсу.

– В таком случае вам будет очень интересно вечером взглянуть на него вживую. – Глаза у Рауля сверкнули азартом. – Сегодня погоду обещают безоблачную и безветренную. Я сам не так хорошо разбираюсь в созвездиях, знаю лишь пару ориентировочных, но это потрясающее зрелище… я могу смотреть на него часами.

– Я тоже, – слегка взволнованно согласился Симон. – Только, как вы сказали, уже не везде можно его увидеть. Покажете вечером те созвездия, которые считаются направляющими?

– С радостью, – кивнул Рауль, растянув губы в легкой улыбке.

На этом занятие по ориентированию подошло к концу, тем более что присутствовавшие на нем члены походной группы были уже готовы сменить род деятельности.

– Пойдем, попробуем настроить компас, пока есть время, – сказал Мик брату.

– Можно присоединиться? – уточнила Мэри, пока ее подруга подошла к гиду с каким-то вопросом.

– Разумеется! – тут же отозвался Симон. – Вы с нами? – уточнил он у Германа, на что тот, пожав плечами, ответил согласием.

Поблагодарив Рауля, четверка отошла на несколько шагов в сторону во главе с сосредоточенно смотревшим вперед Миком, державшим в руках карту и компас. Пока их маленькая компания принялась увлеченно искать путь в какое-то случайно выбранное на бумаге место, Шарлин расспрашивала Рауля об упомянутой им книге, признаваясь параллельно в том, что она хотела бы выйти на новый уровень походного мастерства. Стоявший рядом с гидом Минсу чутко вслушивался в разговор и изредка кивал на реплики наставника, глядя то на него, то на его собеседницу.

– Видите ли, Мэри я только пару лет назад во все это вовлекла. Сама хожу давно, но тем не менее… – временами доносился до Германа звонкий голос Шарлин, перебиваемый происходившим рядом обсуждением:

– Так, теперь, кажется, надо это как-то покрутить… – глядя на прижатый к горизонтально расположенной карте компас, говорил Симон, на что Мэри отвечала:

– Выровнять эти линии относительно линий меридиана…

– Буква N на ободке должна совпадать при этом с севером на карте, – подсказал Герман.

В какой-то момент к увлекшимся построением маршрута членам походной группы присоединилась и Шарлин. Заметив, что она подошла, Герман обернулся, чтобы посмотреть, чем теперь занят Рауль. Инструктор стоял к нему боком, лицом к долине. Он находился в полном одиночестве – Минсу был в эти мгновения на полпути к своему рюкзаку. Что-то заставило Германа задержать на гиде взгляд. Руки Рауля были скрещены на груди, челюсти плотно сжаты, глаза устремлены вдаль, что было хорошо видно благодаря поднятым на лоб очкам, – ни следа от прежней оживленности, внезапно угасшей под конец практического занятия и лишь случайно всколыхнувшейся вновь на финальных его аккордах. Обращаясь к дамам и братьям, продолжавший глядеть на друга Герман задумчиво произнес:

– Вы продолжайте, я отойду на минутку…

– Хорошо, – автоматически отозвались те, полностью поглощенные своим занятием.

Он подобрался к Раулю сбоку; гид заметил его, только когда тот, постояв пару мгновений в раздумьях, негромко и мягко изрек по-французски:

– Не расстраивайся.

– Я не расстраиваюсь. О чем ты? – по-французски же ответил гид, медленно поворачиваясь к Герману.

– Просто… мне показалось, что тебя что-то задело. Если это не так, не бери в голову.

Гид помолчал и на некоторое время вновь обратил лицо к долине.

– Всякое бывает, – неопределенно изрек он наконец.

– Со своей стороны скажу, что очень ценю все те усилия, которые ты

Рауль горько хмыкнул и тут же поспешил сказать:

– Что ж, я рад. До конца твоего маршрута я планирую еще много лекций зачитать.

Выдавив из себя улыбку, он вновь повернул лицо к другу, уже плотно уверившемуся к этому моменту, что случившееся под конец практического занятия не прошло для Рауля бесследно. Сдавшись под испытующим взглядом, гид еле заметно вздохнул и, еще сохраняя натужную улыбку, спросил:

– А ты, похоже, очень наблюдателен, Герман. Тебе когда-нибудь об этом говорили?

– Частенько, – качнул головой тот. Мгновенно посерьезневший Рауль развел руками и неспешно, с расстановкой начал:

– Что ж, ты сам все видел. Это не редкость… и все же я никак не могу к подобному привыкнуть. Порой в походе встречаешь такое отсутствие интереса к происходящему, что все те дни, что он продолжается, я бьюсь над вопросом: для чего некоторые вообще идут в него? – Рауль немного помолчал. – Никак не могу взять в толк, откуда проистекает такое равнодушие, а порой и непринятие. Но ничего не поделаешь.

– Может, это просто как-то связано с настроением? – предположил Герман, сомневаясь, впрочем, в собственных словах. – Если не удалось выспаться, кто-то весь день может чувствовать себя скверно. А тут еще и такая физическая нагрузка.

– Многие мои клиенты даже с плохим утренним настроением начинали вовлекаться в происходящее вокруг, что, собственно, и поднимало им впоследствии это самое настроение, – возразил Рауль. – Нет, такое отношение обнаруживается, даже если настроение хорошее; в основном оно у всех хорошее. Герман, ты и представить себе не можешь. – Голос гида, поначалу с явственной неохотой делившегося своими потаенными мыслями, креп. – В походах я встречаю много людей, очень много. Каждый человек – со своими индивидуальными чертами характера. Моя работа, помимо всего прочего, заключается в том, чтобы найти подход к любому клиенту, и это почти всегда мне удается. «Почти» – потому что иногда попадаются такие туристы… – Рауль нахмурился, немного помолчал, а потом, взглянув куда-то поверх плеча молодого человека, поведал: – Они ходят, как им вздумается, делают, что хотят, отмалчиваются или говорят исключительно друг с другом. Мои слова они игнорируют, а вся та интересная информация, которую я хотел бы поведать об окружающих нас территориях, о тонкостях жизни в настоящем, суровом походе – казалось бы, неотъемлемая часть путешествия, – им без надобности. Кажется, я им нужен лишь для того, чтобы, как на поводке, провести из одной точки в другую и увести обратно… Они даже не всегда вчитываются в правила, которые я настоятельно рекомендую изучить. Они не понимают, насколько это может быть опасно – для них это просто веселая прогулка на свежем воздухе. А ведь халатность недопустима в любом виде деятельности. Лишь хорошая подготовка и вдумчивое отношение к процессу являются залогом успеха. Они же об этом как будто не знают вовсе; более того, во время похода они параллельно пытаются заниматься двумя-тремя совершенно не совместимыми с ним делами, – Рауль горько хмыкнул, – жалуются, когда пропадает сеть. И все это вместо того, чтобы сполна насладиться преходящим моментом, ради которого все и затевается. Разве не так? Иначе зачем тогда вообще ходить в поход? Честно, в такие моменты я теряюсь… А потом они жалуются на стресс. Еще бы!

Герман немного помолчал. Со стороны продолжавшей работать с картой четверки доносились звуки миролюбивого спора, связанного с последовательностью действий в настройке компаса.

– Как часто ты сталкиваешься с подобными клиентами?

– К счастью, не очень часто. – Рауль посмотрел ему в глаза. – Здравомыслящих, любопытных людей все-таки больше. Они осознают, что поход – это серьезное дело, и вчитываются в контракт, где крупными буквами написано, что хоть руководитель – в данном случае я – и несет ответственность за подотчетную группу, полностью свою безопасность каждый участник может обеспечить себе только сам. Стало быть, необходимо как можно лучше подготовиться к этому довольно экстремальному времяпрепровождению самостоятельно. Поход – это маленькая жизнь, где нужно уметь принимать собственные, заведомо правильные решения… Как и в жизни, здесь нельзя полагаться во всем на кого-то постороннего, пусть и заинтересованного подобно мне в успехе и безопасности предприятия. И да, Герман… – Рауль досадливо склонил голову набок. – Конечно, я расстраиваюсь, когда вдруг в очередной раз вижу, что все то, что я делаю, кому-то без надобности. Не просто без надобности – некоторые ведут себя так, будто искренне брезгуют самой возможностью вникнуть в то, что происходит вокруг, в то, где они находятся. Однако… при всех своих мыслях на этот счет я же ведь никого не заставляю в чем-либо участвовать. Мои приглашения носят сугубо формальный характер, как ты мог заметить, так что каждый сам для себя решает, нужно им это или нет. И сколько бы человек ни отозвалось на мой зов – я в свои инициативы душу вкладываю каждый раз. Ведь я делюсь тем, что важно для меня; я хочу, чтобы другие тоже поняли, почему это по-своему прекрасно и почему это может стать важным для них. И есть столько возможных способов отказаться от участия… поблагодарить и отойти, промолчать, на худой конец… но чтобы так… – Рауль обескураженно покачал головой. Слегка нахмурившись, Герман вздохнул.

– Конечно, это неприятно.

– Вот почему такое вообще происходит? – Гид перевел взгляд вдаль. – Что это – простая невоспитанность?

Герман ответил не сразу.

– Если быть более точным, то невоспитанность, порожденная нехваткой знаний.

– Знаний?

– Да. Знаний о том, как уместно вести себя в той или иной ситуации – в данном случае.

Рауль замолчал на мгновение, после чего вдумчиво повторил:

– Нехватка знаний… От этой нехватки все беды.

Герман невесело хмыкнул. Рауль помолчал еще немного, после чего задумчиво произнес:

– А ведь у меня есть кое-какие соображения насчет того, почему сейчас это такое распространенное явление.

– Стремиться к знаниям всегда сложнее, чем не делать этого, – пожал плечами Герман.

– Нет, я говорю о более конкретном современном явлении, которое усугубляет нехватку знаний больше всего остального.

– О чем же?

Выдержав недолгую паузу, гид изрек:

– С тех пор как люди во всем положились на интернет, они начали думать, что раз любую информацию можно найти, сделав всего пару кликов мышкой, то хранить ее в своей голове больше не… – он помялся, подбирая слово, – больше не комильфо.

Герман не смог сдержать недоуменной ухмылки.

– В каком смысле?

– Да, не смейся, – абсолютно серьезно произнес Рауль. – Я пришел к выводу, что интернет способствует либо обнулению знаний, либо оперированию незначительным минимумом.

Сохраняя на лице легкую озадаченную улыбку, Герман взглянул на друга пристально, по-новому, будто тот в

– Ты поэтому соцсетями не пользуешься?

– В соцсетях меня нет давно, уже пару лет как. Может, потому я и смог понять это.

– Зато я не уверен, что понимаю тебя.

Рауль продолжал серьезно смотреть на Германа.

– Я ведь молод, – начал он издалека. – Я фактически рос вместе с современным, доступным практически любому и каждому интернетом…

– Как и я, – отметил Герман.

– Поэтому для меня… для нас он не что-то новое и неизведанное, как для старших поколений, которые порой его по-прежнему избегают или даже побаиваются. Нет, для нас возникновение и развитие интернета было в порядке вещей, и сложно представить себе, как люди жили до его эры. – Герман согласно кивнул. – И все же, может быть, помнишь, как в детстве мы листали книги и энциклопедии, жадно поглощая все, на что только ни падал взгляд, потому что не знали, сможем ли мы в нужный момент добраться до них снова? Было у тебя такое? Удивлюсь, если не было. Я никогда не слыл вундеркиндом, но вот такой справочник по ботанике знал чуть ли не наизусть, – Рауль показал между большим и указательным пальцем правой руки расстояние примерно в три сантиметра, – и до сих пор многое помню. У тебя наверняка была подобная история.

– Была, – подумав, ответил Герман. – Я любил просматривать издания по науке и технике…

– Вот видишь. – Гид помолчал. – А теперь все стало намного проще. Все что угодно можно найти за долю секунды.

– Но ведь в этом-то и дело! – Вновь недоуменно усмехнувшись, Герман на мгновение задумался, не ускользает ли от него суть позиции Рауля из-за того, что разговор велся на лишь сравнительно недавно освоенном им языке. – Разве интернет не был создан как раз для того, чтобы упростить получение информации?

– Получение – да. Получение упрощено, я этого не отрицаю… Только вместе с тем люди перестали стремиться укрепить полученную информацию в своем сознании. Ответы на вопросы они смотрят по факту, а узнав их, тут же забывают. В результате в голове не остается ничего.

– Рауль, прости, но ты заблуждаешься, – вымолвил совсем сбитый с толку Герман. – Во-первых, не все относятся к информации столь поверхностно. А во-вторых – да, бывает, что для какого-нибудь не особо важного дела человек хочет уточнить какую-то деталь, изначально не собираясь запоминать ее сути. Однако такое намерение рождается независимо от того, что есть под рукой – бумажная энциклопедия или выход в сеть. И то, что ты представляешь себе как минус, на самом деле является плюсом. Столько всего бесполезного людям приходилось раньше хранить в своей памяти – к примеру, какой-нибудь адрес, который потребовался всего дважды, но мог когда-нибудь по какой-нибудь причине понадобиться снова. Теперь же нет необходимости забивать голову информацией, которая пригождается только раз, и можно занять ее более нужной.

– Нужной? – Рауль хмыкнул и скептически уставился на молодого человека. – По-моему, все это только приводит к пониманию, что можно теперь и вовсе не напрягаться, стараясь что-то запомнить или проанализировать. Я точно знаю, что я не заблуждаюсь, Герман, потому что я все чаще и чаще сталкиваюсь с людьми, которые не имеют своего мнения. Они уже просто не умеют его формировать. Я скажу тебе, как они в такой ситуации поступают; сам делал так же в былые времена. Какой бы вопрос их ни волновал, они просто ищут в интернете мысли других на этот счет, и то, с чем соглашаются после поверхностного ознакомления, выдают за свое мнение. Вуаля. С приходом интернета стало легко притворяться знающим и понимающим, на самом деле таковым не являясь. Вот и выходит, что в обыденной жизни такие люди продолжают мыслить, хотя по-настоящему мыслить они не способны. – Гид резко втянул носом воздух и тут же выдохнул. – Знаешь, я считаю, что все решения складываются из мнений. Однако для мнений нужны основания; а многие современные люди изучают возможные основания так, что в голове у них ничего не запечатлевается. Словно порыв ветра в скалах: прилетело, обдало и – мимо. Еще бы, ведь в нужный момент можно прочесть все снова. Но как составить собственное мнение, если в голове пусто? И о каких решениях тогда вообще может идти речь?

– Я все же думаю, что ты преувеличиваешь, – с сомнением произнес Герман. – Ты изображаешь все в слишком мрачных тонах.

– Я был бы счастлив, если бы это было так, – холодно отозвался Рауль. – Однако выслушай меня до конца, раз уж мы подняли эту тему. Интернет – лишь дополнение к жизни. Не правда ли? Тогда почему же я нередко наблюдаю, что для кого-то он и есть – жизнь? Герман, я многого во всей этой ситуации не понимаю, однако одно я знаю точно: жить без интернета можно, но жить только с ним – неправильно и даже опасно. И эта истина особенно очевидна здесь. Здесь, не просто за чертой города, а в бескрайних снегах. Первый ночлег, до которого мы сегодня дойдем, обустроен всеми удобствами; но там, дальше, интернета не будет. Легко разобраться, что делать в непредвиденных обстоятельствах, когда выход в сеть находится на ладони: вбил интересующую тебя информацию в браузер какого-нибудь смартфона и тут же узнал, как палатку поставить, как костер развести… Но что делать, когда этой сети нет? Мне кажется, что с появлением – нет, не интернета – с появлением уверенности в том, что интернет всегда выдаст правильный ответ по первой необходимости, люди стали не просто обладать меньшим количеством знаний – они стали безответственными и беспомощными.

– «Безответственными и беспомощными»? – Герман несколько нахмурился. – Я правильно понял подобранные тобой слова?

Гид повторил их по-русски, и Герман вновь склонил голову набок.

– Рауль, все не так. Интернет, напротив, вооружает нас всем тем, что делает человека более сильным и самостоятельным.

– Нет. Он лишь может вооружить. А вот воспользоваться ли этой возможностью, каждый решает для себя сам. Удивительно, но некоторые таким образом обретают уверенность в том, что раз теоретически вооружиться можно в любой момент, значит, и откладывать поиски решения проблем можно до последнего. Именно поэтому они и становятся безответственными, а как следствие – беспомощными.

Герман скептически взглянул на Рауля исподлобья. Гид прищурился, всматриваясь в его безмолвное несогласие, и произнес:

– Ответь мне на такой вопрос: получится ли в экстренной ситуации утолить жажду снегом, не имея возможности его растопить?

– Нет, – тут же ответил Герман.

– Почему? Разве он по своей сути не является замерзшей водой? – лукаво двинул бровью гид.

– Чтобы получить стакан воды, придется

Уголок рта Рауля слегка дрогнул.

– Я не сомневался в том, что ты ответишь верно. – Он тут же вновь посерьезнел. – Видишь – ты это знаешь; стало быть, в подобной ситуации ты явно стал бы искать иные решения. Однако почему ты это знаешь?

– Странный вопрос… я готовился.

– И ты думаешь, многие поступают так же? Готовятся к чему-либо заранее, изучают тонкости? – Рауль горько хмыкнул. – Был у меня один турист в минувшем декабре. Ты про него наверняка читал, это было и на нашем сайте, и в новостях – к счастью, все закончилось благополучно. Я напомню тебе эту историю. Он отбился от группы в неожиданно застигшую нас бурю, плутал, потерялся. При первой же возможности мы вызвали помощь. Спустя некоторое время его отыскали в целости и сохранности, но при этом в состоянии тяжелого обезвоживания. Как выяснилось впоследствии, он как раз таки страдал от жажды и пытался утолить ее снегом. Бедный парень в свое время даже не подумал о том, чтобы заблаговременно уточнить, насколько правильным вообще является такое решение… А ведь все это есть на нашем сайте, в разделе «Поведение в экстремальных ситуациях», о котором мы не раз упоминали в электронных письмах, – надо было его всего лишь прочесть. Но я знаю, почему он этого не сделал. Сработали новоприобретенные рефлексы. Их суть такова: зачем читать и заморачиваться заранее, если можно ознакомиться с информацией тогда, когда нужда уже вцепится в горло? Только он не учел того, что часть пути сеть не ловит, хотя я и говорил об этом. Не сопоставил этот факт с реальностью, в которой привык жить. Что тут говорить… Некоторые так привыкли полагаться на навигатор, как летчики на автопилот. Только как сажать самолет, когда этот автопилот вдруг выйдет из строя? Все ли смогут вспомнить?

Рауль вдруг бросил напряженный взгляд в какую-то определенную точку позади Германа. Следуя инстинкту, тот бессознательно повернул голову туда же, а когда его взор выхватил отдыхавшую группу Катова, у него неприятно, липко, холодно екнуло где-то в солнечном сплетении. Герман припомнил свой последний разговор с Антоном, а именно его очевидную неподготовленность, подкрепленную словами о том, что все необходимое находится у него в телефоне. «Двадцать первый век», – сказал он… Но ведь цифра не аргумент, позволяющий отмести потребность в том, чтобы считаться с явлениями природы, чувствами, а также случайностями, от которых не застрахован ни один обладатель пускай даже самых передовых технологий. Слегка нахмурившись, Герман вновь повернулся лицом к гиду. Рауль вздохнул. Все это время он говорил спокойно, но было видно, что тема задевает его очень сильно – блики от света то и дело подрагивали в глазах гида. Он продолжил:

– Как бы то ни было, я считаю, что только база необходимых знаний может спасти в затруднительном положении и дать хоть небольшую гарантию того, что предпринятые на ее основе решения будут верными. Столько трагедий случается из-за недосмотра, халатности… – Рауль покачал головой. – Нельзя перекладывать свою ответственность на интернет.

– Перекладывать свою ответственность нельзя, – согласился Герман, – но он все же призван облегчить нам жизнь и избавить от излишнего труда. Просто, если так подумать, нужно стремиться к большей ответственности и стараться контролировать правдивость поступающей информации…

– Контролировать? – перебив его, Рауль кашлянул и невесело усмехнулся. – А этим, по-твоему, многие занимаются? Послушай, интернет – это так… большая свалка, на которой можно порой отыскать томик стихов, пару дельных советов о том, как приготовить ужин, да выставленный на продажу хороший велосипед, вот и все.

– Большая свалка… – задумчиво повторил Герман; его вдруг остановившиеся на неровной линии горизонта глаза несколько расширились и странно сверкнули, но в ту же секунду он вновь перевел взгляд на гида: – Но, Рауль, ведь все это не значит, что проблема заключается в самом интернете. Проблема в головах, которые его используют.

– Проблема в головах… Верно. В этом-то и дело. Какие головы, такие и настроения. – Гид пару раз кашлянул и заметно помрачнел. – А в интернете властвуют те, чье мнение попросту совпадает с мнением большинства. Думаешь, большинство занимается там тем, что ведет разумные дискуссии, демонстрируя свое тонкое понимание жизни?

– Я знаю, – Герман подчеркнул последнее слово, – что большинство занимается там вовсе не этим.

– А что же оно там делает? – Не отрывавший глаз от друга Рауль преподнес этот вопрос так, будто уже заранее знал ответ. Герман слегка развел руки и вымолвил:

– Ищет развлечений.

– Вот. – Гид на мгновение глубокомысленно поднял указательный палец. – А развлечения для того и созданы, чтобы разум отдохнул, а не обогатился. Потому в интернете и ценится то, что бодрит, будоражит эмоции… а также позволяет чувствовать свое превосходство над другими, в то время как в реальной жизни его нет и в помине. – Рауль помолчал. – Слухи, сплетни, анекдоты… Именно такой род информации многие сознательно ищут, потом хранят в памяти и в конце концов передают другим – все ради легкого веселья! И вот свалка уже не только в интернете, а в тех самых головах. Это замкнутый круг. Раз уж на то пошло, интернет отравляет здравомыслящих людей; кого-то он вводит в заблуждение, кого-то сталкивает с беспросветной глупостью, заставляя чувствовать свою беззащитность… все это приносит лишь вред.

– Но, Рауль… опять же, так бывало и до появления интернета… Да, сейчас многие большую часть дня поглощены им, но сотню лет назад они уткнулись бы в газеты, которые тоже порой полнились всякой ерундой, бодрили, будоражили, веселили… впрочем, возможно, не в таком масштабе. – Герман растерялся и выглядел несколько озадаченным. Легкая смешливая улыбка, порой освещавшая его лицо, окончательно сошла на нет. Рауль кивнул:

– Видишь, ты сам это понимаешь.

– Я это знаю, и для меня это просто данность, с которой приходится взаимодействовать. А тебя послушать, так ты ярый противник интернета.

Рауль развел руками.

– Сам знаешь, я им почти не пользуюсь. На электронные сообщения, в отличие от звонков и СМС, я отвечаю только где-то раз в неделю, когда я не в походе и под руку подворачивается компьютер. Новости читаю тогда же. Необходимость в какой-то обратной связи и образовательных сайтах я, конечно, вижу – я ведь не затворник, я именно к интернету обращаюсь, когда у меня возникают какие-либо вопросы. Могу еще разве что какой-нибудь фильм посмотреть, но в остальном… – Гид вновь развел руками. – Я прекрасно обхожусь без него.

«У этого человека совсем особенная жизнь… И ведь

– Хочешь или нет, но интернет, как и рождаемые им современные технологии, – это не сезонное новшество. Раз войдя в нашу жизнь, он останется с нами навсегда во всех своих проявлениях; мы можем принять его или бороться с ним, однако борьба смысла не имеет. Он будет во всех сферах нашего существования. И можно либо вписаться в эту реальность, либо стоять в ней бесполезным особняком.

Рауль слегка отклонился назад и положил руки на бедра.

– И как, скажи, пожалуйста, – медленно, с расстановкой заговорил он, – вписаться в эту реальность, если все, что в ней происходит, решается без моего участия и ведома? Какова моя роль в ней? Роль получателя того, что дают, а не того, что было бы действительно нужно? Роль игрока по чужим правилам? Когда я еще пользовался всеми так называемыми благами интернета, я постоянно натыкался на предложения установить какие-то очередные новые приложения, которые якобы подогнаны под мои потребности, о которых я тем не менее не просил и без которых жил прекрасно. Вместе с тем все это новое, ненужное предлагалось в таком количестве и с такой частотой, что начинало казаться действительно необходимым. Но ведь это обман. Или же сейчас, за пару лет, что-то изменилось? – Герман ничего не ответил, но увлекшийся рассуждениями Рауль ничего и не ждал. Он продолжал: – Зачем мне, казалось бы, иметь аккаунты в пяти различных соцсетях? А ведь приходилось, потому что разные мои знакомые следили за трендами. Еще задолго до того, как я полностью отказался от соцсетей, я выказывал порой нежелание устанавливать что-то новое, потому что для поддержания общения людям по-хорошему не требуется делать это через какой-то определенный модный ресурс, занимающийся размещением фото, или видео, или коротких текстов, или, не знаю, что сейчас в ходу – может, появилась какая-то платформа для записи своего пения в душе, и все общаются там? Нет? Я к тому это говорю, что, когда я выказывал нежелание установить что-то новое, мои знакомые упрекали меня, что я не современен, не прогрессивен. А они, значит, прогрессивны? Или же они просто следуют за массой, не имея собственного мнения? – Гид выдержал небольшую паузу. – И я должен под это подстраиваться? Это как-то неправильно, не находишь?

Герман немного помолчал, прежде чем сказать:

– Прости, но… Именно благодаря трендам человечество развивается, движется вперед. И чтобы быть в гуще жизни, а не наблюдать за ней со стороны, необходимо с ними считаться. Да, не все тренды хороши, и слепо следовать за каждым опасно – надо вдумываться, не заключает ли новое веяние в себе нечто потенциально вредное для общества. Однако я, кажется, понимаю, что именно ты имеешь в виду. Не все то новое, что врывается в нашу жизнь, представляет интерес для всех без исключения. Но в мире так много людей, Рауль. Сложно, очень сложно разработать что-то, что каждому подходило бы индивидуально. Я не терплю обобщений и тем не менее пока вынужден думать хотя бы просто о том, что могло бы пойти на пользу как можно большему количеству людей. Всех охватить сложно… Но я уверен, что скоро мы начнем работать и над этим. Все к этому идет…

Рауль с безразличием пожал плечами.

– Когда я буду уверен, что навязываемые мне приложения и тому подобное в самом деле в моих интересах, а не в интересах какого-то охочего до прибыли и наживающегося на отчаявшихся программистах предпринимателя, тогда и поговорим.

– Как разработчик собственного продукта скажу, что не все создают их для того, чтобы обеспечить такого предпринимателя прибылью на пустом месте или обогатиться лично.

В ту же секунду гида как будто ударили под дых; его глаза округлились в неподдельной тревоге.

– Разработчик… программист? Ты программист! Ну конечно же! Черт возьми… У меня это совершенно вылетело из головы!

– Это неудивительно. За весь год мы затронули тему моей работы, кажется, один или два раза. И это к лучшему, потому что разговоров о ней мне хватает с коллегами. – Хоть вызванная беседой тень задумчивости еще читалась на лице Германа, он попытался улыбнуться весело и вместе с тем ободряюще.

– Да… – Рауль был явно смущен. – Я так увлекся мыслью о том, что ты начинаешь разделять мой самый главный интерес, что перестал видеть в тебе человека, который по жизни занимается чем-то другим. Забавно, правда? – Он неловко приложил руку к затылку. – Подумать только, я столько всего наговорил…

– Не бери в голову, Рауль. Ты будешь смеяться, когда узнаешь, насколько мой нынешний проект связан с некоторыми твоими сказанными сейчас словами. – Герман усмехнулся. Еще встревоженного Рауля это заинтриговало. Он повертел головой, после чего бегло взглянул на часы на своем запястье – гид проделывал это столь редко, предпочитая пользоваться помощью Минсу в подсказке времени, что, казалось, этот аксессуар был ему вовсе без надобности. Переведя взгляд с циферблата на друга, он произнес:

– Нам уже пора. Вечером расскажешь?

– Разумеется.

VII

Рауль объявил работавшей с картой четверке о том, что стоянка подходит к концу, и направился в сторону группы Катова. По пути он столкнулся с топтавшимся неподалеку Антоном – нахмурившись, тот держал свой смартфон на вытянутой руке так, будто пытался поймать сеть. Герман же отошел в сторону – в поле его зрения не попадало теперь ничего, кроме вершин далеких гор. Он затаил дыхание. Вдалеке виднелись их четкие контуры – расщелины, плиты, уступы, карнизы, полки… даже подобие входа в таинственные пещеры. Как в детстве, ему подумалось, что было бы здорово взять и мгновенно перенестись на один из тех небольших скалистых балконов, куда устремлялся сейчас его взгляд. Интересно, как оттуда виднеется место, где он предавался грезам в данную минуту… Герман вдруг представил себя находящимся там, попирающим горы, взирающим на округу с головокружительной высоты; однако вместо того, чтобы ощутить сладостное упоение, он испытал легкое трепещущее беспокойство. Тогда Герман отвернулся и уставился на верхушки леса, пытаясь отвлечься, а потом взгляд его лег поверх них. Он, наконец, вернулся мыслями к тому, что силился обойти стороной, – к разговору с Раулем. Настойчивым эхом принялись отдаваться в его голове некоторые сказанные другом слова. Герман обдумывал их снова и снова, но в конце концов, прежде чем полностью погрязнуть в трясине вязких раздумий, бросил это дело и отправился крепить к рюкзаку свои еще разложенные на земле вещи.

Прибрав за собой

Путники шли так довольно долго, по-прежнему делая временами паузы, останавливаясь, оглядываясь назад и поджидая остальных. Однако даже в такие недолгие перерывы любоваться красотами вокруг становилось уже довольно тяжело. Ко второй половине дня на участников похода навалилась сильнейшая усталость, усугубившаяся тем, что в какой-то момент их путь, на этот раз вместе с краем леса, вновь начал уходить вверх. Темп группы заметно снизился; удерживать концентрацию легко удавалось лишь на первом отрезке прохода, сейчас же лыжникам приходилось тратить слишком много сил, чтобы сосредоточиться на маршруте.

Хоть все вокруг и было освещено еще довольно ярко, солнце потихоньку начинало заплывать за головы путников. Теплый янтарный оттенок цветочным медом растекался по вершинам гор, за которыми начинало темнеть васильковое небо. Уже не чувствуя себя способным смотреть лишний раз по сторонам и подмечать прелести закатной природы, Герман в какой-то момент подумал, что походная группа сейчас, должно быть, находится совсем недалеко от своей цели – ему почудилось, что впереди за буйной хвойной растительностью угадывались черты бревенчатой постройки. Но то на поверку оказались лишь часто стоявшие и просвечивавшие сквозь ветви елей стволы тех же деревьев, которые в голове отчаянно стремившегося добраться до ночлега путника складывались в неотчетливый долгожданный образ.

Герман в очередной раз приостановился в попытке восстановить дыхание, с легкой досадой глядя, как Рауль уходит от него в отрыв. Внезапно сзади раздался какой-то пронзительный звук. Этому могло быть только одно объяснение: кто-то дунул в свисток. Прежде чем успел повернуться сам, он увидел, что Рауль бросил через плечо хмурый, обеспокоенный взгляд и резко сошел с лыжни. Как оказалось, гид, Герман и обе дамы, имея между собой порядочные интервалы, оторвались от остальной части группы метров на тридцать. Герман присмотрелся. Что-то случилось с одним из близнецов – тем, кто был одет в бордовую куртку, Симоном. Обычно шедшие в хвосте путники отставали друг от друга на большие расстояния, но на этот раз они скучковались; более того, находившиеся в той стороне участники похода уже не держали относительно стройную цепочку, кто-то приблизился к эпицентру событий, – вероятно, не терпелось узнать, что произошло. Симон сидел на расстеленном на снегу коврике, его брат стоял около него и, слегка наклонившись, что-то выспрашивал. Минсу уже тоже находился рядом с пострадавшим и смотрел в сторону головы походной группы, но свистеть перестал и теперь махал рукой, призывая ушедших вперед вернуться. Рауль лихо скатился по склону в паре шагов от проложенной лыжни. Еще не зная, что именно случилось, Герман, Мэри и Шарлин встревоженно последовали за ним. Подъехав к месту происшествия, они остановились неподалеку от Симона, в то время как Рауль уже деловито выяснял у парня обстоятельства инцидента:

– И давно ты это почувствовал?

– Говорит, где-то минут десять назад боль стала уже нестерпимой… но это все примерно, – ответил за пострадавшего Минсу так тихо, что до стоявших к нему ближе других путешественников Мика и Германа слова долетали с трудом. Рауль цокнул языком. – Он просто подскочил в какой-то момент на одной ноге, я подумал, что он лыжей за что-то зацепился – потерял равновесие и рухнул набок. Не могу представить, как он смог так долго молчать – вы же знаете эти ощущения…

– Да. Не доедет?

– Не доедет.

Рауль кивнул и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Минсу его опередил.

– А ведь я вызывал по рации, – еще тише выпалил он уже по-французски. – Но в ответ слышал только шипение, потому пришлось свистеть.

– Странно. – Рауль слегка сдвинул брови и машинально пощелкал тангенту на плече, та отозвалась рядовым писком. – Вроде все работает… На Энциане разберемся. Принеси аптечку, – скомандовал он, перейдя при этом на английский. Гид снял со спины рюкзак, а Минсу умчался к своей ноше, которую он впопыхах скинул вместе с лыжами где-то позади. – Итак, друг мой, давай посмотрим, что там у тебя, – мягким, успокаивающим голосом произнес Рауль, поворачиваясь к Симону. Он отстегнул лыжи от ботинок и присел рядом с пострадавшим на корточки.

Нахмурившийся Герман, опираясь на две лыжные палки одной рукой, исподлобья следил за происходящим. Симон принялся разуваться и пару раз скривился от неприятных ощущений.

– Обувь по размеру? – выспрашивал у него тем временем Рауль.

– Немного жмут, как выяснилось, – выдавил из себя Симон, вытаскивая облаченную в толстый темно-синий шерстяной носок ногу из ботинка. Герман задержал сочувственный взгляд на поникшем облике парня.

– Почему сразу не сообщил о дискомфорте? – спокойно спросил Рауль.

– Не знаю… это показалось мне так глупо, – удрученно ответил Симон. Гид невесело хмыкнул. – Но левая нормально, а вот правая… мне кажется, что до крови, – добавил парень.

– Запасные носки есть? – осведомился Рауль. Тот кивнул и молча потянулся было к своему рюкзаку, но Мик опередил его: он опустился на корточки и торопливо принялся рыться в вещах брата.

– Второй ботинок тоже снимай, – скомандовал гид.

Симон повиновался. Минсу тем временем вернулся с аптечкой. Прежде чем попросить парня приспустить носки и приступить к осмотру и обработке повреждений, Рауль потребовал, чтобы все остальные путешественники – за исключением членов семьи – отошли и тем самым дали пострадавшему немного личного пространства.

– Если вдруг с чем-то нужно помочь, дай знать, – сказал ему Герман, прежде чем сдвинуться с места. Гид поблагодарил его и с легкой улыбкой добавил:

– Это обычное дело, ничего страшного.

Герман кивнул. Он снял лыжи и, подхватив их вместе с палками на руки, неспешно двинулся в противоположную от леса сторону, туда, где в хаотичном порядке разбрелась по разным направлениям вся остальная часть группы. Герман сразу же поравнялся с совещавшимися поблизости Шарлин и Мэри. Последняя шагнула к нему навстречу:

– Я так и не поняла… вы не знаете, это что-то серьезное?

– Нет, не переживайте. Симон просто слишком сильно натер ногу.

На лице Мэри отразилось облегчение, но при этом она сказала:

– Бедный парень, так бодро шел с утра.

– Да… Досадно, когда такое случается, – сочувственно кивнул Герман.

Спохватившийся Рауль уточнил время у Минсу, после чего по округе разнесся его громкий голос:

– У всех есть несколько свободных минут! Но далеко не расходитесь.

Дамы принялись неторопливо прогуливаться по окрестностям. Герман тоже еще немного прошелся. Неподалеку от него находились и некоторые другие участники похода; он это понимал, но, порядком измотанный, толком не всматривался в окружение. Вместо этого он поразмыслил на

Внезапно порывистая, неизвестно откуда взявшаяся, как это частенько бывает в творческих процессах, мысль – запущенная давно, приостановленная лишь на время и потому до конца не покидавшая его даже несмотря на то, что он старался к ней не возвращаться, – влетела Герману в голову с новой, доселе небывалой силой, подарив, наконец, понимание того, что раньше он не мог ни осознать, ни сформулировать. Он выхватил из кармана смартфон. Смысла заходить в рабочее приложение не было – на то, чтобы проверить пришедшую на ум теорию, ушло бы немало времени. Поэтому Герман зашел в заметки и быстро набросал тезисы, способные, как ему казалось, разрешить некоторые из постоянно всплывавших ошибок в одном из фрагментов кода. Закончив, он проверил только что написанное от начала до конца и испытал прилив энергии. Однако, чтобы узнать, насколько правильными были предположения молодого человека, их следовало проверить на компьютере. В то же самое время Герман понимал, что если отложит это занятие до возвращения, то в ближайшие дни не найдет покоя; к тому же, чем скорее он поделится мыслями с остальными, тем лучше. Он закусил губу и, подумав еще немного, открыл почту. Члены его команды знают, что до конца следующей недели Герман находится вне доступа начиная с сегодняшнего утра – что ж, он их удивит. Герман проверил сеть. В этих местах она еще была; слабая, но была. Тогда он скопировал только что написанные строки и, снабдив их комментариями, выслал по почте одному из коллег – тому, что был ближайшим его соратником.

Рауль бы не одобрил того, чем он сейчас занимается, пришло вдруг ему в голову, пока он выключал экран смартфона и медленно убирал его обратно во внутренний карман куртки. Но разве он мог что-то с собой поделать? Из легкой задумчивости Германа вывел уже знакомый голос: медленный, тягучий, немного равнодушный.

– Ты, значит, из России, да?

Герман обернулся. На расстоянии нескольких шагов от него на туристическом коврике сидел Антон. Он скучающе чистил ножом яблоко, опершись о согнутые колени и глядя на фрукт в упор. Кожура падала в снег.

– Ну… Да.

– Город?

– Москва. Хотя живу не там, – пустился в откровенности Герман от неожиданности – он был невероятно удивлен тем, что человек, который ранее не был настроен идти на контакт, вдруг ни с того ни с сего первым завел с ним разговор.

– И мы из Москвы. – Не глядя на собеседника, Антон хмыкнул и лениво мотнул головой вправо от себя. Только сейчас Герман заметил беседовавших чуть поодаль в той стороне Катова и Уолкотта. Сергей куда-то запропастился. – Программист, да? – спросил тем временем Антон.

– Да… Откуда вы знаете?

– Услышал.

Герман насторожился. Их с Раулем разговор хоть и не был секретным, но все же не предназначался для чужих ушей. Он осведомился:

– Вы говорите по-французски?

– Вот еще. Но сложно было не слышать ваших «интерне, интерне». – Антон передразнил французский акцент. – Дураком надо быть, чтобы не догадаться. После того как он заладил «программёр», «программёр», мне сразу все стало понятно.

– Какая замечательная у вас наблюдательность.

– А то, – самодовольно усмехнулся Антон. – Он что, не знал, что ты программист? Странная реакция. Он так перепугался.

– Все не совсем так, – помолчав, ответил молодой человек, решив не вдаваться в подробности. Впрочем, Антон их и не выспрашивал.

– Я тоже, – вбросил он вдруг и замолчал.

– Что – тоже?

– Тоже программист, разумеется. – Антон впервые за весь диалог взглянул на собеседника – прищурившись, со смесью укоризны и презрения. Он смотрел на Германа всего какую-то долю секунды, после чего вновь опустил взгляд на яблоко.

– Какое совпадение – в такой маленькой группе, так далеко от родных мест встретились двое людей с одинаковой профессией, – обуздывая порожденное пассивной агрессией собеседника неудовольствие, вымолвил Герман. Озвученный факт действительно был примечательным. Один родной язык, одна среда, одна работа объединяли их, так что кому-то в голову могло закрасться предположение, что и образ их мыслей по такой логике должен был бы быть довольно схожим.

– Да уж, – хмыкнул Антон. Помолчав, Герман решился поинтересоваться:

– Чем именно вы занимаетесь?

– А чем придется.

– Хотя бы в какой сфере? Web? Системное программирование? Или…

– Всего понемногу.

Герман выдержал недолгую паузу в надежде на то, что Антон разовьет мысль. Однако тот молчал, не желая или не умея поддержать диалог. Герман же был теперь заинтригован, поэтому заставил себя спросить:

– Вы все из какого-то IT-стартапа?

– Еще чего не хватало. Они лопаются, как мыльные пузыри, – с неясно откуда взявшейся категоричностью отрезал Антон.

– С чего вы так решили? Если есть сильная идея и хорошая команда, то они имеют все шансы на динамичное развитие, – возразил Герман. Антон на секунду оторвался от своего занятия и остановил на нем долгий, полнившийся сердитым упреком взгляд.

– Какая чушь. Ты что, совсем не в курсе современных тенденций?

Герман в недоумении нахмурился. Едва ли до этого момента разговор доставлял ему особую радость; теперь же к гамме всех его чувств подмешалось легкое, но весьма отчетливое возмущение. Тем не менее как можно более сдержанно он ответил:

– Я прекрасно разбираюсь в современных тенденциях.

– Да? – Антон склонил голову набок, продолжая насмешливо смотреть на него. – Да ты не нервничай, не на собеседовании. – Он тут же вернул взгляд на фрукт и нож в своих руках и снова принялся за работу.

– Я не нервничаю, – отозвался Герман, хотя скрытый смысл короткого «да?» задел его. Он действительно занервничал и оттого почувствовал себя особенно неуютно. Или же наоборот? Осознавая так или иначе то, что от его былого спокойствия не осталось и следа, Герман вдруг почему-то сконцентрировался на мысли, что Антон с самого начала взялся обращаться к нему на «ты». Была бы динамика общения немного другой, он не придал бы этому особого значения. Но в таких условиях это вызвало у него отторжение, усугубленное незнанием, что еще сказать в ответ на последнюю реплику самодовольно улыбавшегося

– Мы из сырьевого сектора, – равнодушно изрек Антон, не обратив на его слова никакого внимания. – Я, Максим, Сергей.

Он назвал компанию, в которой работали все трое. Герман раньше никогда о ней не слышал, но наименование на всякий случай запомнил. Антон продолжал чистить яблоко, медленно-медленно – за это время его можно было бы уже полностью съесть. Упав с фрукта, очередной кусок кожуры утонул в снегу, и Герман отметил про себя – как хорошо, что радеющий за чистоту Рауль этого не видит. Понимая, что любопытство не может пересилить его нежелание продолжать общение в прежней манере, Герман пришел к выводу, что разговор себя исчерпал. Взглянув на тонкую материю, отделявшую собеседника от холодной заснеженной поверхности земли, он произнес:

– Вижу, вам все же удалось раздобыть каремат?

– Чего? – протянул скривившийся Антон, поднимая глаза на собеседника.

– Каремат. Походный коврик.

– Удалось, – кивнул тот. Не успел он опустить голову, как Герман развернулся. Постояв пару мгновений на месте, он вытащил из сугроба лыжи и побрел в неясном для самого себя направлении, следя, впрочем, за тем, чтобы Рауль находился в поле его зрения. Он тут же ощутил, как после недолгого неподвижного стояния в мышцах ног заиграло неприятное ощущение: их будто распирало изнутри и сдавливало одновременно. Необходимо было при первой же возможности потянуть их, чтобы неприятные ощущения не перевоплотились в боль на следующее утро.

На ходу Герман снова и снова силился понять, откуда только брались эти нелепые, необоснованные и потому особенно неприятные заявления Антона. Он с такой насмешливой уверенностью собирался уличить его в некомпетентности… Будто и в самом деле посчитал Германа несведущим! Но почему? Как может незнакомец судить столь скоро и решительно о человеке, которого совершенно не знает? Не находя ответа, Герман испытывал такое несвойственное ему раздражение, что единственным способом избавиться от этого чувства казалась усердная попытка удавить все неприятные мысли в зародыше. Он приостановился, сделал глубокий вдох и выдохнул. Действительно, зачем заморачиваться? Погода прекрасная, места живописные, цели высокие, и никто не сможет испортить ему настроение своими абсурдными высказываниями. Он улыбнулся, подумав о предстоящем ужине у костра.

«Надо было спросить Рауля, продолжает ли Тимо работать на Энциане… впрочем, через час я это сам уже увижу».

Не успели эти рассуждения пронестись в голове Германа, как голос гида оповестил путешественников о том, что они могут продолжить путь. Действительно: Симон уже стоял на ногах, Мик помогал ему складывать коврик. Пока Минсу брел с аптечкой в сторону своих лыж и рюкзака, некоторые из участников группы, включая Германа, начали медленно собираться возле гида.

– Не рвись вперед, иди в своем темпе, – советовал Симону Рауль напоследок. Его призыв собраться не все услышали с первого раза; пришлось повторить дважды, после чего добавить, стараясь приободрить окружающих: – Последнее усилие! Осталось уже совсем чуть-чуть. Чем скорее мы преодолеем остаток пути, тем скорее будем отдыхать.

Путешественники, явно уставшие, говорили мало и, подойдя, надевали лыжи с куда меньшим энтузиазмом, чем утром. Только мысль о том, что до туристического лагеря оставалось всего ничего, их и подбадривала.

Окольцованное по линии горизонта золотыми отблесками заходившего солнца небо слегка потемнело с одной стороны, начав плавно приобретать налет тяжелой благородной синевы. Вновь выстроившись за гидом цепочкой, лыжники ступили на проторенные им полосы и пустились в дорогу по направлению к месту, где ждали их плотный ужин и комфортный ночлег. Все двигались еще медленнее, чем до вынужденной остановки, однако Герман, желая испытать свои силы, старался не отставать от Рауля слишком сильно. Гид, как и весь день, время от времени останавливался и оглядывался назад, контролируя обстановку. Один раз он замер на такое длительное время, что Герман практически сумел его нагнать. Приостановившись неподалеку и переведя дух, он тоже бросил взгляд через плечо в надежде понять, куда Рауль так напряженно всматривался. Сначала Герман ничего не разобрал, но потом заметил, что все сутки бойко шедшей следом за Шарлин, четвертой по счету, Мэри не было около подруги. Она очень сильно отстала, и ее костюм светло-голубого цвета маячил теперь в хвосте группы прямо перед Минсу. Рауль склонил голову к плечу, нажал пальцем на кнопку тангенты и что-то спросил. В ответ он получил сказанные будничным голосом слова: все явно было в порядке. Удовлетворенный этим, гид двинулся дальше. Последовавший за ним Герман услышал, что он тут же вновь что-то сказал в устройство на плече, откуда уже совершенно другой, не принадлежавший Минсу, голос дал ему краткий ответ.

Вскоре шедшие первыми в цепочке путники начали ощущать, как довольно резкий подъем принялся постепенно сходить на нет. Поверхность впереди начиналась хоть и неровная, сугробистая, но все же горизонтальная. Справа оставался поднявшийся вместе с лыжниками на небольшую возвышенность лес, зато прямо, за разбросанными одинокими группками крупными елями, угадывался островок цивилизации в этой глуши – рукотворное брусчатое сооружение, и не одно. Чуть левее, из-за плотного в этом месте ряда деревьев, полупрозрачной белой лентой вился дымок.

Оттуда в направлении походной группы уже спешил какой-то человек. Однако не успели путники заметить его, как вдруг неподалеку раздался лай, и буквально из ниоткуда к ним навстречу выбежал ком ожившего снега. Это был молодой самоед: белый и пушистый пес, не большой, но и не маленький, с красным ошейником. С радостным потявкиванием он бросился прямо к Раулю и закрутился возле него, заставив остановиться. Гид весело рассмеялся и наклонился поприветствовать собаку, пытаясь одновременно с тем увернуться от языка, так и норовившего лизнуть его в приоткрывшийся из-за сползшего шарфа нос. С широкой улыбкой – настолько широкую улыбку Герман за ним раньше не замечал – гид дал частично прибывшей группе добро на то, чтобы они снимали лыжи.

К этому моменту подъехать и остановиться в ожидании успели Герман, Шарлин, оба брата и Катов. Они тут же последовали словам Рауля. Сам гид попытался было отцепить крепление на весу, однако, когда он замер на одной ноге, согнулся и отстегнул лыжу от подтянутой к себе другой, потявкивающий пес припал лапами на его бедро. Рауль потерял равновесие и со смехом рухнул в сугроб.

– Соскучилась, верю, верю, – произнеся это по-французски, он потрепал собаку за ухом. Улыбаясь, Герман протянул гиду руку, и тот, быстро отцепив второй ботинок, тут же схватился за нее. – Спасибо! – сказал он и встал.

– Ой, – раздался голос только что добравшейся до места событий вслед за Уолкоттом,

– Это собака нашего повара, совсем еще щенок. Всего пару месяцев с нами здесь… – Он вновь потрепал ухо вертевшейся вокруг своей оси и вилявшей закинутым на породистую спину распушенным хвостом собаки. Ту это приободрило, и, приподнявшись на задних лапах, она несильно ткнула передними Раулю в живот. – Ну-ну, веди себя прилично, – со смехом пожурил ее гид.

– Бланш! Assis! – По-доброму воззвал к собаке подходивший тем временем к группе мужчина. Услышав знакомый голос, собака побежала было к нему, но тут же вернулась к Раулю. Черпая ногами порой доходивший до середины икр снег, мужчина споткнулся и едва не распластался на нем. Будто стараясь поскорее замять это недоразумение, он поторопился повторить чуть строже: – Assis!

Поглядывавшая на него Бланш села.

– Ого, это что-то новенькое, – усмехнулся Рауль и потрепал ее за ухом.

– Какая прелесть, – пропела Шарлин.

– Можно погладить? – спросил Симон, и, едва дождавшись положительного ответа, собаку тут же окружило несколько людей с умиленными лицами.

Все это время спешивший навстречу группе человек наконец приблизился к ней вплотную. Невысокий, крепкого телосложения, он был одет в темно-зеленую куртку: капюшон прикрывал шапку, а темно-синий шарф с белыми фигурами оленей плотно опоясывал ворот. В руках он держал ярко-зеленую папку, резко выделявшуюся на фоне всей его надетой на себя тусклой цветовой гаммы.

– Привет, – приглушенно сказал мужчина гиду по-французски, протягивая ладонь в толстой перчатке. Рауль обменялся с ним рукопожатием.

– Привет, Лаурин, – сказал он и тут же перешел на язык, Герману неведомый, из чего тот сделал вывод, что это был швейцарский немецкий. Мужчины перебросились парой фраз, после этого сложивший руки на груди Рауль чуть отступил, давая встретившему путников человеку слово. Тот развернулся лицом к успевшей снять лыжи группе, находившейся перед ним в уже полном составе, и по-английски произнес:

– Так… Добро пожаловать! Меня зовут Лаурин, я управляющий этого туристического лагеря.

Герман всмотрелся в его приятное, круглое, светившееся добротой и даже наивностью гладковыбритое лицо. Год назад здесь главенствовал совсем другой человек, подумалось ему. Он видел его лишь мельком в окне офисного помещения, которое находилось в одном здании с кухней.

– Пойдемте, я все расскажу и покажу, как и что тут у нас, – предложил Лаурин. Подхватив свои лыжи, Рауль первым двинулся вперед, и управляющий, оглянувшись, торопливо засеменил за ним. Члены походной группы последовали за обоими; шедшие на протяжении большей части дня в самом начале цепочки дамы, братья и Герман их тут же не сговариваясь нагнали. Собака вприпрыжку бежала сначала рядом с путниками, интересуясь новыми запахами и лицами, но потом умчалась в сторону видневшихся впереди домов.

– Ей здесь не холодно? – поинтересовалась Шарлин.

– Нет, – ответил Рауль. – Порода самоедов зародилась на севере, и им привольно живется в снегах, на природе. Гораздо лучше, чем в тесных квартирах, – к тому же здесь она может лаять сколько угодно.

– Ее Бланш зовут, да? Она еще какие-нибудь команды знает? – спросил Симон.

– Лаурин? – Гид привлек внимание шедшего рядом с ним впереди остальных управляющего. Тот слегка замедлил шаг.

– Ну… Помимо «сидеть», официально только «ко мне», «голос», «фу».

– В каком смысле – официально?

– Видите ли… – чуть приглушенно начал Лаурин. – Это довольно неловкая история… Хоть этот кантон официально считается мультиязычным, все же в обиходе здесь преобладает французский. Владелец Бланш сам родом из этих мест и свободно говорит только на нем, поэтому все стараются обучить ее командам на французском. Однако поначалу я этого не знал… не задумывался. Как-то вечером, неделю или две назад, я осматривал лагерь. И, вероятно, чересчур увлекся собственными мыслями, поскольку, когда Бланш вдруг ко мне подбежала, я заболтался с ней на своем родном. Ну, как заболтался… поиграл с ней, похвалил, и пошло-поехало. Неудивительно, что я забылся, ведь и месяца еще не прошло, как я перебрался сюда из Альтдорфа… – Чуть смутившись, управляющий прочистил горло. – В общем, команду «дай лапу» Бланш теперь выполняет… но только на швейцарском немецком.

Воцарившуюся на мгновение тишину разорвал звенящий смех шедшей рядом с Лаурином компании путешественников. Рауль весело, но сдержанно фыркнул.

– Я же не знал, что она так быстро это схватит, за один вечер… – оправдывался управляющий. – Да что там за вечер – за несколько повторений! А теперь по-французски она это понимать отказывается. Но мы не теряем надежды ее переучить. Раз Бланш такая умная, что с лету смогла запомнить Pfötli gä, сможет привыкнуть и к donne la patte, ну или просто к patte… я так думаю. Слова ведь не совсем непохожие. – Он пожал плечами.

– Совсем непохожие, Лаурин, – усмехаясь, произнес Рауль. – Боюсь тебя разочаровать, но Бланш у нас отныне билингв. Осталось только Андреа научить ее апорту по-итальянски, и уже можно будет заводить ей аккаунт в какой-нибудь из ваших соцсетей. Настоящий швейцарский пес, знает команды на трех языках из четырех!

– Прошу, не подавай им идеи, – взмолился Лаурин. – Сильван даже из-за одной команды был очень, очень недоволен. А я не хочу быть с ним в натянутых отношениях – он у нас человек суровый и прямой. Что тут говорить, раз уж он, недолго думая, решил назвать собаку ее собственным цветом…

Шарлин хмыкнула. Рауль весело похлопал Лаурина по плечу, тем самым давая понять, что он лишь пошутил.

– Что значит – назвать цветом? – спросил Мик.

– Бланш с французского переводится как «белая», – пояснила Шарлин.

– А название нашей стоянки, Энциан, переводится с немецкого как «горечавка». Это цветок такой альпийский, – начал тем временем потихоньку знакомить туристов с местностью Лаурин.

Замыкаемый Минсу, полный состав походной группы продвигался в сторону трех видневшихся впереди деревянных домов, на крыше каждого из которых лежал толстый слой снега. Путники миновали отдельно стоявшее скопление елей, которые прежде частично закрывали обзор на одно из зданий, после чего очутились перед благоустроенной площадкой. Это было чистое, ухоженное квадратное пространство, немного вдавленное вниз – короткими лестницами сюда служили две пары ступенек в противоположных углах. По двум краям площадки спинками к домам и лесу стояли соединявшиеся под прямым углом широкие деревянные скамьи, а свободные от них стороны были обнесены небольшой оградкой, к которой изнутри были прислонены еще сложенные в этот час переносные стулья с бежевыми тканевыми сиденьями.

– Здесь, – на ходу пояснял Лаурин так громко, чтобы его точно слышали все следующие за ним путники, – у вас будет ужин.

– Скорее бы, я голодный, как собака, – донеслось до Германа бурчание откуда-то сзади. Сам же он проводил взглядом обложенный каменьями очаг посередине вдавленной в землю площадки.

Лаурин провел группу дальше. Через несколько шагов достигнув первого на их пути здания, находившегося справа, управляющий приостановился.

– Это гостевой дом. – Он простер руку в его сторону. – Здесь вы будете ночевать. Вход с противоположного края от площадки для ужина, сейчас вы его увидите.

– Прошу прощения… – Мик вдруг приподнял руку, привлекая внимание. – Там ведь есть где зарядить смартфон?

На двух его последних словах Симон вдруг так громко чихнул, что захлопавшему глазами управляющему пришлось переспросить:

– Что, простите?

– Смартфон. Можно будет там его зарядить?

– Ах, да, да, – закивал Лаурин. – В каждой комнате есть розетка.

– Отлично, – выдохнул Мик. – Он у меня весь день держался на ста процентах, а потом ни с того ни с сего полностью разрядился, даже выключился. Казалось бы, ничего не предвещало…

– На холоде это частое явление, – заметил Рауль. – Советую класть смартфоны во внутренний карман пуховика.

– Серьезно? Это поможет? Спасибо за совет, – обрадовался Мик.

На этом Лаурин вновь предложил походной группе следовать за ним и двинулся в направлении находившегося слегка левее длинного приземистого дома.

– Это кухня со столовой, – пояснил управляющий. – Утром завтрак будет там, с половины восьмого до восьми. Вход, непосредственно, вот. Дверь за углом справа – ее сейчас не видно за елями – ведет в пристройку с офисным помещением; если понадоблюсь, ищите меня там.

Наконец очередь дошла и до последнего дома – в нем было два этажа, и оттого он слегка возвышался над другими сооружениями. Немного пройдя в его сторону, Лаурин остановился, развернулся лицом к членам группы и объявил:

– А здесь у нас дежурит медработник, он работает круглосуточно. В статистике нашей компании мелкие травмы в первый день путешествия не редкость… Если придется воспользоваться его услугами, опять же, не перепутайте вход – вам нужна будет вот эта дверь по центру, под навесом. Слева – лестница в помещения для персонала.

Перед тремя высокими елями, стоявшими на углу здания кухни и офиса, появилось еще одно новое, молодое лицо мужского пола, моментально приковавшее к себе взгляды большей части путников. Приветственно махнув рукой, Рауль тут же устремился к нему; чуть помедлив, за ним последовал и Минсу. Гид протянул мужчине ладонь, которую тот размашисто, с глухим хлопком, пожал. Так же пожал он руку и помощнику гида, после чего все трое направились в сторону застывших туристов. Когда они подобрались поближе, Герман понял, что новое лицо не было для него столь новым. Это был Дарио, год назад помогавший Раулю вести группу, в составе которой он так удачно оказался. Кареглазый, с вьющимися, выбивавшимися из-под шапки темными волосами и легкой щетиной на лице, Дарио был одет в оранжевую куртку с черными рукавами и воротником. Узнав его, Герман слегка приободрился.

– Отлично, – засуетился тем временем Лаурин. – Сейчас вы и познакомитесь.

– Не слышно ничего, что он там бормочет, – где-то сзади пробубнил Катов, и тут же, поддакивая ему, раздалось нетерпеливое ворчание Сергея:

– Долго все это еще будет продолжаться? Я уже не могу, я лечь хочу. Я прямо здесь сейчас лягу.

– Реально, – с отчетливым недовольством в голосе согласился с ним еще кто-то.

– Всем добрый вечер и добро пожаловать, – радушно произнес по-английски успевший к этому времени подойти поближе к группе брюнет. Его тут же поприветствовало дружелюбное многоголосье.

– Это Дарио, – представил его Рауль и, повернувшись к стоявшим рядом друг с другом братьям и дамам, пояснил: – Он поведет вас завтра в обратный путь.

– Очень рад. Вас четверо, все верно? – уточнил Дарио, поочередно всматриваясь в лица стоявших перед ним Мэри, Шарлин, Симона и Мика. Но не успел он получить ответ на свой вопрос, как витавшая в воздухе приветливая атмосфера слегка разбавилась иными настроениями.

– Поскольку нас все это не касается, – громко произнес вдруг Катов по-английски, – мы можем идти?

– Э-э-э… – не сразу нашелся управляющий. Обратив на Катова боязливый взор, он часто-часто захлопал ресницами. Замечание в целом казалось справедливым; нюанс оставался лишь в том, в каком ключе оно было преподнесено. Дарио украдкой бросил вопросительный взгляд на стоявшего рядом Рауля и тут же изрек, поворачивая лицо к Лаурину:

– Мне нужно сказать буквально пару слов моей завтрашней группе, а остальные в целом свободны.

Невольно войдя в число этих «остальных», Герман был слегка раздосадован тем, что не успел обменяться с ним словами приветствия лично. Однако Дарио вдруг сам обратил на него внимание и, встрепенувшись, воскликнул:

– А я вас помню! Год назад, с американцами, верно?

– Верно, – просиял Герман.

– Как приятно видеть, что кто-то возвращается. – Обрадованный Дарио переглянулся с кивнувшим и слегка улыбнувшимся Раулем, после чего вновь посмотрел на Германа.

– Я счастлив снова быть здесь, – признался тот. – И, кроме того, я был рад узнать, что теперь вы уже водите группы самостоятельно.

– О, благодарю вас. – Дарио широко улыбнулся.

– Рауль, подождешь здесь? – спросил тем временем у гида Лаурин. – Как всех разместим, зайдем в офис ненадолго. Нужно твое мнение.

Руководитель группы молча кивнул.

– Пойдемте, – сказал Лаурин, обращаясь ко всем тем путешественникам, кого на следующий день ждало не возвращение, а продолжение пути. Катов, его коллеги и помалкивавший в эти минуты Уолкотт последовали за управляющим, временами едва его не опережая. Герман тоже было развернулся, но сразу же вслед за этим украдкой бросил через плечо взгляд на оставшегося позади Рауля. Скрестив руки на груди, тот несколько мгновений с подозрением смотрел вслед ушедшей вперед группе Катова, а потом перевел взор на Дарио, вслушиваясь в то, что он говорил окружившей его четверке путешественников. Минсу, будто верный оруженосец, стоял позади слегка превышавшего его ростом гида и внимательно осматривался по сторонам. Герман отвернулся и поспешил вслед за устремившимися к гостевому дому людьми.

Подойдя вплотную к входу, Лаурин раскрыл свою зеленую папку. Глядя в нее, первым же делом он напомнил, у кого зарезервировано одноместное проживание, а у кого – двухместное.

– Выбирайте любые комнаты, – говорил управляющий, – их как раз шесть. Не удивляйтесь, что в каждой по три кровати, –

Сказав это, управляющий кивнул и, поняв, что никаких вопросов не последует, поспешно заковылял в направлении беседовавшей с Дарио части походной группы. Катов, его коллеги, Уолкотт и Герман устремились в дом.

VIII

В прихожей звучно прохрустели замки-молнии. Члены группы Катова высвободились из курток и вешали их на крючки; лыжи они оставили у входа. Герман тоже прислонил свои к одному из углов, но пуховик решил не снимать. Вошедшие вперед него в здание мужчины тем временем распахнули дверь в узкий коридор и сразу же образовали небольшой затор на пороге: вдоль каждой стены было по три входа в комнаты, так что они начали определяться, какие именно следовало выбрать. К окончательному решению всех подтолкнул Уолкотт: он раскрыл первую попавшуюся дверь слева и, толком даже не заглянув внутрь, закинул туда свой рюкзак. Как и у всех членов группы Катова, он был раза в два меньше рюкзака Германа.

– Отлично. Тогда я посередине, а вы вдвоем будете у ванной. К вам и пойдем, – сказал Катов Антону с Сергеем, после чего все четверо устремились в третью комнату слева.

Герман же толкнул первую дверь справа. Его взору предстали три кровати, прислоненные изголовьями к левой стене. Пройдя вперед, он первым же делом выглянул на улицу из расположенного прямо напротив входа окна. Как оказалось, из него было видно площадку для ужина и даже немного лесного пейзажа. Красиво: на высившиеся вдалеке горы опустилась оранжево-розовая вуаль заката, резко контрастировавшая с глубоким синим небом. Герман сбросил рюкзак на пол. Тут же ощутив, как сильно ноет спина с непривычки, он устало опустился на ближайшую к окну кровать. Он вдруг почувствовал себя настолько уставшим, что на мгновение даже представил, как вернется сюда после ужина и сразу же отключится до утра.

Не в силах встать, Герман просидел на кровати так долго, что духота отапливаемого помещения стала невыносимой, и только тогда расстегнул куртку. В какой-то момент сквозь не до конца притворенную за собой дверь он услышал, что шумная группа Катова вновь появилась в коридоре, потолпилась там и вышла на улицу. Герман взглянул на часы, обрамлявшие его запястье, и пришел к выводу, что успел просидеть в бездействии почти десять минут. Время неумолимо бежало. Он снял куртку, положил ее на кровать и, поднявшись на ноги, сделал два коротких упражнения и простую растяжку для мышц нижних конечностей. После этого взял в руки смартфон и покинул комнату. Герман осмотрел имевшийся в доме санузел и остался в особенности довольным наличием душевой кабины. Вернувшись в коридор, он подошел к двери прихожей с мыслью о том, что где-то на ней должна была быть информация о вайфае. И действительно: под наклеенной во всю ее верхнюю часть картой местности обнаружилась бумажка с мелко начертанным от руки названием сети и паролем. Герман успешно подключился. Не успел он сделать и шага обратно к комнате, как на него лавиной обрушились сообщения из двух рабочих чатов. Он мельком пролистнул их на ходу, прикрыл за собой дверь и подошел к кровати. Устроившись на ней полусидя, первым же делом Герман позвонил Вере. Обсудив, как начались его поход и ее день, они переключились на отвлеченные темы и общались так до тех пор, пока связь вдруг не забарахлила: из трубки временами начал доноситься протяжный шум, да и в целом соединение стало тормозить. В какой-то момент звонок даже прервался, и Герману пришлось заново набрать номер Веры, чтобы решить, во сколько они поговорят утром.

Едва Герман убрал телефон от уха, как услышал, что в коридоре сначала разнеслось слабое завывание сквозняка, а потом, когда оно затихло, зазвучали приятные знакомые голоса – дамы и братья тоже, наконец, зашли в дом. Герман начал было вчитываться в смысл сообщений в одном из рабочих чатов, но вдруг его дверь кто-то резко распахнул. Он недоуменно поднял голову и увидел тут же слегка смутившегося Мика.

– Простите, мы понять не можем, какие комнаты уже заняты, а какие – нет. Там вот рюкзак чей-то стоит…

Он собирался закрыть за собой, но Герман успел сказать:

– Ничего страшного. Насколько я понял, по противоположной стороне все занято.

– О, хорошо, спасибо, – с признательностью сказал Мик и затворил дверь.

Пока братья и дамы размещались в оставшихся свободных комнатах, Герман внимательнее взглянул на уведомления: двое коллег обсуждали в отдельном чате сообщение, отправленное Германом во время вынужденной остановки на лыжне. Бегло пробежав глазами по переписке, Герман отправил короткий ответ. Сразу прозвучал вызов по видео. Герман помнил, что связь в лагере неустойчивая, и засомневался, был ли в этой затее смысл, но трубку все-таки поднял. Пока соединение устанавливалось, он успел быстро расшнуровать ботинки и поудобнее сесть на кровать, прислонившись к ее спинке. На экране возник светловолосый парень в голубой рубашке, который сразу же затараторил по-русски:

– Потрясающе, Герман! Теперь все практически идеально!

– Разберемся с оставшейся парой задач, и демоверсия, считай, готова, – кивнул Герман.

– Да-да, мы с Аленом успели это обсудить в чате нашего трио – не знаю, видел ли ты…

– Мельком.

– Подожди, я подключу его.

Изображение сменилось на имя абонента. Пока Кирилл ковырялся в настройках видеозвонка, Герман положил смартфон на шерстяное покрывало экраном вверх, спустил ноги с кровати и принялся разбирать некоторые лежавшие на рюкзаке вещи. Едва он вытащил оттуда зарядку для мобильного устройства, как голос Кирилла уже по-французски возвестил:

– Готово.

Герман взял смартфон в руки и снова придвинулся к спинке кровати. На экране, помимо Кирилла, появилось еще одно лицо в горизонтальной прямоугольной раме – вызов приняли с компьютера. В отличие от находившегося в белом офисном помещении Кирилла, только что добавленный в видеозвонок человек сидел вполоборота от камеры в

– Ален, ты с нами? – тут же с ухмылкой поинтересовался Кирилл. – Или ты принял входящий случайно?

Не переставая печатать и не отрывая взгляда от области своего внимания, тот лишь бросил:

– М-м, да, секунду.

– Как погода в Париже? – весело спросил Герман. Услышав знакомый голос, Ален тут же повернулся лицом к камере и обрадованно воскликнул:

– Герман, и ты здесь! Я уж думал, ты вообще на связь до возвращения не выйдешь. Ладно еще письмо, но звонок…

– Не обольщайся, это только сегодня, – улыбнулся тот.

Ален с усмешкой хлебнул через трубочку сока из стоявшего перед ним пакетика, придвинулся поближе к экрану и, облокотившись о стол, сцепил руки перед собой.

– Сразу к делу – мы с Кириллом опробовали то, о чем ты написал. Клянусь, я всю последнюю неделю размышлял над вопросом, почему в тех местах алгоритм упрямо продолжает выдавать ошибку, но так ни к каким выводам и не пришел. А дело, оказывается, вот в чем было! – Ален слегка ударил рукой по столу и откинулся в рабочем кресле. Кирилл откликнулся:

– Да, мы немного поколдовали, и теперь программа на всех целевых сайтах должна затрагивать только комментарии, а не основной текст. Но Натали вечером еще скажет свое финальное слово тестировщика…

– Значит, сейчас мы просто ждем, пока что-нибудь пойдет не так, – шутливо изрек Герман, в ответ на что Ален хмыкнул.

– Ха, как обычно, – бросил Кирилл и сразу добавил: – Герман, взгляни на тот фрагмент кода, который следует за всеми этими правками. После них стало логично слегка его сократить. И мне кажется, что так получилось даже несколько изящнее.

– Секунду. Какая строчка?

Кирилл назвал ее. Не вешая трубку, Герман зашел в нужное приложение – удобно, что в нем удаленно отображались все вносимые членами команды правки. Пока он пробегал глазами по строчкам, подводившим его к нужному фрагменту, Кирилл заметил:

– По идее все должно работать точно так же, но, если что, я могу вернуть как было.

Герман увидел наконец внесенные изменения, быстро обдумал их и, возвращаясь в сеанс видеосвязи, сказал:

– Супер. Если все работает, оставляем.

– Решающее слово сейчас за Натали. Но так мне тоже нравится намного больше, – изрек Ален.

– А как насчет той ошибки, которая всплывает, если на бесконечно прокручивающейся странице слово отображается более сотни раз? – осведомился Герман. – Вы смогли с ней разобраться?

– Я как раз над этим и сидел, когда вы позвонили, – ответил Ален.

– Ты видел общий чат, Герман? – спросил Кирилл. – Натали и Виктор с ним все утро об этом переписывались.

– Просто скажите мне, прогресс есть?

– Пока нет, но у нас есть план действий, – отозвался Ален. – Мы с Кириллом и Натали завтра встретимся в офисе, наберем Виктора…

– Как, подожди – Виктор не в Париже?

– Он собирался на выходные к родителям в Вильфранш-Сюр-Мер, – после недолгой паузы ответил Ален. – Я думал, он говорил…

– Да… конечно, – выдохнул Герман. – Совсем из головы вылетело.

– Ты ведь не против, так?

– Конечно, нет, он же из любой точки работает одинаково. Так работает, что, даже находясь с ним в одном помещении, я вынужден по три раза его звать, вы же знаете.

– О да, в этом весь Виктор.

– Да и как я могу быть против, когда сам вообще собираюсь каким-то образом пробыть без интернета и связи с вами семь дней? – Герман хмыкнул.

– Ты – и без связи, это, конечно, что-то невероятное. И осознать, что ты сам на это решился… Ален, а мы точно сейчас с Германом говорим? – усмехнулся Кирилл, приближая лицо к экрану.

– Да ладно тебе, он же совсем заработался в последние полгода. Для него это самый подходящий вариант отдыха, – урезонил его Ален, а потом перевел взгляд чуть правее, как это бывает, когда крупные планы изображений собеседников располагаются под камерой ноутбука. – Клянусь, Герман, если бы ты сам не собрался в этот поход, я бы заставил ребят силой отправить тебя в какой-нибудь подобный отпуск.

– Силой в отпуск? – рассмеялся Герман.

– Тебе смешно, а нам порой страшно смотреть на то, как ты работаешь на износ, – серьезно изрек Ален. – Первым входишь в систему, последним выходишь далеко за полночь…

– Ага, – поддакнул Кирилл.

– Я же не сижу весь день перед экраном неотрывно, – возразил Герман.

– Но мы же знаем, что твоя голова постоянно занята работой. Помнишь, ты говорил, что тебе даже во сне что-то приснилось?

– Название мне во сне приснилось, да. – Герман ухмыльнулся. – Но наяву оно оказалось слишком претенциозным, так что это ничего не значит.

– А мне оно нравится, – заявил Кирилл, и Ален тут же поддакнул:

– Мне тоже, тем более что у него есть обоснование.

Герман задумчиво помял рукой шею и пожал плечами.

– Как черновой вариант пусть пока остается, но ближе к окончанию работы над демоверсией еще подумаем.

– А пока перестань по возможности вообще обо всем этом думать. Тебе уже давно пора было отвлечься, перезагрузиться. – Ален откинулся в кресле и принялся мять в ладони правой руки красно-зеленый массажный мячик. Он сжал его два раза, после чего видео вдруг зависло, но звук продолжил работать: – В последний месяц ты вообще функционировал будто на каком-то автопилоте. Честно тебе скажу, даже через камеру видно, что после одного-единственного проведенного на природе дня ты уже выглядишь куда более свежим и отдохнувшим, чем обычно.

– Серьезно? Если бы ты знал, как я устал, – слабо улыбнулся Герман.

– Про поход мы тебя уже, наверное, как вернешься, расспрашивать будем? – уточнил Кирилл. Ален, изображение которого вдруг резко задвигалось на экране, с видимым напряжением вслушивался в слова.

– Да, давайте так. Лучше я вам за один раз все полностью расскажу. К тому же не знаю, как вам меня слышно, но связь здесь слегка барахлит.

– Да, ты пропадаешь время от времени. Ладно, – собираясь подытожить разговор, Ален снова придвинулся ближе к экрану, но Кирилл его перебил:

– Желаем тебе в этом походе подзарядиться, а по возвращении добьем последние задачи.

– Да, пусть двигатель нашего проекта набирается сил, – добавил Ален.

– Двигатель? Перестань, – усмехнулся Герман.

– Нет, ну а как же. Твой проект, твое видение, твоя идея, – отозвался Ален.

– Моя и Кирилла, – качнул головой тот.

– Твоя, твоя, я просто помог ее развить, – невозмутимо заметил Кирилл.

Герман со слегка озадаченной улыбкой вымолвил:

– Парни, перестаньте. Какая разница, чья идея, если мы работаем над ней все вместе. Друг без друга

– Брось, вы талантливые ребята. – Ален чуть нахмурился. Герман пожал плечами.

– Если бы одно только наличие таланта что-то решало.

Ален помолчал, после чего отметил:

– Да, без удачи никуда.

– То, что мы называем удачей, частенько означает простое проявление чуткого, человеческого отношения к тебе тех, от кого зависит в определенный момент судьба. Ладно, – Герман взглянул на часы на телефоне, – нам все же пора заканчивать разговор. Здесь все по расписанию, скоро ужин, а мне бы до него хоть немного разобрать вещи.

– Да, да, – спохватился Кирилл. – Не будем задерживать. Ален, я тебя сейчас отдельно наберу.

– Окей.

– Передавайте привет Натали и Виктору, – кивнул Герман.

– Обязательно, – пообещал Кирилл.

– Надеюсь, этот поход хорошенько тебя встряхнет, – с легкой усмешкой добавил Ален. Герман улыбнулся.

– Спасибо.

Довольный, Герман распрощался с коллегами и поставил телефон на зарядку. Спустил уставшие ноги с кровати, обул и зашнуровал ботинки, после чего сел на корточки перед рюкзаком и продолжил вытаскивать оттуда необходимые вещи. Что-то он выкладывал на кровать, а что-то относил на небольшой стол, расположенный вдоль стены напротив. Хорошо, что в первую ночь спальный мешок не нужен, подумал он, так что полностью опустошать рюкзак в стремлении достать его не нужно.

И вдруг в дверь вновь раздался стук. Герман подошел к ней и отворил.

– Да?

На пороге стояла Мэри.

– Прошу прощения за беспокойство… Вы не знаете, здесь есть вайфай? У нас с Шарлин мобильный интернет почти совсем перестал ловить.

– Да, а вам не сказали? На двери висит бумажка с названием сети и паролем, прямо под картой региона. – Герман указал на нее рукой. Мэри повернулась, взглянула в обозначенном направлении, цокнула языком и закатила глаза.

– Могла бы и сама догадаться там посмотреть. – Она смущенно заулыбалась. – Еще раз прошу прощения…

– Что вы, ничего страшного, – с улыбкой успокоил ее Герман. – Обращайтесь.

Мэри благодарно кивнула и сделала шаг в прихожую. Герман затворил за собой дверь и прошествовал к выбранной им кровати.

Некоторое время он еще доставал из рюкзака те вещи, которые должны были понадобиться ему вечером или на следующее утро, и вдруг спохватился. Взглянул на часы на экране продолжавшего заряжаться смартфона – из отпущенных группе сорока свободных минут оставалось совсем немного. Он вернул устройство на кровать, встал, накинул на себя куртку и, застегивая ее на ходу, решительно вышел на улицу.

На крыльце Герман приостановился, привыкая к перепаду температуры. Небом уже полностью завладела сумеречная синева, и в вышине среди слегка проступивших далеких звезд белел обломок круглой, но уже начавшей убывать луны. Стемнело резко, неожиданно. Герман глядел вверх завороженно, в какой-то момент с легким огорчением отметив: жаль, что он пропустил закат, наверняка здесь это зрелище поистине красиво. Он развернулся и осмотрелся. Пространство заливал желтоватый свет: все домики, включая гостевой, и даже некоторые расположенные по центру туристического лагеря ели были щедро украшены мягкой иллюминацией. Отовсюду веяло умиротворением и спокойствием; это чувство подпитывало еле слышимое с того места, где стоял Герман, потрескивание уже зажженного за углом костра. Ни перед зданием кухни, ни перед медпунктом никого не было видно; однако отголоски многочисленных разговоров, журчания разнообразных наречий раздавались повсеместно.

Герман спустился с крыльца и повернул налево, за угол, где его взор сразу же уперся в Мэри и Шарлин. Он не сбавил шага, но краем глаза уловил, что дамы выглядели слегка растерянными.

– Ты смогла дозвониться до Джека? – спрашивала Мэри у подруги по-французски, держа телефон возле уха.

– Нет. – Глядя в экран, Шарлин с беспокойством поводила своим устройством высоко в воздухе. – Все-таки на улице ловит даже хуже, чем в помещении.

– Эдвард! – прокричала Мэри в трубку. – Я тебя совсем не слышу. Мы сейчас собираемся на ужин. Попробуй перезвонить, когда будешь дома!

Закусив губу и уперев одну руку в бок, Шарлин набрала чей-то номер и прислонила смартфон к уху. Герман же тем временем продвигался вперед. Миновав подруг, он быстро преодолел отделявшее его от площадки для ужина расстояние. По пути взгляд то и дело устремлялся на серебрившиеся вдалеке верхушки гор, но, приблизившись, Герман обратил все внимание на вдавленное в землю квадратное пространство. Складные стулья уже были расставлены по обеим свободным от скамей сторонам, а главный и единственный костер Энциана – давно разожжен: его яркое пламя буйно поднималось на высоту в половину среднего человеческого роста. Неподалеку от него была установлена решетка для гриля, возле которой орудовал пока что единственный присутствовавший на площадке человек, мужчина. В руках он держал тарелку, куда складывал готовые куски мяса. Возле костра находилось несколько крупных валунов со сточенной плоской поверхностью – они исполняли роль столиков; на одном из них лежало два блюда с еще сырыми, но уже особым образом приправленными и готовыми к прожарке стейками.

Герман спустился по паре ступенек вниз. Мужчина в этот момент придирчиво осмотрел только что снятый с решетки крупными кухонными щипцами кусок и, положив его на тарелку, хрипло объявил в рацию:

– Сильван! Один подгорел.

Оттуда в ответ раздалось сердитое восклицание, которое мужчина проигнорировал. Одетый во все черное, он был крупным и рослым; кожа на его покрытом темной окладистой бородой и казавшемся красноватым в свете огня лице была грубой, неровной, со следами давнишних воспалений.

– Добрый вечер, – обратился к нему Герман по-французски.

– Добрый вечер. – Мужчина сверкнул взглядом в его сторону, после чего поставил тарелку со свежеприготовленным мясом на гладкий камень, взял оттуда же блюдо с сырыми стейками и принялся раскладывать их на решетке. Герман присел на скамью и уставился на извивавшиеся перед его носом языки пламени. От костра и уже включенных газовых ламп веяло таким теплом и уютом, что на секунду ему подумалось, что больше он в этот вечер с места не сдвинется. Мужчина поправил щипцами кусок мяса и вновь взглянул на Германа.

– Если сильно проголодались, можете уже взять с этой тарелки. – Он указал прибором на только что снятые с огня и еще дымившиеся ароматные стейки, после чего положил в пустовавшее до этого место на решетке новый кусок мяса, слегка отличавшийся по консистенции от других.

– Спасибо, но я подожду остальных, – отозвался Герман. – Скажите, а это что?

– Это веганский стейк. По запросу одного из гостей.

– Как у вас все продумано, – похвалил Герман. Мужчина никак не отреагировал на это, но голос его заметно потеплел:

– Располагайтесь поудобнее, я

– Нет, знаете, – Герман хлопнул себя по коленям и медленно поднялся, – пока я окончательно не расслабился, хочу еще немного прогуляться до ужина. – Он чуть помолчал. – Но подождите, глинтвейн? Это согласовано с нашим гидом?

– Разумеется. – Мужчина выпрямился. – Он безалкогольный.

– Как это?

– На виноградном соке.

Герман заинтригованно двинул бровью.

– Надо будет попробовать.

– Обязательно попробуйте, – кивнул мужчина. Выложив на решетку последний кусок мяса, он окинул ее взглядом, нагнулся за блюдом с готовыми стейками и скорым шагом устремился вместе с ним к зданию кухни. Герман еще некоторое время смотрел на костер, как вдруг откуда-то сбоку, со стороны отдельно стоявших елей, до него донесся грубый мужской многоголосый смех. Будто очнувшись, он сдвинулся с места и медленно поднялся по ступенькам, решив пройти к медпункту – в его душе всколыхнулась надежда застать там Тимо.

На пути Германа вновь встал гостевой дом. На дальнем углу этого граничившего с лесом здания переговаривалось по-французски двое мужчин.

– Не знаю, что это, но хочу твое внимание на это обратить.

– Да, – отвечал удрученный голос Рауля.

– Что это может быть? Я еще мог бы понять такое явление по весне. Насекомые, грибки, что-нибудь в этом роде… но зимой?

– Герман!

Дошедший до здания Герман, которого отделяла какая-то пара шагов от того, чтобы двое говоривших оказались скрытыми за углом, остановился и оглянулся на зов. Рауль махнул ему рукой, и тогда Герман подошел к нему. Как оказалось, гид находился в компании управляющего, к кому он тут же обратился со словами:

– А вот, Лаурин, как раз пример тех людей, которые возвращаются. Это мой хороший друг, мы познакомились, когда я вел его группу год назад. Герман. Он говорит по-французски.

Всмотревшись в освещенное иллюминацией лицо подошедшего, управляющий приободренно приподнял брови и протянул ему ладонь:

– Отлично, отлично. Добрый вечер.

– Добрый вечер, – ответил Герман, и они обменялись рукопожатиями.

– Так вы, значит, уже бывали здесь? Очень рад, что вы решили вернуться. Каким маршрутом сейчас идете? Длинным? – забросал его вопросами Лаурин. Герман улыбнулся.

– Самым длинным.

– А… О-о, – понял Лаурин. Мельком взглянув на Рауля, он кивнул, после чего его рот тоже расплылся в улыбке. – Могу только пожелать вам удачи.

– Спасибо.

– Думаю, это солнечный ожог, – вернулся к прежнему разговору вновь погрузившийся в раздумья гид. Вперив взгляд в невысокое хвойное дерево, особняком стоящее на углу дома, он продолжил, обращаясь к управляющему: – Видишь под этими высохшими пожелтевшими ветками – зеленые? Ель расположена так, что от лежащего примерно там снега солнечный свет, похоже, отражается и попадает прямо сюда… – Рауль бросил скептический взгляд на постройку перед собой. – Да, дом не дает здесь совершенно никакой тени днем, и это стоящее отдельно от других дерево полностью принимает на себя весь солнечный свет, что местами усугубляется той дозой ультрафиолета, которая преломляется от снега. Видишь? – Он описал в воздухе рукой приблизительную траекторию падения солнечных лучей на снег. Отраженные от него, они попадали прямо на хорошо видимые даже при мягком свете вечерней иллюминации пожелтевшие ветви на ели – это и был поврежденный участок. – Подобная концентрация ультрафиолета, скорее всего, и есть причина такого явления. В то же самое время эти ветки, – гид присел и пошевелил нижние, – не дают земле прогреться. – Он снова встал, обернулся к Герману и, указав на пожелтевший участок хвои, дальше начал объяснять почему-то именно ему: – В этих ветвях отраженный от снега солнечный свет стимулирует обменные процессы, а чтобы они проходили, требуется много воды. Но промерзшая почва не дает ее корневой системе в достаточном количестве. Плотно прикрытая нижними ветвями, она прогревается очень медленно.

Озадаченно нахмурившись, Герман покивал, на всякий случай принимая информацию к сведению.

– И что тогда делать? – спросил Лаурин. Рауль на мгновение обратил свое лицо к нему, после чего вновь вернул взгляд на ель.

– Пожелтевшие ветви не трогайте, я попробую их реанимировать. Кое-что сделаю сейчас, но с утра еще раз все осмотрю. – Гид закусил губу.

– Хорошо, – отозвался управляющий. – Занимайся, но держи меня в курсе.

Рауль молча поднял большой палец вверх, продолжая при этом смотреть на дерево.

– Это, собственно, все, что я хотел тебе здесь показать, – добавил управляющий. – Как закончишь, подойди еще раз в офис, пожалуйста.

– Минут через пять буду, – отвлеченно пообещал гид. Лаурин кивнул как ему, так и Герману, после чего удалился.

– Придется подрезать, чтобы почва быстрее прогревалась… стоит попробовать. Бедная, – со вздохом заключил тем временем Рауль и, выудив откуда-то нож, снова присел на корточки и принялся обрезать нижние ветви. Герман невольно задержал взгляд на его инструменте – он вызвал в нем легкое недоумение. Нож Рауля оказался на удивление старым, перебитым; он состоял из одного-единственного лезвия и обмотанной изолентой коричневой рукояти.

– Странно видеть при тебе такой нож, – задумчиво вымолвил молодой человек, продолжая следить за манипуляциями гида, – простой, деревянный, а не красный с десятком функций.

Не отрываясь от дела, Рауль украдкой метнул на него неопределенный взгляд через плечо.

– Не потому, что ты швейцарец, не пойми меня неправильно, – тут же невозмутимо добавил Герман, – а потому, что он явно был бы более удобен для решения всех твоих разнообразных и многочисленных ежедневных задач, разве нет?

– Я привык, – устало улыбнулся Рауль, допиливая ветку. Герман вновь скользнул взглядом по изоленте.

– И все же нож поновее тебе бы, наверное, не помешал, – произнес он.

– Это подарок. Много значит для меня. – Рауль выпрямился и окинул взглядом результат своей работы. – Кажется, достаточно. Мы отделались малым. – Он потрепал ель по протянутой к нему лапе, с которой ссыпалось немного плотно укрепившегося на ней снега.

– Ты присоединишься к общему ужину? – уточнил Герман.

– Разумеется. – Рауль нагнулся и подобрал с земли срезанные ветви. – Судя по всему, мне предстоит сейчас решить еще несколько текущих вопросов, но я не думаю, что это надолго. – Он взглянул на друга и выпрямился. – Ты можешь подходить к костру, Андреа вроде бы уже начал делать там барбекю.

– Да, да. Я только хочу перед этим быстренько поздороваться с доктором…

– Поздороваться с доктором? – отстраненно переспросил Рауль. – Ладно, но не затягивай, ужин скоро начнется.

С этими словами гид внимательно всмотрелся в лезвие своего ножа, а Герман, бросив ему напоследок короткое «окей», развернулся и скорым шагом направился к медпункту.

Двухэтажное здание уже было в паре шагов, как вдруг скрипнула входная дверь. Оттуда вышли Симон с Миком, а на пороге позади них в выжидательной позе застыл какой-то мужчина: невысокий, худой, гладковыбритый блондин с тщательно приглаженными на косой пробор волосами и слегка вытянутым лицом. Он был одет в темные

– Точно не нужно предпринимать каких-то дополнительных мер?

– Точно, – невозмутимо отозвался тот. – Обычное дело в таких походах. На подобные симптомы бывалые туристы даже не обращают внимания. Впрочем, – он слегка усмехнулся, – если для душевного спокойствия вам хочется ограничений, я мог бы посоветовать больному просидеть весь вечер в помещении…

– Еще чего. Я не затем проделал весь этот путь, – слабоватым, но решительным голосом произнес Симон и шмыгнул носом. – Все будут на улице у костра… там должно быть тепло.

Доктор слегка качнул головой, одобряя ход его мыслей, после чего с расстановкой дал несколько наставлений:

– Да, главное теперь – следить за тем, чтобы не замерзнуть. Если что, попросите у кого-нибудь из персонала плед. Утром зайдете ко мне после завтрака, и, разумеется, добро пожаловать в любой момент в случае ухудшении состояния.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – пробормотал Мик; доктор, не дожидаясь конца его реплики, скрылся в доме. Братья же еще продолжали стоять на месте. Мик повернулся к Симону лицом, покачал головой и что-то вымолвил, подтянув ему при этом шарф на подбородок. Тот тихо возмутился и хлопнул его по рукам. Герман, бесшумным шагом приблизившийся между тем к близнецам, участливо уточнил по-английски:

– Неужели вы простудились, Симон?

Оба брата мгновенно повернулись к нему. Симон тут же, бодрясь, ответил:

– Увы. Надо же, так не повезло днем, а к вечеру еще и это. – Он обескураженно улыбнулся. – Полный комплект, да?

– Жаль это слышать, – с искренним сочувствием вымолвил Герман, остановившись рядом. – Если вам нужны какие-то определенные лекарства, дайте знать. Я чего только с собой не взял, могу поделиться.

– Спасибо, но у нас вроде бы все есть, – ответил Симон, переглянувшись с братом. – Я уже даже успел…

Он замер на секунду, после чего внезапно откинул голову назад и чихнул.

– …выпить антигистаминное, – закончил за него Мик. – Хотим исключить аллергию. Блин, мы так и не спросили про нее у доктора.

– Я вообще не понимаю, зачем ты меня этим антигистаминным напичкал, – уставился на него брат, слегка нахмурившись. – О какой аллергии может быть речь, если ее никогда и в помине не было… – Симон вновь резко замер, приоткрыл рот, но на этот раз чихнуть ему не удалось. Он огорченно шмыгнул носом и полез в карман за бумажным платком.

– А аллергия на тающий снег? – тут же строго сказал ему Мик. Брат посмотрел на него со смесью недоверия и недоумения.

– Ты серьезно? Такое вообще бывает?

– Бывает! Симптомы почти как у тебя! Пока ты еще раздумывал, идти ли в медпункт, я успел обо всем этом почитать.

– Ну конечно, двадцать два года не было аллергии на снег, а тут вдруг началась, – проворчал Симон. – Я его в первый раз, по-твоему, вижу, что ли?

– Аллергия вполне может начаться внезапно, – упрямо настаивал Мик. Его брат вытер нос платком, после чего вернул его в карман.

– Чушь. Это обычная простуда, врач это подтвердил. К тому же при аллергии горло болеть не должно.

Внезапно дверь растворилась, и снаружи снова показался доктор. Увидев близнецов на прежнем месте, он удовлетворенно кивнул.

– Вы еще тут? Отлично. Хотел добавить…

– Сэр, а это может быть не простуда, а, скажем, аллергия на тающий снег? – перебил его Мик. Воцарилась недолгая пауза, в конце которой доктор фыркнул, но тут же снова посерьезнел.

– Шутите? – Он взглянул на братьев исподлобья. – Мы с вами находимся в пока еще экологически чистой зоне. К тому же у вас температура 37,6. – Он посмотрел прямо на Симона. – Вы аллергик?

– Вроде бы нет.

– Тогда успокойтесь. И, пожалуйста, постарайтесь отучиться от привычки самостоятельно прикладывать свои симптомы ко всем подходящим по описанию болезням. – Он взглянул в упор на Мика. – Вы же, похоже, успели забить их в поисковик и оперируете только что полученной информацией? – Не моргая, он продолжал смотреть на парня, который слегка прищурился в ответ. – Интересную, конечно, картину приходится наблюдать. С одной стороны – люди, которые стойко идут к цели пять, семь, десять или даже больше лет. Они проходят через стресс, бессонные ночи, монотонную зубрежку и утомительную практику – знаете, для чего? Чтобы уметь поставить безошибочный диагноз, назначить правильное лечение. В зависимости от направления задачи специалистов разнятся, но вдумайтесь – на изучение всех необходимых материалов уходят годы! Как считаете, это от того, что доктора любят учиться? Вовсе нет. Это из-за неподъемного количества информации, которое требуется не просто усвоить, но еще и научиться правильно применять. Так вот, а что мы видим с другой стороны? А с другой – люди, не имеющие никакого отношения к медицине, но почему-то убежденные в том, что, посидев на каком-то форуме, они становятся самыми настоящими профессорами, готовыми раздавать авторитетные советы направо и налево. Парадокс! – Он снова фыркнул. – Похоже, я просто потратил на свой диплом годы и деньги впустую, раз все это так просто. – Мик, к которому была обращена эта тирада, так густо краснел даже в свете неяркой иллюминации, что грозил начать опасно соперничать с цветом куртки Германа. Заметивший это доктор поубавил сарказм в голосе и чуть более спокойно произнес: – Прошу прощения, к вам лично мои слова не относятся. Наболело, а выговориться мне здесь удается далеко не часто… Вы, надеюсь, понимаете, что организмы у всех людей разные. Поэтому даже похожие симптомы могут означать абсолютно разные недуги. Если у кого-то наблюдается слабость, скажем, из-за нехватки витамина D, то у другого она может быть связанной с пониженным сахаром в крови или… Да с чем угодно; и если одному от боли в суставах помогает какой-то определенный препарат, то другому от него может не быть никакого толка, потому что формула этого средства попросту не усваивается его организмом. Поэтому, чтобы диагностировать заболевание правильно, а также подобрать верное лечение, нужно, во-первых, учесть все нюансы состояния пациента, а во-вторых – обладать таким багажом знаний, какой вряд ли когда-нибудь снился всем этим незнакомым умникам с неопределенного веб-сайта. Видите ли, не стоит безоговорочно доверять всему тому, что пишут в интернете; так что советую вам впредь не заниматься ерундой, а сразу идти к проверенному специалисту.

– Прошу прощения, – встрял Герман, – я правильно понял, что вы против

Доктор перевел взгляд на него.

– То, что я говорил, касалось случаев, когда несведущий человек пытается диагностировать уже имеющиеся болезни себе или другим самостоятельно. Но что касается изучения заболеваний и присущих им симптомов ради расширения кругозора… Что ж, иметь какие-то знания из разных областей медицины действительно полезно. В подозрительных или критических ситуациях это позволяет правильнее отреагировать – к примеру, постараться убедить игнорирующего боль в груди человека записаться на ЭКГ. Однако, опять же, права диагностировать и уж тем более предпринимать какие-то важные меры самостоятельно наличие таких поверхностных, минимальных знаний не дает. При обнаружении симптомов, похожих на некогда изученные, следует не строить из себя эксперта, а как можно скорее отправить больного или пострадавшего к настоящему врачу, вот и все. – Доктор оперся о косяк двери и сложил руки на груди. – Знаете, всякий раз, когда я читаю какие-то любительские блоги, я, можно сказать, смеюсь и плачу одновременно. Потому что, как я упомянул ранее, отдельные симптомы можно к чему угодно свести – и любители частенько все сводят в самому страшному. – Доктор в очередной раз фыркнул. – Ну зачем это? Пока человек дойдет до специалиста, он уже столько себе напридумывает… Поберегите нервы. Вот я не разбираюсь в технике, я и не лезу в эту сферу деятельности. Когда необходимо, я звоню профессионалам.

– Существует, кажется, немало блогеров, которые выдают себя за профессионалов, – вымолвил Герман.

– Да. – Доктор помолчал. – Да, это большая проблема. Есть, конечно, настоящие специалисты, которые ведут блог, – это одно. Они отлично разбираются в своем ремесле и занимаются просвещением масс. А есть такие бесстыжие мошенники, которые непонятно где что-то вычитывают и, не проверив достоверность информации, выдают это за свое экспертное мнение. Вот это уже опасно. Важно уметь таких различать.

– А как их различать, если сам во всем этом почти не разбираешься? – спросил Мик. Доктор посмотрел на него довольно строго.

– А вы поразмыслите надо всеми моими словами и поймете, что в таких случаях лучше делать. – Он перевел взгляд на Симона. – Так вот, что я хотел сказать. Сегодня у костра будут подавать глинтвейн. Не отказывайтесь, это благотворно скажется на вашем состоянии. – Доктор кивнул сам себе и вновь зашел внутрь здания, прикрыв за собой дверь.

– Здесь подают глинтвейн? – Оживившийся Симон переглянулся с Миком и Германом. Герман пояснил:

– Да. Безалкогольный.

– Так бывает? – нахмурился Мик.

– Получается, да, – усмехнулся Герман. – Виноградный сок вместо вина.

Мик покачал головой.

– Это какой-то неправильный глинтвейн.

– Послушай, раз уж доктор мне его прописал… – развел руками Симон.

– …то почему бы не выпить. Нет, логику я вижу, – Мик покивал, – все входящие в его состав пряности должны оказывать тонизирующее оздоровительное воздействие. Да и сложно мне после таких нотаций в его компетентности сомневаться. – Он беззлобно кивнул на здание медпункта.

– Значит, решено, – сказал Симон с улыбкой и повернулся к Герману. – Пойдемте?

– Вы идите, а я вроде как хотел кое-что уточнить… – Уже поняв, что Тимо здесь не было, Герман бросил полный сомнений взгляд на запертую дверь.

– Тогда будем ждать вас у костра, – объявил Мик. Братья развернулись и медленным шагом, тихо переговариваясь, ушли. Герман же подошел вплотную к входу в медпункт и постучал. Послышался топот, и дверь отворилась.

– Симптомы? – сразу встретил его вопросом доктор, едва успев окинуть посетителя взором.

– Нет-нет, я не за этим… – Герман невольно выдержал паузу. – Скажите, а Тимо здесь больше не работает?

– Знакомый ваш? – Не меняясь в спокойном, чуть строгом лице, доктор оперся о косяк плечом.

– Да, познакомились в прошлом году. Хотел поздороваться.

– Мы с ним в разные смены работаем. Сейчас мое дежурство.

– Понятно… спасибо.

– Если будут какие-то вопросы по здоровью, заходите.

– Учту.

Доктор снова скрылся за дверью, а Герман, отступив на шаг, повернулся лицом ко двору.

Герман медленно отдалился от медпункта. По пути в офисное помещение он услышал за углом здания кухни веселое тявканье собаки. Звуки внушали Герману легкое умиротворение: любой счастливый пес казался ему гарантией того, что место его пребывания по-настоящему комфортно и благополучно. Это обнадеживало, ведь что еще нужно усталому путнику? Однако, когда двинувшийся навстречу беззаботному лаю Герман обогнул тройку пышных елей на углу здания, он увидел, что Бланш была там не просто не одна – с ней играл Антон. Склонившись над крутившейся под ногами собакой, он с усмешкой гладил ее и что-то приговаривал. Герман в нерешительности замер; за те доли секунды, что взирал на увлеченного возней с собакой Антона, он осознал, что эта нерешительность перерастает в самое настоящее замешательство. Он перестал понимать, как следует вести себя с этим человеком – игнорировать его Герман не мог, но и, получив достаточное количество негатива в ответ на самые приветливые и учтивые свои реплики, больше не видел смысла в том, чтобы заговаривать с ним.

Внезапно Антон искоса бросил на Германа серьезный взгляд и разогнулся. Тот продолжал молчать; молчал и Антон. Сунув руки в карманы, несколько мгновений он усиленно думал. То хмурившееся, то вдруг расслабляющееся лицо выдавало течение бурных мыслительных процессов в его голове. Герман хотел уже отвести взгляд, развернуться и уйти, однако в сложившейся ситуации это было бы уже странно, если не глупо. К его облегчению, Бланш, еще пару раз крутнувшаяся возле потерявшего к ней всякий интерес Антона, направилась прямиком к нему, энергично виляя хвостом. Герман нагнулся и с умиленной улыбкой переключил свое внимание на пушистую собаку. Она непрестанно вертелась на месте, то и дело подскакивая. Застывший в прежней позе Антон громко объявил:

– Можешь со мной пойти, мы сели в стороне от основного костра. Парням, пожалуй, будет интересно, если я тебя приведу.

«Щедрое предложение», – насмешливо подумал Герман, выпрямляясь. Впрочем, тут же сообразил он, исходящая от Антона попытка наладить контакт, пусть и преподнесенная в настолько небрежной форме, вероятно, несколько меняла все дело. С некоторой иронией в голосе он поинтересовался:

– Я точно никого не стесню?

Не разобравший тона, в который был окрашен вопрос, Антон надменно фыркнул. Герман машинально поглаживал тыкавшуюся носом в его ладонь собаку и размышлял. Приглашение, как ни крути, все же было странноватым. С одной стороны, с куда большим удовольствием он бы провел вечер с Раулем и знакомыми, с которыми так легко дышалось ему на протяжении дня. С другой стороны… Герман всегда был открытым для новых встреч, а ни с кем из группы Катова, кроме Антона, он не успел еще перекинуться практически ни единым словом. Будучи

– Почему бы и нет, – в конце концов согласился он.

Антон тут же молча сдвинулся с места и прошествовал мимо, больше не удостаивая его взглядом. Герман невольно озадачился вопросом, точно ли он его куда-то пригласил, или ему это только показалось. Он вновь слегка наклонился и с улыбкой потрепал собаку за ухом. Удалившийся вперед на несколько шагов Антон повернул голову, нетерпеливо взглянул на него и вдруг выдал:

– Ну?

Герман мысленно усмехнулся той манере, в которой этот человек почему-то считал нормальным с ним обращаться, но все же последовал за ним. Антон возобновил шаг, сунув руки в карманы. Собака некоторое время вприпрыжку бежала рядом, так что Герман не без удовольствия несколько раз ненадолго останавливался, чтобы приласкать ее. Однако не успели они поравняться с костром Энциана, вокруг которого за спинками скамеек уже пестрели куртки преодолевших сегодня на лыжах не один километр путешественников, как Бланш ни с того ни с сего встала как вкопанная и прислушалась, после чего быстро убежала обратно, в сторону кухни.

До площадки для ужина они так и не добрались. Антон свернул чуть правее и по рыхлому, доходившему до икр снегу увел Германа в сторону стоявшего на пригорке скопления елей. Прямо за ними, на открывшемся свободном пространстве с видом на утопавшую в ночи горную цепь, была разбита обособленная стоянка. Вряд ли кто-то из персонала лагеря мог предположить, что она возникнет на этом месте, однако же именно там решила со своим особым комфортом расположиться группа Катова. Костер Энциана был шагах в десяти от избранного ими места – не очень далеко, но и не близко. Герман, продолжая следовать за Антоном, понял, что теплом на таком расстоянии ни от него, ни от всех окружавших его обогревателей веять уже не могло. Видно, именно по этой причине на наскоро притоптанном снегу между расположившимися тесной компанией мужчинами был разведен свой небольшой костерок на подложенных под него ветках. Спиной к устремленным ввысь елям, лицом к прелестному виду на горы, Катов восседал чуть выше других на одном из принадлежавших лагерю раскладных стульев. На грудь и ноги его был наброшен даже в сгустившейся темноте сохранявший свою яркость благодаря свету пляшущего пламени оранжевый плед. Остальные расположились на туристических ковриках. По правую руку от Катова находился Уолкотт, а рядом с ним, образуя полукруг, устроился Сергей. Герман несколько удивился тому, что над тройкой сидевших важной фигурой возвышался Рауль.

Гид стоял к нему и Антону спиной, уперев руки в бока. Герман с неудовольствием отметил про себя, что они, кажется, подошли в самый разгар какого-то нелицеприятного разговора. Антон бодро преодолел несколько остававшихся до костерка шагов, а Герман невольно замедлился, после чего вообще остановился позади Рауля так, что в поле зрения попадали все действующие лица. Взгляд его скользнул по костру и выхватил понаставленную вокруг одноразовую посуду с различными закусками. Катов, что-то медленно пожевывая и слегка склонив голову набок, с любопытством посматривал на гида, пока сидевший по-турецки Сергей невозмутимо обращался к Раулю по-русски:

– Разве это запрещено?

– Разумеется, – серьезно отвечал гид. – Это частная территория, и здесь…

– Послушай, мы и так сели в стороне. Уверен, эта ваша территория не включает в себя весь лес, – с нажимом произнес Сергей.

– Нет, конечно, но это пространство включает.

– Хорошо. – Сергей чуть подался вперед. – Ты можешь нам прямо сейчас предъявить какую-нибудь бумажку, где черным по белому обозначено, что вот это конкретное место, – он ткнул пальцем в туристический коврик, на котором сидел, – частная территория?

– Прямо сейчас… – задумчиво повторил гид и помолчал. – Мы даже представить себе не могли, что у кого-то возникнет идея развести свой собственный костер, – с нескрываемой досадой в голосе признался Рауль. Гиду едва удавалось перекрыть рвавшуюся из него строгость мягким тоном, который подобает разговору с клиентом.

– Ну и все, значит. – Сергей вызывающе смотрел на гида снизу вверх, хлопая красивыми длинными ресницами. – Между прочим, бородатый ни слова не сказал, когда носил нам сюда ветки… и что там еще нужно для розжига.

– Бородатый? Андреа? С ним я еще переговорю на этот счет, – удрученно пробормотал Рауль и надвинул чуть сползшую на затылок шапку пониже на брови.

Подобравшийся между тем к спорящим Антон, обращая на гида не больше внимания, чем на повсеместно стоявшие ели, пересек пространство прямо перед его носом. Этим он заставил Рауля непроизвольно податься назад на полшага. Антон направлялся к Катову. Воспользовавшись паузой, на ходу он небрежно отчитался перед начальством:

– Я поговорил, повар пошлет бородатого с горячим сюда.

– Ты сказал, пусть принесут попозже? – негромко отозвался Катов, коротко взглянув на Антона – в его глазах при этом полыхнули языки пламени.

– Да, они займутся новой порцией не раньше, чем через полчаса.

– Отлично, – качнул по-прежнему слегка склоненной в сторону головой его начальник, после чего перевел полный ироничного интереса взгляд на Рауля. Антон указал через плечо назад большим пальцем и оповестил:

– Привел тут одного, кстати, который с нами идет.

На эти его слова никто не обратил внимания, что Антона ничуть не смутило. Он сел на уже расстеленный коврик слева от Катова и, поежившись, протянул руки в перчатках к костерку.

Герман продолжал стоять чуть позади Рауля, чувствуя исходящее от него смятение. Будто бы желая выказать поддержку, он шагнул вперед, поравнявшись с гидом; тот бросил на друга мимолетный взгляд, который тут же перевел на Сергея, и осторожно проговорил:

– Поймите, существуют определенные правила, у нас есть специально отведенное для костра место…

Не дав Раулю шанса высказаться полностью, Катов его перебил.

– Ох уж эти ваши швейцарские правила везде, – прищурившись и чуть подавшись вперед, изрек он.

– Не швейцарские, – более твердо отозвался гид, – а правила, обеспечивающие безопасность и комфорт всем присутствующим. И окружающей среде в том числе.

– Ну, нам они обеспечивают дискомфорт. – Катов обвел глазами сидевших вокруг мужчин и вновь с каким-то любопытством уставился на гида. Неизвестно, собирался ли он что-нибудь к этому прибавить, но Сергей тут же поспешил вдогонку бесстрастно бросить:

– Что вам, жалко, что ли?

Рауль мялся. Он кинул хмурый, полный досады взгляд на костер, так или иначе разведенный, на ели в такой опасной близости от него, на угольки, уже бесповоротно черневшие в основании очага, и едва заметно напряженно вздохнул. После этого

– Боюсь, когда информация об этом доберется… дойдет до Базы, вам придется заплатить штраф.

– Сколько? – привычным тоном тут же протянул Катов. Рауль назвал немалую цифру и добавил:

– Это примерная сумма, она будет уточняться через соответствующие инстанции.

Легкая гримаса, похожая на смесь искреннего непонимания и разочарования, отразилась на лице Катова.

– Всего-то? – промолвил он. – И из-за этого столько шума?

Находившемуся в безрадостном замешательстве Раулю ответить на это было нечего. Помолчав, он четким жестом указал рукой на костер.

– Я вынужден это запротоколировать.

– Делайте что хотите. – Катов расслабленно откинулся на стуле. Дав таким образом понять, что в продолжении беседы участвовать не собирается, он взглянул на Уолкотта; тот сидел отрешенно в состоянии полного умиротворения. Подстелив свой коврик на сугроб так, что можно было полулежа боком облокотиться на него, как на диванную подушку, все это время тот с умеренным интересом следил за общением на русском языке, лишь то и дело переводя взгляд с одного оратора на другого: слева направо, справа налево. Рауль тем временем нажал на кнопку тангенты, закрепленной на его куртке возле воротника. Вкратце объяснив, где он, гид попросил Минсу подойти. Ненадолго воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра и шуршанием верхней одежды; однако не успело порожденное навязчивым молчанием напряжение достичь своего апогея, как за спиной Герман услышал скрип снега, и немного запыхавшийся Минсу тут же возник по другую сторону от гида.

– Вот видишь. Я же говорил, что все работает, – тут же тихо сказал Рауль помощнику по-французски.

– Вы меня за этим позвали? – еще тише него уточнил Минсу, слегка удивленно захлопав обрамленными густыми ресницами глазами. – Связь проверить?

– Нет, – ответил Рауль, после чего с привычной громкостью в голосе продолжил: – Мне снова нужно воспользоваться твоей камерой.

Минсу тут же с готовностью расстегнул ворот куртки, достал из внутреннего кармана смартфон и, разблокировав, вручил Раулю. Гид быстро и умело сделал несколько снимков устроенного костра, после чего вернул устройство помощнику.

– Пришли фото сразу же мне на почту, – добавил он.

– На почту Базы тоже отправить?

– Нет, я сделаю это сам. Когда завершится поход.

Рауль коротко кивнул, давая Минсу понять, что на этом он может идти, и парень тут же удалился в направлении основного костра, на ходу что-то ловко набирая в смартфоне. От Германа не укрылось то, с каким сомнением гид посмотрел на Катова и его окружение – нечто подобное Герман уже замечал за ним ранее. Он ждал, что Рауль вот-вот потребует затушить костер и перейти в предназначенное для ужина место, однако вместо этого его друг просто, будто на всякий случай, осведомился:

– Вы все же не хотели бы присоединиться к общей группе? У нас там теплее, суше… компания веселая подобралась.

– Нам и здесь хорошо. Но раз уж компания настолько веселая… посмотрим. – Катов с хитрой улыбкой наклонился к Уолкотту, полулежа опиравшемуся о левую руку; в той же руке он держал кружку, куда Катов что-то украдкой плеснул. Уолкотт резко взглянул в этом направлении, но, поняв, что именно произошло, кивнул и вновь расслабился. По-прежнему наблюдая за всеми напряженным взглядом, Рауль, прилагая значительные усилия, чтобы сохранять спокойствие, обратился к сидевшим:

– А вот от алкоголя я все же попрошу вас воздержаться. Я не сделал вам замечания вчера накануне выхода, это так, но сейчас, – он указал рукой в сторону самовольно разведенного костерка, – оставить это без внимания я не могу.

Герман лишь в этот момент понял, что Катов зажал в руках не что иное, как фляжку, а также заметил, что эмалированные кружки остальных тоже были наполнены – вернее, заметил он это давно, но что могло быть в них, осознал только сейчас. Сергей как раз подносил кружку к губам, Антон же возвращал свою в специально вырытую для нее небольшую ямку в снегу. В ответ на слова гида среди сидевших мужчин прошелестел недовольный шепот.

– Он начинает надоедать, – донеслось до Германа со стороны Катова, и тут же Антон, шипя, поддакнул:

– Нет, правда, чего он пристал?

Герман едва различал эти и последовавшие за ними подобные фразы, но того малого, что он услышал, хватило, чтобы испытать нечто среднее между изумлением, отторжением и непониманием. Антон будто бы намеренно, не прикрываясь, сделал очередной глоток из кружки. Заметивший это Герман обеспокоенно взглянул на Рауля. Этот продолжительный тихий шепот гид мог и не понимать, поскольку русский все же не был для него родным языком – едва слышимые звуки не складывались сами собой в слова, к этому нужно было прикладывать дополнительные усилия. Но не понимать жесты и действия он не мог. Герман немного заволновался оттого, насколько хорошо Раулю удавалось до сих пор держать лицо, осознавая, что не все внемлют его словам; он и сейчас оставался удивительно непоколебимым на вид.

– Это для вашего же блага, – перебивая шепот, решил подчеркнуть гид.

– А я видел, как в одном фильме парень аж на гору лез и по пути выпивал, – дерзко заявил вдруг Сергей, отстаивая выбранную руководством позицию. – Это уже я молчу о каких-то походах, в которых, между прочим, многие только тем и занимаются, что не просыхают, – это всем известный факт.

Рауль медленно перевел взгляд на него и, будто чеканя каждое слово, спокойно растолковал:

– Во-первых, убежден, что это был бывалый альпинист, профессионал, и, если он это делал, значит, он был полностью уверен в своих силах. У вас же, при всем уважении, не тот уровень подготовки, и вся ответственность за ваше здоровье лежит на мне. Во-вторых, мы с вами подвергаемся тяжелой физической нагрузке, а наличие алкоголя в крови только ухудшает выносливость… м-м-м… усугубляет состояние. – Он еле заметно вздохнул и добавил: – Примите к сведению, пожалуйста.

– Послушайте, – мельком взглянув на Катова, вмешался Сергей чуть более нервно, чем обычно, – ваша работа заключается в том, чтобы поход оставил у нас приятные впечатления, так? Вот и не обламывайте нам кайф.

– Обламывайте нам кайф? – повторил Рауль, озадаченно нахмурившись, после чего повернулся к Герману с немым вопросом в глазах. Герман, нахмурившийся уже давно, поспешил изложить ему суть фразы на французском. Не так уж много вариантов действий оставалось теперь у гида. Рауль вновь обратил лицо к группе. Он угрюмо посмотрел на пляшущее пламя, которое отражалось в его казавшимися светлыми глазах с сузившимися до двух черных точек зрачками, после чего изрек:

– Что ж, желаю вам приятного отдыха… Но мы будем рады видеть вас у нашего костра, присоединяйтесь в любое время. – Попытавшись включить как можно больше искренности в свою интонацию, Рауль устремил взор прямо на Катова. Тот, что-то жуя,

Друг мгновение колебался. Он был бы и рад действительно уйти, но все же помнил, что не просто так очутился у этого обособленного костерка.

– Меня вроде как… пригласили посидеть. – Он покосился в сторону хохотнувшего в ответ на чью-то реплику Антона. Брови на строгом лице Рауля слегка приподнялись от удивления.

– Ты уверен? – спросил гид.

– Не очень, – честно признался Герман. – В любом случае, долго я здесь не пробуду.

– Ну, как знаешь. – Рауль многозначительно выстрелил глазами в сторону Катова, покачал головой и, развернувшись, направился к основному костру Энциана, где расслаблялась дружная компания путешественников и местных работников.

– Я же сказал, что договоримся, – глянув вдогонку Раулю, обратился Катов к Уолкотту. – Еще чего выдумали. Чтобы мы с персоналом ужинали. – Он тонко усмехнулся.

– Да, – лишь изрек тот.

Герман не смог проигнорировать реплику и пристально уставился на Катова. Это же поход. Здесь собираются люди любых профессий и положений в обществе, они вместе наслаждаются отдыхом и природными красотами… Или он чего-то не понимает? Какие ожидания от этого времяпрепровождения были у Катова? Герман вновь поймал себя на мысли: не стоило ли ему все же последовать за Раулем, пока не поздно? Не в силах решить окончательно, он продолжал стоять на месте. Его обуревало слабое чувство темного, безотрадного любопытства; хотелось, да, хотелось побыть в компании этих людей, но для того лишь, чтобы попробовать их хоть немного понять, раскусить. Однако Антон, казалось, забыл, что позвал его за собой десятью минутами ранее, и за все то время, что Герман находился возле самодельного костерка, никто не обратил на него никакого внимания. И тут, будто прочитав его мысли, Антон с нетерпеливым недовольством оглянулся и сделал свободной рукой непонятный жест ладонью вверх, который можно было расшифровать как «Сколько тебя еще ждать?». Между ним и Сергеем как раз было свободное место на туристическом коврике.

Что ж… Значит, решено. Герман сделал шаг по направлению к нему.

– Андреа, можно тебя на минутку? – издалека донесся до Германа голос Рауля. Сам он опустился на пустовавшее место, после чего всмотрелся в неоднородно освещаемые всполохами огня лица окружавших его мужчин. С уходом гида Катов с сотрудниками и время от времени вставлявшим свои пять копеек в разговор Уолкоттом завели какую-то беседу. Полностью поглощенные ею, все они, кроме разве что Антона, казалось, и сейчас не заметили, что Герман присоединился к их кругу. Он наклонился чуть ближе к костру, греясь, и просидел так некоторое время, слушая пролетавшие над ухом реплики, после чего обвел окружающих полным сомнений взглядом. Интересно, долго ли сумеет пробыть он в этой тени, освещаемый всполохами огня не меньше, чем кто-либо из присутствующих? Можно было бы, конечно, взять инициативу в свои руки; однако для этого нужен был подходящий момент и повод, а по теме, которая сейчас обсуждалась, ему совершенно нечего было сказать. Герман был будто изолирован ото всех, сидя вместе со всеми.

Время шло, и он осознавал, что попросту зря тратит так редко выпадающие ему мгновения досуга. Он решил подождать еще пару минут, и в случае, если так и не удастся вступить в хоть какое-то взаимодействие с окружающими, покинуть их и присоединиться к ужину у основного костра: положение еще усугублялось тем, что его начинал одолевать зверский голод; в то время как члены группы Катова с аппетитом наворачивали закуски под жидкость в кружках в ожидании горячего, ему никто ничего не предлагал. Самому же просить что-либо не хотелось. Ему странно было находиться здесь – он последовал за Антоном в статусе гостя, однако гостем себя не чувствовал совершенно. Герман отмел эти размышления, ставившие его лишь в еще больший тупик, и вновь прислушался к продолжавшемуся разговору.

– Это еще что, – говорил Катов, вальяжно откинувшись на спинку раскладного стула, – обычная услуга. Вот вертолетное такси – это уже интересно. Вы пользовались когда-нибудь вертолетным такси, Уолкотт?

– Нет.

– А вертолетом вообще летали?

Уолкотт цинично улыбнулся.

– Ну разумеется, я летал вертолетом. – Правой рукой он приподнял кружку высоко над землей так, будто провозглашал тост.

Катов коротко кивнул и продолжил:

– Так вот, в вертолетном такси самое интересное заключается в том, что транспорт можно вызвать по приложению. Прямо на месте. Я из аэропорта Ниццы до Канн только так добираюсь. И, честно признаюсь, прямо страдаю, что такого нет в тех других городах, где мне так часто приходится бывать…

– Да, такой бы сервис нам в столицу… и никакие пробки не страшны, – подметил Сергей.

– Да и нам, похоже, такой не помешал бы, – подал голос Уолкотт и сделал глоток из своей кружки.

– О да. – Глаза Катова прямо-таки загорелись от картин, которые он нарисовал в своем воображении. – Ну а такую услугу, как вертолет, который заберет нас с места последней стоянки и доставит до Женевы, разумеется, приходится заблаговременно согласовывать. Нет в этом… – он причмокнул губами, глядя куда-то вверх, – остроты, спонтанности, как я люблю. Не для того я так много и усердно работал, чтобы заранее планировать все свое свободное время. Думаю, вы меня понимаете. – Он вытянул шею в сторону полулежавшего рядом Уолкотта. С написанным на лице чувством подлинного удовлетворения тот благосклонно кивнул.

– Не знаю, как вы, а я уже не могу дождаться, когда пройдут эти два дня. Я так давно не летал на вертолете… – протянул Сергей, вытаскивая из пластиковой упаковки, стоявшей на снегу между ним и костерком, плоский ломтик нарезанного сыра.

– Это, конечно, хорошо, что с последней стоянки до Женевы мы по воздуху доберемся, – пробормотал Антон, – но, черт возьми, завтра столько же тащиться, сколько сегодня, и послезавтра тоже… кошмар. Не думал я, что это будет так.

Катов бросил на него взгляд, лишь на мгновение отразивший бескрайнее недовольство, после чего на удивление мягко призвал:

– Не ной, ты же мужик. Ты же вроде даже ходишь в мой зал… Хотя, честно признаюсь – я тоже ведь человек, – хотя основательно прокачиваюсь по нескольку раз в неделю, и я устал как собака. – Обведя своих сотрудников властным взглядом, он с каким-то умилением посмотрел на делавшего очередной глоток Уолкотта, следя за его реакцией.

– Устал как собака? – повторил тот по-английски, вдумываясь в смысл сказанного, и подытожил по-русски: – О да.

«Так это потому, что в походе нужна выносливость, а не мышечная масса…» – невесело подумал про себя с каждой минутой испытывавший все большую неловкость Герман, увидев, как Катов прикладывается к зажатой в ладони фляжке.

– Смотрите, – процедил вдруг Сергей,

Кто-то хмыкнул. Герман посмотрел в ту же сторону, куда устремили взоры все сидевшие рядом мужчины, и увидел фигуры Рауля и Минсу. Они двигались по протоптанной дорожке к домам, и, поскольку их путь пролегал неподалеку от места, где устроила привал группа Катова, Герман четко увидел, что Рауль поймал его взгляд, после чего приостановился. На этом Герман без тени сожаления решил, что пора бы ему, наконец, и честь знать – лучшего момента не придумаешь. Он начал вставать ровно тогда, когда Катов, вновь обращая лицо к своей компании, с усмешкой бросил:

– И как он еще сказал… «У вас не тот уровень…».

– «При всем уважении…» – ехидно подхватил Сергей. Катов фыркнул.

– Да что бы он понимал. Эти два пацана лучше, что ли? Один-то вообще таким хлипким оказался! И вы видели, как брат с ним носится? – В ответ на это Уолкотт хмыкнул, а двое других вразнобой заговорили:

– Как нянька.

– Позорище. Наверняка такой же слабак, только чудом сегодня продержался.

– Вот говорят же, что близнецы всегда какие-то дефективные.

Уже давно наэлектризованного тягостными чувствами Германа эти новые, столько в себе содержащие, реплики будто ударили током, спровоцировав разряд, который подавить было уже невозможно. Он на мгновение замер, после чего громко, твердо, спокойно заявил:

– На вашем месте я бы не стал делать таких комментариев.

И тут все медленно перевели на Германа взгляды с отраженными в них разными степенями недоумения. Катов посмотрел на него снизу вверх особенным образом: долго, выжидательно, будто впервые увидел и теперь свыкался с его присутствием; так оно, возможно, и было.

– Почему? – нарушив тишину первым, заинтригованно спросил он.

– Они сидят всего лишь в нескольких метрах от вас, – выпалил Герман.

Катов тихо хмыкнул и, приподняв бровь, насмешливо переглянулся с обоими своими сотрудниками, будто вопрошая: «Вы тоже это слышите?» После этого он снова вперил в Германа спокойный, цепкий, выжидающий взор. Явно не один противник отступил в свое время перед таким выражением лица, однако Герман не дрогнул. Прерывая воцарившуюся паузу, за начальника ответил Сергей:

– Так они все равно ничего не понимают.

– Это ничего не меняет. Дело не в том, услышали ли вас, а в том, было ли это сказано вообще. Мало кому может понравиться, когда кто-то за его спиной безо всяких на то оснований отзывается о нем подобным нелестным тоном.

– Вы, я вижу, моралист, – помолчав, усмехнулся Катов. Указав ладонью на пространство между Сергеем и Антоном, откуда Герман только что поднялся, он добавил: – Присядьте с нами.

– Моралист? – задумчиво прищурился Герман. Он в упор глядел на Катова, Катов глядел на него, все остальные с интересом следили за развитием ситуации, пожевывая еще остававшиеся перед ними закуски. Молчание продлилось несколько ощутимых мгновений, после чего Герман сказал: – Я вроде как уже посидел в вашем кругу.

– Да? – будто бы в искреннем удивлении приподнял бровь Катов. – Странно, и как я не заметил? – Он усмехнулся, после чего нарочито ласково и в то же самое время с нажимом произнес: – Я настаиваю.

Пару секунд Герман еще продолжал стоять. Он украдкой покосился туда, где минутой ранее находился Рауль – гида уже и след простыл, – после чего сел.

– Так-то лучше, – назидательно заключил Катов. Некоторое время он почти не мигая смотрел на Германа, затем подхватил ломтик сыра, который предупредительно протянул ему Сергей, и небрежно промолвил: – Ну что? Поделитесь с нами вашей мудростью? – Он выдержал паузу. – Есть вам что сказать, к примеру, на тему вертолетного такси? М? Могло бы оно, по-вашему, решить проблему пробок в больших городах? – Он снова взглянул на Германа, на этот раз сверху вниз, и отправил сыр в рот.

– Вы у меня это серьезно сейчас спрашиваете? – на всякий случай уточнил Герман. Отряхнув ладони и продолжая смачно жевать, Катов развел руками и кивнул так, будто подтверждал нечто само собой разумеющееся. – Что ж, если мы говорим серьезно… – начал Герман, – не имею ничего против существующего вертолетного транспорта, но думаю, что при создании такси на его основе проблема пробок не решилась бы. Дело в том, что только очень небольшой процент населения любого крупного города может позволить себе передвигаться по воздуху…

Герман ожидал мало-мальски логичного развития диалога, не понимая еще, зачем ему задали такой вопрос, но дослушавший его, казалось бы, с вниманием Катов тут же обратил свое лицо к Сергею со словами:

– Не забудь завтра, как проснешься, постучать ко мне и удостовериться, что я встал.

– Конечно, будет сделано.

– Не доверяю я своему будильнику в последние дни, еле услышал его сегодня. Придется новый смартфон покупать.

Герман подождал, но разговор в прежнее русло больше не вернулся. Вот так просто он оказался вычеркнутым из списка стоящих интереса Катова лиц. Это было странно и довольно неприятно, однако же не настолько возмутительно, чтобы вскочить и тотчас же демонстративно удалиться – если бы Герман решился уйти сейчас, это выглядело бы именно так. К тому же его на месте еще удерживало разрушительное чувство слабого любопытства; именно из-за него он продолжал вопреки всему сидеть между Антоном и Сергеем, занявшись анализом того, что успел понять об окружавших его людях. Так, он уяснил, что его отношение к жизни в действительности сильно отличалось от того, как воспринимали ее члены группы Катова; все они, похоже, тоже это понимали и потому не давали ни малейшего шанса вписаться в свою компанию. Более того, все эти мужчины ощущали какое-то особое свое превосходство; превосходство не столько над ним, сколько чуть ли не надо всем вокруг. Герман же, сколько ни всматривался, не видел в них ничего уникального и оттого с еще большим интересом силился понять, почему они считают себя таковыми. Не совсем веря в то, что более длительное пребывание в кругу этих лиц сможет пролить свет на этот вопрос, Герман тем не менее решил на всякий случай дать им шанс разубедить себя. Он продолжил сидеть и слушать, благо все разговоры велись без стеснений, будто присутствие постороннего было группе Катова совершенно безразлично; будто он, человек, о котором они ничего не знали, казался им по-настоящему пустым местом.

– К счастью, на свой будильник я еще могу положиться, – отозвался Уолкотт по-английски, – вот только потом мы вряд ли сможем где-то зарядить телефоны, не так ли?

– О, не переживайте, – с приторной сахарной улыбкой ответил Катов по-русски. – Я взял с собой пару аккумуляторов, могу один из них одолжить вам.

– Я буду премного благодарен, – вновь по-английски произнес Уолкотт и принялся подниматься на ноги. Слегка

Не успел Уолкотт скрыться из вида, как Сергей, глядя ему вслед, задумчиво протянул:

– Он, случайно, не лорд какой-нибудь? Может, надо бы обращаться к нему «сэр», а не просто так по имени? Ведет себя как… как павлин.

Доставший из кармана смартфон Катов усмехнулся, уставившись в экран:

– Успокойся.

Сергей, слегка насупившись, вновь посмотрел вслед удалившемуся Уолкотту, а потом развил мысль:

– И все же мне кажется, что имя у него довольно снобское. Как его там полностью зовут? Арчибальд… как?

– Арчибальд Кларенс Уолкотт, – безэмоционально отозвался Катов.

– Ну снобское же имя, нет?

Катов хмыкнул.

– Это еще далеко не предел. К тому же, Сергей, – он погасил экран смартфона и уставился на подчиненного, – нам это без разницы.

«Все это совершенно не мое дело», – мелькнуло в голове у Германа. Тем не менее услышанное не шло из головы, молодой человек погрузился в размышления, и вывел его из задумчивости лишь голос Антона. Он пропустил самое начало повествования, поэтому не сразу понял, о чем именно говорил сосед, но постепенно все встало на свои места.

– Ага. Все стояли, раскрыв рты, будто ждали, что инструктор им секрет вечной жизни сейчас расскажет, не меньше. Ах да, этот тоже там был. – Он махнул рукой в сторону Германа с противным ехидным смешком, чем ввел того в бескрайнее замешательство. – В конце концов инструктор еще и книгу про это все – про компас, про карту – предложил прочитать. Представляете? – Антон хохотнул.

– Книгу?! Про вот это все? – вытаращил глаза Сергей.

– Что за бред, – со смешливой жалостью в голосе произнес Катов.

– Что, и такие книги существуют? Зачем?.. – продолжал расспрашивать Сергей.

– Вот и я не понимаю, – обронил Антон. – Это же надо, чтобы людям до такой степени нечем было заняться!

– У кого вообще возникнет желание читать такое? – сокрушался Сергей.

– У какого-то особого сорта людей, не иначе, – усмехнулся Катов. – Очень странного сорта, с которым я лично, надеюсь, никогда не столкнусь.

Его коллеги дружно закивали.

– Как на эти темы вообще можно написать книгу? Это же максимум страницы две! – Вконец растерянный, Сергей глядел куда-то в костерок.

– Меня больше удивляет то, что у некоторых хватает ума предлагать почитать такое нормальным людям, – хмыкнул Антон.

– Ну да, ну да… – отозвался Сергей. – Есть же на свете полезная литература… Те же «50 правил успешного человека», которые вы, Максим, рекомендовали… – Он перевел подобострастный взгляд на Катова. – Но такое…

Катов одарил его теплым ласковым взором, кивнул и, чуть подавшись вперед, произнес:

– Жаль, что Уолкотт этого сейчас не слышит, но… Как я всегда говорю, все должно быть заточено под эффективность. – Его сотрудники дружно закивали: Сергей – активно, Антон – вдумчиво. – Мемуары президента нашей компании еще не читали? – встрепенулся вдруг Катов; чуть помедлив, он цокнул языком и закатил глаза со словами: – Ах да. Вы еще не могли их читать, он ведь только самым близким своим друзьям дал по авторскому экземпляру… Но скоро эти мемуары станут общественно доступными, и вы тогда времени не теряйте. Вот это – славная литература. И, что радует, емкая – все по делу, простыми словами, без ненужных размусоливаний и скромностей. Человек в обход всех слюнтяев и всяческих неудобных лиц сумел обстряпать свои дела так, что, помимо нашей компании, стал теперь владельцем нескольких крупных доходных финансовых учреждений. Вот у кого действительно стоит поучиться. Советую. – Он двинул бровями и расслабленно откинулся на спинке стула.

– Конечно-конечно, обязательно ознакомимся, – тут же залебезил Сергей. Катов перевел взгляд на Антона, ожидая его реакции. Поняв это, тот с каким-то небрежным достоинством отозвался:

– Что касается меня, то вы же знаете, что я за всю свою жизнь ни одной книги не прочитал. И я не собираюсь себе изменять. Вот, Сергей мне потом перескажет, или еще кто.

– Ну я так и думал, – кивнул Катов.

– Серьезно? Ни одной? – не удержавшись, тихо спросил Герман у Антона. Его последняя фраза несказанно удивила, и он все никак не мог поверить, что это могло быть правдой. Антон криво усмехнулся и посмотрел на него с непониманием.

– В смысле?

– Вы правда ни одной книги за всю жизнь не прочитали?

В ответ на это Антон лишь поднял бровь так, будто и сейчас не понял вопроса, после чего повел плечом и отвернулся к своим коллегам. Вновь погрузившийся к этому времени в раздумья Сергей вдруг произнес:

– Я вот все думаю про эту книгу… про компас. И знаете, это напомнило мне случай с Илларионовым.

– С Илларионовым? – приподнял бровь Катов.

– Нет, не тот случай, – отмахнулся Сергей. – Другой, когда я позвал некоторых сотрудников отметить свой день рождения, и он тоже приперся…

– Ах да, – с пониманием кивнул Катов, – я тогда не смог присутствовать из-за командировки.

– А я где был? – прищурился Антон.

– А ты болел вроде как.

Антон помолчал, а потом, будто припомнив, согласно промычал.

– Так вот, – продолжил Сергей, – Илларионов, вроде бы состоятельный мужик – хотя, казалось бы, откуда, да? К тому же тогда он весьма активно набивался ко мне в друзья. Но знаете, что при всем том он мне подарил?

– Помню, ты говорил, что получил от него какую-то фигню, – сказал Катов.

– Именно, потому что он – внимание – подарил мне книгу! Книгу! – Сергей заерзал на месте.

Антон тут же фыркнул:

– Что, просто книгу?

– Подарочное издание… но блин, какого хрена? Я что, похож на читателя? И он ведь знал, что мне требуется; если не говорить о крупных вещах – мог бы уж что-нибудь практичное подарить, мне тогда как раз новый чехол на телефон нужен был… Но нет, блин! – Сергей гневно хлопнул себя по коленям. – Выпендрился! Еще и преподнес так, будто это слиток золота, не меньше. Со словами такими… такими… – Он пощелкал пальцами, пытаясь подобрать нужное выражение. – Такими… высокопарными, что ли? Да. «И меня она в свое время многому научила», говорит!

Антон захихикал себе под нос, Катов тоже посмеивался, то ли

– Учитывая то, где он сейчас, не особо-то она ему помогла, – раздраженно продолжил Сергей. – Чтобы я закончил так же, как он, что ли? Ну уж нет, спасибо.

Катов злорадно усмехнулся и изрек:

– Ты ее хоть открывал? Как она называется?

– Ой, – Сергей поморщился и махнул рукой, – «Парящий полет мысли» какого-то Вильгельма… или Вильберта… или Вильяма? Который развернулся аж на четыреста страниц… Четыреста страниц, невероятно. Можно подумать, у меня других дел нет! Да и вообще – как можно так долго концентрироваться на одном и том же? Это каким психопатом надо быть?

– Я вообще не понимаю, зачем тратить свое время на что-то настолько незначительное, как чтение непрофессиональной литературы, – пожал плечами Катов с легкой улыбкой на лице.

– Согласен, – посмотрев ему в глаза, тут же кивнул Сергей.

– А что за жанр? – поинтересовался Антон.

– Ты сейчас офигеешь, – Сергей медленно повернулся к нему, – как можно догадаться из названия, это действительно просто мысли! Мысли! – Он говорил с надрывом; его красивое лицо постепенно утрачивало привлекательность за гримасой брезгливости. – Я пооткрывал начала разных глав, попробовал осилить хоть пару предложений, и у меня создалось впечатление, что автор просто садился и записывал подряд все то, что ему в голову приходило. Это нонсенс. Много ума не надо, чтобы таким заниматься. Я тоже так могу, вообще-то, – от возмущения голос Сергея стал тоньше обычного, – только я же этого не делаю!

Катов с Антоном тихо посмеивались, пока их коллега продолжал:

– А потом его понесло на такое, что я полностью запутался. Что-то про общество, сообщество, социум… с одного на другое перескакивает, именами какими-то сыпет… еще и термины всякие… вообще ничего не понятно. Я так до конца и не разобрался, о чем книга, потому что всю эту ахинею невозможно читать. Я только понял – и это очевидно, как день, – что этот Вильгельм потратил не один год на то, чтобы, во-первых, придумать, а во-вторых – записать всю эту чушь. Потому что даже для того, чтобы накропать четыреста страниц собственных мыслей, требуется, наверное, убить немало времени. И мне искренне жаль его напрасно потраченную жизнь.

Соглашаясь с оратором, Катов издал громкий презрительный звук. Сергей, приободрившись, с вновь вспыхнувшим жаром добавил:

– И ведь это даже не наш современник! Какое-то ископаемое старье то ли прошлого, то ли позапрошлого века.

Антон хмыкнул.

– Интересно, кто такое вообще читает?

– Да наверняка только студенты уфологического да их преподаватели, – подумав, ответил Сергей. Продолжавший ухмыляться Антон уточнил:

– Уфологического? Может, все-таки филологического?

Катов фыркнул и покачал головой, потешаясь над своими подчиненными, а Сергей пожал плечами и произнес:

– Что в лоб, что по лбу, нет? Одно и то же ведь.

Тут Герман не выдержал.

– Прошу прощения, что вмешиваюсь… – осторожно, но громко проговорил он. Все трое, как один, тут же повернули на него свои лица с отпечатанным на них легким недовольством. – Я знаю эту книгу. Это же «Парящий полет мысли» Рихарда Вильфрида, верно? – Он взглянул на Сергея. – Я слышу вашу критику, но не могу понять ее. Вильфрид был одним из менее известных представителей классической немецкой философии, на которую опирались впоследствии умы двадцатого столетия, но не менее стоящим внимания. Это же ведь именно «Парящий полет мысли» лег в основу современного общественного уклада в…

Герман осекся. Выражение лиц, обращенных к нему, были абсолютно пустыми, скучающими; казалось, мужчины просто ждали, когда он закончит говорить. Будто в одночасье заразившись этой пустотой, он вдруг ощутил щемящее чувство не присущей ему апатии. Над костерком повисла пауза. Незаконченная реплика Германа так и осталась без ответа: Катов, еще несколько мгновений взиравший на него с усталостью, посмотрел на Сергея и возобновил прерванный разговор с подчиненными.

И тогда Герман осознал подлинную картину происходящего. Никому из окружавших его мужчин не нужен был смысл; никому из них не нужна была истина, тем более звучавшая из уст постороннего, не разделявшего их настроений человека. Герман посмотрел на Катова, потом на двоих его подчиненных, но увидел перед собой лишь пустоту – ту же пустоту, которая отразилась только что в их глазах. И вдруг он понял, что делать ему здесь больше нечего: пребывание у этого костерка лишь начинало понемногу отравлять его живое, чувствующее сознание. Действительно, теперь он больше не мог объяснить себе, почему все еще продолжал сидеть на месте, не двигаясь. Ему казалось, что перед ним разыгрывалась какая-то сценка из водевиля, какой-то фарс, потому что не могли настоящие люди с такой ненавистью, с таким цинизмом, с таким пренебрежением высмеивать и презирать все то, что находилось за пределами их узкого привычного мирка. Мысли Германа рождались на фоне шедшего в эти мгновения обсуждения какого-то сериала, который недавно закончил смотреть Сергей; слова навязчиво ввинчивались в голову. Поддавшись какому-то наивному порыву, в надежде подтвердить или опровергнуть раз и навсегда свои догадки, он повернулся к говорившему и спросил:

– Вы сказали, что посмотрели весь сериал? Все пять сезонов?

– Ну да?

– И вам было легко сконцентрировать на нем ваше внимание?

– Почему вы спрашиваете? – нахмурился Сергей.

– Потому, – спокойно ответствовал Герман, – что чуть ранее вы намекали, что четыреста страниц не можете осилить по той причине, что ваше внимание плохо концентрируется на таком большом объеме. – Помолчав, он добавил: – Вы еще упомянули о своей занятости, не позволяющей вам читать…

– Слушайте, – с упреком взглянул на него Сергей, – мы уже поняли, что вы зачем-то пытаетесь защитить книгу этого Вильгельма. Но вы бы лучше сами ее для начала полистали, а потом уже рассуждали.

– Вильфрида. Дело в том, что я ее листал, – отозвался Герман. – Вернее, читал.

Над костерком вновь нависла было пауза, но ее практически сразу нарушил Катов.

– И для чего же? – с легкой насмешливой улыбкой спросил он.

– Для общего развития, – невозмутимо продолжал Герман. – Ведь именно в подобных книгах можно найти ответы на многие социологические, поведенческие вопросы; узнать, как принято вести себя в той или иной нравственной или социальной ситуации; с чем-то согласиться, а что-то попытаться опровергнуть, и прийти в результате к собственному пониманию мира вокруг. Почти каждая фраза в «Парящем полете мысли», как и в большинстве признанных философских работ, на вес золота. Размышления автора постоянно наталкивают на анализ и собственные… размышления. Одно это само по себе уже очень интересный факт.

– Интересный? – тут же переспросил Антон. Катов улыбался, глядя на Германа; он смотрел на него снисходительно, с каким-то оскорбительным сочувствием.

– Интересный, – убежденно подтвердил Герман.

– Нет, – безапелляционно, утвердительно фыркнул Антон. Кто-то издал смешок.

– Нет?

– Нет.

– Почему

– И к чему нам все это сейчас выслушивать? – скучающе спросил Катов. Его реплика подействовала на Германа отрезвляюще. Следовало впредь говорить осторожнее, чтобы никого ненароком не задеть.

– Пожалуй, вот к чему, – вымолвил он. – Возьмем среднестатистического офисного работника – любого, будь то стажер или начальник. Впрочем, почему обязательно офисного… Просто – человека, трудящегося во благо чужой идеи. Если говорить начистоту, у него не так уж много свободного времени. Как правило, основную часть дня он посвящает работе, которая обеспечивает его выживание. На этой работе он оперирует лишь знаниями, так или иначе относящимися к его специальности; однако разве могут эти узкопрофильные знания характеризовать его как личность? Нет… Как личность его характеризует то, чем он занимается вне своей работы. Так вот, когда рабочее время подходит к концу, у человека есть всего лишь несколько свободных часов для того, чтобы побыть собой – не представителем какой-то компании, а тем, кто он есть на самом деле, в своем естестве, без бейджей и размера оклада. И то, что он делает в эти часы, так или иначе определяет его дальнейшую жизнь. Посудите сами: если в офисе, как и в других местах занятости, приходится поглощать ту информацию, которой сотрудников снабжают посторонние лица, то вне офиса человек сам ее выбирает; и именно то, что он выберет, отражается на нем в будущем, поскольку вы – то, что вы читаете, смотрите или узнаете любым другим доступным способом. Вы – это синтез всех информаций, которые вы позволяете пропустить через себя. И вот когда появляется возможность выбирать самостоятельно, кто-то решает заниматься творчеством, раздвигать горизонты своих знаний или возможностей, стремится самосовершенствоваться, продолжать расти как личность, узнавать какие-то новые факты, изучать навыки… А кто-то вместо этого делает выбор в пользу чего-то бессмысленного, бессодержательного, праздного, пустого. Нет, конечно, время от времени такая разрядка полезна, даже необходима – она расслабляет и снимает стресс. Я и сам, к примеру, могу целый вечер провести за компьютерной игрой, хотя игра игре тоже, знаете ли, рознь. Однако когда такое происходит на постоянной основе… Если человек поглощает только подобную информацию, то что он вообще за человек после этого?

Герман резко замолчал и вскинул глаза на окружавших его мужчин. Он вдруг отчетливо понял, что, увлекшись рассуждением вслух, все-таки совершил ту ошибку, которой стремился избежать: его слова было очень легко воспринять как переход на личности, как скрытое оскорбление. Он напрягся, готовясь к грозившему последовать противостоянию, но к своему недоумению осознал, что повсюду вокруг разносилось лишь легкое хихиканье. Оно нарастало, нарастало…

– Это просто сардонически смешно, – с сарказмом заявил Антон и рассмеялся. Герман непонимающе нахмурился. Он был больше озадачен смыслом подобранной фразы, чем тем, что его фактически высмеяли; на этом, впрочем, так или иначе задетый, он поднялся с туристического коврика, ставя тем самым окончательную точку в своем пребывании в обществе Катова и его коллег.

– Хорошего вечера, – с чувством собственного достоинства бросил он и направился прочь.

Герман сдерживал раздражение, не желая придавать особого значения произошедшему, но теперь это было не так-то просто. Больше никакой речи об общении со всей этой компанией на протяжении дальнейших дней и быть не могло, думал Герман; однако сам факт того, что он впервые в жизни вынужден быть в походе бок о бок с людьми, которых хотелось бы избегать, сильно омрачал его мысли.

Герман сделал несколько тяжелых шагов от костерка до елей, не обращая внимания на продолжавшиеся всплески смешков за своей спиной, но не успел обогнуть деревья, как увидел находившегося за ними Уолкотта. От неожиданности Герман резко остановился. Уолкотт говорил по телефону, и любому прохожему были бы отчетливо слышны слова, вылетавшие из его ухмылявшегося рта по-английски:

– Совместное предприятие, освоение нового месторождения… и в таком богатом регионе? Да они сами не понимают, какую услугу оказывают нам в ущерб себе. Для нас это манна небесная. Сумма на кону большая, но мы на процентах отыграемся, помяни мое слово. – Он хмыкнул. – Полные дураки. Хотя забавные. Пару дней их как-нибудь потерплю, когда вернемся в Женеву – подпишем, and goodnight Vienna…

На этой фразе Уолкотт заметил, что у его разговора есть слушатель. Задержав на Германе взгляд, он свел брови к переносице. Не отнимая телефона от уха, Уолкотт, явственно преодолевая недовольство, спокойно осведомился у Германа по-английски:

– Я могу чем-то помочь?

– Нет… нет. – Герман мотнул головой и сдвинулся с места куда-нибудь, лишь бы никто не решил, что он, оказавшийся здесь абсолютно случайно, подслушивает.

– Подожди, Мэтт, я тебе перезвоню, – продолжая хмуриться на Германа, произнес Уолкотт, после чего положил трубку и, смягчив вроде бы и так спокойный тон, обратился к молодому человеку со словами: – Кажется, мы с вами друг другу не представлены? – Герман вновь остановился. Уолкотт с легкой улыбкой произнес: – Арчибальд.

– Герман, – ответил он. Могла быть только одна причина, по которой Уолкотт одаривал его таким вниманием именно сейчас.

– Вы тоже коллега господина Катова? – вкрадчиво уточнил тот. – Я вас в его компании раньше не замечал.

– Нет, я вчера впервые его увидел, – усталым голосом поспешил развеять его опасения Герман. Ни к чему, чтобы этот человек начал вдруг замечать в нем какую-то угрозу, которой на самом деле и в помине не было. – Как его, так и Сергея с Антоном.

– М-м, – протянул Уолкотт, оглядывая его сверху вниз. Следом он поинтересовался: – А чем вы занимаетесь, Герман?

– Веб-разработками. Я программист.

– М-м, программист, – повторил Уолкотт. На его лице отпечаталось вновь обретенное спокойствие, а также то, что его поддельный интерес к собеседнику мгновенно улетучился.

– А вы? – спросил тем не менее Герман. Будто переступая через нежелание, Уолкотт ответил, чуть помедлив:

– Бизнес. Предпринимательство. Финансовое управление… Вам это вряд ли интересно. – Он слегка откинул голову назад так, будто попытался взглянуть свысока на человека, который был его на несколько сантиметров выше. Не в восторге от такой манеры речи, Герман, обладавший хорошо поставленным лондонским акцентом, рискнул достать из рукава козырь:

– Вы из Великобритании, верно? Я там учился.

– Вот как. Очень интересно, – заверил его Уолкотт, сгибая в локте руку с зажатым в ней смартфоном. Герман промолчал, хорошо видя все тона и полутона, в которые под конец окрасился их короткий диалог. Собеседник одарил его самой искусственной вежливой улыбкой из своего арсенала и перевел взгляд на экран. Тогда Герман развернулся и зашагал в сторону основного костра Энциана. Как ни

Герман быстро приблизился к площадке для ужина. Подойдя вплотную, он остановился у ограды, которой она была обнесена с двух сторон. Всего какая-то пара шагов, чтобы спуститься, но он медлил. Ему будто требовалось отдышаться. Герман оперся о перила, стараясь оставить позади все те негативные впечатления, которые успел преподнести ему этот вечер, и пристально всмотрелся в неугомонный безостановочный танец огня. Все, что находилось вне пламени, тотчас же утонуло в густой, непроглядной черноте: были видны только едва освещаемые всполохами лица окружавших костер людей.

Герман скрестил руки на перилах и, склонившись, оперся о них подбородком. Он посматривал то на огонь, то сквозь него, то по сторонам. На скамье, оказавшейся напротив того места, где он находился, сидели Симон и Мик, а на перпендикулярной ей скамье слева расположились Шарлин и Мэри. Тут же на двух раскладных стульях устроились Дарио и какая-то незнакомая девушка, а в непосредственной близости от костра стоял Андреа. Поджав губы, он следил за поджаривавшимися на решетке для гриля овощами. Это была уже явно не первая порция: на скамьях, на плоских камнях, да и просто на снегу под ногами стояли использованные металлические тарелки со сложенными на них приборами. Дарио был единственным, кто еще ел в эти минуты; он с трудом управлялся вилкой и ножом с куском мяса, держа тарелку на коленях.

Разбитые на три маленькие группки, люди вокруг костра тихо и расслабленно говорили на своих языках. Многие из них время от времени прихлебывали из алюминиевых кружек, точно таких же, какие стояли в запасе на подносе, установленном поверх одного из камней. Атмосфера была полна спокойствия и умиротворения. Герман оторвался от перил и, обойдя ограду, спустился к остальным. Осторожно огибая костер, он, поздоровавшись, миновал незнакомую девушку и подошел к Дарио. Указывая на разложенный справа от него стул, он с самым непринужденным видом, голосом, в котором еще тем не менее слышались остатки тлеющей в нем досады, осведомился по-французски:

– Я не помешаю?

– Нет, конечно же, нет! – взглянув на него, ответил Дарио приподнятым тоном. Его тон благостно подействовал на Германа: он тотчас же воспрял духом и сел.

– Вы еще не ели? – уточнил у него Андреа.

Получив отрицательный ответ, он бросил взгляд на разложенные на решетке овощи, после чего покинул площадку для ужина и быстрым шагом двинулся в сторону кухни. У Андреа не ушло много времени на то, чтобы принести два блюда с куском мяса на каждом из них – уже готовые стейки хранились на кухне в условиях оптимальной температуры. Подойдя к костру, одну тарелку помощник повара поставил на ближайший к пламени камень, а вторую оставил в руках. Добавив к мясу свежеприготовленных овощей, Андреа протянул Герману сначала блюдо, а потом и приборы вместе с одной из пока еще пустых кружек с подноса – тот до времени поставил ее в снег рядом с собой.

К этому часу голод уже слишком сильно давал о себе знать. Разделываясь с ужином, Герман разговорился с Дарио, с которым год назад едва ли сумел обмолвиться парой фраз. Тот не замедлил познакомить его с Катариной: она оказалась его помощницей. Поскольку на следующий день он вел группу из четырех человек, а на каждую четверку туристов по регламенту требовался только один гид, вплоть до возвращения Дарио она должна была оставаться в лагере.

– У нас пока еще очень хаотичное расписание, – разоткровенничалась она. – Вроде бы туристическая компания «Фогт Алпайн» существует уже не один год, но нам постоянно приходится метаться между какими-то изменениями, дополнениями.

– А изменения, как по мне, хороши только тогда, когда они хоть ненадолго позволяют с собой свыкнуться, – вторил ей Дарио. – У нас же выходит так, что в один месяц мы оба сопровождаем людей в двухдневный маршрут из города сюда и обратно, в другой нас определяют ходить отсюда до подножия горы с возвращением сюда же… – Растопырив пальцы, он ладонью указал на костер так, будто останавливал кого-то. – То есть, понимаете, да – отсюда до горы и обратно. Без какого-либо доступа в город, для разнообразия. – Катарина цокнула языком и слегка закатила глаза. – За тридцать дней вся цивилизация, которая была нам доступна, сводилась к Энциану. И если мне это было не совсем непривычно, то Катарине поначалу давалось особенно тяжело – она из крупного города… Недавно вот новое предписание поступило: теперь в лагере обязательно должен оставаться хотя бы один гид или помощник гида. На всякий случай. Уж не знаю, на какой…

– В общем, я здесь уже полгода, но где я окажусь через месяц, для меня до сих пор каждый раз загадка, – подытожила Катарина. Герман сочувственно покачал головой.

– Надо же. Я, как клиент вашей компании, даже представить себе такого не мог. Мне вся организация казалась настолько продуманной, стабильной…

– Так ведь вы с Раулем ходите, – молвил Дарио. – Только Рауль сам себе может расписание составлять, он ведь порой предлагает дополнительный пакет услуг в зависимости от настроений и целей группы или отдельных ее участников. Может, вы слышали…

– Именно ради такого пакета я в этот раз и вернулся, – признался Герман с легкой улыбкой.

– О, – впечатленный Дарио переглянулся с Катариной. – Да вы рисковый парень!

– Ну… похоже на то, – вновь улыбнулся Герман, слегка неуверенно на этот раз.

– Удачи вам, – произнесла Катарина, за что он не замедлил ее поблагодарить.

– Так вот, – вернулся к прежнему разговору Дарио, – от графика Рауля остальные и отталкиваются. Хотя он, разумеется, обсуждает его с другими гидами. Старается, чтобы всем было удобно.

В какой-то момент Герман обратил внимание, что Андреа помахал рукой и кивнул кому-то, чей образ вдруг появился у лестницы слева. Огонь эту слегка отдаленную от него зону освещал уже с трудом, так что Герману пришлось присмотреться. Подошедшим человеком оказался доктор; он остановился у балки возле той лавки, на которой сидели дамы, и, не спускаясь, привалился к ней, сложив руки крестом на груди. Одет доктор был весьма легко для воцарившейся погоды: на нем не было шапки, он лишь прикрыл голову капюшоном. Ворот куртки не был застегнут до конца – казалось, холод этого человека не смущал. Он смотрел куда-то вдаль, когда орудовавший у решетки для гриля Андреа протянул предназначавшуюся, судя по всему, именно ему вторую металлическую тарелку с мясом и овощами. Тогда доктор спустился, сухо кивнул,

– Вы серьезно собираетесь есть стоя? – громко воскликнул Мик по-английски. – Сядьте с нами.

Доктор не сразу понял, что эти слова были обращены к нему; только через несколько секунд из полутьмы раздался его глухой голос:

– Нет, спасибо. Я вообще собирался пойти к себе.

– Не выдумывайте. Места хватит на всех. – Симон, до того полулежавший под ярким оранжевым пледом, привалившись к спинке скамейки, выпрямился и пододвинулся ближе к брату, высвобождая тем самым пространство для еще одного человека. Доктор медлил, но в конце концов спустился вновь и, обогнув костер, сел в углу, между Симоном и Шарлин. Дамы коротко познакомились с ним, после чего вернулись к своему разговору; доктор же постепенно включился в бурное общение с братьями.

Пока Герман медленно доедал овощи, Дарио окончил свой прием пищи. Поставив тарелку под ноги, он обменялся с Катариной парой фраз, после чего сказал Герману:

– К сожалению, нам пора идти. Нужно возвращаться в офис…

– Собственно, будем обсуждать с Раулем изменения в расписании на следующей неделе, – пояснила Катарина.

– Он сам у костра еще появится? – поинтересовался Герман. Дарио почесал голову под пестрой вязаной шапкой.

– Должен… он вроде еще не ел. – Гид переглянулся со своей помощницей, и она кивнула. – Да. А мы на сегодня прощаемся – Лаурин попросил разобраться с кучей бумажек до завтра, а мы к этому еще даже не приступали. – Дарио усмехнулся.

– А ведь я говорила ему, что утром надо было этим заниматься. Но нет, он спал до трех, хотя здесь уже вторые сутки. – Катарина шуточно ткнула Дарио в предплечье, и он, посмеиваясь, охнул. – Теперь вот работать приходится, когда вокруг столько интересных людей. Только и успели пообщаться за десять минут нашего ужина, и то слишком поверхностно и не со всеми.

Продолжавший усмехаться Дарио вымолвил:

– Я же не специально. К следующему разу исправлюсь.

– Уж постарайся, – сощурилась девушка, хитро глядя на гида. Обменявшись смешками, они оба поднялись со стульев. Посмотрев на дам, Катарина кивнула и улыбнулась им.

– Был очень рад пообщаться, хотя бы немного, – бросил на прощание Герман.

– Взаимно, – весело ответили Дарио с Катариной. Пока они покидали площадку для ужина, от вернувшегося к содержимому своей тарелки Германа не ускользнуло то, что Мик вдруг издал обрадованный возглас и тотчас же перешел в разговоре с доктором и Симоном на немецкий. Те не замедлили поддержать эту затею; похоже, они окончательно нашли общий язык.

Откинувшийся на спинку стула Герман дожевывал последний кусок стейка, глядя на то, как огненные языки уносятся ввысь и дымом тают в ночи. Костер мягко потрескивал, а совсем рядом Мэри и Шарлин непринужденно беседовали на французском. Постепенно они перешли к подведению спортивных итогов дня.

– Может, ты что-то скрываешь от меня и брата? – слегка усмехнулась Шарлин. – Ты будто каждую зиму на беговых лыжах проводишь.

Мэри улыбнулась и развела руками:

– Где же мне на лыжах ходить? У нас правда снег почти не выпадает… Ты бы хоть раз навестила родину мужа зимой, сама бы в этом убедилась.

Шарлин снова усмехнулась, а ее подруга продолжила:

– Но вообще я тоже удивлена, что у меня получается настолько хорошо. Знаешь, мне кажется, что мне помогли те летние хайкинги у озера Дистрикт и Вала Адриана. В том даже смысле, что, когда пыталась подготовиться к ним, начала по твоему совету активно заниматься кардионагрузками. И перед этим походом я, уже зная, как к этому вопросу подойти, заранее тщательно готовилась.

– Ты просто молодец, – с лучезарной улыбкой произнесла Шарлин. – Как чувствуешь себя?

– Вроде бы нормально.

– Ноги болят?

– Еще бы. Можно подумать, у тебя не болят, – хотела было весело поддеть подругу Мэри, но та с усмешкой ответила:

– Да не особо. Бывало и хуже.

– Ах, ну конечно, – подумав, сказала Мэри, после чего поднесла к губам алюминиевую кружку и сделала из нее глоток.

– Но что произошло под конец? – спросила вдруг Шарлин. – Ты слишком неожиданно сбавила темп, а потом вообще пропала из виду. Дух переводила?

– Если бы. – Мэри заметно помрачнела. – Возникла проблема с креплением – левый ботинок начал вылетать, и я никак не могла с ним разобраться. Пришлось даже сойти с лыжни, потому что следовавшие за мной люди с таким нетерпеливым недовольством принялись меня подгонять…

– Подожди. Неужели никто из них тебе не помог? – нахмурилась Шарлин.

– Из них – нет. Более того… – Мэри вздохнула и сделала паузу, будто сомневаясь в том, что стоит делиться с подругой всеми подробностями. – Я несколько минут провозилась с этим креплением, пропустив вперед двоих. Тех, что меня подгоняли. Уже решила просто дождаться Минсу, но тут как раз ехал один из той компании, симпатичный вроде бы парень, в черной куртке. Минсу, как я видела, был полностью поглощен тем, что подбадривал далеко отставшего блондина в голубом пуховике. Так вот, чтобы сэкономить время, я попыталась обратиться к этому проезжавшему мимо парню. Сказала ему что-то вроде «Сэр, не могли бы вы мне помочь?», а он в ответ, почти не сбавляя хода, лишь слегка повернул голову в мою сторону, взглянул как-то свысока – хотя за очками особо понятно не было – и ответил: «Извините, мадам, вы не в моем вкусе».

Герман, до ушей которого доносилось сетование, покосился на дам и увидел, как у Шарлин округлились глаза.

– Это что… это что вообще за реакция? – с пылом возмутилась она.

– Да… – задумчиво протянула Мэри. – Так неприятно. Причем даже не из-за того, что он это сказал, а из-за того, что подумал так вообще. Я ведь никакого повода не давала – я замужняя женщина…

Глаза Шарлин пылали от негодования.

– И что, он просто уехал после этого?

– Представь себе, взял и уехал. Хорошо, что в хвосте группы шел Минсу… – Мэри вздохнула. – Но я никак не могу понять… Да, причин, по которой человек обращается к другому, всего, кажется, две: либо ему действительно требуется помощь, либо это предлог для общения… Но разве не первая самая объективная, самая логичная в моей ситуации – на лыжне, под конец дня? – Шарлин сухо кивнула. – Почему же тогда он пришел к другим выводам, весьма притом конкретным? Получается, что он просто проигнорировал нуждающегося человека из-за каких-то имевшихся в его голове неразумных и безосновательных предубеждений. Так? Иначе я даже не знаю, как можно это объяснить. Или же он и вовсе не собирался никому помогать, кто бы на моем месте ни был, а его слова –

– Я удивлена, что ты так спокойно обо всем этом рассуждаешь, подруга. Что он о себе возомнил? – Шарлин нервно заерзала на месте. Она помолчала, пока ее взгляд хаотично блуждал, пытаясь за что-то зацепиться, а потом вдруг замерла и с нараставшими в ее голосе с каждым словом раздражением и неприязнью провозгласила:

– Хотя если так поглядеть на них, все эти, – Шарлин кивнула куда-то в ту сторону, где отдельным лагерем расположилась группа Катова, – одинаковы… Их поведение не первый день вызывает у меня недоумение. Не понимаю языка, на котором они говорят, но тон и манеры-то не скрыть; независимые ото всех остальных решения, которые они принимают здесь, и их результаты тоже очевидны – что вчера, что днем, что сейчас… Впрочем, то, откуда они, уже по определению делает их всех подлецами и предателями. Чего же еще от них ожидать.

Мэри открыла было рот, чтобы что-то ответить, но Герман посчитал нужным встрять в разговор. Поскольку между ним и дамами стояло два стула, он немного подался вперед, чтобы точно попасть в поле их зрения.

– Прошу прощения за то, что вмешиваюсь… – сказал он по-французски. Мэри и Шарлин тут же повернули к нему головы – их освещенные костром лица тускло сияли оттенками желтого и оранжевого. – Я случайно услышал вашу беседу… В походах, вы наверняка это знаете, сложно уединиться – разговоры так или иначе слышны посторонним. Ситуация, в которую вы попали, действительно малоприятная. Мне очень жаль, что с вами это произошло, и я хотел бы принести извинения за моего соотечественника. Я его совершенно не знаю – вчера впервые встретил, но, исходя из того поведения, с которым вы столкнулись, хочу уверить вас, что мы не все такие. Я поражен не меньше вашего.

Герман произнес это спокойно и мягко, но теперь, припоминая то, к каким выводам пришла Шарлин в своем хлестком комментарии, ждал ответа с легким беспокойством. А уж если вспомнить, как совсем недавно на его слова отреагировала группа Катова… Герман невольно стиснул зубы. Однако обе дамы выглядели растерянными; Шарлин и вовсе была в так не вяжущемся с ее уверенным образом смущении. Она помолчала, подбирая слова, после чего на полтона ниже ответила:

– Простите, я и не подозревала, что вы соотечественники. Думала, английский ваш родной. – Мэри вопросительно посмотрела на подругу. – В любом случае, я не имела в виду, что… – Шарлин вздохнула. – Вы не совсем верно поняли меня. Я не о стране их происхождения говорю; кажется, они не все из одной, среди них, по крайней мере, уж точно есть англичанин – так нам представил его Рауль вчерашним утром… Я лишь имела в виду их конкретную компанию. И, упоминая о том, откуда они, я говорила только о среде менеджеров, управленцев. Эти особы всегда мнят о себе невесть что. Все эти важные шишки, ну, вы понимаете…

– Ясно. – Герман задумчиво помолчал. – Но ведь и управленцы разными бывают. Абсолютно разными. В своем коллективе я тоже своего рода… начальник. – Он сморщил нос на мгновение. – Хотя для меня это и странно звучит.

Едва не перебивая его, Шарлин с очередным вздохом задумчиво проронила:

– Да, действительно… я ведь и сама, и муж мой… – Она поджала губы. Тогда Герман кивнул и продолжил:

– Вот-вот. Люди же в принципе все разные, всегда и везде. Из какой бы страны они ни были, в каком бы городе ни родились, к каким бы культуре, классу, сообществу, роду занятий ни относились – они могут быть как честными, так и подлыми, как воспитанными, так и невоспитанными, как образованными, так и необразованными… и так далее.

Герман было замолчал, раздумывая, стоит ли развивать свою мысль дальше, но, увидев, что обе дамы его внимательно слушают, продолжил:

– Вы же понимаете, что в любой среде то, каков человек, так или иначе зависит от его личностных качеств; а они ни у кого не могут полностью совпадать. Они формируются родителями и отношениями с ними, кругом общения, обстоятельствами, через которые каждый проходит индивидуально, знаниями, которыми он руководствуется в своей жизни, а также чувствами, которые он испытывает в силу каких-то соображений или, наоборот, бесконтрольно. К примеру, если двое друзей едят мясо, это не значит, что третий их друг не может быть вегетарианцем. – Герман задержал взгляд на Шарлин. – Поэтому применять обобщение к людям ошибочно всегда. Обобщать – значит домысливать; а выводы о людях, основанные на домыслах, не имеют права на существование. Такие выводы – клевета, и они остаются клеветой ровно до тех пор, пока какие-нибудь невыдуманные факты их не подтвердят. Но особенно страшно то обобщение, что проистекает из негативных впечатлений; впечатлений, подобных тем, с которыми вы столкнулись сегодня.

Повисла пауза. Мэри произнесла:

– Что именно вы имеете в виду?

Молодой человек немного помолчал, собираясь с мыслями. После этого он продолжил:

– Я имею в виду, что малые негативные впечатления опасны тем, что они могут выбить почву из-под ног и затмить собой все то хорошее, что остается вокруг. Когда неприятная ситуация уже позади и находится в стадии обдумывания, человеческий мозг ищет шаблоны и пытается упорядочить произошедшее, чтобы защититься в дальнейшем. Если такая неприятная ситуация возникла с участием людей, относящихся к чуждой для кого-то среде, этот кто-то – назовем его мистер N – имеет все основания, как ему может показаться, сакцентировать свое внимание на отличии этих людей от себя. Есть ли это отличие на самом деле, нет его, неважно – следуя скорее инстинкту, чем логике, наш пострадавший приходит примерно к такой формулировке: «У меня был негативный опыт общения с людьми A и B. Эти люди относятся к обществу X. Стало быть, со всеми представителями общества X меня ждет негативный опыт общения». Кажется, что повторения неприятной ситуации можно избежать, если знать врага в лицо – потому наш мистер N и объявляет врагом всех относящихся к такому обществу X людей. Кажется, что так проще, так понятнее. Отныне мистер N обладает четкой программой действий, которую выдумал себе сам: если человек не относится к обществу X, он обращается с ним в своей обычной манере, но уж если относится – он начинает глядеть на него сквозь очки, замутненные случайным негативным опытом. Но ведь все это лишь способствует тому, что напряжение в воздухе разрастается и накапливается, как ядовитый газ при неверном использовании бытовых приборов; именно такой подход из небольших малоприятных ситуаций рождает полноценные конфликты. И хорошо, если одни просто начинают смотреть на мир с вечным подозрением через узкую призму своих новых

Мэри слушала с интересом, Шарлин же выглядела слегка подавленной. Она закусила губу, потом задумчиво покивала и, успокоившись, изрекла:

– Да, да… Разумеется. Вы, безусловно, правы.

Герман задержал взгляд на ее поникшем, задумчивом облике, и тут же спохватился:

– Прошу прощения, если как-то задел вас своими словами…

– Ничуть, – отозвалась Шарлин. – Даже наоборот. Я рада, что вы напомнили мне о некоторых вещах, которые, разумеется, очевидны. – Она попыталась улыбнуться, и Герман, еще смущенный тем, что привел человека в такое меланхоличное состояние, поспешил добавить:

– Понимаете, если я разбираюсь в каком-то вопросе, то я никак не могу оставить касающиеся его заблуждения без внимания – ведь они вредят не только самому человеку, но и тем, с кем он впоследствии сталкивается. Истина, о которой мы говорили, проста, а я продолжаю понимать, что очень многие либо не знают, либо игнорируют ее.

– Не столько важна истина, сколько умение донести ее до других, – отозвалась Шарлин. Едва дав ей договорить, Мэри поспешила сказать:

– Должна отметить, что конкретно вы весь день нас обеих безмерно впечатляете. – Герман слегка приподнял брови от неожиданности. – Правда. И своим энтузиазмом, и обходительностью, и готовностью помочь…

– …порой даже начинаешь задумываться, а насколько вы искренни в своих порывах.

– Шарлин! – изумленно пихнула ее локтем в бок подруга. Глаза переполненного смущением Германа бегали от одной дамы к другой.

– А что такого, Мэри? Это же ведь комплимент. Разве встретишь сейчас бескорыстных людей?

– Тебе же только что напомнили, что исключения есть всегда. Не обобщай, – поспешила негромко сказать Мэри, после чего метнула полный неловкости взгляд сначала на Шарлин, потом на Германа, потом на костер и чуть спокойнее, с сожалением добавила:

– Только грустно оттого, что, когда их все же встречаешь, начинаешь искать в них какой-то подвох… После чего начинаешь путаться. Доверяешь, где не надо, и портишь все своим недоверием там, где на самом деле хорошо…

В воцарившейся ненадолго паузе Герман вымолвил:

– Возможно, я знаю, как избежать путаницы в этой ситуации. Надо сохранять трезвость мысли, но при этом продолжать верить в лучшее в людях. Несмотря ни на что. В мире много случайностей, но черстветь душой из-за каждой неприятности слишком дорого.

– Кажется, это единственный выход, – задумчиво произнесла Шарлин, и Мэри кивнула.

Дамы продолжили рассуждать на эту тему между собой, пока Герман отвлекся на свои мысли, а также на то, как Андреа, прогремев двумя подносами, сложил на них большую часть использованных тарелок и приборов, после чего удалился с грузом в направлении кухни.

Подруги, перебросившись еще парой фраз, вдруг загадочно переглянулись и воззрились на Германа.

– Послушайте, – обратилась к нему Мэри, – мы весь день озадачиваемся вопросом… – Она посмотрела на Шарлин, а потом снова на Германа. – У вас с собой такой огромный рюкзак, и поверх него чего только не навешано! Палки какие-то, веревка оранжевая… и, кажется, самый настоящий ледоруб? Можно узнать, зачем вам все это? Так надо? Почему нам про это снаряжение никто ничего не говорил?

Герман тихо облегченно рассмеялся.

– Ледоруб, верно; а палки – трекинговые. Это только то, что я пристегнул снаружи – многое находится внутри рюкзака. Дело в том, что, – с широкой открытой улыбкой он обвел подруг глазами, – в конце похода мы с Раулем собираемся покорить вершину.

– Покорить вершину? – переспросила Мэри. – То есть… взобраться на гору?

Герман утвердительно кивнул.

– Серьезно? На самую настоящую гору?

– Да.

– Да вы что! – восторженно воскликнула Мэри. Шарлин, на которую слова Германа тоже произвели глубочайшее впечатление, подняла брови.

– А мы все думали, зачем же вы второй раз в один и тот же поход идете… – с явственно прозвучавшим в голосе уважением выговорила она.

– Да, так и есть, – улыбнулся Герман. – Хотя, если бы не гора, я все равно бы сюда вернулся. Ради длинного маршрута.

– Ну надо же, – выдохнула Мэри.

Дамы некоторое время еще продолжили воодушевленно восклицать, чем привлекли внимание Симона и Мика, ни слова не понимавших по-французски. Братья встрепенулись и вытянули шеи, пытаясь хоть как-то разобраться, не упускают ли они чего-то важного или попросту интересного; доктор тоже никак не мог выявить смысл отдельно звучавших междометий, поэтому принялся пристально посматривать то на дам, то на Германа. Герман заметил их любопытство и, переведя разговор на английский, чуть более громким голосом пояснил поверх пламени костра:

– Я просто сказал, что в конце этого похода мы вдвоем с Раулем собираемся покорить вершину…

Откинувшийся на спинку скамейки Симон вдруг ткнул брата в плечо и победоносно заявил:

– Я знал! Я же говорил, что он куда-то полезет!

– Так я же первый твое внимание на его рюкзак обратил! – с восхищением воскликнул Мик, после чего одарил Германа восхищенным взглядом. – Ничего себе! Никогда еще с настоящим альпинистом говорить не приходилось.

Все окружающие в этот момент будто заново увидели молодого человека: они сверлили его широко распахнутыми, жаждущими подробностей, пылающими глазами. К кому он ни поворачивался – все глядели на него с одинаковым всепоглощающим интересом.

– Не могу пока назвать себя альпинистом… это будет моя первая вершина, – продолжая смущенно улыбаться, признался Герман. Откуда-то со стороны домов и примыкающего к ним леса раздался вдруг заливистый лай собаки. Мэри покосилась туда, потом вновь обратила свое лицо к Герману и взволнованно прощебетала:

– Как интересно… у меня столько вопросов! Скажите… Скажите, на какую именно вершину вы будете совершать восхождение?

– Вы, может быть, в курсе, что неподалеку от того места, где мы сейчас с вами находимся, расположена гора под названием О-дё-Лям?

– Даже не знаю… – Мэри переглянулась с Шарлин. – Haut-de-l'Âme, как «Вершина Души»?

– В курсе, в курсе, – чуть не перебивая ее, встрял в разговор Мик. – Мэри, помните, мы сегодня днем видели ее на карте?

Та призадумалась, пока Симон пару раз кивнул, поддерживая слова брата. Шарлин вдруг понимающе промычала и повернулась к подруге:

– Точно, помнишь

– Совершенно верно.

Поняв, о какой возвышенности идет речь, Мэри продолжила сыпать вопросами:

– Но почему… как так вышло, что вы вдвоем с Раулем вдруг решились туда подняться? – В порыве энтузиазма она так далеко подалась вперед, что ей пришлось опереться локтями о собственные колени.

– Все просто. Рауль устраивает на нее восхождения. Он профессиональный альпинист, – пояснил Герман.

Прежде чем большая часть присутствующих смогла досконально понять суть сказанного, у костра воцарилась тишина.

– Профессиональный? – округлила глаза Мэри. – Это просто восхитительно!

– Я даже не подозревал… – пробормотал Мик. – То есть на сайте, конечно, написано, что он альпинист, покоритель каких-то известных гор, но я прочел это бегло и как-то не задумывался… не успел этого полностью осмыслить… думал, он просто…

– Да? Известных гор? – тут же растерянно переспросила у него Мэри, а потом обратилась к его брату: – Вы тоже это читали?

Симон неуверенно кивнул.

– Подождите. То, что он альпинист, конечно, просто замечательно, но ведь в услуги этой компании никакие подъемы на вершины не входят… или я чего-то не знаю? – Шарлин с недоумением окинула окружающих взглядом.

– О восхождениях действительно ничего нет на сайте, – ответил Герман. – Это личная инициатива Рауля. Компания официально одобрила и занялась ее развитием совсем недавно, и то только потому, что у него уже были как лицензия, так и многолетний опыт горного инструктора. Мне кажется, – он слегка пожал плечами, – руководство пока еще старается понять, насколько вся эта затея имеет смысл.

– Да, в окрестностях горы наверняка хватает конкурирующих фирм, которые специализируются непосредственно на альпинизме, – с пониманием кивнула Шарлин.

– Как раз наоборот. Это малоизвестная, небольшая вершина. О-дё-Лям не привлекает внимания опытных альпинистов – она считается абсолютно безопасной и подходит даже для новичков, таких как я, потому что на протяжении большей части маршрута по ней можно подняться, – Герман слегка хмыкнул, – по ней якобы можно подняться практически как по лестнице. Для этого не нужно иметь особых навыков. В то же самое время у новичков нет мотивации для того, чтобы специально ехать именно к ней – округа полнится множеством подобных гор, с которых можно начать осваивать мастерство альпинизма. Рауль придумал устраивать восхождения на О-дё-Лям только потому, что длинный, четырехдневный маршрут этой туристической компании, которым я сейчас и следую, так или иначе вел к ее подножию.

– Вот как, – качнула головой Шарлин.

– На сайте ничего нет, идете в первый раз, вершина малоизвестная… Как же вы узнали, что восхождения на эту гору возможны в принципе? – спросила Мэри. – Получается, Рауль вам это лично предложил?

– Да, именно так. Мы разговорились с ним год назад о том… о том, как важно порой бывает работать над собой, проверять себя на прочность, пытаться узнать границы своих возможностей. Рауль сказал мне, что все это можно осуществить, если, как один из вариантов, задаться целью покорить гору. Именно поэтому он и водит клиентов на О-дё-Лям – не ради славы, а ради того, чтобы как-то… помочь им обогатить свой внутренний мир. – Герман вдруг запнулся, после чего слегка сбивчиво продолжил: – Рауль сам выбирает, кому это предложить; он принимает решение исходя не только из того, насколько человек хотел бы совершить восхождение, но еще и из того, насколько это было бы ему полезно… А мне как раз требовалось нечто подобное.

– Это очень здорово, – заявила Шарлин, – но я не вижу особой выгоды в деле, где могут участвовать лишь единицы. В чем заключается интерес компании, организующей все это?

– Я не очень хорошо разбираюсь в этом вопросе… Но восхождения не так уж дешевы, поэтому хоть небольшая, но прибыль должна быть, – уверенно произнес Герман. – Рауль помогает людям покорить горы, потому что ему нравится быть частью этого процесса, а компания «Фогт Алпайн» поддерживает его. Мне кажется, что все заинтересованные стороны выигрывают. Разве это не прекрасно?

– И правда, – задумчиво кивнула Шарлин.

– Звучит безумно круто, – вымолвил Мик. – Но все, что я знаю об альпинизме, кажется мне таким… таким неоправданно тяжелым – как эмоционально, так и физически… Не уверен, что я бы пошел на это просто ради того, чтобы – как вы сказали? Обогатить свой внутренний мир? Это ведь можно сделать многими другими способами. Но вот чтобы решиться пойти в горы… какими бы они ни были, пусть самыми безопасными и простыми… мне кажется, для этого нужно обладать определенной степенью решительности и дерзости.

– Да… да, так и есть… – задумчиво ответил Герман. – Поэтому, наверное, далеко не каждый способен на такое отважиться.

– Круто, что вы это все же сделали. Отважились, – выдохнул Симон. Окружающие согласились с ним – кто тихими утвердительными возгласами, кто кивками, да и сам Герман задумчиво качнул пару раз головой.

– Но разве не опасно совершать восхождение зимой? – спросила вдруг Шарлин. – Я где-то читала, что в основном они проводятся летом, нет?

– Как вам сказать… В целом большинство вершин действительно проще брать в теплые месяцы, зимой же для этого требуется более высокий уровень подготовки. Но Рауль убедил меня, что в случае с О-дё-Лям особой разницы нет. Даже наоборот, он рекомендовал совершить восхождение зимой, потому что в это время риск камнепада – кажется, единственная имеющаяся на этой горе опасность – сводится практически к нулю.

– Но ведь… Холодно же зимой, – поежился Симон.

– Это правда. Но и летом на вершине О-дё-Лям лежит снег, – улыбнулся Герман. Едва дав ему договорить, теперь уже Шарлин осыпала его градом очередных вопросов.

– Это ваше самое первое восхождение, верно? Сложно было к нему готовиться? Что вы для этого делали?

– Бросил курить пару-тройку месяцев назад, если не больше, – усмехнулся Герман. В ответ на его слова послышалось легкое хихиканье. – Зря смеетесь! – Он сам развеселился. – Это было, пожалуй, посложнее всего остального!

– Нет, ну а какими-то физическими упражнениями вы занимались? – добивалась ответа Шарлин. – Я думаю, присутствующим будет интересно узнать, через что надо пройти, чтобы прийти в требуемую для покорения гор форму, нет? – Она поочередно окинула взором всех сидевших возле костра.

– О да! – хором воскликнули близнецы. Мэри, как и доктор, к этому моменту лишь молча смотрела на Германа и внимательно слушала. Он вновь улыбнулся и поведал:

– Я стараюсь участвовать в полумарафонах или хотя бы забегах на более короткие дистанции каждое лето и в течение года уделяю немало времени подготовке. Еще я регулярно посещаю бассейн, поэтому физической нагрузки мне хватает. При моей сидячей работе без

– Зато так вы уж точно обеспечили себя полноценной подготовкой, – веско заявила Шарлин. – И не прибедняйтесь – по вам видно, что вы спортсмен. Вы молодец, Герман, явно ко всему подходите основательно. Это разумная жизненная позиция.

Герман был по-настоящему тронут такой оценкой.

– Спасибо, – вымолвил он. – Я стараюсь.

Доктор, все это время внимательно смотревший на него, вдруг подался немного вперед и с исполненным серьезности лицом спросил:

– А что насчет медицинской подготовки? Вы ее проходили?

– Да, конечно, – мгновенно отреагировал Герман. – Полную.

Ответ доктора удовлетворил. Он кивнул и вновь откинулся на спинку скамьи, но прежде успел вымолвить:

– Удачи вам.

– Спасибо, – с признательностью ответил Герман.

Ему вдруг стало как-то странно и даже слегка не по себе оттого, что практически каждый, кто в этот день хоть немного узнавал о цели его маршрута, чувствовал своим долгом пожелать ему удачи; но в то же самое время это было приятно и, ему пришлось признаться в этом самому себе, заряжало его какой-то новой уверенностью.

– Еще такой вопрос, если можно. – Мэри умудрилась придвинуться еще ближе к костру. – Вы упомянули об обогащении внутреннего мира, но, сами понимаете, это слишком обширное и размытое понятие. Что же все-таки сподвигло вас избрать такой нелегкий вид времяпрепровождения, как покорение гор? Что именно? Как вы на это решились? Почему? Не каждый день, как сказал Мик, встречаешь альпинистов. И мне всегда было интересно – зачем им это надо? Почему идут на риск? Ведь это так опасно…

Эти вопросы вынудили Германа немного помолчать. Окружающие затихли, обратившись в слух и готовясь ловить каждое последующее его слово; отблески костра подрагивали в их глазах, усиливая дух интриги. Но голос вновь заговорившего Германа прозвучал не так твердо, как этого можно было ожидать.

– Причины, что отдельно взятого человека сподвигают на это, у каждого абсолютно индивидуальны… Но ответы на подобные вопросы у всех примерны одинаковы, – туманно изъяснился он, невольно почесав одну из своих слегка изогнутых, четко очерченных темных бровей, и тут же поспешно добавил: – Вам бы спросить Рауля, он лучше меня расскажет…

Рауль в этот раз оказался легок на помине, поскольку в ту же секунду со стороны примыкающей к лесу части гостевого дома послышалась разгневанная тирада на французском языке. Сомнений не было: голос принадлежал именно ему.

– Невероятно! Ну как с этим бороться? Мы ведь постоянно предупреждаем, напоминаем, взываем к разуму. Разве так сложно проявить хоть каплю сознательности?

Сидевшие у костра переглянулись. Мик и Симон озадаченно посмотрели на Германа. Он понимал слова, но не то, к чему они относились; однако, заметив особый немой вопрос в глазах братьев, поспешил пояснить по-английски как мог:

– Он чем-то недоволен. Чем – неизвестно.

Большая часть взглядов была теперь прикована к гостевому дому, но сам гид не спешил показываться. Лишь спустя несколько наполненных томительным ожиданием мгновений его желтая куртка выплыла из-за угла здания. Немного отставая, за ним следовал Минсу. Решительно ступая по плотному притоптанному снегу, Рауль двигался в сторону притихшей компании; Герман четко видел его приближавшееся с каждым шагом лицо, оно поражало – еще никогда он не замечал друга настолько разозленным и раздосадованным одновременно. Быстро сокращавший расстояние до площадки для ужина гид тряхнул головой, попытавшись принять вид настолько беззаботный, насколько это было в его силах, однако полностью скрыть свое недовольство ему не удалось. Подойдя к ступенькам возле одной из скамеек, Рауль дотронулся рукой до тангенты на воротнике и отстраненным голосом вымолвил что-то вроде:

– Мы у костра, как закончишь – неси.

Спустившись, гид остановился и осмотрелся. Некоторые из присутствующих из лучших побуждений поторопились сделать вид, что ничего не слышали и ничем не обеспокоены: Мэри и Шарлин уставились в костер так, будто обнаружили там что-то доселе невиданное, Симон тихо зашептался с Миком. Рауль, наконец, заметил Германа, после чего сдвинулся с места и направился в его сторону. Подобравшись к пустовавшему слева от него стулу, гид, бодрясь, спросил:

– Не занято?

– Нет, – ответил Герман. Он проследил за тем, как тяжело Рауль опустился на сиденье, от него также не ускользнуло, как нагнавший его Минсу занял последний пустой стул возле своего руководителя, оставив небольшой проход между собой и скамейкой, на которой располагались дамы.

Откинувшийся на спинку Рауль сделал было глубокий вдох и выдох, но тут же резко повернулся к Герману и, помедлив, одарил его вымученной улыбкой. Друг, не выпускавший гида из поля зрения с того самого момента, как сумел еще издали рассмотреть выражение его лица, больше молчать не мог. Он осторожно обратился к нему по-французски:

– Рауль… все в порядке?

Как по команде, внимание всех присутствующих, даже не знавших точного перевода вопроса Мика и Симона, вновь обратилось к гиду. Лишь развалившийся в кресле и вытянувший вперед одну ногу Минсу смотрел куда-то сквозь огонь, сощурившись, но почти не мигая – к этому часу он выглядел полностью изможденным. «Бедный парень», – пронеслась мысль в голове мельком взглянувшего на него Германа, но он тут же вновь сконцентрировал все свое внимание на друге. Рауль пока не выдавал никаких эмоций. Некоторое время гид еще сидел молча, не шелохнувшись, и смотрел прямо перед собой; только разгладившаяся было складка меж его бровей, казалось, проступала с каждым мигом все четче и четче.

Наконец, Рауль вымолвил:

– Кто-то из предыдущей группы оставил за собой кучу мусора. Ее просто закопали в снег у леса. Какие-то отходы они завязали в полиэтиленовый пакет, а вот полупустой тюбик зубной пасты, банановую кожуру и кучу подобной дряни, которую я уже не рассматривал, просто оставили как есть. Наша Бланш учуяла. И ладно бы, банановая кожура… но пластмассовый тюбик… пакет… И зачем в него вообще было что-то завязывать? Даже неважно, сколько лет может занять процесс разложения пластика – мы в любом

Шарлин заговорила первой – сухо, серьезно.

– Это невероятно безответственное отношение к природе, – сказала она. – И вы, Рауль, имеете все основания быть возмущенным. У вас предусмотрены штрафы?

– Предусмотрены, но… – Рауль помялся. – Сейчас уже будет сложно определить, чьих рук это дело; к тому же мне абсолютно все равно, пострадает виновник за свои действия финансово или нет. Главное – что он вообще это сделал, и простой штраф вряд ли сможет заставить его стать лучшей версией себя с обновленными, достойными ценностями. К тому же очевидно, что на его место придут другие, которые не постесняются поступить точно так же. Такое ведь не в первый раз происходит. Далеко не в первый. – С этими словами Рауль будто сжался, шея утонула в воротнике куртки – были видны только глаза, нос и его небольшая, слегка топорщившаяся борода.

– Не в первый? Ужасно, – отозвалась Шарлин. – Как будто окружающий мир таких людей совершенно не касается!

– Вот именно. – Гид приободрился, увидев в ее лице поддержку, и даже слегка подался вперед. – Ведь все это – наш дом родной. – Он широко раскинул руки и обвел взглядом верхушки деревьев прямо перед собой. – И когда где-то к природе относятся с пренебрежением или, хуже того, способствуют, пусть даже неосознанно, ее уничтожению – это вредит нам всем. Всем без исключения – потому что подобное поведение влечет за собой нарушение баланса экосистемы, в то время как мы с вами такая же ее часть, как и любой живой организм, любое растение. Все взаимосвязано. – Рауль вновь откинулся на спинку стула. – Грустно, что сколько эксперты бы ни твердили о шатком состоянии экологии на нашей планете, на поведении многих людей это никак не отражается. Да, я понимаю, что не все имеют возможность и, что самое главное, – желание бороться за благосостояние окружающего мира активно, жертвовать какими-то преходящими удобствами. Но ведь хотя бы убрать за собой можно!

– Можно, – согласился Герман.

У ступенек слева вновь возникло какое-то движение: как оказалось, то был Андреа. Он спустился к костру, держа в одной руке поднос с двумя тарелками с блюдом дня, а в другой – термос. Его координации, позволявшей доставлять такую ношу без потерь, можно было только позавидовать. Андреа аккуратно поставил поднос и термос на камни и первым делом выдал гиду и его помощнику приборы и тарелки с мясом, выложив на них остатки овощей. Оба поблагодарили его, после чего Рауль спросил:

– Разобрались?

– Да, все сделали, – ответил Андреа, откручивая крышку термоса. – Еще глинтвейна? – спросил он по-английски, на что последовали утвердительные ответы всех присутствующих. Андреа не замедлил разлить содержимое термоса по протянутым к нему кружкам, и из них тут же повалил пар. Взглянув на поднос с пустыми запасными емкостями, он вылил остатки в две из них.

– Осторожно, горячо, – предупредил он, выпрямляясь и закручивая крышку. Герман поставил свою впервые наполненную напитком кружку на колени, грея о нее ладони. Удовлетворенно осмотрев как опустевшую решетку для гриля с уже тлевшими в ней углями, так и результат своей работы в целом, Андреа вновь удалился. Рауль отрезал было кусок мяса, но, так и не успев отправить его в рот, положил вилку на тарелку и продолжил прерванный разговор:

– Природа ведь по сути своей неподвластная сила, к которой необходимо относиться с должным почетом. И мне больно становится, когда я вижу, как безразличны бывают люди к уже имеющимся у нее проблемам, да еще подкидывают порой дополнительных. Даже сейчас, когда общеизвестно, насколько уязвимой она стала. И я ведь не о глобальных проблемах говорю – не о проценте содержания углекислого газа в воздухе, не о загрязнении мирового океана… Я о том, что очевидно на каждом шагу. Нет ничего печальнее, чем выйти на нетронутые просторы, вживую увидеть нерукотворные, настоящие – нецифровые – долины, ущелья и ручьи, почувствовать запахи цветов и трав, услышать журчание чистой воды, пение птиц и шелест ветра в кронах деревьев… попасть в самый настоящий райский уголок на земле… и наткнуться там на брошенные пластиковые бутылки. – Он задумчиво склонил голову.

– Это действительно грустно, – звенящим голосом отозвалась Мэри. – Вы так ярко описываете все это, Рауль. Чувствуется, что вы действительно любите природу.

– Очень, – вздохнул гид. – Можно даже сказать, что это все, что у меня есть.

Воцарилась пауза, в которую путешественники обдумывали услышанное, а Рауль, чуть помедлив, последовал примеру Минсу и принялся с аппетитом поглощать свой поздний ужин. Герман тем временем одним из последних поднес глинтвейн к губам. Напиток оказался просто восхитительным: ароматный, пряный, насыщенный. Если бы Герман не знал, что роль вина в нем играл виноградный сок, он бы даже не заметил подвоха. И температура уже слегка остывшего на открытом воздухе напитка была самой подходящей: Герману и так было комфортно вблизи костра под сенью газовых обогревателей, но после пары глотков тепло разлилось по всему организму. Он с удовольствием потягивал глинтвейн, в то время как откуда-то сзади, со стороны, где он оставил группу Катова, до его ушей доносились несмолкаемые восклицания, а временами и грубый хохот.

Как и Герман, окружающие занимались в основном тем, что прихлебывали горячий напиток. Шарлин, крепко держа еще относительно полную кружку в обеих руках, взглянула вдруг на Рауля и задорно произнесла:

– Герман только что рассказал нам о вашем амбициозном плане с восхождением. Впечатлена. Даже не знала, что ваша компания такое устраивает.

Рауль слегка хмыкнул с набитым ртом. Дожевав, он изрек:

– Да. Я рад, что он решился принять вызов. – Гид бросил на Германа мимолетный одобрительный взгляд; то же проделал и Минсу.

– В каком смысле – «принять вызов»? – насторожилась Мэри и, переведя глаза на Германа, уточнила: – Вы же говорили, что эта гора безопасна?

– Да, подъем и спуск под силу новичку, – поспешил пояснить Рауль. – Главное – пройти ее по проложенному маршруту и под зорким наблюдением опытного человека. Изюминка О-дё-Лям – так называется гора, на вершину которой мы будем совершать восхождение, – в

– Кстати об этом, – прищурившись, таинственным голосом произнесла Шарлин. – Мы все общались друг с другом целый день, но каким-то образом умудрились упустить из виду самое интересное. Ведь вы, Рауль – выдающийся профессиональный альпинист, не так ли?

– Выдающийся… – Гид как-то странно усмехнулся – добродушно, вместе с тем будто удивившись подобранному слову и даже засмущавшись, после чего отправил в рот последний кусок мяса.

Одновременно с этим Герман заметил, что к их костру спустилось новое лицо; к собственному неудовольствию он признал в нем Антона. Странно было вдруг увидеть его здесь, когда парень, казалось, так прочно обосновался поодаль в кругу своих коллег. И все же он был тут. Постояв у ступенек, Антон помахал рукой перед ближайшим газовым обогревателем, установленным на верху выраставшей из края скамейки балки, и, удовлетворившись, слегка откинул голову назад. Герман почувствовал физическое напряжение где-то в солнечном сплетении, но это прошло, стоило лишь ему сделать глубокий вдох. Антон не скрывал, что, поверхностно осмотрев здешний контингент из-под полуопущенных белесых ресниц, тоже его заметил. Его бледные глаза слабо сверкнули в свете огня, после чего он плавно, расслабленно двинулся между костром и сидящими на скамейке людьми. Антон проходил мимо Мэри и Шарлин, когда углядел на своем пути поднос, на котором стояли две ничейные наполненные глинтвейном кружки. Он нагнулся, поднял одну из них, понюхал и, зажав ее в свободной руке – в другой у него была какая-то объемная материя, – двинулся дальше.

Антон миновал доктора, Симона и Мика и в конце концов сел возле последнего на краю скамейки: там было достаточно места, чтобы развалиться, закинув ногу на ногу, что он тут же и сделал. Антон укрылся принесенным ярко-оранжевым пледом – одним из тех, которым укрылся Симон и под которым Герман совсем недавно видел Катова, – и расслабился. Никто не обратил на него внимания, какое можно было бы назвать повышенным: все уже привыкли к тому, что люди регулярно сменялись у костра на протяжении вечера, к тому же все были увлечены рассказом Рауля. Но гид, к которому были прикованы взгляды присутствующих, медленно безмолвно жевал. Большей частью помалкивавший до сей поры Симон не утерпел:

– Расскажите что-нибудь, пожалуйста! На сайте компании написано, что вы уже успели покорить несколько известных вершин?

Проглотивший последний кусок Рауль вновь усмехнулся.

– Было дело… – ответил он.

– Сколько их было? – продолжал допытываться Симон. – Больше десяти?

Такой вопрос не дал легкой усмешке гида сползти с его лица; даже наоборот, он сделал ее более явственной.

– Много, много больше.

Впечатленные дамы и братья переглянулись между собой. Откинувшийся на спинку стула Минсу устало, но довольно улыбнулся, посмотрев на Рауля, – можно было с уверенностью сказать, что он испытывал чувство гордости за своего наставника. Мэри не замедлила спросить:

– И часто вы выбираетесь в горы?

– Да. Постоянно. Сложно поддерживать форму, если подолгу не заниматься своим ремеслом. Один раз случился длительный перерыв, и мне пришлось приложить немало усилий и потратить немало времени, чтобы после него подготовиться к новым вершинам…

– Когда же вы успеваете все это делать?

Рауль поджал губы и ненадолго задумался, будто сам с трудом понимал, как ему это удается.

– Что ж… если говорить о подготовке к восхождениям, то между походами у меня бывают полностью свободные дни. Большую их часть я стараюсь с пользой проводить на природе. Повезло, что я живу в горных краях – не надо далеко ходить, чтобы найти подходящее место, где можно отточить мастерство, вспомнить старое или поэкспериментировать с чем-то новым… Что же касается самих восхождений – ради них я беру отпуска. В основном либо летом, либо ранней осенью. Последний раз я поднимался на вершину, если не считать О-дё-Лям, в минувшем сентябре – массив Веттерхёрнер. Связка трех гор: Веттерхорн, Миттельхорн и Розенхорн, одна за другой. Но это было довольно легко.

– Ух ты, – восхитился Мик. – А есть ли какая-нибудь особенная гора, которая запомнилась вам больше всего?

– Конечно, есть. – Гид нагнулся и поставил опустошенную тарелку на землю, после чего вновь откинулся на спинку стула и немного помолчал, уставившись на языки пламени. – Пожалуй, Айгер. Потому что Айгер была моей самой первой серьезной вершиной. Это произошло около шести лет назад. Мне тогда только-только исполнился двадцать один год.

– Двадцать один? Так рано! – воскликнула Мэри.

– Для спорта это не так уж рано, – уверила ее Шарлин и обратилась к Раулю: – Мне вот что интересно – когда вы вообще начали заниматься восхождениями?

– В детстве, – ответил гид. – В глубоком детстве. Сколько себя помню, всегда рвался ввысь. Забирался куда-то, откуда меня потом подолгу снимали… Первую вершину – небольшую, даже не тысячник; ту, что возле моей деревни – я покорил лет в тринадцать. Родители были в ужасе, когда узнали. – Он усмехнулся. – Я, впрочем, проделал это не один, а с более опытным старшим другом.

У Мэри прямо-таки челюсть отвисла.

– Тринадцать лет! Невероятно! Должно быть, вы к нынешнему моменту уже очень известны в альпинистских кругах?

– Да не то чтобы. – Рауль поморщился и едва заметно вздохнул. – Я не вундеркинд, более выдающихся горовосходителей в мире масса. Я даже в Гималаях еще ни разу не был, а в моем возрасте, это, конечно, прискорбно… – Он чуть задумался. Шарлин добродушной усмешкой отреагировала на последние слова гида, подсчитав, как и все присутствующие, что этому рыжеволосому бородатому парню сейчас едва ли больше двадцати семи.

– Расскажите поподробнее про Айгер, пожалуйста! – попросил Симон.

Темные глаза обоих близнецов засверкали с особым азартом, отражая кобальтовые всполохи огня. Мик как-то автоматически укрыл подтянувшего к себе ноги брата пледом и утеплился сползшим свободным краем ткани сам. Рауль хмыкнул

Рауль, наконец, взялся за повествование – размеренно, слегка задумчиво:

– Айгер, скажу я вам, вершина очень непредсказуемая. И это с учетом того, что все возможные маршруты по ней уже проложены. Эта отвесная, даже слегка вогнутая внутрь горы стена… – Рауль покачал головой. – Она даже рядом не стоит с изрезанной пригодными для подъема тропами О-дё-Лям, там и уцепиться порой не за что. Восхождение было очень тяжелым, но нам с напарником еще повезло, что погода была относительно стабильной. – Он помолчал. – Было ли мне страшно? Я не помню. Помню, как захватывало дух и замирало сердце, но вряд ли это был страх. Ммм… восторг? Такого восторга, какой я испытывал в тот раз, понимая, что успешно преодолел очередной небольшой этап восхождения, а потом еще один, и еще, я не испытывал никогда – и таким всепоглощающим он уже не бывал после. Вот она, демоническая сила первого столкновения с новым впечатлением… Но, как и всегда, адреналин тогда зашкаливал. Мы очень торопились – хотели пройти маршрут как можно скорее, потому что опасались изменчивой погоды, которой Айгер так знаменит. Но, боюсь, мы спешили даже слишком, в том смысле, что для меня, шедшего вторым, большая часть пути прошла как в тумане. Да, я знал, что делать, я слушал и выполнял поступавшие по мере приближения к цели указания своего напарника… Но делал я все это как-то механически, будто занимался какой-то и вовсе не связанной с альпинизмом технической работой, в которой нужно было просто фокусироваться сначала на одном, потом на другом, на третьем действии… Я не успевал наслаждаться процессом и просто торопился наверх – в этом была моя личная ошибка. Маленькое замечание, – Рауль вдруг обвел всех взглядом, – я упомянул, что мы торопились, но имейте в виду: при всей спешке один только подъем занял у нас несколько часов.

– Ого, – вырвалось у затаившей дыхание Мэри. Гид продолжил:

– Как бы то ни было – после долгих и изнурительных испытаний, которым подвергла нас гора, мы с напарником, наконец, достигли вершины. Мы сели на один из камней возле самой высокой точки скалы, свесили ноги с краю, чокнулись бутылками местного лимонада, которые Ян захватил с собой, и долго молча смотрели вдаль, щурясь из-за яркого полуденного солнца. Под нами волнами расстилались бескрайние зеленые луга и леса на взгорьях, пролетали птицы… Сильный ветер трепал наши волосы и задувал за шиворот, но я не обращал на него никакого внимания. Я осознавал и в то же самое время не мог поверить, что сделал это. Я покорил Айгер. По всему телу проходила какая-то легкая, но неукротимая дрожь. Этот каменный гигант, унесший жизни столь многих смельчаков… А я – на его вершине. Я его одолел, попрал. Так, конечно, в кругу альпинистов говорить не принято… Но именно так я ощущал произошедшее. Это был поворотный момент в моей судьбе. В те минуты последние крохи несостоятельных помыслов о тихом и спокойном, четко распланированном будущем окончательно исчезали, растворяясь на линии горизонта; на их место заступала кипучая, бурная, нестерпимая жажда новых высот, жизни в постоянном стремлении вверх. В те пролетевшие как один миг минуты на Айгере я понимал, что теперь могу все. Глядя на мир с той высоты, я увидел, что мир – это я. Но, разумеется, – возвращаясь в реальность, замечтавшийся Рауль чуть понизил голос, – я очень многим был обязан своему напарнику. Практически всем. Мой напарник, он же лучший друг, Ян – тот самый, с которым я покорил самую первую, небольшую вершину в тринадцать лет – уже тогда был потрясающим альпинистом. Он с первой попытки сумел преодолеть траверс Хинтерштойссера и, чего уж говорить, спас меня, когда в одном месте я оступился и чуть было не полетел вниз. Траверс, – тут же принялся пояснять гид, – это место в скале, которое можно преодолеть только одним, особым способом. Бывает так, что на пути нет ни единого выступа, за который можно уцепиться, чтобы пересечь какое-то пространство. Приходится вбивать крюк в скалу, пропускать через него веревку, раскачиваться на ней, помогая себе конечностями, – Рауль изобразил указательным пальцем одной руки движение по принципу маятника, – и перепрыгивать. Это очень сложно, однако если альпинист на горе не один, то следующим за ним людям уже нет необходимости проделывать то же самое, поскольку идущий первым закрепляет за собой веревку, по которой остальные могут перебраться на нужное место без такой колоссальной траты сил и энергии. Этот траверс – участок на Айгере, где его выполняют, – назван в честь человека, который впервые его совершил. Андреас Хинтерштойссер, 1936 год… Ему тогда был двадцать один, как и мне на момент восхождения, но, несмотря на это совпадение, я старался не допускать тревожных мыслей, да и некогда было мне думать об отвлеченных вещах. Только спустившись вечером обратно к подножию, мы, едва переставляя ноги, зашли в самый популярный ресторан с видом на Айгер и отсалютовали Горе бокалами пива, почтив память тех доблестных альпинистов, которых в погоне за хрупкой мечтой постигла трагическая, фатальная, незаслуженная гибель на этой и всех других вершинах на земле. С тех пор мы с Яном проводили такой ритуал после каждого восхождения, это стало нашей традицией – кстати говоря, за исключением О-дё-Лям, без него я в горах был всего лишь раза два, не больше… Я не быстро говорю? – спохватился вдруг гид.

– Нет-нет, – уверили ловившие каждое его слово слушатели. Рауль кивнул и продолжил:

– Как бы то ни было, повторю, Айгер – вершина очень непредсказуемая. Но знаете, что всегда казалось мне самым интересным? Как бы опасен ни был путь, всегда найдутся смельчаки, желающие хоть на градус отклониться от официально принятого маршрута, избрать особую дорогу, иную; свою. А все потому, что, если быть предельно откровенным с самим собой, никто не хочет быть вторым. Действительно, какой интерес идти по проторенным дорожкам? Только первопроходцы имеют возможность ступить там, где еще никто никогда не бывал, узреть оттуда тот вид, который еще никому никогда не открывался, и потому ощутить то, что до них никто никогда не испытывал. Это наполняет какой-то… поистине священной силой, как мне кажется. На исхоженных плоскогорьях таких мест уже

– На Айгер вы поднимались каким-то особым путем? Своим? – уточнила Шарлин, зачарованно глядя на гида.

– Нет. Не знаю, к чему я это сейчас сказал.

– Я слышал про Айгер, – с благоговением вымолвил Симон, – ее северную стену вроде как прозвали «Стеной-убийцей». Вы, я так понял, именно по северной стене поднимались?

– Совершенно верно.

– Неужели вам с первого раза удалось покорить ее? – воскликнул Мик.

– Нет, то была уже вторая попытка. Но это тоже немалое достижение.

– О, в этом никто даже не сомневается, – уверила Рауля Шарлин. Ее глаза, как и глаза Мэри, горели восторгом.

Вдруг с той стороны, где на расстоянии десятка метров от основного костра сидела группа Катова, раздался чей-то громкий возглас, прозвучавший как тост:

– За специалистов широкого профиля!

Последовал залп смеха. Герман невольно бросил взгляд на Антона – как он отреагирует? Но тот и бровью не повел. Укутанный пледом до самой шеи, подложивший под себя одну ногу и свесивший с сиденья другую, он опирался о спинку скамейки и самодовольно улыбался. Пламя костра окрашивало его образ цветами от светло-желтого до медного. Выпростав одну руку из-под пледа, Антон держал в ней смартфон и то пролистывал, то печатал что-то, время от времени вопросительно и насмешливо поглядывая на Рауля.

– А есть ли у вас какие-то цели на ближайшее будущее? – обратилась тем временем Шарлин к гиду. Рауль немного помолчал, прежде чем ответить:

– Да. Мон Серван.

– Где это? Никогда не слышал, – сказал Мик и озадаченно переглянулся с Симоном.

– Лё Серван… – задумчиво повторил гид. – Да. Я прозвал ее горой с тысячью личин – никогда нельзя знать наперед, кому какую она откроет. К некоторым моим знакомым альпинистам она была добра и благосклонна, к другим же отнеслась в разное время с безразличием, раздражением, даже с явной неприязнью… Эта гора больше известна под названием Маттерхорн…

– А-а-а… – тут же одновременно протянули Мик и Симон с пониманием.

– …но на некоторых языках и диалектах у нее другие имена. Мон Серван, или Лё Серван, на французском, Червино – на итальянском… Минсу, ну-ка, скажи нам, как называют ее местные?

– М? – переспросил встрепенувшийся помощник гида. Он часто захлопал своими черными ресницами, будто силясь очнуться от дремоты; однако, сумев с небольшим запозданием проанализировать, какие слова были сказаны и что от него требовалось, поторопился ответить: – А. Местные называют ее Хорэ; дс'Хорэ, если уж совсем точно, с артиклем. Еще говорят – Хору. Все это то же самое, что «Хорн» по-немецки.

– А «Хорн» по-немецки – это то же, что и по-английски. Рог, – прокомментировал Мик. – Маттерхорн… Знакомое название. Это где-то на юге Швейцарии?

– Совершенно верно, – кивнул Рауль. – Возле Церматта, неподалеку от границы с Италией. Семья Минсу сейчас как раз в тех местах большую часть времени проживает, он уже успел поднабраться местных наречий. – Он взглянул на смущенно потупившегося, но тут же кивнувшего помощника. – Так вот, Мон Серван – или Маттерхорн – я и готовлюсь покорить этим летом. – Гид вдруг натужно кашлянул два раза и тут же сделал жест, призывающий окружающих это проигнорировать.

– Как же так, вы еще не поднимались на Маттерхорн? – удивленно и даже слегка ошеломленно вымолвила Шарлин, отводя от лица выбившуюся из-под шапки прядь волос. – Вроде бы это одна из самых известных вершин Швейцарии…

– Я поднимался на Маттерхорн. Но я не покорил… – Рауль не сумел закончить мысль, потому что снова закашлялся. Все это время тихо следивший за развитием разговора доктор взглянул на него, резко выпрямив спину, и неодобрительно покачал головой.

– У меня кое-что есть на этот случай. Советую вам принять микстуру, – громко и настоятельно заявил он по-английски. – Я принесу. – Доктор тут же встал, но гид, заставив себя подавить кашель, вновь сделал останавливающий жест рукой и категорически отказался:

– Спасибо, но не поможет. Ничего страшного, сейчас пройдет.

Продолжая стоять, замерший на месте доктор с сомнением взирал на Рауля еще несколько мгновений, после чего изрек:

– Тогда, если позволите, я пойду. Я и так слишком засиделся, мне нужно быть на посту. Мало ли кому я могу понадобиться.

– Конечно, Ноа, иди.

Доктор незамедлительно направился к ступенькам, выводящим с площадки для ужина, и в тот момент, когда он миновал Шарлин и Мэри, что-то тихо зажужжало слева от Германа. Он повернул голову, силясь распознать источник звука. Как оказалось, он доносился прямиком из куртки Рауля: гид уже расстегивал ее и доставал из внутреннего кармана свой устарелый кнопочный мобильный телефон. Герман помнил это громоздкое устройство еще с прошлого года; тогда оно его слегка удивило, но теперь казалось самым что ни на есть подходящим гиду гаджетом. Рауль тем временем уже успел взглянуть на маленький серый экран и, сбросив вызов, принялся что-то набирать клацающими кнопками с начертанными на них цифрами и буквами.

– Прошу прощения, одну минуту… – мимоходом сказал он.

Герман обратил внимание на подавшегося вдруг вперед Антона. Выражение его лица было феноменальным: разглядев, что именно за телефон был в руках гида, Антон уставился на устройство вытаращенными в ужасе глазами так, будто на его месте было какое-то сверхъестественное омерзительное создание. Пробыв в оцепенении несколько мгновений, он взглянул на самого Рауля, после чего вновь вернул шокированный, неверящий взор на его телефон. Гид даже не мог представить, какой шквал эмоций вызвал в одном из участников своей группы. Последний раз клацнув кнопкой, он отправил телефон обратно во внутренний карман и, застегивая куртку, добродушно уточнил:

– Так… О чем мы?

– Маттерхорн, – поспешно отозвался Симон.

– Ах да. Точно. Так вот… – Рауль выдержал небольшую паузу. – Мы дважды пытались ее покорить, и все безуспешно. В первый раз помешала погода, а во второй кое-что пошло не по плану. Мы снова были вдвоем с Яном; и – да, как я проговорился раньше, в целом тогда мы предпочитали избирать не самые доступные маршруты. Ни гребень Хёрли со стороны Церматта, ни гребень Лион нам, двоим амбициозным парням, не подошли из-за своей популярности. Мы слегка переоценили собственные возможности и в какой-то момент уперлись в своего рода тупик, хотя, казалось, заранее все досконально просчитали. Хорошо, что один из нас сохранил трезвость мышления, иначе боюсь даже представить, чем это могло бы кончиться… – Гид снова помолчал. – Так что летом решено идти по гребню Хёрли. Иногда вызов природе все же лучше не бросать. Что и говорить, Маттерхорн – одна из самых технически сложных вершин Альп.

– Звучит потрясающе! – воскликнула Мэри.

Задумчиво взглянув в костер, Рауль добавил:

– Ну а в остальном сложнее найти горы Швейцарии, на которые я никогда не поднимался, чем наоборот.

Антон хмыкнул со своего места. Герман бросил на него взгляд и увидел, как тот что-то пролистнул в смартфоне. Его брови были подняты, и он усмехался, будто наткнувшись на что-то интересное; практически сразу же вслед за этим Антон убрал смартфон во внешний карман своей куртки, зевнул, не прикрывая рта рукой, и насмешливо уставился на Рауля.

– Довелось ли вам заниматься альпинизмом где-нибудь помимо Швейцарии? – поинтересовалась в этот момент у гида Мэри.

– Да, я уже успел достичь вершин некоторых более-менее известных возвышенностей как в прилегающих к Швейцарии землях, так и в ряде стран, до которых пришлось лететь на самолете больше трех часов – а до нужных городов даже, как правило, с пересадками. – Рауль задумался на мгновение. – Пожалуй, самыми примечательными для меня оказались Монблан во Франции, Гроссглокнер в Австрии, а также Эльбрус и Белуха в России.

– Вот как? Значит, вы и в России бывали? Вы поэтому так хорошо по-русски говорите? – засыпала вопросами слегка улыбнувшегося гида Мэри и, чуть понизив голос, уточнила: – Вы ведь по-русски говорите с некоторыми членами группы, я не путаю?

– Да, все верно. Я съездил как-то раз с Яном в Сибирь, чтобы ее покорить, а вышло наоборот – она покорила меня. Особенно Алтай – он немного напомнил мне родные просторы. Ну и пошло-поехало… С тех пор я неоднократно бывал в русских горах в составе экспедиций, пока это было возможно, а на Эльбрусе – целых два раза. В таких поездках мне посчастливилось завязать знакомство с талантливыми альпинистами, многие из которых были местными, русскими; мы с ними впоследствии участвовали не в одном совместном восхождении на вершины многих других стран. В этой компании мне часто приходилось слушать язык, и… в какой-то момент я сделал вывод, что он приятен мне на слух, да и для дальнейшего общения с ними был бы очень кстати. Вот и решил выучить…

Антон вдруг вновь хмыкнул, гораздо громче прежнего, отчего все собравшиеся вокруг костра путешественники невольно удостоили его взглядом. Заметив, что оказался в центре внимания, блондин вальяжно пояснил:

– Он вам сейчас что угодно наплетет. Но по факту он всего-навсего простой гид. Знает, какая клиентура на горных курортах самая прибыльная, потому и выучил. – Он в упор посмотрел на Рауля, прищурился и перешел на русский: – Верно я говорю? Хитрый ты человек. – Антон криво усмехнулся.

Гид сначала даже не понял, что сказанное относилось к нему. Пару мгновений он провел в замешательстве, после чего покачал головой и, слегка хмурясь, как можно более учтиво возразил по-английски:

– Вы ошибаетесь. Язык действительно был мне нужен для поездок по России и общения с друзьями, и он действительно мне нравился…

– Ага, ну-ну, мы тебя поняли. – Антон многозначительно подмигнул и обвел присутствующих взглядом.

Несмотря на то что не нашел отклика ни в одном из сидевших вокруг костра людей, он казался удовлетворенным, даже довольным. Он сел на скамейку, слегка запрокинув голову и продолжая смотреть на еще обращенные к нему или уже отвернувшиеся лица. Чуть подумав, Антон вновь достал из внешнего кармана куртки смартфон и опять принялся там что-то набирать и листать – сначала сосредоточенно, а потом с мало-помалу начавшей проступать усмешкой. И хоть уже практически никто за исключением Германа и еще пары лиц этого не замечал, можно было с уверенностью утверждать, что присутствие Антона держало всех находившихся подле костра в некоем напряжении. Хотя они по большому счету просто ждали, когда окончится нелепая сцена и возобновится беседа, в воздухе витал теперь вполне закономерный вопрос.

Прочистив горло, Мэри осторожно озвучила его:

– И все же как так вышло, Рауль, что при всей любви к горам ваша работа не связана непосредственно с альпинизмом? Почему вы водите походы, а не инструктируете, к примеру, скалолазов?

– Я подумываю о чем-то подобном. – Гид был предельно спокоен; он слегка пригладил свою рыжую бороду. – Некоторое время назад я даже вел переписку с организаторами занятий по скалолазанию на Дамбе Луццоне, что в кантоне Тичино. Это самая высокая стена для скалолазания в мире, – отметил он, – но – искусственная, поэтому это немного не мое. Пока меня устраивает то, чем я занимаюсь сейчас. Вы уже знаете мое отношение к природе, так что, думаю, несложно понять, почему мне в радость водить такие походы. Более того: вы уже в курсе даже того, что в свой нынешний род деятельности я постарался вписать одну пусть не самую выдающуюся, но все же годную для альпинизма гору.

– Да, да, конечно, – поспешно отозвалась Мэри.

– Как долго вы уже водите эти походы? – решила уточнить Шарлин.

Рауль призадумался.

– Чуть больше пары лет.

– Пары лет? Одни и те же маршруты… Вам не надоедает? – с добродушной улыбкой поинтересовалась она. Рауль тоже улыбнулся.

– Нет. Именно из-за природы, этого сверхъестественного сочетания стихий, каждый раз я иду словно впервые: ни один поход не повторяется. Ни по процессу, ни по ощущениям, ни по опыту, который он дает. Когда-то светит солнце, а когда-то дует сильный ветер; когда-то ели присыпаны снегом, а когда-то цветы пестреют на зеленых лугах; когда-то в округе кружат яркие редкие птицы, а когда-то на скалах можно заметить горных козлов и серн; порой вдали появляется и силуэт гордого благородного оленя…

Мэри широко улыбнулась и произнесла:

– Интересная у вас жизнь, Рауль. Вы столько всего повидали и поняли для себя, столько всего рассказать можете… на какие только высоты ни поднимались…

– Все так, конечно, – гид переплел пальцы рук в черных перчатках между собой, – но ведь выше пяти тысяч я еще не поднимался, за исключением Эльбруса. И, как я уже сказал, еще ни разу не бывал в Гималаях. А мне по-хорошему уже давно пора бы добраться до своего первого восьмитысячника.

– До чего? – переспросил Симон.

– До восьмитысячника. Так называются горы больше восьми тысяч метров, самые высокие в мире. Их всего четырнадцать. Девяти тысяч ни одна вершина на нашей планете уже не достигает.

– А Эверест?

– Эверест – самый высокий из восьмитысячников, – кивнул Рауль. – Восемь тысяч восемьсот сорок девять метров, если быть точным. Выше только звезды.

Симон издал негромкий мечтательный возглас, а его брат тут же с пониманием изрек:

– Не бывает, наверное, альпинистов, которые не мечтают на него забраться?

– Разве что за редким исключением.

– Да ну, – неопределенно отозвался Мик и, не дожидаясь какого бы то ни было ответа, вдруг устремил свой взор куда-то выше уровня горной цепи. Задержав блуждающий взгляд на чем-то конкретном, он пихнул брата локтем в бок и, продолжая неотрывно смотреть вдаль, спросил: – Между прочим, что это за звезда?

Опиравшийся о спинку скамейки Симон оторвался от нее, сел ровно и поднял глаза. Герман и Рауль оглянулись в попытке понять, что именно привлекло внимание близнецов.

– Вот эта? – Симон указал пальцем на самую яркую звезду из тех, что попадали в поле зрения брата.

– Да.

Симон некоторое время сосредоточенно изучал небо в районе заданной точки, после чего изрек:

– Кажется, это созвездие Северная Корона… да, это определенно Северная Корона. Значит, звезда – Альфекка, она же Гемма.

– Класс, – восхищенно изрек Мик. Симон шмыгнул носом и проговорил:

– Здесь в минувшем августе наверняка был виден метеоритный дождь… Рауль, вы не знаете, в прошлом году в этих краях, случайно, не наблюдали метеоритный дождь?

– Этого я, к сожалению, не знаю. – Рауль отрицательно помотал головой и одарил Симона слабой извиняющейся улыбкой. Он открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но внимание его вдруг привлекла резко упавшая на грудь голова сидевшего рядом помощника.

– Минсу, да ты засыпаешь! – воскликнул гид.

– Что? Нет, – резко распрямившись, захлопал глазами начавший было сползать вниз по стулу Минсу.

– Иди спать.

– Так рано же еще. – Помощник гида глубоко втянул носом морозный воздух.

– Иди, иди, – мягко настаивал Рауль. – Завтра нам предстоит длинный день, мне нужна твоя полная сосредоточенность.

Минсу медленно поднялся со стула. Он обвел взглядом всех остававшихся у костра людей, с участием посматривавших на него, и, смущенно улыбаясь, проговорил:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – послышался со всех сторон благожелательный ответ.

После того как Минсу удалился, дамы и братья еще некоторое время восторгались успехами и планами Рауля, но постепенно беседа сошла на нет. Мэри и Шарлин достали из карманов курток телефоны и зашептались о чем-то своем. Симон и Мик тоже сначала тихо переговаривались между собой, но потом вдруг дружно поднялись со скамейки и оповестили:

– Мы ненадолго.

– В медпункт.

– Вас еще что-то забеспокоило? – насторожился Рауль, взглянув на Симона.

– Нет, просто хотим проверить его температуру, – ответил Мик.

– Мне кажется, она понизилась до нормы, – пояснил его брат.

– Хорошо. Постарайтесь не задерживаться. – Гид одарил их заговорщическим взглядом. – Когда вернетесь, мы сможем, наконец, обсудить созвездия. Как ориентироваться по ним. Всем ведь еще интересно?

– О да! – единогласно воскликнули братья прежде, чем миновать костер и покинуть площадку для ужина.

– Безусловно, – заявила Шарлин, и Мэри одновременно согласно кивнула. От Германа не укрылось, как Рауль настороженно покосился на притихшего на краю скамейки Антона, но, сделав то же самое, удивился: глаза их попутчика были закрыты. Могло ли случиться так, что он вдруг заснул столь скоро и столь внезапно? Как бы то ни было, Антон мирно сопел и признаков бодрствования действительно не подавал. Герман сделал глубокий вдох и выдох; они получились у него немного легче, чем за последние несколько минут.

Мэри с Шарлин тем временем вновь окунулись в какой-то диалог, а Герман внимательно, вдумчиво посмотрел на Рауля. Он придвинулся к гиду чуть ближе и шепнул по-французски:

– Как рация? Починили?

Гид уставился на него со смесью легкого удивления и недоумения.

– У нас ничего не ломалось.

– Это хорошо. – Удовлетворив любопытство, Герман сделал последний глоток уже остывшего в его руках глинтвейна и, наклонившись, поставил кружку в снег под ногами. Проводив его действия взглядом, Рауль счел своим долгом пояснить:

– На подходе была разовая неполадка. Если бы что-то сломалось, я бы сразу поставил группу в известность.

– Да, я понимаю. Просто решил на всякий случай уточнить.

– Но, кстати, о хорошем слухе. – Мышцы на лице Рауля вдруг напряглись. – Я слышал, как ты отчитал господина Катова, там, у несанкционированного костра.

Герман тут же посерьезнел.

– Если ты это слышал, то знаешь, что я не обращался к нему лично.

– Это неважно. В любом случае мне кажется, что ты зря с ним связываешься.

– Если не связываться, как он поймет, что поступает неправильно? – помолчав, произнес Герман. Рауль на это ничего не ответил.

Вдруг воцарившуюся тишину, лишь время от времени нарушаемую ненавязчивым шепотом дам, разорвал раздавшийся в их стороне звук входящего вызова. Шарлин взглянула на загоревшийся экран своего смартфона и округлила глаза.

– Неужели! – воскликнула она, одновременно с чем ее подруга встрепенулась.

– Это Джек? – едва не переходя на крик, в нетерпении спросила Мэри. – Они там вдвоем?

– Должны быть! Алло! Алло! – Шарлин приложила трубку к уху, тут же отняла и, посмотрев в ярко осветивший ее лицо экран, широко улыбнулась. – Вдвоем и по видеосвязи, – сказала она подруге, после чего по-английски добавила в устройство: – Привет!

– Приве-е-е-ет! – весело и так же по-английски протянула Мэри. Низко наклонившись к смартфону, она помахала в камеру. – Джек, Эдвард!

Два оказавшихся на том конце провода мужских голоса тут же наперебой начали сыпать радостными восклицаниями.

– Громкая связь? – уточнила Мэри, повернув лицо к подруге. Шарлин пожала плечами, прикусив губу.

– Хорошо, что они вообще дозвонились, – сказала она.

– Да, но… – Мэри покосилась на гида и Германа, не обделив вниманием и уснувшего в стороне Антона. – Давай отойдем, чтобы никого не смущать. Ближе к дому ловить должно еще лучше, не так ли?

Шарлин нерешительно качнула головой, но с подругой все-таки согласилась. Обе поднялись со скамейки и начали на ходу обмениваться веселыми фразами с позвонившими им мужчинами, но, прежде чем покинули площадку для ужина и удалились в направлении гостевого здания, Мэри взглянула на Рауля и бросила:

– Мы поговорим и вернемся!

– Хорошо, – отозвался гид.

У костра осталось трое. Рауль, как показалось Герману, успел к этому моменту успокоиться и расслабиться – как сытный ужин, так и обсуждение его достижений и планов слегка отвлекли гида. Хоть задумчивость полностью и не покинула его лица, он уже не казался таким серьезным и расстроенным, как в первые минуты пребывания возле костра. Немного помолчав, гид повернулся к рассматривавшему его профиль Герману, хлопнул себя ладонями по коленям и с легкой улыбкой спросил:

– Ну что, перейдем на русский?

Герман бросил слегка неуверенный взгляд на смежившего веки Антона. Лучше бы они перешли сейчас на неподвластный тому французский; впрочем, разве были причины для каких-либо опасений, если он спит? Герман кивнул, вновь поворачивая лицо к другу. Подобрать подходящую тему для нового витка разговора так вдруг – дело непростое, и,

– Что ж, Рауль… Как у тебя вообще жизнь? Как начался сезон? Много ли лыжных групп было этой зимой…

Но гид его оборвал:

– Да что мы все обо мне да обо мне. Ты обещал рассказать, чем занимаешься сейчас. – Слегка улыбнувшись, он добавил: – Знаешь, а ведь у меня никак не укладывается в голове то, что ты программист. Ты такой… – Рауль вдруг замолчал.

– Какой? – задорно усмехнулся Герман.

– Другой. Как сказать… Более человечный, что ли. – Рауль пожал плечами. – Программисты всегда представлялись мне скучными, сухими. А ты такой открытый и дружелюбный, интересный собеседник… Тебе бы с людьми работать, а не с черствыми цифрами.

– С цифрами? – переспросил Герман. – А, ты про строки кода… Рауль, прекращал бы ты мыслить стереотипами. – Он добродушно хмыкнул. – Если я сейчас не вписался в этот шаблон, то это только доказывает, что смысла в них особого нет.

Гид, чуть подумав, кивнул.

– Да, пожалуй… – протянул он и, вновь улыбнувшись, спросил: – Так чем ты занимаешься сейчас? Ты говорил о каком-то особом проекте…

– Да. – Герман сделал глубокий вдох. Он снова бросил взгляд на спавшего Антона, после чего посмотрел прямо перед собой и неспешно, издалека начал: – Помнишь, утром ты сравнил интернет с большой свалкой…

Рауль ответил не сразу:

– Мне казалось, что я сумел замять этот инцидент… Извини, если это не так.

Герман сделал сдерживающий, успокаивающий жест.

– Все так, и не в этом дело. Суть моего нынешнего проекта заключается как раз вот в чем… Я стремлюсь облагородить общение в интернете.

Одновременно со своими последними словами Герман выпрямил спину – ему вдруг вспомнилось, как чуть менее года назад он выступал перед потенциальными инвесторами и пытался их заинтересовать в концепции своего продукта. Только тогда его голос временами еще подрагивал от того, что говорить по-французски было для него непривычно; теперь же он был полностью уверен в себе и мог легко разбирать касающиеся проекта – и не только его – детали на трех языках.

Из рефлексии, связанной с прошлым, его вывел голос Рауля:

– Как это? – Он удивленно приподнял было брови, но тут же слегка нахмурился. Герман начал издалека:

– Видишь ли, общение, да и любое мало-мальское взаимодействие между людьми, – это неотъемлемая составляющая интернета. Так или иначе к нему прибегает любой пользователь; это то, что объединяет всех в киберпространстве – разнятся лишь цели, ради которых люди вступают в это взаимодействие.

– Например?

– Грубо говоря, интернет можно разделить на пять составных частей или сфер: образовательная, рабочая, связующая, развлекательная и, скажем так, бытовая. Иными словами, одни используют его для того, чтобы обогатиться знаниями, другие – чтобы вести через него бизнес или посещать необходимые для работы сайты. Третьи стремятся поддержать контакты с друзьями и знакомыми посредством переписок и звонков, а четвертые – просто расслабиться и развлечься. К примеру, послушать музыку, поиграть, почитать новости шоу-бизнеса или посмотреть сериал. – Герман невольно прищурился из-за дохнувшего в лицо дыма. Он отмахнулся от него рукой. – Наконец, кто-то использует интернет для купли-продажи, поиска необходимых сервисов и советов относительно каждодневных хлопот.

Герман взглянул на Рауля – тот молча заинтересованно внимал, неотрывно глядя на друга.

– Так вот, каждая из этих сфер сопровождается общением. В учебных и образовательных целях люди частенько находят и обсуждают информацию на форумах; кто-то даже ведет тематические блоги – не для развлечения, а чтобы поделиться обнаруженными фактами и узнать мнение своих читателей на их счет, создать платформу для дискуссий. Про рабочий аспект и говорить нечего – одни только деловые переписки чего стоят; этим и ты, между прочим, занимаешься, – Рауль кивнул, – как и аспектом связи, если уж отделять твою рабочую почту от частных видео– и обычных звонков. Даже если процесс купли-продажи не договорной, а автоматизированный, на него впоследствии так или иначе следуют отзывы. Ну и, разумеется, развлечения в киберпространстве строятся полностью на людском взаимодействии. Кто-то выкладывает фотографию – и получает к ней комментарии. Кто-то смотрит фильм – и спешит поделиться своим мнением о нем. Кто-то решает оставить пару строк рассуждений на своей личной странице – и ему тут же сыпятся ответы… Ты понимаешь, о чем я?

– Ну… да, – чуть помедлив, сказал Рауль. К этому моменту он успел перевести задумчивый взгляд на костер. – Я все-таки был в свое время зарегистрирован на подобных платформах.

Молодой человек кивнул.

– Интернет сейчас доступен почти всем и каждому, и это прекрасно. – От Германа не укрылось то, как уставившийся в огненное пространство перед собой Рауль скептически качнул головой при этих словах. – Однако говоря о всех значительных и безусловных плюсах интернета, нельзя обойти стороной и его довольно внушительный минус.

– Ммм… Какой же?

– К сожалению, интернет стал питательной средой для ненависти. – В голосе молодого человека послышалась легкая досада. – Ненависти необоснованной; ненависти ради выплеска негативных эмоций, бессмысленной, нелепой и притом разрушительной.

Глаза Рауля сверкнули при этих словах, отразив желто-рыжие всполохи пламени. Его вроде бы спокойное выражение лица благодаря слегка приподнятым бровям показалось Герману на удивление циничным; все оттого, догадался Герман, что теперь, после этих слов, Рауль наверняка примется искать в его дальнейшем рассказе подтверждения своим нелестным заключениям об интернете. Ну и пусть ищет, ведь он собирался не переубеждать друга, а лишь поведать о том, чем занимался весь последний год.

– Ты что-нибудь знаешь о таком феномене, как хейтеры?

– Хейтеры? – задумчиво повторил Рауль, неотрывно глядя на костер, после чего повел плечом и произнес: – В этом я мало что смыслю.

– Хейтеры, – принялся пояснять Герман, – это, иными словами, люди, которые занимаются в интернете травлей, так называемым кибербуллингом. Они могут не знать настоящего имени и того, как человек выглядит, но начать ни с того ни с сего обливать его грязью в комментариях, обсуждениях или личных сообщениях в практически любой – но в основном развлекательной – сфере интернета. Или же, напротив, – они могут знать тебя в лицо, знать о твоем происхождении, о том, каков твой образ жизни, – и накидываться на тебя, манипулируя этими фактами. Под хорошими фотографиями они пишут «выглядит ужасно», под первым видео талантливой, но начинающей и потому один раз сфальшивившей от неуверенности певицы – «лучше пусть она этим больше не занимается», а под рассказом о достижениях какого-нибудь интеллигентного иммигранта – «вали обратно в свою страну». Казалось бы, весь цивилизованный мир к этому времени пришел к пониманию, что быть толерантным по отношению к другим – первоочередная важность, – во всяком случае, мне хотелось

Рауль резко хмыкнул – как Герману показалось, скептически, – но сразу же вслед за этим изрек:

– Звучит ужасно. И что, это частое явление?

– Даже если основная часть комментариев под какой-либо записью полна позитива, среди них можно встретить пару-тройку ошеломляюще неприятных, – ответил Герман. – А как известно, даже малая доля негатива может иметь сильнейшее воздействие на человека, который его получает. Поэтому, даже если кажется, что это явление не очень распространенное, его эффект способен круто изменить чью-либо жизнь не в лучшую сторону, что делает его по-настоящему опасным. Кто-то начинает сомневаться в себе, помалкивать, боясь неприятной реакции на свои вроде бы продуманные и безобидные слова, а у кого-то начинает ухудшаться психическое здоровье. Да, Рауль, ты не ослышался – к психологам очень часто обращаются именно с этой проблемой.

– А ты, похоже, хорошо ее изучил.

– Так и есть. Я давно заинтересовался хейтерами. Скажу больше: еще задолго до того, как ко мне в голову пришла идея проекта, которым я сейчас занимаюсь, я провел небольшой эксперимент: я хотел узнать, можно ли, встретившись с одним из них, заставить его слушать, если его утверждения не выдерживают никакой здравой критики или если он ведет себя по отношению к тем или иным людям неприемлемо. Я зарегистрировался на различных платформах и принялся время от времени участвовать в дискуссиях под постами. Сам я, разумеется, никого не провоцировал – лишь вступал в общение с людьми, уже успевшими оставить хейтерские комментарии, причем делал это вежливо. Результаты, к которым я пришел, оказались, – Герман слегка пожал плечами, – вполне логичными. Те люди, которые уже успели зарекомендовать себя хейтерами, отказывались прислушиваться к голосу разума. Из кратких диалогов с ними я понял, что ничего, кроме негативных эмоций, из общения с ними вынести для себя невозможно. Это было странное чувство: ты понимаешь, что происходит что-то неправильное, но ничего сделать с этим не можешь.

– Да уж, – изрек Рауль. – Но можешь привести какой-нибудь конкретный пример? Пока для меня все это немного туманно.

– Эх, они у меня в смартфоне… – Герман с сомнением покосился на здание гостевого домика, возле которого маячили фигуры Мэри и Шарлин. – Впрочем, перескажу то, что смогу сейчас вспомнить. Пожалуй, вот. Я был на форуме, где один пользователь в ответ на чью-то запись на совершенно постороннюю тему очень неуместно пошутил, высмеяв представителей одной конкретной национальности. – Рауль, нахмурившись, покосился на него, и тот поспешил добавить: – Не моей, то есть я не был задет лично; и все же… Я решил, что раз уж все равно занимаюсь этим в рамках эксперимента, такое без внимания оставить нельзя – тем более что под его шуткой, совершенно, между прочим, не смешной, появилось уже несколько лайков. Дело было на англоязычном форуме, поэтому по-английски я это и процитирую, как запомнил. – Герман прочистил горло и продолжил на обозначенном языке: – Я написал ему: «Возможно, эту шутку следовало бы оставить при себе. Кто-то посмеется и забудет, но кто-то узрит в ней едва ли существующую долю правды – а это порой порождает самую настоящую ксенофобию». Он в ответ: «Возможно, тебе стоит отписаться от этой страницы, если ты такой чувствительный. Бесконечный стёб на тему других национальностей – это смешно, а тем, кого это обижает, наверное, следует выйти из интернета». Я пишу: «Вы недооцениваете то, к каким серьезным и печальным последствиям может привести этот так называемый „стёб“ в интернете». На что он: «Чувак, с тобой, должно быть, очень весело на вечеринках».

Рауль снова хмыкнул, качнув головой.

– Или вот еще пример, – перешел на русский Герман. – Уже не помню, на какую именно тему случилась эта перепалка… Но один пользователь в жесткой и нетерпимой манере возразил другому, сказавшему вполне разумную вещь; как аргументы он использовал довольно распространенные заблуждения – из тех, которым верит большинство, потому что не удосуживается проверить достоверность подобной информации. Но я с этой темой был знаком и хорошо в ней разбирался, поэтому и решил его, или ее, немного просветить. В учтивой форме я набросал несколько тезисов… и знаешь, что я получил в ответ?

– Что?

– «Много букв, не прочел». – Герман снова помолчал. – Понимаешь, что это значит? Ответы хейтеров даже на здравые комментарии могут быть абсолютно непредсказуемыми. У тех, кто встал на этот скользкий путь, нет ни логики, ни уважения к собеседнику и его чувствам – есть только упрямое желание высказаться, выделиться… В реальной жизни такое поведение, кажется, почти нельзя встретить – во всяком случае, я и мои друзья с ним не сталкивались. – Герман на мгновение задумался. – Но стоит лишь начать какую-нибудь открытую дискуссию в интернете… Нет, в принципе, понятно, почему это наблюдается именно в интернете – в разговор с посторонними людьми, открыто выражающими свои мысли, там вступить легче, и крыть всех последними словами, чувствуя при этом свою безнаказанность и анонимность, проще.

– Это все так глупо, – сказал вдруг Рауль. – Безосновательная критика, унизительная… то есть нет, как это… уничижительная лексика, нежелание слушать пусть даже самые учтивые возражения…

– Да, а если собеседнику удается доказать свою точку зрения, они могут не постесняться перейти на личности – лишь бы последнее слово осталось за ними.

Гид поджал губы и покачал головой.

– Я не понимаю, почему нельзя просто воздержаться и оставить весь этот необоснованный негатив при себе. То, что хейтеры его высказывают, не делает их самих лучше.

– Вот и я не понимаю. Ты прав, так они просто обнажают свое невежество и невоспитанность.

– Тогда зачем они вообще этим занимаются?

– Кто бы знал… – Герман откинулся на спинку стула и почесал затылок под шапкой. – Кто-то утверждает, что от скуки, кто-то – что из-за зависти, а кто-то – что из-за страха, в попытке показаться суровее, чем они есть на самом деле, чтобы уже никто не мог обидеть их самих.

– Звучит сомнительно.

– Согласен. – Герман недолго помолчал. – Возможно, хейтеры затеивают свою игру ради того ощущения могущества, которое они могут испытать, унижая других – если в жизни это может грозить последствиями, то в интернете они чувствуют себя в безопасности. Но, – Герман слегка наклонился к костру, опершись локтями о колени, – как вообще к людям приходит мысль, что

– Нет?

Герман обескураженно покачал головой. Тогда Рауль тоже наклонился поближе к костру, копируя позу друга, и задумчиво произнес:

– Вот ты говоришь в основном о конфликтах в комментариях… Но этим же не ограничивается поле деятельности хейтеров? Кто-то унижает кого попало, а кто-то наверняка может ни с того ни с сего ополчиться на вполне определенное лицо. Я читал о таком. Что-то из шоу-бизнеса… Люди по нескольку раз в день могут писать самые неприятные вещи кому-то конкретному, дело доходит чуть ли не до угроз. Причем наверняка не каждый удосуживается разобраться в том, действительно ли эта медийная персона сделала что-то не так – просто прошелестела какая-то волна неприязни, и они чувствуют себя обязанными в ней поучаствовать. Так ведь тоже бывает?

– Да, конечно. Я, кажется, упомянул о том, что ненависть может быть направлена как на анонимных собеседников, так и на кого-то определенного.

Рауль покачал головой.

– Мне этого не понять… ни мотивов, ни самого существования этого явления.

– Хуже всего то, – вкрадчиво произнес Герман, – что люди страдают от него ежедневно, будь то единичный случай или продолжительная целенаправленная травля. Кто-то старается игнорировать нападки или молча терпит их, а кто-то страдает настолько сильно, что это отражается на моральном здоровье и принимаемых решениях. Самому мне, к счастью, пока что удавалось избежать особо жестоких атак хейтеров – что ж, я не такой известный человек и помимо того эксперимента в онлайн-дискуссиях на открытых форумах почти не участвовал. Но я лично знаю немало людей, которые стали жертвами кибербуллинга. Ничего, кроме стресса и расстройства, такие столкновения им не принесли. Я много размышлял об этом… пытался придумать, как можно помочь людям избежать нападок в интернете, где ключевой фактор общения – свобода слова… Так я и пришел к той идее, которая стала основой моего нынешнего проекта.

Герман сделал паузу и взглянул на Рауля. Гид пристально смотрел на него с сосредоточенным вниманием. Что-то заставило Германа перевести глаза и на Антона. К своему слабому удивлению, он осознал, что тот больше не спит – если вообще спал до этого. Укутавшись пледом, Антон смотрел на костер, но явно слушал его с Раулем разговор. К этому моменту, впрочем, Герман уже не переживал из-за его присутствия. Даже наоборот – ему вдруг подумалось, что Антону было бы нелишним послушать о сути его проекта. Пусть убедится в том, что он действительно компетентен в своем роде деятельности.

– Что же ты придумал? – спросил Рауль, возвращая задумавшегося было друга в реальность.

– Я придумал фильтр, – ответил он. – Более года моя команда занималась разработкой программы, которая могла бы проверять посты и комментарии к ним на наличие нецензурной брани, уничижительной лексики и агрессивного тона, а также анализировать, является любая отдельно взятая запись конструктивной критикой или же бессмысленным выплеском негатива.

Рауль в ответ на это с сомнением промычал, после чего поинтересовался:

– И в чем суть такой программы? Чем могут быть полезны результаты этих анализов?

– Эта программа – фильтр, как я уже упомянул, – продолжил пояснять Герман, – который каждый сможет внедрить в свой браузер. Это позволит ей взаимодействовать с любым текстовым веб-сайтом. Пользователи будут включать и выключать фильтр по своему усмотрению. Поскольку задача алгоритма – распознавать записи и комментарии хейтерского характера, включенный фильтр сможет их автоматически скрывать. Эффект два в одном. Во-первых, тот, кому был адресован ненужный негатив, не получает его; во-вторых, хейтеру приходит сообщение об ошибке, из которого он понимает, что его писанина ушла в никуда. У первых таким образом не будет повода для расстройства, а у вторых – возможности заниматься своим непотребством, что впоследствии, может быть, полностью отобьет у них охоту вести себя так в принципе.

Рауль слегка приподнял бровь.

– Неужели, – задумчиво вымолвил он, – неужели сделать такую программу реально?

Герман в ответ пожал плечами так, будто это было нечто очевидное, но тут же вслух произнес:

– Выходит, что да.

Некоторое время гид молчал.

– Но что насчет того негатива, который может быть завешен… как это называется… завуалирован? «Ему лучше не показываться на улице», к примеру – что-то в этом роде явно ведь скрытая агрессия? Автор подобного комментария во всяком случае вряд ли желает этими словами кому-нибудь добра. Или… или, к примеру, ты говорил про начинающую певицу – что, если под фото с ее первого выступления кто-то напишет: «Я считаю, что ей надо заняться чем-то другим»? Здесь тоже нет открытой агрессии; а формулировка, возможно, даже сойдет за дипломатичную. Но разве такие комментарии – без брани, без агрессии, без явного негатива – не могут задеть получателя? Заставить его, по крайней мере, сомневаться в себе? Суть ведь наверняка не в том, как та или иная мысль бывает высказана, а в том, что она под собой подразумевает…

Губы Германа растянулись в легкой смущенной улыбке.

– Ты хорошо это подметил, Рауль. – Он немного понизил голос. – Признаюсь откровенно, это наше слабое место. Пока что. Однако ни один сайт, ни одна программа не бывали еще идеальными в первые дни запуска – все отлаживается постепенно. Мы будем развиваться и работать над тем, чтобы охватить все – в том числе и аспект скрытой, пассивной агрессии.

Гид задумчиво промычал.

– Я, конечно же, поддерживаю твою инициативу – хоть сам в интернете и не сижу, – промолвил он, – но что-то я не уверен в том, что охватить все возможно в принципе.

– Пусть так, – согласился Герман, – но даже если мы сумели охватить какую-то часть, это уже будет победа.

– Хмм… да. Это ты верно сказал. – Рауль некоторое время молчал, после чего произнес: – А не может ли твой фильтр случайно удалить то, что будет разумным комментарием, а не происками хейтеров? Что, если критика конструктивна?

Прежде чем ответить, Герман невольно бросил короткий взгляд на Антона и убедился, что тот уже пристально, не мигая, смотрел на него.

– Скрыть. Нет, алгоритм тщательно выверен, – вымолвил он наконец, – и взаимодействует только с необоснованно негативными или агрессивными высказываниями. В отличие от них конструктивная и аргументированная критика, разумеется, никуда не исчезает. Раскладывая все плюсы и минусы по полочкам, в конечном итоге она приносит пользу – дает понять, что именно и почему сделано не так, а это, в свою очередь, помогает ее получателю исправиться в дальнейшем. Ведь, разумеется, среди жертв хейтеров бывают люди, чьи действия вызывают справедливое возмущение,

– И что же, твоя программа способна безошибочно отделять обоснованную критику от необоснованной?

– В большинстве случаев, да. Конечно же, от сбоев – особенно поначалу – никто не застрахован, но мы работаем над этим.

Рауль кивнул пару раз, после чего сказал:

– Вот еще что мне в голову сейчас пришло. Удаляя комментарии хейтеров…

– Не удаляя, а скрывая.

– Хорошо – скрывая, – не притесняет ли эта программа свободу слова?

– Нет. Никто не запрещает высказывать свои мысли – просто одну и ту же мысль можно высказать по-разному. – Герман откинулся на спинку стула. – В первую очередь, конечно же, хочу подчеркнуть, что неприкосновенность свободы слова для всей моей команды, я бы сказал, священна. Но взять свободу передвижения – несмотря на ее наличие, во имя безопасности на дорогах мы ездим на машинах так, как предписывают нам правила дорожного движения, не так ли? Как только человечество придумывает что-то новое, оно постепенно его упорядочивает – это нормальная практика. Начали играть в мяч руками через сетку – расписали правила волейбола. Подобных примеров масса. Все ради того, чтобы каждый участник того или иного процесса чувствовал себя в безопасности и остался доволен результатом, а вовсе не для того, чтобы просто кого-то своевольно ограничить… А взять поход, такой как наш. Столько предписаний и правил, которых надо придерживаться на всем его протяжении, – и ведь все это ни для чего иного, как для всеобщего комфорта, разве нет? – Рауль не замедлил утвердительно кивнуть. – И именно в этом заключается конечная цель моей программы: обеспечение безопасности и комфорта пользователей. Несмотря на то что интернет был изобретен еще в прошлом столетии, к сожалению, местами в нем еще царит хаос. Я же хочу хоть немного придать ему форму, сделать из киберпространства что-то в большей степени человечное.

Ненадолго повисла пауза.

– Звучит прекрасно, – вымолвил гид. Он выглядел гораздо более задумчивым, чем этого можно было бы ожидать. – А на мобильных устройствах это будет работать?

– Разумеется.

– Это прекрасно, – повторил Рауль, глядя расширенными глазами на пламя костра. – И когда этот проект будет готов?

– Он уже завершен и находится в стадии финальных тестирований. Мы много и усердно работали… Честно говоря, я едва смог заставить самого себя уйти в отпуск, ведь весь этот бессонный, наполненный кофеином и лишь слегка разбавленный физической нагрузкой год я по-настоящему чувствовал себя на своем месте. – Герман усмехнулся. – Помнишь, я еще долго тянул с окончательным подтверждением и прислал его чуть ли не в последний момент? Хотя я осознавал, насколько мне нужен этот поход, хотя готовился к нему, точно поехать я решился только тогда, когда понял, что к концу февраля мы, скорее всего, все закончим. И действительно – сейчас мы ищем и устраняем последние возможные ошибки в коде. До презентации у нас больше месяца.

– А название у твоего… вашего проекта уже есть?

– Пока еще только рабочее… Palladian. Но посмотрим, вдруг приживется.

– Это что-нибудь означает?

– Да. Это в честь Афины Паллады. Афина, богиня честной и справедливой войны, в отличие от вероломного и хитрого Ареса, бога войны ради самой войны, коварной и кровавой, стремится искать не повод для боевых столкновений, а стратегии для их предотвращения.

– Я прослеживаю в этом логику. – Рауль задумчиво прищурился. – Это что-то из мифологии?

– Да, древнегреческой. Я увлекаюсь этим сейчас: мифами, философией… Моя девушка, Вера, занимается антропологией и многое знает об античности, так что…

Рауль задумчиво покивал.

– Да… Невероятно. Я про проект. Он наверняка очень сильно изменит тенденции общения в интернете…

– Очень надеюсь, – признался Герман. – Я ведь только поэтому и загорелся этой идеей. Я бы так хотел, чтобы в мире было меньше ненависти и больше чуткости, уважения… Жить от этого всем стало бы гораздо легче.

Рауль склонил голову в немом согласии. Но не успела над костром повиснуть тишина, как вдруг справа от Германа, из-под натянутого до глаз ярко-оранжевого пледа, раздался голос Антона:

– Я вот слушаю и думаю…

Герман мгновенно повернул голову на звук. Он слегка насторожился – тон показался ему каким-то подозрительным, чуть ли не ехидным.

– …неужели весь этот пафос настолько обязателен?

Эти слова в одночасье вернули Германа с небес на землю. Еще не понимая, к чему именно они относились, он осознал, что решение расслабиться в присутствии Антона было, пожалуй, слишком опрометчивым. Нахмурившись, он уточнил:

– Простите… в каком смысле?

Резким движением Антон высвободил свое лицо из-под пледа и слегка подался вперед.

– Да ты говоришь, как гребаный святоша, которого послали на землю во имя ее спасения! – Он фыркнул, после чего окончательно развеселился. – Звучит вот аж настолько тупо!

Краем глаза Герман заметил, как Рауль уставился под ноги. Стараясь сохранять спокойствие, Герман полностью повернул свое лицо к Антону и сухо произнес:

– Я все еще не понимаю, что именно вы имеете в виду.

– Ну ты и тугодум. Слишком много драмы там, где она абсолютно не нужна, – вот что я имею в виду. – Более тонким голосом, будто пытаясь передразнить манеру речи собеседника, Антон не замедлил добавить: – «Вот он я, посмотрите на меня, я несу пользу обществу, вот такой я хороший, я думаю о других».

– Какой еще драмы? – слегка задето отозвался Герман, чей тембр на самом деле был довольно низким. – «Что за глупость!» – тут же пронеслось у него в голове, после чего он добавил: – Я действительно думаю о других. В данной ситуации – о тех, кому приходится нелегко. И я действительно хочу хоть немного им помочь.

Антон в очередной раз фыркнул.

– О других! Ты, как программист, вообще постеснялся бы. Люди в эту профессию идут только потому, что это большие деньги. И ты такой же. Можешь не пытаться доказать мне обратное – я таких, как ты, перевидал.

Антон вновь откинулся на спинку скамейки. Герман пару мгновений молчал. Участвовать в этой столь внезапно обрушившейся на него дискуссии оказалось тяжелее, чем можно было предполагать. Опасаясь, как бы от обуревавших его эмоций

– А вы, стало быть, пошли в программирование только ради зарплаты?

– Ну естественно. – Антон протянул вторую букву «с» дольше, чем это было необходимо. – И бонусов. Деньги хорошие, а напряг минимальный. Ну, если есть способности, конечно. Повезло, что я не какой-то чертов гуманитарий.

Германа возмутила его неприкрытая и абсолютно необоснованная неприязнь ко всем людям, в силу разнообразия существующих в природе талантов и умений не связанным с точными науками, но заострить внимание сейчас требовалось не на этом:

– И вы считаете, что раз я программист, то не могу иметь искреннего желания изменить мир к лучшему?

Антон снова выпрямился – плед упал с плеч на скрещенные по-турецки ноги – и, на удивление, нахмурился.

– Послушай, все эти громкие, я бы даже сказал… высокопарные слова – это просто бесполезная мишура и хрень. Я не понимаю, почему надо включать какую-то упертость и оправдывать свои действия якобы желанием помочь кому-то, кто, вообще-то, этой помощи даже не просил. Ты, может быть, еще не слышал, но вот сейчас услышишь от меня: все люди – эгоисты, все думают только о себе, и всем нужны только деньги. Точка. Просто кто-то, как я, молча занимается своим делом, а кто-то забивает окружающим голову словами о том, что они преследуют какие-то высшие цели. Вот только каждый нормальный человек способен понять, что это обычное притворство и ложь.

– Как вы можете такое говорить… – ахнул Герман.

– Каждый может говорить все, что хочет. – Антон криво усмехнулся. – Ты, кажется, сам с этим был солидарен минуты две назад. «Священная свобода слова», нет?

Герман на секунду прикрыл глаза и сделал рукой непонятный жест, собираясь с мыслями. Антон вслушивался в его повествование о проекте, но ровным счетом ничего из него не понял. Это коробило лишь немногим меньше, чем фразы, которые слетали сейчас с его уст. Антон вроде бы почти не пил в течение вечера, и глинтвейн был безалкогольный; значит, его разум не был ничем замутнен. Он говорил в точности то, что подсказывал его трезвый рассудок. Вновь распахнув глаза, Герман взглянул на собеседника и твердо заявил:

– Своими словами вы опошляете лучшие помыслы и побуждения. Если вам не встречались люди с возвышенными идеалами, во имя которых они стараются, это не значит, что они не существуют.

Антон в ответ на это сначала хмыкнул, а потом слегка посерьезнел несмотря на застывшую на лице улыбочку. Некоторое время он задумчиво смотрел куда-то перед собой, после чего повел плечом и изрек:

– Ну да, ну да. Пожалуй, что и существуют – это те самые, которые с комплексом неполноценности, или как это психологи обозвали. Манией величия? М? Как это называется? – Он требовательно посмотрел на Германа, но совсем запутавшийся, уже не ведавший принципов, по которым строилась логическая цепочка собеседника, он смог лишь непонимающе мотнуть головой. – Да пофиг, это наверняка одно и то же. Да, – заключил Антон с кивком, – ты, похоже, из этой категории и есть, судя по той парочке нелепых комментариев, которые ты отвесил в кругу моих друзей. Что ж, тогда мне тебя даже жаль, потому что своим проектом ты просто-напросто вырыл сам себе яму. – На его лице отразилось сочувствие, от которого Герман одновременно содрогнулся внутри и окаменел снаружи – он не мог даже пошевелить пальцем и лишь уставился на Антона немигающим, угасшим, ничего не выражающим взглядом. А тот вздохнул в размышлениях и добавил, наблюдая за шевелением пламени в костре: – Да, человек, который способен мыслить здраво и понимает, на чем можно подзаработать, такие идеи даже обдумывать бы не стал.

– Почему? – едва сумел выдавить из себя Герман, продолжая тупо, как загипнотизированный, глядеть на Антона. Последний наклонился поближе и произнес:

– Вот честно тебе скажу, проект твой – полная чушь. Это никому не нужно и ничего в конечном итоге не изменит. Ну а если тебе почему-то действительно жалко каких-то людишек, которых поливают грязью… пфф… то знай – раз они это получают, значит, они это заслужили.

– Это далеко не так… вы не знаете, сколько случайных, невинных… – попробовал было тихо запротестовать Герман, но Антон его тут же равнодушно перебил:

– Сам посуди. Все успешные программисты создают какие-то новые вещи: социальные сети, платформы для обмена видеороликами, программы для прослушивания музыки… А в чем твоя заслуга? Просто какой-то фильтр? Это ни о чем. Талантливый профи не стал бы тратить на это свое время.

Выслушав тираду, Герман вновь обрел утраченный было дар речи. Он выпрямился на стуле, резко вдохнул и выдохнул, после чего довольно жестким голосом заявил:

– Дело в том, что когда ежедневно одна новинка сменяет другую, люди упускают из виду непременно возникающие при этом косяки. А грамотно их подчищать – это поважнее, чем создавать что-то новое, потому что именно такие косяки не дают обществу двигаться вперед.

– Видишь, сам сказал. Пока другие создают что-то новое, ты всего-навсего придумал, как за ними подчищать. Просто ты не очень хороший программист, согласись. Сколько тебе, лет двадцать пять? Будь ты хорошим, ты бы годам к двадцати уже что-нибудь придумал и сидел бы сейчас не здесь, а в Кремниевой долине.

Герман невольно сжал лежавшие на коленях руки в кулаки и стиснул зубы.

– Судя по этой логике, вы сами не очень хороший программист.

– Ну что ты, я – совсем другое дело, – хмыкнул Антон. – Мне и не нужно, чтобы меня считали хорошим. А по тебе прямо видно, что ты только и ждешь момента, чтобы выделиться. Прямо из штанов выпрыгиваешь, лишь бы что-то сделать, не имеющее порой к тебе никакого отношения. Это я уже про твое поведение в этом походе говорю. То нас тревожишь какими-то предложениями, то этому прибираться помогаешь, – он махнул рукой в сторону Рауля, – то спешишь продемонстрировать какое-то ненужное сочувствие немцу в бордовом, да так, чтобы все видели. Активист хренов.

Герман вспыхнул от этих слов. Не глядя на него, Антон добавил:

– Просто прими то, что все время, что ты потратил на разработку своего фильтра, ты занимался ерундой, и успокойся.

– Да как вы… что вы такое говорите! Это, можно сказать, дело моей жизни! – вырвалось у Германа.

– Ну, это и твои же проблемы, – пожал плечами Антон. – Я же как лучше, – примирительно добавил он. – Просто чтобы через пару месяцев ты не слишком сильно расстраивался, когда поймешь, что толку от твоего проекта – ноль.

От изумления у Германа перехватило дыхание, и на мгновение он застыл, слегка приоткрыв рот. Антон тем временем выудил из кармана смартфон и, укутавшись пледом до

Герман, пылая от негодования, поднялся со стула. Поймав на себе сочувственный взгляд гида, он негромко пробормотал:

– Думаю… мой телефон уже полностью зарядился. Пойду… проверю.

Стиснув зубы, он покинул площадку для ужина и медленно направился в сторону гостевого домика.

XII

По пути Герман столкнулся с возвращавшимися к костру близнецами, но даже толком этого не осознал; постепенно ускоряя шаг, он миновал беспечно беседовавших по видеосвязи на углу гостевого дома дам, обошел здание и поднялся на крыльцо. На мгновение Герман остановился на пороге, после чего, дав волю чувствам, резко рванул ручку сначала одной двери, потом другой, третьей и оказался, наконец, в своей комнате. Не включая свет, он ринулся внутрь. По пути Герман больно стукнулся об угол одной из двух пустовавших кроватей, но не обратил на это внимания. Не дойдя до своих вещей, он остановился, сразу же вслед за чем принялся суетливо ходить взад-вперед. Очутившись в какой-то момент у своего едва различимого в темноте рюкзака, Герман содрал с себя черные перчатки и бросил их вместе с шапкой на застилавшее облюбованную им кровать покрывало. Запустил руки в волосы и резко замер, уставившись на обволакивающую пустоту в сгустившейся глубине комнаты. В следующее же мгновение он шагнул к смартфону, чье местоположение несложно было угадать благодаря белевшему проводу, соединявшему его с розеткой. Сев на кровать, Герман отключил устройство от зарядки и тут же вновь вскочил на ноги. Сунул смартфон во внешний карман куртки и подошел к окну. Оттуда можно было бы увидеть расположившихся на площадке для ужина людей, если бы он присмотрелся; однако вместо этого он остановил свое внимание на снеге, лежавшем чуть левее костра. Клинки пламени взметались ввысь, бросая на темные сугробы рыжеватые отсветы. Некоторое время Герман неподвижно смотрел на этот яркий снег. Он закусил губу, одновременно раздался звук захлопнувшейся входной двери. Тут же с едва уловимым скрипом растворилась вторая, и по коридору разнесся заметно обеспокоенный голос Рауля:

– Герман?

Меньше всего хотелось ему видеть кого-либо в эту минуту; однако, подавив напряженный вздох, он все-таки отозвался. Безошибочно угадав дверь, за которой раздался отклик, гид зашел в темное помещение и, плотно закрыв за собой, в нерешительности остановился на пороге. Еще погруженный в себя настолько, что воспринимать реальность удавалось ему с трудом, Герман медленно повернулся к другу и окинул взглядом его отчетливо выделявшийся на фоне трех черных стен пуховик – пусть и не желтый в упрощенных красках ночи, но ярко-серый. Надо было сказать хоть что-то, чтобы как можно скорее прервать мгновения нараставшего тягостного молчания. Однако ничего из того, что подходило бы ситуации, но не обнажало бы его подлинного настроения, не шло в голову. Поэтому Герман самого себя удивил, выдавив зачем-то:

– Ты его одного оставил?

– Нет, там сейчас Симон и Мик, – с утрированной, как ему показалось, осторожностью вымолвил гид.

– Ах… да. – Герман склонил голову. Глупый вопрос; но еще хуже было осознавать, что Рауль последовал за ним – это значило, что изумление и шок, которые Герман испытал несколькими минутами ранее, были очевидны всем присутствовавшим. Рауль некоторое время мялся. Он даже переступил с ноги на ногу, но сразу же вслед за этим с помощью шаблонной фразы постарался все-таки подвести разговор к тому, что на самом деле его интересовало:

– Герман, все в порядке?

– Да… Да. Все в порядке, – ответил он отрывисто и кивнул – резко, чтобы его ответ обрел больший вес, не задумавшись о том, насколько это движение могло быть заметным в темноте.

– Что ж… – Рауль неуверенно помолчал, прежде чем сумел вымолвить: – Послушай… Он столько всего наговорил… Мне жаль, было так неловко. И так странно; все эти слова, ни с того ни с сего…

– Вот именно – ни с того ни с сего! – встрепенувшись, воскликнул вдруг Герман. – Я даже толком ничего не мог возразить – он застал меня врасплох. Будто… будто язык онемел. Никак не мог взять в толк, почему он вообще на меня накинулся. Я чувствую себя идиотом… и мне кажется, что зря я тебе все это сейчас говорю.

– Если выскажешься… то есть если выговоришься, тебе станет лучше, – тут же уверил его Рауль менее сочувственным, зато более убедительным голосом. – Главное… Я поспешил сюда, чтобы убедиться, что этот глупый разговор не заставил тебя сейчас в чем-либо сомневаться.

– Сомневаться? – почему-то это слово вызвало в Германе волну возмущения, которую он теперь обуздывал с трудом. Он вперил взгляд в черную стену слева от себя. – Ну уж нет… Он не имеет совершенно никакого понятия о том, что говорил.

– Вот и я так подумал…

– Никакого! – громче, настойчиво повторил Герман. – Потому что он настолько далек от истины…

Герман повернул лицо к другу. Он понимал, что Рауль впечатлился его идеей искренне и что слова Антона не смогли поколебать этих впечатлений, ведь гид был сейчас здесь, рядом, чтобы поддержать его. Однако Герман оставался на взводе; к тому же фраза Рауля о том, что станет легче, если выговориться, пульсировала в голове. Обращаясь не столько к нему, сколько, скорее, к самому себе, и лишь каким-то чудом не теряя остатки самообладания, Герман поведал:

– Я расскажу тебе, как дела на самом деле обстоят, Рауль. Когда мы с Кириллом и Аленом – это мои друзья, но к тому моменту уже не просто друзья, а члены команды – начали продвигать нашу идею, отклики на нее последовали мгновенно! Люди, все те люди, что хорошо разбираются в индустрии, увидели потенциал программы, узрели пользу, которую Palladian может принести; они узнали о нашей концепции и поняли, что за ней, возможно, будущее общения в интернете! Все те надежды, которые я связываю с этой программой, это не наивный плод моих фантазий. Это оценка экспертов в области информационных технологий, оценка наших наставников и критиков. Искушенные люди бизнеса тоже не стали бы вкладываться во что попало – а нас поддерживают многочисленные инвесторы не только Европы, но и Китая, Индии, Арабских Эмиратов, Штатов… Они с нетерпением ждут, когда готовая программа увидит свет! И некоторые из них – не столько ради прибыли, сколько ради самой сути Palladian, чтобы оградить себя, наконец, от завистливых недоброжелателей в сети. Это тоже не домыслы – это их слова. И вдруг, – Герман запнулся, невольно развел руками и остановил взгляд на неопределенной точке в темноте, – и вдруг мне приходится выслушивать такие слова… Это все

– Не надо. Я верю.

Герман опустил руку. Вопросы, которые по своей сути казались риторическими, продолжали роиться в его голове, и он не удержался от того, чтобы озвучить еще один из них:

– И почему он посчитал, что это его мнение, вообще не имеющее под собой никаких оснований, должно было быть непременно высказано?

– Он вроде сказал, что хотел как лучше… – неуверенно предположил Рауль.

– Как лучше? – сердито переспросил Герман. – Откуда ему знать, как лучше, если он явно не просто не разбирается в ситуации – он и не хочет в ней разобраться! Он ведь не чувствовал совершенно никакой необходимости в том, чтобы выслушать меня. Это очевидно. Получается, – голос Германа приобрел оттенок откровенного раздражения, – получается, он сформировал свое видение ситуации, не побеспокоившись о том, насколько оно может соответствовать истине, сделал удобные для себя выводы и представил их на всеобщее обозрение так, будто только они и являются правдивыми, в то время как любые другие точки зрения заведомо ложны. Хуже того – он заклеймил меня каким-то недоумком-неудачником! Хотя… я был хорош, – протянул он, наполнившись обозленного разочарования в самом себе, – мямлил что-то, не знал, что ему сказать. Наверняка со стороны я так и выглядел! Невероятно!

Герман негодовал, и вдвойне неприятно было ему от мысли, что он вообще дошел до такого непривычного состояния. Поскольку лица Рауля в темноте разглядеть было невозможно, он на него и не смотрел, силясь перебороть овладевшие им разрушительные эмоции. Высказавшись, он не почувствовал обещанного и уже ожидаемого им облегчения – вероятно, что-то еще в глубине души терзало его. Пока Герман силился примириться со своим состоянием, Рауль решил воспользоваться паузой. Он мягко, но убедительно произнес:

– Я понимаю твое расстройство. Тем более когда знаешь, что эксперты дают твоей работе такую позитивную оценку… – Гид немного помолчал. – Хотя… В разговоре вроде бы промелькнуло, что он тоже своего рода эксперт?

– Он тоже программист… но в том, что он эксперт, я сомневаюсь, – пробубнил Герман, припомнив вдруг то, что еще днем Антон затруднился ответить на вопрос, каким именно разделом программирования он занимается. Не захотел отвечать.

А может, не мог?

«Откуда такое восприятие, откуда такое восприятие», – настойчиво, как расцвеченная красным бегущая строка на черном фоне, плыл по сознанию вопрос, на удивление несколько притупивший его гнев. Куртка Рауля шумно зашуршала.

– Есть, отчего. – Помолчав, гид добавил: – Надо же, и он программист. Вот это совпадение.

Герман сначала даже не хотел отвечать на замечание, но потом еле слышно хмыкнул с долей горечи и вымолвил:

– Надеюсь, ты понимаешь, что, несмотря на схожие профессии, мы с ним абсолютно разные люди. Абсолютно.

– Конечно, – поспешил уверить его Рауль. – Я просто подметил совпадение… Я ведь понял и принял твои слова о том, что работа не определяет характер.

Несмотря на свое еще подавленное состояние, Герман все же не без некоторого удовлетворения кивнул, одновременно с тем поймав себя на мысли, что, общаясь вроде бы с Раулем, параллельно ведет сам с собой тяжелый, полный мучительных рассуждений диалог.

– Хорошо еще, что это был простой частный разговор, а не что-то вроде публичного заявления с его стороны. Не хватало только, чтобы кто-то, не разобравшись, поверил подобному отзыву, – задумчиво протянул Рауль, что заставило Германа повернуть к его фигуре слегка недоуменное лицо. – Только непонятно, зачем он вообще пытался поставить цель и эффективность твоей работы под сомнение. Одно дело, если бы он был экспертом, но очевидно, что его заключения далеки от истины. – На этом Герман снова отвернулся. – Можно было бы списать это на то, что он, наоборот, очень плохо разбирается в сфере… хотя это и удивительно, раз он программист… но в то же самое время я в ней не смыслю вообще ничего, и то ясно вижу, что ты прекрасно знаешь, что делаешь, и что твоя идея – это нечто особенное, тщательно продуманное и необходимое этому миру.

«Восприятие… восприятие…»

– Уверен, – голос гида слегка изменился, так, будто он заулыбался, – этот проект сделает тебя очень богатым человеком.

– О, Рауль… – Герман досадливо отмахнулся рукой. – Это как раз совершенно неважно.

Что на самом деле было для него важным сейчас, так это понимание, что по крупицам рушилось его видение мира – в этот конкретный миг удар на себя принимало ожидание, что если твои старания действительно направлены на благо общества, то другие непременно смогут это увидеть и понять. Много дебатов может произрасти на почве чего-то сомнительного и неочевидного, но Герману всегда казалось, что объективная польза его программы едва ли могла бы быть поставлена под вопрос… Нет, случались у него, конечно же, дискуссии с людьми, толком не понимавшими смысла проекта, – как в этом году, так и раньше, когда Герман сам еще только пытался разобраться, в его ли силах было совладать каким-то образом с установившимися и уже ставшими привычными жестокими реалиями киберпространства. И если ранние разговоры были, скорее, простыми рассуждениями с открытым финалом, после чего к Герману приходила определенная доля мотивации, то более поздние заканчивались уже примерно одинаково: рассказывая о Palladian почти столь же подробно, как он проделал это в беседе с Раулем, ему легко удавалось открыть глаза оппонента на то, чего тот прежде не замечал. Приходилось Герману противостоять и завистникам, которых ни одно здравое слово не могло убедить; затронув это воспоминание, он попытался быстро прикинуть, могла ли Антону быть хоть какая-то выгода от того, что он выставит его в неудачном свете, заставит нервничать или даже сомневаться в себе… Но уловить хоть какие-то признаки выгоды он не смог. Получается, Антон решил высказаться просто так, от нечего делать? Отсюда вытекал еще более страшный вопрос: неужели он на полном серьезе верил в то, что говорил? Это не укладывалось в голове. Но раз так…

«Это всего

Все размышления, вихрем пронесшиеся в его голове, привели Германа в конечном итоге к страстному желанию разобраться в этом вопросе. Вместе с тем они отвлекли его от непосредственно произошедшего. Тем временем гид успел лишь едва слышно и даже несколько удрученно вздохнуть. После недолгого молчания он изрек:

– Ты очень умен, талантлив, да к тому же, как я теперь вижу, по-настоящему великодушен. И ты сам сказал – разбирающиеся в информационных технологиях люди в восторге от твоей идеи и с нетерпением ждут, когда программа заработает. – На этом Рауль отважился, наконец, сделать несколько шагов вглубь комнаты, и теперь его фигура была слегка озарена тусклым, едва проникавшим сквозь окно светом звезд и окрестной иллюминации. – Тебя ждет успех, я уверен. Ты и сам это знаешь. А вся эта ситуация… Это попросту какое-то недоразумение. Выкинь этот разговор из головы, нет никакого смысла держать его там.

– Да, – немного подумав, ответил Герман. – Так и есть. Но как теперь вести себя дальше…

– Просто не обращай на него внимания, – сказал гид так, будто это было нечто очевидное.

– Пожалуй… пожалуй, ты прав, – не очень уверенно отозвался Герман и перевел взгляд на тут же убедительно закивавшего Рауля. Ему показалось, что гид казался довольным – таким, будто обрадовался мысли, что ему удалось подтолкнуть друга к состоянию прежнего равновесия. Хорошо, что в темноте он не мог разглядеть, что это было не совсем так. Он всмотрелся в лицо Рауля, и в этот момент в его голове вдруг настойчиво всплыло название компании, в которой работал Антон. Герман отчего-то заволновался; будто интуиция подсказывала ему, что, возможно, ключ к какой-то разгадке кроется там. Молчание затягивалось, в то время как он почувствовал отчаянную потребность изучить и обдумать кое-что наедине с самим собой. Но как подвести черту под вроде бы уже подошедшим к своему логическому завершению разговором, в конце которого хотелось оставить гида с верой в то, что все неприятные переживания остались позади? В следующее же мгновение Герман заметил, что Рауль украдкой бросил взгляд в окно, и посмотрел туда же. Ну, конечно. Как можно более беспечным тоном он вымолвил:

– Спасибо тебе за поддержку, Рауль. Теперь я точно в порядке. Ты иди, если надо, я не хочу тебя задерживать.

Гид тут же непонимающе склонил голову.

– Задерживать? Почему бы нам не пойти вместе?

– Если не возражаешь, я бы хотел немного побыть один, – ответил Герман и тут же с досадой поймал себя на мысли, что тон и формулировка могли показаться Раулю подозрительными. И действительно – гид принял слегка озадаченный вид.

– Хм… Да, конечно, – отозвался он и произнес: – Ты уверен, что в порядке?

– Да, да, – поспешил убедить его Герман. – Я имел в виду, что хотел кое-что поискать в интернете, пока есть возможность воспользоваться вайфаем, а это займет некоторое время. Так что…

– Ах, вот оно что. – Рауль кивнул, однако не преминул осторожно уточнить: – Но ты еще выйдешь, не правда ли?

– Да, просто дай мне минут пять-десять, – сказал Герман, демонстративно доставая из кармана куртки смартфон, чтобы окончательно развеять все сомнения гида.

Как только Рауль покинул помещение, Герман снова повернулся к окну. Он разблокировал смартфон и открыл браузер, вбил в поисковик наименование компании, где работали Антон, Катов и Сергей. Что-то похожее на организацию по добыче и переработке сырья под таким наименованием действительно обнаружилось в первых же строчках. И если на официальном сайте были даны лишь общие сведения о ней, то отзывы и статьи на других страницах оставляли после себя на удивление неприятный осадок.

Окончательно отошедший было от досадного инцидента Герман провел еще некоторое время, читая новости и отзывы об этом предприятии, вновь начиная мрачнеть на глазах, после чего в смешанных чувствах убрал смартфон в карман и выглянул в окно. На этот раз ему удалось отчетливо рассмотреть находившиеся у костра фигуры Симона и Мика – помимо них, там явно сидели и другие люди, но спины братьев слегка загораживали обзор. Герман действительно собирался вновь появиться там же, на площадке для ужина, как и обещал Раулю; однако

Но полное облегчение он испытал, только когда подобрался к костру вплотную и убедился, что Антона возле него уже не было. На своих прежних местах находились дамы, братья и Рауль. В руках у некоторых из них снова оказались кружки с какой-то жидкостью, но тонкого пряного аромата глинтвейна, примешанного к запаху дыма, в воздухе уже не витало. Спустившись на вдавленную в землю площадку, Герман направился к прежнему раскладному стулу между гидом и скамейкой. Рауль встретил его возвращение одобрительным взглядом, одновременно с тем продолжая развивать какую-то мысль:

– Да, кто-то обличает издевательства над животными, кто-то участвует в борьбе против вырубки лесов, а кто-то выделяет частичку своих средств на поддержание популяции какого-то вымирающего вида – просто потому, что в какой-то момент человек вдруг решает самостоятельно поразмыслить о том, что в мире хорошо, а что плохо, и открывает для себя тем самым какие-то новые грани во многом вредоносной и несправедливой реальности. Есть также люди, которые вдумываются в то, какой ущерб они наносят посредством своего привычного образа жизни, и в случае, если они не в силах его изменить – как некоторые заядлые автомобилисты, пересаживающиеся с обычных машин на электромобили, – то хотя бы стараются его как-то компенсировать. К примеру, я знаю, что многим по работе приходится часто путешествовать на самолетах, чем они косвенно прикладывают руку к увеличению количества выхлопных выбросов в атмосферу. Казалось бы, разве можно что-то с этим поделать? А ведь можно – стоит лишь задуматься. Можно, например, посадить пару-тройку деревьев, этих природных генераторов кислорода. Пара-тройка – уже лучше, чем ничего. Хотя слышал я про одну семейную пару из Бразилии, которая лет за двадцать посадила около двух миллионов деревьев… Так что было бы желание. – Рауль помолчал. – Видите ли, главное – чтобы осознанность в вопросе защиты окружающей среды в принципе была. А вот как именно ее защищать, каждый волен решить по-своему. Взять меня – я много времени провожу на природе, но я не могу посвящать ей столько заботливого внимания, сколько хотелось бы. Поэтому мне остается только делать ежемесячные взносы в одно из обществ по охране природы. По чьим-то меркам этого, возможно, мало… но это хоть что-то.

– На мой взгляд, это очень даже большой вклад, – возразила Мэри. – Но расскажите, как вы пришли к такой осознанности?

Рауль заговорил после небольшой паузы:

– Пришел я к этому, конечно, не сразу. Но природа всегда наводила меня на какие-то мысли, всегда даровала новые впечатления, давала подсказки… В какой-то момент я даже начал видеть в ее законах – цветении и увядании, идеальной погоде и катаклизмах, ласковом лете и жестокой зиме – отголоски того, что происходит в собственной душе. Росток цветка пробивается; буря губит его, но на его месте вырастает новый, а потом еще и еще… Разве это не похоже на то, как надежда расцветает в наших душах снова и снова, какая бы непогода ее ни трепала, как бы она ни пыталась ее искоренить? В какой-то момент может казаться, что из черных недр земли пробиваются лишь жесткие, колючие стебли. Но они все же в состоянии распуститься яркими цветами, если обратить на них свое пристальное внимание и бережно выходить… Как бы то ни было, – Рауль нахмурился, будто поймал себя на мысли, что говорит совсем не то, что хотел, – с особой активностью я занялся заботой об окружающей среде где-то года два или три назад. Этим я обязан моему лучшему другу, Яну, вот он – настоящий знаток и защитник природы… Гм…

– Истинно прекрасны те люди, которым не все равно; те, что доказывают это делом. – Шарлин серьезно кивнула. Затем слово взяла Мэри:

– Чуть ранее вы вроде бы намекнули, что маленький вклад – тоже вклад, не так ли? Надо отдать должное, после разговоров на тему окружающей среды с Шарлин я хоть вегетарианкой не стала – животных я люблю, но как убрать из своего рациона мясо, даже представить не могу – и все же на многое взглянула под другим углом. – Мэри скользнула глазами по кивнувшей подруге. – Она хорошо и доступно объяснила мне ситуацию в мире и то, к каким последствиям приводят те или иные необдуманные действия. Вот я и стала, в силу своих возможностей, гораздо серьезнее относиться к проблеме пластика. Отказалась от пакетов, трубочек, стаканчиков… Они ведь в конечном итоге не просто загрязняют как землю, так и океан, – они губят тысячи животных, птиц, рыб. Это так печально.

– Увы, так и есть. И да, я действительно считаю, что каждый вклад, пусть даже самый маленький, по-своему важен, – кивнул Рауль. – Даже те люди, которые просто стараются не мусорить или подкармливают бездомных животных, демонстрируют поистине образцовое поведение. Хуже было бы, если бы они не делали ничего вообще.

Задумчиво глядевший в зажатую меж двух ладоней кружку Мик вымолвил:

– А вот мы с Симоном от своего университета устраиваем лекции по экологии. Распространяем актуальную информацию для тех, кому это может быть интересно. Не мы лично выступаем, – тут же пояснил он, – но мы входим в инициативную группу – раздаем листовки, ищем аудитории для мероприятий… Это вроде бы тоже какой-никакой вклад.

Он переглянулся с братом, а Рауль одобрительно промычал так, будто Мик озвучил мысль, к которой он сам подбирался.

– Как я и сказал, любой вклад важен, но грамотное распространение знаний – это, пожалуй, наиважнейший вклад из всех. Мэри упомянула, что пересмотрела свои взгляды только после того, как Шарлин ей многое доступно разъяснила, не так ли? – Мэри закивала. – Вот, пожалуйста. Очевидно, что только через понимание идет самый искренний и оттого самый эффективный порыв.

– Безусловно, – поспешила согласиться Мэри. – Когда не требуешь со всей категоричностью, а мягко доносишь свои слова, тогда вероятность того, что к тебе прислушаются, выше. Если кто-то попросту навязывает свое мнение или образ мыслей другому безо всяких объяснений: «Ты поступаешь неправильно, надо делать, как я говорю», то он скорее встретит отпор, нежели понимание и готовность следовать своим словам.

Некоторые слушатели задумчиво покивали, а Шарлин вдогонку сказала:

– Да, сейчас кого ни спроси – все уже наслышаны, что природу надо беречь. Но почему это так важно, понимают

– Борьбу?

– Да, борьбу. Борьбу с невеждами, – ответила Шарлин.

Весь разговор с головой ушедший в раздумья Герман слушал вполуха, ну а в последние минуты он в него уже вообще не вникал. Он выпал из реальности и вернулся в нее лишь тогда, когда услышал вдруг обращенные к себе слова Мэри.

– Герман, что-то вы слишком молчаливы, – сказала она, внимательно всматриваясь в него. – Вы хорошо себя чувствуете?

В ту же секунду все присутствующие обратили свое внимание на него. Очнувшись, он обвел их слегка растерянным взглядом, но тут же нашелся:

– Да. Да, все хорошо. Думаю, это усталость дает о себе знать. – Он слегка улыбнулся.

– Это вполне естественно.

– Еще бы, такой насыщенный день…

– И тяжелый! Это сколько же километров мы сегодня на лыжах прошли, Рауль? – заговорили наперебой спокойные, негромкие голоса. Герман втайне порадовался тому, что его ответ прозвучал столь убедительно. Кто-то протянул ему кружку с подноса, венчавшего один из плоских камней; кто-то другой плеснул туда что-то из стоявшего там же термоса. Поблагодарив, Герман сделал пару глотков и понял, что это был чай.

Герман попытался включиться в дальнейший разговор, но вышло у него это только отчасти; порой, впрочем, ему удавалось следить за мыслью и даже вворачивать уместные комментарии. Сначала путешественники выяснили и обсудили то, что на эту поездку близнецы потратили заработанные на летних стажировках деньги, после чего обнаружилось, что в университете оба изучают физику – причем Мик специализировался на механике и мечтал потом работать на какую-нибудь передовую международную компанию, а Симон отдал предпочтение квантовому разделу с надеждой заняться впоследствии астрофизикой и уйти в науку. Тут Герман обмолвился, что когда-то он тоже хотел изучать физику, но в конце концов выбрал математику; на вопрос, делает ли это его по профессии математиком, пришлось ответить, что магистратуру он решил окончить в сфере программирования. Узнав, что магистратуру он проходил в Лондоне, потягивавшая чай Мэри пришла в неописуемый восторг. Она заявила, что это восхитительно, и поведала о том, что сама преподает в одном из университетов Лондона – но, как оказалось, не в том, где учился Герман. Разговор завертелся вокруг Мэри и ее кафедры французского языка. Поглядывавшая на подругу Шарлин помалкивала и время от времени усмехалась. До нее самой в этот вечер черед рассказывать о себе так и не дошел: взглянувший вдруг на часы Рауль окинул взором небо над собой, после чего призвал путешественников обратить, наконец, внимание на созвездия и попробовать вычислить Полярную звезду. В любой другой ситуации Герману было бы интересно, как и всем остальным окружившим костер туристам, поучаствовать в этом занятии; но в ту минуту ему было совсем не до того. Усталость и недавно пережитые эмоции сыграли свою роль – в голове навязчиво мерцал один и тот же вопрос, порождавший собой другие вопросы – точнее даже, не вопросы, а лишь их образы, потому что сформулировать их ему пока еще не удавалось. С досадой осознавал Герман при этом, что только ответы на них могли бы дать ему спокойствие…

Рауль что-то рассказывал про звезды и созвездия, его слова окружал хоровод восклицаний, вопросов и рассуждений с разных сторон, и всему этому удалось полностью миновать сознание Германа. Он не заметил, как пронеслось много времени, и вновь пришел в себя только тогда, когда Рауль объявил, что пора отдыхать. Гид что-то сказал в рацию насчет продолжавшего еще гореть костра, после чего направился предупредить остальных участников группы, что нужно ложиться спать. Братья, дамы и замыкавший их процессию Герман двинулись в дом.

Лежа в кровати, Герман вопреки своим ожиданиям никак не мог сомкнуть глаз. Он долго ворочался, не только снова и снова прокручивая в голове диалог с Антоном, но и возвращаясь то и дело мыслями к разговору возле костра, устроенного группой Катова, отчего хмурился все больше и больше. В конце концов Герман пришел к выводу, что только сон, который из-за всех этих размышлений не шел к нему, и способен принести облегчение: он по опыту знал, что частенько те думы, что вселяют в душу беспокойство на ночь глядя, поутру оказываются не столь уж значительными. Лишь с трудом заставив себя сконцентрироваться на более приятных впечатлениях, оставшихся у него после первого дня похода, Герман сумел, наконец, подчиниться природе и заснуть.

XIII

Наутро Герман проснулся несколькими минутами раньше будильника, но дожидаться его звонка не стал. Поднявшись, он застелил кровать и сделал короткую зарядку, чтобы размяться, окончательно проснуться и подготовить едва сумевшее отдохнуть тело к новому, полному нелегких физических усилий дню. После этого он быстро привел себя в порядок и устремился на улицу.

Приостановившись на крыльце, Герман осмотрелся. Вся территория гостеприимного туристического лагеря была залита густой предрассветной синевой. Иллюминация в этот ранний час горела только под крышей медпункта, но внимание Германа привлекла фигура, вышедшая из боковой двери. Это был Минсу; очутившись на свежем воздухе, парень потянулся и двинулся к кухне, где в это утро должен был состояться завтрак. Герман спустился по ступенькам и по хрустящему свежему снегу направился следом за ним.

Помещение, в котором он оказался, едва переступив порог, было небольшой столовой: во всю комнату, от входа до противоположного конца, протянулся длинный деревянный стол, по обеим сторонам которого стояли настолько же длинные скамьи без спинок. А вот в дальнем конце помещения располагалась уже непосредственно рабочая зона повара: кухня была отделена от столовой стеной с дверью с правой стороны и вырезанным ровно по центру прямоугольным проемом, исполнявшим роль прилавка. По большей части его поверхность была пуста, лишь с одного края находились запасные приборы в трех емкостях да салфетки в специальном устройстве. Едва успев оглядеть помещение, в котором за год ничего не изменилось, Герман поздоровался

– Доброе утро, – практически хором поприветствовали Германа сидевшие.

– Присаживайтесь. – Не прекращая жевать, Дарио радушно указал рукой на место напротив себя. Герман послушался. – Как вам спалось?

Дарио уплетал завтрак за обе щеки, но это не мешало ему активно участвовать в завязавшемся с Германом разговоре. Вскоре дверь кухни отворилась, и оттуда вышел Андреа с подносом в руках. Он поставил находившиеся на нем полные еды тарелки и приборы перед Германом и Минсу, после чего удалился. За завтраком продолжилась беседа, шедшая главным образом между Дарио и Германом, поскольку Минсу, которого они оба мягко пытались вовлечь в разговор, в основном смущенно отмалчивался. Лишь время от времени он что-то тихо и односложно отвечал, с любопытством посматривая то на одного, то на другого мужчину.

Через некоторое время входная дверь громко распахнулась, пропуская внутрь помещения Рауля. Обив ноги от снега, с порога он громко поздоровался с поваром – Сильваном – по имени, после чего обменялся с уже завтракавшими мужчинами приветственными фразами и с улыбкой устремился к ним.

– Ты рано, – небрежно заметил он, садясь рядом с Германом. Однако тот обратил внимание, каким на редкость участливым взглядом гид одарил его при этих словах; сначала он удивился, а потом вспомнил, что вечер накануне, кажется, прошел не совсем гладко. Очевидно, Рауль пытался понять, в каком состоянии Герман проснулся наутро. Сам он поймал себя на мысли, что о неприятном инциденте не вспоминал – да и не собирался этого делать, будучи в приподнятом настроении от предвкушения нового дня. Как бы то ни было, в ожидании еды Рауль присоединился к их разговору с Дарио, однако вскоре последний, едва успев закончить свой прием пищи, утер еще жевавший рот салфеткой, быстро запил все остатками кофе, извинился и встал из-за стола со словами, что ему еще нужно многое успеть до выхода.

– Ты не оставляешь мне выбора. На день рождения мне придется подарить тебе ежедневник, – весело поддел его Рауль.

– Мне бы не ежедневник, а что-нибудь, что давало бы мне по щекам, когда я снова решу что-нибудь отложить на потом, – хмыкнул в ответ Дарио, устремляясь к выходу под сдержанные смешки Рауля. Наблюдавший за всем вокруг полными чистого любопытства глазами Минсу по-прежнему помалкивал, и гид, взглянув на помощника, сказал ему по-французски:

– Учись анализировать чужие ошибки. Он, конечно, успевает все сделать в последнюю минуту, поэтому пока еще работает тут; но нужен ли этот стресс?

Минсу отрицательно помотал головой одновременно с тем, как из кухни вновь вышел Андреа. Рауль проследил, как он поставил перед ним тарелку, после чего, захватывая руками приборы, повернул лицо к Герману и осторожно поинтересовался по-русски:

– Как ты?

В ответ на это Герман успел лишь невозмутимо пожать плечами, потому что в тот же самый миг в столовую ввалились Мик с Симоном, за которыми с небольшим отрывом, смеясь, последовали Мэри и Шарлин. Герман вновь погрузился в свое состояние и пришел к выводу, что вопреки настроению, возникшему под конец вчерашнего вечера, сейчас он чувствовал себя, казалось, абсолютно нормально; разве что мышцы немного ныли, но после такой нагрузки это было обычным делом, на которое Герман старался не обращать повышенного внимания. Вот и сейчас он сосредоточил его на рассевшейся по обеим сторонам стола четверке: Мик расположился рядом с Раулем, а Симон, Мэри и Шарлин – напротив, окружив Минсу с двух сторон.

Беззаботные звуки разговоров наполнили помещение, пока Андреа сновал туда-сюда с подносами. Первым же делом выяснилось, что идущие в обратный путь дамы и братья в соответствии с известным им со слов Дарио планом должны будут покинуть туристический лагерь на десять минут раньше, чем продолжавшие путешествие путники под руководством Рауля. Герман искренне посетовал на то, что их совместное времяпрепровождение должно было оборваться столь скоро, и в том же духе на его слова отозвались все четверо.

Прошло не менее десяти минут в общении с новыми знакомыми, уже практически хорошими друзьями, прежде чем Германа посетило ощущение, что чего-то не хватает; он будто ждал, не отдавая себе в этом отчета, что идиллию в любой момент должен был прервать какой-то подвох. И тут ему в голову ударила мысль, что группы Катова в столовой не было. Он огляделся, чтобы убедиться в этом еще раз, и его несколько окрылило тут же сделанное предположение, что раз вся их компания ужинала отдельно, то и завтракать они могут таким же манером – собравшись у одного из них в комнате, к примеру. Впрочем, Герман не дал себе обо всем этом хорошенько задуматься, поглощенный забавной историей о том, какой странный и в то же самое время красочный сон видел Симон; наутро его температура окончательно вернулась в норму, и лишь изредка шмыгавший носом парень чувствовал себя почти здоровым. Сидевший рядом с Симоном Минсу развернул к нему свое лицо и с интересом внимал рассказу, то и дело роняя протяжные «вау».

Однако группа Катова в полном составе вскоре все-таки появилась на общем завтраке, хоть и под самый его конец. Войдя внутрь, все они сели с краю длинного деревянного стола прямо возле выхода. Сели дружно, максимально отгородившись от остальных, как школьная группка подростков-хулиганов – такая аналогия вдруг проскользнула в сознании Германа. От него не укрылось то, каким прищуренным, изучающим, но в то же самое время полным неприязни и недоверия взором одарил Рауля Антон.

Присутствие Антона заставило Германа, наконец, вспомнить их разговор в деталях. С утра он уже не пробуждал тех сильных эмоций, которые одолевали его вечером накануне; однако вновь возникшее от нахождения этого человека поблизости неприятное ощущение напряжения зародилось в нем и больше не покидало. Оно тихо бередило его душу, будто едва улавливаемый в далеком лесу шум бензопилы – отдаленный, вроде бы не имеющий к нему никакого отношения, но все-таки слышимый и перебивающий порой все другие приятные, благодатные звуки. Бросая в течение последней пары минут косые взгляды на по-утреннему недоброе лицо занявшегося едой Антона, все это время сохранявший задумчивое молчание Герман допил остатки жидкого кофе – последнюю чашку до конца маршрута. В помещение зашли Лаурин и совсем еще сонная, то и дело зевающая Катарина и принялись присматривать свободные места. Только Ноа, доктора, не было видно этим утром, подумалось Герману, после чего он посмотрел на часы на

– Я пойду, хочу успеть сделать один телефонный звонок.

– Да, конечно, – произнес Рауль и, спохватившись, добавил: – Только сначала принеси сюда термос.

Гид тут же привлек внимание всех остальных путешественников и громко объявил:

– По окончании завтрака вернитесь сюда со своими термосами, на кухне их наполнят свежезаваренным чаем в дорогу.

– Хорошо, – раздались отовсюду голоса.

Герман быстро договорился с дамами и братьями, что они не уйдут, не попрощавшись с ним, после чего вышел на улицу. Когда он вернулся в кухню с термосом, вся их четверка уже дружно покидала помещение. Группу Катова, еще остававшуюся внутри с некоторыми членами персонала, Герман не избегал; но миновал ее, ловя себя на мысли, что даже простой взгляд в их сторону оставлял у него на душе тяжелое, гнетущее чувство.

– Они меня вообще слышали? – Сергей покосился в сторону кухни, когда Герман с уже наполненным термосом прошагал мимо. – Блин, я вроде громко сказал, нет? Чего никто не реагирует?

– Им лишь бы других засветло поднимать, а сами на ходу спят, – проворчал Антон.

– Кто-нибудь воды нам принесет, в конце концов? – буркнул Катов, когда Герман был уже одной ногой снаружи помещения.

Оставалось еще немного свободного времени. Герман вернулся в гостевой домик, сел на свою кровать рядом с поставленным на нее рюкзаком и набрал Веру. Несмотря на прерывавшуюся связь, он проговорил с ней вплоть до того, как услышал в коридоре дружный топот ног, следовавший из дальнего помещения на улицу, и тут же – еще одну волну шагов, проистекавших из соседней с ним комнаты и двигавшихся в том же направлении. Взглянув на время, Герман понял, что уходящая четверка должна была с минуты на минуту двинуться в путь. Вера в последний раз напомнила, что она очень беспокоится, попросила быть осторожнее и пожелала такого же замечательного продолжения похода, каким было его начало, – в неприятные моменты Герман посвящать ее не стал. Они трогательно распрощались, после чего он поспешил выйти на улицу, чтобы проводить своих знакомых.

Как Мик с Симоном, так и Мэри с Шарлин стояли возле крыльца. Рядом с ними находились Минсу и уперший руки в бока Рауль. Дарио еще где-то пропадал; тем временем внимание ожидавших людей занимала вившаяся, виляя хвостом, Бланш. Ее то и дело кто-нибудь да поглаживал.

– Пришла попрощаться, – весело произнес Рауль, глядя на наклонившегося к собаке Симона, и многие издали смешок после того, как она лизнула парня в щеку, и тот охнул от неожиданности.

Дамы и братья были в приподнятом настроении, их широкие улыбки на тронутых морозом лицах излучали свет. Они обменялись последними словами благодарности с Раулем и его помощником, после чего повернулись к Герману. Начав со взаимных приглашений навестить друг друга в своих городах, потихоньку вскрылось, кто откуда: братья из Мюнхена, Герман из Москвы, но уже некоторое время живет и работает в Париже…

– Так вот откуда у вас все эти языки, – заметила Шарлин.

Мэри из Лондона, ее подруга из Брюсселя…

– Серьезно? А я думал, вы из Франции, – удивленно произнес Мик. На лице Шарлин появилась легкая насмешливая улыбка.

– Все сразу про Францию думают. Как будто только там люди и говорят по-французски. Не правда ли, Рауль? – с ухмылкой обратилась она к стоявшему чуть поодаль в компании помощника гиду, на что тот не замедлил хмыкнуть и кивнуть. – Это не в укор вам сказано, – тут же добавила Шарлин, вновь переводя взгляд на Мика. – Это просто предвзятость, с которой мне постоянно приходится сталкиваться.

Мик понимающе кивнул и, скользнув взглядом по Мэри, спросил:

– Кстати говоря, а как вы познакомились, если вы из двух разных стран?

– Дело в том, что я замужем за братом Мэри. Я встретила обоих во Франции, на языковых курсах… Ее муж сейчас, кстати, навещает моего, пока мы обе здесь, вот так мы дружим семьями…

– Подождите… Каких языковых курсах? – Мик был явно сбит с толку.

– Французского.

Мик открыл и закрыл рот, прежде чем несвязно пробормотать:

– Подождите… но Бельгия же… французский…

– Я из фламандской части страны, – пояснила Шарлин. – Мой первый язык – голландский.

Мик все еще находился в недоумении.

– Но… но как так вышло?

– В Бельгии ведь не один французский является официальным языком. – Она пожала плечами.

– А. ну да… Точно.

Мик вдруг оглянулся на руководителя похода.

– У Рауля, кажется, первый язык – французский, – сказал он.

– Вне всякого сомнения, – кивнула Шарлин. Одарив долгим взглядом помощника гида, Мик протянул:

– Но вот что мне больше всего интересно – какой же первый язык у Минсу?

Отчетливо услышав свое имя, Минсу встрепенулся и посмотрел на Мика, удивленно захлопав глазами.

– Что, простите? Вы мне?

– Да-да, – добродушно закивал Мик.

Минсу бросил взгляд на Рауля, после чего неуверенно приблизился к общавшейся пятерке.

– Можно полюбопытствовать, какой у вас первый язык? – поинтересовался Мик.

– Корейский, – мгновенно отозвался Минсу.

– Ага… Ага… То есть… – Глядя на начавшего вдруг в нерешительности запинаться Мика, помощник гида с любопытством приподнял брови. – То есть вы все-таки не местный? В смысле… вы не здесь родились?

– Что это за допрос с пристрастием, – миролюбиво возмутилась было Шарлин, но отрицательно качнувший головой Минсу с готовностью поделился:

– Нет. В Корее.

Симон понимающе закивал, а впечатленный Мик не удержался:

– Серьезно? Как же вас сюда занесло?

Из уст Минсу невольно вырвался тихий смешок, после чего он поведал:

– Мои родители открыли здесь отель. Сначала был маленький, в Женеве… его продали, и теперь у них большой, в Церматте… – Он вдруг осекся, будто испугался, что сказал что-то лишнее. Но атмосфера вокруг него была самой дружественной. Так, Симон выудил из внутреннего кармана куртки смартфон и объявил, что все они обязаны добавить друг друга в друзья. Мобильные устройства шестерых пошли по рукам. Начался обмен контактами в одной из социальных сетей: отправив запрос Мэри Эйнсуорт, Герман по очереди передавал свой смартфон, чтобы каждый смог найти там себя: Со Минсу, Мик Хайгенхаузер, Симон Хайгенхаузер, Шарлин Ван Ден Брук…

– Подождите, – произнес Герман, едва успев добавить ее в друзья и остановив взгляд на ее странице, – случайно увидел. Это правда? – Он развернул экран к ней.

– Что? – уточнила Шарлин, заглядывая туда.

– Место работы… в статусе стоит – биатлон. Вы как-то связаны с биатлоном? – Он посмотрел на нее с бескрайним удивлением.

– В самом деле? – восторженно переспросил Симон, в то время как Мэри весело усмехнулась, а Мик понимающе протянул что-то вроде «ну, теперь все стало на свои места».

– А, – отозвалась Шарлин. – Ну да, я занимаюсь им время от времени.

– Выходит, не зря я вчера опасался, что вы можете меня обогнать, – пошутил Герман. Шарлин хихикнула.

– Спасибо, – с довольной улыбкой ответила она и машинально потянулась к затылку с целью поправить укладку, забыв на мгновение, что ее пышные локоны большей частью скрыты под шапкой.

– «Занимаетесь», вы сказали? То есть до сих пор? А как вы… Вы профессионал? – засыпал ее вопросами Симон.

– Нет-нет, что вы. Но любительские соревнования – да, я до сих пор время от времени в них участвую, хоть в последние годы несколько реже. Видите ли, я активно занимаюсь сейчас тем, что помогаю мужу вести небольшой бизнес…

– Умение держать ружье в этом деле весьма кстати, – поддела подругу Мэри. Шарлин, как и остальные, рассмеялась.

– Вы, получается, и стреляете хорошо? – спросил Герман.

– О да. – Она задорно ухмыльнулась и, обведя взглядом всех, произнесла: – Будете в Брюсселе, свожу вас в свой тир.

– Ого, класс! – заявил Мик.

Особенно изумленные братья продолжили восторженно расспрашивать ее, а между тем из той двери медпункта, что вела в помещения для персонала туристического лагеря, вышел Дарио. Он уже был в полной экипировке – с вместительным рюкзаком за спиной, лыжами, подхваченными под мышкой. С улыбкой взглянув на свою группу, Дарио первым делом подошел к Раулю; завидев его, направился к наставнику и Минсу, который перед этим окончательно распрощался с уходившими. В присутствии помощника Рауля оба гида завели какой-то разговор, поглядывая то и дело на готовую пуститься в путь четверку. Однако никто их не торопил, давая наговориться с человеком, с которым они вот-вот должны были расстаться. Выяснив, что благодаря соцсетям все знают Шарлин под девичьей фамилией Ван Ден Брук, хотя после замужества с братом Мэри, предпринимателем, она теперь Глисон, и усомнившись в достоверности утверждения, что у нее есть сын одного с ним возраста, Герман понял, что этот разговор может длиться вечно. Он с сожалением отметил про себя, что растягивать прощание еще на несколько минут ради крох информации о своих новых знакомых попросту бессмысленно. Лучше они, как условились, продолжат и разовьют общение в будущем; ведь даже если видеться и не смогут – все заняты и живут в разных странах, – общение по видеосвязи или даже обычным звонкам им поможет.

Конечно, всегда жаль, даже немного обидно осознавать, что оказавшийся столь интересным человек живет настолько далеко, что расстояние до него проще измерить в деньгах, чем в километрах. Однако проживание в разных уголках страны, континента или даже планеты – это хоть и существенный, но все-таки единственный минус в дружбе, которую при желании в современном мире довольно легко поддержать. Разговаривает же он раз в два-три месяца с парой американцев, с которыми встретился в походе год назад, напомнил себе Герман. Да, пусть друзьями не разлей вода они с тех пор и не стали, но узнавать, что нового происходит по другую сторону земного шара из первых уст, – интереснейшее занятие, просвещающее обе стороны. И, в конце концов, подумал Герман, приосанившись, – подружился же он с Раулем за год разговоров по видеосвязи. За два дня похода у них завязалось лишь знакомство, а вот дружба пришла уже потом, после аккуратно и тщательно взращенного на почве схожих интересов общения. Если бы Герман в свое время прошел мимо людей, с которыми не мог бы устраивать частые личные встречи, он был бы намного беднее – и прекрасно осознавал это.

Одно лишь вызывало в нем досаду. Жаль, что под конец вчерашнего вечера Герман не смог уделить новым друзьям все свое внимание. Жаль, что мыслями его тогда владело, вырывая из реальности, столь неприятное, глупое происшествие.

В какой-то момент разговор подошел к своему логическому завершению, и Герман сердечно попрощался как с дамами, так и с братьями, пожелав последним удачи в экзаменах и дальнейшей учебе. В ответ на это уходящая четверка взяла с него обещание, что он сразу же, как снова поймает связь, напишет каждому о том, как прошло его восхождение. После этого все застыли, с каким-то сожалением глядя друг на друга. У Германа на то были свои причины, у покидавших его людей – свои: хотя Шарлин, Мэри, Мик и Симон еще должны были находиться в компании друг друга не только в этот день, но и, как они порешили сейчас, на следующий, в курортном городке, все они признавали, что половина пути так или иначе пройдена, и отныне с каждым шагом они будут приближаться к концу своего приключения. Но не стоит отчаиваться в середине, вспоминая то и дело про конец, – лучше постараться заострить внимание на моменте и насладиться им сполна, мимолетным, но настолько величественным и знаменательным, что он способен оставить после себя впечатления на долгие, долгие годы… Примерно это сказал Герман, когда Симон с сожалением коснулся темы. Согласившись, Мэри порадовалась за Германа, у которого поход не просто только начинался – основная и самая важная часть его, гора, была еще далеко впереди.

– Вы такой улыбчивый и приветливый. Пусть вас ничто не расстраивает, – пожелала она ему напоследок.

Герман смущенно улыбнулся. В воцарившейся тишине Дарио перебросился еще парой фраз с Раулем, после чего весело окликнул свою группу. Все они: Мэри, Шарлин, Симон и Мик, – люди, которых Герман знал менее двух суток, но каждый из которых по-своему оставил отпечаток в его душе, – попрощались с ним, поблагодарили Рауля и Минсу, после чего, шагая по снегу с лыжами в руках, отправились вслед за Дарио в обратный путь. Бланш побежала за ними. Чтобы она вдруг не удумала помчаться в дальние дали с покидавшими лагерь туристами, Минсу тут же окликнул ее и даже двинулся за ней. Помощнику гида пришлось не раз воззвать к собаке по имени, прежде чем она развернулась и направилась к нему. Рауль, хлопнув Германа по плечу, умчался в сторону кухни; тот же еще некоторое время глядел уходившим вслед, пока они не скрылись из виду за одним из снежных бугров, далеко за площадкой для ужина. Почему-то ему подумалось, что так он проводил последнюю надежду на что-то хорошее в этом походе.

«Прекрати драматизировать», – тут же сказал Герман сам себе. Да, раньше он считал, что люди от похода неотделимы; что ж, сейчас он попробует узнать, может ли быть верным обратное. Впрочем, с ним ведь оставался Рауль… Да и можно было попытаться разговорить Минсу: на первый взгляд он мог показаться кому-то немногословным или даже замкнутым парнем, но Герман был уверен, что это впечатление обманчиво

Герман вернулся в комнату. Расстегнув пуховик и присев на кровать, он слегка переупаковал свой рюкзак, расположив вверху него то, что в первую очередь должно было понадобиться ему в этот день. После повертел в руках маленький черно-серебристый фотоаппарат – подарок на день рождения от членов его команды, узнавших благодаря Вере, что вдохновленный профессиональными снимками из журналов о путешествиях Герман втайне мечтал запечатлевать такие же качественные кадры в своих нечастых поездках. Он слегка улыбнулся, вспомнив, как последние три недели перед отпуском в редкие свободные минутки оттачивал изученное по видеоурокам мастерство фотографии прямо в офисе – сначала Ален ворчал, что зря они ему подарили фотоаппарат, с помощью которого тот то и дело заставал всю команду врасплох, а потом в нем проснулась страсть к комическому позированию. Весь вчерашний день эта камера лежала в глубине его рюкзака, между запасных теплых вещей, поскольку фотографии всех тех видов, что они успели миновать, Герман наделал еще в прошлую поездку – пусть и не на профессиональную камеру, а всего лишь на смартфон. Но в этот новый день его ждали абсолютно новые впечатления, заслуживавшие того, чтобы впервые проверить его любимую игрушку в полевых условиях.

Вновь положив камеру в специальный мешок и сунув его в рюкзак, Герман застегнул куртку и взвалил свою ношу на плечи. Однако не успел он выйти в коридор, как столкнулся там с членами группы Катова. Вся их компания не выказывала никакого интереса к нему – они быстро рассеялись по своим комнатам. А вот Герман свое внимание на них обратил, подметив, какими они все были молчаливыми, недовольными и немного припухшими. Шутка ли – второй день подряд быть готовым в такую рань; хотя, разумеется, не только недосып сказался на отекшей внешности большинства из них. Герман вышел на улицу, не забыв прихватить в прихожей лыжи.

Рауль и Минсу уже стояли возле крыльца. Слегка запрокинув голову, еще не успевший спустить горнолыжные очки со лба на нос помощник гида жмурился, с удовольствием подставляя лицо утреннему солнцу. Герману сразу же бросилось в глаза, что оба были с пустыми руками.

– Где ваши рюкзаки?

– Скоро узнаешь, – хитро подмигнул ему Рауль.

– Ааа… кажется, я догадываюсь, – понятливо протянул Герман и ненароком взглянул в направлении здания кухни.

Втроем они находились в ожидании группы Катова минут десять; Герман, начав в какой-то момент переминаться с ноги на ногу по причине сурового утреннего холода, перебрасывался с Раулем полушутливыми репликами, над которыми тихо хихикал перебегавший взглядом с одного мужчины на другого Минсу. Они уже отставали от графика, но не настолько, чтобы это было критично – хоть Рауль и уточнил в какой-то момент время у помощника, он вел себя абсолютно расслабленно. Когда часть группы Катова, по-прежнему молчаливая, угрюмая, будто каждого ее члена одолевала какая-то особая внутренняя борьба, высыпала на улицу, Герман моментально замолк и невольно посерьезнел. Почти все были в сборе – не хватало только Антона. В глаза сразу же бросилось то, каким красным, обгоревшим было лицо Сергея. Уолкотт, скучая, зевал и порой тряс головой, жмурясь при этом, – он будто изо всех сил призывал свое сознание просветлеть. Катов с Сергеем изредка переговаривались, причем Катов выглядел слегка раздосадованным, что ему с трудом удавалось скрывать. В какой-то момент он замолк, проигнорировал очередное высказывание подчиненного, после чего с откровенной претензией в раздраженном голосе бросил ему:

– Ты в следующий раз держал бы язык за зубами.

– Так Антон не знает? – после небольшой паузы осторожно уточнил тот. Помолчав, Катов хоть и более спокойно, но все-таки сквозь зубы произнес:

– Главное, чтобы он не слышал деталей.

– Я думаю, вам не стоит беспокоиться. Он ваш верный цепной пес.

Катов сделал глубокий вдох, расправив плечи, немного задрал подбородок и, глядя куда-то вдаль, сухо и властно отозвался:

– Беспокоиться не в моей натуре. Я просто слишком хорошо знаю его, чтобы понимать, где стоит подстраховаться. Я сам его создал.

– Ну да, ну да, – покивав, согласился Сергей. На этом его смартфон оповестил владельца то ли о входящем сообщении, то ли о новом электронном письме. Тот вытащил устройство из внешнего кармана своей куртки и посмотрел в экран. Поморщившись, Катов утомленно приложил руку ко лбу и сказал:

– Выключи звук, чтобы меня не бесило.

Сергей тут же молча щелкнул кнопкой сбоку корпуса, после чего быстро настучал ответ и убрал смартфон обратно в карман. Герман обратил внимание на Рауля – закусив губу, все это время гид глядел на группу Катова исподлобья то ли с любопытством, то ли с легкой насмешкой.

Наконец, на крыльце появился Антон.

– Ты чего тормозишь? – тут же сорвался на него Катов. – Теперь мы из-за тебя опаздываем.

Антон на мгновение застыл в изумлении, но тут же нахмурился и, начав спускаться по ступенькам, процедил:

– Извините.

Подумав и глубоко вдохнув, Катов решил сменить гнев на милость.

– Ладно, ладно, – небрежно махнул он рукой.

Антон тем временем встал рядом с Сергеем. Он вперил было мрачный взгляд в снег, но потом, встрепенувшись, резко поднял голову и уставился на Рауля. Он долго смотрел на него не мигая, но в конце концов хмыкнул и, крутанув шеей, вновь уставился себе под ноги, грузно упершись руками в лыжные палки.

На этом Рауль хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание. Он вкратце рассказал путешественникам план предстоящего дня, и лишь в этот момент Герман понял, что вечером накануне, в отличие от ушедшей с Дарио группы, они его не обсудили. Это показалось ему весьма странным. Он всмотрелся в лицо друга, непроницаемое в эти минуты. С другой стороны – а мог ли Рауль заставить группу Катова слушать вчерашним вечером?

– Озеро, мимо которого проходит наш путь, – одна из красивейших достопримечательностей данного кантона, – продолжал повествовать тем временем Рауль. – Его история довольно интересна, ну а вид… как вы уже наверняка не раз слышали, раз избрали этот маршрут, вид просто неописуем – его надо прочувствовать. Многие отзываются об этом потаенном уголке, как об оазисе среди льдов; кто-то сравнивает его даже с тем, как они представляют себе космические пейзажи на других, отдаленных от нас планетах. Но скоро вы сами сможете составить свое мнение о том, что предстанет перед вашими глазами. – Рауль с видимым напряжением заставил себя улыбнуться и расслабил

– Болит все.

– Конечно, болит, – согласился Рауль. – Сегодня движение будет по ровной поверхности, никаких подъемов на лыжах не предвидится. Будет полегче.

Громко цокнув языком, Антон переступил с ноги на ногу и закатил глаза. Герман тут же вдумался в собственное состояние, в то, как тяжело было ему подниматься с кровати, делать зарядку и даже идти на завтрак; но к этому моменту то ли его тренированные мышцы уже действительно не ощущали дискомфорта, то ли он уже привык к нему. Он был бодр и рвался вперед, поскорее к своей вершине.

Внимательно осмотрев путешественников, с которыми свел его поход в этот раз, Рауль вновь слегка улыбнулся, уже более естественно и даже с какой-то бросившейся в глаза Герману хитрецой, после чего изрек:

– Прежде чем мы двинемся в путь, у нас осталось одно немаловажное дело. Как вы думаете, какое?

– Смириться с неизбежным, – тихо буркнул Антон, чем заставил Германа на себя покоситься. Проигнорировав его слова, гид торжественно объявил:

– Нам нужно распределить провизию.

– В каком это смысле – распределить провизию? – возмущенно вымолвил Антон. Он тут же переглянулся с Сергеем, а Катов – с Уолкоттом. Рауль, видимо, догадывался, что эта новость застанет группу Катова врасплох; однако, не дав себе сполна насладиться зрелищем, он махнул рукой и призвал всех последовать за ним и Минсу в столовую. Стандартная практика, подумал Герман – когда кухни на пути не предвидится, и туристам, с гидом или без, приходится готовить себе еду самостоятельно, ее порции, как и утварь, следует равномерно распределять между участниками похода. Это было упомянуто в описании маршрута, с которым каждый из группы должен был ознакомиться. С утра Герман об этом подзабыл, но изученная информация быстро всплыла в голове.

Катов первым сдвинулся с места вслед за Раулем.

– Ты идешь? – бросил он Сергею, который в этот момент делал селфи на фоне гостевого домика. Встрепенувшись, тот убрал смартфон в карман и поспешил за грузно продолжившим идти вперед начальником, а Герман последовал за ними, оставив Уолкотта и Антона позади.

– Телкам ты это своим, что ли, шлешь? – спросил у подчиненного Катов.

– Ну да.

Они шли так медленно, что Герман хотел уже было их обогнать, однако тут же решил, что смысла торопиться нет – все равно раньше, чем все остальные подтянутся к зданию кухни, ничего не начнется. Тем временем Катов, помолчав, продолжил, обращаясь к Сергею:

– Слушай, если бы я так же ради них старался, это была бы не жизнь, а тоска.

– Ну… приходится все же что-то делать, чтобы держать их внимание, – неуверенно произнес тот.

– Ты серьезно? – Катов недоверчиво взглянул на него, подняв бровь, и фыркнул. – Хотя в твоем случае… Хм. Впрочем, скоро – ты понимаешь – скоро они сами будут за тобой бегать, помяни мое слово. Тебе даже разговаривать с ними не надо будет.

– Даже разговаривать? – с восторгом изумился Сергей и тут же более задумчиво добавил: – Но как же… Разве не с общения все начинается?

– Я тебя умоляю. В нужное время в нужном месте костюм подороже, и они у твоих ног. Пылинки сдувать будут. – Катов усмехнулся. – Я всегда так делаю. Учись у лучших, и лет через… – он смерил Сергея взглядом, – через несколько будешь как я.

– Хоть бы, хоть бы…

– Только не женись, не повторяй этой моей ошибки. Эта стерва… – зло процедил Катов. – Казалось бы, не дал ей захапать всего того, на что она претендовала; а в итоге мне все это только о ней и напоминает теперь.

– Часы тоже? – живо поинтересовался Сергей.

– Теперь уже только часы. Остальное все якобы совместно нажитое я уже поменял – дом, квартиру… Помимо прочего, даже всю ее винтажную коллекцию ваз удалось сбагрить какому-то коллекционеру, хотя, насколько я выяснил, они не очень-то подлинные. Но самое неприятное то, что мне пришлось свой «Майбах» менять, – Катов сделал паузу, вслед за которой в его голосе вновь появилась доля злобы, смешанная на этот раз с досадой, – из-за того, что она кого-то наняла, чтобы по моему бедняжке битой прошлись; да и «Порше» ее я только за полцены смог другу всунуть, плюс с гардероба ее пришлось немало скинуть…

– Жаль я не попал на вашу распродажу, – посетовал Сергей.

– Распродажу? – Катов рассмеялся. – Да нет, на все то, что могло бы представлять какой-то интерес для тебя, низких цен не было. Впрочем, скоро… – Катов оглянулся куда-то вдаль, позади Германа, – скоро ты уже выйдешь на совсем другой уровень. Ты ведь держишь это в мыслях? – Катов повернул голову к Сергею и одарил его долгим выжидательным взглядом.

– О чем вы, Максим! Разумеется! Я только и жду этого дня, – горячо затараторил тот.

– Арчи… Арчи, как оказалось, по-русски говорит скверно, а вот при Антоне держи язык за зубами.

– Теперь уж точно.

Герману вдруг стало понятно, почему при нем некоторые члены группы Катова свои дела обсуждали открыто, ничуть его не стесняясь. Он ведь действительно мало что понимал из того, что они говорили, и повлиять ни на что не мог. Катов, должно быть, прекрасно это осознавал и потому никакой угрозы с его стороны не видел. Герман испытывал гамму неприятных эмоций от столь странного и непривычного соседства с людьми, которые казались ему замешанными в чем-то сомнительном – с каждым часом он все больше в этом убеждался. Как бы то ни было, Герман продолжал идти за Катовым с Сергеем, вынужденный слышать, помимо их разговора, еще и то, как плетущийся позади него Антон что-то недовольно бубнил себе под нос. Вскоре Германа опередил Уолкотт. На последних шагах он присоединился к Катову, который тут же полностью переключил на него свое внимание, поприветствовав фамильярным «Арчи!», но на этом они уже подтянулись к зданию и зашли внутрь.

Когда все участники группы в полном составе переступили порог столовой, они увидели расставленные на длинном столе бумажные пакеты, в которых, как пояснил Рауль, находились необходимые для маршрута продукты. Рядом со столом, сложив руки на груди, стоял повар Сильван. На ломаном английском, который то и дело поправлял Рауль, он вкратце

– Снимайте рюкзаки, – скомандовал Рауль так буднично, что на фоне его интонации весь тот негатив, который так и сочился на разные лады из членов группы Катова, на время будто бы отступил, хотя далеко не сразу все последовали его словам. Гид бегло осмотрел, у кого сколько пустого пространства было в рюкзаках, и принялся по одному лишь ему ведомому принципу раздавать бумажные пакеты участникам похода и Минсу, а также размещать их в собственном рюкзаке.

– Что, говоришь, тут у нас? – Антон заглянул внутрь полученного из рук гида пакета. Он тут же расплылся в усмешке и достал оттуда нечто прямоугольное, в цветастой шуршащей обертке.

– Что это? – уныло поинтересовался Сергей, не глядя заталкивая в свой рюкзак протянутый ему сверток.

– На. – Антон кинул коллеге то, что успел повертеть в руках. Четко поймав этот элемент провизии, Сергей рассмотрел его обертку:

– Энергетический батончик? Со вкусом яблока?

– Кто-нибудь знает, на черта нам их столько в эти два дня? – спросил Антон, вновь заглядывая внутрь пакета.

– Чтобы ты успел соскучиться по нормальной пище, – с усмешкой пожал плечами Сергей и, с хрустом разорвав упаковку, откусил кусок батончика. – Фу ты, кислятина какая! Что, ничего получше нельзя было купить? – Скривившись на мгновение, он помолчал, а потом сделал шаг к Катову, находившемуся прямо возле Германа, и шепнул ему на ухо: – Я, конечно, все понимаю, Уолкотт – любитель походов и все такое… Но в следующий раз, в уже других наших обстоятельствах, давайте лучше устраивать тимбилдинги в каких-нибудь спа-отелях, по классике…

Катов ничего ему не ответил. Зато Антон в это же мгновение хмыкнул собственным мыслям и произнес:

– Мда, хорошо, что я с собой настоящих яблок взял.

Слышавший и прекрасно понимавший все, о чем шла речь в полный голос, Рауль только сейчас решился осторожно встрять в разговор:

– Видите ли, обычно мы не берем в поход свежие фрукты и никому не советуем этого делать, по причине их тяжести… Все это было в наших электронных письмах. Я бы на вашем месте даже подумал о том, чтобы оставить их здесь…

– Ага. Еще чего. Я их для себя купил, а не для того, чтобы здешним вашим работникам вечер благотворительности устраивать.

– Ваше право, – сухо отозвался Рауль. – И все же я бы посоветовал вам прислушаться, ведь с такой дополнительной тяжестью двигаться вам будет намного сложнее…

– Ой, – перебивая его, нервно отмахнулся Антон. – Не думаю я, что к тебе вообще стоит прислушиваться, горный герой.

Рауль нахмурился, явно не понимая, к чему это было сказано. Герман лишь догадывался, что, получив краткий нагоняй от начальства, Антон теперь трусливо вымещал обиду на ком-то, кого счел слабее себя. К сожалению, Рауля его реплика действительно задела – те отблески надуманной непринужденности, которые Герман наблюдал все утро, на время исчезли с его лица.

Разобравшись с провизией, путники вывалились на улицу.

– Ужас как тяжело.

– Кирпичи у них там в этих пакетах, что ли?

– На черта нам все это тащить?

– Не так надо спросить. Почему это именно мы должны этим заниматься? – переговаривались члены группы Катова между собой по-русски. Идущему впереди них Герману показалось, что одна из реплик была сказана голосом Уолкотта.

Снаружи, неподалеку от здания кухни, их всех уже поджидали Лаурин, Катарина и Бланш. Придерживая собаку за ошейник, управляющий что-то обсудил с подошедшим к ним Раулем, после чего вместе с Катариной громко пожелал всей группе удачи. Герман тоже решил приблизиться к ним, чтобы попрощаться лично, после чего в последний раз ласково потрепал Бланш за ухом.

Теперь вся группа, помимо гида и его помощника, состояла из пяти человек. Они вновь выстроились вереницей: Рауль, за ним Герман, потом Катов, Уолкотт, Сергей и Антон. Минсу по-прежнему шел замыкающим. Потихоньку все они двинулись в путь. Герман окинул взглядом здания кухни и медпункта, меж которых пролегало в этот день начало их маршрута, и обернулся на гостевой домик, с некоторым сожалением оставляя его позади.

Надев лыжи по команде Рауля, путешественники спустились с холма, на котором располагался туристический лагерь Энциан. Внизу сразу же стало очевидно, что все пространство чуть левее, на северо-востоке, занимали подобные высокие снежные холмы, так неуместно заслонявшие собой вид на горы впереди – лишь уже сопровождавшая путников в первые сутки похода горная цепь по-прежнему продолжала вздыматься над горизонтом.

Некоторое время группа шла вдоль леса, край которого уходил слегка вкось на юго-запад. В отличие от предыдущего дня, когда восторгавшегося видами Германа подбадривали восхищенные восклицания Мэри и Шарлин, в это утро за его спиной поначалу было слышно лишь натужное многоголосое пыхтение. Однако вскоре и оно поутихло, поскольку в отличие от Катова, еще старавшегося не отставать, его коллеги и Уолкотт держали между собой уже приличные дистанции. Темп второго дня планово был медленнее: в расписании учли усталость участников, поэтому в эти сутки им предстояло пройти намного меньшее расстояние, и преодолеть его все должны были к шести часам вечера.

Герман то и дело с любопытством осматривался по сторонам. Однако это утро являло пейзаж пока что довольно однообразный: все тот же темный, припорошенный снегом хвойный лес, верхушки деревьев которого соперничали с горами в тяге к небесам, по правую руку; все те же высокие снежные холмы и скальные образования, то и дело сменявшие друг друга, но непременно заслонявшие собой горизонт, – по левую. Цепи гор за ними в какой-то момент были уже далеко; путники будто зашли в тоннель, из которого была вырезана верхняя часть, что позволяло видеть над собой узкий кусок неба. Что холмы, что скалы, что деревья – все было настолько исполинских размеров, что Герману в душу закралось ощущение, будто они, семеро путешественников, вдруг вышли из освоенных человеческими существами земель, и вот-вот откуда-то издали должны были бы раздаться шаги великанов, которым принадлежат эти владения. Мимолетная детская фантазия породила улыбку на его лице, начинавшем потихоньку зарастать легкой, практически незаметной еще щетиной, но ощущение, что он слишком мал для окружавшего его в эти мгновения мира, прочно засело в его голове. Оно не было каким-то давящим или гнетущим; напротив, заставляло поверить, будто где-то здесь Герман может стать частью чего-то царственного и непостижимого.

Однако несмотря на весь неподдельный восторг, на все наивные плоды его воображения, время от времени у него екало в солнечном

Герман снял с себя рюкзак и попробовал прощупать правую лопатку левой рукой, заведя ее снизу назад, но это и без теплой толстой куртки сделать было довольно трудно. Как бы то ни было, проблема не показалась ему заслуживающей внимания. Слегка перетряхнув рюкзак, Герман отрегулировал длину лямок и снова надел его на себя. Неприятное ощущение под лопаткой полностью не оставило, но было терпимо. Хоть какая-то боль – это обязательная спутница при нелегкой физической нагрузке. Герман удивился бы куда больше, если бы у него вообще ничего не болело.

Вновь тронувшись с места, он подъехал к продолжавшему стоять Раулю, и гид уточнил, все ли у него в порядке. Откровенно поведав о своих ощущениях и мыслях на этот счет, Герман изъявил намерение следовать дальше в прежнем темпе.

– Аккуратнее, – предупредил его Рауль, – если вдруг разболится сильнее, обязательно дай мне знать.

Он уже было отвернулся и сделал пару шагов вперед, но внезапно из его закрепленной на лямке рюкзака тангенты раздался голос Минсу:

– Прием, подождите конец группы. Хотят говорить с вами.

Рауль остановился и круто развернул верхнюю часть туловища. Герман через плечо увидел, что Катов и Уолкотт уже практически догоняли его, а Сергей с Антоном отчаянно махали руками издалека. Осознав, что шедшие впереди люди остановились, оба подчиненных Катова кое-как доехали до них, что-то изложили своему хмурившемуся начальнику, на что стоявший между ними Уолкотт с нарочитым безразличием отозвался по-английски:

– Почему бы и нет.

Катов приложил руку ко лбу и пару раз кивнул, соглашаясь, после чего простер ладонь в сторону гида, будто позволяя Сергею и Антону обратиться к нему напрямую. Уолкотт старался скрыть свое любопытство, но оно было очевидно; такое любопытство, присущее человеку, толкнувшему других на некое сомнительное занятие и ожидающему теперь, что же из этого выйдет. С этим лицом выглядывал он из-за левого плеча Катова; голова Сергея была чуть ниже физиономии Уолкотта, а Антон, в свою очередь, вообще высовывался чуть ли не из зоны подмышки своего обгоревшего коллеги, что со стороны делало всю их компанию похожей на раскрытый человеческий веер.

– Привал…

– Нам нужен привал!

– Я больше не могу.

– Это слишком для такого раннего утра… – наперебой принялись восклицать тяжело дышавшие Антон и Сергей. Герман на мгновение развернулся, чтобы взглянуть на реакцию друга. Глаза Рауля были скрыты очками, но брови под ними взметнулись в непонимании и удивлении. В ответ на молчание застигнутого врасплох гида раздалась еще пара попыток выклянчить привал; Катов и Уолкотт ничего не говорили, но, судя по их тяжело опиравшимся о палки фигурам, они были абсолютно солидарны с просителями.

– Не положено, – ответил, наконец, на все это Рауль. – У нас сегодня и так запланированы две длительные остановки: одна на обед, одна у озера. Больше никак невозможно. Если только, конечно, необходимость привала не связана с травмой…

– У меня травма! – вскинул руку Сергей.

Рауль мгновенно преобразился: он сосредоточился, нахмурился и, подавшись в его направлении, даже приподнял очки на лоб.

– Что случилось? Когда? Какая именно травма?

– Моральная! И если не отдохнем, будет и физическая, я вам точно говорю.

– А… вы это, как это – образно говорите, да? – смекнул Рауль и выпрямился. Поскольку никаких возражений на это не последовало, он заключил: – Вы просто слегка перетрудили мышцы с непривычки. Возможно, еще и не выспались. Ничего страшного. Двигайтесь осторожно, через некоторое время вы приспособитесь к нагрузке, и вам станет полегче, – пообещал Рауль. – Давайте, давайте. Привал на обед уже совсем скоро.

С этими словами гид развернулся и продолжил путь.

– Это просто каторга какая-то, – простонал Антон. Герман тем временем двинулся вперед за Раулем. Группа Катова, включая ее продолжавшую недовольно бубнить часть, чуть помедлив, последовала за ними.

Громко хлопая крыльями, с дерева сорвалась и улетела куда-то в чащу леса крупная птица; повернув голову на звук, Герман не смог уловить ее взглядом – лишь снег обвалился с пары елей. В любом случае это его слегка взбодрило: практически все время после связанной с легким недомоганием в спине остановки Герман шел машинально, поглощенный своими внутренними ощущениями. Сейчас же, очнувшись, он увидел, что Рауль в очередной раз приостановился, посматривая на то, как продвигается его группа, после чего огляделся сам. Герман прикинул, вспоминая очертания хорошо изученной им карты местности, что сейчас конечная цель их путешествия – гора – находится, скорее всего, практически точно на севере от них, за высокими снежными холмами. Этот и следующий дни всем предстояло дать небольшой крюк.

Когда время перевалило за двенадцать, гид остановился и сошел с лыжни.

– Здесь устроим привал на обед, – пояснил он Герману, и два друга разговорились, поджидая остальных. Рауля, в частности, интересовало, продолжает ли Герман испытывать неприятные ощущения под лопаткой. Герман признался, что уже и думать о ней забыл.

Когда пыхтевшая группа Катова вместе с сохранявшим непринужденный вид Минсу, наконец, добралась до них, Рауль скинул с себя свою ношу и отстегнул от ботинок лыжи, одновременно с чем объяснил подъехавшим цель их остановки.

– Обед? Прямо здесь? – спросил пытавшийся отдышаться Сергей. Он уже успел отбросить палки в сторону и теперь упирался руками в колени.

– Да. Снимайте рюкзаки, лыжи и устраивайтесь поудобнее. Предлагаю расстелить коврики тут, возле этого камня. – Гид сделал пару шагов к вздымавшемуся из земли, словно гребень волны, скалистому образованию – не самому внушительному, едва ли достигавшему двух метров в своей самой высокой точке, – и пару раз похлопал по нему рукой. Антон, выделявшийся из всех одетых в темные или же приглушенные тона членов группы

– А потом – опять туда? – с долей неприкрытого раздражения спросил он, указывая рукой вперед, в сторону, где по-прежнему виднелся такой же тоннелеобразный пейзаж: снежные холмы и скалистые породы – слева, чаща леса – справа. Рауль на всякий случай обернулся.

– Ну да, там пролегает наша тропа, – вновь поворачивая голову к Антону, сказал он с откровенно недоумевающей улыбкой.

– Никаких троп поразнообразнее придумать не могли? – недовольно пробубнил тот, и тут же впервые за все это время на нытье подчиненного решил отреагировать Катов.

– Цыц, – коротко бросил он, даже не взглянув на него.

Антон тут же замолк и поджал губы. Герман отчетливо услышал, как Рауль прошептал себе под нос по-французски: «Господи, да что же им вечно ничего не нравится?» Однако на лице руководителя похода это никак не отразилось. Он снял с себя рюкзак и лыжи и предложил всем последовать его примеру, что Герман с Минсу и проделали. Помощник гида тут же подскочил к Раулю и принялся помогать тому раскладываться. Герман приподнял очки на лоб и потер рукой в перчатке немного уставшую от них переносицу, после чего тоже к ним присоединился.

Группа Катова же раскладываться не спешила. Хоть их рюкзаки, как и отстегнутые лыжи, уже давно были на земле, компания стояла тесной кучкой, бок о бок друг с другом. Большая ее часть все еще пыталась отдышаться.

– Можете пока пофотографироваться, – повторил заученное когда-то выражение Рауль, помогая Герману расстелить его коврик на неровной снежной, даже местами слегка заледеневшей, поверхности у каменной глыбы.

– Пофотографироваться? С чем? – фыркнул Катов и переглянулся с Уолкоттом, который в ответ на это едва заметно кивнул и сложил руки на груди. – Я все эти горы ваши не в первый и даже не в десятый раз вижу.

Сергей пожал плечами и постарался отойти так, чтобы не попадать в поле зрения начальника. Встав неподалеку от двухметрового камня, возле которого остановились путники, он принялся делать селфи на его фоне. Долго ему, впрочем, держать свое занятие в тайне не удалось. Сразу же заметив отсутствие одного из подчиненных в непосредственной близи от себя, Катов мгновенно установил его местонахождение и слегка усмехнулся; другие скучавшие члены его группы тоже перевели на Сергея взгляды и принялись открыто наблюдать за его действиями со смешливым любопытством.

– Ты лицо свое видел? – хмыкнул Антон в какой-то момент.

– Тебе чего-то не нравится? – отозвался задетый обгоревший коллега, опуская руку со смартфоном, и посмотрел на Антона с неприкрытой неприязнью. Продолжая самодовольно ухмыляться, тот описал ладонью овал вокруг собственной физиономии, едва до нее не дотронувшись, и пояснил:

– Ты как лобстер.

– А. – Голос Сергея зазвучал гораздо спокойнее. Он вновь поднял руку со смартфоном на уровень глаз и, глядя в экран, небрежно бросил: – Фоторедактор мне в помощь.

Сделав еще несколько кадров, он неспешно зашагал обратно к Катову и окружавшим его лицам, на ходу листая снимки.

– Ну и зачем тебе все это? – ехидно поинтересовался Антон.

– Катю помнишь? – равнодушно ответил вопросом на вопрос Сергей, не отрываясь от экрана. – Ей пошлю, пусть в курсе будет, какой я спортивный и разносторонний, природу люблю. Сейчас же ей пошлю и Тане… и Лере еще.

– Ага. Как? – хмыкнул вдруг Катов. Он успел достать из своего рюкзака, наполнить чаем и поставить на землю кружку и теперь закручивал крышку термоса.

– В каком смысле? – Сергей поднял на него полные настороженности глаза.

– Так тут же не ловит ничего.

– Что не ловит? Где не ловит ничего? – запаниковал Антон, выуживая смартфон из внешнего кармана своей куртки.

– Этот предупреждал вчера, – сказал Катов, кивая в сторону занятого приготовлением обеда Рауля, и нагнулся, чтобы убрать термос в рюкзак и поднять кружку с земли.

– Что-то не помню я такого, – сказал мгновенно сникнувший Сергей. С кислой миной он еще раз взглянул на экран смартфона, пролистывая только что сделанные фотографии. Продолжавший держать в руках свое устройство Антон бегал глазами от него к начальнику и обратно.

– Было, было. Перед сном. – Катов шумно хлебнул из кружки. – Впрочем, возможно, он мне одному сказал – Арчи это только от меня узнал.

– Что? – с безразличием переспросил Уолкотт.

– Говорю, что утром только сказал тебе о том, что дальше интернета нет.

– А. Да.

– В смысле – нет интернета? – вконец растерялся Антон. – Блин, разрядился на четверть, как так вообще? – Молча потыкав после этого в экран своего устройства, он уточнил: – Он почему-то сейчас у них накрылся, или это здесь в принципе так?

– В принципе так, – кивнул Катов. Тогда Антон, выдержав небольшую паузу, менее растерянно и куда более сердито воскликнул:

– Что это вообще за организация такая?

– Как же так? – вторил ему Сергей, не отводя взгляда от экрана. – И когда он появится?

– В Женеве, – пожал плечами Катов.

– В Женеве?! – вскричал Антон, а Сергей запричитал:

– Как же теперь дожить до Женевы…

– Раз я смог смириться, то ты и подавно должен, – наставительно произнес Катов.

– Ну да, ну да… – тут же согласился Сергей, не вполне, впрочем, убежденный и по-прежнему расстроенный сверх меры.

– Вот уж не думал я, что отправлюсь в поход по якобы передовой стране, а окажусь в прошлом веке, – бурчал Антон.

Причитания двоих подчиненных Катова продолжались, в это время Герман помогал Раулю и Минсу готовить обед – поначалу они отнекивались и настаивали, чтобы тот просто отдохнул, но потом с благодарностью приняли его инициативу, и он установил горелку и подготовил кухонную утварь. Однако даже занятый, казалось бы, делом Герман слышал возгласы и бурчание в кругу Катова, и зудящий фон вернул мужчину к мыслям, которые так до конца его и не покинули. Герман начинал потихоньку увязывать вчерашние реплики Антона с тем, в каком окружении ему предстояло пройти маршрут; он все лучше разбирался, что из себя представляла группа Катова, с которой у него уже тоже успел состояться едва ли дружелюбный разговор. Негостеприимное, невоспитанное общество, а Антон – один из них. И это, похоже, многое объясняет, не совсем уверенно заключил Герман, коротко взглянув на него…

То, что Герман опять задумался о случившемся вчерашним вечером, произошло против воли. Это заставило его расстроиться, что уже в который раз приходится прикладывать усилия к тому, чтобы поднять самому себе настроение, которое в этих местах должно быть натуральным образом приподнятым. Вот и сейчас он хоть и насильно, но все

Вскоре обед был готов. Группа Катова, наконец, расстелила свои коврики и расположилась на них, на сей раз не побрезговав обосноваться вблизи от других участников похода. Герман, как и планировал изначально, сел рядом с Раулем и Минсу. Обе группы сразу же заговорили о разных вещах. Обращаясь к другу и помощнику, гид вкратце упомянул о видах, их окружавших, и постепенно разговор перетек на абсолютно отвлеченные темы: так, Герман в какой-то момент поинтересовался, можно ли в этих местах столкнуться с опасными дикими животными и что делать, если да. Рауль ответил, что встретить кого-то действительно опасного здесь очень маловероятно, после чего пространство заполнилось шуточной дискуссией на тему: существуют ли реально эффективные способы самообороны против свирепых лесных кабанов. Все это плавно, даже незаметно перешло в обсуждение боевых искусств, которыми никто из троих, включая лишь в далеком детстве изучавшего основы тхэквондо Минсу, не владел. Герман, впрочем, не стал скрывать, что пару-тройку действенных приемов знает, так что постоять за себя, если что, сумеет; в ответ на это Рауль с хитрецой предложил проверить его силу и вызвал сразиться в армрестлинге. Противостояние состоялось тут же, как только находчивый помощник гида умудрился высмотреть неподалеку и подкатить им камень, подходящий для того, чтобы опираться о него локтями. Три, два, один… Долгая, напряженная минута… Минсу осторожно предложил объявить ничью.

– Это же сколько кодов надо отпечатать на клавиатуре, чтобы так натренировать мышцы? – хмыкнул Рауль, слегка потирая запястье – довольно тонкое и сухое, как и он весь; даже не укладывалось в голове, что в этом теле было столько мощи. В ответ на его слова Герман рассмеялся.

– Признавайся, у тебя-то откуда такая сила?

– Может, помнишь, я упоминал, что я альпинист? – Он снова хмыкнул и тут же весело заявил: – На этой руке я как-то раз минут двадцать провисел на Гран Парадизо, пока Ян разбирался с заевшим карабином.

– Двадцать минут? Да ну, сочиняешь, – миролюбиво поддел его Герман.

– Ничуть. Как только мы попадем в среду моего обитания, ты сам убедишься в широте моих возможностей, – усмехнулся гид. Продолживший улыбаться Герман в этом и не сомневался, но дружеское подтрунивание есть дружеское подтрунивание.

– Рауль правда очень сильный и ловкий… Мне до него далеко, – вставил вдруг Минсу и резко замолк, будто слегка удивившись тому, что из его уст что-то вырвалось.

– Ты делаешь тот комплекс упражнений, которые я советовал тебе выполнять? – тут же уточнил у него Рауль.

– Каждое утро не получается…

– Ну смотри, все зависит только от тебя и того, сколько времени ты решаешь потратить на развитие своей силы…

Рауль заговорил с Минсу о каких-то особых утренних тренировках, а Герман допил чай, после чего откинулся назад, на локти. Задрав голову вверх, он уставился на небо, еще безоблачное, такое безмятежное и безбрежное в вышине, ограниченное лишь вырезавшими из него север и юг верхушками леса да камней. Герман отвлекся от разговора гида с помощником, давая им обсудить свои вещи, но тут же неизбежно начал слышать слова группы Катова.

Катов в эти мгновения говорил:

– А тебе какая разница? Ты же ничего не делаешь.

– Я ничего не делаю? – искренне возмутившись, переспросил Антон.

– Тебе дали возможность заняться этим твоим проектом, как его?

– Конфигурация операционной системы, – с вызовом заявил Антон. Герман не смог удержаться, чтобы сквозь прикрывавшие глаза очки покоситься на него. Учитывая, какие напряженные мыслительные процессы запечатлелись на лице Катова, Герман сделал вывод, что тот не вполне понимал всю терминологию. Действительно, Катов нетерпеливо махнул рукой со словами:

– Да, вот это все. Я давно дал тебе добро на эту конфигурацию, уже полгода как.

– Так я ею и занимаюсь.

– Тогда почему я еще никаких наработок не видел?

– А вы думаете, это легко? Тем более что постоянно приходится отвлекаться. То у кого-то программа заглючила – они еще и как обычно при этом паникуют, что все сломалось – и мне приходится лично бегать в поисках техника, который никогда не отвечает на звонки; между прочим, обратите внимание на этот факт; то у кого-то выскакивает какая-то системная ошибка, или кто-то косорукий нажимает на вирусную ссылку, и мне приходится гонять второго подчиненного туда-сюда.

– Я, кстати, не видел, чтобы он сам что-то хоть раз чинил, – скептически добавил Сергей, кивнув в сторону Антона, но посматривая при этом на Катова.

– Я тебе что, рабочий какой-то, что ли? Я начальник отдела информационных технологий! Я вообще не обязан знать, как все это делается, раз уж на то пошло. А надзирать за всеми – довольно тяжелая работа, вообще-то.

– Ну не знаю, – задумчиво возразил Сергей, поправив рукой прядь волос, выбившуюся из-под шапки и попавшую ему на глаза. – Как ни пройду мимо твоего офиса, ты то в компьютер играешь, то в телефоне сидишь.

– А что я могу сделать, если ты постоянно не вовремя проходишь?

– Чего ты пристал, действительно, – бросил Катов Сергею, после чего уставился на Антона. – Но раз уж заговорили об этом – как вернемся, даю тебе еще неделю. По ее истечении покажешь мне хоть какой-то сдвиг в твоем проекте. – Антон при этом почесал свою голову. – Повторю, я не до конца понимаю, в чем может быть его конкретная польза для нашей компании, но…

– Как это – не понимаете? – возмутился Антон. – Я же объяснял…

– Занимайся, занимайся. – Катов сделал останавливающий жест. – Но по истечении недели проект мне на стол, на какой бы стадии он ни был.

– На стол не могу, – оскалился Антон. – Там все в компьютере.

Катов смерил его слегка брезгливым взглядом.

– Уверен, ты меня понял, – немного помолчав, сказал он, после чего повернулся к Уолкотту.

«Начальник отдела информационных технологий? – задумался над услышанным Герман, закладывая руки за голову и глядя в небеса. – Да, пусть в довольно крупной компании, так или иначе влияющей на мировую экономику. Но все же – начальник, суть обязанностей которого сводится к проверке, все ли оборудование, все ли программы в компании работают? Который, пользуясь непониманием вышестоящих инстанций, создает видимость занятости в ненужном и, похоже, несуществующем проекте лишь для того, чтобы его не загружали чем-то более тяжелым? И он критиковал меня и мою программу? – Герман еще немного подумал, что подвело его к новому вопросу: – Чем вообще может быть так важен начальник отдела информационных технологий, раз его, выделив из всех других сотрудников, взяли с собой на выездной корпоратив люди, занимающие, судя по всему, довольно высокие должности?..»

Привал на обед закончился быстро. За

– Если будем двигаться дальше в том же темпе, то часа через два мы доберемся до озера, – добавил он.

XIV

Минут через сорок последовавшего путешествия перед группой открылась более просторная местность: присыпанные снегом скалы измельчали, превратившись в небольшие каменные выросты, а массы белых холмов слегка расступились – только вдалеке они еще закрывали линию горизонта своими волнами. Теперь туристы не жались вплотную к уходившему вправо, на юг, лесу, вдоль которого они продолжали тем не менее следовать на пути к озеру.

Эта местная достопримечательность не была большой – человек мог обойти ее неспешным шагом меньше, чем за двадцать минут; однако она была тайной жемчужиной кантона, по земле которого путешественники прокладывали себе лыжами путь. Герман был наслышан об уникальности этого спрятанного среди лесов и гор природного объекта, привлекавшего, несмотря на свои размеры, искушенных ценителей прекрасного на протяжении круглого года; но то, что предстало перед его глазами, восхитило гораздо больше, чем он того ожидал.

В этот выдавшийся особенно холодным февраль озеро стояло замерзшим. Из-за гулявшего здесь порой ветра толстый слой льда не был занесен снегом. Издали поверхность напоминала слегка матированное зеркало, отражавшее все оттенки и сглаженные грани окружающего мира, а при ближайшем рассмотрении она становилась прозрачной, насыщенной глубоким цветом и чистой, будто срез синего благородного мрамора. Этот мрамор переливался всевозможными оттенками – от берлинской лазури до бледно-василькового у белых трещин, которыми был испещрен лед, – как толстыми, так и тонкими, словно паутинка. С восточной стороны и, соответственно, слева от подобравшейся к озеру практически точно с севера группы Рауля над ледяной гладью нависала внушительных размеров скала; как впереди, так и справа водоем обрамлял бесконечный лес.

Рауль затормозил и обернулся, не дойдя до замерзшей поверхности метров пяти. Герман же сошел с лыжни, сделав шаг в сторону, и еще немного проскользил вперед. Оставив позади себя гида и остановившуюся за ним группу Катова, он максимально близко, насколько ему позволяли носы лыж, подошел к краю берега, плавно переходившего в застывшие воды. Некоторое время он молчал, напитываясь той фантастической силой, которую даровали это чудо природы и царивший здесь волшебный воздух. Герман даже приспустил шарф, чтобы несмотря на холод без преград вобрать в легкие побольше этого дивного эфира – именно такое слово пришло вдруг на ум ему, привыкшему к затхлому, загазованному воздуху мегаполисов, когда он чуть не захлебнулся опьяняющей свежестью.

– Теперь я понимаю, почему вы водите группы сюда, – созерцая открывавшийся его горящим глазам пейзаж, прошептал он с неподдельным восхищением, когда сделавший на лыжах несколько шагов вперед Рауль остановился рядом. Гид хмыкнул, довольный произведенным эффектом.

– Сюда редко ступает нога человека. И в этом особая прелесть этих мест.

Недолго думая, Герман скинул со спины рюкзак, снял лыжи и выудил из поклажи теплую фотосумку, откуда достал камеру.

– Бывает, что фотоаппараты при такой минусовой температуре отказываются работать, – предупредил его Рауль.

– Я подготовился, – уверил его Герман и, слегка расстегнув куртку, достал из внутреннего кармана нагретый теплом его тела аккумулятор. Вправляя его в камеру, он заметил, как гид с удовлетворением кивнул.

Хорошенько поразмыслив над тем, что и как ему хотелось бы запечатлеть в кадре, Герман сделал несколько снимков, попытавшись расположить объектив камеры так, чтобы скала для гармонии композиции не занимала больше трети слева. Остальные участники похода, проведав, что стоянка в этих местах продлится некоторое время, принялись располагаться на отдых. Герман слышал, как шаги уже снявшей лыжи группы Катова удалились по скрипучему снегу куда-то в сторону скалы. Как оказалось, они нашли относительно ровное, свободное от сугробов местечко шагах в пяти от него, где и остановились. В тот момент, когда Герман бросил на них взгляд, Сергей, отцепив от рюкзака Катова зеленый туристический коврик, предприимчиво расстелил его на снегу и предложил начальнику присесть. Тот тотчас же это и проделал, и только после этого Сергей развернул свой коврик и уселся сам. Хоть группа Катова и расположилась по большей части лицом или вполоборота к пленяющему сердца романтиков и мечтателей пейзажу, разговорившиеся между собой, они не проявляли к нему совершенно никакого интереса. Заострившего на этом внимание Германа, подкручивавшего одновременно с тем настройки экспозиции на своей камере, на миг посетило странное ощущение. Он будто на полном серьезе расстроился за озеро, словно оно было живым существом, таким красивым, заслуживающим самого настоящего восхищения, которое вместо того обыватели попросту от себя оттолкнули. Какая ерунда, тут же подумал он о своей реакции, тряхнув головой. Хотя…

– Пойду поищу другие ракурсы, – сказал он Раулю, по-прежнему стоявшему возле кромки льда в компании залюбовавшегося на пейзаж Минсу – сдвинув очки на лоб, тот слегка склонил голову набок, его черные глаза мерцали. Гид кивнул.

Неспешным шагом Герман выдвинулся в обход озера по правой его стороне – ему хотелось посмотреть на вид, который откроется взору, когда скала окажется точно напротив. Он шел, внимательно поглядывая на то, как менялась открывающаяся его глазам картина: маленькое волшебство для него, обыденность для кого-то другого. Дойдя до намеченной точки, Герман остановился. Здесь озеро освещалось солнцем несколько по-иному: наметенный между трещинами снег искрился на свету, а наиболее темные участки заледенелой поверхности казались уже не темно-синими, а чуть ли не пурпурными.

«Самый настоящий драгоценный камень», – пришла в голову Германа восторженная мысль. Он долго изучал панораму глазами, вбирая все ее детали в свою память, после чего вновь поднял камеру. Настроив ее, сделал один снимок, разместив скалу на этот раз точно по центру, а потом еще один, подвинув объектив камеры немного левее, прежде чем понял, что в кадр случайно попала небрежно посмеивавшаяся над своими разговорами группа Катова.

Герман недолго пробыл вдали от основной части группы. Возвратившись, он миновал что-то обсуждавшего с помощником Рауля и подошел к своему рюкзаку. Остановившись возле него, вытащил из камеры аккумулятор и убрал его во внутренний карман, а сам фотоаппарат повесил на шею за прикрепленный к нему тонкий ремешок и спрятал под куртку, одновременно с этими действиями улавливая шедший неподалеку среди Катова и его окружения разговор:

– Моим телефоном теперь только орехи колоть, – удрученно вымолвил Сергей, водя устройством в воздухе. – Ничего не ловит. Ни-че-го.

– Кстати, – полулежавший рядом с ним Антон со своей эталонной ухмылкой на лице слегка подался вперед, – видели мобильный телефон гида? Видели этот булыжник?

– Булыжник? – непонятливо переспросил Уолкотт, сразу же после чего Катов равнодушно поинтересовался:

– Не могу представить сенсорный телефон, описание которого подходило бы под слово «булыжник». – Сергей смерил светловолосого коллегу надменным взглядом, но тот этого будто не заметил. Напротив, с гораздо даже большим энтузиазмом он протянул:

– О-о-о, нет. О сенсоре даже речи не идет. – Антон принялся в красках описывать, как увидел в руках Рауля его устройство вечером ранее; Сергей тут же охнул, а под конец повествования на лицах всех троих слушателей застыли разные степени улыбок, так или иначе переходивших в усмешку.

– Что тут скажешь, – повел плечом Катов. – Он ведь из этого своего леса едва ли вообще вылезает. Зачем ему что-то современное, если он и воспользоваться этим не может.

– А я считаю, что у него эта допотопная штуковина оттого, что он стремится побольше тумана на свою персону напустить. Чтобы его не раскусил никто. Самый настоящий социопат.

– Социофоб, ты хотел сказать? – уточнил Катов.

– Ну, человек, которому есть, что скрывать. – Антон криво усмехнулся и бросил взгляд в сторону занятого беседой с помощником гида. – Хоть психопат, мне без разницы, как еще называются такие вот скрытные люди.

«Что он несет?» – подумал Герман, не глядя на говоривших, но все же невольно нахмурившись. Ему даже пришлось тряхнуть головой, чтобы попытаться выбросить оттуда только что услышанную бессмыслицу. Между тем снявший, наконец, рюкзак и лыжи Рауль покинул общество Минсу, которого поглотил процесс фотографирования на смартфон – он запечатлел возвышавшуюся над озером скалу, а потом сделал пару качественных селфи на ее фоне. С хрустом пересекая снежное пространство, гид двинулся в сторону основного скопления людей, разговор которых на последней фразе Антона временно сошел на нет. Подойдя к ним вплотную, гид взглянул на находившегося неподалеку от группы Катова Германа, потом снова на рассевшуюся на ковриках компанию и громко оповестил:

– У нас есть немного свободного времени, и снег пока еще не пошел. – Рауль указал на облака, которые только начинали потихоньку собираться на горизонте в западной стороне. – А это значит, что у нас есть уникальная возможность взобраться на эту скалу и увидеть оттуда цель нашего маршрута, гору О-дё-Лям. Это очень легкий подъем, не более тридцати метров в высоту. Я в любом случае отправляюсь туда, за остающимися внизу присмотрит Минсу. Если кто-то хочет присоединиться, прошу.

Гид посмотрел, как внимательно следивший за ним помощник кивнул в ответ, после чего развернулся и неспешным шагом, будто искал что-то на земле по пути, направился к каменистому образованию. Герман задрал голову. Скала, нависавшая над озером, действительно не казалась особо высокой, в сравнении с уже привычными повсеместными горными массивами, местами проглядывавшими из-за заснеженных холмов, – она была не больше десятиэтажного многоквартирного дома. Громаду лишь отчасти покрывал снег, она выступала своими темными частями наружу, так и зазывая начинающих горовосходителей попробовать свои силы в небольшом приключении.

– Я хочу, – после недолгого молчания вызвался Герман, продолжая глядеть наверх – туда, где скала касалась неба.

– Конечно, где какая-то деятельность – там ты, – раздался вдруг позади него полный сарказма голос Антона.

Эта внезапно брошенная в спину фраза Германа будто обожгла. Поскольку утро проходило в относительной тишине, в том смысле, что со стороны группы Катова не было ни намека на то, что какое-то общение между ними и Германом могло вообще возобновиться, в его душу успела закрасться слабая надежда, что так следующие два дня и пройдут – в отсутствии какого-либо взаимодействия с этими участниками похода. В то же самое время врасплох его это не застало: будучи откровенным с самим собой, Герман еще с завтрака тревожно ожидал какой-нибудь выходки от Антона. Пожалуй, продолжать рассчитывать на что-то хорошее от него теперь мог только какой-нибудь наивный простачок. Медленно развернувшись, Герман бросил на мужчину напряженный взгляд со словами:

– А вы сами не хотели бы хоть что-то новое для разнообразия попробовать?

– В мой список того, что я хочу по жизни попробовать, уж точно не входит карабканье по скалам, – хмыкнул Антон. Кто-то из группы Катова негромко хихикнул.

– Разве вам не интересно посмотреть на вид, который с нее открывается? Это же красота! Поэзия! – попытался было вразумить его Герман, призвав в подмогу все свое спокойствие, но тот только фыркнул в ответ. – Знаете… Японцы, например, устраивают целые фестивали, посвященные любованию сакурой, – ханами. Люди выбираются в парки с семьей или друзьями, устраивают пикники… Многие туристы приезжают в Японию весной именно на время длящегося считаные дни цветения, исключительно ради этого невероятного зрелища, когда скверы и аллеи усыпаны розовыми лепестками, затмевающими собой обычную зелень и меняющими тем самым привычную картину мира. Только вдумайтесь! Люди со всего света собираются вместе, чтобы насладиться видами этой хрупкой, скоропреходящей красоты, они черпают в ней силы и вдохновение и одновременно с тем отдают дань уважения природе… – Герман вдруг бросил мимолетный взгляд на Минсу, то и дело поглядывавшего на возвышенность и что-то быстро записывавшего в из ниоткуда взявшемся в его руках блокноте, и вымолвил: – Уверен, подобное отношение к этому есть и в Корее. И оно вызывает восхищение. Потому что вот так остановиться на мгновение, всмотреться и вдуматься во что-то вечное и в то же самое время быстротечное, безмятежное, прекрасное – это же так важно! И здесь, – Герман указал рукой на скалу, а потом, слегка обернувшись в другую сторону, на озеро, – своя красота, которая длится для нас ровно столько, сколько мы пробудем в этом походе. Все это, вечное и быстротечное, вы можете увидеть вживую только здесь и только сейчас. Разве вас это не трогает?

Антон лишь прыснул.

– Как по мне, эти твои хаммамы – это просто чушь какая-то.

Возникла недолгая пауза.

– Ну и сидите тут, – слегка обозленно бросил ему Герман.

– И посижу. И даже поем, – заявил Антон. С этими словами он демонстративно потянулся за одной из пачек чипсов, лежавших по центру круга, образованного группой Катова, остальные члены которой, к слову, вообще не обратили на его словесный обмен с Германом никакого внимания.

«Непробиваемый деревянный чурбан», – слегка нахмурившись, подумал Герман. Он молча развернулся и направился следом за Раулем, который, как оказалось, приостановился, не доходя до скалы шагов десяти. Гид встретил Германа, сосредоточенно силившегося отставить только что полученную порцию неоднозначных эмоций в сторону, с каким-то загадочным лицом.

– Ты уверен? – по-русски уточнил гид так, будто перед ним был человек, после тяжелой и затяжной болезни впервые изъявивший намерение подняться с постели.

– Да, – ответил Герман с непониманием. – Иначе зачем ты спросил? Неужели ты рассчитывал на кого-то еще? – Он слегка кивнул вбок и вместе с тем

– Пойдем. – Рауль улыбнулся и задорно махнул рукой так, как он обычно это делал, после чего двинулся к известному ему пути, ведущему на самый верх скалы. Продолжая усмехаться, Герман последовал за ним.

– Надо что-то взять из снаряжения? – крикнул он вдогонку, заметив за плечами гида сумку с термосом.

– Нет.

Едва начав осторожно подниматься по выщербленным в скале временами немного скользким выступам, Герман постепенно стал забывать о том, что оставлял внизу – все эти неприветливые разговоры, недопонимания, режущие слух фразы. Чем выше он забирался, безуспешно стараясь не отставать от прокладывавшего путь Рауля, тем легче становилось ему дышать – обычно перепады высот действуют на организм человека совершенно противоположным образом, но даже если эта скала и достигала тридцати метров, едва ли такую высоту вообще можно было назвать перепадом. Вновь в голову Германа пришло это слово – эфир. В Древней Греции им характеризовали самый верхний, чистый и прозрачный слой воздуха, местопребывание богов… «Как тонко подмечено», – подумалось ему.

Рауль по-настоящему окунулся в свою среду – невесомой поступью, вызывавшей у Германа восхищение, он перепархивал с выступа на выступ, будто легкая птица, чьей стихией с рождения была высота. Пару раз гид, явно увлекшись, набирал темп, но потом вспоминал о том, что не один, осаживал себя и, обернувшись, поджидал шедшего за ним друга, призывая того быть осторожнее.

Воздух менялся, менялась и картина, открывавшаяся взору Германа. Взобравшись на самый верх, на неровную, но довольно широкую площадку, и посмотрев оттуда вниз, он не сразу нашел в себе силы выпрямиться; сделав это, покачнулся, попятился на пару шагов назад и только после этого смог немного расслабиться.

– Какая красота, – выдал он.

– Нормально? – осторожно поинтересовался у него Рауль.

– Нормально.

Ветер, на этой высоте намного более ощутимый, чем внизу, теребил полы и ворот его куртки и обдавал дополнительной порцией холода, но Герман практически не замечал неудобств. Перед ним раскидывались просторы, будто служившие иллюстрациями к волшебной зимней сказке: горная цепь, пышный заснеженный лес, озеро – с высшей точки скалы все это лежало перед одухотворенным наблюдателем как на ладони. Но самым главным было другое. На этой высоте снежные холмы сдались и позволили узреть то, к чему Герман так долго стремился и на что до этого мог смотреть лишь по фотографии. Там, впереди, практически точно на севере, была она: та самая гора, на которую он собирался подняться. Первая в его жизни настоящая гора. Огромная, стоящая особняком в стороне от той цепи, которая сопровождала туристическую группу уже вторые сутки и уходила куда-то вдаль, она вырисовывалась достаточно отчетливо, чтобы можно было рассмотреть с этой скалы некоторые ее детали невооруженным глазом: пологий подъем с правой стороны, остроконечная вершина и практически резкий обрыв слева, окаймленный скалистыми утесами, вероятно, отделившимися от него в ходе землетрясений, потрясавших землю в этих местах тысячи лет назад.

«Как жаль, что Вера этого не видит, – с сожалением подумал Герман. – Когда-нибудь я обязательно уговорю ее отправиться в горный поход со мной».

Вспомнив, что камера спрятана у него под курткой, Герман вновь вправил в нее аккумулятор и сделал несколько снимков панорамы. После этого он всмотрелся в искрившуюся поверхность озера; это зрелище вызвало в нем дополнительную волну восторженных и вместе с тем полных трепета эмоций, однако он тут же вновь перевел взгляд на гору. Отныне большая часть его мыслей устремлялась туда, где сияла зовущая его вершина.

– А вот там – наш сегодняшний ночлег. – Гид показал точно в ту же сторону, где находилась гора, только немного ниже. Герман, как ни всматривался, не смог разглядеть ничего особенного среди белоснежных лугов.

– Там, прямо перед тем холмом. Полтора часа ходу отсюда. Вот тот холм, видишь?

– Нет, не вижу…

– Эх, бинокль внизу остался, – посетовал Рауль, уперев руки в бока. – Ну и ладно. Придется тебе поверить мне на слово, – хитро улыбнулся он то ли с некой серьезностью, то ли целеустремленностью в лице. – Когда мы этот холм завтра обойдем, гора перед нами откроется, – он сделал паузу, подбирая слово, – откроется во всей своей красе.

Герман поднес фотоаппарат к глазам и попробовал максимально приблизить изображение на экране.

– Смотри, Рауль, лайфхак двадцать первого века, – беззлобно подтрунивая над другом, сказал он.

– Да ну, так неинтересно, – посмеялся тот.

С помощью фотоаппарата Герман, наконец, сумел различить маленькую темную точку там, куда указывал Рауль, – во всяком случае, так ему показалось. После этого он вновь вытащил аккумулятор и убрал его вместе с камерой под куртку. Немного поразмыслив, он сел, а потом даже подтянулся поближе к краю скалы, свесив ноги. Рауль настороженно наблюдал за его действиями, после чего будто бы одним плавным движением, с легкостью и грациозностью кошки, расположился рядом и снял с плеча термос. Глядя вдаль, Герман задумчиво произнес:

– А дело-то действительно не в боязни высоты. А в боязни упасть.

– Что ты чувствуешь, сидя сейчас здесь, наверху? – поинтересовался Рауль. Он разливал чай по очереди в кружку и крышку от термоса, но на мгновение оторвался от этого занятия.

– Чувствую, что эта боязнь кажется мне нелепой, – отозвался Герман. – Это и какую-то внутреннюю силу. Будто я горы не просто покорить, но и свернуть могу.

Гид удовлетворенно усмехнулся.

– Я же говорил, что из восхождений прежними люди не возвращаются, – подмигнул он, протягивая налитую кружку. Герман принял ее.

– Разве ты это говорил?

– Может, и нет. Но это само собой разумеющийся факт, – Рауль поставил термос немного позади себя и скрестил свисавшие со скалы ноги, придерживая ладонями наполненную чаем крышку. – Если ты сейчас ощущаешь в себе такую силу… Представь, как ты почувствуешь себя, забравшись на вершину самой О-дё-Лям, – Рауль простер правую руку в направлении манившего пика. Герман отхлебнул чаю и задержал на возвышенности взгляд.

– Я вряд ли сказал бы это кому-то еще… но тебе скажу. Если честно, я немного переживаю, – признался он.

– Еще бы. Но я уверен, что горы тебя полюбят, – произнес Рауль.

Слова проводника прозвучали как-то странно. Герман повернул к другу слегка озадаченное лицо и спросил:

– Почему ты так считаешь?

– Я чувствую природу, – ответил Рауль и, наверное, осознав, что объяснил слишком расплывчато, добавил: – Горы очень своенравны. Кто-то им нравится, кто-то нет. Все решает отношение к ним. Если человек уважает их и законы, которые они диктуют – они могут отнестись к нему благосклонно.

Прежде чем Герман успел вдуматься в

– Прием. Бык вызывает Яка, – тотчас же очень серьезно раздалось оттуда по-французски. Рауль чуть было не поперхнулся чаем.

– Что случилось, Минсу? Что еще за Як? – Высмотрев внизу широко махнувшего ему рукой помощника, гид, недоуменно пожимая плечами, пояснил улыбающемуся Герману: – У нас нет кодовых имен.

Тангента опять издала шипение, и с той стороны донесся негромкий переливающийся смех, сквозь который Минсу пояснил:

– Як – это горная корова. Проверка связи.

– А-а, проверка связи. Хорошо. – Рауль с усмешкой покачал головой, обдумывая на первый взгляд спокойный, но в глубине души все-таки озорной и предприимчивый характер своего помощника. Герман тихо посмеивался, прихлебывая чай. Понемногу друзья разговорились о горе; видя ее впервые по-настоящему перед собой, уже имея от Рауля теоретические сведения, он принялся уточнять, как обычно происходит подъем на нее, и потихоньку разговор перетек в более-менее детальное обсуждение маршрута восхождения.

Потом воцарилась тишина. Мужчины долго смотрели перед собой. Удивительно, но мысли Германа в какой-то момент отступили от горы. Время от времени косясь на серьезный профиль сидящего рядом Рауля, он думал, что все то, что мы видим, о чем читаем и на кого равняемся, – все это так или иначе формирует нашу жизнь и наше отношение к ней. И в эпоху, когда толпы равняются на не только заслуженно, но и лишь благодаря стечению обстоятельств ставших известными в какой-то отрезок времени людей и мнения из соцсетей, гид не знает никого из них, и никто из них ему не указ. И ведь живет он при этом полной жизнью, ничего, по сути, не упуская… А может, и совсем даже наоборот…

– Наиболее сложные участки разберем в вечер перед восхождением, – сказал вдруг Рауль. Он осторожно, но так же грациозно и мягко, как садился, да и вообще двигался с тех пор, как только нога его ступила на скалу, поднялся и отряхнулся. – Пойдем, небо начинает меняться в цвете.

Герман взглянул на по-прежнему сочные васильковые просторы в вышине, однако, как он к ним ни присматривался, никаких изменений в цвете заметить не смог. С запада, впрочем, продолжали надвигаться густые облака, так что он доверился другу. Герман аккуратно подтянулся руками назад, встал и тоже отряхнулся, после чего оба мужчины начали спуск.

– Не торопись, может быть скользко, – предупредил Рауль, придерживаясь рукой за какой-то выступ в скале, и сам сбавил вновь бессознательно набранный было скорый шаг, чтобы у Германа не было соблазна следовать темпу бывалого горовосходителя.

Хоть на протяжении спуска он с опаской посматривал вниз и на горизонт, ощущал себя при этом как никогда уверенно. Когда молодой человек переставал вдумываться в то, на что падал его взгляд, и просто впитывал красоту открывавшихся ему с разных ракурсов видов, его тело окутывала непередаваемая легкость.

Герману и Раулю довольно быстро удалось преодолеть спуск. После этого они двинулись в сторону остальных участников походной группы, за которыми, прогуливаясь неподалеку и лишь изредка отвлекаясь на что-то вокруг, продолжал присматривать Минсу. Группа Катова полулежала на туристических ковриках возле своих раскиданных поблизости лыж, надвинув на носы очки и подставив лица солнцу – точь-в-точь как загорающие на пляже. Не глядя друг на друга, они тем не менее лениво переговаривались: Катов беседовал с Уолкоттом, причем тот в основном слушал и кивал, а Антон что-то негромко выспрашивал у Сергея, который отвечал ему коротко, односложно, будто нехотя. И вдруг Антон разразился громким смехом, перемежая его словами:

– Серьезно? Невероятно!

Сняв с себя очки и бросив короткий взгляд на коллегу, Сергей слегка подался вперед. Он оперся о локти, перевел взор на Катова и изрек:

– Так я думал, все уже это знают!

Катов отвлекся от разговора с Уолкоттом и с прищуром уставился на Сергея. Антон сквозь хохот отозвался:

– Первый раз слышу! Это точно?

– Точно! – высокомерно бросил в ответ Сергей, вновь поворачивая свою физиономию к коллеге. – Он не стал бы мне врать.

– Что там такое? – нетерпеливо потребовал Катов.

– Да Соболев, наш бывший сотрудник, – помните его? – спросил Сергей, возвращая очки на переносицу.

– Еще бы не помнить, – сквозь зубы произнес Катов. – Возомнил о себе невесть что.

– Так вот… Неужели вы и вправду еще не слышали? – Сергей повернул голову к Антону, а потом снова к своему начальнику.

– Спесь поумерь, – зловеще предостерег его Катов. Резко оттолкнувшись от земли и одновременно с тем подтянув к себе ноги, Сергей чуть сгорбленно сел по-турецки. Только после этого он продолжил смиренным голосом:

– Так вот, ммм… один из членов Совета Директоров выяснил, что теперь в компании Соболева кризис. Он в таких долгах, чего только не продал… в больницу вот три дня назад попал, таблеток вроде как наглотался.

Катов хищно усмехнулся. Антон злорадно прошипел:

– Так ему и надо.

– Могу я узнать, что он такого сделал? – скучающе поинтересовался вдруг Уолкотт по-английски.

– Да к нашим конкурентам свалил год назад из-за зарплаты побольше, падла, – пояснил Антон. – Вот где справедливость торжествует, а? – Он хлопнул Сергея по плечу, в ответ на что тот сначала слегка отстранился, но потом все же удовлетворенно хмыкнул. Уолкотт усмехнулся, но больше ничего не сказал. Вместо него с серьезностью, сильно контрастировавшей с только что сидевшей на его губах усмешкой, отозвался Катов:

– Кто, говоришь, из совета директоров тебе это сказал?

Сергей помялся и с помощью пары несвязных уловок попытался сохранить имя в секрете.

– А я знаю, кто это, – самодовольно бросил Антон, с кривой ухмылкой закладывая руки за голову и откидываясь на спину. Катов смерил его подозрительным, настороженным и в то же самое время сомневающимся взглядом. Только после этого он повернулся к Сергею, выражение лица которого было возмущенным, если не уничтожающим, и равнодушно произнес:

– Не хочешь – не говори. Приеду, сам узнаю. – Он пожал плечами. – Хотя странно, что ты из этого такую тайну делаешь. В твоих же интересах, чтобы я брал подобных сплетников на карандаш. Ну и что, что друг… Друг ведь? Потому и говорить не хочешь. В таком случае я, кажется, уже понял, о ком идет речь.

Сергей в ответ на это смог лишь обескураженно поджать губы. Одновременно с этим лежавший Антон, немного поерзав, сел и потянулся.

– Кошмар, пока отдыхал, все разболелось еще больше, чем пока шел. Радиация у них тут, что ли?

С этими словами он, кряхтя, поднялся на ноги, постучал кулаком в перчатке по левому бедру, потоптался на месте, по очереди ставя каждую ногу на носок и вынося

– А! – выдал Антон так, словно увидел на улице старого приятеля, сразу же вслед за чем залихватски спросил: – Ну что? Там, наверху, жизнь как-то по-другому протекает?

Герман застегнул рюкзак и поднялся на ноги. Стоя вполоборота к Раулю, но повернув голову к Антону, он парировал:

– Ветер сильнее дует.

– Тем более, – фыркнул Антон, неспешной походкой продолжавший идти к ним и остановившийся лишь в двух шагах. – Только тормознул нас всех.

– А куда вы торопитесь? – спросил было Герман, но Рауль тут же решился пояснить:

– Подъем на эту скалу входит в программу, и это полезно, если кто-то из участников собирается покорить вершину О-дё-Лям.

– Что еще за Одолям?

– Гора, у подножия которой заканчивается маршрут вашей группы.

– А кто-то здесь собирается ее покорить? – прищурился Антон, потом перевел соображающий взгляд на Германа. – Нет. Не-е-е-е-ет, – протянул он со смехом. – Неужто ты и туда попрешься?

– Такова цель моего маршрута, – холодно процедил Герман, повернувшись в ту сторону, где должна была по его представлениям находиться скрытая за снежными холмами гора.

– Вот уж не думал, что ты на такое способен, – криво усмехнулся Антон, непонятно что именно имевший в виду. В любом случае это явно был не комплимент. Решив перестраховаться, уставший от всех бессмысленных колкостей в свой адрес Герман обронил:

– Если бы вы были столь наблюдательны, как думаете, вы бы уже давно заметили ледоруб на моем рюкзаке.

– Делать мне нечего, рюкзак твой разглядывать. Есть на нем какая-то кирка, нет – это в моей жизни вообще ничего не меняет.

– Ледоруб, – поправил Герман.

– Ну ты и конченый, конечно, – внезапно резюмировал Антон. Герман медленно повернулся к нему всем корпусом, после чего резким жестом сорвал с себя очки. Его голубые глаза пылали.

– Я – конченый? – переспросил он тихо, с угрожающим спокойствием. Герман испытывал эмоции, по ощущениям близкие одновременно к удивлению, непониманию и негодованию; ему казалось, что эта буря чувств была настолько сильна, что он мог бы на месте испепелить своего обидчика взглядом.

Однако Антон лишь лениво отозвался:

– Ну не я же на гору лезу. Никогда не мог этого понять.

Герман раскрыл было рот, чтобы преподнести пару разъяснений получше, но Рауль, с беспокойством наблюдавший за развитием этой сцены, вдруг цепко и весьма ощутимо ухватил его за рукав. Одновременно с этим Антон резко отвернулся и, двинувшись обратно к продолжавшей о чем-то беседовать группе Катова, задорно возвестил:

– Мужики, прикиньте! Этот вот на гору полезет!

– Он же оттуда только спустился, – флегматично заметил Сергей. В руках у него уже успела появиться одна из лежавших между ковриками пачек, и он что-то жевал.

– Нет, нет, он потом на гору полезет, на настоящую! Прикиньте!

Как его при нем же не таясь обсуждали, Германа не особо сейчас задевало, потому что его мысли вдруг устремились к разговорам вчерашнего дня, выхватив из памяти то недолгое общение с группой Катова, что состоялось при его участии у костра… Но тут же до него будто сквозь туман донесся полный досады голос Рауля, отпустившего одновременно с тем его рукав:

– Прости… зря я вообще об этом упомянул.

Реплика прозвучала по-французски. Герман посмотрел на гида – недавнее пламя в его глазах тлело – и некоторое время молчал.

– Он бы все равно рано или поздно это понял.

– Кто теперь знает, – подумав, ответил Рауль. – Мда… так неприятно.

У Германа возникло чувство дежавю; в глазах всплыл их с гидом черно-белый разговор в полутьме гостевого дома. Намерения друга в данный момент, очевидно, были такими же, что и в те минуты, потому что он слегка более ободряюще, чем до этого, сказал:

– В этой ситуации главное – сохранять спокойствие. Пусть тебя не задевают слова такого человека, как он.

– Ты же понимаешь, что он здесь не один такой, – вырвалось вдруг у Германа.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Рауль с видом, будто уже заранее знал ответ. Герман нахмурился и отозвался:

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Вчера… вчера, когда меня пригласили посидеть с ними возле костра… Всякий раз, когда я пытался сказать что-то вразумительное, мне давали понять, что это им ни к чему. Пригласили! – с иронией повторил он и горько хмыкнул. – Несмотря на то, что меня вроде как пригласили в качестве гостя, я чувствовал себя каким-то аксессуаром, который принесли для создания иллюзии большей важности их собрания. Никто там не видел во мне способного иметь здравое мнение человека, так что говорить мне почти и не довелось; я только и мог делать, что слушать. И послушать их разговоры, как тогда, так и в целом… – Герман сокрушенно развел руками. Раз уж речь зашла о наболевшем, хотелось полностью выговориться. – Они, кажется, занимают какое-то высокое положение в обществе – и тем удивительнее, тем непонятнее их невежественность, неосведомленность о самых обычных вещах, их пренебрежение к чему-то важному и возвышенному и интерес лишь к сугубо поверхностному. Несмотря на это, они, похоже, искренне верят в свое превосходство над другими и думают, что если человек не вписывается в их круг – то это он находится на ступени ниже, а уж никак не они; а раз так, то он не стоит и толики их внимания.

Слегка нахмурившийся Рауль промолчал. Герману вдруг пришло в голову, что, возможно, как и любой другой человек, находящийся под затмевающим реальность воздействием свежих и ярких эмоций, он что-то упускает и потому не способен увидеть полную картину происходящего. Опомнившись, чуть более тихо и спокойно он пояснил:

– Понимаешь, они действительно не глупы. Но они разбираются только в своих узких профилях – и то, кажется, не все… При этом ведут себя так, будто им открылся святой Грааль, будто они все знают лучше всех, будут они важнее других! Это же противоречит всякой логике. То, что они стоят во главе какой-то компании, ничуть не делает их лучше менее известного, менее образованного, но воспитанного человека, понимающего, что такое

– Я понимаю, ты расстроен, но…

– Я недоумеваю, как кто-то может считать такое свое отношение не просто к людям, но к самой жизни нормальным, – перебил гида Герман. – Довольствоваться своим маленьким мирком и в то же самое время иметь амбиции управлять чем-то большим, вершить хотя бы малую, но власть… Как может современный и вроде бы образованный человек на полном серьезе верить в то, что он имеет право управлять другими на любом уровне своего развития, не стремясь узнать ничего большего, что выходит за рамки уже давно ставшего привычным? В жизни все сферы взаимосвязаны – к примеру, таким образом: философия с этикой, этика, в свою очередь, с психологией, психология с теорией управления… И укротив лишь одну какую-то область, претендовать на свое превосходство надо всеми другими людьми – это неоправданная наглость, это грубое и преступное пренебрежение. Чтобы грамотно управлять долей мира, надо стремиться знать весь мир! Все ведь от знаний. – Он покачал головой. – Да, я в который раз убеждаюсь в этом. Отсюда же их бестактность. Они просто не знают, что вести себя так с другими людьми неприемлемо… или не понимают почему.

Герман смотрел куда-то за спину Рауля, прикованный глазами к одной-единственной неопределенной точке на скале. На лице его отпечаталось застывшее выражение мрачной задумчивости; гид же его мыслей, казалось, в этот раз не совсем разделял.

– Что ж… – продолжавший слегка хмуриться Рауль помялся. – Да, можно удивляться, насколько расходятся ваши – твои и их – взгляды на мир. Но мне кажется… мне кажется, что тот факт, что при своем положении в обществе они бестактные невежды, не должен вызывать в тебе столь сильных эмоций. – Гид пожал плечами; он выглядел несколько удрученным. – Что нам до них… Им виднее, как себя вести – мало ли чем их головы на самом деле заняты, раз они стоят во главе каких-то важных процессов… Да. Остается только принять это как данность.

Герман скептически хмыкнул, а через несколько проникнутых глубокими размышлениями мгновений вымолвил:

– Мне кажется, в этом и заключается главная проблема. В том, что людям высокого положения позволяют быть бестактными невеждами.

Едва только он вымолвил это, как на него будто бы снизошло озарение. Он осознал, что этот, казалось бы, ничем не примечательный момент – это поворотный момент в его восприятии группы Катова. Рауль, будто чувствуя слегка переменившееся настроение друга, с некоторым нажимом вымолвил:

– Как бы то ни было… Пусть господин Катов и его компания делают и говорят, что хотят; но тебе я бы посоветовал постараться сократить общение с ними до минимума. Вступай в разговор, только если это будет необходимо. Так всем будет спокойнее.

Не прекращавший между тем размышлять о своем Герман поймал себя на мысли, что принадлежность к обществу Катова все-таки не объясняет поведения Антона – оно, конечно, культивировалось в этой среде невежества и пренебрежения, но взращено было явно на совсем иной почве. Это соображение подкреплялось теми редкими наблюдениями, которые заставляли думать, что коллеги не столь доброжелательно относятся к нему, как должны были бы, если бы он и вправду был одним из них. Значит, здесь было что-то еще…

– Боюсь, мне так или иначе придется с ними контактировать, – сказал Герман. – Их не избежать, это же поход, – да и не такой я человек, чтобы кого-то избегать.

Он слегка расправил плечи и приосанился. Рауль посмотрел на друга как-то по-новому, обеспокоенно. Он открыл пару раз рот – очевидно, что-то так и подмывало его высказать какую-то мысль, но решался гид на это с трудом. Наконец, он осторожно вымолвил:

– Послушай… Не стоит всерьез обращать внимание на таких людей, Герман. Они все зрелые мужчины, на многие вещи у них уже есть своя точка зрения… Знаешь, была у меня в жизни ситуация, когда я, скажем так, столкнулся со стеной непонимания со стороны таких же зрелых личностей. Я осознавал свою правоту и был готов ее доказать, но это, видимо, шло вразрез с их уже давно сформированным, привычным образом мыслей… – Рауль помолчал; его последние слова эхом отозвались в голове Германа. – Это произошло накануне того, как я устроился на эту работу. Одно из высоких должностных лиц «Фогт Алпайн» – на тот момент я уже давно и хорошо его знал – было в курсе того случая и как-то раз завело о нем разговор. Мне сказать было нечего, и я решил поинтересоваться – можно ли, на его взгляд, было до них в свое время достучаться? Если да, то как? И знаешь, что он мне ответил? – Рауль выдержал паузу. – Он мне ответил, что исправить людей невозможно, если они давно перешагнули порог совершеннолетия. Их не перевоспитать, а связываться с ними – себе дороже, сказал он мне. Напрасная трата времени и нервов.

Стоявший до этого относительно неподвижно Герман принялся с сомнением качать головой, после чего горячо возразил:

– Нет… Нет, Рауль. Я не могу с этим согласиться. Это заведомо пораженческий настрой, который приводит лишь к усугублению уже имеющихся проблем. Да, принято думать, что раз человек взрослый, или, как ты сказал, зрелый, раз он имеет какой-никакой жизненный опыт – значит, он уже имеет хорошее представление о том, как ему жить дальше. Но сейчас мне стало очевидно, что думающие таким образом люди упускают из виду простую истину – опыт не может гарантировать знаний. И в зависимости от этого опыта удобное представление о том, как жить, может в корне противоречить приемлемому в обществе, а то и вовсе быть вредоносным для него. Любого взрослого человека, будь тому тридцать, пятьдесят, семьдесят – да сколько угодно, – любого какие-то очевидные другим истины могли обойти стороной. Да, у тебя, похоже, случился довольно неприятный инцидент, мне жаль; но считать то, чем он закончился, единственно возможным результатом, поскольку твой начальник в свое время подтвердил твои же собственные догадки на этот счет, как минимум неэффективно. Что, по-твоему, нужно со всем безразличием позволить людям продолжить жить в заблуждениях и дальше? Но ведь они сами многое теряют из-за своего незнания! Из-за незнания и из-за того, что кто-то, кто мог бы в свое время раскрыть им на что-либо глаза, не сделал этого. Уверен, что до любого человека

Вторую половину своей тирады Герман закончил в каком-то воинственном, приподнятом состоянии духа, с убеждением и твердостью. Гид же шумно и тяжело вздохнул, после чего негромко поинтересовался:

– Разве тебе есть, что им сказать?

Немного подумав, Герман поумерил запал в голосе и более спокойно пояснил:

– Я не высказаться хочу, Рауль. Нельзя грамотно высказаться, не зная толком, кто перед тобой и как он на самом деле думает; а ведь именно это я и хочу понять. Неужели не очевидно, что то, как они обращаются с нами – это проблема не только наша, но и любого другого на нашем месте?

– Я даже не знаю, что сказать. – Рауль обескураженно почесал затылок под шапкой. – Мне кажется… не стоит лишний раз вникать во все это. Может, в каких-то твоих словах я и вижу смысл, но… мне кажется, ко всей этой компании следовало бы отнести с большей осторожностью. Хмм… Во всяком случае, мне.

– Почему это?

– Господин Катов и его окружение… – Гид слегка понизил голос. – Я, конечно, всегда понимал, но до тех пор, пока ты не озвучил этот очевидный факт, особо не вдумывался в то, что большая их часть действительно очень важные и влиятельные люди. Если им что-то не понравится в моем к ним отношении… Я ведь уже успел позволить себе некоторые вольности в общении с ними, так что мало ли… Я не хочу проблем.

Герман искренне изумился тому, какой оборот приняли мысли друга.

– Каких еще проблем?

– Видишь ли, эта работа для меня довольно важна…

– Рауль, что ты такое говоришь! Даже не допускай этих мыслей, – убежденно воскликнул Герман. – Ты должен вести себя как обычно. Не роняй ради них своего достоинства.

Гид покивал, однако, судя по выражению лица, его точка зрения по этому поводу была несколько иной. Как бы то ни было, он заключил:

– Все же я бы даже на твоем месте не стал потакать любопытству в этом вопросе.

– Думаешь, я хочу этого? Я не собираюсь искать с ними диалога, – тут же невозмутимо расставил все точки над i Герман. – Но… когда, как не сейчас, попытаться во всем этом разобраться? Я ведь и раньше становился невольным свидетелем подобного обращения – в каких-то публичных местах, тех же ресторанах… Но я не придавал этому особого значения, поскольку тогда меня это напрямую не касалось… Впрочем… я не знаю. – Герман снова был в смешанных чувствах; на сей раз он разрывался между столь характерным для него желанием найти ответы на важные вопросы и пониманием, что любой дальнейший разговор с кем-то из группы Катова едва ли принесет ему хоть одну приятную эмоцию.

– Что ж… Ты, конечно, волен сам решать, – сказал Рауль вроде бы спокойно, но видно было, что его при этом одолевали сомнения. – Поступай, как знаешь, но помни, – в его голосе прибавилось настойчивости, – в моем приоритете – мир и спокойствие в группе.

– Ясное дело, – вымолвил Герман, но уже без былой уверенности, на столь недолгое время его посетившей.

Разговор на этом закончился, благодаря не в последнюю очередь тому, что Минсу удалось поймать взгляд гида, после чего он пару раз легонько стукнул указательным пальцем по своему запястью. Рауль кивнул и оповестил группу о том, что им пора было выдвигаться дальше. Он озвучил очевидный факт, что начинало вечереть, да и одинокие снежинки уже опускались с небес на землю.

– Обещали снегопад, – напомнил гид. – Ничего страшного, но все же лучше нам постараться преодолеть остаток пути до того, как он начнется.

Когда туристы были готовы тронуться дальше, Рауль посмотрел на свой компас и махнул рукой, после чего все двинулись за ним. Идти путешественникам вплоть до самого ночлега предстояло по относительно прямой волнообразной поверхности – на этот раз на северо-восток. За снежными насыпями и холмами, продолжавшими вздыматься рядом с группой, не было видно ни расположенной где-то в том направлении одинокой горы, ни линии горизонта – только справа вдруг открылась просторная долина, слегка уходящая вниз, за которой вдалеке высились верхушки вездесущих гор. Небольшие повсеместно разбросанные каменные образования не превышали в этих местах и метра в высоту. В какой-то момент небо начало стремительно меняться. Герман на секунду притормозил и поднял очки на лоб: как оказалось, в первую очередь виноваты в этом явлении были облака, хотя клонившееся к закату солнце тоже способствовало перемене палитры цветов в вышине. Вскоре пошел снег, мягкий и пушистый, не затруднявший ни движения, ни видимости; однако Рауль на всякий случай принялся оглядываться несколько чаще обычного.

Наконец вдалеке показались очертания домика, темневшего на фоне казавшихся голубыми в начинающихся сумерках снежных просторов: он ютился меж редко разбросанных небольшими кучками елей. Позади него, метрах в двадцати, вздымался ввысь довольно крутой холм, один из тех, что могли наблюдать участники похода по левую руку последние полчаса пути. Они подъехали к одноэтажному приземистому сооружению. Его торец встретил путников двумя далеко посаженными друг от друга квадратными окнами – с левой стороны домика был вход. Неподалеку от крыльца – место для разведения костра, обложенное камнями размером с кулак, занесенное снегом и довольно просто обустроенное: лишь два лежавших рядом с ним крупных бревна исполняли роль скамеек.

Путешественники поднялись вслед за гидом по пяти деревянным ступенькам на довольно широкое крыльцо, смещенное вместе с входной дверью к левой стороне, и вошли внутрь. Прямо напротив в полутьме едва угадывалась небольшая створка в запертую на замок комнатку. Рауль покрутил ключ, отворил дверь и шагнул внутрь. Стоя одной ногой там, он повозился с чем-то расположенным на стене, после чего вышел, щелкнул выключателем у входа, и в тесной прихожей загорелся свет. Следуя указаниям Рауля, каждый оставил в ней свою пару лыж. Сам гид толкнул дверь направо, ведшую в основное помещение, в котором он сразу же нащупал рукой выключатель и зажег люстру. Только сейчас Герман заметил, что Сергей каждый раз успевал сделать рывок и открыть или придержать перед Катовым дверь. Кажется, точно так же поступал он вчерашним вечером, когда путники впервые заходили в гостевой дом, просто Герман не обращал тогда на это внимания; однако, судя по всему, это имело систематический характер.

Перед усталыми путниками предстало весьма безыскусно обставленное пространство. Прямо по центру располагался массивный деревянный стол со стульями: он был поставлен перпендикулярно к обложенному кирпичом камину, который находился по центру правой стены. По всей левой стороне, под тремя маленькими окнами, были протянуты деревянные лавки,

– Там мы расстелем наши спальные мешки, – пояснил Рауль в ответ на некоторые вопросительные взгляды.

– Вот так новость! Серьезно? – произнес кто-то из свиты Катова, в ответ на что кто-то разочарованно присвистнул.

– Прямо на полу?! – явственно прозвучал голос Антона, после чего он слегка запрокинул голову назад и надменно процедил: – Есть какое-то объяснение тому, почему здесь холоднее, чем на улице?

– Дело в том, что этот дом неделю не отапливался, – каким-то новым, услужливым тоном пояснил Рауль. – Но пока я буду разводить костер на улице, Минсу займется камином, и тогда…

– Что-о? Кошмар, эта хибара не только без кроватей, но еще и без отопления? – Антон округлил глаза.

– Ты взял спальный мешок? Уж что-что, но это я строго оговаривал, – сказал Катов.

– Взять-то я взял… Только разве спальные мешки могут спасти нас от такой холодрыги?

– Я же говорю… – вновь вымолвил Рауль. Несвойственный его голосу новый оттенок продолжал вызывать в Германе недоумение. – Сейчас разведем камин… Не переживайте, помещение от него прогреется. Надо только немного подождать.

– Прогреется? Что-то я в этом сомневаюсь, – буркнул Антон.

– Ну хоть электричество тут работает, – протянул Сергей, осматриваясь в залитой тусклым освещением комнате.

– Надолго ли это…

– Делать здесь нечего. Пойдемте на улицу, у меня такое впечатление, что там действительно теплее. К тому же этот костер явно быстрее разведет, чем дом от камина прогреется, – подытожил Катов, и вся его группа, поскидывав рюкзаки где попало, устремилась вслед за ним наружу. Еще стоявший в дверях Минсу едва успел посторониться, чтобы его не сшибли на ходу. Группа Катова, казалось, не то что не замечала его присутствия – она не видела его в упор; но что тут говорить, если они даже на Рауля обращали внимание далеко не всякий раз.

Когда входная дверь захлопнулась, гид передал приблизившемуся помощнику ключи, которые продолжал держать в своих руках. Молча поняв наставника, тот незамедлительно вышел в прихожую и через некоторое время вернулся с необходимыми для разведения огня в помещении принадлежностями. После этого Минсу подошел к камину и, слегка взъерошив свою блестящую челку, опустился перед ним на корточки. Рауль дал ему пару инструкций, потом повернулся лицом к выходу и, начиная неторопливое движение в этом направлении, сам себе сказал:

– Надо заняться костром… – Он перевел взгляд на посматривавшего на него Германа и пояснил: – Ужин будем готовить на улице, камин нам нужен для тепла.

– Я приду тебе помочь, – ответил Герман.

Рауль задумчиво и даже несколько рассеянно кивнул, погруженный в свои размышления, после чего вышел за дверь. Герман повернул голову к Минсу и вдруг вспомнил, каким усталым тот был под конец вчерашнего вечера.

– Как самочувствие? – спросил он. Помощник не сразу понял, что обращаются к нему. Замерев на мгновение, на всякий случай он осмотрел пространство, после чего остановил удивленный взгляд на Германе. Слегка дотронувшись указательным пальцем до собственной груди, он переспросил:

– У меня?

Герман кивнул.

– Все хорошо… все хорошо, спасибо, – сбивчиво вымолвил он. – А у вас? Вам чем-то помочь?

– Нет, я просто хотел поинтересоваться. Эти переходы довольно утомительны, не правда ли?

– Просто поинтересоваться? О-о-о… – протянул Минсу. – Спасибо. – Уголки его губ сами собой поползли в противоположные стороны, после чего он признался: – Переходы утомительны, это так, но я почти совсем привык.

Герман тепло улыбнулся, после чего отнес свой рюкзак в угол. В доме действительно стоял жуткий холод, поэтому он решил там не задерживаться. Когда Герман вышел на улицу, он обратил внимание на то, что снег перестал идти. Темнело; небо приобрело электрический голубой оттенок. Там, где это было видно, поверх гор и холмов на западе пролегала тонкая желто-розовая полоска.

На улице наблюдалось полное отсутствие какой-либо активности, даже со стороны Рауля: гид стоял возле занесенного снегом места для костра, поставив правую ногу на край одного из бревен, и отчитывался по рации о пройденном пути. В его сторону Герман и направился неспешным шагом. Антон подошел к соседнему бревну, брезгливо смел рукой с его дальнего края снег, потрогал дерево и с недовольным видом выпрямился. Зябко сложив руки перед собой крестом, он принялся бесцельно прохаживаться неподалеку, в то время как Катов развлекал Уолкотта очередным разговором, а Сергей лишь изредка вворачивал какие-то комментарии. Нарезав несколько кругов вокруг кострища и близлежащих елей, косившийся все это время на Рауля Антон подошел к этой тройке со словами:

– Чего он огонь не разводит, не понимаю?

– Чем он там вообще занят? – обронил Катов, исподлобья взглянув на спину гида.

– Да трындит со своими корешами. В то самое время, когда давно пора заняться делом. Блин, думал, хоть на улице погреюсь! Фиг там был! С меня довольно, я в дом. Там хоть сесть можно более-менее цивилизованно, да и подручный его наверняка уже успел надышать, – злобно бросил Антон и резко устремился в здание. Немного подумав, за ним молча последовал Уолкотт.

– А мы с тобой прогуляемся, – предложил Катов Сергею.

– Отличная мысль, – живо отозвался подчиненный, и они вдвоем, о чем-то шушукаясь, принялись медленно обходить дом против часовой стрелки. Сделав круг, мужчины поднялись на крыльцо и остановились там, опершись повернутыми к костру спинами о перила.

Вскоре из прикрытой колпаком кирпичной трубы повалил дым. Обративший на это внимание Герман перевел взгляд на гида, поскольку тот, наконец, задвигался: присел перед обложенным камнями кострищем. Едва Рауль начал очищать его от снега, как Герман спросил, может ли он чем-то помочь.

– Отдыхай, – привычно отозвался гид. Однако несмотря на то, что Герман заплатил за беспечное и настолько, насколько это возможно комфортное пребывание в условиях дикой природы, бездействие заставляло его чувствовать себя каким-то нахлебником, что ему совершенно не нравилось. Поэтому он настоял:

– Ну уж нет. Я хочу хоть немного поучаствовать.

– Что ж. – Рауль одарил его легкой улыбкой. – Поручаю тебе важную миссию. Будь добр, зайди в дом, скажи Минсу, что мне нужно все для розжига. Бревна, ветки, жидкость… Он знает. Принеси то, что он тебе даст, сюда, и мы начнем.

– Хорошо.

Бодрой походкой Герман направился к крыльцу. Стоявший там Катов говорил:

– Да, главное, чтобы за эти два дня он об этом не спросил, тогда мы сможем больше из них вытянуть. Ну а если спросит, то ты знаешь, как должен звучать наш ответ. Сейчас даже на руку, что связи нет, – может, когда вернется, он забудет и не станет перепроверять…

Заметив вдруг возникшую на ступеньках фигуру Германа, Катов от неожиданности не сдержался:

– Фу

После этого он замолчал, нетерпеливо поджав губы и переведя недовольный взгляд куда-то в область верхнего уголка двери перед собой. Поравнявшийся с обоими мужчинами на крыльце Герман открыто посмотрел сначала на Сергея, потом на его начальника и только после этого зашел внутрь дома.

Камин уже горел, но тепла в помещении пока не прибавилось. Усевшийся за стол Уолкотт что-то набрасывал в записной книжке, держа ее, слегка наклоненную, на весу; припомнив, что видел записные книжки в руках Рауля и Минсу, Герман подумал о том, что тоже зачем-то взял с собой блокнот. Приставив один из стульев к камину, Антон сидел прямо перед потрескивавшим пламенем и, нахмурив брови, грелся, выставив руки вперед. Вблизи от огня уютно пахло горящими дровами. Герман шагнул к время от времени шевелившему их кочергой Минсу и передал ему слова Рауля.

– Да-да, конечно-конечно, – тут же засуетился помощник гида. Оставив кочергу возле камина, он прошел к выходу из комнаты. Герман последовал за ним. Минсу скрылся за ведущей в каморку дверью, Герман остался ждать его в прихожей. Вскоре помощник появился там же с охапкой дров и баллоном с жидкостью для розжига.

– Я отнесу, – уточнил Герман, простирая руки вперед.

Минсу слегка удивился, но все же аккуратно передал ему свою ношу. Герман развернулся и сделал шаг к выходу на улицу. Не успел он озадачиться вопросом, как ему выйти, если обе руки заняты, как Минсу предупредительно распахнул дверь перед ним. В ответ на слова благодарности парень лишь со скромной улыбкой изрек «Что вы…», после чего пропустил Германа вперед и скрылся в доме.

Герман же вновь столкнулся лицом к лицу с вальяжно облокотившимся о перила и потому немного просевшим вниз Катовым и стоявшим вполоборота к начальнику Сергею. Оба молча задержали на нем взгляды, показавшиеся ему слегка диковатыми и даже свирепыми, волчьими. Из-за этого Герман чуть замешкался на пороге, но потом повернул направо и спустился по ступеням. Еще мгновение стоявшие на крыльце молчали, но потом до Германа донеслись по-прежнему задумчивые негромкие слова Катова:

– В любом случае, нравится ему это или нет – неважно. Он же понимает, что и мы не всегда такие выгодные условия предлагать будем, мы вполне можем передумать. На крючок я его поймал намеком на эту сделку еще в декабре, то есть его намерения вполне серьезны. Ну а поскольку он и до этого был нашим самым крупным инвестором… предлагая цену поменьше, мы сможем выбить из них намного больше, чем это было бы реализуемо в ходе обычных сделок.

– Логично.

«А они с Уолкоттом стоят друг друга», – подумал про себя Герман.

Он помог Раулю разжечь костер, после чего тот вызвал по рации Минсу. Как ни убеждал гид Германа в том, что ему стоило пойти внутрь и отдохнуть в ожидании ужина, он был непреклонен, более того – он помог его готовить после возвращения Минсу из дома с посудой и провиантом, которые помощник попросил уже в полном составе находившуюся там группу Катова вынуть из своих рюкзаков. Только когда горячую еду оставалось уже донести до стола, Герман направился в здание вместе с Раулем. К этому времени там слегка потеплело, и хоть Катов, его подчиненные и Уолкотт старались группироваться возле камина, верхние куртки все, кроме Антона, сняли. Рауль объявил, что ужин подадут с минуты на минуту, и предложил начать рассаживаться за столом.

Всего в помещении было шесть стульев – по два с каждой длинной стороны стола и по одному с торцов, – поэтому Рауль и Минсу, раздав наполненные едой тарелки, сами сели на лавочке у противоположной от камина стены. Сначала Герман расположился неподалеку от них, в торце стола с той же стороны, однако тут же подвинул стул поближе к гиду и его помощнику, не беспокоясь насчет того, что так ему приходилось держать тарелку навесу. Группа приступила к ужину. Пока компания Катова общалась между собой за столом, Герман разговорился с Раулем по-французски. Со временем к их беседе подключился Минсу, и в конце концов, когда Рауль отошел, чтобы приготовить чай, Герману удалось выстроить с осмелевшим в его присутствии помощником гида первый полноценный диалог. Сначала они пообщались о каких-то отвлеченных вещах, в том числе – о компьютерной игре, которой оба увлекались годом ранее, а потом Герман рискнул спросить:

– Давно вы уже здесь?

– Относительно… У моих родителей отель…

– Да, вы говорили об этом. Но давно ли вы сюда перебрались?

– Я здесь со средней школы… плюс-минус.

– И вам здесь нравится?

– Конечно, как может тут не нравится, – улыбнулся Минсу. – Эти пейзажи, эти горы… – сказав это, он вдруг резко замолчал.

– Что-то не так? – осторожно уточнил Герман.

– Нет-нет, просто… Просто я скучаю по горам в Корее. В последний раз я их видел слишком давно. – Герман понимающе кивнул, а Минсу, в глазах которого проскользнуло что-то наивное и сентиментальное, добавил вдруг: – Они, может быть, не самые высокие, не самые известные… Но знаете, какие они красивые?

– Верю вам на слово, – с убеждением ответил Герман. Подумав, Минсу повернул все это время заряжавшийся на столе от аккумулятора смартфон экраном к себе и, немного порывшись в сохраненных картинках, показал собеседнику несколько из них.

– В отличие от здешних гор, на некоторые из них я поднимался, – поделился Минсу. – Вот, к примеру, национальный парк Сораксан. Мы несколько раз бывали там с дедушкой… – Минсу показал серию особых изображений: залитые солнцем золотистые скалы, утопавшие в изумрудной зелени деревьев, были подернуты дымкой белых полупрозрачных облаков. Глаза Германа загорелись. Внимательно просмотрев фотографии, сделанные с высоты птичьего полета какими-то профессионалами, впечатленный, он только и смог выдохнуть:

– Восхитительно. Вот бы увидеть это вживую…

– О да. – Довольный, Минсу улыбнулся, кивнул и вновь убрал смартфон экраном вниз.

– Вы нечасто бываете в Корее, да? – уточнил Герман в тот самый момент, как к ним вновь присоединился Рауль с тремя кружками чая.

– Мы, разумеется, приезжаем туда на некоторые семейные праздники… Но это немного не то.

– Имеете в виду – этого недостаточно?

– Да, – подумав, ответил Минсу. Глядя куда-то вдаль, он едва заметно качнул головой, после чего добавил: – Я хотел бы вернуться насовсем. Но не знаю, насколько это возможно. Похоже, мне предстоит впоследствии взять на себя какие-то обязанности в родительском отеле, хотя мне ближе всего… – он осекся, но, тут же собравшись, продолжил: – Ведь именно поэтому я работаю сейчас в этой туристической компании, помогаю водить походы; отец решил, что год в таком режиме будет для меня хорошей практикой после школы и вместе с тем достойной

– После школы, вы сказали? – не удержавшись, уточнил Герман. – Вы пришли в эту компанию сразу после школы?

– Да.

– Сколько же вам лет?

– Девятнадцать. И прошу вас… обращайтесь ко мне на ты.

На лице Германа появилась теплая улыбка.

– Хорошо. Но тогда и ты обращайся ко мне так же.

Минсу слегка потупился.

– Я попробую.

Трапеза окончилась довольно быстро. Рауль с Минсу тут же прибрались, после чего гид вернулся на прежнее место, а его помощник проскользнул к своему рюкзаку, вытащил оттуда бледно-голубой блокнот с карандашом, сел рядом и принялся что-то набрасывать на бумаге.

– Что он там пишет? – тихо поинтересовался Герман у Рауля, не в силах оторвать глаз от того, как Минсу быстро выводил какие-то слова, напряженно думал, вычеркивал целые строчки и тут же повторял весь этот процесс сначала.

– А… стихи, наверное, – мельком взглянув на него, отозвался гид. – Он не любит говорить об этом, а я не настаиваю.

Не в первый раз за вечер впечатленный Герман слегка приподнял брови. На этом Минсу захлопнул блокнот, убрал его вместе с карандашом во внутренний карман куртки, после чего поднялся на ноги и объявил гиду, что пойдет дежурить на улицу возле еще продолжавшего гореть костра.

– Как раз хотел попросить тебя этим заняться, – отозвался гид. Кивнув в ответ, Минсу вышел из дома. Проводив его взглядом, Рауль задумчиво добавил: – Он парень сообразительный, ответственный и в то же самое время творческий, со множеством талантов. Мне кажется, он не пойдет по стопам родителей. Кто знает, конечно… Но у него большая душа и огромный потенциал. От него можно ждать всего, что угодно.

Герман бросил любопытный взгляд на дверь, за которой скрылся Минсу, после чего перевел его на стол. Тот по-прежнему был оккупирован приободрившейся после приема пищи группой Катова. Герман посетовал:

– Жаль, камин отсюда далеко. Люблю звук потрескивающих дров, это так умиротворяет.

– Если хочешь, можем сесть неподалеку от него, там, на полу. Никаких проблем, – пожал плечами Рауль. Так мужчины и поступили. Они поднялись с лавки и прошли к находившимся в углу рюкзакам – как выяснилось, Рауль оставил свой рядом с черно-оранжевым девяностолитровым гигантом Германа. Друзья, не сговариваясь, отстегнули туристические коврики и свободно расстелили их вдоль стены с камином. Герман сел лицом к выходу, Рауль же прислонился к стене; в поле зрения обоих попадала центральная часть комнаты. Хоть расстояние до источника тепла с этих мест измерялось метрах в полутора, расслабляющее потрескивание слышалось здесь весьма отчетливо, и было даже немного жарко. Что Герман, что гид, оставившие пуховики в прихожей, расстегнули флисовые куртки.

Все их общение, на протяжении года случавшееся не чаще раза в две-три недели, так или иначе сводилось к теме альпинизма; однако Герману на ум до сих пор продолжало приходить множество вопросов по этой необъятной теме. Вот и сейчас, скрестив ноги по-турецки, он поинтересовался у Рауля, есть ли у него какие-то вдохновители, примеры для подражания среди известных восходителей на неподступные для большинства людей в мире вершины. Рауль посмотрел куда-то вверх, стиснув зубы в высшей степени сосредоточенности, и, немного подумав, сказал:

– Знаешь, как по мне, в альпинизме любой пример вдохновляет. Человек либо покоряет то, что другим недоступно, либо нет. И даже если он попытался покорить вершину, но по независящим от него причинам не смог этого сделать – он тоже заслуживает внимания. Поэтому я, пожалуй, просто перечислю тех, о ком больше всего читал в последнее время, – и то всех сейчас не вспомню. Это, конечно же, Райнхольд Месснер… Анатолий Букреев… Пак Ён Сок… Ежи Кукучка… – Он помолчал. – Вообще, у меня в голове с самого детства плотно засела история группы Тони Курца. Это та самая, пытавшаяся покорить Айгер группа, в составе которой был Хинтерштойссер. Эту историю Ян впервые рассказал, когда мне было лет десять или около того… История очень трагическая, но я заметил, что такие трагедии заставляют порой снова и снова мысленно возвращаться к ним, сочувствовать и думать – неужели оно того стоило? Думать, а потом пытаться самостоятельно проверить это на деле. Хотя не знаю, может, у меня одного это так. Но на мой взгляд, есть в таких трагедиях какой-то… романтизм, по-своему притягательный. Только со временем понимаешь, что в этом нет ничего притягательного, есть только боль.

– А ты, оказывается, человек довольно тонкой душевной организации, – заметил Герман после недолгой паузы. – Я и не подозревал.

Слегка поморщившись, Рауль махнул рукой.

– Забудь.

– Нет-нет, я это в хорошем смысле.

Антон вдруг громко отодвинул стул и не спеша встал из-за стола. Ни Катов, ни Сергей, ни уж тем более Уолкотт даже не обратили внимание на то, как он, покидая их общество с написанным на лице равнодушием, прошествовал к камину. Не одарив взором ни Германа, ни Рауля, Антон сел на пол в нескольких шагах от них прямо перед огнем и вытянул руки вперед, однако тут же одернул их. Проворчал себе что-то под нос, снял давно расстегнутый пуховик, в котором находился все это время, но это его полностью не удовлетворило. Немного подумав, Антон отполз в сторону, к стене, и прислонился к ней затылком, очутившись таким образом в опасной близости от Рауля и Германа – фактически он сидел бок о бок с гидом, их отделяло расстояние вытянутой руки. Антон достал из кармана еще продолжавший работать смартфон, потыкал в загоревшийся экран, после чего погасил его и положил ладонь с устройством на пол. Несколько последующих минут он то сидел, прикрыв глаза, то вновь подносил к лицу смартфон, зажигал экран, то ли искал что-то на нем, то ли пролистывал, косился в сторону Рауля и тут же опять откладывал.

Молчание подзатянулось, и Герман решил его нарушить, негромко обратившись к гиду с вопросом:

– Скажи, из всех гидов «Фогт Алпайн» на гору до сих пор только ты один поднимаешься?

– Я один.

От глаз Германа не укрылось, что Рауль тоже косо, скептически посматривает на новоприобретенного соседа. Но не лишать же себя беседы с другом из-за держащего обоих в напряжении Антона, резонно решил он. Чуть подумав, вымолвил:

– Слушай, Рауль… Всегда было интересно спросить.

– Да?

– Вот ты всегда в горы ходишь с Яном, верно?

– Да.

– У вас ведь наверняка случались какие-то опасные инциденты? Как вы из них выходили? Возможно, бывали какие-то травмы?

– Да нет… не было

– Да? Это даже как-то странно… – неуверенно произнес Герман. – Вроде бы такой опасный род деятельности… и такие сложные вершины…

– Ну, не самые сложные вершины.

– Тем не менее. Неужели никогда не было никаких травм? Ни у тебя, ни у Яна?

– Не было. – Рауль пожал плечами.

– Даже как-то… не верится. Мне кажется, ты от меня что-то скрываешь, – Герман слегка усмехнулся.

– Скрываю? – тут же взглянул на него гид, одновременно с чем Антон негромко хмыкнул и заново начал свой ритуал: поднес смартфон к лицу, зажег экран…

– Да. Ты будто не договариваешь, будто думаешь, что рассказы о травмах могут заставить меня отступить. Но это не так. – Герман улыбнулся. – Наоборот, зная о том, что и в результате чего может произойти, я буду более подготовленным.

– Тебе-то ждать травм уж точно не стоит, – слабо усмехнулся Рауль и ненадолго замолчал. – Что ж, если так подумать, то да, бывали какие-то случаи… Один раз я – как это называется? Вывихнул? Да, вывихнул стопу. Но это было уже под самый конец спуска. Синяки, мелкие порезы мы оба получали на постоянной основе, их я даже в расчет не беру. Вот к ним уж точно будь готов… Ммм… На Айгере я как-то сорвался, но Ян втащил меня обратно… это я уже рассказывал… в остальном страховка выручает… – Гид вдруг закашлялся, после чего замолчал.

Ни с того ни с сего к нему обратился Антон:

– Ты вчера говорил, что не дошел до вершины Маттерхорна. Так?

– Не дошел, – чуть помедлив, подтвердил Рауль.

– Тогда как это понимать? – Антон протянул ему зажженный экран смартфона. Едва взглянув на него, Рауль без каких-либо определенных эмоций спросил:

– Как, у вас здесь ловит сеть?

– Нет. Я еще вчера успел наделать скриншотов.

Герман тоже скользнул взглядом по развернутому к нему и гиду устройству. На экране был выхвачен фрагмент официальной страницы компании «Фогт Алпайн» в позитивных бело-желтых тонах, а именно – раздел «Наши гиды», где размещалось краткое описание каждого из них. Непосредственно на скриншоте была фотография Рауля, под которой начинались линии текста, повествовавшего о его многочисленных квалификациях и достижениях.

– Вот, – Антон слегка развернул экран к себе, приблизил подписи под изображением гида, после чего вновь сунул устройство Раулю под нос, – перечень всех твоих якобы покоренных скал, среди которых значится и Маттерхорн.

Усталое лицо Рауля не выдало никаких эмоций – даже вполне логичных удивления или недоумения.

– Это ошибка, – заявил он, переводя взор на Антона. – Спасибо, что указали на нее, я обязательно поговорю с руководством. Меня, верно, неправильно поняли, когда составляли эту страницу.

Убирая смартфон, Антон задержал на гиде долгий взгляд, который мог бы показаться многозначительным, если бы обсуждаемая тема не была столь бесхитростна. Герман чувствовал себя так, будто сидел возле готовой взорваться в любой момент бомбы. Антон был поистине непредсказуем. Единственное, что Герман знал наверняка, так это то, что любое предпринимаемое этим человеком действие вызывало в нем холодящее ощущение напряженности. «Он один из них, – подумал было Герман, – поэтому и ведет себя, как они…» Но он тут же напомнил себе, что отказался от этого суждения, отдававшего столь нелюбимым им обобщением, тем более что поведение Антона все-таки заметно отличалось от поведения коллег – оно было попросту другим. К тому же в эти минуты он, как это уже неоднократно бывало, сидел отдельно от них. Взгляд Германа скользнул по развалившейся за столом части группы Катова. Они то и дело манипулировали какими-то картонками… Как оказалось, эта тройка уже давно достала карты и принялась во что-то ожесточенно играть – вот почему они галдели и веселились в два раза шумнее обычного. Вдобавок к этому по рукам у них украдкой ходила какая-то фляжка. «Почему бы Антону не развлечься в кругу своих, раз он согрелся», – подумал Герман, возвращая взгляд на вызывавшего у него бурю эмоций обладателя брошенной на пол голубой куртки. Почему он продолжал сидеть так близко от него и Рауля? Он будто находил в этом соседстве какое-то особое развлечение.

Улавливая между тем обрывки разговоров за столом, Герман понял, что там шла нешуточная борьба на большие деньги. Не имея при себе наличных, они записывали ставки на общий лист, выдернутый ради этого из блокнота Уолкотта; у Сергея уже была задолженность, по поводу которой группа горячо спорила – даже обыкновенно отмалчивавшийся Арчи, как упорно называл Уолкотта Катов после совместной попойки вечером ранее, участвовал, – но тот все не унимался.

– Сомневаюсь, что это хорошая идея, – уже в который раз бормотал Уолкотт, поджав губы.

– Я отыграюсь. Записывайте.

– К концу вечера ты будешь по уши в долгах, Сергей, – заметил Катов.

– Я не теряю надежду отыграть у вас часы.

– Хитрый, да? Я еще подумаю, захочу ли ставить их на кон.

– Поставьте, они же вам все равно без надобности…

Ничего не ответив подчиненному, Катов усмехнулся, повернулся к Уолкотту и с самым что ни на есть важным видом объявил:

– Я очень азартный человек. Пожалуй, даже слишком. Думаю, вы уже успели это понять. Но я считаю, что именно этому обязан не только всеми своими личными успехами, но и успехами моей компании.

Понаблюдав за ними, Герман перевел взгляд на камин и некоторое время молчал. Молчал и Рауль; после последних реплик Антона они оба настроились на какой-то меланхолический лад. До их ушей продолжали доноситься возгласы и едкий смех со стороны доморощенного казино.

– Про Соболева понятно, – подытожил Катов какую-то фразу сидевшего напротив него подчиненного, одновременно с чем изящным жестом выложил одну карту из тех, что он раскрыл перед собой веером, на стол. – А что слышно про Илларионова?

– А ничего. Он до сих пор даже на работу устроиться, кажется, не может, – ответил Сергей.

– Отлично, – хищно усмехнулся Катов.

– Илларионов? Это еще один? – скучающе спросил Уолкотт.

– Да. Соболев и Илларионов – это разные люди.

– М. – Уолкотт качнул головой. – А с ним что? Тоже предатель?

– Он тоже получил по заслугам. Надо сказать, это был блестящий ход со стороны Антона. Он ведь у нас доступ ко всем компьютерам сотрудников имеет… с ним лучше дружить.

Антон, услышавший свое имя, попытался поймать взгляд начальника, и это ему удалось – Катов не замедлил одарить его лучезарной улыбкой и на мгновение игриво приподнять брови, однако буквально сразу же это полное дружелюбия выражение сошло с его лица, уступив место серьезности. Эмоции, которые Катов умел сообщать другим посредством своей мимики, были сильны настолько, что заставляли в них верить; однако у любого стороннего наблюдателя со временем начинал возникать вопрос,

Немного помолчав, в ответ на последнюю фразу Уолкотт заметил по-английски:

– Хорошо там, где есть такая сплоченная команда.

– Компания – это семья. Мы не держим тех, кто не разделяет наших ценностей, – повел плечом Катов.

– Вот и правильно.

Илларионов… Эту фамилию Герман уже слышал. Он фигурировал во вчерашнем разговоре группы Катова как человек, подаривший Сергею книгу… и чем-то не угодивший им всем.

Молчание возле камина вновь затягивалось, и это начинало беспокоить Германа. У него еще оставались вопросы к своему притихшему, если не сникшему по каким-то причинам другу. К тому же, вынужденный вникать во все то, что происходило за карточной игрой, он чувствовал себя случайно заблудшим на чужой праздник. И вдруг в голове его возникло очевидное решение – такое простое, что он чуть не хлопнул себя по лбу, не понимая, почему не додумался до этого раньше. Возможно, всему виной была усталость, до каждой клеточки пронизывавшая его тело, уже казавшаяся привычной, родной. Иначе он бы уже давно сообразил перевести разговор на французский, которого Антон не понимал, – то, как Рауль, не теряя времени, переключился на русский, едва Минсу ступил за порог, прошло для Германа незамеченным. Помолчав еще немного, он повернул лицо к гиду и тихо спросил:

– Чем вы обычно развлекаетесь по вечерам с туристами? Общаетесь, что-то делаете вместе… или же каждый занимается чем-то своим?

Гид слегка приободрился.

– Все зависит от того, какая подбирается компания. У нас есть пара настольных игр в чулане, но в основном общаемся… – ответил было он, но тут в разговор вступил Антон. Весьма недовольным голосом он, вновь прикрывший глаза и прислонивший затылок к стене, бросил по-русски:

– Любой дурак догадается, что, если люди вдруг заговорили в его присутствии на непонятной тарабарщине – значит, они обсуждают его. А я вам не дурак.

Герман почувствовал себя в самой настоящей западне. После этой странной тирады он не смог придумать ничего лучше, кроме как по-русски же довольно сухо пояснить:

– Я всего лишь спросил, развлекают ли гиды туристов на подобных стоянках чем-нибудь или же каждый обычно занят чем-то своим. Так что ваши подозрения безосновательны.

– Ага, ну-ну, – Антон слегка повернул лицо в его сторону и сверкнул глазами, – и ради этого надо было переходить на французский? – Немного помолчав, он вновь запрокинул голову и смежил веки, нахмурив при этом брови. – Чем тут вообще можно заниматься? Интернета нет, теснота внутри, холод снаружи! Байки из жизни, что ли, травить? С ума сойти можно от скуки!

Герман по-прежнему сухо, но на этот раз с долей сарказма, который он не смог попридержать, ответил:

– Благодарю вас за ваш комментарий, однако хочу заметить, что изначально я не вашим мнением интересовался.

– Да? – с вызовом выдал Антон. – И что же, теперь ты хочешь меня заткнуть?

«Агрессия в ответ на раздражение – вполне логичное следствие», – тут же напомнил себе Герман. Стоило бы получше контролировать свои эмоции, хоть к этому и приходилось сейчас прикладывать непомерные силы. Подавив вздох, он устало спросил:

– Послушайте, вам все не нравится… вы подмечаете во всем лишь недостатки и постоянно окунаете других в негатив… не можете восхититься даже тем, к чему другие так стремятся… вы совершенно неподготовлены к очевидным для любого из нас вещам… Я одного не понимаю – почему вы вообще пошли в этот поход?

– Потому что могу, – заявил Антон и вновь прикрыл глаза. Чуть повернув голову, Герман задержал долгий взор на Катове, что-то со смехом обсуждавшем с двумя другими сидевшими за столом спинами к наблюдателю мужчинами.

– Вы прибыли сюда с сотрудниками, – неожиданно для самого себя вымолвил он, – но частенько сидите отдельно от них. Почему?

– Где хочу, там и сижу, – после недолгой паузы буркнул Антон.

– И все же.

– Не твое дело.

– Поскольку мы с Раулем вынуждены находиться в вашей компании, то это как раз наше с ним дело и есть.

Герман тут же бросил взор на друга. Удивительно, но гид казался напряженным до предела: челюсти сжаты, ладони цепко обхватывают согнутые перед собой колени, взгляд исподлобья направлен куда-то в противоположную стену.

– Они все финансисты, – отозвался молчавший некоторое время Антон. – Порой мы говорим на совершенно разных языках.

Герман вновь бросил взгляд на игроков, заострив внимание на том, что единственным аспектом финансов, который оба коллеги Антона сейчас обсуждали с Уолкоттом, были размеры ставок.

– Сколько вы уже работаете в этой компании?

Антон лениво протянул:

– Лет семь.

– В финансовом отделе?

– Главным образом.

– И вы до сих пор говорите с сотрудниками на разных языках?

– Их финансовые термины меня совершенно не касаются.

– Что вы там вообще делаете?

– Я программист, – злобно процедил Антон. На этот раз он особенно широко открыл глаза, оторвал затылок от стены и посмотрел на Германа. – И если ты не безнадежный, то должен это со вчерашнего дня помнить.

– Это я помню. Но ведь вы программист в финансовом отделе, – с нажимом повторил Герман.

– И что с того? Программирование с финансами никак не связано.

– Вне контекста, конечно же, нет, – ответил Герман, – но, когда ваши таланты в области программирования находят применение в финансовой среде, они связаны напрямую.

– Я так не считаю.

Герман помолчал.

– Не считаете… – повторил он. – Неужели вы думаете, что если ваша профессия связана с программированием, то на все остальное, что происходит вокруг даже перед самым вашим носом, можно не обращать никакого внимания?

– А на черта мне что-то еще, если программирование мне достаточно дохода приносит?

Это был более чем исчерпывающий ответ, хоть и преподнесенный в форме вопроса. Однако несмотря на то, что он подтвердил уже имевшиеся у Германа догадки, он некоторое время изумленно переваривал полученную информацию, прежде чем заключить:

– Что ж, это ваше дело. В отличие от того, как вы повели себя вчера со мной, я не собираюсь осуждать то, как и из каких соображений вы делаете свою работу.

– А-а, – понимающе протянул Антон с ухмылкой, после чего махнул рукой. – Ну я так и знал, что ты обидишься.

Это еще находившегося в относительном спокойствии Германа задело.

– «Обидишься»! – возмутился он. – А как вы хотели?

– Герман… – предостерегающе вымолвил было Рауль, но тот остановил его жестом и словом «подожди», после чего продолжил:

– Ваши слова не имели никакого отношения к действительности. Вы просто взяли и унизили человека, о котором ровным счетом ничего не знали. Поверьте мне, благодарным вам после такого никто не будет.

Антон оторвал от стены уже не только затылок, но и всю спину. На его лице заиграла гаденькая улыбка; наклоняясь

– Знаешь, мне как-то по барабану то, что обо мне подумаешь ты или он, – он ткнул пальцем в сторону застывшего между ними в некоем трансе Рауля, – или он, – махнул на дверь, подразумевая этим жестом, что имеет в виду Минсу, – да любой человек, которого я больше в жизни не увижу и который никогда мне не пригодится.

– Ааа… конечно… выгода, – с горечью выпалил Герман. – По-вашему, всех и все, что не приносит вам выгоду, можно игнорировать? Можно относиться к ним, как к каким-то неодушевленным предметам? Можно безнаказанно выплескивать на них любые эмоции?

Антон небрежно пожал плечами. Тогда Герман подался вперед со словами:

– Неужели вы не понимаете, что такое ваше поведение оскорбительно для окружающих?

– Что, я задеваю твои чувства? – насмешливо спросил Антон. – Надо же, какая жалость. Но мне нет до этого никакого дела. Это твои проблемы.

– Вовсе нет. То, что людям не нравится, когда кто-то ни с того ни с сего начинает обращаться с ними самым бесцеремонным образом или унижать их достоинство, – это не прихоть. Это подсознательная реакция – так мы устроены. Так что это проблема не того человека, который обижается на неприятные слова или возмутительные действия. Это проблема того, кто, порождая их, не осознает, что они неприемлемы. Вот и вы, по-видимому, не до конца это понимаете, в то время как любому вдумчивому, начитанному человеку это очевидно.

– Опять ты про свое чтение. – Потерявший интерес к разговору Антон вновь прислонился к стене. – Мне эта тема еще вчера осточертела. Я не намерен забивать себе голову подобными вещами. Мне только не хватало, чтобы что-то стесняло мою свободу.

– Вашу свободу? – вспыхнул Герман. – Да вы в оковах невежества и незнания того, как вести себя в обществе!

– Я что-то не понял, – нахмурился Антон. – Это что, претензия?

– Я просто хочу прояснить кое-что, что, возможно, в свое время ускользнуло от вашего внимания.

– Спасибо, – ехидно ответил Антон, – но не стоит утруждаться. Мне и так хорошо живется.

– В том-то и дело, что вам хорошо – и на этом вы успокаиваетесь. Вы не видите очевидных для других людей границ; того, что там, где вам хорошо, другим частенько бывает плохо.

– Что тут скажешь. Жизнь несправедлива, – с ухмылкой пожал плечами Антон.

– Но в этом случае ее справедливость зависит именно от вас! В ваших же силах что-то изменить! – в отчаянии воскликнул Герман. – Стоит только вдуматься в то, как вы живете. Вы должны хоть раз проследить, как реагируют другие на ваши повадки, образ мыслей и жизни в целом, проанализировать…

– Вот еще, – перебил Антон. – Я ничего никому не должен.

– Вот, – Герман закусил губу, – вот оно, ваше главное заблуждение. Вы упускаете из виду очень важный факт: ваша свобода, которой вы столь дорожите, не безгранична. Хотите вы того или нет, но она заканчивается там, где начинается свобода другого человека, – это закон, который вы, похоже, не знаете. Всегда существуют какие-то рамки, в которых то или иное явление процветает; выходя за их пределы, оно перестает приносить пользу или удовлетворение, а то и вовсе становится причиной неприятностей. Да; у всего в мире есть границы. Даже у человеческой возможности функционировать они есть – в какой-то момент дня или ночи приходится заканчивать свою деятельность, поскольку нам всем требуется сон. А если человек им пренебрежет, то неизбежно пошатнет свое здоровье. К тому же – я, может быть, развенчаю сейчас какой-то ваш миф – ваша свобода ничем не важнее свободы любого другого человека…

– Так, прежде чем ты начнешь сочинять обо всем этом какую-нибудь слезливую балладу, я тебя остановлю. До сих пор все было нормально, никто не жаловался. Так что ничего менять я не собираюсь. Мне даже думать об этом смешно.

В ответ на это Герман только и смог жестко заметить:

– Вероятно, раньше никто не жаловался, потому что они просто боялись высказать вам все в лицо. Потому что если вы обращаетесь с другими так же, как обращаетесь со мной или с Раулем…

– То что? – с вызовом бросил очевидно раздраженный Антон. – Ты, видимо, чего-то не понимаешь. Я долго шел именно к тому, чтобы прочно занять такое положение, которое позволит вести себя так, как мне вздумается. Я его занял. И не для того я прикладывал столько усилий, чтобы теперь выслушивать бессмысленные нападки такой мелкой сошки, как ты.

– Какие усилия? Какое… положение?

– А такое! Завидно? Еще бы, тебе такое едва ли светит! Прагматизма в тебе нет, только и можешь выдумывать какие-то никому ненужные воздушные замки!

Слишком долго копивший все переданные Антоном негативные эмоции Герман, наконец, взорвался.

– Да как вы не можете понять? Даже то, что вы делаете прямо сейчас, как мыслите и говорите, – это противоречит как приличиям, так и здравому смыслу! Вы не знаете элементарных вещей, которые освоить невероятно просто, – но вы не хотите этого делать. Вы не хотите читать, забивать свою голову знаниями, хотя это самый верный способ хоть что-то понять о мире, в котором живешь. Но вам это и не нужно, не так ли? Уж не знаю почему, но вы пренебрегаете всем подряд. Тем, что происходит вокруг вас вне вашей узкой и весьма, похоже, поверхностной зоны интересов. Тем, что хорошего могло бы произойти, прояви вы к этому хоть немного участия и приложи хоть немного усилий, – вы вообще когда-нибудь размышляли, чем в будущем могут отозваться ваши действия? Есть ли у вас вообще какие-то цели в жизни, не связанные с выгодой, доходом? Сомневаюсь – потому что вечным и прекрасным вы тоже пренебрегаете. Вы слепо бредете по жизни, замкнувшись в каком-то особом комфорте, что частенько приносит дискомфорт другим, – но вы манкируете необходимостью вдуматься и понять, все ли правильно вы делаете. Вы живете в заблуждениях, потому что не трудитесь проверить хоть какие-то факты или догадки, которые почему-то вбили себе в голову, на достоверность. И при всем этом вы ощущаете какое-то превосходство над остальными людьми. Вот что меня особо поражает. Вы изначально ставите себя выше других, невзирая на то, что сами по факту ничего не добились, в то время как они могут представлять из себя если не выдающихся, то, во всяком случае, заслуживающих вежливого приветствия личностей. Просто вы не утруждаетесь в этом разобраться. Да, перед редкими авторитетами прогибаетесь – но об остальных даже не задумываетесь; а если и обращаете на них внимание, то не постесняетесь их и с грязью смешать, если вдруг представится такая возможность, – просто потому, что вам кажется нормальным высказать все те нелепые мысли,

Выпалив все это чуть ли не на одном дыхании, Герман осекся. И недаром: лицо Антона перекосила гримаса негодования.

– Знаешь, что? Ты фашист и человеконенавистник! – громко воскликнул он. Сидевшие за столом мужчины повернулись на звук, но, не увидев ничего интересного, вернулись к карточной игре.

Герман сначала почувствовал себя так, будто его обдали ведром холодный воды, и тут же резко обессилел. Именно поэтому его голос зазвучал теперь относительно спокойно:

– Я бы на вашем месте уточнил значение первого подобранного вами слова. Оно сюда не подходит. Как, впрочем, и второе.

– Второе очень даже подходит! – чуть подумав, заявил Антон. Его глаза метали молнии. – Как еще назвать человека, который прессует другого и не дает ему вести себя так, как ему хорошо? Почему это я должен менять что-то, тратить время на то, что мне абсолютно по барабану? Как хочу, так и живу! А если это как-то не совпадает с твоими желаниями, то это не моя проблема!

– Вот опять! Это ваша проблема, ваша. Точнее, вы источник этой проблемы. Но вы почему-то упрямо отказываетесь это понимать! Вы ответственны за то, что причиняете окружающим неудобства, в то время как каждый заслуживает уважения к себе!

Пульс застучал у Германа в висках, причиняя боль; показалось, что у него закружилась голова. Он судорожно сглотнул и провел рукой по своим волосам, после чего резко встал и направился к выходу.

– Здесь как-то душно, – пробормотал он на ходу, не слыша, что вслед ему продолжал выкрикивать Антон, не видя, какими глазами провожал его Рауль. Прихватив из прихожей пуховик, Герман вышел на улицу.

Застегнув куртку, он слегка оттянул воротник, на ватных ногах спустился по ступеням и направился к костру. Сидевший на одном из бревен Минсу встретил его любопытным взглядом, который тотчас же сменился слегка обеспокоенным; Герман же направился было ко второму бревну, расположенному левее полыхавшего пламени, но не успел отойти от крыльца и на десять шагов.

– Я, хоть это тебя и не касается, главный менеджер отдела информационных технологий! – услышал он вдруг за своей спиной голос. Не сразу обернувшись, Герман увидел спешным шагом направлявшегося в его сторону Антона. – Да! И ведь ты это наверняка слышал. Здесь, в походе, все слышно. Только ваша французская трепотня никому не понятна. Главный менеджер! Вот какое у меня положение. А это тебе не шутки.

Герман медленно повернулся к нему всем корпусом. С некоей жалостью он изрек:

– Да какие тут могут быть шутки… Реальность, к сожалению, такова, что продвижение на работе частенько дается не за достижения, а за приятельские отношения с начальством. Однако как это, так и наличие пробивного характера или готовности идти по головам ради карьеры не делает вам чести и уж тем более не означает, что ваше мнение имеет авторитет вне рабочего места.

Антон некоторое время думал, а потом внезапно рассердился.

– Что это значит? Это что же, ты меня сейчас тупым назвал?

– Что вы, и в мыслях не было, – устало отреагировал Герман.

Антон чуть не задохнулся от возмущения. Два раза на вдохе он тихо повторил «да я… да я…», но, так ничего и не придумав, выпалил:

– Знаешь, что? Я взрослый и образованный человек, а эти все твои… это сардонически смешно.

Поскольку эту фразу Антон при нем произносил и раньше, Герман не утерпел:

– Может, все-таки «гомерически»?

Антон озадаченно промолчал, стиснув зубы.

– Вы вообще в курсе разницы между сардоническим и гомерическим смехом?

– А чего ты докапываешься до того, как я говорю? – зло возмутился Антон. – Ты что, – он долго подбирал слово, – логопед?

– Что? – не понял Герман.

– Ты логопед?

– Нет.

– Ну и все. – Антон развел руками, круто развернулся и двинулся было восвояси.

– Замечательный способ закончить диалог, – бросил ему вслед Герман; его слова больше относились к использованным фразам, чем к действиям. На эту его реплику Антон ответил вполоборота лишь комбинацией пальцев на вытянутой руке, хотя сложно назвать комбинацией ту фигуру, в которой задействован только средний палец. Германа это лишь насмешило:

– Конечно, ведь именно так ведут себя взрослые образованные люди.

Антон развернулся к нему полностью и, сверкнув глазами, сквозь зубы очень грубо и нецензурно отправил куда подальше, после чего взбежал по ступенькам, резко рванул дверь и, хлопнув ею, скрылся в доме. Герман осознал, что этот тяжелый разговор для него даром не прошел – он будто высосал из него всю энергию до последней капли. Он доковылял до намеченного ранее бревна и обессиленно опустился на него. Но не успел он о чем-либо задуматься, как до него донесся взволнованный и вместе с тем негромкий, мягкий голос Минсу:

– Простите, если это не мое дело… Но все ли у вас в порядке? Я могу чем-то помочь?

– Нет, нет, – мотнул головой Герман. – Это… просто небольшое недоразумение. – Немного подумав, он добавил, безуспешно попытавшись улыбнуться: – Нечасто тебе, наверное, приходится наблюдать на маршрутах подобное?

– Случиться может все, что угодно, – тихо ответил Минсу. – Когда свыкаешься с этой мыслью, странные минуты уже не кажутся такими странными, и при необходимости ты готов сразу же начать искать решение вместо того, чтобы тратить время на удивление.

– Ты говоришь очень разумные вещи, Минсу. – Герман поднял на него глаза.

– Это просто теория, – слегка пожал плечами тот, глядя в костер. – И как поведет себя человек на самом деле, никогда нельзя знать наверняка. Поэтому мне остается просто надеяться на то, что в случае, если произойдет что-то действительно серьезное, я смогу отреагировать наиболее правильным образом.

Слегка озябшие руки Минсу, защищенные черными перчатками, были протянуты к костру; рядом, на аккуратно очищенном от снега участке бревна, лежал его блокнот. Герман только и смог вымолвить с нескрываемым уважением в голосе:

– Да ты философ.

Минсу почему-то встрепенулся и, как показалось Герману, взглянул на него удивленно; однако следом же за этим он потупился и вымолвил:

– Я просто многому научился у своего отца. Люди говорят, что он хорошо меня воспитал. – Парень помолчал. – Хочу верить, что это действительно так.

– Я согласен с теми, кто утверждает подобное, – не замедлил веско заявить

– Если позволите… это не совет, это, скорее, просто наблюдение…

– Да? – отозвался Герман.

– В ваших руках может находиться ветвь с самыми красивыми, самыми благоуханными цветами сливы; но обязательно найдется человек, который к ним равнодушен, а то и вовсе не переносит ни формы, ни цвета, ни запаха.

Не перестававший удивляться проницательности и глубокомысленности Минсу Герман сначала некоторое время размышлял над изречением, но в конце концов неизбежно вернулся мыслями к разговору с Антоном и задумался, а все ли он сделал правильно.

XVI

Некоторое время Герман и Минсу сидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием костра. Спустя несколько минут после того, как рассерженный Антон вернулся в дом, на улице появился Рауль. Увидев его, помощник гида с готовностью поднялся с бревна и подошел к нему, спустившемуся тем временем по ступеням. Перебросившись с Минсу парой фраз, Рауль отправил его внутрь. Все это время Герман продолжал сидеть на своем подобии скамейки, никого не замечая, обдумывая складывавшуюся ситуацию, которая тяжелым грузом ложилась на его плечи, – в первую очередь то, что теперь они с Антоном, похоже, находились в самом настоящем состоянии конфликта. Он хмурился, когда гид направился в его сторону; только тут Герман и заметил друга.

«Ну вот, опять Рауль идет меня поддержать», – с некоторым неудовольствием подумалось ему. Но тот, как оказалось, подошел к другу не за этим.

– Ты был слишком резок с ним, – еще на ходу сказал гид так строго, будто намеревался сделать выговор.

– Все вообще прошло не так, как я мог бы себе это представить. Я хотел разобраться в том, что он за человек… – Герман вздохнул. – И ведь что-то действительно стало мне понятным. Но что-то… что-то, наоборот, швырнуло меня в пучину таких вопросов, на которые едва ли можно найти ответы.

Рауль в сомнениях переминался с ноги на ногу. Он все еще выглядел недовольным; Герман понимал, что больше всего, разумеется, гида беспокоило пошатнувшееся за последние минуты подобие гармонии, царившее до сих пор в группе. И все же он сунул руки в карманы пуховика, вздохнул и сел неподалеку от Германа на соседнее бревно, расположенное под острым углом к первому так, что голову не приходилось полностью поворачивать, чтобы видеть собеседника. Некоторое время длилось молчание; нарушил его Герман, чувствовавший вину за поджатые губы гида.

– Прости, – сказал он. – Я думал, что смогу себя контролировать.

Рауль небрежно махнул рукой и вновь сунул ее в карман. Только сейчас Герман, взглянув на его показавшийся на этот раз даже несколько печальным облик, поймал себя на мысли: странно, что гид не попробовал разрулить их с Антоном конфликт, покуда мог. Хоть он и попытался встрять в разговор в самом его начале, но сделал это без необходимой твердости и настаивать не стал. Более того – он вообще казался на редкость отрешенным как пока шла перепалка, так и после. Может, какие-то сообщения с Базы не давали ему покоя? Уверенный в том, что, если бы они каким-то образом касались группы, Рауль бы непременно оповестил о них всех ее участников, Герман не стал расспрашивать друга на эту тему и вместе с тем уточнять, почему он столь резко изменился в настроении. Скорее всего, гид просто устал. Однако повисшая над костром тишина сильно угнетала Германа; чтобы хоть как-то высвободиться из-под ее тяжести, он решил сделать попытку оправдаться.

– Я все это говорил потому, что… Мне просто не верится, что о каких-то вещах, которые кажутся мне очевидными, некоторые мои ровесники не имеют совершенно никакого понятия.

– Он даже старше тебя, – сухо отозвался Рауль. Герман одарил друга недоверчивым взглядом.

– Серьезно?

– На пять лет. Ему тридцать четыре.

Обдумывая услышанное, Герман перевел взгляд на костер, а Рауль хмуро произнес:

– Послушай, ты, безусловно, умен, эрудирован. Но ведь когда-то ты таким не был?

– Не был. – Герман помолчал, не понимая, к чему клонит друг. Размышляя, он прибавил: – Да, было время, когда я о многом не задумывался, интересовался в основном лишь чем-то связанным с математикой, программированием, техникой. Но потом я встретил Веру, и она как-то раз сказала мне: «Зная только свою реальность, не ведаешь мира и на пять процентов». И я задумался. Не хотелось так много упускать…

– Вот. Когда-то ты не знал какие-то определенные факты, и тебе приходилось через что-то проходить, чтобы прийти к ним, выучить их, не так ли? Но как только ты прочно закрепляешь факты в своей голове, весь процесс, в ходе которого ты обретал эту привычную для тебя сейчас информацию, забывается. Забывается, что она не всегда была с тобой одним целым, а училась постепенно, подчас через труд. Начинаешь думать – это же такая очевидная истина, и странно становится от мысли, что когда-то ты мог ее не знать. И потому становится в свою очередь странно видеть, что другие этих же столь элементарных на твой взгляд вещей не знают. Ты начинаешь рассуждать так, хотя, опять же, когда-то для тебя самого, прежде чем стать привычным и элементарным, это было чем-то новым и непонятным. Получается, когда требуешь от других знать то, что кажется тебе сейчас таким простым, когда осуждаешь их за то, что они этого не знают, – становишься немного лицемером.

Герман раскрыл было рот в растерянности, но Рауль задумчиво продолжал:

– Мне даже самому бывало странно от мысли, как люди могут не понимать, как цеплять карабин на веревку – я-то проделывал это тысячи раз, это проще, чем орудовать суповой ложкой. Но я старался помнить о том, что это просто только для меня. И вместе с тем в глубине души я всегда нервничал, когда у них это почему-то не получалось… хотя и сам далеко не с первой попытки это освоил… впрочем, тогда я был совсем мальчишкой… – запутавшийся в собственных размышлениях Рауль замолк.

– Может быть, каждый немного лицемер, – неуверенно признал Герман. – Может быть, будучи человеком, нельзя не быть лицемером. Люди гораздо ранимее, когда их судят окружающие; когда же они сами принимают решения насчет того же вопроса в отношении других, картина им кажется несколько иной. Менее личной и оттого менее заслуживающей сочувствия. – Он долго молчал, после чего заключил: – Да, я не имел права говорить с ним в таком тоне. Не претензии надо было ему

Рауль пожал плечами. Поскольку он ничего не ответил, Герман добавил:

– Впрочем, теперь я не столь уверен, что воззвать можно к любому человеку.

Рауль лишь кивнул. Герман посмотрел куда-то повыше пламени и вздохнул.

– Довольно с меня. Ты был прав. Больше и слова ему не скажу. Постараюсь его игнорировать, что бы он ни делал. Но…

– Что?

– Боюсь, как бы это не оказалось слишком тяжело. Всего один день остался… И тем не менее…

– Но ты же не обязан весь этот день провести с ним плечом к плечу, – резонно заметил Рауль. – Тем более что нам предстоит преодолеть по-своему сложный отрезок пути, а вечером, во время стоянки, мы с тобой так или иначе будем заняты разбором маршрута восхождения. Едва ли ему будет интересно в этом участвовать.

Чуть подумав, Герман согласился. И тут же неожиданно для самого себя спросил:

– Как считаешь, у такого человека, как он… Как он и Катов, и остальные… у них вообще есть какие-то цели в жизни?

– Безусловно, – без промедления кивнул Рауль с такой уверенностью, что Германа это слегка удивило. – Цели есть, только носят они, скорее всего, прагматичный характер.

– А цели иного характера? Есть ли они у кого-то из них?

– Считаешь, они должны их иметь?

После недолгой паузы Герман задумчиво вымолвил:

– Прагматизм… Везде, где есть прагматизм, человеческая душа встречает свою погибель.

Рауль покосился на друга, будто бы требуя пояснений. Их Герман ему и предоставил:

– Прагматизм – это все-таки больше экономическое понятие, чем какое-либо еще, и в основе его лежит следующее: правильно то, что приносит больше дохода, выгоды. Это разом перечеркивает все то высокое, душевное и светлое, чем столетиями гордится цивилизация; то, чем можно гордиться вообще. Прагматизм – это то, что отставляет в сторону талант и выставляет напоказ то, что хорошо продается. Это то, что позволяет обмануть ближнего в надежде получить от него бесплатную услугу. Это то, что разрешает предать партнера по бизнесу, чтобы его доля перешла к тебе. Это то, что заставляет забыть себя и те крохи собственных интересов, чтобы зарабатывать больше – на нелюбимой работе. Люди в этом плане как золотые рыбки: им постоянно напоминают о том, что капитал – не главное, что душевное равновесие важнее; они кивают головой, соглашаясь, но тут же забывают о том, что признали правоту этого утверждения, и снова наступают на те же грабли. Проблема тут, конечно, заключается еще и в том, что дурной пример заразителен. Люди смотрят на циничных загребал и думают: хочу так же. Однако они не понимают, что такая деятельность разрушительна для самой их личности. Они видят только красивую обложку и потому думают, что у этого образа жизни нет своей темной стороны. Доходит даже до того, что его пытаются оправдать! Сейчас во многих головах прочно сидит мысль, что чем человек беспринципнее, тем успешнее. Когда говоришь: «Но ведь он подонок!», люди отвечают: «Зато он крупный предприниматель». Однако если вдуматься – какое же это оправдание?

– Одно следует из другого, – мрачно заметил Рауль.

– Одно не следует из другого, и в мире существует немало примеров порядочных людей в местах власти; однако заниматься бизнесом, управлять чем-то или кем-то и не быть при этом подонком кажется исключением из правил, – кивнул Герман. – Ведь обратное – это настолько распространенное явление, что оно кажется не просто повсеместным, но нормальным; эдаким побочным эффектом успеха. Вот некоторые в надежде разбогатеть и отметают в сторону все мысли о честном труде и принимаются изучать мемуары подлых воротил как руководство к действию. А те с высоты своего опыта дают публике своеобразное добро на то, чтобы быть бесчестным во имя собственной выгоды. Такое позволение быть бесчестным – это самый настоящий монстр, который настолько прочно обосновался в коллективном разуме, что некоторые уже и не помнят о том, что ему здесь не место – они думают, как с его помощью отхватить себе кусок пожирнее, раз общество его терпит. Но надо вспомнить, что его стоит искоренить, изничтожить. Как можно спокойно считаться с тем, что беспринципные, эгоистичные люди претендуют на высшие привилегии в обществе? Нужна борьба; сознательная борьба. Не дать себе опуститься до этого уровня – вот в чем она заключается; борьба с собой, чтобы не пойти вслед за ними по легкой бессовестной дорожке, а остаться достойным человеком в конце своего пути, тем, кто добился многого благодаря своему разуму и труду, оставаясь верным себе. Человек – существо, которому было дано величайшее орудие и величайший помощник на жизненном пути: совесть. Животных она не мучает; человек же знает о ней не понаслышке. И тот, кто решает игнорировать ее здравый голос, а потом и вовсе забывает его звучание, не просто сознательно уничтожает в себе одну из составных частей человека, – он самый настоящий источник опасности для всех. Ибо один раз обведешь совесть вокруг пальца – на второй это становится еще легче. А какого отношения к себе можно ждать от человека, переступившего эту черту?

– Ну конечно. Если бы не все, но хотя бы большая часть стоящих у власти людей имели какое-то понятие о нравственности, жизни миллионов были бы куда сноснее.

– Я тоже так считаю. И поэтому думаю, что нельзя молчать о том, что чем человек богаче и успешнее, тем больше он ответственен перед другими – и никак иначе. Я сказал – тем больше; потому что ответственность за то, как наши слова и действия отражаются на других людях, несет каждый без исключения. И в размышлениях о том, как вести себя, следовало бы отталкиваться от этой истины. Необходимо знать, что уместно и дипломатично сказать в той или иной ситуации; уметь протянуть руку страждущему, пригреть обиженного и защитить интересы нуждающегося в этом; иметь при этом здравую самооценку и понимать, когда и кому следует сказать «нет», а также осознавать, что быть замешанным в чем-то мелочном и сомнительном – это ниже человеческого достоинства, которое формируется ценой поступков и достижений.

– Герман, да ведь это целый комплекс знаний и умений, – пробормотал Рауль. – Боюсь, что подлинное осознание его необходимости и, самое главное, жизнь в соответствии с подобными принципами едва ли возможны в свободном обществе, не каждый член которого способен делать над собой какие-то усилия самостоятельно. Ты же, надеюсь, не намекаешь на то, что человеку нужен строгий политический контроль

Герман даже на мгновение ужаснулся его предположению.

– Что ты! Вовсе нет, – поспешил он уверить друга, – прошлый век доказал во всей своей жестокости ошибочность и губительность тоталитарных режимов, где жизни и судьбы людей подчиняются вышестоящим инстанциям. Нет, есть иной выход. – Герман на мгновение замолк, прежде чем сумел стройно озвучить сидевшие в его голове соображения: – Необходимо донести до свободного человека, что свобода не дана ему просто так – нужно научиться грамотно ею распоряжаться. А именно… Нужно самому научиться отличать зло от добра, правду от вымысла. Нужно научиться решать за себя, а не поддаваться тому, что навязывают другие. Нужно самому прийти к пониманию, что нельзя всю информацию просто глотать – ее надо анализировать и перепроверять; также нужно уметь анализировать происходящее вокруг и таким образом уметь прийти к единственно верным выводам, результатом которых не будет несчастье других существ – как человеческих, так и нет. И чуть ли не самое главное – нужно понять, что относиться к другим следует с уважением, нужно научиться быть воспитанным и вежливым, осознать важность верности и чести, долга и слова и иметь представление о том, когда уместно сказать комплимент, а когда следует принести извинения. Потому что, повторю, все мы поголовно несем ответственность за то, как наши слова и действия отражаются на других. Так что необходимо попросту донести до людей, что их свобода обязывает их самостоятельно решать, где поставить себе какие-то рамки, за пределы которых не следует выходить, чтобы впоследствии они и сами могли рассчитывать на подобающее отношение к себе, – изрек Герман и сам слегка впечатлился тем, к какому выводу пришел.

– Это какая-то… утопия.

– Почему?

– Во-первых, уверен, что необходимость ставить какие-то рамки многим покажется весьма сомнительной, если не совершенно непривлекательной. А во-вторых, для того, чтобы самому себе поставить эти рамки… да еще такие, что станут по-настоящему разумными, а не будут лишь плодами каких-либо заблуждений или предрассудков… Повторю – надо быть очень, очень образованным человеком, Герман. Нужно очень, очень много знать. – Рауль покачал головой.

– Да, – задумчиво отозвался тот. – И при этом еще следует помнить, что сухое знание, наложенное на человека беспринципного, составляет чудовище, многоликую гидру, которую, как отчаянно ни борись, победить очень трудно.

– Но это не каждому доступно, Герман. Образование. Даже я, к примеру, – погрузился в свои мысли Рауль. – Да, я любопытен, много чего, может быть, знаю, но ведь я не то что в университете не учился – я и школу-то с трудом окончил.

Герман изумился услышанному.

– О нет, Рауль! Рауль, ты очень умен. Ты способен рассуждать со мной на такие темы… Я ведь почти ни с кем, кроме Веры, в подобные беседы не углубляюсь. А ты порой даже можешь заставить меня взглянуть на что-то под новым углом; это дорогого стоит. И ты самый настоящий знаток своего дела, профессионал, такой профессионал, который способен вдохновить и обучить других. К тому же ты столько языков знаешь! Сколько точно, кстати? Французский, английский, русский… немецкий… еще какой-то был, нет?

– Швейцарский немецкий, – подсказал Рауль. – И немного итальянский. Самую базу. Можно его не считать.

– Вот видишь, – сказал Герман, немало впечатленный. – Ты знаешь побольше какого-нибудь выпускника-лингвиста, я более чем уверен в этом. – Рауль недоверчиво усмехнулся. – А ведь даже среди отучившихся в высших учебных заведениях нередко попадаются люди с интеллектом, сравнимым с… сравнимым разве что с интеллектом обученного грамоте и какой-нибудь узкой специальности сына средневекового крестьянина. Не потому, разумеется, что они не смогли позволить себе образование; и даже не потому, что у них есть какой-то недуг, по причине которого они не имеют возможности познавать мир наравне с другими. А потому, что они сделали такой выбор. И самое ужасное, что подобные люди в наши дни порой даже занимают руководящие позиции. Да, они получили высшее образование – но не знания. К этому стремления у них не было. Какие тенденции наблюдаются порой в студенческой жизни? Веселиться побольше и учиться поменьше! Разве после проведенных таким образом лет человек действительно становится ученым? Я сам там был, и я сам через это проходил – просто я как-то вовремя успел сделать верные выводы.

Поверь, один только диплом не делает выпускника университета лучше любого самоучки, уделившего много часов самостоятельному обучению. Если человек не имеет высшего образования – это вовсе не значит, что он не умен или не сообразителен. Да, бывает так, что у кого-то действительно нет желания учиться дальше, да и вообще делать что-либо. Но бывает и так, что люди с малых лет находят применение своим талантам в спорте, как ты, или в творчестве… Насколько я знаю, Моцарт никогда не учился в консерватории; но при этом поспорить с тем, что он гений, сложно. – Немного помолчав, Герман продолжил: – А еще бывает так, что кому-то приходится забывать об учебе и устраиваться на любую мало-мальски оплачиваемую работу как можно скорее – чтобы помогать семье, например, или в силу каких-то других жизненных обстоятельств… Многие из этих людей не могут похвастаться тем, что хоть раз переступили порог университета; однако они так или иначе столько всего узнают в процессе своего жизненного пути, что накапливают такие знания, которые порой даже вызывают восхищение. Восхищение – потому что в некоторых головах сидит стереотипное мнение, что лишь выпускник высшего учебного заведения может быть умным и сообразительным. Когда-то, возможно, это мнение было справедливым, хоть и, разумеется, не без исключений; но сейчас, в эпоху интернета, когда любая информация находится в один клик… – Герман развел руками. – Как наличие диплома не является показателем интеллекта, так и его отсутствие не гарантирует невежества. Поверь, если человек без высшего образования не бездельник, целыми днями лежащий на диване, если он целеустремлен, если он не просто готов учиться чему-то новому самостоятельно, совершенствоваться и получать полезные навыки и опыт, но и прикладывать ко всему этому усилия… то нет никакого смысла рассуждать на тему того, есть у него это высшее образование или нет, ведь далеко не каждый выпускник университета имеет такие стремления. А в жизни это подчас гораздо важнее, чем знание какого-то конкретного предмета – к тому же тогда, когда это знание проверяется стандартной, подогнанной подо всех процедурой. Потому что, видишь ли, и тот человек, который приятно проводит время и едва сдает экзамены, после чего напрочь забывает наспех вызубренную на протяжении подготовки информацию, и тот, кто учится прилежно, – оба получают диплом по окончании учебного заведения.

Рауль некоторое время переваривал услышанное, после чего только и смог вымолвить:

– Несправедливо.

– Несправедливо,

– В теории все это звучит хорошо, – сразу же вымолвил Рауль. – Но увы, сейчас, благодаря не в последнюю очередь интернету, некоторые считают, что, кто бы они ни были, сколь бы мало ни разбирались в чем-либо, любое их мнение ценно и обязано быть высказано.

– Да… дилемма, – нахмурился Герман. – С одной стороны, свобода слова. Но с другой – случаи, когда она становится причиной морального дискомфорта других людей, а то и, возможно, каких-либо несчастий… Ведь даже клевету можно спокойно распространять, если оправдывать ее свободой слова. Вот я и возвращаюсь мыслью к тому, что каждый должен самостоятельно вдуматься в уклад собственной жизни. Проанализировать его. Осознать степень своей ответственности. Изучить, что такое хорошо, а что такое плохо, к чему приводят в конечном итоге те или иные действия, и исходя из этого самостоятельно провести черты, за которые заходить нельзя… только это и может привести к истинной гармонии в обществе…

– Опять же – это все звучит как нечто неосуществимое, – резко спустил на землю воспарившего в своих фантазиях Германа Рауль. – Чтобы люди, которых никто ничему подобному в свое время не научил, сами взялись себя воспитывать… – Рауль покачал головой.

– Но сейчас, когда интернет под рукой, когда он доступен практически всем и каждому, это же ведь так просто! – воскликнул было Герман, но гид снова покачал головой. Слегка сгорбившись, Герман удрученно произнес: – Да. Да… Видимо, в решении этого вопроса и будет состоять моя конечная цель. Не просто в фильтре… а в каком-то обучении… Пока не знаю, как… Но я буду стараться его решить.

– Цель… – отрешенно повторил Рауль. – Да, такая цель действительно непрагматична. – Он хмыкнул и, помолчав, добавил: – Легко иметь непрагматичные цели, когда профессия хорошо тебя обеспечивает.

– Вот потому-то я никак не могу понять, как могут некоторые люди с крупным доходом сводить все сугубо к личной выгоде…

– Я не про таких людей говорю, Герман. Я про себя.

Герман перевел внимательный взгляд на друга и после недолгой паузы вымолвил:

– Но ведь у тебя наверняка есть совершенно непрагматичные цели.

Гид пару раз кашлянул, прежде чем ответить:

– Цели-то есть, только какой от них толк.

Поскольку после этого Рауль замолчал, заинтригованный Герман попробовал уточнить:

– Ты ведь хочешь и дальше покорять горы, так? Наверняка планируешь добраться до Эвереста?

– Ну… не совсем. Точнее, не только. Есть кое-что помимо альпинизма. – Рауль помолчал. – Я вообще хотел поработать тут немного, подзаработать, а потом…

– А потом?

Гид покосился на друга так, будто оценивал, стоит ли посвящать его в самые сокровенные свои мысли.

– Потом я хотел открыть школу скалолазания в моем родном городке. Для самых маленьких. Потому что по статистике с наших скал срывается как минимум два ребенка в полгода… Вершины ведь начинают манить с самого детства. Уж лучше пусть им будет, где и с кем заниматься.

Некоторое время Герман молчал, впечатленный.

– А я и не знал, что у тебя такие благородные цели, Рауль, – сказал он наконец. – Это замечательная идея.

– Да что там. – Гид махнул рукой. – Это так… скорее мечты, а не цели. Ведь если трезво поразмыслить, то я понимаю, что они вряд ли когда-то осуществятся. Брать кредит, идти на риск страшно – вдруг не окупится… А как поступить иначе – не знаю. Я пробовал было искать инвесторов среди своих прежних клиентов, но… хм… возникли некоторые сложности… Для того, чтобы претворить эти мечты в жизнь, мне очень нужны деньги, Герман. – Рауль вдруг беспомощно посмотрел другу в лицо. – Очень. Ведь все завязано на них; а их-то у меня и нет… – признался он с обескураживающей откровенностью. – Как ты заметил позавчера, у меня даже куртка старая.

– Я заметил?

– Да. Едва увидев меня в баре отеля, ты сказал: «Эту куртку я узнаю…»

Герман кивнул, припоминая.

– Вот в каком я положении, Герман. Ведь большая часть моей зарплаты уходит в фонд…

– Подожди… в фонд? В какой фонд?

– В местный фонд по охране природы. В порыве я начал со взносов определенной, весьма немалой, суммы, которая теперь чрезвычайно сильно ударяет по моему кошельку. Но платить меньше было бы уже неправильно… предавать свои принципы…

Немного помолчав, Рауль продолжил:

– Если бы только был какой-то стопроцентный способ получить хотя бы малую часть… лицензия… снаряжение… хотя бы отстроить это все… я бы даже один сумел справиться с преподаванием поначалу… хотя бы начать…

Пока гид проговаривал все это вслух, мысли проникшегося к бедственному положению друга Германа приобрели вполне четкое направление.

«Если с запуском Palladian все пройдет успешно, – думал он, – я буду располагать кое-какими средствами. Возможно, я мог бы ему помочь, хотя бы на первых порах…»

Некоторое время мужчины сидели молча, поглощенные своими думами. В какой-то момент дверь дома отворилась, и на крыльце показался Минсу. Обращаясь к гиду, он сообщил ему время и уточнил, не пора ли объявить отбой.

– Пожалуй. – Рауль хлопнул ладонями по коленям и встал. Он кивнул помощнику, Минсу кивнул в ответ и скрылся в доме. Гид потушил костер; поднявшийся на ноги Герман безмолвно наблюдал за его действиями. Прежде чем выдвинуться в направлении дома, Рауль повернулся лицом к другу и, остановив на нем задумчивый взгляд, произнес:

– Знаешь, мне вот что интересно… Когда ты долго знаешь информацию и потом можешь ее достоверно привести в нужный момент, ты делишься ею, как человек знающий. А вот когда ты по факту находишь ответ на какой-то вопрос в интернете – ты приводишь его как знающий человек или как человек, выдающий себя за знающего?

Озадаченный его вопросом Герман не нашелся, что сказать. В молчании мужчины и последовали в дом.

На подходе к крыльцу Германа страшила мысль, что сейчас ему придется вновь столкнуться нос к носу с Антоном. Однако, как оказалось, притомившаяся группа Катова к этому моменту уже успела не просто самостоятельно расположиться по своим спальным мешкам,

Герман, как и вечером накануне, долго ворочался – вроде бы сонливость начинала одолевать, но погрузиться в вожделенную дрему он никак не мог. Так прошло по его приблизительным подсчетам не менее получаса, по истечении которых Рауль, заснувший практически сразу же после того, как принял горизонтальное положение, внезапно зашелся в кашле. Сначала он привстал на локте, а потом ему даже пришлось расстегнуть спальный мешок, чтобы сесть.

– Что с тобой? – встревоженно спросил Герман.

– Ничего… ничего, – еще продолжая покашливать, хрипло ответил из полутьмы Рауль.

– Ты уверен?

– Да. Все хорошо. – Он кашлянул еще пару раз, вслед за чем снова лег.

Герман еще некоторое время прислушивался, но вскоре его мысли устремились в иных направлениях, и он заснул.

XVII

Все утро Антон буравил Германа злобным взглядом, которому тот старался не придавать особого значения. Когда завтрак был окончен и группа потихоньку принялась за сборы, Антон, проходя мимо Германа, больно пихнул его острым локтем в спину.

– Упс, – тут же процедил он, подразумевая, что это произошло случайно. Однако и Герман, и бывший этому свидетелем Рауль сразу же поняли, что это было далеко не так. Озлобленный тычком в спину Герман подошел к своему рюкзаку и присел возле него на давно расстеленный туристический коврик. Заталкивая уже сложенный спальный мешок внутрь, он искоса взглянул на Антона, суетившегося в эти мгновения со своими не желавшими помещаться во взгроможденный на стол рюкзак вещами. И что теперь? Только этот невнятный вопрос и успел пронестись в голове Германа к тому моменту, как к нему подошел Рауль. Все утро гид, непривычно немногословный и будто чем-то озадаченный, казался Герману даже немного рассеянным; поэтому, резко вскинувший на него глаза, он первым же делом задал по-русски уже некоторое время волновавший его вопрос:

– Ты точно нормально себя чувствуешь? Этот кашель ночью… Ты, случайно, не приболел?

– Просто сон тяжелый приснился. Так бывает. – Рауль с безразличием повел плечами, давая понять, что это даже обсуждать не стоило. Гид выдержал небольшую паузу, пристально всматриваясь в лицо друга, и заметил по-французски:

– Он не случайно это сделал.

– Да, я знаю.

– Герман… – Рауль помялся, после чего сел рядом с ним на корточки. – Тебе эта мысль, возможно, не понравится… но вам надо поговорить.

– Поговорить? – Герман отнял руки от уже практически полностью собранного рюкзака. – О чем?

– О вчерашнем.

Герман хмуро покачал головой.

– Я устал, Рауль. Каждое взаимодействие с ним будто отнимает у меня частицу жизненных сил… я никогда не знаю, как и на какое слово он способен отреагировать. Да и что теперь можно сказать? Я не хочу случайно усугубить и так уже довольно сложную ситуацию. Есть надежда, что если я просто буду избегать его и всю остальную часть группы Катова на протяжении дня, то все обойдется. Осталось ведь совсем немного – потерпеть до завтрашнего утра…

– Возможно, решение ничего не предпринимать кажется тебе сейчас правильным, – вкрадчиво произнес Рауль, – но мой опыт подсказывает мне, что пассивная агрессия порой бывает хуже открытой вражды. Если она вдруг обнаруживается внутри группы, то это ни к чему хорошему привести не может. Поэтому я и подумал…

Герман тяжело вздохнул, продолжая хмуриться. Конфликты разрешаются только путем переговоров – это он осознавал прекрасно. Однако он никак не мог заставить себя первым ринуться в очередной бой во время столь многообещающего затишья; кроме того, он действительно не знал, что сказать Антону, чтобы хоть как-то свести раздражение на нет, еще и в то время как сам чувствовал себя сердитым из-за его утренней выходки. Пока Герман пребывал в этих размышлениях, Рауль смотрел на друга проникновенным взглядом, в котором отражалось его подлинное переживание за то, как складывается ситуация в подотчетной ему походной группе.

– Если бы я мог решить эту проблему сам, я бы и слова тебе не сказал, – попробовал настаивать гид. – Но то, что происходит, касается лишь вас двоих. Для меня главное – это мир и спокойствие. Нет, не так – не для меня одного, а для всех нас. Без мира и спокойствия даже один-единственный день похода может пройти очень тяжело. Сам говоришь – никогда не знаешь, что он может выкинуть. Ведь с утра он уже успел кое-что предпринять, не так ли?

Герману оставалось только согласиться.

– Самое неприятное, Рауль, это то, что меня не отпускает ощущение, будто я сам загнал себя в эту ситуацию. Себя и… всех.

Рауль закусил на мгновение губу, после чего опустился рядом с другом на его коврик и, опершись о слегка согнутые колени, сказал:

– Вот поэтому я и считаю, что теперь только ты и сможешь вывести нас из нее. Именно поэтому тебе и следовало бы поговорить с ним.

– Едва ли из этого будет какой-то толк, – с сомнением вымолвил Герман. – Помириться мы с ним уж точно не сможем. Что я вообще могу ему сказать?

– Скажи… скажи, что вчера ситуация вышла из-под контроля… и чтобы не спровоцировать ее ухудшения, вам обоим следовало бы постараться не обращать друг на друга внимания… Что-то вроде того.

– С одной стороны, все это как-то странно, – протянул Герман, обдумывая слова Рауля. – С другой – как по мне, в нынешних обстоятельствах звучит вполне логично. Но вот он… Как отреагирует он? – Герман бросил на Антона прищуренный взгляд. – У него абсолютно непредсказуемая реакция на все, что ему говорят… Единственное, что я могу предугадать, – это то, что меня непременно окунут в негатив, едва я открою рот. – Герман покачал головой. – Так он поступал еще задолго до вчерашнего вечера. Не стоит ожидать, что после произошедшего он станет любезнее; скорее даже наоборот, и я уже успел прочувствовать это на себе.

– Так уж он привык вести себя, – примирительно вымолвил Рауль. – И, на его взгляд, в этом нет никакой проблемы. Я ведь тоже слышал его вчерашние рассуждения… Очевидно, что то, что для нас неприемлемо, для него действительно является вполне нормальным. Может, он и прав… По-своему, – неуверенно произнес Рауль и, взглянув на друга, заключил: – У него своя правда, Герман.

Тот искоса посмотрел на гида.

– Возможно, ты скажешь, что я придираюсь к семантике… Но «своей правды» быть не может. «Своя» может быть

– Может быть, – после недолгой паузы качнул головой Рауль. – Но, Герман… Чтобы обрести такую вот абсолютную, как ты выразился, правду, надо затратить много, очень много усилий. Нужен сознательный и упорный труд. Вот ты вдумался, посвятил время размышлениям на эту тему – и добрался вроде как до истины. Я рад за тебя; но далеко не каждый способен повести себя аналогично. Поэтому то, как видит правду один человек, отличается от того, как видит ее другой.

– Вот почему люди порой не могут понять друг друга, договориться, – задумчиво вымолвил Герман. – Некоторые в поиске истины действительно не заходят далеко. Они не придают значения тому, верна ли информация, с которой им довелось столкнуться; либо им просто лень разбираться в ее источниках, либо у них есть желание, чтобы она была именно такой. Вот они и останавливаются на полпути, найдя сведения, которые попросту соответствуют их вкусу или хотя бы отчасти подтверждают их мнение. Как ты сам говорил – решения строятся из мнений, а мнения имеет каждый человек; и частенько бывает так, что кто-то имеет мнение, не ведая толком, откуда оно берется. Частенько оно черпается из сомнительных, непроверенных источников… Но на его основе человек, не зная реальных фактов, все равно приходит к каким-то выводам. Только какими они могут быть – выводы, сделанные из заблуждений, которые никто не удосужился перепроверить, обдумать?

Вот откуда наши головы заполнены всевозможными предрассудками, стереотипами, фактическими неточностями и ошибочными суждениями. Это не просто неправильно – порой это бывает даже опасно, поскольку может привести к конфликтам, к конфликтам разной степени жестокости… Ведь как, к примеру, мы формируем представление о положении дел в мире? Мы получаем информацию об этом из новостей. Но как мы читаем эти новости? Чаще всего мы верим первому попавшемуся источнику, не так ли? Однако более-менее правдивую картину можно получить, только если просмотреть волнующую тему в нескольких изданиях, с разных точек зрения. Необходимо все проверять, сопоставлять факты, искать источники. Кому-то это может показаться долгим, скучным и презренным процессом – разыскивать источники для того, чтобы точнее определить, что происходит на самом деле, какая информация верна, а какая ошибочна; но я считаю, что по-другому жить неправильно. Строить мнение на непроверенных фактах – вот что презренно. И я убежден, что во имя правды – истинной, неискаженной, абсолютной и первозданной – стоит по-настоящему бороться.

– У большинства людей нет такой привычки – перепроверять факты, – упавшим голосом заметил Рауль. – Почти никто этому не учит, вот они и не чувствуют в этом необходимости. Кроме того, если говорить не о такой сомнительной информации, которая просто курсирует от одного человека к другому во имя поддержания легкой светской беседы, а о такой, в которую кто-то успел свято поверить… Решиться проверять факты в этом случае равносильно добровольному намерению убедиться в том, что ты не прав. Разве хоть кому-нибудь когда-нибудь хотелось бы этого?

«А Рауль-то рассудителен до удивления. Иногда он говорит, как человек, которому на своем веку пришлось пережить что-то поистине тяжелое», – подумалось вдруг Герману.

– Узнать и согласиться с собственной неправотой – вот что благородно, – тут же с убеждением заявил он. – Принимая свою неправоту, человек становится лучше. Разум его просвещается, потому что, осознав, где ошибался, он начинает постигать реальность. К тому же лучше ты один будешь знать, что был неправ, чем это будут знать все те люди, которые по-настоящему разбираются в затронутой тобой теме.

– И все же вряд ли кто-то будет заниматься этим, Герман, – пробормотал Рауль. – Видишь ли, немалую роль здесь играет простота; а на каких-то домыслах, на чувствах и догадках мнение основать куда проще, нежели на фактах. Так что о том, чтобы перепроверять их, нет никакого смысла говорить.

– Домыслы… догадки… – задумчиво повторил Герман, слегка наморщив лоб. – Да, порой люди делают выводы из того, что что-то просто показалось им верным. Слова «мне кажется» никогда не являются ни аргументом, ни доказательством чего-либо; и все же люди спокойно могут основывать свои решения и действия на том, что им что-то «показалось»… Когда-то они опираются на свои чувства и предположения, а когда-то им, возможно, безо всяких на то оснований кажется верным то, что они каким-то путем узнали от других. Так кто-то мог настрочить в интернете или же ляпнуть в их присутствии…

– Общественное мнение, – тихо, удрученно вымолвил гид. – Если окружение, как реальное, так и виртуальное, говорит о чем-то с твердой уверенностью, мы склонны ему доверять. А если это еще и не два, не три, и даже не десять – а сотни, тысячи голосов, уверовавшие вдруг в какую-либо точку зрения… Тогда любая небылица может сойти за самую настоящую – абсолютную – правду.

– Так и есть, Рауль. – Герман взглянул на друга, в очередной раз слегка удивившись его проницательности. – И это большая проблема, поскольку, слепо повинуясь общественному мнению, человек сам себя загоняет в ловушку. Он сам себя лишает свободы, потому что это самое общественное мнение начинает полностью властвовать над ним… Я расскажу тебе об одном психологическом эксперименте, эксперименте Аша… Не слышал о таком? Находящимся в одном помещении испытуемым демонстрировали несколько спичек. Одна из них была короче остальных, и участникам эксперимента требовалось определить какая. Суть была, однако, в том, что на самом деле испытуемый был всего один. Остальные – подговоренные люди. И вот этот испытуемый исправно указывал каждый раз на короткую спичку, в то время как пятеро других, сговорившись заранее, выбирали одну и ту же длинную. И испытуемый начинал сомневаться с каждой новой подборкой спичек. Вдруг он чего-то не понимает? Вдруг это с ним что-то не так? Очевидно, как божий день, что короткая спичка – та, на которую указал он. Но

Гид вдруг горько и протяжно хмыкнул так, будто издал стон. Однако увлекшийся рассуждением Герман даже не обратил на это внимания; он задумчиво продолжал:

– Но, пожалуй, самое страшное, Рауль… это то, что во имя своего эго люди не стесняются ославить и самую непорочную правду, изменить ее в угоду себе, а то и уничтожить самое воспоминание о ней. И трагедия в том, что с течением времени образы смешиваются и становится сложно отделить настоящее от клеветы, правду ото лжи.

Сразу же после этих слов гид впал в некий транс, глядя в пол и время от времени слегка кивая.

– Даже когда знаешь, что правда другая? – после небольшой паузы спросил он. – Не такая, какой тебе ее преподносят?

– Даже когда знаешь. Ты осознаешь это, но какая она, точно вспомнить уже не можешь. А потом и осознавать перестаешь.

– Стало быть, одна маленькая ложь – и безоговорочной правде уже никогда не восстановить свое честное имя?

– Ее так легко запятнать, Рауль. Правда – это слишком тонкая материя, к которой следовало бы относиться наиболее бережно и которую многие вместо этого пинают ногами ради развлечения или собственной выгоды.

– Я понял. – Гид склонил голову. Настроение его почему-то совсем испортилось, обескураженно отметил про себя Герман. Чтобы хоть как-то подбодрить друга, он решил пересилить свое нежелание и пойти навстречу его просьбе, и потому, вздохнув, ответил:

– Ладно, Рауль… я попробую поговорить с ним. Я просто скажу, что мы друг друга не поняли; так бывает, это нормально. И что, раз наши жизненные позиции настолько различны, лучше бы нам во имя спокойствия в группе свести взаимодействие к минимуму.

– Да… как-то так, – немного подумав, качнул головой Рауль. – Будь дипломатичен.

– На этот раз уж точно…

Герман встал. Он медлил; несколько мгновений наблюдал за Антоном, к этому времени с трудом пытавшимся застегнуть уже заполненный всеми вещами рюкзак. Собравшись, наконец, с мыслями, Герман направился к нему и, не приближаясь вплотную, подчеркнуто вежливо, хоть и сухо, сказал:

– Доброе утро. В свете вчерашних событий я бы хотел кое-что с вами обсудить…

Антон тут же обратил на него недобрый прищуренный взгляд, хищный, как у готового к атаке орла.

– Хочешь принести извинения? – грубо бросил он.

– Нет, – настороженно сказал Герман, в то время как в голове у него пронеслось: «А может, стоило бы?» Но этот его порыв моментально свели на нет следующие же слова Антона:

– Я не буду разговаривать с тобой, ублюдок. Надо же – назвать меня умственно отсталым…

– Я такого не говорил, – с тут же всколыхнувшейся в нем неприязнью отрезал Герман. Антон тряхнул головой и, сдвинувшись с места, отошел к скамейке, на которой лежала его куртка, давая тем самым понять, что не намерен вести дальнейшую беседу.

– Как будто мне самому приятно с тобой разговаривать, – буркнул себе под нос Герман, глядя ему вслед. И все же ему пришлось заставить себя подойти к Антону снова, чтобы попытаться завершить начатое.

– Вы должны понять, – произнес он еще по пути, – что условия похода, в которых мы остаемся, – экстремальные. Конфликтовать здесь нежелательно, но мы, похоже, вряд ли сможем просто забыть о произошедшем и вести себя как ни в чем не бывало…

– Ты прав, ромашка, – язвительно хмыкнул Антон. Стиснув зубы, Герман выдержал невольную паузу, после чего вымолвил:

– У нас с вами есть альтернатива, которая поможет сохранить мир и спокойствие в группе…

– Давай, вали, – с готовностью бросил Антон и даже пару раз брезгливо махнул в сторону Германа. От возмущения и непонимания его брови поползли к переносице:

– В каком смысле – вали?

– Уж не думаешь ли ты, что я откажусь от дальнейшего похода? – фыркнул Антон, упирая руки в бока. – Я за это заплатил, и я получу сполна. А ты делай что хочешь. Можешь чесать обратно прямо отсюда, мне плевать, стояло у тебя в плане лезть на какую-то гору или нет…

– Я вообще не это имел в виду… – возразил было Герман, но собеседник перебил его, заканчивая свою мысль:

– …а можешь просто заткнуться и перестать портить мне настроение.

На этом Антон подхватил со скамейки куртку, развернулся и с гордым видом снова отошел к столу. Герману нечего было добавить. В обуявшем его на мгновение гневе он слегка пнул подвернувшийся под ногу стул, и тот с гулким звуком сдвинулся на несколько сантиметров.

– Все нормально? – спросил мгновенно подскочивший к нему гид.

– Да, – сквозь зубы процедил Герман, не желая вдаваться в подробности.

– Что он сказал?

– Ничего.

Но сообразительный Рауль все понял и покачал головой. Отвернувшийся от него Герман внезапно поймал слегка встревоженный и вместе с тем сочувственный взгляд находившегося на последней стадии тушения камина Минсу.

Менее чем через десять минут группа покинула домик, приютивший ее на ночь, и выдвинулась по направлению к своей последней совместной стоянке. Едва путники повернули на север, обогнув загораживавший собой все, что пролегало в той стороне, холм, как их глазам открылась ледяная голубовато-белая пустыня. Небо было чистое, безоблачное, и просторы освещались восходящим солнцем, искрясь и переливаясь сотнями красок. Кругом по-прежнему были разбросаны обломки скал, но практически не было видно растительности – темные островки леса с трудом угадывались невооруженным глазом лишь вдалеке, у подножия горы О-дё-Лям. Сама она представала во всем своем величии и красе. Отсюда она казалась такой огромной и одновременно такой близкой; однако Герман, которым при первом же взгляде на нее овладел благоговейный трепет, знал, что до долгожданной возвышенности им всем предстояло добираться целые сутки.

В этот день передвигаться на лыжах было особенно тяжело, поскольку поверхность, ко всеобщему разочарованию, оказалась поразительно неровной, вначале сугробистой, затем холмистой. Едва путники немного продвинулись вперед вслед за гидом, как почувствовали себя так, будто оказались в самых настоящих дюнах, по которым приходилось ехать, как по волнам: то вверх, то вниз. Порой, добравшись до очередной нижней точки, больше невозможно было даже наблюдать только что высившуюся впереди

– Я досконально изучил местность и специально прокладываю по ней путь, слегка петляя, – сказал он. – Дело в том, что, если взять правее или левее моих следов, можно угодить в какую-нибудь подстерегающую нас под местами рыхлым снегом яму, а то и вовсе заблудиться, потеряв остальных из виду.

Всякий раз, когда гид притормаживал, старавшемуся не отставать от него Герману тоже приходилось останавливаться. В одну из таких передышек Рауль принялся давать другу пояснения насчет того, что тот наблюдал собственными глазами сейчас, а также рассказывать о том, что он должен был увидеть в скором времени. Так, выходило, что стоянка была расположена на расстоянии около двухсот метров от горы, слегка левее нее, если смотреть на возвышенность с этого конкретного ракурса. Сейчас перед группой явственнее всего вырисовывалась правая часть О-дё-Лям, плавный хребет, по которому, казалось, подъем на вершину не должен был составлять большого труда. Однако гид тут же уточнил, что восхождение по нему невозможно, поскольку, во-первых, хребет слишком тонок, а во-вторых, он практически полностью состоит из снежных карнизов. Потому-то восхождение и совершается по более крутому маршруту, который несмотря на свою крутизну был наиболее безопасным.

– Ни одного несчастного случая за все время восхождений на О-дё-Лям, – не преминул подчеркнуть Рауль. После этого он слегка вытянул шею и бросил взгляд в конец группы сквозь свои лыжные очки – отставшие было Сергей с Антоном, за которыми присматривал Минсу, потихоньку нагоняли остальных. Гид вновь перевел взор на гору и, махнув рукой в том же направлении, в котором смотрел, продолжил: – Вон там, с левой стороны, неподалеку от нашей стоянки – отсюда, конечно, не видно, – проведем завтра тренировку. Походим в кошках, поработаем с ледорубом… Это все хоть и необходимо – без этого я дальше никого не пускаю, – но лишь на всякий случай. Сам понимаешь, восхождение-то пешее. Один только будет участок, где придется карабкаться вниз, и один, где надо будет помогать себе руками, чтобы влезть наверх, но это мы с тобой еще обсудим… А сейчас обрати внимание вот на что, – Рауль указал рукой примерно в центр горы, – видишь, снизу вверх скала сначала идет отвесная, а вот там, на полпути к вершине, она резко переходит в практически параллельное горизонту огромное плато?

– Да, это будто бы большая ступень, – кивнул Герман.

– Там мы и будем ставить палатку. Выйдем не очень рано, но и разбивать бивуак будем засветло, во избежание неожиданностей, – поверхность плато частенько бывает заледенелой.

– Понял, – кивнул Герман. Рауль на этом полностью отвернулся и двинулся вперед, продолжая прокладывать лыжню. Герман поехал за ним.

Устроенный около часа дня привал на обед не занял много времени, и участники походной группы, лишь отчасти успевшие отдохнуть и перевести дух, вскоре уже вновь были в пути. С каждым шагом вершина открывалась взору все четче и четче. Она занимала собой уже чуть ли не всю панораму: вроде бы совсем рядом, справа, начинался обыкновеный, небольшой снежный холмик; однако, всматриваясь в его поначалу скромные извилины, можно было увидеть, как он плавно перерастает в могучую каменную громаду, в возвышенность, растянутую на сотни метров как ввысь, так и вширь. Лишь продолжая долго скользить по ней взглядом можно было добраться до левого бока О-дё-Лям, резко обрывавшегося в отличие от правого, из-за чего вершина казалась сильно смещенной в сторону. Именно в левой части горы находились скалистые, заледенелые, разделенные с ней пропастями утесы, и некоторые из них казались неправдоподобно высокими.

Сделав несколько осторожных шагов вправо, Герман сошел с лыжни, чтобы другие участники могли беспрепятственно двинуться дальше, если настигнут его. Он поглубже вдохнул морозный воздух, после чего задрал голову и залюбовался захватывающим дух видом. Черный массив, практически полностью запеленатый ослепительным снежным покровом так, что даже догадаться о скалистом каркасе белой возвышенности при взгляде на нее было сложно, не поддавался описанию – ибо как можно описать горы? Можно много говорить об их внешнем виде, но то, что по-настоящему придает им лицо и душу, – это эмоции человека, смотрящего на них. Германа обуяли чувства. Он ощущал эйфорию, счастье, смятение, он осознавал в этот момент, насколько он маленький по сравнению с этим многотысячелетним великаном, и отчего-то ком подкатывал к горлу. Он простоял так столько, сколько это было возможно, растягивая драгоценный миг, это таинство первого соприкосновения с непостижимым великолепием; простоял до тех пор, пока не почувствовал, что от бездействия его обхватывавшие лыжные палки пальцы в теплых перчатках начали слегка замерзать. Тогда он сбросил со спины рюкзак, вынул оттуда камеру, сделал пару снимков, и только после этого снова ступил на лыжню.

Как оказалось, Германа уже обошли как Катов, так и Уолкотт с Сергеем, однако далеко никто из них уйти не успел. Он быстро догнал их, порядком выбившихся из сил от монотонной езды с горки на горку и уже с трудом попадавших в полосы, оставленные лыжами Рауля. В конце концов Катову надоело придерживаться утомительной необходимости идти след в след. Он сошел с лыжни, и его примеру сразу же последовали как Уолкотт, так и Сергей. Вся эта тройка принялась самостоятельно, кто как, прокладывать себе путь; Уолкотт настиг Катова и поехал справа от него, а Сергей, судя по всему, намеревался встать от начальника с другой стороны, однако никак не мог его нагнать. Еще не успевший к этому времени оглянуться Рауль и не подозревал о том, что происходило позади него, а внимание Минсу было приковано к Антону, которого он пытался подбадривать. Герману, взглянувшему на руководителя похода и обернувшемуся на его помощника, ничего не оставалось, как крикнуть хаотично двигавшейся впереди него тройке:

– Вернитесь на лыжню! Это может быть опасно!

Катов бросил на него мимолетный взгляд через плечо, презрительно фыркнул и отвернулся, продолжив с грехом пополам пробираться вперед. Не успел Герман испытать недоумение от подобной реакции, уже не очень, впрочем, удивительной для него, как вдруг ехавший прямо перед ним Сергей, все еще пытавшийся догнать начальника, не удержал равновесия и, накренившись вправо, съехал на одной лыже вниз.

– Вот черт! – громко раздалось полуторами метрами ниже. Сразу же после этого Герман различил голос Минсу – он встревоженно докладывал Раулю по рации о проблеме, природа которой была еще не до конца ему ясна. Не успевшие далеко уйти Катов и Уолкотт вернулись к месту происшествия; подъехал туда и Герман. Сергей

– Сломал что-нибудь? – равнодушным тоном поинтересовался Катов.

– Нормально все, – буркнул тот.

Наконец и Антон добрался до столь нелепо съехавшего с холмика коллеги. Рассмотрев его, он захихикал, после чего со смехом заключил:

– Лошара.

Но Сергей был слишком занят, чтобы как-то отреагировать на это: он никак не мог совладать с застрявшей в снегу лыжей и все еще прицепленной к ней ногой. Внимательно наблюдавший за его усилиями Герман посоветовал отстегнуть ботинок.

– Сам знаю, – сердито ответил Сергей, проделывая услышанное и вытаскивая лыжу из снега. Теперь ему надо было как-то влезть наверх, пока Антон продолжал над ним потешаться, а Катов с Уолкоттом сдержанно ухмылялись, наблюдая за происходящим, как за каким-то представлением. Минсу, подъехавший к столпотворению, осведомился, что произошло. Получив основные сведения от Германа и убедившись в том, что Сергей цел и невредим, он принялся передавать информацию настороженно следившему за происходящим издалека Раулю. Сергей тем временем закинул лыжи наверх, после чего тщетно попытался уцепиться руками за что-то одному ему ведомое в довольно крутом склоне и снова потерял равновесие.

– Давайте руку. – Герман протянул ему свою. Он проделал это без какого-либо энтузиазма – он просто понял, что сам Сергей едва ли сумеет выбраться на поверхность.

– Это ни к чему, – довольно грубо отрезал тот и в очередной раз попытался вскарабкаться наверх самостоятельно. – Черт! – выругался Сергей, путаясь ногами в рыхлом снегу, доходившем ему до колен. Герман, начинавший испытывать легкое раздражение, все же продолжал еще протягивать ему руку помощи.

– Нет смысла упрямиться, – холодно сказал он. Сергей, и сам понявший к этому моменту, что у него действительно ничего не выйдет, небрежно, неохотно схватил Германа за ладонь и позволил вызволить себя из неглубокой снежной западни. После этого без каких-либо слов он вновь надел лыжи и устремился вслед за уже успевшими удалиться на несколько шагов вперед Катовым, Уолкоттом и Антоном.

Герман молча двинулся за ними; в путь тронулся и остававшийся в конце группы Минсу.

Туристы подобрались к домику, в котором им предстояло провести грядущую ночь, когда на горы уже потихоньку начинали опускаться сумерки. По мере приближения к О-дё-Лям Герман еще несколько раз приостанавливался и созерцал ее, вздымавшуюся над горизонтом, как грозное каменное цунами. Странно, если издалека эта вершина казалась ему пленительной и прекрасной, то сейчас она производила на него какое-то давящее ощущение; в электрическом свете вечереющего неба она выглядела чуть ли не зловещей. Герману даже пришлось мотнуть головой в попытке отмести от себя это впечатление.

Ушедшая вперед группа Катова уже заходила в отпертый гидом дом. Сам он стоял на улице, поджидая хвост группы. Когда Герман подъехал, наконец, к нему, Рауль бросил на друга усталый взгляд, а потом указал на небольшой участок относительно ровной снежной поверхности рядом с собой, которая пролегала между домиком и горой О-дё-Лям, и зачем-то сказал:

– Это хелипад.

– Хелипад?

– Место, куда приземляются вертолеты.

– Вертолетная площадка?

– Да. Мне надо будет подготовить ее, поставить метку.

– Они и вправду на вертолете завтра улетают? – уточнил Герман.

– Да.

Герман кивнул пару раз, из-за усталости с трудом понимая, важна для него эта информация или нет. Вся надежда была на то, что ужин придаст ему сил, необходимых для того, чтобы продержаться до отбоя.

XVIII

После ужина большая часть преодолевшей в этот день столь сложный отрезок пути участников похода слегка разомлела. Рауль объявил группе Катова, что до отбоя у них полностью свободное время; однако озвучивать это было вовсе не обязательно, поскольку те и так уже сидели на полу в углу и обсуждали какие-то личные темы, и на слова гида никак не отреагировали.

Минсу тихо сидел на полу у скамьи возле камина, подстелив под себя туристический коврик, и писал в блокноте. Пока гид что-то докладывал Базе по тангенте, Герман некоторое время наблюдал за сосредоточенным помощником, после чего сделал пару неуверенных шагов ему навстречу. Он не хотел отвлекать парня, но его снедало любопытство; к счастью, Минсу тут же поднял свои выразительные глаза, в которых одновременно заключались и вопрос, и готовность к общению. Тогда Герман опустился на пол неподалеку и рискнул озвучить по-французски уже некоторое время интересовавший его вопрос:

– Я заметил, что ты много пишешь… Это что-то вроде дневника экспедиции?

– Нет… нет. – Минсу было смутился, но тут же более уверенным голосом признался: – Это стихи. Я не так уж часто их пишу, но в этом походе… – Он снова слегка стушевался. – Сначала озеро впервые за все то время, что я его вижу, навеяло мне какие-то мысли, а потом… все, что я наблюдаю со стороны, эти яркие, горячие обсуждения, на языке, который я не понимаю… Они заставили меня задуматься о разных гранях, которые таятся в человеческой природе. Вы только не подумайте, – спохватившись, он захлопал глазами и на мгновение прикрыл свободной от карандаша рукой рот, – пишу я не о вас… Это нечто абстрактное.

Слушавший его с нескрываемым интересом Герман улыбнулся:

– Хотелось бы когда-нибудь узнать, как ты все это интерпретируешь.

– Еще не готово… и я пишу по-корейски. – Минсу ненадолго развернул к Герману один из листов, по которому пробегали местами зачеркнутые стройные ряды написанного изящным почерком хангыля. – Я бы пересказал вам смысл, но от такого подхода поэзия умирает. Ее надо либо вдумчиво переводить, либо… – Он слегка покачал головой; на его лице появилась извиняющаяся улыбка.

– Какое интересное замечание, – отозвался Герман. Минсу улыбнулся чуть шире. Герман хотел было спросить что-то еще, но его вдруг подозвал к себе Рауль.

– Пригляди за порядком в случае чего, – сказал гид помощнику, и тот с готовностью кивнул. После этого Рауль и приблизившийся к нему Герман присели на одну из расположенных возле стен скамеек – в этом доме они были протянуты по всем четырем сторонам и отсутствовали лишь в непосредственной близи от камина, двери и створки, ведущей в чулан, подобный тому, что имелся в предыдущем месте ночлега.

Рауль развернул на коленях собственноручно составленную им весьма детально карту южного склона горы О-дё-Лям, по которому проходил маршрут, – копия этого экземпляра лежала у Германа в рюкзаке. Гид принялся разъяснять то, что Герман уже не раз слышал от него по видеосвязи и что теперь был готов и сам в деталях рассказать, даже если бы его заставили это сделать спросонья: в каком месте начинается подъем, где и когда требуется свернуть, какие ориентиры вроде валунов определенных форм и размеров находятся на пути… Однако в этот раз гид затронул тему, о

– Такая у нас система, – пояснил гид. – Если поначалу он еще будет различать нас в бинокль, то после прохождения первого флага – голубого – это будет возможно далеко не всегда.

– А Базе вашей об этом сообщать не надо? – поинтересовался Герман.

Рауль кивнул.

– Они будут настроены на ту же частоту. Но если что, Минсу доложит им обстановку отдельно.

– То есть напрямую ты с ними не связываешься.

– Нет. Только если что-то идет не по плану или в случае возникновения каких-то проблем. Но на моей памяти такого никогда не случалось.

Покорить О-дё-Лям Герману с Раулем предстояло в три этапа, и занять у них это должно было, соответственно, три дня. В первый было необходимо подняться до плато, находившегося примерно посередине горы, и переночевать там; во второй, выйдя до рассвета, подняться на пик и вернуться на плато; в третий же – спуститься к тому же домику, в котором они находились сейчас и в котором будет их ждать Минсу. Лишь на следующий после этого день все трое коротким северным путем должны будут вернуться к тому курортному городку, где несколько дней назад началось их путешествие. Рауль порой шутил над тем, что восхождение, которое альпинист среднего уровня мог бы совершить за сутки, займет у них столько времени, называл его ленивым; однако тут же непременно добавлял, что им необходимо придерживаться именно такого продуманного распорядка, если Герман хочет достичь всех поставленных перед собой целей.

Несмотря на кажущуюся сложность теоретической подготовки к первому этапу штурма горы, друзья довольно быстро обсудили в малейших подробностях то расстояние, которое им требовалось преодолеть на следующий день, вплоть до плато, где они должны будут разбить палатку.

– Между прочим, где она? – спросил Герман.

– Пойдем. – Рауль встал и направился к двери, ведущей в чулан. Герман последовал за ним и увидел, что внутри комнатки, помимо всего прочего, стоял большой деревянный ящик, на котором и лежала сложенная, упакованная в чехол палатка.

– Вот она. А здесь, – гид хлопнул рукой по ящику, – хранятся все мои инструменты. Запасные тоже лежат тут – мало ли какие неприятные открытия может преподнести нам завтрашняя тренировка. Так… – Он осмотрелся. – Все, что на время восхождения мы оставляем внизу – включая лыжи, – запрем в этом чулане. Палатку понесу я, но кое-что придется распределить между нами обоими – в первую очередь я говорю, конечно же, о провизии.

– Разумеется.

– А сейчас самое время хотя бы частично перепаковать вещи, – сказал Рауль, поворачивая лицо к другу. – Все основное соберем с утра, когда проводим остальных, но сейчас ты уже можешь вытащить свой штурмовой рюкзак и прикинуть, что должно в него войти. Если будут какие-то вопросы – я пока здесь.

Герман кивнул и, оставив Рауля наедине с содержимым деревянного ящика, который тот открыл при своих последних словах, вышел из чулана. Герман проследовал туда, где они с гидом только что сидели, опустился на скамейку и раскрыл свой рюкзак. Внутри него оказался рюкзак намного меньшего размера – штурмовой, черный с небольшими бело-голубыми вставками, предназначенный как раз для таких легких восхождений, которое готовился совершить Герман. Поскольку этот рюкзак лежал практически на дне девяностолитрового, экспедиционного, ему пришлось вытащить из последнего большую часть своих вещей. Разложив их перед собой, он извлек из внешнего кармана того же рюкзака блокнот с карандашом и принялся отмечать то, что ему больше вообще не должно было потребоваться, то, что понадобится только следующим утром, и то, что необходимо будет иметь при себе на высоте.

– Пойдем, взглянем на нее снаружи, пока еще не совсем поздно, – произнес вдруг Рауль над самым ухом Германа. Тот поднял на него глаза. Моментально смекнув, что речь идет о горе О-дё-Лям, он кивнул и хотел уже было начать убирать свои вещи обратно в черно-оранжевый экспедиционный рюкзак, но гид его остановил:

– Если что, Минсу присмотрит. Тем более что мы быстро.

Мужчины вышли на улицу. Стемнело; однако уже начавшие проявляться в вышине ночные светила мягко подсвечивали белоснежные просторы, окрашивая их в яркие голубоватые тона, что все еще позволяло рассмотреть как находившиеся вблизи лица и предметы, так и контуры горы, затмевавшей собой большую часть небосклона. Герману пришлось сильно задрать голову, чтобы глаза смогли выхватить упирающийся в звезды далекий бирюзовый пик. Он вдруг вспомнил о небоскребе Бурдж-Халифа, мимо которого проходил, когда приехал в Дубай на одну из ИТ-конференций, и на который не рискнул тогда подняться. Чтобы разглядеть его высочайшую в мире верхушку, голову тоже приходилось запрокидывать чуть ли не до ломоты в шее. Герману тут же подумалось, что и тот грандиозный зеркальный небоскреб в тысячах километров отсюда, и эта гора вызывают у него чуть ли не равное восхищение, но по совершенно противоположным причинам. Первый – потому, что его сумел сотворить человек. Вторая – именно потому, что ее сотворил не человек; не человек, но невидимый строитель, архитектор, столь могущественный, что его возможности в разы превышают человеческие.

Поток его мыслей прервал внимательно вглядывавшийся в гору Рауль. Уперев руки в бока, он заговорил:

– Рассмотреть детали уже сложновато… Но примерно там начинается наш маршрут. – Он указал рукой прямо перед собой, в точку, находившуюся с левой стороны подножия южного склона. – Тропа, которой мы воспользуемся для подъема, поначалу едва ли уходит вверх. Но вот там, повыше, примерно на уровне трехсот метров, – гид поднял руку, – она становится более крутой. Следует держаться ближе к стене и стараться не наступать на мелкие камни – они могут покатиться под ногами и увлечь за собой.

– Когда видишь это перед собой в реальности, а не на фотографиях, все выглядит несколько… устрашающе, – помолчав, признался Герман.

– Все очень просто. Ты преодолеешь подъем в два счета, – уверил его Рауль. – Не стоит переживать.

– Я понимаю, что не стоит. Я затем сюда и приехал, чтобы больше не переживать. И все же скажи это еще раз, – Герман с надеждой посмотрел на друга, – О-дё-Лям полностью безопасна, да?

– Да. На протяжении того маршрута, что я проложил, разумеется, – уточнил гид. – Не существует таких гор, которые не таили бы в себе хотя бы малейшей опасности.

– На О-дё-Лям есть какие-то конкретные опасные участки, да? – догадался Герман. – Расскажи, пожалуйста.

Рауль шумно втянул носом воздух и поводил глазами по горе, собираясь с мыслями.

– Ну, например, снежный карниз практически по всей длине восточного гребня,

– Ого! – Эта информация Германа насторожила. – А лавиной этот снег сойти не может при соответствующих условиях?

– За все то время, что я наблюдаю за этой горой, еще не возникало условий, способных вызвать там сход лавины. К тому же угол наклона слишком маленький. Но даже если по какой-то причине она вдруг надумает сойти, – Рауль так утрированно пожал плечами, будто это предположение казалось ему совершенно нереалистичным, – то нам ничего не угрожает, поскольку гребень находится в стороне от маршрута. Мы до него не дойдем. В правую часть горы – восточную – мы вообще, как ты знаешь, заходить не будем, хоть там и есть альтернативные тропки… Ты их наверняка видел, они отмечены на карте. Но это так, просто чтобы знать о запасных путях… – Гид помолчал. – А вот слева… Слева на второй день восхождения нам предстоит идти прямо над самым опасным участком на горе. К счастью, от него нас будут отделять сотни метров. Да… Ты не представляешь, какое я испытал облегчение – чуть ли не счастье, – когда обнаружил, что маршрут можно проложить таким образом, чтобы полностью избежать эту зону.

Герман взглянул чуть выше и повернул голову левее. Там, облитое льдом, светилось голубоватым оттенком некое непонятное нагромождение, какой-то грозный массив, то ли примыкающий к горе, то ли отстающий от нее.

– Ты о тех утесах? – уточнил Герман, продолжая всматриваться в плохо различимое месиво из скал, снега и льда.

– Да. Утесы… Пропасти между ними бездонны, а сами они состоят изо льда – во всяком случае, верхние их части. Мало того, что там скользко; чуть выше надо всем этим участком расположен ледопад. А это значит, что в той зоне существует возможность схода льда. Жуткое, инфернальное место. – Рауль поежился и покачал головой, напряженно сощурившись. – Один раз я сунулся туда и крепко пожалел об этом. Редко я испытывал такой стресс, какой испытал там; надо было реагировать очень быстро, и при этом никак не угадать заранее, насколько верно любое из предпринимаемых тобой действий. Ледопад нависал надо мной, как… как бы лучше выразиться… как заточенный и готовый в любой момент опуститься на мою голову клинок. Пару раз мне казалось, что я слышу этот ужасающий звук отламывающегося и съезжающего вниз льда, пронзительный свист и скрежет… Но то был, к счастью, только ветер. Мне повезло, что я выбрался оттуда невредимым – а ведь я, казалось бы, профессионал. Но там… Каким бы профессионалом ты ни был, там можно пройти, только если в эти мгновения удача на твоей стороне – выступы хлипкие, узкие, скользкие. Все те минуты, что я провел в той зоне, я думал лишь о роке, который может настигнуть человека в любой момент… Да… Природа и сила случайности… Их контролировать невозможно, как ни старайся. Они всегда сильнее, и кем бы ты ни был, ты для них – ничто, – заключил Рауль, слегка нахмурившись. – К сожалению, в альпинизме решающее слово всегда остается именно за ними. Однако тебе переживать не стоит, – тут же приободрившимся голосом повторил Рауль. – Наш маршрут безопасен в благоприятную погоду, а за любыми изменениями в прогнозе компания «Фогт Алпайн» следит строго.

– Да, хорошо… Но послушай – ледопад? – Герман сумел заострить внимание только на том, что его слегка встревожило. – Ты ведь говорил, что единственная опасность на этой горе – камнепад?

– Так и есть – опять же, на протяжении маршрута. А зимой даже такой опасности, как камнепад, нет.

– Но если принять во внимание то, что плато находится там… – Герман указал рукой в сторону большой, явственно выделявшейся примерно по центру горы горизонтальной плоскости. – То утесы совсем близко от него, а вместе с ними, соответственно, и ледопад.

– Это обманчивое впечатление, – поспешил успокоить друга Рауль. – Как утесы с их пропастями, так и ледопад над ними расположены довольно далеко от плато. Ты же видел карту!

– Ну да, ну да… А что насчет того участка, где нам предстоит карабкаться вверх? Того, что находится перед самым плато? Нам придется задействовать там ледорубы, да?

– Нет, для того чтобы забраться на плато, ледорубы не нужны. Твой ледоруб – это вообще, скорее, такой аксессуар, который просто поможет тебе почувствовать себя более уверенным на протяжении всего восхождения. – Рауль слегка усмехнулся, но вышло у него это несколько отстраненно. – Нет, этот короткий участок в нашей компании окрестили Лестницей Мануэля, – озвучив последние слова тише обычного, будто вовсе не хотел их выговаривать, Рауль с легкой неприязнью поджал губы, – потому что там и впрямь есть ступени. Они образованы самой горой, и, конечно, они не идеально ровные – к тому же намного больше лестничных. Одна ступень в метр, вторая, может быть, чуть больше полуметра… их там пять. Я сам их расчищал и обрабатывал для удобства восхождения.

– Понятно, – задумчиво отозвался Герман, после чего поинтересовался: – Что это за Мануэль, в честь которого названа лестница?

– Это так… это неофициальное название, – пробормотал Рауль, после чего быстро затараторил: – Когда я занимался расчисткой этого участка, так его для удобства решил окрестить мой начальник… Я имею в виду, директор компании «Фогт Алпайн», тот самый человек, которого я обучал основам альпинизма в свое время и который взял меня впоследствии на эту работу… Прижилось, как я ни сопротивлялся.

– Это его так зовут – Мануэль?

– Угу, – глухо отозвался гид после недолгой паузы.

– Красивое имя, – сказал Герман. Поскольку на это Рауль ничего не ответил, он, завороженно всматривавшийся в укутанного снегом и местами облитого льдом каменного гиганта, который продолжал вызывать в нем противоречивые чувства восхищения и смятения, задумчиво изрек, дабы скрасить тишину: – Ты, похоже, очень хорошо знаешь эту гору. И ступени сам готовил, и под ледопадом был, и все запасные тропки на проложенном тобой маршруте отметил – на собственноручно составленной карте, между прочим – и даже имеешь представление о том, сколько снега наметено на восточном гребне…

– Конечно, – тут же невозмутимо отозвался гид. – О-дё-Лям стояла тут, вся такая одинокая, мало кому нужная, заброшенная… Я же пошел на встречу с ней с распростертыми объятиями, каждый метр ее исследовал, холил ее и лелеял, и в итоге, похоже, смог приручить… хотя бы отчасти.

– Так странно… Ты говоришь о горе так, словно речь идет о живом существе.

– Для меня это даже нечто большее, чем живое существо. Я верю в то, что если отнестись к любой

– А теперь ты будто цитируешь отрывок из какой-то горной мифологии, – произнес Герман, с интересом посматривая на друга. Рауль лишь пожал плечами.

– Просто я так это чувствую. Горы для меня действительно чуть ли не живые. Они видят насквозь все мои решения и непременно реагируют на них, а порой они понимают меня даже лучше, чем… – Гид вздохнул. – Мне хорошо в горах, но сложно в людных местах. Особенно в пару последних лет. Сложно было даже в базовом лагере. Когда я оказался там однажды без Яна… – Рауль резко махнул рукой, после чего поджал губы, слегка нахмурился и подытожил: – Мне сложно находить общий язык с людьми; вот что я имею в виду.

– Странно… Я бы так не сказал, – озадаченно проронил Герман. – Что в прошлом году, что в этом… Ты всегда был таким общительным…

– Вот поводил походы и стал таким, – убежденно заявил Рауль.

Это ввело Германа в легкое недоумение. Он вспомнил рассказанную гидом буквально на днях историю о том, как он подружился с группой российских альпинистов и не в последнюю очередь по причине этой дружбы выучил столь сложный язык… Однако Рауль перебил его мысли словами:

– Не пойми меня неправильно, но в обычной жизни, среди людей, мне всегда чего-то не хватало… Чего-то такого, что всегда давали мне горы. Сначала по одним причинам, потом по другим… Гм. Знаю, тебе не понять… мне и самому это сложно объяснить. – Мельком взглянув на друга, Рауль виновато улыбнулся, после чего отвернулся и резко посерьезнел. – Но я всегда знал, что земля – не моя стихия. Только стоя над пролетающими внизу облаками я понимаю, в чем смысл моей жизни.

Герману, уже очень хорошо, на его взгляд, успевшему узнать Рауля, все эти вырывавшиеся из его уст слова не казались удивительными – и в то же время Германа продолжало приятно впечатлять то, что гид раскрывался перед ним как человек, по-настоящему проникнутый возвышенными чувствами. Закончив мысль столь поэтической фразой, Рауль некоторое время молчал. В какой-то момент он вздохнул, скрестил руки на груди и ни с того ни с сего с меланхолической задумчивостью разоткровенничался:

– Да… Я хотел бы подниматься всю жизнь выше и выше, выше всех холмов, выше облаков, выше, чем сами горы. Знаешь, еще несколько лет назад я стремился ввысь из чистого честолюбия. Мне всего было мало: я хотел, чтобы каждый раз был выше, экстремальнее, мне все эти Альпы были нипочем, они лишь давали мне возможность почувствовать себя совершенным, даже важнее самой природы, сотворившей из плоской земли стремящиеся вверх пики, – потому что я смог их попрать. Но к сегодняшнему дню многое изменилось; и теперь, когда я иду в горы, я делаю это главным образом из-за Яна.

– Ты делаешь это против воли? – не понял Герман.

– Почему же. Я только и живу мечтами о новых восхождениях.

– Тогда как же… Ах. Он тебя мотивирует?

– Именно так. – Рауль кивнул. – Он мой учитель. Он всегда лучше всех. И я должен продолжать доказывать, что все, что он сделал для меня, не напрасно.

– Получается… Он спрашивает с тебя отчет?

– Нет. Это нужно мне самому.

Герман понимающе кивнул.

– Ну да, конечно. Когда сравниваешь себя с тем, кто постоянно тебя опережает, – это подстегивает к новым свершениям.

– Так и есть… так и есть. – Рауль кашлянул пару раз.

– Хотел бы я с ним познакомиться когда-нибудь, – вымолвил Герман. – Из всех твоих рассказов выходит, что Ян – личность весьма выдающаяся.

– Так и есть, – глухо повторил Рауль.

В голову Германа тут же пришел очередной вопрос:

– Послушай, ты только что сказал, что смысл твоей жизни в том, чтобы быть выше облаков. Но вчера ты говорил, что твоя цель – школа скалолазания. Как так?

Гид слегка усмехнулся:

– Здесь нет никаких противоречий. Самое главное для меня – это, конечно же, иметь возможность заниматься альпинизмом и дальше. Однако проблема заключается в том, что для покорения гор требуется немало средств. Хорошо, если удается найти спонсоров… Но в последнее время у меня с этим сложности. А открытие школы могло бы мне помочь… – Он слегка нахмурился и кашлянул. – С хорошим стабильным доходом, который, я надеюсь, она будет мне приносить, я снова смогу покорять новые вершины. Но знаешь, я ведь немного подкопил, и этим летом, как уже говорил, собираюсь на Маттерхорн… Если хочешь, приезжай, – предложил вдруг Рауль, впервые за долгое время взглянув на друга. – Не для того, чтобы ее покорить, конечно. – Он слабо улыбнулся. – Просто на несколько дней перед началом моего восхождения, например. Пообщаемся, посмотришь на местность. Там очень красиво…

– Звучит заманчиво, – улыбнулся Герман, вновь поднимая глаза. Некоторое время он стоял, запрокинув голову и созерцая безмолвного скалистого исполина. – Haut-de-l'Âme… Вершина Души… Почему эта гора так называется? – в какой-то момент спросил он неподвижно застывшего гида.

– Кто бы знал.

– Серьезно? Ты не знаешь?

Рауль на это только пожал плечами. Герман снова уставился на гору.

– Только с этой стороны можно подняться на нее? По южному склону?

– Да. – Рауль помолчал. – Пока что.

– В каком смысле?

Гид глубоко вдохнул, собираясь с мыслями, и только после этого начал повествование:

– По другую сторону горы, в долине, расположена маленькая, не на всех даже картах отмеченная деревушка – с вершины ты сможешь ее рассмотреть. Настоящий оазис среди гор. Да, видишь ли… – сказал он, заметив на себе немало удивленный взгляд Германа, – с нашей точки зрения у подножия О-дё-Лям ничего не происходит. Но по ту сторону горы находится целый мир, другой; особенный. Там, за восточным гребнем, на небольшом отдалении от него. Я не раз бывал в той деревне. Да, там есть своя небольшая гостиница и красоты, ради которых стоит приехать – вот и приезжает туда за раз не больше десятка туристов для того, чтобы насладиться местными традициями, культурой, пейзажами… Но в остальном деревня живет тихой, нетронутой жизнью. Кому такое спокойствие не по душе, те, естественно, давно уже

Как бы то ни было, в начале этого сезона я узнал от местных жителей о слухе, что на основе этой деревни собираются создать очередной горнолыжный курорт – якобы склоны по ту сторону О-дё-Лям показались какой-то туристической компании уж больно заманчивыми. Мне кажется, что эта гора маловата для целого курорта… Но вдруг слухи окажутся правдивыми? – Рауль мрачнел на глазах. – Тогда к деревне подведут широкие асфальтовые дороги, понастроят там множество отелей, прорубят леса ради того, чтобы возвести канатные дороги, расчистят склоны… А если местные жители позволят всему этому случиться – ведь окончательное слово, разумеется, за ними, – то их тут же всех, как одного, переквалифицируют в работников гостиничного бизнеса. И нахлынут в эти места толпы туристов, опьяняя… нет, не то слово… вот: одурманивая округу выхлопными газами своих автомобилей, и наполнят своими придирчивыми потребительскими голосами эти пока еще сказочные, волшебные до тех пор места…

– Рауль, не все же туристы такие, – слегка задетый пессимизмом друга, укорил Герман. – К тому же в этой ситуации нет ничего ни нового, ни удивительного. Ничто не стоит на месте, все развивается; вот и настала, похоже, очередь той деревни. Ее же не уничтожают. Это прогресс.

– Прогресс, – с отчаянием повторил Рауль. – Кому он такой нужен? В конечном счете только компании, желающей открыть новый курорт. Туристы вроде бы не возмущались, что им вдруг совершенно некуда стало ездить на горнолыжный отдых. Не уничтожают, говоришь? А как по мне, это и есть самое настоящее уничтожение. Прогресс, прогресс… Все твердят это заученное слово, как сам себя объясняющий непременно положительный аргумент. Но ведь это далеко не всегда так! Как можно не понимать, что иногда во имя прогресса истинного прогресс видимый необходимо приостановить?

Герман был изумлен его рассуждениям; слушая и внимательно глядя на друга, он чуть ли не приоткрыл рот. Но Рауль на этом не закончил. В крайней степени раздосадованности, переходящей в самое настоящее раздражение, он вдруг сказал:

– Стоит лишь кому-то узнать о том, что я альпинист, как они начинают ждать от меня признания, что я мечтаю покорить Эверест. Но это вовсе не так.

После этих слов гид резко развернулся и тяжелым шагом направился в сторону домика.

XIX

– Рауль! Подожди, – окликнул его Герман, догоняя. – Вовсе не так?

Гид уже взялся за ручку ведшей в дом деревянной двери и, еще не открывая ее, обронил, не глядя на друга:

– Ты знаешь, что происходит сейчас на высших точках планеты? Не только на Эвересте.

– Смотря что именно ты имеешь в виду… – ответил слегка сбитый с толку Герман.

– Коммерческие восхождения, – глубокомысленно произнес Рауль.

Только после этого он отворил, наконец, входную дверь и зашел в небольшую квадратную прихожую гостевого домика. Герман проследовал внутрь за гидом и закрыл за собой дверь. Рауль медлил; в тускло освещавшемся пространстве он встал вполоборота к другу и продолжил:

– Высшую точку мира отделяет от совершенно любого человека всего лишь несколько десятков тысяч долларов. Да, для высшей точки планеты, – Рауль медленно выговорил последние три слова, подчеркивая их важность, – несколько тысяч долларов – это «всего лишь». Подлинные альпинисты, чтобы покорить этот восьмитысячник, восходят на тысячу других гор, они тренируются годами, отрабатывают навыки… Они жизнь кладут на это, – с ноткой отчаяния в голосе сказал он. – Однако поднявшись, наконец, на Эверест, они оказываются в компании обычных туристов, легким движением руки заплативших за то, к чему настоящие альпинисты идут годами. Вот так просто! Мне кажется, стоя там, наверху, эти туристы не имеют права радоваться или восхищаться – ни видом, ни своим восхождением, ни тем самым фактом, что они находятся на точке, выше которой Земля породить не сумела. Это право должно быть закреплено только за теми, кто своим долгим и упорным трудом смог этого достичь, и не распространяться на случайно решивших испытать себя в горах людей, кого привели за собой наверх шерпы и бывалые альпинисты.

В ответ на эту тираду в голове Германа мгновенно возникло множество возражений, главным образом связанных с тем, что коммерческие восхождения, кажется, были придуманы самими альпинистами, которым на собственные, более амбициозные, восхождения надо было как-то зарабатывать; Рауль ведь сам говорил, что для этого вида деятельности требуются немалые средства? Где их логичнее всего было бы взять человеку, всю жизнь положившему на алтарь неприступных вершин? Но что Германа озадачило больше всего, так это то, что в словах гида он почувствовал укол в свою сторону. Это заставило его осторожно произнести:

– Рауль, но… Ты ведь тоже занимаешься коммерческими восхождениями. Здесь, на О-дё-Лям.

– Это другое. Сейчас это другое. Ты прекрасно знаешь, что забраться на О-дё-Лям я предлагаю далеко не каждому, – возразил тот, снимая куртку. Будто прочитав мысли Германа, гид добавил немного медленнее прежнего: – К тем, кого я поднимаю на нее, мои слова не относятся, не переживай. Ты прекрасно знаешь, что наш случай особый.

Расстегивая свой пуховик, Герман озадаченно протянул:

– И все же. Ты не думал, что ваша компания может захотеть сделать из этого полноценное направление своего бизнеса?

Гид помолчал, после чего заговорил несколько медленнее прежнего.

– Конечно же, я думал об этом. Я думал об этом еще до того, как они действительно решились начать разрабатывать это направление. – Он прищурился. – Очевидно, что какая-то стабильность в жизни – вещь преходящая. Прекрасная благожелательная мысль, идея, в зачатке имеющая своей целью лишь помогать другим, вдохновляя на преодоление себя, может сильно изменить свою природу. Я лишь хотел устраивать восхождения некоторым определенным людям, единицам, которым, как я чувствовал, это было необходимо – как, например, тебе. Но руководство действительно захотело сделать из этого аттракцион. Конечно, ведь это столько прибыли может принести! Прибыль компании – но не мне. Притом, что они, вероятно, полагают, что я соглашусь, предав свой изначальный замысел, начать водить на О-дё-Лям кого попало из тех, кто отвалит им кругленькую сумму. Своими руками помогать – вернее, способствовать тому, чтобы эти священные места затаптывались ногами бездумно ищущих новых ощущений обывателей… Впрочем, небольшая прибыль ведь и у меня бы была, если бы восхождения стали более частыми… Может, и был бы смысл согласиться… – Рауль с сомнением помолчал, пока Герман сочувственно

На этом гид дернул ручку. Дверь отворилась и пропустила внутрь как его, так и успевшего повесить свою куртку на крючок Германа, слегка растерянного из-за того, какой оборот принял разговор. В уже давно натопленном помещении Герману стало немного душно, так что он безотчетно расстегнул флисовую куртку. Рауль обменялся парой фраз со вставшим при виде его Минсу, после чего помощник устремился на улицу – Герман и забыл, что там, с противоположной от той, где он с Раулем изучал гору, стороны дома все это время продолжал гореть костер. Рауль тем временем прошел к скамейке, возле которой по-прежнему были разложены вещи Германа, и остановился. Группа Катова по большей части не обратила никакого внимания на их появление – лишь Антон, сидевший скорее ближе к камину, чем к начальнику, коллеге и Уолкотту, с любопытством покосился на гида, который, будучи уже вновь погруженным в тяжелые мысли, негромко продолжил, обращаясь к Герману:

– Понимаешь, это все неправильно, нечестно. Но я не могу противиться такой вот реальности, где из каждой светлой идеи люди стремятся сделать бизнес… Либо ты – один из них, либо неудачник, упустивший подходящий момент, так? – Герман хотел было возразить, однако Рауль, резко отвернувшись, прошел чуть дальше вдоль ряда скамеек, к скоплению рюкзаков в соседнем от группы Катова углу. Гид отстегнул от своего рюкзака туристический коврик и расположился на нем, оставив свободное место для еще одного человека. После этого он выжидательно посмотрел на Германа. Недолго колебавшись, тот подошел и сел рядом.

Некоторое время длилось молчание; Герман посматривал на друга, не зная, что сказать. Одолеваемый в глубине души переживаниями насчет завтрашнего утра, в которое должно было начаться столь долгожданное и вместе с тем устрашавшее его восхождение, он, как ни пытался, не мог полностью вникнуть в переживания друга. Он даже ощутил легкую досаду из-за того, что они должны обсуждать такие посторонние темы в то самое время, когда он едва сохранял спокойствие в преддверии следующего дня. Ему то и дело казалось, что они должны были обсудить что-то еще… Тишину нарушил голос гида:

– И все, что там, на Эвересте, напоминает мне об этой реальности. Я потому заговорил о нем, что деревня по ту сторону О-дё-Лям вскоре может пасть жертвой подобных меркантильных амбиций, которым были свидетелями некоторые мои знакомые, добравшиеся до Эвереста. Сам я всего того, что там происходит, разумеется, не видел. Но я знаю, что, если увижу, я вконец разочаруюсь. Поэтому на Эверест я и не хочу. Забраться на него – какое это теперь достижение? Какое, когда того же самого может достичь практически любой человек, способный заплатить деньги?

– Ты какой-то неправильный альпинист, – прозвучал вдруг голос Антона над самым ухом Германа.

Резко повернув голову на звук, тот понял к большому неудовольствию, что блондин, неслышно обойдя его со спины, подобрался к своему, стоявшему тут же, в скоплении других, рюкзаку. Возвышавшийся над Германом и Раулем Антон успел достать оттуда и развернуть один из энергетических батончиков, и в это мгновение он отхватил от него немалый кусок. Пожевывая и сверля глазами гида, он насмешливо продолжил:

– Я их вообще не понимаю, этих альпинистов; но я знаю одно: это такие люди, которые любой ценой хотят покорить любую вершину, которая им только подвернется. Разве не так? Так что мне, кстати, непонятно, почему ты отрекаешься от некоторых своих достижений. Было – значит, было, зачем скрывать. – С этими словами Антон снова откусил от батончика.

– Что вы имеете в виду? – завороженно взглянув на него снизу вверх, спросил Рауль. Продолжая жевать, Антон лениво потянулся так, что при этом у него что-то хрустнуло, после чего сел возле обоих мужчин прямо на пол. Он проделал это с таким заинтересованным и в то же самое время снисходительным видом, будто готовился поучаствовать в какой-то игре, где победа была ему гарантирована. Антон скрестил ноги, после чего слегка склонился в сторону гида и загадочным голосом произнес:

– Ты покорил Маттерхорн.

Это был не вопрос – это было пышущее уверенностью утверждение. Рауль отозвался:

– Я был на Маттерхорне, это так. Но я не покорил…

– Вот зачем ты это делаешь? Вчера мозги всем пудрил, сегодня продолжаешь. Я, знаешь ли, многое успел за тот вечер, когда у нас еще была связь. В том числе – списаться с твоей компанией, где мне сразу же подтвердили, что ты добрался до вершины. – Дожевав, Антон усмехнулся. – Они же не могли соврать, чтобы выставить тебя большим профессионалом, чем ты есть на самом деле, не так ли? Или могли? Ваша компания вообще все проверки проходит, а?

«Вот деятельная сволочь», – только и смог подумать Герман. Смотревший Антону прямо в глаза Рауль слегка прищурился, однако он сохранял на своем лице непоколебимую серьезность, перестав даже на время моргать.

– Вам так и ответили, «добрался до вершины»?

– Да, и что это было нечто грандиозное. Что, скажешь, не было такого?

– Видите ли… То восхождение… То действительно должна была быть акция, акция по привлечению инвесторов. Но цели не были достигнуты, поскольку до вершины я так и не добрался, – спокойно пояснил гид.

– Вот как. – Сверливший его взглядом Антон усмехнулся.

– В моей компании об этом знают; поэтому, повторяю, это просто какое-то недоразумение. Возможно, вы говорили с недавно начавшим работать сотрудником или же… Я обязательно разберусь с этим.

– Ну-ну. Понятно. Однако интересно получается… Инвесторы… – Антон отправил остаток энергетического батончика в рот. – Вроде бы горы и деньги, по-твоему, вещи совершенно несовместимые? – Он подмигнул.

– Когда как, – тихо ответил Рауль. Тогда Антон многозначительно ухмыльнулся, продолжая буравить его при этом взглядом, после чего встал и, комкая обертку в руке, вновь отошел к своему рюкзаку.

Легкая непоследовательность в рассуждениях Рауля бросилась Герману в глаза так же, как и Антону. Однако

– Знаешь… Я бы тоже не поднялся на Эверест. Даже если бы я мог, даже если бы я был, как ты, профессиональным альпинистом, я бы все равно не отправился его покорять. Но по другой причине.

– По какой же? – отстраненно спросил Рауль, глядя куда-то прямо перед собой.

– Из-за Долины смерти, – тут же пояснил Герман. – Так она, кажется, называется? Зона, расположенная на такой высоте, где человеческий организм уже не способен долго функционировать и где многие восходители по этой причине нашли свою погибель.

Гид кивнул.

– Понимаю тебя. Даже мне становится немного тревожно, когда я думаю о том, какая опасность подстерегает восходителей перед самой вершиной…

– Нет, не в этом дело.

Рауль посмотрел на друга, выдав свое удивление лишь слегка приподнятой бровью.

– А в чем же?

– Все эти несчастные, замерзшие и оставшиеся навеки на Эвересте… Многих из них ведь наверняка можно было еще спасти. Но я читал, что некоторые восходители, слыша, как к ним взывали о помощи, просто проходили мимо…

Рауль покачал головой.

– Мы говорим о высоте более восьми тысяч метров над уровнем моря. Я тоже обо всем этом читал, и вот что я тебе скажу: о помощи там, как правило, начинают просить тогда, когда становится слишком поздно. У тех, кто пал жертвой Эвереста, к тому времени уже был либо отек легких, либо отек головного мозга, либо сильнейшее обморожение… Таких людей, уже едва ли способных передвигаться самостоятельно, спасти практически невозможно.

– Но можно было бы хотя бы попытаться, – с жаром возразил Герман. – Я понимаю, почему ты сейчас так говоришь, почему ты рассуждаешь так – потому что тебе самому хотелось бы верить в это. Верить в то, что не вполне конкретные люди решили, жить человеку или нет – а что так распорядилась судьба. Это удобное заблуждение: оно позволяет не чувствовать свою жестокость. И вот, на высоте более восьми тысяч метров, люди проходят мимо, мысля таким образом… Я читал даже о каком-то случае, когда у одного умиравшего попыталась взять интервью – интервью! – группа журналистов-восходителей, после чего вместо того, чтобы хотя бы попробовать помочь этому несчастному – или несчастной, не помню точно, – бросили его или ее на погибель… Ты только вдумайся в степень такой бесчеловечности. – Герман нервно заерзал. – Ей нет оправдания. В месте, где она так очевидна, где другие считают, что такое поведение нормально, я не смог бы находиться – вот самая главная причина, по которой я никогда не отправлюсь покорять Эверест. Нет, я переживаю не за себя; я не хочу видеть по пути тех, кого никто не попытался спасти и которые своим безмолвным присутствием будут напоминать мне о том, до чего безжалостными, бессердечными могут быть люди…

– Ты упускаешь из виду одну важную деталь, Герман, – назидательным тоном прервал его Рауль. – На той высоте, где на Эвересте начинается Зона смерти, все восходители, за исключением разве что пары-тройки бывалых профессионалов, используют кислородные баллоны, от которых напрямую зависит их собственная жизнь. Количество этого кислорода строго рассчитано на время восхождения; любое отклонение от плана, от графика грозит обернуться трагедией. Каждая минута на вес золота. Поэтому даже если заметить в тяжелых условиях восьмитысячной высоты, с ее разреженным воздухом и низким давлением, что какой-то посторонний взывает к тебе о помощи… Приходится выбирать. Либо его жизнь, либо твоя.

– Нет, Рауль, – возразил Герман, – вовсе нет. Конечно же, я знаю о кислородных баллонах. И даже принимая во внимание условия, которые они диктуют, все равно можно попытаться спасти человека и самому при этом остаться в целости, если…

– Если?

– Если отклониться от маршрута. Если сойти с него, отказаться от своей цели. Отказаться от цели покорить вершину, чтобы сохранить чью-то жизнь.

Рауль печально улыбнулся другу, так, как будто перед ним был наивный ребенок, которому необходимо было пояснить, что настоящая жизнь немного отличается от описанной в добрых волшебных сказках.

– Те люди, которые забираются столь высоко, что достигают Зоны смерти… Поверь, они движимы лишь целью добраться до самой высокой точки планеты, и почти ничего вокруг себя не замечают.

– Но, – в исступлении Герман слегка подался вперед, – но кому это в конечном счете надо? Кому это надо, когда вокруг умирают люди?

– К счастью, это происходит не так уж часто.

– И все же происходит. С этим может столкнуться абсолютно любой человек, рискнувший подняться на Эверест. Любому может встретиться кто-то на краю гибели, любой может встать перед дилеммой – попытаться помочь ему или же непременно продолжить свой путь к вершине, обрекая тем самым человека на смерть. И ведь порой люди на Эвересте сознательно делают выбор в пользу последнего… Но… Как они могут жить дальше, зная, что из-за своей никому не нужной цели они, возможно, подписали смертный приговор кому-то, кого еще можно было спасти? Как могут они кичиться тем, что покорили Эверест, если это свершение в конце концов попросту служит доказательством их чудовищного эгоизма?

Некоторое время Рауль будто бы находился в ступоре – он не шевелился; но вновь задвигавшись настолько же внезапно, насколько замер, он заметил:

– Ты сам сейчас сказал – свершение. Людям важно не побывать на Эвересте, а покорить его; покорить его – это действительно самый настоящий подвиг. Такой подвиг, который затмевает в глазах восходителей все остальное.

Герман нахмурился.

– Подвиг… Подвиг сводится на нет, если он дается ценой человеческой жизни. В этой ситуации подвиг совершает только тот, кто решает помочь умирающим на Эвересте, забыв о своей цели, о своем эго. Когда есть возможность ценой своей цели помочь другому, ничего не получая при этом взамен… Вот – настоящий героизм. А настоящие герои – те, кто способен проявить себя самоотверженным в нужный момент.

– Но ты ведь знаешь, что люди платят бешеные деньги за эти восхождения, – помолчав, сказал Рауль. – Отказываться от своей цели слишком дорого. Они платят за то, чтобы добраться до вершины, и считают, что за уплаченное должны получить сполна.

Обернувшись через плечо, Герман бросил беглый взгляд на Антона, который по-прежнему стоял возле своего рюкзака. Он неспешно доедал только что очищенное от кожуры яблоко, неизвестно куда подевав отходы, и, как выяснилось, с усмешкой слушал их разговор. Вновь посмотрев на друга, Герман

– Как можно вообще думать о деньгах, когда речь идет о человеческой жизни? Как можно пренебрегать таким? Никакие деньги не могут оправдать кого-то, кто бросает другого на смерть, не попытавшись сделать хоть что-то.

Рауль довольно холодно возразил:

– Однако разве ты не знаешь, что порой в горах спасение другого человека попросту не представляется возможным? Даже в тех случаях, когда есть искреннее желание помочь. Я уже не только об Эвересте говорю, но и в целом… Да, это жестоко, но это факт. – Он вздохнул, пару раз кашлянул, после чего, слегка нахмурившись, продолжил: – Не знаю, в курсе ли ты, но даже спасатели не за каждый случай берутся. Иногда помочь кому-то – значит лишь приблизить собственную кончину. В первую очередь, как ни крути, необходимо подумать о себе. Необходимо трезво оценить обстановку, прежде чем кидаться на выручку, иначе вместо, скажем, одной жертвы может быть две или больше… Ммм… К примеру, если буря. Не всегда есть возможность проводить спасательную операцию в условиях непогоды. А тем, кто не является профессиональным спасателем, бурю так вообще следует переждать и только потом приниматься за поиски пострадавших – иначе… Впрочем, это я уже озвучил.

– Да, то, как следует вести себя таким, как я, в случае непогоды, я изучил, – подавленно вымолвил Герман. – Укрыться в безопасном месте и ждать…

В уголке, где сидели Герман и Рауль, ненадолго повисла тишина. Первым ее вновь нарушил гид. Слегка запрокинув голову и глядя куда-то под потолок, он обхватил колени руками и задумчиво сказал:

– Я очень много читал об Эвересте и всегда осознавал, какие трагедии случаются в Зоне смерти. Но мне было больно об этом думать или рассуждать; поэтому я старался не думать и не рассуждать. А сейчас ты будто бы вскрыл мою наболевшую рану. – Он покачал головой. – Может, в глубине души, несмотря на все свои взгляды на коммерческие восхождения, которыми Эверест кишит, я все-таки хотел подняться на него. Все-таки самая высокая точка планеты, этого не отнять… Но после твоих слов…

Внезапно гида перебил Антон.

– А я считаю, хочешь – иди, и не слушай никого. – Рауль повернул к нему слегка удивленное лицо – поглощенный тяжелым разговором, он, как и Герман, время от времени забывал о присутствии блондина за своей спиной. – А не хочешь – не ходи. Главное – не мешай другим. Не можешь вынести этого зрелища – значит, слабак, тряпка. На такие вершины поднимаются те, кто лучше других, и там они проходят… как это… Естественный отбор. Не выжил – значит, не прошел, вот и все.

Герман строго взглянул на Антона, покончившего к этому моменту со своим яблоком, снизу вверх.

– Я честно не понимаю, как у вас только язык поворачивается столь беспечно, я бы даже сказал – презрительно рассуждать об этом. Естественный отбор? Это понятие неприменимо в условиях, где исключительно человеческое решение определяет, будет кто-то другой жить или нет…

Пока Герман говорил это, Антон неспешно обошел его, заставив повернуть вслед за собой голову, и вновь уселся рядом на пол.

– Все гораздо проще, – тут же заявил он. – Если не готов бросить товарища на погибель, то альпинизм – не твое. Верно я говорю? – Антон бойко отчеканил это с мерзкой усмешкой и посмотрел на Рауля. Гид побледнел; как и Герман, которого эти слова тоже задели чрезвычайно сильно.

– Да как вы можете такое говорить! – возмутился он.

– Во-первых, каждый может говорить то, что хочет…

Герман на миг зажмурился и изможденно почесал переносицу.

– Я не очень хочу продолжать этот разговор.

– …а во-вторых – это так безвкусно, когда кто-то на полном серьезе пытается доказать, что их волнует жизнь совершенно незнакомых людей. Каждый день кто-нибудь дает дуба. Какая разница, кто это будет – главное, чтобы не ты сам, вот и все. Себя спасать надо любой ценой, бросать балласт безоговорочно – как в горах, так и по жизни, – и чихать на остальных.

Герман был потрясен. Он обратил на Антона полные изумления глаза. У него не было никакого желания вступать в новую дискуссию с человеком, который утром этого дня уже успел предложить ему заткнуться; однако слова так и лезли сами собой.

– Безвкусно! Балласт! Я не могу поверить, что из всех тех выражений, которые можно было бы применить в данной ситуации, вы выбираете эти, – ошеломленно выпалил он, ужаснувшийся не столько этим словам, сколько общему смыслу, вложенному в реплику Антона.

Тот с безразличием пожал плечами.

– А что тут еще скажешь? Не один, так другой обязательно окочурится. Всех спасти все равно нереально. Так зачем вообще заморачиваться?

– Как раз затем, чтобы спасти хоть кого-то!..

В ответ на это Антон рассмеялся; он принялся даже покачивать при этом головой, будто слова Германа и впрямь развеселили его не на шутку. Отсмеявшись, он резко посерьезнел так, что выражение его лица приобрело угрожающий оттенок, и сказал:

– Твое человеколюбие тебя когда-нибудь погубит.

– А ваш эгоизм вас спасет?

Воцарилась пауза. Двое смотрели друг другу в глаза пристально, воинственно; в этих взглядах безмолвно отражалось все их противостояние. Герман вдруг вспомнил, что лишь вчера Антон обвинял его в совершенно противоположном – в человеконенавистничестве. Сразу же вслед за этим он вновь заговорил:

– Вы думаете, что, если закрыть глаза на всех вокруг и позаботиться только о себе, ваше блаженное невежество спасет вас от лишних проблем, не правда ли? Но это не так. Закрывая глаза на чужие проблемы, тем более если их виновник – вы сами, вы только накапливаете их. Рано или поздно они выльются во что-нибудь негативное, что-нибудь такое, что серьезно отразится на вас самих. Это закон равновесия. Да, далеко не всегда в ответ на добро получаешь добро; но уж если ты равнодушен или, хуже того, творишь откровенное зло – то непременно готовься к тому же по отношению к себе.

На этом угроза исчезла с лица Антона. Он снова надел свою фирменную кривую усмешку.

– Это все глупости. По той простой причине – и я говорю тебе, как нормальный, а не одухотворенный бредом наподобие твоего, человек, – что только о себе и есть смысл думать. Лишь так можно преуспеть. Об этом, между прочим, говорили такие уже при жизни ставшие, как по мне, легендарными личности, как…

Пока оппонент перечислял своих авторитетов, Герман прикрыл глаза. Ему никак не удастся достучаться до Антона – теперь он видел это особенно отчетливо. Но еще эти его слова заставили его с болью осознать, что Антон – лишь кроха

Когда Герман вновь открыл глаза и взглянул на Антона, тот цинично продолжал:

– Смотрю вот на тебя и понять не могу, как современный человек может быть настолько оторван от реальности. Добро непременно побеждает зло? – Он фыркнул. – Людям ничего не нужно, кроме денег, потому что только деньгами они могут обеспечить себе свое благополучие. Так что, чтобы их получить, все средства хороши. – Он пожал плечами. – А кто в выигрыше, тот и прав.

– Судить людей по себе – бессмысленно и глупо, – возразил Герман. – Большинство проблем в любом обществе рождается в тех случаях, когда для удобства всех пытаются стричь под один гребень, упорядочивать, классифицировать. Вот и вы сейчас говорите так, будто все без исключения разделяют вашу точку зрения. Но, к счастью, далеко не для каждого ваши ценности являются их ценностями. Все люди разные. Вы вчера, кажется, посчитали, что своими словами я стремлюсь ограничить других? Но разве вы не делаете того же самого? Только вот если я и говорил о каких-то определенных ограничениях, то потому лишь, что с их помощью люди могли бы, по-хорошему, научиться различать добро и зло, анализировать происходящее вокруг и начать стремиться к взаимному уважению. А вы попросту навязываете всем одинаковые ценности. Причем какие! Материальные! Но знайте: деньги кончаются – а позор остается…

– Бла-бла-бла, – изрек Антон в ответ. – И это мне говорит человек, который ради того, чтобы потешить свое тщеславие, аж на гору полезть удумал.

Эта фраза заставила Германа вспыхнуть.

– Тщеславие? – он сверкнул глазами. – Да если бы вы только знали… При чем здесь вообще, по-вашему, тщеславие?

– Ну как же, – хмыкнул Антон. – Тащиться куда-то наверх с тяжеленным рюкзаком, карабкаться, выбиваться из сил… Все это – никому не нужная жертва, которая просто позволит потом хвастать перед другими, мол, вот, я залез на гору, а чего добился ты. Достали такие выскочки.

– Такие – да, – продолжал взирать на него изо всех сил сдерживавший свое раздражение Герман, – но я решился на восхождение не для этого.

– А для чего же еще?!

– Представьте себе, причины одного и того же поступка у разных людей могут быть совершенно различны, – ответил он, уже с трудом контролируя подлинные эмоции. – И ни одна из этих причин не обязана быть похожей на ту единственную неблаговидную, которую вы уже успели вбить себе в голову. А моя цель… – Герман осекся – последние слова вырвались у него случайно.

– Ну давай, – усмехнулся Антон, – давай, расскажи мне, что там у тебя за цель? С чего это ты так рвешься наверх? Расскажи, расскажи!

– Рассказать? – вспылил Герман, резко наклоняясь ближе к собеседнику.

– Расскажи! Уж больно интересно! – подзадоривал его Антон.

– А я расскажу, – с вызовом бросил Герман. – Знайте, что я поднимаюсь в гору главным образом для того, чтобы завершить этим свою борьбу с акрофобией.

– С чем?!

– С боязнью высоты.

На миг на лице Антона отразилось изумление. Он замолк; и только спустя ощутимый, пронизанный тишиной отрезок времени прыснул.

– Ты серьезно? – сказав это, Антон открыто захохотал. – Вот умора! Нет, ты и вправду конченый!

Антон так и покатывался со смеху, пока Герман в высшей степени досады успел несколько раз упрекнуть себя в том, что столь опрометчиво раскрыл тайну, в которую были посвящены только самые близкие ему, не считая Рауля, люди; даже Ален, с которым он прошел всю магистратуру, об этом не знал, хотя наверняка догадывался. Герман силился прикинуть, не примется ли теперь Антон унижать его за наличие подобной фобии. Это было бы совсем нелепо, но этого, как Герману казалось в тот момент, от него вполне можно было бы ожидать… На всякий случай он даже вознамерился было сказать «в этом нет ничего постыдного», но Антон, отсмеявшись так, что из левого глаза у него выкатилась крупная слеза, смахнул ее с лица и весело, хоть и не без презрения, сказал:

– Я бы в жизни не решился на подобный идиотизм, тем более – ха! – тем более если бы боялся высоты. Это просто трата собственных нервов и времени. Боишься высоты – так не лезь на нее!

– Я вижу, что дальнейший разговор не имеет смысла, – сурово вымолвил Герман. – Но вы же должны понимать, что преодоление себя – это неотъемлемая часть становления личности. Только переступая через свои страхи и выходя из зоны комфорта, человек становится самим собой…

Он запнулся, поскольку Антон небрежно отмахнулся.

– Ааа, как мне все это надоело! – воскликнул Герман, дав, наконец, волю своему негодованию. Он резко встал и почему-то хлопнул ладонью по брусчатой стене. Кто-то из группы Катова по неизвестной причине издал смешок в это же мгновение – не из-за его ли реакции? Нет, там продолжалась какая-то давно шедшая беседа, и Катов в эти мгновения вальяжно, но с убеждением говорил Сергею с Уолкоттом:

– Ну и что, что это она меня застукала. Не ее собачье дело – я так считаю. А она скандал закатила, развод, половина совместно нажитого… – Он поморщился. – Ага, сейчас, разбежалась. Если она ни с чем пришла ко мне жить на все готовенькое, пусть знает свое место. И по-другому быть никак не может. Я ей это еще перед свадьбой сказал, но тогда она была на все согласна, хитрая тварь…

– Все они такие, – сухо заметил Уолкотт по-английски.

– Знаете, откуда я ее вытащил? На свою голову… Нет, все, больше никогда не женюсь, довольно с меня. И тебе не советую. – Он бросил на Сергея взгляд исподлобья.

Герман во все это, впрочем, не вслушивался. Безотчетно вернувшийся к своим разложенным на скамье и возле нее вещам, он схватил первое, что попалось под руку, – это оказалось сложенным спальным мешком. Он посмотрел на него так, будто впервые увидел, но, тут же придя в себя, отнес его к крайнему окну возле скопления рюкзаков, занимая таким образом место у стены напротив входа. Рауль, вид которого уже некоторое время был на удивление отсутствующим, тоже встал с пола, оставив Антона в одиночестве. Гид последовал примеру Германа: вытащив из рюкзака спальный мешок, он сделал пару шагов и положил его неподалеку от застывшего на месте, уперев руки в бока, друга. Еще некоторое время продолжавший сидеть Антон поглядывал на обоих с усмешкой, которая становилась все хитрее и хитрее, после чего неспешно поднялся и направился к углу, где сидели его начальник, коллега и Уолкотт.

– Чего вы там опять расшумелись? – небрежно

– О, вам это понравится…

После этих отчетливо прозвучавших слов только обрывки каких-то бессвязных фраз начали доноситься до ушей Германа, но, будучи занятым собственными мыслями, он почти не обращал на них внимания, хоть временами и посматривал на возбужденно совещавшуюся группку. В какой-то момент Катов громко хмыкнул и изрек:

– Дурацкое предложение, Антон. И ты слишком многого хочешь.

– Но так ведь и вы, в свою очередь, можете придумать все что угодно, Максим, – убеждал его тот, севший между Сергеем и Уолкоттом. – Подумайте.

Некоторое время Катов размышлял с выражением явной заинтересованности на лице, после чего лукаво бросил:

– Черт с ним, давай. Твои условия я услышал, теперь, стало быть, слушай мои…

С хитрой усмешкой Катов принялся что-то вкрадчиво, настойчиво предлагать Антону. Вначале в ответ на это тот зажато пожал плечами; он недоумевал и был с чем-то несогласен – все это отражалось на его лице.

– Нет, подождите, это даже как-то странно… – пробормотал было он. Однако Катов, подозрительно прищурившись и не переставая при этом загадочно улыбаться, тихо сказал что-то такое, в ответ на что Антон резко задрал подбородок и что-то вызывающе изрек. Все это выглядело так, будто он принимал какой-то вызов. Катов заинтригованно склонил голову набок и что-то добавил; тогда Антон часто-часто закивал, соглашаясь. Катов хищно рассмеялся, протянул ладонь вперед, Антон ответил на его рукопожатие, а посмеивавшийся на протяжении всего этого времени Сергей тут же сообразил его разбить. Уолкотт громко потребовал пояснений насчет того, что только что произошло, и Катов зашептался с ним.

Но мысли хмурившегося Германа были вдалеке от всего этого. Сделав глубокий вдох и выдох, но обращаясь на деле к стоявшему рядом гиду, он сказал:

– Есть кое-что, над чем я долго размышлял, Рауль. И вот к какому выводу сейчас пришел: надо быть добрым невзирая ни на что. Жизнь только одна, и только в наших руках решение, прожить ее с добротой и радостью или же после первого негатива сдаться и обозлиться на всех, доживать свой век, мстя по пути другим за свои обиды, которые человек под конец даже вспомнить толком не может. Надо помнить, что сдается только тот, кто слаб. Лишь по-настоящему сильный человек может пройти через бурю и остаться добрым, чутким и сострадательным к другим.

– Да, – тихо, заторможенно ответил Рауль.

Повернув к нему свое лицо, Герман понял, что друг был поглощен чем-то своим и совсем не слушал его. Действительно: гид украдкой посматривал на Антона тяжелым, задумчивым взглядом, в котором читались настороженность и скепсис, и теребил при этом рукав своей слегка выцветшей бордовой флисовой куртки.

– Только подожди. Сначала я хочу проверить настрой. А то вдруг ты пришел ко мне с такой идеей потому, что все и так к этому шло, – будто откуда-то издалека донесся до Германа ехидный голос Катова.

Герман и этому не придал особого значения – он поймал себя на мысли, что, кажется, привык за последние сутки абстрагироваться от разговоров всей его группы. Герман еще раз взглянул на Рауля, после чего отошел к своим рюкзакам с намерением, наконец, собрать оба. Он счел разумным дать гиду немного личного пространства – похоже, смекнул он, что тот еще не до конца свыкся с тем, с каким неоднозначным человеком столкнула их судьба в этом походе, и именно сейчас ему потребовалось переварить все накопленные впечатления… Однако не успел Герман склониться над своими вещами, как вдруг услышал за спиной громкий, властный голос самого Катова:

– Эй! Ммм… Герман, так, кажется? Герман!

Герман слегка повернул голову на звук. Катов продолжал сидеть на прежнем месте в окружении своей группы. Рука его была приподнята над головой; когда он встретился с Германом глазами, то небрежно махнул ею пару раз, подзывая к себе.

– Если подойдете, мне не придется кричать на весь дом, – тут же прибавил Катов, неотрывно глядя на него. Герман разогнул спину, но продолжал еще стоять на месте. Тогда Катов насмешливо переглянулся с Антоном, едва заметно хмыкнул и, возвращая свой спокойный, цепкий взор на него, изрек:

– Нужна ваша помощь.

Вновь нахмурившийся Герман медлил, не зная, чего ожидать, но в конце концов все-таки сделал несколько шагов в направлении группы Катова, в полном составе повернувшей к нему свои лица. Не подходя вплотную, он остановился.

– Примчался на помощь. Я же говорил, – объявил Антон так тихо, что услышать это можно было лишь с трудом. Но Герман услышал. Оглядев сидевших и не увидев никаких очевидных проблем, он вновь устремил свой взор на Катова и более строгим, нежели обычно, голосом, произнес:

– Я вас слушаю.

– Что-то нас всех жажда замучила, да и согреться бы не помешало… Надо бы чайник поставить, – сказал Катов, продолжая буравить его взглядом. Взиравший на него в свою очередь с легким недоумением Герман пожал плечами.

– Надо так надо, – сказал он. «Я-то тут при чем?» – пронеслось в голове.

– Ну так поди поставь, а, – устало сказал Катов, слегка прикрыв веки.

– Что? – ошеломленно переспросил Герман. Катов продолжал выжидательно смотреть на него, окончательно сбитого с толку. Герман на время лишился дара речи; несколько мгновений он даже не мог сообразить, что спросить, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию. В конце концов он вновь пожал плечами и поинтересовался: – Почему вы вдруг решили обратиться с этим ко мне, а не к Раулю?

Катов открыл было рот, чтобы что-то ответить, но его опередил глядевший куда-то поверх головы начальника Антон:

– Я бы такому, как этот Рауль, вообще не доверял.

– А что такое? – оживился Сергей. Антон небрежно хмыкнул, не замечая, с каким недовольным прищуром взглянул на него Катов.

– Так, ничего. Да ты посмотри на него…

Сказав это, сам Антон почему-то уставился на Германа. Тот же, как и Сергей, обернулся, но что-то сообщавший в эти мгновения по рации Рауль выглядел, по его мнению, как обычно. Он разве что был слегка удручен… «Но какого руководителя похода подобная динамика в подотчетной группе может оставить равнодушным», – подумалось Герману.

– Ну да, действительно… – заключил тем временем слегка прищурившийся Сергей.

Не желая более вникать в происходящее в кругу группы Катова, казавшееся попросту абсурдным, Герман решил на этом удалиться. Он сделал было шаг назад, чтобы возыметь больше пространства для разворота, но взглянувший на него слегка удивленно Катов тут же осведомился:

– Эй, ты куда? Мы еще не закончили.

– Мне кажется, что больше нам обсуждать нечего, – со всем возможным спокойствием отозвался Герман.

– Ах, раз так… Как будет готово, принеси его сюда.

– Кого?

– Чайник, разумеется.

– Послушайте, – слегка возмутился Герман, тем не

– Надо же, как некультурно, – с напускной обидой протянул Катов. – Не ожидал я такого от тебя, не ожидал.

А этот человек резко перешел с ним с «вы» на «ты», подумал вдруг Герман; так резко, что он даже не заметил, когда именно.

– Вы, вероятно, что-то путаете, – осторожно сказал он. – Я вам не разносчик… Странно, что вы углядели меня в каком-то подобном качестве.

– Но как же. Твоя услужливость говорит сама за себя.

– Услужливость?

– Ну да.

– И когда же я ее, по-вашему, проявлял?

– Да хоть сегодня среди дня, – невозмутимо ответил Катов. При этом он посмотрел в затылок повернутого лицом к Герману Сергею.

– Ах. – Герман пару раз кивнул, сообразив, о каком конкретном случае идет речь, и едва не поморщился, прежде чем снова заговорить: – То была не услужливость, а результат понимания, что в трудный момент необходимо помочь тому, кто в этом нуждается. То, что я делал все эти дни; то, что на ваш взгляд, возможно, сходило за услужливость, я делал от души. Я делал это, потому что знал: так – правильно. Поэтому такого отношения я к себе не заслужил.

– Какого – такого? – простодушно поинтересовался Катов, всматриваясь при этом в Германа напористым, немигающим взором. Осознавая, что тот прекрасно понимал, что он имел в виду, Герман тем не менее вздохнул и сухо пояснил:

– Такого, когда, обратив внимание на мою сердобольность, кто-то начинает строить на нее планы. Но, видите ли, я умею постоять за себя. Только грустно становится при мысли о том, что я явно не первый человек, чьей добротой вы пытаетесь столь нагло и открыто воспользоваться, и мне искренне жаль всех тех, кого, сыграв на их лучших чувствах, вам все-таки удалось обвести вокруг пальца, а то и полностью подчинить.

Катов, похоже, был задет этими словами, поскольку, хотя внешне виду не подал, весьма едко заметил:

– Странно слышать это от такого, как ты.

– От такого, как я?

– Ты ведь из того сорта людей, которые, даже не куря, всегда носят с собой зажигалку, чтобы при случае зажечь сигарету другим. – Катов хмыкнул. – Не так ли?

Герман уставился себе под ноги и усмехнулся. Эта вроде бы безобидная фраза таила в себе намек, что вся его искренность – фальшивая, что он помогает людям из хитрости, корысти, заранее все просчитав. Но не это вызвало в нем очередной прилив негативных эмоций. В глубине души он вознегодовал потому, что Катов озвучил неизвестно по какой причине сделанный им вывод как нечто само собой разумеющееся и только потом соизволил небрежно уточнить, правда ли это. С человеком, строящим диалог таким образом, говорить было не о чем – теперь Герман это точно понимал.

Глубокий вздох помог ему прийти в себя. После этого он вновь поднял глаза на Катова и как можно более спокойно сказал:

– Вы меня совсем не знаете. А значит, ваши суждения едва ли имеют какое-то отношение к истине.

Но Катов уже, казалось, потерял к нему на этом всякий интерес. Он лишь пожал плечами и тут же что-то весело шепнул Сергею на отвлеченную тему. Тогда Герман круто развернулся и направился прочь, подальше от всей этой группы, в сторону склонившегося над своим рюкзаком Рауля, хмуро поглядывавшего при этом на группу Катова.

– Ну что? – донесся до него шепот Антона.

– Сойдет, – не постеснялся более громко ответить Катов. – Я даже сомневаюсь, что у тебя есть шанс.

– Это мы еще посмотрим…

Отголоски этих фраз пробудили в Германе такое ощущение, будто ему необходимо было начать от чего-то обороняться; от чего именно – он даже предположить не мог. Вздохнув, он присел на скамейку и тут же заметил, что на такой же скамейке у стены, посередине которой находился камин, сидел Минсу – каким-то образом Герман упустил из виду момент, когда тот вернулся. Помощник гида не мог дословно понимать, что происходило вокруг, но настороженно следил за происходящим и время от времени бросал на Германа сочувственные взоры. Немного погодя Минсу что-то извлек из своего рюкзака, встал со скамейки и, подойдя, протянул находившемуся в некоем оцепенении Герману какой-то снек с карамелизованными орехами, после чего сел на прежнее место. Хоть есть совершенно не хотелось, путник машинально раскрыл упаковку и буквально в мгновение ока уничтожил всю небольшую пачку. Только после этого он сообразил, что произошло и, сумев поймать взгляд Минсу, поблагодарил его по-французски одними губами. Тот только слегка улыбнулся и пожал плечами в ответ.

Сразу же после этого Герман почувствовал на себе неотрывный взор подготавливавшего неподалеку свой рюкзак гида; почему-то это обстоятельство заставило его, лишь отчасти успокоившегося, снова занервничать, и он впился пальцами в край скамьи. Рауль же не замедлил направиться в его сторону и присесть рядом. Помолчав, он вполне уверенно, хоть и тихо, произнес по-французски:

– Господин Катов – авторитетный человек. Ты ведь должен понимать, что свои слова и действия он тщательно взвешивает.

Герман промолчал.

– Поэтому мне кажется, что он повел себя сейчас так с тобой по вполне определенной причине.

– Да? – обескураженно выдавил из себя Герман.

– Думаю, если бы ты сказал ему, кто ты… Он бы по-другому к тебе отнесся.

– Кто я? – Герман слегка поморщился. – В смысле, в чем заключается моя работа и чего я добился на этом поприще?

– Да, как-то так. Он ведь думает, что ты простой человек, в то время как ты – глава стартапа. Ты ведь глава стартапа, так? Да, пускай один из его подчиненных не понял всю важность твоего дела, но господин Катов, я уверен…

– Я не хочу, Рауль, – мгновенно ощетинившись, отрезал Герман. – Я хочу, чтобы меня в первую очередь уважали как человека. Любой человек достоин уважения. Просто потому, что это… человек, личность, со своим внутренним миром, чувствами, мечтами и переживаниями. Разве я не прав? Если уважать других только за их достижения… Это лишь усиливает пропасть между людьми, в том месте, где должен быть протянут прочнейший мост. К тому же этот Катов – кто он такой, чтобы я добивался его расположения? – возмутился Герман. – Почему это я должен его добиваться? Потому что у него самого есть какие-то достижения, за которые кто-то другой его почему-то зауважал? Но ведь если вдуматься, то что он из себя представляет? Чего он добился? Одной из высших должностей в весьма сомнительной компании? Ты что-нибудь знаешь об этой его компании? – Герман повернул лицо к другу. – Она разводит людей, Рауль. И я это говорю не оттого, что

– Ты только что сказал, что уважения заслуживают все, – сухо заметил Рауль. – Сейчас говоришь, что господин Катов уважения не заслуживает.

– Изначально уважения достойны все, – отозвался Герман. – Но можно перестать уважать человека, если своими поступками он доказывает свою недостойность. Даже не можно, а нужно. Потому что продолжать с уважением относиться к кому-то после того, как он не ответил тем же, – это не просто какое-то глупое раболепие, это еще и самое настоящее неуважение к самому себе.

– Твои суждения порой слишком жесткие. Боюсь, как бы это однажды не вышло тебе боком, – покачав головой, промолвил Рауль. Герман повернул к гиду лицо и взглянул на него с обеспокоенностью. Какая-то нить, соединявшая их друг с другом через хрупкую, основанную на одном общем деле, дружбу, кажется, натянулась. Это насторожило Германа, и потому он счел своим долгом пояснить:

– Я лишь имел в виду, что… Изначально мы не можем знать, что перед нами за личность. Не проявив уважения к достойному по своей сути человеку, не дав ему шанса, можно совершить непростительную ошибку. Только если кто-то уже впоследствии разочаровывает, не оправдывает выказанного уважения – вот тогда можно что-то предпринять…

– Что-то можно предпринять, говоришь? Когда такие люди уже вцепятся в данный им шанс? Что, например?

– Пока не знаю. Как-то надо найти подход…

Рауль цокнул языком. После этого он склонил голову набок и с легкой брезгливостью вымолвил, глядя на друга:

– Герман, все эти рассуждения без дела абсолютно пусты… «можно, надо, необходимо»… Скажи, как знаток подобного: хоть один социальный вопрос был решен после того, как какой-то человек просто сам с собой или в небольшой компании о нем порассуждал? Изменить что-то могут только действия, а мы с тобой третий день впустую размусоливаем одну и ту же, по сути, тему.

Рауль был непривычно нервным. Герман, не ожидавший от него реакции, полностью противоположной поддержке, сник и вместе с тем растерялся.

– Так я ведь действую… хейтеры… – робко произнес было он.

– Нет, это другое. – Рауль, в противоположность ему, говорил довольно жестко. – Фактически в своем проекте ты просто прикрываешь им рот. Но по своей сути, в своей жизни вне сети, они остаются собой. Люди злы не в интернете, Герман. А в головах. Ты сам как-то сказал что-то подобное.

Герман был настолько удивлен тому, как заговорил с ним Рауль, что почувствовал слабость. Гид же повернул к нему корпус настолько, насколько это было возможно, и, глядя в упор, досадливо и вместе с тем строго продолжил:

– Ты много рассуждаешь, Герман, и звучат твои рассуждения логично… Но к жизни они едва ли применимы. Да, твои задумки – светлые, но они в корне расходятся с человеческой природой. Хорошо, если к тебе кто-то прислушается; но чтобы к тебе прислушалось такое количество людей, которое сможет что-то грамотно изменить в привычном суровом укладе жизни, во взаимодействии между людьми, – этому не бывать никогда. Я и раньше говорил, что это нечто неосуществимое, утопия… Рассуждать об этом можно бесконечно, но изменить – невозможно. Что же касается некоторых конкретных твоих рассуждений…

Прости, но раз уж я затронул эту тему, выскажусь. У меня было время подумать в течение дня, и знаешь… Знаешь, я вообще не согласен с тем, что истина, как ты вчера объявил, всегда только одна. Ты говорил это, как математик, привыкший к тому, что в уравнении существует только одно решение… Но мир, в котором каждый из нас живет, не так однозначен, как точная наука, в которой ты специалист. В нем много нюансов, исключений, для каждого – свои… Да, чтобы приблизиться к истине, нужно очень много думать; но считать, что то, до чего ты в конце концов додумался, единственно верно – неправильно. Неправильно, потому что ты приходишь к самым очевидным на твой взгляд выводам, но на самом деле они очевидны только для тебя. Они напрямую связаны с тем, что ты за человек, какой у тебя жизненный опыт и уклад, какой характер. Ты все говоришь, что люди разные… Однако в вопросе поиска истины ты сам относишься к ним так, будто они непременно такие же, как и ты, – раз они, по-твоему, должны мыслить точно так же, как и ты. Подумай об этом. Все гораздо сложнее, чем ты, как человек образованный, с высоким доходом, можешь это себе представить. У тебя все есть, и потому ты можешь многое порицать. Но другим твоя жизнь кажется заоблачной; не у всех есть такие возможности, позволяющие отвлечься от насущных проблем и начать рассуждать о высоком. И в этом плане тоже ничего не изменится; всегда кому-то будет хорошо, кому-то – хуже, кто-то будет вести себя уважительно, а кто-то – невоспитанно.

Абсолюта, к которому ты так стремишься, достичь нереально. Хейтеров, которыми ты занимаешься, приструнить, пожалуй, и можно, – но их не искоренить. Всегда найдется человек, который возненавидит другого. Имеешь ты знания на этот счет или нет – не они в конечном итоге решают, как тебе чувствовать. Да, если ты готов поступиться собственными интересами ради справедливости – это, пожалуй, и делает тебя хорошим человеком; но это вовсе не значит, что другие люди на это способны или что их можно к этому принудить. И что касается знаний… Ты считаешь, что они необходимы для того, чтобы жить истинно правильной жизнью. Однако… Ты можешь знать все на свете, и все равно окажешься бессильным перед теми или иными обстоятельствами.

На этом Рауль резко встал, оставив огорошенного, недоумевающего, огорченного и почему-то почувствовавшего себя даже виноватым Германа в одиночестве. Гид проследовал к скамейке под окном возле камина, на которой расположился Минсу, и сел рядом.

– Отбой через полчаса, – измученным голосом промолвил он оттуда, обращаясь ко всем присутствовавшим в помещении.

– Полчаса. Ускоряйся, – сказал кому-то Катов.

Герман некоторое время сидел в оцепенении и лишь смотрел на покинувшего его гида беспомощным взглядом.

Рауль говорил так, будто объявлял о какой-то своей, личной, капитуляции перед тем, как устроен мир. Чувствовалось его бескрайнее разочарование, но Герману показалось, что оно

Эта мысль натолкнула Германа на другую, пугавшую его гораздо больше, поскольку она напрямую касалась Palladian и ее целесообразности. Она ставила под сомнение все решения и действия на протяжении последней пары лет. А все ли правильно он просчитал? Будет ли от этой программы и в самом деле практическая польза? Ведь бывает, что цветок, не распустившись, гибнет – но не оттого, что его недостаточно оберегают. А оттого, что сама почва непригодна для его выживания… Герман всегда старался зрить в корень проблем; но не ошибся ли он со своим проектом? Не слишком ли поверхностно копнул в причины и следствия в свое время? Разве имеет смысл его решение в киберпространстве, когда реальный мир был, есть и будет полон людей, подобных Антону, Катову и прочим?..

Пока Герман пытался разобраться с потоком собственных мыслей, шум в углу, где находилась группа Катова, усилился. Как оказалось, Антон вдруг принялся довольно громко сыпать какими-то насмешливыми рассуждениями. Как ни крути, они достигали и ушей Германа, чем вовсе не радовали, поскольку Антон высмеивал в них людей, страдающих теми или иными формами фобий. Германа это удивило; он почувствовал, что эти слова, веселившие группу Катова, на самом деле предназначались ему лично. Подозрения подтвердились, когда он заметил, что Антон то и дело посматривал на него, будто следил за реакцией. Хоть услышанное его и задевало, он был еще слишком поглощен результатом разговора с Раулем, чтобы думать о чем-то еще. Наброски собственных размышлений насчет Palladian его ужаснули, поэтому он решил отложить работу над ними до более подходящего момента. Вместо этого Герман сконцентрировался на мыслях о друге.

«Он явно не в духе из-за всего происходящего в походе… Я все же отчасти виноват в том, какие взаимоотношения сложились в группе. А сейчас эта подавленность, вероятно, наложилась на его усталость, вот он и сорвался на меня… Уверен, завтра все будет как прежде», – попытался успокоить себя Герман. Посмотрев на гида, он увидел, что тот изможденно поднес руку к голове, так, будто она у него болела, и проглотил какую-то протянутую Минсу таблетку. Поймав взгляд Германа, слегка удрученный помощник будто понял, какие мысли одолевали его, и одними лишь губами, как это совсем недавно проделал сам Герман, прошептал два стандартных французских слова – ça va, одновременно с чем постарался успокаивающе кивнуть.

Герман поймал себя на мысли, что при виде Минсу его всегда в целом охватывало чувство спокойствия, даже какого-то умиротворения. За одно это он уже был ему благодарен. Чем больше Герман узнавал помощника гида, тем больше казался он ему человеком, на которого можно полностью положиться. Немного пришедший в себя от этих соображений, Герман тут же захотел подойти к обоим и справиться о самочувствии Рауля, но не успел он ничего предпринять, как угол, в котором восседала группа Катова, взорвался смехом – Антон, по-видимому, сказал что-то особо уморительное и теперь во все глаза пялился на него. Это Герману совершенно не понравилось; он лишь порадовался, что не слышал сказанного. Герман хотел было вновь отвернуться, но Антон, поймав его взгляд, вдруг подзывающе взмахнул рукой – точно так же, как это некоторое время назад сделал Катов.

– Эй!

Герман сощурился, пристально глядя на источник звука, но больше никак не отреагировал.

– Чай не попили, так обидно. Я так понимаю, просить тебя развлечь нас танцами тоже смысла нет? – ни с того ни с сего с хитрой усмешкой поинтересовался Антон.

– Что? – не веря тому, что слышит, тихо переспросил Герман. По спине пробежал неприятный холодок.

– Ну или хотя бы анекдот какой расскажи. А то нам скучно как-то стало.

– Вы со мной вообще говорите?

– А, ну да, конечно… ты же такой зануда, наверняка не знаешь никаких анекдотов.

– У вас ко мне какие-то конкретные претензии? Что это за внезапные нападки? – сурово воскликнул Герман, тут же ему в голову пришло понимание: «Он же просто меня провоцирует. Да, это обычная провокация. Но зачем? Ради чего?»

Еще не понимавший, как именно обстояло дело, Герман смекнул, что единственный способ выйти из этой ситуации с наименьшими потерями – это притвориться, что он ничего не слышит. Он опустил голову, пытаясь соотнести чувства со своим решением, пока Антон продолжал сыпать имевшими неясную конечную цель уколами, заставлявшими некоторых членов группы Катова цинично посмеиваться.

– Да, ботаник – это тяжелый диагноз, – ехидно произнес он.

Герман в ответ на это молча пересел поближе к своим вещам и решительно принялся, наконец, укладывать ненужные ему до возвращения с горы предметы в большой экспедиционный рюкзак.

– Ты посмотри! Мало того что он спорит со всеми нами без конца, так он еще и обидчивый! – Антон развеселился, показывая рукой на Германа. К искренней неприязни последнего, в этот раз кто-то из группы Катова рассмеялся особенно мерзко. – Правильно, покопайся в своем рюкзаке. Давайте посмотрим, что у него там. Как думаете? Кубик Рубика? Кроссворд? Чем еще ботаники увлекаются? А-а… он, наоборот, все обратно складывает. Но держу пари, на дне у него экземпляр той макулатуры, которую Илларионов Сергею подарил. «Мысли» какие-то, да? А что поделать, разных людей возбуждают разные вещи…

Стиснувший зубы, уставший от обилия беспочвенной критики в последние дни Герман готов был поклясться, что, если вдруг Антон перейдет на оскорбления ниже пояса, он уже не сдержится; тем пуще старался убедить себя в том, что все эти слова не стоит воспринимать всерьез, да и вообще – слушать. Тогда он принялся считать про себя, концентрируясь на каждой очередной цифре. Одновременно с этим Герман взглянул на Рауля – со страдальческим, отрешенным выражением лица тот уставился в потолок, прислонив затылок к стене. Зато сидевший рядом с ним Минсу настороженно следил за происходящим. Антон тем временем не сдавался. Все его слова задевали и злили Германа, счет про себя не помог; он сам не заметил, как в какой-то момент замер и вместо того, чтобы продолжать собирать вещи, принялся просто лихорадочно их осматривать снова и снова, стараясь выкинуть из своей головы назойливый голос обидчика.

Антон бросил вдруг, что слышал о том, что у Германа есть девушка, и тут же заметил, что эта история кажется ему выдумкой. Следом же за этим он задался вопросом, бывал ли у Германа вообще опыт общения с противоположным полом. Тот продолжал

– Эй! Язык проглотил? Он что, не хочет больше с нами общаться? – в последних попытках чего-то добиться со смехом бросил Антон, после чего, ища поддержки, повернулся к сидевшей рядом тройке. – Ему надоела наша компания? – Кто-то из его окружения хмыкнул. – Эй, как там тебя! Давай выпьем и забудем прежние обиды! – заключил он, противно посмеиваясь.

Герман держался. Убедив себя в том, что надо расслабиться, он, к собственному удивлению, действительно начал расслабляться. «Завтра утром они все уедут… надо только потерпеть до отбоя и пережить утро…» – напомнил он себе, и эта мысль успокоила его еще больше. Свернув карту, он взглянул на Минсу и уже полностью прикрывшего глаза Рауля, и в тот же миг на Германа снизошло озарение: ему следовало бы записать все те мысли, которые рождались у него после взаимодействия с группой Катова и Антоном в частности, после разговоров с Раулем. И тогда, вернувшись домой, он уже сможет трезвым взглядом оценить, утопия ли все или нет, и насколько правильные поступки он уже успел в свое время осуществить… Герман достал блокнот и с внезапно пробудившимся в нем энтузиазмом принялся писать.

– Эй, ты! Ты что, реально обиделся? Иди сюда, давай поговорим! – продолжал восклицать в его сторону Антон. Однако Герман, обдумывавший фразы, которые хотел оставить на бумаге, уже практически не слышал его сходящих на нет реплик. Последним аккордом явственно отчаявшегося обидчика, который Герман краем уха все-таки зацепил, было ворчливое и недовольное: – Я понял, почему твой проект посвящен хейтерам. Сам не можешь критику нормально воспринимать, вот и решил заткнуть рот всем.

«Его ведь не переубедишь, верно?» – промелькнула тоскливая мысль в голове окончательно успокоившегося Германа.

Едва Герман проснулся, как его накрыло ощущение легкого беспокойства, природу которого распознал не сразу. Только спустя несколько долго тянувшихся мгновений он, протирая глаза, с неприязнью вспомнил о провокациях Антона вечером накануне. Сразу же вслед за этим он, однако, восстановил в памяти тот факт, что сегодня, в это самое утро, группа Катова улетала восвояси на вертолете, прочь из его жизни навсегда, – и испытал невиданное за последние несколько дней облегчение.

Еще не полностью расстегнув спальный мешок, Герман сел в нем, потянулся, зевнул и осмотрелся. Он привык к тому, что Рауль с Минсу каждое утро вставали раньше него; то, что группа Катова к этому времени уже тоже была на ногах, сначала его слегка удивило, но потом показалось вполне закономерным.

Как только Герман привел себя в порядок, Рауль пригласил его к завтраку, который прошел в относительной тишине. Катов и Сергей закончили прием пищи первыми; начальник изъявил желание выйти на улицу, и подчиненный незамедлительно его поддержал. Тогда Катов вопросительно посмотрел на сделавшего последний глоток чая Уолкотта, но тот, поставив кружку и взяв в руки лежавший рядом с ним на столе блокнот, сказал:

– Мне есть чем заняться.

– Хорошо, – кивнул Катов. Повернувшись к вставшему было из-за стола Антону, он сказал: – Побудь тут, развлеки в случае чего.

Антон молча послушно сел.

Катов и Сергей направились на улицу. Минсу посмотрел в окно, после чего сказал Раулю, что хочет узнать, насколько облачным было небо. Получив от наставника добро, а заодно и поручение узнать у Базы точный прогноз погоды на утро, он вышел из дома.

Сам Рауль вел себя практически как ни в чем не бывало, что вполне соответствовало ожиданиям Германа – с ним гид был приветлив и дружелюбен так, будто вчерашней их размолвки и в помине не было. Лишь после того как Герман присмотрелся внимательнее, он разобрал, что друг поглядывал на него слегка виновато, да и в целом был чуть менее разговорчив, чем во время всех других завтраков. А у Германа настроение было как никогда приподнятое. Взяв в руку кружку со свежезаваренным чаем, он объявил Раулю:

– Я выйду, хочу немного постоять на свежем воздухе.

– Конечно, – слегка заискивающе улыбнулся гид.

Молодой человек застегнул на себе пуховик в прихожей и вышел в морозную свежесть. Уже рассвело, и лучи солнца золотили переливавшийся искрами всевозможных оттенков упругий, хрустящий снег. Ни облачка на небе; день обещал быть благоприятным, и от этого губы Германа сами собой растянулись в довольной улыбке.

Рауль, как выяснилось, уже успел подготовить посадочную площадку для вертолета и начертить на снегу по ее центру баллоном с красной краской внушительных размеров букву H. Минсу прохаживался чуть левее этого участка, на фоне преодоленного путниками за вчерашний день сложного, холмистого, слегка уходящего вниз поля. Герман знал, что, если сделать пару шагов в сторону от двери и повернуть голову еще левее, он смог бы увидеть О-дё-Лям во всей ее красе; однако не торопился этого делать. Решил оттянуть тот приятный момент, когда впервые взглянет на гору с данного ракурса при свете дня, до последнего, а именно: когда отбудет Катов и его свита. Глаза сделавшего глоток чая Германа так или иначе были прикованы в эти мгновения к Минсу: судя по шуму рации и какой-то прозвучавшей оттуда реплике, тот что-то уточнил у Базы, и теперь, развернувшись, двинулся в направлении домика.

– Все в порядке? – весело спросил его Герман по-французски. Подняв свои выразительные глаза, Минсу широко улыбнулся:

– О да. Погода превосходная; помимо прочего, сегодня даже теплее на градус. Отличный день для того, чтобы подняться на гору.

– Обнадеживает. – Герман издал смешок – он попытался замаскировать им свою нервозность. Подошедший вплотную к двери Минсу вдруг очень серьезно посмотрел на него.

– Желаю вам… – Он выдержал невольную паузу. – Желаю тебе удачи. Со своей стороны я сделаю все, чтобы твое восхождение было успешным.

Герман был

– Огромное тебе спасибо, Минсу. Ты так добр.

– Это не стоит благодарности, – смущенно улыбнулся помощник гида и скрылся за дверью.

Герман вновь перевел взгляд вдаль. Он залюбовался пейзажем, таким ярким, таким живым, таким настоящим – холмами, пиками далекого леса, парой пролетевших птиц… Он стоял так некоторое время, обхватив кружку облаченными в перчатки руками и потягивая чай; однако тишиной, обещавшей подарить ему дополнительное умиротворение, насладиться так и не смог. Герман вновь стал различать бормотание, вскоре ставшее весьма отчетливым – то, что он принял изначально за голоса довольно далеко стоявшего от него Минсу и какого-то представителя Базы по ту сторону рации, доносилось из-за правого угла домика. Источниками звука оказались Сергей и Катов. В ответ на какую-то реплику подчиненного его начальник вдруг с чувством объявил:

– Вот и хорошо. Хоть пару дней вздохнуть свободно! Удачно я это придумал, согласись.

– О да.

– Он меня достал! Нет больше сил его терпеть. Вот он у меня где уже…

– У меня, если честно, тоже. Жаль, конечно, что вы все-таки не ответили ему отказом тогда…

– Он сам пронюхал об этой поездке. Захотел… С одной стороны, это возможность задобрить его, притупить его бдительность. С другой… Особо деваться некуда.

– Некуда? Вам?!

Некоторое время стояла тишина.

– Теперь мы с тобой должны быть предельно откровенны друг с другом, Сергей. И, пожалуй, я начну с того, что признаюсь… – До ушей Германа донесся легкий вздох. – В последнее время стало уже не так просто им управлять, как это было раньше. Теперь у него есть такой сильный козырь в рукаве, до которого он сам вряд ли бы додумался… И который я так опрометчиво подкинул ему сам. Если ему что-то вдруг не понравится… Так что пока приходится с ним возиться.

– Вы о том, что он сделал с Илларионовым? Но ведь все это было вашей идеей?

– Да, но я до сих пор негодую на себя за то, что решил подключить к этому именно его.

– Ну а кого еще? Он же у нас по компьютерам главный… К тому же, как я помню, у вас тогда был особо насыщенный период…

– Именно. Некогда было еще с угрозами Илларионова разбираться.

– Хорошо, конечно, что он не успел никому ничего сообщить, – задумчиво пробормотал Сергей. – Я до сих пор не могу понять, как он вообще получил доступ ко всем этим сведениям…

– Но то, как я с ним разобрался, – перебил его Катов, – точнее, с чьей помощью, с тех самых пор не дает мне покоя.

– Вам-то бояться нечего.

– Не скажи. Раз он нашего святошу, неподкупного и всего такого из себя честного Илларионова настолько легко смог подставить, он с кем угодно может поступить так же. Неужели ты действительно не понимаешь? – Голос Катова зазвучал сердито. – Ту же схему может применить теперь к любому – даже ко мне. Делов-то: с тем доступом, что он имеет, зайти в мой аккаунт и с моей же почты отправить какой-нибудь другой пакет секретных документов конкурентам. Да и не обязательно конкурентам; любой посторонний человек, не являющийся сотрудником нашей компании, сгодится. Потому что любая утечка – это конец репутации, и тогда мне, как и Илларионову, придется паковать вещички.

– А-а-а…

– Вот тебе и «а-а-а».

– Но он же ваш верный слуга. Он перед вами на задних лапках ходит, лишь бы угодить. Он бы не стал…

– Это он пока, – Катов выделил последнее слово, – так ходит. Он абсолютно непредсказуем. Я никогда не знаю, чего от него ожидать.

– Ну, в принципе да… – Сергей помолчал. – Да нет, но вы-то… Вы бы из любого переплета выкрутились… Даже сейчас, ваш проект по созданию финансовой компании за рубежом с нуля, это…

– Ты не представляешь, как я его ненавижу! – вновь перебил подчиненного Катов, явно продолжавший думать о своем. – Ненавижу, потому что осознаю, какая власть сосредоточена теперь в его руках. Притом что я сам ему ее дал… Поэтому тот план, который нам с тобой надо будет провернуть по возвращении… Понимаешь теперь, почему я ничего ему не говорил? Да… Необходимо будет занять его чем-то важным и не терпящим отлагательств, чтобы он ни во что вникнуть не успел. Он же такой: если что пронюхает, на его взгляд, любопытное, начнет докапываться…

– Вы вроде бы назначили ему дедлайн по этому… как его… конфигурации какой-то… Тот проект, который он сам себе придумал.

– Да, но этого может оказаться недостаточно. На всякий случай надо придумать что-то еще. Тебе и поручаю поразмыслить над этим.

– Хорошо… А что касается дела – мы, получается, сразу же по возвращении приступим?

– Да. Больше нет ни смысла, ни времени ждать. Компании кирдык, это уже полгода как очевидно. Перспектив у нее никаких – месторождение-то исчерпано. Ха, неужели Арчи и в самом деле мог поверить, что мы будем поставлять сырье для его лабораторий по такой дешевке? – Катов негромко, глумливо рассмеялся. – Я, конечно, готов хоть всю страну ободрать до липки – но только за соответствующие суммы.

– Кстати о суммах…

– Тише.

– Да, простите. Мы переведем их на тот ваш счет сразу же, как сделка с Уолкоттом будет заключена, так?

– Разумеется, нет. – Катов некоторое время молчал, будто не хотел развивать мысль. – Но Арчи будет ждать первой партии через месяц, поэтому у нас не так много времени. Быстро распродаем оборудование со второго и третьего складов и сваливаем из этой обреченной компании в места с климатом покомфортнее. Тогда и с переводом разберемся… Я буду информировать тебя о деталях по мере необходимости. Ты, главное, занимайся тем, что от тебя требуется, и тогда все пройдет гладко.

– Хорошо… Но риски наши в принципе минимальны, так ведь?

– Сергей, – устало выдохнул Катов, – по плану все это произойдет тогда, когда я дам моим знакомым из СМИ команду обнародовать информацию о состоянии месторождения. Акционеры будут рвать и метать, и никому не будет дела до чего-то, кроме этого… Все, разумеется, повесят на генерального – и пусть, раз он такой мягкотелый болван, что не видит, что компания на грани коллапса. Изучил я то новое месторождение, на которое он прицелился… Хоть я и успокоил его на этот счет, на самом-то деле прибыли с него будет как с козла молока. Это мне целый штат экспертов подтвердил, когда я ездил туда в ноябре. Ничего ему уже не поможет…

– А они не проболтаются раньше времени? Эти эксперты?

– Нет, не проболтаются. Я об этом позаботился.

Немного подумав, Сергей вымолвил:

– Я могу задать более личный вопрос?

– Попробуй.

– Но что насчет

Катов помолчал.

– Дружба – вещь преходящая, – изрек он в конце концов. – И чем скорее ты это поймешь, тем скорее устремишься вверх.

Герман в очередной раз вспомнил, как читал пару дней назад о трех сорванных сделках, двух судебных процессах, просматривал отзывы обманутых клиентов и сотрудников. Некачественный товар, невыплаченные зарплаты… Случаи, участившиеся в последние четыре месяца. Он до того догадывался, что все это проходило не без ведома, а то и не без вмешательства человека, с которым он так случайно встретился в этом походе, – Катова. Илларионов… Вот кто, судя по всему, был тем самым анонимом, утверждавшим, что его подставили, когда он, узнав о махинациях высшего руководства компании, пригрозил раскрыть всю правду. И все же по каким-то причинам, о которых было несложно догадаться, компания продолжала существовать как ни в чем не бывало… А Уолкотт, похоже, даже и не подозревал, чем сотрудничество с этими людьми грозило для него обернуться. Герман видел вопиющую несправедливость, но, как ни крути, ничего не мог с этим поделать. Даже если он и решился бы каким-то образом отправить ставшие ему известными сведения генеральному директору компании Катова – прочтут ли их? А если и прочтут – поверят ли незнакомцу, даже не проживающему в стране, где эта компания функционирует?

– Будем откровенны, чихать он хотел на свои лаборатории. Уолкотт финансист, а не ученый. Ему бы сырье подешевле закупить, а в бухучет прежнюю сумму внести. Сам понимаешь, куда денет разницу. Человек он такой же, как я. Разве что немного более молчаливый. Да, в другой жизни мы могли бы быть друзьями… – Катов хмыкнул, а Герман на этом опустошил кружку с чаем, развернулся и зашел в дом.

Первым же делом он подошел к Раулю, чтобы узнать, каков дальнейший план. Гид ответил, что, пока покидающая их четверка не улетит, Герман располагал свободным временем. Тогда он прошелся вдоль той же скамейки, в углу которой сидел Рауль, миновал окошко и сел на противоположном ее конце возле камина. Немного подумав, Герман вновь встал, подошел к столу и налил себе в кружку остатки еще довольно горячего чая. Полный решимости сесть на облюбованное место, он развернулся и заметил, что Уолкотт, находившийся до этого где-то за пределами зоны его видимости оказался совсем рядом – он куда-то шел, причем так, что траектория его движения проходила вплотную к Герману. Как только Уолкотт приблизился к нему максимально, Герман, не удержавшись, обронил по-английски:

– Боюсь, они не до конца с вами честны.

Уолкотт остановился.

– Я о компании, с которой вы готовитесь заключить некую сделку, – пояснил Герман и многозначительно посмотрел на входную дверь. Уолкотт тоже бросил на нее взгляд, после чего повернулся к Герману. Вместо того чтобы спросить, что Герману известно, он смерил его брезгливым взором.

– Мы работаем с их компанией не первый год, – сухо вымолвил Уолкотт. – Мы сами разберемся, окей?

«Ну, во всяком случае, я попытался», – заключил Герман про себя, некоторое время еще провожая взглядом тут же вновь двинувшегося своей дорогой Уолкотта. Катов был прав, что почти не стеснялся присутствия Германа при любых разговорах. Он действительно не мог повлиять ни на что.

Герман, однако, не стал зацикливаться на этом выводе. Он не так сильно тронул его в наполненный предвкушением грандиозных свершений час; волнительное ожидание подъема затмевало собой даже то беспокойство, что он испытывал прошлым вечером, и те мысли, что промелькнули в голове после разговора с Раулем и показавшиеся ему пугающими. Всем этим он займется потом, потом… Сейчас же Герман был перед лицом того поворотного момента, когда он сделает свой первый шаг к вершине О-дё-Лям; тот самый шаг, который разделит его жизнь на «до» и «после»… Все посторонние раздумья отступали на второй план.

Герман, наконец, прошел вперед и разместился на скамейке. В тот же миг входная дверь распахнулась – вернулись Катов с Сергеем. Попивая свою вторую кружку чая, Герман с любопытством поглядывал на то, как готовившаяся улетать четверка, переговариваясь между собой, принялась в ускоренном темпе сновать по помещению и в спешке паковать еще не собранные к этому времени вещи. По-видимому, их вертолет должен был появиться с минуты на минуту, но Герман решил не уточнять время его прибытия даже у Рауля – ему хотелось как можно реже открывать рот до тех пор, пока Антон не исчезнет из его жизни навсегда. Прислонившись к стене возле камина, слегка запрокинув голову, расслабившийся Герман бросал последние взгляды на этого человека в голубом пуховике нараспашку, на это неизменно мрачное лицо, которое казалось сейчас вместе с тем слегка рассеянным. Немного постояв в размышлениях, Антон подошел к своему рюкзаку и переставил его поближе к входной двери. Обративший на это внимание Катов вдруг строго посмотрел на своего подчиненного и поинтересовался:

– А куда это ты собрался?

Несколько секунд Антон беспомощно глядел на неспешно подходившего к нему начальника, потом взъерошил свои практически бесцветные волосы и как можно более непринужденно уточнил:

– Наш вертолет ведь где-то через полчаса прилетает?

– «Наш»? – Остановившись рядом с подчиненным, Катов немного отклонился назад, будто удивившись. – А ты здесь при чем?

Возникла пауза.

– Ну как же… – промямлил было Антон, но Катов вдруг склонил голову набок, прищурился и спросил:

– Под дурачка косишь?

– Нет.

– Тогда что?

– Но ведь…

– Я не понял, – сурово вымолвил Катов. – Мне что, серьезно придется сейчас объяснять тебе, насколько события вчерашнего вечера изменили все твои обстоятельства?

Подавленно потоптавшись на месте, Антон угрюмо изрек:

– Мы же ведь это не серьезно.

– В каком смысле «не серьезно»? – Голос Катова зазвучал злобно, угрожающе. – Я очень азартный человек, Антон. С этим не шутят. Это святое дело, и в нем надо платить по счетам.

– Это же было просто глупое развлечение… смеха ради…

– Такое никогда не бывает смеха ради, – грубо отрезал Катов. Он начинал открыто раздражаться. – Во-первых, ты сам это предложил; во-вторых, ты согласился на мои условия. Так что ты должен был осознавать, какими могут быть последствия.

– Послушайте, но мы же все должны сегодня быть в Женеве… Завтра у нас мероприятия, встречи…

– Об этом предоставь думать тому, кого там действительно ждут. Твое отсутствие или присутствие на них вообще никто не заметит.

– Но послезавтра самолет… у меня билет… – продолжал робко – таким Герман его еще не видел – настаивать Антон, однако Катов был непреклонен:

– Ну и что? Купишь себе другой. Ты проиграл, и меня не интересует, как ты будешь добираться обратно. Так и быть, отпуск я

– Максим, послушайте… – Антон вновь попереминался с ноги на ногу. – Мы расслабились вчера, нам было весело. Это же все просто смеха ради…

Скрестив руки на груди, Катов сверкнул глазами.

– Если бы я проиграл, то, хотелось бы мне того или нет, я бы выполнил то, о чем просил ты. Раз тебе не нравилась ставка, вчера ты мог дать задний ход. Но нет, вчера ты был уверен в своем успехе! Так что теперь прекрати ныть…

– Но я не могу этого сделать! – перебил его Антон. – Тем более с этим… – Он сделал шаг к начальнику и что-то зашептал ему на ухо. Антон попробовал было вдобавок достать из кармана смартфон, но Катов резким жестом заставил его опустить руку со словами:

– Да неужели. А, по-моему, это просто дурацкие отмазки. Ты что… Может, ты испугался? – Он прищурился, насквозь пронзая подчиненного испытующим взглядом. Так как сделавший шаг назад Антон сразу не ответил, Катов с неприязнью добавил: – Ты знаешь. Ненавижу в жизни две вещи: думающих женщин и трусов. Так что – ты испугался?

– Вот еще, – резко отозвался, наконец, Антон.

– Вот и хорошо. Тогда сейчас я все улажу с этим. – Катов кивнул в сторону Рауля. – Видишь, я этим занимаюсь, хотя по-хорошему договариваться ты должен сам.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что над горизонтом сгущались какие-то тучи. Герман насторожился еще в начале этого разговора. Теперь же он бесшумно встал, провожая глазами Катова, который медленно и неизбежно следовал к слегка сгорбленному Раулю, осматривавшему в этот момент бухту веревки яркого салатового цвета. Нахмурившись, Герман допил чай и поставил кружку на скамью в тот самый момент, когда Катов тронул гида за спину чуть пониже шеи. Рауль растерянно повернул к нему свое лицо. Тогда Катов взял его обеими руками за плечи, растянул губы в широкой располагающей улыбке и, чуть наклонив голову вперед, принялся что-то тихо и убедительно говорить. Расслышавший только вступление, начинавшееся со слова «дружище», Герман никак не мог разобрать последовавшего за ним тихого бормотанья, но вдруг Рауль захлопал глазами, слегка отшатнулся, высвободившись из хватки собеседника, и вымолвил:

– Что вы, это совершенно невозможно!

– Почему же? – Катов, опуская руки, продолжал улыбаться с самым что ни на есть доброжелательным видом.

– Это так не работает…

Все еще не понимая, о чем именно идет речь, Герман бросил взгляд в сторону Антона. Тот продолжал неподвижно стоять на прежнем месте; на его лице был запечатлен такой спектр эмоций, который сложно было разобрать. И в это же самое мгновение Катов с удивительной ласковостью произнес то, что заставило Германа медленно и изумленно повернуть голову к нему:

– Конечно, я все понимаю. Я заплачу.

– Что вы… Нет-нет, об этом не может быть и речи, – растерянно возразил Рауль.

– Ну скажи, вот сколько ты зарабатываешь за один такой поход? Тебе хватает этого на достойную жизнь?

«О чем бы он ни просил, Рауль, просто пошли его подальше. Ты выше этого», – подумал Герман. Он принялся прокручивать подобные мысли с таким напряжением, будто старался передать ее другу с помощью телепатии… Гид тем временем почти сразу же запротестовал:

– Вы не понимаете, речь здесь идет о безопасности. Я не могу взять на себя такую ответственность… подвергнуть жизнь неподготовленного человека риску…

– Но разве не ты всю дорогу твердишь о безопасности восхождения? – простодушно спросил Катов. – Я что-то такое слышал от Антона. – С премилой улыбкой он бросил мимолетный взгляд через плечо на подчиненного, широко раскрытыми глазами смотревшего себе под ноги.

– Нет, конечно, оно безопасное… – помялся Рауль.

– Тогда в чем проблема?

– Дело в том, что… Видите ли, все это должно быть заранее согласовано. Мы утверждаем участников восхождения в головном офисе в особом порядке… все они должны быть заранее зарегистрированы… кроме того, до выхода нужно получить подтверждение спасательно-поисковых отрядов… что они знают, сколько человек… это долгий процесс, и это не решается здесь, накануне…

Гид явно нервничал; голос у него был чуть ли не умоляющий.

– Раньше не решалось, сегодня решим, – пожал плечами Катов.

– Нет, нет, нет. Пожалуйста, не настаивайте.

– Так. Сколько ты хочешь? – перешел к делу Катов. – Семь? Десять?

– Семь? Десять?.. – непонимающе переспросил Рауль; в его глазах читался самый настоящий страх. Катов тут же недовольным басом пояснил:

– Тысяч, разумеется.

Рауль охнул. На мгновение он беспомощно открыл и закрыл рот. Выглядевший беспомощным и жалким гид сокрушенно пробормотал:

– Пожалуйста… Пожалуйста, скажите, почему вы так отчаянно хотите, чтобы он пошел с нами? В чем ваш интерес?

– Мой интерес в том, чтобы и у меня, и у моего коллеги были хорошие развлечения, – жестко, теряя терпение, заявил Катов. – Он развлечется, когда доберется под твоим чутким руководством до вершины. Я же развлекусь, когда буду слушать его истории по возвращении. Пятнадцать?

– Я не могу… простите, я не могу.

– Прекращай, наконец, ломаться. Двадцать?

Рауль некоторое время молчал, глядя на Катова во все глаза, но в конце концов резко мотнул головой.

– Да что же это такое, – нервно произнес Катов. – Цену набиваешь? Конечно, ты, небось, только за год зарабатываешь столько, сколько я за неделю. Но я как знал… – Он усмехнулся. – А что ты скажешь на это?

Катов откуда-то выудил сверкнувшие золотом часы и поводил ими у самого носа гида так, будто хотел загипнотизировать того циферблатом. Это удалось ему наверняка даже быстрее, чем он предполагал. Как только Рауль сумел рассмотреть блестящий предмет перед собой, он оцепенел.

– Это ведь… люксовый бренд? – только и смог тихо выдавить он из себя, не мигая уставившись на часы.

– Люксовый, именно, – вкрадчиво произнес Катов с легкой улыбкой. – Три года назад получил статус лучшего производителя и до сих пор держит эту позицию. Твой, кажется, соотечественник?

– Никогда вблизи не видел… – вымолвил Рауль, по-прежнему сохраняя полную неподвижность. Катов снова усмехнулся.

– Эксклюзивная модель, сделано на заказ. Моя жена – на тот момент жена – постаралась; за мои же, впрочем, деньги. Посмотри на эту горсть бриллиантов на темно-синем циферблате, посмотри, как переливается – как будто твое любимое звездное небо, а? Антон говорил, ты фанат звездного неба? Ты только посмотри! Млечный путь! Знаешь, какие суммы мне за них предлагали? В свое время я отказал даже какому-то шейху какого-то Эмирата! И еще одному весьма влиятельному человеку в Сингапуре, мультимиллиардеру, – его имя я тоже, впрочем, не вправе разглашать. – Катов вновь улыбнулся и замолчал в ожидании.

«Какой дешевый рекламный трюк… Чтобы набить цену, сочинить можно все что угодно. Рауль на такое не поведется, он выше этого», – думал Герман, изо

Рауль вдруг задвигался. Его руки, которые он бессознательно поднес было к часам и, не решаясь дотронуться, тут же опустил, слегка подрагивали. Гид вновь посмотрел на Катова и сдавленным голосом спросил:

– Но почему? Почему вы им отказали?

– Мне это было неинтересно, – слегка повел плечом тот. – Слишком уж скучно. Не то что сейчас. Потому что сейчас они могут стать твоими! Представляешь?

– Так просто?

– Так просто!

Рауль на некоторое время затих; он снова впал в ступор. Тогда Катов заговорщическим тоном – Герману даже показалось, что при этом он гиду подмигнул – продолжил:

– То, что мне нужно, ведь не так уж сложно провернуть. – Катов встал бок о бок с Раулем, держа часы в правой руке ровно между ними, и внимательно посмотрел на циферблат – так же, как и вытянувший в его сторону шею гид. – Взгляни-ка. Это, конечно, пока всего лишь вещица, способная показывать время, но она стоит побольше новенького «Мерседеса». Ты понимаешь, о чем я? – Катов вновь встал напротив Рауля, резким игривым жестом спрятав часы в ладони, и взглянул на него исподлобья. – Не сомневаюсь, что тебе, как коренному жителю лучшей, – он подчеркнул это слово, – в производстве часов страны, без труда удастся обратить их в нечто ликвидное… А может, и недвижимое, в зависимости от того, чего тебе хочется. Наверняка же ты не мечтал всю жизнь о том, чтобы стать обычным скучным гидом? Водить однообразные походы изо дня в день, из года в год? У тебя же наверняка есть какая-то мечта? Так вот пусти это на свою мечту, это мой тебе подарок.

Темно-синий мерцающий циферблат с широким золотым браслетом снова сверкнул в руке Катова. Герман хмыкнул про себя. Рауль пару мгновений раздумывал; потом мягким жестом обхватил протянутые ему часы и медленно произнес:

– Ну… в принципе, у нас есть запасное снаряжение…

Как только он это сказал, изменилось ровным счетом все. Герману показалось, что даже воздух, которым он дышал, изменился, – стал вязким, тяжелым. Ему пришлось опереться на одно из горизонтально положенных бревен, из которых состояли стены домика, хоть отчета в этом действии он себе не дал. Катов хищно улыбнулся, и только тогда сам Рауль понял: произошло что-то выходящее из ряда вон. В одночасье гид изменился в лице, явственно сникнув еще до того, как искуситель, усмехнувшись, похлопал его по плечу, завершая таким образом сделку:

– Вот и договорились.

Тут же потеряв всякий интерес к гиду, Катов взглянул на опершегося о край стола Сергея – Герман до этого не замечал, что тот уже некоторое время находился поблизости – и, направившись к нему, весело развел руками:

– Прямо какое-то облегчение наступило. Ничто больше не будет напоминать об этой…

– Эх, хорошие были часы… – посетовал Сергей. Скрестив руки на груди, он бросил завистливый взгляд на Рауля. Тот стоял в полнейшем одиночестве, поникший и жалкий.

– Максим… – подал унылый голос Антон. – Я же с вами в жизни не расплачусь…

– Такая сделка мне, считай, ничего не стоила, – хвастливо бросил Катов через плечо. – Но восхождения у них, как я понимаю, недешевые. Поэтому для порядка стоимость этого развлечения я, конечно же, уточню и вычту из твоей зарплаты – имей в виду.

Антон понуро склонил голову. Кругом творился какой-то абсурд. Как только ошарашенный Герман вновь обрел способность двигаться, он подошел к гиду, беспомощно поигрывавшему часами в руках и смотревшему при этом пустыми глазами куда-то вниз перед собой.

– Рауль, что только что произошло?.. – негромким, срывающимся голосом с вплетенными в него неверием и возмущением спросил Герман по-французски.

Гид промолчал.

– Рауль… Ты что, дал согласие на то, чтобы Антон отправился с нами на гору?

Гид не ответил и на этот раз. Тогда Герман в сердцах воскликнул:

– Рауль, ты в своем уме?

Гид тотчас же вздрогнул и, не переводя взгляда на Германа, ответил:

– Все будет в порядке, друг мой. Все под контролем.

– Нет, Рауль, не под контролем! – рассердился тот. – Он же не готов к такому подъему! – Герман выдержал паузу. Поскольку гид на это никак не отреагировал, он продолжил: – Ты подумал об этом? Я готовился к восхождению полгода – полгода! Я изучил все, что только можно было, чтобы гарантировать успех этой затеи и собственную безопасность, – и то не полностью уверен в своих силах. И ты хочешь сказать, что он может вот так просто, решив это в одночасье, пойти в гору, совершенно ничего не зная? Рауль, разве не ты всегда говорил, что без подготовки на восхождение решаются только глупцы? И что ты бы никогда такого не допустил? А?.. Ответь мне, наконец!

– Все будет хорошо, – словно загипнотизированный, отозвался гид и убрал часы в карман.

Герман был полностью разочарован; он был подавлен и вместе с тем злился, видя, что достучаться до Рауля не может.

– Надеюсь, когда Минсу узнает обо всем, он тебя вразумит, – процедил он.

– Он слушает то, что я ему говорю, – тихо отозвался гид. – И ты послушай. На тебе это никак не отразится; и с господином Вагравским все будет хорошо.

Герман чертыхнулся, не зная, что предпринять.

– Я никак не ожидал от тебя такого, – помолчав, сказал он, уже не скрывая всю полноту эмоций. После этого отвернулся и проследовал на прежнее место на скамейке рядом с камином. Гид лишь молча кивнул, скорее сам себе, нежели ему, после чего отправился к углу в противоположном конце той же скамейки.

Разочарование и злость некоторое время боролись в голове Германа с неожиданно пробудившейся вдруг рассеянностью. То он думал о том, что решение Рауля ставило под угрозу его личные цели, на преследование которых он с таким трудом решился; то о том, что оно действительно могло угрожать здоровью Антона как человека неподготовленного; то, туманно, – о том, что в происходящем не было совершенно ничего хорошего; то вдруг ему начинало казаться, что он пребывал в каком-то сне, причем – чужом, ведь не могло же все это твориться взаправду!

Хмурясь, Герман так и продолжал сидеть неподалеку от стоявшего гида, который нервно перебирал в руках все ту же отложенную было в сторону бухту веревки, поглядывая при этом в окно. Все остальные мужчины были рассеяны по дому, за исключением Катова: в какой-то момент тот снова вышел на улицу. И вдруг прямо перед носом Германа из ниоткуда

– Я никуда не полезу.

– Как? – переспросил Рауль, не сразу переведя на него взгляд пустых глаз.

– Тише… я никуда не полезу.

– Так наша договоренность с господином Катовым отменяется? – помолчав, с недоумением уточнил гид.

– Нет. Все должно выглядеть так, будто я пошел с вами.

– Но… почему?

– Потому что я должен. Просто я не могу.

Антон мялся, и от этого ничего не становилось яснее ни Герману, ни Раулю, на лбу которого от напряжения проступила жилка.

– Я не уверен, что понимаю вас… Господин Катов сказал, что вы должны… Вы говорите, что должны. Стало быть, вам надо идти с нами?

– Надо, но… я не могу.

Воцарилась пауза. На лице Рауля застыло такое мученическое выражение, что Герману на мгновение показалось, что он вот-вот готов заплакать. Антон коротко, нервно вздохнул и еще тише, практически шепотом выпалил:

– Я не могу пойти, не могу. Дело в том, что… – на мгновение он стиснул зубы и прикрыл глаза. – Я боюсь высоты.

Взглянувший на Антона с удивлением Герман не смог удержаться от того, чтобы хмыкнуть со всей той мрачностью, которая в эти минуты была уже от него неотделима.

– Но… А господин Катов в курсе этого? Он что… он что, заставляет вас делать это против воли? Да ведь это же… слово такое… ведь это же произвол… – быстро забормотал Рауль, но Антон тут же грубо его оборвал:

– Заткнись. Про то, что я могу чего-то бояться, он ничего не знает и узнать не должен. Я не могу уронить свою репутацию…

Герман покачал головой. Рауль прошептал:

– Так все это… Он затеял все это потому, что ему это просто взбрело вдруг в голову? Но почему бы вам не отказаться, если вы не хотите этого делать?

– Это был спор, – процедил Антон. – Просто спор, дурацкий спор, не спрашивайте меня о деталях. Я был уверен, что выиграю его, но я проиграл.

– Получается, вы должны это сделать? – Рауль совсем запутался; он казался испуганным, измученным. – Но делать не будете? Значит, спор не настолько важен… значит, вы еще можете отказаться? Тогда я должен вернуть… – Гид тут же достал из кармана часы. Они будто обжигали ему руки, не принося никакой радости и заставляя лишь желать от них избавиться. На секунду в его глазах дрогнул огонек надежды на избавление…

– Нет-нет, ни в коем случае, – жестким голосом тут же разрушил все его робкие чаяния Антон. – Никто не должен ничего узнать. Они сейчас улетят, и никто ничего не узнает. Сколько вы будете торчать на этой горе? Дня два? Потом ведь сюда вернетесь, так?

Сникший еще больше Рауль несколько мгновений молчал, после чего надломленным, полным страданий голосом произнес:

– Три. Один – до стоянки, второй – подъем на вершину и спуск обратно, третий – возвращение сюда.

– Ну хорошо, три. Этот ведь, как его звать… подручный твой… он ведь здесь остается, так? У него же по-любому есть какая-то еда, вода… Пусть он со мной поделится, я вас тут подожду.

– Но мы же договорились… – Рауль крепче сжал часы в обессилевшем кулаке, подняв его на уровень своей груди.

– Просто ничего никому не говори.

– Хорошо… – тихо произнес Рауль, опуская голову.

– Я думал, на спор решаются те люди, для кого понятие чести не пустой звук, – вырвалось у Германа, на протяжении последних мгновений мрачно глядевшего в пустоту прямо перед собой. Он тут же напрягся, успев укорить себя за несдержанность и ожидая теперь ответной реплики; однако ее не последовало. Краем глаза Герман увидел, что Антон лишь развернул корпус к нему и молча постоял так пару мгновений, после чего удалился в сторону своего по-прежнему стоявшего возле двери рюкзака.

– Я не понимаю, что происходит… я ничего не понимаю, – с болью в голосе, с явственно прозвучавшей в нем трагедией произнес Рауль и плюхнулся на скамью неподалеку от Германа. Он положил часы рядом и закрыл лицо руками. Герман облокотился о колени и сцепил пальцы в замок.

Некоторое время оба сидели так, неподвижно, пока с улицы не раздался радостный возглас. В доме тут же поднялась какая-то возня. Герман медленно встал и выглянул в окно, но ничего не увидел. Рации Рауля и все это время занимавшегося какими-то текущими делами Минсу ожили; помощник гида что-то торопливо заговорил из дальнего угла и вышел на улицу. Не сразу нашедший, куда до этого небрежно бросил свою куртку, Сергей застегнул ее на себе, после чего выскочил из дома; Уолкотт, поразмыслив, степенно двинулся за ним. Вскоре даже до остававшихся в помещении лиц начал отчетливо доноситься шум лопастей вертолета.

Герман отвернулся от окна и бросил взгляд на Антона. Как оказалось, тот присел на ту самую скамью, на которой вечером накануне он выслушивал провокационные нападки. Несмотря на договоренность с Раулем, Антон выглядел подавленным и заметно нервничал, теребя полы своей яркой голубой куртки. Рация гида, потрескивая, продолжала время от времени сообщать ему какую-то информацию. В конце концов Рауль встал, вновь отправив при этом часы в карман, и молча вышел на улицу. Герман тоже направился к выходу; Антон медленно, неохотно, будто исполняя чужую волю, оторвался от скамьи последним и поплелся вслед за Германом, тупо глядя перед собой.

Крупному, блестевшему в свете яркого утреннего солнца вертолету потребовалось некоторое время, чтобы зайти на посадку в обозначенном месте. Очутившись на улице, Герман прислонился к стене дома неподалеку от двери и скрестил руки на груди. Несколько минут его взгляд был прикован к приободрившемуся Сергею: радуясь, что у него было еще три процента, тот делал селфи на фоне вертолета до тех пор, пока Катов не обратил внимание подчиненного на то, что он не сможет ничего сфотографировать в полете, если израсходует остатки зарядки сейчас. Сергей мгновенно посерьезнел и убрал смартфон в карман.

Когда вращавшиеся все медленнее и медленнее лопасти, наконец, замерли, Минсу подошел к Раулю, чтобы уточнить что-то услышанное по рации; получив, однако, лишь какой-то односложный ответ, он озадаченно развернулся и, подумав, взял на себя инициативу о чем-то переговорить с пилотом. Через некоторое время к пилоту подошел и Катов. Что-то с ним обсудив, он дал отмашку, и Сергей тут же принялся загружать в вертолет рюкзаки и лыжи, которые он выносил из дома в три подхода. После этого улетавшие

– Большое вам спасибо, замечательный поход, – поблагодарил Рауля Катов с елейной улыбкой и даже сердечно пожал его вялую руку. – Кажется, мы прямо-таки сплотились нашей маленькой командой здесь, не правда ли? – При этих словах он повернулся к Сергею.

– Да! – восторженно отозвался тот. – Большое спасибо!

– Спасибо, – более сдержанно обронил Уолкотт по-английски.

– А что касается этого молодца, – Катов хитро кивнул на Антона, – позаботьтесь о том, чтобы ему понравилось это маленькое бонусное восхождение.

Рауль, помедлив, почти незаметно кивнул.

– Ну что, хорошенько тебе повеселиться, – хмыкнул Катов, делая неторопливый шаг к Антону. – И да, не забудь скинуть мне селфи с вершины, когда спустишься и поймаешь сеть.

– Селфи? – повторил Антон задрожавшим голосом. Катов слегка запрокинул свою голову назад и прищурился.

– Разумеется. Уж не думал ли ты, что я поверю тебе на слово? И кстати, имей в виду, что нейросети недавно научились отличать фото от сделанных в фоторедакторе картинок – мне будет интересно проверить это на твоем снимке.

Помолчав, Антон пробормотал на одном дыхании:

– Ночевка в палатке, а вершина только завтра. Боюсь, мой смартфон к тому времени окончательно разрядится.

– О, хорошо, что ты сказал. Ну-ка, принеси сюда мой рюкзак. – Находившийся в полной готовности Сергей метнулся к вертолету и мигом принес требуемое. Катов порылся в боковом кармане и всучил Антону аккумулятор и провод со словами:

– Вот, держи. Мне не понадобилось, а тебе в самый раз пригодится. Зарядка полная. Ну а если и она каким-то волшебным образом разрядится – у твоего нового друга есть камера, я видел, – с едкой усмешкой он качнул головой в сторону Германа. – Уверен, ты договоришься.

Антон, совсем поникший, взял одной рукой аккумулятор и провод.

– Ну, бывай, – хлопнул его по плечу Катов. – Вернешься и отдашь.

Тройка устремилась к вертолету. Лопасти его закрутились, подняв вокруг винтокрылой машины незначительный полупрозрачный снежный вихрь. Вскоре вертолет удалился в сторону северо-запада, в одну секунду – большой и громоподобный, а в другую – вновь маленькая, бесшумная точка на небосклоне. Герман, все это время простоявший, опираясь спиной о стену, бросил взгляд на Антона – тот так и застыл, понурив голову и держа аккумулятор в вытянутой вперед, слегка согнутой в локте руке.

– Разрядится на морозе, – бросил Герман блондину, вздрогнувшему при этих словах, разворачиваясь и отворяя дверь домика. Придерживая ее для последовавшего за ним гида, он заметил, что Антон опустил руку и двинулся за ними. Он выглядел так, будто он будто не был свидетелем ни одному хоть немного радостному событию на протяжении всей его жизни; будто его окунули в боль и непроглядную темноту.

XXI

Некоторое время в помещении царила звенящая тишина. Спустя несколько долго тянувшихся минут в дом зашел последний из четверых оставшихся – Минсу. Он расстегнул свой яркий неоновый лаймовый пуховик до конца, оправил рукав и только после этого поднял голову на застывших в пространстве между столом и камином поодаль друг от друга мужчин. Помощник гида заметно озадачился. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять: что-то пошло не по плану.

– Рауль… я правильно понимаю? Они улетели не полным составом?

На это никто ответить не успел, поскольку тут же, пропустив слова Минсу мимо ушей, заговорил Антон.

– Делать нечего, придется идти, – выдавил он из себя по-русски.

– Но ведь вы можете… вы можете сказать, что выронили смартфон. Потеряли где-то по пути… – неуверенно предложил Рауль.

– Что за чушь? – внезапно взорвался Антон. – Любой дурак догадается, что я просто струсил и не пошел! А он… Он видит меня насквозь, он поймет, что я вру. Нет, у меня теперь нет иного выхода. Ему нужны доказательства – что ж, он их получит. – Глаза Антона озлобленно засверкали. – Я заберусь на эту чертову гору. Что там может быть страшного? Поднимайся себе вверх да спускайся вниз. Так? – с вызовом, так, будто стараясь приободрить самого себя, спросил он у Рауля.

– Ну… – тот затруднился с ответом. – В общих чертах как-то так.

– Ну вот и хорошо… вот и хорошо, – забормотал Антон. Он странно засуетился, принявшись теребить пальцы на руках и время от времени переступать с ноги на ногу.

Герману в глаза бросилось то, как озадаченно застывший в дверях Минсу осматривал собеседников. Помощник вслушивался изо всех сил, но ничего из сказанного на языке, которым не владел, понять не мог. В конце концов Минсу поймал рассеянный взор Германа и посмотрел на него умоляюще; однако Герман и сам был потерян, ему самому хотелось, чтобы хоть кто-то разъяснил творящееся вокруг безумие, поэтому смог лишь открыть и снова закрыть рот, мрачно мотнув при этом головой. Тогда Минсу обратился к гиду.

– Рауль, могу я узнать, что происходит? – неожиданно требовательно спросил он по-английски, делая шаг навстречу наставнику. Впервые с возращения в дом Рауль обратил на него внимание.

– Сядь, – скупым жестом указал он помощнику на скамью. – Я тебе сейчас все объясню.

Рауль расположился рядом с послушно опустившимся на деревянную перекладину возле камина Минсу и принялся негромко увещевать его по-французски. Гид говорил, что все под контролем; что произошли небольшие изменения в плане, но парень должен ему довериться и отнестись к происходящему подобающе, а именно: так, как он ему скажет. Ни слова ни о споре, ни о часах, не прозвучало. Минсу с сомнением хмурился, но кивал в такт словам Рауля. Когда гид закончил говорить, помощник некоторое время хранил молчание, прежде чем произнести:

– Я понял. Однако в целях безопасности мне придется поставить Базу в известность насчет того, что в гору идет на одного человека больше. Мало ли что может случиться…

– Рауль, прислушайся… – произнес было Герман.

– Ни в коем случае! – громко воскликнул гид, широко раскрыв глаза. Рауль положил помощнику руку на плечо и принялся мягко убеждать его в том, что нет никакой необходимости предпринимать какие-либо действия; он говорил, что им двоим последствия не нужны и что раз он уверен в своих силах и в том, что все будет в порядке, – значит, и Минсу должен быть в этом уверен. Под конец уговоров Рауль смотрел на хмурившегося, молчавшего на всем их протяжении помощника с мольбой.

– Хорошо? – закончив, осторожно спросил гид. – Мы договорились?

– Но как же… – пробормотал было его помощник.

– База знать не должна… Все обойдется. Но уж если вдруг что – я ведь все время буду с тобой на связи, – привел последний довод Рауль. – Скажи, Минсу, мы договорились?

Немного помрачневший помощник, подумав, медленно кивнул и выдавил из себя:

– Как скажете.

Герман был в

– Рауль, ты, кажется, упускаешь из виду одну немаловажную деталь.

– Какую? – Гид перевел потухший в мгновение ока взор на него.

– Несколькими минутами ранее он признался в том, что боится высоты. – Герман простер руку в сторону Антона. – Рауль, если он говорит правду, если это действительно так, то ты не можешь позволить ему идти наверх.

– Какая чушь, – с презрением в голосе вступил в разговор Антон. – Чтобы я, да высоты боялся? Не мог я такого сказать.

Герман медленно повернул голову к нему. Смерив Антона взглядом, он произнес:

– А все же сказали. И настолько за свою так называемую репутацию при этом переживали, что я сомневаюсь, что это было случайно выбранной отмазкой.

Антон насупился. Некоторое время он усиленно думал, что возразить, но в итоге развел руками со словами:

– Какая теперь на хрен разница. Это ничего не меняет, я должен подняться на вершину.

Поскольку сейчас разговор происходил на английском языке, Минсу смог, наконец, слегка вникнуть в происходившее. Уставившись на Рауля, он нахмурился и приоткрыл рот в шоке, граничившим с негодованием; Герман еще не видел подобных выражений на его юном миловидном лице. Тут же Минсу откинулся к стене и крепко задумался, переведя взгляд в пространство, а подметивший все это Герман повернулся к гиду и невозмутимо произнес:

– Рауль, если ты не хочешь морально угробить человека на этом восхождении, тебе придется запретить ему подъем. – Антон было гневно запротестовал, но Герман продолжил, переведя взгляд на него: – Боязнь высоты – это не шутки. Я эту фобию прорабатывал со специалистом почти год и то полностью не сумел еще с ней совладать. На гору я иду только потому, что дошел до той стадии, когда это должно пойти мне на пользу. Но вам, ни с того ни с сего, безо всякой подготовки… Когда вы на высоте, Антон, – у вас кружится голова? Потеют ладони? Слабеют колени? Может быть, вас начинает захлестывать необъяснимая паника, вас начинает трясти? Если хоть на один их этих симптомов вы ответите утвердительно, то, настояв на подъеме, вы можете нанести себе травму.

– Нет, это все не про меня, – после небольшой паузы выдавил Антон. Герман некоторое время смотрел на него не мигая, после чего уверенно, жестко произнес:

– Не верю. Выдумать подобный страх, оклеветать самого себя перед такими, как мы, – он мрачно хмыкнул, – это не в вашем стиле.

Антон плотно сжал челюсти, что лишь подтвердило догадки Германа. Вдруг раздался робкий голос Рауля:

– Герман прав. Мы не можем допустить… Господин Катов – человек здравомыслящий, узнав о вашем подлинном состоянии, он пересмотрит свое решение, он освободит вас от выполнения этого задания, я уверен. Я сейчас же позвоню ему и все объясню.

– Ничего не выйдет, – сквозь зубы бросил Антон, – поскольку сеть, к счастью, не ловит.

– Здесь – нет, но они-то с каждой секундой подлетают все ближе и ближе к городу. У господина Катова, впрочем, телефон наверняка давно разрядился… но попробовать связаться стоит.

– У Сергея еще оставалось процента три, – процедил Герман и добавил безо всякого сожаления: – Не знаю его фамилии, увы.

– Попробовать связаться стоит… – кивнув, повторил Рауль. Он прошел к своему рюкзаку и выудил оттуда какие-то бумаги. Полистав, гид обнаружил ту, что искал, и отложил все остальные в сторону. Все это время Антон следил за ним злобно сверкавшими глазами.

– Каким же образом? – процедил он в тот момент, когда Рауль, снова нагнувшись, вытащил из рюкзака какой-то черный прибор.

– Придется задействовать спутниковый телефон.

– Нет, – округлив глаза, с придыханием изрек Антон.

С бумажкой и массивным черным устройством в руках, читая что-то написанное на приклеенной к корпусу последнего бумажке, Рауль медленно прошествовал на прежнее место. Он остановился напротив окна возле скамейки, на которой по-прежнему сидел сдвинувшийся совсем вплотную к камину Минсу. Погруженный в себя, устремивший хмурый, думающий взгляд куда-то в противоположную стену, помощник гида будто не замечал, что происходит вокруг. Герман же, напротив, вырвался к этому времени из власти прежней рассеянности и теперь хладнокровно наблюдал за развитием событий.

Дочитав написанное на корпусе, Рауль развернул спутниковый телефон кнопками к себе. Держа устройство, как и бумажку в другой руке, на уровне груди, гид включил его. Спутниковый телефон отозвался продолжительным писком.

– Нет! – зашипел Антон и с грозным видом сделал решительный шаг по направлению к Раулю. Поднявший глаза гид в испуге отшатнулся. – Ты не имеешь права этого делать!

– Имеет, – с нажимом, но на удивление спокойно отозвался Герман. – Рауль, набирай.

– Нет, – снова прошипел Антон, свирепо нахмурившись.

Гид поднес телефон на один уровень с бумажкой, но не успел нажать и цифры, как Антон бросился в его сторону с диким воплем:

– Отдай!

Он сделал резкий выпад в попытке схватить телефон, но Рауль вовремя отвел руку, и в тот же самый миг Герман одним прыжком преодолел отделявшее его от Антона расстояние и вцепился в него железной хваткой. Антон, казалось, не замечал, что его кто-то сдерживает. Он беспорядочно махал руками и рвался вперед, с яростными криками стремясь добраться до спутникового телефона:

– Нет! Отдай! Убью!!

Охваченный испугом Рауль, отступивший куда только можно было, находился на грани того, чтобы забраться на скамью, подальше от обезумевшего Антона. Правую руку с зажатым в ней спутниковым телефоном он отвел как можно дальше к окну, едва не касаясь рамы в его верхней части. Герман тем временем резко дернул Антона назад за куртку, сразу же вслед за чем умудрился скрутить его руки за спиной, отчего тот взвыл. Силясь высвободиться, блондин принялся извиваться, упал и повлек Германа за собой на пол. Герман больно ударился локтем, но Антона из рук не выпустил и, быстро среагировав, слегка придавил его к земле. Однако даже обездвиженный, тот не оставил попыток настоять на своем.

– Нет! – шипел Антон, глядя из положения лежа на правом боку на поглощенного страхом Рауля – гид застыл с приподнятой, согнутой в колене ногой так, будто приготовился в случае чего отбиваться. – Не смейте ему звонить!

– Да откуда такая реакция? – воскликнул Герман. Пыхтя, он продолжал сдерживать Антона, который, как ему казалось, готов был сделать новый рывок в любой момент. Но тот не слышал Германа, да и вообще будто не замечал. Антон лишь продолжал злобно шипеть, направляя слова в сторону Рауля:

– Не смейте ему ничего говорить!!

– Зачем вы

Антон дернулся и замер, после чего трагически прошелестел:

– Вы не знаете, на что он способен…

– Да на что он может быть способен? Не убьет же он вас! Да, пусть уволит, хоть это и в корне непрофессионально – какая разница? Зачем так цепляться за мнение настолько гнилого человека? Придите в себя! – Герман тряхнул Антона. – Зачем вы так унижаетесь? Лучше увольтесь сами и найдите себе другую работу, такую, где вас смогут уважать. Это не должно составить труда – вы же, судя по вашим рассказам, тот еще компьютерный гений!

– Я не могу потерять эту работу! – вдруг гневно взвился Антон так, что Герману пришлось вновь крепче схватить его за руки и вместе с тем сильнее придавить собой; однако тот и сам практически сразу же поник. – Я так долго шел ко всему тому, чего я на ней добился…

– И что с того! В другой компании вас тоже оценят по заслугам!

– В любой другой компании мне больше сотни в месяц никто не даст… – жалобно проскулил Антон.

– Что?.. Да почему же?

Некоторое время стояло молчание, которое разрядилось самым неожиданным образом. Антон всхлипнул и взвыл:

– Я почти ничего в этом не смыслю…

Он продолжил всхлипывать. У хмурившегося Германа появилось такое ощущение, будто в его груди разросся черный шар, который высосал всю имевшуюся в нем радость, весь оптимизм, и который мешал при этом дышать в полную силу. Он перевел взгляд на Рауля и жестко сказал по-французски:

– Набирай.

Припертый к скамье полубоком гид, пребывавший в самом настоящем шоке, опустил ногу на землю. Антон снова заскулил и задышал часто-часто, в то время как Рауль, развернув корпус к лежавшим на полу мужчинам, набрал номер Катова и принялся ждать, прислонив спутниковый телефон к уху.

Так прошло некоторое время, по ощущениям тянувшееся, впрочем, не одну минуту. С каждым мгновением выражение лица гида становилось все более растерянным и беспомощным.

– Звони Сергею, – потребовал Герман. Рауль послушно сбросил вызов, посмотрел в бумажку и набрал другой номер. Он снова долго ждал, прислонив телефон к уху, в какой-то момент еле слышно пробормотав по-французски:

– Я должен заявить, что отказываюсь… Я не могу допустить, потому что обнаружилось…

После этого вновь воцарилась пауза. Ища поддержки, Рауль перевел взгляд на Германа; он обессиленно опустил телефон, нажав вместе с тем кнопку отбоя. Все это время Антон издавал какие-то странные всхлипы. Герман попытался было заглянуть ему в лицо, чтобы понять точную причину этих звуков – гнев? слезы? испуг? – но у него это не вышло.

– Не ответили… что, в принципе, было ожидаемо… – Рауль вновь потерянно взглянул на Германа. Весь его вид будто вопрошал: «Что мне делать?», он словно ждал от друга помощи, и от этого Герману на мгновение стало смешно.

– Я… не знаю, что предпринять… – Рауль озадаченно поводил затуманенными глазами по помещению. В итоге он остановил их на Антоне, который продолжал часто, нервно дышать. Со стороны камина вдруг раздался голос садившегося Минсу – он, судя по всему, с готовностью вскочил в тот момент, когда происходившее чуть не переросло в полноценную драку:

– Можно связаться с пилотом через Базу…

– Нельзя, – тотчас же довольно испуганно ответил гид, повернув лицо к помощнику.

– Почему?

– Потому что они догадаются, что у нас что-то пошло не так.

– Хоть убейте, Рауль, я не понимаю, почему, когда их первыми же в подобной ситуации надо поставить в известность, именно этого вы стараетесь не допустить. – Минсу произнес это даже несколько сурово. – Хорошо, пусть так. Но разве пилот не донесет до их сведения то, сколько человек он доставил вместо положенных четырех?

На секунду воцарилась пауза.

– Черт… черт! – взметнулся Рауль. – Нет, я не думаю, что он это сделает, – тут же моментально успокоился он. – В конце концов, пилот работает по найму, что ему скажут – то он и делает, и его не должно интересовать, почему в группе обнаружились какие-то изменения… Иначе он еще при вылете спросил бы это у нас. Так?

– Так…

– Он ведь ничего такого у тебя не спросил?

– Нет.

– Вот и все.

Нахмурившись в мрачной задумчивости, Минсу неуверенно кивнул и отвел взгляд. Продолжавший смотреть на него Рауль на время замолк. Герман, наконец, изловчился заглянуть в лицо Антона. Ничего не понявший из этого короткого разговора, тот затравленно смотрел на гида; видя, впрочем, что Рауль уже не предпринимает никаких действий, он успокаивался. Герман понял, что смысла удерживать Антона больше не было, и ослабил хватку, а потом и вовсе отпустил.

Некоторое время Антон еще продолжал лежать, но вскоре медленно поднялся, отряхнулся и так же медленно направился к Раулю. Не зная, что он собирается выкинуть, Герман резко поднялся на ноги и, сделав пару больших шагов, встал рядом с гидом. Выражение лица Антона было отсутствующим; пока шел, он будто смотрел не на Рауля, а сквозь него. Блондин приблизился к настороженно взиравшему на него гиду вплотную, вцепился в рукав куртки и, не мигая уставившись ему в глаза, принялся сползать на пол до тех пор, пока не уперся в землю коленями. Все это время замогильным голосом он приговаривал по-русски:

– Дай мне забраться на гору! Ты не имеешь права портить мне жизнь, ты должен дать мне подняться! Я прошу тебя, я заклинаю, я требую! Дай мне взобраться на эту чертову гору! – Внезапно Антон прижался лбом к руке Рауля, рукав которой он не выпускал из своих пальцев. Гид был на грани паники. Он попытался выдернуть ладонь, но Антон вцепился в нее намертво. – Я умоляю! Лучше помоги! Ты должен мне помочь! – отрывисто продолжил он, вновь бросая на гида странный отсутствующий и вместе с тем пылающий, полубезумный взгляд, от которого даже Герман похолодел. Рауль не знал, как реагировать; он лишь приоткрыл рот. Тогда Антон схватил его за полы куртки и, тряхнув ими, взвыл, уткнувшись лицом гиду в колено: – Я должен это сделать! Как ты не понимаешь!

Рауль, завороженно глядевший на него сверху вниз, в ужасе пролепетал какое-то французское ругательство. Герман чертыхнулся по-русски.

Антон судорожно всхлипывал в тихой истерике. Рауль вновь попробовал отодрать его от себя, и на сей раз ему это удалось. Антон сел на пол; глаза его оказались на удивление сухими. Он насупился и принялся часто, нервно дышать. Некоторое время он зло глядел на Рауля исподлобья и

– Ты должен мне помочь. Видишь, я делаю усилие, доверяя тебе, игнорируя Маттерхорн.

Пару мгновений Рауль сверлил Антона взглядом, после чего слегка наклонился к нему и произнес:

– Хорошо, я вам помогу. Сейчас я поищу дополнительное снаряжение, но прежде, чем мы двинемся в путь, вам придется внимательно прослушать инструктаж. Поскольку у нас не так много времени, постарайтесь поскорее успокоиться. Дать вам таблетку?

Антон отрицательно мотнул головой. С каждым вдохом он, казалось, действительно становился все ближе и ближе к тому, чтобы окончательно прийти в себя. Однако, когда развернувшийся Рауль отошел к двери чулана, Антон вдруг пополз назад, перебирая ногами и подтягиваясь руками, и в конце концов уперся спиной в ножку стола. После этого он замер и отрешенно уставился куда-то вправо от Германа. Тот склонил голову набок и довольно долго изучал его взглядом, прежде чем мрачно спросить:

– И вы счастливы?

Антон медленно перевел на него невидящий взор.

– Такая работа, – продолжил Герман, – такое отношение к себе. К этому вы стремились? Вы счастливы?

Антон помолчал, после чего уверенно, с явственно прорывающимся сквозь спектр всех остальных эмоций высокомерием, вымолвил:

– Посчастливее тех, кто живет на минимальную зарплату.

Вскоре из чулана вышел гид с набором самых необходимых деталей экипировки в руках. Вид у него почему-то был совсем потерянный. На ходу он принялся рассматривать далеко не новый ледоруб; остановившись рядом с Антоном, Рауль взглянул на Германа и, обращаясь почему-то к нему, задумчиво вымолвил:

– Даже не знаю, откуда он взялся. Ему лет десять, если не больше. Но все же это лучше, чем ничего.

Гид разложил предназначенное для Антона снаряжение на столе и призадумался. Придя к каким-то выводам, он взял старый ледоруб, отнес его к рюкзаку и вернулся с принадлежавшим ему новым, который протянул скривившемуся Антону. Тот взял ледоруб, отставив мизинец, и окинул инструмент брезгливым взглядом. Гид между тем попросил Антона подняться и пересесть на стул, после чего развернулся и, поразмыслив, направился к Герману. Когда он приблизился, тот непроизвольно сложил руки на груди.

– Друг мой, пожалуйста, постарайся отнестись к происходящему с пониманием, – тихо вымолвил Рауль. – Да, это не совсем то, что мы планировали все эти месяцы… Но иногда обстоятельства меняются, ты же знаешь…

Ни один мускул не дрогнул на лице Германа вопреки тому, какие сильные противоречивые эмоции захлестнули его в этот момент. Он боролся с желанием отвести взгляд от гида, но даже при этом умудрялся сохранять внешнее хладнокровие. В ответ на слова Рауля он подчеркнуто спокойно спросил:

– Считаешь, они сами собой вдруг изменились?

На лице гида промелькнула неподдельная тревога, будто он не на шутку запереживал, что в их дружбе мог назреть непредвиденный кризис. Помявшись, он сказал:

– Но, Герман, в целом ведь ничего не изменилось. Я так же, как и планировалось, доведу тебя до вершины. Ты так же, как и хотел, получишь свой уникальный опыт горовосходителя. Друг мой, ничего ведь не изменилось, – повторил гид.

Герману невольно пришлось выдержать паузу. После этого он вздохнул и повторил то, что говорил некоторое время назад:

– Я никак не ожидал от тебя такого.

По лицу Рауля вновь пробежала тревога.

– Но, друг мой…

– Я не могу отнестись с пониманием к тому, источником чего послужил твой поступок.

– Но… Ты же мой друг… – сокрушенно вымолвил гид.

Некоторое время Герман всматривался в черты Рауля так, будто увидел его перед собой впервые. В голове роилось множество вопросов, которые не успевали обретать законченных форм, потому что один за другим утопали на дне вязкого разочарования.

– А был ли я вообще тебе другом? – спросил, наконец, Герман. – Раз наши с тобой взгляды, как оказалось, настолько противоположны? Вот сейчас ты то и дело говоришь «друг мой». Но, может, это просто присказка? Может, она не значит того, что сами по себе отдельно значат два этих слова? Сначала ты был согласен со мной, а потом выяснилось, что это вовсе не так. Бывает; однако все наши с тобой разногласия, Рауль, – были ли они простыми дружескими разногласиями? Или же мы с тобой в принципе мыслим по-разному? События этого утра заставляют меня думать, что последнее вернее. Да, дружба порой прорастает просто на почве некоего общего увлечения, интереса… Хоть такая дружба, в которой нет необходимости разделять какие-то ценности, более поверхностна, она тоже имеет право на существование; но у нас и такой по-настоящему никогда не было. Просто ты – альпинист, а я – заинтересовавшийся предложенной тобой возможностью подняться в гору человек. – Герман помолчал. – Знаешь, я ведь и сам думал, что это наше случайное знакомство может перерасти в дружбу; мы хорошо ладили, с тобой мне всегда было интересно поговорить… Но и только. Выходит, что это было просто знакомство. Или ты с этим не согласен? Или тебе кажется, что между нами и в самом деле была какая-то тесная дружба, признаков которой я в этот конкретный момент не могу распознать?

Гид ничего не ответил. Опустив глаза, на протяжении всей этой тирады он выглядел очень печальным и под конец ее совсем сник.

Герман снова вздохнул. Фактом оставалось то, что обстоятельства, как сказал Рауль, действительно поменялись; несмотря на то настроение, в которое они его привели, приходилось под них подстраиваться. Необходимо было менять планы, чтобы все прошло по наиболее удачному сценарию; поэтому не хватало только, чтобы гид, ответственный за безопасность участников восхождения, раскис – что бы между ним и Германом ни произошло. Поэтому он в очередной раз вздохнул и сказал:

– Ладно. Объясни ему все как можно более подробно. Раз уж он свалился нам на голову.

После этого Герман решил, что будет правильным ободряюще хлопнуть Рауля по плечу. Однако этот простой жест, похоже, показался гиду актом вернувшегося дружеского расположения, поскольку он тут же поднял глаза, заискивающе улыбнулся, часто закивал головой и торопливо заговорил:

– Конечно, конечно. Я его подготовлю лучшим образом… Лучшим для того времени, за которое могу это сделать.

Герман подавил вздох; Рауль, в виноватых глазах которого мелькали теперь проблески надежды, осторожно дотронулся ладонью до его плеча, после чего отошел к своему рюкзаку и достал карту. Вместе с ней гид прошагал к столу и, взглянув на продолжавшего сидеть на полу Антона, произнес:

– Если вы успокоились, присядьте, пожалуйста, сюда, я подготовлю вас к предстоящим событиям.

Антон молча встал. Он медленно вытянулся во весь рост, сразу же вслед за чем ни с того ни с сего бросил острый взгляд на Германа и мрачно, хлестко пробормотал:

– Как же я ненавижу тебя, ублюдок.

У Германа

Рауль с Антоном, в свою очередь, сели за стол. Гид разложил на его поверхности расчерченную модель горы и принялся давать негромкие пояснения. Взгляд Германа был прикован к Антону. Ему казалось, что тот слушал вполуха: он то и дело нервно и отрывисто поддакивал так, будто не отмечал свое понимание, а просто желал поскорее со всем покончить.

В пункте отправления был раздрай. С каждой минутой Герман понимал это все отчетливее, что заставляло его ерзать на месте. Он ничего не мог сделать для своего успокоения и лишь с тяжелым сердцем продолжал наблюдать за тем, как прямо напротив него проходит чрезмерно ускоренный курс подготовки. Он видел, что в какой-то момент Рауль перешел от теории к практике. Объяснив, как надевать кошки, гид выдал Антону лежавшую на столе пару. Тот нехотя принялся пробовать застегнуть их на своих ботинках; он долго возился, чертыхаясь, но ничего не получалось. Тогда Рауль помог ему с одним ботинком, по ходу дела подробно комментируя свои действия, но со вторым у Антона тоже ничего не вышло. Он разнервничался и, содрав с ботинка закрепленные Раулем кошки, потребовал:

– Дальше.

Тогда Рауль вновь всучил Антону отложенный им было в сторону ледоруб.

– Эта хрень еще зачем? – скривился Антон. Тут Герман не выдержал:

– Рауль! Он же не имеет ни малейшего понятия, как с ним обращаться! Этим ледорубом он скорее вред себе причинит!

Неужели гид действительно думал, что Антона можно было научить всему тому, что Герман изучал полгода, за какие-то пять минут? Герман сходил с ума от абсурдности ситуации и предчувствия чего-то нехорошего. Рауля тоже будто подменили. Где был этот рационально мыслящий профессионал? На его месте сейчас сидела его жалкая копия, говорившая:

– Пусть будет, это нужно по регламенту. Так спокойнее.

– Спокойнее? Почему? Потому что это создает видимость правильности происходящего? Потому что это символ того, что человек подготовился и понимает, что делает? Так знай, что один только символ не дает силы и не оправдывает никаких поступков! Это лишь то, что ты желаешь видеть на месте действительности, это лишь мираж!

«Это чушь какая-то, – тут же подумал Герман про себя. – Вот она, точка невозврата, в которой я должен отказаться от дальнейшего восхождения. Альпинисты столько времени проводят, набирая себе команду, которой они доверяют… Идти наверх с людьми, с которыми ты в конфликте, – это противоречит всякому здравому смыслу!»

В такие моменты лучше отказаться от своих целей, чтобы избежать неприятностей, потому что при таком раскладе ничего, кроме них, ждать не приходится, думал Герман… Но он слишком долго готовился к этому восхождению и слишком многое в его жизни зависело теперь от него. Почему это он должен отступать от своих целей из-за какого-то дурака? Если верить словам Рауля, то подъемы на О-дё-Лям не крутые, уровня подготовки хватало базового, и находись гора чуть ближе к туристическим центрам, у нее отбоя бы не было от начинающих альпинистов. Что касается личных взаимоотношений с Антоном… В конце концов, смог же Герман выдержать его общество на протяжении трех дней. Еще три дня ничего не изменят, учитывая то, что к концу вчерашнего вечера он, как ему казалось, уже окончательно выработал в себе способность пропускать слова Антона мимо ушей.

Герман мрачно вздохнул и решил, что не отступится от своей цели. Не отступится даже несмотря на переполнявшее его разочарование, однажды испытав которое он уже вряд ли сможет относиться к Раулю так, как раньше. Герман видел, что гид раскаивался… Однако он сделал то, что сделал, и это все изменило. Отныне Герман полагался только на себя, свое рвение и свою подготовку. Сейчас, когда цель была так близка, что ее можно было увидеть невооруженным глазом, ему даже на миг подумалось, что со своим багажом знаний и умений он вполне мог бы забраться на вершину даже в одиночку…

– Пойдем, – донесся до Германа голос Рауля, мгновенно выведший его из состояния напряженной задумчивости. – Мы успеваем провести тренировку. Ты первый.

XXII

Когда годом ранее Герман впервые отправился в альпийский поход, он еще не чувствовал себя на лыжах достаточно уверенно – однако рвение и энтузиазм придавали ему и устойчивости, и скорости. Рауль с самого начала обратил на все это свое пристальное внимание; во время первого же привала гиду даже пришлось хоть и весело, но все же осадить его.

– Герман, у нас не Олимпийские игры. Вашей тройке в конце похода не будут выдавать медали в соответствии с тем, каким по счету вы придете, – пошутил он.

– Прошу прощения, – со смущенной улыбкой ответил тот. – Как только я ступил на лыжню, меня будто накрыло волной соревновательного духа…

Рауль тоже улыбнулся.

– Советую все же двигаться в своем темпе и не стараться кого-либо опередить – так будет удобнее и вам, и остальным. – Гид простер руку в сторону других участников похода, молодых мужчины и женщины. – Пол, Саманта, вы как?

– Все отлично, – ответил мужчина за двоих.

– Да, извините, что все время пытался обогнать, – обескураженно обратился к обоим Герман. – Мне только сейчас пришло в голову, что это могло вас сильно раздражать…

– Ничуть, – одарил его веселой улыбкой Пол.

– Что вы, не переживайте, – подхватила Саманта.

– Думаю, все было бы проще, если бы я сумел продержаться хотя бы полчаса, не завалившись и не споткнувшись, – чуть тише произнес Герман, обращаясь к Раулю.

– У вас отлично получается. К вечеру будете ехать так же, как я, – пообещал гид. – В каком-то плане передвигаться на беговых лыжах действительно немного сложнее, чем на горных, потому что здесь скорость вы задаете себе исключительно сами. Но к этому быстро привыкаешь.

– Мне не с чем сравнить, – признался Герман. – Я только на беговых и стоял, но это было давно, еще в школе. На горных не катался.

– Ни разу? – удивился Рауль.

– Нет.

– Странно, почему-то, глядя на вас, я подумал, что вы заядлый горнолыжник. К нам в основном только такие и приходят…

– Что ж, похоже, я исключение.

– Но подождите… А сноуборд вы пробовали? – Герман отрицательно покачал головой. – Вы что, вообще со склонов никогда не съезжали? – Рауль посмотрел на него так удивленно, как будто увидел

– Разве что на ледянке с двухметровой горки, – пошутил Герман. – Нет, и, скажу вам честно, на горнолыжном курорте я вообще сейчас нахожусь впервые в своей жизни.

Бескрайнее изумление Рауля сменилось легким огорчением.

– Как же так, – воскликнул он. – Извините меня за прямоту, но ведь это же большое упущение! И я честно удивлен – приятно, но удивлен, – что первым же делом вы решили отправиться в этот поход, а не взяться за горные лыжи. Это очень увлекательное занятие! Немного травмоопасное, но отдыхающие в восторге, да и дешевле нашего тура, если уж быть совсем откровенным, – последние слова Рауль произнес чуть тише.

За такую прямоту он моментально получил признание со стороны Германа. Взглянувший на гида новыми глазами, на его реплику он тем не менее ответил:

– Я, может, и хотел бы попробовать… Но такие скорости на таких высотах… К тому же, как представлю, как добираться наверх, туда, откуда лыжники начинают спуск… Жуть. Аж зубы сводит.

– Жуть? Это не так уж и сложно. Лыжники ведь не пешком преодолевают всю эту дистанцию, они забираются наверх по канатной дороге. С ее помощью они прибывают в нужные точки, не прилагая никаких усилий – просто едут высоко-высоко над землей…

– Вот именно, – сказал Герман и осекся. Рауль помолчал, внимательно всматриваясь в его лицо, после чего выпалил:

– Надеюсь, когда-нибудь вы сможете решиться на это, потому что оно того стоит. Не подумайте, у меня нет никаких договоренностей с лыжным комплексом. – Гид ухмыльнулся. – Просто горные лыжи – или сноуборд, кому что больше нравится – это очень популярное времяпрепровождение.

– Но… времяпрепровождение ведь не обязательно должно быть популярным, чтобы быть интересным? Чтобы подходить и нравиться именно вам?

Вспоминая об этом год спустя, Герман готов был поклясться, что после этих слов уже он получил признание со стороны Рауля; вероятно, именно тогда гид и понял, что сумеет затащить его в горы.

В ужин того же дня Тимо, добродушный полноватый доктор средних лет из Люцерна, всевозможными уморительными рассказами из жизни развлекал у костра тройку туристов и Рауля – Дарио, бывший помощником гида на тот момент, по причине слегка подкосившей его в те дни простуды так вымотался, что сразу же по прибытии на Энциан отправился по совету наставника отдыхать. Двумя другими участниками похода оказалась пара из Соединенных Штатов, Пол и Саманта, с которыми Герман впоследствии неплохо сдружился в ходе переписок и видеозвонков. Когда Тимо запросил передышку, выяснилось, что оба были заядлыми путешественниками: они побывали на Шпицбергене, объехали половину Южной Америки на потрепанном автомобиле, в качестве волонтеров прожили неделю в одном из племен Африки, после чего пересекли континент и провели некоторое время в Гане, где родились отец и мать Пола…

– А теперь попробуйте отгадать, где мы встретили прошлый Новый год! – весело предложила Саманта обратившемуся в слух Герману.

– Боюсь, мне это не под силу, – усмехнулся тот. – Где же?

– На борту круизного лайнера, огибавшего в те дни мыс Горн.

– Невероятно, – восхитился Герман.

– Да-да! – с горящими глазами подхватил Пол. – Словами не передать все те впечатления и ощущения, возникающие от понимания, что ты преодолеваешь один из сложнейших и опаснейших, по словам старых морских волков, участков пути в океане. Это самому надо прочувствовать…

– Если бы я имел возможность путешествовать так же, как и вы… – только и смог вымолвить зачарованный их рассказами Герман.

В какой-то момент Тимо, зевнув, распрощался с еще продолжавшими сидеть у костра людьми до утра, и вскоре после этого уставшая парочка примолкла – лишь время от времени они перебрасывались друг с другом какими-то фразами, но больше почти ни во что, что происходило вокруг них, особо не вникали.

Тогда-то Герман и разговорился с Раулем.

– Знаете, – многозначительно произнес гид после того, как Герман успел расспросить его на тему альпинизма и изумиться, не без внутреннего содрогания, его успехам, – я чувствую, что вы тоже не такой человек, который мог бы всю жизнь спокойно просидеть на месте. Я чувствую в вас тягу к приключениям, к чему-то новому, захватывающему… – Герман внимательно посмотрел на него. – Я многих искателей острых ощущений успел перевидать за свою недолгую еще карьеру, и, должен сказать, бывают среди них такие, которым что-то мешает получить от жизни все то, чего в глубине души им бы хотелось. Кто-то мечтает о многом, но на деле слишком ленив, чтобы претворить хотя бы часть этих мечтаний в реальность; кому-то не хватает физической подготовки для того вида экстремального спорта, который привлек их внимание… А кто-то страдает из-за какой-нибудь фобии вроде боязни высоты. – Гид выдержал недолгую паузу. – Но почему-то многие упускают из вида то, что все эти препятствия поддаются устранению.

– Вы так думаете? – не удержался Герман, чей интерес к разговору вдруг резко усилился.

– Конечно, – кивнул Рауль. – Взять, к примеру, человека, который боится высоты. Если я чувствую, что, несмотря на это, он силен духом, амбициозен и способен на свершения, – я настоятельно рекомендую ему подумать о том, чтобы решиться на покорение какой-нибудь горы. После такого весь страх как рукой снимает. – Сказав это, Рауль выжидательно взглянул на Германа. Тот задумчиво заметил:

– Я знаю, как называется то, о чем вы говорите. Экспозиционная терапия. – Рауль пожал плечами. – Это когда страх пытаются побороть, насильно заставляя себя его ощутить. В случае акрофобии – так называется боязнь высоты – это должно произойти, если подняться куда-то высоко-высоко… Но для меня эта концепция выглядит не очень убедительной. Никто ведь не дает гарантий, что человек в конечном итоге действительно сможет побороть свой страх, заглянув ему в лицо. А заставить самого себя просто так подвергнуться тому, от чего испытываешь ужас… – Герман поежился. – Это слишком пугающая перспектива.

– Пугающая – для неподготовленного человека, – кивнул Рауль. – Разумеется, сначала необходимо проработать подобную фобию – акрофобию, да? – со специалистом. Что интересно, я слышал, что под конец терапии некоторые из них сами рекомендуют своим пациентам для закрепления успеха взглянуть, как вы выразились, своему страху в лицо. Однако, если не ошибаюсь, они предлагают проделать это под своим присмотром… Так, кажется?

– Не знаю, – честно сознался Герман.

– Даже если и нет, – задумчиво продолжил Рауль, – даже если они дают пациенту возможность проделать это самостоятельно, что они в лучшем случае могут ему посоветовать? Подняться на верхний этаж какого-нибудь небоскреба? На мой взгляд, это не очень эффективно, ведь предполагается, что человека привезет туда лифт. В том смысле, что после нажатия кнопки внизу сторонняя сила закинет его наверх, продолжает он того хотеть по мере движения

Герман задумался.

– Я правильно понимаю, что до меня вы с кем-то уже обсуждали эту тему?

– Да.

– И что… Кто-то решился после этого на такой шаг?

– Не все. Но тем, кто решился, это действительно помогло.

Герман неуверенно помолчал, прежде чем произнести:

– Даже не знаю… В этом, конечно, что-то есть… Но мне кажется, что в основном те люди, которые страдают от подобной фобии, стараются с высотой вовсе не связываться. Так гораздо спокойнее…

– Возможно, – ответил Рауль. – Только могут ли они с уверенностью утверждать, что этот страх им не мешает? Разве не изменилась бы кардинальным образом их жизнь, если бы им удалось его побороть?

– Побороть… полностью побороть… На словах это легко, но на деле не так-то просто. – Герман вздохнул – мысли в голове забегали одна за другую и путались. – Ладно, не будем ходить вокруг да около – я понял, что вы меня раскусили. Впрочем, я никогда и не стремился скрыть того, что боюсь высоты. Да, у меня самая настоящая акрофобия. Хуже всего то, что с недавних пор по работе мне стало необходимо много передвигаться самолетом, и если все пойдет хорошо, то в будущем перелетов станет только больше… А из-за моего страха каждый раз превращается в сущий кошмар, от которого меня не спасает ни успокоительное, ни снотворное. Я ведь и сейчас добирался от Парижа до Женевы поездом… – Герман покачал головой. – Что тут говорить, если я даже выглядывать из окон, расположенных выше десятого этажа, заставляю себя с трудом. А выше семнадцатого я вообще стараюсь не находиться… Да, эта фобия действительно мешает мне жить. Но я боюсь представить, что когда-нибудь займусь решением этой проблемы серьезно – ведь это значит, что мне придется пойти навстречу тому, чего я всеми силами стараюсь избегать…

– Иногда стоит только решиться, – уверенно заявил Рауль. – Первый шаг всегда самый сложный. Зато потом…

Герман снова помолчал, после чего изрек:

– Вы правы. Знаете, я ведь действительно подумываю время от времени о том, чтобы обратиться к специалисту… Проблема ведь заключается еще и в том, что со стороны многие не воспринимают мой страх всерьез; в былые годы кто-то даже смеялся над тем, что до сих пор для меня страшная до тошноты реальность… Да. Хорошо было бы избавиться от этого раз и навсегда. И насчет того, чтобы покорить какую-нибудь небольшую, несложную гору впоследствии… – Герман хмыкнул с мечтательным задором. – Знаете, с одной стороны, мысль об этом бросает меня в дрожь, но с другой – она сулит такое вечное успокоение!

Рауль улыбнулся.

– Интересно об этом поразмыслить, не правда ли? Если вы все-таки решитесь заняться этим вопросом серьезно, если вам в конце концов действительно покажется, что восхождение на гору поможет вам, как помогло другим моим клиентам, поставить точку в истории борьбы с боязнью высоты, – дайте знать. Я сам могу отвести вас на одну из наиболее подходящих для этой цели вершину – она находится совсем рядом с нами.

– Договорились!

Пока Герман, стоя на улице у подножия той самой обещанной ему год назад вершины, предавался воспоминаниям, на небольшом отдалении от него у специально отведенного для тренировок скалистого, местами заледенелого, участка происходила отработка задержания при срыве. Сначала Антон никак не мог приложить нужной силы, отчего у него не получалось врезать инструмент в лед; а потом, внезапно разозлившись, он начал колошматить ледорубом по промерзлой поверхности так, что выдолбил совершенно бесполезную дырку. Поспешно призвавший Антона остановиться гид принялся ему что-то терпеливо объяснять.

Мысли еще наполовину погруженного в воспоминания о прошлогоднем походе Германа завертелись вдруг вокруг того, что весь разговор о своем страхе он вел тогда с Раулем на русском языке. Под конец вечера он, конечно же, спросил у гида, откуда тот так хорошо его знает… Что он тогда ответил? Почему-то его реплика пролетела мимо ушей Германа… Наверняка из-за усталости… И вдруг ему померещилось, что год назад в ответ на этот вопрос Рауль обмолвился, что языку его научил друг детства… Что-то в этом роде. Герман озадачился. Действительно ли гид так сказал? Но разве, услышав подобное признание, он не придал бы ему большее значение, даже если бы смертельно устал? Да ну, ерунда какая-то. Рауль ведь только три дня назад рассказывал слушателям, что выучил язык потому, что много общался с русскими альпинистами. Но почему тогда в голове всплыла сейчас информация про какого-то друга? Откуда она вообще взялась?

Герман слегка нахмурился. Ложное воспоминание, не иначе. Он всегда надеялся, что его сознание не способно сыграть с ним подобную шутку; однако, судя по всему, никто от этого не застрахован.

Герман бросил взгляд на Антона, который в эти мгновения все еще слушал Рауля с угрюмым видом. Каким на самом деле был его страх? Была ли это и впрямь неконтролируемая фобия, как у Германа годом ранее? Или же на высоте он просто испытывает легкий дискомфорт, старается не подходить слишком близко к краю и не заглядывать лишний раз вниз, что свойственно многим людям, от акрофобии не страдающим? Этот вопрос был открытым. Сам Антон на эту тему не разоткровенничается, это уж точно. Оставалось только гадать, какие сюрпризы он способен преподнести по пути, и как они отразятся на остальных участниках восхождения…

– Стойте, стойте, стойте! – вскричал вдруг Рауль. – Не бейте по камню, так вы повредите ледоруб!

– Что камень, что лед – все равно ничего не получается! – огрызнулся Антон. – Подсунул мне какую-то тупую кирку, а я еще и виноват теперь?

Эти реплики, а также последовавшее за ними крепкое ругательство, вырвавшееся из уст Антона, окончательно вернули прислонившегося к огромному валуну под невысокой елью Германа в напряженную реальность.

Уже было очевидно, что устроенная в последний момент и успевшая подзатянуться тренировка Антону ничем помочь не сможет. Дальше она была способна только вывести его из себя, если не причинить вред – Герман начинал опасаться, что, продолжая в том же духе, тот рано или поздно стукнет себе ледорубом по лбу. То, что Рауль упрямо продолжал занятие ради какой-то бессмысленной формальности, их

Мучимый этими и многими другими подобными вопросами, Герман прерывисто вздохнул, опустив при этом голову и крепче сжав в руках свой серебристый прямой ледоруб. Сам он, пусть молча и эмоционально отгородившись, уже успел со всей старательностью продемонстрировать те умения, которые Рауля интересовали; более того, он даже слегка удивился тому, насколько хорошо у него все получилось и насколько собранным он был несмотря ни на что.

Гид сдался только по прошествии еще десяти минут. Когда уже полностью собранная и готовая к началу восхождения группа из трех человек заперла свои лыжи вместе с ненужными на вершине вещами в чулан и выстроилась возле двери в прихожую с разными степенями раздражения или расстройства на лице, Минсу, с которого после его разговора с Раулем не сходила непроницаемая серьезность, сухо объявил, что их задержка, и, соответственно, отклонение от графика составляет ровно пятьдесят четыре минуты.

– Это, конечно, не очень хорошо, – отстраненно отозвался Рауль. – Но ничего, как раз укладываемся в два запасных часа. Мы все равно будем на плато засветло. Есть изменения по прогнозу погоды?

– Стабильно благоприятная, – по-прежнему сухо ответил Минсу.

– Ну хорошо. – Рауль немного помолчал. – Пора.

Гид резко развернулся, дернул за ручку одну дверь, потом другую и вышел на улицу. За ним тотчас же двинулся Антон. Герман кивнул было на прощание Минсу, не зная, какие слова подобрать, но тот сделал такой рывок, будто тоже собирался выйти из дома. Тогда Герман проследовал на улицу. Он увидел, что Рауль и Антон медленно плелись в направлении горы; тут же гид остановился и развернулся, ожидая последнего участника восхождения. Он не махнул рукой, как частенько это делал, и ничего не крикнул, чтобы подбодрить отстающего; а самому Герману сложно было сказать, почувствовал бы он себя легче, если бы Рауль это сделал.

Минсу что-то отрапортовал по рации – что-то похожее на «группа вышла», и Герман обернулся. Помощник гида серьезно, даже несколько угрюмо, но тем не менее с сопереживанием уставился на него. И тогда он, продолжая стоять вполоборота, тихо произнес:

– Минсу… Мне кажется, ты знаешь, как поступать правильно.

Помощник гида довольно долго смотрел на него проницательным взглядом, после чего кивнул. Герман отвернулся и двинулся в сторону поджидавших его в полнейшем молчании Рауля и Антона.

XXIII

Группа из трех человек шла по заснеженной местности сквозь нечастый лесок из высоченных хвойных деревьев. По мере продвижения к горе поверхность земли перепадами уводила путников все выше и выше. В один прекрасный момент ели расступились и открыли взору выросшую перед глазами во всем своем великолепии О-дё-Лям. Тройка подошла вплотную к ее склону, нижняя треть которого в этом месте, с южной стороны, была отвесной, будто обрубленной. Эта стена, впрочем, не была идеально ровной или однородной: она была изрезана всевозможными короткими и протяженными уступами, балконами и полками, так что снизу казалась многоярусной. Рауль призвал Антона и шедшего последним Германа остановиться: каски уже были на головах каждого участника восхождения, теперь же настала пора надеть кошки. Герман справился с ними сам, а Антону потребовалась помощь гида; только после этого Рауль зафиксировал кошки и на своих ботинках. Вытянувшись в полный рост, он окинул взглядом испещренный трещинами обрывистый склон и, с этого момента переведя официальный язык группы на русский, вымолвил:

– Здесь начинается наш маршрут.

– Где? – Антон бросил недоуменный взгляд на необъятное подножие О-дё-Лям.

– Вот наша тропа. – Гид указал рукой вперед. Действительно, неподалеку от троих участников восхождения начиналась уходившая постепенно вверх вдоль стены дорожка, ширина которой в среднем составляла порядка двух метров.

– Серьезно? – воскликнул Антон. – Вот эта узенькая полоска? Да по ней только белкам скакать! У вас нет каких-нибудь нормальных маршрутов?

– Уверяю вас, это очень надежный, проверенный маршрут…

– Надежный? – возмутился Антон. – Да тут чуть вправо отклонись, и все, до свидания!

– А как вы хотели? Думали, здесь до самой вершины перила для вас будут провешены? – не удержался Герман. – Не вам решать, по каким правилам взбираться наверх – это задача профессионала, так что прислушались бы вы лучше к нему. Вы так настаивали на том, чтобы совершить подъем, что, черт подери, возьмите себя в руки и переживите его достойно!

– Отвали, я не с тобой говорю! – огрызнулся Антон.

– Господа, прошу вас… излишняя эмоциональность нам не помощник, – воззвал к обоим Рауль. – Антон, мы же с вами обговаривали этот участок. Здесь на самом деле нет ничего страшного, примерно четыреста двенадцать метров вверх – и мы перейдем на более широкую тропу, где двигаться будет немного проще. Главное – настроиться и сконцентрироваться. Вы сможете, я в вас верю…

– Четыреста двенадцать! – патетически воскликнул Антон. – Четыреста двенадцать! Ты хоть сам себя слышишь?! Четыреста двенадцать – по такой-то ленточке над обрывом? Смотри, смотри – оттуда только что скатился какой-то камень! – В ужасе выпучив глаза, он указал пальцем куда-то вверх. Оба других участника восхождения одновременно повернули головы в заданном направлении; Герман ничего похожего на движение камней, льда или хотя бы снега в той стороне не увидел. Антон, тем временем успевший слегка утихомириться, с вызовом бросил гиду: – Когда ты сказал, что мы будем подниматься по проложенной тропе, я ожидал большей сознательности от тех, кто ее проложил. Как можно назвать вот такой участок пути безопасным? Вы, альпинисты, и впрямь какие-то ненормальные.

Антон еще некоторое время продолжал возмущаться. Поначалу гид еще пытался взывать к его разуму, но потом замолчал, уставившись на вершину; казалось, он успел задуматься о чем-то своем. Уставший ждать окончания этой сцены Герман наморщил нос, после чего спросил у Рауля:

– Скажи, здесь только гид может идти первым? Или участники тоже?

– Ну, так-то на этом участке нет никаких подвохов. – Рауль посмотрел на него с легким недоумением.

– Тогда я пошел, – сказал он и решительно двинулся навстречу припорошенной снегом каменистой тропе.

– Герман! Подожди! – окликнул его гид.

– Присоединяйтесь, когда закончите, – не оборачиваясь отозвался тот, ступив на еще не успевшую начать уклон вверх дорожку.

– Подожди! – подскочивший Рауль тронул его за плечо. Герман остановился и, развернувшись, обратил на него тяжелый взгляд. Гид слегка отпрянул, после чего произнес: – Подожди чуть-чуть, Герман. Он ведь сам заинтересован в этом восхождении. Ему просто надо выговориться…

– Пусть так. А я тем временем начну подъем.

Во взгляде Рауля, понявшего, что Германа не переубедить, проступило сомнение.

– Ты, в принципе, можешь… но ты уверен? Ты

Герман пожал плечами. Избегая смотреть в глаза Раулю, он глядел поверх его головы.

– Насчет этого можешь не беспокоиться. Я способен трезво оценивать происходящее.

– Просто мы не к этому готовились…

– Да. Мы не к этому готовились. – Герман поводил глазами по местности вокруг, после чего, слегка повернув голову, устремил их ввысь, туда, куда звала путешественников тропа. Рауль в замешательстве потупился, после чего сказал:

– Хорошо… иди, но не забывай об осторожности… скользкие камни…

– Я помню все твои инструкции, Рауль. – Герман выдержал небольшую паузу, после чего посмотрел все-таки гиду в глаза. Вздохнув, чуть более мягко он добавил: – Я понимаю, что Антон требует повышенного внимания к себе, поэтому удели его ему. А я… Я готов и справлюсь. Если возникнут какие-то сложности или вопросы, я остановлюсь и подожду тебя. – Сказав это, он отвернулся и, крепче сжав в руках трекинговые палки, двинулся вперед, вверх. Оставленный позади Рауль некоторое время молчал, после чего его голос донесся до ушей Германа:

– Помни о темпе! Не быстро! Маленькими шажками!

Герман ничего не ответил. Когда он обернулся через несколько минут, то увидел, что Рауль уже продвигался вверх: гид проверял дорогу и то и дело объяснял следовавшему за ним по пятам Антону, какой шаг предпринять. Многоопытный Рауль изначально был без трекинговых палок, а Антон еще в доме наотрез отказался брать запасные из чулана, заявив, что он не какой-то старый калека, чтобы с клюкой ходить, тем более с двумя. Герман слегка сбавил ход, чтобы не уходить в сильный отрыв от шедших позади мужчин; время от времени до него стали доноситься обрывки их разговоров.

– Идите по моим следам, – призвал в какой-то момент Рауль.

– Слушай, ты говорил, что это восхождение – безопасное? Говорил. Думаю, я и сам соображу, что делать, – взвинченным голосом огрызнулся Антон. Гид осторожно ответил:

– Я понимаю ваше расстройство, но я бы посоветовал вам прислушаться. Моя задача – обеспечение вашей безопасности, поэтому…

– «Понимаю»… – буркнул Антон. – Ничего ты не понимаешь!

Герман тем временем неспешно продвигался вперед по каменистой тропе. Укрытая снежным покровом, промерзшая, местами она была немного скользкой, что пощекотало бы нервы любому новичку. Однако Герман сохранял самообладание, благо в самом своем начале тропа была достаточно широкой, чтобы можно было, слегка сместив центр тяжести влево и продвигаясь вперед, прижавшись к скале, находиться на немалом расстоянии от ее края. В то же самое время быть настороже путников заставляла другая сложность. Маленькие камни, прятавшиеся под слоем снега, постоянно прокатывались под ногами, ни на минуту не давая почувствовать себя устойчиво даже несмотря на острые шипы кошек – по большей части именно из-за камней и приходилось двигаться небольшими шажками тогда, когда хотелось бы по полого уходящей вверх дорожке дойти до первой контрольной точки – голубого флага – как можно скорее.

В какой-то момент Герман услышал, что Антон в очередной раз чертыхнулся – только на сей раз у него это вышло особенно громко. «Поскользнулся», – подумал он. Обернувшись, он увидел, что Антон еле-еле продвигался вперед по стеночке, прикладываясь к скале обеими руками и неотрывно глядя вниз, в растущее на глазах расстояние между краем тропы и землей.

– Минуту внимания, – в это же мгновение обратился к обоим мужчинам Рауль, по-прежнему находившийся между ними. Он задержал неуверенный взгляд на Германе, после чего сделал пару шагов к нему и, испытывая очевидную неловкость, сказал: – Герман… Я понимаю, что это совсем не тот сценарий, который мы с тобой разрабатывали… да и вообще… Хотя при том сценарии так бы и было – я бы шел впереди, ты сзади… В общем, боюсь, что сейчас мне придется попросить тебя идти замыкающим, то есть последним, позади господина Вагравского. Ты более опытен, – на этом моменте Герман не удержался от того, чтобы издать негромкий похожий на «кхм» звук, – и, как я понимаю, действительно способен в данные минуты как-то притуплять былой страх высоты. А вот он совсем плох.

Герман бросил безрадостный взгляд на Антона. Тот прижимался к скале, стиснув зубы и слегка согнув ноги в коленях; все тело его было напряжено, как сжатая пружина, он тяжело дышал, хмурился и исподлобья глядел на гида с Германом так озлобленно, будто загнанный в угол свирепый зверь.

– Если я пойду позади него, он с места не сдвинется – направляющий ему, как выяснилось, просто необходим, – робко добавил Рауль. – А твои с ним взаимоотношения… ну, сам понимаешь…

Герман прикрыл на мгновение глаза. Безусловно, больше о том, чтобы играть первую скрипку в столь важном для него восхождении, не могло быть и речи; очевидно, что этим человеком будет Антон, и все принимаемые внутри группы решения будут вертеться вокруг него. Сколь досадно это ни было, но приходилось забыть о себе ради успеха общего дела. Рауль тревожно глядел на Германа в ожидании ответа, и тот, едва заметно вздохнув, наконец, сказал:

– Хорошо. Что я должен сделать?

Гид с облегчением выдохнул.

– Вот там тропа чуть-чуть пошире. – Он указал на участок дороги на небольшом расстоянии от них – тот слегка выдавался вперед скругленным балконом. – Дойдя до этого места, ты остановишься и пропустишь нас. Но, – Рауль сделал паузу, – придется осуществить это так, чтобы мы миновали тебя вдоль стены. Господин Вагравский пройти по краю, разумеется, не в состоянии… Ты сможешь?

Герман понимал, что это на самом деле значило. Это значило, что ему придется подойти вплотную к обрыву; к обрыву, взглянуть с которого вниз он, в отличие от Антона, до сих пор еще не отваживался. Одна мысль о том, чтобы сделать это, его обеспокоила; его глаза хаотично забегали было по лицу ждущего его решения гида… Но он тут же подумал, что если просто повернется к горе лицом, не вникая слишком сильно в происходящее, в то, что позади него – высота и обрыв, обрыв и высота… То все должно получиться. Герман слегка кивнул сам себе; да, возможно, это как раз один из тех самых итоговых тестов, которые были нужны ему для того, чтобы сказать своей акрофобии окончательное и бесповоротное «прощай». Он, конечно, не рассчитывал на то, что эти тесты начнутся так скоро и так неожиданно, но что тут поделать…

– Смогу, – уверенно ответил он.

– Отлично.

Перестановка прошла быстро и, вопреки вовремя подавленным опасениям Германа, без происшествий. Пока Антон проходил мимо него, будто нарочно замедлив шаг, он скользил взглядом вверх по О-дё-Лям – вершину с этого ракурса видно не было, перед лицом его будто была

– Молодец! – ободряюще крикнул Герману шедший теперь первым Рауль. Герман ничего не ответил; он сделал шаг ближе к скалистой стене и последовал за обоими другими участниками восхождения.

Почувствовав, что сзади кто-то есть, и, вероятно, решив, что этот кто-то подстрахует его в случае чего, Антон и впрямь слегка осмелел. Временами он даже начал отрывать правую ладонь от скалы, продолжая тем не менее опираться о нее левой. Однако он по-прежнему шел медленно, сгорбившись и слегка согнув ноги в коленях. Порой Антон останавливался, и в такие моменты протягивал свободную руку практически не отводившему от него взора Раулю, чтобы тот помог ему продвинуться дальше. При виде этого зрелища Герман вспоминал себя еще каким-то годом раньше – только так, с помощью друзей, он и мог передвигаться на подкашивавшихся ногах, когда судьба случайно заносила его на самый верх высотных зданий. В то время как все вокруг наслаждались панорамным видом, ему не всегда удавалось сдерживать желание сесть на пол, чтобы максимально приблизиться к устойчивой поверхности, а то и вовсе распластаться на нем.

Тропа между тем стала менее ровной и утратила былую плавность: она начала резко ходить то вверх, то вниз. Тройке путников порой приходилось замедлять и до того неторопливый темп, чтобы аккуратно переступать неустойчивые камни то на подъеме, то на спуске. Они шли так довольно долго. Дорога все не кончалась, и Германа ни на секунду не покидало напряжение. Он будто растворился в максимальной сосредоточенности; ни тело, ни мысли ни на секунду не расслаблялись. Ему пришло в голову, что от такого ставшего вдруг довольно резким подъема, сопровождавшегося то и дело спусками, у него уже должны были бы заболеть мышцы, за предыдущие несколько дней успевшие привыкнуть лишь к определенному роду нагрузки; но именно эта максимальная сосредоточенность не давала ему отвлечься, обратить внимание на себя и понять, как же он чувствует себя на самом деле. Существовала только уходящая вдаль дорога, камни на ней и стремление вперед, наверх – больше вокруг не было ничего. Но это состояние не дало пропустить мимо ушей внезапно разнесшийся вдоль тропы приглушенный, но все же возмущенный возглас Антона:

– И как я, по-твоему, должен это сделать?

– Просто прыгайте, здесь ровная поверхность, – мягко объяснял гид, его голос доносился откуда-то снизу. Герман подошел к Антону вплотную. Тот сидел на тропе лицом прямо по заданному ранее курсу, свесив ноги – оказывается, в этом месте дорожка уходила вниз столь резко, что необходимо было преодолеть перепад примерно метра в полтора, чтобы продолжить путь.

– Куда я прыгну? Тут промахнуться – раз плюнуть! – воскликнул Антон.

– Что сделать?.. Вы не промахнетесь, – уверял его гид. – Здесь широкая площадка! Здесь больше метра до края!

– Метра! – передразнил его Антон. – Ты так говоришь, как будто этого много!

– А пусть он попробует слезть, цепляясь за выступы в скале, – предложил Герман, заглядывая вниз через левое плечо Антона. Обращался он при этом к Раулю. – Я вижу, что там есть подходящие трещины. Пусть попробует, раз прыгать не хочет.

– Еще чего! Чтобы я все пальцы пообломал? – прошипел Антон, оглядываясь на него.

Рауль почесал голову. Его нерешительность в эту минуту подействовала на Германа раздражающе. Он присел на корточки и жестко провозгласил в самое ухо Антона:

– Значит так: либо ты прыгаешь, либо мы все спускаемся с этой горы.

– Я не могу спуститься, – огрызнулся Антон. – И ты это прекрасно знаешь.

– Тогда я спускаюсь, а Рауль продолжит подниматься вплоть до плато. Он вызовет какой-нибудь вертолет, который заберет его оттуда, меня – снизу, а ты сиди здесь до скончания века.

– Он не оставит меня здесь одного, – возмутился Антон, но тут же осекся и бросил на гида полный сомнений взор. Тот стоял, задрав голову так, будто силился разглядеть горный пик. Он казался слегка несобранным; Герман вдруг понял, что с начала подъема, если не раньше, брови Рауля были жалобно приподняты у переносицы, что делало его облик странным, непривычным. Однако он не стал в это вдумываться.

– Решайся, один прыжок – и ты снова в безопасности, – прошипел он Антону на ухо.

– Черт. Хорошо! – проорал тот в его сторону. – Я сейчас прыгну! – вновь развернув голову прямо, крикнул он Раулю. Гид тут же устремил на Антона взгляд и слегка согнул ноги в коленях так, будто и в самом деле приготовился его ловить. Антон прыгнул, издав при этом то ли страдальческий, то ли испуганный стон. Приземлился он весьма удачно – подстраховка Рауля оказалась совершенно ни к чему. Как только Антон освободил достаточное пространство, Герман тихо спрыгнул вниз вслед за ним.

Он продолжал неотступно шагать за Раулем и Антоном, когда из-под его ноги выкатился очередной камень. Впервые Герман почему-то решил проводить этот обломок скальных пород взглядом. Докатившись до края тропы, камень полетел вниз, и когда он пропал из виду, Герман вдруг обмер. Первым его инстинктивным желанием было отшатнуться и припасть к земле; но он то ли удержался от этого порыва, то ли и впрямь остолбенел. Широко раскрыв глаза, он всматривался в расстилавшийся под ним бесконечный снежный ковер, в верхушки деревьев; взгляд скользнул в сторону оставленного позади домика, крыша которого уже едва угадывалась за пышными, казавшимися прежде гигантскими елями – какое все было крошечное, далекое! Герман готов был поклясться, что сейчас у него закружится голова. Легкий спазм прошел по рукам чуть ниже подмышек и сквозь солнечное сплетение добрался до мышц поясницы, отдавая при этом пульсацией в голове и слабостью в ногах. Но Герман тут же напомнил себе о том, что чувствует все это лишь по привычке. Надо было остановиться на мгновение и сказать самому себе, что в этом нет никакого смысла. Герман сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, вспоминая при этом некоторые успокаивающие и мотивирующие установки, и это помогло ему вскоре прийти в себя. Рауль должен был бы идти рядом и подбадривать его; в конце концов, он ведь вполне мог здесь сорваться, если бы не совладал с нахлынувшими на него чувствами, намного, впрочем, более незначительными, чем весь тот спектр ужаса, который был крепко вплетен в его жизнь с тех самых пор, как он вступил в сознательный возраст. Но главной мыслью в голове Германа в этот момент было понимание, что он справился. Сам справился, без посторонней помощи, быстро

Вскоре тропа начала уходить вверх под более резким, чем до этого, наклоном – они достигли отметки примерно в триста метров, догадался Герман. Темп продвижения, который задавал шедший впереди Рауль, замедлился, одновременно с чем гид призвал следовавших за ним мужчин держаться ближе к стене и внимательнее смотреть под ноги. Движение таким манером продолжалось еще не менее получаса, но в конце концов группа добралась до места, где ее путь по этой тропе заканчивался. Если бы тройка продолжила следовать им, то неминуемо увидела бы, что в конце концов этот длинный уступ уходит практически вертикально вверх, постепенно сливаясь со скалистой стеной. Возможность забраться выше была только здесь, у груды валунов, над которыми отчетливо вырисовывалась V-образная щель – пробоина посреди высоких, массивных каменных наростов, ведущая к продолжению маршрута. Чтобы добраться до нее, следовало вскарабкаться на указанный гидом валун, а оттуда шагнуть на выступ в скале. И Антон, и Герман забрались с помощью протягивавшего им сверху руку Рауля.

– Видишь, все равно пришлось бы меняться местами… – виновато, словно оправдываясь, сказал гид Герману. Его помощь Герман благодарно принял, но все же невольно одернул свою ладонь чуть ли не раньше, чем успел восстановить равновесие наверху. Это заставило гида обескураженно поджать губы; Герман же повернул голову влево, в сторону ожидавшего их пути.

Пригодная для пешего восхождения дорожка вела ввысь между скал в обратном относительно предыдущей тропы направлении – теперь вся громада горы находилась справа от тройки путников. С левой стороны открывался вид на уже оставшуюся далеко внизу округу; лишь изредка его заслоняли собой особо крупные скалистые образования, вздымавшиеся отгораживающей восходителей от окружающего мира стеной. Сама дорога была весьма широка – местами она достигала четырех, а то и пяти метров. Ее неровная, заснеженная поверхность полого, почти незаметно уходила вверх. Извиваясь лишь самую малость, тропа простиралась вперед настолько далеко, что глаз не мог определить места, где резкий поворот, если верить маршруту, должен был завести путников вглубь скал.

Прямо за расщелиной по краю дороги плавно вырастало естественное толстое каменное ограждение; неоднородное по высоте, в среднем оно доходило Герману до пояса. В снегу возле него был прочно установлен небольшой флагшток со свисающим с него ярко-голубым полотнищем. Герман вздохнул и решил, что сейчас, стоя на твердой и более безопасной, раз путников от свободного падения отделяет каменное препятствие, поверхности, будет разумным попробовать вновь взглянуть вниз; да и вообще ему следовало бы теперь почаще посматривать туда, чтобы свыкнуться с новыми ощущениями, которые это действие в нем с недавних пор пробуждает. Разве не для этого, в конце концов, он проделал весь этот путь? Пожалуй, он все еще чувствовал страх; но это был страх до такой степени приглушенный, что он походил больше на сильное волнение.

Герман сделал пару шагов вдоль ограды, оперся о нее и выглянул, будто из крепости, наружу. На секунду у него захватило дух. Вид отсюда приходился буквально на все, что он успел увидеть за несколько дней похода. Он окидывал взором и горную цепь, и холмы, и леса – все неровные бесконечные сказочные ландшафты; где-то левее, подумалось ему, должна находиться возвышенность, откуда он два дня назад впервые во всей красе увидел гору, на которой стоял сейчас. Зрелище было поистине прекрасным и уникальным, и Герман впервые на высоте испытывал приятные чувства, а не поглощающий все прочие эмоции ужас; в то же самое время он ощущал, что что-то все же мешало ему насладиться этим в полной мере. Что-то совершенно со страхом не связанное.

– Преодолели голубой флаг, – между тем произнес гид по-французски.

– Принято, – отозвался из рации голос Минсу.

Оглянувшись, Герман увидел, что Рауль и Антон уже потихоньку начали движение вверх по тропе. Он зашагал вслед за ними.

Минут через двадцать скалы с левой стороны, скрывавшие то и дело панораму от глаз путников, начали сходить на нет. Группа поднималась все выше и выше; ветер время от времени начинал дуть все сильнее и сильнее. Герман по-прежнему шел последним, в то время как Рауль, следовавший вдоль самого края тропы, и Антон, жавшийся к каменным стенам горы справа, продвигались вперед бок о бок друг с другом. Время от времени с гидом кто-то связывался по рации – то ли Минсу, то ли представители Базы, то ли еще кто-то – и он что-то односложно отвечал.

Хоть в основном Герман смотрел себе под ноги, он довольно часто осматривался по сторонам и даже бросал взгляды на открывавшиеся слева виды. В какой-то момент он заметил, что Антон занимался тем же самым. Угрюмый, он не проронил ни слова с тех пор, как тройка миновала голубой флаг, и если он не пропускал все сказанные Раулем по пути и адресованные ему лично слова, то, во всяком случае, никак на них не реагировал. Герман тоже молчал. При этом он старался думать лишь о том, где он находится, ценить каждый момент своего пути; однако на поверку это оказалось сложно, поскольку так или иначе его мысли сводились к тому, что все, что происходило сейчас в непосредственной близости от него, было как-то неправильно.

– Отсюда уже виден зеленый флаг! – как можно более непринужденно оповестил обоих путников Рауль, слегка обернувшись через плечо. Герман всмотрелся вдаль и приостановился. Ничего нового впереди он не увидел несмотря на острое зрение – белая тропа, испещренная всевозможными нагромождениями камней и скал, казалась бесконечной. Хотя, если приглядеться, можно было с более-менее точной уверенностью предположить, в каком месте дорога давала обозначенный в маршруте резкий разворот вправо… Герман вновь сдвинулся с места, продолжая смотреть вперед, и в этот момент в поле его зрения попал слегка оступившийся Антон. Сделав после этого недолгую остановку, сгорбившись, он пошел чуть медленнее, отставая от Рауля. Герман снова повернул голову влево и взглянул на горизонт, стараясь воскресить в себе ту восторженность от дикой природы и предвкушения грандиозных свершений, что испытывал в первые дни похода. Но не успел он понять, получилось у него это на сей раз или нет, как внимание его опять привлек к себе

– Рауль! Кажется, ему плохо.

Резко встрепенувшись, будто очнувшись ото сна, гид обернулся и тут же заспешил на помощь. Подоспевший к опиравшемуся о землю локтем Антону первым Герман обошел его. Сняв с нижней части своего лица шарф, тот шумно дышал ртом, продолжая придерживать оттянутую ткань свободной рукой, и никак не мог надышаться. Рауль кое-как смог заставить его приподнять корпус.

– Снимите очки, пожалуйста, – попросил он, но Антон на это не отреагировал. Тогда гид сам приподнял его очки на лоб. Неестественно бледное, будто обескровленное лицо Антона, а также отсутствующий взгляд с расширившимися зрачками говорили о том, что с ним точно было не все в порядке.

– Что-то болит? Вам плохо? Вы устали? – мягко попытался выспрашивать насторожившийся Рауль, но Антон молчал. Он лишь закрыл в какой-то момент рот и принялся хоть тяжело и неровно, но все же дышать носом. – Пожалуй, надо сделать небольшой перерыв, – сказал Рауль, повернувшись к Герману; он вновь произнес это так виновато, будто оправдывался перед ним. После этого гид обратился к пострадавшему со словами: – Может, сядете прямо?

– Я нормально себя чувствую, – грубо отмахнулся Антон, продолжая смотреть в неопределенную точку в пространстве. Весь его облик заставлял сомневаться в правдивости этих слов, подумал Герман; и буквально в этот же миг, словно в подтверждение его мыслей, Антона пронзил такой шедший от груди волнообразный спазм, который исказил его лицо и заставил прикрыть рукой рот в попытке сдержать подступившую рвоту.

– Вас тошнит? – всполошился Рауль. – Сядьте, пожалуйста, прямо, вам нужно куда-нибудь присесть… – Антон и сам мутными глазами покосился назад и, приметив там подходящий камень, привстал и тут же опустился на него, не снимая со спины выданного ему в доме небольшого рюкзака. Чуть подавшись вперед, он замер.

– Какие у вас симптомы? – умоляюще спросил Рауль, склонившись над Антоном. Тот снова никак не отреагировал.

– Как думаешь, что с ним? – негромко осведомился Герман у гида. Выпрямившись и повернув к нему лицо, Рауль вымолвил:

– Может, отравился чем-то? Даже не знаю…

– Мне кажется, я знаю. Но сначала ответь мне, – Герман понизил голос еще сильнее, – это ведь не может быть горной болезнью?

– Исключено. – Рауль покачал головой. – Здесь, на столь малой высоте… Даже на вершине О-дё-Лям может наблюдаться разве что повышенная утомляемость, учащение пульса или головная боль, и то это настолько маловероятно… Ни с кем еще не случалось… А уж тошнота… – Он снова покачал головой.

– Но исключения наверняка бывают?

– Исключения бывают всегда. – Наморщив лоб, Рауль принялся буравить Антона озадаченным взглядом. – Организмы, в конце концов, у всех людей разные.

– Если что, мы сможем своими силами спустить его?

Рауль неопределенно пожал плечами.

– Да, но…

– Никакого спустить, – вдруг выдавил из себя Антон. – Со мной все… – Он выдержал невольную паузу. – Со мной все нормально.

И до того недовольный Герман с укоризной уставился на Рауля, одними глазами говоря ему: «Ты же должен понимать, что в происходящем нет ничего нормального». Помявшись на месте, гид неуверенно произнес:

– Я просто думаю… Может, у него такая реакция на высоту? Он же все-таки говорил, что боится… Может, подступило?

– Именно этого мнения я и придерживаюсь, – заявил Герман.

– Раз так, может, если немного посидеть, его отпустит…

– Если уж подступило, то так просто его вряд ли полностью отпустит. Есть все основания полагать, что дальше будет только хуже.

Рауль беспомощно развел руками и оглянулся на Антона. Тот вдруг довольно решительно встал и, слегка покачнувшись, сказал:

– Я нормально.

– Он говорит, нормально, – вымолвил гид так, будто в очередной раз оправдываясь перед Германом, и развел руками. Герман рассердился из-за происходившей вокруг безалаберности. Но Антон и подбежавший к нему Рауль уже двинулись вперед по тропе, и Герман, шумно вздохнув, последовал за ними.

Антон поначалу шел нетвердо, едва не прижимаясь плечом к скале. Шедший рядом с ним Рауль то и дело подавал свой локоть, чтобы тот мог о него опереться, и принимал его подрагивавшие руки, когда тот протягивал их вперед. В конце концов гид остановился, оглянулся на Германа и, когда Герман поравнялся с ним, со смущением спросил, не мог бы он, уверенно двигавшийся вперед по тропе, одолжить свои трекинговые палки. Герман сжал было зубы от переполнившего его недовольства; однако он понимал, кому они сейчас на самом деле нужнее. Он молча протянул палки гиду, из рук которого их покорно принял Антон.

Некоторое время тройка шла все по той же тропе, то догоняя, то перегоняя друг друга. В какой-то момент Герман, сам того не заметив, оказался впереди остальных. Он неторопливо брел, внимательно поглядывая себе под ноги, когда вдруг услышал вскрик, явно принадлежавший Раулю, и последовавший сразу же за ним звук удаляющихся шагов. Обернувшись, Герман увидел, что Рауль спешил к оставшемуся далеко позади Антону: тот стоял на четвереньках рядом со сброшенным со спины рюкзаком и прикрывал одной рукой рот. Подступившее все-таки вырвалось. К тому моменту, как встревоженный Герман подошел к Антону, тот успел сесть, завалиться набок и перекатиться на спину. Его губы и руки дрожали, глаза были расширены в крайней степени ужаса.

– Что со мной? – жалобно прошептал Антон.

– Постарайтесь быть предельно честным – какие у вас симптомы? – потребовал гид, и сам донельзя напуганный происходящим.

– Я не могу понять… не знаю…

– Рауль, надо дать ему воды! – призвал Герман.

– Все будет хорошо, – попытался успокоить начинавшего биться в молчаливой истерике Антона гид, чье собственное беспокойство лишь возрастало. – Давайте так… Я буду перечислять симптомы, а вы будете говорить, чувствуете ли что-то подобное, хорошо? – Антон промолчал, но он столь пристально уставился на Рауля, что тот счел это за положительный ответ и потому начал: – Голова болит?

– Не знаю… – далеко не сразу отозвался Антон сдавленным голосом. – Да, кажется…

– Кружилась, прежде чем вы упали? Дышать было тяжело?

– Не помню… наверное…

– Рауль, надо

– Я не могу вста-а-а-а-а-ать!.. – взвыл вдруг пострадавший.

– Держите! Выпейте! – Открутив крышку, Герман протянул ему легко найденную емкость с прозрачной жидкостью внутри. Антон попытался было отмахнуться вялой рукой, но Герман нетерпеливо сунул ему ее в лицо и заставил сделать пару глотков.

– Это точно не горная болезнь, – сухо сказал Герман Раулю и тут же пожалел об этом, поскольку Антон не своим голосом вскричал:

– Горная болезнь? Что-о? – Приподняв голову, он принялся таращить на обоих возвышавшихся над ним мужчин испуганные глаза. – Горная болезнь? Я умираю? Да?

– Сохраняйте спокойствие, вам не о чем переживать… – произнес было гид, но Антон не дал ему закончить мысль до конца.

– Все!! – Запаниковав, он принялся метаться и колотить руками по земле так, что и Рауль, и Герман, не сговариваясь, принялись слегка его придерживать. – Приехали, да?! Так это все со мной… это все потому, что у меня голова и легкие опухли, да? Опухли ведь? Не смейте от меня ничего скрывать!

– Что, о чем вы говорите? – непонимающе залепетал гид.

– Да про опухоль головы!..

– Вы, наверное, имеете в виду отек мозга? – зачем-то уточнил Рауль, что привело Антона в еще большее исступление.

– Вот, пожалуйста! – возопил он. – Отек, я же говорю! Я знаю все эти вещи! Я фильм смотрел! В горах всегда так! В фильме про горы положительный герой всегда так заканчивает! Да чтоб вас всех! – Антон вдруг резко обмяк и захныкал.

– Успокойтесь, успокойтесь, успокойтесь! – взмолился гид. – Нет у вас никакого отека! Нет и быть не может! Мы на такой высоте, где горной болезни в принципе быть не может! Скорее всего, на вас просто повлияла та степень страха, который вы испытываете, находясь далеко от земли…

– Ну все, я помру, – продолжал причитать Антон, совершенно его не слушая. – Вы оба вместо того, чтобы время терять, попробовали бы сделать хоть что-то, чтобы меня спасти! Сволочи, изверги! Дай таблетку. Я фильм смотрел, альпинистам дают таблетку при этих отеках. Я знаю, у тебя должна быть такая!

Чуть поразмыслив, Рауль снял со спины рюкзак. Но даже если такая таблетка у него и впрямь лежала среди других медикаментов, то верхом бессмыслия было бы давать ее кому-то тогда, когда на самом деле она не требовалась, подумал Герман. Придвинувшись к раскрывшему рюкзак в поисках аптечки гиду, он тихо шепнул ему на ухо:

– Я надеюсь, что ты полез за простым успокоительным.

Рауль посмотрел куда-то прямо перед собой, соображая, затем вновь обратил взгляд в недра рюкзака. Вскоре он достал оттуда какую-то выбранную на свое усмотрение таблетку. Антон запил ее тремя большими глотками и обессиленно откинулся на спину. С тяжелым вздохом Герман поднялся на ноги, сделал несколько шагов по направлению к краю тропы, потягиваясь, и мрачно всмотрелся в некогда восхищавший его пейзаж.

Через некоторое время после этого из рации гида раздался голос Минсу.

– Прием. Рауль, доложите обстановку. – Он звучал на удивление жестко. Гид нажал на кнопку на тангенте.

– Все в порядке… – начал было он.

– Вижу вас в бинокль. Почему остановились?

– Небольшой привал, – выдавил из себя гид. Герман, до того водивший взглядом по верхушкам елей в попытке понять, откуда рассматривает их сейчас Минсу, покосился на Рауля с неодобрением.

– Ты никому не собираешься сообщать о произошедшем? – спросил он по-французски, когда рация гида умолкла.

– Мне придется… если где-то через полчаса ему не полегчает, – ответил Рауль, поднимаясь на ноги и посматривая на Антона то ли хмуро, то ли рассеянно. Не понимая, о чем речь, тот вперил в гида все еще тусклый, но тем не менее полный подозрений взгляд. Рауль тяжело вздохнул. В воздухе повисла тишина.

Безотчетно глядевший некоторое время на яркую куртку гида Герман поймал себя на мысли, что может смотреть куда угодно, но только не Раулю в глаза. Однако он тут же заставил себя это сделать. Слегка склонив голову, тот неподвижно стоял, посматривая куда-то вправо от себя; гид вдруг с горечью сглотнул, и Герман поспешно отвернулся.

А чего Рауль хотел? Мало того, что он поставил под угрозу здоровье уже пострадавшего от этого Антона; мало того, что он наплевал на то, что цели его друга с таким компаньоном могут быть не достигнутыми и вовсе… Все это Герман уже не раз обдумал, все это казалось ему уже давно известным фактом, который оставалось только принять. Чего он принять не мог, так это сам шаг, на который гид решился пойти и который стал главной причиной того, почему сейчас тройка восходителей бездействовала на неопределенной высоте в ожидании хоть малейшего намека на улучшение состояния Антона.

Продажность. Поддаться на подкуп, разменять идеалы на деньги – это же вершина предательства, подумалось Герману. Это предательство других, предательство дела, но самое главное – это предательство себя. Своей совести. Своей добропорядочности. Своей честности. Как можно воспринимать человека, решившегося на то, чтобы предать самого себя?

Но не успел поглощенный этими мыслями Герман определиться, куда именно они его ведут, как заметил, что Рауль поднял голову и теперь смотрел на него, пристально, виновато. Поймав его взгляд, гид, человек, свое отношение к которому Герману требовалось теперь хорошенько обдумать, прежде чем он был бы в состоянии вступить с ним в любой не относящийся непосредственно к плану действий на горе диалог, сделал пару неуверенных шагов в его направлении.

– Герман, я тут подумал… – вымолвил Рауль. Герман сразу же понял, куда вело это вступление, и его в очередной раз за день охватило самое настоящее раздражение.

– Что? – Это короткое слово вырвалось из его уст по-французски столь резко, что гид решился продолжить далеко не сразу. Прочистив горло, он произнес:

– Похоже, нам с тобой надо поговорить.

– Поговорить? О чем? – Видя, что Рауль раскрыл рот, чтобы что-то ответить, Герман поспешил прибавить: – Не думаю, что нам есть о чем говорить. Если только это не связано непосредственно с восхождением, разумеется.

Глаза Рауля беспомощно бегали по лицу Германа некоторое время, прежде чем он, слегка помрачнев, негромко сказал:

– Я понимаю, что ты расстроен, но разве не лучше перестать… ммм… перестать зацикливаться на произошедшем? Все равно уже ничего не изменить…

От этих слов еще пытавшийся держать себя в руках Герман внезапно вспылил.

– Это не произошедшее,

Гид поджал губы, а Герман, заведенный, продолжил:

– Однако мне странно, что ты столь внимателен сейчас к тому, как я ко всему отношусь. В конце концов – это мы уже обсуждали – не такой уж я тебе близкий друг, чтобы ты переживал сейчас за мое состояние или мнение по поводу происходящего. Зная меня хоть немного, нетрудно предугадать, как я отреагирую на то или иное решение. Но тогда, когда следовало бы, обо мне ты не думал и вовсе; хотя все это восхождение целиком затевалось из-за меня, ради меня. Все это, впрочем, ничего, и я это спокойно переживу, опять же – не такой уж я тебе близкий друг… Но знаешь, что я сейчас подумал… Я, конечно, никому ничего сообщать не собираюсь – доносить, ябедничать, да и вообще обсуждать кого-либо за спиной подло, это не в моем стиле… Но думал ли ты о том, как отреагирует Ян, если вдруг каким-то образом узнает о том, что ты сделал? Судя по твоим словам, он такой профессионал, всегда поступает исключительно правильно… Неужели ты думаешь, что он одобрит твои действия?

Лицо Рауля, все это время выслушивавшего Германа со скорбной миной, исказилось. Он посмотрел на него так, будто тот его проклял, – с ужасом, с неверием, возмущением и даже болью. На мгновение он приложил руку к щеке, но тут же одернул ее. Молча потоптавшись на месте, гид отвернулся и отошел куда-то в сторону.

«Сам виноват», – подумал все еще раздраженный Герман, не вполне, впрочем, уверенный в этом выводе. Метущийся, не находящий себе места Рауль, чье лицо в эти минуты походило на застывшую маску, нетвердым шагом направился вдруг к прикрывшему глаза Антону. Постояв возле него некоторое время, гид подошел к неровной каменной стене вплотную, чуть не уперевшись в нее лицом; он поковырял, затем счистил рукой снег с одного из небольших выступов, после чего развернулся и прислонился к скале спиной. В этой неподвижной позе Рауль находился довольно долго, после чего сполз на землю.

– Подстели коврик, – глухо порекомендовал ему Герман, пристально наблюдавший за этими странными и, возможно, даже бессознательными действиями. Но смотревший куда-то на линию горизонта Рауль даже не шелохнулся.

«Плохо, что он все-таки раскис», – прищурился Герман, присаживаясь на один из небольших близлежащих валунов. Теперь уже он почувствовал себя виноватым; Герман пожалел, что высказал гиду все то, что вертелось у него на языке. Каждый из находившейся на горе тройки восходителей и так уже был по-своему расстроен, и усугублять чье-либо подавленное состояние не следовало… Действительно, зачем он подкинул Раулю мысль про Яна? Возможно, тот о произошедшем никогда и не узнает, зато задумавшийся об этом гид уже явно успел начать терзаться и корить себя. Это было совершенно ни к чему. «Наверное, стоило что-то сказать, чтобы хотя бы попытаться помочь гиду вновь воспрянуть духом, все-таки он один ответственен за всех…» – подумалось Герману. Он вновь посмотрел на Рауля – на этот раз тот предстал его взору сидящим, вытянув одну ногу вперед и облокотившись о согнутую в колене другую. Стиснув зубы, он с горечью смотрел в снег перед собой и время от времени перебирал пальцами на руке. Он больше не метался: напротив, гид выглядел уже достаточно спокойным для того, чтобы Герман решил, что это его тоскливое настроение пройдет само. Он остался на месте и выдохнул с облегчением от мысли, что ему не придется сейчас заговаривать с Раулем. И все-таки Германа не оставляло свербящее ощущение, что ему следовало бы подбодрить, пусть даже против воли, человека, которого он когда-то называл своим другом – тем более что нынешнему состоянию гида, как ни крути, поспособствовал не кто иной, как он сам.

В течение последовавшей за этим напряженной пары десятков минут Герман старался ни о чем не думать. Он достал было фотоаппарат, чтобы снять пейзаж, но в итоге не захотел этого делать; да и как-то неправильно было это в то время, когда состояние здоровья одного из участников группы вызывало опасения. Герман взглянул на продолжавшего неподвижно лежать Антона. Кем бы он ни был, какую бы мало-мальскую роль в его жизни ни успел сыграть – ужасно, что с ним такое приключилось. Принимая во внимание все то, что он о нем знал, Герман понимал, что подобного развития событий, в общем-то, не могло не произойти, и все же… Антон, пожалуй, даже если и не был жертвой обстоятельств, то в страдании заслуживал сочувствия – как и любой другой человек на его месте. Герману стало его немного, но по-настоящему жаль. Он поднялся с валуна и неуверенно подошел к нему. На звук похрустывающего снега Антон слегка приоткрыл глаза. Посмотрев на сверкнувшего взглядом бедолагу с некоторой долей сострадания, Герман присел возле него на корточки и негромким, успокаивающим голосом произнес:

– Не переживайте, все обойдется. Скоро вы должны почувствовать себя лучше. Но если уж что… Мы вызовем вертолет, и я сам дотащу вас до него, чтобы вам поскорее смогли оказать квалифицированную помощь.

Антон ничего не ответил; он лишь продолжал молча смотреть на Германа. Тот встал, медленно развернулся и двинулся к тому же валуну, на котором сидел до этого.

Чем больше кругов совершала секундная стрелка, тем чаще Рауль выходил из состояния прострации, в котором все еще время от времени пребывал. В конце концов он принялся с откровенной тревогой поглядывать то и дело на часы – не на те, что лежали у него в глубине одного из карманов куртки, а на часы на своем запястье. Время близилось к установленному им дедлайну в полчаса. После этого ему пришлось бы связаться не только с Минсу, но и с Базой – со всеми вытекающими из этого последствиями. Гид закусил губу; однако вскоре, за несколько минут до истечения срока, Антон завозился на своем месте. Взгляды Рауля и Германа молниеносно обратились к нему, опершемуся на локоть и привставшему, потом медленно севшему. Пробыв в этой позе десяток секунд, Антон поднялся на ноги и глухо, каким-то несвойственным ему басом, произнес, обращаясь к гиду:

– Пошли дальше.

Напрасно поторопившийся встать Рауль попытался вновь выведать у Антона подробности насчет его самочувствия; в ответ тот ограничивался лишь будто заученным словом «нормально».

– Что ж, попробуем продолжить путь, – бросил Рауль Герману как ни в чем не бывало. Тот поднялся с валуна, накинул на плечи рюкзак, и вся группа без лишних слов двинулась дальше.

Рауль

Вплоть до самой Лестницы Мануэля путь проходил по несколько более узкому и крутому, нежели раньше, участку. Дорогой его назвать было нельзя: он петлял, извивался; чтобы переступить с валуна на валун, которыми был усеян путь, приходилось порой помогать себе руками, опираясь о вездесущие каменные глыбы. Однако несмотря на то, что этот участок подвергал восходителей большей физической нагрузке, чем обе тропы до этого, он был вполне безобиден: даже если бы кто-то внезапно оступился или поскользнулся, это было бы совершенно не страшно, поскольку, надежно укрытые от стороннего наблюдателя между скалами, здесь путники попросту не могли никуда сорваться.

Время шло, потихоньку начинало вечереть, а участники восхождения поднимались все выше и выше. Когда из-за каменных нагромождений, теперь уже справа, вновь показался горизонт, Антон принялся то и дело останавливаться и впадать в ступор. Он даже не смотрел вниз или вдаль – он мог просто идти, сгорбившись, глядя себе под ноги, и ни с того ни с сего вдруг одеревенеть. Ничто не помогало вывести его из этого состояния; приходилось ждать, пока он выйдет из него сам, что в среднем, впрочем, не занимало у него дольше минуты. В одну из таких остановок Герману показалось, что Антон стучит зубами – и вовсе не от холода на этом пронизываемом время от времени ветром участке пути. Рауль изо всех сил пытался подбадривать Антона, как только тот снова останавливался; однако, поскольку его собственное состояние в последние часы было далеко не уравновешенным, казалось, что каждый раз был для него самым настоящим ударом, подводившим отчаивающегося сильнейшим образом гида к нервному срыву.

На Лестнице Мануэля Антон все никак не мог заставить себя влезть на три с половиной метра в высоту, отделявших группу от плато: он вцепился руками в первую же ступень, да так и замер. Раулю пришлось потратить немало времени на то, чтобы убедить его в безопасности этой природной конструкции. Антон было внял его словам, но, взобравшись на середину, снова застыл: перед ним прямо по курсу открывался новый вид на окружавшие О-дё-Лям просторы, еще выше, еще красивее – для кого-то; а для кого-то только страшнее. Тогда Рауль влез к нему и помог взобраться, подталкивая снизу. Едва Антон оказался на плато, как поспешил отползти на четвереньках подальше от внушавшего ему столько страха края. Только в этот миг Герман с неудовольствием отметил про себя, что трекинговых палок, которые он отдал Антону, в его руках, как и в руках Рауля, не было; осмотревшись, он догадался, что они, скорее всего, остались в месте последней вынужденной затянувшейся остановки.

Рауль тем временем вскарабкался наверх, после чего настал черед Германа подниматься по Лестнице. Гид проследил за тем, как он без особых затруднений преодолел препятствие, после чего, хоть и слегка отсутствующе, но все же улыбнулся ему. Герман кивнул и попытался выдавить улыбку в ответ – все-таки такое свершение! – но даже сам не смог не признать, что это, пожалуй, вышло у него довольно жалко.

XXIV

Перед глазами Германа раскинулось огромное плато. В ширину оно было не менее тридцати метров, а в длину так вообще уходило на неизвестное расстояние, заканчиваясь лишь там, где словно из ниоткуда вырастала зубчатая каменная глыба размером с небольшой частный домик. Край вместе со скрывающимся за ним обрывом был далеко справа, слева же плато примыкало к основной части горы – за поначалу еще отвесными стенами начинались все мыслимые и немыслимые уклоны, неровности, трещины, тут и там торчащие уступы, гребни, иглы среди каменных и местами заледенелых громад. Они образовывали собой склон, непригодный для скалолазания, но который, зная путь, довольно легко можно было обойти, чтобы пробраться к находившемуся далеко в той стороне пику. Этот путь начинался где-то совсем рядом, в одном из узких проемов между стенами, к которым поспешно отполз Антон. Плюхнувшись в снег, он подтянул к себе колени и прижался к каменной поверхности спиной с еще надетым на нее рюкзаком. С болью блондин закатил глаза и запрокинул защищенную каской голову; он будто хотел вжаться в эту скалу, слиться с ней воедино, лишь бы находиться как можно дальше от обрыва.

Стоявший возле желтого флага – очередной контрольной точки – Рауль вроде бы продолжал провожать взобравшегося наверх Германа взглядом, но не успел тот сделать и пару шагов вглубь плато, как стало очевидно, что в действительности гид смотрел куда-то сквозь него. Герман немного прошелся, озираясь по сторонам. На плато было безветренно. Его плоскость была практически ровной, укутанной плавными волнами снега, и лишь кое-где попадались скатившиеся в свое время со склонов куски скал маленьких и средних размеров – самый большой из них, казалось, едва достигал половины роста Германа. Снег здесь, как и на протяжении всего пути восходителей до сих пор, лежал мягкий, рассыпчатый, но слой его был значительно толще – Герман сразу же смекнул, что для того, чтобы поставить палатку, придется в выбранном для нее месте его как-то примять.

Готовый к решительным действиям, Герман обернулся и застал как Антона, так и гида в прежних позах. Солнце тем временем уже вплотную подходило к оставшейся на западе цепи гор, золотя их порозовевшие вершины и погружая весь остальной мир в голубовато-сизый цвет. Закусив на мгновение губу, Герман подошел к Раулю.

– Где мы будем ставить палатку? – спросил он.

Все еще стоявший лицом к Лестнице гид обернулся так резко и испуганно, будто его застали врасплох. Сразу же вслед за этим он скорбно приподнял брови у переносицы и молча двинулся по направлению к центру плато по доходившему ему местами до середины икр свежему слою снега, лежавшего на вмерзшей в каменную поверхность застарелой твердой корке. Герман пошел за ним. Остановившись было в намеченной точке, Рауль сделал еще пару шагов, потоптался на месте и кивнул.

– Здесь, – глухим голосом сказал он.

Гид скинул рюкзак на землю, и Герман последовал его примеру. Вдвоем они

Герман решил не заострять внимание на царившем вокруг него хаосе, а направить вместо этого всю свою энергию в дело. Площадка была готова; теперь можно было заняться, наконец, и самой палаткой. Он осмотрелся и насторожился: рюкзака Рауля, прежде то и дело попадавшегося ему на глаза, нигде не было. Сам гид бесцельно топтался в прежнем углу и, глядя оттуда примерно на центр площадки, беззвучно шевелил губами. Со стороны можно было подумать, что он делал какие-то подсчеты.

– Рауль! – окликнул его Герман, но тот этого будто не услышал. Тогда Герман уже с трудом скрывая свое недовольство и нетерпение, позвал его снова: – Рауль!

Гид поднял голову. Он взглянул на Германа, но на лице его была написана отстраненность: он то ли смотрел на его переносицу, то ли и вовсе сквозь него.

– Куда ты дел свой рюкзак? – спросил Герман. – Палатка в нем?

– В нем, – сказав это с долей озадаченности в бесцветном голосе, гид покрутился на месте. После этого он резко замер и, постояв пару мгновений, ринулся сначала к одному небольшому откинутому им и Германом в сторону холмику снега, потом к другому, из-под которого и вытащил свой рюкзак.

– Видимо, случайно присыпал… – отряхивая его, пробормотал Рауль себе под нос. Герман посмотрел на него с неодобрением и беспокойством.

– Ты нормально себя чувствуешь?

Потерянно рассматривавший рюкзак гид утвердительно кивнул.

– Мне непривычно видеть такую твою рассеянность. Соберись, пожалуйста. Ладно этот, он нам совершенно не помощник, – Герман махнул рукой в сторону Антона, – но ведь ты проделывал все это сотни раз, верно?

– Верно… – Гид поставил рюкзак на землю, наклонился и отцепил от него сложенную палатку.

– Давай я расчехлю, – предложил Герман, протягивая руки, и Рауль послушно передал ему увесистый сверток. – Ты уже сообщил Минсу о том, что мы на месте? – спросил он, вдруг отчетливо осознав, что этого до сих пор не произошло.

– Я как раз собирался, – ухватился за мысль гид. Тут же установив связь с помощником, он неторопливо отошел в сторону огромной глыбы на конце плато, так что детали его разговора с Минсу Герман не слышал. Он тем временем решил попытаться собрать палатку самостоятельно. Герман достал из чехла исполненное в бледной комбинации серого и салатового цветов полотнище. Эта штурмовая палатка была рассчитана на двух человек, учитывая потребность каждого в небольшом личном пространстве; Герману, Раулю и Антону же предстояло каким-то образом ютиться в ней втроем.

Он разложил ткань на земле перед собой. С различными типами современных палаток жизнь его уже сталкивала, но непосредственно с такой, как эта, – ни разу. Лишь в общих чертах Герман понимал, как ее собрать; положив руки на бедра, он принялся напряженно продумывать свой план действий. Герман осознавал, что рано или поздно ему все-таки потребуется помощь Рауля. Герман взглянул на гида украдкой – тот, кажется, еще что-то обговаривал с Минсу. Он продвинулся чуть ближе к краю плато; этот край слегка уходил вниз, слой снега там был тоньше, а возле самого обрыва поверхность поблескивала так, будто была заледенелой.

Герман опознал среди груды ткани днище, верхнюю часть и вход – он же выход. Сразу же вслед за этим мужчина подвинул палатку в то место на площадке, где, по его представлению, она должна была быть установлена – не в самом центре, но и не впритык к сугробам. «Вход должен находиться с другой стороны от углублений в земле, оврагов, обрывов и тому подобного…» – напомнил себе Герман фразу, некогда вычитанную на каком-то туристическом сайте. Развернув полотнище так, чтобы задняя стенка палатки, противоположная входу, была обращена к краю плато, расстояние до которого составляло не менее десяти метров, Герман принялся собирать дуги, напряженно думая при этом о том, что не нашел какие-либо штыри, призванные надежно зафиксировать основание палатки на снежной поверхности. На свой страх и риск Герман решил на время отставить этот вопрос в сторону и заняться тем, что знал, а именно: продеть дуги сквозь специально предназначенные для этого полости в полотнище. Однако хоть с одной дугой он справился безо всяких проблем, вторую у него почему-то никак не получалось протолкнуть вперед дальше середины, и в целом палатка не расправлялась так, как он на то рассчитывал. Герман осознавал, что причина этого, скорее всего, крылась именно в том, что края не были еще закреплены на земле; однако он никак не мог придумать, как бы это проделать, а гид все еще явно был чем-то занят, раз не присоединился до сих пор к участию в сборке. Озадаченно взиравший на груду ткани перед собой Герман решился его слегка поторопить и потому громко воскликнул:

– Рауль, как закончишь, подойди, пожалуйста!

Ответом ему была звенящая застывшая тишина. Даже сквозь все еще настойчиво лезший в голову анализ возможных действий это показалось Герману странным. С подозрением нахмурившись, он повернулся в ту сторону, куда удалился Рауль. На сей раз тот почему-то находился в совсем уже опасной близости от скользкого края плато – до обрыва его отделяло шага три, не больше. Ссутулившийся, гид рассеянно поглаживал свои плечи скрещенными на груди руками и неотрывно смотрел куда-то вниз.

– Рауль! – еще громче окликнул его Герман. Это вышло у него более резко и нервно, зато гид, наконец, обратил к нему свое лицо. – Нужна твоя помощь!

Продолжая держать руки на бедрах, Герман неподвижно стоял в ожидании гида – тот скорым шагом выдвинулся в его направлении. Когда Рауль приблизился, Герман окинул его пристальным взглядом. Подыскать объяснений до такой степени странному поведению Рауля ему не удавалось; гида будто кто-то околдовал, заставляя время от времени ни с того ни с сего погружаться в транс. То, что все это сопровождалось молчанием, Германа тяготило еще сильнее, но самому ему сказать было нечего, а единственным, что вымолвил Рауль, скользнув взглядом по палатке, было негромкое:

– Что тут у нас…

Наскоро осмотрев материю

– Так вот как это делается… – пробормотал Герман, протягивая свой ледоруб, которым гид закрепил третий угол. После этого Рауль попросил его придержать полотно в паре мест, а сам достал из отдельного кармана в своем рюкзаке какие-то крепления вроде тех штырей, что Герман искал изначально. Он вдел вторую дугу и сцепил ее с первой в месте их пересечения, после чего принялся усиливать крепление оснований, чтобы ледорубы можно было спокойно вытащить при первой же необходимости.

«Неужели он на меня обиделся? – размышлял тем временем посматривавший на гида исподлобья Герман. – За мои слова насчет Яна? Но почему его это настолько задело? Или же они заставили его, наконец, вдуматься в то, что он натворил, и теперь он не может принять это, простить самого себя?»

Мысли продолжавшего придерживать палатку Германа были внезапно прерваны тем, что слева от себя он заметил какое-то подозрительное движение. Слегка повернув туда голову, он понял, что источником этого движения был Антон: как оказалось, тот отлепился от стены и слегка отполз от нее на четвереньках, скинув в самом начале этого пути рюкзак. Еще мгновение он двигался медленно, нерешительно, глядя куда-то вперед; а потом неожиданно прибавил скорости, оторвал руки от земли, вскочив вместе с тем на ноги, и принялся бежать во всю прыть.

«Сумасшедший! Что он творит?» – промелькнуло в голове у Германа, и он чуть было не отпустил полотнище палатки и не сорвался с места для того, чтобы перехватить и удержать еще явно не очень трезво мыслившего Антона, стремительно двигавшегося в направлении опасного участка рядом с обрывом. Однако пробежавший десяток метров за спиной Германа Антон вдруг хлопнулся на землю и замер; после этого, неуклюже извиваясь, он медленно пополз к краю плато. Немного не доходя до него, блондин поднялся на четвереньки. Не имевшему ни малейшего понятия о том, что было у Антона на уме, Герману пришлось развернуть голову через правое плечо, чтобы не терять его из поля зрения. Тот некоторое время вытягивал шею в разные стороны; судя по всему, это помогало ему осматривать расстилавшуюся внизу округу.

«Может, так он пытается привыкнуть к новой реальности, которая застигла его на этой высоте?» – неуверенно предположил Герман. Но не успел он об этом подумать, как вдруг Антон резко, как подкошенный, упал на землю и с помощью рук сдвинулся чуть ли не на самый край обрыва.

– Что он делает?! – воскликнул Герман, выпуская из рук ткань палатки. Он молниеносно подскочил к Антону и схватил его, начавшего из положения лежа припадать вдоль края то вправо, то влево, за полы куртки. – Подайтесь назад! Аккуратно, иначе свалитесь! – воскликнул Герман. При этом он сам потянул Антона на себя. Оттащив его таким образом от края по поверхности, которая и впрямь оказалась слегка заледенелой и оттого немного скользкой, Герман не выпустил его полностью из рук даже тогда, когда под обоими мужчинами уже был слой рыхлого снега. Однако хватку он ослабил; почувствовавший это Антон, до того не особенно сильно сопротивлявшийся, перевернулся на спину. Не зная, что он предпримет дальше, Герман вновь цепко схватил его, на этот раз за плечи, одновременно с чем Антон плаксиво сморщил лицо и, хныкая, принялся несильно бить Германа ладонями по рукам. Недовольный тем, что именно ему приходилось со всем этим разбираться, тот оглянулся на Рауля. Гид, казалось, сосредоточился на сборке палатки так, что ничего вокруг себя не видел; возможно, он даже не заметил еще отсутствия Германа в непосредственной близи от себя. Герман повернул свое нахмуренное лицо к Антону – выглядевший как насупившийся ребенок, тот бил его ладонями по рукам все слабее и слабее, пока, наконец, и вовсе не бросил попытки отбиться. Тогда Герман помог ему привстать; придерживая Антона за талию, он сделал с ним несколько шагов вглубь плато, подальше от края. Немного не доходя до палатки, Герман остановился и сказал:

– Постойте здесь. А лучше сядьте. Палатка скоро будет готова. Там вы почувствуете себя в безопасности.

Антон послушно опустился в снег. Герман подошел к гиду, чтобы помочь, но тот как раз заканчивал установку. Рауль отступил на шаг назад, задумчиво осматривая свою работу, и постучал несколько раз ладонью о ладонь – в какой-то момент он, невзирая на холод, снял перчатки. Но не успел гид наклониться и расстегнуть молнию, скрывавшую обращенный фасадом к горе вход в палатку, как в этот же самый миг сидевший смирно Антон ни с того ни с сего сорвался с места. Даже не распрямляясь в полный рост, он ринулся к палатке и буквально влетел в нее головой вперед.

– Стойте! Подождите! – крикнул бросившийся к нему Герман. Лишь каким-то чудом ему удалось схватить Антона за ногу и не напороться при этом на один из острых шипов кошки. Тот брыкался, стремясь подтянуть к себе колено второй ноги. В одну из таких попыток шип, закрепленной на этой ступне, проскреб полотнище в основании палатки, и в натянутой на каркас ткани зазияла небольшая прорезь.

– Да подождите же! – рявкнул силившийся вытащить из палатки отчаянно рвавшегося вперед Антона Герман. Тот дернулся еще пару раз и вдруг затих. При этом он вытянул назад свободную ногу, и Герман осторожно опустил рядом вторую; на всякий случай он решил пока придержать обе в районе икр. Антону удалось забраться внутрь лишь наполовину: туловище ниже его бедер оказалось полностью на свежем воздухе. Он явно не ожидал, что попадет всего лишь в тамбур и что для того, чтобы добраться до находившейся под внешним тентом палатки, требовалось расстегнуть ведущий в нее второй вход. Антон то ли не сумел этого сделать, то ли решил, что маленький тамбур и есть вся палатка, то ли вообще до конца не понимал, что происходило вокруг него и что творил он сам.

Слегка придавливавший Антона за ноги к земле Герман взглянул на гида через плечо. Как оказалось, все это время тот неподвижно стоял за его спиной с самым что ни на есть отсутствующим видом.

– Рауль! Ты что, не видишь, что происходит? – с нескрываемым возмущением воскликнул Герман. Гид вдруг захлопал глазами так, будто слова Германа пробудили его

Горный воздух на каждого действует по-своему, тут же вспомнилась ему какая-то избитая фраза; однако не может же квалифицированный альпинист на высоте, не доходящий даже до отметки в тысячу метров, вдруг просто так начать вести себя настолько неадекватно?

Пока Герман сверлил Рауля недоуменным взглядом, тот наклонился и ловко отстегнул кошки от обеих ступней Антона, ноги которого Герман продолжал придерживать.

– Да. – Сказав это самому себе, нежели кому-то еще, Рауль разогнулся, после чего добавил, обращаясь к Антону: – Вылезайте, пожалуйста.

Тот даже не шелохнулся.

– Покиньте палатку, – спокойно, но настойчиво попросил гид.

Герман тряхнул Антона за ноги, и только тогда тот зашевелился; громко засопев, он поднялся на четвереньки, подался назад, после чего явил обоим другим участникам восхождения свое наполовину недовольное, наполовину унылое лицо.

– Надо обустроить палатку изнутри, и тогда мы все сможем в ней расположиться. Потом будет ужин. – Гид выглядел по-прежнему отстраненным; он смотрел куда-то вдаль. Однако, как только Герману удалось усадить Антона в одном из углов расчищенной площадки, Рауль активно принялся за дело.

Пока он расстилал внутри палатки коврики, Герман, не сразу рискнувший оставить Антона без присмотра, быстро сбегал за его валявшимся у скалы рюкзаком. Вернулся он к тому моменту, когда гид уже успел расстегнуть специально предназначенное для вентиляции место в задней стенке палатки. После этого Рауль включил уже установленную им внутри горелку, чтобы прогреть помещение; сделав это, он запустил Антона и Германа внутрь.

Забравшись в палатку последним, Рауль первым же делом поинтересовался, не замерзли ли у его подопечных конечности. Герман, снимавший с себя в этот миг каску, лишь пожал плечами – в плане температуры он чувствовал себя вполне комфортно, да и в целом, на его взгляд, на горе, по крайней мере на этой высоте, не было многим холоднее, чем на земле. Только ветер доставлял порой неудобство; он словно пронизывал защищенное, казалось бы, теплой одеждой тело тысячами ледяных игл. Но, к счастью, такие порывы были редки и долго не длились, а на плато ветра будто бы и вовсе не было.

Как бы то ни было, Рауля ни безмолвный ответ Германа, ни молчание съежившегося в одном из углов палатки Антона, кажется, и вовсе не интересовали, поскольку, не дожидаясь реакции, он залез в свою высотную аптечку и достал оттуда несколько химических грелок. Вновь пожав плечами, Герман расшнуровал ботинки, прилепил по одной к носку на каждой ступне и обулся. Проследивший за его действиями Антон последовал его примеру.

Рауль принялся готовить ужин. Обеда у восходителей в этот день не было, и Герман осознал это только сейчас – и то потому, что у него внезапно заурчало в животе. Гид сосредоточенно манипулировал провизией и посудой с необходимыми аккуратностью и точностью. Он был спокоен и уже не смотрел сквозь предметы, а концентрировался на том, что требовало его внимания. Казалось, что он уже вел себя как обычно; но Германа не отпускала некая настороженность.

Приготовление еды не заняло у Рауля много времени. На ужин у троих восходителей были залитая кипятком каша быстрого приготовления и сырокопченые колбаски, которые мужчины запили сладким чаем. Единственными словами, прозвучавшими во время еды, была поступившая от Рауля информация о том, что навстречу вершине вся их тройка должна будет направиться засветло и что в соответствии с этим подъем назначен на пять часов утра. Знавший об этом Герман ответил кратким «хорошо»; Антон глухо поворчал, но особо возмущаться не стал.

Антон на глазах приходил в себя по мере того, как наедался и отогревался возле газовой горелки. После перекуса он расстелил с помощью Рауля свой спальный мешок. Вытащив помимо него какие-то другие необходимые ему вещи, Антон положил рюкзак в угол; слегка примяв его, он вальяжно откинулся и принялся с ухмылкой, которая показалась Герману наглой и мерзкой, поглядывать то на него, то на Рауля. Пока гид собирал посуду, Антон взял в руки выданный ему Катовым аккумулятор и поставил смартфон на зарядку.

До отбоя оставалось совсем немного времени; но Герману и его совершенно нечем было занять. Он был бы и рад лечь хоть сейчас, однако в отличие от всех предыдущих дней на этот раз под вечер впервые не чувствовал никакой усталости, а с продолжавшими еще бодрствовать Раулем и Антоном заснуть он бы тем более не смог. В какой-то момент он бросил взгляд на Антона, лицо которого было подсвечено экраном смартфона, и отметил, что тот смотрел не в устройство. Нет, взгляд Антона был прикован к гиду; слегка склонив голову набок, он взирал на него, практически не мигая, с превеликим интересом. Тогда Герман и сам перевел взгляд на Рауля. Гид беззвучно шевелил губами, скорбно всматриваясь в газовую горелку; кроме этого, ничего особенного с его стороны не происходило. Недоумевающий, чем это зрелище могло заслужить столько внимания, Герман вновь посмотрел на Антона, и тот, ехидно ухмыльнувшись, ни с того ни с сего обратился к Раулю:

– Что, грехи замаливаешь?

Моментально сомкнув рот, гид медленно повернул к Антону свое лицо.

– Что вы сказали?

– Ты все слышал.

Гид, прежде сидевший довольно расслабленно, вытянулся.

«Неужто даже Антон осуждает Рауля за согласие вести его наверх? – промелькнуло в голове у Германа. – Конечно, осуждает… Хотя… Разве в конечном итоге он не сам на этом настаивал?»

И тут перед его глазами начало разворачиваться нечто странное. У Рауля отчетливо затряслись руки. В попытке чем-то их занять он начал лихорадочно перебирать ткань своего спального мешка так, будто что-то искал, и вскоре его хаотично забегавший по палатке взор уперся в собственный рюкзак. Гид придвинул его поближе к себе и начал копошиться внутри; губы его тоже слегка подрагивали. Наконец Рауль добрался до аптечки. Он не извлекал ее из рюкзака полностью, но со стороны озадаченно следившего за действиями гида Германа было видно, что пару мгновений он, раздумывая, держал ее в руках, после чего засунул обратно в предназначенное для нее отделение. Вытащив налобный фонарь, Рауль застегнул рюкзак, отставил его в сторону, накинул на себя снятый к этому времени пуховик, и его руки потянулись к чехлу, в котором он хранил свои кошки.

– Куда ты собрался? – тихо, но встревоженно спросил Герман. Рауль ненадолго замер, после чего прочистил горло и довольно спокойно, что никак не вязалось с его внешним видом, произнес, глядя в пол:

– Мне надо пройтись… ммм… поговорить с Базой. Сидите здесь.

Гид расстегнул было палатку, но тут же обернулся через плечо.

– Мне жаль, что я тебя подвел. Мне… свойственно подводить людей, когда мне хотелось бы этого меньше всего.

– Давай уже просто доделаем то, что начали, – только и смог выдавить из себя в ответ на это Герман. Рауль кивнул. Сразу же вслед за этим он вышел из палатки и застегнул ее снаружи.

Снег под ботинками гида еще некоторое время поскрипывал, но вскоре полностью затих. Недоумевающий Герман скрестил руки на груди и уставился на выход из палатки с каким-то тяжелым осадком.

XXV

– И что с ним такое творится… – пробормотав себе это под нос, Герман покачал головой.

– Чувствует, что я что-то знаю, – хмыкнул Антон. – Видал, как он мой взгляд весь вечер избегает?

Он впервые за долгое время заговорил с Германом, и его слова вызвали в молодом человеке лишь недоумение. Он немного помолчал, разглядывая Антона внимательно, изучающе. Только сейчас Герман заметил на его лице редкую бесцветную щетину – еще вчера ее, кажется, и в помине не было.

– Нет, – ответил Герман наконец. – Ваш последний комментарий его, разумеется, задел, но поверьте, он и до этого был на взводе.

Антон хмыкнул, взирая на собеседника так пристально, что тому стало не по себе. Некоторое время в палатке господствовало напряженное молчание. Ухмылявшийся Антон почти не мигал; пару раз он приоткрывал рот, будто его так и подмывало что-то сказать. Германа начинали одолевать противоречивые чувства. С одной стороны, он видел, что Антон хотел что-то сообщить, и это разжигало в нем любопытство; но с другой – интуиция подсказывала, что ему этого, скорее всего, лучше было и вовсе не знать. От человека напротив он еще ни разу не получал ничего ни существенного, ни приятного. Чтобы не провоцировать его, Герман отвел взгляд. Однако, помолчав еще немного, Антон все же решился разрушить тишину. Он едко поинтересовался:

– А вы прямо хорошие такие друзья? Хорошо его знаешь?

– Насколько это возможно, когда живешь в другой стране и видишься раз в год.

– Ммм, – протянул Антон. – А как тебе понравилось то, что ты нашел о нем в интернете?

Герман устремил на него слегка озадаченный взор.

– Я не искал его в интернете.

– Вообще? – поднял бровь Антон. Герман снова пожал плечами.

– Вообще.

Антон хмыкнул.

– А зря. Я на первой же стоянке вбил его в поисковик. И обнаружил кое-что любопытное. – Он прищурился и хитро улыбнулся, немного подавшись вперед. – Точнее, не обнаружил ничего. Вот это и есть самое любопытное. Такое впечатление, что всемирная сеть, кроме затрапезного сайта этой вот походной компании, совершенно ничего не знает о существовании швейцарского альпиниста по имени Рауль Верли, – сказав это глубокомысленным тоном, Антон вновь откинулся на рюкзак.

– В этом как раз нет ничего удивительного, – живо отозвался Герман; его голос зазвучал строго. – У Рауля особый взгляд на интернет и свое присутствие в нем. Его уже пару лет как нет в соцсетях.

– С чего бы это, – ехидно произнес Антон. Начинается, подумал Герман; и все же он почувствовал себя обязанным уточнить:

– Вы о чем?

– Ты что, думаешь, что молодой и нормальный вроде бы мужчина может просто так, ни с того ни с сего, отказаться от соцсетей?

– Разумеется, – отрезал Герман. – Просто Рауль вдумался во все их плюсы и минусы. И никакого повода для критики этот его выбор не дает. Он тоже живет полноценной современной жизнью, просто живого общения в ней у него в разы больше, чем у многих из нас…

– Ха. Может, тоже полностью откажешься от соцсетей, раз ты такой с ним согласный? А, программист? – фыркнул Антон, насмешливо подчеркнув последнее слово.

– Не обязательно быть согласным, чтобы понимать и принимать точку зрения другого человека, – сухо изрек Герман. – Рауль проводит много времени на природе. У него особые интересы; эти его интересы невозможно подменить умещающимся на ладони устройством, вот и все. А с клиентами и друзьями, в конце концов, можно и по телефону связаться.

Антон снова усмехнулся.

– Айгер, Монблан, Эльбрус и еще черт знает что. Ты никогда не вдумывался в то, что раз он такой выдающийся альпинист, то он явно должен был бы быть хоть немного известен? Что на просторах интернета – не в соцсетях, а в открытом доступе – о нем должна была бы быть хоть какая-то информация?

– Некоторые люди сознательно не желают становиться известными, опасаясь за неприкосновенность частной жизни, – Герман пожал плечами, хоть и не очень уверенно, – и просят сохранять свое имя в тайне. Тут тоже все вполне согласуется…

Антон хитро прищурился.

– Жаль тебя огорчать… хотя кого я обманываю, не жаль. Наоборот, я люблю такие моменты истины…

– Лучше остановитесь, – резко перебил его Герман. – Я понимаю, какую цель вы преследуете. Мне не нужна от вас клевета на человека, будь то мой друг или простой прохожий.

– Клевета? – Антон приподнял брови. – Знаешь, я ведь не дурак. Не такой доверчивый и наивный, как ты. Сначала я просто хотел вывести его на чистую воду, выяснив, правда ли он покорил хоть одну из тех гор, что перечислил у костра, или же просто рисуется. И знаешь, что? Никакой информации о его персоне не было. Ни-ка-кой. Но прежде чем обличить его, я решил дать ему последний шанс. Я, знаешь ли, профи в работе с поисковыми системами. Я попробовал несколько комбинаций, и в конце концов… Гениальный с моей стороны ход. Я вбил в поисковик три слова: «альпинист Верли Швейцария». И вот тут я нашел кое-что действительно интересное.

– Не уверен, что хочу это знать, – осторожно сказал Герман. При последних словах Антона он несколько похолодел. Он припомнил, как на протяжении большей части похода тот то и дело отпускал какие-то странные комментарии на тему достижений Рауля; Герман их не понимал, ему казалось, что не понимал их и гид, но вдруг ему это только казалось?.. Он и так уже успел испытать слишком много негативных эмоций для одного дня. Еще одно разочарование было ему совершенно ни к чему.

– О, хочешь, хочешь, – заверил его Антон, отсоединяя смартфон от аккумулятора и включая экран, на котором незамедлительно принялся что-то искать. – По-хорошему ты бы должен меня умолять, чтобы я приоткрыл тебе завесу тайны; а я, видишь, сам тебе ее на блюдечке преподношу.

– Не бескорыстно, – тут же возразил Герман. – Вы делаете это только потому, что уверены, что мне это почему-то не понравится, и получаете какое-то бесчеловечное удовольствие от этого предвкушения. Постыдились бы.

– А ты

– Чтобы с таким, как он, да добровольно в горы идти после такого?

Герман прищурился. Происходившее казалось ему попросту нелепым. И все же последние слова собеседника его насторожили; пару мгновений поколебавшись, он хоть и с неудовольствием, но все же принял смартфон из рук Антона.

– Полистай, там три скриншота, – таинственно добавил тот.

На экране была напечатанная на английском языке статья трехлетней давности с заголовком:

МАТТЕРХОРН ПОЖИНАЕТ СВОЙ ПЕРВЫЙ УРОЖАЙ В ЭТОМ ГОДУ.

ТРАГЕДИЯ ИЛИ ПРОДУМАННЫЙ ХОД?

Более сотни свидетелей оказались невольно причастными к драме, разыгравшейся днем ранее на склоне горы Маттерхорн (Церматт, Вале, Швейцария). В рамках акции амбициозное восхождение по одному из опаснейших маршрутов было призвано собрать средства для постройки школы скалолазания в одной из коммун соседнего кантона. Взгляды зрителей были прикованы к вершине, однако в назначенное время группа в составе двух человек там так и не появилась. Вечером в базовый лагерь вернулся только один из альпинистов. Отправленный вверх спасательный отряд смог обнаружить второго на высоте около двух тысяч метров.

На данный момент уже установлено, что он погиб в результате падения; привязанный к нему страховочный трос оказался перерезанным неким острым предметом. Все указывает на то, что во время подъема что-то пошло не так, и в попытке спасти свою шкуру один из альпинистов хладнокровно обрубил веревку, обрекая тем самым второго на гибель, – при условии, что это не было заранее продуманным планом. По возвращении выживший по имени Мануэль Верли воздержался от комментариев. Из-за его отказа сотрудничать спасатели совместно с уже привлеченной к событиям полицией до сих пор пытаются восстановить детали произошедшего. Надеемся, что виновные получат по заслугам. Не секрет, что в горах частенько происходят довольно сомнительные трагедии, в ходе расследования которых, несмотря на очевидность произошедшего, не удается привлечь так называемых напарников погибших альпинистов к ответственности. Все то, что списывается на несчастный случай, может таить в себе слишком много темных секретов – об этом не должны забывать пытливые умы наших читателей…

Герман бегло просмотрел статью и с облегчением выдохнул. Он бросил взгляд на следовавшую за текстом фотографию, на которой был изображен мужчина в шапке и очках – это был сильно смазанный, будто бы случайно снятый, крупный план. Герман вернул Антону смартфон со словами:

– И что?

– И что? Присмотрись к фамилии убийцы.

– Вы серьезно? – Герман даже усмехнулся, не понимая, шутит Антон или нет. Тот промолчал; на губах его заиграла ироничная и вместе с тем уверенная усмешка. Тогда Герман, слегка посерьезнев, изрек: – Да, Верли. Да, у Рауля такая же фамилия. Наверняка она не такая уж и редкая для Швейцарии. – Антон на это лишь игриво приподнял и тут же опустил одну из своих бровей. – Но самое главное – вы что, не видите, что имена совершенно разные? – Герман сделал паузу. – Не знаю, что ваше воображение успело вам нарисовать, но, на мой взгляд, здесь даже обсуждать нечего.

– Не пытливый у тебя ум, – хмыкнул Антон, одновременно с этим возвращая взгляд на экран смартфона и что-то в нем перелистывая. – Хотя казалось бы. На словах ты весь такой правильный и логичный, но как только дело коснулось твоего приятеля…

– Да ведь это два разных человека, – возмутился начинавший терять терпение Герман. – Просто однофамильцы. Перестаньте выдумывать и наговаривать на Рауля, это просто нелепо.

– Однофамильцы. Так можно было бы подумать… если бы не вся указывающая на кое-что иное информация. Вот тебе еще скриншот. Из другой статьи.

Расслабившийся было Герман опять насторожился. С тяжелым от нехорошего предчувствия сердцем он вновь принял из рук собеседника смартфон.

– Я смотрю, вы любитель наделать скриншотов, – вырвалось у него.

Антон самодовольно ухмыльнулся.

– Еще бы. Я всегда собираю полезную информацию.

– Просто вы изначально полны какого-то ядовитого желания в чем-то уличить других, ткнуть им впоследствии этой информацией под нос.

– Читай, пока дают.

Напряженно вздохнув, Герман перевел взгляд на экран. «ЦЕНА ПОДЛОСТИ» – крупно гласил заголовок, за которым следовал анализировавший то же происшествие на Маттерхорне текст. Он утверждал, что во время восхождения произошел не несчастный случай, а самое настоящее хладнокровное убийство – автор статьи ссылался на анонимного очевидца, который, по его собственным словам, наблюдал за происходившим в бинокль и видел, как один из сорвавшихся со скал альпинистов отсек веревку, связывавшую его с повисшим под ним напарником, после чего благополучно вернулся на склон. Текст был проиллюстрирован фотографией; на ней взгляд Германа задержался.

На снимке были изображены два молодых альпиниста в усеянном разноцветными палатками базовом лагере под Маттерхорном – часть горы виднелась за их спинами. Они приобнимали друг друга за плечи. У того, что стоял слева, русоволосого, на лице сияла скромная, но искренняя улыбка, на щеках от нее проступали ямочки; положив свободную руку на бедро, он слегка щурился от солнца. Второй же альпинист, рыжий, улыбался так весело, что было видно зубы, а свободная рука его была широко отведена в сторону. Оба выглядели по-настоящему счастливыми, настолько, что казалось, что это изображение призвано было проиллюстрировать беззаботное горное путешествие, но никак не разыгравшуюся на склонах Маттерхорна драму. Хоть Герман и чувствовал, что узнаваемая им в эти минуты история никакого отношения к Раулю не имела, внутри у него что-то сжалось от сожаления, когда он прочел надпись под фотографией, гласившую: «Иван Кирсанов и Мануэль Верли за час до начала трагического восхождения».

– Иван Кирсанов и Мануэль Верли? – еле заметно вздохнув, произнес Герман. – Ну, допустим. И что?

– Фото видел? – лениво протянул Антон.

– Как раз на него смотрю.

– Ну тогда присмотрись к рыжему.

Герман вгляделся в лицо альпиниста, находившегося справа. Едва он сконцентрировал все свое внимание на нем, как испытал некоторое беспокойство, грозившее в любое мгновение перерасти в настоящую тревогу; не удержавшись, он увеличил изображение на экране.

– Представь его с бородой. С короткой, но густой такой, красно-рыжей бородой, – подлил масла в огонь Антон.

В одно мгновение Герман еще чувствовал себя более-менее обычным образом; а в другое что-то будто обрушилось у него внутри.

– Нет. Не может быть.

Герман не мог отвести взгляда от снимка. Сходство было налицо; оно поражало.

– Я не понимаю… – хрипло выдавил из себя Герман. В попытке найти хоть какое-то разумное объяснение увиденному, он прибавил: – Может быть, это его брат…

Однако не успел он произнести этого вслух, как снаружи послышались шаги, сопровождаемые хрустом приминаемого снега.

– А давай мы у

Рауль медлил и все никак не заходил в палатку, а воцарившаяся после слов Антона тишина с каждым мгновением все больше и больше угнетала Германа. Чем дольше затягивалось ожидание, тем отчетливее он понимал, что не хочет знать никаких ответов на повисшие в воздухе многочисленные вопросы. Кто бы это ни был – Герман просто хотел, чтобы сейчас, как и десятью минутами ранее, жизнь продолжила идти своим чередом без каких-либо напоминаний о том, что этот странный разговор вообще состоялся. Забыть его, стереть из памяти и продолжить восхождение как ни в чем не бывало – вот и все, что ему было нужно. Герман не осознавал еще, от чего именно пытался убежать; но он понимал, что бежать надо непременно. Казалось, что любой ответ Рауля грозил бесповоротно изменить буквально все. Однако прежде чем он успел что-то сформулировать, чтобы как-то увести разговор в сторону, молния тента расстегнулась и вновь застегнулась, после чего гид раскрыл, наконец, вход в саму палатку. Он даже не успел еще полностью забраться внутрь, когда Антон встретил его задорно произнесенными словами:

– Рауль, не хочешь нам что-то рассказать?

Слегка замедлив свои движения, гид удивленно посмотрел на него и, будучи под низким сводом палатки на корточках, осторожно перенес через порог вторую ногу. Антон тут же поднес к его глазам смартфон с отображенной на экране фотографией.

Едва Рауль сумел ее рассмотреть, как все его лицо будто сползло вниз. Несколько долго тянувшихся мгновений он продолжал взирать на экран, не моргая, и вдруг зашелся в неистовом кашле. Гид долго не мог его подавить; сделав это, он медленно застегнул палатку и обессиленно сел на пятки. Не отрывая взгляда от экрана смартфона, который Антон продолжал держать на вытянутой руке, Рауль с горечью вымолвил:

– Я… так и понял, что вы что-то знаете.

В воцарившейся тишине Антон бросил полный триумфа и вместе с тем презрения взгляд на Германа. А того будто окатили ледяной водой. Изумление и неверие то и дело сменяли друг друга; оцепеневший, побледневший, он уставился на гида, широко раскрыв глаза.

– Это ведь ты, Рауль? – принялся весело докапываться Антон, едва не тыкая гиду смартфоном в лицо.

– Да. Это я и… Ян.

– Ян? Тот самый? – До Германа будто со стороны донесся его собственный слабый голос. Он отчаянно надеялся, что ослышался; но вместо этого Рауль кивнул. Герман был полностью дезориентирован. Он нахмурился и слегка подался вперед со словами: – Но подожди… Тут ведь указано, что это некий Иван Кирсанов…

– Да. Это и есть Ян. Он предпочитал, чтобы друзья называли его так. – Сказав это, Рауль вздохнул так тяжело, так печально и напряженно, что по коже Германа побежали мурашки. Он мгновенно сообразил, что это было связано не только с вызванным невероятной истиной шоком, но и с осознанием, что он, выходит, не знал о человеке, которого некогда считал своим другом, совершенно ничего. Пытаясь разобраться в своих эмоциях, Герман вновь впал в оцепенение, в то время как поникший, съежившийся, казавшийся уменьшившимся в размерах гид тоже неподвижно замер, уставившись в какую-то неопределенную точку на полу перед собой.

Внезапно Антон медленно, растягивая момент какого-то личного торжества, похлопал в ладоши.

– Вот это история, – хохотнул он и повернулся к Герману. – Ну, хоть теперь все стало на свои места. Не благодари. Подумать только, ты и в самом деле не знал… Ха. А я-то все никак не мог понять, как ты мог довериться в восхождении человеку, который в свое время прикончил другого альпиниста.

Рауль внезапно поднялся на колени, резко выпрямившись; при этом он уперся головой в свод палатки. С написанным на лице возмущением гид сверкнул глазами и взволнованно запротестовал:

– Но я этого не делал!!

– Мужик, я пробил твое настоящее имя. Все статьи, что мне попались, сходятся во мнении, что ты его убил. Здесь все свои, – Антон хмыкнул, – можешь уже не отпираться.

– Но я правда этого не делал… – Рауль вновь обессиленно опустился на пятки. Прежнее выражение его лица сменилось растерянностью. Пару мгновений гид сидел неподвижно, после чего его глаза забегали по палатке и в конце концов остановились на Германе. – Я правда этого не делал! – настойчиво повторил он. Герман с трудом выдерживал умоляющий взгляд Рауля; полностью сбитый с толку, он никак не мог найтись, что сказать в ответ.

Тогда гид резко втянул носом воздух.

– Я не знаю, что мне сделать, чтобы вы мне поверили… – с отчаянием произнес он. В палатке вновь ненадолго повисла пауза. На всем ее протяжении пышущий довольством собой Антон смотрел на Рауля с любопытством и откровенной насмешкой. Герман тем временем почти не мигал, да и вообще не демонстрировал практически никаких признаков активности. Его будто вдруг заморозила какая-то сверхъестественная сила, да так, что он не смел даже лишний раз вдохнуть.

Рауль распрямил спину и с болью как в голосе, так и во взгляде изрек:

– Видимо, у меня нет другого выхода. Я расскажу вам, как все было на самом деле… и вы поймете, что я не мог…

– Да кому тут нужны твои мемуары? – с ухмылкой перебил его Антон, слегка склонив голову набок. – Ни для кого не секрет, что все их всегда перевирают в угоду своей репутации.

– Нет… послушайте… вы увидите мою искренность… вы поймете…

– Завязывай, тут и так все ясно, – нетерпеливо сказал было Антон, но сумевший к этому моменту отчасти прийти в себя Герман приподнял руку в останавливающем жесте и тихо произнес:

– Дайте ему сказать.

Антон лишь хмыкнул, но протестовать не стал. Вне зависимости от того, с каким предубеждением он уже относился к происходящему, ему явно было интересно узнать, что же мог поведать Рауль. Гид робко взглянул на него, чуть увереннее – на Германа. Прочистив горло, он уставился куда-то вниз и, слегка ссутулившись, неспешно начал:

– Мое настоящее имя – Мануэль. Мануэль Верли. – Он тяжело вздохнул, что заставило его кашлянуть. – Три года назад я потерял друга на Маттерхорне. Мне пришлось обрезать веревку; Ян сам меня об этом попросил.

Сказав это, гид бросил робкий взор исподлобья на слушателей. Антон ухмылялся; уставившийся в стенку палатки напротив Герман невольно скрестил руки на груди. Тогда Рауль опустил взгляд. К горлу его подкатил ком, глаза заблестели; но он тут же нашел в себе силы собраться и, сглотнув, продолжил:

– Ян был добрым, улыбчивым парнем, веселым и общительным, моим лучшим другом… Его все любили, а я, по природе будучи

– Это все неважно, – оборвал его Антон.

– Нет! Важно! – воскликнул Рауль, мельком взглянув на него, после чего вновь опустил глаза. – Вы должны понять… Вы должны понять, как я к нему относился. Насколько важен он был для меня… Насколько важен он для меня до сих пор. – Рауль заговорил чуть тише. – И вы поймете, что я не мог…

Антон, с лица которого не сходила усмешка, цокнул языком; Герман увидел, как блондин закатил глаза. Переведя после этого взор на гида, он сказал:

– Продолжай.

Рауль закусил губу, собираясь с мыслями. Начав далеко не сразу, он заговорил:

– Ян… или Иван… был парнем из хорошей обеспеченной семьи, перебравшейся в Швейцарию, когда он был еще совсем маленьким. Он с первого же слова, с первого же взгляда внушал симпатию к себе и какую-то теплоту, он каждого каким-то образом мог расположить к себе… В ответе за это, конечно, была не внешность – хоть кто-то из наших общих знакомых так и считал, – а то, как он вел себя с другими. Ян был очень, очень добр, вежлив и обходителен всегда и со всеми, любил природу… Я, конечно, всегда немного увлекался ботаникой, но это было по большему счету связано лишь с красочными тропическими картинками; природа, конечно, наталкивала меня время от времени на какие-то размышления, но… Тогда я не мог еще понять, почему он воспринимает ее как какую-то величайшую силу, к которой надо относиться с должным почтением – разве не человек является господином всему на этой планете? Так я думал… Ян был высоким и худым, но при этом крепким и сильным. Мы все равнялись на него… Мне удалось сдружиться с ним, на мой взгляд, благодаря чистой случайности – из-за нашего общего интереса к горам; сдружиться несмотря даже на разницу в возрасте – Ян был на четыре года старше меня. В какую-то осень его семья переехала в Женеву, но он продолжал возвращаться в нашу деревню каждое лето. Мне казалось, что мы такие разные, что дружить с ним, с таким образованным, интеллигентным, не может человек моего круга; но ему, похоже, все наши различия были неважны. Знаете, у него были русые, постоянно всклокоченные волосы, серо-голубые глаза. Мы с ним были такие непохожие, но такие одинаковые…

– А потом ты его укокошил, – грубо перебил его Антон. – Какая разница, как это произошло, когда факт налицо? И зря ты стараешься с поэтическими подробностями, мне этим всем мозги не запудришь.

– Но я не убивал его! Я не мог! – в отчаянии воскликнул Рауль.

– Дайте ему, в конце концов, сказать, – встрял Герман. – Сказать так, как он считает это нужным.

– Я ему все равно не верю, и не поверю.

– Продолжай, – игнорируя слова Антона, произнес Герман, обращаясь к гиду. По лицу обескураженного Рауля, казалось, в любой миг могли заструиться слезы – так блестели его глаза в свете установленного им под потолком палатки фонаря. Едва не доходя до исступления, гид посмотрел на Германа в упор и тихо, даже будто слегка испуганно, произнес:

– Я не знаю, что делать… никто мне не верит… – Он с горечью сглотнул и в который раз опустил взгляд. – Настоящих свидетелей не было. Только я, только я знаю, как все произошло… Мы вбили очередной страховочный крюк, мы были обмотаны веревкой… Он шел впереди – он всегда шел впереди, ему одному можно было безоговорочно довериться. Все доверяли ему, он был таким профессионалом, каким, работая с ним бок о бок, я и не надеялся стать. Но в тот день… Ян шел впереди, и… я не знаю, как это вышло, но я вдруг увидел, как он промчался мимо меня вниз, а осознал весь ужас произошедшего только тогда, когда в следующее же мгновение почва вдруг ушла из-под ног, а веревка сдавила мне грудь так, что чуть не распилила меня пополам… Из моих легких вышибло весь воздух, и голову посетила чудовищная мысль, что больше я уже никогда не смогу вдохнуть; а когда сделать маленький вдох все же получилось, меня пронзила такая невыносимая боль, что о том, чтобы дышать в полную силу – что было мне так необходимо, – не было и речи. В глазах то темнело, то мерцали искры… Я с трудом соображал, что мы оба сорвались со склона, что нас обоих удерживает последний страховочный крюк, что Ян висит подо мной. Живой, совсем рядом… Под его весом веревка, казалось, все сильнее и сильнее сдавливала мою грудь, руки временами немели. Я кричал, чтобы он поднимался, но он все висел…

Вряд ли это длилось долго… Мне до сих пор точно не ясно, как именно это произошло, но под его каской отчетливо виднелась кровь – не знаю, как сумел это рассмотреть, ведь в моих глазах мерцали черные звезды, я едва не терял сознание. Похоже, Ян, сорвавшись, описал дугу и сильно ударился о скалу. Его шлем, кажется, раскололся… не помню… на это я не смотрел… Я едва мог шевелиться, я придерживал соединявшую меня с ним веревку – вероятно, я не очень правильно закрепил ее на себе…

Я все задавался вопросом, почему же он не поднимается, и думал о том, на каком жалком крючке мы оба повисли на высоте, исчисляемой тысячами метров… Я все подбадривал его и просил подняться; Ян же почти ничего не говорил. Я, кажется, сильно стонал – а он молчал, он проживал эти минуты с великолепным достоинством. В конце концов мне начало казаться, что вдобавок к рукам у меня немеют и ноги; примерно в это же время он, наконец, предпринял попытку вскарабкаться вверх по веревке. Почему-то при этом он мог пользоваться только правой рукой… не знаю точно почему… Ян пытался вскарабкаться вверх, я слышал его сосредоточенное дыхание, видел, как кровь начинала заливать ему глаза… Тогда он и оставил эту свою единственную попытку, нисколько не сократив отделявшее нас друг от друга расстояние. Я тем временем едва был способен вдыхать; несмотря на это, видя, что он почему-то не может этого сделать, я решился попробовать подтянуть его наверх сам. Но я почти не чувствовал своих рук… Я перехватывал веревку снова и снова и не понимал, получается ли у меня хоть что-то, слушаются ли меня мои руки вообще… Кажется, мне не удалось подтянуть Яна к себе и на сантиметр… А

– Я вызову спасателей… – в конце концов прохрипел я.

Cпокойным, самым спокойным на свете голосом он ответил мне:

– Это бессмысленно.

Я упирался, кричал, пытался его втащить, но Ян сказал мне, что, даже если я каким-то образом все-таки смогу подтянуть его к себе, выше он не заберется. Я тогда еще никак не мог взять в толк, почему, что с ним не так… Да, я видел кровь, я заметил, что он орудовал только правой рукой, но тогда я еще не успел вдуматься в то, что именно все это означало… В конце концов веревка попросту выскользнула из моих рук и вновь сдавила мои ребра с прежней силой, что заставило меня взвыть от боли.

– Что у тебя? – тихо спросил Ян, так тихо, что я едва это расслышал.

– Дышать не могу… и, возможно, я сломал ребро… – выдавил из себя я. Я не знал, каково это – сломать ребро; но в том, что с легкими беда, я был уверен полностью, несмотря на то что жар с острой, нестерпимой болью внутри смешивались с холодом извне, не позволяя мне понять свое подлинное состояние.

– Я слышу, как ты задыхаешься, – сказал Ян. Он говорил очень медленно… – Ты потеряешь сознание, если мы ничего не предпримем.

– Да… – выдавил я из себя. Я действительно чувствовал себя так, будто вот-вот провалюсь в черную пустоту. Уже в который раз я сказал Яну, что вызову спасателей. Рука потянулась к рации, и тут он изрек:

– Они прибудут не раньше чем через час. Это в лучшем случае… Так долго ты не протянешь.

– И что ты предлагаешь делать…

– Тебе придется меня отпустить.

Я замер, соображая; я долго не мог понять, что он имел в виду…

– В каком смысле отпустить?

– Отпусти меня. Только так ты сможешь выбраться. Иначе мы оба погибнем.

– Почему – оба? – никак не мог взять в толк я; мое сознание будто противилось тому, чтобы понять, что на самом деле происходит. А Ян говорил все тише и тише. Только тут я, кажется, сообразил, что он ударился о скалу, что каска почему-то не смогла его защитить… Он и сам, наверное, едва не терял сознание, продолжая висеть подо мной. Сейчас мне кажется, что, возможно, он уже понимал, что больше не жилец, и потому думал лишь о том, как спасти меня… Но тогда мне было не до размышлений, я просто находился в отчаянии – нет – в ужасе; я только и мог повторять одну-единственную засевшую в горле фразу в попытке заставить его попробовать подняться еще раз. Не знаю, что именно произошло, но у него действительно что-то было с рукой… и кровь стекала по лицу… я пытался его убедить… меня начинало трясти… а он оставался абсолютно спокоен. Он был настолько спокоен, будто речь шла о том, чтобы мы на время пошли разными путями, а часа через два вновь где-то встретились. Это спокойствие сводило меня с ума… хотя, конечно, это было не спокойствие, он просто был настолько обессилен… да, скорее всего. Но тогда это казалось непоколебимым спокойствием в страшнейшие минуты. Это было невыносимо… Я боялся, что Ян в любой момент мог начать развязывать или рубить веревку; примолкнув в какое-то мгновение, я с содроганием ждал неизвестно чего, боясь, что он вновь повторит эту странно обычную фразу, которая там, наверху, означала конец всему: «Тебе придется меня отпустить…» Но он ничего не делал, и лишь в какой-то момент сказал мне оглушающим шепотом:

– Перережь веревку. Я сам не смогу.

Я долго молчал. Эти слова до такой степени застали меня врасплох, что заставили напрочь забыть и о рации, и о спасателях…

– Мне нечем, – сказал я наконец. – До рюкзака не дотянуться, а под рукой ничего нет.

– Не ври. Не ври мне в такой момент…

– Нет у меня ничего…

– Не ври. У тебя запасной нож в ботинке.

Это была правда. Слезы заструились у меня по лицу от мысли о том, насколько хорошо Ян знал меня… Я еще пытался отпираться, но он был непреклонен. В конце концов он прошептал:

– Неужели ты ничего не понимаешь, Ману? Ты, ты должен жить. Кто-то должен построить нашу школу, Ману…

Я ничего не смог с собой поделать – я окончательно разрыдался, поэтому не очень хорошо помню, что он говорил дальше, как все-таки убедил меня дотянуться рукой до собственной ноги… Из-за боли – всхлипы усугубляли мое состояние – мне удалось это не сразу, но в те минуты я едва ли ее замечал; то была не боль, то была просто какая-то сила, не дававшая мне совершать действия с привычной легкостью. Потому что другая боль затмевала все вокруг… И вот я достал из ботинка нож… – Рауль потянулся к собственному рюкзаку. – Этот самый нож…

Гид вынул из внешнего отделения и тут же раскрыл свой старый нож с перебитой, обмотанной изолентой коричневой рукоятью. Держа его перед собой на обеих ладонях, лихорадочно осматривая, Рауль надломленным голосом произнес:

– Это его подарок. Его! Подарок. Его подарок, который он преподнес мне, когда я покорил самую первую свою вершину, совсем простую еще, невысокую. – Рауль вдруг ненадолго замолчал. Несколько следующих минут ему было сложно говорить; в речи проступил отчетливый акцент, он то и дело запинался. – Никто не знал, что в те годы я носил этот нож, бывший у меня тогда запасным, в ботинке. Я начал делать так после того раза, когда из-за неожиданно сильного порыва ветра мой еще совсем легко собранный рюкзак вдруг скатился со склона Фрональпштока, когда мы сделали с Яном короткий привал на пути к вершине… Никто не знал, что я носил нож в ботинке; ему я об этом тоже не говорил. Он сам подметил и понял. Вот такая у нас была дружба. На каком-то родственном, братском уровне. В детстве я мечтал о брате… и обрел Яна.

– Ближе к делу, – лениво бросил Антон. Герман вдруг отчетливо узнал в нем Катова. Помедлив, Рауль убрал нож обратно в рюкзак, после чего продолжил:

– Он висел всего какой-то парой метров ниже меня, такой обессилевший, мой товарищ в играх и невзгодах, мой наставник и вдохновитель, старший брат, о котором я когда-то мечтал. И он говорил:

– Не думай об этом слишком много. Ты знаешь, на что мы шли. Это горы – видно, сегодня они решили так.

Я умолял, умолял его одуматься, хотя и в самом деле не знал, могли бы мы оба, вместе выпутаться каким-то образом из этой ситуации… Если бы я то и дело не

– Режь веселее, – он подбадривал меня даже в этой ситуации… таким слабым голосом… я ничего не мог поделать… по веревке водила не моя рука, я был где-то не там, мои глаза застилали слезы… я останавливался, и он принимался убеждать меня в правильности того, что я делаю… но я не знаю… я ничего не знаю… и вдруг я вновь смог вдохнуть… нож в моей руке… а он…

Рауль с болью зажмурился и стиснул зубы, после чего чуть тише прошептал:

– Он так хотел, чтобы я выжил… но к чему это привело?

Антон нарушил воцарившуюся было тишину ехидным замечанием:

– Это все, конечно, звучит складно. Только если человек невиновен, ему даже на ум не приходит менять имя, внешность и залегать на дно – так, как это сделал ты. Поэтому что бы ты ни говорил…

– Подождите. – Голос вновь раскрывшего глаза гида зазвучал сухо. – Я еще не закончил.

– Я много детективов смотрю, и там…

Герман посмотрел на Антона так свирепо, что тот, поймав его взгляд, вдруг осекся; после этого он пожал плечами, хмыкнул и насмешливо изрек:

– Что ж, давайте послушаем.

Рауль, в очередной раз уставившийся в пол, продолжил:

– Все то, что происходило дальше, не было и не могло быть сколь-либо хуже уже произошедшего; нет, ничего не могло быть хуже, ничего! Но оно полностью, окончательно меня уничтожило.

Каким-то образом я умудрялся соображать, как правильно спускаться, но это будто делал не я, мной будто управлял кто-то другой – шаг в сторону, страховка, перехват… Машинальные действия, в которых я не отдавал себе отчета; все было как в тумане, и с этим я ничего не мог поделать – меня словно оглушили ударом по голове. Забегая вперед, скажу, что ребра мои чудом оказались целыми. И все же я честно не знаю, как спустился – на этом маршруте частенько требовалась ювелирно точная работа… Я не все помню.

Рауль вдруг остановился. Он облизал пересохшие губы; одновременно с этим Антон бросил на Германа насмешливый и вместе с тем изучающий взгляд. Герман инстинктивно перевел было глаза на него, но тут же отвернулся. А гид продолжил – более серьезным, холодным, отстраненным голосом:

– Едва я ступил в базовый лагерь, как меня окружила толпа. На ходу посыпались какие-то вопросы… Ко мне подскочила какая-то девушка, она принялась что-то бойко выспрашивать, но я совершенно не понимал, что происходит. Помимо всего прочего, кажется, еще в самом начале спуска я закашлял и никак не мог остановиться. Я кашлял и кашлял по пути к нашей с Яном палатке, а вокруг все было как в тумане… какие-то люди… Лишь впоследствии я понял, что то была журналистка… Я узнал об этом намного позже, когда ко мне в мою дверь вдруг постучались репортеры и вместо того, чтобы проявить хотя бы немного сочувствия, потребовали комментариев на тему того, как я убил – убил! – моего лучшего друга! Это был какой-то бред. Его мать верила мне. Хотя отношения с семьей у него были не очень – он отказался от работы в фирме отца ради того, чтобы заниматься альпинизмом. Это была его страсть. Мы школу с ним хотели построить… Это ведь была его мечта, его… это он хотел построить школу, чтобы уберечь юных скалолазов от травм, чтобы они учились покорять вершины правильно, под присмотром профессионалов… Но у нас не было денег, вот мы и решились на эту злополучную акцию… Ян считал, что если бы мы забрались на Маттерхорн самым нетривиальным путем, мы привлекли бы внимание инвесторов. Его расчеты были правильны, поскольку их внимание мы сумели привлечь своими анонсами в сети еще задолго до восхождения… Они следили за нашими успехами в тот злополучный день… От нас всего лишь требовалось сделать все хорошо, как всегда…

Рауль ненадолго замолк, собираясь с мыслями.

– Да, его семья верила мне. Они понимали, что я не мог сделать это по трусости или по другой какой малодушной причине… Они, как и сам Ян, знали, что человек бывает бессилен перед тем, что горы порой вынуждают его делать. Его подружка, как и родители, была в глубочайшем трауре, она не могла со мной разговаривать после произошедшего, но я знал, что и она все понимала… Она страдала, но она меня не винила, она все понимала. Альпинисты, настоящие, бывалые, тоже все понимали, они не сомневались в том, что это всего лишь нелепый несчастный случай – в горах нередко такое случается. Да, в горах нередко такое случается, кто-то из них и сам проходил через что-то подобное… Увидев в новостях сухой отчет о произошедшем, они поначалу присылали мне слова поддержки… И ведь интересно, что полиция тоже знала о том, что в горах такое случается. Кое с кем побеседовать мне пришлось, но после этого у них не осталось никаких вопросов. Однако, несмотря на все это спустя пару суток, не больше, после моего возвращения в базовый лагерь стало происходить самое бессмысленное, и оттого самое страшное. Началось все с того, что в сети вышла первая большая статья.

Да, спустя сутки или двое кто-то скинул мне ссылку на англоязычную версию о случившемся на Маттерхорне. Ее, как мне кажется, и написала та девушка, что бойко бросала мне свои вопросы, ни одного из которых я не услышал. Да… Там меня впервые обвинили в преднамеренности действий. А вскоре вышла еще одна статья… «Цена Предательства», кажется… или «Подлости»… Нашелся какой-то человек, который видел, как мы сорвались со склона, удерживаемые лишь страховочным тросом. Он якобы в точности знал, что там происходило, – хотя я до сих пор даже представить не могу, как он вообще сумел бы нас, находившихся в тысячах метров над землей, столь детально рассмотреть – и изложил другому ресурсу, еще более крупному, свою, неизвестно откуда взятую, версию событий… – Рауль сокрушенно покачал головой. – Меня цинично обвинили во всем. «Он задумывал это с самого начала», говорили даже так… Я писал опровержения; наши с Яном общие знакомые поначалу заступались за меня, рассказывая о нашей с ним родственной, братской дружбе… Но люди верили только тем двум публикациям и не считали себя обязанными докопаться до истины, потрудиться хоть немного, чтобы узнать правду. – Рауль бросил умоляющий взгляд на Германа. – Полиция, власти не призывали меня к ответственности, и, отметив для себя мою невиновность, казалось, уже полностью забыли об этом инциденте… Но простой народ по всему

Ужас ворвался в мои и так наполненные болью будни. В те месяцы, особенно в первые недели, стоило вбить в поисковик слово «Маттерхорн», как в ответ вылезали множившиеся, казалось, с каждым часом статьи, выплывали нескончаемые обсуждения под постами в соцсетях… И везде писали что-то вроде «кто бы мог подумать, собственного друга…» Всего неделя – и мало уже кто сомневался в моей вине, в том, что я поступил так, потому что захотел, потому что желал спастись любой ценой или потому что изначально планировал гибель товарища… Версий было много, а основное настроение – едино. Я тогда начинал ухаживать за одной девушкой, которая очень мне нравилась, – так вот как только это началось, она скрылась из моей жизни, заблокировала во всех соцсетях. Соцсетях… Не прошло и недели, как хейтеры добрались до моих личных аккаунтов в соцсетях. Да, Герман, хейтеры – это хорошо, очень хорошо известное мне слово… Ежедневно мне приходили десятки, если не сотни – а то и больше – сообщений. Совершенно неизвестные мне люди писали такие вещи… Они не знали обо мне ровным счетом ничего, я был им абсолютно никем – и тем не менее они считали себя обязанными возмутиться, высказать свое мнение, обозвать меня последними словами. Это была самая настоящая травля… она была невыносима. Меня порицали, меня проклинали; и эти постоянные, постоянные сообщения – как вы могли такое сделать, как вас еще земля носит, почему вы еще не в тюрьме, будет ли суд, как вам удалось договориться с полицией… Чего только не было. Да, кто-то все-таки задумывался о том, что к ответственности меня не призвали – только не так, как можно было бы на это надеяться.

Рауль сделал небольшую паузу. Он помрачнел так, что меж бровей его пролегла уже не просто привычная в моменты задумчивости складка, а глубокая впадина. Леденящим голосом гид продолжил:

– И, в конце концов, мне начали поступать угрозы. Некоторым людям ведь ничего не стоит угрожать… Для них это просто слова, слова, в смысл которых они, может, и не вдумываются до конца, это может быть одно слово… Для них это – одно простое слово, а для того, кому оно адресовано, – это внеземной ужас, дающий начало вечному состоянию шаткого баланса между жизнью и смертью. И ты понимаешь, что все это, скорее всего, пустые слова… Для них это, скорее всего, просто шутка, развлечение, способ выпустить пар… Но ты теперь уже никогда не знаешь этого наверняка. Ты становишься таким уязвимым… – Рауль покачал головой. – Это продолжалось так долго… Привыкнуть было невозможно. Я начал бояться выходить на улицу, хотя в основном писали мне не швейцарцы – к счастью, кажется, что рожденное здесь, среди гор, большинство с детства знает о том, что законы их произвольны… В какой-то момент я, конечно же, закрыл соцсети, а потом и вовсе удалился из них, но кто-то, похоже, слил в открытый доступ адрес моей электронной почты, потому что некоторые активисты начали писать мне туда. Нигде не было спасения; оставалось только разве что разбить смартфон, чтобы избавить себя от доводившего уже до дрожи, до паники звука нового уведомления… К этому моменту я перестал чувствовать себя в безопасности даже в том городке, где жил тогда, в том районе, где меня многие знали и где мне сочувствовали. Меня окончательно сломил один случай… Однажды вечером я забрел в бар, где некие неизвестные мне лица – может, приезжие, а может, и местные – узнали меня. Сначала они закричали, смотрите, это тот парень, которому место на скамье подсудимых, а потом повскакивали со своих мест… Я побежал, они побежали за мной; мне едва удалось скрыться. Может, это было просто выпитое пиво, может, у них не было злых намерений, может, для них это было что-то вроде шутки, забавы – но откуда мне было это знать? Что можно подумать, когда трое гонятся за тобой по темной улице с криками «сверни ему шею»? Им ничего это не стоило – я же той ночью не мог сомкнуть глаз, подумывая даже… Ну да ладно.

А потом я впервые поехал в горы без Яна. Я не хотел; его мать меня заставила. Сказала, что там будут люди, которые по-настоящему меня понимают… Но она ошиблась. К тому времени вся эта клевета настолько глубоко въелась в людские головы, что… Альпинисты, мои братья и сестры по духу, не приняли меня в ту поездку. Едва они узнавали мое имя, как начинали уточнять: «А не тот ли вы Мануэль…» Да, они по-прежнему знали, что несчастные случаи в горах не редкость; но, если продолжать месяцами промывать мозги даже таким знатокам, как они… Невольно начнешь задаваться вопросом, а не было ли все действительно так, как оно преподносится. И вот практически весь базовый лагерь принялся обходить меня стороной. Все смотрели косо. Любой разговор стихал, стоило мне лишь приблизиться. Никто не хотел иметь со мной дела… Я стал изгоем там, где прежде был мой единственный дом; и теперь я был совершенно один. Надо сказать, что там я никого не знал – к тому моменту я сократил свое общение с близкими людьми, потому что мне было стыдно за то, что им постоянно приходилось меня поддерживать, за то, что я продолжал сообщать им лишь негативные новости – ведь других не было… Я видел, что им становилось тяжело со мной общаться, и, опасаясь, что они меня рано или поздно оставят – а они начинали интересоваться моими делами все реже и реже, – сам обрубил многие контакты. Вот так…

Рауль закусил было губу, но тут же продолжил:

– Разумеется, вся моя горная карьера пошла под откос. Раньше я, в отличие от Яна, занимавшегося исключительно подготовкой профессионалов, с легкостью поднимал группы любых желающих на простые вершины – он был не в восторге от этого, но

Да… Так или иначе, он вник в мои опровержения, в то, что писали наши с Яном общие друзья, он вчитался в разъяснения профессиональных альпинистов на различных форумах и в соцсетях, пытавшихся донести до далеких от гор людей, что именно такими несчастными случаями полнится история мировых восхождений… И вот, благодаря поддержке едва знакомого мне человека, я постепенно начал приходить в себя. Кроме того, он помог мне, устроив на эту работу, хоть и порекомендовал сменить перед этим имя хотя бы отчасти… Но вот я прошел ускоренный курс подготовки; альпинистская аккредитация у меня уже была, но водить походы – это другое. Мануэль стал Раулем и два года назад официально устроился в эту компанию, думая, как жить дальше, а попутно предложив продлить маршрут до подножия О-дё-Лям и начать поднимать на нее тех, кому это необходимо… Впрочем, это все неважно.

– Действительно. – Антон хлопнул себя ладонями по коленям. – На этом, пожалуй, все? Это конец истории?

Поникший Рауль неуверенно кивнул.

– Ну наконец-то. Долго же ты распинался, у меня все затекло. – Антон мученически вытянул вперед, насколько это было возможно, левую ногу и помял ее над коленом. – Послушай вот что: эту лапшу ты мог бы успешно вешать, если бы в современном мире не было возможности все твои слова проверить. То, что пара твоих альпинистских дружков вступилась за тебя, – это само собой разумеющееся явление, прав ты или нет. А ты, «ни в чем на самом деле не повинный человек», – он выделил эти слова иронией, – проигрываешь фактам. Да что тут говорить – ты проигрываешь по всем фронтам. Ты упрямо называешь произошедшее несчастным случаем… Но, во-первых, это лишь твои слова, и знать этого наверняка, конечно же, нельзя. А во-вторых, даже если сорвались вы случайно, даже если все было точь-в-точь так, как ты это сейчас обрисовал, – веревка ведь не оборвалась сама. Ее перерезал ты. Даже если он и сам – что звучит уж совсем невероятно – просил тебя об этом. Ее перерезал ты. Так кем это тебя делает? – Антон хищно усмехнулся, глядя на вытянувшееся в бескрайнем изумлении бледное лицо Рауля; губы гида задрожали. – Да. Сейчас, как на дно ни залегай после всяческих громких скандалов и трагедий, все равно все рано или поздно становится явным, все равно все вновь выплывает на поверхность, и все равно тебя будут помнить виновником истории. Вот за что я обожаю всемирную сеть, – Антон хмыкнул, – как ни прячься, все выйдет наружу, и человек получит то, что заслужил.

– Но ведь все это неправда! – в исступлении вскричал Рауль. – Все, что там пишут обо мне, – неправда! Я не убивал его… это не убийство…

– Успокойся. Да пойми ты уже, ничего не скрыть.

– Но я ничего и не скрываю! Я всего лишь пытался уйти от клеветы… от необоснованных нападок… людей, которые лично не знали меня! Мне приходили такие сообщения… в минуты моей самой острой скорби…

– Ой, все. Это, видимо, еще долго может продолжаться. – Антон поморщился, нервно махнул рукой и откинулся на рюкзак, моментально потеряв всякий интерес к разговору. Рауль, ища хоть толику поддержки, беспомощно повернулся к Герману. Тот, пришибленный услышанным, не в силах переварить всю полученную столь неожиданно и в таком большом объеме тяжелую информацию, походил в эти мгновения на застывшую восковую фигуру.

– Но ты, ты мне веришь? Ты мне веришь? – умоляюще спрашивал Рауль, заглядывая Герману в глаза. Тот не сразу сумел перевести на гида опустошенный взор; сделав это, еще некоторое время он молчал.

– Я не знаю, – бесцветным голосом вымолвил, наконец, Герман. – Ты так красочно рассказывал о Маттерхорне вечером первого дня… говорил что-то вроде того, что кто-то из вас сохранил трезвость мышления, иначе неизвестно, чем ваше восхождение могло бы кончиться… Получается… все это была сознательная ложь?

– А что я еще мог сказать? – в отчаянии воскликнул Рауль. – Знаешь, сколько людей спрашивает меня о Маттерхорне? Я просил руководство удалить эту гору из списка моих достижений на сайте, тем более что достижения и не было, но они не слушают – говорят, она делает мое резюме внушительнее, а это им необходимо для того, чтобы протолкнуть вперед проект с коммерческими восхождениями…

Гид продолжал умоляюще смотреть на Германа. Но видя, что тот молчит, он заерзал на коленях и, придвинувшись чуть ближе, проникновенным голосом вымолвил:

– Ты же должен понимать, что я не виноват? Правда ведь только одна, помнишь? Как бы все кругом ее ни перевирали…

Герман болезненно прикрыл глаза. Да, выслушав сказанное, вдумавшись в него, он был склонен полагать, что гид действительно был всего-навсего жертвой обстоятельств, и винить его в убийстве было просто нелепо. Однако, пребывая в эти мгновения в самом настоящем состоянии шока, Герман не мог с ходу разобраться, правильно ли было то, что

– Я хочу тебе верить, Рауль. Но я больше не могу верить тебе полностью. Ты сам убил во мне веру в тебя.

Рауль ошеломленно раскрыл и закрыл рот.

– Из-за этой сухой отговорки, которую мне приходится говорить своим клиентам? Из-за того, что мне пришлось сочинить эту историю, чтобы помочь компании и защитить вместе с тем себя?! – разочарованно вскричал гид. – Герман, неужели…

– Нет, Рауль, я не об этом.

– Но о чем тогда? Что я сделал?..

– Как – что? А я? А он? А правила, которым ты следуешь во что бы то ни стало, но которыми сегодня пренебрег? А опасность, которой ты подвергаешь людей, не поставив в известность ровным счетом никого? – сбивчиво посыпались из него вопросы. Он и сам не знал, как умудрился столь резко перескочить на заполнявшую до этого разговора большую часть его мыслей тему, и пришлось немного подождать, прежде чем усиленно соображавший гид переключится на нее.

– Но разве я мог отказаться? – прошептал Рауль наконец. – Такой шанс выпадает так редко… вероятность того, что что-то пойдет не так, настолько мала… а я бы построил школу… – Герман вновь прикрыл глаза и покачал головой. Рауль умоляюще добавил: – Ты же сам говорил… что все мы немного лицемеры…

– Да, говорил. Я и сам, к моему величайшему сожалению, таким бываю. Это нелестный факт, упоминание которого должно заставить лучше вдуматься в соответствие поступков словам, Рауль; но уж никак не оправдание, позволяющее расслабиться и вести себя подобным образом, сколько душе угодно.

Склонив голову, Рауль скорбно вымолвил:

– Это все ради Яна…

– Ради всего святого, при чем здесь он? – взорвался вдруг Герман. – Его ведь больше нет, Рауль!

– Мы ведь хотели построить эту школу вместе… это была его мечта. И чем скорее я ее построю… тем скорее смогу простить себя.

«Так вот оно что…» – промелькнуло в голове у Германа. Эти слова Рауля столько в себе содержали, что его мысли принялись набегать одна за другую. Не зная, за какую из них ухватиться, он выпалил:

– Так ты не для него это делаешь. А для себя. Ты думаешь, что сможешь простить себя, если претворишь мечту Яна в жизнь? Рауль, я хорошо узнал тебя за последние несколько дней, особенно в эти минуты; и потому скажу, что из-за того, каким путем ты получил возможность начать постройку этой школы, ты никогда себя не простишь.

Рауль ни с того ни с сего всхлипнул и поспешно утер глаза рукой. Герман понял, что говорит совершенно не те вещи. Он тут же почувствовал необходимость извиниться или просто как-то уверить гида в том, что в глубине души – это вдруг стало как никогда очевидно – он все-таки был на его стороне, что он верит и сочувствует ему… Но язык будто онемел. Он открыл было рот и вдохнул побольше воздуха, все еще не зная, что именно сказать, но склонивший голову так низко, что лица его не было видно, гид вдруг забормотал:

– Так просто, сказал господин Катов… Это не просто, это далеко не просто! Нигде, никогда не обрести мне спокойствия… А я просто хотел жить! Жить, не думая об этом кошмаре, об этой трагедии. Жить, не вспоминая этих гнусных, нелепых обвинений… Просто быть самим собой! Почему же это невозможно? Почему все это до сих пор преследует, убивает меня?..

Герман вновь открыл было рот, но Рауль внезапно выпрямился и, обведя помещение внутри палатки невидящими покрасневшими глазами, тихо, устало, будто говоря с самим собой, произнес:

– Начинайте готовиться ко сну. Я… еще прогуляюсь.

XXVI

Рауль был абсолютно потерян. Будто не он выходил из палатки, а его тень – настолько пришибленным, попросту убитым, выглядел гид. Сразу же после того, как он покинул пространство под тентом, Герман почувствовал себя отвратительнейшим образом. Почему из него только вырвались те последние, жестокие, фразы? И вообще – с какой стати он взялся мерить всю честность Рауля одним лишь его утренним решением?! Да, Герман по-прежнему его не одобрял; но то, что гид решился пойти на такой шаг в стрессовой ситуации, наложенной на те жизненные условия, в которых он влачил свое существование, вовсе не характеризовало его как человека. Рауль сам поднял сейчас тему лицемерия; но разве можно назвать лицемерием отчаянный поступок, спровоцированный давлением со всех сторон?

Неужели Герман был так глуп, что еще некоторое время назад смел судить другого, даже не вдумавшись в значение этого коварного слова? И, он мотнул головой, – глупо, как же глупо было поддаться этой автоматической логической реакции мозга, презрительно фыркнувшей, что раз человек однажды поступил недостойно, то он явно и раньше был, и впредь будет способен на подлость, на вранье и прочее! Ведь все не так, ведь жизнь – это не какая-то логическая задачка… Герман же знал его… был Рауль ему другом или нет – он всегда вдумчиво выслушивал его соображения, пусть и не всегда, возможно, верные, и хоть не всегда соглашался – он поддерживал его… Нет, нельзя просто так отмахнуться от человека, не вникнув в контекст, в причины, побудившие его поступить так или иначе. Иначе чем он сам лучше какого-то хейтера?!

Герман чуть не подавился воздухом от этого озарения. Оно в свою очередь тут же спровоцировало приступ такого стыда, что он почувствовал, как у него загорелись уши и немного – лицо. Внутренне он тут же принялся корить себя во всех мыслимых и немыслимых выражениях за то, что был слишком суров с Раулем – не только в последние минуты, но и на протяжении всего дня. Он горячо возжелал хоть как-то загладить свою вину; но для этого как минимум приходилось ждать, пока гид не вернется оттуда, где бы он сейчас ни бродил. Навстречу ему Герман, подумав, решил не идти. Во-первых, следовало дать Раулю привести мысли в порядок – тем более что он сам тем временем мог бы попытаться разобраться с вихрем собственных. А во-вторых – можно ли было оставлять Антона одного?

Герман перевел взор на него. Антон тихо сидел, погрузившись во что-то, происходившее на экране смартфона. Герман невольно стиснул зубы. Поток его мыслей мгновенно принял новый оборот. «Ведь не интернет же заставил всех обидчиков Рауля вести себя подобным образом», – подумал Герман. Да, интернет упростил им прямой выход на него – но, если бы его не было, разве о происшествии не раструбили бы в

Какой смысл просто прикрывать людям рот в интернете, если вся трагедия заключается в том, как некоторые пользователи уже заранее относятся к получаемой ими информации, как обрабатывают ее? Заранее хотят увидеть в человеке что-то плохое, а увидев – останавливаются на этом и объявляют всю его сущность отвратной и потому достойной какой-нибудь ужасной участи. И вот опять в нем проснулось чувство, что он что-то упустил. Что весь последний год он боролся с тенью вместо того, чтобы обратить свой взор на реального противника.

И ведь действительно – Рауль на протяжении долгого времени выходил в интернет лишь изредка; он явно далеко не один такой. В мире множество людей, которые в силу обстоятельств, профессий, интересов не имеют возможности или потребности пользоваться им ежедневно. И что же – все они защищены от несправедливых нападок? Вовсе нет. Так почему же Герман холил и лелеял свой проект так, будто в нем сидела непоколебимая уверенность в том, что интернет непременно играет важную роль в жизни каждого человека на земле; нет, он и в самом деле был в этом уверен! Как же он ошибался! Как только мог он мыслить настолько узко…

Герман суетливо полез в рюкзак за блокнотом. Раскрыв его, он принялся набрасывать на бумаге лезшие ему в последние минуты в голову мысли. Одна строчка цеплялась за другую, и пока он писал, его посещали все новые и новые соображения, заставлявшие приходить к удивительным для самого себя выводам. С одной стороны, они окончательно расстраивали его; но с другой – сулили интересные, полезные, нужные перемены.

– А он неплохой актер, да? – лениво вымолвил вдруг Антон. К этому моменту он уже убрал от лица смартфон и просто сидел, скучающе развалившись в углу. Поймав недоумевающий взгляд Германа, блондин добавил: – Ты же не поверил всей этой чепухе? Он так складно ее преподнес. Явно не раз репетировал.

Некоторое время Герман молчал. Антон сбил его своим замечанием с мысли; взглянув на недописанное слово, он с напряженным вздохом закрыл блокнот и убрал его обратно в рюкзак. Повернувшись затем к Антону, он недовольно спросил:

– Почему вы ему не верите? Почему вы вбили себе в голову, что Рауль врет, и упорно твердите об этом, не принимая во внимание ни то, что все его подлинные чувства можно было прочесть по лицу, ни сам рассказ, весьма логичный и убедительный?

– Вот дубина, – усмехнулся Антон. – Потому что все факты подтверждают, что…

– Во-первых, не факты, а домыслы, – резко перебил его Герман. – Во-вторых – сомневаюсь, что вы так уж со всеми успели ознакомиться. В-третьих – да, пусть их много; но большинство тоже может ошибаться…

– Ну, по статистике, если он один против тысяч – значит, это с ним что-то не так, – в свою очередь не дав Герману договорить, Антон безразлично пожал плечами.

– По какой еще статистике?

– По той, что из математики. Знаешь такую? – осклабился Антон. Герман резко выпрямился.

– Здесь речь идет о людях! Человеческий фактор – это не какой-то простой символ в математическом уравнении, где все однозначно…

– Ты только зря напрягаешься. Оно понятно, он твой друг; но защищать с пеной у рта точку зрения, ошибочность которой очевидна всем вокруг, может только какой-нибудь слабоумный, – упрямо сказал Антон. Скрестив руки на груди, он прибавил: – Хорошо, что я докопался до правды, а то тоже слепо доверился бы ему и не был бы сейчас начеку…

– До какой правды? – вскричал Герман. – Вы докопались лишь до лжи! Вы докопались до лжи и сами пали ее жертвой! Я одного только сейчас не понимаю. Зачем вам вообще понадобилось рыться в частной жизни постороннего человека?

– Имеешь в виду, зачем я его прогуглил? – нагло уточнил Антон. – Я это уже говорил. Как минимум для того, чтобы удостовериться, что нас не ведет какой-нибудь хвастун-пустослов.

– Но вся информация есть на сайте; она достоверна. Если верить вашим словам, то вы даже успели созвониться с компанией, где вам подтвердили ее достоверность! Почему вы решили искать еще и еще, будто заранее руководствовались желанием найти какую-то грязь?..

– Да потому, что его слова не совсем вязались с написанным на сайте. А это интересно. Ну а в итоге оно, видишь, вон как вообще вышло! Я подозревал, – Антон хмыкнул, – что, когда выведу этого проходимца на чистую воду, это будет то еще представление; но, признаться, шоу превзошло все ожидания.

– Шоу? Вы сделали это ради… шоу? – слабым голосом переспросил Герман. – Копаться в трагическом прошлом человека, сталкивать его с ним носом, вновь заставлять проходить через все это… ради шоу?

– Ну да. – Антон равнодушно пожал плечами. – Хлеба и зрелищ, как говорится.

Некоторое время Герман молчал, уставившись на Антона неверящими, немигающими глазами, как загипнотизированный.

– Ты ужасный человек, – изрек он наконец. Ему надоело держать вежливую дистанцию.

– Так он сам виноват, – вновь пожал плечами Антон. – Решился на преступление, так пусть теперь получает по заслугам и терпит, если до скончания века ему будут всё это припоминать, – имеем полное право. Кстати, интересно, почему его все-таки не судили…

– Да ведь Рауль никого не убивал! – в исступлении воскликнул Герман. – Почему ты не хочешь этого понять?!

К его изумлению, в ответ на эти его слова последовало нечто совершенно неожиданное. Ни с того ни с сего Антон залился смехом. Герман с недоумением и отвращением глядел на него, выжидая подходящий момент, чтобы потребовать объяснений, но вскоре перешедший на легкое хихиканье Антон заговорил сам:

– А ведь мы спорили на тебя. Спорили, что я доведу тебя до бешенства. Тебе многого не надо – скажи пару фраз, и ты взмываешь куропаткой.

– Что?.. – тихо переспросил Герман, не готовый к такому резкому переходу.

– Да спор, – кисло ухмыльнулся Антон. – Из-за которого я здесь. Предложил вывести тебя из себя, чтобы было, вот как сейчас. Вот чего бы тебе вчера так не возмущаться?

– Спор, значит? – холодно уточнил Герман. – Я догадывался. Но для чего? Тоже для шоу?

– Что-то вроде того.

– И ты проиграл.

Герман сухо кивнул и стиснул зубы, прежде чем сказать:

– То есть, по твоей логике, раз человека вроде бы легко довести до ручки, то можно из этого сделать шоу на потеху друзьям или начальству? Так ты думал? А то, что, решившись на такое, ты повел себя, как полный придурок – это в твою голову не приходило?

Антон поднял было брови в бескрайнем удивлении, но сразу же вслед за этим сощурился и зловредно рассмеялся:

– Какие выражения пошли! Надо же! А ведь не далее как пару часов назад ты так за меня распереживался!

– Да пошел ты! – сквозь зубы бросил Герман и отвел взгляд, будто в надежде, что если говорящий исчезнет из его поля зрения, то он исчезнет и на самом деле.

– Нет, правда, тебя видеть надо было. «Если что, я сам вас дотащу…» Ха-ха! Может, с ложечки меня еще покормишь?

– Ты больше для меня не существуешь. Понял? Что бы ни происходило, даже если тебя наизнанку будет выворачивать, не то что воды – я даже руки тебе не подам.

– Что… может, еще и бойкот мне объявишь? – Губы Антона растянулись в нахальной улыбке.

Герман промолчал. Как бы это ни выглядело после вопроса собеседника, он понимал, что отвечать больше не было никакого смысла. Однако вместе с тем ему казалось, что его затягивает в какую-то вязкую трясину. Действительно, Антон уже никак не мог успокоиться:

– Смешно. Взрослый человек, а ведет себя, как в детском саду. «Ты мне больше не друг, забирай свои игрушки!» – причмокивая, засюсюкал он, передразнивая детский голос. – Тебе бы поработать над своим восприятием действительности, а то ты и шуток не понимаешь, и адекватно реагировать на происходящее не можешь.

Герман сжал зубы.

– Да, вчера ты уже показал свое умение отмалчиваться. Спасибо тебе за это, – с сарказмом продолжал Антон.

«Как это у него получается переворачивать все так, будто я еще и виноват в том, что не отреагировал на вчерашний шквал его оскорблений?» – подумал Герман, всеми силами стараясь сдерживать вскипающий с каждым мгновением гнев. Уже сам звук голоса Антона становился для него омерзительным.

– Если бы не ты, не пришлось бы мне тащиться сюда и проходить через все эти отвратительные испытания. Мне кажется, я заслужил какого-нибудь развлечения – как думаешь?

Герман не понял, что таил в себе последний вопрос, однако у него не было желания ни разбираться в сказанном, ни смотреть на говорившего вообще. Слушать этот неиссякаемый монолог было невыносимо; наученного горьким опытом прошлого вечера Германа не в последнюю очередь тяготило понимание, что Антон мог продолжать так довольно долго. Какими же длинными выдались эти сутки!

Не успел Герман об этом подумать, как с удивлением осознал, что Антон замолк; следом же до его ушей донесся подозрительный звук расстегиваемой молнии. Он тут же повернул голову в том направлении, откуда он исходил, и заметил, что Антон с самым безмятежным видом принялся рыться в его рюкзаке. В его, Германа, вещах. От такой наглости он остолбенел, приоткрыв рот. Антон тем временем распахнул его блокнот и принялся вслух зачитывать последние записи с легкой иронией, все больше и больше переходившей в сарказм по мере чтения:

«С Palladian моя работа не заканчивается – она только начинается. Я учел не все; когда-то казалось, что борьба с хейтерами посредством создания фильтра – это единственно возможный выход из проблемы ненависти в интернете, который поможет обществу продвинуться, и я уже успел расслабиться, считая дело сделанным, считая, что ничего лучше того, что я и моя команда создали, придумать для решения этого вопроса нереально. Но все не так. Это не выход из проблемы – это уход от нее, оставляющий общество в прежней точке. Разве же в истории никогда не было необоснованной, губительной критики, растаптывавшей порой ни в чем не повинных людей? Разумеется, была; и это явление никак не было связано с тем, успел ли кто-то уже изобрести телевизор, или же приходилось распространять свое „фи“ с помощью памфлетов, а то и посредством припрятанных в рукавах камней…»

– Прекрасные строки, – с издевкой усмехнулся Антон. – Проза уровня какого-нибудь Шекспира. Точка – знаешь такой знак препинания?

Герман слышал собственные слова из уст Антона и не мог понять, что ему делать. Ошеломление, смешавшееся с бурлившей, поднимавшейся, готовой вот-вот начать переливаться через край яростью, сковало его. Он только и мог водить широко раскрытыми, отказывавшимися верить происходящему глазами по лицу Антона, который тем временем продолжал озорным тоном декламировать:

«…Казалось бы, какой здесь может быть выход? И есть ли он? Сейчас мне кажется, что я прозреваю. После возвращения – обдумать. Мировоззрение, отношение к окружающему миру начинают формироваться в детстве, и к моменту выпуска из школы характеры большинства уже определены – так? Надо не упустить время… Надо вдуматься в систему образования… Помочь ее улучшению, создать специальные программы, доступные для каждого ребенка… Да, я считаю теперь своим долгом заняться именно этим вопросом, как окончу работу над Palladian. Конечно же, через интернет… Какие-то программы… Хотя… Нужна более совершенная система образования. Общедоступная. Общая, международная, не основанная на каких-либо идеологических позициях, а просто человечная – возможно, впоследствии это даже помогло бы избежать конфликтов на мировой арене…»

Антон крякнул от переполнившего его веселья.

«Надо разработать систему, которая будет доносить до детей самое важное, а именно: как научиться решать за себя, а не верить всему, что говорят другие – пускай большинство. Насколько важно относиться к другим с уважением – не формальным, а искренним, и как поступать, если ответного уважения вдруг не получаешь. Насколько важно – чтобы совесть была чиста. Где кончается личная свобода и начинается свобода другого… Как важно – быть вдумчивым: вдумываться в то, как мысли и поступки отражаются на тебе самом, на других существах, на нашей планете… Ведь вот в чем проблема – выдаваемый по окончании школы документ подтверждает, что готовящийся вот-вот стать полноправным членом общества человек знает какие-то сухие факты из той же математики или биологии – но о том самом обществе он не знает практически ничего. (Не каждый родитель знает и сам!) Как правильно вести себя с другими людьми? Насколько необходимо самообучение в наш цифровой век и как правильно подойти к этому процессу? Отсюда – насколько важно уметь перепроверять и не заходить из гнилого любопытства столь далеко, что это начинает вредить другим; отсюда же – как перенаправить потраченную на бессмысленную зависть энергию на поиск решений того, как улучшить собственную жизнь без ущерба для других;

Антон вдруг ни с того ни с сего громко захлопнул блокнот.

– Чушь, конечно, но настолько, что даже мило. Пожалуй, заберу себе в качестве компенсации за моральный ущерб, а?

Он мерзко ухмыльнулся и небрежно перекинул блокнот из одной руки в другую. В полете тот раскрылся и упал; Антон подхватил его лишь у самого пола, заминая исписанные и чистые страницы. Это зрелище, наконец, заставило отступить на второй план все те здравые эмоции, которые еще помогали Герману контролировать свой гнев, но при этом держали его в некоем оцепенении. Он рассвирепел. Герман резко расправил спину и угрожающе потребовал сквозь зубы:

– Положи туда, откуда взял. Сейчас же!

– А не то что? – весело спросил Антон.

– Да ты охренел?! – взревел Герман – он и сам не ожидал от себя такой громкости. – Ты знаешь, что такое частная собственность?

– О! Раскудахталась наша птичка, да как звонко! – Антон хохотнул, хоть на мгновение в его глазах и отразилось замешательство.

– Положи на место, я сказал! – чуть тише, но все еще свирепо воскликнул Герман. – Это уже переходит все границы!

– «Переход всех границ», как пафосно звучит! Нет, я бы назвал это попроще… скажем… сувенир на память о нашей встрече. – С нахальной улыбкой Антон как ни в чем не бывало сунул блокнот во внутренний карман пуховика, в котором так и продолжал сидеть нараспашку. Следом же за этим Герман вскочил с пола и грозно навис над ним, выпрямившись на коленях – подняться выше ему не позволял свод палатки.

– Ты оглох?! Я сказал, положи на место!

– По-моему, у тебя пластинку заело.

Глаза тяжело, шумно задышавшего Германа метали искры. Уже не совсем понимая, что делает, он крепко схватил поглядывавшего на него с иронией Антона за запястье и прорычал:

– Отдай. Быстро.

Антон приподнял бровь в удивлении. Если он и насторожился, то это больше походило на любопытство – он даже не стал вырываться. Губы его были по-прежнему растянуты в наглой ухмылке; весь внешний вид будто бросал вызов, говоря: «Ну-ка, и что ты мне сделаешь?»

– Слушай, тебе действительно не помешало бы поработать над собой. Ты, оказывается, такой вспыльчивый, это ненормально…

– Заткнись! – проорав это, Герман накинулся на него, вцепившись руками в воротник. Одновременно с этим не понявший еще, что происходит, Антон попытался было со смешком выдавить из себя:

– Ого, не думал, что ты так расстроишься из-за какой-то безделушки…

Но на этом Герман опрокинул его на дно палатки, после чего прижал спиной к полу и сдавил горло обеими ладонями так, что глаза в одночасье побелевшего противника полезли на лоб.

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – кричал Герман; в слепой ярости, в сметающей все на своем пути ненависти он продолжал сжимать горло Антона, с каждым словом придавливая его вниз все сильнее и сильнее. Антон хрипел и метался, он вцепился пальцами в руки Германа и дрыгал ногами по полу.

И вдруг Герман заглянул в его вытаращенные в сверхъестественном страхе глаза. Только тогда он с ужасом осознал, что творил в эти секунды. Его хватка мгновенно ослабла; тотчас же явно бродивший где-то неподалеку Рауль ворвался в палатку.

– Что здесь происходит? – взволнованно прокричал гид и, помедлив лишь мгновение, принялся оттаскивать мужчин друг от друга. Герман и сам был готов к этому моменту окончательно разжать руки. Обессиленно сев на пол, он немного отполз назад, помогая себе ногами; то же самое проделал и Антон. Оба тяжело дышали и напряженно смотрели друг на друга из разных углов палатки: Антон – с ужасом и злобой, Герман – еще гневно, но вместе с тем со смятением. Рауль в сердцах выругался по-французски.

– Я повторяю свой вопрос: какого хрена здесь происходит?! – потребовал он. В тоне гида было негодование, в глазах – страх.

– Он забрал мой блокнот, – чересчур торопливо ляпнул Герман правдивую по своей сути причину. Антон попытался что-то сказать, но ему удалось только пару раз сипло прохрипеть.

Ошарашенный Рауль слегка отклонился назад, после чего приподнялся от обуревавших его чувств на коленях с выкриком:

– Мать вашу, это все из-за какого-то блокнота?

– Нет… не совсем. Совсем нет. Неважно. – Герман, конечно же, не хотел, чтобы Рауль посчитал его безумцем, способным из-за какой-то записной книжки задушить человека. Но и объяснять произошедшее в деталях он не намеревался. Он и сам до конца еще не понимал, как это вышло.

– Так. Быстро верните блокнот, – железным голосом приказал Рауль Антону. Тот тотчас же повиновался, протянув его, впрочем, не Герману, а самому гиду, который уже в свою очередь передал записную книжку владельцу. – Это бред какой-то… – Рауль прикрыл глаза и изможденно сжал двумя пальцами переносицу, после чего сурово обратился к обоим своим подопечным: – Так. Я, разумеется, знаю, что на протяжении большей части похода между вами происходит некоторое… недопонимание, но я вынужден сказать: быстро примиритесь и забудьте о личных счетах на то время, пока мы здесь. Оставьте свои разбирательства по крайней мере до тех пор, пока мы не спустимся с этой горы. Другого пути нет. Необходима полная кооперация с обеих сторон, иначе у нас всех могут быть проблемы. Вам понятно?

И Герман, и Антон промолчали. Рауль некоторое время переводил выжидающий взгляд с одного на другого, после чего жестко изрек:

– Спать будем так: я в середине, вы по разным сторонам. Сдайте мне все ножи, колющие и режущие предметы, зажигалки. Все, что может причинить какой-либо физический вред. – Повисшую ненадолго паузу нарушало лишь громкое дыхание по-прежнему неподвижных Германа и Антона. – Живо! – прикрикнул гид, и только после этого они нехотя потянулись к своим рюкзакам и передали ему требуемые вещи. Рауль рассовал их по своим объемным, вместительным карманам куртки. Мрачно вздохнув, он вновь перевел взгляд с одного мужчины на другого и тихим, измученным голосом объявил: – Все. Отбой. Нас ждет ранний подъем.

Герман и Антон молча вняли его словам. Сняв с себя лишнюю одежду

XXVII

– Я не буду с ним разговаривать. – Это было первым, что Герман услышал, пытаясь спросонья разлепить глаза. – Не буду! Тебе надо, ты и общайся. С ума сойти, он меня чуть не убил из-за какой-то невинной шутки. Он псих, я тебе говорю. На твоем месте я тоже вел бы себя поосторожнее.

Еще отгонявший от себя остатки сна Герман не сразу понял, что речь шла о нем; а поняв это, недовольно втянул носом воздух и заворочался в спальном мешке. Приоткрыв один глаз, он осмотрелся. Снаружи было еще темно, но в палатке неяркое освещение уже струилось из лампы под потолком. Герман протяжно зевнул, после чего его рука потянулась к молнии спального мешка. Он слышал, что Рауль тем временем принялся защищать его в беседе с Антоном, говоря, что хоть, возможно, из-за навалившейся усталости, из-за непривычных условий – в тесной палатке на заснеженной горе, где-то между землей и небом – Герман и повел себя, мягко говоря, странно, но он был абсолютно здоровым и воспитанным человеком, и гид был готов за это поручиться. Антон презрительно фыркал в конце чуть ли не каждого его предложения. Это подействовало на Германа раздражающе и заставило окончательно проснуться. Он вновь широко зевнул и, наполовину расстегнув спальный мешок, резко сел. Антон мгновенно среагировал на это: вжался спиной в угол, в котором сидел, и зло стиснул зубы. Герман обменялся с ним хмурыми взглядами, после чего поймал то ли сочувственный, то ли растерянный взор выглядевшего каким-то растрепанным Рауля.

– Я как раз собирался тебя будить, – заискивающе произнес гид.

– Вы громко разговаривали, – отозвался Герман. Вышло это у него грубее, чем он того хотел, так что Рауль потупился и явственно погрустнел. Это почему-то заставило Германа заволноваться. Однако из-за столь раннего подъема он не то что не выспался – он чувствовал себя абсолютно разбитым и восстановить все события прошлого вечера в деталях еще не успел. Все мысли Германа были пока заняты тем фрагментом разговора, на котором проснулся, и благодаря ему он только начинал припоминать свой вчерашний конфликт с Антоном. Однако в голове пульсировала какая-то тупая, отвлекающая от окружающей действительности боль, а в глаза будто насыпало песка. Он потер их, оделся, достал зубную щетку из рюкзака и, в очередной раз зевнув, вышел на улицу.

Мороз сразу же ударил в лицо. Поежившись, Герман принялся с остервенением чистить зубы, поглядывая по сторонам. До рассвета было далеко, и контуры окружающего рельефа были различимы лишь отчасти. То, что открывалось на горизонте в тонах еще не собиравшейся покидать небеса ночи, носило слишком неочевидные очертания, поэтому Герман вскоре отвернулся и принялся изучать темные, лишь слегка отсвечивающие голубоватым с зеленцой цветом участки снега, обвивавшие со всех сторон громады возвышавшихся перед ним черных скал.

Неспособный с уверенностью сказать, где заканчивалась гора и начиналось небо, Герман полностью погрузился в созерцание каменного гиганта. Однако вызванное было этим занятием чувство спокойствия и гармонии улетучилось сразу же после того, как он услышал позади себя звук расстегиваемой молнии. На воздух выходил Антон: его, да и все в радиусе метра, было неплохо видно благодаря сочившемуся сквозь палатку тусклому освещению, снаружи приобретавшему из-за ее салатового полотнища желтовато-зеленый оттенок. Преодолев узкий тамбур, скрючившийся Антон сделал шаг наружу, затем переставил на снег вторую ногу, выпрямился в полный рост и поднял лицо. Тут же увидев Германа в непосредственной близи от себя, он резко отшатнулся и так нахмурил свои редкие светлые брови, что они едва не сошлись у переносицы. На мгновение он остановился как вкопанный, обозревая Германа злобным, уничтожающим взглядом, после чего сделал несколько шагов в сторону, где его было слышно, но не очень хорошо видно. Там он точно так же, как и Герман, занялся чисткой зубов.

Герман напряженно вздохнул, отворачиваясь от утонувшего в полутьме силуэта. В памяти наконец-то отчетливо всплыло то, как неожиданно для самого себя он прыгнул на Антона, как придавил к земле, как руки вдруг сомкнулись на его шее… Цепочка этих действий казалась ему глупой, противоестественной, нереальной. Он неприятно поразился самому себе, однако особенно сильно совесть мучить его не стала. То, что он накинулся на Антона, не помня себя, – это, разумеется, выставляло его в совершенно неприглядном свете; однако Германа успокаивала мысль о том, что его истинным намерением ни в коем случае не было довести происходящее до трагической развязки, и он это отчетливо понимал. Ведь даже если в тот момент он не видел перед собой ничего, кроме человека, на которого обрушивал свою грубую силу, то включившийся в следующее же мгновение здравый смысл заставил его вдуматься в то, что он делает.

Главный вопрос заключался лишь в том, где этот здравый смысл отсутствовал те несколько определяющих секунд, точнее – что заставило животные инстинкты на некоторое время взять над ним верх. Разве не нескончаемые, настырные, осточертевшие провокации Антона, не дававшие Герману спокойно вздохнуть на протяжении уже стольких дней, ввергли его в такое состояние? С этими мыслями слабое чувство вины за свою реакцию окончательно покинуло Германа. Его вытеснила искренняя, граничившая с ненавистью неприязнь к Антону.

Сощурившись, Герман снова вздохнул – как ему подумалось, с облегчением, что докопался до причин собственного беспокойства. Однако былая тяжесть и даже какая-то щемящая боль не исчезли из его груди. Это означало только одно: происшествие с Антоном не было единственным, что глодало его в столь ранний час. Было что-то еще; что-то, кажется, даже намного более существенное.

Пока значительно снизивший темп чистки зубов Герман был занят своими невеселыми размышлениями, Антон сделал шаг из темноты по направлению к палатке и, шарахнувшись по пути от не обратившего на это внимания Германа, чуть не столкнулся у входа с выбиравшимся из-под тента Раулем. Едва гид вытянулся в полный рост, как тут же застыл, скрестив руки на груди и слегка ссутулившись. Некоторое время он настороженно смотрел по сторонам, затем задрал голову вверх.

– Не нравится мне это, – негромко сказал он вдруг.

Герман и Антон молча устремили свои взгляды в том же направлении. Сначала Герман не понял, к чему именно относились слова Рауля. Набрав

Да, черное ночное небо было плотно затянуто облаками, и лишь бледное сияние, просачивавшееся сквозь один из редких разрывов между ними, указывало на то, что в той стороне притаилась убывающая луна. Но вновь вернувший взгляд на землю Герман думал не о том, что это могло бы значить. Мысли его принялись вращаться вокруг Рауля. Гид старался вести себя как ни в чем не бывало, но выходило у него это с трудом: каждое его слово, каждое действие было пронизано какой-то печалью, тоской. Вот оно – то, что терзало Германа сильнее всего прочего в этот ранний час. В голове начали, наконец, восстанавливаться все подробности вчерашнего вечера. Он в красках припомнил так непреднамеренно, так нечаянно случившееся душевное излияние Рауля, и от этого ему стало не по себе. Не по себе – оттого, насколько чудовищно повел он себя с гидом, насколько черство, неподобающе отреагировал на откровения годами терпевшего бедствие человека. Герман ведь так перед ним и не извинился вчера, так и не дал хотя бы просто понять, что верит ему… Он почувствовал такую отчаянную потребность тотчас же что-то предпринять, сказать Раулю нечто ободряющее, будто только в этом поступке и был сейчас какой-то смысл, а ничего другого вокруг попросту не существовало. Он сделал нетвердый шаг к гиду и, еще не зная, что именно вырвется из его уст, тихо и робко начал:

– Рауль…

До того продолжавший еще задумчиво глядеть в небо гид обратил внимание на него. Словно благодаря одному только тону Германа смекнув, о чем тот готовился повести речь, Рауль вдруг взглянул на него так тоскливо и вместе с тем виновато, что это чуть не заставило его отпрянуть назад. Герман почувствовал себя еще хуже – ведь в его понимании не гид должен был чувствовать себя виноватым перед ним; совсем даже наоборот. Тем сложнее стало ему понять, как повести себя дальше. Мужчина никак не мог подобрать нужных слов, пауза затягивалась, и от этого он только больше укорял себя. Тогда Рауль едва заметно покачал головой и сказал:

– Не надо, Герман. Не надо ничего говорить.

– Но…

– Я прошу тебя. Не надо.

И прежде чем сердце Германа упало в ответ на эти слова, гид отвернулся от него, наклонился и забрался обратно в палатку. Герман поник головой; но делать было уже нечего. Некоторое время потоптавшись на месте, он тоже вернулся под тент, и вскоре группа из трех человек в молчании занялась быстро приготовленным Раулем завтраком. После еды гид перечислил элементы снаряжения, которое необходимо взять с собой на вершину, и объявил, что все остальное следовало оставить в палатке, чтобы путь наверх и обратно не был отягчен лишними вещами.

– Я думал это вчера перед сном обсудить и проделать, но… сами понимаете… – Рауль смущенно поджал губы. Оба мужчины действительно все понимали. Антон не преминул бросить на Германа очередной враждебный взор. Сам же Герман то и дело виновато посматривал в сторону гида; однако тот, поглощенный своими мыслями, совершенно этого не замечал.

Во вновь воцарившейся на этом тишине Герман принялся вынимать из рюкзака все ненужное. Те вещи, что приходилось оставлять в палатке, он, подумав, начал складывать для сохранности в свой теплый спальный мешок; заметивший эту инициативу Рауль рассеянно кивнул, после чего его внимание привлек Антон. Тот, судя по всему, в только что сказанные гидом слова особо не вникал, поэтому просто перевернул выданный ему рюкзак днищем кверху и вывалил на пол практически все то одолженное из чулана в домике у подножия О-дё-Лям, что находилось в его недрах. Встрепенувшийся от этого зрелища Рауль тут же запротестовал и принялся собирать смерившего его презрительным взглядом Антона сам, терпеливо повторяя при этом все то, что говорил несколькими минутами ранее.

Герман вскоре был уже готов к выходу – ему оставалось только надеть на себя шапку и каску поверх нее, а также кошки. От нечего делать он теребил в руках бухту веревки, удрученно наблюдая за Раулем. Собрав Антона в путь, гид тяжело вздохнул и молча переключился, наконец, на содержимое собственного рюкзака. И вот тогда, в тишине, в его поведении вдруг проявились странности. Рауль временами начинал заметно нервничать, казалось бы, ни с того ни с сего; его челюсти плотно сжимались, а жесты становились резкими, напряженными. Порой он застывал, держа очередной элемент снаряжения на весу, отводил взгляд в сторону и, хмурясь, прислушивался.

В какой-то момент Рауль резко выпрямил спину и в очередной раз замер, после чего прошмыгнул к выходу, расстегнул палатку, продвинулся вперед по тамбуру и выглянул наружу. Несколько мгновений он неподвижно смотрел вверх, на небо, после чего слегка подался назад и, сев на пятки, пробормотал:

– Не понимаю. Если бы погода портилась, он бы мне об этом уже доложил.

– Ты с ним связывался сегодня? – спросил Герман, сообразив, что гид говорит о Минсу.

– Да. – Рауль кивнул и тут же пояснил: – Вы оба еще спали тогда.

– Что он сказал по поводу прогноза?

– Что ожидается небольшой ветер, но в целом все в порядке. – Произнеся это, гид вновь раскрыл было рот, будто собирался добавить что-то еще, но тут же закрыл его. Герману вдруг вспомнилось, что Рауль не раз говорил о том, что в горах ничто не бывает предсказуемо – в том числе и погода, способная вопреки всем прогнозам измениться в одночасье. Закусив на мгновение губу, Герман осторожно уточнил:

– Думаешь, погода портится?

– Пока не могу сказать что-либо определенное. – Вытянув шею, гид с сомнением бросил еще один взгляд на небо, после чего застегнул тент и на корточках продвинулся по тамбуру обратно в палатку. Немного поразмыслив, он потянулся к своему рюкзаку. Рауль взял его за лямку, поднес прикрепленную к ней тангенту ко рту и нажал на кнопку. Раздалось шипение.

– Прием, – сказал он и отпустил клавишу.

Ответа не последовало.

– Минсу? Прием, – настойчиво повторил гид.

Тишина.

– Минсу, ты меня слышишь? – Рауль напряженно прищурился.

Из рации по-прежнему доносилось только шипение, стихавшее сразу же после того, как он убирал палец с кнопки.

– Он там что, заснул? – раздраженно произнес гид. Двое других мужчин поглядывали на него из разных углов: Герман – озадаченно, Антон – недовольно. Рауль возобновил попытки связаться с Минсу.

– Частота, что ли, сбилась… или блокировка почему-то сработала? – пробубнил гид себе под нос, после чего расстегнул рюкзак. Он извлек оттуда рацию, однако, взглянув на ее экран, недоуменно мотнул головой. Рауль вытащил из разъема провод, соединявший устройство с тангентой. Он дважды попытался связаться с Минсу через рацию напрямую, без вспомогательной гарнитуры; однако ответа по-прежнему не было. Широко раскрыв глаза, гид обескураженно уставился в пол, соображая.

– Она у тебя не падала, Рауль? – неуверенно обронил Герман.

– Нет, ни в коем случае… – Гид перевел взгляд на рацию и забормотал: – Это, скорее всего, неисправность… как это будет по-русски… плавающего характера. Такое бывает. У нас даже на днях такое случалось, и каждый раз связь быстро восстанавливалась… – Он повертел устройство в руках. – Так что нет причин для беспокойства. Базовый канал, аварийный канал… С Минсу у нас базовый канал связи. Вот – необходимые частоты записаны на бумажке и приклеены к корпусу рации… – Вопреки успокаивающим словам сам Рауль казался взволнованным. Он будто на миг позабыл обо всех произошедших за последние сутки переменах во взаимоотношениях с окружающими и суетливо поднес рацию поближе к Герману, как в прежние времена, когда он делился с ним походными тонкостями и премудростями. Но не успел Герман, слегка подавшийся назад от неожиданности, рассмотреть то, что Рауль ему показывал – в глаза бросился лишь ярко подсвеченный оранжевым цветом экран, – как тот отнял устройство от его лица.

Гид вновь попробовал набрать Минсу и вновь не получил никакого ответа. Вопреки ожиданиям Германа, это его совершенно не смутило, даже наоборот – Рауль внезапно приободрился и приподнялся на колени со словами:

– Сейчас я все улажу. Я кое-что проверю. Будьте тут, – зачем-то добавил он, после чего нажал на кнопку передачи. Из рации вновь донеслось шипение, и гид выскользнул на улицу.

Время в палатке будто замерло. Герман сидел неподвижно, толком не понимая, имелись ли на самом деле причины для начавшего пробуждаться в нем беспокойства. Больше всего его озадачивала несколько непоследовательная, на его взгляд, реакция Рауля на происходящее. Размышляя об этом, краем глаза он заметил, что хоть Антон и продолжал еще то и дело коситься на него с подозрением, но от той дерганости, что сопровождала некоторые его движения до завтрака, уже не осталось и следа. Герман вдруг поймал себя на мысли, что даже смотреть на этого человека ему было противно, и от души понадеялся, что до того, как их пути разойдутся, у него больше не возникнет необходимости с ним заговаривать.

Почти не глядя друг на друга, мужчины продолжали бездействовать в напряженном ожидании до тех пор, пока через весьма ощутимый отрезок времени Рауль не возник вновь в палатке.

– Я… похоже, что… У нас… эммм… Я набирал Минсу… я набирал Базу… – сбивчиво начал раскрасневшийся то ли из-за мороза, то ли по иной какой-то причине гид.

– Что, в чем дело? – слегка занервничав, потребовал пояснений Герман. Тут же взявший себя в руки Рауль более спокойно отозвался:

– Вы только не волнуйтесь… У нас небольшие проблемы со связью, но это не страшно…

– То есть в каком это смысле – небольшие проблемы со связью? – подался вперед мгновенно насторожившийся Антон, одновременно с чем в голове Германа промелькнула тревожная мысль, что, кажется, в горах любую проблему со связью иначе, как страшной, назвать нельзя. Он слегка похолодел.

– Прошу вас, сохраняйте спокойствие… – с легким нажимом произнес было гид, но тут же осекся и потерянно взглянул на стиснутую в ладони рацию.

– Так, минуточку, – возмущенно протянул Антон. – Ты мне зубы не заговаривай! Что еще за проблемы?

– Сохраняйте спокойствие… – безэмоционально повторил гид. – Это все решаемо…

– Решаемо, говоришь? – Антон прищурился. Гид вдруг посмотрел на него в упор и с непоколебимой уверенностью в голосе изрек:

– Да. Все решаемо.

– Точно решаемо?

– Точно. Решаемо.

– Хорошо. Тогда решай. – С этими словами моментально потерявший интерес к происходящему Антон откинулся на свой рюкзак. Гид проводил его взглядом, после чего вновь непонимающе уставился на рацию.

– Ты хоть с кем-то смог связаться? – прошептал Герман. Вместо ответа Рауль задумчиво произнес:

– Хорошо бы докопаться до истинной причины…

– Может, дело в аккумуляторе? – озвучил первое же пришедшее в голову предположение Герман. Рауль перевел взгляд на него, потом молча снял с рации заднюю крышку, вытащил ответственную за питание пластину, осмотрел ее и вправил обратно. После этого он вновь поднял глаза на Германа – на сей раз они были полны укоризны – и, цокнув языком, негромко воскликнул:

– Вот зачем я это делаю? А? Она же работала, значит, с питанием все явно было в порядке… – Он досадливо добавил что-то хлесткое по-французски. Герман слегка смутился, что подкинул ему столь глупую мысль.

– Тогда в чем может быть дело? – тихо поинтересовался он.

– Производитель предупреждает, что рельеф местности может препятствовать стабильному соединению, – принялся рассуждать Рауль. – Но это не наш случай, потому что и вчера, и сегодня я связывался с Минсу безо всяких проблем. К тому же с этой рацией я не раз поднимался на О-дё-Лям, и она ни разу меня не подводила – редкие помехи не в счет. Хммм… Я не хотел бы делать преждевременных выводов… все-таки вдруг это действительно очередная плавающая неполадка, которая сама собой вскоре пройдет… Но…

«Он говорит о плавающих неполадках как о чем-то совершенно нормальном», – подумал вдруг Герман. Но разве же они могут возникнуть в по-настоящему хорошо, стабильно работающей рации? Разве они не свидетельствуют о том, что в устройстве имеются какие-то скрытые и, возможно, серьезные неисправности? Он глубоко вздохнул, стараясь сохранять спокойствие. Рауль тем временем поджал губы, усиленно соображая, и через несколько мгновений более твердым и решительным голосом произнес:

– Так. Для начала я, пожалуй, спущусь пониже и попробую связаться с Минсу оттуда. – Он поднял глаза и, переведя их с одного мужчины на другого, добавил: – Вы, главное, не переживайте. Ситуация… ммм… нештатная, но, как я и сказал, решаемая. К тому же, если уж что, у нас есть спутниковый телефон.

На этом он развернулся и вышел из палатки. Звук отчетливо заскрипевшего под подошвами ботинок снега вскоре затих.

Антон издал какой-то неопределенный звук; возможно, он хотел как-то прокомментировать происходящее, но вовремя вспомнил, что не собирался с Германом разговаривать. У Германа же к этому моменту значительно усилилась одолевавшая его спросонья головная боль. В ожидании Рауля заняться все равно было нечем, поэтому он растянулся поверх своего спального мешка. Глаза сразу же сами собой закрылись. Герман не намеревался спать и все же начинал куда-то проваливаться даже несмотря на то,

На этот раз Рауль отсутствовал недолго. Забравшись в палатку, он озадаченно отрапортовал:

– Я хотел спуститься, но на Лестнице слишком скользко, – приподнявшийся на локте Герман про себя отметил, что, действительно, впопыхах гид выходил на улицу без кошек, – время идет, а ничего так и не заработало. Однако же это странно… – Рауль хмуро посмотрел куда-то в сторону. Помолчав, он добавил: – А ветер и в самом деле усилился – по крайней мере, в той стороне. И вот что я вам скажу: если так пойдет и дальше, сегодня нам придется отсидеться в палатке.

Герман едва сумел подавить недовольный вздох. Хоть именно на случай внезапного ухудшения погоды запасной день и был заранее предусмотрен в маршруте, ему не хотелось откладывать восхождение на целые сутки. Однако не желание очутиться, наконец, на пике руководило им; нет, в данные мгновения Герман просто хотел поскорее покончить со всем этим своим путешествием.

– Но в чем же дело? Каких-то сорок минут назад все работало… – нетерпеливо пробормотал тем временем Рауль, наморщив лоб. – У нас здесь нет таких устройств, которые могли бы создавать помехи… Я боюсь, что что-то произошло с антенной. Но! Но, опять же… это слишком преждевременный вывод. – Он вновь поджал губы, усиленно соображая, и через несколько мгновений более решительно произнес: – Значит, так… я попробую сейчас наладить связь в какой-нибудь удаленной отсюда точке. Поднимусь куда-нибудь повыше… и вот если уж и тогда ничего не заработает…

Рауль ненадолго замер, после чего нерешительно, нехотя потянулся в очередной раз к своему рюкзаку; по всей видимости, он с крайним неудовольствием смирялся с мыслью, что именно ему придется сделать, если связь так и не появится. Ему придется поставить в известность Базу, догадался Герман. И действительно: в следующее же мгновение в руках гида появился спутниковый телефон. Хоть Рауль и доставал его в доме прошлым вечером, Герман впервые видел это устройство в своем естестве так близко: черное, громоздкое, немного нелепое… Один только взгляд на него почему-то всколыхнул еще дремавшее чувство тревоги. Но не успел он это осознать, как Рауль без лишних слов поспешно покинул палатку. Герман хмуро покачал головой. Погрузившийся в раздумья, некоторое время он молчал, а потом потер глаза и вымолвил:

– Надо же… чтобы именно здесь, именно сегодня…

От него не укрылось то, как Антон бросил на него испепеляющий взгляд из угла. Однако сразу же осознав, что Герман не обращался к нему, а просто озвучил мысли вслух, он переключил внимание на свой смартфон, который к этому времени был уже вновь подсоединен к аккумулятору. А в голову Германа полезли вдруг совершенно безрадостные мысли.

«Почему я сейчас здесь, именно здесь – в этих условиях, в этой ситуации? – спрашивал он у самого себя. – Как я к этому пришел? И почему я продолжаю с этим мириться? Что мешает мне бросить все? Вершина… У меня такое ощущение, что я иду к ней уже не ради себя; что я делаю это только потому, что должен кому-то. Я уже и не помню, для чего мне эта вершина нужна…»

В бескрайнем расстройстве Герману пришлось признать, что какая-то часть его сознания была уже бесповоротно убеждена в том, что восхождение, то, к чему он так долго стремился, не имело уже никакого смысла. Не потому, что он не поставит точку в своей истории борьбы с боязнью высоты – нет, Герман чувствовал прежнюю уверенность в том, что это у него получится. Однако все это должно было быть наполненным духом героических, вдохновляющих свершений приключением…

В какой же на самом деле момент все пошло не так?..

Вновь прикрывший глаза, он видел перед собой горы. Видел улыбающихся путешественников, которым все преграды и трудности были нипочем; он видел, как они продвигались все выше и выше, слаженно работая в атмосфере дружелюбия и гармонии, как единый механизм…

XXVIII

Какой-то из этих образов возник уже не по воле Германа, а самостоятельно – и тот внезапно, неожиданно для самого себя, погрузился в тревожный сон. Очнулся он от тихого свиста, доносившегося то ли из глубин его сознания, то ли откуда-то издалека. Вздрогнув, Герман резко открыл глаза. Сразу же воскресив в памяти произошедшие только что события, он задался вопросом, как вообще умудрился отключиться в столь напряженной обстановке. Слегка повернув голову, Герман посмотрел на Антона. Тот безмятежно слушал музыку в подключенных к смартфону белых наушниках, прикрыв глаза, он покачивал головой в такт. Герман вдруг узнал группу, которую порой слушал и сам.

Его заинтересовало, сколько же он проспал; казалось, что не могло пройти больше пяти или десяти минут, и все же что-то, еще не вполне объяснимое, его настораживало. Герман бросил взгляд на свои наручные часы. Не поверив тому, что увидел, он вскочил. Сквозь опущенные веки почуявший движение Антон тотчас же напряженно и недовольно посмотрел на него, замершего сидя, после чего вновь прикрыл глаза.

Картинка начинала складываться постепенно. Подняв взор, Герман уяснил для себя две важные вещи: в палатке находились только он и Антон, а сквозь трепещущее полотнище проникал идущий извне свет. Он был очень, очень слабым; однако буквально только что его не было и в помине… Беспокойство, казавшееся уже полностью оправданным, прочно осело в голове. Он снова взглянул на часы, отвел глаза в сторону, соображая, после чего посмотрел на них еще раз. Секундная стрелка продолжала крутиться; а это значило, что, вопреки всем слабым надеждам, время они должны были показывать точное…

И все-таки Герман понимал, что прежде чем начинать делать какие-то выводы, ему требовалось найти этому окончательное подтверждение. Его смартфон давно разрядился, и свериться с ним он не мог. Он остановил взгляд на Антоне и поморщился. Похоже, заговорить все-таки придется, с безграничным неудовольствием подумал он и шумно втянул носом воздух. Пару мгновений Герман сидел неподвижно, после чего, пересиливая нежелание, подался вперед. Постаравшись придать своему тону непринужденности, он обратился к Антону со словами:

– Который час?

Но тот не услышал его сквозь звуки музыки. Тогда Герман придвинулся поближе к этому единственному живому человеку в непосредственной близи от себя и помахал пятерней перед его лицом. Антон настороженно приоткрыл один глаз, потом другой, одновременно с чем вытащил из одного уха наушник.

– Чего? – недовольно буркнул он.

Герман повторил свой вопрос.

– У самого часы есть, – огрызнулся Антон, готовясь вдеть наушник обратно в ухо, но Герман поспешил произнести:

– Ты не понимаешь. Уже рассветает.

– Допустим. И что? – невозмутимо отозвался Антон.

– Рауль ведь еще не возвращался? – Это

Антон безэмоционально пожал плечами.

– Рауль ушел наверх в попытке восстановить связь, – принялся рассуждать Герман, садясь на пятки; у него вдруг возникло ощущение, что сверху его придавили чем-то тяжелым. – Но, даже если у него ничего не вышло, он должен был бы уже давно вернуться… Разве не так?

Антон нехотя выключил музыку, вытащил наушник из второго уха и отложил смартфон в сторону.

– И что? – повторил он, хоть уже и не столь уверенно.

– Похоже, что-то случилось.

Как только эти зловещие слова вырвались из уст Германа, его внимание привлекли к себе угрожающе трепетавшие стенки палатки. Он вдруг отчетливо осознал, что они были в движении с самого его пробуждения – просто он не успел до сих пор придать этому какого-либо значения. Мгновение спустя Герман распознал и природу свиста, который заставил его очнуться от беспокойного сна и который, казалось, с каждой минутой звучал все громче и громче.

– Не нагнетай, – проворчал Антон и прикоснулся пальцем к экрану смартфона. Едва он рассмотрел высветившееся на нем время, как начал медленно и бесповоротно меняться в лице: равнодушие с недовольством уступили место безграничному недоумению. Глаза Антона в замешательстве побегали по помещению под тентом; полные смятения, они на миг остановились на Германе, а потом устремились на одну из колыхавшихся стен палатки.

– А… это… а что снаружи? – Это было единственное, что он сумел выдавить из себя. Герман не ответил. В нарастающей тревоге он резко бросился к выходу. Герман рванул молнию, проскользнул вперед по тамбуру – полотнище, которым он был обтянут, содрогалось – и расстегнул внешний тент.

Порыв ветра мгновенно ворвался внутрь, принеся с собой небывалую стужу и лихой вихрь заметавшегося по помещению снега. Герман тотчас же закрыл тент. За секунду он успел рассмотреть все, что имело для него значение. Он попятился; едва преодолев порог палатки, сел, ошарашенно глядя в пустоту перед собой. Заметно занервничавший Антон требовательно спросил:

– Что там?

– Снег… – Герман было осекся, но тут же добавил: – Снег, плотный, как стена. Ничего не видно. Сильнейший ветер. Метель. Буря…

Антон сглотнул, соображая. Его глаза вновь беспокойно забегали было по помещению, но он тут же нахмурился.

– Издеваешься, да? Напугать меня решил? – обозлился блондин. – Что ты такое несешь? – Резко вскочив, отпихнул Германа в сторону, метнулся вперед по тамбуру, дернул за молнию и раскрыл внешний тент, вновь запуская хлесткий шквал ветра внутрь.

– Закрой! – проорал Герман. В тот же самый миг Антон неожиданно получил сильнейшую затрещину снегом, что и заставило его поспешно застегнуть вход. После этого он отпрянул и повернул свою перекошенную физиономию в центр палатки.

– Как это… как это… – несколько раз повторил Антон, хлопая широко раскрытыми, метавшими молнии, глазами, и только после этого смахнул снег с лица рукой. – Это… это что такое?

– Боюсь, что это та самая непогода в горах, которой так опасаются альпинисты… – сдавленно вымолвил Герман.

– Не может быть… – То ли по-прежнему возмущенный, то ли напуганный Антон сделал несколько частых вдохов и выдохов. – Этого не могло произойти со мной! – На пару секунд он замер, затем вновь подал голос: – И… и насколько это серьезно?

– Откуда я могу знать? – огрызнулся было Герман, но тут же более спокойно прибавил: – Судя по всему, буря очень сильная, но наша палатка, как видишь, выдерживает.

Втянув голову в плечи, Антон боязливо осмотрелся вокруг и, быстро перебирая конечностями, заполз на четвереньках обратно в основное помещение под тентом. Съежившись, он сел в свой угол; Герман закрыл за ним вход. После этого оба мужчины, не сговариваясь, направили взор на ту сторону палатки, которая колыхалась в эти мгновения больше остальных. Будто только сейчас заметили они все метаморфозы, которые происходили с неподвижным еще, казалось бы, совсем недавно полотнищем. Не только это, но и холод, поддувавший из неочевидных щелей, а также свист, отчетливо зазвеневший вдруг в ушах у обоих. Даже как-то странно, что, несмотря на намеки Рауля на возможное ухудшение погоды, все это застало их врасплох, пронеслось в голове у Германа.

– Да, наша палатка выдерживает, – продолжил он, под грузом мыслей мрачнея на глазах. – Но я не могу сказать, стабильна ли эта ситуация. Сколько продлится снегопад? Может ли ветер усилиться еще больше? Если да, то до какой степени?

Герман ненадолго замолк. Он с неудовольствием отметил, что несмотря на то, насколько тщательно и усиленно, на его взгляд, готовился к этому путешествию, он мог лишь предполагать, что делать в подобной ситуации. Рауль говорил, что в непогоду необходимо отсидеться в укрытии. Однако разумно ли было находиться в столь шаткой конструкции, как палатка, пусть и основательно укрепленная? Какие опасности могли подстерегать их здесь? Срывающиеся от ветра вниз камни? Можно ли было просчитать все потенциальные угрозы? Насколько велика вероятность каждой? И вдруг поток мыслей Германа резко свернул в сторону, обнажив страшную и непонятную еще до конца истину, от которой у него защемило где-то в области солнечного сплетения. Прочистив горло, он вымолвил:

– Если бы Рауль был сейчас с нами, он, скорее всего, ответил бы на это и многое другое, успокоил бы нас, сказал бы, что нам следует предпринять. Однако…

– Ты же готовился к этому восхождению. Придумай что-нибудь, – взволнованно, но вместе с тем сердито буркнул Антон из своего угла. Но Герман пропустил это мимо ушей, поскольку собирался озвучить страшную мысль, которая тотчас же из него и вырвалась:

– …что во всей этой ситуации беспокоит меня больше всего – так это то, что он не вернулся.

«Неужели с ним что-то произошло?» – навязчиво крутился в голове молодого человека один и тот же вопрос, ввергая его в мучительную тревогу. Подобные мысли, видимо, посетили и Антона, потому что спустя несколько мгновений тишины он вдруг округлил глаза в ужасе, вскочил на колени и завопил:

– Как мы теперь без него? Твою мать! – Он схватился за голову. – Ну все! Это конец! Ты слышишь? Это конец!

То замирая, то принимаясь вдруг метаться по палатке, Антон продолжил истошно вопить что-то нечленораздельное. Его реакция оказалась подобной взрыву на пороховом складе. Герману пришлось с досадой признать: зря он поделился с ним своими переживаниями. Он сделал это лишь из-за возникшего на подсознательном уровне желания разработать на основе всех опасений какой-нибудь совместный план действий в процессе вдумчивого обсуждения; однако с таким человеком, как Антон, в качестве напарника, об этом не могло идти и речи. Более того – похоже, что впредь придется

Данное соображение ему совершенно не понравилось – он и до него лишь каким-то чудом сохранял самообладание и не поддавался всепоглощающему ощущению страха перед неизвестностью. Однако необходимость немедленно успокоить находившегося на грани истерики Антона заставила его окончательно взять себя в руки. Быстро прикинув, как его угомонить, Герман пришел к выводу, что надежда на лучшее имела под собой некоторые основания; этим-то он и поспешил поделиться:

– Послушай! Даже если буря застала Рауля врасплох, он наверняка уже давно знает обо всех местах, где можно ее переждать… Да, он знает карту этой горы как свои пять пальцев – все маршруты, все ходы, все лазейки. Я уверен, что он готов и к подобному развитию событий, к внезапному ухудшению погоды. В крайнем случае, он как профессионал уж точно должен был подметить какие-нибудь пригодные для укрытия гроты или расщелины по пути сейчас, в каком бы направлении ни пошел. Ведь, вероятнее всего, дело обстоит так: в попытке установить связь Рауль ушел от нас довольно далеко, внезапно началась буря, а искать обратный путь в такую непогоду он не стал – ее следует переждать, он всегда это говорил… Да, он наверняка нашел какое-нибудь убежище между скал и пережидает непогоду там. Я уверен, что с ним все в порядке, – заключил Герман, хотя по мере рассуждений почему-то верил в собственные слова все меньше и меньше. – Слышишь?

Но Антон будто не слышал. Вместо этого он вдруг ни с того ни с сего принялся заламывать руки и что-то тихо патетически причитать, используя для этого по большей части нецензурную брань. Антон сильно изменился за последние несколько минут – казалось, что он вот-вот расплачется. В какой-то момент он резко повернул свое лицо к Герману и ненадолго замер, прежде чем разразился воплями:

– Какая разница, что с ним! Мы! Мы! Как мы без него? Без него нам крышка! – Антон подчеркнул последнюю фразу ударом кулака по ладони, после чего схватил Германа за плечи и, потряхивая, завизжал: – Надо его найти! Надо его вернуть! Ты должен пойти ему навстречу!

Антон глядел на Германа широко раскрытыми глазами так, будто даже не осознавал, кто перед ним. На мгновение обмякший от неожиданности Герман уставился на него, как на полоумного, и не сразу сумел выгадать момент, чтобы высвободиться, не без труда, из его цепкой хватки. Сделав это, он с силой усадил Антона на пол и наставительным тоном принялся увещевать, используя все те слова, которые некоторое время назад доносил до его собственного разума Рауль:

– Спокойно. Пойми, искать кого-то по такой погоде – это самоубийство! Одно дело – спасатели… Но мы не спасатели; мы даже не дилетанты – мы полные новички, которые, если выйдут из палатки в такую погоду, могут лишь подписать себе смертный приговор. Ты вроде бы был неподалеку, когда Рауль об этом говорил? – Антон непонимающе открыл и закрыл рот, и Герман поспешил прибавить: – Лучше вот что скажи. У твоего телефона ловит сеть?

Этот вопрос сработал именно так, как на то надеялся Герман, точно знавший, что в здешних местах возможности связаться с кем-либо по обычному мобильному устройству не было: он отвлек собеседника от прочих мыслей. Антон с подозрением насупился, после чего буркнул:

– Он скоро разрядится.

– У тебя же есть аккумулятор?

– Он уже все.

– Ты всю зарядку просто так израсходовал? – Герман едва удержался от того, чтобы вспылить. – Что ж. Все же посмотри, есть ли сеть.

– Ты знаешь, какой здесь роуминг?

Герман слегка склонил голову набок; в его взгляде промелькнуло безграничное раздражение.

– Это тебе же в первую очередь надо, – изрек он после непродолжительного молчания.

– Ладно, – подумав, сдался Антон. Он пошуршал руками по своему спальному мешку, нащупал смартфон, затерявшийся среди складок ткани, и включил экран.

– Вроде не ловит, – произнес Антон. После этого он, загоревшись надеждой, принялся деятельно водить устройством из стороны в сторону, поднимать его к потолку и опускать к полу. Однако столь неожиданно пробудившийся в нем запал начал столь же резко гаснуть. Когда Антон перезагрузил смартфон и увидел, что сеть по-прежнему не отображалась на экране, его ноздри затрепетали. Герман тотчас же обратил на это внимание и, предупреждая новую волну отчаяния, поспешил самым успокаивающим, на который только был способен в эти минуты, тоном произнести:

– Ну и ладно. Ничего страшного. Это не столь важно. Стало быть, нам просто нужно дождаться, когда наступит затишье; потому что как только оно наступит, Рауль сразу же вернется.

Антон недоверчиво уставился на него.

– А до тех пор что?

– До тех пор нам остается только сидеть и ждать.

– А пока мы сидим и ждем, разве нам ничего не угрожает?

– Здесь мы в безопасности, – с нажимом произнес Герман.

– Но ты же что-то такое говорил…

– Может быть, но потом я вспомнил слова Рауля и понял, что все переживания беспочвенны, – уверенно соврал Герман. Антон с сомнением увел взгляд в сторону, соображая.

– Значит, мы просто ждем? И все?

– Да.

– Мне кажется, ты что-то недоговариваешь, – помолчав, пробурчал Антон, после чего вжался в угол и на время притих.

Герман же принялся анализировать, какие опасности могли на самом деле подстерегать их с Антоном и что было в его силах сделать, чтобы их предотвратить. Могло ли, к примеру, занести палатку снегом? Вполне. Если буря не прекратится в ближайшее время, их может завалить так, что будет сложно откопаться, – если и вовсе не придавить. Следовало бы как-то расчищать снег время от времени… Если бы только знать, когда непогода утихнет; однако они с Антоном были совершенно без связи, ведь последнее звено, соединявшее их с цивилизацией – спутниковый телефон, – унес с собой Рауль. Хорошо, если он уже воспользовался им и сообщил Базе или кому бы то ни было о ситуации, в которую все трое попали… Однако уверенности в том, что гид это сделал, у него не было, как и предположений насчет того, где и в каком состоянии он мог сейчас находиться.

На этой ноте Герман полностью обратился мыслями к Раулю. Пребывание во вроде бы стойко выдерживавшей натиск бури палатке было бы сносным, знай он наверняка, что гид и в самом деле нашел укрытие… Но даже если так – то мороз, пронизывающий ветер… Рауль ведь ушел лишь с рацией и телефоном в руках! Его рюкзак остался здесь – а это значило, что из экипировки у гида не было ровным

Оба мужчины долго сидели относительно неподвижно, скованные тягостным молчанием. Ветер свистел и поддувал в какие-то щели, однако в палатке было относительно тепло, если не снимать пуховика. Герману вспомнилось то, как за одно лишь мгновение, в которое он высунулся наружу, мороз полоснул его по лицу, как жестоко хлестал при этом снег. Если бы только буря стихла в ближайшее время… Тогда Рауль быстро бы вернулся обратно. Если он в состоянии двигаться, конечно… Герман тряхнул головой в попытке отмести от себя непрошеные страшные мысли.

Кроме всего прочего, его настойчиво одолевало беспокойство относительно того, что их могло рано или поздно занести снегом, из-за чего он начал нервно ерзать. Вдруг ему показалось, что трепет полотнища сходил на нет – это был подходящий момент для того, чтобы проверить, насколько высоки уже наметенные возле палатки сугробы. Антон молча проводил взглядом то, как Герман осторожно проследовал к выходу на четвереньках. Уже в тамбуре стало ясно, что непогода бушевала с прежней силой; однако он все-таки решил на свой страх и риск слегка приоткрыть внешний тент. Его тут же вновь обдало леденящим холодом, лицо мгновенно окоченело даже несмотря на подтянутый повыше шарф, но Герман сумел хорошенько осмотреться и с облегчением установить, что за все эти часы уровень снега вокруг палатки прибавился сантиметров на двадцать, не больше – похоже, благодаря сильному ветру на плато он долго не задерживался. Он застегнул тент и поспешил обратно в основное помещение, поближе к газовой горелке.

– Что там? – через некоторое время буркнул Антон.

– Ждем, – решил не вдаваться в подробности Герман. Не хватало только ненароком вступить с Антоном в новый разговор.

Одни опасения Германа развеялись, однако на их место тут же заступили другие. Ведь было по-прежнему неясно, когда снегопад вместе с жестоким ветром могли прекратиться. «Если вспомнить прецеденты в горах, то счет может идти на дни», – невесело подумал он. Слегка нахмурившись, Герман придвинулся к углу, в котором была сложена провизия. Не лишенный напряженного любопытства Антон молча наблюдал за ним. Оценив количество и разнообразие еще имевшихся в наличии съестных припасов, Герман пришел к утешительному выводу, что еды было достаточно даже в случае худшего развития событий, то есть сценария, в котором ему и Антону пришлось бы провести в палатке не сутки, а двое или даже больше. Однако на всякий случай следовало бы ввести некоторые ограничения. Не желая обращаться к Антону напрямую, но, зная, что тот чутко присматривался и прислушивался в последнее время ко всему, что он делает, Герман лаконично высказался будто бы перед самим собой:

– Запасов у нас немало, но до тех пор, пока Рауль не вернется, мы должны быть экономны.

Сначала Антон никак на это не отреагировал, но потом вдруг приказным тоном изрек:

– Кинь яблоко.

Герман в очередной раз смерил его раздраженным взглядом, но потом все-таки поискал нужный пакет, достал оттуда зеленое яблоко и кинул его Антону. Тот поймал фрукт, повертел его в руках и кратко потребовал:

– И нож.

Герман хотел было возмутиться и предложить ему самому взять нож из своего рюкзака, но параллельно пронесшиеся в голове аналитические процессы вдруг заставили его лицо исказиться в полнейшем смятении.

– Что такое? – мгновенно насторожившись, осведомился Антон.

– А ножей у нас нет, – едва сумел выдавить из себя Герман, поскольку осознание этого факта будто ударило его под дых.

– Как нет?

– Рауль забрал их… он все забрал с собой… – Герман в изнеможении приложил руку ко лбу. Антон не мог не помнить того, чем закончился их вчерашний конфликт; однако он будто отказывался мириться с этой реальностью, потому что, сглотнув, глухо, упрямо повторил:

– Как?..

– Он унес их в кармане куртки…

Некоторое время Антон, ошарашенный, сохранял полную неподвижность и лишь растерянно хлопал глазами. Помолчав, Герман с досадой пробормотал:

– У нас нет ни колющих, ни режущих предметов. Это значит, что открыть мы сможем далеко не все…

И вот тогда все подступившие эмоции полились из Антона безудержным потоком.

– Ааа! Вот за что мне все это!

Чуть не плача, он принялся отчаянно ругаться, то и дело всхлипывая. «Пусть выговорится», – мрачно подумал Герман, коря себя за то, что так опрометчиво обнажил перед ним на миг собственное беспокойство. Он вдруг ощутил полнейшее бессилие перед происходящим и, чтобы занять себя хоть чем-то, что он мог контролировать, решил приготовить чай. Для этого ему пришлось еще раз высунуться на улицу, чтобы зачерпнуть немного снега.

Герман безмолвно смотрел на поставленный им на горелку чайник, когда продолжавший причитать Антон ни с того ни с сего бросил на него враждебный взгляд и гневно, с горячим убеждением заявил:

– Это все ты виноват!

– Я? – переспросил Герман просто так, потому что не особо удивился подобному переходу.

– Да! Ты! Кто же еще? Если бы не ты, он бы не забрал наши ножи!

– Как знать, – безэмоционально ответил Герман, наблюдая за тем, как снег постепенно начинает превращаться в воду.

– Да! – злобно и вместе с тем обиженно воскликнул Антон. – Не могу поверить! И теперь я обречен на то, чтобы из-за тебя отбросить коньки, да еще и в твоей же компании!

Герман почти не вникал в продолжившийся поток возмущений. Однако сам звук голоса Антона действовал на него утомляюще, и вскоре он как можно более спокойно, постаравшись смягчить напрашивавшуюся резкость в тоне, сказал:

– Успокойся. Съешь свое яблоко, выпей чаю. Непогода не должна продлиться долго. До возвращения Рауля мы и без ножей как-нибудь обойдемся.

– Думаешь, он вернется? – пробурчал Антон. Герман поднял на него вопросительный взгляд, потом вернул его на чайник и уверенно кивнул.

– Разумеется.

Повертев в руках яблоко, Антон вновь на время притих. Герман же осознал, что почему-то уже совсем не верит тому, в чем только что попытался его убедить… Он постарался подавить вздох и сконцентрировался на закипающем чае.

Антон попробовал было отодрать кожуру от яблока вручную, но это у него не вышло, что, в свою очередь, только вызвало в нем дополнительное раздражение. В конце концов он бросил эту затею и с видимой неприязнью принялся грызть фрукт. Герман тем временем налил чай в две кружки и протянул одну из них

– Когда Рауль вернется… Помимо того, что он должен будет сразу же спустить меня, надо будет стребовать с него компенсацию. За моральный ущерб.

Герман невесело хмыкнул.

– Вижу, ты окончательно пришел в себя. Это хорошо.

Прищурившись, Антон бросил на него косой взгляд, но промолчал. В тишине, прерываемой лишь свистом продолжавшего буйствовать снаружи ветра и хлопаньем полотнища, мужчины допили чай, после чего Антон отставил кружку в сторону, потянулся и изрек:

– Ладно, пофиг. Я спать.

Герман проводил задумчивым взглядом то, как блондин устроился в своем спальном мешке. Действительно, бдение в эти часы едва ли что-то изменит. Он не думал, что после всех пришедших ему в голову мыслей сможет заснуть, однако все равно снял куртку и залез в спальный мешок, где спустя некоторое время сон его все-таки сморил.

XXIX

Впервые за все время похода Герман проснулся сам – без помощи будильника, без каких-либо посторонних шумов. Действительно, вокруг стояла удивительная тишина: свист и завывания ветра смолкли. Он протер глаза и повернул голову в сторону Антона. Тот еще спал. Герман внимательно осмотрел палатку изнутри. Ее стенки не трепетали так сильно, как это было ранним утром; если буря и не прекратилась насовсем, то, во всяком случае, стихла. Сквозь полотнище проникал приглушенный дневной свет. Взглянув на часы, Герман понял, что время подходило к полудню. Его тут же обволокла мучительная тяжесть: если наступило затишье, а Рауль по-прежнему отсутствовал – значит, с ним действительно что-то случилось; что-то страшное. Надежда на то, что он вернулся и находился сейчас снаружи, была слишком слаба.

Герман надел куртку. Тихо расстегнув вход в тамбур и следовавший за ним выход на улицу, он осторожно высунулся наружу. Снег больше не падал, ветра и в самом деле практически не было. Вокруг палатки все-таки намело небольшие сугробы, но это насторожило Германа не так сильно, как то, что он увидел в следующее же мгновение: в нескольких метрах от него лежали довольно крупные камни, которых вчерашним вечером там не было. Он тревожно выдохнул, понимая, насколько им с Антоном повезло не попасть под эти сорвавшиеся с неизвестной высоты булыжники. С этой мыслью Герман выбрался из палатки и застегнул ее снаружи. Да, он находился сейчас в том же самом месте, что и днем ранее, но оно ощущалось совершенно иным. Недружелюбным, враждебным дыханием веяло от заметенных толстым слоем белого снега плоскостей.

Герман осмотрелся. Так и есть: Рауля нигде не было. Он тяжело вздохнул. Втянув голову в плечи и сунув руки в карманы куртки, мужчина небольшими шажками обошел палатку и направился к краю плато. На миг его посетило странное предположение – почему-то вдруг показалось, что вся зона возле обрыва была ненадежной, что она в любой момент могла ни с того ни с сего треснуть и обвалиться; однако он тут же отмел от себя эти мысли. Герман подошел настолько близко к краю, насколько ему позволяло чувство самосохранения и все еще не покидавший до конца страх, но прежде, чем успел остановиться, внезапно поскользнулся и, к своему ужасу, едва не потерял равновесие. Резко замерев, он не сразу, но все же вскоре сумел успокоиться и в следующее же мгновение укорил себя в том, что забыл надеть кошки. Сделав пару аккуратных шагов в сторону, туда, где заледенелая поверхность была чуть больше присыпана снегом и оттого являлась менее скользкой, Герман бросил осторожный взгляд вдаль.

Прорывавшиеся сквозь какой-то невидимый с плато разрыв в покрывавших все небо облаках лучи солнца отражались от одной из вершин в находящейся справа горной цепи, что делало эту возвышенность ослепительно белой; она ярким пятном выделялась на фоне грязно-серых туч, сгущавшихся позади нее. Герман посмотрел наверх: над О-дё-Лям облака были бледными, однако надолго ли это? Немного поколебавшись, он осторожно перевел взор вниз и не поверил своим глазам: там практически ничего нельзя было различить. Сплошная белизна. Он попробовал рассмотреть далеко внизу домик, в котором должен бдеть Минсу, однако невооруженным взглядом с такой высоты это и при более благоприятных условиях было бы невозможно. Вдруг Герману в голову пришла вселившая ему надежду мысль: что, если именно в этот момент Минсу пытался разглядеть плато и происходящее на нем в бинокль? Что, если прямо сейчас он смотрел сюда? Он ведь, должно быть, сильно встревожен как погодными условиями на горе, так и тем, что Рауль не смог с ним связаться. Герман попытался припомнить, знает ли он, как жестами подать сигнал, что у них не все в порядке. Поняв, что не знает, он понадеялся на опасный яркий красный цвет своей куртки и принялся интенсивно и продолжительно махать обеими руками над головой. После этого он обессиленно опустил их. Вряд ли в этом был хоть какой-то смысл. Но вдруг?

Осторожно ступая по коварной поверхности плато, Герман вернулся в палатку и тихо застегнул ее за собой. Он вытащил из рюкзака каску, подготовил кошки и вдруг услышал позади себя какой-то неопределенный звук. Герман обернулся: оказалось, проснувшийся Антон потянулся, после чего приложил ладонь к лицу и заспанно уставился на него.

– Буря на время стихла. Рауль не вернулся. Мы все еще без связи, – безэмоционально отрапортовал Герман. Антон ничего не ответил. Тогда Герман добавил: – Я пойду искать его.

Несколько мгновений Антон молчал, затем вновь потянулся и равнодушно вымолвил:

– Зачем? Ты же говорил, что он сам придет.

– Как видишь, его нет.

– Ну, тогда все понятно, – изрек Антон, садясь. – Раз он не в состоянии прийти – значит, он нам уже не помощник. Вот что, – тут же добавил он, не давая раскрывшему было то ли в изумлении, то ли в возмущении рот Герману что-либо возразить, – пока затишье, надо этим воспользоваться. Спускай меня.

Герману не верилось, что Антон говорил это на полном серьезе. С трудом сохраняя спокойствие в тоне, он с нажимом произнес:

– Подожди, мне кажется, ты чего-то не понимаешь. Рауль, похоже, в беде, ему требуется помощь…

– Неужели ты действительно готов переться в неведомые дали ради человека, который прикончил своего друга? – Антон весело хмыкнул, вылезая из спального мешка. Герман едва не заскрежетал зубами.

– То, что на самом деле произошло на Маттерхорне, не имеет никакого значения, – выдержав небольшую паузу, отрезал он. – Кто бы на его месте ни был, что бы ни сделал

– Считаю, что будет более целесообразным спуститься во время затишья. Уверен, Рауль так бы и сделал.

Герман ничего на это не ответил. Некоторое время он неподвижно сидел в мрачных размышлениях, а потом устремился на улицу за очередной порцией снега, которую тут же принялся растапливать на газовой горелке.

– Чай? Опять? – скривился Антон.

– Это мне с собой, – сухо пояснил Герман, откручивая крышку термоса. Внимательно следивший за его движениями Антон немного помолчал, а потом заявил:

– Нет, конечно, один в палатке я сидеть не буду.

Герман ничего не ответил. Он скрестил руки на груди в ожидании, когда закипит вода. Антон же решительно вылез из спального мешка и накинул на себя куртку. В занимаемом им углу сразу же поднялась суета: не в силах усидеть на месте, Антон привставал, что-то просматривал в руках и рассовывал по карманам, скептически водил глазами по палатке. Он заглянул в свой рюкзак и вытащил оттуда что-то по мелочи, после чего расстегнул спальный мешок и шарил в его внутренностях до тех пор, пока не извлек выданный ему аккумулятор с проводом. Затем Антон вновь привстал и переполз было на коленях поближе к выходу, но вдруг замер, оглянулся и вернулся на прежнее место. Из отброшенного в сторону рюкзака он достал кошки. Усевшись на полу, Антон долго вертел их в руках, после чего безуспешно попытался приладить их к ботинкам. Он пыхтел, злился и не более чем через минуту оставил свои попытки, раздраженно отшвырнув снаряжение в сторону. Взгляд его уперся в торчавшую там же на виду каску; Антон потянулся за ней, подержал в руках и что-то пробурчал, после чего ее постигла участь кошек.

Все это время Герман был полностью сосредоточен на другом. Хотелось бы верить, думал он, что в отсутствие связи с Раулем Минсу поставил в известность не только Базу, но и спасателей. Но вдруг произошел какой-то локальный сбой, и у Минсу точно так же, как и у гида, рация не работала? Спутниковый телефон, скорее всего, оказался только у Рауля… Герман поежился. Решение надо принимать быстро. С какой-то точки зрения наиболее верным поступком, возможно, было бы спуститься и проинформировать Минсу о том, что произошло на самом деле, о том, что Рауль пропал, сказав лишь, что уходит куда-то наверх… Но мысли Германа упорно вращались вокруг боязни опоздать, вокруг страха, что помощь доберется до гида слишком поздно. На морозе счет может идти на мгновения… Что было лучше: квалифицированная помощь, рискующая подоспеть слишком поздно, или хоть какая-то, но вовремя? И опять же – а работает ли рация Минсу? Способен ли он будет вызвать подмогу, если к нему спуститься?

В конце концов Герман пришел к выводу, что если связь у Минсу была, то он уже давно запросил у Базы помощь. Кивнув сам себе, Герман принял окончательное, бесповоротное решение отправиться на поиски Рауля. Теперь надо было прикинуть, как и в каком состоянии он мог его обнаружить, а также что могло бы понадобиться в предстоящей вылазке. Скорее всего, гида придется отогревать, поэтому весь готовившийся сейчас чай он решил оставить для него; химические грелки, сменные носки и перчатки тоже не будут лишними…

В этот момент Антон резко и звучно расстегнул молнию палатки.

– Ты куда? – очнулся Герман. Спохватившись, он тут же снял с горелки закипевшую несколько мгновений назад воду.

– Я все, – буркнул оглянувшийся Антон, неуклюже зависнув стоя на коленях между основным помещением и тамбуром. Герман окинул его взглядом с головы до ног.

– Кошки взял? – сухо осведомился он.

– Да ну их к чертовой матери! – зло прорычал Антон.

– Это для твоей же безопасности.

– Только лишний вес на ногах. Так пойду. – Антон сделал рывок к ведущему на улицу выходу.

– Не думаю, что это хорошая идея, – отозвался Герман, отправляя заварку в обжигающую воду. Антон вновь приостановился и взглянул на него через плечо.

– Я твоего мнения не спрашивал. Ты мне не указ.

– Имей в виду, я не Рауль. Я с тобой нянчиться не собираюсь.

– Это еще с кем из нас нянчиться надо. Только лохи вроде тебя безо всяких дурацких страховок и шагу ступить не могут.

Как бы ему ни претил лишний словесный обмен с Антоном, Герман задумался, имел ли он право закрывать глаза на то, как неразумно, опрометчиво готовился поступить находившийся рядом с ним человек. Слова вырвались раньше, чем он успел прийти к какому-то определенному ответу:

– Я тебя не выпущу из палатки до тех пор, пока ты не наденешь кошки. Без них снаружи небезопасно.

– Вот как мы теперь заговорили? – презрительно фыркнул Антон. – Знаешь, что? Как хочу, так и пойду!

– Там очень скользко.

– Я с этой хренью возиться не буду.

После недолгого молчания Герман скривился. У него не было другого выхода, кроме как предложить:

– Я помогу тебе их застегнуть.

– Вот это сервис, – с усмешкой присвистнул Антон, – только нет, спасибо, еще твоих подачек мне не хватало. И еще: не думай, что я забыл о вчерашнем. Тебе повезло, что пока я решил спустить это на тормозах. Но имей в виду: если ты еще хоть раз меня пальцем тронешь, я тебя засужу. Понял? У меня очень влиятельные знакомые.

– Да, я заметил, – предельно спокойно произнес Герман и устало вздохнул. – Знаешь… делай, что хочешь.

Антон молча отвернулся и проследовал на улицу. Герман же быстро перелил готовый чай в термос и сунул его в рюкзак, который тут же накинул себе на плечи. После этого он надел поверх шапки каску, взял в руки свои кошки и вышел из палатки. Спрятавший руки в карманах куртки Антон за это время уже успел удалиться неспешным шагом на несколько метров и, судя по всему, останавливаться не собирался.

– Ты куда? Вернись! – окликнул его Герман. – Сначала надо обдумать, в каком направлении нам следует идти!

Антон взглянул на него через плечо, после чего самодовольно усмехнулся и развернулся полностью.

– Ты что, – хмыкнул он, делая несколько медленных шагов по направлению к Герману, – думал, я с тобой пойду? О нет. Я вниз.

Сказав это, он остановился и сделал такой жест рукой, будто показывал заходящий на посадку самолет. Герман нахмурился и спросил:

– А как же все эти заявления о том, что тебе во что бы то ни стало надо быть на вершине?

– Ну, погодные условия отразятся ведь в каком-нибудь отчете, верно? Скажу, что стихия нас победила, вот и все.

– Ну конечно же. Очень изобретательно, – с практически неуловимой горькой иронией произнес Герман. Антон посмотрел на него исподлобья.

– Очень просто, вообще-то.

– Думаешь, сможешь справиться со спуском?

– Спускаться – не подниматься, – глубокомысленно заявил Антон, глядя на Германа сквозь высокомерно полуопущенные веки. Тому ничего не оставалось, кроме как пожать плечами.

– Что ж, возможно, это будет наилучшим решением для нас обоих. Хотя лично я не уверен, что путь вниз будет намного легче пути сюда.

– Это уже не твое дело.

Не прощаясь, Антон развернулся и зашагал к той части плато, где находилась Лестница Мануэля. Герман чуть не бросил ему в спину на автомате «до встречи» и, тут же спохватившись, додумал: «Еще чего не хватало».

Казалось бы, мысль о том, что он наконец-то избавился от общества Антона, могла придать ему сил. Однако он был настолько истощен как морально, так и эмоционально, что не почувствовал ровным счетом ничего.

Герман отвернулся. Впервые за долгое время он остался один, совершенно один, и это ощущалось как-то странно, непривычно. Он вновь подумал о Рауле; его судьба занимала и тревожила больше всего остального. Все ли необходимое он взял с собой? Но что, если у гида травма, из-за которой он не может передвигаться? А вдруг он оступился и застрял в труднодоступном месте между скал или льдов и просто так до него не добраться? Могло понадобиться все что угодно, и то, что у Германа не было с собой такого важного, базового инструмента, как нож, сильно его обескураживало.

И вдруг его осенило. Герман бросился обратно в палатку и, не сразу на это решившись, залез в рюкзак гида. Каков же был его триумф, когда оттуда он извлек нож, тот самый нож, который когда-то был подарен Раулю Яном! В дополнение к нему Герман, подумав, захватил все то, что, на его взгляд, могло пригодиться, если гида придется откуда-то вызволять: дополнительную веревку, какие-то крюки… Аптечка тоже перекочевала в его рюкзак, после чего он вышел на улицу и развернулся к палатке лицом. Скептически осмотрев ее, наклонился и вытащил один из ледорубов в основании тента; как оказалось, это был тот самый, что принадлежал Раулю. Палатка, судя по всему, оказалась хорошо закреплена на земле специальными штырями, однако Герман забирал этот фиксировавший ее дополнительно инструмент с каким-то тяжелым чувством.

Бросив последний взгляд на тканевое пристанище, Герман надел на свои ботинки кошки и развернулся. Слегка увязая время от времени в невысоких наметенных за роковое утро сугробах, он прошел ближе к отвесным стенам горы. Там Герман скинул рюкзак, сунул ледоруб под мышку и достал карту. Глядя то в нее, то на необъятное нагромождение скал перед собой, он попытался предположить, в какую же сторону мог пойти Рауль. Гид обмолвился, что отправится наверх. Однако отсюда наверх существовало два пути. Первый вел налево, сквозь проход между каменными стенами неподалеку от Лестницы Мануэля – им группа должна была воспользоваться, отправляясь к вершине. Второй же вел направо, сначала по плоской поверхности плато, а потом углубляясь в скалы слева от похожей размерами на частный дом глыбы – в этом направлении находился тот самый опасный снежный карниз, о котором гид как-то обмолвился, однако расстилающаяся через ровную поверхность дорога до него не доходила. Можно ли было утверждать, что Рауль непременно избрал маршрут восхождения для того, чтобы попробовать установить связь, – путь налево? Герман совершенно не был в этом уверен.

«Как же надолго он пропал! Но что произошло? Почему?» – вновь пришли вдруг в голову мысли, многократно посещавшие его в последнее время; однако на сей раз они были полны куда большего отчаяния, чем прежде, если не паники. Сердце вдруг забилось слишком быстро, и мужчине пришлось припомнить одно действенное дыхательное упражнение, чтобы совладать с этим столь внезапно поглотившим его состоянием.

Еще немного поразмыслив, Герман решил двинуться вправо. Пригодные для того, чтобы пройти по ним пешком, ответвления дорог были там менее многочисленными и гораздо более короткими, чем ведущий на вершину путь. Он решил для начала обследовать это направление и в случае, если Рауля не найдет, вернуться на исходную точку и отправиться из нее влево.

Хоть ему и казалось, что решение было принято быстро, Герман долго стоял на месте в размышлениях. В конце концов он сложил карту, сунул ее в карман и вновь надел на себя рюкзак, после чего развернулся в выбранном направлении. Герман зашагал вперед вдоль скалистой стены медленно, нерешительно, раздумывая над правильностью своих действий; и вдруг позади себя он услышал какой-то пульсирующий, хрустящий звук, с каждым мгновением становившийся все более отчетливым. Звук приближающихся шагов. Герман замер.

«Рауль!» – подумал он и обернулся. Но это был Антон, мрачный, угрюмый. Герман не смог полностью скрыть своего разочарования.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он и, окинув Антона раздосадованным взглядом с головы до ног, добавил: – Я думал, ты собирался спускаться.

– Спустишься тут, как же. Знаешь, как там скользко?

– Знаю, – не мигнув, ответил Герман. – Я предлагал надеть кошки.

Прищурившийся Антон промолчал. Пауза затягивалась. Герман вздохнул и поинтересовался:

– И что ты собираешься теперь делать?

– Отведи меня вниз, – потребовал Антон.

– Нет, – с нажимом отозвался Герман. – Если ты так стремишься спуститься, надень кошки и проделай это самостоятельно.

– Я не могу их надеть.

– Я предлагал свою помощь. Не хочешь ее принимать – возвращайся в палатку и сиди там до тех пор, пока мы с Раулем не вернемся.

– Ага, чтобы я был там в полнейшем одиночестве, – возмутился Антон, бросив острый взгляд на ледоруб в руках Германа, – еще и без колющих и режущих предметов? А если ты тоже по пути окочуришься? Ну уж нет.

Герман понял, что, судя по всему, Антон, который был довольно плох в те минуты, когда они с Раулем устанавливали палатку, не имел понятия о том, что они фиксировали ее ледорубами. Герман мог бы сказать, что они там есть. Однако ему показалось это бессмысленным, потому что Антон совершенно не умел ими пользоваться; к тому же в голове Германа возникло предположение, не вполне, может быть, обоснованное, что подстрахованная даже двумя ледорубами палатка в случае возобновления непогоды является не столь надежным убежищем, а уж если вытащить еще один… Антон тем временем сверлил Германа взглядом. Переключаясь со своих мыслей непосредственно на него, он бросил:

– Чего ты хочешь от меня? Я иду искать Рауля, и

– Я с тобой пойду, – помолчав, пробубнил Антон. Герман вздохнул и посмотрел в направлении огромной каменной глыбы, мимо которой следовал его путь.

– Вернулся бы ты в палатку. Точно сказать не берусь, но там, дальше, тоже может быть скользко…

– Да пофиг, – перебивая его, заявил Антон.

– Ты не понимаешь, что это опасно? – возмутился Герман. – Я не собираюсь тебя страховать.

– Можно подумать, тебя кто-то об этом просит, – огрызнулся Антон. Герман нервно выдохнул.

– Как хочешь, – процедил он и развернулся в выбранном им направлении. Однако не успел Герман сделать и пяти шагов, как последовавший за ним Антон внезапно сказал:

– Давай я понесу ледоруб.

Не останавливаясь, Герман слегка развернул голову и одарил его недоуменным взором.

– Я тебе не доверяю, – добавил Антон, устремив на него взгляд исподлобья.

– Я тоже тебе не доверяю, – холодно отозвался тот.

– Во всяком случае, я не пытался тебя убить, – возразил Антон.

– Пока я иду впереди, тебе точно ничего не угрожает, – через плечо огрызнулся Герман. Сразу же после того, как за долю секунды он рассмотрел недовольное полученным ответом лицо Антона, ему бросилось в глаза то, что ни в руках, ни за спиной его спутника ничего не было. Приостановившись, Герман развернулся к Антону боком и спросил:

– Где твой рюкзак?

– В палатке.

– А как ты собирался спускаться?

– Налегке. – Антон пожал плечами.

Герман одарил его многозначительным взглядом, после чего отвернулся и продолжил шагать вперед. Антон же, погрузившись в раздумья, заворчал за его спиной:

– Там все равно либо не мои вещи, либо те, что мне больше никогда не пригодятся. Ноги моей больше не будет ни в этих ваших дурацких горах, ни в походах, ни вообще где-либо, где цивилизация напрочь отсутствует. Никогда не думал, что горячая вода, мягкий матрас, шумоизоляция и центральное отопление когда-нибудь будут занимать так много места в моих мыслях. А, ну и сеть, конечно же. А то я прямо как самый настоящий отрезанный от всего нормального мира гребаный Робин Круз. Только и думаю о том, чтобы этот мерзкий морозный кошмар поскорее закончился.

Герман не сразу сообразил, что Антон, вероятнее всего, имел в виду Робинзона Крузо. Решив не уточнять, он передернул плечами и ускорился, будто желая уйти от продолжившего что-то бубнить себе под нос спутника в отрыв. Однако он помнил, что Антон был без кошек, поэтому вскоре недовольно втянул носом воздух и слегка сбросил темп, лишь на долю секунды опередив вырвавшееся из уст Антона возмущение:

– А помедленнее никак?

Путники миновали огромную глыбу по левой стороне и углубились в скалы. Извилистая дорожка начала резко уходить вверх. Приходилось высоко переставлять ноги, чтобы выбираться из снежных пут покрывавших камни сугробов, в этих местах порой доходивших чуть ли не до колен. Здесь скалы располагались по обеим сторонам от продвигавшихся вперед мужчин: они шли через расщелину, ширина которой то и дело колебалась от одного метра до трех.

Герман крутил головой по сторонам, в мглистом сером свете дня стараясь разглядеть меж повсеместно разбросанных валунов и то и дело вспарывавших каменный монолит трещин яркий желтый цвет – цвет куртки Рауля. Однако скалы были безлюдными, дикими, безучастными. Ничто не указывало на то, что Герман принял верное решение, направившись в эту сторону; как, впрочем, и на то, что ход его неверен. В нем потихоньку начинало зарождаться зудящее чувство беспокойства, и вскоре терпеть его стало совсем невмоготу. На подмогу пришла мысль: вероятно, он повысит шансы на успех поисков, если издалека даст гиду знать, что его ищут.

Вдруг он отзовется?

– Рауль! – Герман постарался крикнуть так, чтобы это не вышло у него чересчур громко, но чтобы было слышно на расстоянии.

– Не ори! – тут же шикнул Антон и, быстро сократив небольшое отделявшее двоих мужчин друг от друга расстояние, сильно ткнул его кулаком в плечо.

– Почему? – Герман повернулся к нему лицом и недовольно потер ушибленное место. Было ничуть не больно, но сам факт этого тычка оказался весьма неприятен.

– Мне только еще не хватало, чтобы на нас по твоей милости лавина сошла!

– Это миф, – отозвался Герман с очевидной неприязнью как в тоне, так и на лице. – В звуке человеческого голоса нет таких колебаний, которые могли бы спровоцировать сход лавины… Даже звук пролетающего над горами самолета не всегда на это способен. А Рауль должен узнать о нашем приближении, – чуть более нервно добавил он, после чего отвернулся и двинулся вперед. – Рауль! – вновь крикнул Герман. – Ты меня слышишь?

– А ты позови его настоящим именем, вдруг отзовется.

Герман отреагировал на эту реплику лишь напряженным вздохом, после чего продолжил взывать к гиду в прежней манере.

– Рауль! Ты здесь?

Он кричал это и многое другое, но гора безмолвствовала. Лишь изредка издавала она какие-то неопределенные шумы, похожие на сочетание свиста гулявшего в разных ее уголках ветра и отдаленного грохота перекатывавшихся камней. Однако Герман смог слегка обуздать свое беспокойство и теперь старался сохранять стойкость и присутствие духа. Надежда подгоняла его, укрепляя в уверенности, что рано или поздно гид отыщется. Герман активно всматривался как вперед, так и по сторонам, практически не замечая тяжести перехода. Вместе с начавшим сильно отставать Антоном он продвигался вперед, непрерывно поднимаясь вверх по устланному снегом бугристому пути, по этой постепенно сужавшейся, усеянной невидимыми под белым покровом камнями тропе, которую можно было преодолеть лишь по очереди, следуя один за другим.

Когда Германа вдруг заставил обернуться какой-то раздавшийся позади скрежещущий звук, оказалось, что с их с Антоном местонахождения не только палатки, но и всего плато видно уже не было. Однако его это вовсе не удивило: даже если они ушли не столь далеко, как это могло бы показаться утомленному монотонной физической нагрузкой человеку, то хаотично расположенные скалы, между которыми извивалась тропинка, препятствовали обзору. Зато впереди вдруг резко посветлело. Каменные громады с правой стороны расступились, открыв глазам горизонт – точь-в-точь как днем ранее. В отличие от участка пути от земли до голубого флага, эта тропа была более широкой и не такой крутой, зато она петляла серпантином вдоль изгибавшихся на протяжении нескольких десятков метров скалистых стен. Едва осознав, что с правой стороны дороги находится обрыв, Антон простонал. Хоть это было и единственным звуком, который он издал, Герман воспринял его как сигнал к тому, чтобы начать то и дело оглядываться на спутника, медленно следовавшего за ним, вжавшись в скалу.

Однако вскоре эта петлявшая тропа в очередной раз повернула налево и там вновь завела путников в скалы. Это дало обоим почувствовать

Углубившаяся в гору тропа через некоторое время вновь начала было резко уходить вверх, но потом вдруг неожиданно повела путников вниз. Склон, на котором они очутились, был довольно широк. По обеим сторонам его обрамляли скалы: слева, на фоне возвышавшейся над ними вершины, они гротами нависали над лежавшими внизу булыжниками, а с правой стояли беспорядочно разбросанными группками, своими формами напоминая небольшие, не достигавшие и трех метров в высоту, сужавшиеся кверху башенки. Герман прищурился, всматриваясь в открывшуюся взору панораму: вдалеке склон расширялся еще больше и плавно переходил в поле. Огромное, белое, волнообразное, слегка наклоненное в левую сторону поле, которое профессионалы именуют цирком, раскидывалось впереди; несмотря на вздымавшиеся из земли по всему его периметру огромные побеленные каменные осколки, казалось, что спрятаться от непогоды посреди него едва ли было возможно… Но что, если гид находился сейчас без сознания за теми глыбами или за этими?.. Замедливший шаг Герман плотно сжал губы, пытаясь продумать план дальнейших действий. Может, следовало прислониться к окольцовывавшим поле скалам и обшарить их? Только с какой стороны начать? Как много времени на это уйдет? Он еще на серпантине подумал – все-таки вряд ли гид отправился в эту сторону. Однако знать этого наверняка он не мог.

Беспокойные мысли разбегались, из-за чего голова начинала гудеть. До ушей Германа в очередной раз донесся какой-то грохот. Он приостановился, решив дать отставшему Антону возможность догнать его, и осмотрелся.

– Ветер снова усиливается, – напряженно отметил Герман, когда его спутник приблизился. Тот промолчал; ни один мускул не дрогнул на его застывшем в недовольстве лице.

Немного поразмыслив, Герман решил пойти по центру поля в надежде, что сможет разглядеть желтую куртку гида, даже если тот притаился у скал слева или справа, хоть путников от них и отделяло не менее двухсот метров с каждой стороны.

– Рауль! – прокатился по широкому пространству возглас Германа, развернувшегося и вновь пустившегося в путь. Он старательно осматривался по сторонам, и вскоре у мужчины начало возникать навязчивое желание протереть глаза.

На этом поле все как никогда сливалось перед ними: белая земля, белое небо, белые скалы; это делало ориентирование на местности весьма затруднительным. Герману даже в какой-то момент показалось, что он вдруг начал видеть мир в черно-белых тонах, и лишь взгляд на рукав собственной куртки сумел его в этом разубедить. Однако сомнения зароились в его голове. Не упустит ли он из виду какие-то признаки желтого цвета, если они будут где-то вдалеке? Беспокойно обдумывавший все это Герман проходил от одного осколка скал к другому, осматривал их, щурился по сторонам и продолжал время от времени звать гида по имени.

Впереди открылось очередное нагромождение валунов, и Герман слегка ускорил шаг. Однако и за ними не оказалось ничего, что могло хотя бы указывать на то, что Рауль побывал в этих местах несколькими часами ранее. Не сбавляя шага, он в очередной раз принялся раздумывать – был ли смысл и дальше идти в этом направлении? Мог ли гид преодолеть дистанцию больше этой? Но зачем бы ему забираться настолько далеко? Если верить карте, с которой Герман постоянно сверялся, то за обрамлявшими это белое поле впереди, вдалеке, зубьями скал находилось начало снежного карниза. Может, Рауль действительно двинулся от палатки в другом направлении? Не теряет ли Герман время понапрасну, когда гид, возможно, страдает в противоположной стороне? Герман хотел было вновь ускориться, но, обернувшись, увидел, что Антон плелся уже на расстоянии как минимум двадцати метров от него. Это подействовало на пытавшегося изо всех сил совладать со своими переживаниями Германа раздражающе.

– Ты можешь быстрее? – нервно воскликнул он.

– Нет, не могу! – тут же рявкнул Антон в ответ. – Вообще, знаешь, что? Мне все это надоело. Мне холодно, – добавил он с большей настойчивостью в голосе и остановился. – Я устал ходить. Отведи меня в палатку.

Герман уставился на него с изумлением, но тут же нахмурился. Видя, что спутник приближаться не планирует, он скорым шагом подошел к Антону сам и сердито объявил:

– Я даже обсуждать это не собираюсь. Я пошел искать человека. Я не звал тебя с собой – напротив, я предложил тебе вернуться в палатку. Но ты сам за мной увязался. И в то время как Рауль, возможно, замерзает где-нибудь, ты…

– Взгляни правде в глаза, он наверняка уже все. – Антон перебил Германа с таким безразличием, что тот на мгновение оторопел. – А я не хочу, чтобы меня постигла та же участь.

Герман не мог примириться с мыслью, что даже если они и найдут Рауля, то их поиски грозили оказаться для гида уже совершенно бессмысленными. Эта мысль, конечно, неоднократно приходила ему в голову, но всякий раз он тут же гнал ее прочь, не желая пускать и часть ее в свое сознание. Продолжая хмуриться, Герман перевел тему в то русло, которое волновало его в эти минуты больше всего остального:

– Сейчас надо решить, есть ли смысл двигаться дальше в этом направлении. Потому что если предположить, что Рауль все-таки изначально пошел в другую сторону…

– Ты что, не посмотрел, куда вели следы? – надменно перебил его Антон.

– Какие еще следы? – прошипел Герман. – Если ты вдруг забыл, то вокруг нас бушевала буря! Все следы она замела!

Антон никак не отреагировал на эти слова. Скрестив на груди руки и выставив вперед одну ногу, он неподвижно стоял на месте, всем своим видом показывая, что дальше не пойдет. Ветер вдруг взметнул порошок вокруг его ботинок; порывы заметно усилились по сравнению с тем, какими они были, когда путники покидали плато. Герман задрал голову: над ним небо было по-прежнему белым, но с той стороны, где должна была протягиваться загороженная сейчас скалами О-дё-Лям горная цепь, оно серело и постепенно густо темнело, приобретая вместе с тем угрожающий оранжевый подтон.

Похоже, буря могла в скором времени разразиться вновь. Герман с тяжелым предчувствием в очередной раз нахмурился. Немного поразмыслив, он посмотрел в неизведанную часть поля, потом перевел взгляд на Антона и после небольшой паузы изрек:

– Черт с тобой. Вернемся к палатке, оставлю тебя там… а сам пойду в другую сторону.

«Если погода позволит», – додумал молодой человек про себя. Заметно оживившийся Антон без лишних слов развернулся и двинулся в обратный путь с гораздо большей скоростью, чем

На протяжении нескольких последовавших за этим минут Антон так и шел, то смотря себе под ноги, то бросая полные подозрения взгляды на ледоруб. Когда перешедшее в склон поле начало сужаться, по-прежнему водивший глазами по сторонам в поисках Рауля Герман сделал рывок, чтобы занять позицию впереди Антона, но тот вдруг схватил его за рукав и твердым голосом объявил:

– Я пойду впереди.

– С чего это вдруг? – смерил его взглядом Герман.

– С того, что ты тут не главный, – огрызнулся Антон.

– Когда я шел впереди, ты отставал от меня на десятки метров, – попытался урезонить его Герман.

– Это потому, что мы тащились в неведомые дали. А теперь мы возвращаемся в палатку по уже известному пути, – упрямо заявил Антон.

– Напоминаю, что впереди нас ждет извилистая тропа, проходящая вдоль обрыва. Если не ошибаюсь, тебе там чуть не стало плохо.

– Ошибаешься, – процедил Антон. – К тому же она оказалась не такой длинной, как я думал. Теперь-то я ее в два счета преодолею.

– Глупости, – под нос себе пробормотал Герман и снова сделал рывок вперед, но Антон вдруг схватил его за ручку рюкзака и дернул назад. Едва не потерявший от этого равновесие Герман устремил на Антона испепеляющий взгляд и столкнулся с точно таким же взглядом в ответ.

– Я сказал, я пойду впереди, – сквозь зубы бросил Антон. – Уйди с пути. Тоже мне, командир нашелся.

Герман некоторое время не мигая смотрел ему в глаза, а потом вдруг ощутил такую усталость от бесконечного противостояния со своим спутником, что безразлично пожал плечами и произнес:

– Что ж, иди, если тебе так хочется.

– Сразу бы так, – заключил Антон, задирая подбородок. – Ну, давай.

– Что?

– Давай сюда ледоруб.

Выдержав невольную паузу, Герман вымолвил:

– Вот, стало быть, в чем дело.

Сказав это, он резким жестом сунул инструмент в протянутую ладонь Антона.

– Доволен?

Антон молча развернулся и устремился вперед. Герман на мгновение прикрыл глаза, после чего двинулся за ним.

– Иди по нашим следам, – бросил он в спину Антону и только после этого пришел к безрадостному пониманию, что ветер уже успел эти самые следы отчасти замести.

Герман вздохнул и отметил про себя, что на обратном пути его спутник продвигался вперед на удивление уверенно, хотя на его ногах не было кошек. Похоже, здесь было не так скользко, как на плато; и все же опасность могла подстерегать на каждом шагу. Герман подумал, что ему следовало дать Антону ледоруб с самого начала на случай, если он поскользнется, однако он тут же пришел к выводу, что едва ли в этом был какой-то смысл. У Антона ведь так ни разу и не получилось зарубиться на тренировке; вряд ли ледоруб способен помочь ему сейчас в случае, если вдруг что-то пойдет не так. Герман укорил себя за то, что позволил этому совершенно неспособному защитить себя человеку последовать за собой. Он хотел предложить Антону сбавить ход для безопасности, но тут же передумал. Герман совершенно не желал что-либо ему говорить; страховать его он не собирался. Понадеявшись на лучшее, он на ходу сунул руки в карманы пуховика и поежился, то ли от холода, то ли от чего-то еще.

В следующее же мгновение его принялись мучить мысли, никак со спутником не связанные. Его начало терзать предположение, что, возможно, Рауль находился где-то неподалеку от той точки, которой Герман с Антоном достигли на поле, метрах в десяти или двадцати, и они всего чуть-чуть не дошли до него. С другой стороны, на его памяти гид даже ни разу не упомянул об этом поле. Рауль говорил о том, насколько опасен снежный карниз, а также о том, что ведущие к нему тропы в принципе существуют; однако этим его рассказы о восточной части горы исчерпывались. Может, он действительно пошел искать связь не в этом направлении, а по маршруту восхождения…

Герман изо всех сил пытался убедить свое сознание в том, что он поступил правильно, решив двинуться в обратный путь и не думать, сколько времени он в таком случае потратил напрасно. Путники между тем подошли к участку тропы, который после резкого поворота начинал граничить с обрывом, на этот раз находившимся по левую руку, и извиваться вдоль скал серпантином. Здесь Антон приостановился в нерешительности, но через несколько мгновений продолжил путь, заметно сбавив прежнюю скорость. Герман неотступно следовал за ним по изобиловавшей резкими поворотами дороге. Слева открывался белый горизонт, но Герман старался не думать о нем вообще и уж тем более избегать соблазна бросить взгляд вниз. И все же на этом серпантине помимо беспокойства за судьбу Рауля Герман то и дело невольно возвращался мыслями к тому, насколько далеко от земли он находился, отчего по его телу пробегал неприятный холодок – предвестник всепоглощающего страха, который он, к счастью, в эти минуты умудрялся контролировать.

Антон в очередной раз скрылся за одним из резких поворотов; однако там что-то пошло не так, поскольку до ушей Германа донесся его вскрик. Переполошившийся, Герман в один прыжок сократил небольшую отделявшую его от спутника дистанцию и оказался на углу. Антон стоял тут же – повернув, он не сделал и пары шагов. Его рот был в ужасе раскрыт; он вжался в стену, прислонившись к ней спиной и обеими вытянутыми вдоль тела руками. Широко распахнутые глаза были устремлены вниз. Герман перевел взгляд туда же и увидел жуткую картину: части пути, которым они воспользовались по дороге к полю, больше не было. По-видимому, пока путники углублялись в восточную часть горы, здесь что-то произошло; что-то вроде камнепада, что заставило кусок скалы отколоться и съехать вниз. Впереди зиял провал, и лишь где-то внизу на более-менее горизонтальных принадлежавших О-дё-Лям плоскостях виднелись крупные осколки каменистых пород. Тропа отсутствовала на протяжении нескольких метров – такое расстояние даже с разбега было не перепрыгнуть, а по оставшейся от дороги каемке вдоль скалистой стены мог пройти разве что какой-нибудь тренированный акробат.

– Не может быть… – только и смог выдохнуть Герман. Он перевел взгляд на застывшего практически не дыша Антона: тот так и продолжал прижиматься к скале, прильнув к ней обеими ладонями…

И тут Германа посетила ужасная догадка.

– Где ледоруб? – взволнованным и вместе с тем жестким голосом уточнил он. Антон ничего не ответил. Герман сглотнул. Подумав, он сделал шаг вперед. Придется всмотреться вниз, хотелось ему того или нет. Одна эта мысль заставила его

– Он там? Ты что, выронил его?..

С ужасом продолжавший глядеть вниз, Антон ничего не ответил. Герман испытывал сильнейшее потрясение. К счастью, поскольку его взору открылась не бесконечная пропасть, а лежащие десятком метров ниже валуны, смотреть вниз оказалось не так страшно, как Герману успело представиться; однако мало того, что этот ведший к палатке путь был теперь для них отрезан, так еще и единственное их орудие было утрачено.

Еще какой-то парой минут ранее шедший впереди довольно уверенно Антон перестал вести себя сколько-нибудь адекватно. Он продолжал молчать; его била легкая дрожь. Герман опустился на колени, а потом лег на живот, чтобы всмотреться вниз получше и узнать, там ли ледоруб и есть ли возможность хоть каким-то образом спуститься, чтобы заполучить его обратно. На мгновение ему почудилось, что среди каменных обломков и правда что-то блеснуло. Но добраться дотуда не представлялось возможным: хоть скалистая стена и была здесь неровной, на ней отсутствовали какие-либо выступы или трещины, пригодные для того, чтобы за них зацепиться. Герман подумал, что в теории он мог бы спуститься по веревке – у него, пожалуй, было все необходимое для этого снаряжение… Но как сделать это на практике, он даже представить себе не мог. Как, к примеру, вбить стальной крюк в скалу? Герман знал, что альпинисты это делают. Но как? Чем? К таким вопросам он попросту не был подготовлен. Покосившись назад через плечо, он пришел к выводу, что, если бы вдруг доверил веревку Антону, тот вряд ли сумел бы удержать его, тем более в таком состоянии. Да и вопрос еще – стал бы он вообще его держать?

– Как можно было быть таким идиотом… – принялся корить самого себя Герман. – И почему я только уступил, пустил его вперед…

Подавшись назад, он встал на колени. Сняв со спины рюкзак, Герман расстегнул его и принялся рыться в экипировке, гадая, могло ли хоть что-то оказаться полезным. Да, были здесь и взятые из рюкзака Рауля скальные крюки – прямые профильные и изогнутые якорные; однако амбициозная идея привязать один из последних к веревке, чтобы подцепить ледоруб снизу, показалась Герману глупой тратой драгоценного времени. Зачем Рауль вообще брал все эти крюки с собой? На всякий случай? Вот он, этот случай. На самой безопасной, по его уверениям, вершине.

Ветер тем временем усиливался. Надо было скорее принимать какое-то решение. Чем дольше Герман смотрел на бесполезный в его руках инвентарь, тем яснее понимал, что бессилен перед произошедшим. Похоже, ледоруб – если среди камней блеснул именно он, – придется просто оставить внизу. Теперь-то уж им с Антоном точно необходимо было во что бы то ни стало добраться до палатки. Во-первых, там находились оставшиеся ледорубы. Хоть ни Герман, ни его спутник до сих пор еще не испытали потребности в том, чтобы воспользоваться этим инструментом, его утрата заставила его почувствовать себя полностью беззащитным перед непредсказуемыми силами природы, так неожиданно преградившими путникам дорогу. Во-вторых, поиски Рауля так или иначе следовало продолжить от палатки – надо было лишь отправиться на этот раз налево. Ну а в-третьих… Под тентом можно было бы переждать непогоду в случае ее возобновления, подумал Герман, хоть его и по-прежнему настораживали нападавшие откуда-то сверху камни, лишь каким-то чудом не угодившие в неспособное противостоять им тканевое убежище.

Казалось бы, самым страшным во всей этой ситуации оказалось то, что на ведшем к палатке пути возникло непреодолимое препятствие. Однако хоть это и внушало Герману беспокойство, оно было довольно легким: тщательно изучивший карту горы накануне восхождения, он знал, что практически каждая пригодная для пешего прохода тропа где-нибудь да пересекалась с другими дорожками, на которые можно попасть, либо завернув за какой-нибудь неочевидный поворот, либо забравшись на уровень повыше, либо наоборот, спустившись. Эти дорожки, казалось, могли вывести к практически любой нужной точке. Герман в свое время заметил на карте множество ответвлений и в той части О-дё-Лям, что находилась между центром горы и карнизом на востоке; ему казалось само собой разумеющимся то, что хоть какой-то обходной путь, способный отвести их с Антоном отсюда к палатке, должен был существовать.

Не поднимаясь с касавшихся промозглой земли колен, Герман достал из вместительного кармана куртки составленный Раулем чертеж горы со всеми проложенными по ней маршрутами. Ветер сильно трепал концы бумаги, но Герман крепко держал ее в руках. Ему удалось установить их с Антоном примерное местонахождение. К собственной радости, он тотчас же обнаружил подтверждение своим догадкам: выходило, что, если немного пройти в обратном направлении, то на одном участке серпантина был уступ, чуть повыше – еще один, а уже над ним располагалась одна из тех подходящих для продолжения пути дорожек. Следуя по ней в западном направлении, можно было выйти к точке, в которой она пересекалась с ведшим к вершине маршрутом – эту точку восходители должны были преодолеть сегодня под руководством Рауля в первые полчаса. Стало быть, оттуда можно было и спуститься к палатке. Герман возликовал. Он сложил и убрал карту в карман, после чего закинул за спину рюкзак и решительно поднялся.

– Пойдем, – сказал он, делая мимо Антона шаг в обратном направлении.

– Куда… – тихим, смешавшимся со всхлипом голосом простонал тот.

– К палатке, – пояснил Герман. – Я знаю обходной путь.

Он небрежно махнул рукой, предлагая следовать за собой. Прежде чем Герман повернул за угол, он заметил, что выглядевший растерянным Антон несмело тронулся вслед за ним.

Хоть карта и не была составлена с высокой точностью, вскоре то и дело задиравший голову Герман действительно заметил впереди в скале два расположенных друг над другом уступа, над которыми в свою очередь находился небольшой балкон. Чтобы перебраться с одного высокого уступа на другой, следовало помогать себе руками, но в остальном подняться наверх можно было довольно легко. Герман обернулся, чтобы взглянуть на Антона. Тот следовал за ним замедленным шагом, сгорбившись, спрятав кисти перекрещенных на груди рук в подмышечные впадины. Он так и не отошел от шока.

– Не отставай! – крикнул Герман, после чего принялся карабкаться наверх. Оказавшись вскоре на балконе, он развернулся лицом к Антону, но при этом случайно бросил взгляд вниз, на далекую землю. К этому он был совершенно не готов. Будучи на четвереньках, Герман невольно подался назад. Руки слегка дрогнули; он прикрыл

– Забирайся сюда! – приказал ему находившийся тремя метрами выше Герман. Антон молчал так долго, что в голову уже успело закрасться подозрение, что он его не услышал; но в конце концов тот слабым, неузнаваемым голосом отозвался:

– Я не могу…

Герман стиснул зубы и напряженно втянул носом воздух.

– Ты хотя бы попробуй, – процедил он.

– Я не могу… мне страшно…

Похоже, ему ничего не оставалось, кроме как слезть и помочь Антону вскарабкаться, подсаживая – точно так же, как это проделал Рауль вчерашним вечером на Лестнице Мануэля, подумал Герман. Невероятно: не прошло и суток, а столь многое успело измениться…

Герман был уже полностью убежден в том, что Антон страдает от той же формы фобии, которая была у него самого еще годом ранее. Герман понимал его, и это помогло притупить нахлынувшее раздражение, пока он спускался. Очутившись рядом с Антоном, он пояснил, что намеревается помочь ему, и указал, куда тому следовало двигаться. Однако поначалу Антон, казалось, не понимал, что от него хотят: он еле шевелился, его будто одеревеневшие руки не были способны удержать его на первом же уступе, и он несколько раз съезжал вниз несмотря на то, что спутник подталкивал его вверх. У Германа зародились смутные подозрения; он решил удостовериться, что блондин не отморозил конечности.

– Сними перчатки, – потребовал он, в свою очередь обнажая ладони.

Антон в ответ промолчал, однако, помедлив, повиновался. Преодолевая неприязнь, Герман сжал его руки в своих. Они оказались холодными, но не холоднее, чем у него. Сам он все это время ощущал легкое покалывание, но до сих пор этого даже не замечал. Герман попросил Антона пошевелить пальцами, и тот проделал это хоть и медленнее обычного, но все же без особых затруднений.

– Ты ноги чувствуешь? – решил уточнить Герман. Антон страдальчески кивнул. Тогда Герман на всякий случай растер ему руки, вместе с тем грея свои, после чего скомандовал надеть перчатки и снова нацелил спутника на движение вверх.

– Я страхую тебя! – твердо заверил колеблющегося Антона Герман, вновь начиная подсаживать его. Только тогда тот, слегка дрожа, полез вверх, с уступа на уступ; конец этого небольшого подъема он преодолел максимально быстро, вероятно, в стремлении поскорее оставить страшившее его испытание позади.

Взобравшись на балкон, Антон мгновенно скрылся из виду. Находившийся уже на одном из уступов Герман влез туда же и сам, где, наученный горьким опытом, первым же делом прополз вперед, чтобы находиться подальше от края, если взгляд его вновь скользнет вдруг вниз. Чего он хотел, когда шел на эту гору? Неужели он всерьез думал, что на ней действительно раз и навсегда разделается со своим страхом? Сейчас это предположение казалось ему смешным. Он с горькой иронией хмыкнул.

Герман поднялся на ноги и осмотрелся. В том направлении, где находилось плато с палаткой, действительно можно было идти мимо скал и валунов по гулявшему то вверх, то вниз подобию тропы. Это обнадеживало. Он перевел взгляд на Антона. Абсолютно потерянный, тот стоял, привалившись спиной к огромной выпуклой глыбе позади себя, и смотрел в никуда отсутствующим, остекленевшим взглядом. Герман вздохнул, придя к выводу, что происходящее требовало от него быть выше всех произошедших между ним и Антоном размолвок – неважно, по чьей вине они случились. Хотелось ему того или нет – теперь он нес ответственность и за себя, и за своего спутника. Свыкнувшись с этой мыслью, Герман подошел к Антону и глухо окликнул его в попытке вывести из состояния прострации. Тот медленно перевел невидящий взор на него. Герман сказал:

– Палатка в той стороне. – Резким жестом руки он указал в нужном направлении. – Иди за мной, старайся не отставать. Плато рано или поздно должно оказаться где-то под нами; оно наверняка попадет в поле нашего зрения. Я буду его высматривать. Ты тоже поглядывай вниз. Если вдруг увидишь палатку, сразу же дай мне знать.

– Я не могу смотреть вниз… – выдавил Антон и, подумав, плаксиво добавил: – Мне страшно…

Герман тихо выругался. Приходилось полагаться исключительно на самого себя, и это ему совершенно не нравилось. Он потоптался на месте и осмотрелся. Радовало только то, что здесь, несколькими метрами выше, порывы ветра почему-то были немного слабее.

Мужчины вновь пустились в путь. Антон, казалось, ступал через силу, но при этом старался поспевать за шедшим в умеренном темпе Германом. Непроизвольно хмурившийся, он то и дело оглядывался, чтобы убедиться, что с Антоном все в порядке. Однако не успели они далеко продвинуться, как обернувшийся в очередной раз Герман увидел, что с трудом переставлявший ноги Антон вдруг споткнулся о какой-то камень, который тут же выкатился из-под его ботинка. С трудом удержав равновесие, он истошно заорал. К тому времени как переполошившийся Герман подбежал к нему, Антон уже успел обессиленно сесть на землю. Блондин закатил глаза, и с изумлением Герман заметил, как по телу его спутника начали проходить нервные судороги.

«У него что, припадок?» – забеспокоился Герман. Не зная точно, что в таком случае следовало предпринять в первую очередь, он опустился на колени рядом и выхватил из рюкзака аптечку. Герман заставил Антона проглотить успокоительное и выпить воды. «Теперь необходимо дождаться, когда таблетка подействует», – с неудовольствием отметил он про себя.

Через некоторое время Антона перестало трясти, но все же выглядел он не лучшим образом. Герман вновь протянул ему воды, но тот лишь отрицательно мотнул головой, продолжая глядеть куда-то вверх сокрушенно, но более осознанно, чем до этого. Герман смотрел на спутника с тревогой. Они не могли тянуть время; нужно было как можно скорее продолжить путь. Вскоре он попытался обмякшего Антона растормошить. Кое-как поставив блондина на ноги, Герман понял, что они едва его держат. В чрезвычайном напряжении он смирился с тем, что сейчас с Антоном следовало обращаться наиболее аккуратно и заставлять действовать мягко, не требовательно, показывая на собственном примере. Чтобы проверить это предположение, он сделал шаг в нужном направлении, потом еще один, и увидел, что Антон действительно потихоньку принялся двигаться за ним. Герман пребывал в растерзанных чувствах: необходимо было спешить

Хоть Герман и продолжал пристально следить за медленно плетущимся за ним Антоном, то и дело оборачиваясь, он все чаще и чаще начинал бросать взгляды вниз, ища плато и темное пятно палатки на нем. Однако вокруг было многообразие совершенно иных горных рельефов и снег, снег, вездесущий снег… Время неумолимо бежало; казалось, путники часами шли по бесконечной тропинке, то уводившей их в скалы, то начинавшей вдруг снова граничить с обрывом.

И вдруг Герман услышал позади себя истерический вопль:

– Нет!!

Он обернулся: Антон стоял на четвереньках у самого края тропы, глядя вниз и в ужасе переводя взгляд то влево, то вправо.

– Нет! Его нет! Его нигде нет!

XXX

Сразу поняв, о чем говорил Антон, Герман уставился туда же, куда он смотрел, – вниз. Его, то есть плато, действительно не было; во всяком случае, не было видно. Герман сделал осторожный шажок поближе к краю тропы и аккуратно заглянул за него. Взору открывалось прежнее многообразие находившихся ниже скалистых рельефов; но нигде, ни справа, ни слева, не находилось чего-то хотя бы отдаленно похожего на плато. Все это Герман наблюдал по пути и раньше, но анализировать то, что видел, до сего момента не начинал. Он выпрямился и отступил назад. Герман перевел взгляд на горизонт, поглощенный мыслями о том, что шли они с Антоном по этой дорожке уже довольно долго. Монотонно шагая вперед, сосредоточенно высматривая нужные очертания среди скал, он совершенно не думал о времени; однако сейчас Герману стало очевидно, что прошло его уже немало. Он взглянул на часы и тут же осознал, что не смотрел на них с момента своего пробуждения; поэтому сколько они с Антоном шли до поля и сколько возвращались обратно, не знал. Знал лишь, что в целом прошло чуть больше двух часов.

Два часа – большой срок. Наверняка за это время они с Антоном зашли уже довольно далеко. Руководствуясь одними своими ощущениями, Герман предположил, что они идут от поля намного дольше, чем от палатки к нему. Неужели они прошли плато? «Ведь не могло же оно вдруг взять и полностью обвалиться», – подумал он. Казалось бы, то и дело выглядывавший вниз Герман должен был бы заметить хоть какие-то очертания этого огромного плоского участка впереди или позади; однако он тут же пришел к выводу, что скалы, время от времени выраставшие по левую руку и заслонявшие собой обзор, вполне могли скрыть от его глаз искомые рельефы в самый неподходящий момент.

Герман вновь осторожно заглянул за край тропы, вытянув шею. Сплошная, посеревшая к этому времени белизна господствовала внизу, все снова начало сливаться, как тогда, на поле. Он вдруг оказался неспособен различить, где были присыпанные снегом скалистые уступы, а где кончалась гора и начиналось свободное падение, неминуемо ведшее к пролегавшей тысячью метрами ниже земле. Быстро стянув с ладоней перчатки, он протер глаза, но это не помогло. Неужто все-таки снежная слепота? Не на шутку встревожившись, Герман поморгал, после чего взглянул на голубой пуховик продолжавшего сидеть на коленях, упираться руками в землю и что-то причитать, подвывая, Антона. Нет, все четко и ярко. Повезло. Возможно, стоило надеть лежавшие сейчас в глубине рюкзака очки, но Герман посчитал, что свет непогожего дня был настолько мглистый и тусклый, что в них, сильно затемнявших все вокруг, стало бы только хуже.

– Ты хорошо все видишь? – на всякий случай спросил Герман спутника, но тот ничего не ответил.

Герман скрестил руки на груди и закусил губу, после чего повернул голову вправо, то есть туда, куда дорога приглашала путников проследовать дальше. Он не разглядел там ничего, что могло бы помочь ему сориентироваться, – тропа криво вилась, продолжая вздыматься ввысь, и далеко-далеко уходила, казалось, в своего рода ущелье. Тогда Герман снова сделал осторожный шаг к краю и слегка наклонился, выглядывая в надежде узнать, какие горные рельефы находились впереди. Всмотревшись вдаль с этого нового ракурса, прищурившийся, он сначала не понял, что предстало его глазам, а потом на мгновение невольно задержал дыхание: там, за бесконечными скалами, путников поджидали синие острые ледяные утесы с бездонными пропастями между ними. Это было то самое место, до которого они не должны были дойти даже с Раулем; то самое место, которое гид окрестил наиболее опасной зоной на О-дё-Лям.

Ледопад.

Эта зона находилась, казалось, совсем рядом. Герман был в недоумении. Неужели они прошли настолько далеко? Разве они не должны были где-то свернуть задолго до ледопада? Вновь отступив назад, сбитый с толку и вместе с тем насторожившийся Герман в который раз вытащил измятый чертеж, раскрыл его и попытался понять, где на нем приблизительно изображено то место, в котором он находился сейчас с Антоном. Герман переминался с ноги на ногу и вытягивал шею, то и дело переводя глаза с карты на скалистые рельефы внизу с целью сопоставить с ней их подлинное местонахождение. Вроде бы выходило, что путники лишь через некоторое время должны были подойти к некоему ответвлению, где перешли бы с основной, широкой, тропы на более узкую, которая вывела бы их в конечном итоге к плато. Но почему в таком случае опасная зона, до которой расстояние на карте было чуть ли не в два раза больше, чем до поля, была настолько близка? Что это – неточности в составленном чертеже?

– Вставай, – бесцветным голосом обратился к спутнику Герман, складывая карту и убирая ее в карман. – Плато осталось где-то позади нас. Да – мы, скорее всего, прошли его. Вскоре мы должны подойти к нужной точке, откуда уже спустимся к нему. Мы почти дошли. Мы почти дошли, я уверен.

– Нет, – вдруг бросил на него взгляд Антон, – нет! Его нигде нет!

– Вставай, я приведу тебя к нему!

– Не верю! Не верю, не верю! Я тебе не верю. Ты завел нас куда-то не туда! – воскликнул Антон, едва не хныкая. Герман с трудом узнавал его. Он был готов разозлиться, но понимал, что злиться не мог. Он тяжело вздохнул и наклонился к Антону со словами:

– Вставай! Все хорошо! – Он попробовал было взять спутника под локоть, чтобы помочь подняться, но тот вдруг резко вырвался и отпрянул. – Аааа, черт возьми! Пойми же, я тоже хочу найти плато! Мне тоже надо на него попасть!

– Я тебе не верю… – продолжал ныть Антон, уже не глядя на него. – Мне

Герман распрямился. Его спутник походил в эти мгновения на капризного ребенка.

– Я устал… – проскулил Антон.

Герман сел перед ним на корточки, будто приготовившись и впрямь говорить настолько доходчиво, чтобы его был способен понять даже дошкольник. Он пробежался взглядом по лицу Антона: редкая светлая щетина, неприязненно скривившиеся губы, сдвинутые в тревоге брови, сощуренные и слезящиеся из-за ветра глаза… Не удержавшись, Герман смахнул снег, нападавший на шапку спутника. Тот молниеносно перевел на него полный недоумения, недоверия и даже какой-то обиды взгляд и вновь отшатнулся, что на этот раз заставило его оторвать руки от земли и сесть, завалившись вбок. Тогда Герман, хоть и набрал в легкие побольше воздуха, самым тихим и ласковым голосом произнес:

– Доверься мне. Ты устал – понимаю. Я тоже устал. Но оставаться здесь ни в коем случае нельзя, и медлить тоже нельзя. Единственное, что мы можем сделать, чтобы помочь самим себе, чтобы облегчить свою участь, – это взять себя в руки и двинуться дальше, к палатке. Только там мы будем в безопасности. Только там мы сможем расслабиться. Там тепло, там есть еда. Ну же, пойдем. Положись на меня. Там, у скал, – Герман наклонился к Антону ближе и, слегка развернувшись, указал рукой туда, куда направил взгляд: вперед, – находится продолжение пути. Рано или поздно эта дорога приведет нас к плато. Осталось совсем немного.

– Я тебе не верю, – тупо глядя вниз, на снег перед собой, забормотал Антон. – Ты что-то знаешь… ты много знаешь и теперь хочешь завести меня куда-то, бросить там, а сам…

– Черт возьми, да с чего ты это взял?

Его слова заглушил громогласный грохот, раздавшийся со стороны уже преодоленного путниками участка тропы. Инстинктивно вжав голову в плечи, Герман посмотрел туда – как и вздрогнувший Антон, которому пришлось для этого повернуться. Буквально в нескольких метрах от них на дорогу обрушивался мощный камнепад, из-за чего неровная поверхность, на которой находились оба мужчины, содрогнулась; некоторые мелкие камни, устилавшие ее, обнажились из-под слоя снега и начали подскакивать. Антон взвыл и вскочил на ноги, отпрянув к скалам, вдоль которых простиралась тропа – взвыл тихо и в то же самое время истерически, не в силах уже держать какие-либо эмоции в себе. Если раньше страх жил в нем, то теперь Антон был заключен в нутро этого страха, он бился в пучине этого чувства, невидимой оболочкой сковавшего его по рукам и ногам. О, как же хорошо было оно знакомо Герману! Чувство, когда неконтролируемый ужас еще не отпустил до конца, и потому тебя может испугать буквально все, что только есть вокруг. Но в этот раз чувства, переполнявшие Германа, были совершенно иными.

– Скорее! – воскликнул он, вскакивая с земли, одновременно с чем схватил Антона за руку и настойчиво потянул в свою сторону. – Скорее, прочь отсюда! На тебе же нет каски!

Герман упорно тянул его за рукав куртки, и Антон поддался. Он поддался как в начале движения, так и в его продолжении, когда Герман перешел чуть ли не на бег, насколько это было возможно в кошках. Антон продолжал тихо подвывать; он двигался хоть и неуверенно, но все же не отставал. Лишь один раз он попробовал притормозить и посмотреть назад – туда, где камнепад постепенно сходил на нет.

– Соберись! – приказал ему обернувшийся Герман, тряхнув за рукав.

Это заставило Антона не только вновь тронуться с места, но и замолчать. Преодолев еще некоторую дистанцию быстрым шагом, Герман снизил темп и отпустил ткань куртки спутника. Однако полностью оставить его без присмотра даже на минуту не представлялось возможным. Все действия, которые Антон предпринимал после того, как к его прежнему шоку, наложенному на фобию, не оставлявшую его в покое, прибавился ужас от камнепада, были до такой степени хаотическими, что казались безотчетными. Герману приходилось чуть ли не все время держать голову повернутой назад, потому что Антон то шел по его следам, косясь ошеломленно распахнутыми глазами в сторону обрыва, то вдруг отскакивал и прижимался к скале; он метался и то и дело останавливался, так что изрядно нервничавшему Герману приходилось ждать, пока его спутник вновь не начнет движение вперед сам, поскольку на его призывы идти дальше в такие мгновения он не реагировал.

В какой-то момент Антон повел себя уж совсем странно. Он в очередной раз остановился, поводил невидящими глазами из стороны в сторону и ни с того ни с сего припал к земле. Герман круто развернулся и некоторое время в изумлении наблюдал за его действиями. Антон лег пластом и, быстро перебирая руками, принялся раскапывать снег, наметенный на стыке двух скал; он будто пытался таким образом найти путь в недра горы, будто хотел спастись, убежать, зарыться куда-нибудь, лишь бы быть подальше от преследовавшей его большую часть времени пропасти…

– Встань! – подскочив, Герман принялся оттаскивать его от скалы, к которой тот так и продолжал тянуть руки. Умудрившись развернуть Антона и прислонить его спиной к одной из каменных глыб, он окинул его недоуменным взглядом. Что творилось сейчас в голове его спутника? Был ли это просто временный результат часов, проведенных в сильнейшем стрессе, или же прямо на его глазах Антон начинал по-настоящему сходить с ума? Как Герман ни страдал от своей фобии раньше, так на высоте он не вел себя никогда.

Кое-как растолкав спутника, Герман поставил его на ноги.

– Следуй за мной, – настойчиво произнес он.

Антон повиновался. Первые несколько шагов по слегка наклоненной здесь вправо поверхности Герман преодолел боком, пристально глядя на него; лишь спустя минуты придя к выводу, что уставившийся куда-то в нижнюю треть его красного пуховика спутник не отстает, он позволил себе полностью развернуться вперед. Однако Герман то и дело оборачивался.

Ущелье, очертания которого он приметил давно, с каждым шагом становилось все ближе и ближе. Постепенно дорога начала уходить вверх, и путники пробирались дальше уже с трудом: приходилось постоянно наступать на припорошенные снегом обледеневшие, смерзшиеся друг с другом выпуклые камни. Антон скользил и все время был на грани того, чтобы упасть, но при этом больше не издавал никаких звуков. Герман крепко держался на ногах благодаря кошкам, но даже они не уберегли его от промаха. Один раз он оступился. Это заставило Германа еще больше переживать за своего спутника. Обернувшись, он воскликнул, обращаясь к делавшему в это мгновение очередной нетвердый шаг Антону:

– Держись за мою куртку!

Однако тот никак на это не отреагировал. Тогда Герман приостановился.

– Ты слышишь меня? – спросил он.

– Что? – отозвался Антон. Хоть он и

– Держись за мою куртку. – Герман взял спутника за руку и сомкнул его пальцы вокруг полы своего пуховика сзади. – Вот так.

Не успел он полностью развернуться вперед и вновь двинуться в путь, как тут же ощутил всю тяжесть груза и охнул. Антон, казалось, повис на нем; он тянул еще сохранявшего самообладание спутника одновременно и вниз, и назад, что было особенно опасно на наклоненной тропе. Тяжело задышавший Герман продолжил идти, сильно накренившись вперед. У него ушло несколько минут на то, чтобы преодолеть вместе с Антоном расстояние в десяток метров, отделявшее их от входа в ущелье.

Это ущелье не было ни широким, ни узким. С обеих сторон его обрамляли скалы, устремлявшиеся ввысь настолько далеко, что дневной свет почти не достигал дна между ними. Однако глаза Германа быстро привыкли к царившей вокруг полутьме, и он сразу же отметил, что тропа здесь находилась не под прежним резким уклоном: все еще стремившаяся вверх, она тем не менее немного выровнялась. Приостановившись, он обратил свое внимание и на то, что своды ущелья постепенно закруглялись. Свет, брезживший вдалеке, проистекал откуда-то справа. Герман почувствовал укол сомнения. Он не помнил, чтобы видел на карте хоть какое-то ущелье на тщательно рассматриваемом им в последние часы участке; впрочем, тут же подумал он, Рауль вполне мог опустить некоторые подробности при ее составлении, в особенности учитывая то, что данной тропой никто из восходителей не должен был воспользоваться. Путь по-прежнему был, он вроде бы выводил в нужном направлении, и это было хорошо.

Подумав так про себя, Герман тем не менее не смог до конца отделаться от тяжелого, полного подозрений чувства. И все же он вновь тронулся с места, увлекая за собой спутника. Антон по-прежнему держался за его куртку, как приклеенный, но здесь тянувшему его за собой Герману было немного проще двигаться, поскольку дорога в ущелье была относительно ровной. Но только до тех пор, пока проход путникам не преградила вдруг груда валунов.

Хоть и едва достигал пары метров в высоту, этот завал оказался довольно серьезным препятствием, поскольку камни заледенели, как это понял Герман, проведя рукой по паре скользких, обледенелых валунов. Не питая особой уверенности, он предположил, что, если приложить немного силы, они могли бы поддаться. Он попробовал сдвинуть один из выпиравших больше других валунов руками, но ничего не вышло – видимо, пролежавшие здесь уже довольно долгое время, примерзшие друг к другу, они оказались крепко-накрепко сцеплены между собой. Единственный способ, которым представлялось возможным преодолеть этот завал, – это взобраться по нему наверх, туда, где едва брезживший дневной свет будто казался ярче, что подтверждало предположение, что ущелье скоро закончится.

Герман ступил на один из валунов, доходивший ему до колена. Он попробовал уцепиться рукой за камень, находившийся теперь на уровне его глаз, и она тотчас же соскользнула. Герман смекнул, что, если бы не кошки, он бы не стоял на ногах столь твердо. Герман повернул голову в сторону притихшего Антона, продолжавшего сжимать край его куртки и попробовавшего сделать шаг вперед одновременно с тем, как Герман подался наверх. О, беспощадное пренебрежение! Герман напряженно думал; у него возникло только одно предположение насчет того, как его спутник мог бы преодолеть этот коварный участок.

– Стой здесь. Я никуда без тебя не уйду, – сказал он Антону. – Камни очень скользкие, поэтому сейчас я заберусь наверх и скину тебе оттуда веревку. Ты сможешь забраться по веревке?

В полутьме было неясно, смотрит спутник на Германа или нет. Помедлив, Антон неопределенно мотнул головой.

– Ладно. – Раздосадованный столь непонятным ответом, Герман понадеялся, что он все-таки был утвердительным. Антон в последнее время казался поразительно похожим на какую-то безмолвную тряпичную куклу, и это только добавляло Герману ненужных переживаний. Понимал ли Антон обращенные к нему слова на самом деле? Понимал ли он в эти минуты вообще, что происходило вокруг него? Герман в тяжелых размышлениях изо всех сил вглядывался в его с трудом угадываемые черты.

– Попробуем, – решил, наконец, Герман и повторил напоследок: – Стой здесь, я скину веревку.

И он отправился наверх. Герман лез медленно: хоть зубцы кошек прочно вгрызались в покрывавший камни лед, руки то и дело скользили. Добравшись до камней, лежавших на самом верху кучи, он первым же делом устремил свой взгляд вперед. Обзор на горизонт, который должен был находиться по левую руку, ему закрывали по-прежнему уходившие вправо скалистые гребни; они вынуждали избравших эту дорогу путников следовать куда-то вглубь горы, и это заставило Германа вновь насторожиться. Разве не должна была эта тропа, наоборот, повернуть в какой-то момент влево? Ему пришла в голову мысль посмотреть, куда указывает стрелка компаса, но не успел он что-либо сделать, как его внимание привлекло к себе то, что он увидел в следующее же мгновение. Буквально в пяти метрах ущелье заканчивалось; скалы с левой стороны обрывались, и казалось, что более-менее подходящая для продолжения пути поверхность больше не стремилась там вправо, а опоясывала эти гребни, сворачивая вместе с тем в нужном направлении.

Тогда Герман принялся действовать с былой решимостью. Первым же делом он развернулся боком к Антону и, перекинув одну ногу на другую сторону, присел на лежавшие на вершине камни. После этого он выхватил сбоку рюкзака промерзшую, но все еще гибкую веревку. Герман тяжело дышал, разматывая ее; пар валил изо рта. Здесь, неподалеку от выхода из ущелья, до него начали долетать снежинки. Не сразу обративший на них внимание Герман в конце концов задрал голову и к своему неудовольствию понял, что по-прежнему бунтовавший за пределами ущелья ветер не сдувает их с вершин гребней: он достает эти маленькие, острые, жалящие лицо редкие льдинки с неба.

Крепко зажав в руке один конец веревки, Герман бросил второй Антону, воскликнув:

– Держи!

Сам того не желая, этим свободным концом он ударил пребывавшего в некоем трансе Антона по предплечью. Только это и заставило того встрепенуться.

– Прости! – тут же крикнул Герман. – Случайно! Хватай и лезь сюда, я держу.

С шумным недовольным вздохом Антон медленно наклонился к упавшему на землю концу веревки и так же медленно, угловатыми движениями, будто он на время был заморожен и только сейчас смог оттаять – и то не до конца, – принялся обматывать его вокруг кисти.

– Не делай этого! – воскликнул предупреждающе, насколько это было возможно, следивший в полутьме за действиями спутника Герман, слегка наклонившись в его сторону. – Так можно получить травму! Надо перехватывать!

Антон тут же почему-то полностью выпустил

– Прижмись к стене для равновесия! Наклонись чуть вперед! Осталось немного! – то советовал, то подбадривал он. Ему было тяжело, очень тяжело; хоть это было далеко не так, но казалось, что Антон весил не меньше центнера – и весь этот вес Герману приходилось удерживать в собственных руках.

Спустя несколько долго тянувшихся минут Антон, наконец, взошел на верх нагромождения валунов. Не дожидаясь принявшегося сматывать веревку Германа, он тотчас же неловко скатился вниз по другой стороне каменного завала, после чего выпрямился на тропе.

– Подожди, – сказал Герман. Закрепив веревку снаружи рюкзака, он тоже слез вниз. – Я пойду впереди. Так безопаснее.

В этот раз Антон не возражал. Он вообще упорно молчал, по-прежнему заставляя Германа гадать, насколько хорошо парень понимает обращенные к нему слова. Как бы то ни было, он стоял на месте и ждал, как и призвал его Герман. Тот обошел спутника, пристально всматриваясь в его ничего не выражавшее лицо. Он повернул голову прямо только тогда, когда, произнеся «пойдем» и сделав очередной шаг, увидел, что Антон тронулся вслед за ним.

Герман прошел вперед, продвигаясь вдоль продолжавших еще на протяжении нескольких метров заводить путников вправо стен ущелья. В нем жила подаренная ему недавно надежда, что там, где закрывавшие сейчас собой вид на землю гребни сходили на нет, можно было повернуть налево; однако он не мог не отметить, что на фоне озадачивавших его неточностей в карте уверенности в нем поубавилось. Замедлив из-за этого шаг, он провел рукой по той скале, которую стремился обойти. Антон тем временем умудрился нагнать его и теперь шел немного правее Германа, практически на одном с ним уровне.

Наконец каменная стена слева, в отличие от другой образовывавшей ущелье скалы, перестала закругляться и резким перепадом уменьшилась в размерах, хоть и по-прежнему слегка превышала рост обоих путников. К тому же она перестала быть монолитной – было отчетливо видно, что она состояла из множества сцепленных между собой широких зубцов. Одним из таких зубцов этот гребень внезапно оканчивался, в то время как шедшая под легким наклоном вверх дорога заворачивала за него, маня следовать за собой. Казалось, тропа действительно должна была продолжиться по другую сторону скалы, но уже в том направлении, в котором, по представлению Германа, им с Антоном следовало идти дальше. Он вновь слегка ускорил шаг.

Тем временем прямо и по правую руку за пределами ущелья раскинулась резко уходившая вниз местность, которая, достигнув нижней точки, постепенно вновь вздымалась и в конце концов превращалась в необъятный, заслонявший собой небо горный массив; это выглядело так, будто исполинский средневековый замок европейского образца окаймлял ров. Находившаяся возле выхода из ущелья поверхность, резко спускавшаяся к этому рву, была покрыта не льдом, а пушистым нетронутым снегом, верхние слои которого то и дело перемещал по воздуху заметно усилившийся ветер. Тем не менее двигаться здесь следовало как можно более аккуратно, чтобы случайно не скатиться вниз, – об этом Герман и предупредил спутника, после чего завернул, наконец, за угол.

Он едва успел остановиться. Одновременно с этим выбросил правую руку в сторону, чтобы не дать слепо бредшему за ним Антону сделать очередной шаг, грозивший стать роковым. Путники внезапно оказались на самом краю перемычки – уходящая вдаль плавной вогнутой дугой, она соединяла образовывавшие собой ущелье наросты скал с гигантскими гребнями на расстоянии нескольких сотен метров. Никакой дороги впереди не было. Перемычка резко обрывалась, и поверхность виднелась лишь там, где далеко внизу вырастали скалы О-дё-Лям.

От неожиданности Герман закатил глаза и сглотнул, попятившись на обмякших ногах; одновременно с этим Антон, которому он продолжал преграждать путь, удивленно посмотрел вниз, туда, куда едва не обрушился. С коротким промедлением он отшатнулся и прикрыл глаза.

– Я больше не могу… Мне плохо… – впервые за долгое время заговорил он, после чего сделал пару шагов назад на согнутых в коленях ногах и в который раз за эти сутки прижался спиной к одной из скал.

Герман был в полнейшем замешательстве. С тяжелым чувством он вытащил карту из кармана. Где же на ней ущелье? Где перемычка? Должен же был Рауль указать хоть один из этих объектов… Уставившийся в чертеж Герман с подозрением, понимая, что не желает этого, скользнул взглядом чуть левее. Ущелья он там не увидел. Но перемычку – во всяком случае, то единственное, что было на нее похожим, – рассмотрел. Проблема оказалась в том, что маршрут, который по представлению Германа выводил его и Антона к плато, сворачивал вниз задолго до нее.

Герман совершенно запутался. И вдруг его осенила чудовищная догадка, ужаснувшая его куда больше, чем открывшаяся глазам столь внезапно очередная пропасть. Что, если, высматривая плато, он проглядел какое-то ответвление, какой-то спуск, который был не очень точно – или вовсе не был – отмечен на чертеже и по которому следовало сойти с этой тропы, чтобы оказаться у нужной точки?..

Застигнутый этой мыслью врасплох, Герман окаменел. Однако в следующее же мгновение он с уверенностью отмел ее от себя: не было по дороге никаких ответвлений, он не пропустил бы чего-то хоть отдаленно на них похожего. Путников сопровождали лишь глухие скалы, Герман мог бы, пожалуй, за это поручиться… Он стиснул зубы. Ветер крепчал, все больше и больше острых снежинок витало в воздухе, но замерзшее лицо уже не ощущало их прикосновений. Возвращаться? Неужели они в тупике и им придется возвращаться? Но куда?..

– Наверняка здесь есть выход… Здесь должен быть какой-то выход! – с отчаянием сказал самому себе Герман.

Он был в глубочайшей, мучительной растерянности. Вновь уставившись в карту, Герман повертел ее так и сяк, после чего ожесточенно скомкал и сунул в карман. Он часто задышал, вновь устремил взор на снежный ров и вдруг замер. Некоторое время Герман стоял, глядя вниз; он щурился, пытаясь распознать хоть что-нибудь в серой белизне вокруг, в особенности – куда вела эта впадина, пролегавшая возле грозно нависавших над ней скалистых громад. Казалось, что она, мягко извиваясь, плавно следовала куда-то вниз. Герман думал долго, до тех пор, пока ему

– Нам туда.

Герман обернулся и посмотрел на Антона. Тот по-прежнему стоял, прижимаясь к скале, которую мужчины изначально намеревались обогнуть, и не двигался.

– Пошли! – прикрикнул на него Герман.

Но его спутник даже не шелохнулся. Тогда он сделал шаг к нему и вдруг увидел то, что его если не ужаснуло, то, во всяком случае, насторожило. В стеклянных, практически не моргающих, несмотря на ветер, глазах Антона отражалась ставшая за эти мучительные, долгие часы привычной пустота; но весь его облик изменился, губы его подрагивали теперь в едва заметной улыбке. Страшная, беспричинная улыбка, говорившая слишком многое. Мгновенно почувствовавший сильнейший дискомфорт Герман растолкал Антона и, получив слабую реакцию на свои действия, с легким нажимом сказал:

– Следуй за мной.

– Куда? – тихим, блеклым голосом спросил Антон так, будто ему это было совершенно неинтересно.

– Здесь есть спуск в ров, метров пять. Нам нужно туда. Уверен, мы сможем выйти этим путем.

– Спуск? – безэмоционально, слабо переспросил Антон.

– Да. Нам надо будет съехать по склону.

Антон долго молчал. В конце концов он медленно, будто бы с трудом, перевел взгляд на склон, потом на ров, потом опять на склон. Герман предположил, что спутник, как и он сам, сумел понять, что если они съедут по такому резкому спуску, то обратно уже вряд ли заберутся. Однако вопреки ожиданиям Антон не стал возмущаться, сопротивляться или выказывать свое недовольство каким-либо иным образом. Он лишь бесцветно спросил, так, будто это было необходимо для соблюдения некой формальности:

– Нам точно туда?

– Да! – с излишней поспешностью и горячностью воскликнул Герман, прикрывая этим возгласом свою все возраставшую тревогу, отчаяние и безграничное сомнение.

И Антон просто последовал за ним, как теленок за пастухом. Герман первым сошел по склону, боком, проверяя путь в своих кошках. Из-за толстого слоя нападавшего и то и дело взметавшегося поземкой снега скользко и без них не должно было быть, однако он, обернувшись на полпути, настоятельно потребовал, чтобы Антон, спускаясь, придерживался его следов: никогда не знаешь, какие опасности может скрывать под собой белый пушистый ковер.

Чем больше приближался увязавший в снегу Герман ко дну впадины, тем сильнее дул и гудел в ушах ветер. Когда он добрался, наконец, до самой глубокой части рва, тревога, которую мужчина начинал испытывать по мере продвижения вниз, усилилась: здесь снег доходил ему до бедер. Следовать куда-либо в таком слое невозможно. В то же самое время идти по крутому склону, где снег достигал лишь икр, проблематично из-за его резкого наклона.

Оглянувшись, Герман убедился в том, что Антон спуск еще не начинал, после чего вновь развернулся. Оставался только один вариант. Сделав рывок, резко наклонив корпус вперед, он с усилием, помогая себе руками, миновал нижнюю точку впадины и прошел к встречному, небольшому и относительно плавному, склону, опоясывавшему в этих местах горные массивы. Снега здесь действительно оказалось меньше, чем на дне, он не доходил и до колен; в целом эта сторона была более-менее пригодна для продолжения пути.

Герман всмотрелся туда, куда намеревался идти и вести за собой Антона дальше. Впадина полого уходила куда-то вниз. Снова сплошная серая белизна, рябившая теперь в глазах из-за вездесущих снежинок, не дала ему в точности понять, куда вела эта дорога; но отсюда ему вновь показалось, что вдалеке ров сворачивает влево. Это подействовало на Германа обнадеживающе. Обернувшись, он махнул рукой и крикнул Антону, чтобы тот спускался. Антон рискнул проделать это далеко не сразу, некоторое время он топтался на месте и осторожно трогал мыском ботинка снег, так, как будто проверял температуру воды, в которую готовился погрузиться; но когда Герман еще дважды повторил свой призыв, он, наконец, неуклюже съехал по его следам. Медленно, с трудом миновав глубокую часть впадины, не проронивший ни звука Антон приблизился к нему.

Мужчины долго шли вперед по правому склону – Герман впереди, Антон, слегка отставая, за ним. Гора гудела; гудела так, словно из ее недр вырывался стон. Гора гудела уже давно, но Герман осознал это только сейчас. Гора словно устрашала путников, пыталась прогнать – из ненависти или ради их же блага?

А ветер все усиливался, как и снег. Антон продолжал продвигаться вперед на небольшом расстоянии от Германа, когда тому вдруг послышалось, что он что-то сказал. Обернувшись, Герман увидел, что спутник действительно что-то шептал себе под нос. Однако он ничего не смог разобрать, кроме отдельных, никак не связанных между собой слов. Что это – бред замерзшего, усталого, разбитого человека? Последствия шока от внезапного столкновения лицом к лицу с неумолимой фобией – шока, от которого погруженный в среду своего страха человек не в силах отойти? В какой-то момент Герману показалось, что Антон всхлипнул. Однако, обернувшись в очередной раз, он увидел перед собой лишь прежнее пустое выражение его лица с устремленным в никуда взглядом.

Путники брели вперед, десятки минут тянулись, как часы, ров, постепенно расширившийся, слегка извивался, но все никак не сворачивал туда, куда Герман рассчитывал. Более того – дорога перестала клониться вниз и в какой-то момент начала подниматься. Поначалу смутившийся от этого, в конце концов он почувствовал себя идиотом. Как путник в пустыне, одурманенный миражом, обещанием оазиса вдалеке, так и он принял пространство между двумя какими-нибудь сугробами за долгожданный поворот налево. Ошибиться в том, что находилось вдалеке, было не мудрено – серая белизна все сильнее и сильнее сливалась перед глазами, уже не способными рассмотреть теней в угрожающем тусклом свете, упавшем на царство камней и снега; но мысль об этом не помогла Герману избавиться от начавшего накатывать на него отчаяния. Напротив – она его только усугубила.

В какой-то момент Герман понял, что заблудился. Это озарение пришло внезапно, когда путники уперлись во взявшиеся из ниоткуда гигантские скалы – они угрожающе торчали прямо по курсу, как широкие заточенные клинки. Часто моргая, Герман растерянно покрутил головой, с трудом поворачивая шею. То, что он рассмотрел сквозь рябившие в глазах снежинки, косо падавшие на землю, говорило об одном: дальнейшего пути не было. Отсюда больше никуда нельзя продвинуться. Герман и Антон оказались в тупике.

В его голове начали кружиться самые безрадостные мысли. Неужели это конец? Неужели они так и сгинут здесь, в этой западне, среди этой бесконечной фатальной серой белизны?

Не до конца отдавая отчета в своих действиях, Герман принялся метаться. Увязая в снегу практически по пояс, он преодолел центр рва и приблизился

Задрав голову, он принялся отступать назад. Отойдя на некоторое расстояние, не сводивший глаз с верхушки предательских скал, он развернулся и посмотрел назад, но тут же вновь встал к ним лицом.

Чистое, безграничное отчаяние захлестнуло Германа с головой. Чуть не плача, он припал к земле. Практически сразу же вслед за этим Герман бросил полный тоски и боли взгляд на вершину, на свою взлелеянную цель. Однако он не увидел ее, не просто тонувшую в облаках, но и скрытую серо-белыми, сливавшимися с непогожим небом исполинскими скалами. В этот же миг Герман понял, что уже не доберется до нее никогда. Да, не доберется; он не думал об этом с самого исчезновения Рауля, но теперь отчетливо это осознал. От безысходности Герман ударил рукой по снегу, в котором сидел, и склонился над ним так, что прикрытое шарфом лицо едва в него не уперлось.

Германа трясло. Леденящий ужас сковывал его. Холод и ужас кружили вокруг и пронизывали насквозь, и было невозможно с точностью сказать, откуда проистекал этот совершенно особенный холод – снаружи или изнутри. Прежний ли это страх перед высотой или же мучительное осознание того, что они заблудились? А может, предчувствие беды, непоправимой, той, которой нельзя было позволить утвердиться в сознании?.. Этого Герман точно сказать не мог.

Он посмотрел вперед. Антон по-прежнему неприкаянно стоял возле скал. Выпрямив спину, Герман сделал то, что ему, как он сейчас сообразил, следовало сделать уже очень, очень давно, – достал компас. Так и есть. Путники должны были держать курс на запад, однако выходило, что ров вел их все это время куда-то на север. Герман сдавленно вздохнул. Рука потянулась было в карман за картой, но он остановил себя, решив, что это уже бессмысленно.

«Рауль же говорил, насколько важным инструментом в походе является компас… Почему же именно сейчас, сейчас, когда это так важно, все его слова вылетели из головы? Почему я не придал этому большего значения до того, как мы свернули в неизвестном направлении? Почему я был столь уверен в том, что оно непременно должно быть верным?.. – корил Герман себя. На ум вдруг пришли другие слова гида. Слегка перефразировав их, он пришел к горькому заключению: – Ты можешь знать все… и все же в тех или иных обстоятельствах ты окажешься бессильным, либо же память подведет тебя в самый неподходящий момент…»

Движимый уже лишь отчаянием, пониманием того, что сидеть на месте нельзя, что в подобных условиях решение сдаться, как и любая длительная остановка, может привести только к чему-то страшному, Герман поднялся на ноги. Припорошенный снегом, слегка сгорбившийся, он стиснул зубы и вновь взглянул на скалы – злобно, исподлобья, решительно. Он не такой человек, чтобы сдаться. Он сумеет найти выход. Ему всегда это удавалось; удастся и теперь, даже если все обстоятельства, даже если сама стихия против. Надо просто взять себя в руки и идти дальше. Хоть какой-то выход должен был быть…

Герман вновь повертел головой. Похоже, ничего не оставалось, кроме как двинуться в обратный путь. Он окликнул Антона, но тот, застывший, как каменное изваяние, даже не шевельнулся. Герман подошел к нему, растормошил и призвал идти за собой. Помедлив, Антон развернулся и тронулся вслед за ним, словно безмолвная тень.

Движения продвигавшегося в обратном направлении Германа были резки; к тому же от холода ли, от усталости или же по иной какой причине, но говорить стало тяжело – позвав спутника, он отчетливо понял это. Однако цепляться за такую мысль Герман не стал, ведь он уже не столь хорошо мог держать в голове что-либо, кроме надежды найти выход из этого злополучного рва. В какой-то момент безуспешно попытавшись понять, не замерз ли, Герман снял перчатку и на время приложил руку к носу. Ничего из этого не поняв, он просто пошел дальше, сосредоточившись на поисках какого-то пути, какого-то ответвления, способного вывести его и Антона из этой западни. Кислородного голодания на такой высоте у обоих мужчин быть не могло, и все же даже размышлять почему-то становилось мучительно трудно.

Однако Герман все еще мог пристально вглядываться во все вокруг; на обратном пути он обратил внимание, что на верхушках склонов по обеим сторонам рва частенько возникали какие-то просветы, снизу казавшиеся началами способных куда-нибудь вывести путников проходов. Поначалу Герман поднимался и совался в каждый из них, только чтобы понять спустя несколько шагов, что хода дальше не было. Лишь один раз ступил он меж скал влево и увидел там подходящую для пешего продвижения расщелину; он едва не позвал оставшегося внизу Антона, но вовремя осекся, сообразив, что если он по-прежнему надеется выйти к палатке, то теперь ему нужно было бросить все силы на поиск дороги не слева, а справа. Он вернулся вниз.

Поскольку следовать по правой стороне большую часть времени было невозможно из-за резкого откоса – не такого, впрочем, крутого и высокого, как возле ущелья, – путники шли по левой. Герман устал: ему то и дело приходилось пересекать центр рва с его толстым слоем снега и подниматься на склон, чтобы подобраться к каким-то похожим на щели между скалами рельефы; дважды оказалось, что он преодолел все расстояние напрасно, лишь потратив драгоценный запас сил. Поникший, Герман был уже не в состоянии даже надеяться на что-либо. Он просто брел, плутая, далеко не каждый раз подмечая очередные возникавшие на пути ответвления.

Путники долго безмолвно скитались, преодолевая какую-то жалкую пару метров за минуту, в то время как погода, на которую ни Герман, ни Антон уже не обращали внимания, продолжала портиться. Лишь их тела рефлекторно, будто сами по себе, реагировали на пронизывающий холод, который усугубился благодаря усилившемуся ветру. Герман надвинул себе на прикрытую каской голову капюшон; он прищурился и часто моргал оттого, что назойливые снежинки ежесекундно жалили его в глаза. Антон же, сжимавший сложенными крестом руками ткань куртки у своей груди, опустил голову, погрузив нос с заиндевевшей щетиной в

За упорство, с которым Герман продолжал идти и вести за собой Антона, он был вознагражден внезапно. Изнемогающий от усталости, от холода, мужчина автоматически продолжал посматривать по сторонам полуприкрытыми, едва способными что-то различать глазами, не понимая уже, зачем он вообще это делает; и вдруг Герман увидел что-то, на что его затуманенное сознание заставило обратить внимание. Он застыл как вкопанный и принялся всматриваться вправо, сощурившись еще больше и даже слегка вытянув шею. Герман глядел довольно долго, до тех пор, пока не понял, что там, на небольшом возвышении, из крутого склона по-прежнему вырастали скалы; однако в одном месте между каменными стенами был большой, больше десятка метров в ширину, разрыв. Из этого разрыва, ближе к левой его стороне, вырастали сераки. Верхушки их сливались воедино с обледенелой стеной, что образовывало небольшой тоннель между ними – Герман вдруг отчетливо это увидел. Ему стоило немалых усилий сконцентрироваться на том, что представало сейчас перед глазами. Он знал, что места, где есть сераки, таят в себе опасность; однако эти стояли так, будто явились долгожданным спасением. Они словно ждали именно его с Антоном, как бы зазывали путников в этот короткий ледяной тоннель, из которого в конечном итоге наверняка должен быть выход к палатке, ведь сераки стояли в том самом направлении…

Бескрайне уставший, Герман вдруг, к собственному удивлению, приободрился; у него словно открылось второе дыхание. Он живо зашагал вперед, лишь один раз взглянув назад для того, чтобы убедиться, что Антон все еще следует за ним.

Только открывшееся второе дыхание и было, пожалуй, способно объяснить, почему на этот раз Герман с возгласом «За мной!» так резво преодолел и заснеженный центр рва, и склон, оставив спутника далеко позади. В ожидании Антона он всмотрелся вперед. Там, на небольшом расстоянии, действительно находился тоннель, примыкавший к каменным громадам слева, – только с этого ракурса стало ясно, что они уходили вверх на непостижимую высоту. Оттенки здесь были уже не серыми, а голубоватыми. Все вокруг покрывали корки льда. Кроме того, перед сераками с карниза каменной стены слева свисали массивные, длинные сосульки. Герману почему-то стало не по себе, но не успел он об этом задуматься, как Антон, наконец, нагнал его.

Можно было продолжить путь.

От сераков мужчин отделяло несколько метров. Осторожно огибая то ли обледенелые каменные наросты, то ли полностью состоявшие изо льда глыбы, путники добрались до тоннеля. Герман приостановился. Ветер был в этих местах особенно сильным, так что он непроизвольно вжал голову в плечи, безуспешно пытаясь рассмотреть сквозь мерцавший в глазах снег как то, что находилось на противоположном конце тоннеля, так и то, что было справа от него. Однако он смог распознать лишь голубоватые оттенки и там, и там. Испытав на себе очередной шквал слегка пошатнувшего его ветра, Герман двинулся вперед. Антон последовал за ним.

Переливавшийся внутри всевозможными темно-синими тонами тоннель оказался бугристым и до такой степени блестящим, что он прямо-таки сверкал – в любой другой ситуации Герман засмотрелся бы на это чудо природы. Путники медленно миновали эту ледяную галерею с заостренным кверху, как в некоем готическом храме, потолком, после чего вышли на открытую поверхность. Вновь представшие перед глазами серо-белые просторы, контрастировавшие с приглушенными темными оттенками тоннеля, на миг ослепили Германа; поморгав, он сделал пару неуверенных шагов и отметил, что слой вихрившегося под ногами снега был здесь уже непривычно тонок. Герман остановился и попытался осмотреться. Скрытая от взора какими-то белесыми громадами, вершина горы должна была по-прежнему находиться слева. Прямо пролегал небольшой, неизвестной протяженности склон, слегка уходивший вниз. А справа… У Германа перехватило дыхание. Справа, под его ногами – он тут же сделал шаг назад и влево – брала начало трещина, внезапно превращавшаяся в пропасть; точнее, в одну из пропастей, поскольку сразу же за ней во всей своей красе вырастали те самые обломки ледяных утесов, та самая коварная зона ледопада, которая даже Рауля, этого профессионального альпиниста, страшила.

У Германа не промелькнуло и тени сомнения, что это было то самое место. Ошеломленный, поначалу он завороженно уставился на то, что открывалось перед ним. Ледяные утесы представали перед глазами исполинскими кристаллами: белесые на своих верхушках и далеко внизу становившиеся темными, местами они казались матовыми, сотворенными из снега, местами же – полупрозрачными; даже несмотря на отсутствие солнечного света, они искрились, переливались холодно-голубыми красками, они играли цветом, заманивали в глубокие бесконечные дали… Герман не сразу понял, что засмотрелся вниз – настолько красивой казалась эта вселявшая в него ужас опасность. Утесы были всевозможных размеров: вершины некоторых из них устремлялись к небу, другие же таились далеко внизу, в пропасти; они смыкались между собой на разных уровнях, образуя стены, или же стояли особняком, причем их граненые или обтекаемые, плоские или заостренные макушки были непременно направлены вверх.

Похожие на гигантские, грандиозные друзы кварца, утесы были практически везде. Герман перевел взгляд на единственный участок, где они отсутствовали, – на узкий склон, к которому путников подвел тоннель и который располагался вдоль неровной, слегка нависавшей над ним скалистой стены. Там все было уже не голубым, а вновь серо-белым, и все вновь начало сливаться перед глазами. Ясно только одно: необходима крайняя осторожность на этом участке, на участке, где было как никогда очевидно, насколько сильно, быстро и безвозвратно свистевший в ушах ветер порывистыми вихрями сносит падающие снежинки практически горизонтально в сторону. Герман испытал трепет, глядя вперед. Неизвестно, куда выводил этот вроде бы пригодный для дальнейшего движения склон; но, во всяком случае, он хотя бы существовал.

Герман сделал еще один осторожный шаг вперед, стараясь не думать о ведшей в пропасть трещине, которая брала начало практически от самого тоннеля. Поверхность, на которую он ступил, оказалась не только наклоненной вниз, но и узкой, бугристой, слегка скошенной к краю. Герман твердо стоял на ногах благодаря кошкам, и только присмотревшись, он понял, что на всем склоне совершенно не было снега; его покрытие оказалось абсолютно гладким. Оно было будто бы облицовано толстой коркой льда – или же полностью состояло из него, как и кристаллы утесов справа. От этого открытия веяло чем-то зловещим.

Герман в очередной раз остановился и в очередной раз принялся осматриваться. Его больше всего встревожила мысль о том, что он мог обнаружить прямо над собой. Он задрал голову. Вновь подумал о том, что где-то там должна находиться вершина, но

Он медленно сделал осторожный шаг вперед, потом еще один, после чего слегка осмелел и пошел чуть увереннее. Мужчина чувствовал, как кошки на его ботинках скребли по льду. И вдруг ни с того ни с сего мощнейший порыв ветра со свистом ударил ему в лицо и грудь, едва не сбив с ног. Герман инстинктивно присел на полусогнутых ногах и неловко выкинул одну руку вперед в попытке удержать равновесие; устояв, он испытал облегчение, мгновенно перешедшее в шок, когда он осознал, что его могло сдуть этим косым шквалом прямо в обрыв: трещина, за которой начиналась пропасть, была слишком близка, а ветер – слишком силен.

– Здесь скользко, осторожно, – слегка повернув голову, бросил Герман через плечо Антону, который, как он знал, все время находился где-то позади. Наверное, следовало бы его как-то подстраховать, он же без кошек…

Но не успел Герман об этом подумать, как очередной шквал ветра застал его врасплох. Он ударил в лицо и левый бок так, будто пытался опрокинуть. Герман резко наклонился вперед, но все равно не смог удержать равновесия, частично из-за потянувшего его вниз рюкзака. Прогнувшись в спине, он упал на одно колено и тут же почувствовал, как больно приложился обо что-то твердое. Лишь охнув, Герман понял, что именно с ним только что произошло; и вдруг услышал позади себя звук, не очень похожий на уже привычное его уху завывание ветра, гудение горы или скрип снега.

Человеческий хрип?..

Он резко обернулся. Представшая глазам Германа картина ошеломила его. На краю склона, на котором оба мужчины только что стояли на ногах, он увидел лишь голову сипевшего Антона и его руки по плечи; эти руки отчаянно и безуспешно пытались за что-нибудь уцепиться, но они неумолимо соскальзывали с гладкой заледенелой поверхности. Сорвавшийся Антон, испуганно постанывая, на глазах уползал за край пропасти, лишь каким-то чудом еще умудряясь оттягивать тот момент, когда он должен был исчезнуть за обрывом целиком. Но лед не давал ему шансов; в одно мгновение лицо и плечи Антона еще были различимы, а в следующее они уже скрылись из виду, и только его руки по локоть еще судорожно пытались за что-то ухватиться…

Все это разворачивалось перед глазами Германа не более пары секунд. Он молниеносно скинул со спины рюкзак, бросился к краю, даже не подумав об опасности, которая могла его там поджидать, и вцепился в руки Антона. Тот тут же безвольно повис над пропастью, как мешок, хоть и продолжал находиться при этом в полном сознании. Теперь он больше не хрипел, не стонал – он молчал, крепко стиснув зубы. Но его взгляд, неподвижно устремленный на Германа, заставил того содрогнуться. Мрачный. Сосредоточенный. Угрожающий – несмотря на то, что, казалось бы, в подобной ситуации человек должен быть попросту вне себя от ужаса. В следующую же секунду Антон, будто очнувшись, ощутимо впился пальцами в предплечья Германа, все туловище которого уже полностью лежало на скользкой заледенелой поверхности. Перчатки скатывались по гладкой ткани красного пуховика, но Герман, в свою очередь, изо всех сил держал Антона где-то в районе локтей. И вдруг Герман бросил случайный взгляд вниз, туда, где его спутник чуть не сгинул. Голубые и сверкающие, будто сотворенные из хрусталя, ледяные массивы. Белый снег на тех из них, что находились ниже склона, на краю которого зависли оба мужчины. И прямо под ними – необъятная холодная пучина в глубине зловещей трещины, простиравшей вниз свои ломаные, алчущие края так далеко, что дна не было видно.

Герман взглянул в темно-синее око зияющей пропасти… и не почувствовал ничего. Животного, первобытного, не поддающегося уговорам логики страха, столь неуместно и досадно резонировавшего в нем на протяжении всей его сознательной жизни, не было. Единственным, что имело для Германа значение в эти мгновения, была человеческая жизнь, которую он удерживал в своих руках на краю. Неважно, чья. О какой ненависти может идти речь в такой миг? В миг, когда от тебя зависит судьба другого чувствующего и думающего существа.

Но не успели эти мысли пронестись в голове Германа, как вдруг он осознал, что и его положение на льду не было надежным: под весом Антона он потихоньку начинал съезжать все ближе и ближе к краю. Лишь какая-то небольшая впадинка в гладком покрытии, в которую так случайно, но так удачно попало его колено, тормозила этот процесс. Герман сжал зубы и сильнее напряг все свои мышцы, готовясь сделать рывок для того, чтобы втащить Антона наверх. И в этот самый момент его неподвижный до сих пор спутник начал активно шевелиться. Он не просто принялся размахивать руками и ногами; нет, он преследовал какую-то определенную цель. Брыкнувшись пару раз, Антон попытался перехватывать руками красную ткань пуховика Германа – сначала в районе локтей, потом чуть выше, почти под плечами…

– Что ты делаешь? – в ужасе воскликнул Герман, понимая, что Антон стремится вскарабкаться по нему наверх, в то время как эти резкие движения только подталкивают его самого все ближе и ближе к краю обрыва.

И откуда в Антоне вдруг взялось столько силы? Герману стало сложнее удерживать его, рывками двигавшегося то левее, то правее, тем более что он лишь ощущал происходящее, но видеть его полностью не мог… Антону удалось подтянуться до склона? Или же это он сам уже съезжал в противоположную сторону? Впадины под коленом больше не было. В широко раскрытые глаза Германа вдруг бросилось то, как отколовшийся от края кусочек льда отскочил в пропасть, как Антон попытался подтолкнуть себя, перебирая ногами по гладкой отвесной скале и в конечном итоге лишь проскользнув по ней подошвами ботинок. Лицо с трудом продолжавшего удерживать его Германа уже полностью показалось над обрывом. Под весом барахтавшегося Антона он неотвратимо съезжал все дальше и дальше;

– Идиот! – заорал тот, сопротивляясь, поскольку данное действие спутника вновь потянуло его в обрыв. – Замри, я держу тебя!

Герман действительно продолжал удерживать грозно пыхтевшего Антона. Он перехватил сумевшего подтянуться повыше блондина за ткань пуховика где-то в зоне подмышек. Если бы сейчас Антон перестал двигаться, Герман мог бы податься назад и вытянуть его. Однако вопреки здравому смыслу тот вновь попытался оттолкнуться от безжалостной ледяной стены ногами, но в результате у него получилось лишь неуклюже дернуться и вновь рвануть Германа вниз.

– Ты делаешь только хуже! – вскричал тот. – Замри, я тебя вытащу!

Антон на секунду действительно застыл. После этого глазами, в которых отражалось полное осознание происходящего, он мрачно посмотрел куда-то сквозь Германа и так же мрачно, сосредоточенно, пугающе, произнес тихим сипящим голосом:

– Я… тебе… не верю.

Антон тут же вновь хватанул рукой по куртке спасающего. Ошарашенный, Герман был не в силах поверить, что все это происходит взаправду; он даже приоткрыл рот от изумления, еще не успев осознать, что одновременно с этим в попытке удержаться на поверхности, с которой уже выехал чуть ли не по грудь, слегка разжал державшие Антона пальцы. И тогда его спутнику, наконец, удалось то, к чему он, по-видимому, стремился: одной рукой он ухватил Германа за воротник, другой – за ткань куртки между подмышкой и лопаткой. Лежавшего до этого на левом боку Германа перекосило на правую сторону, поскольку именно туда приходился теперь наибольший вес. Ему тут же стало неимоверно больно в мышцах, благодаря которым он еще удерживался на склоне.

– Ты тащишь меня вниз! – вскричал Герман голосом, который ему самому показался неузнаваемым. Следом же над правым своим ухом он почувствовал обжигающее дыхание по-прежнему старавшегося подтянуться, трепыхавшегося уже где-то сбоку Антона, и услышал его ответное бормотание:

– Зато я выживу… я выживу.

Он повторил это еще несколько раз. Поверженный словами Антона в шок, Герман оцепенел бы, если бы твердо стоял на земле. Однако, с трудом удерживаясь на краю склона, он смог лишь сделать отчаянный, прерывистый вдох – как утопающий, не ведающий уже, всплывет ли он еще хоть раз; и в этот же момент Герман перестал чувствовать под своей стопой опору. Видимо, тот камень или кусок льда, за который зацепился шип кошки и на который он так надеялся ранее, подвел его. Теперь, казалось, с ним могло произойти только одно. Герман вдруг столкнулся лицом к лицу с неизбежным; он силился зацепиться ногами хоть за что-нибудь еще, принялся неистово извиваться, пытаясь хоть каким-то образом отъехать по льду назад, хоть как-то остаться наверху…

И Антон сорвался. Он сорвался, но тут же сумел ухватиться левой ладонью за руку Германа, сильно дернув ее при этом вниз. Герман закричал от боли; ему показалось, что в плече что-то хрустнуло. Вероятно, лишь мощнейшая доза адреналина не позволила Герману потерять сознание. Когда висевший под ним человек сделал очередную попытку перехватить его повыше за руку, он снова взвыл, на мгновение прикрыв глаза. Антон продолжал затягивать Германа в бездонную ледяную пропасть, но был уже заметно обессилевшим – попытка вскарабкаться наверх и в первый раз далась ему тяжело. Будто осознавая это, Антон посмотрел на Германа с безграничной ненавистью, после чего сделал еще один рывок. Издав полный муки отчаянный стон, Герман прокричал из последних сил:

– Ты сошел с ума! Что ты делаешь?

От боли, пронзавшей руку, по которой пытался взобраться Антон, он уже не так хорошо понимал, что происходит вокруг. Герман сжал зубы; что-то сильно пульсировало в голове, затмевая детали разворачивавшихся событий. Было ясно одно: он уже не мог никого удерживать. Левая ладонь сама собой уперлась в край склона, слегка замедлив его продвижение вперед, вниз.

И вдруг Антон дернулся. Он дернулся сам – нетренированные руки подвели его, соскользнув с гладкой ткани красного пуховика. Герману вдруг стало странно и неимоверно легко. Широко раскрыв глаза, он в смятении смотрел на то, как Антон отдаляется от него все больше и больше, устремляясь куда-то вниз; не отдаляется – падает. И самым страшным при этом было его до неузнаваемости искаженное ненавистью, неверием и ужасом лицо; и эти глаза, смотревшие прямо на Германа и обвинявшие его в своей участи.

Падает – какое простое это слово, но как много оно здесь значило! Испытывая глубочайшее потрясение, Герман продолжал смотреть вниз. Время будто замедлилось вдвое; он видел, что Антон сорвался не в пропасть: сильный ветер, гулявший меж утесов в самых разнообразных направлениях, мгновенно прибил его к той же стене, на верху которой располагался склон, и отнес чуть левее, на небольшой уступ десятком роковых метров ниже. Герману лишь оставалось смотреть на то, как масса человеческого тела безвольно ударилась о ледяную поверхность и застыла.

– Не может быть… не может быть… – привстав на колени, приговаривал Герман, не в силах до конца осмыслить то, что только что человек был здесь, на краю пропасти, а сейчас уже безвольно лежал где-то внизу, как какая-то брошенная неодушевленная вещь.

Превозмогая боль в плече, за которое он, сам того не сознавая, схватился левой рукой, Герман моментально вскочил на ноги. Новый порыв ветра со снегом тут же ударил ему в лицо, но на этот раз мужчина даже не пошатнулся, поскольку действовал молниеносно. Наклонившись вперед и слегка согнув ноги, Герман чуть ли не бегом устремился вниз по ледяной поверхности, расцарапывая ее шипами. Ему почудилось, что на одном участке склона что-то треснуло под ним, но в следующее же мгновение он был уже далеко оттуда. У Германа не было совершенно никаких представлений о месте, в котором он сейчас продвигался с такой уверенностью и быстротой, будто находился на прочной, хорошо знакомой асфальтовой дороге в центре города; и все же его будто что-то вело туда. Герман съехал по наметенному снегу куда-то вперед и вниз, пробежал еще немного, боком спустился дальше по крутому скату и завернул направо, за угол.

Каким-то образом он действительно сумел добраться до нужной ему точки. Там, чуть ниже, где основная масса горы была теперь по

Герман находился посреди голубого ледового хаоса, и, продвигаясь вперед, он отчетливо видел, что Антон лежит там, на животе, ногами к нему, и не двигается. Исполнившись отчаяния, замерший было Герман все же заставил себя преодолеть еще несколько метров полушагом-полубегом, после чего едва сумел резко затормозить: он неожиданно подобрался к невидимому доселе провалу, отделявшего его от уступа. Необходимо было преодолеть пропасть – метр в длину, бесконечность в глубину. Но Герман даже не раздумывал. Сделав пару шагов назад, он разбежался, оттолкнулся и прыгнул. Упав на одно колено, Герман приземлился чуть ниже, на нужном ему крохотном, узком уступе.

Моментально сфокусировавшись на голубой куртке прямо перед собой, Герман тотчас же вскочил на ноги. И тут он увидел казавшуюся в мглистом свете бурой субстанцию, растекавшуюся по серому снегу вокруг пуховика. Приоткрыв рот, Герман отнял ладонь от своего плеча, приблизился к неподвижно лежавшему человеку и обессиленно рухнул на колени перед ним. Его напряженный слух уловил тихое, судорожное сопение. Неужели Антон все же еще был жив?

Трясущимися руками Герман перевернул его и на мгновение потерял дар речи. Кровь обильно просачивалась сквозь ткань изодранного пуховика. Ее сразу стало намного больше, и она в одночасье затмила собой все остальное. Антон был еще жив; однако, по-видимому, при падении он так сильно приложился о неровности бугристого ледяного уступа грудной клеткой, что переломал ее. Он не мог нормально дышать. Хрипел, хрипел с жутким свистом. Его лицо не пострадало; однако оно было так ужасно окровавлено, перекошено… бурая субстанция сочилась и из его правого виска.

Антон приоткрыл глаза. Он еще соображал. Узнав человека перед собой, блондин вперил в Германа немигающий взгляд; лицо исказилось еще сильнее, страшнее. С оглушающе громким, несоразмерным дыханию свистом Антон, пытаясь приподнять голову, плюясь кровью и бешено вращая округленными глазами, начал безумно хрипеть:

– Это ты… это все ты…

Герман беспомощно протягивал к нему трясущиеся руки, не зная, что предпринять. Его взор скользил по телу пострадавшего, ища хоть какую-то зацепку, хоть какую-то подсказку, что можно сделать, чтобы хоть как-то помочь ему. Герман в отчаянии приложил руки к виску Антона, будто на мгновение всерьез поверил в то, что это могло остановить кровотечение.

– Это все ты… – продолжал повторять Антон, как заведенный, буравя Германа испепеляющим взглядом. Поняв бессмысленность своих действий, Герман отнял окровавленные руки от головы спутника. Он больно закусил губу, ничего при этом не почувствовав. Герман был сокрушен. Он расстегнул изодранную куртку Антона, чтобы хотя бы понять, насколько серьезной оказалась его рана… Глаза помутнели от чудовищного понимания того, что значила насквозь пропитанная багровой, хлынувшей вдруг пульсирующим потоком кровью некогда кремовая флисовая куртка Антона. Так и не зная, что предпринять, но пытаясь реагировать как можно скорее и делать хоть что-то, Герман сорвал с себя шарф и в очередной наивной, инстинктивной, бессмысленной попытке остановить кровь устлал им грудь Антона…

А тот все таращил на него свои безумные, полные ненависти глаза и хрипло повторял:

– Это все ты… Ты…

– Я вытащу тебя отсюда… держись… – забормотал измученный Герман.

– Это все ты… – в последний раз сдавленно, с прежним неконтролируемым свистом, прошептал Антон. Он прикрыл глаза, но из его груди еще продолжал раздаваться жуткий свист.

В этот момент потерянный, раздавленный безысходностью, уничтоженный пониманием, что ничего не может сделать, чтобы спасти Антона, Герман услышал где-то в отдалении страшный, нарастающий с каждой долей секунды рокот – сквозь завывание ветра он доносился до ушей откуда-то сверху. Едва бросив туда взгляд, Герман увидел множество огромных и малых, закрывавших собой небо белых комьев, стремительно летевших с ледопада прямо на него и Антона. Не успев ни о чем подумать, Герман резко вскочил, развернулся и в два прыжка перелетел обратно на поверхность, с которой добрался на уступ. Он рухнул на нее пластом и прикрыл руками голову. На миг Герман зажмурился, но едва услышал позади себя чудовищный, оглушительный грохот, как тут же вновь раскрыл глаза.

Герман оглянулся и увидел, как уступ, который он едва успел покинуть и на который пришлась часть ледового обвала, треснул возле самой стены; этот уступ медленно поехал вниз, после чего, постепенно набирая скорость, стремительно унесся вместе с Антоном в голубую бездну.

Эпилог

Тело Антона было найдено спустя два дня после происшествия. Экспертам не потребовалось много времени, чтобы установить, что он погиб вследствие падения с большой высоты. Широкой огласки дело не получило – если какой-то скандал, в эпицентре которого обнаружило себя руководство «Фогт Алпайн», и грозил разразиться, то после заявления, что всю вину они берут на себя и соглашаются временно приостановить деятельность компании для прохождения необходимых проверок, им удалось усмирить волну негодования. «Первый несчастный случай на О-дё-Лям», – отписалась какая-то газета, сделавшая в своей коротенькой статье акцент на том, что погибший не надел на себя никаких средств индивидуальной защиты – на нем не было даже каски.

Один из восходителей, Антон Вагравский, погиб, второй, Герман Демарин, отделался легкими травмами и шоком – такие заметки можно было обнаружить в последовавших за этим статьях. Герман долго лежал в больнице. Морально он был потрясен настолько, что на первых порах ему требовалась помощь специалиста. Поначалу он не мог думать ни о чем, кроме как о произошедшем в зоне ледопада; в то же время вспомнить всех деталей ему не удавалось. Он путался в своих показаниях – то говорил, что пытался вытянуть Антона наверх, но тот соскользнул, то потом вдруг заявлял, что сам отпустил его в какой-то момент, поскольку начинал съезжать в пропасть. Почему Герман был весь в крови? Это он помнил совсем плохо. Помнил, что пытался закрыть что-то багровое своим шарфом; помнил, что человек на его глазах затухал, бросая чудовищные обвинения, а он был перед этим абсолютно бессилен.

«Каких только несчастных случаев не происходит в горах», – покачало головой какое-то официальное лицо, прежде чем встать и покинуть палату, дежурно пожелав на прощание скорейшего выздоровления. Герман задумался о Рауле и уже не мог перестать то и дело возвращаться к нему мыслями.

Один погиб, второй отделался легкими травмами и

Однако будни Германа сильно омрачали мысли о том, что он так и не смог сказать Раулю всего того, что должен был. Он мучился от этого довольно долго, поскольку не хотел никого посвящать в историю гида, но однажды не выдержал и выложил все Вере. Ему стало легче лишь тогда, когда по ее совету он все-таки написал Раулю длинное, подробное СМС. В нем Герман просил прощения за то, что усомнился в гиде на миг, он раскаивался и признавался, что верит ему. В конце, подумав, он добавил, что ответа не ждет, но искренне надеется, что на этот раз у гида все будет хорошо. Герман сразу же удалил сообщение у себя, чтобы не иметь соблазна проверить, прочитано оно или нет. Он понимал, что вряд ли когда-нибудь узнает, что стало с Раулем на самом деле; но надежда поддерживала его в те часы, когда в памяти вновь начинали всплывать страшные события на О-дё-Лям.

Образ Антона неделями стоял перед глазами Германа. Он преследовал его не только по ночам, но и при свете дня; Антон протягивал к нему белые руки из густого черного тумана, и эти глаза… Герман просыпался в поту, а если бодрствовал – хватался руками за голову и цепенел. Однако постепенно обретавший способность вновь мыслить рационально Герман в какой-то момент пришел к поначалу удивительному для самого себя выводу: в отношении Антона его совесть была чиста. Несмотря на страшные слова, которые тот бросал ему в последние свои мгновения, Герман осознавал, что сделал для спасения все, что только было в его силах. Он честно ринулся на выручку, он честно стремился вытянуть его с края пропасти – он не пренебрег ничем, что могло бы Антону помочь. И мысль, что укорять себя в таком случае за его гибель бессмысленно, положила конец мучившим Германа кошмарам и окончательно помогла морально восстановиться после пережитого, хоть до некоторых пор он и был немного задумчивее и молчаливее обычного.

Презентация Palladian была отложена, но, когда она в конце концов состоялась, представлявший готовое приложение Герман был на высоте – в конце его речи зал разразился продолжительными овациями. Вскоре после этого знаменательного дня программа была запущена. Теперь можно было, наконец, заняться проектом, идея которого пришла к нему под конец похода и который уже некоторое время казался ему важнее всего прочего. Герман не замедлил посвятить коллег и близких в новые планы со словами, что, кажется, нашел свое подлинное призвание; оно лежало в области разработки общедоступных международных программ гуманистического образования. В ответ на это он мгновенно получил восторженные отклики и заявления о готовности содействовать.

Но не только успешный запуск Palladian и энтузиазм, с которым окружение приняло его новую идею, заставили Германа, до тех пор еще несколько скованного, оттаять и вспомнить о своей былой жизнерадостности. Не в последнюю очередь этому поспособствовала неиссякаемая поддержка Минсу. Он постоянно дежурил возле Германа в больнице, сменяя первым же рейсом вылетевшую в Швейцарию Веру, и после выписки продолжил присылать ему проникнутые искренним участием сообщения. Как проходила спасательная операция, Герман узнал сначала от него и уже только потом – из официальных источников. Едва рация Рауля перестала отвечать, Минсу поставил Базу в известность не только насчет этого, но и насчет всех событий, которые привели к тому, что на горе находилось три человека вместо заявленных двоих. На протяжении всего времени ожидания подмоги Минсу не прекращал попыток связаться с Раулем, а ту пару часов, на которую буря затихла, он провел, неотрывно глядя на гору в бинокль. В какой-то момент в поле его зрения случайно попали то ли одна, то ли несколько точек, двигавшихся в западном направлении по проходившей в стороне от маршрута тропе; Минсу мгновенно оповестил об этом поисковый отряд. Только благодаря ему забравшиеся наверх спасатели сразу же сконцентрировали свое внимание на западной части южного склона и только благодаря ему сумели вовремя обнаружить Германа, бессознательно забредшего в сторону от зоны ледопада. Когда Герман впервые услышал все эти подробности, он не мог подыскать слов, чтобы достойно отблагодарить Минсу. Впоследствии их общение переросло в самую настоящую дружбу – даже несмотря на разницу в возрасте. В один прекрасный день Минсу прислал Герману чудесную новость: он поступил в один из лучших университетов Сеула на факультет философии. Перед отъездом на учебу он провел несколько дней в гостях у Германа в Париже.

Со временем полностью погрузившийся в работу над новым проектом Герман сумел обрести внутреннее спокойствие. За две недели до годовщины трагических событий на О-дё-Лям он поднялся вместе с Верой на Тубкаль в ходе трекинга по Атласским горам в Марокко, полностью перекрыв таким образом страшные ассоциации с этим временем года. Поздравивший Германа с первым успешным восхождением Минсу вскоре выслал ему самостоятельно изданный, предназначенный лишь для узкого круга друзей тоненький поэтический сборник, главным образом поднимавший тему природы и роли человека в ней. Специально для Германа Минсу подготовил к каждому стихотворению тщательно продуманный рукописный перевод на французский. Он подписал книгу словами: «Каждое событие в жизни несет в себе урок. Наша задача – правильно его выучить». В приложенном к посылке письме Минсу приглашал Германа навестить его, заявляя, что теперь он просто обязан увидеть Сораксан своими глазами. Моментально воодушевившийся Герман сразу же набрал его номер и, выразив благодарность, принялся обсуждать с другом удобные даты.

КОНЕЦ

Спасибо за чтение

Вернуться к книге