Вячеслав Васильевич Бондаренко

Победитель. История русского инженера

Пролог

Вячеслав Бондаренко

Памяти

выдающегося русского инженера-конструктора

Андрея Александровича Липгарта

(1898–1980)

Ученый изучает то, что есть;

инженер создает то, чего никогда не было.

Теодор фон Карман

«“Победитель” – роман давно уже не заявлявшихся в русской литературе тем. Тем простых и высоких: Труда и Таланта, Упорства и Любви к Родине, Горения и итоговой Победы».

Ю. Поляков

Предисловие

Наша «Победа»

Ю. А. Поляков

Сильная эпоха. Настоящие люди. Наша «Победа». В этих трех фразах вполне может быть сконцентрирована суть романа, который вы держите в руках.

Много ли мы знаем о трудовом подвиге работников завода ГАЗ в годы Великой Отечественной? А о том, каким адским бомбежкам подвергался легендарный завод? А о том, в каких условиях создавался легковой автомобиль, еще в разгар боев получивший пророческое название – «Победа»? А о его создателях?..

Увы, время неумолимо, и даже то, что казалось само собой разумеющимся, отступает в тень и забывается. А чего-то мы и вовсе не знали. Роман «Победитель» открывает нам новые страницы отечественной истории – не только истории техники, но и истории войны, эпохи в целом и, главное, человеческих взаимоотношений. По мере чтения становится понятнее, почему наша страна одержала великую Победу и создала великую «Победу» – машину, ставшую символом мирной жизни и вызвавшую массовый интерес за рубежом. Творческий и трудовой подвиг великого конструктора автомобилей, лауреата пяти Сталинских премий Андрея Липгарта неоспорим, а его фигура вполне сопоставима с фигурами других легендарных деятелей советской науки и техники – Андрея Туполева, Сергея Королева, Игоря Курчатова, Мстислава Келдыша. По мере чтения невольно попадаешь под обаяние этого волевого, сильного, цельного человека, упрямо идущего к своей цели – созданию самого прогрессивного в мире автомобиля. И тем больнее читать о том, с какими препятствиями доводилось сталкиваться таланту, как страшна может быть месть бездарного завистника.

Прекрасно передана в книге и атмосфера трудовых будней липгартовского коллектива, всего ГАЗа. Имена горьковских конструкторов и производственников, выведенных в романе – Анатолия Кригера, Льва Косткина, Юрия Сорочкина, – вполне достойны нашей любви и благодарной памяти. Эти люди, находясь в тылу, сделали все, чтобы приблизить Победу. Вполне удачны и образы директора ГАЗа Ивана Лоскутова, и наркома Степана Акопова, не допустившего гибели «Победы» в 1948-м. И особенно ценно то, что все эти персонажи вполне реальны.

«Победитель» – роман давно уже не заявлявшихся в русской литературе тем. Тем простых и высоких: Труда и Таланта, Упорства и Любви к Родине, Горения и итоговой Победы. Я не случайно пишу все эти слова с заглавной буквы: герои этой книги написали бы их именно так.

Наша страна всегда будет помнить Великую Победу. И в ряду книг, посвященных ей, «Победитель» Вячеслава Бондаренко занимает достойное место.

Москва

2025

РОМАН

ПОБЕДИТЕЛЬ

ИСТОРИЯ РУССКОГО ИНЖЕНЕРА

На даче

Лето 1979 года, Болшево

Над дачным Болшево плыли волны горячего июньского воздуха. Жара стояла уже с неделю. Вечерело. Тень от деревьев была густой и прохладной, легче дышалось и на верандах. Дети и молодежь резвились на открытом воздухе – отовсюду доносились задорные удары волейбольных мячей, мелькали в воздухе бадминтонные воланы и теннисные мячики. Старшее поколение предпочитало тенек: кто расположился в полосатых шезлонгах, кто в расшатанных плетеных креслах-качалках, а кто и просто на надувном матрасе, прикрыв лицо от солнца зачитанным Юлианом Семеновым или «Роман-газетой».

К азартным выкрикам молодых спортсменов любителей присоединялось басовитое гудение портативных вентиляторов и звуки работающих телевизоров – стареньких ламповых «Рекордов» и «Темпов», сосланных из московских квартир доживать век на даче. По Первой программе шла передача «Наш сад», которую вел Борис Попов. По Второй и Четвертой программам смотреть пока было нечего, они начинали работу только в семь вечера.

Кроме телевизоров, вовсю работали радиоприемники, проигрыватели и магнитофоны. В одном доме слушали модную шведскую группу АББА, в другом – еще более модных «Бони М», в третьем – тухмановский диск «По волне моей памяти», в четвертом – битлов. И легко парили над всеми беззаботные голоса солистов ВИА «Веселые ребята»: «И солнышком согрето, ты, лето долгожданное и желанное…»…

А вот до дачно-строительного кооператива «Красная Новь» все эти звуки не долетали. Участки там были большими и граничили или с лесом, или с глухим деревянным забором госпиталя имени Мандрыки, за которым опять-таки простирался лес. На большинстве дач либо коротали время старики, либо вовсе никого не было. Тишина и благодать. Иногда прогудит в небе самолет – и все.

На террасу двухэтажной дачи по адресу улица Александра Ульянова, 1, с понурым видом вышли двое мальчиков – лет девяти и лет тринадцати. Их поклажа состояла из тяпки, садовых ножниц, большой садовой лейки и плетеной корзины. По всему было понятно, что никакого энтузиазма от предстоящего они не испытывают. И в самом деле, разве садом хочется заниматься летом на даче? Нет, возможно, кому-то и хочется. Но у юных дачников интересы все-таки другие.

Мальчики спустились с террасы в обширный цветник, тянувшийся вдоль выходящего на улицу фасада дачи. С первого взгляда можно было понять, что к цветению разнообразных дачных красот здесь приложил руку опытный садовод.

Когда процессия дотянулась до клумбы с острыми листьями гладиолусов, мальчики дружно сгрузили поклажу на землю. А через несколько секунд на террасу вышел невысокий седой мужчина в домашних брюках, белой рубашке с короткими рукавами и поношенной шляпе. Его изрезанное морщинами волевое лицо выглядело уставшим. Тяжело ступая, он приблизился к клумбе и потеплевшим взглядом окинул цветы.

– Все принесли? Молодцы. Что мы с вами будем сейчас делать?

– Рыхлить и полоть, – уныло протянул старший мальчик.

– Правильно. Одновременно рыхлить и полоть сорняки. Рыхлим мы как?

– Сантиметра на два, – отозвался второй мальчик, незаметно пихнув первого в бок.

– Правильно, – кивнул старик, – чтобы луковицу не повредить. А зачем мы сорняки полем?

– Ну… чтобы сорняков не было, – снова протянул первый мальчик.

Старик склонился над гладиолусами, бережно потрогал нежные стебли.

– Сорняк мешает полезным растениям нормально развиваться. Когда цветок растет на грядке рядом с сорняком, они всегда борются за ресурсы, конкурируют. И победит тот, кто живучее, а это

– Понятно, – вразнобой отозвались внуки. Увидев, что момент рыхления и прополки неотвратимо приблизился, Андрей ухватился за ближайшую возможность хоть как-то не участвовать в садовых работах, а именно за ручку лейки.

– Чур, я за водой!

– Нет, я за водой! – оперативно среагировал Слава.

– Отставить! – скомандовал дед. – Славик идет за водой, Андрейка помогает мне. Подай тяпку.

Слава, издав победный клич, подхватил лейку и вприпрыжку скрылся за поворотом. Дед с усмешкой покачал головой, глядя ему вслед. Лишь бы уклониться! А ведь работы на даче невпроворот. Нужно не только рыхлить и полоть, но и косить, чистить сажу, колоть дрова, воевать с крапивой… Одному, понятное дело, не потянуть, все-таки двадцать шесть соток.

Но кто в детстве думает об этом? То ли дело играть в волейбол или пинг-понг, сидеть в тени с книжкой.

Старик снова улыбнулся краешком губ и уже было вновь склонился над грядкой, как вдруг раздался шум мотора. Сюда, на улицу Александра Ульянова, машины добирались редко.

По дачному проселку, утопая в пыли, упрямо двигался большой легковой автомобиль с облупленным кузовом бледно-голубого цвета. На крышу был навьючен дачный скарб. За рулем машины сидел парень лет тридцати в желтой майке и модной козырькастой кепке с надписью «Tallinn». Окна машины были опущены, и старенький радиоприемник в унисон с другими транслировал все то же беззаботное «Золотое лето» от «Веселых ребят».

Никого эта машина не заинтересовала. Ну, пылит по проселку чей-то старый рыдван и пылит. Наверное, семья давно обзавелась новым автомобилем, а эту используют в качестве грузовика, возить барахло на дачу… Словом, ровно никто не обратил на старенькую «Победу», медленно прокатившую мимо того дома, где росли гладиолусы, ни малейшего внимания.

И только старик, выпрямившись и расправив плечи, неотрывно смотрел вслед проехавшей машине, забыв про внуков и грядки.

Глава 1

«Наголову разгромлены и немцы, и итальянцы, и румыны с венграми!..»

Станция между Горьким и Москвой,

2 февраля 1943 года

…На перроне маленькой станции, затерянной где-то между Горьким и Москвой, было оживленно. На первом пути стоял состав из нескольких пассажирских вагонов и грузовых платформ, на которых виднелся укрытый заснеженным брезентом груз. Пассажиры состава, пользуясь стоянкой, топтались на платформе в очереди за кипятком. Чуть в стороне звучала губная гармошка, явно трофейная. Несколько бойцов в коротких полушубках лихо отплясывали под аплодисменты собравшихся зрителей.

Главный конструктор Горьковского автомобильного завода Андрей Александрович Липгарт не собирался покидать настоянную вагонную духоту. Нужно было еще раз проглядеть доклад, который он собирался сделать в наркомате. Многостраничный текст был уже перепечатан набело в заводоуправлении, и теперь Липгарт сидел над ним с красным карандашом в руках, испытывая неимоверное желание внести очередную правку прямо в машинопись. Но делать этого нельзя – текст доклада нужно оставить в наркомате. Поэтому все приходящие в голову хорошие мысли приходилось фиксировать на отдельном листе – в надежде вставить их прямо по ходу сообщения.

Вообще обычно в Москву ездили машиной и занимало это часов восемь. Но тут выпал случай «присоседиться» к специальному эшелону, шедшему в столицу. Липгарт любил сам сидеть за рулем, но на этот раз был рад случаю поехать поездом: будет время немного поработать в дороге.

С улицы кто-то постучал в окно купе. Липгарт поднял голову. Начальник КБ шасси и двигателей ГАЗа Анатолий Маврикиевич Кригер махал рукой: выходите, мол, разомнемся. В руках у него была пачка ленд-лизовских сигарет, которой он разжился у кого-то. Липгарт не курил, но сейчас почему-то решил составить коллеге компанию. Действительно, надо размяться. И он полез руками в рукава черного кожаного пальто на шерстяной подкладке, привезенного из последней командировки в Штаты. Шесть лет прошло, а помнится как теперь… Даже не верится. Где теперь эта Америка?

Крепкий морозец на перроне сразу защипал щеки. Тут же окружили и местные девчата, наперебой предлагая нехитрые тыловые разносолы военного времени – вареную картошку в чугунке, нарезанное тонкими до прозрачности ломтиками сало. Рядом, притоптывая по снегу тоненькими ботинками, дымил Кригер. Самый близкий ему человек на заводе, хоть и моложе девятью годами. Не друг, не приятель – эти слова не годились: сдержанный, суховатый Кригер ни с кем не дружил и не приятельствовал. Многие недолюбливали Анатолия за педантизм, въедливость, с которой он вникал в каждый чертеж, каждый документ (ненужную запятую тут же безжалостно черкал синим карандашом, который вечно торчал из нагрудного кармана его пиджака). Но Липгарт знал, каким добрым, душевным может быть этот высокий «человек в футляре». За десять лет знакомства они понимали друг друга не с полуслова, а с полувзгляда, хотя сходились далеко не во всем, и Липгарт к Кригеру обращался на «ты», а Кригер к Липгарту, как младший к старшему – на «вы».

– Тихо! – заорал кто-то в центре перрона сорванным голосом. – Сводка свежая!

Губная гармоника сразу стихла. Бойцы, командиры, торговки, пассажиры из очереди за кипятком – все бросились к большому репродуктору, висевшему на деревянном столбе. Липгарт и Кригер тоже потянулись в толпу.

– От советского Информбюро! – торжественно произнес репродуктор. – Сегодня, 2 февраля, войска Донского фронта полностью закончили ликвидацию немецко-фашистских войск, окруженных в районе Сталинграда. Наши войска сломили сопротивление противника, окруженного севернее Сталинграда, и вынудили его сложить оружие. 2 февраля 1943 года историческое сражение под Сталинградом закончилось полной победой наших войск!

– Ур-р-а-а-а!!! – закричал кто-то тем же сорванным голосом.

И тут же этот крик подхватил весь перрон. Кричали командиры и бойцы, измученные непосильной работой женщины и подростки, кричали школьники и старухи, кричали Липгарт и Кригер.

Ур-ра-а-а!

Это слово само рвалось изнутри, оно словно копилось в груди все эти годы, годы тяжелых боев и не уступающего по тяжести передовой тылового труда…

– Чего «ура»?

Это спрашивал директор ГАЗа Александр Маркович Лившиц. В руках дымился котелок – значит, удалось разжиться в станционном буфете горячим супом. Наскоро объяснили, обнялись на радостях.

Сталинград! Паулюс капитулировал! Наголову разгромлены и немцы, и итальянцы, и румыны с венграми! Левитан говорил в репродукторе еще что-то, и тоже радостное – цифры сгоревших вражеских танков, трофейной техники…

Где-то впереди отчаянно заревел паровоз. Пассажиры, отхлынув от столба с репродуктором, весело бросились штурмовать вагоны. Сколько именно будет продолжаться стоянка, никто не знал, поэтому нужно было быть начеку.

Глава 2

Самонадеянность и «Победа»

Москва, 3 февраля 1943

Огромный, розовато-серый, немного напоминавший внешне корабль дом на Неглинной, 23, был отлично известен в СССР всем, кто имел отношение к производству автомобилей. Именно там с мая 1941 года размещался Наркомат среднего машиностроения – ведомство, отвечавшее за советский автопром, а с началом войны – отчасти и за производство бронетехники.

Обычно у подъезда наркомата было пусто, но сегодня царил ажиотаж. То и дело подкатывали машины – отечественные, ленд-лизовские и трофейные, на ступеньках возбужденно переговаривались люди, собираясь в небольшие группы, обмениваясь приветствиями. На лицах их то и дело мелькали улыбки: вчера был Сталинград! От этой радостной новости становилось на душе легко и хорошо! Сталинград! Дали-таки фрицам жару!!!

Липгарт, Кригер и Лившиц добрались до наркомата на присланном за ними служебном автобусе.

* * *

И пусть Москва выглядела по-военному строго, слежавшиеся горы снега вдоль Садово-Черногрязской никто не убирал, а руины разбомбленных еще осенью 41-го домов почернели, это был самый красивый, самый замечательный город на свете! Родной город Липгарта – он родился в Хлудовском тупике, 12, в доме Кнауфа, где в 1898-м снимали квартиру отец и мать. И родной город его предков.

Несмотря на то что Липгарты – фамилия немецкая, а сами они – выходцы из Прибалтики, в Москве они жили уже очень давно. Еще в 1860-х поселился в городе дед Андрея, Адальберт-Вольдемар, изучавший фармакологию в Дерптском университете, а затем ставший владельцем аптеки.

До революции фамилия Липгарт была хорошо известна в коммерческих кругах. После революции многие Липгарты покинули Родину, но многие остались и в новой, советской России. Остался и его отец, Арвид-Эдуард, еще в 1914-м, на волне антинемецкой истерии сменивший имя на Александр, – правда, к тому времени он уже четыре года как покинул семью и обзавелся новой.

Андрею, «Дрюле», как звали его дома, пришлось рано взрослеть – еще во время учебы в реальном он подрабатывал частными уроками, чтобы помогать матери. Тогда они уже переехали из Сокольников, с Ермаковской улицы, на первый этаж дома номер 7 по Дурасовскому переулку. Эти места и были по-настоящему родными в Москве.

«Дурпер», как сокращенно называла молодежь сам Дурасовский; улица Воронцово Поле, имевшая неофициальное прозвище Вогау-штрассе из-за обилия домов, принадлежащих влиятельному и богатому семейству Вогау; узенький зеленый Покровский бульвар, по которому звенел трамвай-«Аннушка», Милютинский сад, «забульварье» – тесные милые переулочки Ивановской горки, левее – набережная Яузы, правее – Чистые пруды… Здесь Липгарты пережили множество потрясений – начало Великой войны, немецкие погромы весны 1915-го, Февральскую революцию, потом Октябрьскую.

Ко времени грандиозных перемен Андрей уже два года как был студентом «традиционного» для Липгартов Московского технического училища. Любовь к технике всегда отличала его – с раннего детства он что-нибудь пилил, строгал и паял, чинил окрестной ребятне игрушки и придумывал какие-нибудь нехитрые приспособления, облегчавшие домашний быт. А в сентябре 1918-го устроился на работу в авторемонтные мастерские, где и соприкоснулся впервые с миром, который захватил его навсегда – миром автомобилей.

Сколько же тогда всего он перевидал в гараже на Большой Ордынке! Несчастные, искалеченные автотрупы, попавшие в Россию во время мировой войны или еще до нее. Через его руки проходили «немцы», «французы», «англичане», «австрийцы», «американцы», гораздо реже – отечественные рижские «Руссо-Балты»… И, ковыряясь в нутре какого-нибудь полумертвого «Уайта» или «Бенца», протирая его керосином, он физически ощущал жалость к этому умному, сложному механизму, призванному служить человеку. И радовался, когда удавалось вылечить машину, вновь заставить ее дышать, ездить – поставить ее на колеса, помочь заново жить. Именно тогда он начал воспринимать автомобиль как живое существо. Машина навсегда перестала быть для него просто набором деталей, «тачкой», как пренебрежительно называли их в Америке. В каждую из них были вложены чья-то фантазия, ум, бессонные ночи, многие из них были настоящими произведениями искусства…

Дальнейшая жизнь тоже была связана с Москвой. Призыв в Красную армию и служба в 1-м запасном телеграфно-телефонном батальоне в Москве – точнее, в гараже батальона. Потом тиф и демобилизация.

С 21-го по 25-й продолжение учебы в МВТУ, параллельно – спорт: лыжи, прыжки с шестом, футбольные баталии за клуб ОЛЛС, а потом – женитьба и работа в Научно-исследовательском автомобильном и автомоторном институте НАМИ.

Именно его название получил первый проект Липгарта, который он делал совместно с Константином Шараповым – легковой НАМИ-1. Первый советский легковой автомобиль оригинальной конструкции, более того – передовой, не уступающий в прогрессивности знаменитой «Татре-11» Ганса Ледвинки.

Ту запись, которую Липгарт сделал в дневнике для памяти 12 августа 1925 года, он и сейчас смог бы воспроизвести дословно: «Впервые конструирую машину. В нашей машине будет двухцилиндровый мотор с воздушным охлаждением. Применительно к теперешнему уровню нашей техники такая машина, на мой взгляд, самая подходящая. Освоить ее производство не так уж трудно. Маленький завод “Спартак”, который производит запасные части автомобилей, может выпускать 600 машин в год, или две штуки в один день».

А потом, 24 мая 1927-го, появилась другая запись: «У нас сегодня большой праздник. Сконструированный нами автомобиль выдержал ряд испытаний, прошел все комиссии и разъезжает теперь по улицам Москвы, вызывая удивление прохожих. На радиаторе машины гордо красуется марка НАМИ».

Но в дальнейшем работа в рамках института начала стеснять Липгарта. Он возглавлял в НАМИ автомобильный отдел, но понимал, что институт работает не для массового производства, а для себя. Еще в начале 1931-го, вернувшись из США, он высказал директору НАМИ Зелинскому свои соображения: невозможно выполнять конструкторские работы для заводов, не работая непосредственно на заводе, не будучи основательно знакомым с технологическим процессом и без тесного контакта с производственниками. Тем более что и завод такой уже имелся – новейший, построенный по американской технологии ГАЗ в Горьком. Но уйти из института оказалось непросто: директор не отпускал, а когда в сентябре 33-го все же отпустил, то не разрешил забрать с собой тех соратников, которых Липгарт вырастил в отделе за восемь лет. Глупейшее местничество плюс узость мышления! То, чего он терпеть не мог в людях, то, что мешало работе и тормозило прогресс его родной страны.

Как сам он писал в январе 1934-го: «Ушел я (проработав 8 лет) тогда, когда окончательно потерял надежду, что НАМИ будет работать для автозаводов и совместно с ними, ибо всегда понимал, что без связи с промышленностью научный институт – это нуль. Ушел тогда, когда увидел, что заводы начали Институт обгонять и наконец, ушел для того, чтобы помочь самому большому нашему заводу в развитии конструкторской мысли».

Словом – удалось-таки вырваться. На новорожденном ГАЗе после душной клетки

И вот уже десять лет как он главный конструктор ГАЗа, живет в Горьком. Но в Москве все равно приходится часто бывать… Первое время там оставалась семья.

Липгарт улыбнулся, вспомнив, как не хотела жена переезжать в Горький, и какой аргумент привел он: «У нас же будет машина, я буду возить тебя в московские театры каждый раз, когда тебе захочется!» «Каждый раз», конечно, не получалось, хотя все-таки такие поездки бывали. Но, главным образом, Липгарт ездил в столицу по служебным делам – в тот же наркомат или НАМИ, который, впрочем, давно уже назывался НАТИ.

* * *

Скрипя утоптанным снегом, подошли к подъезду наркомата. К «газовцам» сразу же бросились: слышали новость? Приветствия, рукопожатия, «а как у вас?» – все, что обычно говорится, когда люди долго не видятся. Здесь, у подъезда наркомата, толпились «свои» – конструкторы, инженеры, технологи ведущих автозаводов страны, сотрудники НАТИ.

– Ну что, пойдемте, товарищи? – предложил кто-то. – А то начнут без нас.

Внутри просторного вестибюля охранники тщательно проверили пропуска. В гардероб, сдавать шинели, пальто и полушубки, выстроилась порядочная очередь, но все же в просторном зале для совещаний все разместились вовремя. Огромные столы были расставлены буквой П, на истертом зеленом сукне поблескивали тяжелые хрустальные графины с водой, виднелись разложенные карандаши и писчая бумага.

Участники совещания – больше сорока человек – рассаживались за столами. Одеты кто во что: чаще дешевенькие, с лоснящимися локтями, довоенные еще костюмы, но попадалась и военная форма, причем одни ее обладатели еще ходили со старыми знаками различия – потертыми петлицами военинженеров, а другие щеголяли новенькими, введенными в январе 1943-го погонами, окончательно перейти на которые нужно было к 15 февраля.

Усаживаясь на свое место рядом с Лившицем и Кригером, Липгарт бросил быстрый взгляд в сторону президиума. Место наркома пустовало. А вот слева от него сидел плечистый, тяжеловесный человек лет сорока пяти, в хорошем черном костюме, в белой рубашке с галстуком. Вроде и с ничем не примечательным лицом, но все же чем-то отталкивающе неприятным. Чем именно?

«Наверное, глазами», – решил Липгарт, отметив цепкий, внимательный взгляд незнакомца. На какую-то секунду этот взгляд скользнул по лицу Липгарта, и тут же ушел в сторону, уперся в столешницу.

«Где я видел его раньше? Или не видел?» Липгарт силился вспомнить, но ничего не получалось. Да и поди, вспомни! За эти годы он пересекался по работе с тысячами, а то и десятками тысяч людей.

– Здравствуйте, товарищи! – раздался звучный голос с мягким армянским акцентом, и тотчас же присутствующие откликнулись приветственным гулом. Нарком!

Наркому среднего машиностроения Степану Акоповичу Акопову исполнилось сорок четыре. Собственно, всем им, собравшимся в этом зале, было примерно столько же, старше был разве что 52-летний академик Евгений Александрович Чудаков. Остальные – те, кто выжил в тридцать седьмом, выдвинулся, доказал свою нужность. Или те, кому просто повезло. Молодые, энергичные, готовые не спать на службе ночами. А какие еще должны быть труженики страны, которая ведет тяжелейшую, немыслимую по масштабам войну?

Акопов одернул короткий, без наград френч, хотя орденов и медалей у него хватало – наркомовскую ношу он тащил еще с сентября 41-го. Но демонстрировать свои заслуги в промышленной среде считалось неприличным. Здесь и без орденов все знали, кто чего стоит на самом деле. Об Акопове конструкторская братия знала: свой. По виду – улыбчивый управленец из кавказцев, каких немало, а на деле – опытнейший инженер, выпускник «Бауманки», два тяжелейших года (кадров не хватало в 1937–39) проруководивший «Уралмашем», отлично разбиравшийся и в нюансах производства, и в технологиях, и в запутанных закулисных интригах, которые существовали в промышленной среде так же, как и в любой другой.

Все сразу заметили хорошее настроение Акопова и выдохнули с облегчением. Впрочем, после вчерашнего дня это вполне объяснимо, Правду сказать, сколько Липгарт ни знал Степана Акоповича, а припомнить его в откровенно плохом настроении не мог. Даже в самые нелегкие моменты Акопов излучал бодрость, рядом с ним и другие сотрудники заряжались душевным теплом и энергией.

– Товарищи, прежде всего позвольте поздравить вас с великой победой под Сталинградом. Слава нашей родной Красной армии и ее великому вождю, товарищу Сталину! Ура!

Зал дружно вскочил и зааплодировал. «Ура-а!» Хлопали от души. Акопов поднял ладонь, слегка пригашая эмоции, и с улыбкой добавил:

– Я нисколько не сомневаюсь, что все предприятия нашего наркомата с этого дня будут работать еще энергичнее. Каждый собранный на наших заводах автомобиль, бронемашина и танк – это еще один гвоздь в крышку фашистского гроба!

Переждав аплодисменты, Акопов жестом пригласил всех садиться и прошел к трибуне. Слышно было, как он шелестит страницами вступительного слова.

– Ну а сейчас есть предложение начать совещание. Мы впервые проводим совещание конструкторов наших заводов. Почему-то так получилось, что в мирное время у нас не вышло организовать конструкторов, и только в военный период мы решили вас собрать. Это не случайно, что мы сейчас собираем конструкторов. Требования к автомобильной промышленности резко повышаются, и мы должны учесть их и пойти по пути создания новых типов автомобилей. Советский Союз имеет опыт автомобильной промышленности порядка десяти – двенадцати лет. В основном конструкции наших автомашин сохранились до сегодняшнего дня от 1930–1934 годов. Мы, по меньшей мере, отстаем на восемь – десять лет от передовой американской и европейской техники. Конструкции автомашин ГАЗа зиждятся на образцах «Форда» 1932–1934 годов. ЗИС-5 – это «Автокар» 1929–1930 годов. Если взять наши легковые машины, то они также зиждятся на старых типах американских автомобилей.

Зачин речи Акопова мог показаться кому-то смелым, даже дерзким. Как это так – отстаем? Выходит, нарком сомневается в возможностях нашего автопрома, ставит его заведомо ниже американского и европейского?

– Мы по существу не имеем легковой машины, – продолжал Акопов. – Если правительство скажет сегодня выпустить легковую машину, то у нас ее по существу нет. Машины ЗИС-101, М-1 нельзя считать машинами 1943 года. В кратчайший срок надо создать свой тип легковой машины, который мог бы удовлетворить массового нашего потребителя…

Липгарт усмехнулся. Помнится, сам он еще в декабре 33-го, через три месяца после прихода на ГАЗ, опубликовал в заводской многотиражке статью, призывавшую к тому же самому: «Имеется только один правильный путь – это разработка своей собственной конструкции. При этом, конечно, не надо открывать давно открытые “Америки”. Нужно в первую очередь взять все лучшее и для нас подходящее с моделей Форда, старых и новых, и, учитывая, с одной стороны, свои условия производства и эксплуатации, а с другой, – последние достижения мировой и главным образом американской автотехники, добавить к этим моделям то, чего им не хватает». Невольно взглянул на разложенные перед собой листы с докладом. Да вот же он, этот новый «свой тип», о котором говорит Акопов! Даже предварительное название есть!

Работа над этой машиной, сменщицей «эмки», начавшись на ГАЗе еще до войны, приостановилась на макетной стадии. Заводской фотограф Николай Добровольский даже постановочные снимки сделал: как художник-конструктор Вениамин Самойлов, чуть прищурившись от напряжения, колдует над макетом.

Но потом грянул июнь 41-го, и все отменилось. До легковых ли? Завод превратился в военный, основная продукция – танки, броневики, самоходки и снаряды для «Катюш», даже полуторки отошли на задний план, а всякие излишества наподобие «эмки» и автобусов делать и вовсе перестали. Но в середине 42-го что-то начали запускать заново, пока робко, без заданий сверху. А теперь, после Сталинграда…

В душноватом зале словно дохнуло свежим воздухом, такую надежду, заряженность на будущее несли в себе слова наркома. Или это приоткрыли фрамугу? Липгарт приподнял голову – да, так и есть, успели надышать, вот и решили впустить в помещение февральский воздух…

А Акопов, обозначив, заострив перед коллегами главные болевые точки – отставание по моторам, уровню комфорта, износостойкости, другим параметрам, – уже выходил на финишную прямую своего вступительного слова. Желал участникам максимальной активности, и не только на пленарных заседаниях, но и на секционных – по легковым и грузовикам.

– К выбору новых типов машин необходимо подойти особенно критически. Для того чтобы выбрать правильно, мы предварительно заслушаем на совещании доклады наших конструкторов, над какими типами они предполагают работать. В протокол совещания включены также два доклада, которые познакомят нас с вопросами, связанными с американской и европейской техникой, основанных на типах импортных и трофейных машин, полученных в большом количестве.

Зал оживился. Действительно, в большом! Это не 41-й, когда фрицы раскатывали в захваченных в Белоруссии и на Украине полуторках и трехтонках. Теперь наше время ездить на трофейных «Опелях», «Адлерах», «Ауди» и «Хорьхах»!

– Есть предложение начать сегодня с этих докладов. Если нет возражений в отношении порядка нашего совещания, тогда разрешите приступить прямо к докладу, – Акопов пошелестел бумагой на трибуне и, найдя нужную, зачитал:

– Слово для доклада о конструкциях импортных автомобилей и узлов предоставляется главному конструктору автоотдела НАТИ товарищу Душкевичу.

Акопов покинул трибуну и сел в президиуме рядом с плотным незнакомцем в черном костюме. «Качуров», неожиданно всплыла в голове фамилия. Точно, Качуров. Но кто он, откуда знаком? Это не вспоминалось. Да и не столь важно, по большому счету. На таких совещаниях может сидеть проверщик откуда угодно, хоть из Совнаркома, хоть из бесчисленных отделов ЦК.

То, о чем говорил Душкевич, Липгарт и так знал, поэтому и не слушал докладчика. Еще раз приоткрыл папку со своим докладом, прошелся по тезисам, мысленно делая вставки в нужных местах. Поверх доклада лежала купленная на вокзале свежая газета. Бросился в глаза крупный заголовок «Историческое сражение под Сталинградом закончилось полной победой наших войск». Победа… победители… Он задумался, словно пробуя слово на вкус, и не сразу заметил, как его толкает локтем Кригер: мол, твоя очередь, давай на трибуну!

Акопов действительно назвал его фамилию. Неужели так быстро закончился доклад Душкевича? А после него еще и главный конструктор ЗИСа Фиттерман говорил о немецких автомобилях? Но времени на размышления уже не оставалось.

Коллеги следили глазами за тем, как плотный, крепко сбитый человек в мятом сером костюме энергичной походкой идет к трибуне, раскрывает кожаную папку. Многие в этом зале недолюбливали его за излишнюю, по их мнению, напористость, иногда – резкость, граничащую с бесцеремонностью. Но отказать в таланте ему не мог никто. Фамилия «Липгарт» в советском автопроме уже давно являлась показателем качества.

– Товарищи, тема моего сообщения звучит так: «Объекты производства Горьковского автозавода имени Молотова на ближайшие годы», – начал Липгарт. – Сразу перейду к делу. Машины первой очереди – грузовые. Это ГАЗ-51, двухосный, грузоподъемностью 2–2,5 тонны и четырехцилиндровым двигателем мощностью 75 лошадиных сил, и ГАЗ-63, двухосный, с приводом на все колеса, грузоподъемностью 2 тонны с тем же двигателем. Шасси 51 и 63 будут использоваться для создания вездеходных и снегоходных полугусеничных моделей. Легковые…

Он на мгновение остановился, переводя дыхание. Посмотрел в зал: слушали внимательно, ярославцы и ульяновцы что-то торопливо помечали у себя в блокнотах, тема грузовиков касалась и их, а во «второй очереди» был еще и трехосный ГАЗ-33, вездеход «для провинции». Да и других важных тем предстояло поднять немало. Отдельный разговор – по двигателям, отдельный – по высокооктановым бензинам (с критикой нефтяной промышленности; нельзя же вечно выпускать «низкооктанку», это же сдерживает возможности двигателистов!) Но как же хотелось побольше рассказать о своей главной мечте – новой легковой машине! Не сухо, утилитарно, как это напечатано машинисткой заводоуправления, а от души. И он сам не заметил, как отступил от заранее утвержденного текста:

– Товарищи, на теме перспектив производства легковых автомобилей в предстоящий период мне хотелось бы остановиться чуть подробнее. Вчера мы все стали свидетелями великой победы Красной армии под Сталинградом. Еще множество таких побед предстоит нам

По залу пробежал легкий шумок. «Лирики» от Липгарта явно не ждали. Он покосился на Акопова: тот слушал докладчика с заинтересованным лицом, даже чуть развернувшись к нему.

– При выборе того или иного типа легкового автомобиля приходится учитывать три основных фактора: комфортабельность, динамику и экономичность, – продолжил Липгарт. – Два первых находятся в определенном противоречии с экономичностью. Чем машина комфортабельнее, чем выше ее динамика, тем она менее экономична. По нашему мнению, в первое послевоенное пятилетие следует на первое место безусловно поставить экономичность, а комфортабельность и динамику ей подчинить. В соответствии с этим массовый легковой автомобиль общего пользования должен быть машиной удовлетворительной по вместимости и комфортабельности, удовлетворительной динамики и высокой экономичности. Это должна быть машина, одинаково подходящая и государственным учреждениям, и таксомоторным паркам, и частным потребителям. В качестве такой машины может быть предложен тип американского автомобиля «Виллис» или немецкого (полностью американизированного) «Опель-Капитан». Предпочтение по общей компоновке должно быть отдано последнему, как конструктивно несравненно более новому.

Липгарт вынул из папки цветные рисунки с изображениями иностранных машин и, крепя их на большой планшет для общего обзора, спиной чувствовал, как нарастает интерес в зале. Ну ладно, «Виллис 38», все-таки машина страны-союзника, США, но «Опель»! «Опель», на которых разъезжают фашистские офицеры?! Ссылаться на немецкую машину на следующий день после Сталинградской победы – как-то это странно…

– Минуточку, товарищ Липгарт, – раздался неторопливый голос из президиума. Липгарт обернулся: ну да, Качуров заговорил.

– То есть вы предлагаете инженерам и конструкторам сталинской школы что-то копировать у фашистов? Я вас правильно понял?

Зал затаил дыхание, потом отмер и зашумел. Удар был под дых. Хотя и подставился Липгарт, конечно, знатно. Что ему мешало сослаться, допустим, на какую-нибудь английскую машину?

– Товарищи, тише! – Акопов постучал карандашом по графину. – Потом у всех будет возможность высказаться!

Но Качурова не осадил, не возразил ему. Наоборот, замолк, позволяя Липгарту самому ответить на выпад. Или же сам опасался этого своего плотного соседа в черном костюме.

– Я отвечу, товарищ нарком… – Липгарт смотрел Качурову прямо в глаза. – Фашистов мы били, бьем и будем бить. А видеть хорошие идеи нужно у всех, а не только у тех, кого одобрили вышестоящие инстанции. Ни о каком копировании зарубежных образцов речь не идет и близко. Конструкция будет полностью нашей, оригинальной. Все понятно?

Коллеги Липгарта отлично знали эту его фирменную фразу.

«Все понятно?» могла быть по интонации какой угодно – и добродушной, и деловой, и невыносимо-давящей. Сейчас она звучала просто угрожающе. Мол, не лезь не в свое дело, если не смыслишь ничего. А полезешь еще – сокрушу.

Ледяные глаза Липгарта буравили оппонента, казалось, насквозь. И человек в черном костюме не выдержал, сморгнул. Отвел глаза и недовольно поджал узкие губы. А Липгарт подчеркнуто спокойно вернулся к докладу.

– Выпуск подобной машины, сменщицы М-1, на Горьковском автозаводе может быть предусмотрен в двух вариантах: с особо экономичным четырехцилиндровым двигателем мощностью 50 лошадиных сил и объемом два литра, и с динамичным шестицилиндровым двигателем мощностью 65 лошадиных сил и объемом два с половиной литра. Экономика по бензину первого варианта будет существенно ниже, чем у второго. Вес машины необходимо удержать в пределах 1200–1250 килограммов. Более подробные рабочие характеристики у меня с собой, и кто захочет, сможет с ними ознакомиться… – Липгарт показал залу папку, и договорил: – Такая машина уже начата проектированием, и ей присвоен индекс ГАЗ-25.

В зале поднялся заинтересованный гул. Взметнулись вверх сразу несколько рук: коллеги хотели задать уточняющие вопросы.

– Речь идет о машине, макеты которой строились еще в тридцать девятом году? – спросил веснушчатый рыжий парень с ЗИСа.

– И да, и нет, – неожиданно подал голос директор ГАЗа. Все повернулись к нему. – На нашем заводе действительно еще четыре года назад начали работу над сменщицей «эмки». Но тогда была проработана только форма кузова, без деталировки.

Пока Лившиц отвечал на вопрос, Липгарт прикрепил к планшету две фотографии. На одной – рисунок легковой машины с покатой задней стенкой кузова и четырехсекционным лобовым стеклом, на второй – Самойлов с папиросой в зубах работает над макетом…

– Вот так выглядел эскиз Валентина Бродского 38-го года, вот так – макет 39-го, – пояснил Липгарт. – Но с тех пор наше понимание того, каким должен быть современный автомобиль, изменилось. Машина не будет похожа на то, что вы видите.

– Можно вопрос? – встал еще один коллега, кажется, с ЯАЗа. – Вы сказали про частного потребителя. Но ведь до войны и тем более сейчас легковые машины в частные руки у нас не продаются. Их можно выиграть в лотерею, ими премируют за особо ударный труд… Вы предполагаете, что после войны у нас появятся автомагазины, а у людей будут деньги на то, чтобы просто взять и купить машину?

– Уверен в этом. За частными машинами будущее. В «Правде» еще в 38-м была статья на эту тему, забыли?

Возразить нечего. Вернее, можно было сослаться при желании на борьбу с частнособственническими инстинктами, но докладчик подстраховался «Правдой», как тут возразишь? Ведь действительно, в июне 1938-го вышла такая статья, мол, настало время для массовой легковой машины для советских людей…

И снова прозвучал голос из президиума. Уверенный в себе, чуть снисходительный, как это и положено голосу начальника:

– Вы сказали, что машина уже проектируется, даже индекс есть, – произнес Качуров. – А официальное задание вам на это давали?

– Нет, – после краткой паузы ответил Липгарт.

На лице Качурова отразилось удивление.

– То есть в разгар войны, когда думать нужно в первую очередь о танках и грузовиках для армии, вы отрываете часть людей и ресурсов от этой работы и занимаетесь… самодеятельностью? – Качуров развел руками. – Ну, товарищи, я тогда вообще не понимаю, зачем мы здесь собирались!

Это был уже не удар под дых, это была выпущенная в упор торпеда. Но отвечать нужно хладнокровно и выверенно, потому что показать слабость – значит сделать подарок оппоненту, назовем его пока так…

– Сейчас основная продукция ГАЗа – это танки, cамоходки, броневики, снаряды для «Катюш», минометы, мины к ним и другая военная продукция вплоть до походных кухонь, – подчеркнуто спокойно произнес Липгарт. – Ее выпуск идет в должных объемах и нареканий не вызывает. Свидетели – директор завода товарищ Лившиц и мой

– Напомню, что в прошлом году за создание вездехода ГАЗ-64 и броневика на его базе товарищ Липгарт удостоен Сталинской премии, – добавил с места Лившиц, – а в этом году коллектив под его руководством выдвинут на вторую Сталинскую премию за создание танка Т-70. Кроме того, две недели назад товарищ Липгарт удостоен ордена Ленина.

Липгарт кивнул директору: спасибо. Но это еще не все.

– А что касается легковой машины, то ее создание было заложено еще в перспективный типаж института НАТИ в июне 41-го. Действие этого документа никто не отменял. Более того, вы, возможно, не в курсе, но в июне 42-го идея новой машины уже обсуждалась на уровне наркома. Товарищ Акопов может подтвердить!

Качуров бросил быстрый взгляд на Акопова. Нарком кивнул. Действительно, был такой разговор, отрицать этого он не может. Правда, говорили в самых общих чертах, но все же…

– Но тем не менее, – с напором спросил Качуров, – официального задания на разработку машины у вас нет?

– Пока нет, – подчеркнув слово «пока», спокойно отозвался Липгарт. – Но в данных обстоятельствах это и неважно.

Зал продолжал заинтересованно бурлить. Некоторые даже привставали с мест, чтобы получше рассмотреть рисунки на планшете. Качуров что-то помечал в небольшом блокноте. Но Липгарт уже не обращал на него внимания. Атаку удалось отбить, и сейчас важно развить успех, рассказать о других наработках горьковских конструкторов: большой легковой машине ГАЗ-12, военном вездеходе…

Открыв папку в поиске нужных страниц, он еще раз наткнулся взглядом на газету с заголовком о сталинградской победе. И будто что-то толкнуло изнутри. Он чуть форсировал голос, чтобы перекрыть гул в зале:

– Кроме того, у меня есть еще одно предложение, товарищи. До этого момента наши машины несли строгие, сухие названия: М-1, ЗИС-5 и так далее. Но эту машину мы готовим для праздничных дней, для радостной послевоенной жизни. Которая, мы не знаем когда еще, но обязательно настанет! Так вот, для этой машины, помимо индекса, я предлагаю еще и имя собственное. Праздничное. Под которым ее узнает и оценит вся страна.

– И что же это за название? – раздался скептический голос из президиума.

Вот же привязался, а! Липгарт чуть повернулся в сторону Качурова и, снова взглянув прямо в глаза чиновнику, коротко произнес:

– «Победа».

Узкие губы Качурова дрогнули. Что-то ответить надо, конечно. Но что?

– А вы не слишком самонадеянны, товарищ Липгарт?

Ну, это слабо. Не на такого напал

– А вы сомневаетесь в том, что мы победим?

Зал, с интересом следивший за короткой, но яростной перепалкой, ответил одобрительным гулом. Даже нарком Акопов не скрыл улыбки.

Глаза Качурова налились откровенной злобой.

* * *

В тот день, 3 февраля, заседали до пяти часов. Работа по секциям вообще растянулась на несколько дней, заключительное заседание только 8-го. Ночевать горьковчане поехали, как всегда, в ЗИСовскую гостиницу.

Когда уже расходились, к Липгарту приблизился Акопов:

– Андрей Александрович, торопишься?

– Для вас – никогда, товарищ нарком.

Акопов обернулся к Лившицу:

– Александр Маркович, я одолжу твоего главного на пять минут? Верну в целости и сохранности.

Лившиц засмеялся, кивнул. Акопов взял Липгарта под локоть и отвел в сторону.

– Слушай, ты не много на себя взвалил на этом совещании, а? Среднюю легковую, большую легковую, для армии с полным приводом, два грузовика еще… И это при том, что тащишь танки-пулеметы-пушки-самолеты. Не надорвешься?

– Да когда надрываться-то? – пожал плечами Липгарт. – Некогда. Война. Пахать надо, а не надрываться.

Акопов сочувственно покачал головой.

– Андрей Саныч, ты смотри, паши, да не упахивайся. Ты же знаешь, у нас не любят тех, кто шибко много на себя берет. В особенности вот так, без официального задания.

Липгарт склонился к уху наркома, понизил голос.

– Степан Акопович, я ж не первый год на свете живу. Точнее, на годик постарше тебя буду. Как-нибудь разберусь. Кроме того, ты ж задание дал в итоге? Дал.

Акопов улыбнулся в усы, заговорщически отозвался:

– Ну и добро. – И продолжил обычным голосом: – Значит, «Победа», да? Заранее?

– Так точно, товарищ нарком!

– Это правильно, – одобрительно кивнул Акопов. – Оптимизм – лучшее качество советского человека. Валяй к себе в Горький, оформляй конструкторскую группу и – удачи. Только зачем тебе два варианта двигателей, а? Делай ее с одним, шестицилиндровым, помощнее. И главное: помни, что первично. Сначала грузовики и вездеход.

Глава 3

Дома. В семье

Горький, 10 февраля 1943 года

Жилой поселок, выстроенный на окраине города Горького одновременно с гигантским автомобильным заводом, с самого начала звался Американским. Такое название никого не удивляло, ведь и сам завод возводился американскими инженерами. И выпускались на нем машины по фордовской лицензии. Легковой ГАЗ-А – это «Форд-А», грузовой ГАЗ-АА – «Форд-АА». Пошедший в серию в 1936-м легковой М-1 – на самом деле «Форд-Б 40 А» модели 1934-го. Конечно, все эти машины улучшены и адаптированы к отечественным условиям, но в основе своей они повторяли американские прототипы и внешне от них отличались лишь деталями. Даже ранняя эмблема ГАЗа была вариацией на тему фордовской.

Все на ГАЗе понимали: такое положение дел вполне оправдано. Советская автопромышленность современного типа, можно сказать, и родилась вместе с ГАЗом. Огромный современный завод, оснащенный новейшим импортным оборудованием. Понятно, что вместе с технологиями в США закупали и лицензии на производство машин. Дешевле и проще, чем с нуля разрабатывать свои конструкции. Именно так за несколько лет удалось преобразовать советский автопром из полукустарного производства в мощную индустрию. Частью этого грандиозного преобразования являлся и Американский Поселок, внешне напоминающий пригород в каком-нибудь заокеанском мегаполисе, только построенный недалеко от приокского села Карповка. В одно- и двухэтажных крытых шифером домах с огромными прямоугольными окнами жили иностранные специалисты, работавшие на возведении завода, и советские инженеры. В домах этих было все, о чем только могли мечтать жильцы – от утеплительных матов из прессованного камыша, заложенных в стены и полы, до американских ванн и умывальников. В начале существования поселка в нем наличествовал даже собственный джаз-клуб, не говоря уже о магазинах, теннисных кортах, баскетбольных площадках и прочей инфраструктуре. Первые жильцы в поселке появились в апреле 1930-го. Правда, спустя семь лет число иностранцев в Американском Поселке сильно поубавилось. Да и сам поселок как-то незаметно превратился в Приокский, хотя по старой памяти его иногда еще продолжали звать Американским.

Липгарт жил здесь с самого начала своей ГАЗовской эпопеи, но сменил уже несколько квартир. До 1936-го занимал две комнаты в коммуналке восьмиквартирного дома, в 1937-м переехал в отдельную в четырехквартирном, а с 1938-го семья главного конструктора

Выйдя из кабины полуторки, подбросившей его с вокзала домой, и отперев входную дверь, Андрей Александрович шагнул в настоянную теплоту большой трехкомнатной квартиры. В прихожей – обычный «порядок» семьи, в которой дети разного пола и возраста: зимняя обувка, гора пальто, шубеек и шапок на вешалке; подтаявший снег вокруг санок, прислонены к стене лыжи старшего сына Славы. Для одежды «гостей», а проще говоря, многочисленной родни, пришлось сооружать отдельную вешалку. После первых же бомбежек Москвы Липгарт перевез в Горький мать Адель Армандовну, тещу Ольгу Николаевну, сестру Татьяну с дочками: семилетней Галей, двухлетней Наташей и годовалой Машей, и сестру жены Елизавету с сыном. Ежедневно за стол садилось не меньше пятнадцати человек.

Впрочем, такое количество людей не считалось чем-то необыкновенным. Большая семья – норма, а не исключение. И у деда, и у отца Липгарта – по восемь детей. Он сам на этом фоне выглядел скромно: «всего» четверо.

Поставив портфель на пол, Андрей Александрович снял шапку, смахнул с нее остатки снега.

– Ау! Есть кто-нибудь?!

Можно было не спрашивать – дома всегда кто-нибудь да был.

На голос из дальней комнаты выскочил восьмилетний Сережка, да из кухни заковыляла к папе самая младшая, Ирочка, всего месяц назад отметившая трехлетие. «Папа, папа приехал!» – наперебой кричали дети. Отец, смеясь, сгреб их в объятия, Сережу чмокнул в макушку, а Ирочку подхватил на руки.

– О, а кто это тут у нас? А мама где же?

– Ну а где ж ей быть? – произнесла Анна Панкратьевна, выходя из кухни с полотенцем в руках.

Липгарт шагнул к жене, поцеловал ее в теплую от кухонного жара щеку. Поставив Иру на пол, стянул с плеч кожаное пальто, в котором ходил даже в сильные холода, и пристроил его на вешалку поверх горы детских вещей.

– Ты когда приехал? – спросила Анна Панкратьевна.

– Да только что. А где все?

– Адель Армандовна с мамой и Таней в магазин пошли. Лиза лежит, ей что-то не очень хорошо с утра – давление поднялось. А девочки где-то за домом во дворе играют.

– Пап, а ты привез из Москвы что-нибудь? – полным надежды голосом осведомился Сережа.

Липгарт виновато покосился на жену, хлопнул по карманам костюма.

– Вот незадача… Понимаешь, времени не было.

Я ведь, считай, только в наркомате и сидел.

– Все пять дней? – погасшим голосом протянул сын.

– В следующий раз – обязательно!

– Ты и в прошлый раз так говорил, – пробубнил Сережка, уходя вглубь квартиры.

Анна Панкратьевна с укором посмотрела на мужа. Этот взгляд был ему хорошо знаком. Он означал примерно вот что: «Ну вот, опять ты забыл про детей, не говоря уже обо мне… Нет, я все понимаю – время военное, и ты занимаешь важнейшую должность на огромном, жизненно важном для фронта заводе. Но это же не повод откровенно пренебрегать семьей».

В зависимости от обстоятельств Андрей Александрович по-разному реагировал на эти невысказанные претензии: то отшучивался, то просто старался перевести разговор на другую тему, то тихо раздражался. Случалось и выходить из себя – если что-то не ладилось на работе. Ну а если на заводе была какая-то особенная запарка, ему просто физически было не до семьи – дневать и ночевать приходилось прямо в КЭО, конструкторско-экспериментальном отделе.

Сейчас молчаливо-укоряющий взгляд жены вызвал у него досаду: и так устал после дороги, хочется есть, да еще пять дней заседаловки в Москве, а тут с порога на тебя вываливают претензии. Но он тут же упрекнул себя: дети ведь и впрямь ждали гостинцев из столицы, хоть каких, хоть символических. И гостинцев этих при желании можно было бы и добыть, ведь не все время же он сидел в наркомате. Встречался с коллегами, общался, мотался из наркомата в гостиницу и обратно… Конечно, отговорок можно найти десятки – какие подарки в военной Москве, откуда? – но, как говорится, кто хочет, тот делает, а кто не хочет – придумывает причину.

«Да нет же, – поправил он сам себя, – я хочу, кто сказал, что я не хочу? Хочу, конечно. Просто…радость от того, что наркомат утвердил все предложения, заслонила все остальное. А это неправильно».

– Я знаю, знаю… – Он виновато взглянул на жену. – Исправлюсь. Обязательно… У нас пожевать что-нибудь есть?

– Обед готов. А ты что, только приехал и тут же уходишь?

– Ну, постарайся понять, – Липгарт ласково коснулся волос жены, она отклонилась. – Мало ли что там без меня натворили?

Вместо ответа жена молча отвернулась, взяла Иру за руку и ушла в кухню. Липгарт, сокрушенно разведя руками, отправился следом.

Кухня в квартире главного конструктора служила предметом зависти любой советской домохозяйки. Светлая, с огромным окном, отлично спланированная, с большой плитой, «титаном», раздельными кранами для горячей и холодной воды. Повсюду виднелись мелкие, но такие необходимые в домашнем хозяйстве вещицы, привезенные Липгартом из последней американской командировки. У стола сгрудилось множество разнокалиберных стульев, на которых размещались многочисленные обитатели дома. На примусе грелась кастрюля с супом, который Анна Панкратьевна наливала половником в глубокую тарелку с красивым орнаментом, тоже американскую.

– Ань, ну ты же знаешь, какая у меня работа, – Липгарт тут же проклял себя за эту банальщину и, подойдя к жене сзади, поцеловал ее в затылок. – Лучше спроси меня, как прошло. Рассказать?

– Ну, ты ведь все равно расскажешь, – пожала плечами жена.

– Все утвердили! Акопов все утвердил, представляешь?! Понимаешь, что это значит?!

– Понимаю, – ровно ответила жена. – Ты будешь появляться дома еще реже. Садись.

Андрей Александрович хотел что-то возразить, но смолчал и уселся за стол. Анна Панкратьевна поставила перед ним тарелку жидкого супа, рядом положила тоненький ломтик серого хлеба. Хотя главный конструктор и получал карточки литер А, питались в доме Липгартов по-военному скудно. Все, что удалось добыть, отдавали детям, да еще посылали продукты в Москву – помогали тем родственникам, которые остались в столице.

– Папа, кусьна? – спросила примостившаяся на табуретке Ирочка. Несмотря на одолевавшие его заботы, Липгарт улыбнулся малышке.

– Кусьна, милая. А Славка с Заей где? – спросил у жены о

Заей в семье традиционно звали дочь Лену. Она родилась в 1930-м, когда отец был в Америке, и когда после возвращения увидел ее, спеленатую, то сказал, что она похожа на белого зайца. Так и повелось: Зая и Зая. Впоследствии даже родные внуки звали Елену Александровну именно так – бабушка Зая…

Анна Панкратьевна выключила примус, присела напротив мужа, вздохнула.

– Славик в госпитале дежурит, Зая в школе задержалась. Как там Москва?

– Да обычно. Снега полно. А у нас морозы так и стояли?

– Да, на днях минус двадцать два было. – Жена помолчала и тихо произнесла: – Дети правда ждали, что ты им что-нибудь привезешь.

Липгарт со вздохом отложил ложку. Ни до чего хорошего так не договоришься. Сил на конфликт просто нет, да и времени нет. Ему действительно пора на завод. Директор и Кригер поехали туда прямо с вокзала, это он заскочил к жене и детям буквально на минуту.

– Ладно, поеду. – Он встал. – Мои небось заждались уже.

– «Мои», – вздохнула жена, грустно улыбнувшись. – Сделать тебе бутерброд с собой?

– Зачем? – удивился он. – Пусть лучше Славка съест, когда вернется. Тем более что масло все равно не ем. А я в буфете что-нибудь перехвачу.

В заводском буфете обычно не было ничего, кроме жидкого чаю, но в этот раз Анна Панкратьевна не стала настаивать.

– Папа, папочка, не ездий! – Ира слезла с табурета и подковыляла к отцу. Липгарт наклонился, целуя лобик младшей:

– Да я бы с радостью, Ирочка. Вот война закончится, и вообще никуда уезжать не буду.

Ира скуксилась. Видимо, даже она понимала, что война – это очень надолго.

Уже в дверях он обернулся и виновато взглянул на жену:

– Прости, мне правда пора. Я там неделю не был. Анна Панкратьевна промолчала.

На столе исходила паром тарелка недоеденного супа.

* * *

На улице стоял крепкий мороз. Снега в Москве действительно хватало, а вот здесь, в Горьком, к снегу прибавился еще и холод, под минус двадцать, русский, острый, бодрящий, пробирающий до костей. Окна коттеджа снаружи заиндевели, и на стеклах замершей во дворе машины тоже нарос порядочный слой инея.

Открыв дверцу, Липгарт закинул внутрь салона портфель, завел двигатель и принялся отскребать ледяную корку от лобового стекла. «Эмка» послушно прогревалась, урчала мотором, словно домашний кот. Один из несомненных плюсов машины заключался в том, что двигатель М-1 заводился в любой мороз и работал даже на бензине самого сомнительного качества. Автомобиль также славился своей проходимостью, хоть не полноприводный. Оттого и любили «эмку» фронтовые шоферы, как, впрочем, и все остальные.

«Привет, моя хорошая, – Липгарт устроился на холодном сиденье, ласково погладил руль машины. – Ну что, поехали?» «Эмка» неторопливо выбралась за ворота и, наращивая скорость, пошла по широкой центральной улице Американского Поселка к заводу.

Обычно Липгарт вел «эмку» автоматически. Ведь он и так наизусть знал каждое движение, каждый звук модели, которую сам конструировал. Но сегодня он словно заново оценивал свое творение. Перед тем как открыть дверцу, обошел машину по кругу, пристально изучая ее. И теперь посматривал то на панель приборов, то на пустующее сиденье рядом с собой, то, улучив момент, оглядывался назад. Он словно прикидывал, что в новой машине будет выглядеть по-другому. Если коротко, то все.

Когда-то «эмка» казалась ему воплощением всего самого современного в автомобильном мире. Да это и был отличный автомобиль, сильно улучшенная версия американского «Форда-Б40А Фордор Седан». Работы по его созданию на ГАЗе начались в сентябре 1933-го, сразу после прихода Липгарта на завод. А уже в декабрьском номере журнала «Автотракторное дело» за 1935-й Липгарт с полным правом утверждал: «Получившийся в результате этой работы автомобиль весьма существенно отличается от “Форда”. Наиболее значительно отличаются ездовые качества, проходимость и выносливость (долговечность) в части шасси. Общая компоновка шасси разработана совершенно заново, и мы имеем полное основание называть модель новой, хотя она и содержит много деталей “Форда”».

Машине присвоили название М-1 – «Молотовец первый», сокращенно ее начали называть «эмом», а потом и «эмкой».

Липгарт невольно улыбнулся, вспомнив мартовский день семилетней давности, когда «эмку» впервые показывали в Кремле. Это была незыблемая традиция – показывать каждую новинку автопрома руководству страны.

* * *

Тогда два экземпляра М-1 отправились в Москву разными путями – один, в сопровождении Липгарта, по железной дороге, другой своим ходом. В Москве разгрузились, приехали во двор Наркомата тяжелой промышленности на площади Ногина – бывшего торгового дома миллионера Второва. Туда же через полчаса подошла заляпанная грязью вторая машина. Нарком тяжелой промышленности Орджоникидзе и нарком обороны Ворошилов сели в «эмку», которую вел Липгарт. Ехали недолго и небыстро, и от волнения руки на руле иногда начинали дрожать. На улице Разина, по просьбе Орджоникидзе, Андрей Александрович специально пропустил вперед вторую машину, чтобы вожди смогли оценить ее в движении. Проводив «эмку» взглядом, Орджоникидзе и Ворошилов с улыбками переглянулись, и эти улыбки почему-то особенно запомнились.

Сталин появился в сопровождении председателя Совнаркома Молотова. Рядом с «эмкой» стояли два вызванных из гаража ЦИКа легковых «Форда», 1933 и 1934 годов. Выслушав краткое представление Орджоникидзе, Сталин неторопливо обошел машину по кругу, а затем начал задавать краткие, но точные вопросы. Кузов, отделка, приборы, пригонка деталей, вентиляция… Вопросы сводились к тому, насколько М-1 сопоставим с зарубежными аналогами.

– Как машина массовая, она свою роль вполне выполнит, – заключил Липгарт.

– Она и должна быть массовой машиной, – заметил Сталин.

Ворошилов десять раз подряд проверил, насколько плотно закрываются дверцы, и не без удивления заметил:

– Закрываются… Это хорошо!

– Ну а машина дрожит от двигателя или нет? – спросил Сталин.

– Четырехцилиндровый двигатель должен давать вибрацию, но сделанные на ГАЗе резиновые подушки ее ослабляют, – пояснил конструктор.

Сталин уселся на заднее сиденье «эмки» и попросил завести мотор. Потом пересел в «Форд» с восьмицилиндровым двигателем, сравнивая уровень вибрации, снова вернулся к «эмке» и попросил Липгарта:

– Сделайте два круга по Кремлю.

Андрей Александрович, коротко кивнув, направился к водительскому месту. Тем временем Сталин продолжил, обращаясь к Ворошилову:

– Клим, ты садись спереди, я сзади. А ты, Серго, смотри, как будет машина смотреться в движении, со стороны.

Ехали, конечно, небыстро. Ворошилов, сидя рядом с водителем, вел себя оживленно, машина ему явно нравилась. Обнаружив, что сиденье сдвигается назад, он и вовсе пришел в восторг. Липгарт заметил, что на «Форде» такого нет.

– Молодцы, – одобрительно кивнул нарком обороны. – А вообще много внесено изменений в конструкцию в сравнении с «Фордом»?

– Очень много. Более современные продольные рессоры, привод тормозов, рулевой механизм, на колесах вместо спиц штампованные диски, другие капот и передние крылья… Фактически это

– Вот умеем же, а? – обернулся маршал к Сталину. – Молодцы ГАЗовцы!

Сталин, расположившись на заднем сиденье, молча, с непроницаемым видом осматривал машину, щупал обивку потолка. Потом коснулся плеча Липгарта. Тот вопросительно взглянул в зеркало заднего вида.

– Посигнальте, – попросил вождь.

Андрей Александрович дважды нажал на клаксон.

– Красивый, звучный сигнал, – отозвался Сталин.

Заложив крутой вираж, Липгарт решил напоследок впечатлить пассажиров. Резко утопил педаль акселератора, бросил машину вперед. И лихо затормозил буквально в нескольких метрах от Орджоникидзе. Только покрышки заскрипели. Судя по улыбке на лице Ворошилова, его такая лихость впечатлила. Реакции Сталина Липгарт не видел.

– Ну что, Серго, как мы смотрелись? – осведомился вождь у Орджоникидзе, выйдя из машины.

– Здорово, товарищ Сталин! Просто ласточка! – восхищенно отозвался нарком.

Сталин взглянул на Липгарта.

– Машина уже выпускается?

– Так точно. С позавчерашнего дня. Это два первых серийных автомобиля.

– Ну что тут скажешь… – Сталин помолчал. – Дай Бог каждому такую машину. Только нужно разработать еще и открытый вариант. И чтобы он выглядел не как бедняцкий фаэтон, а как хорошая культурная машина.

– Будет исполнено, товарищ Сталин, – коротко отозвался Андрей Александрович.

На прощание Ворошилов с улыбкой приложил руку к козырьку фуражки, а Сталин пожал Липгарту руку.

* * *

…Такой была его первая встреча со Сталиным. Потом, весной 37-го, доводилось присутствовать на осмотре им иностранных малолитражек, в сентябре 38-го представлять ему ту самую «хорошую культурную машину», фаэтон ГАЗ-11-40, а в следующем месяце предстоит очередная поездка в Москву, на этот раз на «смотрины» военной продукции ГАЗа – броневика БА-64 и легкого танка Т-70. Но там первую скрипку будет играть его зам по спецтехнике, Николай Астров.

Скосив глаза на пустующее переднее сиденье, Липгарт усмехнулся. Самые важные пассажиры в его жизни были именно тогда, в мартовский день 36-го. Одно их слово, и не было бы на свете никакой «эмки». Но… «дай Бог каждому такую машину».

И «эмка» пошла в серию, стала самой распространенной легковой машиной СССР. Правда, в первый же год массового выпуска, 1937-й, автомобиль приобрел себе и недобрую славу вестника беды. Именно в таких черных «эмках» приезжали по ночам работники НКВД за теми, на кого указал невидимый перст. «Черный ворон», «черная Маруся» – тут же закрепились за машинами народные прозвища. Такая вот Маруся увезла в 38-м на расстрел его троюродного брата Володю, чью дочку Алю Липгарт тщетно разыскивал уже два года. Ее с матерью выслали из Москвы в сентябре 41-го как немку, но куда? И жива ли? А могла ведь «черная Маруся» приехать и за ним самим. Вот такая ирония судьбы. Не вступись тогда за него Лоскутов…

Встряхнув головой, Липгарт попробовал отогнать мрачные мысли. Автомобиль – это техника, он ни в чем не виноват. «Эмочки» честно выполняют свою функцию – возить людей. Работают в такси, везут влюбленных на свидания, счастливые пары – в загсы, новорожденных из роддомов. А сейчас тянут на себе войну. Проскакивают под бомбами, тонут на ладожской Дороге жизни… Но, хотя «дай Бог каждому такую машину», выпуск ее уже прекращен. И для автопромышленности это даже не вчерашний день, а, как это ни жестоко звучит – позавчерашний. Американец 1943-го, увидев «эмку», лишь улыбнется – воспоминания из далекого прошлого, 1934 год в чистом виде. Ее улучшенный вариант М-11 с шестицилиндровым мотором и обновленным «фасадом» массовым так и не стал – их собрали всего сто десять штук. А новый автомобиль должен не отставать от времени, а опережать его, формировать, создавать тенденции…

Говоря в Москве о том, что такой автомобиль начат проектированием и ему присвоен индекс ГАЗ-25, Липгарт не опережал события в расчете на эффект. Несколько встреч с подчиненными на эту тему он действительно провел, попросил каждого внимательно подумать: какой он видит сменщицу «эмки». И при этом не упираться в довоенные наработки, в 39-й год, в старые рисунки и макеты. Кое-какие соображения коллеги уже высказали – как он и любил, кратко, по-деловому, без лирической чепухи. Хотя, может быть, в этом есть и минус: чтобы придумать абсолютно новый, ни на что не похожий автомобиль, без лирики не обойтись, тут нужен поэт, фантазер, человек, который сначала увидит неясный, размытый облик новой машины, а уже потом начнет «щупать» ее в деталях.

За размышлениями время бежало быстро. Чем ближе к заводу, тем чаще «эмка» обгоняла груженые полуторки и ленд-лизовские «Шевроле», «Форды» и «Мармоны». Все они были родом отсюда, из Горького: с начала войны ГАЗ собирал и свою продукцию, и импортную, из американских деталей. На встречу попалась и небольшая колонна новеньких танков Т-70, выкрашенных в белый зимний камуфляж; тарахтя моторами, они старательно ползли вслед за головным вездеходом ГАЗ-67, и Липгарту тут же вспомнилось, как на испытаниях этих танков он лично прикручивал цепями бревна к их тракам…

До войны он не думал не гадал о том, что придется заниматься и военной техникой. И вот пришлось – и ему, и его коллегам.

Мирнейший Юра Сорочкин, создавший первый советский пикап ГАЗ-4 и первый советский закрытый легковой автомобиль ГАЗ-6, лично занимался бронекорпусом Т-70. Более того, и легкие танки, и самоходные артиллерийские установки, выпускавшиеся на ГАЗе, ходили на тех самых автомобильных двигателях, которые предназначались для вполне мирных машин. В основе этих двигателей лежал отличный американский «Флэтхэд», «плоскоголовый», шестицилиндровый мотор «Крайслер», выдававший в зависимости от головки блока цилиндров или 76, или 85 лошадиных сил. Не «пробей» в свое время Липгарт покупку в США его чертежей, и какие моторы сейчас ставили бы на второй по массовости советский танк Т-70, на лучшую среднюю самоходку СУ-76?

А никакие: у них попросту не было бы двигателей, а значит, и самих этих танков и САУ не было бы. Правда, покупали эти чертежи втихую, из-под полы, у американского инженера, согласившегося продать секрет за 25 тысяч долларов. И продал он, как выяснилось впоследствии, далеко не все. Но и того, что оказалось в руках советских инженеров, хватило для того, чтобы появился на свет двигатель ГАЗ-11.

Одна из встречных полуторок заложила лихой вираж, чтобы обойти танковую колонну. Липгарт, избегая столкновения, принял правее. Подняв снежную пыль, грузовик промчался мимо, и Андрей Александрович успел заметить, что полуторка была из самой упрощенной серии, сходившей с конвейера в конце 41-го – начале 42-го. Тогда ради экономии даже дверей на машину не ставили, их заменяли треугольные фанерные загородки, к которым прилагались брезентовые пологи. Крыша также стала брезентовой. В раму лобового стекла ставились оконные стекла, вместо переднего бампера использовали

«Ну ничего, скоро вернем грузовикам нормальный облик, – подумал Липгарт, – и округлые крылья поставим вместо гнутых, и тормоза на передние колеса, и платформу обычную… А там, глядишь, и кабины скоро начнем обшивать металлом».

У заводских ворот скопилась порядочная очередь машин на въезд. Бойцы военизированной охраны с винтовками за плечами тщательно проверяли у водителей документы, пропуска и накладные на груз. Но увидев липгартовскую «эмку», заулыбались, откозыряли издали. Подъехав поближе, Андрей Александрович показал в окно пропуск: порядок есть порядок.

– Здравия желаю, товарищ Главный! – поприветствовал охранник. – Добро пожаловать домой!

Взлетел вверх полосатый шлагбаум, открывая путь «домой». И действительно, на заводе он проводил гораздо больше времени, чем дома.

Липгарт сбавил скорость. Здесь, на территории, уже не разгонишься, это, считай, город в городе, подчиненный особым правилам. Есть свой внутризаводской транспорт, хватает и пешеходов. Машину главного конструктора узнавали, то и дело приветствовали на ходу. Он отвечал, кратко приподнимая с руля ладонь.

У здания заводоуправления, где Липгарт остановил машину, стоял здоровенный фанерный стенд с картой боевых действий. Парнишка в шинели внакидку, высунув от усердия кончик языка, как раз заканчивал втыкать в карту синие флажки, обозначая линию фронта. Место окружения армий Паулюса под Сталинградом было по-прежнему выделено жирным заштрихованным синим пятном.

К директору Липгарт не заходил – расстались только утром, на вокзале. Сразу направился к себе в КЭО. Отдел располагался на антресолях экспериментального цеха, и чтобы попасть туда, нужно было подняться по довольно крутой лестнице под самую крышу. Большой светлый зал был сплошь заставлен обширными столами и кульманами, посередке – проход с ковровой дорожкой. Чуть подальше – три шкафа с технической литературой на английском, несколько стульев для посетителей, тумбочка, на которой всегда лежали образцы каких-нибудь деталей. Между кульманами, прижавшись к стене, стоял стол помощницы Главного, Нины Сергеевны, а под прямым углом к нему – стол самого Главного. Такой обычай был заведен Липгартом еще в 33-м, в первый же день его прихода на ГАЗ. Никаких кабинетов. Он на виду у всех, и все на виду у него. Хочешь о чем-то спросить главного конструктора, подойди и спроси. Претензия у тебя к Главному – излагай при всех, он не уйдет от ответа. Но и он видит все, чем занимаются коллеги, и, если что, приглашает для разговора при всех. Беканьем и меканьем в случае чего не отделаешься: что Липгарт суров, но справедлив, знают все.

Вот и сейчас, взбежав по лестнице наверх и войдя в кэовский зал, Липгарт на ходу оглядел тех, кого сейчас хотел видеть у своего стола. Этого краткого взгляда, легкого кивка было вполне достаточно, чтобы Анатолий Кригер, Юрий Сорочкин, Борис Кирсанов и Александр Кириллов вышли из-за своих кульманов. В КЭО работало почти шестьдесят человек, но эти люди стали костяком, фундаментом, на который он всегда мог опереться. Каждый из этих очень разных людей обладал огромными теоретическими знаниями и практическим опытом, за плечами у каждого были собственные достижения.

– Ну что, орлы? – Андрей Александрович положил портфель на стол, пристроил на вешалку кожаное пальто и надел поверх костюма рабочий синий халат. – Если коротко, итоги поездки. Кригера я специально попросил не рассказывать, – Анатолий отозвался кивком, из чего Липгарт понял, что обещание Кригер сдержал. – Все утверждено. Так что работаем дальше.

Лица коллег расцвели улыбками. Даже знавший это и не выдавший секрета Кригер заулыбался. Еще бы! Значит, все, что планировалось на свой страх и риск, было не напрасно. Теперь у них есть официальный карт-бланш наркомата на продолжение работ. Теперь уже никто не сможет упрекнуть их в самодеятельности.

– Приоритет пока у грузовых и вездехода, – продолжил Липгарт, – легковая на втором плане. Но! Второй план не значит халтурный. Тем более что рабочее название проекта – «Победа». Вечером у меня, обсудим детали. Все понятно?

– Так точно, – с широкой улыбкой отозвался начальник КБ кузовов, высокий, с крупным носом Юрий Сорочкин.

– Вольно, – в тон отозвался Липгарт и наконец улыбнулся сам. – Ну, что нового? Не бомбили нас?

– Да ну, не до того уже фрицам, – весело ответил Сорочкин. – А после Сталинграда и подавно не до того будет.

Глава 4

Гибель завода

Ночь с 6 на 7 июня 1943 года

Мощные моторы бомбардировщика гудели успокоительно ровно. Лица первого пилота, второго пилота и штурмана были спокойны и даже расслаблены. Со стороны могло показаться, что летчики ведут по чернильно-черному ночному небу мирный пассажирский самолет. Слабый синий свет, горевший в кабине пилотов, бросал мертвенный отсвет на две фотографии, закрепленные на панели приборов – семейную, изображавшую веселую белокурую женщину с двумя кудрявыми детьми, и небольшой фотопортрет Гитлера.

– У завода огромная территория, – нарушив молчание, произнес штурман. – Как именно мы найдем нужные цеха?

– Десять лет назад у русских работал один инженер, сейчас он в штабе люфтваффе, – отозвался первый пилот. – Он знает о заводе все. Кроме того, наши разведчики еще в октябре 41-го сфотографировали там все, что можно.

– Как же надоели эти русские песни, – вздохнул штурман и постучал пальцем по наушникам, откуда доносилась радостная мелодия «Песни о встречном». Но пилот только пожал плечом – что поделать, московскую радиостанцию имени Коминтерна слушали, чтобы ориентироваться в пространстве.

И снова наступила тишина, нарушаемая лишь гулом моторов да еле слышным пиликаньем музыки. Штурман то и дело бросал короткие взгляды на часы. Через пять минут он деловито произнес:

– Высота четыре тысячи, ветер с курса тридцать градусов, скорость ветра десять, безоблачно. Рубеж разрешения пройден, десять километров до цели.

– Хорошо, – коротко отозвался первый пилот и произнес в переговорное устройство: «База, на связи “Антон”, рубеж. Прошу разрешения выполнить бомбометание».

– Разрешаю, – отозвался кто-то в переговорном устройстве.

Гул двигателей изменился, стал упругим. «Хейнкель-111» плавно завалился на крыло и устремился к земле. Следом тот же маневр повторил второй самолет, третий, десятый, сотый,

…Первые бомбы были осветительными. Десятки «люстр», как их называли наши зенитчики, повисли над цехами ГАЗа, заливая все уголки территории завода режущим, ни на что живое не похожим ярко-белым светом. От этого света хотелось спрятаться, убежать в тень. Но никакой тени в эту ночь не было.

Вслед за «люстрами» с неба посыпались сотни, тысячи крошечных кусочков фольги. Промазанные фосфором, они кружились в воздухе, как опавшие листья, и, трепеща, ложились на крыши домов и машин, кроны деревьев, мостовые, людей. Все, к чему они прикасались, мгновенно вспыхивало.

Тягостно, жутко завыли сирены воздушной тревоги. Ударили по ушам звуки первых разрывов. Со звоном вылетели стекла в каком-то цеху, взметнув облака удушающей пыли, рухнули на землю конструкции крыши, выметнулись к небу языки пламени разгорающегося пожара. Глохли в реве пикирующих самолетов и грохоте падающих стен отчаянные человеческие крики. Горели машины, здания, люди.

Немецкие самолеты шли волнами, одна за одной. С земли им противостояли немногочисленные расчеты заводской ПВО. Орудия, расчеты которых были укомплектованы девушками-зенитчицами, мужественно вели огонь по «Хейнкелям» и «Юнкерсам».

Это был уже третий июньский налет люфтваффе на ГАЗ. Первый пришелся на ночь 5 июня, тогда к заводу прорвалось 168 самолетов.

И уже тогда были разрушены главный автомобильный конвейер, цеха четырехцилиндровых двигателей, кузнечный и термический, частично – рессорный, почти все вспомогательные службы завода.

В автозаводском поселке погибли детский сад, ясли, больница, несколько домов. Были убиты 70 и ранены 210 человек. Но надежда на то, что разрушения удастся восстановить, еще была. День еще выпускались броневики, удалось полностью восстановить снабжение завода электричеством и водой. В ночь на 6 июня ГАЗ атаковали 150 самолетов. Тогда в основном пострадали северная и западная части завода, окончательно погиб главный конвейер, сгорели цеха шасси, монтажный, склады резины и смежных производств, паровозное депо. Но окончательно все надежды ГАЗовцев были разрушены в ночь с 6 на 7 июня.

…Она тянулась бесконечно, эта июньская ночь. Но всему приходит конец, пришел конец и аду, обрушившемуся на Горьковский автозавод. В бледном свете утра выступали из дыма страшные, обугленные остовы заводских корпусов. Хаос из фрагментов железобетонных балок и плит, скрученных в трубочку, оплавленных металлических конструкций. На уровне второго этажа, зацепившись за балку, висела чья-то обгоревшая до кости нога. Рядом измученные пожарные пытались погасить остатки догорающего пожара.

Там и сям на земле виднелись изуродованные трупы. Санитары подходили к ним, перекладывали на носилки и несли к грузовикам. У исковерканного ствола зенитного орудия виднелись накрытые шинелями тела девушек-зенитчиц.

В центре всего этого хаоса стояла покрытая копотью и пеплом черная «эмка» с раскрытыми дверьми. На заднем сиденье боком сидел директор завода Лившиц, на переднем – Липгарт, оба измученные, с закопченными лицами. Перед директором стояли начальник спецотдела ГАЗа Ратаенко и начальник медицинской части Кройк.

– …В общем, всего 157 самолетов, которые за полтора часа сбросили на завод 993 бомбы, – хмуро заканчивал доклад Ратаенко. – Из них фугасок 614, весом от пятидесяти кило до тонны. Основной удар приняли центральная и северо-западная части. Москву так не бомбили…

– Разрушения? – глухо спросил Лившиц.

– Колесного цеха больше нет. Колеса для пушек, катки для Т-34, корпуса для снарядов к «Катюшам» …все.

– Кузовной? Литейный ковкого чугуна? Арматурно-радиаторный?

– Тоже в кашу, – вздохнул Ратаенко. – Такое ощущение, что они как-то очень прицельно били. Но там хоть что-то осталось.

– Понятно. – Директор поднял глаза на Кройка. – Что по людям?

– Погибших около тридцати, включая шестерых пожарных, – ответил начмед. – С учетом тех, кто еще умрет от ран в госпиталях, будет больше. Да под завалами еще сколько. Только что Лесных нашел заваленное бомбоубежище, там человек семьдесят. Раскапываем. Раненых около семидесяти. Тоже пока. А всего за три налета погибших около двухсот пятидесяти.

– Ладно, – тихо проговорил директор. – Идите работайте.

Ратаенко и Кройк отошли. Лившиц вытер ладонями грязное от копоти и пота лицо, вынул пачку папирос «Бокс», закурил. Липгарту не предлагал – еще со времен спортивной юности Главный был некурящим.

– Вот так вот… – вздохнул он и передразнил кого-то: – «Все нормально, линия фронта уже далеко, бомбить не будут».

– Так все на это надеялись, – отозвался Липгарт. – И мы тоже.

– А теперь вот…

– Да… Девчат жалко.

– Каких девчат?

– Зенитчиц наших, – ответил Липгарт. – Первыми полегли.

К директорской «эмке», прихрамывая, подошел Кригер, тоже грязный как черт. «Слава Богу, Толя жив», – мельком подумал Липгарт.

– Андрей Александрович, разрешите? – тяжело дыша, выговорил Кригер. – Я все осмотрел. Даже попытался туда, под балки подлезть… Нет ничего. Никаких эскизов. Все сгорело. Все, что успели с февраля.

Случись это при каких-нибудь обычных обстоятельствах, Липгарт выругался бы от души, наорал бы на кого-нибудь, кто подвернется под руку. Но сейчас-то чего орать? Не только наработки по «Победе» сгорели – погиб весь завод. Лившиц так и сказал, когда встретился с ним: завода больше нет. Масштаб разрушений виден невооруженным глазом. И это только три налета (правда, сегодняшний – самый страшный). А где гарантия, что завтра фрицы снова не прилетят?

– Спасибо, Толя, – тихо проговорил он. – Передай ребятам – в семь вечера вся группа у меня дома. Все понятно?

Кригер кивнул и отошел. Лившиц бросил недокуренную папиросу, взглянул на главного конструктора.

– Андрей Александрович… За то, что происходит с заводом, отвечает директор, так что я, считай, уже все… А вот ты сделай эту машину. Несмотря ни на что. Хорошо?

Липгарт ответил директору таким же пристальным взглядом. Крепкий мужик Александр Маркович. Директорствовал на ГАЗе он меньше года, с октября 42-го, до этого был главным инженером. Понятно, что за бомбежки завода 5–7 июня его как минимум снимут с должности. Лившиц знает об этом. И, несмотря на это, у него хватает мужества желать успеха главному конструктору.

– Попробую, – кивнул Андрей Александрович и крепко пожал директору руку.

* * *

Вечером, уже полувменяемые от усталости после разгребания завалов, собрались дома у Липгарта. Американский Поселок тоже бомбили, но, по счастью, коттедж Главного не пострадал. В большой комнате Анна Панкратьевна накрыла стол и время от времени заходила, чтобы забрать с него то миску с остатками вареной картошки, то опустевшую хлебницу, то переполненную пепельницу. Каждый раз коротко оглядывала мужа, но он был мрачнее тучи, да и понятно: о том, что завод погиб, знали уже все.

Вокруг стола собрались Кригер, Сорочкин, Кирсанов и Кириллов. Все чем-то похожи друг на друга: у всех измученный, подавленный вид, все, кроме некурящего Липгарта, нещадно дымили папиросами. После выплеска первых впечатлений наступил спад. Говорил главный конструктор.

– В общем, эмоции наши сейчас понятны, и они у всех одинаковые. Вопрос в

– Вернее, начать ее с нуля, – мрачно добавил Кириллов.

Липгарт специально ставил перед коллегами вопрос именно в такой форме. Он хотел увидеть, в каком эмоциональном состоянии они находятся после обрушившегося на ГАЗ удара. Что думают, что чувствуют. Первым слово взял Юрий Сорочкин.

– Андрей Саныч, разрешите? Мы, конечно, не владеем всей информацией, но уже сейчас понятно, что с 5 июня прежнего завода у нас нет. А поскольку главная наша задача – это выпуск танков и самоходок, то я сильно сомневаюсь, что нам вообще позволят отвлекаться на что-либо, кроме восстановления цикла производства.

«Сорочкин уверен в том, что мы будем восстанавливаться, – отметил про себя Липгарт. – Это уже хорошо. Потому что вовсе не факт, что ГАЗ решено будет восстановить…»

– Сейчас речь идет просто о том, чтобы завод снова ожил. Это во-первых, – продолжил Сорочкин. – Сегодня телеграммой из Москвы сняли директора, вернули старого, Лоскутова. Как Иван Кузьмич среагирует, неизвестно. Это во-вторых. В-третьих, на нас еще обязательство по новым грузовикам, они важнее. И в-четвертых, даже если допустить, что завод возродят и что наркомат по какой-то странной прихоти и пойдет нам навстречу… У нас срок сдачи первого образца 15 сентября следующего года. Как мы уложимся в этот срок? Где все это время будем работать? Во дворе, под бомбами?

Андрей Александрович молча жевал остывшую картошку, макая ее в постное масло. Резоны Сорочкина он услышал и теперь ждал высказываний остальных.

Сдержанный, похожий внешне на профессора филологии Борис Кирсанов, имевший на ГАЗе репутацию «подвесочника» (подвеска была его коньком), степенно разгладил усы и бородку.

– Андрей Александрович, вы знаете, что я оптимист по натуре. Но то, что я видел за эти три дня там, на руинах… Честно скажу, я не знаю, как нам быть дальше. Мое предложение – распустить творческую группу. Временно.

– Насколько временно?

– Не знаю. На год. Пока не восстановим производство полностью.

Анна Панкратьевна внесла в комнату горячий чайник, поставила на стол. На этот раз муж взглянул на нее и благодарно улыбнулся. Все наблюдали за тем, как Главный невозмутимо кладет в стакан заварку, наливает кипяток. А он только коротко кивнул Кириллову:

– Саша, ты что-нибудь скажешь?

– Ну, я уже, в принципе, говорил. С нуля начинаем. На пепелище.

«Но все-таки начинаем, да?» – усмехнулся про себя Липгарт.

– Толя?

Кригер неторопливо вытянул вперед руки, громко хрустнул пальцами.

– Андрей Александрович, я хочу увидеть эту машину в металле, – подчеркнуто спокойно, размеренно проговорил он. – И не просто в металле, а в движении. И верю, что нам это по силам. А что разбомбили… Ну, на то война. Придет время, и мы их будем. А пока – чего ныть? Ныть годами можно. Живы, и хорошо. Работать надо.

Мысленно Липгарт улыбнулся. Молодец Толя. Чувствуется немецкая кровь. Всегда, во всех обстоятельствах спокойный, с холодной головой, он даже сегодня, в страшный для завода день, выглядел так, будто ничего особенного не случилось. Живы, и хорошо. Работать надо.

Подчеркнуто спокойная, даже скучная по интонации речь Кригера словно подтолкнула всех. Раздался взрыв восклицаний: «Легко говорить!», «Нет, а как вы себе это представляете, Анатолий Маврикиевич?!», «Я готов работать, но где, извини меня?!»

Не участвовал в этом только Липгарт. С подстаканником в руках он встал, подошел к окну и, отодвинув маскировочную штору, смотрел наружу, туда, где медленно сгущались июньские сумерки. «А ну как опять налетят?» – мелькнула тревожная мысль, мелькнула и пропала.

Понемногу эмоции утихли. Коллеги молча смотрели на Главного, который отстраненно стоял у окна, не участвуя в общей перепалке. А он, выждав длинную паузу, негромко произнес, по-прежнему ни на кого не глядя:

– Знаете, это должна быть очень сильная машина. Наша. С характером. Чтобы каждый, кто на нее смотрел, понимал бы – вот не было у мужиков вообще ни хрена, разбомбили их в кровавые сопли, – он обернулся к своим, – а они взяли и сделали. И сделали лучше всех. Выкусите.

Липгарт неторопливо вернулся от окна к столу, поставил стакан и уперся в столешницу обеими ладонями.

– Я хочу, чтобы каждый из вас – прямо сейчас, вот за этим столом, с чайком-картошечкой – подумал очень-очень крепко. Сдаться нам сейчас, лечь кверху лапками. Или – всем им назло. На коленке, голыми руками, с чертежами на земле, если понадобится. Но сделать.

Он переждал молчание и добавил:

– И в качестве аргумента. Заводской архив после первого налета был по моему приказу вывезен из инженерного корпуса, отправлен в село Борисово и укрыт в церковном подвале. Там некоторые наши наработки начала года. Пять минут вам даю на размышление. Все понятно?

Про эвакуированный архив он намеренно не говорил коллегам раньше. Пусть этот резон добавится сейчас к их собственным соображениям. Они должны прийти к выводу самостоятельно.

Андрей Александрович обвел притихших подчиненных глазами и медленно вышел из комнаты.

* * *

В кухне дым стоял коромыслом. Анна Панкратьевна и мать Липгарта, 72-летняя Адель Армандовна, мыли гору грязной посуды, Сережа, 13-летняя Лена и многочисленные племянники и племянницы помогали. Ирка возилась у стола, копируя старшую сестру – «вытирала» уже вытертую Леной посуду.

И радостно взвизгнула, когда незаметно вошедший отец подхватил ее на руки.

– Ну, как тут у нас с десертом дела?

– Папа, папа, я хосю десерт! – тут же закричала малышка. – А то такое десерт?

– А десерт – это всякие вкусные вещи, которые мы купим, когда разобьем фашистов.

– Ох, Господи, поскорей бы! – вздохнула Адель Армандовна.

В кухню, тяжело ступая, вошел старший сын Липгартов, 14-летний Ростислав. Худое лицо подростка было измученным, покрытым копотью и пылью. Запыленными были даже стекла его очков. Поднятая сегодняшним налетом кирпичная пыль продолжала висеть в воздухе не только на заводе, но и в его окрестностях.

– О, а ты откуда так поздно? – удивился отец.

– Из школы, – хмуро ответил Слава.

– И как успехи?

– Новых раненых принимали, – так же хмуро отозвался сын и обратился к матери: – Мам, у нас поесть что-нибудь есть?

– Иди умывайся, сейчас положу.

Слава вышел. Анна Панкратьевна с упреком взглянула на мужа: мол, как ты мог спрашивать об успехах в школе, когда в «четверке» давно уже госпиталь, а сегодня привезли огромное количество раненых? Тот виновато пожал плечами: ну, не сообразил, бывает, прости.

– Пап, а у нас сегодня один пацан сказал, что «эмка» барахло… – неожиданно подал голос от стола Сережа. Липгарт поначалу нахмурился, услышав в словах сына некий скрытый смысл, но тут же догадался, что Сергей, наоборот, решил бесхитростно поддержать его в трудный день.

– …Так я ему врезал, – договорил сын. Анна Панкратьевна всплеснула руками, погрозила пальцем. Липгарт шагнул к Сергею и проехался ладонью по коротко стриженой макушке.

– Ну не такое уж она и барахло, – произнес он и подмигнул своему защитнику. – А новая машина так вообще сказкой будет, вот увидишь.

Анна Панкратьевна между тем положила в тарелку несколько вареных картофелин, полила их постным маслом. Вошедший в кухню Слава молча присел к столу, взял ложку и начал медленно, устало жевать.

– Папа, папа! – снова подала голос Ира. – А мы можем купить десерт до того, как разобьем фашистов?

– Можем, конечно. Если у мамы настроение будет.

Слава, не отрываясь от еды, бросил на отца хмурый взгляд.

– Нашел повод пошутить, – осуждающе заметила Анна Панкратьевна.

– А что еще делать – плакать, что ли? – нарочито оживленно отозвался муж. – Плакать и так есть кому, правда, Ирка?

– Дя!

Чмокнув младшую в щеку, Липгарт снова усадил ее на табурет, «вытирать тарелки».

Громко тикали настенные часы, отмеряя минуты. Остывал на столе забытый хозяином стакан чаю. Будто копируя его, затухал в пепельнице очередной окурок…

Конструкторы курили, изредка обмениваясь короткими взглядами. Они уже высказали все соображения и теперь молчали. Высокий, с сухим непроницаемым лицом Кригер, тоже высокий и крупный Сорочкин, Кирсанов, задумчиво пощипывающий свою интеллигентскую бородку, низкорослый на фоне коллег Кириллов, которого в отделе звали «Американцем» (он был увезен родителями в США еще в 1915-м, в пятилетнем возрасте, и переехал в СССР только в 1931-м), – все они решали сейчас для себя что-то очень важное. И не только для себя.

Скрипнула дверь, неслышно появился Липгарт. Остановился на пороге, обвел глазами коллег.

– Ну что мы решили, товарищи?

Первым ответил Кирсанов.

– Андрей Александрович, если вы «за», то я тоже.

– Подводить коллег не в моих правилах, – произнес Кириллов. – Я «за».

– Добро, – кивнул Липгарт и взглянул на Сорочкина: – Юра?

Тот тяжело вздохнул, побарабанил пальцами по столу.

– Я высказал все свои аргументы. И я не уверен, честно скажу. Но… я свою неуверенность на ваших глазах сворачиваю вот так, – он показал, как сворачивает что-то невидимое вчетверо, – и прячу в кармашек. Вы здесь главный. И я с вами.

– Мы сейчас все здесь главные. Толя?

Кригер аккуратно вмял докуренную папиросу в переполненную пепельницу.

– Андрей Александрович, я надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что толкаете нас сейчас на полнейшую авантюру? Примерно такую же, как… я не знаю, как постройка первых автомобилей Бенцем и Даймлером?

Кригер произнес это, скрывая улыбку, но интонация выдала его. И Липгарт ответил в тон:

– Бенц и Даймлер в Германии жили, Толя. А у нас в России – Липгарт и Кригер. Все понятно?

– Так точно, – отозвался Анатолий, уже не сдерживая улыбки.

Улыбались и другие. И, несмотря на то, что в воздухе слоился сизый папиросный дым, воздух в комнате словно посвежел..

– Итак, орлы, еще раз, с нуля, с чистого листа, – проговорил Липгарт, собираясь с мыслями. – Объявляю состав конструкторской группы: руководитель – Борис Кирсанов. Имеет полномочия привлекать в группу того, кого сочтет нужным

– От желающих отбоя не будет, – кратко заметил Кирсанов. Липгарт кивнул.

– Вот тебе и карты в руки, разбирайся, кто нужен, а кто нет. Плюс подвеска, ясное дело, твоя вотчина. Ведущий конструктор кузова – Александр Кириллов. Ход работ по созданию кузова курирует начальник соответствующего КБ Юрий Сорочкин. Создание шасси и двигателя – начальник КБ шасси и двигателей Анатолий Кригер. Общее руководство, похвалы, разносы, придирки, ругань с начальством – главный конструктор Липгарт. Вопросы, уточнения, возражения?

В комнате раздался веселый гул: «Никаких!», «Утвердить!»

– Отлично, – кивнул Главный. – Значит, единогласно.

– Товарищи, у меня родился тост! – воскликнул Сорочкин, вставая со своей чашкой чаю в руках. – За «Победу»!

– За нашу «Победу»! – отозвался Липгарт, поднимая стакан.

Глава 5

И снова кипит жизнь

Горьковский автозавод, 8 июня 1943 года

На территории ГАЗа кипела жизнь. Казалось, что совсем недавно завод был полностью уничтожен, убит, что его больше никогда не будет. В воздухе до сих пор висела пелена дыма и пыли: чуть поредевшая за дни, но висела.

Мрачно высились черные, зияющие провалами окон корпуса, простоявшие всего десять лет. Главный конвейер был похож на декорации какого-то страшного фильма – хаотическое переплетение металлических линий. Рядами, словно на какой-то жуткой выставке, стояли обугленные кузова готовых броневиков и ленд-лизовских машин. В стороне беспомощно лежал на боку отброшенный взрывной волной паровоз заводской узкоколейки…

Но на развалинах цехов и корпусов работали люди. Много людей. Измученные, перепачканные, голодные, шатающиеся от усталости, изнывающие от летней жары. Старые и молодые, мужчины и женщины, подростки и формах учащихся ФЗУ.

Одни разбирали завалы битого кирпича, другие грузили строительный мусор в кузова грузовиков и самосвалов, третьи высвобождали из хаоса рухнувших стропил те станки, которые еще подлежали восстановлению, четвертые тут же, на месте, пытались починить их…

В сторонке дымили армейские кухни, к которым стояли очереди. Получив порцию супа и каши, люди тут же, на месте, торопливо обедали, чтобы как можно скорее снова вернуться к работе.

Перед поврежденным зданием заводоуправления, украшенным огромным лозунгом «Дорогой автозавод, мы тебя строили, мы тебя защитим и снова отстроим», был установлен покосившийся фанерный щит с надписью «Приказы по заводу». Он сплошь был заклеен листками с машинописным текстом. Время от времени перед ним останавливался пробегающий мимо рабочий или инженер, бегло просматривал документы, чуть подольше задерживался у «молний» и сатирических «Окон ГАЗа» и бежал дальше, по делам.

Художник-конструктор Вениамин Самойлов собирался быстро пройти мимо стенда, но вдруг задержался. Снова и снова перечитывал бледную строчку, где была напечатана его фамилия. Его включили в группу по новому легковому автомобилю! И хотя ничего удивительного в этом не было – в конце концов, еще четыре года назад он делал макеты по сменщице «эмки», которые получили полное одобрение Главного, да и с февраля по июнь тоже работал на проекте «Победа», – радость все равно была неожиданной. Ведь в феврале все было на уровне устной договоренности, а это – документ, все официально. На него надеялись, ему доверяли!

– Слушай, я чего-то понять не могу, – раздался из-за его спины растерянный голос. – Меня там нет, что ли?

Самойлов обернулся. С 35-летним инженером Виталием Лещуком он был знаком шапочно, да и, насколько он понимал, близких друзей у того на заводе не было вовсе. В больших роговых очках, болезненно худой, замкнутый и зацикленный на себе Лещук держался так, как будто был знаменитостью в автомобильной промышленности не только в

– Да не расстраивайся. Липгарт же такой. Сегодня не позовет, а завтра позовет.

– Так мне не завтра, мне сегодня надо, – отозвался Лещук таким тоном, что стало понятно: принимать утешения он не намерен. – Ты же в списке?

– Ну, да…

– Боттинг в списке! – продолжил Виталий, тыча пальцем в машинопись. – То есть англичанина взяли, а меня нет?

Это уже звучало странновато: на ГАЗе, с первых дней основания, трудились специалисты разных национальностей, иностранцами никого там не удивить, и, хотя в 1937-м их стало сильно меньше, но и после выходцев из-за рубежа среди сотрудников было больше десяти.

Джон Боттинг действительно был англичанином, но, во-первых, он – идейный коммунист, сражавшийся с франкистами в Испании, а во-вторых, – отличный кузовщик. На заводе его все уважали, звали Джоном Артуровичем, и никто особенно не вспоминал о том, англичанин он или нет: главное, что парень хороший и отличный специалист.

В конце-то концов, у самого Лещука странное отчество – Ольгердович, и ничего. Словом, высказывание Лещука не понравилось Самойлову, но ссориться с малознакомым человеком он не хотел и примирительно посоветовал:

– Слушай, а ты сходи к Кирсанову. Он же руководитель.

– А при чем тут Кирсанов? – пожал плечами Лещук. – Решает-то Липгарт.

– Ну все равно, есть же субординация. Сходи к Кирсанову, поговори. Так, мол, и так, почему? Может, они тебя на замену кого держат или про запас. Как самый большой пельмень в тарелке.

Виталий не оценил шутку, недовольно нахмурился.

– Сам ты… пельмень.

Инженеры не расслышали, как сзади приблизился облаченный в грязную спецовку Кирсанов. Его знаменитые на заводе усы и бородка, придававшие ему вид ученого-гуманитария, были перепачканы кирпичной пылью и известкой.

– Чего застыли, орлы? – осведомился Кирсанов. – Работы на разрушенном заводе нет?

– Чего-чего, а этого навалом, – отозвался Самойлов, уходя. На прощанье он хлопнул Лещука по плечу: мол, на ловца и зверь бежит, бери быка за рога.

Но Кирсанов и сам заметил, что с Лещуком что-то не так.

– Случилось что-то, Виталий?

– Да нет, – замялся было Лещук, но тут же решился: – Борис Дмитриевич, у меня к вам вопрос по поводу приказа, можно?

– Давай, конечно, – пожал плечами Кирсанов.

– Почему меня нет в составе группы по новой легковой?

– Потому что ты в составе группы по новой грузовой, – мягко ответил Кирсанов.

Но Лещук только вздернул плечи и поправил очки на носу.

– Нет, я не понимаю просто. Я же был в группе по «эмке». А по новой, значит, нет? Я что, сделал что-то не так, да?

Кирсанов попытался что-то вставить, но Лещук продолжал:

– Вы же знаете, для меня Андрей Александрович – царь и бог. Я под его руководством готов что угодно делать. Землю рыть, деревья валить. Он на «эмке» мне раму доверил! И ни слова плохого мне потом не сказал. И вот теперь такой шанс, а меня…

– Лещук, ты сам себя со стороны послушай, – перебил Кирсанов. – Ты под руководством Липгарта готов что угодно? Ну так вот тебе новый грузовик, ГАЗ пятьдесят первый, делай его как хочешь. Сделаешь хорошо – вся страна тебе в ножки поклонится. Чем тебе не шанс?

Впалые щеки Лещука покраснели, глаза сузились, губы упрямо сжались

– Я знаю, что у руководителя группы есть полномочия приглашать кого он сочтет нужным. И я прошу объяснить мне, почему я не приглашен.

Кирсанов звучно крякнул с досады. Лещук неотрывно смотрел на него. «Ну что же, если человек не понимает вежливо, с ним надо прямо…»

– Виталий Ольгердович, – сухо проговорил он. – Вы числитесь в конструкторской группе по ГАЗ-51, и ваш непосредственный руководитель – Лев Васильевич Косткин. Если вас что-то не устраивает, обращайтесь к нему. Хотя должен вам заметить, что сейчас не такое время, чтобы в угоду личным амбициям заниматься выяснением отношений внутри коллектива. Всего хорошего.

Кирсанов отвернулся и зашагал прочь. Некоторое время Лещук зло смотрел ему вслед, потом снова перевел взгляд на доску с приказом.

* * *

В эту же самую минуту на другом конце огромного завода рядом медленно шли двое мужчин. Один в привычном для заводчан костюме – в перепачканных кирпичной пылью и землей гимнастерке и галифе. На руках грязные брезентовые рукавицы, без которых кожа давно бы слезла от работы с камнем, стеклом и металлом. Второй – в строгом черном костюме с галстуком, в руках – шляпа, которой он то и дело обмахивал вспотевшее лицо.

– Товарищ Ратаенко, вы недаром начальник спецотдела, глаза и уши завода, – неторопливо говорил Качуров, глядя себе под ноги: не дай Бог еще ногу подвернешь в этом бардаке из скрученных взрывами железяк и обломков бетона. – Все видите, все слышите. Наверняка много интересного знаете и о главном конструкторе. Как он вел себя во время налетов? Какие меры предпринял, какие качества проявил?

Начальник спецотдела ГАЗа еле заметно усмехнулся себе под нос.

– Как и все – находился на боевом посту, в диспетчерской экспериментального цеха. Проявил мужество и героизм. Только благодаря ему был спасен заводской архив, например.

– Каким образом? – поинтересовался Качуров.

– После первого налета он был эвакуирован в Борисово и спрятан в церковном подвале.

– В церковном? – поднял брови столичный гость.

– В церковном. Толстые своды, капитальные перекрытия… В случае случайной бомбежки то, что надо. Когда одна из бомб пробила крышу и упала на участок сборки автомобилей, Липгарт своим примером ободрил бойцов пожарной охраны, первым отправился на тушение пожара. Также по его приказу после первого же налета разобрали деревянные маскировочные щиты вокруг цехов. Во время бомбежек они загорелись в первую очередь.

Качуров пожевал губами, остановился, взглянул на Ратаенко пристально.

– То есть прямо-таки образцово себя вел? Никаких нареканий?

– Совершенно верно, – спокойно отозвался Ратаенко.

– Но я уверен, что если возникнут какие-либо вопросы, вы обязательно сообщите мне о них. Договорились?

Качуров протянул Ратаенко руку. Тот, помедлив, показал свои руки в рабочих рукавицах.

– Извините, работы много. Сами видите, что тут у нас. Так что я это… пойду. Завалы разбирать надо.

Начальник спецотдела неторопливо отвернулся и зашагал к выходу из цеха. Качуров, хмыкнув, направился в другую сторону.

* * *

На ГАЗ товарищ Качуров прибыл в составе большой правительственной комиссии, которая изучала подробности авианалетов на завод. Стало известно, с чем была связана активность немцев именно на этом направлении: накануне Курской битвы фашисты стремились вывести из строя производство самоходок СУ-76,

Понятны и причины, по которым ГАЗ понес такие разрушения: дезинформация немцев, уверивших нашу разведку в том, что 5–6 июня будут бомбить Москву, откровенная слабость заводского ПВО, самоуспокоенность городского и заводского начальства, уверенного в том, что линия фронта далеко и после Сталинграда немцы не станут тратить ресурсы на бомбежки тыловых городов. Первая часть проблемы уже решалась – полетело с должностей все ПВОшное начальство района, а в Горький уже ехали сто новых зениток и двести пятьдесят зенитных пулеметных установок вместе с расчетами. Не до конца понятно было другое – возможно ли вновь возродить завод к жизни или на ГАЗе можно ставить крест.

Конечно, работники завода с первого же дня начали восстанавливать его своими силами. Но опытные специалисты должны были взвесить все «за» и «против», трезво оценить масштаб разрушений и решить, есть ли в таком восстановлении смысл. Этим они сейчас и занимались на совместном заседании обкома и горкома ВКП(б).

Качуров отправился на завод формально в свите Берии и Щербакова, но на самом деле совсем по другой причине. Хотелось своими глазами взглянуть на место работы того самого знаменитого Липгарта, который публично унизил его на памятном февральском совещании в наркомате. Нет, не зря, не зря ему поручили курировать деятельность этого человека.

Он и до этого много слышал о резкости и заносчивости главного конструктора ГАЗа, но после того раза убедился в этом воочию. Заинтересовался биографией конструктора и уже пометил для себя кое-что в особом блокноте. Но обязательно нужно было пощупать людей на месте. На месте всегда можно узнать гораздо больше, чем из кабинета: какие-то мелочи просто не доходят до Москвы, да и сор из избы выносить не любит никто.…

Конечно, надежда была и на начальника спецотдела завода. Такие люди знают все, и их знают все. Так что в поддержке «спецака» Качуров даже не сомневался. И вот такое разочарование. Странно. Дружат они с Липгартом, что ли? Но людей, не понаслышке знающих что такое дружба, на таких должностях обычно не водится.

На мгновение Качуров остановился перед сгоревшим дотла «Шевроле». От грузовика осталась только черная как уголь рама и остов кабины. Перевел взгляд наверх – там на обломках крыши виднелся искореженный станок весом не менее двух тонн. Это какой же силы должен быть взрыв, чтобы его туда забросило! Досталось ГАЗу, конечно. Наверное, ни один советский завод так не бомбили за всю войну.

Сделал шаг вперед и замер: неподалеку, буквально метрах в ста, неторопливо шли рядом Липгарт и новый-старый директор завода Лоскутов. Главный конструктор был неотличим от рабочих – грязная, потная гимнастерка, рукавицы для разбора кирпичей на руках, на директоре же был костюм. Качуров все что угодно, отдал бы сейчас за то, чтобы услышать, о чем они говорят. Но до них далековато, а еще шум от разбора завалов, крики людей: нет, не расслышать. И ему оставалось только наблюдать за тем, как директор и главный конструктор ступают по битым кирпичам, приглушенно рассуждая о чем-то.

* * *

– Андрей Саныч, мы с тобой девять лет знакомы и не одну собаку тут съели, так что буду с тобой напрямик, – неторопливо говорил Лоскутов. – Я только что из обкома, а там разговор был короткий: принять дела, ознакомиться с обстановкой, организовать восстановительные работы, особое внимание уделить производству вооружения для фронта. Но сначала решали, подлежит ли завод восстановлению вообще. Кто-то сказал – за два года восстановим, Лившиц – за год. Я взял обязательство восстановить завод за сто дней. Головой отвечаю. Так что сейчас не до твоей легковой, сам понимаешь.

Липгарт с уважением посмотрел на Лоскутова. Силен мужик. Именно такой и нужен для спасения ГАЗа. И тут же помрачнел: аврал и штурмовщина в ближайшие сто дней откладывают «Победу» на неопределенный срок. Действительно, кому сейчас до легковой? Быть бы живу.

Но новый-старый директор тут же развил свою мысль:

– Но! Но. В свободное от работы время. Ночами, вечерами, в праздники, это уж дело твое, – делай. Замечу, что делаешь в ущерб заводу – ответишь по всей строгости. Все понятно?

Лицо Главного прояснилось так же быстро, как затуманилось. Он с благодарностью взглянул на директора. С Лоскутовым они действительно вместе съели не одну собаку и даже не одну свору собак. Иван Кузьмич директорствовал на ГАЗе с 1938-го, а до того был начальником производства и прессового цеха. В 1942-м его забрали в наркомат электростанций, начальником главка «Главэнергозапчасть». И вот вернули. Липгарт глубоко уважал этого несуетливого, от природы умного, много повидавшего человека, в свои почти сорок три сохранившего внешность смышленого крестьянского паренька, только поседевшего и в ранних морщинах. Больше того, Липгарт и его семья были обязаны ему жизнями…

– Ты у меня любимые присловья-то не кради, Иван Кузьмич, – сдерживая улыбку, попросил он. – «Все понятно» – это я на заводе говорю. А так – все понятно.

Лоскутов засмеялся, подтолкнул Липгарта локтем.

– Ладно. Вон комиссия идет, пошли провожать.

– Еще один вопрос можно? Не знаешь, что с Лившицем?

Лоскутов понизил голос:

– Считай, что не тронули. На УльЗИС главным инженером.

* * *

У чудом уцелевшего заводоуправления – закопченного, с выбитыми окнами, но целого, – пылились несколько легковых машин. Две «эмки», а марки прочих наметанный глаз Липгарта определил издали: трофейный «Опель-Капитан» и два американца, «Бьюик-Роудмастер» и «Понтиак-Торпедо», все порядком помятые нашими дорогами. Автоматически подумал, как кузовная стилистика самого начала 40-х отличается от стилистики конца 30-х – «Опель» выглядит неуловимо, совсем не чуточку, но старомоднее заокеанских машин. А вообще «Капитан», если смотреть непредвзято, вещь хорошая. Несущий кузов, отличная конструкция подвески. Сразу вспомнилось, как в марте – апреле спорили с Сорочкиным по кузову будущей «Победы», Юрий отстаивал рамную схему, а он, Липгарт, убеждал коллегу в преимуществе именно несущей конструкции и ссылался как раз на «Капитан»…

Члены московской делегации уже подходили к автомобилям. Их, как водится, окружала плотная толпа людей, состоящая не только из заводского начальства. Просто стоит приехать важным чинам из Москвы, и их тут же подхватит, закружит услужливый хоровод. Улыбчивый, приветливый, зачастую даже восторженный. Больше всего Липгарта веселили в этом хороводе те его участники, которые даже словцом не обмолвятся с приезжими, они просто будут маячить на заднем плане, вставать на цыпочки, светиться от радости и создавать тот лестный фон, на котором солидно выделяются москвичи. Наверняка так и при царях начальство встречали, да и потом

Хоровод подплыл к «Бьюику» и заклубился у его дверей. В центре находились Берия и Щербаков. Оба плотные, насупленные, оба в кителях с погонами: Берия – генерального комиссара госбезопасности, Щербаков – генерал-лейтенанта. Рядом с ними Липгарт увидел того самого человека, что задавал ему глупые вопросы на февральском совещании – как его, Качуров, что ли? Но тот не смотрел в его сторону, а внимательно слушал говорящего Берию и размеренно, солидно кивал. Центр другого хоровода находился у дверей «Понтиака», там стояли Акопов и нарком строительства Гинзбург, оба в штатском.

К Берии и Щербакову у Липгарта никаких дел не было, поэтому он направился к производственникам. Попрощались. Гинзбург испытующе взглянул на Лоскутова из-под очков:

– Ну что, Иван Кузьмич, давши слово крепись, а не давши – держись. Сто дней, это все слышали.

– Так точно, товарищ нарком, – спокойно отозвался директор.

Уже перед тем, как сесть в машину, Акопов взял Липгарта за локоть и шепнул:

– Андрей Саныч, ты составь списочек того, что нужно для работы, и прямо мне. Сегодня же. Жду.

Липгарт благодарно улыбнулся Степану Акоповичу. Хлопнули дверцы, взревели моторы. Заклубилась под колесами кирпичная пыль. Кавалькада машин тронулась и, переваливаясь на развалинах, словно катера на волнах, пошла к воротам. Самые верноподданные из провожающих махали им вслед.

Глава 6

Отец и дети

Горький, июль 1943 года

На мгновение Липгарт поднял от бумаг воспаленные глаза, подлил воды из чайника в кружку с заваркой. Обернулся на мать и Таниных детей, спавших вдоль стен. Спали везде – попробуй размести в трехкомнатной квартире 15 человек!

Мельком взглянул на часы. Ух ты! Скоро уже час. А гора бумаг на письменном столе уменьшилась только наполовину. Привычка брать работу на дом появилась у него еще до войны, но сейчас это была еще и производственная необходимость – дневного времени катастрофически не хватало. И вместо того, чтобы быть сейчас с женой, он горбился над тем, что не успел сделать на заводе. Эх, было бы в сутках не двадцать четыре часа, а двадцать восемь или, скажем, тридцать…

В дверь постучали. Андрей Александрович удивленно поднял голову – кто бы это мог быть посреди ночи? И удивился еще больше, увидев на пороге своего старшего, 14-летнего Славу. Усталого, как всегда в последнее время. Глаза под темной оправой роговых очков выглядели угрюмыми, даже заплаканными. Или показалось?

– Ты чего не спишь? – вполголоса удивился отец.

– Ты занят? – вопросом на вопрос отозвался сын. – Мне поговорить нужно.

Липгарт отложил бумаги.

– Давай, только тихо, а то остальных разбудим. Случилось что-то? В школе?

– В школе госпиталь, ты забыл? – недобро отозвался Слава. – Мы пока в 11-ю ходим, возле пятой проходной.

Липгарт мысленно проклял себя. Вот не удерживается в голове, что в 4-й школе Американского Поселка давно уже госпиталь, а занятия проходят в 11-й.

– Да, извини, – неловко произнес он. – Так о чем ты поговорить хотел?

Слава сел на табуретку, по-взрослому сжал руки, ссутулился, глядя перед собой.

– Ответь честно, ты разлюбил маму? – глухо спросил он.

– Что-о? – ошеломленно протянул отец. – С чего ты взял?

– Ну как… – пожал плечами Слава. – Дома ты почти не бываешь. А когда бываешь, то злой. Не живешь, а работаешь. А я где-то читал, что когда человек… ну, теряет любовь, то уходит с головой в работу.

Липгарт грустно улыбнулся.

– Ну как ты мог такое подумать, Славка, а? Да дороже вас у меня никого нет. Я же ради вас с мамой на все готов. И вообще, все делаю только ради вас.

– Тогда почему мама ночами плачет? – упрямо перебил сын. – Я же слышу.

Андрей Александрович вздохнул, встал из-за стола и присел на корточки напротив сына

– Славка, ты пойми. Война идет. Тяжелая, тяжелейшая. Никогда еще такой не было. А во время войны другие законы работают, понимаешь? Другие вещи выходят на передний план. Нет полутонов, важно только одно – победа. И во имя этой победы нужно потерпеть, пострадать даже…

– Я понимаю, – кивнул сын. – Мы, мужчины, пускай. Но мама-то за что? Она и так страдает. А ты своим отношением только добавляешь этих страданий.

Липгарт пристально смотрел на сына. Узнавал в его профиле себя. Такого же упрямого, не соглашающегося с тем, что ему не нравится. Слава так же интересовался техникой, как и он, всегда расспрашивал о новинках завода… И вот теперь он, его плоть и кровь, сидит рядом и говорит такие важные, правильные вещи. Конечно, отцу слышать такое от сына неприятно и даже больно. Но это, он не мог не признать, правильная боль. Действительно, маме-то за что?

В глазах сына блестели слезы, увеличенные стеклами очков. Андрей Александрович встал, прижал его голову к груди, погладил волосы. Взглянул на икону Казанской Божией Матери, которую мама повесила над отведенным ей диваном. Увозил ее из Москвы осенью 41-го от бомб, а вышло, что привез под новые бомбы. Ну ничего, сейчас ситуация над Москвой выправилась, столицу почти не бомбят, так что скоро постояльцы, наверное, переберутся обратно, там уже безопасней, чем в Горьком.

– Взрослый ты у нас совсем… Ладно. Я что-нибудь придумаю. Договорились?

Больше всего он боялся, что Слава отстранится, вырвется из объятий. Но он не вырвался. Молча кивнул и утер кулаком слезы.

Глава 7

Домашний брэйнсторм

Горьковский автозавод, июль 1943 года

На западе истаивал долгий июльский закат. Заканчивался очередной военный день ГАЗа. Казалось бы, к вечеру деятельность завода должна понемногу замирать, но Горьковский автомобильный уже который день подряд бурлил круглые сутки. Восстановление цехов продолжалось в несколько смен, и днем и ночью. Рабочие ночных смен спали тут же, во дворе, в наскоро разбитых палатках, а то и прямо на кирпичах. Свет в кабинетах начальства тоже горел с полуночи до рассвета. На деревянном щите июльский ветерок трепал наскоро приклеенную страницу заводской «молнии»: «Пламенный привет патриотам Родины! Сегодня с утра в корпусе тов. Глинера встают на стахановскую вахту 400 инженеров, техников и стахановцев». Там же висел лозунг: «Автозаводец, смелее вперед! Работай, как Воронов и Удод!»

Это были фамилии мастеров инструментально-штампового цеха, обещавших дать выработку норм не ниже четырехсот процентов…

Возле закопченной коробки заводского гаража стояла уже знакомая нам черная «эмка» главного конструктора. Видавший виды автомобиль окружали сейчас члены конструкторской группы – Кригер, Сорочкин, Кирсанов, Кириллов, художник Самойлов, кузовщик Боттинг.

Все еле стоящие на

– Прежде чем мы начнем… снова начнем… давайте каждый из нас внимательно посмотрит на «эмку», – негромко проговорил Липгарт.

Конструкторы переглянулись.

– Зачем? – выразил общее недоумение Кригер. – Мы же ее наизусть знаем. Мы же ее делали.

– В том-то и суть. Мы любим ее. Мы вложили в нее часть своей души. Твоя, Юра, вот тут, – Липгарт положил руку на крышу машины, – твоя, Саша, тут… – Он коснулся крыла и решетки радиатора. Задумался. – Моя… моя…

– Ваша – везде, Андрей Саныч, – договорил Кириллов.

Липгарт задумчиво усмехнулся.

– Да, моя часть души – наверное, везде… Да и для всех «эмки» успели стать родными, сейчас они тянут на себе войну. Но «Победа» должна быть совершенно другой. Послевоенной

– «Это должна быть очень сильная машина!» – шутливо процитировал Сорочкин. Но Липгарт, поморщившись, оборвал его:

– Нет, Юра… без дураков, серьезно. Как говорят в Америке, устроим сейчас брэйнсторм. «Мозговой штурм» в переводе… Крепко подумаем вместе, чего мы хотим от новой машины. Что в ней должно быть такого, чего нет в «эмке». И вообще – посмотрим на «эмку» критически. Поругаем ее. Но – по делу. Помним, что каждый ее минус – это плюс «Победы».

– «Поругаем»? – протянул Кригер. – После того, как в Кремле сказали «Дай Бог каждому такую машину»?

– Семь лет уже прошло. Семь! – резко произнес Липгарт. – Для техники это огромный срок. Все уже изменилось, ее даже школьники барахлом зовут. Ну, поехали. Юра?

Сорочкин, неторопливо ступая, обошел машину по кругу.

– Ну, барахло не барахло, но то, что на поверхности… Кузов – 34-й год в чистом виде, архаика. Нет багажника, запаска снаружи… Никакого намека на аэродинамику. Не говоря уж о том, что это не наша самостоятельная конструкция, а фордовская.

– По моей части, – деловито присоединился Кригер. – Двигатель стучит, приборы врут, из-за дефектов пружин на ходу бьет руль.

– Так, так, Толя, стоп, – охладил пыл подчиненного Андрей Александрович. – Ты еще вспомни, что дерматин на сиденьях лопается. В частности не вдаемся пока. Только главное.

Кригер задумался на мгновение.

– Слабая рама. Усиленная, по сравнению с «Фордом», но все равно слабая. В особенности в местах крепления рессор.

– Ну, за это Лещуку спасибо, за раму он отвечал, – саркастически отозвался Липгарт и повернулся к Боттингу: – Джон Артурович, ты своим острым британским глазом что видишь?

Англичанин, прищурившись, постучал пальцем по крылу в том месте, где вспучилась черная краска.

– Плохая обработка кузова, – с заметным акцентом проговорил Джон. – После воды краска трескает… трескается. На новой машине надо лучше. И больше красок. Не только черную.

– Верно. Принимается. Что еще?

– Крылья, – неожиданно произнес Самойлов.

Повисла пауза. Все недоуменно смотрели на Самойлова.

– Что – крылья? – уточнил Кириллов, проектировавший на «эмке» крылья и гордившийся своей работой – они сильно отличались от американского прообраза.

– Лишние. Съедают четверть пространства в кузове. Да, широкие подножки, удобно. Но вот это… – Самойлов встал на подножку, показывая, сколько места занимают крылья и подножки. – Могла бы быть полезная площадь.

– Валя Бродский в таком духе еще в 38-м рисовал, – проговорил Кириллов, но как-то неуверенно.

Сорочкин снова, как кот ученый, обошел эмку вокруг. Остановился, почесал в затылке:

– Ну, там у него было лобовое стекло четырехсекционное, как у «Татры», да и крылья все-таки слабо, но выраженные… Ладно, надо думать еще.

Липгарт молчал, с улыбкой глядя на коллег. Он любил эти моменты общего, коллективного творчества, когда каждый прямо на ходу делился идеями, приходившими в голову. Иногда ненужными, иногда прямо дурными, но даже самая абсурдная идея временами бывает полезна, содержит зерно истины и может вывести на верный путь. Впервые такой метод творчества он увидел в Америке во время первой командировки, в тридцатом году. Слово brainstorm ему понравилось, и, став Главным, он постарался привить эту практику у себя в КЭО. Этакий военный совет, где сначала высказываются младшие офицеры, потом старшие. А подытоживает все главнокомандующий. На нем ответственность, ему принимать все решения. Но выслушать подчиненных он обязан. Иногда дельное соображение лейтенанта может изменить ход мыслей маршала.

– Нет, Юра, тебе думать мало, – мягко сказал он Сорочкину. – Думать надо было с февраля по июнь. А сейчас тебе уже компоновать надо. Скомпонуешь, подключай Самойлова. – Он обернулся к художнику. – А тебе, Веня, уже сейчас надо рисовать. Вот и начинай. Спокойно, раскованно, как ты умеешь. Не торопись, не волнуйся, не оглядывайся на предшественников, на себя самого, на иностранцев. Вложи в машину все, что ты хочешь сказать, как художник. Считай, что ты… ну не знаю, Айвазовский, и пишешь «Девятый вал», свой шедевр.

Самойлов почесал в затылке.

– Вообще считается, что Айвазовский «Девятый вал» за три часа написал. А тут у нас «Явление Христа народу». Лет двадцать, не меньше.

Все засмеялись, и Липгарт в том числе.

– Ну, ты у нас не Александр Иванов, поэтому времени будет поменьше, – в тон отозвался он. – Все, что сделаешь – сразу на стол Сорочкину. Все понятно?

* * *

В то же самое время в маленькой комнате, которую занимала в коммунальной квартире семья Виталия Лещука, коротали вечер его жена Маша и сын, 12-летний Витя. Жена пристроилась под свет керосиновой лампы с иголкой в руках и прохудившимися на колене брюками мужа, а Витя старательно сопел там же, одолевая неподатливые строки сочинения на заданную тему.

– Мам, а как правильно: «партия Ленина-Сталина» через дефис или через тире? – оторвавшись от тетрадного листа, спросил он.

– Ой, Витя, не знаю… – покачала головой мать. – Ты чего полегче спроси… А в учебнике как написано?

В замке заскрежетал ключ. Только взглянув на вошедшего мужа, Маша поняла: мрачнее некуда. Виталий от двери швырнул пыльный портфель под вешалку, с трудом стянул с ног грязные сапоги. Запах от давно ношенных носков заставил поморщиться.

– Случилось что-то, Виталик? – встревоженно поинтересовалась жена.

Лещук, не отвечая, медленно стянул через голову грязную гимнастерку, тяжело опустился на скрипнувшую койку, сцепив руки и глядя перед собой. Витя, удивленно наблюдавший за отцом, спросил:

– Бать, ты чего?

На этот раз Лещук удостоил ответом. Скривился всем своим узким лицом и чуть слышно выдавил из себя:

– Ничего… хорошего.

Жена, поняв его состояние, обернулась к сыну:

– Витька, сходи в коридоре погуляй. Давай, давай. Отдохнешь от своих дефисов.

Упрашивать сына долго не было необходимости. Витя отложил перо и

– Ну что такое? Устал, да?

– Ну конечно, устал! – оскалился Лещук. – А кто теперь не устает?

– А рычишь чего?

После паузы Виталий нехотя пояснил:

– Да Липгарт все… Не оформил в группу по новой легковой.

– Почему? Ты же у него на «эмке» работал.

– Ну вот в прошлый раз работал, а теперь все, до свиданья. Не нужен больше. Работай на грузовой.

Жена помолчала.

– Ты говорил с кем-нибудь?

– С Кирсановым говорил. Он ни в какую, иди, мол, к Косткину. А что Косткин? Работайте, куда поставили. И вообще, как у вас совести хватает о таком думать, когда завод в руинах.

– А прямо к Липгарту ты не хочешь сходить? – спросила Маша. – Просто, по-человечески. Объясни ему про обстоятельства… Он же нормальный…

– Нормальный? – зло отозвался Виталий. – Нормальный бы сразу меня взял. А сейчас выпрашивать что-то, кланяться, да?

– Ну что ты как маленький? Да, иногда в жизни приходится. Ты же не ради себя, а ради нас все это делаешь. Ради нас, правда?

Последние слова Маша произнесла, искательно заглядывая мужу в глаза.

Обычно после изнурительного труда на разборе завалов Лещук проваливался в сон мгновенно, но сегодня лежал без сна, уставившись в давно не беленый потолок. Досада и злоба продолжали кипеть изнутри с прежней силой. Только теперь к ним добавилось еще раздражение на сопевшую рядом жену.

Из своих тридцати пяти лет в Горьком Лещук жил десять. В 1933-м получил распределение на только что построенный ГАЗ. До этого – МВТУ, знаменитая «Бауманка». А еще раньше – переезд в Москву из родного Минска, на свой страх и риск. Вечная дрожь: а вдруг кто-то узнает о происхождении? И без того отчество подозрительное. Ольгердович! Слишком уж «не по-русски». Действительно, отец был поляком. Но кроме того, еще и служил в царской армии, был офицером. Правда, выше штабс-капитана не поднялся, да и погиб в 1915-м на фронте. В анкетах Виталий этот факт не указывал, писал «Из служащих». Но ведь могут раскопать. Не копали, правда, даже в 1937-м не копали, но ведь могут!

А ведь он так старался расстаться с прежней жизнью! Переезжали вместе со старшим братом Аркадием. Москва после убогого провинциального Минска казалась полной надежд столицей Вселенной. Упоенная учеба, комсомол, вера в себя, мечты о собственных проектах, женитьба… Все это обернулось обыденностью: диплом никакого восторга у преподавателей не вызвал, брат нашел работу в Москве, семейная жизнь потонула в хлопотах, связанных с детьми, а на ГАЗе ему поручали скучные, второстепенные задачи. Сколько раз Лещук пытался попасться на глаза главному конструктору, тем более что был его однокашником по «Бауманке»! Ничего не выходило, ни первый советский пикап ГАЗ-4, ни первый седан ГАЗ-6, ни автобус на базе «полуторки», ни даже самосвал ему не доверили. Только на «эмке» Липгарт, словно вспомнив о существовании Лещука, поручил ему переделку рамы: ее требовалось усилить Х-образной поперечиной, переделать места крепления рессор. Сколько бессонных ночей вложил он тогда в эту работу! Но никакой благодарности не дождался. Никто не смеялся над его трудами, но никто и не повысил Лещука, не представил его к ордену «Знак Почета» и даже не выписал премию в размере тысячи рублей. Более того, Липгарт ни слова ему не сказал…

Если это и изменило отношение Лещука к Главному, то самую малость. Он понимал масштаб его личности и таланта, был счастлив работать под его руководством и не терял надежды. Но потом началось: завод накрыли массовые аресты, директора расстреляли, а Липгарт на полгода отправился в командировку в Штаты. Виталий тогда, в 37-м, вступил в партию – возможно, именно это его и спасло, ведь коса косила не разбирая. Но год спустя в семье Лещуков, обзаведшихся к тому времени тремя детьми, начался затяжной период проблем: тяжелая болезнь жены, вследствие которой она не могла работать, а потом вовсе кошмар – смерти двух сыновей подряд, арест и расстрел старшего брата. От этого ли или от плохой наследственности, перед самой войной у Виталия начало катастрофически быстро ухудшаться зрение. По этой причине в июле 41-го его не взяли на фронт; специалисты автопрома имели бронь, но он хотел попасть в народное ополчение. Обращался даже в горком. И тут неудача…

И все-таки он не сдавался. Работал, а дома терпел нервные срывы жены, закапывал в глаза положенные капли да болезненно беспокоился о здоровье единственного сына Витьки. И так обрадовался, воодушевился, когда узнал, что набирается группа по созданию новой легковой машины! Был почему-то уверен, что Липгарт пригласит и его, ведь на «эмке» стояла, в сущности, его рама. К тому времени он работал у Косткина, на ГАЗ-51, но что такое грузовик в сравнении с легковой? Легковая – это возможность выделиться, громко заявить о себе, получить свой собственный проект, о чем так мечтает каждый конструктор… Да и деньги лишними не бывают. Вслух об этом не принято говорить, но все ведь все понимают.

И главное – это была его мечта, настоящая мечта! Идеи, которые приходили в голову, он тут же записывал, набралась уже целая общая тетрадь. Там и детали компоновки, и даже соображения по внешнему виду кузова. Конечно, это не совсем его епархия, на это есть художник-конструктор, но ведь создание абсолютно новой машины – это изначально сказка, фантазия, здесь может быть важна каждая деталь, каждая придумка.

И вот такой удар. Такое разочарование. И, главное, за что, почему? Ну да, в последнее время он не так активно участвовал в жизни заводской парторганизации – много времени отнимали домашние проблемы. Но вон Липгарт, Кригер, Сорочкин и Кириллов вообще не члены партии. И да, характер у него ухудшился, это факт, до войны он был куда более общительным, а сейчас не было никакого желания лишний раз заговаривать с коллегами. Но ведь опять-таки – от Липгарта запросто можно услышать, что у того-то телячьи мозги, а тот-то – просто вор. А Кригер, который со всеми здоровается через губу и держится, как соляной столп? Да и вообще, сами побывайте в этой шкуре, переживите смерти брата, двух детей и болезни жены. Тогда и посмотрим, какой у вас будет характер, общительный или не очень.

Еще раз всплыла в голове идея Маши сходить напрямую к Липгарту. Глупость несусветная! Идти к Главному, унижаться, выпрашивать… Но, с другой стороны, что – смириться? Проглотить это? Сделать вид, что так и нужно? А если получится, деньги не помешают. Лекарства для жены стоят недешево.

Глава 8

«Во время войны другие законы работают…»

Горьковский автозавод, июль 1943 года

Большой зал КЭО был слабо освещен несколькими тусклыми лампами, горевшими под потолком. Да иногда еще мощный свет прожекторов, освещавших восстанавливаемые корпуса, проникал в выбитые окна. Снаружи доносились голоса кровельщиков, размещавших на крыше плиты из алебастра и деревянной стружки. Висевшие на стене часы показывали без пяти полночь.

Липгарт заканчивал поливать цветы, выстроившиеся на полках на стенках КЭО. Устанавливавший в углу раскладушку Кригер с улыбкой наблюдал за ним. Как в одном человеке может уживаться нежная любовь к цветам и машинам? Цветоводство Липгарта могло бы показаться причудой, но среди подчиненных оно вызывало только уважение – во всем, чем занимался Главный, он разбирался профессионально, а профессионализм в автомобильной среде всегда ценился выше других качеств.

Тщательно осмотрев свежеполитые цветы (листки некоторых он приподнял и даже понюхал), Липгарт направился к вешалке, снял с нее пиджак, но потом, явно вспомнив что-то на ходу, присел за свой стол и начал копаться в выдвижных ящиках.

– Что, домой? – поинтересовался Кригер.

– Ну, надо же хоть раз в месяц появиться, – отозвался Андрей Александрович. – А ты чего остаешься?

– Да со своей поругался, – вздохнул Анатолий. – Нервы-то после бомбежек на пределе.

– Да… у всех, – после паузы отозвался Липгарт. Он выложил из ящика на поверхность стола несколько журналов с яркими обложками, бегло просмотрел их и снова начал изучать содержимое ящиков.

– Ну вот пусть подостынет… и я тоже. А вы что ищете?

– Да журналы американские для Самойлова, он попросил.

– Гляньте еще у Боттинга на столе, там пара номеров «Коллиер» лежала. – Кригер уселся на жалобно скрипнувшую раскладушку, расстегнул ворот рубашки и начал стягивать галстук.

– Да, сейчас гляну. Кстати, Джона у нас забирают на полгода. Куда-то в Мексику, на приемку американских самолетов.

– Жаль. Толковый парень.

– Ну так не навсегда же. А вот Кирсанова, похоже, в Москву забирают с концами. На КИМ.

– Оп-ля, так это мы, выходит, без ведущего конструктора остаемся?.. – Кригер потянулся к ближайшему столу за пепельницей. – Кого вместо него ведущим планируете?

– Вассермана.

– О, наших прибыло, – одобрительно кивнул Анатолий, укладываясь на раскладушку.

– В смысле «ваших»? – непонимающе поднял брови Липгарт.

– В смысле донецких. Мы же с Григорием оба из Донбасса.

Липгарт улыбнулся. Действительно, он и забыл, что Кригер родом из Краматорска, а Вассерман – из Бахмута. Считай, земляки, эти города находятся неподалеку. И не просто земляки, а талантливые земляки. Вассерман на ГАЗе работал гораздо меньше Кригера, но успел заслужить общее уважение работой над полноприводными машинами, армейский вездеход ГАЗ-67 и броневик БА-64 на его базе – его заслуга.

– Кстати, мне Кирсанов говорил, что к нему на неделе Лещук подкатывал, – добавил Кригер, извлекая из пачки папиросу.

– И что? – отозвался Липгарт, продолжая рыться в ящиках.

– Ну что-что… Спрашивал, почему его не взяли в группу.

На миг насмешливые глаза Главного показались над поверхностью стола, но тут же снова скрылись.

– М-да, нет предела разврату… – Это было одно из любимых присловий Липгарта. – И почему же его не взяли в группу?

Кригер чиркнул спичкой, прикурил.

– Ну как почему. Он же раму на «эмке» запорол. Вы же еще в тридцать седьмом это говорили, когда в процессе выявилось. Хорошо, что там рамой еще Заборовская с Новоселовым занимались, не дали угробить окончательно.

Липгарт извлек из ящика еще несколько журналов и начал перебирать их.

– Правильно. А если бы Лещука взяли, я бы его лично вычеркнул.

Кригер затянулся папиросой. Искоса посмотрел на шефа. Тот рассматривал большую фотографию «Крайслера-Эйрфлоу» на развороте.

– А может… помягче с ним, а? – осторожно проговорил Кригер. – Человек ведь неплохой по сути. Упорный, въедливый. Рвался на фронт, так завернули по зрению. Жена постоянно болеет. Двоих детей в начале войны схоронил, да брата в 38-м расстреляли.

– Толя, а моего брата еще в 21-м расстреляли, – резко отозвался Липгарт, откладывая журнал. – Да еще будущего тестя в 19-м, да троюродного брата в 38-м. И двух сестер я схоронил, и отца. Что теперь? – Он перевел дыхание и раздраженно продолжил: – «Неплохой человек»! Неплохие люди на доске почета висят, а мне не неплохой человек в группе нужен, понимаешь, а конструктор от Бога. Как Юра, Боря, как ты. Чтобы каждая деталь звенела и пела, чтоб не машина была, а мечта!

– Но машина машиной, а люди-то вокруг живые, – помолчав, возразил Кригер и стряхнул пепел в пепельницу. – Дайте ему хотя бы глушитель, что ли. Как второй шанс.

– У него был первый шанс, Толя, – перебил Липгарт. – И он его запорол. А я, между прочим, по доброте душевной слова худого ему не сказал. Пощадил чувства, видел, что человек с самолюбием. А потом еще и в группу Косткина устроил, чтоб он себя проявил. А он, значит, вместо благодарности ходит по заводу и ноет?

Кригер крепко затянулся папиросой, вмял окурок в пепельницу.

– Ну, в общем, будьте готовы, что он и к вам за объяснениями придет.

– Ну, как придет, так и уйдет… – Липгарт утомленно поднялся, сгреб журналы в аккуратную стопку и сложил на столе Самойлова. – Ладно, спокойной ночи. Добежишь до убежища, если что?

– Да куда я денусь. Анне Панкратьевне мой поклон.

– Прожектора не будут мешать? – Липгарт выключил свет в зале.

– Смеетесь, что ли? – пробормотал Кригер, укладываясь поудобнее. – Да я сейчас и на солнце заснул бы.

* * *

В пустом коридоре Андрей Александрович замедлил шаг у неприметной двери с табличкой «Спецотдел». Постоял, не решаясь постучать, и все же решился.

Небольшой кабинет был обставлен с тем минимализмом, который присущ всем спецотделам. Письменный стол с настольной лампой, книжный шкаф, большой портрет Сталина на стене, два стула. Начальник спецотдела Ратаенко, несмотря на поздний час, был на своем месте – сидя за столом, заполнял какую-то ведомость.

– Доброй ночи, – остановившись в дверях, произнес Липгарт.

– Здравствуйте, Андрей Александрович, – отозвался хозяин кабинета.

– Я по поводу своей просьбы, – начал было Липгарт, но Ратаенко, покачав головой, прервал его:

– Я помню. Пока ничего. Как только что-то появится, сразу же извещу.

– Спасибо, – кивнул Липгарт и взялся за ручку двери.

Уже на пороге его окликнули:

– Андрей Александрович!

– Да?

– Скажите там Самойлову, чтобы языком не очень трепал, – негромко проговорил Ратаенко.

– В смысле? – отозвался Липгарт.

– Ну, что в СССР свободы творчества нет, все такое.

– Это где он такое говорил? – помедлив, осведомился Главный.

– Неважно. Важно, что говорил.

Липгарт коротко кивнул Ратаенко и прикрыл за собой дверь.

Вениамин Самойлов любил работать по ночам. Сначала просто появилась привычка засиживаться после основного рабочего дня в заводской библиотеке, потом – дома, за письменным столом. Жена, правда, злилась на то, что расходуется электричество. Впрочем, злилась она не только на это, но и на то, что зарплата художника-конструктора могла бы быть и получше. Сама она тоже работала в заводоуправлении и получала больше мужа, чем не стеснялась его попрекать.

Отдушиной для Самойлова было общение с его единственным настоящим другом Борисом Гущиным. Но он недавно поступил в военное училище, и впереди у него был фронт. Сам же Вениамин призыву не подлежал: ГАЗ не спешил расставаться со специалистами, считавшимися незаменимыми. Правду сказать, особенно выдающихся проектов на счету Вениамина пока не было. Корпус для полноприводного бронеавтомобиля ЛБ-62 вполне удался, но сама машина в серию не пошла. Кроме того, в душе его тянуло не к военным проектам, а к легковым машинам.

Счастье, что эту его тягу вовремя заметил Александр Николаевич Кириллов, которого в КЭО звали Американцем. Вежливо попросил показать «почеркушки», сделанные в тетрадке во время посиделок в библиотеке, пристально, внимательно рассмотрел, задал уточняющие вопросы. И рассказал опытнейшему Юрию Наумовичу Сорочкину, начальнику КБ кузовов. Сорочкин тоже рассматривал рисунки внимательно. Ничего удивительного, ведь во всей стране всерьез, профессионально рисовали машины буквально несколько человек, и к ГАЗу имел отношение только один – Валентин Бродский, но его в 1940-м забрали в армию. Так что художник, рисующий новые легковые машины – на вес золота. И Сорочкин, конечно же, рассказал Липгарту о талантливом парне, показал его эскизы Главному – как человеку, у которого нюх, звериное чутье на все талантливое, независимо от чинов и заслуг. И, как выяснилось, именно ему, Самойлову, в общем, безвестному, рядовому сотруднику ГАЗа, Липгарт решил доверить ответственейшую задачу – создание облика новой машины. Эскизы перешли в стадию макетов, их было несколько, и заводской фотограф Добровольский даже снял Самойлова в зале КЭО за работой. Но тут грянула война. Да и время шло, и те самые макеты, которые, конечно, сгорели во время недавних налетов, уже самому казались неактуальными, архаичными…

Подходя к дому, Самойлов с улыбкой вспоминал слова, сказанные Андреем Александровичем около «эмки»: «Спокойно, раскованно, как ты умеешь. Не торопись, не волнуйся, не оглядывайся на предшественников, на себя самого. Вложи в машину все, что ты хочешь сказать как художник. Считай, что ты… ну не знаю, Айвазовский, и пишешь “Девятый вал”, свой шедевр».

Это был очень щедрый аванс. Настолько щедрый, что у другого, пожалуй, задрожали бы руки от ответственности. Но для него это был настоящий прилив вдохновения. Как же здорово, когда в тебя, в твои возможности верят! Когда называют твою манеру спокойной и раскованной!

Из окна на втором этаже так называемого Серого Бусыгинского дома (в горьковском Соцгороде был еще и «Желтый Бусыгинский» – огромные дома, построенные для работников ГАЗа в 1930-х) пробивалась полоска света из-за синей светомаскировочной шторы. Значит, жена не спит. Самойлов невольно замедлил шаг: не очень-то хотелось снова выслушивать упреки из-за позднего возвращения домой. Хотя сейчас ползавода ночует на работе. Но кто видит и слышит семейные драмы, которыми люди расплачиваются за восстановление ГАЗа? Одновременно внутри поднималось раздражение: не следит за шторами, свет виден с улицы, а за это может нагореть от патруля. Ведь немцы, прилетая, ориентируются на любой лучик с земли.

Прыгая через картофельные грядки – все пространство внутри огромного квадрата Серого Бусыгинского было распахано под картошку, – дошел до своего подъезда, поднялся наверх. Осторожно открыл дверь своим ключом – жена, бывало, срывалась и на то, что сильно гремел ключами в замке. Но тут же с облегчением убедился, что никакого скандала не будет: жена просто не выключила свет перед тем как заснуть. Лежала на неразобранной постели одетая, рядом на полу стоял стакан с недопитым чаем. Ждала его и заснула. Устала настолько, что не допила чай. А кто сейчас не устает? Усталость такая, что люди проваливаются в сон где угодно, хоть на битых кирпичах, хоть где. Ну, спит и пускай спит. Спокойнее будет.

Осторожно ступая, он снял пиджак, поправил светомаскировочную штору, развернул настольную лампу к столу и аккуратно положил на него стопку автомобильных журналов, которые припас для него Главный. Липгарт входил в Общество американских автомобильных инженеров SAE, благодаря чему мог регулярно получать из США свежие новинки автопрессы и каталоги отдельных фирм. Изучали их пристально, рассматривали во всех деталях. Конечно, манил сам ореол «заграничности», красоты неведомой жизни – все равно что полистать журнал с Марса или Плутона. Что полиграфия, что уровень художников и фотографов – загляденье! Смотрели и на фасоны американских костюмов, ведь рядом с машинами были изображены их водители и пассажиры. Но на переднем плане был все-таки профессиональный, рабочий интерес: как выглядят современные американские машины, чем они оснащены, в каких версиях предлагаются, в чем опережают наши, в чем отстают (а кое в чем, кстати, и отставали: так, далеко не на всех американских лимузинах стоит радиоприемник, а на нашем ЗИС-101 – пожалуйста…).

Вот и сейчас перед тем, как взять в руки бумагу и карандаш, Вениамин тихо, стараясь не шелестеть глянцевыми страничками, листал журналы. В глазах рябило от красивых, манящих названий: «Nash», «Buick», «DeSoto», «Pontiac», «Сhevrolet», «Dodge», «Chrysler». Глаза разбегаются от разнообразия марок, моделей, вариантов окраски кузова, самих кузовов. Хотя, если вглядеться внимательнее, все легковые машины Америки очень похожи друг на друга. Отличия лишь стилистические, каждая фирма старается выдерживать «свою» линию. Но выделить такие машины в общем потоке очень сложно. Только специалист мгновенно определит: это подъехал именно «Паккард», а не «Плимут» и не «Олдсмобил».

Журналы были относительно свежими, 1942 года. Самойлов знал, что с этого года сборка легковых машин в США прекращена, все заводы перешли на выпуск военной продукции. Но на страницах прессы дыхание войны почти не чувствовалось. Люди, окружавшие новые машины на цветных рисунках, выглядели такими же беззаботными и веселыми, как и прежде. Разве что офицеров среди них прибавилось, да платья на девушках были чуть поскромнее. Америка, конечно, воюет, но как воюет? Нью-Йорк не задыхается в кольце блокады, как Ленинград, и немецкая пехота не рвется по руинам Лос-Анджелеса вперед, как рвалась по руинам Сталинграда. Не падают на Детройт такие же бомбы, как на Горький, а каратели не сжигают вместе с жителями села в оккупированных областях.

На минуту Самойлов испытал приступ злобы. Захотелось отшвырнуть, сжечь этот беспечный, красивый, вкусно пахнущий журнал. Небось, на досуге его

Но тут же злость схлынула, уступила место спортивному азарту. Такое у тебя задание, призвание, служба. На фронте – далеко не все. Кому-то нужно плавить металл и строить дома, учить детей и водить паровозы. А кому-то – создавать автомобили! Захотелось сделать так же хорошо, как эти сидящие в тепле и уюте американцы. И даже еще лучше! Ну и черт с ними, пускай жируют в своих светлых КБ. Именно поэтому у них нет никакой дерзости, полета мысли, а машины настолько напоминают друг друга.

Он решительно сгреб в сторону журналы. Разложил перед собой большие листы. Бумага была грубой фактуры, шершавая, но уж какая есть. Слава Богу, хоть карандаши приличные, фаберовские – привезенные Липгартом из Москвы, из каких-то неведомых закромов. Он помедлил над ними и выбрал темно-синий, остро заточенный. Карандаш удобно лег в руку, словно молчаливо спрашивал: ну, чего медлишь? Вперед…

С чего он начнет, Вениамин уже знал. У многих американских машин моделей 1940–41 годов был кузов с покатой задней стенкой, так называемый fastback или beetleback. Начало таких кузовов восходило к середине 1930-х, когда в разных странах никак не связанные между собой конструкторы начали приходить к одним и тем же решениям. Машины из угловатых становились обтекаемыми, слово «аэродинамика» вошло в моду. Американские «Крайслер-Эйрфлоу» и «Пирс-Эрроу Силвер Эрроу», французский «Пежо-402», итальянский «ФИАТ-500», немецкий «Опель-Капитан», чехословацкие «Татра-77» и «Татра-87» … Зализанные капоты, спрятанные в крылья фары и – главное – «сгорбленные спины». К началу 40-х фастбэки вошли в особенную моду в Америке. Такой будет и его машина, но не потому, что он подражает американцам. Просто плавно скругленная задняя стенка идеальна с точки зрения аэродинамики: во время движения воздух скользит по такой поверхности, сводя коэффициент сопротивления к десятым долям нуля. Самойлов решительно сжал карандаш в руке и резко провел первую линию – справа налево и сверху вниз, плавно, но размашисто. Это была «спина» будущей машины. Первый штрих «Победы» лег на бумагу…

Но внешнее сходство с общемировой модой не значит подражание, слепое копирование. У всех современных автомобилей существуют ярко выраженные крылья. Конечно, они уже не такие разлапистые, как в начале 30-х, – округлые, плавные, а задние так и вовсе напоминают небольшие закрылки. Но любые крылья – это уже архаика. Кузов может – и должен – представлять собой единое целое, без выступающих деталей, как корпус яхты или фюзеляж самолета…

Смятый лист полетел в корзину. Самойлов машинально покусал кончик карандаша. Хотелось понять, почувствовать машину в деталях. Сколько окон будет на боковине, два или три? А как будет выглядеть «фасад»? Нужен или нет блестящий молдинг на дверях? Наверное, нужен, это не только украсит автомобиль, но и придаст ему визуально более стремительный облик.

Лист за листом покрывался набросками. Отбросив затупившийся синий карандаш, он взял черный. И, сам не замечая, улыбался себе под нос, видя, как на глазах появляется, обрастает плотью его задумка, вымысел, никогда и нигде еще не существовавшая машина… Неужели настанет время, когда сотни, тысячи таких вот машин побегут по улицам?

Увлеченный работой, он не заметил, как с подушки приподняла голову жена. Прищурилась, сонно простонала «Господи, и когда ж ты уже угомонишься-то, а…» и перевернулась на другой бок.

А он все продолжал покрывать бумагу рисунками ни на что не похожей машины, у которой не было крыльев.

* * *

Остановив «эмку» во дворе своего дома, Андрей Александрович еще некоторое время сидел молча, держа руки на руле. Усталость была такой, что еще немного – и он выключился бы прямо здесь, в машине. С трудом он заставил себя встать и запереть «эмку». Тяжело ступая, поднялся по лестнице и, прежде чем открыть дверь, несколько секунд стоял, вдыхая запахи летней ночи. Военной, пропитанной гарью недавнего страшного пожара, и все же сладкой…

Дом давно уже спал. Липгарт стянул пиджак, долго плескался под струей умывальника, стремясь смыть с лица груз дневной усталости. В комнате, которая служила детской, постоял над спящими детьми, поправил одеяло на Лене, поцеловал Ирочку. Слава тоже спал, по-взрослому хмурясь во сне.

Постель громко скрипнула, когда он опустился на ее край, и Липгарт вздрогнул – как бы не разбудить жену. Начал расстегивать рубашку… и вздрогнул второй раз, услышав голос Анны Панкратьевны:

– Приехал?

Он обернулся к жене:

– Ф-фух… напугала. Ты чего не спишь? Уже два скоро.

– Я уже месяц не сплю. С тех пор как они прилетали. Все время кажется, что тревогу объявят.

Помолчали. Потом Анна Панкратьевна, попрежнему не поворачиваясь к мужу, произнесла:

– И почему ты решил приехать?

– Что значит решил? – настороженно отозвался Липгарт. – Приехал, как только смог вырваться. Сейчас это сложно.

– Странно, что ты не боишься откуда-то выбраться.

– В смысле?

– Подумай сам.

Липгарт со вздохом улегся в постель, попытался обнять жену и заглянуть ей в глаза. Она по-прежнему лежала к нему спиной.

– Ань, ну чего ты, а? – примирительным тоном сказал он. – Ты же знаешь, что сейчас на заводе творится…

– Ира сегодня впервые сама почистила зубки, – не слушая, тихо проговорила Анна Панкратьевна. – Представляешь? Сама насыпала зубной порошок на тряпочку. Так радовалась… И долго-долго не засыпала. Все хотела тебе рассказать.

– Я…

– А ты пропустил. А раньше ты пропустил рождение Заи, потому что был в Америке. А потом пропустил первую Славину отметку в школе, потому что первый троллейбус был для тебя важнее. И у Ирочки, когда она болела, спрашивал только

«Фигура, как твоя температура?» А Сережа, считай, тебя вообще не видел, потому что началась война.

Андрей Александрович снова вздохнул.

– Аня, ты знала, за кого выходила, – глухо сказал он.

Жена обернулась к нему.

– Я знала, что выходила за смелого человека. Он не боялся ухаживать за дочкой расстрелянного священника. Не боялся венчаться с ней в Параскеве Пятнице в Охотном Ряду… А сейчас он говорит мне, как

Она снова отвернулась. Липгарт со вздохом откинулся на спину, уставился в потолок.

– Знаешь, я когда во второй раз был в Америке, говорил там с одним умным человеком. И он сказал мне: никогда вы не будете великим, Липгарт. Нет у вас главного качества великого человека – смелости. – Он помолчал.

– Может, ты и права, Ань… Может, вся моя смелость с годами куда-то выветрилась. Разменялась на суету. Просто вся эта круговерть так… закручивает, что другой раз нет времени даже подумать, что к чему. Во время войны как будто какая-то кнопка внутри щелкнула, на которой написано «Долг».

– Андрей, это просто слова, – перебила жена. – Речь не о войне и не о долге. А о том, что у нас в семье о машинах говорят чаще, чем о детях. О себе я уже молчу. Все понятно?

Липгарт помимо воли улыбнулся.

– Ну вот, ты уже начала говорить, как я. «Все понятно»…

Анна Панкратьевна тыльной стороной ладони вытерла слезы. Андрей Александрович ласково поцеловал жену в затылок.

– Помнишь, я раньше каждую новую машину делал для тебя?

– Помню… – низким от слез голосом ответила жена. – Даже этот дурацкий троллейбус… Ты вообще много чего для меня делал. Пел, веселил…

– Да, и посвящал машины… А потом перестал, потому что начались… сплошные военные проекты. А сейчас опять делаю для тебя. Самую лучшую, вот увидишь. И дома постараюсь бывать чаще. Я обещаю.

Глава 9

Разговор со Сталиным

Москва,

Наркомат среднего машиностроения,

июль 1943 года

Стоя у приоткрытой форточки, Степан Акопович Акопов докуривал свою третью и последнюю за ночь папиросу. Раньше, когда ночной режим работы был ему еще непривычен, он мог выкурить за несколько часов целую пачку, мог поесть, как говорил король Фридрих Великий, на другой день, а уж сколько крепчайшего чая было выпито – не счесть. Но, пообщавшись с коллегами, да и прислушавшись к собственному организму, понял, что долго так не протянешь, нужно устанавливать жесткий лимит. Во-первых, нельзя все же пахать без отдыха, хотя бы «наполеоновские» четыре часа на сон надо выделять. Во-вторых, нужно нормально питаться, а количество чая и табака – ограничить. В идеале, конечно, лучше вовсе бы отказаться от этой дряни. Вон сколько англичане пишут о связи курения и раковых заболеваний. Но сейчас война, а на войне не до всех этих мирных рассуждений. Вот разобьем фашиста, тогда и курить побросаем, и подумаем о более комфортном стиле работы.

Внутренний двор наркомата был пуст и тих. В нескольких кабинетах сквозь светомаскировочные шторы пробивались скудные полоски света. Последний налет немцев на Москву был совсем недавно, 9 июня, и светомаскировка соблюдалась неукоснительно. Вспомнив об этом, Акопов помрачнел. Столице тогда досталось немного, опыт осени 41-го московские зенитчики усвоили на отлично. А вот Горький в те же самые дни разнесли в клочья. Самая массированная бомбардировка советского завода за всю войну, теперь это уже понятно. И цель понятна: вывести из строя ближайшее к линии фронта предприятие по производству танков и самоходок.

Заседание в Горьковском обкоме тогда было внешне спокойное, но внутренне напряженное. Холодно посверкивали очками в президиуме Берия и Щербаков, старался говорить сдержанно, но явно волновался нарком строительства Гинзбург… Уже прозвучали соображения специалистов: ГАЗ можно восстановить за год, а реальнее – за два. Когда спросили мнение Лоскутова, он встал и кратко отозвался: сто дней. Все тогда только переглянулись. Ох, и тяжкую ношу взвалил на себя Иван Кузьмич…

Невольно подумал и о Липгарте. Акопов любил этого умного, упрямого, неудобного, резкого человека, всегда имевшего собственное мнение и не стеснявшегося его высказывать. Доверял ему настолько, что в июне 1942-го именно ему поручил составить записку о прототипах бронированного автомобиля для товарища Сталина. Хотя выпускать его предполагалось в Москве, на ЗИСе, но обоснование писал главный конструктор ГАЗа! И все его доводы были безоговорочно приняты. Но сколько же раз мог Липгарт погореть за свою смелость! То, что Акопов позволил себе на февральском совещании – утверждать, что советские автомобили отстают от западных, – Липгарт прямым текстом писал в своих докладных еще в 1936-м: «Мы строим устарелые, конструктивно отсталые автомобили. Грузовики ЗИС и ГАЗ устарели на 5–6 лет. Машина М-1, производство которой только еще осваивается, уже отстает примерно на 2 года. ЗИС-101 еще не выпускается, но уже отстает в части шасси более чем на 2 года и вследствие чрезмерного “мертвого веса” имеет неудовлетворительные общие показатели. Обе машины будут строиться не менее 2–3 лет и, следовательно, в 1939 году будут отставать на 5 лет! Такое отставание обходится стране очень дорого…»

Не знал он тогда, что скоро автомобильная промышленность СССР отойдет на второй план, что приоритетной станет военка. Но вопрос ставил правильно. И вот теперь его мысли снова стали актуальными. Да, все для фронта, все для победы, но мыслить надо на перспективу: а что мы будем строить в 1947 году? А в 1950-м?

Конечно, такая самостоятельность, резкость в суждениях оборачивалась тем, что врагов у Липгарта тоже хватало. Не любят у нас ни шибко умных, ни шибко самостоятельных. И тем более успешных при этом. А Липгарт за войну успел получить аж две Сталинские премии! Не говоря уж про ордена – в октябре 1941-го Трудового Красного Знамени, в январе текущего года – Ленина. Так что вполне вероятно, что под него потихоньку копают, собирают компромат. Ну что же, это их дело, а наше – беречь талантливого человека, давать ему возможность делать то, что считает нужным. Везти свой воз, пока еще хватает сил и энергии.

Правда, сейчас Липгарт набрал себе столько задач, что с лихвой хватило бы на несколько заводов. Грузовик ГАЗ-51, его полноприводная версия ГАЗ-63, да улучшение военного вездехода ГАЗ-67, да перспективные легковые модели – шестиместный ГАЗ-12 и четырехместный ГАЗ-25, он же «Победа». Да военная продукция, которая для завода сейчас основная. А завода-то после июньской бомбежки считай, что нет. Но от заданий Липгарта никто не освобождал, сроки никто не сдвигал, поблажек никаких не давал. Взялся – тяни. А что завод разбомбили, так на то война. Выкрутится ли, сдюжит? Тут уж опять-таки все зависит от Лоскутова, справится он в срок или нет. А отношения между директором и Главным отличные, творческие, они работали вместе еще до войны, с 38-го…

На столе коротко зажужжала «вертушка», телефон правительственной связи. Акопов положил недокуренную папиросу в пепельницу, подошел к столу, снял трубку.

– Акопов у аппарата.

– Здравствуйте, товарищ Сталин.

– Расскажите мне, как продвигается восстановление Горьковского автозавода, – неторопливо проговорил Сталин. – Кто им занимается?

Акопов перевел дыхание. Нужные данные лежали у него на столе, но необходимости в них не было. Все, что касалось ГАЗа, он отлично помнил и без шпаргалок.

– Основные работы возложены на Особую строительно-монтажную часть, – начал он. – Кроме того, работают пятнадцать молодежных бригад, узбекская бригада и двести комсомольско-молодежных отрядов. Всемерно содействуют другие горьковские заводы – «Красное Сормово», «Красная Этна»,

«Двигатель революции», имени Орджоникидзе. На возрождении родного предприятия трудится весь коллектив. Многие люди ночуют в цехах. Встают на работу в три ночи и уходят в десять вечера. Станки ремонтируются за пять дней при норме сорок. Отдельные мастера перевыполняют план на 800 процентов. Есть примеры того, когда мастера дают тысячу процентов и больше – Удод, Воронов, Ревин, Крацер…

– А каковы конкретные результаты? – поинтересовался Сталин.

– 14 июля была восстановлена кузница, 18-го – литейный цех. Литейщики дают шесть плавок в сутки вместо положенных трех. С 25 июля по обходной технологии снова выпускаются грузовики. На днях возобновится сборка бронемашин БА-64. Всего отремонтировано 3106 единиц оборудования. Это 55 процентов общего объема, подлежащего восстановлению.

Сталин помолчал, потом произнес:

– Напомните, в какой срок товарищ Лоскутов обещал полностью восстановить завод?

– В сто дней, товарищ Сталин.

– Да, правильно. Ну что же, будем надеяться, что все у него получится. До свидания, товарищ Акопов.

– До свидания, товарищ Сталин.

В трубке зазвучали короткие гудки отбоя. Нарком машинально вынул из кармана брюк платок, вытер неожиданно оказавшийся мокрым лоб. Перевел взгляд с портрета вождя на большие напольные часы, стоявшие в углу.

Они показывали три часа ночи.

Глава 10

Машины и люди

Горьковский автозавод, июль 1943 года

В большом зале, заставленном кульманами, кипела работа. Конструкторы занимались своим делом, стекольщики – своим: вставляли в окна выбитые взрывной волной стекла. В центре зала, за своим открытым всем ветрам столом, Главный сосредоточенно изучал документы, время от времени делая пометки в большом блокноте. Наискось от него размещалось рабочее место Кригера.

Вошедшего в зал Виталия Лещука никто не заметил. Робко оглянувшись по сторонам, словно ища сочувствия, он медленно подошел к столу Главного и неуверенно проговорил:

– Андрей Александрович, разрешите? Липгарт удивленно поднял голову от бумаг:

– Да?

– У меня к вам вопрос… по поводу моей работы.

Можно?

– Слушаю, – с легким пожатием плеч отозвался Липгарт.

Лещук помолчал и выпалил:

– Андрей Александрович… я очень прошу вас, возьмите меня в группу по новой легковой.

Конструкторы, работавшие за ближайшими кульманами, удивленно переглянулись. Липгарт бросил быстрый взгляд на Кригера – тот активно жестикулировал ему, мол, «Ну вот, я же тебя предупреждал!»

– Я же работал в группе по «эмке», и все было нормально, – умоляюще продолжал Лещук. – Пожалуйста…

Липгарт вздохнул, скрестил руки на груди.

– Виталий, а чем тебя не устраивает группа по ГАЗ-51, расскажи мне.

– Я легковую хочу делать, понимаете? У меня и идей полно, и наброски уже есть… – Лещук торопливо полез в обшарпанный портфель и достал исписанную общую тетрадь. – Вот посмотрите, я целую тетрадь уже исписал.

Главный снова бросил краткий взгляд на Кригера. Тот активно сигнализировал лицом и руками: мол, помягче с ним, помягче, жаль же человека. Другие тоже прислушивались к диалогу.

– Виталий, ты на «эмке» чем занимался? – со вздохом спросил Липгарт.

– Рамой.

– Правильно, – стараясь, чтобы голос звучал мягко, отозвался Главный. – А новая легковая будет без рамы, с несущим кузовом. По раме там работы просто нет. Это первое. А второе… Понимаешь, каждый конструктор должен созреть, подойти к своей машине готовым, вовремя. Для этого иногда нужны годы ошибок. Ты думаешь, я чуши не порол в проектах? Порол. И ночи не спал, и таких вот тетрадок, как эта, исписал штук пятьсот. Так что ТВОЯ машина у тебя впереди. А пока – работай у Косткина. ГАЗ-51 стране нужнее не меньше, чем легковая.

Слышавшие этот небольшой монолог конструкторы изумленно переглянулись. Лицо Лещука медленно преображалось. Из умоляющего становилось растерянным, задумчивым. Он опустил голову и медленно запихивал тетрадку обратно в портфель. А Кригер тем временем с места активно показывал Липгарту руками: еще мягче! Ну дай ты ему что-нибудь, просит же человек!

И те слова, которые он собирался сказать Лещуку при всех, вдруг отпали сами собой. Ну да, бездарь, да еще много о себе мнящий, но ставить его на место при всех действительно перебор. Толя прав, он в последнее время стал чрезмерно жестким. И Славка о том же говорил. Дело, результат заслонили собой все – и семью, и отношения с людьми. А это неправильно. Машины – машинами, но люди ведь есть люди…

– Хотя… ладно. Уговорил, – произнес Главный неожиданно даже для себя самого. – Займешься на

«Победе» глушителем. Параллельно с работой у Косткина. Справишься?

Узкое невыразительное лицо Виталия мгновенно расцвело от радости. Даже руки, застегивавшие портфель, затряслись. Он растроганно шмыгнул носом.

– Спасибо… Даже не знаю, как вас… Андрей Александрович, спасибо! – суматошно забормотал он. – Я… оправдаю ваше доверие, вот увидите. Я пойду?

– Давай, давай, – кивнул Липгарт.

Лещук на подгибающихся ногах побрел к двери, но уже на пороге обернулся:

– До свиданья, Андрей Александрович.

– До свиданья.

Когда Лещук вышел, Липгарт с шумным выдохом откинулся на стуле, закинув руки за спину. Конструкторы, стоя за кульманами, улыбались, кто-то откровенно смеялся. Кригер с места показал Липгарту руками: ну вот, мол, все правильно сделал, молодец. Главный в ответ провел ребром ладони по шее.

Глава 11

О будущем

Горький, сентябрь 1943 года

Большая комната в квартире Липгартов была превращена в подобие зала для заседаний. Перед плотно зашторенным окном установили большой кульман, стол сдвинули в сторону. На разнокалиберных стульях расселись члены конструкторской группы, одетые не как обычно, в разномастную рабочую одежду, а строго и даже официально – в костюмы с галстуками. Среди них не было только Бориса Кирсанова, переведенного в Москву, – его место занимал подвижной, общительный земляк Кригера Григорий Вассерман. У кульмана рядом стояли Сорочкин и Самойлов с большой папкой рисунков в руках. Оба заметно волновались, хотя и пытались скрыть волнение за улыбками.

Бесшумно приоткрылась дверь в комнату. Недавно справивший 15-летие Ростислав Липгарт, просунув голову в дверной проем, негромко спросил у отца:

– Папа, можно я тоже послушаю? Я тихо.

– Давай,

Слава интересуется техникой и гордится отцом-конструктором, знали все присутствующие.

В дверях послышалась возня – видимо, к папе пыталась прорваться и самая младшая. Но Ростислав в итоге победил и, выпроводив Иру, на цыпочках пробрался к свободному стулу в заднем ряду.

– Товарищи, представляю вашему вниманию рабочие эскизы автомобиля ГАЗ-25 «Победа», – дождавшись, пока утихнут разговоры, высоким от волнения голосом произнес Сорочкин и откашлялся. – Автор – Вениамин Самойлов

– Прошу не судить строго. Пока почеркушки, – добавил Самойлов, развешивая рисунки на кульмане. В комнате на несколько мгновений установилась полная тишина. Коллеги внимательно разглядывали мастерские карандашные рисунки, на которых был изображен необычный автомобиль с покатой задней стенкой кузова и без крыльев. Он был нарисован по-разному – в статике и движении, анфас и профиль, с разными вариантами окраски кузова, с пассажирами и водителем внутри и без них.

– Общая компоновка машины для нас новаторская, – продолжил Сорочкин. – Кузов без рамы, соответственно автомобиль ниже и легче. Подвеска передних колес независимая. Мотор размещен над передним мостом, поэтому место водителя сдвинуто вперед, салон стал просторнее, а сзади появился багажник. Колесная база при этом короче, чем у «эмки».

– То есть решили с покатой задней стенкой, да? – наконец задумчиво произнес Кригер, не отрывая глаз от рисунков.

– Это лучший кузов с точки зрения аэродинамики, – заговорил Самойлов. – И с точки зрения технологии тоже – при сборке не нужны сварочные швы на лицевых деталях. Но все американские машины с таким кузовом, даже новейшие – например, «Шевроле Флитлайн Аэроседан» или

«Нэш Амбассадор», оба 1941–42 модельных годов, – еще имеют ярко выраженные передние и задние крылья. Мы предлагаем от них отказаться… совсем.

Художник говорил, сильно волнуясь, и начальник КБ кузовов поспешил прийти к нему на помощь.

– У нас, как видите, нет подножек, фары встроены в кузов, и крылья создают с кузовом единый объем, – произнес он. – К этой тенденции все мировые фирмы идут уже несколько лет. Это решение Самойлова показалось мне очень передовым и правильным. Оно никого не копирует, более того – само задает тон в моде.

– То есть мы что же, претендуем на то, чтобы быть умнее американцев? – скептически осведомился Вассерман.

– Григорий Моисеевич, а вы считаете себя глупее их? – задал встречный вопрос Самойлов.

Все рассмеялись, включая Вассермана.

– Да, возможно, что сейчас это выглядит странновато, и тем не менее я настаиваю, что именно за такой формой кузова будущее, – упрямо продолжил Сорочкин. – Более того, отдельные фирмы уже делали попытки строить такие машины.

– Кто? – поинтересовался молчавший до этого Кириллов.

– «Майбах», «Альфа-Ромео» и «Вуазен», – ответил за Сорочкина всезнающий Кригер.

– Ну и в каком количестве их построили?

– «Майбах» и «Альфа-Ромео» – по одному экземпляру, «Вуазенов» – три, – спокойно отозвался Кригер. – Но мы-то нашу будем строить сотнями тысяч… Первыми в мире.

Вассерман встал, подошел к эскизам поближе, близоруко щурясь. Рассматривал два варианта боковины, нарисованных Самойловым. На одном было три окна, на другом – два.

– По боковым окнам два варианта?

– Пока два, – кивнул Самойлов. – Можно сделать боковину с двумя окнами, можно с двумя большими и дополнительным третьим окошком. Хотя я склоняюсь все же к двум – на месте третьего пройдет силовой элемент крыши. На макете поймем, как лучше. – Он помолчал и добавил: – Ну, если будет макет, конечно…

– Задние двери против хода открываются?

– Да. Как у «Опель-Капитана».

– А что «Капитан»? – тут же подал голос Кригер. – Он для нас не догма.

– Я и не говорю, что догма, Анатолий Маврикиевич. Тоже вариативно, можно и вперед.

Снова установилась пауза. Липгарт искоса наблюдал за подчиненными. Сам он в обсуждение пока не вмешивался, хотя сказать было что. Пускай сомневаются, задают вопросы, хмурятся, обнюхивают эскизы вблизи. Все это – отличные признаки. Значит, работать есть с чем, и направление задано верное. Если бы эскизы Самойлова выстрелили «мимо», это было бы ясно с самого начала. А тут – попали.

– Не знаю… – наконец задумчиво протянул Вассерман. – Совсем без крыльев… Как-то это все-таки… не знаю. Слишком смело, что ли. Ну да, отдельные попытки строить кузова без крыльев были. Но ведь развития это не получило, массового выпуска не было. И сейчас американцы так не делают…

– Коллеги, да дались вам эти американцы! – с досадой проговорил Кириллов. – Я, как человек, живший в Штатах с пяти до двадцати лет, ответственно заявляю: там нет такого… я не знаю… постоянного чуткого прислушивания к другому мнению. А что скажут англичане? А что скажут русские? Да плевать им на это. Они там делают то, что считают нужным. И в каких-то моментах это очень правильное качество! Мы тоже не должны ни от кого зависеть!

– Правильно, Саша. – Липгарт решительно поднялся со своего места и, подойдя к эскизам, повернулся лицом к коллегам. – Они там – боятся. У них бизнес, они не могут отпугивать клиентов резкими новациями. Это всегда рискованно, это большие затраты на рекламу, это убеждение клиентуры в том, что их взгляды уже устарели и так далее. И они не хотят рисковать, тем более во время войны. Позавчера мне звонил Акопов – пришел новый отчет от Вали Росткова из Штатов. И знаете, что Валя пишет?

Все навострили уши. Валентин Ростков, ЗИСовский художник-конструктор, с недавних пор находился в длительной командировке в США, и каждого его отчета ждали с нетерпением. Журналы, каталоги – понятно, но там-то человек варится в живой автомобильной каше, общается с людьми, видит и слышит то, что ни в каком журнале не напечатают…

– Что? – задал общий вопрос Кригер.

– А то, что американцы не разрабатывают новые легковые модели на 44-й год, вот что. Значит, воевать планируют минимум до 45-го. И когда война закончится, вот увидите, они какое-то время продолжат клепать то, к чему все привыкли. То есть машины 41-го года. А у нас тут уже 46-й в чистом виде. Что нас ограничивает?

Конструкторы неуверенно переглянулись. Липгарт ободрительно кивнул им – всем сразу.

– Вот именно. Ничего. И если мы решим сделать машину без крыльев, никто не скажет нам «нет». Какие преимущества у такой схемы?

– Да масса их, – пожал плечами Самойлов. – Выше жесткость конструкции, больше места для водителя и пассажиров, лучше аэродинамика, ниже расход бензина, выше скорость…

– Не говоря уж о том, что выглядит машина современнее, – добавил Кириллов. Главный нахмурился, раздосадовано развел руками.

– Современнее?! Алло, орлы! Вы что, не слушаете меня, что ли? Да никто сейчас так не выглядит. Никто и нигде, запомните это. Ни в Лондоне, ни в Париже,

– А что я нарисовал? – испуганно спросил Самойлов.

– Самый прогрессивный автомобиль мира, вот что.

В комнате поднялся радостный шум. Конструкторы хором переговаривались: «Нет, ну если по большому счету…», «А если по гамбургскому?», «Покатые кузова есть у многих американцев, но крылья, действительно…» В общей суматохе Липгарт подошел к Самойлову, обнял его, взъерошил волосы на голове.

– А ты еще говоришь, что свободы творчества в СССР нет, – так, чтобы слышал только Самойлов, проговорил он. – Да вот же она.

Вениамин мгновенно отпрянул, встревоженно взглянул в глаза Липгарту. Но тот усмехнулся.

– Все нормально, Веня. Ты только это… Рисуй, а не болтай.

* * *

…Одним из самых внимательных зрителей и слушателей в тот вечер был старший сын Липгарта, Ростислав. Именно в тот день он твердо решил для себя, что тоже станет конструктором автомобилей, как и отец. Так и случилось. И уже через двенадцать лет, в 1955-м, Ростислав Липгарт станет создателем одного из первых советских полноприводных легковых автомобилей – «Москвич-410»…

Глава 12

Второй день рождения завода

Горьковский автозавод, 7 ноября 1943 года

Праздничный митинг подходил к концу. Погода пощадила заводчан – ни тебе затяжного ливня, ни пронизывающего ветра, хотя ноябрь богат и на то, и на другое. С утра установились почти зимние полтора градуса мороза. Огромная толпа одетых во все лучшее и одновременно теплое инженеров и рабочих ГАЗа собралась перед зданием заводоуправления. Кузов превращенной в трибуну полуторки был задрапирован большим красным транспарантом с надписью «Да здравствует 26-я годовщина Великого Октября!».

Директор завода Лоскутов, стоя в кузове машины, пережидал аплодисменты. Люди смотрели на него взволнованно и радостно. И не потому, что праздник, хотя и это, конечно, тоже. Сегодня ГАЗовцы отмечали свой собственный, личный праздник – день второго рождения завода…

– И может быть, кто-то скажет, что мы с вами совершили невозможное, – продолжил Лоскутов. – Вы помните, что здесь было сто дней назад. Как пытались фашисты убить и разрушить все, что нам дорого. Многие тогда говорили о том, что за сто дней поднять такую махину из руин невозможно. Но вы, товарищи, доказали, что при желании возможно все. И несколько дней назад мы отправили в Москву рапорт о том, что ГАЗ восстановлен полностью. Под рапортом – 27 тысяч подписей. Ваших подписей. Людей, которые своими руками вернули завод к жизни… – Он помолчал, справляясь с волнением, и дрогнувшим голосом договорил: – Спасибо вам за это, товарищи. Низкий поклон вам.

Собравшиеся взорвались аплодисментами. Раздались крики «Ура!», «И вам спасибо, Иван Кузьмич!». Кричали от души. Все знали, сколько сил, нервов и бессонных ночей положил директор на восстановление завода.

– На этом торжественную часть объявляю закрытой, – дождавшись, пока шум поутихнет, продолжил Лоскутов и, улыбнувшись, спросил: – Силы-то еще есть у вас?

– Есть! Е-есть! – раздались бодрые крики в ответ.

– Ну давайте тогда танцевать, что ли? – предложил директор и под общий смех, крики «Давайте» и аплодисменты спрыгнул из кузова полуторки на землю. Его место тут же занял разбитной парень в гимнастерке без погон, с роскошным трофейным аккордеоном «Хорьх» наперевес.

– Ну что, поехали? – произнес он, растягивая меха.

Зазвучала задорная русская плясовая. На месте митинга мгновенно образовалась большая импровизированная танцплощадка. В центр круга вышли сразу несколько парней и, подбоченясь, начали выделывать замысловатые коленца. Другие увлеченно хлопали танцорам.

…Лоскутов отошел в сторонку, туда, где стояло другое заводское начальство – главный инженер, главный конструктор, главный технолог, парторг. С улыбкой спросил сразу у всех:

– Ну, как я говорил?

Липгарт молча показал большой палец. Парторг Маркин торопливо вставил свои пять копеек:

– Все отлично, товарищ директор. Как всегда, по делу.

– Добро, – кивнул Лоскутов и взял Липгарта под локоть: – Андрей Саныч, на минутку.

Отошли в сторону.

– Что я хотел тебе сказать… В общем, запускайся с легковой.

– В смысле? – Липгарту показалось, что он ослышался.

– В смысле официально. Не вечерами-ночами, а как надо. И людей бери столько, сколько надо. Завтра зайди ко мне, переговорим.

По-видимому, перемены на лице Главного не укрылись от глаз директора, потому что он широко заулыбался.

– Тише, тише, руку раздавишь… Чего ты так засиял-то? На какой стадии у тебя все?

– Эскизы и компоновка готовы, дальше мастер-модели.

– Хорошо выходит?

– Боюсь сглазить, Иван Кузьмич. Завтра все наработки возьму на доклад.

– Ну и добро, – кивнул Лоскутов. – А сейчас давай вон жену пригласи на танец, а то Аня уже небось забыла, как муж-то выглядит. Давай, давай. Данной мне властью приказываю отдыхать.

Он хлопнул Главного по плечу и отошел. Липгарт с улыбкой смотрел вслед директору.

* * *

Площадью перед заводоуправлением завладел танец. Аккордеонист играл без устали, чередуя медленные вальсы с быстрыми мелодиями. Под серым ноябрьским небом упоенно кружились пары под плавные звуки «Амурских волн» и «На сопках Маньчжурии», отплясывали «Барыню» и «Яблочко». Кое-кто из разгоряченных танцоров уже сбрасывали с плеч ватники и шинели.

Одетый в неизменное кожаное пальто Липгарт медленно пробирался сквозь веселую толпу, разыскивая взглядом жену. Он знал, что Анна Панкратьевна где-то здесь, несколько раз ему даже казалось, что он видел ее, но всякий раз оказывалось, что это не она. «Наваждение какое, – думал он, машинально отвечая на приветствия со всех сторон. – почему я не могу ее отыскать?» На мгновение ему показалось, что он остался один, без жены, и его охватил настоящий ужас.

Они поженились давно, в 1926-м. Ане тогда было двадцать четыре. «Поповна», как звали ее сверстники. Ее отцом был священник Панкратий Милославин, любимый и уважаемый прихожанами – сначала в Коломне, затем в Москве. Осенью 1919-го отец Панкратий, спасая большую семью от голода, подался в провинцию, в село Доброе Лебедянского уезда. В то время, когда село было занято белыми, отец Панкратий организовал благотворительный концерт для детского приюта. А после ухода белых быстро нашлись клеветники, обвинившие многодетного священника в… разврате и пьянстве. Местная ЧК долго разбираться не стала: «как неблагонадежного элемента и примазавшегося к советской власти, а также за участие в организации концерта» его сперва заключили в концлагерь, а затем расстреляли. В семье об этом, понятно, не говорили громко, но Аня об этом обстоятельстве рассказала, не стала таиться. Липгарт до сих пор помнил темный двор, где они стояли обнявшись, и еле слышные, шелестящие слова ему на ухо:

– Не буду от тебя я это скрывать. Поповна,

И его резкое, горячее возражение тогда. О чем тут думать? Да, на его инженерной карьере этот факт – брак с поповной, дочерью репрессированного, – сказаться мог вполне. Ну, не посадили бы, конечно, но на заметку вполне могли взять и на каком-то этапе

«притормозили» бы… Но карьера его никогда не заботила. Он любил и был счастлив. И то, что его избранница – из «опасной» семьи, его остановить не могло.

Аня была школьной учительницей, преподавала в младших классах. Познакомились на вечеринке, куда его пригласил за компанию соученик из «Бауманки» Андрей Орлин – теперь крупнейший советский двигателист, давно уже доктор наук и профессор. Пели, смеялись, танцевали под патефон. В этих развлечениях он не участвовал. Но черноглазую Аню приметил и – рискнул с ней заговорить. Сама Аня после, смеясь, говорила, что после того, как они поцеловались первый раз, она поняла, что любит его. Вот так, сразу.

Сколько они тогда гуляли по Москве! Как у всех молодых пар, у них в городе были свои любимые места, улицы и площади, много значившие для них. И он рассказывал Ане, как по этим улицам скоро побегут советские автомобили – лучшие в мире.

26 июля 1926-го в охотнорядском храме Параскевы Пятницы их обвенчали. Да, для этого тоже требовалось немалое мужество. Конечно, тогда за посещение храма еще так не карали, как потом, в 1930-х, но опять-таки – советскому инженеру такое публичное «отправление религиозных обрядов» могло аукнуться вполне серьезно. И то, что они сразу же крестили всех своих детей…

А потом был его первый автомобиль, который он посвятил ей, Ане. Легковой НАМИ-1, который конструировал Костя Шарапов. Он, Андрей Липгарт, был соавтором этого проекта. Возились над шасси во дворе дома в Дурасовском переулке. Где-то дома должна быть фотография: 1 мая 1927-го, и целая толпа НАМИшников, человек двенадцать, оседлала шасси своего первенца. За рулем Шарапов в нарядной белой шляпе, рядом он, Липгарт – в инженерной фуражке. Как же они были горды тогда! Первая советская серийная легковая машина! И не улучшенный дореволюционный «Русско-Балтийский», каким был «Промбронь» 1922 года, а своя, полностью оригинальная, более того – весьма прогрессивная конструкция. Андрей Александрович усмехнулся при воспоминании о том, как ликовал первое время, встречая на московских улицах свое творение —

«Примус», как быстро прозвали его шоферы из-за шипящего звука двигателя… А еще вспомнил, как во время первой поездки в Штаты в ответ на его увлеченный рассказ о конструкции НАМИ-1 один из боссов «Форда» Чарлз Соренсен хмуро проворчал:

«Сырая идея»…

Тут же помрачнел, подумав о судьбе Кости Шарапова. В 1930-х он сконструировал несколько двигателей, которые предполагалось использовать на грузовиках и автобусах, разработал подвеску для передних колес ГАЗ-А. Потом разругались с ним на почве того, что Шарапов оставил в НАТИ все выращенные им, Липгартом, кадры, не позволил их забрать к себе на ГАЗ. Да и по-человечески повел себя некрасиво: бросил беременную жену, когда выяснилось, что она – дочь «врага народа». А в апреле 1938-го и сам Шарапов был арестован, его затянуло в «заговор правых» в рядах ГУТАПа. Так и сидит с тех пор. Впрочем, сколько их, ранних советских автоконструкторов, были сметены жестоким десятилетием?

Например, «отец» первого советского тяжелого грузовика Я-3 Владимир Данилов – с 1932 года он работал помощником главного инженера ГАЗа по спецпроизводству, то есть курировал выпуск ГАЗом военной техники, а затем возглавлял техотдел. С Даниловым Липгарт не сработался, не сошлись они ни характерами, ни манерами работать, но цену Данилову как профессионалу Липгарт, конечно же, понимал. В марте 1938-го Данилова арестовали по ложному обвинению и, хотя срок пребывания во внутренней тюрьме ему засчитали в срок заключения, в день выхода на свободу, 17 марта 1941-го, с ним случился инсульт. Возвращаться на ГАЗ Данилову запретили, и он с трудом устроился на Борский стеклозавод, где и трудился по сей день.

А главный создатель первой советской полуторки АМО-Ф-15 Владимир Ципулин, внук легендарного городского головы Калуги Ивана Ципулина? Который лично вел свою машину по Красной площади 7 ноября 1924 года? А потом возглавлял техническое бюро Автостроя по проектированию и строительству ГАЗа, а в 1931–33 годах – его техотдел? С Ципулиным вместе ездили в Америку в 1930-м, потом он стал первым начальником Липгарта после его прихода на ГАЗ. Затем перешел в НАТИ, а оттуда в Главное автотракторное управление. Уже в 55-летнем возрасте построил уникальный гоночный автомобиль ГАЗ-ЦАКС. В ноябре 1937 года Ципулина арестовали по подозрению в шпионаже и через месяц расстреляли…

А его, Липгарта, будто Бог хранил все это время. Почему, для чего? Ведь фактов, за которые могли «привлечь», было хоть отбавляй, начиная хотя бы с социального происхождения. Немец, беспартийный, венчался с дочерью репрессированного священника, был в командировках в Германии, Италии и США… Но он ходил, словно заговоренный, даже в годы, когда людей вокруг косило косой. Для него 1930-е стали прежде всего годами учебы, копирования, понимания того, что автопром – не кустарщина, не ручная работа, а громадная индустрия. Конечно, ребята правы, часть его души есть и в полуторке, и в «эмке», но ведь в основе все это «форды». «Форды», в которые внесли много, очень много изменений и улучшений. Удел всех развивающихся стран – копирование, воспроизведение. Нет своих кадров, своих идей. Да, тогда не было, не хватало ни средств, ни времени. Во время командировок в Америку днями не вылезали с заводов, присматривались к тому, как работают конструкторы, инженеры, простые рабочие, в чем же секрет знаменитой фордовской системы. Но вот теперь, когда обозначился перелом в войне, когда Красная армия наступает на Украине, – разве не символично будет, что они сделают на ГАЗе принципиально новую, ни от кого не зависящую машину? Ничью не копию, более того – самую прогрессивную машину мира, которую через пару лет будут копировать в других странах? Ну, пусть никогда не сознаются в этом напрямую, но ведь все все поймут?

Да, конечно, как у всякой новации, у «Победы» будут свои критики и насмешники. Будут те, кто будет кивать на Америку, – мол, уж больно похожа на американские машины, не иначе как у них украли идею, тем более что предыдущие ГАЗовские модели – это, в общем-то, версии «Фордов». Будут те, кто станет недоумевать – а зачем нам вообще массовый легковой автомобиль для частного потребителя, до войны же обходились без него?.. Будут и откровенные недоброжелатели, которые будут топить, торпедировать проект. В принципе

Его окружали смеющиеся, радостные люди. И он снова испытал прилив гордости и радости за своих заводчан. Все-таки Лоскутов большой молодец. Обещал за сто дней – и сделал. Кто бы еще в стране смог возродить завод из ничего, из пепла?

…Он сам не заметил, как столкнулся в толпе со старшим сыном. Слава был в компании школьных друзей – все веселые, разгоряченные танцами. Они хором радостно поздоровались с Липгартом. Сын тут же заметил, что с отцом что-то не так.

– Пап, ты чего?

– Да вот маму никак найти не могу…

– Так вон же она, – удивился Слава и, обернувшись куда-то, заорал: – Мама! Ма-а-ам!

Но Андрей Александрович уже и сам углядел в толпе знакомое пальто. Анна Панкратьевна стояла вместе с подругами.

– Все, не ори, увидел. Я сам.

Проталкиваясь через толпу, он двинулся к жене. Почему-то все вокруг раздались, расступились, так что они оказались словно на сцене. И аккордеонист – кажется, кузовщик – мягко начал наигрывать давно знакомую мелодию и, улыбаясь, кивнул ему:

– Давайте, товарищ Главный! Ваш выход!

На какую-то секунду он смутился: все с улыбками смотрели на него, весь завод. И его Аня тоже, отвернувшись от подруг, оценивающе глядела на него. Как на танцах в середине 20-х, когда они были молодыми и влюбленными.

И тогда он неожиданно даже для себя самого запел:

Крутится, вертится шар голубой,

Крутится, вертится над головой,

Крутится, вертится, хочет упасть,

Кавалер барышню хочет украсть.

Щас подойду, обниму, украду,

Щас подойду, если не упаду,

К сердцу прижму, закручу, заверчу,

И с этой барышней в небо взлечу!

По мере того как он пел, как разворачивалась знакомая каждому песня из фильмов про Максима, лицо Анны Панкратьевны мягчело. А он подходил все ближе к жене, не обращая внимания на улыбки, столпившихся вокруг людей, на то, что ему подпевают и подхлопывают в такт. И на последнем куплете поклонился любимой, приглашая ее на танец. Аккордеонист яростно сдвинул меха, и полилась, полетела в сумрачное горьковское небо мелодия задорного городского вальса, окраинного, мещанского, но такого родного…

Кружились все: Липгарт с женой, юные фэзэушники, пригласившие девушек из зенитно-артиллерийского полка, нарядившиеся в «выходное» рабочие с женами, офицеры в парадных шинелях и обитатели Бусыгинских домов в своих шубах и пальто. Мелькали в толпе лица Самойлова и Лещука с женами, счастливо улыбающийся Лоскутов… И уже проталкивался, пробивался сквозь эту веселую толпу перевозбужденный парнишка в ватнике, сорванным от счастья голосом крича на ходу, как кричит любой вестник, первым узнавший хорошую новость:

– Товарищи, товарищи! Наши Киев взяли! Ура-а-а-а!!!

И общее «ура» грянуло, затопило и песню, и другие слова, и было слышно в этот миг далеко по всему Горькому, на улицах которого ликовали празднующие люди…

Глава 13

«Плоть» и «кровь» проекта

Горьковский автозавод, август 1944 года

В модельном цеху запахи стояли не такие, как в других помещениях завода. Здесь стойко, остро пахло свежим деревом, стружками и лаком, словно в столярке. И на первый взгляд можно было подумать, что это мастерская по производству игрушек. Во всяком случае, на это намекали две модели «Победы», с большим искусством выполненные в масштабе 1 к 4. Они стояли на столе, и работавшие в мастерской люди время от времени брали их в руки, пристально всматриваясь в тот или иной фрагмент кузова модели.

Но внимание любого вошедшего в первую очередь привлекали все-таки не эти небольшие «игрушки», а огромный, в натуральную величину деревянный макет «Победы», высившийся посреди цеха. Вокруг него и кипела основная работа. Один мастер, вздернув на лоб очки, возился с левой передней дверцей, другой заканчивал обработку решетки радиатора. Время от времени они перебрасывались краткими репликами или неторопливо брали с рабочего стола аккуратно разложенные на нем инструменты с названиями, понятными только посвященным, – малки, юстиры, ерунки, шерхебели…

Тихонько вошедший в цех Липгарт остановился в дверях, чтобы не отвлекать мастеров. С улыбкой смотрел на макет. Почти год прошел с того момента, как директор издал официальный приказ о начале работы над «Победой». Целый год! Много это или мало? Как часто бывает, что год пролетает, и, оборачиваясь назад, человек вздыхает с недоумением: будто и не было его. Будто вчера наряжали елку, поздравляли женщин с восьмым марта, выходили на первомайскую демонстрацию, прятались от летнего ливня… И вот уже целый год. А вглядеться в него, даже в самый быстро мелькнувший – сколько же уместится в эти триста шестьдесят пять дней и хорошего, и плохого, и обыденного, и возвышенного…

На протяжении 1944 года проект «Победа» был далеко не самым главным в жизни Горьковского автозавода. Фронт громыхал, рвался вперед, требовал новых и новых танков, самоходок, авиадвигателей, минометов, мин, снарядов к «Катюшам», колес к орудиям, грузовиков, походных кухонь – и все это давал возрожденный из пепла ГАЗ.

Именно на это в первую очередь бросались все силы. И все-таки Иван Кузьмич Лоскутов выделил в этих тяжелых военных буднях место под послевоенную мечту, ни на что не похожую «Победу». 10 января 1944 года был издан приказ об обеспечении постройки опытного образца новой легковой машины. Это значит, что проект официально начал обрастать плотью и кровью. Заводская бухгалтерия отсчитала нужные рубли и копейки, руководство подписало сметы, работа по новой легковой вышла из статуса «общественной деятельности» в ночное время, вписалась в планы и стала строго подотчетной.

На рубеже 1943-го и 1944-го, но когда – точно неизвестно, машина сменила индекс: ГАЗ-25 превратился в М-20. Во всяком случае, в приказе от 10 января 1944-го он именовался уже именно так. Сама по себе буква М шла от «шефа» Горьковского автозавода, наркома иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова. Отсюда и «эмка», предшественница «Победы» М-1. Но даже в заводских документах быстро возникла неразбериха: автомобиль звали то просто М-20, то ГАЗ-20, то

Эскизы, набросанные Вениамином Самойловым, уже в начале 1944-го можно было пощупать руками, повертеть в разные стороны. Начали с постройки небольших, в масштабе 1 к 4 (на других заводах строили обычно 1 к 5, но ГАЗовцы блюли старые «фордовские» традиции) деревянных и гипсовых моделей машины. Этим занимался мастер Лысюк. Параллельно продолжались поиски внешнего облика.

Самойловские эскизы понравились наркому Акопову, но он все же попросил сделать свой вариант заведующего лабораторией кузовов НАТИ Юрия Долматовского – признанного всеми рисовальщика автомобилей (его рубрикой «Наш автомобильный музей» в журнале «Техника – молодежи» и книгой «Беседы об автомобиле» будут потом зачитываться все советские мальчишки 1970-х). Долматовский сохранил самойловскую идею, но в целом его «Победа» получилась более «надутой» по бокам, с приподнятыми кверху фарами, другой решеткой радиатора и задними дверьми, открывавшимися против хода движения. Чем-то она напоминала предвоенные заднемоторные «Татры», которыми восхищался Долматовский…

Словом, проект тоже вполне интересный. Но на ГАЗе, понятное дело, он не понравился, тут уж вступила в силу профессиональная ревность – авторство внешности машины не должно уходить в московский институт, оно обязано остаться в Горьком! Надо думать, первую скрипку тут опять-таки сыграл Липгарт, чья неприязнь к НАТИ имела давние традиции и совершенно им не скрывалась.

Так, в большой докладной записке от 5 октября 1936-го он бичевал дирекцию института, не жалея эпитетов: «Руководство НАТИ, очевидно, и не рассчитывает включиться в нашу заводскую работу по конструированию объектов основного производства. Никаких подготовительных работ в этом направлении в НАТИ не ведется… Более того, руководство НАТИ избегает совместной работы с ГАЗом. Когда мы начали работать над М-1, то испытывали исключительную нужду в квалифицированных конструкторах, так как стаж людей, которыми мы располагали, исчислялся от нуля до одного года. Все наши попытки договориться о совместной работе оказались бесплодными и Институт остался в стороне от М-1».

Теперь же НАТИ, вероятно, почувствовав, что ГАЗовцы создают нечто по-настоящему эпохальное и революционное, стремился быть причастным к проекту «Победа». Видимо, по настоянию наркомата на ГАЗе переоформили малый макет машины «под Долматовского», но его варианту все-таки не суждено было стать окончательным. Вениамин Самойлов создал третий вариант внешности машины, фактически версию первого, которая в итоге и стала основной. Фары теперь подняли еще выше и разнесли по краям кузова, а на лбу «Победы» – вероятно, не без влияния «Нэш-Амбассадор» 1942 года – возник элегантный никелированный «частокол», который уже у водителей получит прозвище тельняшки. Последнее слово в облике машины осталось за заводчанами.

Правда, Долматовский летом 1944-го еще какое-то время продолжал бомбардировать ГАЗ предложениями по улучшению дизайна (впрочем, это слово тогда не употреблялось) будущей «Победы». Он настаивал на том, чтобы «спине» машины был придан легкий изгиб, что улучшило бы обзорность назад и увеличило объем багажника. Это был первый шаг к полноценному трехобъемному седану, которые тогда не производились ни американскими, ни европейскими автофирмами. Но тогда теоретические выкладки Долматовского так и остались теорией.

На сохранившихся фотографиях Липгарт и Кириллов – с той самой, первой, малой моделью будущей «Победы» в руках. Отчетливо видно, что сбоку по кузову идет заметный молдинг – хромированная декоративная полоса, украшавшая кузов и придававшая ему визуально более стремительный облик. Но к августу 44-го от этой детали отказались, видимо, чтобы удешевить производство машины. А потом малую модель превратили в большую – на этот раз макет в натуральную величину. Внешне это стала уже вполне полноценная «Победа», но сделанная… из ольхи. И как же она вкусно пахла свежеструганым и свежепокрашенным деревом!

Уже сама по себе постройка деревянной модели автомобиля в натуральную величину оказалась новаторством для советского автопрома. До войны кузовную оснастку за огромные деньги заказывали в США. Например, кузов лимузина ЗИС-101 целиком спроектировала компания «Бадд» из Филадельфии. Стоило это удовольствие полмиллиона долларов и заняло 16 месяцев. Понятно, что сейчас ни таких денег, ни такого времени ни у кого не имелось. Не имелось и желания опять что-то покупать за границей. Зато было желание сделать своими силами и – лучше!

Мастера кузовного цеха, Лысюк и Роженков, наконец заметили Главного. Неторопливо, степенно оторвались от работы, вытерли руки о синие халаты. Андрей Александрович тепло поздоровался с обоими рабочими. Модельщик – профессия редкая и ценимая в автопроме. «Золотые руки» – это о них. От того, настолько точно, филигранно будет выполнена модель будущей машины, зависит внешний облик будущего серийного автомобиля.

– Ну, как у нас дела?

– Работаем, Андрей Александрович, – степенно отозвался Лысюк, сдвигая на лоб очки. – Может, за рулем желаете посидеть? Я только что переднюю дверь закончил.

– Ну давайте, – засмеялся Липгарт.

Хорошо смазанная передняя дверь открылась беззвучно, без скрипа. Внутри модели – переднее сиденье, руль и даже некое подобие панели приборов. Во всяком случае, можно сесть, положить руки на рулевое колесо и представить себя водителем будущей «Победы». Можно даже опустить стекло в передней двери! А вот задних дверей нет, вернее, они представляют собой единое целое с кузовом. Да и с числом окон на боковине пока не определились: по левому борту деревянной машины два окна, по правому – три, и Липгарт, Кириллов, Сорочкин и Самойлов подолгу ходят кругом, прикидывают плюсы и минусы той или иной схемы. Но Главный уже склонялся к тому, что по бокам «Победы» будут два окна, а не три. Третье окошко, конечно, добавляет в салоне света и вообще создает ощущение более «статусной» машины, визуально удлиняет ее. Зато отсутствие этого окошка придаст кузову дополнительную прочность, да и двери машины, что передняя, что задняя, будут несколько шире. Уже на этом, макетном этапе, Липгарт понимал, насколько машина удобнее предшественницы. Благодаря тому, что кузов «вобрал в себя» крылья, ширину передних сидений удалось увеличить на тридцать сантиметров, а задних – на девять. И это при том, что сама «Победа» уже «эмки» на семь с половиной сантиметров.

Захотелось похулиганить, нажать педаль акселератора, крутануть руль. Но вместо этого он только провел пальцами по запудренному деревянной пылью оконному стеклу, вставленному в лобовую раму. Рабочие усмехнулись.

– Самим-то как? – с улыбкой спросил Главный сквозь опущенное боковое окно.

– Да что говорить, товарищ Главный, – отозвался Роженков. – Машина знатная. А когда поедет, ей вообще цены не будет.

Посмеялись.

Осторожно выбравшись из душно пахнущих деревом и лаком недр макета, Липгарт аккуратно прикрыл переднюю дверь. Подумал, что уже сам

Ну а дальше – епархия начальника экспериментального цеха, Иллариона Григорьевича Сторожко. Это с ним Липгарт геройствовал в налетные июньские дни 1943-го на антресолях, где был оборудован тогда пункт связи со штабом обороны завода. Сторожко поручено преобразовать деревянный макет в первый ходовой образец. Для этого делается мастер-модель, по которой вручную изготавливаются все детали будущей машины. Пока все это «на коленке», кустарно – с опытными образцами всегда так, да и не в состоянии работающая на войну промышленность обеспечить создателей новой легковой всем тем, о чем им мечтается. Это дело победного будущего…

Работа по оформлению внутреннего интерьера машины пока не началась. Только в январе 1945-го создадут специальную лабораторию по разработке салона «Победы». На первых экземплярах все, что внутри, будет «с бору по сосенке», снятое с лендлизовских легковых машин, стоящих в гараже ГАЗа. Главное, чтобы работало и чтобы складывалось «общее впечатление». Дальше все эти детали будут триста раз изменены, испытаны, уточнены, нарисованы в цвете на красивых планшетах и лягут на стол наркома – на утверждение и подпись…

Год… Целый год, в который уложилось желание сделать свое, лучшее, не похожее ни на что. И уже в августе 44-го каждый, кто видел макет будущей «Победы», мог воочию убедиться: да, здесь на глазах рождается машина, которой еще не видел мир!

Глава 14

«Мы тоже не должны ни от кого зависеть!»

Горьковский автозавод, сентябрь 1944 года

Всю первую половину дня Лещук работал не разгибаясь: ГАЗ-51 выходил на финишную прямую, и славившийся жестким, настырным характером Косткин подгонял свою группу в хвост и в гриву. Глушитель для «Победы» уже давно сдали, и, хотя Виталий на этот раз ждал одобрения от Главного, его снова не последовало. Это грызло изнутри, копились досада, раздражение, хотя одновременно он ликовал: ведь все-таки работал, работал над «Победой»! Чтобы как-то справиться с противоречивыми чувствами, отвлечься, он всю душу вкладывал в пришедшую ему в голову новую идею – плавающего автомобиля для армии. Весь 44-й наши войска форсировали водные преграды, а автомобилей-амфибий собственного производства у нас не было, только ленд-лизовские «Форд-ГПА» на шасси «Виллисов». Тогда и родилась лежащая на поверхности мысль: а почему бы не сделать такой же на базе нашего вездехода ГАЗ-67?

Идея по-настоящему увлекла его. К тому же вдохновляла сказанная Липгартом фраза о «своей машине», которая ждет каждого конструктора. А вдруг та самая машина – это его амфибия? И он засиживался допоздна, просиживал ночи за столом Витьки, исписывая страницы общей тетради лихорадочными, наползавшими друг на друга строками соображений по поводу нового проекта…

Маше он рассказал, в чем дело, только после месяца ее настойчивых беспокойных просьб. К его удивлению, никакого энтузиазма у жены его рассказ не вызвал. Маша сказала, что лучше бы он занялся проектом, который может пойти в массовую серию, а не узкоспециальной машиной, которая будет нужна только армии. Это замечание разозлило его, и они поссорились. Кончилось все плохо – у жены подскочило давление, случился нервный приступ, и все соседки по коммуналке сбежались ее успокаивать.

После этого он уже не делился с женой своими мыслями по поводу работы. Трудился молча. Где-то когда-то он читал или слышал, что художника должна вести вперед его безумная мечта, и не имеет значения, осуществится она или нет. Важен сам порыв. Таким порывом была теперь его амфибия.

…Работая, он поглядывал поверх кульмана на Косткина, шефа его группы. Сосредоточенный, почти всегда хмурый, Косткин разговаривал с ним всегда сухо и отрывисто. Это задевало Лещука, хотя он и старался сдерживаться: ссориться с Косткиным не нужно, возможно, он поможет как-то продвинуть его проект автомобиля-амфибии. К тому же парторг КЭО. Но сегодня он все-таки задаст Косткину беспокоящий его вопрос. Нужно только выбрать момент.

Момент наступил, когда Косткин отвлекся от чертежа и чинил перочинным ножиком карандаш. Чтобы обратить на себя внимание, Виталий кашлянул пару раз

– Какой-то вопрос?

– Да… Я хотел узнать, довольны ли вы моей работой.

– Что-о? – недоуменно протянул Косткин.

– Мне важно знать ваше мнение о качестве моей работы в группе. Она вас устраивает?

– Почему вдруг такой… странный вопрос?

– Ну, почему странный? – заторопился Лещук. – Я же передал вам столько своих предложений по проекту. Помните? Большая тетрадь…

Косткин сморщился, но тут же его лицо разгладилось:

– А, да-да… Послушайте, вы талантливый человек, и ваши предложения обязательно найдут себе применение…

Лицо Лещука просияло. Наконец-то! Надо пользоваться моментом, брать быка за рога.

– …а еще у меня есть соображения по конструкции автомобиля-амфибии для армии, – зачастил он. – Понимаете, ленд-лизовский «Форд ГПА» далеко не идеален, к тому же их мало, а наш ГАЗ-67…

– А вашей работой я вполне доволен, – не слушая, оборвал его Косткин.

Несмотря на то, что его перебили, Лещук заулыбался.

– Правда?

– Ну мы же не девушки, чтобы комплименты друг другу отвешивать.

Лицо Лещука порозовело от волнения. Он судорожно выдохнул.

– Спасибо… Вы даже не представляете, как для меня это важно. Андрей Александрович оказал мне большое доверие, поручив работу над глушителем, но, понимаете, чтобы дорасти до своей машины, нужна практика, и в вашей группе я просто чувствую, как совершенствуюсь, расту над собой…

– Очень, очень рад за вас, товарищ Лещук, – нетерпеливо кивнул Косткин, демонстративно возвращаясь к работе.

– Так я занесу вам свои выкладки по амфибии? Косткин медленно перевел взгляд на застывшего рядом Лещука. Все-таки он неподражаем, этот Виталий Ольгердович. Он впервые мысленно произнес это вычурное имя-отчество с едкой издевкой. Неужели он всерьез считает себя крупным талантом?

Нельзя же быть таким идиотом!

Но тут же Косткин вспомнил разговор с Липгартом, когда Главный просил его взять Лещука в группу по ГАЗ-51. Мог бы и приказать, но – просил. Мол, ставить на человеке крест рано, да и жизненные обстоятельства у него нелегкие. А просьба Главного на ГАЗе ценилась даже выше, чем его приказ.

– Само собой, – улыбнулся Косткин. Лещук отошел, сияя.

Слышавшие диалог коллеги сочувственно смотрели на Косткина. Тот, тяжело вздохнув, вернулся к работе…

Глава 15

Первая «рукопись» машины

Горьковский автозавод, 5 ноября 1944 года

– Чур, не подглядывать, – раздался лукавый голос мужа.

– Да я захотела бы – не смогла, ты ж каким-то морским узлом мне затянул. Скоро уже?

– Все, пришли.

Она почувствовала пальцы мужа на затылке – он явно собирался развязать узел, но потом передумал.

– Только не придирайся сильно, ладно? – Голос Липгарта звучал просительно. – Кузов отбивали вручную, варили тоже из чего могли. Для самой первой это нормально.

– Да снимай ты уже, – засмеялась Анна Панкратьевна.

– Внимание… Алле-оп.

Липгарт жестом фокусника распустил узел платка, сдернул его с глаз жены, одновременно включая электричество. Вспыхнули несколько лампочек под потолком экспериментального цеха. А Анна Панкратьевна замерла в изумлении, рассматривая серый автомобиль, стоявший посреди обычного гаражного пейзажа из пятен масла, обрывков тряпок на полу и канистр с бензином.

– Ну как? – тихо произнес муж.

– Андрюша… Она такая красивая. Чем-то на американские машины похожа, которые у тебя в журналах.

Липгарт, смеясь, подошел к «Победе».

– Эээ, дарагая, зачем абижаешь, да? – с «грузинским акцентом» произнес он и провел рукой по передним и задним бокам машины. – У американских машин вот тут и вот тут складки свисают, лишний жирок. А у нас все ровно, гладенько, единый объем… – Он помолчал и, глядя на жену, добавил: – Я еще никому ее не показывал. Тебе первой.

– Ну, ее же видели те, кто собирал? – улыбнулась Анна Панкратьевна.

– А я их сразу же ослепил, чтобы не сделали больше ничего в том же духе.

Улыбнувшись шутке, жена медленно пошла вокруг машины. Коснулась рукой крышки багажника, потрогала пальцем блестящие надписи «Автозавод» и «имени Молотова», украшавшие боковины капота. Конечно, вблизи было видно, что кузов словно сшит из маленьких фрагментов металла, хотя швы по возможности старались «замазать». И тем не менее это был уже не макет, не большая игрушка, а живой, настоящий автомобиль, готовый сорваться с места.

– Я всегда хотела понять одно – и как ты их видишь? Сразу или в деталях?

– Да ну, я-то тут при чем? – махнул рукой Липгарт. – Шасси – это Толя, кузов – Юра, Саша, Веня… – Он усмехнулся. – Представляешь, уже когда все готово было, прибегает Джон, красный как рак, русский от волнения забыл… «It’s terrible! It’s awful!» Выяснилось, что боковина на протяженном отрезке получила скругление переменного радиуса…

– Что? – наморщив лоб, спросила жена.

– Короче, под определенным углом передние крылья бликовали, и это давало визуальный эффект мятой бумаги. А он углядел и исправил.

– Но без тебя-то они все это… не склеили бы?

– Ну почему? Склеили бы. Лет через десять и перед этим поубивав друг друга. Хочешь посидеть?

– А можно? – робко спросила Анна Панкратьевна.

Вместо ответа Андрей Александрович приглашающе распахнул дверь с пассажирской стороны и, усадив в салон жену, сам уселся за руль.

Внутри новенькой «Победы» было холодно, пахло сложным, пока еще островатым, необжитым металлом, пластмассой, тканевой обивкой. Анна Панкратьевна с интересом озиралась по сторонам, трогала рукой панель приборов, потолок, ткань сиденья. Главный с улыбкой наблюдал за ней.

– Ну как, удобно?

– Господи, да роскошно прямо. Сидишь, как на диване… Только радио нет.

Липгарт в притворном ужасе схватился за голову:

– Елки-палки, про радио-то забыли! Все, вылезай, запороли работу… – Он переждал смех и добавил: – На экспортную радио поставим.

– А она и на экспорт пойдет?

– Конечно. Чтоб они там все сдохли от зависти. После паузы Анна Панкратьевна тихо произнесла:

– Андрюша.

– М? – вопросительно откликнулся он.

– А правду говорят, что она… ну, самая передовая по конструкции в мире? Что ни в одной стране такой нет?

– Ну я же обещал сделать для тебя самую лучшую, – шутливо начал Липгарт, но, увидев, что жена спрашивает всерьез, тихо добавил: – Да, правда.

– Сам ее завтра поведешь?

– Конечно.

– И на демонстрации? Липгарт кивнул.

Анна Панкратьевна еще раз ласково прикоснулась к панели машины, погладила руль, сжимавшие руль пальцы мужа. Тот серьезно смотрел на нее.

– Хочешь один с ней побыть?

– Да ну что ты, нет, конечно, – возразил он, но так ненатурально, что она рассмеялась.

– Я просто много лет тебя знаю. Ладно уж, оставайся. Я домой, ужином займусь. Только ночевать приходи сегодня, хорошо?

– Само собой, – с улыбкой отозвался Липгарт. Они поцеловались. Анна Панкратьевна вышла из машины, аккуратно прикрыв за собой дверь, и пошла к выходу из цеха. В дверях она остановилась и помахала ему, он, высунувшись из окна, помахал в ответ.

Оставшись один, он откинулся на спинку сиденья. Умница, поняла, что ему нужно провести последнюю рекогносцировку. В армии есть железное правило – перед решающим наступлением поле предстоящего боя осматривает командир. Если идет в атаку рота – комроты, полк – комполка, а если наступает дивизия или вся армия – то командир дивизии и командующий армией лично месят грязь или снег на переднем краю, вглядываются через бинокли в позиции противника. Завтра твоим солдатам здесь наступать, отдавать жизни, рвать зубами победу у врага. Значит, их командир должен сам провести рекогносцировку, своими глазами увидеть местность, где все это будет происходить. Мало ли что.

Так и с машиной. Завтра «Победа» впервые выедет из гаража, завтра ее увидят посторонние люди. Сначала на заводе, потом в городе, на площади Челюскинцев. И, конечно, поведет ее главный конструктор. Но еще раз проверить, пощупать, понюхать – все ли в порядке? – перед решающим наступлением он обязан. Ведь случись что, и вся ответственность на нем…

Внимательный взгляд Главного заскользил по панели приборов, потолку, плафону лампочки на потолке, зеркалу заднего вида. Вышел из-за руля, посидел на заднем сиденье – завтра на нем проедутся первые пассажиры. По очереди открыл передние и задние дверцы, крышку багажника, захлопнул. Снова открыл и снова захлопнул. Поднял капот и минут пять копался в новеньком, чистеньком еще двигателе. Тщательно осмотрел колеса…

Все было в порядке. Липгарт опустил капот, и эхо под потолком гулко откликнулось на хлопок. На минуту ему показалось, что «Победа» доверчиво наблюдает за действиями своего создателя. Он ласково погладил ее по капоту. Давно ли ты была просто мечтой, докладом в наркомате? А потом – ночными рисунками Вени Самойлова? А потом – макетом, который можно вертеть в руках? Стало грустно. Такую же грусть испытывает писатель, ставя последнюю точку в романе. Все, больше в сюжете ничего не исправишь, дело сделано. Книга уже не принадлежит тебе, она уходит в издательство и дальше живет

Он усмехнулся. Конечно же, автомобиль – не книга, и стоящая перед ним «Победа» – это только первая «рукопись», сборная солянка из всего, что только можно. Сколько еще будет в нее внесено изменений! Но все-таки главная, основная работа завершена. Машина, ни на что не похожая, целиком и полностью наша, более того – самая передовая в мире машина сделана. Вот она, стоит перед ним, ее можно завести и поехать куда хочешь. Сделали! Несмотря на адские бомбежки ГАЗа, нехватку всего, что только можно, обиды родных и сожженные безвозвратно нервы… Сколько же радости доставит людям эта машина!

И на мгновение эта чисто мальчишеская радость захлестнула и его самого.

Глава 16

Из цеха на свет

Горьковский автозавод, 6 ноября 1944 года

Перед закрытыми дверьми экспериментального цеха толпились люди. Отдельно тихо беседовало между собой заводское и городское начальство – первый секретарь обкома Михаил Иванович Родионов, председатель облисполкома Владимир Евсеевич Педьев, директор Лоскутов. Взволнованно переговаривались о чем-то члены конструкторской группы. Только на лице как обычно непроницаемого Кригера ничего прочесть было невозможно.

Еще дальше толпились те, чьими руками была сделана «Победа» – кузовщики, макетчики, двигателисты, сварщики, токари. Они волновались не меньше инженеров. И там же, придерживая за плечи младших детей, стояла Анна Панкратьевна. В этой толпе она была одной из тех, которым уже посчастливилось видеть «Победу» вблизи. Но в движении ее не видел еще никто и никогда.

…Андрей Александрович снова остался один. С утра, конечно, еще раз облазил машину с крыши до днища и теперь, выпроводив помощников, сидел в одиночестве, поглаживая руль. С улицы, из-за закрытых створок гаражных ворот доносился сдержанный, нетерпеливый гул людских голосов. Он бросил взгляд на часы – оставалось полминуты.

Ну что же, пора.

Пальцы сжали ключ в замке зажигания, повернули. И тут же раздался утробный рокот мотора. Машина задрожала – бодро, уверенно. Будто ожила

– Ну что, моя хорошая, с Богом. Поехали, – тихо сказал Липгарт «Победе» и коротко посигналил. Это был знак для тех, кто должен был открыть ворота.

* * *

Рабочие торопливо отвалили в сторону створки ворот.

В темной утробе цеха вспыхнули фары. Словно машина раскрыла глаза. И тут же взревел погромче двигатель. Раздались аплодисменты, и самая первая

«Победа» выехала из цеха на свет, навстречу людям… Хлопали по-разному. Начальство – обрадованно

и изумленно. Рабочие – от всей души, широко улыбаясь. Создатели машины аплодировали растроганно, переглядываясь между собой, Сорочкин даже вытер уголки глаз. А на замкнутом лице Кригера многие впервые заметили улыбку.

Хлопал и Вениамин Самойлов. Вот он, его рисунок, едет по мокрому от вчерашнего дождя заводскому асфальту. Рычит мотором. Какое же это удивительное чувство – видеть свой замысел, свою идею в действии! И он улыбался, провожая «Победу» глазами.

Виталий Лещук стоял среди рабочих. Тоже аплодировал и пристально следил глазами за удалявшейся серой машиной. Это его глушитель стоял на ней. Его личная, персональная деталь, которую ему доверили. Вернее, глушитель-то был от ГАЗ-51, но как его разместить на «Победе», придумал он. И оправдал возложенное на него доверие…

Чуть в стороне обнимала визжащих от восторга детей Анна Панкратьевна. Ирочка просто прыгала на месте, не скрывали восхищения Сергей и Лена. А Слава, как старший, вел себя более солидно, но по всему было видно, как он рад за отца и горд его новой работой.

«Победа» кружила вокруг, словно радуясь тому, что может наконец размять мускулы. Водитель то поддавал газу, то сбрасывал скорость, круто закладывал руль из стороны в сторону.

А стоящие поодаль черные «эмки» директора завода и первого секретаря обкома выглядели на фоне новой машины как настоящие экспонаты из прошлого…

* * *

Импровизированный праздничный ужин проходил весело, дружно, хмельно и вкусно. В воздухе висел папиросный дым, на столе вперемешку громоздились тарелки и полупустые бутылки. Липгарт, по обыкновению, пил лимонад – о том, что Главный выпивает лишь на Новый год и лишь бокал шампанского, знали все. А на американском патефоне вовсю крутилась веселая «Чаттануга-Чу-Чу»» оркестра Гленна Миллера, привезенная Джоном Боттингом из Мехико.

Сорочкин, стоя с рюмкой в руках, со смехом пытался договорить тост:

– …Товарищи, дайте же мне наконец закончить! Вот, и я очень хорошо помню, как за этим столом у меня родился тост – за «Победу». А Андрей Саныч уточняет: за нашу «Победу» … И вот сегодня это уже не просто тост, а действительность. И ей мы обязаны таланту нашего любимого главного конструктора Андрея Александровича Липгарта! За нашу «Победу», ура!

– Ур-р-а-а-а! – дружно отозвались все, чокаясь.

– Алаверды! Алаверды, Андрей Саныч! – не вполне твердо, но воодушевленно воскликнул Сорочкин, обращаясь к Липгарту. Тот, улыбаясь, встал со своим стаканом лимонада в руках. Общий гул стих. Все, кто сидел за столом – Ростислав, Анна Панкратьевна, конструкторская группа, Лоскутов – смотрели сейчас на Главного.

– Ребята, мы все тут как киношники, – произнес он, немного помолчав. – Если не будет сценария и не придет режиссер, вы годами будете стоять и курить. Но и режиссер без вас будет сидеть дома и читать сценарий. Поэтому – за вас и будьте здоровы! Все расхохотались, начали чокаться. «Чаттануга-Чу-Чу» закончилась. Кригер одобрительно кивнул Боттингу:

– Джон, спасибо за пластинку, здорово!

– For your pleasure straight from Mexico, – радушно отозвался Боттинг и попросил: – А сейчас можно что-нибудь наше, русское?

Фразе никто не удивился. Джон, перебравшийся в СССР в 1939-м после участия в Гражданской войне в Испании на стороне республиканцев, давно и прочно обожал все русское – кухню, литературу, язык, песни. И не случайно именно он во второй половине 1950-х станет автором английского текста к легендарной песне «Подмосковные вечера»…

Подчиняясь взгляду матери, Ростислав поднялся с места, подошел к патефону и, некоторое время поточив о радиаторную батарею затупившуюся иголку, поставил новую пластинку.

В доме Липгартов часто крутили привезенные отцом из Америки пластинки Шаляпина, Петра Лещенко, Вертинского. Но сейчас в комнате зазвучал «Синенький скромный платочек» в исполнении Клавдии Шульженко.

Все присутствующие помнили этот вальс еще с довоенных лет. Но теперь у него был другой текст, с упоминанием «страды боевой» и пулеметчика. И сидящие за столом примолкли. Вместе с напевным вальсом в дом словно вошли мысли о тех, кто сейчас был далеко от Горького – на фронте.

Это уже был не тот фронт, что три и даже два года назад. Красные стрелки на большой карте у здания заводоуправления сдвинулись уже далеко вперед. Но все равно каждый день уходили на запад эшелоны с новобранцами, а в

Липгарт наполнил рюмку Анны Панкратьевны ее любимым кагором «Узбекистон», обвел примолкших коллег глазами:

– Давайте за то, чтобы все вернулись. Эта машина – для них… За Победу. Общую.

* * *

…Еще через три часа директор и главный конструктор ГАЗа стояли вдвоем на загроможденной грязной посудой кухне. Веселый гул голосов доносился приглушенно, издали. А здесь было тихо и тянуло ноябрьской пасмурной свежестью из форточки.

– …В общем, по гамбургскому счету ты сам доволен?

Андрей Александрович вздохнул, помял рукой лицо.

– Ты знаешь, у меня такое ощущение, что за эти месяцы глаз замылился. Сейчас нужно какое-то время… Остыть, со стороны посмотреть. Глушитель ни черта не годится, сажей забился за день. – Он досадливо поморщился: и ведь доверился Лещуку… А все Кригер с его добротой! – Цвет невыигрышный. Надо попробовать сочетание двух цветов. Но одно знаю точно, Иван Кузьмич: нужен второй двигатель. Четырехцилиндровый.

– Зачем? – коротко осведомился Лоскутов.

– Дешевле и проще в производстве, но главное – экономичнее. «Четверка» будет есть десять литров на сто километров. «Шестерка» сейчас ест пятнадцать.

– Ты думаешь, на этом основании машину могут зарубить? – осторожно предположил Лоскутов.

– Не знаю. Но нутром чую, что подстраховаться надо. Я сразу два варианта Акопову предлагал, он тогда сказал – не надо, запускайся с «шестеркой». Но Акопов высоко сидит, далеко глядит, а мы-то с тобой на месте. Это как Суворов говорил: я командую вправо, ты на месте видишь, что нужно влево – меня не слушай… Вопрос экономии на первый план вылезет, вот попомни мое слово.

– Ничего себе подстраховка… – недовольно протянул директор. – Еще один мотор, еще один цикл испытаний…

– Ну как «еще один», – пожал плечами Липгарт. – Два цилиндра убрать, картер штампануть заново, валы перековать, головку и блок перелить. Пока из чугуна, в серию дадим алюминий. Вот и все. Мозохин и Шнейдер все сделают.

– А если потом выяснится, что и с одной «шестеркой» все было бы в порядке?

– Ну, вот тогда и сделаешь оргвыводы. А пока разреши сделать вариант с «четверкой».

Директор раздраженно постучал пальцами по оконному стеклу.

– Слушай, а раньше ты никак не мог свое мнение перед наркомом отстоять? На стадии, так сказать, проектирования?

– Иван Кузьмич, иногда ошибаются даже очень талантливые люди, – полушутливо отозвался Липгарт. – Вот как я.

– А если ты и сейчас ошибаешься?

– Сейчас – точно нет. Без дураков… Ну вот скажут на смотринах в Кремле – хорошая машина, вот только одна беда: жрет много. И что мы ее тогда, на металл порежем? – Липгарт помолчал и тихо попросил: – Выручай, Иван Кузьмич.

Лоскутов отозвался долгим тяжелым взглядом.

– Да мне не привыкать…

* * *

…Стоял жаркий июль 1941-го. Уже месяц как бушевала война. Горький находился в глубоком тылу, и на него пока не сыпались бомбы с немецких самолетов. Но то, что прежняя жизнь закончилась бесповоротно, поняли уже все. Каждый день с вокзала уходили поезда, увозя новых призывников, военкоматы осаждали добровольцы, по улицам лязгали гусеницами новенькие «тридцатьчетверки», которые уже месяц как выпускал завод «Красное Сормово». А на товарной станции ночами на платформы грузили другую военную продукцию горьковчан – от подводных лодок «Малютка» и истребителей ЛаГГ-3 до парашютов, палаток и обуви…

Директор ГАЗа работал за столом с документами. Всего чуть больше месяца назад прошло в этом кабинете самое короткое совещание за всю его историю. Повторили то, что постановил митинг у проходной: завод переходит на круглосуточный график, две смены по двенадцать часов. Самого Лоскутова новость о начале войны застала… в реке, во время купанья. Воскресенье же! То воскресенье надолго стало последним выходным днем…

В первый же день войны партком и завком комсомола начали осаждать сотни желающих уйти на фронт добровольцами. Заявления писали на чем угодно – оторванных от газет полосках бумаги, бланках нарядов. Лоскутов отчетливо помнил, как секретарь завкома комсомола показал ему одно такое заявление: «От работницы-комсомолки теплоэлектроцентрали Воробьевой Антонины Яковлевны. Прошу зачислить меня в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Два моих старших брата служат в РККА, отец подал заявление о добровольном зачислении его на фронт. Вся моя семья держит в руках винтовки. Я не хочу отставать от братьев и отца, я желаю грудью встать на защиту Родины. Будем бить врага всей семьей».

Сколько таких добровольцев и доброволиц дал ГАЗ фронту! Многие были награждены орденами и медалями за доблесть на поле боя. В легенду вошло имя гвардии красноармейца Юрия Смирнова, который, попав в плен, не выдал военной тайны, был замучен гитлеровцами и посмертно стал Героем Советского Союза. До того, как уйти на фронт, он трудился на ГАЗе…

А те, для кого фронтом стал родной завод, работали буквально на износ. Все комсомольцы ГАЗа стали «двухсотниками», то есть решили давать не меньше двухсот процентов плана. Многие осваивали смежные профессии, становились многостаночниками. В спешно созданных стахановских школах опытные рабочие передавали мастерство новичкам – недавним выпускникам фабрично-заводских училищ, домохозяйкам, подросткам.

На столе коротко затрещал телефон внутренней связи. Сняв трубку, Лоскутов услышал взволнованный голос секретарши. Визитер, который вошел в приемную, действительно был на заводе нечастым гостем. И его появление ничего хорошего не предвещало.

– Зови, – кратко ответил директор, вешая трубку.

Начальник областного управления Наркомата госбезопасности капитан ГБ Питовранов был вызывающе молод даже на фоне молодых управленцев предвоенного времени – ему было всего двадцать шесть. Рослый черноволосый красавец, которому очень шла ладная форма с тремя «шпалами» в краповых петлицах. Войдя в кабинет, он по-военному прищелкнул каблуками сапог.

– Здравствуйте, товарищ директор.

– Здравствуйте, товарищ капитан, – отозвался Лоскутов, вставая из-за стола и пожимая руку Питовранову. – Чем обязан?

– Есть распоряжение насчет ваших сотрудников Липгарта А. А. и Кригера А. М. Как лиц немецкой национальности – в двадцать четыре часа в Казахстан вместе с семьями.

– Что-о-о? – протянул Лоскутов.

– Сами понимаете, инициатива не моя, – развел руками Питовранов. – На основании распоряжения наркома. Так что…

На несколько мгновений Иван Кузьмич застыл, затем решительно повернулся к столу, снял трубку телефона, одновременно указывая Питовранову на стул. Тот уселся с недоуменным видом.

– Личные дела Липгарта и Кригера быстро ко мне.

Трубка легла на рычаг. Лоскутов не спеша отошел к окну, посмотрел во двор, где сотрудники КЭО отрабатывали на мешках штыковые удары – с началом войны для всех сотрудников были введены курсы боевой подготовки.

– Иван Кузьмич, я понимаю ваши чувства, но… – начал было Питовранов.

– Евгений Петрович, – спокойно, не глядя на визитера, прервал его Лоскутов, – у меня там на столе три постановления Государственного Комитета Обороны.

– Я не вполне понимаю… – протянул Питовранов.

– …и решить эту задачу могут два человека, – спокойно договорил Лоскутов, глядя в окно. – Упомянутые вами Липгарт и Кригер.

На лице молодого капитана ГБ отобразилось замешательство.

– А… другие эту задачу решить не могут? – протянул он.

– Могут, – кивнул Лоскутов. – Только времени на это у них уйдет втрое больше, правительственное задание будет сорвано… – он взглянул на Питовранова, – …а не обеспечившие выполнение понесут наказание по законам военного времени. В том числе и те, кто лишил завод бесценных специалистов.

– Я не понял, вы мне что – угрожаете? – Голос начальника облуправления стал жестким.

– Ну что вы, – примирительно отозвался директор. – Просто предлагаю вместе найти решение вопроса.

Раздался стук в дверь. Секретарша молча положила на стол директора две папки с личными делами и тут же вышла. Питовранов непонимающе смотрел на Лоскутова.

– И как именно?

– Ну, вы же знаете… – Лоскутов взял со стола папку, помахал ей в воздухе. – Было бы личное дело, а погубить человека на его основании можно всегда. Или спасти.

Он раскрыл дело. К первой странице была приколота крупная фотография Липгарта.

Питовранов, помедлив, взял вторую папку, раскрыл и увидел снимок человека со сдержанным, замкнутым лицом. Ниже было крупно написано: «Анатолий Маврикиевич Кригер».

Некоторое время в кабинете стояла тишина. Слышался только шелест переворачиваемых страниц.

Наконец Лоскутов неторопливо проговорил:

– Ну вот посмотрите. Мать Липгарта, Адель Армандовна, урожденная Пельтцер. До революции – голландскоподданная.

– А у Кригера – бабушка русская… – произнес Питовранов, листая дело. – И вот копия документов матери… Православная.

– Ну вот видите, как хорошо, – кивнул Лоскутов. – То есть Липгарт у нас, получается, кто по матери?

– Голландец… – неуверенно протянул Питовранов.

– А Кригер так и вовсе русский. Никакие они не немцы. И в Казахстан высылать попросту некого. Правильно?

После длинной паузы Питовранов медленно закрыл дело и встал.

– Я рад, что мы так быстро нашли решение вопроса, товарищ директор, – официальным тоном произнес он.

Лицо Лоскутова потеплело. Он протянул визитеру руку.

– И я очень рад, товарищ капитан. Всего вам самого доброго.

* * *

Да, Липгарт знал, что имел в виду директор, когда говорил, что ему не привыкать выручать его.

– Иван Кузьмич, думаешь, я об этом забыл? – после паузы тихо проговорил Главный. – Да я и все мои тебе по гроб жизни обязаны. Но тогда я тебя ни о чем не просил. А сейчас – прошу. Помоги. Мы же все это можем прямо здесь и сейчас решить. И все будут довольны. Я обещаю.

Лоскутов прищурился, покачал головой – не то одобряя, не то осуждая коллегу.

– Смотрю я на тебя иногда, Андрей Саныч, и не понимаю: то ли ты шибко смелый, то ли дурной…

– Для кого как, Иван Кузьмич. Ну так что? Что скажешь?

Директор тяжело вздохнул:

– Липгарт, ты ж и мертвого уговоришь…

Глава 17

По дороге домой

Дорога Москва – Горький, 21 февраля 1945 года

На обратном пути Липгарт сам вел головную «Победу». На заднем сиденье похрапывали коллеги, Кригер и Сорочкин. Раскручивалась в свете фар холмистая дорога, по которой стремительно текли белые струи поземки. Иногда проносились мимо темные, неосвещенные деревенские дома, поникшие под снегом деревья, мрачные, словно призрачные силуэты полуразрушенных сельских храмов… Измученная еще одним днем страшной войны страна отсыпалась после тяжелого труда, чтобы завтра начать все сначала.

Липгарт любил это ощущение русской ночной дороги, когда можно ехать часами и не встретить ни одной живой души, ни одной машины. Только рядом с большими железнодорожными станциями было оживленно: маневрировали грузовики, ворочали длинные шеи краны, рычала подогнанная на погрузку боевая техника. И снова тишь, темень, белые змеи метели да выбоины на мостовой, успевай только руль поворачивать …

Конечно, это не сравнится с американскими хайвэями, которых он навидался во время двух командировок в Штаты и по которым можно было идти со скоростью семьдесят миль в час. Когда-то, в начале 1930-х, и горьковское щебеночное шоссе считалось достаточно скоростным, легковые машины выжимали здесь девяносто-сто километров в час. В скоростном пробеге 1929-го победитель на «Форде» дошел от Москвы до Нижнего за 6 часов 45 минут. Но уже в середине десятилетия дорога находилась в безобразном состоянии. Асфальтированный участок до Ногинска был еще более-менее приемлем, а вот дальше начиналось настоящее мучение. Недостатки пытались устранять, но лишь на отдельных участках. Окончательно не до ремонта стало в военное время. Но ничего, разобьем фашистов и настроим и себе нормальных дорог. А пока – какие есть, зато все наши.

Несмотря на поздний час и усталость, думалось хорошо. Правда, мысли были невеселые. И зачем, спрашивается, мотались в Москву? Неделю зря проторчали в гостинице ЗИСа на Автозаводской улице, всякий день ожидая вызова в Кремль. Акопов подогревал ожидания: мол, вот-вот уже. Но никакого «уже» так и не настало. Так что пришлось возвращаться несолоно хлебавши.

На «смотрины» ездили грузовики ГАЗ-51 и ГАЗ-63 и две «Победы» – шестицилиндровая и четырехцилиндровая. Вторую построили в январе 1945-го – Лоскутов сдержал обещание. Правда, основной по-прежнему считалась машина с «шестеркой». Внешность новинки немного изменилась: вместо надписей «Автозавод имени Молотова» по краям капота появилась красивая эмблема в виде буквы М с цифрой

20. Но задние фонари по-прежнему размещались вертикально (горизонтальными они станут лишь на третьем и четвертом экземплярах). Первую машину, изначально полностью серую, в декабре 1944-го перекрасили в нарядное сочетание глянцевито-черного и серого, а вторую машину – в бежевый цвет. Номерные знаки – соответственно – Проба ГД 20–45 и Проба ГД 20–54.

Обе «Победы» подвергались самому тщательному тестированию: заводские испытатели Глеб Зяблов и Михаил Метелев гоняли их по дорогам с разными покрытиями: грунтовой, булыжной, асфальтовой; сопоставляли характеристики с «эмкой» и трофейным «Опель-Капитаном». Глушитель от ГАЗ-51, халтурно сделанный Лещуком, переустановили заново. Но самому Лещуку Липгарт не сказал об этом ни слова. Не справился – до свиданья. В душе он просто поставил на этом человеке крест.

А потом настало 13 февраля. Отправлялись в Москву торжественно, сделали даже фото на память. Но в

Машину тряхнуло на очередной выбоине. Во время таких пробегов Главный не только думал, но и внимательно вслушивался в каждый звук, издаваемый автомобилем, анализировал каждое движение. Список претензий, который он пока не переносил на бумагу, был уже очень большим. Но это и понятно: «Победа» еще очень и очень сыра. Машина существует всего в двух экземплярах, собранных вручную, и было бы странно, если бы два этих экземпляра отличались идеальным качеством.

Впрочем, об одном можно было сказать определенно: машина с «четверкой» вполне имеет право на жизнь. Она, конечно, не такая резвая, как «шестерка» – та выжимала 128 километров в час, в то время как «четверка» только 105. Но расход топлива действительно различался серьезно – 15 литров против 10, да и весила «четверка» на 50 кило легче… Он и сам не мог бы сказать внятно, что именно заставило его настоять на том, чтобы завод подготовил эту вторую версию. Но чутье, наработанное годами, подсказывало: подстраховка нужна.

Недаром он с самого начала, еще два года назад, предлагал делать именно две версии и отступил тогда лишь под нажимом Акопова. Нельзя отдавать мечту на волю случая, нельзя допустить, чтобы «Победу» похоронили из-за излишне прожорливого мотора. А в том, что после войны в стране каждый литр бензина будет на жестком учете, он был уверен.

На заднем сиденье сонно пробормотал что-то Кригер. В полосу света фар на мгновение ворвался одинокий ночной пешеход на обочине. Видимо, какой-то мужичок возвращался в свою деревню из соседней. Липгарт успел заметить его оторопевший взгляд и усмехнулся: ну да, идешь себе зимней ночью домой, а тут мимо проносятся сразу четыре невиданные машины.

Глава 18

В преддверии Победы

Горьковский автозавод, 27 апреля 1945 года

Теплый весенний ветер, налетавший с Волги, вырывал из рук двух рабочих большой транспарант с надписью «Встретим Победу ударным трудом!» Те, переругиваясь, готовились крепить его над подъездом заводоуправления. А другой рабочий переставял красные флажки на огромной карте, обозначавшей линию фронта. Флажки вплотную прилегали к большому черному кружку, помеченному надписью «Берлин». Рабочий переставлял их уже в сам кружок…

Глядя на то, как старательно втыкал седоусый рабочий флажки в карту, нарком Акопов помимо воли улыбнулся. Капут, капут фрицам!

В это не верилось до конца, и все-таки это было правдой. Сегодня взяты Потсдам и Шпандау, наши соединились с американцами в Торгау, и главное – уже идут уличные бои в самом Берлине! Взяты квартал Нойкельн и и аэродром Темпельхоф. Теперь можно просто делать ставки на то, когда именно столица Германии выкинет белый флаг, и как закончит свои дни поганец Гитлер.

Это общее ожидание, казалось, разливалось в московском воздухе, царило оно и здесь, в Горьком. Завод, который уничтожили два года назад, завод, как Феникс, восставший из пепла, трудился в обычном темпе: так же сходили с конвейеров самоходки и снаряды для «Катюш», минометы и полевые кухни, грузовики и бронеавтомобили. Но все-таки атмосфера царила предпраздничная. Она чувствовалась в веселом разговоре двух прошедших мимо женщин-рабочих, в мелодии, которую высвистывал под нос подросток-фэзуэшник, мывший окна цеха. И даже мотор заводского автобуса, ходившего между корпусами, рычал будто веселее обычного.

Акопов покосился на шагавшего рядом Липгарта. Формальный повод визита наркома на ГАЗ имелся вполне официальный и солидный – все автозаводы страны скоро начнут отчитываться о работе в дни войны, необходимо встретиться с дирекцией и самому проинспектировать состояние предприятия. Но на самом деле он ехал к Липгарту. И дело тут назревалоне менее важное, чем отчет.

– Честно скажу, я не вполне понимаю, почему ты так настаивал на варианте с «четверкой», – проговорил Акопов, продолжая разговор. – Но – ты главный, тебе виднее. Как они?

– Сырые. Гонять и гонять еще. Но главное – технология производства не отработана.

– Но до Москвы же они доедут? – с возможно более добродушной интонацией спросил нарком.

Главный пожал плечами:

– Опять? Ездили же в феврале. Покатались и вернулись.

– Теперь другая ситуация, – покачал головой Акопов. – Война закончится через неделю, максимум две. Логично будет представить «Победу» после победы.

– «Победу»… – недовольно пробурчал Липгарт. – Название никем не утверждено. К тому же они еще не готовы…

Нарком вздохнул. Липгарт явно был в ворчливом настроении, а в таком состоянии он вполне может, что называется, упереться рогом. Но как воздействовать на него, Степан Акопович знал хорошо. Недаром они знакомы много лет, видели друг друга в разных ситуациях. Сейчас надо мягко убеждать, плавно подводить его к нужной мысли.

– А ты попроси утвердить название напрямую, во время показа. А насчет готовы-не готовы… Ты как художник Иванов. Помнишь, сколько лет он писал «Явление Христа народу»?

– Ну, двадцать, – мрачно отозвался Липгарт.

– Правильно, – улыбнулся Акопов. – Каждый день улучшал по мелочи, добавлял что-то, менял… Так и ты. Дай тебе волю, ты машину годами улучшать будешь. Но есть такое понятие, как исторический момент, понимаешь? Упустим – и эффект будет уже не тот.

Главный мрачно молчал, но Акопов чувствовал – что-то в нем дрогнуло, изменилось. Теперь нужно дожать.

– Кроме того, очень важно представить «Победу» раньше всех, чтобы западные фирмы не успели выбросить на рынки что-то похожее, – мягко продолжил он. – Ну и… У тебя ведь готов ГАЗ-51, почти готов ГАЗ-63. Если что-то пойдет не так, сделаем упор на них, бросим на амбразуру Косткина и Просвирнина.

Они дошли до пыльной черной «эмки», в которой Акопов приехал на завод. Постучав пальцами по крыше, нарком шутливо заметил:

– Да-а… На фоне «Победы» твоя предыдущая машина прямо как из каменного века приехала, верно?

– Ну почему… – вяло отозвался Липгарт. – Для своего времени отличный автомобиль был.

Акопов помолчал.

– И еще одно, Андрей… Несмотря на все твои заслуги, ордена и премии, у тебя хватает врагов. Имей это в виду. Во время войны они сидели тихо, но теперь наверняка полезут. Поэтому тебе так важно сейчас показать новую машину. Самую современную в мире. Путь у тебя один – от победы к победе!

Он подал Главному крепкую руку и открыл дверцу «эмки»:

– Все, до встречи в Москве.

Мотор «эмки» заурчал, машина описала круг рядом с Липгартом и неторопливо двинулась

Глава 19

…В гараже было темно

Горьковский автозавод, 2 мая 1945 года

В кабинете начальника спецотдела ГАЗа Ратаенко работал радиоприемник. Громкий, торжественный голос диктора заполнял собой весь небольшой кабинет:

«Войска 1-го Белорусского фронта под командованием Маршала Советского Союза Жукова, при содействии войск 1-го Украинского фронта под командованием Маршала Советского Союза Конева, после упорных уличных боев завершили разгром Берлинской группы немецких войск и сегодня, 2 мая, полностью овладели столицей Германии городом Берлин – центром немецкого империализма и очагом немецкой агрессии. Берлинский гарнизон, оборонявший город, во главе с начальником обороны…». Услышав стук в дверь, Ратаенко выключил приемник и, усевшись за стол, произнес:

– Войдите.

На пороге комнаты появился Вениамин Самойлов. Его успевшее загореть на раннем апрельском солнце лицо выглядело утомленным и помятым. Глаза с неприязнью смотрели на хозяина кабинета. Вполне понятно: и так день тяжелый, а тут еще после отбоя вызывают к особисту. «Но вины за собой явно не чувствует, – отметил Ратаенко. – Взгляд неприязненный, но не растерянный, не недоумевающий».

– Добрый вечер, – сдержанным голосом произнес Самойлов. – Вызывали?

– Да, присаживайтесь.

Самойлов уселся на стул, стоявший напротив стола Ратаенко. Обычно люди, сидевшие там, быстро начинали ерзать, суетливо перекладывать с места на место кисти рук, почесываться, трогать нос, лоб или волосы. Или напротив, сидели с подчеркнутым ухарством, подбоченясь – мол, возьми-ка меня за рупь двадцать. Этот же сидел спокойно, чуть ли не равнодушно. Ратаенко взял со стола личное дело Самойлова, листанул. Нужды в этом никакой, просто хотелось немного потомить визитера ожиданием.

– Вы ни о чем не желаете мне рассказать, Вениамин Федорович? – наконец устало произнес Ратаенко, откладывая дело в сторону.

Тот пожал плечами:

– Да вроде нет.

– Так «вроде»? Или нет?

– А в чем дело, собственно? – поинтересовался Самойлов.

Ратаенко помедлил. Сколько раз ему приходилось слышать этот вопрос! Чаще всего его задавали с вызывающей, высокомерной интонацией. И как же меняются люди после того, как им объясняли, в чем дело… Он вздохнул.

– А дело, собственно, в том, что вы в последнее время неоднократно допускали в частных разговорах антисоветские высказывания. В частности, утверждали, что в Советском Союзе у художника нет свободы творчества. Скажете, нет?

Самойлов молчал. Во внешнем облике его вроде бы ничего не изменилось, но владелец кабинета сразу же понял, что попал в цель. Человек, который подвергся необоснованным подозрениям, спокойно, без всякого волнения поясняет ситуацию и тем самым подозрения с себя снимает. Если же человек молчит либо, наоборот, подчеркнуто бурно и эмоционально отвергает обвинение – значит, точно нечист.

– И это при том, что при разработке «Победы» никто и ни в чем вас не ограничивал. Как же так? Пользуетесь полной свободой творчества и говорите, что ее у вас нет?

– Я говорил в более широком смысле… – подавленно ответил Самойлов.

– В каком же? Поясните.

– В том смысле, что у нас все должно быть подчинено одной идее, а шаг влево, шаг вправо – уже извините, мы вас не понимаем… Если станешь лепить по клеточкам портреты вождей – процветешь, а начнешь работать как душа велит – пиши пропало.

– Но ведь вы художник автомобильных кузовов, – возразил Ратаенко. – Портреты от вас лепить никто не требует. И машину вы нарисовали лучшую в мире, об этом уже весь завод знает. Вы ведь работаете именно так, как душа велит! В чем же ваша несвобода?

Самойлов вздохнул, тоскливо посмотрел на Ратаенко.

– Я не о себе говорил… И, если вы сами этого не чувствуете, как я вам объясню?

Ратаенко молча вышел из-за стола и присел на его краешек, напротив Самойлова. Ему очень не хотелось говорить то, что предстояло сказать. Но обойтись без этого, увы, невозможно.

– Я знаю о ваших тяжелых бытовых условиях, – тихо начал он. – О том, что вы болезненно переживаете свою материальную зависимость от жены. О гибели единственного друга Бориса Гущина на фронте в августе 44-го… Но вы здесь сейчас столько успели наговорить, что этого вполне хватит на вашу долгую поездку в дальние края, где вам, в лучшем случае, придется потолки в бараках расписывать. Вы понимаете, что вы своей болтовней топите не только себя и жену, но и свой коллектив, и главного конструктора, который вам как отец родной?

Самойлов продолжал молчать. Но это было уже другое молчание. Когда Ратаенко упомянул жену и погибшего друга, в его глазах заплескался откровенный ужас. Откуда? Ох, и наивные же вы, люди, любящие болтать!

– Я мог бы посоветовать вам отучаться говорить то, что думаете. – Голос Ратаенко сделался жестким. – И переставать жить иллюзиями. Но, похоже, поздно. Мне очень жаль, что к своим тридцати годам вы так и не поняли, что наша свобода вот здесь, – он ткнул пальцем себе в лоб, – а не вокруг нас. Я долго не докладывал о вашем поведении, Самойлов, но теперь вынужден. Свободны. Пока.

* * *

Как Самойлов оказался перед воротами заводского гаража, он и сам не помнил. Долго сидел в зале КЭО, потом блуждал по территории, бессмысленно останавливался, глядя на здания корпусов и цехов… Кажется, сидел в заводском буфете. Машинально отвечал на приветствия знакомых. И снова куда-то брел, бесконечно прокручивая в голове разговор с начальником заводского спецотдела.

Конечно, ему стоило бы вести себя более осмотрительно. Не делиться такими мыслями с кем попало… Да ведь не с кем попало! Более-менее близких людей у него на заводе всего двое. Выходит, кто-то из них? Но зачем, с какой целью? Или – сам Главный? Ведь тогда, в памятный вечер, когда он показывал дома у Липгарта эскизы «Победы», тот прямо предостерег его: не болтай. Значит, откуда-то знал. Но ведь тот, кто предостерегает, тот хочет предостеречь, а не погубить. Да и не такой Липгарт, чтобы губить подчиненных. Значит, кто-то из тех двоих…

«Свободны. Пока… Придется потолки в бараках расписывать». Понемногу вся словесная шелуха из головы выветрилась, остались только эти три фразы. Разве в бараках расписывают потолки? И почему «свободны», почему сразу не задержали? Ах, ну да – ему же надо доложить куда следует, и к тому же, может, есть указание не омрачать арестами предстоящий праздник Победы, может, подождут пару дней, и уже тогда… А что тогда станет с женой? Конечно, в последнее время отношения разладились вконец, но все же клеймо члена семьи врага народа сломает ей жизнь. Свободны. Пока…

– Вениамин Федорыч, вам к «Победам» надо? – раздался над ухом чей-то веселый голос.

Самойлов вздрогнул от неожиданности. Перед ним стоял улыбающийся

– Да, надо, – с трудом, будто преодолевая себя, проговорил он. – А можно?

– А чего ж нет? – Охранник сноровисто загремел замком. – Вы только недолго, ладно?

– Я на минуту.

…В гараже было темно, пахло обычными гаражными запахами – бензином и холодным металлом. Чуть поодаль горбились высокие силуэты грузовиков – ГАЗ-51 и его полноприводного варианта ГАЗ-63. А сразу у входа стояли две «Победы» – черно-серая, шестицилиндровая, и бежевая, четырехцилиндровая. Падающий из полуоткрытой двери свет придавал машинам загадочный облик, словно они знали что-то очень важное, но молчали об этом.

Самойлов медленно подошел к самой первой «Победе», черно-серой. Ласково провел рукой по холодной покатой крыше. В памяти мгновенно вспыхнуло: вот он берет карандаш и проводит на бумаге самую первую линию, линию «спины»…

Сколько сил придавала ему эта мечта! И вот все закончилось. Мечта воплотилась в холодный, молчаливый набор деталей, в который можно залить бензин и поехать. А совсем скоро ее можно будет просто купить в магазине, словно сковородку… Конец мечты.

– Спокойной ночи, – тихо пожелал он своей машине и пошел к выходу.

Охранник, запирая дверь гаража, весело крикнул ему вслед:

– С днем взятия Берлина, Вениамин Федорыч! Все, теперь уже полный капут им! Не сегодня, так завтра сдадутся как миленькие

* * *

На тумбочке рядом с постелью затрещал телефон. Звонок пришелся на самую середину тревожного, мутного сна, и какие-то секунды Липгарт соображал – звонят во сне или уже наяву? Нащупал на тумбочке часы – три часа ночи.

– Липгарт у аппарата.

Анна Панкратьевна подняла голову от подушки.

– Что?!

Это было сказано таким голосом, что жена встревоженно схватила мужа за плечо. Андрей Александрович бессильно опустил руку с трубкой.

– Что? Случилось что-то?

– Случилось, – тусклым голосом отозвался Липгарт. – Самойлов повесился.

– Господи… Когда?

– Не знаю. Нашли только что.

* * *

В коридоре второго этажа серого Бусыгинского дома царила суета. У двери комнаты Самойловых толпились тихо переговаривавшиеся люди. Резко выделялись синими гимнастерками двое офицеров милиции. Чуть в стороне, сидя на корточках спиной к стене, взахлеб рыдала темноволосая молодая женщина в ночном халате – жена Самойлова…

Запыхавшийся Липгарт нашел в толпе взглядом Ратаенко, схватил его за руку и отволок в сторону.

– Что вы ему сказали?

– Откуда вы знаете?

– Интуиция… Так что именно?

– Ничего особенного. Пытался вразумить…

– Все получилось. Молодец, мать твою!

Он резко оттолкнул от себя начальника спецотдела и бросился к комнате, у дверей которой толпились люди. Вышедший из дверей Кригер перехватил его.

– Андрей Александрович, не надо туда… Там медики.

– Толя, это я виноват, – хрипло выговорил Липгарт.

Кригер оглянулся на милицейских офицеров.

– Тише! Вы тут при чем?

– Это я виноват, – повторил Главный. – Не уследил…

Кригер встревоженно всматривался в лицо Липгарта. Оно прямо на глазах становилось белым…

– Врача! Врача сюда, быстро! – услышал Главный резкий голос Кригера…

* * *

Хоронили Самойлова 5 мая, перед самой Пасхой. А 11-го – поминки, девять дней.

Свежий холмик на кладбище завалили цветами. На простой черной табличке написали белой краской: Самойлов Вениамин Федорович. 1915–1945. Конструкторская группа приехала сюда в полном составе, на двух «Победах». Сейчас обе машины стояли «лицом» к могиле, словно молча прощались с тем, кто придумал их облик. И Главный, тяжело нагнувшись, сам положил к черной табличке алые маки из своего цветника. Все знали, что к цветам Липгарт относится придирчиво, внимательно и ревниво, даже, пожалуй, более ревниво, чем к автомобилям. И то, что он сам срезал и привез на свежую могилу маки из своего сада, разбитого во дворе коттеджа, говорило очень и очень многое.

Молча разлили по стаканам привезенную с собой «Московскую», выпили не чокаясь. Два дня назад так же пили в КЭО на рабочих местах, когда услышали о победе. Новость сообщил по радио Левитан в ночь с восьмого на девятое мая, в 2 часа 10 минут, и после этого уже никто ни в Горьком, ни в Приокском Поселке, ни на заводе не ложился спать. Люди бегали друг к другу в гости, поздравляли, пели, кричали, плакали, смеялись, обнимались, выносили во дворы патефоны и устраивали танцы. Девятое мая было объявлено на заводе выходным днем. И только у них, липгартовцев, было тяжело на душе. Все чувствовали свою вину в непонятном, жутком уходе младшего коллеги. И какая страшная, жестокая ирония – делал машину, названную в честь Победы, и ушел из жизни в день взятия Берлина!

Всем было вдвойне больнее от того, что это самоубийство не первое в коллективе. Все помнили, как четвертого января 1942-го на заводе повесился заместитель Липгарта Евгений Агитов, создатель гоночного автомобиля ГЛ-1, уникальный моторщик, переводивший размерность американского «Флэтхэда» из дюймовой в метрическую систему. В предсмертной записке было сказано: «Я творчески иссяк». Конечно, Самойлов знал об этом случае…

Главный догадывался о том, что могло терзать Самойлова и довести его до петли. Не только ночной вызов к Ратаенко, который, в общем, нормальный мужик и никого на заводе не «топил», скорее наоборот. Самойлова глодала вина за то, что он, молодой и здоровый, сидит в тылу; что-то неладное было, по-видимому, и в семье… И главное, с того момента, как «Победа» перестала быть рисунком, эскизом, Самойлов словно погас. Его вымысел, его дерзкая, ни на что не похожая греза стала реальностью, явью, и больше не принадлежала ему. Она ушла в руки моторщиков, кузовщиков, интерьерщиков, ее гоняли по грязи и булыжнику… А скоро ее начнут штамповать десятками и сотнями тысяч, словно кастрюлю, и уникальное произведение превратится в ширпотреб. Сам художник больше ничего не мог к ней добавить, он был не нужен. Да, в чем-то Липгарт понимал Самойлова.

И все же на нем, на Главном – ответственность за этот уход. Проглядел. Нужно внимательнее, бережнее относиться к сотрудникам. Не у всех все благополучно, не для всех любимая поговорка Липгарта «Умирать надо в хомуте» – аксиома. И не все знают, что самоубийство – это величайший грех.

Бутылка водки закончилась. Не пили только Кригер и Вассерман, им предстояло вести машину. Липгарт, скрипя кожаным плащом, нагнулся, поправил ленту с надписью «От коллег и друзей» на большом венке.

– Ну что, поехали, орлы?

Глава 20

Исторический момент

Горьковский автозавод, 17 июня 1945 года

Перед зданием заводоуправления выстроились в ряд четыре машины – черно-серая и бежевая «Победы»,

– Товарищи, сегодня у нас очень важный день, – заметно волнуясь, начал Лоскутов. – Мы отправляемся в Москву, чтобы представить в Кремле свои новые модели, разработанные во время войны. В них вложено очень много труда, и дались они нам нелегко. Но я уверен, что результат нашей работы будет оценен по достоинству. В добрый путь!

– Нет-нет, сначала снимок на память! – вмешался фотограф. – Товарищи, исторический момент! Пожалуйста, займите места у своих машин!

Липгарт ухмыльнулся уголком рта. Один такой исторический момент уже случился – 13 февраля. Тоже фотографировались и говорили речи, разве что морозило тогда сильно. Вот только кончилось все ничем. Но сейчас вроде бы пришло «железное» подтверждение от Акопова – в Кремле ждут, «смотрины» запланированы на 19-е. Да и погода сегодня получше будет, плюс двадцать пять.

Добровольский отщелкал нужные ему кадры, и по чьему-то велению стоявший в сторонке оркестр дружно грянул «Прощание славянки». Раздались аплодисменты. Из толпы к членам делегаций потянулись провожающие – родные и близкие.

– Держи. – Анна Панкратьевна протянула мужу объемистую сумку, из которой за версту тянуло чем-то вкусным. – И пожалуйста, ешь как следует, а то знаю я, как ты в командировках питаешься… Сколько вам ехать?

– Как обычно, часов семь. Ну, может, семь с половиной.

– А остановитесь где?

– Как и в прошлый раз, на ЗИСе.

– Пап, запоминай все хорошенько, ладно? – попросил отца Слава. – Расскажешь потом, как все происходило!.

– Папочка, возвращайся скорее, я буду скучать, – трогая отца за руку, попросила пятилетняя Ира. Липгарт крепко поцеловал младшую, прижал к себе сыновей.

– Когда сам поведешь, не гони, слышишь? – строго приказала Анна Панкратьевна. Андрей Александрович шутливо поднес ладонь к кепке, козырнул. К черно-серой «Победе» незаметно подошел Виталий Лещук. Ласково погладил машину по крыше, что-то прошептал… Наблюдавший за ним Косткин, стоявший у крыла ГАЗ-51, со вздохом покрутил головой.

Перед тем как дать команду на старт, Липгарт лично, в последний раз обошел машины. Конечно, с особой придирчивостью осмотрел обе «Победы», но задержался и у грузовиков. Отличные получились автомобили. И ГАЗ-51, и его полноприводный вариант ГАЗ-63. Конечно, плохо, что на «шестьдесят третьем» стоит кабина от «Студебеккера», но ничего, своя – дело наживное. Длинный, худой Косткин и маленький, крепко сбитый Просвирнин, волнуясь, смотрели на Главного – все ли в порядке? «Пат и Паташон», – мысленно улыбнулся Липгарт.

– Ну все, поехали! – скомандовал он и открыл дверцу головной «Победы».

Расселись по машинам. Водители завели двигатели. Маленькая колонна тронулась с места. Прощальные сигналы клаксонов перекрыло буханье духового оркестра.

Провожающие махали руками на прощанье. Седоусый рабочий крестил машины вслед.

* * *

На окраине маленького городка, на обочине дороги, рядом с облупившимся дорожным указателем с надписью «Москва – 10 км», застыла обшарпанная полуторка с открытым капотом. Потный водитель в грязной гимнастерке копался в двигателе. Рядом переминалась с ноги на ногу пара пацанов, наблюдавших за увлекательным процессом ремонта.

Издалека начал нарастать шум моторов. Пацаны подняли головы и… застыли в изумлении. Вслед за ними от удивления раскрыл рот и водитель полуторки. Мимо на большой скорости промчались два легковых автомобиля – сперва черно-серый, за ним бежевый. Таких невольные зрители еще не встречали: покатая задняя стенка кузова, блестящая никелированная решетка радиатора. Но главное, у кузова не было ни крыльев, ни подножек!

Следом за легковыми машинами, несколько отставая от них, промчались два грузовика. Они выглядели более традиционно – напоминали хорошо знакомые по фронту ленд-лизовские машины. У второго грузовика и вовсе была кабина от «Студебеккера».

Но водитель полуторки и пацаны все еще восхищенно смотрели вслед незнакомым легковым машинам. Ничего подобного они в жизни не видели.

Глава 21

Смотрины

Москва, Кремль, 19 июня 1945 года

19 июня выдалось в Москве серым и холодным. Да и накануне погода не радовала. Пока одолевали четыреста тридцать километров от Горького до столицы, погода портилась прямо на глазах. Когда проезжали Вязники, попали под дождь, под Владимиром превратившийся в натуральный летний ливень. И хотя ближе к столице дороги подсохли, но сама Москва выглядела хмурой, серой, будто и не гремели над ней еще недавно победные салюты. Редкие прохожие, попадавшиеся на обочинах полупустого шоссе Энтузиастов, провожали незнакомые машины взглядами.

С дороги горьковчане сразу отправились на традиционное место своих московских ночевок – на ЗИС. На Заставе Ильича повернули налево, проехали по Рогожскому Валу, за Крестьянской Заставой плавно перешедшему в Крутицкий Вал, потом в Симоновский и Симоновослободской. Здесь уже начинались ЗИСовские владения. Миновав бульварчик Тюфелева проезда, небольшая колонна втянулась на Автозаводскую улицу и вскоре остановилась у заводоуправления. Приезжих тут же окружили местные, начались жадные расспросы, профессиональные, «свои» разглядывания, замечания и уточнения, восхищенные взгляды и хлопанья по плечу…

На «смотрины» двинулись следующим утром, во вторник 19-го, вместе с ЗИСовцами – те сегодня представляли свои лимузин ЗИС-110 и грузовой ЗИС-150. Возглавил колонну сверкающий черный 110-й, следом двинулись «Победы», а после грузовики. На этот раз с Крестьянской Заставы повернули налево, на Воронцовскую, миновали Таганку и по Радищевской и Интернациональной спустились вниз, к Яузе. На другом берегу уже начались родные места липгартовского детства – Яузский бульвар, Ивановская горка. Миновали площадь Ногина, и Липгарт сразу же вспомнил, как в марте 36-го выводил из ворот Наркомтяжпрома первую «эмку» с Орджоникидзе и Ворошиловым. По пустым в этот час Солянке и улице Разина, оставляя по левую руку убогие, разваливающиеся халупы Зарядья, двинули к Кремлю – тоже какому-то унылому, нахохлившемуся от непогоды. Только зелень деревьев да умытые дождем крепостные стены радовали глаз яркими красками. Блестящие, мокрые машины отражались в небольших лужах, застоявшихся на Сенатской площади еще со вчерашнего вечера.

Почему в качестве плаца для «смотрин» новых автомобилей выбрали именно эту небольшую площадь, Липгарт не знал. Но по традиции все

Машины выстроили в ряд, как на выставке. Две «Победы» с номерами Проба ГД 20–45 и Проба ГД 20–54 и рядом с ними их американские «одноклассники» – легковые «Форды-В8» 1939 и 1941 годов. Таково было требование Сталина – демонстрировать машины в сравнении с зарубежными аналогами. Их пригнали из наркоматского гаража по приказу Акопова, и на фоне «Победы» оба «американца» выглядели почти архаично.

День 19 июня не стал подобием бенефиса ГАЗа – решалась, в сущности, судьба всего советского автопрома на ближайшие послевоенные годы: что пойдет в серию, а что отвергнут. Представлялись сегодня и другие советские автозаводы: кроме ЗИСа-110, рядом стояли еще довоенный КИМ-10-52 и практически неотличимый от него внешне немецкий «Опель-Кадетт».

Липгарт сразу же вспомнил, сколько крови попортил наркому, убеждая его отказаться от идеи производства КИМа. Несчастливый оказался проект с самого начала, недаром еще в 1940-м из-за него лишился должности нарком Лихачев, а директора завода КИМ вообще посадили… Акопов тогда здорово на него разозлился. Но, видимо, окончательное решение оставили за вождем, хотя любому специалисту очевидно – делать ставку на довоенную машину нельзя.

Чуть в отдалении стояли опытные грузовики: напоминающий внешне американский «Интернэшнл» ЗИС-150; могучий, похожий на набычившегося зубра ульяновский УльЗИС-253 и семитонный дизельный ЯАЗ-200. ГАЗ-51 с номером Проба ГН 01–23 и ГАЗ-63 с номером Проба ГН 01–31 рядом с ними выглядели скромно, почти аскетично. Никаких тебе сверкающих накладок на облицовке радиатора, как у УльЗИСа, или никелированных фигурок ярославского медведя на капоте, как у ЯАЗа (страшно даже подумать, в какую копеечку влетает вся эта красота!). Но Липгарт знал, что именно горьковские машины – самые отработанные, простые, технологичные из этого ряда.

Два огромных черных «Паккарда-120» заметили издали. Липгарт сразу же вспомнил, как писал летом 1942-го обоснование, почему за основу новой советской модели представительского автомобиля следует взять именно американский «Паккард», а не, скажем, «Линкольн» или «Кадиллак». Вспомнил и на миг разозлился: да сколько же можно копировать, повторять чужое! Вот и «Кадетт» сейчас будут собирать под маркой «Москвич», а это вообще унижение – выпускать копию устаревшей машины разгромленного противника, да еще какого! Но тут же одернул себя, постарался успокоиться и дышать ровно. В конце концов, за чужие поступки и решения он не отвечает. «Победа» полностью оригинальна, более того – это самый передовой автомобиль мира. Значит, можем, если хотим, и нечего сомневаться в своих силах! В конце концов, только ГАЗ в условиях военного времени смог сконструировать три полностью новых автомобиля.

«Паккарды» очертили небольшой полукруг и плавно остановились. Двигатели лимузинов работали еле слышно, с благородным урчанием. За чуть мутноватыми бронированными стеклами не различить, кто именно находится в машинах. Но из первой почти сразу же вышли нарком иностранных дел Молотов, имя которого носил ГАЗ, и первый заместитель председателя Совнаркома Вознесенский. Из задней дверцы второго лимузина после небольшой заминки появился Сталин, которого сопровождал начальник охраны, комиссар госбезопасности 3-го ранга Власик.

Сначала Сталин подошел к ЗИС-110, кратко осмотрел его, выслушал пояснения Акопова, обменялся несколькими словами с главным конструктором ЗИСа по легковым автомобилям Андреем Островцевым и направился к «Победам». Неторопливо подойдя к группе горьковчан, вождь поздоровался, приезжие вразнобой отозвались: «Здравствуйте, товарищ Сталин»

– Какие это машины? – спросил Сталин.

Акопов, стоявший рядом с Власиком, шагнул к вождю.

– Товарищ Сталин, представляем новую легковую машину Горьковского автозавода имени Молотова М-20. Она предлагается вместо М-1. Главный конструктор Липгарт.

Настал черед Андрея Александровича сделать шаг вперед. Сталин мельком взглянул на него, ничем не давая понять, что несколько раз видел Липгарта раньше, подошел к черно-серой «Победе» и заглянул в салон.

– Вы конкурируете с ЗИС-110, – после небольшой паузы проговорил Сталин и указал на стоявший поодаль московский лимузин. – Вы тянетесь за ним, за вами будет тянуться малолитражка. – Кивок в сторону «Опель-Кадетт». – Такая конкуренция недопустима.

Понять, что имеет в виду вождь, было сложно. В чем именно «Победа» может «конкурировать» с огромным лимузином? И как именно малолитражка будет «тянуться» за «Победой»? Но всерьез отвечать на эти невнятные претензии нельзя. Мнение вождя понятно, и нужно просто переламывать его, навязывать ему свое видение. Иначе машина будет погублена.

Между тем Сталин открыл дверцу «Победы» и уселся на заднее сиденье

– Наша машина обойдется недороже М-1, – произнес Липгарт, неловко наклонившись к машине, чтобы его было слышно.

– Я остаюсь при своем мнении, – холодно отозвался Сталин, выходя из «Победы», и обратился к Акопову: – Нужны ли нам три типа легковых автомобилей и нельзя ли обойтись только ЗИС–110 и малолитражкой?

– Машина среднего класса нам все же нужна, – твердо ответил Акопов. – Тем более такая передовая. Ее кузов не имеет аналогов в мире. Рамы нет, и, видите, ни подножек, ни выступающих крыльев. Все иностранные фирмы еще продолжают делать модели с резко выраженными крыльями.

Липгарт благодарно взглянул на наркома. Тот же неотрывно смотрел на Сталина. Но на вождя, по-видимому, тирада Акопова особого впечатления не произвела. Он молча отошел к «Фордам», осмотрел их, потом вернулся к «Победе», глядя на нее скептически.

– Как я понимаю, они различаются моторами.

Сколько у них цилиндров?

– На этой шесть, – Акопов коснулся крыла черно-серой «Победы», – а на этой – четыре. «Шестерка» развивает семьдесят лошадиных сил, «четверка» пятьдесят. По кузову и салону машины одинаковы.

– И что вы предлагаете в первую очередь?

– Машину с «шестеркой», – ответил Акопов. Лицо Сталина осталось непроницаемым. Он отрицательно покачал головой:

– Нет, это слишком близко к ЗИС-110.

Да в чем же близко? ЗИС и «Победа» – принципиально разные классы автомобилей. На ЗИСе будут ездить члены Политбюро, наркомы, послы, он – символ государственной власти, величия страны, только что победившей фашизм. «Победа» же – массовый автомобиль, замена «эмки», ее станут продавать в автомагазине. В чем же, черт возьми, близость?

Сталин еще раз мельком посмотрел на «Победу» и повернулся к грузовикам. Члены делегации в отчаянии переглянулись. Вождь явно ставил на машине крест. Значит, все их усилия были напрасны? Медлить было нельзя. Или сейчас, или никогда.

– Товарищ Сталин! – решительно, почти требовательно проговорил Липгарт.

Все застыли. Сталин вопросительно обернулся к Липгарту. А тот продолжил:

– Обращаю ваше внимание на то, что М–20 на целую тонну легче ЗИС–110 и что с четырехцилиндровым двигателем машина очень экономична, так как мотор очень удачной конструкции. На пути из Горького в Москву расход бензина был только десять литров на сто километров пути.

По мере того, как он говорил, в глазах

– Это другое дело, такую конструкцию я признаю, – неторопливо проговорил он, и Липгарт услышал в глуховатом голосе Сталина нотку одобрения. – Какой это мотор, ведь «четверка» у вас всегда была?

Андрей Александрович незаметно перевел дыхание. Главное сделано, теперь нужно развить успех, представить машину в наиболее выгодном свете. Лица горьковчан сияли, даже Акопов не скрывал улыбки. Тот самый козырь, который Липгарт припас на всякий случай – мотор-«четверка» – оказался решающим, спас весь проект! Нарком ободряюще кивнул Главному – давай, теперь твой выход, наступай дальше, мешать не буду.

– Нет, это совершенно новый мотор.

– Откуда взята его конструкция?

– Мы сделали его сами на основе большого опыта, накопленного при работе с двигателем для танков. Двигатель Доджа в его первоначальном виде для танков и самоходок оказался очень ненадежным, и нам пришлось в нем многое изменить.

– Я знаю это, – кивнул Сталин и добавил: – Машину испытывали?

– Они прошли по семь тысяч километров. Сталин открыл дверцу бежевой «Победы» с четырехцилиндровым двигателем, сел на переднее сиденье и принялся осматривать салон. Тем временем к Липгарту обратился Вознесенский:

– Товарищ Липгарт, верно, что конструкция машины – это копия немецкого «Опель-Капитана»? В частности, подвеска и рулевое управление?

Главный чуть не крякнул с досады. Дался им этот «Капитан»! Конечно, при создании «Победы» учитывали опыт этой удачной машины, которая искренне нравилась Липгарту, тем более что два экземпляра «Опеля» на ГАЗе были – один с августа 43-го, трофейный, дошедший своим ходом из Донецка, а второй с 44-го. Разумеется, газовские конструкторы облазили их с днища до крыши. Но говорить о копировании – для этого нужно быть полным профаном, причем недоброжелательным. Вознесенского явно ввел в заблуждение пущенный кем-то слух.

– Неверно, товарищ Вознесенский, – подчеркнуто жестко ответил Липгарт как ученику, который сделал на уроке заведомо глупое предположение и был осажен учителем. – Шкворневой узел стойки подвески у нас имеет другую конструкцию, чем у «Опеля», и намного прочнее. У нас рулевой механизм перед балкой подвески, а у «Опеля» – за балкой. Задняя дверь открывается вперед, а не назад, что намного безопаснее. Наконец, на «Опеле» есть крылья, а у нас – нет. В конструкции нашей машины учтены все передовые достижения мировой автопромышленности, но она совершенно оригинальна. Вознесенский промолчал. Из «Победы» показался Сталин, прихлопнул за собой дверцу, попробовал на ощупь ручку – удобна ли. Снова направился к «Фордам», видимо, сравнивая их по уровню комфорта с «Победой», и вернулся.

– Надо принять машину с «четверкой», машина хорошая, – коротко проговорил он и впервые обратился к Молотову: – А у вас какое мнение?

– Машина хорошая, – подтвердил тот и поинтересовался: – Почему вы остановились на «четверке», товарищ Сталин?

– Проще и дешевле, – коротко отозвался Сталин и попросил открыть капоты обеих «Побед». Внимательно осмотрев оба двигателя, он еще раз утверждающе проговорил:

– Принять машину с «четверкой». Машина хорошая, в дальнейшем она, может быть, вытеснит малолитражку.

Липгарт опять мысленно недоуменно пожал плечами. И почему это «Победа» должна вытеснить малолитражку? Разные классы машин, разные задачи, разные потребители, все разное. Но да ладно, неважно.

– Товарищ Сталин, разрешите первые полторы-две тысячи машин сделать все же с «шестеркой», – тем временем подал голос молчавший до того Лоскутов. – Шасси и кузов на заводе будут подготовлены скорее, чем новая «четверка».

Сталин согласился было, но после энергичных возражений Вознесенского заключил:

– Нет, принять с «четверкой» без всяких исключений. Есть ли в этом моторе резервы?

– Мощность может быть увеличена только за счет повышения степени сжатия, – ответил Липгарт, – но для этого нужен высокооктановый бензин.

– Сейчас это неприемлемо, – покачал головой Сталин. – Надо применять возможно более грубый бензин.

Ну, вот и ответ на давние претензии Липгарта к Наркомату нефтяной промышленности. Значит, в ближайшее время на «высокооктанку» рассчитывать не стоит. Придется выжимать все возможное из верного «Флэтхэда», который в войну стоял на танках и самоходках, а сейчас приводит в движение ГАЗ-51 и ГАЗ-63…

– Г-годится ли М-20 для работы в районах? – чуть заикнувшись, поинтересовался Молотов.

– Годится, – поспешно ответил Лоскутов.

Липгарт с досадой взглянул на директора: ну вот зачем такое говорить, когда ежу ясно, что не годится? Чтобы что? Чтобы угодить человеку, имя которого носит завод?

– М-20 для районов подходит мало, – возразил он. – Для этих целей нужно выпускать машину типа «Виллиса» или ГАЗ-67.

Лоскутов сбоку зло посмотрел на Липгарта. Молотов с непроницаемым лицом заметил:

– У конструктора и директора завода разные мнения на этот счет?

– Конструктор говорит так, как дело обстоит, а у директора есть, по-видимому, иные соображения, – спокойно, с легкой ноткой иронии отозвался Сталин. – С машины неправильно спрашивать, чтобы она ходила по любой грязи. Например, на Амуре раз в тридцать лет бывает мелководье, и там додумались все суда строить исходя из расчета на это мелководье. Это, безусловно, неправильно. То же и с автомобилями. Дороги не всегда грязные. Для районов надо строить советские «Виллисы», а для особой грязи давать мотоциклы.

Тема была исчерпана, но было видно, что она чем-то задела Сталина за живое. Он продолжал говорить с подчеркнуто наставительной интонацией, словно учитель, обращающийся к несмышленым ученикам:

– Нельзя выполнять все требования заказчиков, так как можно легко испортить машину. Например, один из наших авиационных заводов охотно выполнял все требования и пожелания летчиков. В итоге вес самолета возрос на полтонны и он потерял свои качества. Пришлось наросты с самолета сбросить и запретить конструкторам принимать все пожелания летчиков, хотя бы они и казались на первый взгляд разумными… Словом, посылайте недовольных к нам, мы их успокоим.

– П-почему у машины сделан тупой п-перед? – задал неожиданный вопрос Молотов. Андрей Александрович, не скрыв улыбки, объяснил:

– Такова современная тенденция, последние образцы в США так сделаны все. Это уменьшает лобовое сопротивление и упрощает конструкцию. Сейчас нам это несколько режет глаз, так мы еще не привыкли.

Продолжать мысль он не стал. Глаз, мол, режет, но скоро привыкнете, куда вы денетесь. А Молотов не стал развивать свой вопрос. Было неясно, удовлетворен он ответом или нет.

Между тем Сталин, в последний раз окинув М-20 оценивающим взглядом, неторопливо направился к грузовикам. Видимо, он сделал относительно машины свой вывод и не собирался больше к ней возвращаться. Но ведь оставался еще один очень важный вопрос, о котором даже не зашла речь. Вопрос названия! И решать его надо сейчас, иначе Сталин уйдет, и разговор перейдет на другие темы.

– Товарищ Сталин! – снова решительно окликнул вождя Липгарт – уже второй раз за встречу.

Вождь приостановился и обернулся с вопросительным выражением лица.

– Трудящиеся ГАЗа

– Но раньше мы не давали легковым машинам отдельных названий, – скептически отозвался Сталин. – Только индексы: М-1, КИМ-10, ЗИС-110. Чем М-20 лучше?

Настал самый главный момент сегодняшней встречи. Все зависело от того, как он, Липгарт, сможет сейчас аргументировать свою позицию, с какой интонацией скажет. Сталин неотрывно смотрел ему в глаза. Остальные присутствующие тоже.

– Она уже стала символом, – негромко, но твердо проговорил Липгарт. – Девятого мая капитулировала Германия, завтра в Москву прибудет Знамя Победы, через пять дней Парад Победы на Красной площади. Пусть в эти праздничные дни наша

«Победа» станет подарком для всей страны в честь Победы.

– «Победа»… – Сталин словно попробовал это слово на вкус и после небольшой паузы с легким пожатием плеч произнес: – Невелика победа, но пусть будет «Победа». А как вы планируете выпускать легковую машину и грузовик?

Вопрос был задан уже на ходу, и стало понятно, что названию машины Сталин большого значения не придает. Равнодушная интонация неприятно кольнула. На какой-то миг Липгарт задумался: что значила фраза вождя «Невелика победа…»? Имелся ли в виду масштаб победы над фашизмом, размеры автомобиля или то, что его создание – не такое уж и большое достижение? Но он тут же отогнал эту мысль. Лишние разговоры. Важно, что принципиальное согласие на название машины Сталин дал.

Лоскутов тем временем объяснял вождю, что грузовик важнее для народного хозяйства, и он планируется к запуску в производство раньше. Сталин, остановившись у ГАЗ-51 и похлопывая его по крылу, заметил:

– Это неправильный подход. Важны и грузовик, и легковая машина. Поэтому завод должен поднапрячься и взять на себя обязательство в ближайшее время наладить выпуск и тех, и других. Ну что, беретесь?

Лоскутов бросил быстрый взгляд на Акопова и Липгарта. Оба прекрасно понимали, что означает этот взгляд. В ближайшее время ставить на конвейер две абсолютно новые модели автомобилей – тяжелейшая задача. Но взять и сказать вот так, в Кремле, при свидетелях, «нет» в глаза Сталину? «Нет, не беремся»? Такого ли ответа ждут от человека, за сто дней поднявшего ГАЗ из руин и пепла?

– Беремся, товарищ Сталин, – произнес Лоскутов.

– Это хорошо, – с ровной интонацией отозвался вождь. – Результаты мы скоро увидим. А это что же, полноприводный вариант грузовика?

Настал черед Просвирнина и Косткина докладывать о своих проектах. Отступив на задний план, Липгарт украдкой оглянулся на стоявшие чуть позади «Победы». Черно-серая машина выглядела сиротливо, словно знала, что участь ее решена. Зато бежевая, казалось, сияла. Нет, не зря он с самого начала предлагал оснастить «Победу» двумя вариантами двигателей.

Глава 22

Работать дальше

Дорога Москва – Горький, 20 июня 1945 года

По мокрой от дождя ночной дороге по направлению к Горькому мчались две «Победы» – бежевая и черно-серая. Сзади, сильно отставая от легковых, с натужным гудением шли ГАЗ-51 и ГАЗ-63.

На обратном пути Липгарт сам сел за руль. Прыгающий свет фар выхватывал из темноты выщербленный, давно не ремонтировавшийся асфальт, выцветшие указатели поворотов, поникшую под недавним дождем траву на обочинах. Словно тяжелый снаряд, прогудел навстречу запоздалый «Студебеккер»-самосвал, и снова пустое шоссе: никаких машин, ни встречных, ни попутных.

Лоскутов откинулся на спинку переднего сиденья, но смотрел в сторону. С разговорами к директору Главный не лез. Чувствовал, что тот все скажет сам. Так оно и случилось.

– Мог бы спасибо сказать за то, что я согласился тогда на вариант с «четверкой», – тихо проговорил Лоскутов, глядя в окно. – А не рассказывать, что она не годится для районов.

– Но она не годится для районов, – стараясь, чтобы голос звучал мягко, отозвался Липгарт. – А за «четверку» спасибо. Я же говорил, что экономичность выйдет на первый план.

Какое-то время ехали молча. Липгарт искоса взглянул на директора.

– Ну и как мы будем выкручиваться?

– Ну, как? – пожал плечами Иван Кузьмич. – Сначала запустимся с грузовиком, а примерно через полгода с «Победой».

– Полгода?! – Липгарт повернулся к Лоскутову. – Ты же знаешь, сколько всего в ней еще нужно доводить. Трубы кардана нет, пружин для подвески нет, отделка не готова, кузовные штампы черт-те какие… Будь моя воля, мы представляли бы ее только через год!

– Не показывать «Победу» накануне Парада Победы – это был бы верх глупости.

– Согласен, но ты же понимаешь, что запуск ее в серию в таком виде – это катастрофа?

Директор тяжело вздохнул.

– Андрей Саныч, я все это понимаю лучше тебя… Но теперь у нас уже нет выбора. Мы можем только работать дальше. И как можно быстрее.

Глава 23

«…русские просто придумали это сами. Раньше нас всех»

Великобритания, Ковентри.

Офис автомобильной компании «Standard»,

сентябрь 1945 года

По коридору офиса автомобильной фирмы «Стэндард», расположенного в центре одного из крупных промышленных городов Британии Ковентри, шел молодой сотрудник с газетой в руках. Остановившись перед дверью с табличкой «Walter Belgrove, chief designer», он коротко постучал и, услышав «Войдите», открыл дверь.

Главный дизайнер «Стэндарда» Уолтер Белгроув сидел за обширным столом, на котором в образцовом порядке были разложены автомобильные журналы и проспекты. Он внимательно рассматривал какой-то чертеж и без особого интереса взглянул на вошедшего в кабинет молодого сотрудника.

– У вас какой-то вопрос, Клайв?

– Прошу прощения, сэр, – вежливо отозвался вошедший, протягивая боссу газету, – но мне кажется, это может вас заинтересовать.

Отложив чертеж, Белгроув взял в руки газету. От непонятного славянского шрифта тут же зарябило в глазах. Тарабарская грамота… Понятна была лишь дата газеты: 14 сентября 1945 года, да номер – 220. На странице, под крупным черным заголовком, была размещена фотография двух автомобилей, грузового и легкового. Они были изображены на фоне какого-то моста, за которым виднелись остроконечные башни. Грузовой не был ничем примечателен – обычная современная машина, выдержанная в американской традиции. А вот легковая… Белгроув недоверчиво сощурился, рассматривая покатую заднюю часть автомобиля и крылья, составлявшие одно целое с кузовом. Ничего подобного он раньше не видел. Ниже снимка были размещены еще цифры: 1946–1950, наверное, годы, когда машины предполагалось выпускать…

О русском автомобилестроении Белгроув не знал почти ничего. Кажется, где-то далеко, в ледяной Сибири, у них были огромные заводы, которые по лицензии Форда собирали безнадежно устаревшие машины для армии. И все. В то, что русские способны на какое-то творчество, тем более – новаторство, он не верил ни минуты. И все-таки увиденное его уязвило и задело. Он и

В Лондон Белгроув поехал с женой, прихватив блокнот и фотоаппарат. И вскоре ему повезло – 30 мая он зарисовал встретившийся ему на лондонской Беркли-сквер «Плимут Спешел ДеЛюкс» модели 1942 года с номерами американского посольства. Зарисовал тщательно, включая надпись «U.S. Embassy» на заднем бампере. Но у этого «Плимута» были ярко выраженные, «разлапистые» передние и задние крылья. Кузов же неизвестной русской машины выглядел единым целым, смотрелся гораздо современнее.

– Это что – русские? – протянул он недоверчиво.

– Я сам не поверил, когда увидел.

– Как у вас вообще оказалось это? – Белгроув помахал газетой в воздухе.

– Брат был на приеме в русском посольстве по поводу завершения войны.

Белгроув еще раз вгляделся в снимок, покачал головой.

– Они не способны на такое. Наверняка украли какие-нибудь американские наработки.

Эти фразы Уолтер Белгроув произнес, кривя душой. Он был опытным дизайнером и хорошо знал, что кузова-фастбэки американцы делали уже давно, а вот бескрылых кузовов у них не существовало. К тому же он сомневался в том, что русские агенты сидят в самом сердце американских автомобильных корпораций и безнаказанно воруют их секреты. Американцы тщательно следят за такими вещами, тем более что документация даже по одной машине – это тонны расчетов и чертежей.

– Со всем уважением, сэр, но русские не всемогущи, – услышал он голос подчиненного. – К тому же мы-то знаем, над чем работают американцы. Ничего подобного у них нет. Так что русские просто придумали это сами. Раньше нас всех.

Из-за того, что сотрудник высказал его собственные мысли, Белгроув разозлился. Нарочито пренебрежительно бросил газету в корзину для бумаг и поднял на подчиненного ледяные глаза:

– Клайв, я, кажется, ясно выразился. Они украли это.

– Как вам будет угодно, сэр, – покорно отозвался тот и вышел из кабинета.

Некоторое время Белгроув сидел молча. Потом медленно достал газету из корзины, еще раз пристально вгляделся в покатый силуэт кузова неизвестного русского автомобиля и снял телефонную трубку. Теда Гринхэма он, как и все в «Стэндарде», терпеть не мог, считал его высокомерным, безжалостным, тщеславным, амбициозным и жадным до власти ублюдком. Но сейчас повод для звонка Гринхэму действительно был.

– Соедините меня с техническим директором… Алло, Тед? – произнес Белгроув, услышав резкий голос Гринхэма. – Я знаю, что обычно ты мало прислушиваешься к тому, что я говорю, но на этот раз это того стоит, поверь мне…

Глава 24

Слово Липгарта

Горьковский автозавод, 6 марта 1946 года

Большой зал заседаний ГАЗа был наполнен народом. Совещание инженерно-технического состава работников ГАЗа продолжалось. Только что закончил говорить главный инженер, Константин Васильевич Власов. Председательствующий на заседании Лоскутов уже был готов передать слово следующему, но из президиума раздался резкий, нетерпеливый голос:

– Прошу слова!

Ну конечно, Липгарт! Директор едва успел предоставить ему слово, а главный конструктор уже размашистым шагом направлялся к трибуне, и настроение у него, судя по всему, было далеко не мирным.

– Товарищи! – начал он. – Наш завод переживает сейчас исключительно серьезный этап в своем развитии. От того, как мы справимся с нашими задачами, зависит все: и качество наших машин, и наращивание темпов выпуска, и трудоемкость этих машин, их себестоимость, и все перспективы развития завода на ближайшие годы.

Но, по-видимому, это не всем понятно у нас на заводе. Если бы это понималось всеми, положение с освоением машины ГАЗ-51 было бы иное.

Мы начали выпуск машин ГАЗ-51, но как мы его начали? Машины некомплектные. Нет таких «незначительных» узлов, как аккумулятор, фильтр тонкой очистки, в кабине нет стеклоподъемника. Всего нет десяти узлов. Это было бы пустяком, если бы все остальное было освоено как следует, а не «в основном», как сказал товарищ Власов. К сожалению, все остальное освоено только «в основном». Узлы собираются плохо, необходимого оборудования, инструментальной оснастки нет. Возможно, того, что проделано по подготовке производства, достаточно для выпуска танков или самоходок в тех количествах, в которых мы их выпускаем, но для того, чтобы выпускать автомобили, этого совершенно недостаточно.

До сих пор для производства автомобилей мы обычно получали заграничное налаженное оборудование, с готовой технологией, и начинали полученное осваивать. На этот раз пришлось все делать самим, и, надо сказать, что справились с этим делом пока что плохо…

Иван Кузьмич Лоскутов слушал выступление давнего соратника с двойственными чувствами. Странный все же человек Липгарт. Для него следовало бы придумать отдельную должность – раздражитель. Не может человек сосредоточиться на хорошем, в первую очередь видит именно недостатки. Что это? Душевная глухота, сухость, черствость? Или просто обостренное эпохой понимание того, что без постоянного понукания, стояния над душой ничего не добьешься – а добиваться надо? Возможно. Друзей такие качества, конечно, не прибавляют, скорее наоборот. Кому хочется на таких вот собраниях слышать нелицеприятную критику в свой адрес? А подслащивать свои пилюли Липгарт неспособен. Для него дурак – это дурак, бездарь – бездарь. Не видит, не чувствует того, что иного бездаря нужно всего лишь подтолкнуть в верном направлении, помочь человеку…

– …Нужно честно сказать, что если мы не способны заниматься двумя машинами, то нужно ГАЗ-51 сейчас закрыть и заниматься «Победой». Если же закрыть ГАЗ-51 нельзя, то нужно ее доделывать.

Так обстоит дело с ГАЗ-51. Этой машиной занимаемся давно, и, как видите, мы ее блестяще провалили.

К нашему счастью, нашлась статья, куда можно списать этот провал, – нашлась деревянная кабина. По М-20 положение безусловно гораздо хуже…

Лоскутов насторожился. Липгарт без перехода завел речь о «Победе». Если ГАЗ-51 завод худо-бедно выпускал, то до серийной сборки «Побед» дело дойдет еще не скоро. Надо послушать мнение Главного.

– Во-первых, за два года до решения мы ее не начинали делать, во-вторых, едва ли найдется еще такой вариант, как деревянная кабина, на который можно будет свалить нашу плохую работу.

«Двадцаткой» нужно заниматься очень серьезно. В чем мы отстаем – это прежде всего двигатель. Не надо забывать, что двигатель нельзя сделать только похожим на чертеж, то есть условно годным. Все требования должны быть соблюдены точно по чертежам, иначе двигатель «Победу» возить не будет.

Второе – кузов. – Липгарт повернулся к Власову: – Константин

Дальше – смежники и вместе с ними ГАЗснаб. Смежники отстают главным образом по деталям, связанным с кузовом и его отделкой. Кроме того, нет сварных труб для карданных валов. По-моему, товарищ Зверев уверен, что он нам, как на грузовик, всадит цельнотянутую трубу. Но для легкового автомобиля с таким карданным валом мириться нельзя. Дальше – вопрос с пружиной независимой подвески. Мне он неясен…

Остальное Лоскутов уже не слушал. Он хорошо знал все доводы, приводимые Липгартом. Ситуация действительно парадоксальная: самый передовой, прогрессивный автомобиль мира к серийному производству попросту не готов. Причин для этого множество, и одна из основных – смежники. Проще говоря, «Победу» не из чего делать: нет нужных металла, пластмассы, тканей… В сегодняшнем, от 6 марта, номере заводской многотиражки Липгарт писал об этом. Лоскутов придвинул к себе лежавшую на столе президиума газету, отыскал нужные строчки:

«В производстве автомобилей весьма значительный объем занимают изделия смежных производств. По своему качеству они стоят на низком уровне и резко отстают от требований, предъявляемых современными автомобилями. Заводы смежных производств мало занимаются совершенствованием своей продукции и не подготавливают себя к производству новых машин. Поэтому освоение новых автомобилей часто ставит перед ними ряд проблем, для решения которых они не имеют достаточно времени.

Черная и цветная металлургия должны дать для наших машин широкий набор специальных профилей, высококачественный большегабаритный лист, пруток с высокой чистотой отделки для пружин независимой подвески, термобиметалл и т. д.

Резиновой промышленности необходимо освоить производство прецезионных резиновых деталей, а также шлангов высокого давления для гидравлических тормозов. Промышленность стройматериалов должна научиться делать полированный триплекс и гнутые задние стекла для кузова М-20. Надо резко улучшить качество тормозных накладок, вентиляторных ремней, подшипников качения, электрооборудования, приборов и ряда других изделий».

Лоскутов отодвинул газету. Ни с чем из перечисленного не поспоришь, все так и есть. Главная проблема – отсутствие широкого холоднокатаного листа. Пуск «Запорожстали», вернувшейся из магнитогорской эвакуации, намечен на следующий год, а обещанные 10 тысяч тонн американской стали, которые Совнарком постановил купить еще в сентябре 45-го, так никуда и не прибыли. Нет стального листа – нет и машины. Связь самая прямая. Потому и кабины на ГАЗ-51 деревянные. На «Победу» такую не поставишь…

Но положение осложняется тем, что машину видел и одобрил Сталин. Статьи о ней, ее фотографии уже появились в газетах, схему «Победы» в разрезе «Огонек» напечатал на весь разворот, М-20 широко анонсирована. Второй экземпляр машины выставлен в павильоне «Механизация» московской ВСХВ, его каждый день видят тысячи посетителей выставки – восхищаются, фотографируют, обсуждают. Складывается впечатление, что машина пойдет в серию вот-вот, если уже не пошла. Вся страна нетерпеливо ждет от ГАЗа новой легковой – других машин среднего класса попросту нет, да и маленький «Москвич» в серию запустят лишь к концу 1946-го. Поэтому хочешь не хочешь, но в производство «Победу» запускать все же придется. Обманывать ожидания партии и правительства – себе дороже. Да и нелогично, как так: Победу отпраздновали, а автомобиль, названный в ее честь, до сих пор не ездит по улицам?

Директор знал, что последствия у этого решения будут, скорее всего, тяжелыми. Грубая, сырая, плохо собранная из некачественных деталей машина неизбежно вызовет вал нареканий – это к гадалке не ходи. А ответственным будет главный конструктор. Это как в кино: за все хорошее и плохое в фильме отвечает его режиссер, а не директор картины, не оператор, не декораторы или костюмеры.

Но как-то повлиять на ход событий уже невозможно. «Победа» громко заявлена, одобрена в Кремле – и она обязана была стать серийной машиной. А дальше оставалось надеяться лишь на крепость характера Липгарта. Этот справится. Справлялся со всеми выпадавшими на его долю бурями, справится и сейчас…

– …Я думаю, что такая робость не к лицу, товарищи. Вопрос правильной организации завода, – вопрос исключительной важности, и если он решен неправильно, то его нужно перерешить, – договорил Липгарт и энергичным шагом направился к президиуму.

В зале грянули аплодисменты…

Глава 25

«Анечка, скажи “да”…»

Горьковский автозавод, май 1946 года

…В конце рабочего дня Липгарт, как обычно, поливал выстроившиеся на полке цветы. Помощница Главного Нина Сергеевна с улыбкой наблюдала за начальником. Обычно жесткое, непроницаемое лицо Андрея Александровича в эти минуты делалось внимательным, мягким, он вытягивал губы трубочкой и касался листочков с такой бережной нежностью, какую в другие моменты сложно было в нем заподозрить.

– Что вы любите больше, цветы или автомобили? – шутливо поинтересовалась как-то Нина Сергеевна.

– Одно другому не мешает, – был ответ. Сегодня Липгарт собирался домой почти в «нормальное» время – трофейные наручные часы показывали восемь вечера. Штурмовщина военного времени уже давно была неактуальна. Завод перестроился на мирные рельсы, и, хотя и с ГАЗ-51, и в особенности с «Победой» вопросов была масса, все это было решаемо – во всяком случае, не требовало проводить на заводе дни и ночи напролет.

– Андрей Александрович, мне тоже можно идти? – спросила помощница.

– Конечно.

– До свидания.

– До завтра.

Глядя вслед Липгарту, Нина Сергеевна улыбнулась. Она пришла на ГАЗ в январе 1940-го, незадолго до войны, в качестве переводчицы с английского. Но как-то незаметно утвердилась в качестве помощницы главного конструктора. Она нисколько не была похожа на типичную секретаршу, тайно или явно влюбленную в своего шефа: бывала у Липгартов дома, дружила с его женой и детьми. И честно признавалась самой себе, что не знала начальника лучше: добрее, строже, профессиональнее, умнее.

Когда Андрей Александрович проходил мимо кабинета начальника спецотдела, его дверь приоткрылась. Липгарт даже шаг сдержал от неожиданности. С Ратаенко он после самоубийства Самойлова толком ни разу не разговаривал, необходимости в этом не возникало. Здоровались, встречаясь на ходу, но и только. И вот теперь Ратаенко, видимо, улучив нужный момент, сам приглашал его войти.

– Слушаю, – проговорил Липгарт, зайдя в кабинет и плотно прикрыв за собой дверь.

Ратаенко неторопливо отошел к столу, взял какое-то письмо.

– Я по поводу вашей просьбы по Липгарт Е.В. Андрей Александрович судорожно перевел дыхание. Неужели он не забыл?

– Сегодня пришло на адрес завода. Сами понимаете, такие письма надо проверять, но… Берите. Липгарт торопливо разорвал конверт, пробежал глазами карандашные строчки. Перевел взгляд на Ратаенко и крепко

– Спасибо, Кузьма Антонович. Нет слов, спасибо.

– Для вас – всегда, – помедлив, ответил начальник спецотдела.

* * *

Жене Липгарт решился сообщить новость только на следующий день. Взвесил все за и против и – решился. Была суббота, и они гуляли по Горькому. Оставили «Победу» – четвертую по счету из всех «Побед» – на Верхне-Волжской набережной, рядом с Индустриальным институтом, и бродили по любимым местам. Гуляли вдоль кремля, по улице Свердлова, площади Минина и Пожарского. Май радовал прекрасной погодой, с Волги дул крепкий, но теплый ветер. И вот, когда уже шли обратно к машине, Андрей Александрович обратился к жене:

– Аня, мне нужно сказать тебе что-то очень важное.

– Что?

– Помнишь, я тебе рассказывал про Алю, дочь моего троюродного брата Володи?

– Это который погиб в 38-м? – тихо спросила Анна Панкратьевна.

– Да. Она нашлась.

– Нашлась? Где?

– В Караганде, – помимо воли грустно улыбнулся Липгарт. – Извини, не смешно. На самом деле в Караганде. Ее с матерью Ниной Михайловной выслали из Москвы как немку. В сентябре 41-го.

– И нас могли бы… – вздохнула жена. – Помнишь, я ждала этого и даже сшила для всех нас рюкзаки. Огромные, в человеческий рост. Заранее. Как ты ее нашел?

– В Караганду выслали и мою двоюродную тетку Ольгу, она на десять лет меня старше всего. Она увидела мою фотографию в газете, в списке лауреатов премии, и написала на адрес завода. – Он помолчал и добавил:

– Аня, давай Алю к себе возьмем. У нее недавно мать умерла.

Анна Панкратьевна приостановилась и даже ухватилась рукой за балюстраду набережной.

– Куда возьмем?

– Сюда, в Горький. Она же пропадет в Караганде.

Отец Кригера там умер.

– Но… – Анна Панкратьевна запнулась от растерянности. – У нас же четверо детей.

– Ну, где четверо живут, там и пятая поместится.

– А как же семьи Тани, Лизы, которых ты взял в дом? И… кто ее отпустит из Казахстана? Она же поднадзорная, в ссылке!

– Это я беру на себя, – твердо произнес Липгарт.

Они подошли к стоящей у тротуара «Победе» с номером ГА 73–01. Липгарт открыл пассажирскую дверь, помог жене сесть, сам сел на водительское место. Шедшие мимо пацаны сворачивали головы, рассматривая новенький автомобиль. Горьковчане уже не раз видели три из четырех собранных заводом «Побед» на улицах города, но все еще не могли привыкнуть к этим машинам.

– А ты вообще ее знаешь? Знаком с ней?

– Нет, – помолчав, отозвался Липгарт. – Никогда не видел.

Анна Панкратьевна вздохнула, развела руками.

– Но ты же и так столько на себе тянешь! Помогаешь семьям сестер, брата, второй семье отца, моим родственникам. Корову вон на Сталинскую премию купили, чтобы молоко было у детей коллег. А тут еще… Ты меня поражаешь, честное слово.

– Ну, слава Богу, после стольких лет я все еще тебя поражаю, – пытаясь обратить все в шутку, произнес Липгарт. – Ань, ну ты же помнишь, как переводится моя фамилия.

– Помню. «Любящее сердце».

– Правильно. – Он помолчал и умоляюще добавил: – Я искал ее всю войну… Думал, что она умерла. И вот – нашлась. Анечка, скажи «да». Пожалуйста.

* * *

У здания управления Министерства государственной безопасности по Горьковской области стояла новенькая «Победа» с номером ГА 73–01. На фоне других стоявших рядом машин – нескольких видавших виды «эмок», ГАЗ-67, трофейных БМВ-326, «Опель-Адмирала» и «Ауди-Фронт» – автомоиль выглядел ошеломляюще современно, словно пришелец с другой планеты. И курившие у подъезда офицеры обменивались восхищенными репликами, разглядывая машину. Ведь сделали ее не где-нибудь, а в Советском Союзе, и даже не в Москве, а в самом Горьком!

Между тем конструктор и водитель машины сидел в просторном кабинете начальника областного УМГБ. Для этого визита Липгарт специально надел все свои награды. Хозяин кабинета, 40-летний генерал-майор Михаил Иванович Баскаков, внимательно слушал визитера, делая какие-то пометки в блокноте. С ним Липгарт был хорошо знаком – Баскаков получил перевод в Горький в августе 43-го, после адских бомбардировок завода, на ГАЗе бывал много раз, и, конечно, управление было заинтересовано в том, чтобы как можно раньше получить в свое распоряжение «Победы».

Изложив просьбу, Главный замолчал. Генерал почесал переносицу, вздохнул, постучал пальцами по столешнице.

– Андрей Александрович, при всем уважении к вам, вашим заслугам и вашим наградам – сами понимаете, что вопрос решить так вот просто я не смогу. Потребуется переговорить с МГБ Казахской ССР. Все-таки статус ссыльной дело серьезное. Но – попробуем. Дайте мне, – он глянул в настольный календарь, – ну, скажем, пару дней. Как только станет что-то известно, немедленно извещу вас.

После ухода визитера Баскаков снял трубку междугородней связи и попросил соединить его с Москвой. После недолго ожидания проговорил:

– Добрый день. Баскаков беспокоит, УМГБ по Горьковской области. Тут вот какое дело. Главный конструктор ГАЗа Липгарт обратился с просьбой о возможности переезда в Горький своей троюродной племянницы Липгарт Елены Владимировны, 1922 года рождения, высланной из Москвы в Караганду в 1941-м как немки. Мотивирует тем, что мать девушки умерла. Какие будут указания?

– Ну что же, в желании приютить родственницу ничего плохого нет, – ответили ему. – Липгарт человек уважаемый, заслуженный. Так что свяжитесь с МГБ Казахстана, пусть там не чинят никаких препятствий. И извещайте Липгарта о том, что вопрос решен положительно.

– Понял, спасибо, – проговорил Баскаков и распрощался.

Качуров в Москве тоже положил трубку на рычаг и усмехнулся. Конечно, пусть Липгарт перевозит к себе ссыльную племянницу. А как использовать этот факт, будет понятно позже.

* * *

Через три месяца на перроне Горьковского вокзала можно было видеть супругов Липгарт, которые встречали пассажирский поезд из Москвы. Когда из вагона показалась худая, изможденная двадцатидвухлетняя девушка в дешевом пальто и беретике, с фанерным чемоданчиком в руках, Андрей Александрович и Анна Панкратьевна, не сговариваясь, шагнули к ней. Липгарт подхватил из рук троюродной племянницы чемодан, и супруги, не скрывая слез, прижали плачущую Алю к груди…

Впоследствии Аля (Елена) Липгарт закончила Горьковское художественное училище, преподавала в школе рисование и черчение. Позже она вышла замуж за своего четвероюродного брата – сына Андрея Александровича, Ростислава Липгарта.

Глава 26

«Уж больно ты яркий, талантливый…»

Москва,

Министерство автомобильной промышленности,

июнь 1947 года

В кабинете министра автомобильной промышленности СССР Степана Акоповича Акопова табачный дым висел под потолком. Курили и хозяин кабинета, и его гость. Секретарша министра, внеся на подносе два стакана крепкого чаю и забрав грязную посуду, даже слегка поморщилась, хотя обычно никак не выражала свои эмоции: мало ли что можно увидеть в кабинете шефа.

Откладывая на край пепельницы очередной окурок, Акопов мрачно

– Нет, товарищ министр, вы только не поймите меня неправильно, – неторопливо говорил Качуров. – Талантов у Андрея Александровича действительно не отнять, он прекрасный конструктор, великолепный организатор. И премия за ГАЗ-51, безусловно, заслужена, спору нет, грузовик чудесный. Но вот как быть с жалобами на «Победу»? Уже не десятками. Сотнями ведь.

Акопов повертел в руках номер «Известий» от 7 июня. Еще раз перечел список лауреатов Сталинской премии 2-й степени. «Липгарт Андрей Александрович, гл. конструктор, Кригер Анатолий Маврикиевич, Просвирнин Александр Дмитриевич, Косткин Лев Васильевич, Борисов Виталий Иванович, Русаков Сергей Иванович, инженеры ГАЗ имени В. М. Молотова, – за создание грузового автомобиля ГАЗ-51». Пошарил на столе, нашел ГАЗовскую многотиражку «Автозаводец». Вот они, в ряд рядом с грузовиком. Уже третья «Сталинка» Липгарта. И действительно, вполне заслуженная, ГАЗ-51 удался на славу, чудо, а не грузовик. Другие заводы такими же успехами похвалиться не могут: ульяновский УльЗИС-253 вообще не состоялся, ярославцы все еще не могут отладить дизель для своего ЯАЗ-200, да к тому же передают его производство в Минск, до днепропетровского ДАЗ-150 еще нужно дожить, а московский ЗИС-150 – проблема на проблеме, самое цензурное прозвище, которое водители дали этому грузовику – Корова…

Но есть проблемы и у Липгарта. Не выдуманные. Когда «Победу» показывали в Кремле? В июне 1945-го. А в серию запустили только в августе 1946-го! Год с лишним ушел на то, чтобы освоить производство новой легковой. И то после постоянных поторапливаний из центра. Даже выездная редакция

«Правды» поехала в Горький и безвылазно сидела на ГАЗе, стегая заводчан статьями и карикатурами, часто довольно едкими и болезненными. Но это полбеды. Беда заключалась в том, что все серийные машины получались, как бы это сказать, далекими от совершенства. Хотя вердикт, вынесенный специалистами института НАТИ, испытывавшими «Победу» в июне – сентябре 1945-го, гласил: «К серийному производству готова».

Акопов понимал, что на то были вполне объективные причины. Даже в мирное время запуск принципиально новой модели для автозавода – это колоссальный стресс. Это тонны новой документации, технологии, изготовление нового инструментария, обучение персонала, зачастую – перестройка половины завода, как это было с запуском «эмки». Тем более тяжело в первый послевоенный год. На ГАЗ пришли тысячи молодых рабочих и инженеров, вчерашних фронтовиков, полных энтузиазма и энергии. Но они никогда не занимались легковыми машинами и обладают низкой технической культурой. Технологии устарели, станки изношены, промышленность попросту не выпускает многого из того, что нужно, а то, что выпускает, зачастую бракуется.

Например, вопрос выпуска холоднокатаного листа для «Победы» Акопов пытался решить несколько раз. Впервые он написал Берии об этом 4 апреля 1946-го. Берия перенаправил письмо Микояну, но тот ничем не помог. Через четыре дня Акопов снова обратился к Берии – уже с предложением создать межведомственную комиссию по решению вопроса с металлом. На этот раз Берия «расписал» проблему на Вознесенского – и снова ничего.

Дошло до того, что 30 мая 1946-го директор ГАЗа Лоскутов написал напрямую Сталину:«Новая легковая машина “Победа” не обеспечена холоднокатаным листом широких габаритов весьма глубокой вытяжки. Заводы Министерства черной металлургии в настоящий момент этот лист не производят. По постановлению Совнаркома СССР от 21 сентября 1945 года Министерство внешней торговли было обязано купить 8000 тонн листа за границей, но поставка необходимого листа до сих пор не производится. Прошу Вашей помощи».

Акопов был тогда страшно зол на Лоскутова – в конце концов, его письмо было нарушением всех мыслимых норм субординации. Но, как ни странно, именно отчаянное письмо Лоскутова вождю возымело действие: в июле 1946-го производство холоднокатаного листа начали московский завод «Серп и Молот» и сталинградский «Красный Октябрь», плюс к этому по сто тонн металла ежемесячно начали покупать в Венгрии.

Вот на таком невеселом фоне и готовился запуск «Победы» в серию. Только осенью 1945-го на ГАЗе смогли начать постройку третьего и четвертого экземпляра машины – такой же «ручной работы», как первый и второй. Полностью они были готовы весной 1946-го. А первая серийная «Победа» сошла с конвейера 14 августа 1946-го. До конца года выпустили еще двадцать две. Всего двадцать две! Рапортовать о начале серийного производства, конечно, можно, но темпы, объемы… До середины 1947-го собрали около трехсот машин. Да и качество… При изготовлении штампов допущены ошибки. Плюс плохое, а часто и просто отвратительное качество буквально всего, из чего сделана «Победа» – металла, пластмасс, резины, краски. Качество кузова пытались маскировать припоем олова, но в итоге масса увеличивалась, и для 50-сильного двигателя это становилось уже непосильной ношей. Как следствие – падение скорости, увеличение расхода топлива. Да и десятки других дефектов. А выправить их на заводском уровне часто было попросту нереально. Как, если даже выплавку стали для тормозных колодок и рессор для «Побед» министр черной металлургии Тевосян держит «под особым наблюдением»? А для того, чтобы изготовить элементы фары, первый секретарь Горьковского обкома Родионов вынужден по просьбе Липгарта лично писать в Министерство электротехнической промышленности? К тому же выясняется, что конструкция таких фар запатентована в США, ее нужно покупать за валюту, а министр внешней торговли Микоян валюту не выделяет?

Мысленно Акопов невесело усмехнулся. Микоян, Тевосян… В капиталистической стране они втроем, наверное, давно организовали бы какое-нибудь армянское лобби в правительстве. Но в реальности никакой особенной дружбы между министрами-земляками не водилось: Микоян был членом Политбюро, его статус был несоизмеримо более высок, нежели статус Акопова; с Тевосяном их связывали внешне вполне теплые отношения, но считать его своим другом или даже приятелем Акопов никак не мог.

Так или иначе, те немногие владельцы и пассажиры «Побед», которые к лету 1947-го насчитывались в стране, имели полное право негодовать и возмущаться. Автомобиль был, конечно, красив и необычен, но вот что было поделать с его качеством? Даже небольшое изменение внешности машины – летом 1947-го, примерно после трехсотого экземпляра, они получили укороченный нижний брус облицовки радиатора, не заходящий под фары, – было связано не с какими-то эстетическими соображениями, а просто с нехваткой нужной детали.

Обо всем этом Акопов знал и из первых уст, – не раз общался с Липгартом по этому поводу, – и как потребитель: самая первая «Победа», черно-серая, шестицилиндровая, стояла в его гараже. И даже успела сняться в кинокартине «Весна» с Любовью Орловой (через месяц она должна была выйти на экраны). Он не уставал рассказывать знакомым и незнакомым, какая это чудесная, ни на что не похожая,

Правда, 28 марта 1947-го в Кремле прошел второй показ «Победы» Сталину. На этот раз демонстрировали уже серийную машину, и состав проверяющих был куда более солидный, чем в первый раз: кроме Сталина и Молотова – Маленков и Берия. И особых претензий у Сталина к машине тогда не возникло. Фотографии с этого показа даже напечатали в журнале «Техника – молодежи». Но на фотографии в журнале в качестве оправданий не сошлешься…

– Так как быть с жалобами? – снова услышал Акопов настойчивый голос Качурова.

Министр взглянул на визитера. Недоброжелательность, которую он испытывал к этому человеку, ни на лице, ни во взгляде никак не прочитывалась. Годы во власти мастерски научили Акопова скрывать истинные чувства и намерения, а кроме того, за версту чуять опасность. Именно опасностью и веяло сейчас от гладкого, хорошо выбритого лица Качурова, от размеренного жеста, которым он нес папиросу к губам, от самого тона его голоса – подчеркнуто спокойного, даже чуть равнодушного. Но в этом равнодушии, нарочитой расслабленности крылась скрытая угроза, которую Акопов хорошо чувствовал.

– И какого рода там жалобы? – ответил он вопросом на вопрос, принимая пачку писем.

– Да разного, – спокойно отозвался Качуров. – Проседающие рессоры, лопающиеся стекла, плохая подгонка панелей кузова, из-за чего летом в салон набивается пыль, а осенью попадает дождевая вода… Из главных жалоб – низкий потолок кузова.

– Кому адресованы?

– В основном пишут на завод и в министерство, но это полбеды. Главное, что пишут в Совмин и в ЦК. Ну и по цифрам выпущенных машин как-то несолидно получается. Триста «Побед» за полгода – это как понимать вообще? Все правильно «Правда» пишет, кустарщина.

Акопов с досадой взглянул на карикатуру на странице «Правды»: черная «Победа», которую тянут в гору три человека. Под карикатурой было крупно написано «Кустарщина». В чем-то «Правда» права – кустарщина и есть. Но это не вина ГАЗовцев, а объективные трудности, с которыми сталкивается промышленность всей страны, с трудом переходящей на мирные рельсы после четырех военных лет.

– В общем, «Победа»-то оказалась того… Преждевременной. В смысле неудачной. А зачем нашему автопрому неудачные машины?

Откровенная недоброжелательность задела министра.

– Машина нормальная, – пробурчал он. – Просто с ее запуском в серию очень спешили.

– Спешили, не спешили – кого эти нюансы сейчас волнуют? Качество плохое? Плохое. Вот и все.

– Ладно, поищем решение вопроса, – хмуро проговорил министр.

Но Качуров не торопился уходить. Всем своим поведением он как бы давал понять: логику разговора определяю здесь я.

– Ну и еще одно, Степан Акопович… Прямо неудобно говорить как-то, но… Обратите внимание на команду ГАЗа как таковую. На фамилии.

– В каком смысле?

– Ну как в каком? Липгарт, Кригер, Вассерман… Художник, который эскизы «Победы» рисовал, – Вениамин… Подвеску кто делал? Израиль Пархиловский. У Сорочкина отчество – Наумович… Англичанин с испанцем работают, Боттинг и Дуарте.

– Боттинг коммунист, в Испании воевал… – хмуро ответил Акопов. – А Дуарте вообще майор Советской армии, летчик, два ордена Отечественной войны…

– Сергей Акопович, дорогой, да мало ли у кого какие ордена и премии. Надо же вглубь человека видеть, а не на витрину смотреть. Зачем нам такие на советском заводе? – Качуров неторопливо поднялся, с улыбкой кивнул Акопову: – Всего хорошего.

Дверь за визитером закрылась. Принесенные жалобы он забрал с собой.

«Ах, Андрей Александрович, предупреждал я тебя, что под тебя копают, – с болью в душе подумал Акопов. – Уж больно ты яркий, талантливый, размашистый, самоуверенный. Не любят у нас таких. А Качуров на тебя злобу еще с февральского совещания затаил, уж больно ты тогда на него рявкнул. Подобные типы такого не забывают. Вот и топит твою “Победу”, не жалея сил… Я-то тебя, конечно, прикрою, чем смогу, но как я прикрою вполне реальные недостатки твоей машины? И как спасу, если на тебя всерьез покатят бочку по поводу обилия иностранных фамилий на заводе?»

И, глядя на закрывшуюся за Качуровым дверь кабинета, Акопов от души ахнул папкой с документами по столу.

Глава 27

«Я буду делать все, что смогу»

Горьковский автозавод, декабрь 1947 года

В центре экспериментального цеха на невысоком дощатом помосте стояла темно-зеленая «Победа». К ее передней дверце была подведена огромная труба, направленная через опущенное окно в салон. Рядом с машиной стояли одетые в синие рабочие халаты Липгарт, Кригер и Сорочкин.

– Давай дым! – крикнул Кригер кому-то и махнул рукой.

Раздалось напряженное гудение, труба задрожала. В салон «Победы» начал поступать белый дым. Когда салон машины полностью наполнился им, Кригер снова махнул рукой:

– Все, хорош! Убирай трубу.

Труба медленно выдвинулась из салона. Кригер быстро поднял изнутри окно и захлопнул дверцу машины. Гудение трубы смолкло, и стал слышен радостный голос диктора в большом ламповом приемнике, стоявшем на столе поодаль:

– Внимание! Говорит выездная редакция «Правды». Ежедневно в 20 часов 30 минут по местному времени слушайте радиогазету «Правда» на Горьковском автозаводе имени Молотова. Радиогазета передается через радиоузел Автозаводского района.

Вслед за объявлением из приемника грянул радостный марш.

Между тем конструкторы пристально следили за дверьми машины. Прошло несколько секунд, и в щели кузова заструились тоненькие дымки. Сорочкин раздосадованно пристукнул ладонью по задней левой дверце:

– Все, задымила.

– У меня тоже, – отозвался наблюдавший за правой передней дверцей Кригер.

Липгарт открыл переднюю правую дверь, оттуда повалил дым. Он раздраженно хлопнул дверью.

– Не уплотнители, а дерьмо!

– Так ладно бы только уплотнители, – заметил Сорочкин, кашляя и отгоняя ладонью дым. – Завалено все рекламациями. Особенно полковники жалуются. Мол, заднее сиденье слишком толстое, невозможно в папахе ездить, упираешься в крышу.

– Головной убор в помещении снимать надо, – мрачно произнес Липгарт и, морщась, махнул в сторону гремевшего маршем приемника: – Да вырубите вы эту шарманку, в конце концов!

Сорочкин выключил приемник, и тот смолк, словно поперхнувшись маршем.

В дверях цеха появился молодой рабочий с номером газеты в руках. Он с расстроенным видом направился к Липгарту:

– Товарищ главный, извините… Тут это… в «Правде» нас опять прокатили.

Андрей Александрович взял в руки газетный лист. Выездная редакция «Правды» работала на заводе уже давно, и добрых слов от журналистов никто не ждал. Понятно, зачем их прислали – вскрывать недостатки. А чего их вскрывать, если они на поверхности? «Один кузов хуже

– Ну что, не поспоришь, – сухо усмехнулся Кригер. – Правда, она и есть правда.

– Да ни с чем не поспоришь, – отозвался Сорочкин. – Вопрос же не к нам, а к смежникам.

– Вопросы ко всем сразу, – хмуро произнес Кригер. – Комплектующих нет, сырье дерьмовое, люди с фронта вернулись, неопытные, культура сборки на нуле, смежники работают, как в 42-м…

– Но пишут-то в итоге о нас, – возразил Сорочкин. – И у людей складывается впечатление, что «Победа» – не машина, а катастро…

– Хватит!!!

Капот «Победы» загудел от звонкого удара кулаком. Кригер и Сорочкин вздрогнули от неожиданности. Главный тяжело дышал, его лицо покраснело. Он был похож на разъяренного быка, которого выпустили на арену корриды.

Глядя на притихших коллег, Андрей Александрович потер больно ушибленный о металл кулак. Ладно. Вымещать злость на машине – последнее дело. Сама по себе «Победа» – действительно большая победа советского автопрома. Но сейчас в ее судьбе наступил сложнейший этап. Нельзя, невозможно допустить ее гибель. А для этого прежде всего нельзя раскисать самому. Главный на то и Главный, чтобы держать всех в узде, а не давать волю чувствам.

– Они же так загубят автомобиль, – после большой паузы тихо проговорил Липгарт. – Я попробую объяснить им…

– Как? – спросил Сорочкин.

– Напишу статью о значении «Победы» для нашего автопрома.

– Андрей Александрович, вы верите в то, что статья может что-то поправить? – тихо спросил Кригер.

Липгарт тяжело посмотрел на заместителя.

– Я буду делать все, что смогу. И что не смогу, тоже…

Глава 28

В министерстве

Москва, Министерство автотракторной

промышленности, май 1948 года

На столе министра резко и громко зазвонил телефон. Акопов взял трубку и, узнав, что пришел Липгарт, тяжело вздохнул. Разговор предстоял не из приятных. Но, к сожалению, отменить его никак нельзя.

За прошедшие полгода Акопов умело и без потерь отбил уже несколько атак, направленных на Липгарта. Пробный шар, пущенный Качуровым еще в конце 1947-го, оказался преждевременным – видимо, на самом верху команды «фас» никто не давал. Зато весной 1948-го понеслось уже вовсю: слово «космополит» замелькало во всех передовицах, поперло из всех щелей. Ведомства наперебой соревновались между собой по количеству выявленных «космополитов». Какой именно они были национальности, никто особо не разбирался: метла мела подряд евреев, немцев, шведов, поляков, да кого угодно, кто был не Ивановым и не Петровым. В автопроме началось с Московского завода малолитражных автомобилей: его директора Баранова недавно с позором уволили под предлогом того, что он с 1919 года скрывал свое настоящее имя-отчество – Абрам Моисеевич – и называл себя Алексеем Михайловичем. У Липгарта в этом смысле КЭО действительно представлял собой настоящий «цветник», мечту любого борца с космополитизмом. И первой жертвой там, конечно же, предстояло пасть самому Главному с его вызывающе нерусской фамилией.

Но даже в этой сложнейшей ситуации, угрожающей ГАЗу полным уничтожением конструкторских кадров, Акопов сумел отстоять Липгарта. Не взывая к милосердию, нет, над таким аргументом только посмеялись бы. Его козырем стала спасительная целесообразность. Липгарт мог принести стране куда больше пользы на той должности, которую занимал, а не на тех, куда предлагали его переместить ретивые борцы за чистоту рядов. И этот скучный, рассудочный рационализм Акопова, а когда было нужно, он прекрасно умел выдать скучного рационалиста, успешно побеждал все нападки на главного конструктора с подозрительной фамилией.

Правда, выиграв основную партию, ему пришлось пожертвовать крупной фигурой. Цену этой фигуре Акопов прекрасно знал. Но нет борьбы без жертв. Липгарт, конечно, возмутится, придет в ярость и разразится криком. Возможно, даже порвет с ним отношения. Ну, что поделаешь, лишь бы этот крикун и дальше мог изобретать, тем более что работу для него он уже нашел, в том числе в качестве подстраховки: поручение, с которым не справится никто, кроме него.

Главный против обыкновения вошел в кабинет медленно и устало, и Акопов сразу обратил внимание на его посеревшее и опухшее от бессонницы и тревог лицо. Три медали лауреата Сталинской премии, украшавшие лацканы, смотрелись тусклыми и ненастоящими. А рукопожатие Липгарта показалось Акопову вялым, почти безжизненным. «И сейчас я своими руками добью его, – с болью подумал Акопов. – Но уж лучше я и так, чем другие и – иначе…»

– Присаживайся. Давай вон на диван, – он указал на большой клеенчатый диван, порой служивший ему постелью.

Липгарт тяжело сел и под ним жалобно скрипнули пружины. Акопов примостился рядом.

– Как ты вообще?

– Нормально. – Липгарт пожал плечами. – Бодаюсь с технологами и смежниками.

– Читал твою статью. Убедительно. Но сейчас это, знаешь, все равно что пытаться перекричать водопад. Шум все равно сильнее.

– А что я еще могу сделать? – снова пожал плечами гость. – И так исправляю ошибки всех подряд, от кузовщиков до шинников. – Он выдержал паузу и вдруг спросил:

– Случилось что-то? Я же вижу.

Акопов вздохнул. Неумолимо приближался самый печальный момент беседы.

– Да нет, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно обыденнее. – Просто на Кутаисском автозаводе создается конструкторско-экспериментальный отдел, ему нужен начальник. И я считаю, что лучшей кандидатуры в КЭО, чем Кригер, нет.

Удар действительно оказался неожиданным. Липгарт даже слегка улыбнулся – видимо, ему показалось, что он ослышался.

– Ты что, шутишь, что ли?

– Нет, не шучу. Кадров на КАЗе нет, ты и сам знаешь. Стрельниковым Букия недоволен. Скребу по всем сусекам.

Стрельников был исполняющим обязанности главного конструктора на КАЗе, а Букия – директором КАЗа. Глаза Липгарта гневно сверкнули. На его щеках даже выступил румянец, и он снова стал похож на себя.

– Так это же не сусеки! Это же Толя, мой зам!!! Человек, которому я верю как себе самому! Который половину «Победы» сделал! Он же с самого начала на ГАЗе был!

В эти минуты министр мучительно жалел Липгарта. Удар, как он и предвидел, оказался не только внезапным, но и крайне болезненным. Акопов прекрасно знал, что вспыльчивый, резковатый Липгарт и его сухой, сдержанный заместитель работают вместе многие годы и понимают друг друга с полуслова, идеально дополняя друг друга. Но знал он и о том, что его удар Липгарт переживет. Да, это может испортить его собственные отношения с Липгартом. Но такова цена его спасения, впрочем, как и спасения Кригера.

После недолгой «ссылки» на КАЗ, где Анатолий пересидит тяжелые времена, он сможет вернуться, возможно даже на более высокую должность. А на ГАЗе его заменит Косткин. Надежный, толковый, с русской фамилией и член партии с апреля 1941-го. Не подкопаешься.

– Андрей, я все понимаю, –

Но Липгарт еще не мог смириться. Он вскочил с дивана и энергично прошелся по кабинету.

– Ну, выступи на Совмине. Сходи в отдел кадров ЦК. Обоснуй, замотивируй, подбери аргументы, ты же умеешь! Я не могу вот так взять и отдать Толю! Это же… как половину от себя отрезать!

– Андрей, ну, ты все-таки не помещик, а Кригер не твой крепостной, правда? – суховато произнес министр и после паузы уже более мягко добавил: – Поверь, так будет лучше.

– Да для кого лучше?! – крикнул Липгарт.

– Слушай, ты тут не ори, – холодно, но все же с ноткой иронии отозвался Акопов. – Это я армянин, к тому же уроженец Тбилиси. Это мне положено быть темпераментным.

Липгарт остановился посреди комнаты. Его лицо из возбужденного, резкого снова на глазах посерело, враз лишившись всех красок.

«Из него будто кровь выкачали», – подумал министр и опять почувствовал острую жалость, так что ему захотелось просто по-человечески обнять и поддержать Главного. Но тогда тот мог бы догадаться об истинной подоплеке происходящего. А роль «плохого следователя» нужно доиграть до конца.

– Это твое решение? – глухо спросил Липгарт.

– Да, – помедлив, отозвался Акопов.

– В отделе кадров ЦК согласовано?

– Само собой.

– Я понял… Разрешите идти, товарищ министр? Последнюю фразу Липгарт произнес официальным тоном, пристально глядя Акопову в глаза.

«Ну, вот и все», – подумал тот и неторопливо произнес:

– Есть еще одно дело. Тебе поручается разработка большой легковой машины, промежуточной между «Победой» и ЗИС-110. Срок – двадцать девять месяцев. Опытный образец должен быть готов 7 ноября. Техзадание там, на столе. В качестве образца тебе настоятельно рекомендуют использовать «Бьюик» этого года.

Липгарт молча взял со стола папку с техзаданием.

– Я следую рекомендациям только в том случае, когда они совпадают с моим собственным видением. Что-нибудь еще, товарищ министр?

– Нет, – чуть помедлив, отозвался Акопов. Когда за Липгартом закрылась дверь, министр, тяжело ступая, подошел к шкафу, вынул с полки бутылку армянского коньяка и стакан, наполнил его сначала наполовину, потом, помедлив, долил до верху и залпом выпил. Горячая волна обожгла горло, на мгновение перехватило дыхание, а к глазам даже подступили слезы. Он сердито вытер их кулаком, откашлялся. Потом подошел к окну и взглянул вниз. Туда, где брел к своей «Победе» только что раздавленный им человек.

Глава 29

Прощание с другом

Горький, вокзал, май 1948 года

У перрона Горьковского вокзала стоял пассажирский состав. Тяжело вздыхал паровоз, гомонила вокзальная толпа. Спешившие по перрону пассажиры, увешанные тюками и чемоданами, обтекали небольшую группу людей, словно река – утес. Они стояли в центре перрона, но в то же время словно отдельно. Так стоят солдаты на фронте, защищая рубеж и друг друга – до последнего патрона.

По спокойному лицу Кригера, как всегда, никто не мог ничего прочесть. Липгарт, Сорочкин, Кириллов и Вассерман старались бодриться, чтобы не расстраивать своего уже бывшего коллегу. Сейчас, когда у них отнимали сдержанного, скупого на выражение чувств Анатолия Маврикиевича, все понимали, сколько они теряют с его уходом. Все знали, что этот человек вкладывал в общее дело всю свою душу.

Сам Кригер, конечно, догадывался о подоплеке своего непонятного перевода на КАЗ, тем более что первые слухи об этом дошли до него еще в конце прошлого года. Вообще в переводе конструктора с завода на завод в это сложное время ничего удивительного не было. Так, с ГАЗа массово забирали людей на ДАЗ – недавно основанный Днепропетровский автозавод, потом на московский МЗМА; ярославцы чуть ли не в полном составе поехали строить минский МАЗ, на ЯАЗ взамен перевели людей с УльЗИСа.

Но разрушать незыблемый, железный, существовавший уже пятнадцать лет тандем «Липгарт – Кригер» не рисковал никто. На это действительно нужна была очень весомая причина. И о ней на заводе могли только гадать. Вернувшийся от Акопова мрачнее тучи Липгарт никого не в свои соображения не посвящал. Воздерживался от версий и Кригер.

Накануне, по случаю проводов, наличный состав КЭО сфотографировался вместе на память. На снимке – пятьдесят семь человек. Кригер и Липгарт сидели в центре второго ряда, рядом. Оба на этом снимке вышли краше в гроб кладут: серые, осунувшиеся, угрюмые; у аккуратиста Кригера загнут не глаженый воротничок рубашки. Да и у остальных лица печальные и сосредоточенные, даже Косткин, назначенный вместо Кригера первым замом Главного, и Мозохин, возглавивший КБ шасси и двигателей, выглядели поникшими. В этот раз даже неунывающие КЭОвские девушки, сидящие на полу в первом ряду, смотрелись подавленными.

Но сейчас, в эти последние минуты, коллеги, как могли, старались поддержать Анатолия, шутили и рассказывали грузинские анекдоты. Кригер принимал эту игру и старался включиться, хотя со стороны звучало все это не так уж и весело.

– Толя, в общем, с тебя ящик киндзмараули каждый месяц, запомнил? – наставлял Сорочкин.

– А мне лучше твиши, – вставил Кириллов.

– И чай еще обязательно, запомнил? – добавил Вассерман, для которого разлука с земляком-донбассцем стала особенно болезненной. – Не забудь!

– Чтобы я что-нибудь да забыл? Шутишь? – усмехнулся Кригер.

Все невесело посмеялись. Вдали загудел паровоз.

– Ну что, пора… – неловко произнес Кригер.

Коллеги по очереди обнимали его, хлопали по спине. Звучали фразы: «Ну давай, не забывай там!»,

«Пиши, будет возможность – приезжай в отпуск!»

– Толя… – Липгарт вдруг шагнул вперед. – Привет там всем в Кутаиси передавай. Марию Александровну с Севкой мы, само собой, проводим, когда они к тебе поедут.

– Спасибо. – Кригер помедлил и неожиданно, понизив голос, спросил: – Вы с Лещуком насчет его глушителя так и не говорили?

– Нет. Зачем? Я просто поставил на нем крест. Кригер покачал головой.

– Будьте осторожны с ним, Андрей Александрович.

Главный сгреб своего заместителя в объятия. Остальные засопели. Сентиментальный Сорочкин даже потер глаза.

Наконец Липгарт резко оттолкнул Кригера от себя. Тот забрался на подножку вагона с табличкой

«Горький – Москва». Там, на Курском вокзале, предстояла пересадка на 13-й скорый «Москва – Кутаиси».

Паровоз заревел громче, печальнее, раздался перезвон буферов. Поезд тронулся. Кригер махал из окна вагона. Главный смотрел ему вслед.

А коллеги сплотились вокруг него, как солдаты вокруг раненого командира.

Глава 30

«В связи с крайним переутомлением…»

Горьковский автозавод,

13 мая 1948 года

В пустом зале КЭО было темно и пусто. Горела только настольная лампа на столе Липгарта. Перед главным конструктором лежали документы, но строчки расплывались перед глазами.

Заканчивался четверг 13 мая. Завтра Кригер приступит к работе на КАЗе. Вместо него

И вот его забрали. Отняли. И кто притом? Акопов!

Медленным, очень медленным жестом Липгарт взял лист бумаги, перо, обмакнул его в чернильницу. На бумаге начали появляться слова:

«Директору завода тов. Лоскутову И. К.

В связи с крайним переутомлением и моральной подавленностью прошу освободить меня от всех работ по новому проектированию и, если Вы сочтете возможным, использовать меня на работе меньшего объема: на обслуживании текущего производства. Одновременно прошу предоставить мне очередной отпуск в ближайшие дни.

Он помедлил и приписал:

Прошу учесть, что в отпуске я был в последний раз в 1939 году.

А. Липгарт

13/V 48»

* * *

– Что, в отпуск захотел? – раздался за спиной чей-то ироничный голос.

Липгарт вздрогнул от неожиданности, обернулся. За спиной стоял Лоскутов.

Директор вынул из холодной руки главного конструктора записку, прочел. Усмехнулся, покачал головой:

– В связи с моральной подавленностью… Это кто ж тебя так морально подавил?

– Есть на флоте такая команда «Все вдруг», – тусклым голосом ответил Липгарт.

Лоскутов взял от соседнего стола стул, присел рядом.

– Что, ресурс закончился?

– Похоже на то.

– У меня то же самое, – кивнул Лоскутов. – Давно уже. Вчера сижу, слушаю радио. Маруся говорит: выключи. Так я автоматически встаю и выключаю. Без мыслей, без чувств. Как держусь – непонятно.

Он сделал паузу.

– Но я-то что? Я директор. Директора сменить можно. А вот ты…

– Незаменимых у нас нет.

– Да есть, Андрей Саныч. Если уйду я, завод не развалится. А ты… ты тот клей, на котором держится ГАЗ. На твоем уме, хватке, образованности, энергии, идеях. Думаешь, люди этого не видят?

Он снова помолчал.

– У нашего главного инженера, Веденяпина, отец из царских офицеров. Так вот Веденяпин мне говорил, что раньше в послужных списках у офицеров писали – «отправился к новому месту Служения». Не службы, понимаешь, а Служения, с большой буквы! Вот у тебя тут место Служения с тридцать третьего года. И ты его, уж пожалуйста, не смей предавать.

Липгарт тяжело вздохнул, сжал лежавшую на столе левую руку в кулак. Взглянул на правую.

– У меня правую руку отрубили, Иван Кузьмич.

Вот такой подарок к пятидесятилетию.

– Ты не знаешь, что сейчас наверху творится, – после паузы проговорил Лоскутов. – Отдавая Кригера, Акопов спасал тебя.

Андрей Александрович взглянул на директора изумленно.

– В каком смысле?

– Был сигнал. Очень серьезный сигнал, он обязан был среагировать. Целили в тебя.

– Кто именно?

– Не знаю. – Лоскутов увидел, как недоверчиво сдвинулись брови Липгарта, и поспешил добавить: – Правда, не знаю.

– Почему Акопов не сказал мне об этом? Лоскутов сухо усмехнулся.

– Зачем? Чтобы ты с твоим характером рванул разбираться в ЦК и там свернул себе шею? Ты это на досуге обдумай, пожалуйста.

Липгарт тяжело усмехнулся. Мудрый мужик Иван Кузьмич. Недаром среди его наград – полководческий орден Кутузова 2-й степени.

Лоскутов между тем встал, сгреб со стола заявление и направился к выходу. В дверях обернулся:

– Три дня я тебе даю на то, чтоб прийти в себя. Через три дня снова придешь. Поговорим с тобой о запуске открытой «Победы». А этого, – он потряс зажатой в кулаке бумагой, – я не видел. Более того, ты этого даже не писал. Все понятно?

Шаги директора завода затихли в коридоре. А Липгарт перевел взгляд на висевшую на стене фотографию, запечатлевшую Сталина рядом с «Победой». Лицо вождя как обычно было непроницаемо.

Глава 31

К Сталину

Москва, Кремль, 31 августа 1948 года

Устроившись на заднем сиденье черно-серой «Победы», Акопов коротко приказал водителю: «На уголок». Это означало, что едут в Кремль, к Сталину. Нарком далеко не всегда пользовался положенным ему по статусу лимузином, предпочитая машины поменьше, и, вообще, сам любил водить, тем более что в гараже Минавтопрома в Рязанском переулке имелись самые разные автомобили, в том числе иностранные, закупавшиеся для испытаний. Но сегодня все-таки слишком важная встреча для того, чтобы вести самому, да и предстоящий доклад надо еще раз по пути просмотреть.

После проверки документов «Победа» через Боровицкие ворота въехала в Кремль и, миновав его большую часть, подкатила к трехэтажному треугольному зданию, выходившему к Никольской башне. Именно его посвященные и называли «уголком».

Выйдя из машины, Акопов поднялся на старинное крыльцо и вошел в вестибюль, где по обе стороны от входа двое лейтенантов МГБ проверяли пропуска. Дальше либо пешком по широкой лестнице на второй этаж, либо подниматься на лифте. Нарком выбрал первый вариант. Широкий коридор второго этажа вел в просторную комнату секретариата, где размещались столы начальника личной охраны Сталина Власика, помощника Логинова и секретаря Поскребышева. Далее – так называемый предбанник, в котором дежурный офицер охраны в звании полковника предлагал сдать оружие, если оно имелось.

Большой кабинет Сталина окнами выходил на Арсенал. Напольные часы в черном деревянном футляре показывали 18:50. Теплый свет заходящего солнца последнего летнего вечера 1948 года пробивался сквозь плотные красные шторы и падал на крытый зеленым сукном длинный стол, освещал портреты на стенах, отражался от посмертной маски Ленина, хранившейся в застекленной витрине справа от входа, посверкивал на тисненых с золотом корешках энциклопедии Брокгауза и Ефрона.

В этот день, 31 августа, в кабинете Сталина побывало множество людей. В 17:10 к нему зашли Молотов, Берия, Маленков и Каганович, в 17:45 к ним присоединились приехавший с Дальнего Востока контр-адмирал Кузнецов, первый секретарь Московского горкома Попов и секретарь Президиума Верховного Совета Горкин. Конечно, в первую очередь обсуждалась главная новость дня – внезапная смерть Жданова, случившаяся ранним утром в санатории на Валдае. Завтра его тело должны доставить в Москву, а второго сентября начнутся торжественные похороны.

Степан Акопович Акопов в сталинском кабинете, в отличие от вышеперечисленных лиц, был редким гостем. Скромный производственник, чье мнение требовалось тогда, когда решалось что-то действительно важное и напрямую связанное с автомобилями. Но сегодня был приглашен не только он, но и его заместитель Григорий Сергеевич Хламов, приехавший на несколько минут позже начальника. Присутствовал в кабинете и еще один приглашенный – Качуров. От этого

Речь сразу же зашла о качестве выпускаемых «Побед». Судя по кратким уточняющим репликам, которыми Сталин время от времени прерывал доклад Акопова, он был превосходно осведомлен о ходе работ по машине и об основных претензиях к ней. Хорошо зная, какой стиль докладов любит Сталин, Акопов говорил сжато, емко, без бодрячества, «лирики» и лишних эмоций, не стремясь заретушировать проблемы, но и не подчеркивая их сложность. Рябоватое лицо Сталина с крупными, будто рубленными чертами, выглядело утомленным. Пробивавшееся сквозь шторы вечернее солнце играло на маршальских погонах и золотой звезде Героя Социалистического Труда на привычном сером кителе. По своему обыкновению, вождь неторопливыми шагами мерял огромный кабинет, и Акопов, докладывая, слегка поворачивался ему вслед. Хламов и Качуров слушали сидя, Качуров при этом иногда что-то помечал в блокноте.

– …Таким образом, товарищ Акопов, за два года ГАЗ собрал всего три тысячи шестьсот двадцать шесть «Побед». И всеми этими машинами потребители недовольны. Я вас верно понял? – неторопливо проговорил Сталин.

– Верно, товарищ Сталин, – отозвался Акопов.

– Следует ли нам считать, что конструктор Липгарт, обещав нам самый передовой в мире автомобиль, представил плохую, некачественную машину и тем самым обманул доверие партии и правительства?

Это было сказано так же размеренно и неторопливо, но тоном, который мог испугать кого угодно. Но Акопов открыто и спокойно встретил прямой взгляд вождя.

– Нет, так считать нельзя, товарищ Сталин.

– Почему?

– Потому что недостатки «Победы» – это так называемые детские болезни, которые есть у любого автомобиля. Липгарт и его команда создавали «Победу» в тяжелейших военных условиях, занимаясь параллельно другими важными вопросами, в том числе созданием танка Т-70 и самоходки СУ-76. В этих условиях они действительно создали самую передовую по конструкции машину мира. К сожалению, плохо отлажена технология ее производства и плохо работают смежники. К примеру, «Зпорожсталь» отгружает автолист, не отвечающий техническим требованиям по штамповке деталей кузова.

– Какой процент брака? – перебил Сталин.

– По самым сложным деталям – до шестидесяти процентов, в том числе неисправимый – двадцать процентов. По отдельным деталям, к примеру, лобовой части крыла, брак доходит до ста процентов. Для исправления брака требуется производить дополнительные операции – пайку, рихтовку.

Сталин промолчал, и Акопов добавил:

– Отсюда и многочисленные жалобы на качество сборки. Но все это в перспективе вполне поправимо, и главное, что персональной вины Липгарта в этом нет.

Некоторое время Сталин обдумывал сказанное, затем спросил:

– Кто же, по-вашему, несет ответственность за неудачи с производством?

– Отчасти руководство завода, директор Лоскутов и главный инженер Майборода, отчасти смежники. Например, рассыпающиеся подшипники передних колес – это 1-й подшипниковый завод имени Кагановича…

Сталин слегка пожал плечами:

– Ну что же, других смежников мы вам вряд ли сможем найти, хотя тех, кто плохо работает, поправим. А для завода подыщем другое руководство. Лоскутов, Майборода и Липгарт могут поработать на других должностях в других местах.

На этот удар ниже пояса следовало реагировать немедленно. Допустить, чтобы у ГАЗа отняли сразу и Лоскутова, и Майбороду, и Липгарта, Акопов не мог. Главный – душа завода, поэтому придется жертвовать директором и главным инженером

– Согласен, товарищ Сталин, – с готовностью кивнул министр, – но есть нюанс. Липгарту в мае была поручена разработка большой легковой машины ЗИМ, срок крайне сжатый, работа идет вовсю. Уже готов полноразмерный деревянный макет. Кроме него, справиться с этим заданием будет некому. Одновременно он может заняться исправлением огрехов «Победы».

После паузы Сталин поинтересовался:

– Кем именно была поручена Липгарту работа по ЗИМу?

– Мной, товарищ Сталин, – ответил Акопов. – Под мою личную ответственность.

Хламов и Качуров перевели глаза на Акопова. Хламов смотрел с удивлением, Качуров – с недоброжелательным интересом.

– Значит, вы настолько цените Липгарта, что готовы ручаться за него? – после небольшой паузы уточнил Сталин.

– Безусловно, товарищ Сталин, – твердо отозвался министр. – Это ценнейший человек, и его надо беречь.

Вождь прошелся по кабинету, остановился у стола и принялся неторопливо набивать трубку табаком из папиросы «Герцеговина Флор». Все молча наблюдали за его медленными, усталыми жестами. Наконец Сталин раскурил трубку, затянулся.

– Ну что же, поверим, – наконец проговорил он. – Но по Лоскутову и Майбороде думаю, у вас возражений не будет. Лоскутов вполне может поработать, скажем… кто у нас директор на УралЗИСе?

Мысленно Акопов улыбнулся. Вопрос был проверкой, Сталин прекрасно помнил всех директоров ведущих предприятий страны и внимательно следил за их карьерой.

– Синицын, товарищ Сталин, – быстро ответил министр.

Сталин кивнул:

– Ну, Синицын пускай пока поработает. А Лоскутов может проявить себя в Ульяновске, на УльЗИСе. На должность директора ГАЗа я предлагаю вашего заместителя, товарища Хламова. Майборода же может проявить себя на должности замдиректора ГАЗа по развитию. А в должности главного инженера его сменит… ну, скажем, товарищ Тахтаров.

«Вот почему Хламова пригласили заранее», – подумал Акопов.

Явно не ожидавший этого Хламов растерянно привстал на своем стуле. Сталин сделал легкое движение рукой:

– Сидите, сидите. В войну товарищ Хламов создавал УралЗИС, опыт директорства имеет… А начинали вы с ГАЗа, верно, товарищ Хламов?

– Так точно, – торопливо отозвался Хламов, вставая. – Постараюсь оправдать доверие, товарищ Сталин.

– Конечно, постараетесь, – усмехнулся Сталин. Хламов сел. Зато поднялся Качуров.

– Разрешите, товарищ Сталин? – заговорил он. – Я все-таки настаиваю на том, что дело не в технологиях и не в огрехах, а в конструкции. Невозможно исправить заведомо плохую, неудачную машину. Из жалоб на нее можно составить уже толстый том, ее репутация среди потребителей испорчена безнадежно. Руководящие работники просят вместо «Победы» любые трофейные машины. Это же позор! И выпуск этого позора ложится на плечи нашей автопромышленности тяжелым грузом.

– Липгарт ведь конструировал «Победу» на свой страх и риск, не имея технического задания? – уточнил Сталин, и по интонации не угадаешь, осуждает он конструктора или нет.

– Так точно. Работал наобум, в спешке, можно сказать, на коленке. И вот результат. Я уж не говорю о том, какой коллектив делал «Победу». Сплошные безродные космополиты: Кригер, Вассерман, Вениамин Самойлов…

В монолог Качурова вклинился Акопов:

– Художник-конструктор Самойлов, к сожалению, ушел из жизни совсем молодым. Вассерман делал вездеход ГАЗ-67, успешно работает над ГАЗ-69. А Кригер сейчас главный конструктор в Кутаиси.

– И как работает? – спросил Сталин.

– Как всегда, отлично.

Но Качуров не собирался сдаваться.

– Степан Акопович, а что вы возразите по Кириллову, который в 31-м году переехал в СССР из Америки? Вы знаете, что он заявил на расширенном партактиве? – Он заглянул в бумагу, которую держал в руках, и зачитал: – «Считаю, что книга по истории партии не должна становиться Библией, это вредно и неуместно. Я воспитан в капиталистической стране и, видимо, мне

Качуров остановился в надежде на то, что Сталин задаст уточняющий вопрос, но он молчал.

– В общем, мое предложение – иметь смелость признать «Победу» провалом и отказаться от нее. Это сэкономит нам огромные средства и время.

Качуров сел, бросив на Акопова мимолетный торжествующий взгляд. «Рано ликуешь, – мысленно усмехнулся министр, – мы тоже не лыком шиты».

Выждав паузу, он вынул из папки большую цветную фотографию и обратился к Сталину:

– Товарищ Сталин, можно вас попросить взглянуть на этот снимок?

Сталин не любил, когда к нему обращались с прямыми вопросами, и слегка нахмурился. Но Акопов просто протянул ему фотоснимок. Взглянув на него, Сталин нахмурился еще больше:

– Вы думаете, я не знаю, как выглядит «Победа»?

– Это не «Победа», товарищ Сталин, – спокойно ответил Акопов. – Это ее английская копия, «Стандард Вангард». Была представлена в Брюсселе в феврале этого года.

Сталин некоторое время молча рассматривал цветную фотографию английской машины. Она действительно была до смешного похожа на «Победу». Разве что окон сбоку было не два, а три, задние колеса прикрыты арками, а решетка радиатора несколько уже. Да приглядевшись, можно было понять, что английский автомобиль короче и выше советского. Взяв со стола фотографию «Победы», Сталин сравнил обе машины.

– Когда был готов первый ходовой образец «Победы»? – поинтересовался он.

– В ноябре 44-го.

– А когда было начато проектирование этого… «Стандарда»?

– В декабре 45-го. Первые упоминания о машине в прессе появились в июле 47-го. Пока она продается только на экспорт – в Бельгию, Германию. На английский рынок поступит, скорее всего, лишь в следующем году.

– М-да… – тихо проговорил Сталин, переводя взгляд со снимка на снимок. – Ну, если англичане у нас что-то воруют, значит, это не так уж и плохо?

На мгновение в седых усах Сталина мелькнула лукавая улыбка, адресованная Акопову, но тут же погасла. Перед присутствующими снова стоял предельно утомленный старый человек, облаченный в маршальский мундир.

Конечно, соблазн активно поддержать догадку Сталина был очень велик. Да, мол, украли бессовестно, и все такое… Но у Акопова не было стопроцентных доказательств в том, что «Стандард» – плагиат. Конечно, он очень, просто невероятно похож на «Победу» и появился гораздо позже, чем она. Но существует крошечная возможность того, что англичане сами доперли до такой же идеи, что и Липгарт. Нельзя обвинять, если полностью не уверен.

– Мы не знаем точно, украдена на западе наша конструкция или там сами пришли к таким же выводам. Но в любом случае «Победа» опережает находки западных инженеров, – произнес Акопов и, сделав паузу, негромко добавил: – Это не плохая машина, товарищ Сталин, а великая. Ее оценят и у нас, и во всем мире. Просто нужно дать ей еще один шанс.

На какое-то время воцарилась тишина. Сталин продолжал внимательно сравнивать фотографии английской и советской машин.

– Думаю, мы поступим следующим образом, – отложив фотографии, наконец неторопливо произнес вождь. – Товарищ Качуров прав, в нынешнем виде машина неприемлема. А вы, товарищ Акопов, не приняли со своей стороны надлежащих мер к быстрому устранению выявленных недостатков автомобиля «Победа», наведению порядка в работе ГАЗа и допустили ослабление требований к качеству изделий, поставляемых министерствами-смежниками. Поэтому серийное производство «Победы» необходимо завтра же прекратить.

Замерший Акопов краем глаза поймал торжествующий взгляд Качурова. Но Сталин так же спокойно продолжил:

– Подготовьте соответствующий приказ, товарищ Акопов. А вам, товарищ Хламов, как новому директору обеспечить выправление всех недостатков машины. После работ провести испытательный пробег и принять решение по дальнейшему выпуску. Срок – два месяца. С 1 ноября «Победа» должна снова стоять на конвейере. Все свободны.

* * *

У подъезда своих пассажиров ждали две «Победы» – самая первая, черно-серая, хорошо знакомая советским кинолюбителям по фильму «Весна», и темно-синяя, серийная. Чуть в стороне замер высокий, угловатый черный «Хорьх». Рядом с советскими немецкая машина, хотя и превосходившая их по размерам, казалась неимоверно старомодной.

Вышедшие из подъезда первыми Акопов и Хламов с иронией взглянули на чуть задержавшегося Качурова.

– А, так это вы тот руководящий работник, который на трофейной? – с иронией произнес Акопов, указывая на «Хорьх».

– Я, знаете ли, предпочитаю высокое качество, – непроницаемо отозвался Качуров.

– А мы предпочитаем ездить на машинах страны-победителя, а не страны побежденной, – отрезал Акопов, открывая дверцу черно-серой «Победы». Хламов уселся в темно-синюю.

Взревели моторы. Две «Победы» сорвались с места и направились к кремлевским воротам. Качуров некоторое время зло смотрел вслед министру и новому директору ГАЗа, потом уселся на заднее сиденье черного «Хорьха».

Результатами сегодняшней встречи он был и недоволен, и доволен. Недоволен, потому что окончательный крест на проекте «Победа» поставить не удалось. Но и определенные плюсы были. Во-первых, удалось выбить из-под ног Липгарта вторую важнейшую после Кригера опору – его соратника, директора Лоскутова. А во-вторых, с завтрашнего дня производство «Победы» заканчивалось и на устранение всех ее недостатков был отпущен фантастически краткий срок – два месяца. И хотя существовала крохотная возможность того, что Липгарт каким-то чудом превратит за эти шестьдесят дней ужасный автомобиль в прекрасный, все же гораздо вероятнее было другое: новый директор именно Липгарта выставит причиной всех неудач, а «Победа» после двух месяцев бессмысленной суеты утонет окончательно.

«Хорьх» выехал из ворот Кремля на Красную площадь. Вдоль ГУМа по направлению к Историческому музею, подпрыгивая на брусчатке, катили машины – два новеньких «Москвича», трофейные БМВ, «Ауди» и «Опель», массивный довоенный ЗИС-101. Одинокая светло-зеленая «Победа» в этом потоке выглядела свежим пятном. И, глядя на промелькнувшую мимо машину, Качуров улыбнулся. Только он и еще несколько человек в мире знали сейчас о том, что судьба «Победы» уже решена.

Глава 32

«Не дай им загубить свою “Победу”»

Горьковский автозавод, 2 сентября 1948 года

С утра зарядил проливной дождь. Свинцово-серые облака висели низко, едва не задевая крыши заводских корпусов. Холодные струи звонко барабанили по капоту и крыше темно-зеленой «Победы», стоявшей у здания заводоуправления в ожидании единственного пассажира.

Иван Кузьмич Лоскутов в последний раз осмотрел свой бывший кабинет. Нет, ничего не забыл. Собственно, там и не было ничего, принадлежавшего ему лично. Казенная мебель, телефоны, портрет Сталина на стене. Уже во второй раз он покидал этот кабинет. В первый раз пришлось это делать в 42-м, когда его неожиданно перевели в Наркомат электростанций. Тогда он передавал должность своему главному инженеру Лившицу. Потом, после адской бомбардировки 43-го, уже Лившиц передавал ему должность. И вот спустя пять лет Лоскутов снова уходил. Только теперь его преемником становился заместитель

С новым директором Лоскутов был хорошо знаком. Хламов работал под его руководством на ГАЗе до 40-го, потом перешел в Главспецмаш, был замдиректора московского завода имени КИМ, во время войны директорствовал на УралЗИСе – вернее, создавал этот завод с нуля, потом был замминистра. И вот теперь возвращался на первое место своей работы. Иван Кузьмич уже переговорил с ним, уже сказал наедине все важное, что должен сказать руководитель крупного предприятия своему преемнику. Оба знали, с чем связан этот внезапный перевод, точнее, ссылка. Но у военных не ссылка, а перемена места службы. А они, директора автомобильных заводов военного времени, давно привыкли относиться к своей службе как к Служению.

Ладно, все это лирика. В конце концов, директор, как он недавно говорил, это директор. Управленец, который сумеет заставить работать любое предприятие в любой ситуации. Но у каждого предприятия есть его душа. Ключевые люди, без которых все не так. К счастью, пока душу ГАЗа удавалось отстоять.

Оставив ключ от кабинета у секретарши и выслушав от нее положенные слова, Лоскутов медленно спустился вниз по лестнице. На пути ему встретились несколько сотрудников, которые постарались сказать на прощание теплые слова. Все помнили, как ГАЗ возродился из пепла за обещанные Лоскутовым сто дней, все уважали справедливый характер директора. Не попрощался с ним только один человек. И это выглядело очень странно.

Впрочем, выйдя из здания, Иван Кузьмич тут же увидел этого человека. Липгарт стоял под зонтом рядом с «Победой». Ждал его. На душе сразу потеплело.

– Что, сам будешь моим шофером? – усмехнулся он.

– Можно, – ответил такой же усмешкой Липгарт. – Да, говорят, машина плохая, даже с производства сняли. Не боишься на ней ехать?

Лоскутов подошел к Липгарту поближе. Тот поднял зонт над головой, чтобы он накрывал их обоих.

– Я горжусь тем, что руководил заводом, пока ты ее делал, – тихо произнес Лоскутов.

– А я горжусь тем, что делал ее на твоем заводе, – так же тихо отозвался Липгарт. – Вот только не понимаю почему.

– Потому что за все на заводе отвечает директор, – тихо перебил Лоскутов. – А тебе – спасибо.

– И тебе.

Директор и главный конструктор пожали друг другу руки и крепко обнялись. Лоскутов открыл заднюю дверцу, водитель завел машину. Уже садясь, Иван Кузьмич обернулся к Липгарту:

– Не дай им загубить твою «Победу», Андрей. И себя тоже.

Хлопнула дверца. «Победа», скрипя колесами по мокрому гравию, отъехала от крыльца. Липгарт смотрел ей вслед.

В окне заводоуправления за мутным от дождя стеклом виднелось непроницаемое лицо нового директора Хламова.

* * *

На улице продолжал шуметь дождь. И несмотря на то, что часы показывали второй час, супруги Липгарт не спали.

– И что теперь будет? – тихо спросила Анна Панкратьевна.

– Многое зависит от того, как поведет себя Хламов.

– Какие у тебя с ним отношения? Андрей Александрович пожал плечами.

– Были нормальные. Но он ушел с завода в сороковом. Какой он сейчас, я не знаю. Люди меняются.

– Но в любом случае надо будет спасать «Победу»!

– Как? Без Кригера я как без правой руки. А сейчас и Лоскутова не будет.

– Но есть же Акопов, он прикроет тебя. И на заводе есть люди, которые тебя любят. И новый главный инженер Тахтаров вполне толковый. И самое главное, есть ты. Ты ведь не умер, не заболел, не сошел с ума. И не нужно делать ничего с начала, с нуля, под бомбами. Нужно просто улучшить.

Липгарт вздохнул.

– «Просто»… Аня, это совсем непросто.

Он сел в кровати, обхватив руками колени.

– Мы сделали свою работу, но ее плохо делают другие. Шестьдесят процентов металла для штампов из Запорожья приходит с браком. Мы вручную отбираем нормальные листы, свариваем и только после этого штампуем. И даже такая сталь после ста тысяч километров ржавеет или просто рвется из-за повышенного содержания в ней серы. А недавно начали закупать кузовную сталь в Венгрии, представляешь?

– Ужас, неужели у нас нет подходящей? – удивилась Анна Панкратьевна.

– Представь себе. Поверхность при такой технологии получается с дефектами, на вмятины приходится наплавлять припой олова и свинца. На каждую машину – двадцать кило! А всего из-за нарушения технологии масса вырастает на двести, а то и триста кило. Падает скорость, растет расход топлива… Прости, тебе все это неинтересно, – оборвал он себя.

– Ну что ты, что ты… Очень интересно. И ты со всем этим справишься.

Анна Панкратьевна тоже села, обняла мужа за спину.

– Ну вспомни, как у тебя не ладилось с первой машиной. Ничего же не было. Было только желание ее сделать. И еще были мы. Я и Славик, который еще не родился тогда… И все получилось, помнишь?

Липгарт ласково поцеловал руку жены. В самом деле. Он ведь не умер и не заболел. Нет Кригера, но есть еще люди, на которых вполне можно положиться – толковые, опытные, преданные, энергичные. Сорочкин, Просвирнин, Косткин… Есть только что пришедшая на завод, но очень интересная – он это видел – молодежь, один Лев Еремеев, приехавший недавно из Уфы, чего стоит. Нет, он не сдастся, как бы этого ни желали неведомые враги. Поборемся. Повоюем за нашу «Победу»!

* * *

Кабинет директора ГАЗа совсем не изменился с уходом Лоскутова. Тот же массивный письменный стол, тот же портрет Сталина, те же книжные шкафы, на полках которых стояли небольшие металлические модели СУ-76 и Т-70, оставшиеся еще с военных времен. Но теперь на месте Лоскутова сидел другой человек. Липгарт помнил Хламова мастером, старшим технологом, замначальника ОТК и заместителем главного инженера. Теперь же перед ним сидел человек, создававший с нуля и возглавлявший в сложнейших военных условиях уральский автозавод, работавший заместителем министра у Акопова. Новая должность для него – понижение. И прислали его в наказание за недостатки «Победы». Как он поведет себя, неизвестно, как поставит себя – тоже.

«И по лицу невозможно ничего прочесть, – отметил про себя Липгарт, разглядывая коренастого, словно согнутого над столом Хламова, который, коротко извинившись, делал какие-то пометки в большой конторской книге. – Лоскутов всегда был внешне открытым, а этот научился в министерстве делать бесстрастную физиономию».

Тем временем Хламов неторопливо отложил перо в сторону, закрыл конторскую книгу и, глядя прямо в глаза Липгарту, заговорил:

– Андрей Александрович, я знаю, какая непростая ситуация сейчас сложилась вокруг «Победы». Срок в два месяца, скажем так, малореальный, – он помолчал. – Но я тут мастером работал, когда вы уже были главным. Знаю, кто вы такой, и не сомневаюсь в вас ни минуты. Поэтому сейчас просто скажите мне, что

От сердца сразу отлегло, хотя Липгарт и отметил это «у вас». Вид у Хламова по-прежнему был сдержанным, но Главный уже понял: новый директор относится к нему с уважением и не будет выставлять главной причиной всех бед завода.

– Спасибо, Григорий Сергеевич, – после паузы произнес он. – У меня к вам две просьбы.

Хламов снова раскрыл конторскую книгу, обмакнул перо в чернильницу.

– Записываю.

– По возможности – новый отдельный цех. Липгарт намеренно начал с этой, самой трудновыполнимой просьбы. С таким же успехом он мог попросить сейчас построить в чистом поле новый завод. Но лицо Хламова даже не дрогнуло. Он аккуратно сделал пометку.

– Есть. Вторая просьба?

– Сделайте так, чтобы нам не мешали.

* * *

Дверь в комнату коммуналки распахнулась настежь. Жена Лещука испуганно подняла глаза от шитья. Муж сиял так, как уже давно не было.

– Ты не поверишь, какая новость! – с порога возбужденно выкрикнул он.

– Что случилось?

– «Победу» с производства сняли, вот что! В связи с жалобами потребителей. Срок на выправление – два месяца.

– И что? – пожала плечами Маша. Лещук взглянул на нее, как на больную.

– Ну как что?! Липгарт же сейчас наверняка группу будет набирать. А я за это время набрался опыта у Косткина, и на этот раз я точно подойду! Это мой шанс, понимаешь?!

– Господи, да какой шанс, – с болью прошептала жена, глядя в сторону. Но Лещук не заметил этого. Он наклонился к жене и с восторгом проговорил:

– Мне же Липгарт говорил, что моя машина ждет меня впереди. Вот она и дождалась! Все получится, вот увидишь!

Он чмокнул жену в щеку и, возбужденно напевая под нос «Кипучая, могучая, никем непобедимая…», начал стягивать мокрый от дождя плащ. Маша следила за ним с растущими на глазах болью и страхом.

Глава 33

«Ваше решение оказалось халтурой и барахлом»

Горьковский автозавод,

сентябрь 1948 года

По коридору заводоуправления быстро шли Липгарт и Сорочкин, на ходу просматривая документы. На выскочившего из-за поворота Лещука оба взглянули с недоумением. А тот сиял как медный грош.

– Андрей Александрович, добрый день! – радостно выпалил Лещук. – Скажите, можно уже подавать документы на зачисление в группу?

– Какую группу?

– Ну, по улучшению «Победы».

Главный коротко, но выразительно глянул на Сорочкина, и они двинулись дальше. Лещук засеменил рядом.

– «Победой» будут заниматься те же люди, что и раньше, – на ходу сухо проговорил Липгарт, не глядя на него.

– Но вы же берете и новых, – удивился Лещук. – Мозохина, Эварта… А я ведь делал для «Победы» глушитель. И потом, сейчас же Кригера нет. Вам же нужен заместитель!

Главный резко остановился, непонимающе глядя на Лещука.

– Виталий, ты это всерьез?!

– А что такое? – недоуменно захлопал глазами Лещук. – Вы же сами сказали, что моя машина ждет меня впереди. Глушитель для «Победы» я сделал, на ГАЗ-51 поработал, как вы велели, и, между прочим, Косткин был мной доволен, сказал, что обязательно использует мои наработки. Правда, на Сталинскую премию он меня почему-то не выдвинул… Но я созрел! Понимаете, созрел! И потом, у меня потрясающие идеи по автомобилю-амфибии…

– Виталий Ольгердович, – сжатым, словно в кулак, голосом проговорил Липгарт. – Если вы не в курсе, ваше решение по глушителю оказалось халтурой и барахлом, и его пришлось переделывать другим людям. А Косткин просто вежливый человек, который не хотел вас ничем задеть. У вас есть ко мне какой-нибудь настоящий вопрос, по делу? Не бредовый?

Лещук ошарашенно умолк. По его виду было заметно, что он совершенно сбит с толку.

– Так я и думал, – зло договорил Липгарт. – Всего хорошего.

Главный и Сорочкин двинулись дальше. «Что, и дальше будете предлагать быть с ним помягче?» – резко бросил на ходу Липгарт Сорочкину.

– Как – оказалось халтурой? – растерянно пролепетал Лещук, глядя вслед Липгарту.

* * *

Окруженный соратниками, Липгарт никак не мог успокоиться после встречи с Лещуком. Более того, его попросту трясло от ярости.

«Вам же нужен заместитель…» Каков наглец! Неужели этот болван всерьез считает себя талантом, равнозначным Кригеру? Нет, зря он тогда послушался Толю и дал идиоту второй шанс. Если их вовремя не ставить на место, они начинают мнить себя тем, кем не являются»…

Мелькнула в голове шальная мысль: а что, если этот тоже сейчас пойдет и… головой в петлю, как Веня Самойлов?

Но Липгарт тут же ее отогнал. Не тот человек. Самойлов, при всей своей внешней мужественности, был тонкой, художественной натурой, он просто не выдержал, не справился с обстоятельствами. А этот… Этот сейчас будет настырно, упорно добиваться «правды». Ходить по инстанциям, ныть, писать, доказывать свою правоту. Такие всех нас переживут.

Но ладно, Бог с ним. С каких пор он начал выходить из себя по пустяковым поводам? Надо работать.

– Товарищи, это список жалоб на нашу машину, – глядя на лица коллег, он помахал в воздухе толстой папкой с бумагами. – У нас есть два месяца на то, чтобы эта папка опустела. При этом от работ по ЗИМу нас никто не освобождает. Все понятно, орлы? Вперед!

Глава 34

«Завод – не пансион благородных девиц»

Горьковский автозавод, октябрь 1948 года

Лещук осторожно заглянул внутрь заводского гаража. Большое помещение слабо освещалось несколькими лампами. Загадочно поблескивали капотами два стоящих рядом грузовика – ГАЗ-51 и его полноприводный «брат», более высокий ГАЗ-63. В отличие от ранних образцов, где кабины были импортные, от «Студебеккера», серийные получили такую же кабину, как и «пятьдесят первые». Но и у 51-х, и у 63-х кабина пока была составной из дерева и металла, так как тонкого стального листа катастрофически не хватало.

Рядом с ГАЗ-63 начальник конструкторского отдела грузовых автомобилей ГАЗа и одновременно первый зам Главного Косткин в синем рабочем халате поверх костюма что-то деловито объяснял стоявшим рядом с ним двум лейтенантам, наверное, приемщикам техники – грузовик только что пошел в серию и начал поступать в войска. Чтобы обратить на себя внимание, Лещук негромко кашлянул, но Косткин продолжал разговор. Тогда Виталий решил окликнуть его.

– Товарищ Косткин, можно вас?

Косткин недовольно взглянул на Лещука, коротко попрощался с офицерами и, вытирая тряпкой запыленные руки, обернулся к нему:

– Если вы по поводу амфибии, то я уже говорил вам – идея интересная, но пока что…

– Нет, я о другом. Я прошу вас помочь мне разрешить мой конфликт с главным конструктором.

– Конфликт? – удивленно покрутил головой Косткин. – А в чем он заключается?

– В том, что Липгарт

Все это Лещук проговорил дрожащим от волнения голосом. Косткин озадаченно поднял брови, присел на высокую подножку «шестьдесят третьего».

– А вы пробовали с ним как-то поговорить, уладить вопрос?

– Поговорить? – удивился Лещук. – О чем? Он же… растоптал меня. Даже если я сделал что-то плохо – что, нельзя было просто мне об этом сказать? Я же не сумасшедший, я адекватно себя воспринимаю. Зачем же… вот так, безжалостно?

Эти фразы он произнес без своей привычной экзальтации, тихо, и Косткин взглянул на него почти с сочувствием. «Несчастный бездарь, – подумал он. – Действительно, зачем с ним Липгарт так? Расставил бы сразу все точки над i, чем давать человеку бессмысленную надежду». Но эти мысли тут же вытеснило раздражение. Липгарт сейчас со своими парнями ночей не спит, заново ваяя «Победу», а этот ходит и ноет, как девчонка.

– Так от меня вы что хотите-то?

– Ну, я не знаю… – смешался Лещук. – Вы же парторг.

– Я-то парторг, – саркастически усмехнулся Косткин. – Но Липгарт-то беспартийный.

– Ну, вы же еще первый зам главного конструктора. Есть же суд чести, допустим. Нельзя же так обращаться с людьми!

Косткин устало выдохнул, поднялся с подножки грузовика.

– Товарищ Лещук, я, конечно, не в курсе всех нюансов этой ситуации. Но зато я очень хорошо знаю Липгарта. И знаю, что если он о ком-то говорит, то это всегда по делу. А завод – это не пансион для благородных девиц. Так что на вашем месте я бы не бегал с жалобами по инстанциям, а задумался бы, что именно было не так с глушителем, если Липгарт назвал его барахлом.

Косткин направился к выходу из гаража. Некоторое время Лещук молча смотрел ему вслед, потом со всей силы ударил кулаком по крылу машины.

Глава 35

Экзамен

Горьковский автозавод, декабрь 1948 года

Зал совещаний ГАЗа заполнил народ. Сдержанно переговаривались инженеры и конструкторы, здоровались между собой приглашенные гости. А главный конструктор, облаченный в черный костюм с медалями лауреата Сталинских премий и орденскими планками, развешивал на большом планшете цветные фотографии моделей «Победы»: обычной, кабриолета и такси. Огромный плакат, на котором заводской художник в красках изобразил маршрут испытательного пробега «Побед» по семи республикам СССР, уже висел правее, привлекая к себе внимание собравшихся.

Отступив на шаг, Липгарт взглянул на снимки, чтобы понять, ровно ли они висят. Неужели прошло всего два месяца? Два месяца, напомнивших ему военные годы, когда ночуешь на работе, питаешься абы чем, не щадишь ради работы ни себя, ни других?

Два этих месяца «победовская» группа не вылезала с завода. Обязанности были четко распределены между всеми членами команды, поэтому путаницы и сбоев не было. Если кто-то по каким-то причинам

«не тянул», выбивался из сил, ему помогали другие. Он, Липгарт, координировал действия коллег и взял на себя самый сложный и ответственный участок: борьбу со смежниками. Сколько часов он провисел на телефоне, разговаривая с директорами и главными технологами разных «Запорожсталей» и Главкрасок – одному Богу ведомо.

Да еще приходилось отбивать атаки своих же коллег. Еще в сентябре заводская многотиражка в рубрике «Партийная жизнь» дала аж четыре заметки о работе КЭО, названия которых говорили сами за себя: «Говорят “да” и ничего не делают», «Шире дорогу молодым конструкторам», «Как здесь критикуют» и «На холостом ходу».

На каждый из таких мини-пасквилей Липгарт лично писал ответ. Пояснял необоснованность критики, указывал на искажение фактов, передергивания и умалчивания. Обнаружив в одной заметок имя Лещука, он не удивился: что тот побежит ябедничать по поводу своего глушителя в газету, не было никаких сомнений.

Но собаки лают, а караван идет. В итоге было сделано, казалось бы, невозможное: за шестьдесят бессонных дней и ночей сырой, некачественный автомобиль преобразился в принципиально другой. Внешне это была та же «Победа», но на деле она стала новой машиной.

Между тем в заднем ряду занимал свое место среди зрителей Виталий Лещук. Рядом с ним усаживались двое молодых инженеров.

– Слушай, а кто это там с директором здоровается? – спросил один из них, указывая на первый ряд, где только что вошедший в сопровождении небольшой свиты Качуров степенно приветствовал Хламова.

– Да из Москвы какой-то, – пожал плечами сосед. – Качуров фамилия. Вроде как у него на Липгарта зуб.

– Ну вот сейчас и посмотрим, как он ему этот зуб обломает, – ответил первый, и оба рассмеялись. Услышавший этот диалог Лещук внимательно вгляделся издали в лицо Качурова. Московский начальник, у которого зуб на Липгарта? Да это ведь просто находка. Нужно только будет не упустить эту возможность.

Выждав, пока уляжется гул и усядутся в первом ряду почетные гости, Липгарт встал за кафедру. На него смотрели сотни глаз. В основном «своих»: уважительных, почтительных, даже восторженных. Были и те, кто смотрел со скепсисом, с любопытством. В конце концов, два месяца для исправления недостатков автомобиля – это крайне сжатый срок даже для военного времени, не то что для мирного. Присутствовал и тот самый «черный человек» с памятного февральского совещания в наркомате. Качуров сидел рядом с Хламовым, небрежно закинув ногу за ногу, и оценивающе поглядывал по сторонам, будто говорил: «Ну и что вы мне тут сейчас покажете?»

Приехал и министр. С Акоповым, после того, как Кригера перевели на КАЗ, а Лоскутов объяснил подноготную этих изменений, Липгарт толком так и не общался. Они встречались только в присутствии других людей, говорили на сугубо деловые темы, и никто из них не дал другому понять, что в их отношениях произошел надлом. Сегодня тоже поздоровались корректно и чуть суховато, и до начала доклада не общались, Акопова сразу же взял в оборот Хламов.

– Уважаемый товарищ министр, уважаемый товарищ директор, уважаемые товарищи гости нашего завода, коллеги, – начал Главный свой доклад. – Сегодня я хочу познакомить вас с итогом работ по улучшению автомобиля М-20 «Победа». Не секрет, что первые образцы машины получили множество отрицательных отзывов у потребителя. Этому имелись как объективные, так и субъективные причины. Решение правительства заставило коллектив завода немедленно и серьезно заняться вопросами улучшения качества деталей, узлов и всего автомобиля. В результате упорной работы за двухмесячный период (с первого сентября по первое ноября) завод смог устранить не только те дефекты, которые были перечислены в постановлении, но попутно устранены и другие, более мелкие недостатки.

За это время мы реализовали более

Так, кузовные штампы были исправлены, качество поверхностей и сопряжений улучшилось на порядок. Кузов и рессоры усилены, переработаны трансмиссия, карбюратор и глушитель.

На слове «глушитель» сидевший в заднем ряду Лещук болезненно дернулся и оглянулся по сторонам. Но Липгарт не видел этого. Не видели и соседи Лещука, боявшиеся пропустить хоть слово доклада.

– Сухая масса машины удерживается в пределах 1360 килограммов. Увеличено передаточное число главной пары заднего моста – с 4,7 до 5,1, благодаря чему нормализовались динамика разгона и экономичность.

Липгарт всего на одну секунду взглянул на сидевшего во втором ряду молодого конструктора Владимира Соловьева. Идея по увеличению передаточного числа принадлежала ему. В докладе не упомянешь поименно всех, кто внес вклад в усовершенствование конструкции машины. Но этого краткого благодарного взгляда Главного было достаточно, чтобы Соловьев запунцовел от волнения.

– Заменены уплотнители дверей, и в салоне теперь сухо в любую погоду. Сделаны менее объемными подушки заднего сиденья, отчего расстояние от сиденья до потолка увеличилось на семь сантиметров и сейчас составляет девяносто семь сантиметров. А это больше, чем в ЗИС-110. Теперь в «Победе» можно комфортно ездить и в головном уборе.

Андрей Александрович выразительно посмотрел на сидевшего в первом ряду бритоголового полковника. Тот, побагровев, смущенно погладил голову ладонью. По залу пробежал смешок.

– В штатную комплектацию введен отопитель. При минус восьми на улице воздух на уровне плеч водителя прогревается до плюс пятнадцати. К цветам окраски добавлены новые: кремовый, серо-голубой и цвет электрик. – Он показал на плакате варианты расцветок кузова. – В дальнейшем число расцветок автомобиля будет увеличено до семнадцати. Качество краски повышено, она не трескается и не лопается после многочисленных моек. В целом в ходе работ усовершенствовано или введено в производство 346 новых деталей.

«Ого!» Уважительно кивнули даже те, кто был в курсе, какой огромный объем работы провернули за два месяца Липгарт и его коллеги. А докладчик уже перешел к плакату, на котором был вычерчен маршрут испытательного пробега «Победы».

– Новый вариант машины прошел испытание автопробегом по семи республикам СССР.

Указка Липгарта заскользила по карте:

– Маршрут был такой: Москва – Калинин – Ленинград – Таллин – Рига – Вильнюс – Минск – Киев – Львов – Кишинев – Одесса – Севастополь – Днепропетровск – Харьков – Орел – Тула – Москва. За двадцать шесть дней было пройдено 7280 километров, средний пробег в день составил 375 километров, средняя техническая скорость 46 с половиной километров в час. В итоге комфорт, динамика, экономичность и проходимость машины оценены на отлично. Серьезных поломок в ходе пробега не произошло. Мелкие поломки: выход из строя нескольких стоек амортизатора, щеток стеклоочистителя, обрыв вентиляционных ремней, шнуров на спинках сидений и выход из строя щеток генератора.

Липгарт отложил указку и обвел зал взглядом:

– Помимо пробега, программа испытаний предусматривала стендовые испытания двух двигателей. Параллельно с этим государственная комиссия проверяла степень отладки и состояние оснастки в цехах завода как одну из гарантий, обеспечивающих возможность поддержания качества на должном уровне. В своем заключении государственная комиссия признала, что автомобиль «Победа», выпускаемый нашим заводом, сейчас является вполне современным и рекомендуется для дальнейшего производства. Таким образом, задание партии и правительства было выполнено полностью и в срок. Более того, разработаны версии машины с открытым кузовом и для службы такси. 28 декабря начинается сборка «Побед» в бывшем авиамоторном цеху. Спасибо за внимание. Жду ваших вопросов!

Несколько секунд в зале висела напряженная тишина. Потом с места поднялся министр Акопов – и зааплодировал с нескрываемым восхищением.

Следом встал директор завода Хламов, другие высокие должностные лица. Вскочил весь зал, дружно отбивая ладони, приветствуя Липгарта и его команду и восхищаясь проделанной ими работой.

Хлопая, Акопов благодарно кивнул Липгарту. И тот увидел этот кивок и ответил министру таким же легким, только им двоим понятным наклоном головы.

Через силу в огромном зале хлопали только два человека. Сидевший в первом ряду Качуров хлопал сдержанно, «через губу», поглядывая по сторонам. Да еще Лещук в последнем ряду еле прикладывал ладонь к ладони. На его узком лице застыло выражение злости и решительности.

* * *

Качуров выходил из зала совещаний в сопровождении свиты. К нему обращались со всех сторон, он отвечал на ходу, поэтому не обращал внимания на какого-то человека, назойливо повторявшего сбоку неприятно высоким голосом: «Товарищ Качуров, извините… Товарищ Качуров…» Наконец незнакомец попросту бесцеремонно дернул его за рукав костюма. Качуров недовольно обернулся:

– Что такое?

– Простите, товарищ Качуров, но мне… мне необходимо с вами поговорить.

Сопровождавший Качурова чиновник возмутился:

– Послушайте, что это за бесцеремонность такая? Приезжайте в Москву, записывайтесь на прием, как положено…

– Нет, мне нужно сегодня, сейчас, – с упрямством обреченного выговорил незнакомец и вдруг почти выкрикнул высоким голосом: – Товарищ Качуров, я обращаюсь к вам как коммунист к коммунисту!

Окружающие стали недоуменно оборачиваться. Качуров поджал губы. Не хватало еще скандалов с участием какого-то провинциального идиота.

– М-м-м… а вы, собственно, кто?

– Лещук Виталий Ольгердович, инженер-конструктор. Пожалуйста! Мне нужно всего лишь несколько минут!

– Ну ладно, ладно… Хорошо. Только давайте отойдем в сторону. Что у вас?

Глава 36

«Ты просто будь»

Юрмала, июль 1949 года

С легким шуршанием накатывали на берег волны Рижского залива. Теплый ветер шевелил волосы Липгарта, сидевшего на скамеечке под соснами. С поросшей травой дюны были видны дети, резвившиеся на песке пляжа. Вдоль линии прибоя брели многочисленные отдыхающие – в последнее время Юрмала вошла в моду среди московского и ленинградского бомонда.

Откуда-то сбоку подошла Анна Панкратьевна в летнем платье. Присела на скамью рядом с мужем и лукаво проговорила:

– Закрой глаза, открой рот.

Он послушно зажмурился. А она положила ему в рот горсть только что собранной спелой черники.

– Первый отпуск за десять лет. Море в предыдущий раз в Евпатории видела, в 39-м. Только оно теплое было, не то что тут. – Жена счастливо вздохнула, повернулась к мужу: – Ну и как ощущения, товарищ главный конструктор?

Он дожевал чернику, усмехнулся.

– Так странно ничего не делать. Ты знаешь, я только сейчас понял, что уже не представляю себе, как это – не работать.

– Господи, да если б ты просто работал, – не скрывая досады, произнесла жена. – Ты же пашешь как лошадь, говоришь, что умирать будешь в хомуте. И даже сейчас наверняка сидишь и думаешь,

– Ну, это как в спорте, – не стал спорить муж. – Ты или соревнуешься, или тренируешься. Зазевался на момент – и все, тебя уже нет.

Анна Панкратьевна с интересом взглянула на него.

– Слушай, я же только сейчас сообразила, откуда у тебя эта… упертость. Ты же прыгун с шестом! А там планку нельзя понижать, только повышать. А еще лыжник и футболист!

– Да, олэлэсовец, – усмехнулся Андрей Александрович, имея в виду футбольную команду ОЛЛС, из которой потом выросло московское ЦСКА. – В последний раз выходил на поле в двадцать восьмом. Будто сто лет прошло с тех пор. Все другое.

– А ты тот же самый. Такой же бука. Помнишь, как мы познакомились?

– Помню, конечно.

– Тебя позвал в нашу компанию твой однокашник из МВТУ, Андрей Орлин.

– Он и сейчас там, – улыбнулся Липгарт, – профессор, завкафедрой, доктор наук.

– Мы пели, смеялись, танцевали под патефон, – продолжила Анна Панкратьевна. – Или в двадцать пятом еще граммофоны были? Ну, неважно. А ты сидел в углу, как сыч, и не обращал на меня никакого внимания. Ну, правильно, кто я? Просто учительница младших классов.

– Зато потом я просто обнял и поцеловал тебя, и ты сразу поняла, что я тебя люблю, – возразил Липгарт.

– Правильно, так и было, – засмеялась Анна Панкратьевна. – А потом мы гуляли с тобой по Москве, и ты рассказывал мне, какие прекрасные машины скоро поедут по этим улицам.

– Да… А потом все свелось к этим машинам.

Жена взглянула на мужа пристально. Его обычно спокойное лицо омрачилось.

– Рванул вперед, как по лыжне. Все хотел победить кого-то. Первый троллейбус, первый пикап, первый полный привод… И все быстрее, лучше, чем у других. Без пауз. Вот и вся жизнь.

– Я понимаю, ты по-другому не можешь, – тихо, с сочувствием проговорила Анна Панкратьевна. – Ты по натуре победитель.

– Нельзя всю жизнь быть победителем, Аня, – серьезно и грустно ответил Липгарт. – Когда-то и я надорвусь. Или подножку подставят, как в футболе. От меня все время ждут чего-то. После «Победы» – особенно. А однажды я ничего не смогу. И тогда победят уже меня.

– Я от тебя ничего не жду, – после паузы тихо произнесла Анна Панкратьевна. – Ничего не хочу. Ты просто будь. Молча сиди в углу, как тогда на вечеринке. И я буду счастлива. И они тоже.

Она указала на игравших не песке детей. Липгарт молча взял руку жены и ласково поцеловал ее. А она прилегла к нему головой на плечо.

Глава 37

«Рассадничек там у вас»

Москва, январь 1950 года

Сойдя с поезда «Горький – Москва», Лещук некоторое время стоял на перроне вокзала, глотая горький от паровозного дыма, острый морозный воздух. Развернул замявшуюся в кармане пальто бумажку с нужным адресом. Конечно, можно было нанять такси, но он уже знал, почему этого не сделает. В очень короткий срок почти все такси в стране уже стали «Победами», а к этой машине Лещук после перенесенного им тогда, в коридоре заводоуправления публичного унижения, испытывал отвращение, даже внешне она стала казаться ему омерзительной, хотя раньше нравилась.

Ему приходилось тем тяжелее, что после повторного запуска в серию в конце 1948 года темпы выпуска «Побед» возросли на несколько порядков, и они стремительно наводнили собой все вокруг. Это были не только такси, но и милицейские, синие с красным пояском, машины, и казенные, и, самое главное, частные: в стране открылись автомобильные магазины, где «Победу» мог купить любой желающий.

Правда, стоила она немыслимые шестнадцать тысяч рублей при средней зарплате шестьсот пятьдесят, но все-таки. Автовладельцы появились и в Горьком, и Лещук нередко видел на улицах города самодовольных обладателей новеньких машин, везущих на прогулку к Волге жен и детей. Конечно, появились в стране и другие легковые автомобили – маленький

«Москвич» и большой ЗИМ, но их было все-таки намного меньше. Преобладали на улице, нагло лезли в глаза, встречались на каждом шагу «Победы» и только «Победы». Синие, бежевые, зеленые, кремовые, цвета электрик, седаны и кабриолеты, такси и «скорые помощи»…

Первое время Лещук еще надеялся на то, что на завод снова хлынет поток рекламаций и жалоб на ужасный автомобиль. Но он ошибся. Письма приходили мешками, но с благодарностями. Люди восхищались высоким качеством сборки, уровнем комфорта, красотой и современностью машины, сравнивали ее с трофейными «Мерседесами», «Ауди», «Опелями» и БМВ – и сравнения всегда оказывались в пользу «Победы». Чиновники соревновались в праве получить «Победу» в качестве рабочей машины. Газеты пестрели объявлениями желающих купить подержанную «Победу» или обменять на нее – разумеется, с доплатой – иностранный автомобиль. Сатирические журналы бичевали первых стиляг, которые щеголяли отцовскими «Победами» перед дружками и подружками… А однажды во время отдыха на реке Лещук сам услышал, как какая-то девушка деревенского вида задорно пела под аккомпанемент гармошки своего парня:

Говорила бабка деду:

«Дед, купи мене “Победу”,

А не купишь мне “Победу” —

я уйду к другому деду!»

Но главное – «Победа» начала продаваться за рубежом, и продаваться отлично. Этот факт можно было еще как-то выдумать, подделать, но Лещук видел цифры продаж машин, ушедших не только в социалистические союзные страны, Болгарию или Румынию, но и во вполне капиталистические Финляндию, Норвегию и Бельгию, видел приходившие на ГАЗ свежие номера английских и американских автомобильных журналов, где «Победе» посвящались отдельные развороты, а некоторые печатали ее даже на обложках! Во многих статьях западные писаки, конечно, ерничали по поводу того, что «в задавленной Сталиным стране способны еще что-то делать», но большинство рецензий было выдержано все-таки в совершенно другом ключе – спокойном и деловом. И эти авторы оценивали «Победу» на «отлично»! Лещук сам читал английский журнал «Мотор»: «Можно не бояться вести “Победу” по плохой дороге даже при полной нагрузке. Езда по участку с плохой мостовой со скоростью 50 миль в час не имела никакого влияния на удобства и была едва замечена пассажирами. Конструкцией “Победы” предусматривается, прежде всего, надежность и возможность езды на далекие расстояния в стране, где дороги плохи, а пункты обслуживания малочисленны и расположены далеко друг от друга».

Американский журнал «Век автомобиля» так оценивал советскую машину: “Победа” мне показалась хорошо знакомой в том смысле, что среднестатистический американец ощутит себя совсем как дома из-за окружающей обстановки, которая практически идентична обстановке в небольшой американской машине. Вы прекрасно чувствуете дорогу, рулевое управление одновременно простое и чувствительное. Салон машины очень комфортен. Американские инженеры тщательно осмотрели “Победу” и сочли качество изготовления по многим показателям отличным».

А другой американский журнал, «Авто, скорость и спорт»,

И что же это за судьба такая? Липгарт за «Победу» скоро получит Сталинскую премию. Уже четвертую. Четвертую! Ни у кого из автоконструкторов нет такого количества «Сталинок», столько получают только знаменитые писатели и оружейники. И получает он ее не один. Еще семь человек в списке. Ну ладно, директора учитывать не будем, понятно, что Хламов сам себя не обидит. Но ведь могла бы быть в этом списке и его, Лещука, фамилия. Только захоти этого Липгарт. Одно слово этого человека – и судьба могла измениться, пойти по иному пути. Лауреат Сталинской премии Лещук – это звучит совершенно иначе, чем просто Лещук. С таким довеском тебя возьмут на любую должность, примут на любой завод…

Ну, ничего. Не зря он тогда на свой страх и риск подошел к Качурову. Сразу показавшийся высокомерным, на деле он оказался понимающим и душевным человеком, настоящим коммунистом, не то что Косткин. Общий язык они нашли сразу. И вот сегодня он наконец представит Качурову результат своей работы. Можно было, конечно, послать и по почте, но что-то подсказывало Лещуку – такое лучше передавать из рук в руки.

Здание, в котором ждал его Качуров, было похожим на какой-то странный прямоугольный торт и одновременно многоэтажный сундук. Вовсе не угрюмое, даже нарядное на вид, оно тем не менее подавляло всех и вся вокруг, проходя рядом с ним, хотелось стать незаметным, сжаться. Да никто особо и не ходил рядом с его многочисленными подъездами. Только охранники мерно топтались на месте, время от времени стряхивая снег с шинелей и шапок. Да еще несколько присыпанных снежком разноцветных «Побед» и два черных ЗИМа, словно в насмешку над Лещуком, ждали своих хозяев на стоянке.

Еще раз сверившись с бумажкой, Лещук вошел в нужный подъезд, предъявил документы и содержимое портфеля. Пока охранник тщательно переписывал номер его паспорта, гость подавленно рассматривал массивные дубовые панели на стенах, огромный портрет Сталина напротив двери, красные ковровые дорожки на лестницах. Охранник позвонил по внутреннему телефону и, выслушав ответ, назвал номер нужного кабинета. Зайдя в лифт, Лещук съежился окончательно. По площади лифт был равен его комнате в горьковской коммуналке. А приемная, куда он робко вошел, была размером со всю эту коммуналку…

– Здравствуйте, – тихо сказал он высокомерной секретарше, сидевшей за пишущей машинкой. – Я к товарищу Качурову.

– Как вас представить?

– Лещук Виталий Ольгердович, из Горького. Секретарша сняла телефонную трубку и произнесла:

– К вам Лещук Виталий Альбертович, из Горького.

– Ольгердович, – поправил Лещук, но секретарша, не обратив на поправку никакого внимания, повесила трубку и кивнула на дверь:

– Заходите, товарищ Лещук.

Потянув на себя тяжеленную дверь, Лещук зашел в кабинет, по сравнению с которым приемная выглядела лишь небольшим «предбанником». Впрочем, никакой особенной роскоши тут не наблюдалось. Стандартный рабочий кабинет с портретом Сталина, письменным столом, столом для совещаний и книжными шкафами. Хозяин кабинета стоял у окна, из открытой форточки которого доносились гудки автомобилей, как сразу же определил Лещук – «Побед».

– Здравствуйте, товарищ Качуров, – поздоровался Лещук.

– Добрый день, товарищ Лещук, проходите, присаживайтесь, – приветливо отозвался Качуров. – Чаю хотите или, может, боржом?

– Чаю, если можно.

Качуров прошел к столу, снял трубку телефона.

– Лена, сделай один чай, пожалуйста… Ну что, Виталий Альбертович, сделали то, о чем я вас просил?

– Ольгердович, – поправил Лещук.

– Да, извините, – нетерпеливо произнес Качуров. – Так сделали?

Лещук расстегнул принесенный с собой портфель, выложил на стол папку с документами.

– Пожалуйста. Это было сложно, но я справился, – быстро добавил он.

Качуров неторопливо раскрыл папку, начал просматривать бумаги. Над каким-то листом задумчиво покачал головой. Лещук почувствовал себя ненужным и, стараясь выглядеть солидно, заговорил:

– Я, если честно, уже очень давно задавал себе вопрос, как может такой человек занимать такую должность. Возможно, здесь имеет место заговор, уходящий корнями еще во время врагов народа Ягоды и Ежо…

– Я разберусь, товарищ Лещук, – кратко перебил Качуров, не отрываясь от бумаг.

Через некоторое время он поднял на Лещука холодные глаза, сухо усмехнулся:

– Да-а, рассадничек там у вас… Мессерер, Шрайбер…

– Мессерер приехал в СССР из Франции, – торопливо вставил Лещук, – он в Гренобле закончил политехнический. Шрайбер специалист по обивке салона… Но это еще не все. Там есть Иноземцев, он был раньше личным шофером иранского шаха… А Челов и Кириллов из Америки переехали…

Раздался краткий стук в дверь. Секретарша внесла на подносе стакан чаю в подстаканнике, с непроницаемым лицом поставила его перед Лещуком и вышла. Лещук взял стакан, отхлебнул. Чай был крепкий, сладкий и вкусный. «Сразу чувствуется – Москва, – подумал он одновременно с завистью и неприязнью. – Не то что у нас, трава эта безвкусная…»

– Какой у вас чай замечательный, – вслух сказал он. – Знаете, в войну к нам однажды попал английский, ленд-лизовский, и я…

– Товарищ Лещук, – так же неожиданно перебил Качуров, – вы еще во время нашей первой встречи говорили мне, что у вас есть какие-то идеи по автомобилю-амфибии для армии. Я правильно помню?

Сердце Лещука споткнулось, а потом забилось в учащенном ритме. Вот это человек! Неужели не забыл?

– Д-да, правильно, – заторопился он. – И не какие-то идеи, а отличные! Но, знаете, косность, в которой погрязло руководство завода и отрасли, не позволяет ему видеть перспективы даже у себя под носом. И Лоскутов, и нынешний директор Хламов, и даже министр Акопов – они же все находятся под обаянием Ли…

– Вы совершенно правы, товарищ Лещук, – снова перебил Качуров, закрывая папку и вставая. – Именно поэтому ваш сигнал, который вы подали мне как коммунист коммунисту, был своевременным и чрезвычайно нужным. За материалы спасибо, слов нет. Все они очень пригодятся.

– А как

Качуров ответил широкой улыбкой:

– Допили чаек? Я бы с удовольствием побеседовал с вами еще, но – увы. Дела. Так что…

Лещук, торопливо дохлебывая чай из стакана, взял портфель.

– Но мои материалы вам точно понадобятся? Правда?

– Ну конечно, правда.

– Огромное вам спасибо, – растроганно проговорил Лещук. – Просто огромное. Вы не представляете себе, как для меня все это важно, и я…

– Может, вас отвезти куда-нибудь нужно? – перебил Качуров.

– Е-если можно. Я ведь Москву толком и не видел никогда. Разве что метро. Вот хотел посмотреть, как строится здание МГУ…

Качуров кивнул, снял трубку телефона и произнес:

– Лена, вызови «Победу» из гаража и скажи водителю, чтобы отвез Виталия Альбертовича…

– …Ольгердовича, – тихо проговорил Лещук.

– …куда он скажет. – Хозяин кабинета положил трубку и улыбнулся гостю: – Всего хорошего. Координаты у вас есть, если что – звоните, пишите, как говорится.

– Спасибо огромное, – пятясь к двери, проговорил Лещук.

Когда за визитером закрылась дверь, Качуров от души выдохнул и громко пробормотал себе под нос: «Бол-л-лван». Причем редкостный. Возможно, он даже душевнобольной. Разновидностей душевных болезней много, далеко не все кидаются на людей с вилками. Многие проявляют свои странности иначе. Качуров до сих пор помнил расследование инцидента, когда в июле 43-го перед началом спектакля МХАТа на сцену выскочил какой-то человек и закричал «Да здравствует Гитлер!». Скажи кому – не поверят, а ведь такое было на самом деле…

Но, судя по тому, с каким тщанием этот болван собрал нужные материалы, он может быть вполне полезен. Качуров даже слегка усмехнулся: в этом и состоит его работа, понять, чье именно сумасшествие бессмысленно, а чье можно – и нужно – поставить на службу. Хорошо, что тогда, на выходе из зала совещаний ГАЗа, он не оттолкнул его, не послал куда подальше. Нет, с такими надо работать. И тогда результат не заставит себя ждать.

Качуров еще раз открыл принесенную Лещуком папку и вгляделся в фотографию человека с чуть прищуренными, умными, веселыми глазами. Ниже было крупно напечатано на машинке: ЛИПГАРТ Андрей Александрович.

Глава 38

Новость неожиданная, почти шокирующая

Горьковский автозавод, апрель 1950 года

Ситуация повторялась снова: здание заводоуправления, дождь, директорская «Победа» у крыльца. Только теперь дождь был не осенним, а весенним – веселая апрельская морось. И бывший директор ГАЗа выходил из здания не один, а в сопровождении главного конструктора.

С Григорием Сергеевичем Хламовым сослуживцы, встречавшиеся по пути, тоже прощались тепло и с сожалением. Многие помнили его еще по довоенному заводу, а те, кто узнал его за два неполных года директорства, убедились в том, что этот человек при внешней замкнутости обладал богатым управленческим опытом и простым, открытым характером. Именно при Хламове вводились на ГАЗе так называемые четверги, когда после работы в красном уголке литейного цеха собирались начальники цехов и служб завода, в непринужденной обстановке обсуждая рабочие вопросы. Он пригласил на ГАЗ главным инженером Николая Ивановича Строкина, которого хорошо знал еще по довоенной эпохе, он создал технический совет, которым сам и руководил. Знаменитой стала обычная конторская книга, куда Хламов четким почерком вносил во время совещаний рабочие пометки.

Новость о новом назначении Хламова стала на ГАЗе неожиданной, почти шокирующей. Как так – руководить советским автопромом будет не Акопов? Казалось, что Степан Акопович с этой должностью сроднился и будет на ней всегда. Но – грянуло словно гром средь ясного неба: Акопов больше не министр: с 18 апреля ведомство возглавит Хламов.

Эти перемены были связаны с громкими «автомобильными делами», прогремевшими весной 1950-го. В конце марта на ярославском ЯАЗе был арестован главный инженер, бывший директор ГАЗа Александр Маркович Лившиц и несколько его коллег, а на московском заводе ЗИС – заместитель директора Григорий Захарович Шмаглит, главный конструктор Борис Михайлович Фиттерман и еще целый ряд сотрудников. А 17 апреля на заседании Политбюро одновременно лишились должностей Акопов и многолетний директор ЗИСа Иван Алексеевич Лихачев. В вину им поставили недостаточную борьбу с космополитизмом в отрасли и на предприятии.

О разгроме ЗИСа знали уже все – плохие вести разносились мгновенно. К Лихачеву Липгарт никакой человеческой симпатии не испытывал: директор московского завода славился своей грубостью и необразованностью, за глаза его пренебрежительно звали Ванькой-шофером – такое прозвище дал Лихачеву еще Орджоникидзе. И, однако же, как к нему ни относись, но это был колосс, без которого автопром невозможно было представить. Фиттерман же пользовался в отрасли общим уважением как глубокий профессионал. Липгарт отлично его знал: еще в 1933-м они с Борисом (тот как раз только пришел в НАТИ, а Липгарт собирался оттуда уходить) вместе работали над опытным двухмоторным грузовиком и первым советским троллейбусом ЛК. И уж, конечно, все менялось с уходом Акопова. Что будет дальше, как повернутся события – не мог предугадать никто.

Правда, за себя Липгарт мог быть спокоен: как раз 3 марта ему была присуждена очередная Сталинская премия за «Победу». Но он прекрасно понимал, что любое спокойствие подобного рода – весьма относительно. Удар по ЗИСу, автозаводу номер 1, носящему имя Сталина, мог быть только началом. Что, если следующим станет завод номер 2, носящий имя Молотова, – ГАЗ?

Сегодня Липгарт провожал нового министра к его машине. На ходу Хламов давал Главному последние указания.

– Андрей Александрович, в общем, мой телефон вы помните. В любое время дня и ночи, если что – не стесняйтесь. Хотя я и так знаю, что вы, если нужно, стесняться не будете.

– Это точно. Но беспокоить вас по пустякам не стану.

Хламов на ходу повернул к Липгарту серьезное, бледное от усталости лицо, понизил голос:

– С Веденяпиным я переговорил. Новый директор будет оказывать вам полное содействие во всем.

– Спасибо, – так же тихо ответил Липгарт и добавил: – А куда Акопова переводят?

– Замминистра в Минсельхозпром.

– С понижением, значит… Хламов покачал головой:

– В нынешней ситуации считайте, что легко отделался.

Министр и главный конструктор остановились у «Победы». Дождь стучал по шляпе Хламова, крупные капли висели на ее широких полях, водяные дорожки сбегали по мокрым стеклам машины.

– Вы действительно думаете, что директор и главный конструктор ЗИСа виновны? – тихо спросил Липгарт.

– Ну а как еще? – пожал плечами Хламов. – Наши органы хлеб даром не едят.

– Но это же Лихачев, Фиттерман! ЗИС с ними войну прошел!

Хламов вздохнул.

– Что я могу сказать? Мы знаем, как могут маскироваться враги. Да и, между нами, я уверен, что Лихачева припугнут, но не тронут.

Повисла неловкая пауза. Наконец Липгарт проговорил:

– Спасибо, Григорий Сергеевич. Без вас ее

– Ну так в чем тут моя заслуга? – скупо усмехнулся Хламов. – Это вы и ваши ребята… Так, ладно, навешали друг другу комплиментов на прощанье, пора и честь знать. Будете в Москве, всегда буду рад видеть.

– Счастливо, товарищ министр.

Хламов и Липгарт обменялись крепким рукопожатием. Григорий Сергеевич сел на заднее сиденье «Победы», и машина неторопливо отъехала от крыльца.

* * *

Только через несколько лет, встретившись в НАМИ с досрочно освобожденным из лагеря Борисом Фиттерманом, Липгарт узнает у него об истинном масштабе разгрома ЗИСа весной 1950-го. Тогда на заводе было арестовано сорок восемь человек, тринадцать было расстреляно, прочие получили большие сроки заключения. Самого Фиттермана, еще недавно получавшего за ЗИС-110 и ЗИС-15 °Cталинские премии, арестовали буквально через несколько часов после приемки его бронетранспортера БТР-152 и после нескольких месяцев мучительного следствия дали двадцать пять лет. По пути в лагеря он три недели провел в Горьковской пересыльной тюрьме.

А еще позже, в 1979 году, Андрей Александрович прочтет в книге «Лихачев», изданной в серии ЖЗЛ, эпически-спокойные строки: «28 февраля 1950 года Лихачев получил выписку из приказа министра № 85. В приказе отмечалось, что по итогам социалистического соревнования предприятий министерства за четвертый квартал 1949 года Московский автомобильный завод занял первое место. Заводу было вручено переходящее красное знамя Совета министров СССР. Вскоре Иван Алексеевич был назначен директором небольшого завода Министерства авиационной промышленности».

Вот так, даже без абзаца. О разгроме, через который прошел ЗИС в марте 1950-го, и о причинах такого внезапного перехода из автопрома в авиапром в книге не будет сказано ни слова. Как и о том, что «небольшой завод» № 41 под руководством Лихачева выпускал боевые ракеты В-300 «Беркут».

Глава 39

Новый директор

Горьковский автозавод, ноябрь 1950 года

В приемную директора ГАЗа вошел Липгарт. Секретарша, завидев его, сняла телефонную трубку и произнесла:

– Георгий Александрович, к вам главный конструктор. – Выслушав ответ, кивнула на дверь: – Проходите, Андрей Александрович.

Директора ГАЗа Веденяпина, сменившего в должности Хламова, Липгарт знал с довоенных пор. Веденяпин пришел на завод в 1936-м, был известен и как отличный специалист, и как душевный человек. Стал легендой случай, когда он отдал свои хлебные карточки уборщице тете Нюре, которой нечем было кормить двоих детей.

Сейчас Веденяпин, сразу видно, сильно нервничал. Тонкое, худое, можно сказать изящное (недаром отец – офицер!) лицо директора излучало озабоченность.

– Андрей Александрович, тут вот какое дело, – без предисловий заговорил директор, когда Липгарт сел. – Вы, конечно, знаете, что в институте НАМИ разработали армейскую амфибию на шасси ГАЗ-67, и осенью прошлого года она прошла межведомственные испытания…

– Знаю, конечно. И что?

– Да то, что нам передают техническую документацию на этот проект. И приказ – довести конструкцию, дать установочную партию, а потом начать серийное производство.

Липгарт даже головой помотал. Что за бред?

– Да сам ума не приложу, – расстроенно пожал плечами Веденяпин. – Понятно, что опытный экземпляр намишники склепали, но серийные-то совсем другое дело. Это же и переделка всей документации, и отладка технологии. Да и для завода это унизительно: что мы, сами не можем амфибию разработать, если так надо?

– Но главное, зачем амфибия на базе устаревшей машины, если у нас почти на выходе новый ГАЗ-69?

– Вот именно! – горячо подхватил Веденяпин. – Мы же еще в войну обсуждали возможность амфибии на базе 67-го и сделали вывод, что смысла в ней никакого! Что, в НАМИ этого не знали?

– М-да, нет предела разврату, – задумчиво пробормотал Липгарт.

Он встал, походил по директорскому кабинету.

Остановился напротив Веденяпина.

– Можно по вертушке позвонить?

– Кому?

– Хламову.

Директор молча снял трубку с телефона правительственной связи и протянул ее Липгарту. Некоторое время тот слушал звучащие в трубке гудки, потом произнес:

– Алло. Товарищ министр? Добрый день, Липгарт беспокоит. Помните про «в любое время дня и ночи»? Ну вот… Можете говорить? Нам направляют амфибию из НАМИ на шасси 67-го для серийного производства. При том, что у нас на выходе готов 69-й, да и вообще для ГАЗа унизительно делать чужую разработку.

– Да, Андрей Александрович, понимаю ваши чувства… – зазвучал в трубке голос Хламова. – Да, да… Но, во-первых, что это за рассуждения – унизительно, не унизительно? У нас же не капитализм, не конкуренция, не борьба за клиента. Одно дело делаем, в конце концов. А во-вторых, поручение партии и правительства звучит именно так. Создатели амфибии НАМИ выдвинуты на Сталинскую премию. Кстати, как и вы, за ЗИМ. Так что игнорировать такую машину мы не можем. А поскольку она на шасси ГАЗ, то вам и карты в руки. Все логично.

– Но вы поймите, ГАЗ-69 гораздо современнее и совершеннее, – упрямо повторил Липгарт. – А ГАЗ-67 скоро будет снят с производства. И для завода это будет технологическая катастрофа – осваивать амфибию на шасси машины, которая уйдет через год-два. А что потом? Срочно разрабатывать новую амфибию? Или специально сохранять на конвейере ГАЗ-67 – как донора для узлов старой?

– Да, понимаю, что 69-й гораздо современнее, – раздался в трубке размеренный, успокаивающий голос министра. – И что 67-й скоро будет снят с производства, тоже понимаю. Но… вот такой приказ. А приказы не обсуждаются. Кстати, ведущим конструктором машины рекомендовано назначить Лещука Виталия Ольгердовича. Кем? Неважно кем. Выслушав, Липгарт хмуро положил трубку на телефонный аппарат. Веденяпин с тревогой наблюдал за ним.

– Ну что?

– Хламов нам ничем не поможет. Амфибия уже выдвинута на Сталинку. А ведущим конструктором рекомендован Лещук.

Лицо Веденяпина вытянулось.

– Это который глушитель на «Победе» вам запорол? Малахольный такой?

– Он самый, – усмехнулся Главный. Директор покрутил головой:

– Ох, чует мое сердце, что мы вляпываемся в такое дерьмо, из которого нас никакая амфибия не вывезет…

– Разве что… – задумчиво протянул Липгарт после паузы.

– Разве что? – с надеждой спросил Веденяпин.

– Разве что начать делать одновременно две амфибии. Намишную дать Лещуку, пусть возится, он уже давно ко мне с амфибиями приставал, наверное, до министра уже дошел. А параллельно делать свою, на базе 69-го. Современную. Вассерман сможет, Смолина к нему позовем…

– И когда дело дойдет до испытаний, – медленно продолжил директор, – наша окажется заведомо лучше и армейцы выберут ее, а намишная объективно отпадет сама собой…

– …и все останутся довольны, – подхватил Липгарт. – У армии будет нормальная современная амфибия, у нас – беспроблемное производство, у Лещука – собственный проект, которым он бредил все эти годы, а намишникам возразить будет просто нечего.

На лице Веденяпина

– Андрей Александрович, что бы мы без вас делали?

Глава 40

Праздник

Горький, 27 января 1951 года

Вечером в комнате Лещуков царила праздничная атмосфера. Письменный стол, за которым Витя обычно делал уроки, выдвинули на середину, а вокруг на разнокалиберных стульях устроились соседи. Сам хозяин комнаты стоял во главе стола с бутылкой шампанского в руках.

– Та-ак, ну-ка, девушки, заткнули ушки! – шутливо провозгласил он. – Во ознаменование победы товарища Лещука на 1-м конструкторском фронте произвести торжественный салют путем открывания советского шампанского!

Он попытался лихо, «по-гусарски» открыть шампанское. Но вместо этого бутылка издала только вялый «чпок», и пробка осталась в руках Лещука. Один из гостей откровенно рассмеялся:

– Да уж, салют прямо из всех орудий!

– Товарищи, не теряем момент, подставляем бокалы! – не обращая внимания на досадный огрех, оживленно продолжил Виталий. – Маша, давай! Та-ак. У всех налито?

– У все-ех… – нестройно отозвались присутствующие.

Лещук поднял бокал и, оглядев гостей, набрал воздуха в легкие.

– Товарищи! В жизни каждого конструктора бывает очень важный день, когда он получает возможность сделать Свою Машину. К ней ведет долгий, тернистый путь, множество исписанных общих тетрадей, унижений, больших свершений и небольших неудач. Сколько взглядов свысока приходится выносить, сколько презрительных шепотков за спиной и пошлых ухмылок!

– Точно! И ты все это вынес достойно! – поддакнул один из гостей с такой сложной интонацией, что было непонятно, всерьез он или иронизирует над хозяином.

– Но недаром наше государство самое справедливое и передовое в мире, – продолжил Лещук. – В нем талант всегда пробьет себе дорогу и выйдет на широкий путь!

Жена подергала Виталия за полу пиджака. Тот недовольно скосил глаза на Машу.

– Что?

– Закругляйся, а то гости заснут!

– В общем, сегодня, 27 января, я официально возглавил группу по доводке амфибии НАМИ-011, – возбужденно проговорил Лещук. – Уникального военного автомобиля, который будет совершенно необходим Советской армии и многим другим армиям мира. Я буду решать, кто войдет в эту группу, а кто нет! Установочная партия из трех машин уже выпущена нашим заводом. И совсем скоро тысячи таких амфибий будут форсировать водные преграды по всему СССР! Ура!

– Ура-а-а! – нестройно отозвались гости, чокаясь бокалами.

Лещук жадно опустошил свой бокал, со стуком поставил его на стол и снова потянулся за бутылкой. Жена со страхом и болью смотрела на него снизу вверх.

Глава 41

Две амфибии

Окрестности Горького, июнь 1951 года

По проселочной дороге, по направлению к Волге, пылили два автомобиля. Впереди, мягко приседая на ухабах, шла бежевая «Победа»-кабриолет, на заднем сиденье которой покачивались подполковник инженерных войск и Лещук в светлом костюме и шляпе. А позади на приличном расстоянии двигался выкрашенный в защитный цвет автомобиль-амфибия – тот самый НАМИ-011, авторы которого авансом получили Сталинскую премию.

На лице Лещука цвело блаженство. Сегодня его амфибия впервые поплывет. Конечно, он помнил о том, что разработка принадлежит не ему одному, что это старались конструкторы из НАМИ. Но ведь после того, как проект поручили ему, он тоже внес в него свой вклад. Может, даже и поболее намишников. Серийная машина – это ведь совсем не копия опытной, это множество новой документации, улучшений и изменений. И кроме того, самолюбие Лещука грел тот факт, что в основу НАМИ-011 легла его собственная идея. Ведь это он еще во время войны предлагал Косткину построить амфибию на шасси ГАЗ-67! Косткин, правда, потом отделывался от его настойчивых расспросов невнятными фразами, но идея ведь не пропала!

Впрочем, в минуты сомнений, Лещук терзалсяя мыслями о том, что именно Косткин передал его блестящую идею в НАМИ, где ее просто подлым образом украли. Но подозрений своих никому не излагал – как-никак, с марта 51-го Косткин был парторгом всего завода. Кроме того, сейчас, жарким летним днем, все эти подозрения рассеялись, на душе царили радость и покой, и он беззаботно болтал с испытателем из Военного министерства, симпатичным инженер-подполковником.

Дорога между тем подошла к пологому берегу Волги. Здесь было идеальное место для испытаний машины. Скрипнув тормозами, бежевая «Победа» остановилась. Лещук с подполковником одновременно вышли из машины и… остолбенели от неожиданности. У самой воды стояла еще одна «Победа», синяя, возле которой толпились люди, в том числе двое офицеров – инженер-капитан и инженер-майор. А метрах в двадцати от берега виднелся… плывущий автомобиль-амфибия. Почти такой же, как тот, что стоял на берегу!

На мгновение у Лещука помутилось в глазах. Что за черт! Он даже оглянулся на НАМИ-011: не раздвоилась же? А инженер-подполковник растерянным голосом протянул:

– Товарищ Лещук, а что здесь происходит?

– Товарищи… а что здесь происходит? – так же растерянно пролепетал Лещук, обращаясь к присутствующим.

Стоящие у синей «Победы» обернулись. Офицеры козырнули старшему по званию, тот ответил. Лещук узнал Григория Вассермана, одного из создателей «Победы» и конструктора вездехода ГАЗ-69.

– А, Виталий Ольгердович? – Обычно веселое лицо Вассермана на этот раз источало какое-то особенное лукавство. – Мое почтение. Что происходит? Первичные испытания автомобиля-амфибии ГАЗ-46, вот что происходит.

– Так… а… на каком основании? – запинаясь, протянул Лещук. – Есть же мой проект… Вот. – И он указал на НАМИ-011.

Вассерман саркастически прищурился.

– Во-первых, вы неточно выразились, проект не ваш, а института НАМИ. А во-вторых, здоровая творческая конкуренция в нашем ведомстве всегда поощрялась. Намишная на базе ГАЗ-67, наша – на базе ГАЗ-69. Вот и сравним качество. Как говорится, пусть победит сильнейший, верно?

– Это… это же издевательство какое-то! Саботаж! – пробормотал Лещук срывающимся голосом.

Загорелое курносое лицо Вассермана окончательно приняло издевательское выражение:

– Товарищ Лещук, мне съездить за словарем иностранных слов, чтобы вы посмотрели значение слова «саботаж»? Саботаж – это когда работа простаивает или делается спустя рукава. А у нас тут все горит. Вернее, плавает!

Лещук перевел взгляд на ГАЗ-46. Амфибия бодро плыла уже на середине Волги.

Он развернулся и бегом бросился к бежевой «Победе». Инженер-подполковник растерянно смотрел то ему вслед, то на плывущую вдали амфибию.

«Победа» взревела мотором и, скрипя покрышками, развернулась на берегу.

– Виталий Ольгердыч, так а мне что делать-то? – непонимающе заорал вслед водитель НАМИ-011.

* * *

Дверь в большой зал КЭО распахнулась, словно от сильного порыва ветра. Липгарт и группа окружавших его стол молодых конструкторов недоуменно подняли головы и дружно посмотрели на тяжело дышащего, взлохмаченного Лещука.

– Товарищ главный конструктор, – хриплым голосом заговорил он, – пожалуйста, объясните мне… – Увидев, что на него все смотрят, Лещук осекся и попросил: – Может, можно как-нибудь наедине поговорить?

– Во-первых, здравствуйте, – холодно отозвался Липгарт. – Во-вторых, вы могли бы запомнить,

– Извольте, – по-прежнему задыхаясь от быстрой ходьбы, тяжело дыша выговорил Лещук. – Я требую объяснить, на каком основании на заводе параллельно с моей группой конструируют еще одну амфибию. И не просто конструируют, а уже выводят на испытания!

– А что, это разве запрещено? – сухо отозвался Липгарт.

– В смысле?

– В прямом. На заводе параллельно с вами конструируют еще массу машин, это нормально. Вам поручено заниматься отладкой конструкции НАМИ и доводкой ее до серийного производства? Вы и занимаетесь. А кроме вас, Вассерман и Смолин делают альтернативный вариант, на шасси ГАЗ-69. Не сегодня завтра 67-й будет снят с производства, и амфибия на его базе перестанет быть актуальной. Нужен запасной вариант, чтобы не возникло производственной паузы. Все понятно?

– Нет, не все! – выкрикнул Лещук. – Почему меня никто не поставил об этом в известность?

– А вы что, уже входите в число руководящих работников завода? – не скрывая иронии, отозвался Главный. – Мне кажется, нет.

Лещук судорожно вдохнул воздух, его лицо перекосила гримаса.

– Но это… это же перечеркивает всю мою работу, весь ее смысл! Ведь она заведомо становится ненужной!

– Ну, зачем же так? – невозмутимо отозвался Главный. – Просто здоровая конкуренция. Когда цветок растет на грядке рядом с сорняком, они всегда борются за ресурсы, конкурируют. И побеждает сильнейший. Так и у нас. Знаете, какую поговорку я услышал в Америке? Ничего личного, только дело. Лещук обвел глазами притихших сотрудников.

На него глядели по-разному – кто с откровенной иронией, кто с брезгливостью, кто с подчеркнутой невозмутимостью. Не было лишь одного: сочувствия, поддержки, хотя бы минимальной.

– Так, значит, да? – хрипло проговорил он, облизывая враз пересохшие губы. – Сорняк? Ну ничего… Вы еще увидите, кто тут сильнейший.

Хлопнула дверь. Конструкторы разом зашумели, заговорили. Кто-то откровенно смеялся, кто-то сочувственно крутил головой.

Липгарт же снял трубку стоявшего на столе телефона, набрал внутренний номер.

– Товарищ директор? Сейчас к вам Лещук прибежит, будьте готовы… Откуда знаю? А так, интуиция.

* * *

Директор ГАЗа Георгий Александрович Веденяпин работал с документами, когда за дверью его кабинета послышался какой-то топот и шум. Тонко, возмущенно вскрикнула секретарша: «Занят он, занят! Нельзя сейчас!» А потом распахнулась дверь, и в кабинет ворвался перевозбужденный Виталий Лещук.

– Добрый день, товарищ директор! – задыхаясь, еле выговорил он. – Я хотел бы…

– А я вас не вызывал, товарищ Лещук, – сухо заметил Веденяпин. Но Лещук, не слушая, упрямо продолжил:

– Я хотел бы сообщить вам о факте срыва важнейшего правительственного задания. В то время как я работаю над амфибией НАМИ, главный конструктор Липгарт инициировал разработку альтернативного проекта на шасси ГАЗ-69. И он уже доведен до стадии испытаний.

– А в чем факт, э-э, «срыва важнейшего правительственного задания»? – невозмутимо поинтересовался директор. – Вы же делаете проект НАМИ?

– Сегодня должен был поплыть, – кивнул Лещук.

– Ну, значит, все в порядке, нет никакого срыва, – развел руками Веденяпин. – А проект Вассермана – Смолина – дополнение к намишному. Военную технику всегда проектируют в нескольких вариантах, чтобы можно было выбрать лучший. Это знают даже дети, интересующиеся темой…

– Но лучший вариант – мой! – возбужденно перебил Лещук. – Он же уже получил Сталинскую премию! А вторая амфибия подрывает мой авторитет в глазах подчиненных и сводит смысл работы на нет!

Веденяпин вздохнул, поморщился.

– Виталий Альбертович…

– Ольгердович!!! – истерично выкрикнул Лещук.

– Да, простите… Во-первых, это проект не ваш, а института НАМИ. Во-вторых, Сталинская премия – это не индульгенция и не охранная грамота, которая превращает ее обладателя в небожителя. И в-третьих, авторитет в глазах подчиненных подрываете вы сами, когда бегаете по заводу в таком виде и врываетесь в кабинет директора без стука. Всего хорошего.

Лещук, тяжело дыша, смотрел на директора. По его лбу ручьями тек обильный пот, он вытер его ладонью.

– Сговорились… – с ненавистью процедил он. – Все-е вы тут сговорились… Ну ничего… Хорошего дня, товарищ директор.

Громко хлопнула дверь. Был слышен возмущенный голос секретарши, выговаривавшей что-то вслед Лещуку. А Веденяпин со вздохом снял телефонную трубку, набрал номер главного конструктора – 13–39.

– Андрей Александрович? Да, приходил. Как-то он того… совсем уже плох, по-моему.

Глава 42

Покачиваясь на мягком сиденье зима…

Москва, Министерство автотракторной

промышленности, декабрь 1951 года

По заснеженным московским улицам стремительно несся черный, сверкающий хромированными деталями лакированный ЗИМ. С его появлением в 1950-м окончательно был оформлен ряд послевоенных советских легковых машин: на самом верху лимузин ЗИС-110, ниже – ЗИМ, потом «Победа» и «Москвич». И все, кто имел отношение к автопрому, знали о том, что ЗИС – это улучшенный американский «Паккард», «Москвич» – «Опель-Кадетт», а вот горьковские «Победа» и ЗИМ – конструкции оригинальные, более того – уникальные в мировом масштабе.

Хотя на создание ЗИМа Андрею Липгарту было отпущено всего двадцать девять месяцев и никаких удивительных распоряжений ему при этом не выдали, настоятельно посоветовав пойти путем ЗИСовцев, то есть просто адаптировать под советские условия «Бьюик», машина получилась не менее новаторской, чем «Победа».

Во всем мире, в том числе в Америке, подобные шестиместные седаны делали исключительно рамными. ЗИМ же выполнили с несущим кузовом, он получился на двести килограммов легче своих «одноклассников», и даже близко не был похож на «Бьюик». За создание этой машины Липгарт в 1951 году получил пятую Сталинскую премию в своей жизни.

Покачиваясь на мягком сиденье ЗИМа, – от трофейных машин советские чиновники полностью отказались к началу 1950-х, – Качуров думал о том, что автомобиль действительно получился отличный, высококачественный. Да и «Победу» Липгарт исправил, во всяком случае, сколько Качуров ни искал начиная с 1949 года фактов недовольства или критики этого автомобиля, их попросту не существовало в природе. «Победой» восхищались все: от частных владельцев до водителей такси, от дипломатов до иностранных покупателей. Китай, Исландия, Бельгия, Болгария… разные страны, разные условия, разные потребители, но восхищались все одинаково Недавно лицензию на выпуск этой машины под маркой «Варшава» приобрела Польша, что вообще было фактом из ряда вон выходящим – никогда прежде советские автомобили не выпускались по лицензии за рубежом. И 6 ноября 1951-го первые «Варшавы» уже сошли с конвейера.

Но все это не отменяло главного: Липгарт должен был быть развенчан. Чем дольше Качуров следил за карьерой этого талантливого, умного, амбициозного человека, тем больше испытывал сладостное, крепнущее желание поставить его на место. Нет, совсем не уничтожить физически и не стереть в лагерную пыль, хотя перед глазами хватало и таких примеров. Зачем же полностью разрушать полезному человеку судьбу? Но поставить на

«Широк русский человек, я бы сузил», – с удовольствием вспомнил Качуров цитату из Достоевского. Липгарт именно такой – излишне широкий. Во время войны это качество, может, и было в чем-то полезно. Но теперь необходимость вот в таких – всегда имеющих собственное мнение, резких, не соблюдающих субординацию – отпала. Людям такого склада давали понять, что стиль работы нужно изменить. Ну а если они не понимали по-хорошему, приходилось по-плохому. Далеко не всегда громко и трагично для таких людей. Повод убрать с самого верха на, скажем так, не самый верх или вообще в серединку всегда найдется. А в серединке свою широту не особо-то проявишь!

Выбравшись из теплого нутра ЗИМа на студеный январский воздух, Качуров предъявил документы на посту охраны и поднялся наверх, к министерскому кабинету. Попросил секретаршу доложить Григорию Сергеевичу о его прибытии и с усмешкой пронаблюдал, как предупредительно подскочила со стула девушка, как резво побежала в кабинет министра – сообщать лично. Так же радушно, выйдя из-за стола, принял и сам хозяин кабинета. Усадил, распорядился насчет чая, разговор начал не с дел, а с житейских, свойских расспросов и рассказов. С Хламовым Качурову нравилось общаться больше, чем с его предшественником. Акопов был все-таки старым, еще довоенной выучки волком, внешне улыбчивым, но в каких-то вещах – твердокаменным, выучеником Орджоникидзе, на равных общавшихся с очень влиятельными в Кремле людьми – Тевосяном, Малышевым, Сабуровым, Первухиным. Это общение, впрочем, его не спасло и ему не помогло в апреле 1950-го… Хламов же был выходцем с самых низов, типичным «выдвиженцем», воспитанным предвоенными годами и войной и не претендовавшим на многое. Он был по-житейски умен и прекрасно понимал, куда лезть не следует, иначе себе же будет дороже. Конечно, он знает цену Липгарту, но грудью стоять за него, как это делал Акопов, не будет. И сейчас Качуров с удовольствием наблюдал за тем, как размеренно, понимающе кивал Хламов, просматривая принесенные им документы.

– …в общем, сигнал серьезнейший, Григорий Сергеевич. Руководство завода фактически издевается над молодым талантливым конструктором. Даже сейчас, когда НАМИ-011 уже прошел испытания, одобрен военными и переименован в ГАЗ-011, завод попросту тянет с началом его производства. Там, видите ли, уверены в том, что их амфибия все равно лучше и прогрессивнее! А то, что ГАЗ-011 получил Сталинскую премию, официально испытан, заказчик хочет именно его – это не аргументы?

Он отставил почти допитый стакан чаю, перегнулся через стол и глянул в глаза Хламову.

– Григорий Сергеевич, вы же сами были директором ГАЗа, знаете эту кухню. И знаете, из-за кого на самом деле весь этот сыр-бор. Не было бы Липгарта, и работали бы все спокойно. План бы давали. А так – постоянная головная боль, не одно, так другое. С тридцать третьего года. Вернее, с тридцать восьмого, как он второй раз из Штатов вернулся. Кстати, вы не знаете, почему американские журналы такие лестные рецензии на «Победу» пишут, а?

– Ну, а что? – пробурчал Хламов с ноткой неуверенности в голосе. – Отличная же машина, вот и воздают должное, проявляют объективность…

Качуров откровенно рассмеялся.

– Григорий Сергеевич, ну вам же не пять лет, вы же понимаете, что никто никому просто так добра не делает, тем более американская пресса. Объективность, говорите? Да это машина их злейших врагов. С чего бы им быть объективными? Может, с того, что Липгарт в Америке не только опыта набирался?

Хламов подавленно молчал. Качуров не спеша допил чай, поставил на стол подстаканник, позвенел ложечкой, выуживая лимон.

– Акопов его, понятно, прикрывал – старые приятели, вместе в Америке были… – Он скривил губы. – Ну вот Акопов в итоге и возглавляет главупр комбайновой промышленности. Но вы-то человек свежий, должны видеть людей такими, какие они на самом деле. И должность свою наверняка рассчитываете занимать долгое время…

Глава 43

Ночной звонок

Горький, 16 декабря 1951 года

Ночью в спальне Липгартов раздался резкий телефонный звонок. Андрей Александрович поднял трубку, нащупал кнопку ночника. Вспыхнул теплый желтый свет.

– Алло… да, Липгарт у аппарата. Здравствуйте, товарищ министр.

Услышав слово «министр», Анна Панкратьевна приподнялась на локте.

– Да, конечно… «в любое время дня и ночи», помню, – продолжал Липгарт. – Слушаю.

Анна Панкратьевна напрягла слух, но разобрала только низкий, раскатистый голос Хламова. Ей почудились извиняющиеся нотки.

– Я не вполне понимаю… какая мотивация? – После паузы Липгарт добавил изменившимся, сразу потухшим голосом: – Понятно. Кого вижу вместо себя? Косткина. Да, секретарь парткома завода… не то что я. Да… До свиданья.

Трубка легла на рычаг. Андрей Александрович продолжал сидеть, не оборачиваясь к жене.

– Что случилось? – встревоженно спросила Анна Панкратьевна.

– Меня понижают до замглавного по новому проектированию.

– Понижают? – ошеломленно повторила жена. – Но… за что, почему?!

– Он не сказал, – отсутствующим голосом отозвался Липгарт.

– Когда был издан приказ?

– Пятнадцатого. На заводе огласят девятнадцатого…

– А вместо тебя кого?

– Косткина.

– Но это же бред!

– Нет, Аня, – медленно проговорил Липгарт. – Это Хламов так спасает меня от намного более худших вариантов.

После большой паузы Анна Панкратьевна сжала его руку.

– Знаешь, о чем я сейчас думаю?

– О чем?

– Не сделал ли ты тогда ошибку. Там, в Америке.

Андрей Александрович обернулся к жене. Та с болью смотрела на него.

Да, он знал, что она имела в виду.

Глава 44

Липгарт и Форд

США, Гросс-Пойнт-Шорс, поместье Эдсела Форда,

январь 1938 года

В огромном светлом кабинете с видом на обширный сад находились двое – хозяин и гость. Эдсел Форд и Андрей Липгарт чем-то внешне походили друг на друга: примерно ровесники (Форд на пять лет старше), одетые в модные, отлично сшитые летние костюмы. Оба беседовали по-английски. Оба дымили сигарами и прихлебывали виски. Початая бутылка «Джек Дэниэлс» стояла на низком журнальном столике.

Заканчивался второй «американский период» Липгарта, как он с иронией называл долгое пребывание в Штатах. Первый «период» был в 1930-м. Тогда в Дирборне под Детройтом он дорабатывал конструкцию трехосного грузовика, спроектированного в НАТИ. Разработал чертежи на все узлы и детали этой машины, включая ведущий проходной мост с червячной передачей. По этим чертежам под его наблюдением на «Форде» построили два экземпляра грузовика, которые отправились в СССР и затем легли в основу трехосного ГАЗ-ААА, выпускавшегося серийно с 1934 года. В 1937-м Липгарт узнал, что полярники даже назвали в честь этой машины мыс на Таймырском полуострове – мыс Вездеход.

Ну а целью второй командировки была закупка станков для производства новых шестицилиндровых двигателей, чертежи которых только что

Но до этого было еще далеко. Пока что была просто командировка – правда, уже отличавшаяся от первой по духу. В 1930-м американцы создавали советским коллегам все условия, работать можно было легко и спокойно. Возможно, потому, что в советских визитерах видели просто прилежных учеников, угрозы они не представляли и конкурентами не были. В 1937-м же Липгарт не раз примечал за собой «хвост». Молодые неприметные парни с в серых плащах и таких же шляпах: ФБР «вело» его плотно. И было понятно почему: за семь лет его статус изменился, он стал самым знаменитым советским конструктором автомобилей.

– Ну что же, мистер Форд, – Липгарт поднял бокал. – Я сердечно благодарю вас за прием и возможность плодотворной работы в Штатах. Ваше здоровье!

Он пригубил напиток. Форд усмехнулся:

– Благодарю. Мне приятно работать с вами как сейчас, так и восемь лет назад. И не считайте эти слова формальной вежливостью. Я ей не страдаю.

Он допил виски, поставил бокал на стол и, спрятав руки в карманы брюк, прошелся по офису.

– Какие у вас планы в Советском Союзе?

– Как какие? – улыбнулся Липгарт. – Работать.

– Это понятно. Но я интересуюсь в более широком смысле. Какие у вас планы на эту жизнь вообще?

– Я не очень понимаю, о чем речь…

Форд понимающе вскинул руки, задумался на мгновение.

– Окей, я объясню. Мистер Липгарт, когда вы впервые приехали в Штаты в 1930-м, в России не было еще ни одного современного автозавода. Сейчас их несколько. И вы главный конструктор на лучшем из них. Но вы делаете копии машин моего отца. – Он указал на развешанные по стенам фотографии легковых «Фордов». – Сначала модель А, с позапрошлого года Б40А. У вас она, кажется, называется М-1.

– Вы неправы, – заметил Липгарт. – Это не копии, а сильно улучшенные нами версии для советских условий.

– Это не суть важно, – поморщился Форд. – Важно, что пока вы несамостоятельны как конструктор. В советских условиях вам не дают развернуться. Не дают творить.

Он сделал паузу и подошел поближе.

– Более того, в вашей стране уже с полгода как идет ужасный террор. Людей убивают по фантастическим обвинениям. Не застрахован никто. Вы вернетесь, но вы не знаете, что будет завтра с вами, вашей семьей, вашими коллегами. Отрицать это вы не можете.

Лицо Липгарта омрачилось. Он опустил недопитый бокал на столик. Форд, напротив, наполнил свой заново.

– В связи с этим, Андрей, я предлагаю вам остаться здесь, – негромко продолжил он, отпивая виски. – Я вижу талантливых людей сразу, я их чувствую. Мы с вами почти ровесники. Но я правитель огромного царства, где я решаю, что и как будет. А вы, с вашим талантом, обречены вечно выполнять приказы хозяев. И когда сделаете неверный шаг, вас выбросят на помойку, не сказав даже спасибо. А если вы останетесь, ваша судьба изменится так, как вы не можете себе даже представить. Через год вы будете миллионером, вы будете жить в таком же поместье, как это. Ваши машины оценит весь мир. И это не будут копии чьих-то чужих машин. Они будут вашими. Полностью вашими. Вы создадите собственную марку, в честь своей фамилии. Сейчас люди ездят на «Фордах», «Бьюиках» и «Крайслерах», а, если вы захотите, будут ездить на «Липгартах»!

Липгарт молчал. Форд усмехнулся, отпил виски из стакана.

– Я понимаю, что это серьезное решение. У вас в России семья, и, если вы останетесь, ее ждет Сибирь. Но… разве по-настоящему великий человек не должен жертвовать всем ради своего гения?

Липгарт по-прежнему молча, с непроницаемым видом смотрел на хозяина. Расценив его взгляд по-своему, Форд снова усмехнулся, указал на стены.

– Здесь нет прослушки, Андрей. Ваш НКВД не всемогущ. О нашем разговоре не узнает никто.

Липгарт улыбнулся.

– Я ценю вашу прямоту, мистер Форд. Но… вы знаете, у нас есть такая пословица: где родился, там и пригодился.

Пословицу он произнес по-русски. Форд наморщил лоб:

– Что она означает?

– Что русский хорошо чувствует себя и может полностью раскрыть свой талант только в России. Любит ее всякую. И никогда не предает.

– Но, насколько я знаю, вы же не русский, а немец, – недоуменно заметил Форд, – к тому же из старинного рода.

– Есть такой феномен – русский немец, – улыбнулся Липгарт. – Это сложно понять… Мы в России не копаемся в национальностях друг друга. Лишь бы человек был хороший. И не ищите в моем отказе других мотивов.

Форд допил виски, со стуком поставил стакан на столик. Хрустнул пальцами, разминая руки.

– Вы никогда не станете победителем, Липгарт. В вас нет главного качества победителя – смелости и умения рисковать.

Липгарт улыбнулся, взял лежавшую на кресле шляпу и встал.

– Еще раз спасибо за прием. И… прощайте.

Хозяин кабинета шагнул к гостю, протягивая руку.

– С Богом, Андрей. Я уважаю ваше решение.

Если решили действовать – действуйте.

Эдсел Форд и Андрей Липгарт обменялись крепким рукопожатием. Проводив гостя до двери, Форд вернулся к столику, плеснул себе еще виски и, замерев у окна, наблюдал за тем, как Липгарт идет к поджидавшему его у подъезда усадебного дома светло-серому «Форду».

– Хотя… он же возвращается, – пробормотал он сам себе под нос, отпивая виски. – Куда уж смелее.

* * *

…Да, Липгарт знал, что жена имела в виду. Знал он и о том, что Эдсел Форд умер в мае 1943 года.

– Я понимаю, о чем ты, Ань… Но поверь мне, это не самое плохое, что могло с нами случиться.

– Будем ждать самого плохого? – тихо спросила Анна Панкратьевна и посмотрела в угол спальни.

Липгарт тоже взглянул туда. Там стоял старенький, потертый фибровый чемоданчик.

– Я его с тридцать седьмого не разбирала, – произнесла

Андрей Александрович помолчал.

– Помнишь, я тебе в Юрмале говорил, что однажды меня победят? Так вот, это случилось.

– А помнишь, что жена протопопа Аввакума спросила у мужа, когда им стало совсем тяжело? – медленно проговорила Анна Панкратьевна.

– Нет. Ты же знаешь, мне было некогда читать.

– Она спросила: «Долго ли мука сия, протопоп, будет?» А он ей ответил: «Марковна, до самыя до смерти».

– И что она на это сказала? – глухо проговорил Липгарт.

– «Добро, Петрович, ино еще побредем»… Ладно. Побредем еще.

Супруги, обнявшись, сидели на краешке кровати.

Глава 45

Взгляд в будущее

Горьковский автозавод, март 1952 года

– Уважаемый товарищ главный конструктор, уважаемые коллеги! Представляю вашему вниманию проект новой легковой машины ГАЗ под условным наименованием «Звезда»!

В экспериментальном цеху толпился народ. Техсовет всегда собирал много народу, но сегодня казалось, что здесь собрался весь завод. Десятки людей пристально разглядывали три большие, в натуральную величину, гипсовые модели автомобилей, стоящие на невысоких помостах. За столом сидели главный конструктор завода Косткин и его заместитель Липгарт, главный конструктор легковых автомобилей Николай Мозохин. Они, как и все, внимательно слушали докладчика – молодого конструктора Владимира Соловьева.

– Легковой автомобиль следующего поколения не должен иметь недостатков предыдущего, – говорил он. – В сущности, наши требования к нему весьма просты. Машина должна быть более комфортабельной, скоростной и выдерживать большие нагрузки, но при этом ее колесная база не должна превышать размеры «Победы», а экономичность как минимум остаться на прежнем уровне. Важным новшеством, которым он должен располагать, будет автоматическая коробка передач. Они широко применяются в последнее время на американских машинах, и все говорит о том, что к их использованию должна прийти и советская автопромышленность!

Липгарт, чуть прищурясь, смотрел на Соловьева оценивающе – как держится перед аудиторией, как говорит. Для конструктора, представляющего свой проект широкой публике, такие умения важны. Володю он знал давно, в КЭО он работал с июля 41-го, был трансмиссионщиком. Его трансмиссии стояли на танках Т-70 и самоходках СУ-76, на «Победах» и ЗИМах, ГАЗ-67 и ГАЗ-69.

И вот теперь именно ему Липгарт решил доверить следующее поколение горьковской легковой. Это отнюдь не означало, что «Победа» полностью выработала свой ресурс и никуда не годится. Такой подход – норма на любом автомобильном предприятии мира. Как кинорежиссер, завершив одну картину, тут же начинает думать о следующей, так конструктор, трезво глядя на еще не остывшую, «из печи» новинку, уже понимает, где у нее слабые места и как их можно избежать на следующей модели.

Что, у «Победы» нет недостатков? Есть, конечно. И речь не о тех, от которых с таким трудом избавились горячей осенью 48-го, а об изначальных, присущих этой машине как таковой. Например, уникальный, мгновенно узнаваемый кузов не дает никаких возможностей по увеличению объема багажника, большую часть площади которого «съедает» запаска. Да и обзор назад никудышный. Хотя самому Липгарту форма кузова очень нравилась (несколько лет назад, отвечая на претензии писателя Пермяка, он даже написал «Когда мы будем делать для “Победы” новый кузов, и если этой работой буду руководить я, то обязательно постараемся сохранить форму задка и откажемся от нее только в том случае, если найдем более удачное решение. Без боя этот очень разумный задок мы не уступим»), но по прошествии времени он понемногу начал склоняться к тому, что выступающий багажник – вещь полезная. НАМИ, точнее, Юра Долматовский, предлагал сделать «Победу» с багажником еще в июле 1944-го, а потом, в сентябре 1948-го, во время двухмесячной паузы в выпуске, Акопов даже поручил ему проработку возможной модернизации М-20; 4 декабря министр одобрил макеты новых машин, но дальше постройки в начале 1949-го двух опытных образцов дело тогда не пошло. Двигатель у «Победы» – та самая «четверка», только благодаря наличию которой машина и состоялась, – экономичен, но откровенно слабоват. Наконец, устаревает и внешний облик автомобиля. На 1945–46 годы он был самым передовым в мире, но теперь таким никого не удивишь, даже второразрядные фирмы предлагают клиентам кузова без подножек и крыльев. В моду вошли «трехобъемные» седаны, машины с выступающим багажником. А за модой советские автозаводы следить отныне обязаны: наши машины активно идут на экспорт, и не только в «соц», но и в «кап». Не будешь соответствовать – потеряешь рынки. Потому-то и нужен не только новый, не отстающий от мировых тенденций кузов, но и коробка-«автомат», уже привычная для американских автолюбителей.

Потому над новым поколением легкового ГАЗа работала уже не привычная команда Липгарта, а молодые. Из прежних были приглашены лишь кузовщик Боттинг да двигателисты Эварт и Мозохин. Остальные же пришли на завод либо после фронта, как бывший морской пехотинец Александр Невзоров, либо в конце 1940-х, как потрясающий уфимский самородок Лев Еремеев, сразу же гениально вылепивший облик ЗИМа, либо совсем недавно, как двадцатитрехлетний выпускник Горьковского политеха Борис Поспелов. Молодая энергия, свежий взгляд, отсутствие страха – вот что нужно от создателей новой машины. Вперед, только вперед, любая статика, самоуспокоенность – это уже стагнация, а стагнация – смерть!

– В нашей заводской практике мы впервые показываем три макетные модели одновременно, – продолжал между тем Соловьев, мягко обводя указкой контуры гипсовой модели новой машины. – Как видите, борта моделей разные, их оформление вариативно. Более подробные пояснения по кузову, если необходимо, дадут Лев Михайлович Еремеев и Джон Артурович Боттинг…

Мысль отвлеклась, ушла в сторону. Когда новая модель пойдет на конвейер? Если все будет хорошо, то годах в 54-м, 55-м. А где тогда будет он сам, Липгарт? И в каком качестве? Сейчас Хламов «задвинул» его на замглавного, но уже ясно – враги, о которых предупреждал его Акопов, взялись за него плотно, «ведут» основательно. Такие не успокоятся, пока не уберут совсем. Ибо в любом качестве, любом виде Липгарт будет для них неудобен, раздражающ, небезопасен. Как говорится, умный человек всегда оскорбляет идиота самим фактом своего существования.

И самое обидное, что даже на родном ГАЗе, куда вложено столько энергии, нервов, эмоций – его стали воспринимать главным образом как «раздражителя», причем с отрицательным обертоном. Веденяпин, когда Липгарт энергично возразил против изготовления дублирующих штампов кузова «Победы», собрал особое совещание, где основательно «проработал» его, словно назойливого рационализатора со стороны. Косткин, став главным, держался более отстраненно, все реже и реже обращался за советами, фактически выключил его из творческого процесса. Даже сейчас, рассматривая модели «Звезды», сидел со скептической полуулыбкой, мол, и опять Липгарту что-то неймется – ведь работы по новой легковой были его личной инициативой.

Да, возможно, что ему и завидуют. Завидуют внешнему благополучию,

Но тут же встряхнул головой, постарался отогнать эти мысли. При чем тут завистники? Вон в Горьковском политехе, куда его пригласили в декабре пятьдесят первого заведовать кафедрой двигателей внутреннего сгорания, все им довольны – и ректор, и декан, и парторг. И где, в каком качестве будет он сам – какая чушь! Где-нибудь да будет. А вот то, что на завод пришло новое, молодое поколение, которое смотрит на вещи шире предшественников, двигает вперед нашу автопромышленность – вот это бесценно. И Соловьев, и Невзоров, и Поспелов, и Еремеев – все они пойдут далеко, это совершенно ясно. И, может быть, созданные ими машины будут поминать добрыми словом и в труднопредставимом теперь XXI веке…

Глава 46

Разговор с генералом

Горький, март 1952 года

По вечерним улицам Горького несся черный ЗИМ. Навстречу ему бежали многочисленные разноцветные «Победы» и ГАЗ-51. На остановках толпились люди, поджидавшие автобусы и троллейбусы. На заднем сиденье огромной машины покачивались рядом Лещук и рослый, глыбообразный генерал инженерных войск.

– …Нет, я все-таки не могу понять, Виталий Альбертович…

– Ольгердович, – обреченно проговорил Лещук.

– …почему такая волокита с запуском амфибии в серию? – не обратив внимания на поправку, продолжал генерал. – Ну ладно, понимаю, раньше там главный конструктор мешал, вы говорили. Ну так сейчас Липгарт уже не главный, убрали его. А амфибии все равно нет. Что вам мешает-то?

– Понимаете, – промямлил Лещук, – уже после испытаний выяснилось, что там есть все-таки некоторые недочеты конструкции, которые были допущены в НАМИ изначально…

– Извините, какие недочеты? – недоуменно повел бровями генерал. – На испытаниях же все хорошо было. Скорость на плаву повысилась, тяговое усилие на швартовах тоже. Вес снизился. Нас все устроило. Да и ГАЗ ей свою марку присвоил.

– Ну, это… некоторые детали, не такие уж важные, но в целом портящие картину. Это уж наша, конструкторская кухня. Работаем, будем решать…

Генерал неожиданно ухватил Лещука за лацканы пиджака, притянул к себе.

– Ты мне здесь мозги не пудри! «Кухня»… – прорычал он. – Ты за идиота меня держишь, что ли? Я, между прочим, доктор технических наук! И военным инженером был, еще когда ты в таблице умножения путался!

Он брезгливо оттолкнул от себя соседа. Лещук перевел дух, пригладил смятые лацканы.

– Товарищ генерал, – после большой паузы подавленно пробормотал он, – новый главный конструктор Косткин тоже затягивает решение вопроса по выпуску. Он не хочет запускать амфибию на шасси старой машины, ведь уже есть новая. Но и напрямую отвергнуть ГАЗ-011 не может, потому что ее уже одобрили вы. Вот и продолжает тянуть. А на днях он вообще объявил мне выговор и отстранил от…

– Да чихать я хотел на твои выговоры, Лещук! – рявкнул генерал. – Мне амфибия нужна, причем та, которую одобрило Военное министерство! Делай что хочешь, подавай рапорт на чье хочешь имя, хоть в Кремль пиши – мне плевать! Но чтобы амфибия у меня была в серии! Все понятно?!

– Все понятно… – тихо отозвался Лещук.

– Не слышу!!! – загремел генерал.

– Так точно, товарищ генерал-майор! – торопливо выкрикнул Лещук.

На квадратном лице генерала отобразилось презрение. Он выпятил нижнюю губу.

– Я генерал-лейтенант. В погонах разбираться надо, – процедил генерал и тронул за плечо водителя-солдата: – Здесь останови.

Скрипнув тормозами, ЗИМ остановился у памятника Чкалову. Задняя дверь машины распахнулась, и из нее выскочил обескураженный Лещук.

– И запомни: запорешь мне машину – нарты чукчам будешь конструировать, – раздался из недр автомобиля генеральский рык. – Лет десять, не меньше, я обещаю. Поехали.

Дверь захлопнулась, ЗИМ мягко тронулся.

Некоторое время Лещук подавленно смотрел вслед машине, потом спустился на несколько ступенек вниз по Чкаловской лестнице и опустился прямо на мокрый от недавно растаявшего снега гранит. Где-то внизу широко простиралась Волга, по ней шел талый лед. По лестнице поднималась тихо переговаривающаяся о чем-то парочка.

Откуда-то из самых глубин души всплывала жившая в последнее время в Лещуке лютая, ледяная злоба. Уже не только на Липгарта, который подло обманул его лучшие ожидания и даже не соизволил сказать, что не поставил на «Победу» глушитель его конструкции. Нет, на весь мир, который почему-то не спешил оценить его, Лещука, по достоинству. С каким гонором, каким презрением разговаривал с ним этот чертов генерал! Сколько же недочетов оказалось в итоге в конструкции порученной ему амфибии! А на днях Косткин объявил ему выговор и вообще отстранил от проекта ГАЗ-011.

Директор Веденяпин заявил, что программа по плавающим автомобилям на 1952 год полностью провалена. Не-ет, круг его обидчиков серьезно расширился. Все эти высокомерные генералы и московские конструкторы из НАМИ, чиновники из Минавтотракторпрома, Липгарты, Косткины и Веденяпины – все они состояли в каком-то гигантском заговоре против него. А ведь он, Лещук, искренне хотел осчастливить свою Родину, отдать ей все силы и свой талант.

«А может быть, и нет у меня никакого таланта?» – на какой-то миг мелькнула ужасающая мысль. Но ее он постарался тут же отогнать. Такого просто не может быть. Недаром же товарищ Качуров в благодарность за помощь по подбору материалов по Липгарту рекомендовал его на должность ведущего конструктора амфибии…

С пару минут Лещук бессмысленно таращился перед собой, потом изо всех силы ударил несколько раз кулаком по ступеньке. Попал в лужу, вокруг полетели ледяные брызги. Поравнявшаяся с ним парочка шарахнулась в сторону, раздался смешок. «Малахольный какой-то…» – услышал Лещук девичий голос. Откуда-то сверху раздался шум мотора подъехавшей машины, скрип тормозов. Хлопнула дверца.

– Гражданин! На ступеньках Чкаловской лестницы сидеть не положено, – раздался чей-то начальственный голос.

Лещук поднял голову. Над ним стоял рослый милиционер в долгополой синей шинели и черной кубанке. А у подножия памятника виднелась его «Победа» – синяя с красным пояском. Такие машины уже успели получить в народе прозвище Раковая шейка, из-за схожести с обертками одноименных конфет.

– Простите, товарищ сержант, – проговорил Лещук, поднимаясь со ступеньки и потирая ушибленную руку.

– Старшина, – поправил его милиционер. Лещук медленно подошел к «Раковой шейке».

Словно впервые увидев «Победу», начал обходить ее по кругу. Старшина недоуменно наблюдал за ним.

– На ней должен был стоять мой глушитель, – тихо проговорил Лещук, не глядя на старшину. – Мой, понимаете?

– В каком смысле ваш?

– Так, гражданин, объясните толком, – нахмурился милиционер. – Что именно у вас украли?

– Все! – истерично выкрикнул Лещук и быстрым шагом бросился прочь от лестницы.

Старшина, изумленно сдвигая на затылок форменную шапку-кубанку, смотрел ему вслед.

Глава 47

Письмо

Москва, главная экспедиция Кремля,

27 апреля 1952 года

Большая светлая комната была заставлена обширными столами, за которыми работали строгие девушки-регистраторы. Каждая из них перебирала почту – быстро, заученными четкими движениями вскрывала конверты, внимательно читала письма. Время от времени то одна, то другая снимала телефонную трубку и произносила короткие фразы: «Входящий 115284, Министерство юстиции», «Входящий 126151, Институт физики Академии наук, два экземпляра», «Входящий 154007сс, авиационный завод 465, лично товарищу Булганину», «Входящий 461997сс, гражданки Асташенко А.О., лично товарищу Берия»…

Одна из девушек взяла из общей груды конверт, на котором было крупно написано: «Москва, Кремль, И. В. Сталину». В графе «Обратный адрес» значилось: «г. Горький, Горьковский автозавод им. Молотова, В. О. Лещук».

Девушка механически вскрыла конверт, вынула письмо. Пробежала первые строки, напечатанные на машинке:

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

К Вам обращается инженер-конструктор Горьковского автозавода им. Молотова, член ВКП(б) с 1937 года Виталий Ольгердович Лещук…»

Взгляд девушки скользнул ниже.

«В 1946 г. Липгарт ложно охарактеризовал наш конструкторский коллектив как неспособный к решению поставленной задачи, отказался от выполнения задания по разработке конструкции плавающего легкового автомобиля…

НАМИ в течение четырех лет производил разработку и постройку двух опытных образцов плавающих автомобилей 011. Чертежи оказались непригодными для производства.

Липгарт и Мозохин запретили мне что-либо переделывать, а выпускать чертежи так, как они есть. Они любой ценой хотят сделать 011 как можно хуже, чтобы побольше осталось преимуществ для задуманного ими “своего” контрпроекта на базе намеченного к снятию с производства ГАЗ-67Б.

Не получая поддержки, я решил хотя бы сколько-нибудь улучшить конструкцию этого автомобиля даже нелегальным путем.

С помощью нескольких наиболее сознательных конструкторов-коммунистов мне удалось разработать и частями “протащить” в производство целый ряд коренных изменений и усовершенствований, с трудом преодолев препятствия, чинимые Липгартом, Мозохиным и др…»

Содержание нисколько не заинтересовало девушку-регистратора – за время работы она успела перевидать множество писем на самые разные темы. Девушка положила письмо обратно в конверт, механически взяла со стола штамп, резко ударила по конверту, вписала в нужную строку большой конторской книги входящий номер, отложила письмо в сторону, взяла телефонную трубку и проговорила:

– Входящий 193882сс, гражданина Лещук В. О. Лично товарищу Сталину.

* * *

По пустынному коридору второго этажа правительственного здания размеренной походкой шел молодой курьер в штатском. Войдя в комнату секретариата, он подошел к левой стене, где сидел за столом секретарь Сталина Поскребышев, молча положил перед ним небольшую аккуратную стопку почты, расписался в большом журнале и вышел. Поскребышев взял почту и, бегло просмотрев ее, переложил стопку в кожаную папку с надписью «Для доклада».

…Через пару часов Поскребышев вышел из кабинета вождя. Усевшись за стол, он положил перед собой папку «Для доклада», раскрыл и взял лежавший сверху лист с отпечатанным на машинке письмом. Поверх текста Лещука красным карандашом было крупным, разборчивым почерком написано: «Тов. Булганину. Сигнал важный. В Президиум Совмина. Разберитесь. И. Ст.»

Глава 48

Судьба человека

Москва, Кремль, май 1952 года

В большом зале для совещаний за овальным столом сидели члены Президиума Совета министров СССР. Здесь находились председатель Госплана СССР Сабуров, заместители председателя Совета министров Малышев и Первухин, министр электропромышленности Ефремов, министр черной металлургии Тевосян. Председательствовал первый заместитель председателя Совета министров Булганин, который, несмотря на свое маршальское звание, был в штатском. Рядом с ним сидели члены Политбюро Берия, Каганович и Маленков. У стены неподвижным изваянием застыл молодой офицер МГБ.

Среди присутствующих в этом зале у Качурова был самый невысокий статус. Но с пренебрежением на него никто не поглядывал. Все знали цену этому человеку и понимали, что если именно он приглашен выступить в прениях, то сказать ему есть что.

Качуров, готовясь к этому выступлению, испытывал легкую досаду. Легкую потому, что к истерическому письму Лещука на имя Сталина он не был причастен ни сном ни духом. Это была собственная инициатива конструктора. Письмо это Качуров, разумеется, видел. Это был классический донос, где поименно перечислялись все виновные в том, что амфибия ГАЗ-011 до сих пор не была запущена в серию, в том числе министр автотракторной промышленности Хламов, его заместитель Гарбузов и даже заслуженный герой Великой Отечественной, начальник инженерных войск маршал Воробьев. На Липгарте делался особый акцент. И даже конструкторы НАМИ, получившие за амфибию Сталинскую премию, обвинялись во всех мыслимых грехах. Короче, размахнулся Лещук от души, зацепив очень многих людей в разных ведомствах, и последствия у этого письма могли быть какие угодно – разгром ЗИСа двухлетней давности был в памяти у всех. Но то, что донос Лещука «расписали» на Президиум Совмина, свидетельствовало о том, что на этот раз крови никто не жаждет. Предстоял именно «деловой» разбор сугубо профессиональной, внутриведомственной ситуации. После него ничего по-настоящему серьезного, наподобие расстрела или тюремного заключения, Липгарту грозить не могло.

Но все-таки Качурову было неприятно. Он сам не мог до конца понять причину этого чувства, ведь никакой симпатии к Липгарту он не испытывал. Но что-то подсказывало ему, что уже хватит. Полгода назад Липгарта уже низвергли с высот по приказу Хламова, и теперь он был просто замом у своего бывшего подчиненного. Для специалиста такого уровня, как Липгарт, – должность унизительно небольшая. Это, примерно, как если командующего дивизией поставить на полк. Очевидно, что после разбирательств Липгарт будет спущен еще ниже, куда – Бог весть. Так стоит ли добивать падшего? Тем более что теперь это даже не его инициатива, а месть злобного гнома? Как же непросто решать судьбу человека…

Но проблема была в том, что теперь дело уже ни от кого не зависело. Его вели уже не люди, его вела Бумага. Могущественная, безликая Бумага, странствовавшая по инстанциям и обраставшая подписями, печатями и резолюциями. Именно Бумаге было подчинено сейчас внимание всех этих немолодых заслуженных деятелей с утомленными лицами, сидевших в этот солнечный апрельский день в светлом зале. И он, Качуров, тоже должен был до конца выполнить свою роль – вне зависимости своих желаний или нежеланий…

– Ну что же, товарищи, задача обозначена, – перекладывая на столе бумаги, размеренно произнес Булганин. – Слово имеет товарищ Качуров.

Качуров поднялся.

– Товарищи, перед нами сегодня стоит достаточно широкая проблема, ее суть уже

Он извлек из папки цветное изображение дворянского герба и продемонстрировал окружающим.

– Что это? – недоуменно высказал общее мнение Булганин.

– Герб. Дворянский герб рода Липгартов. Точнее, фон Липгартов. Андрей Александрович Липгарт на самом деле Андрей Арвидович. Его отец Арвид-Эдуард Адальбертович фон Липгарт, кстати, офицер царской армии, сменил себе имя в 1914 году.

Качуров знал: то, что он говорит, действительности не соответствует. Никакие Липгарты не «фоны» и не дворяне, а потомственные почетные граждане. Разница значительная. Но дворянский род фон Липгартов тоже существовал. И присутствующие в таких нюансах разбираться не станут. А имя его отец действительно сменил, это правда. Когда началась антинемецкая кампания в России…

– Мать Липгарта, урожденная Пельтцер – дочь московского суконного фабриканта Арманда Пельтцера, – продолжил он.

– Пельтцер? – поднял брови Берия. – Артистка Пельтцер кем ему приходится?

Вопрос был неожиданным, но Качуров не сплоховал. Готовился и к этому.

– Татьяна Пельтцер доводится Липгарту четвероюродной племянницей. Ее отец и Липгарт – троюродные братья.

Присутствующие начали тихо переговариваться.

Качуров продолжал:

– Итак, потомственный дворянин, выходец из среды крупной буржуазии немец Липгарт в 31-м году вычищен из института НАМИ. Ему предлагает перейти на завод ГАЗ директор Дьяконов, расстрелянный как враг народа в 37-м. Кстати, женат Липгарт на дочери расстрелянного священника. Также расстреляны его брат и троюродный брат. А дочь этого троюродного брата Липгарт несколько лет назад взял к себе в семью. Несмотря на ее статус ссыльной. Самого Липгарта в 41-м тоже должны были выслать из Горького как немца. Но бывший директор ГАЗа Лоскутов покрывает Липгарта.

Члены Президиума снова обменялись негромкими фразами. Берия с непроницаемым лицом помечал что-то в блокноте.

– В 1934 году Липгарт был в командировке в фашистской Германии и фашистской Италии. И дважды – в США. Командировки продолжительные, по полгода. С кем он там контактировал, какие давал обязательства – мы не знаем. Зато знаем, что Липгарт до сих пор состоит в Обществе американских автомобильных инженеров SAE, что позволяет ему получать из Америки автомобильную прессу. А может, и не только прессу. И, кстати, о машинах Липгарта эта пресса пишет в восторженных тонах.

Очки Берия сверкнули холодным, режущим блеском. Он обменялся взглядом с Булганиным.

– В 43-м году Липгарт без всякого заказа сверху берется разрабатывать новую легковую машину. Она хорошо известна нам всем как «Победа». Но кто ее конструировал? Липгарт, Кригер, Вассерман… Художник Вениамин Самойлов, рисовавший кузов машины, покончил с собой на следующий день после взятия Берлина. Кузовщик Александр Кириллов пятнадцать лет прожил в США. А на новом проекте «Звезда» у Липгарта работает англичанин Боттинг. По-моему, это уже просто издевательство! Чтобы конструктором советской машины был англичанин?

Качуров сделал паузу, набрал воздуха в легкие, обвел присутствующих взглядом. Неуверенность, одолевавшая его накануне доклада, исчезла без следа, он сам получал удовольствие от того, что рассказывал. И слушали его хорошо, внимательно. Он даже усмехнулся. Еще бы слушали невнимательно. Факты Лещук накопал отличные, жирные факты. Отличный болван. Очень полезный…

– В работе Липгарт щеголяет подчеркнутым демократизмом, у него даже нет отдельного кабинета. Он не стесняется учинять разносы сотрудникам при всех. Даже когда вся страна заслуженно критиковала его «Победу», он писал статьи о том, какой это прекрасный автомобиль. А вот молодым талантам ходу не давал. Яркий пример – товарищ Лещук, который смог получить свой проект на заводе только спустя несколько лет усиленных просьб. И то Липгарт фактически загубил его работу. А сейчас он намеренно затягивает запуск амфибии ГАЗ-011 в серию.

– Вы еще долго? – бегло взглянув на часы, поинтересовался Булганин.

– Я заканчиваю, товарищ Булганин. Обласканный сверх меры, награжденный пятью Сталинскими премиями Липгарт безусловно зазнался и зарвался, проявил себя грубым и нечутким руководителем. О его происхождении я уже говорил. И думается, далеко не случайно все эти годы он уклонялся от вступления в ряды ВКП(б)… – Качуров сделал паузу. – Товарищи, я долгое время наблюдал за деятельностью Липгарта и, поверьте, собрать эти данные было непросто. Но я надеюсь, что Президиум Совмина оценит мой труд и сделает надлежащие выводы по Липгарту и липгартовщине. Материалы при необходимости я готов передать министру госбезопасности товарищу Игнатьеву. У меня все, спасибо за внимание.

Качуров опустился на место, вытирая выступивший на лбу пот. Председательствующий кивнул ему:

– Спасибо, товарищ Качуров. Сейчас, думаю, время услышать товарища Лещука. Пригласите его, пожалуйста.

Стоявший у стены офицер вышел и через несколько секунд вернулся в сопровождении высокого, худощавого человека в очках и дешевом темном костюме, с нервными и суетливыми движениями. Быстро окинув взглядом присутствующих, которых он раньше видел только на портретах, Лещук машинально ухватился за спинку стула. Члены совещания смотрели на него равнодушно. Пожалуй, только в холодных, немигающих глазах Берии можно было прочесть некоторый интерес к человеку, столь смело замахнувшемуся на начальство…

– Товарищ Лещук, вы подтверждаете факты, указанные в вашем письме? – осведомился Булганин.

– Подтверждаю, – с трудом пролепетал Лещук. Булганин кивнул и обвел присутствующих глазами:

– Ну что же, товарищи, ситуация понятна. В ближайшее время по ней будет принято решение. Присутствующие свободны, прошу задержаться товарищей Берию, Маленкова, Кагановича и Сабурова.

Члены совещания встали и, переговариваясь, вышли. Растерянно попятился к двери и Лещук. Названные Булганиным остались и подошли к нему.

– Ну что скажете? – утомленно поинтересовался он, ослабляя галстук.

– По-моему, очевидно, что Качуров и Лещук просто сводят какие-то личные счеты с Липгартом, – не скрывая возмущения, проговорил Сабуров. – У человека пять Сталинских премий, столько ни у одного автоконструктора нет. Выходит, зря давали? «Немец Липгарт»… – передразнил он Качурова. – Да мы на самоходках этого немца в сорок пятом в Берлин въехали!

– Не знаю, не знаю… – покачал головой Берия. – Факты серьезные.

Маленков отошел к окну, отодвинул портьеру и смотрел вниз, на улицу.

– А по-моему, здесь все хороши, – проговорил Каганович. – И НАМИ, и Минавтопром, и военные, и Лещук этот…

– Идите сюда, товарищи, – негромко позвал Маленков, продолжая смотреть в окно.

Присутствующие недоуменно переглянулись, но подошли. Маленков указал вниз, на улицу:

– Правда, красноречивая картина?

Из окна хорошо просматривался подъезд здания, где проходило совещание. Там стояли автомобили – черные, как жуки, сверкающие ЗИМы и разноцветные «Победы». Водители некоторых из них включали фары, заводили двигатели. Хлопали дверцы. Участники совещания усаживались в машины, некоторые стояли рядом с ними и переговаривались.

– И что? –

– Да то, что все это – машины Липгарта, – отозвался Маленков.

Глава 49

Приговор

Москва, Кремль, 16 мая 1952 года

Большой «предбанник» кабинета первого заместителя Председателя Совета министров был пуст, если не считать молчаливого чиновника с незапоминающимся лицом, работавшего с бумагами за обширным столом. Выкрашенные в стандартный темно-зеленый цвет стены, стандартный портрет Сталина в маршальской форме. Несмотря на то, что за окном сиял майский день, в комнате было холодно. И, несмотря на то, что Андрей Александрович был смелым человеком, сейчас ему было попросту страшно.

На своем веку он не раз близко видел членов правительства и общался с ними. Некоторых даже возил за рулем. Но никто и никогда не вызывал Липгарта с завода напрямую в Кремль. В этом просто не было необходимости: для контактов такого уровня существовал наркомат, потом – министерство. Для чего он мог понадобиться Булганину, Главный не мог себе даже представить. Все мыслимые варианты, которые только пришли в голову, пока он гнал «Победу» из Горького в Москву, его не устроили. В том числе и такой смешной, как вопрос по поводу эксплуатации «Победы» – Липгарт знал, что лично за Булганиным закреплена одна такая машина…

Ну что же, оставалось только смирять дыхание и сердцебиение. Совсем скоро все выяснится. Совсем скоро.

Сидя на жестком неудобном стуле, он вспоминал свою первую встречу с Булганиным. Это было в 1933-м, и Булганин был тогда председателем исполкома Моссовета, считай – мэром Москвы. Они с первым секретарем Московского горкома Хрущевым только что вернулись из Англии, где впервые в жизни увидели троллейбусы, и возбужденно требовали от Липгарта, еще работавшего в НАТИ, немедленно заняться разработкой троллейбуса для столицы. Закончилось все это созданием первого советского троллейбуса ЛК, который уже в ноябре 1933-го вышел на городские линии. Не будь этой встречи, и как знать, ездили бы сейчас по нашим улицам троллейбусы или нет. Но помнил ли Булганин эту давнишнюю встречу – неизвестно…

На столе чиновника брякнул телефон. Он снял трубку и, выслушав, коротко пригласил Липгарта зайти.

– Товарищ Булганин, заместитель главного конструктора Горьковского автозавода Липгарт, – проговорил Андрей Александрович, глядя на сидевшего за столом хозяина кабинета.

Булганин кивнул и, не приглашая сесть, сухо произнес:

– Я вызвал вас, чтобы объявить постановление правительства в связи с письмом конструктора Лещука, и указать на ваши неправильные действия, вскрытые им. Но для начала хотелось бы услышать ваши объяснения.

Липгарт с трудом перевел дыхание. Удар был слишком внезапным, ничего подобного он не ожидал. Какое письмо? Какие «неправильные действия» вскрыл Лещук? И по следам письма уже принято не что-нибудь, а постановление правительства? Лещук. Мерзкий, мелкий подонок. Все это пронеслось в голове каким-то отчаянным, диким вихрем и куда-то умчалось.

– Я впервые слышу о письме Лещука, – стараясь говорить твердо, произнес он, – а поэтому не знаю, о каких моих неправильных действиях идет речь. Объяснения я, разумеется, дал бы, но сейчас просто не понимаю, что конкретно мне ставится в вину.

Булганин помолчал. Со своими аккуратными седыми усами и бородкой, одетый в темный костюм, он напоминал Липгарту какого-то старорежимного прокурора из фильма.

– Обвинений вам предъявлено много, – так же сухо произнес он. – Но главное – это предпочтение личных интересов интересам государства.

Кровь бросилась в голову Главного. Он непроизвольно шагнул вперед, так что Булганин даже слегка отшатнулся за столом.

– Вся моя 27-летняя работа после окончания вуза и 18-летняя деятельность как главного конструктора Горьковского автозавода противоречат этому положению, – неожиданно охрипшим голосом проговорил Андрей Александрович. – В моей жизни я не вижу элементов карьеризма, основой которого являются: работать там, где выгодно, работать так, как выгодно и работать на одном месте столько, сколько выгодно. Карьеристы в первую очередь заботятся о себе и себя жалеют. Как я жалел себя, видно хотя бы из того, что с 1940 по 1949 год включительно я не бывал в отпуске. При решении технических вопросов я всегда действовал смело, проводя определенные технические идеи в жизнь, а не шел по пути наименьшего сопротивления и не искал решений, обеспечивающих мое спокойствие и безопасность. Вопрос о том, выгодно ли мне или не выгодно то или иное предложение, никогда у меня не возникал…

Булганин нетерпеливо поднял брови, но Липгарт продолжил:

– За последние десять лет я получил пять Сталинских премий, общей суммой свыше 250 тысяч рублей. Я не построил себе дачу, не купил автомобиль, не накупил дорогих вещей себе и жене. Я не пью, не курю, – и у меня от этих денег осталось меньше десятой части. Разве так действуют люди, ставящие свои личные интересы на первый план? Эта огромная сумма была постепенно истрачена на содержание семьи. Мое единственное богатство – четверо детей, которых я, в конечном счете, ращу для Советского государства. Я беспартийный, но дети мои комсомольцы. Детей я воспитываю в строгом уважении к труду. Единственной личной слабостью является увлечение садом при доме, в котором я живу. Единственной роскошью, которую я себе позволял, является просторная квартира в отдельном доме поселкового типа. В остальном мой быт и быт моей семьи мало чем отличался от быта большинства инженерно-технических работников завода. Я был всегда и остаюсь честным советским гражданином, патриотом своей Родины…

Булганин встал и коротко, раздраженно пристукнул пальцами по поверхности стола. Андрей Александрович тяжело дышал. Ко лбу прилипла прядь волос, по вискам струились ниточки пота.

– Постановлением правительства вы отстраняетесь от занимаемой должности и переводитесь на Уральский автозавод имени Сталина на должность ведущего конструктора, – пряча глаза, проговорил Булганин.

На какой-то миг Липгарту показалось, что все это происходит не с ним. Что он делает здесь, в этом кабинете? И почему перед ним стоит первый заместитель Совета министров, Маршал Советского Союза, правда, в штатском? Почему его переводят на УралЗИС? Что он будет там делать? Булганин снова смотрел на него – уже вопросительно-недоуменно.

– Вам что-то неясно?

– Могу я хотя бы ознакомиться с тем письмом, на основании которого принято это решение?

– Заберите копию у секретаря.

* * *

Раскручивалась перед глазами привычная, чуть всхолмленная лента дороги Москва – Горький. Сколько раз он ездил по этому маршруту за эти девятнадцать лет? Уже и не вспомнить. Мотался и один, и с коллегами, и с женой, и со Славкой, тот любил стоять, держась за спинку переднего сиденья, и недавно возил Алю – тайно, покидать Горький ей не разрешалось – в Большой театр.

Руки сжимали тонкий, удобный обод руля машины. Мотор «Победы» ревел мощно

Ведя машину, он время от времени скашивал глаза на лежавшее на переднем сиденье письмо, которое ему передал секретарь Булганина. Он прочел его за рулем, немного отъехав от Красной площади. Свернул с улицы Горького в первый же попавшийся переулок, остановился у тротуара и прочел. Это было так называемое первое чтение, так он всегда знакомился с объемистыми, сложными документами: схватить самую суть. Потом будет «второе чтение», внимательное, с цветным карандашом в руках.

На своем веку Липгарт видел много разных людей. Умных и глупых, податливых и своевольных, слепо исполнявших чужую волю и перевших наперекор судьбе. Постепенно он сформировал круг человеческих качеств, которыми он восхищался, недостатков, которые терпел, и пороков, которые ненавидел. К последним относились подлость и низость.

Да, человек может быть грубым, недалеким и нетерпимым, но при этом идти на врагов с открытым забралом, идти до конца. А вот когда человек топит других посредством обстоятельных бумаг… Он снова взглянул на письмо Лещука, и его передернуло от омерзения, словно его писал таракан.

Действительно, ситуация с этими дурацкими амфибиями вышла крайне запутанной. На заводе никто намеренно не «топил» НАМИ-011, напротив, лещуковская группа, в которой были и вполне вменяемые люди, изо всех сил пыталась улучшить эту машину. И это удалось, комиссия Военного министерства ее приняла. Но теперь уже Веденяпин с Косткиным прилагали все усилия для того, чтобы оттянуть запуск ненужной им амфибии в серию. Закончилось тем, что Лещуку объявили выговор и вообще отстранили от проекта. Вот человек и впал в бешенство. И решил добиваться правды так, как счел правильным…

«А может быть, я сам виноват? – всплыла в голове очень спокойная и холодная мысль. – Зачем было его обнадеживать? Давать второй шанс, о котором просил добряк Кригер? Ведь все было ясно с самого начала. А человек возомнил о себе Бог весть что и пошел вразнос. Самое страшное – ярость бездарности. Потому что в его поражении всегда виноваты талантливые».

Снова вспомнилось уставшее, чуть брезгливое лицо Булганина, его слова: «Предпочтение личных интересов интересам государства». Бред, абсурд! И однако же этот абсурд почему-то был принят во внимание, а его гневное объяснение – нет. Решено и подписано, конструктором на УралЗИС. Конечно, он солдат советской индустрии и выполнит любой приказ партии и правительства. Но, пожалуй, впервые в жизни он столкнулся с холодным, равнодушным скрежетом государственной машины, которая два года назад перемолола руководство ЗИСа, а теперь доехала до его собственной судьбы.

Он повернул руль левее, прибавил газу. «Победа», натужно ревя, обошла лобастый желто-красный ЗИСовский автобус, и снова вильнула вправо. С каждым километром он приближался к городу, где прошла, считай, половина жизни. И сегодня впервые он думал об этом с горечью. Предстояло прощание с ГАЗом, с заводом, без которого он уже не представлял себя.

Глава 50

«Что касается ГАЗа…»

Горьковский автозавод, 18 мая 1952 года

Пока охранник тщательно проверял пропуск у водителя, все-таки режимный объект, и пока «Победа» катила по заводской территории, Качуров с любопытством поглядывал вокруг. Кажется, совсем недавно он бродил по испепеленному пространству, где не было ни одного живого места! Но нет, прошло уже девять лет с тех пор. И завод даже внешне не напоминал себя прежнего: новые корпуса, цеха без малейших следов разрушений, новенькие спецовки на рабочих. Мимо то и дело проезжал внутризаводской транспорт – новенькие ГАЗы-51, автобусы на его базе. Из репродуктора на столбе разливалась распевная мелодия недавно, в 1949-м, сочиненной, но уже успевшей полюбиться всем в Горьком «Сормовской лирической».

Огромный организм пульсировал, жил, трудился, с его конвейера ежеминутно сходили машины, которые можно было встретить потом по всему миру. И только он, человек в черном костюме, который покачивался сейчас на заднем сиденье синей «Победы», знал о том, что прежняя жизнь этого организма уже закончилась. Нет, ничего катастрофического, конечно, не произошло, завод продолжит работу и будет выпускать ту же продукцию. Но целая эпоха в жизни ГАЗа завершилась точно.

Скрипнув тормозами, «Победа» остановилась у входа в заводоуправление. Выходя из машины, Качуров усмехнулся. Да, именно с разговора об этой, еще не существующей машине все началось девять лет назад. И вот девять лет спустя именно «Победа» доставила его, Качурова, на окончательную расправу с ее создателем.

Нет, в душе он вовсе не желал этой самой расправы. Но сейчас он выступал уже не от своего имени. Просто вестник, который сообщит новости. В конце концов, решение принимал вовсе не он, и его совесть, считай, чиста. К тому же Липгарта уже поставил в известность лично Булганин, что было, в общем, косвенным знаком уважения – далеко не каждому о его служебном понижении сообщает первый заместитель Председателя Совмина СССР в маршальском звании.

На крыльце заводоуправления Качурова встречали. Нет, не директор и не главный инженер – их на заводе не было, встретил парторг. Качуров обратил внимание, как много на подоконниках амариллисов – словно на цветочной выставке.

– Да это у нас Липгарт… – усмехнулся парторг, не то одобряя, не то осуждая.

Пока шли длинным коридором, то и дело опережали взволнованно гудящие группки людей: инженеров, конструкторов, рабочих. Все направлялись к залу для совещаний, где и должно было состояться главное действо. Никакой радости не лицах людей не наблюдалось: что произошло с ЗИСом два года назад, все помнили хорошо.

Войдя в зал, Качуров сразу же взглянул на кресла первого ряда. Да, все нужные лица там уже присутствовали. От сияющей, самодовольной физиономии Лещука на мгновение чуть не затошнило. Конечно, он уже заранее обо всем знал. Качуров перевел взгляд левее. Липгарт сидел на отшибе, отдельно от прочих. Пустоту, окружавшую его, можно было воспринимать и как уважительное нежелание коллег навязываться, и как грозный символ немилости, сгустившейся над и без того лишенным былого величия Главным. «Впрочем, полгода он уже никакой не Главный, – подумал Качуров. – А два дня как уже и не заместитель Главного. И эти пять медалей лауреата Сталинской премии, орденские планки на пиджаке не спасли и не защитили его».

Поздоровавшись с некоторыми из присутствовавших, Качуров поднялся

– Товарищи, разрешите ознакомить вас с постановлением Совета Министров СССР номер 2286-866сс от 15 мая этого года, – размеренным голосом начал Качуров и зачитал по бумаге: – По вине Министерства автотракторной промышленности (товарищей Хламова и Гарбузова) плавающий автомобиль, разработанный НАМИ, был передан в 1950 году для производства ГАЗу с наличием серьезных недостатков и без отработанной технической документации. По вине товарища Хламова и Военного министерства СССР (товарищей Богданова, Галицкого и Дацюка) конструкторы НАМИ товарищи Шишкин, Архаров, Горюнов, Карпухин, Лобунский и Петров неправильно получили Сталинскую премию 3-й степени за недоработанную конструкцию плавающего автомобиля.

По залу, в начале речи сидевшему в напряженном молчании, побежало легкое волнение.

– Прошу тишины, товарищи! Допустившие данную ситуацию лица понесли следующие наказания. Конструкторы НАМИ лишаются Сталинской премии. Начальник инженерных войск Маршал инженерных войск Воробьев переводится в один из внутренних военных округов. Заместитель министра автотракторной промышленности Гарбузов назначается главным инженером Харьковского тракторного завода.

Качуров перевел дыхание. Да, от души размахнулся Лещук. Карьера заслуженного маршала Воробьева, почти всю войну командовавшего инженерными войсками, поломана безвозвратно: Киев не Москва. Для замминистра Гарбузова новая должность тоже падение с высот. Но они хотя бы живы. А вот один из лишенных Сталинской премии людей покончил с собой. Повесился в номере заводской гостиницы «Волна», не снес позора. Шуметь об этом, конечно, никто не станет, но ведь факт остается фактом. Письмо Лещука убило человека. А этот мерзавец сидит сияет. Радуется… Качуров с трудом заставил себя снова сосредоточиться на докладе.

– А теперь то, что касается ГАЗа…

Зал снова замер. Люди невольно поглядывали на сидевшего в первом ряду Липгарта, но его лицо было невозмутимо.

– Директор завода Веденяпин переводится на должность начальника моторного цеха на Ярославский автозавод, – произнес Качуров. – Главный конструктор Косткин переводится на должность инженера на Минский автозавод. Заместитель главного конструктора Липгарт переводится на должность ведущего конструктора на Уральский автозавод имени Сталина.

В зале повисла мертвая тишина. Люди ошеломленно переглядывались. Через какую-то секунду в зале началось волнение, начал нарастать шум. Раздались отдельные возмущенные возгласы: «Несправедливо!», «Что же это такое, товарищи?»

Качуров не верил своим ушам. Он присутствовал на многих собраниях, где рассыпались в прах громкие карьеры и рушились с пьедесталов кумиры. Но никогда, нигде присутствовавшие при этом люди не выражали своего возмущения и не смели кричать «Несправедливо!» Все были приучены еще довоенным временем: высунешься – погибнешь. Или, как минимум, пострадаешь. А здесь, выходит, не боятся?

– Тише, товарищи! – повысил голос Качуров. – Веденяпин и Косткин сейчас в командировках, приказ доведен до них по телефону. Товарищ Липгарт… сожалею, но увы.

Он впервые за это время взглянул на Липгарта. Тот не отвел глаз. И ни один мускул не дрогнул на лице кряжистого, крепко сбитого человека, на пиджаке которого поблескивали пять золотых медалей лауреата Сталинской премии.

А зал продолжал бурлить. Отдельные голоса выбулькивали из него, словно брызги из кипящего супа. Преодолевать недобрый напор людей становилось все сложнее, но процедура еще не была окончена.

– Товарищи, тише! Я прошу тишины! – почти крикнул Качуров. – И позвольте представить вам новое руководство вашего завода. Новый директор – товарищ Лисняк, до этого руководивший Харьковским тракторным заводом, а еще ранее работавший на ЗИСе. Новый главный конструктор товарищ Борисов, ранее работал на Московском заводе малолитражных автомобилей, а с недавних пор трудился на ГАЗе… И новый заместитель главного конструктора товарищ Лещук, которого вы все хорошо знаете. Прошу вас в президиум, товарищи. Поприветствуем!

Качуров начал аплодировать, но никто его не поддержал. Зал бурлил, в задних рядах раздался даже чей-то одинокий свист.

До этого момента тихо сидевшие в первом ряду Павел Яковлевич Лисняк и Николай Иванович Борисов поднялись со своих мест и, заметно смущаясь, направились к президиуму. Поднялся и Лещук, но, в отличие от Лисняка и Борисова, его лицо излучало неподдельное счастье.

Шум в зале нарастал. Качуров торопливо сгреб свои бумаги в папку, запихнул ее в портфель и, бодро бросив новому директорату «Желаю вам плодотворной работы, товарищи!», сошел с трибуны и направился к выходу.

В середине зала поднялся инженер и громко обратился в президиум:

– Товарищ директор, разрешите? Инженер-конструктор Стрельников Андрей Кузьмич. От имени коллектива…

Только что занявший место в президиуме Лисняк растерянно развел руками:

– Да… пожалуйста!

Стрельников обернулся к залу, поднял руку. Гул понемногу стих. Спешивший к выходу Качуров остановился – такого поворота он не ожидал. Тем более Стрельников – майор в отставке, боевой офицер, мало ли что может ляпнуть…

– Товарищи! – прерывающимся от волнения голосом заговорил Стрельников. – Мы только что услышали очень важную для нас новость. И сейчас я хочу сказать от всего коллектива ГАЗа спасибо замечательному учителю, наставнику, который вырастил нас всех, великому конструктору автомобилей, Человеку с большой буквы – Андрею Александровичу Липгарту! Спасибо ему за все, что он сделал для завода за эти восемнадцать лет!

Первой из глубины зала показалась высокая, носатая фигура Юрия Сорочкина. Глядя на Липгарта, он начал медленно аплодировать. И мгновенно, сразу к нему присоединились другие. Зал встал, и овация покатилась рекой, рухнула водопадом.

Люди отбивали ладони, стояли с растроганными лицами, кое-кто вытирал глаза. Хлопали инженеры, седые рабочие, молодежь, те, кто начинал с Липгартом в 30-х и те, кто пришел на завод месяц назад. Яростно отбивали ладони Джон Боттинг, Александр Просвирнин, Григорий Вассерман. От души аплодировал Ратаенко. Хлопал молодой дизайнер Лев Еремеев, уже создавший облик ЗИМа и еще не знавший о ждавших его впереди свершениях – ГАЗ-21 «Волга», «Москвич-402», ГАЗ-13 «Чайка», ЗИЛ-111, ГАЗ-53, ГАЗ-66, – и хлопал молодой конструктор Александр Невзоров, в будущем автор двух «Волг», ГАЗ-21 и ГАЗ-24. Хлопали будущий главный конструктор ВАЗа Владимир Соловьев и его будущий заместитель Борис Поспелов…

Липгарт стоял, обернувшись к залу, и взволнованно смотрел на чествующих его коллег. Тех, кто прошел с ним огонь и воду, тех, кто приветствовал его даже сейчас – в момент его публичного развенчивания и шельмования. В зале уже не было многих из тех, кто вместе с ним конструировал «Победу». Не было Кирсанова, с 1944 года работавшего на МЗМА, в Москве. Не было Кригера, с 1948 года работавшего на КАЗе, в Кутаиси. Не было Кириллова, с 1951 года работавшего на УльЗИСе, в Ульяновске… Но, глядя сейчас на зал, он видел и их – тех, с кем создавал главный автомобиль своей жизни.

Остановившийся

Качуров хотел было покровительственно усмехнуться этому новоиспеченному инженеру завода УралЗИС. Мол, собирай чемодан, скоро тебе предстоит переезд в солнечный Миасс. Может, там, у черта на куличках, на должности, которую занимают недавние выпускники институтов, ты поймешь, чего стоит на самом деле и твой гонор, и твоя заносчивость, и твоя раздутая слава…

Хотел усмехнуться… и не смог. Тут же устыдился своих глупых, жестоких, мстительных мыслей. Поспешно отвел взгляд и вышел из зала.

В президиуме между тем переглянулись, поднялись и тоже начали аплодировать Лисняк и Борисов.

Оставался сидеть только один человек – Лещук. Он растерянно и зло озирался, и щеки его полыхали от возмущения.

Глава 51

Улыбка победителя

Миасс – Москва, 1952–53 годы

Неожиданный и унизительный перевод Андрея Александровича из Горького в Миасс (он прибыл туда 26 мая 1952-го, за девять дней до своего пятидесятичетырехлетия) был расценен всеми, кто его знал, как предвестие будущего ареста. Сколько было таких примеров, когда известного, уважаемого человека публично и намеренно переводили на такую работу, которая была для него заведомо мелка либо полностью незнакома! А потом – через неделю, месяц, полгода – следовали арест, тюрьма и гибель.

Анна Панкратьевна с детьми и Алей задержалась в доме в Приокском Поселке до конце лета 1952-го. Затем семья с помощью заводчан (вещей накопилось много, все-таки прожили в доме четырнадцать лет) перебралась в Москву, в коммуналку в Дурасовском переулке, 7, квартира 3. Туда – потому что формально именно там Анна Панкратьевна была прописана все годы своей жизни в Горьком, там жила старшая сестра Липгарта Татьяна и его старшие дети, после войны начавшие учебу в Москве (Ростислав пошел по стопам отца – успел в 1952-м окончить МВТУ и распределиться на Московский завод малолитражных автомобилей). Устроились в полутора проходных комнатах, деля их с соседкой Кларой Абрамовной, жили и со страхом ждали любой весточки из далекого Миасса. Миасс! Даже само это слово казалось в доме зловещим, вызывающим ассоциации с каким-то злобным драконом. А каждая встреченная на улице «Победа», ЗИМ или ГАЗ-51 болезненно задевали сердце, ведь муж и отец, давший жизнь этим привычным уже для всех машинам, был далеко-далеко.

Ничего хорошего не ждал для себя и сам Липгарт. За годы работы в автопроме он привык к тому, что это не работа, это – Служение, а для служащих ссылки не бывает, бывает перемена места Служения. Что, офицеры, несущие службу не в Москве, а на Камчатке, – они в ссылке? Но в то же время насколько гадко, очевидно все это было. Перевели его на самый отдаленный от центра советский автозавод, Урал-ЗИС, и ведь не директором, не главным конструктором – нет, на должность ведущего конструктора, без подчиненных, без своего коллектива, считай, что рядовым. Возможности и масштабы по сравнению с прежним местом работы несопоставимые.

УралЗИС создавался как моторный завод, чья продукция шла в том числе и на ГАЗ – именно миасские коробки передач стояли во время войны на танках Т-70 и самоходках СУ-76. С февраля 43-го автомоторный завод стал Миасским автомобильным, с апреля 44-го – Уральским автомобильным. Его первым директором и фактически отцом стал Григорий Сергеевич Хламов. Восьмого июля того же года с конвейера сошла первая машина – упрощенная трехтонка ЗИС-5. После войны выпуск этого надежного, простого и всеми любимого, но безнадежно устаревшего грузовика продолжался. Сам завод находился на отшибе, в двенадцати километрах от города Миасс, а заводской поселок представлял собой несколько десятков построенных пленными немцами двух- и трехэтажных домов. Рабочие добирались из города на завод по особой железнодорожной ветке. Еще одна шестикилометровая узкоколейка вела от станции Миасс прямо к заводской проходной.

Рабочее место комфортом не отличалось – отдел главного конструктора (так с ноября 1951-го назывался КЭО) УралЗИСа размещался прямо в моторном цеху, а крохотный кабинетик был только у главного конструктора, Святослава Анатольевича Курова. Правда, спартанский быт целиком искупался теплым, душевным отношением уральцев. Миасские коллеги прекрасно понимали, кого именно судьба забросила к ним в коллектив, и были счастливы пообщаться с живым классиком, поучиться у него, относились с сочувствием, почтением и пониманием. Самый теплый прием оказал и директор завода, Александр Константинович Рухадзе, в 1932-43 годах работавший на ГАЗе (его последней должностью там было начальство над механическим цехом) и прекрасно знавший Липгарта.

Да и сам он по врожденной неспособности относиться к делу спустя рукава добросовестно и качественно выполнял все, что ему поручали, щедро делился опытом и советами, особенно с молодым, талантливым первым заместителем главного конструктора Анатолием Ивановичем Титковым. Уже много позже, в XXI столетии, появится в Интернете байка о том, что якобы Титков, заметив, что Липгарт не работает, пренебрежительно поинтересовался: «А что этот старик ничего не делает?» – «Это же Липгарт!» – пояснят ему. – «А мне все равно, пусть работает», – якобы заявит Титков.

К реальности это никакого отношения не имеет: во-первых, Титков познакомился с Липгартом еще на ГАЗе – в начале 1952-го приезжал туда в командировку, – а во-вторых, относился к нему с глубоким уважением, как к Учителю. Вместе они работали над новым грузовиком УралЗИС-353, который должен был сменить вконец устаревшую трехтонку, и именно благодаря Липгарту на этой машине появилась ГАЗовская по происхождению кабина (в серию этот грузовик пошел в 1958-м уже как УралЗИС-355М, выпускался семь лет и оставил по себе у водителей самую добрую память; внешне он знаком каждому, кто видел фильм «Джентльмены удачи» – именно на такой машине совершают «побег» из колонии герои картины). И все-таки, просыпаясь каждое утро в казенной квартире далекого уральского города, Андрей Александрович не мог не понимать: его прежняя жизнь закончилась безвозвратно.

Восьмого июня 1952-го, через четыре дня после дня рождения, еще толком не обжившись в Миассе, он даже написал большое письмо Сталину. Подробно доказывал несостоятельность обвинений Лещука и в финале просил:

«Очень прошу Вас, Иосиф Виссарионович, поручить кому-либо объяснить мне, в чем же дело, для того, чтобы я своих ошибок больше не повторял.

У меня очень большой опыт конструкторской работы, хотя только по автомобилям одного завода; я обладаю хорошими знаниями в области техники, и у меня еще много энергии и желания работать, несмотря на то, что я уже далеко не молод (54 года).

Я беспартийный – это моя старая ошибка. Мне давно надо было ее признать и попытаться исправить. К моему

Все же я убежден, что могу еще плодотворно работать и приносить пользу своей Великой Родине. Конечно, работать и приносить пользу можно везде и на всякой работе, но масштаб пользы будет весьма различным. Хочется последний десяток лет поработать во всю оставшуюся силу и чувствовать при этом, что я полноценный, верный советский гражданин, преданный Родине и Вам».

Но, поразмыслив, отсылать не стал. Никто так и не объяснил ему, в чем же состояли его «ошибки» и по чьей милости он оказался в Миассе.

Надежду дарили служебные вызовы в Москву – то в НАМИ, то в перебравшийся в 1952-м на Кузнецкий Мост Минавтопром, то в академию артиллерийских наук, член-корреспондентом которой он был с 1947-го. Звали на консультации, советовались. Каждая такая поездка (всего их было восемь) дарила радость недолгого свидания с семьей, с родным городом. И окрыляла – значит, его мнением дорожат, о нем помнят. Но в то же время каждый раз, отправляясь по такому вызову в Москву, подспудно тревожился: могли ведь вызвать под таким предлогом и «с концами». И как же больно было каждый раз снова прощаться со столичными коллегами, просившими «держаться», «не сдаваться», со знакомым по юности домом в Дурасовском переулке, с Анной Панкратьевной и детьми, которые изо всех сил пытались не плакать – а вдруг видят своего в последний раз?

Все изменилось резко и в один момент, 5 марта 1953-го. Умер Сталин. И хотя внешне в стране все осталось почти по-прежнему – портреты вождя продолжали висеть везде, а памятники ему стоять повсюду, – но изменился сам воздух, ощущение времени. Появилась надежда на новое, лучшее будущее.

Во время одного из приездов в Москву директор НАМИ неожиданно попросил Андрея Александровича составить записку с обзором состояния конструкторского дела в автопромышленности. Он удивился, но подготовил такой документ. Как всегда, обстоятельный, резкий по тону и нелицеприятный. Закончил работу 4 мая и отослал в Москву.

А потом, 12 июня, через неделю после его 55-летия, в обычную пятницу, раздался телефонный звонок.

…Телефон трещал за стеклянной перегородкой, где сидел начальник смены. Звонок был длинный, непрерывный – междугородняя связь. С других заводов в Миасс звонили нередко, и начальник смены не особенно удивился.

– Моторный, слушаю вас, – произнес он в трубку. – Москва? Д-да, товарищ первый заместитель… Здравствуйте… Липгарта? Да, одну минуту.

Он высунулся в общий зал, где работали конструкторы, и окликнул:

– Андрей Александрович, вас первый замминистра! Лично…

Головы присутствующих повернулись к Липгарту. Он медленно вышел из-за кульмана и, подойдя к конторке, взял трубку.

– Липгарт у аппарата.

– Андрей Александрович, добрый день! – раздался в трубке такой знакомый, с легким кавказским акцентом голос. – Беспокоит вас Акопов Степан Акопович, первый заместитель министра машиностроения СССР. Помните еще такого? Сегодня приказом номер 60-Н вы назначены на должность главного конструктора НАМИ. Так что сдавайте дела в Миассе и немедленно выезжайте в Москву… – После паузы Акопов проговорил дрогнувшим от волнения, изменившимся голосом: – Здесь все тебя очень ждут. Алло! Ты слышишь меня? Все понятно? Алло…

– Да, – медленно проговорил Липгарт. – Все понятно.

* * *

…Комсомольская площадь перед Казанским вокзалом была залита позднеиюньским солнцем. Родной город приветствовал Липгарта отличной погодой. И он улыбался, стоя посреди бурлящего потока пассажиров с чемоданом в руках.

Стоянка такси была полна. Серо-бежевые «Победы» с поясом шашечек и традиционным для московского такси номером ЭЖ одна за другой подъезжали к нетерпеливой очереди, разгружались, принимали пассажиров и растворялись в Москве. А мимо вокзала по площади катил нескончаемый поток машин, в котором тоже преобладали «Победы», только уже разноцветные. Синие, бирюзовые, светло-серо-голубые, темно- и светло-серые, серо-зеленые, темно- и светло-зеленые, светло-голубые, бежевые, кофейные, фисташковые… Всех оттенков, когда-то запланированных им лично. Казалось, что кроме «Побед» на улице ничего больше не было. Это был настоящий день «Победы»! Его победы!

Он подошел к одному из такси, моргающему зеленым огоньком. За рулем сидел водитель-кавказец лет сорока, в пиджаке, перешитом из военного кителя, с несколькими орденскими планками на груди.

– Дурасовский переулок, семь, – произнес Андрей Александрович, усаживаясь на сиденье. – Знаете где?

– Поехали, там разберемся. – Водитель завел двигатель, включил счетчик. Машина утробно, гулко и радостно зарокотала таким знакомым, родным «победовским» звуком – будто узнала своего создателя и приветствовала его.

Справа вырастала громада новенькой, только что законченной высотки на Лермонтовской площади. После маленького Миасса огромные здания выглядели давящими, тяжеловесными, да и оживленное московское движение казалось непривычным – автобусы, троллейбусы, трамваи, грузовики, множество легковых, среди которых, как отметил Андрей Александрович, уже почти не оставалось трофейных: сплошные «Москвичи», ЗИМы и ЗИСы-110. Но больше всего было именно «Побед».

По пути Липгарт невольно осматривал «Победу»-такси изнутри: давненько не доводилось ими пользоваться. Автоматически проверил, не скользят ли подошвы ботинок на резиновом коврике, которые в такси использовались вместо тканевых на обычных машинах. Обивка сидений на такси была из легкомоющегося кожзаменителя, в этой машине она уже успела потрескаться и слегка выцвести.

Его внимание не укрылось от водителя.

– Ты чего машину рассматриваешь? – поинтересовался он, но без претензии, а с веселым любопытством. – Может, тебе мой номер не понравился? Знаешь, что значит ЭЖ? «Это жулик». Но ко мне это не относится. Может, к другим – да, а ко мне точно нет.

– Нормальная машина? – спросил Липгарт у водителя.

Таксист с возмущением посмотрел на пассажира:

– Слушай, почему нормальная?! Я на фронте столько всего водил! На «Опеле» Украину проехал, на БМВ Польшу, на «Шевроле» до Берлина доехал. Ни один рядом с «Победой» не стоит даже. Песня, а не машина. А ты говоришь – нормальная!

Липгарта рассмешила эта горячность.

– Ты чего улыбаешься? – подозрительно спросил водитель.

– Да так… Я ее главный конструктор.

Таксист затормозил так резко, что «Победа» ощутимо клюнула носом. Благо, сзади никого не было, и аварийной ситуации не возникло.

– Правда, что ли? – недоверчиво переспросил шофер.

– Правда.

Таксист схватил руку пассажира обеими руками и горячо затряс ее.

– Слушай, ты – золотой человек! Ты понимаешь, что ты сделал? Годы пройдут, а тебя помнить будут! Ты… ты как Микеланджело!

Подъехавший сзади ГАЗ-51 недовольно загудел, и водитель, спохватившись, тронулся. Такси свернуло налево, на Садово-Черногрязскую, и набрало скорость.

А водитель все продолжал жестикулировать и восхищенно говорить что-то своему смеющемуся пассажиру…

…Слева мелькнул узенький коридорчик Хомутовского, бывшего Хлудовского, тупика – улицы, на которой Липгарт родился.

Наконец с улицы Чкалова повернули направо, на плавно изогнутую улицу Обуха, которую Липгарт помнил еще Воронцовым Полем, и, миновав Подсосенский, бывший Введенский, переулок, подкатили к уютному, милому коридорчику «Дурпера». Месту, где прошла его юность, где возились во дворе с Костей Шараповым над НАМИ-1, где гонял он когда-то на мотоцикле собственной конструкции, катая визжащую от восторга и страха детвору всех окрестных дворов. Переулок сохранил с тех пор не только название, но и облик – те же старые милые, давно не ремонтировавшиеся дома начала века. И так же доносился звон «Аннушки» с Покровского бульвара… Липгарт попытался расплатиться с водителем за поездку, но тот категорически отказался брать десятку и долго жал на прощание руку. А когда Андрей Александрович вышел из машины у дома номер 7, то увидел в окне первого этажа счастливые лица Анны Панкратьевны и детей. Было видно, что они прыгают от восторга, смеются, обнимают мать и друг друга…

И тогда впервые за долгие годы он улыбнулся свободной и счастливой, раскованной, освобожденной улыбкой.

Улыбкой победителя.

Глава 52

На даче

Болшево, лето 1979 года

– …День Победы! День Победы! День Победы… – пел из радиоприемника Лев Лещенко.

Липгарт вздрогнул. Оказывается, из его руки выпала тяпка. С тупым звуком врезалась в землю рядом с ногой.

– Дедушка, ты чего? – изумленно окликнул наблюдавший за ним Слава. – «Победу» увидел?

– Да так… Вспомнилось под песню!

Он наконец оторвал взгляд от прокатившей мимо «Победы», за которой завивался по проселку пыльный хвост, и снова взглянул на гладиолусы.

Сколько он ни занимается цветами – даже во время войны, в Горьком, его сад вызывал у всех зависть, – столько отдавал предпочтение именно гладиолусам. Здесь, в Болшеве, дачники просто ходили смотреть на его клумбы, словно в ботаническом саду. Да еще славилась его сирень, подарок знаменитого селекционера Леонида Алексеевича Колесникова, воспетого Юрием Трифоновым в повести «Долгое прощание». Некоторые сорта сначала росли в Горьком, а оттуда были перевезены в Болшево. Собственно, из-за сирени Болшево и возникло в жизни семейства Липгарт: ею обзавелся коллега Андрея Александровича по НАМИ и автор ЗИСовских автобусов Александр Исаевич Скерджев, посадил у себя на участке, а потом, увидев его, Липгарт и сам захотел приобрести дачу именно в Болшеве; произошло это в 1955-м. Но сирень вот уже больше десяти лет почему-то болела и чахла. Незадолго до смерти Колесников приезжал к Липгарту, и они вместе пытались понять причину болезни. Но так и не разобрались, в чем же дело.

А «Победа»… ну что ж, хорошая машина. И была, и остается такой. У Липгартов своя бежевая «Победа», купленная в 1957-м, была до конца 1975-го. Правда, с конца 1960-х «Победой» она могла считаться уже очень условно. Ростислав Липгарт и зять Андрея Александровича, Олег, сами отогнали машину на ГАЗ, где ее полностью перебрали – установили двигатель, трансмиссию и ходовую от 21-й «Волги». Причем когда мастера узнали, что машина делается «для Андрея Александровича», старались вовсю. По документам это по-прежнему была «Победа», но теперь за ней не могли угнаться никакие лихачи на современных машинах.

В 1975-м эту «Победу» продали – из опасения того, что могут возникнуть проблемы с запчастями. А взамен приобрели «Жигули»-универсал, удобный для дачной жизни. Эта «двоечка» и сейчас стояла во дворе, прячась под навесом от лютой жары.

Собственно, какой именно там стоит автомобиль, Андрею Александровичу было уже все равно. После смерти в 1973-м Анны Панкратьевны он, и без того всегда неразговорчивый, окончательно погрузился в молчание – даже с самыми близкими говорил кратко и только по делу. Часто его можно было застать сидящим в кресле у торшера – он щелкал выключателем, то зажигая, то гася свет, молча перебирая в памяти ушедшее. Но когда дочь Ирина уговаривала начать писать мемуары, на эти уговоры у него был один короткий ответ: «Ты что, с ума сошла?»

В примыкавшем к лесу уголке Болшева стояла тишина, только щелкали садовые ножницы да раздавались изредка краткие, по делу замечания Андрея Александровича А другие участки дачного поселка жили своей жизнью. У кого-то дома работал телевизор, и Самохвалов, персонаж «Служебного романа», показывал свою «Волгу» Новосельцеву: «Это что, твоя машина? – Садись-садись… мальчишка. – “Волга”, да? – В некотором роде».

«День Победы» в исполнении Лещенко закончился, и какое-то время радиоприемник молчал. Потом в нем пропищали сигналы точного времени.

– Говорит «Маяк». Московское время шестнадцать часов тридцать минут. Передаем песни в исполнении вокально-инструментального ансамбля «Пламя».

* * *

По дачной дороге на небольшой скорости – а зачем тут гонять, еще подвеску повредишь? – двигался новенький, как с картинки, ВАЗ-2106. Пацаны, игравшие в волейбол, провожали машину уважительными взглядами. Ну, не иномарка, конечно, но как-никак последняя модель «Жигулей», «шестерка»! И не просто «шестерка», а идущая на импорт «Лада 150 °Cуперлюкс» цвета «гнилая вишня». Сразу понятно, что ее владелец – из умеющих жить. Просто так такие машины никому не достаются…

Мельком заметив, как активно обсуждают дачные пацаны его автомобиль, владелец «шестерки», тридцатилетний Сергей, покровительственно усмехнулся. Жить он действительно умел, а иногда, когда сильно просили, даже учил жить других – не бесплатно, конечно.

Проезжая мимо знакомого двора, Сергей притормозил и с улыбкой взглянул на Олега, возившегося под капотом своей бледно-голубой облупленной «Победы». И когда он уже избавится от этого шарабана? Вот уж действительно, «кузов поношенный, весь перекошенный, годный скорей на утиль». Вроде нормальный парень Олежка, тоже не промах в этой жизни, а держится за это барахло. Хотя, конечно, для своего времени «Победа» была отличной машиной, да и сейчас они нередко попадаются на улицах, но для чего держаться за старье, если есть возможность обзавестись новым, Сергей не понимал. Ведь есть же «Лада», хотя сам он, конечно, подумывал о «Волге» или – золотая мечта! – об иномарке, хотя бы небольшой.

Он дважды нажал на кнопку сигнала. Олег поднял голову, заулыбался, сдвинул на затылок кепку с надписью «Tallinn» и помахал зажатым в руке гаечным ключом.

– О, Серега, здорово! Сто лет, сто зим… Как ты? Сергей с гордостью похлопал ладонью по дверце «Лады»:

– Ну как видишь! Не «Мерседес», как у Высоцкого, но живем!

– Ну да, классно смотришься, – согласился Олег.

– А ты все с этой рухлядью возишься? Еще в прошлый раз тебя на ней видел.

Олег, посерьезнев, отложил ключ, захлопнул крышку капота «Победы», вытер тряпкой испачканные

– Она мне от отца досталась, – негромко произнес он.

– Понял, – так же серьезно отозвался Сергей. – Нет вопросов, извини.

– Да и вообще я как-то… привык к ней, – продолжил Олег, глядя на машину. – Простая, надежная, как танк, пройдет везде… И красивая. Конечно, не такая, как современные машины, но… Красивая ведь. А для своего времени вообще супермашина была.

– Да чего там, понятно, – уважительно откликнулся Сергей. – Классика же. Одно слово – «Победа»… Ладно, удачи. Увидимся.

Он помахал рукой, и новенькая «Лада» отъехала от дачной калитки.

А Олег, обернувшись к отцовской «Победе», ласково погладил ее облупленное крыло и тихо проговорил:

– Ничего, моя хорошая, сделаем тебя как картинку. На тебе еще мои внуки кататься будут.

И на мгновенье ему показалось, что машина его слышит.

Послесловие

В 1960 году Андрею Александровичу Липгарту было присвоено звание доктора технических наук honoris causa, без защиты диссертации. До самой старости он работал в институте НАМИ и преподавал в МВТУ.

За свою жизнь он спроектировал 67 типов автомобилей, из которых 27 выпускались серийно. Главные машины Липгарта – это первый советский серийный легковой автомобиль оригинальной конструкции НАМИ-1 (1927–30, совместно с К. А. Шараповым), первый советский троллейбус ЛК-1(1933–35), легковой автомобиль М-1 – «эмка» (1936–42), первый советский армейский вездеход ГАЗ-64 (1941) и его развитие ГАЗ-67Б (1944–53), грузовой автомобиль ГАЗ-51 (1946–75) и его полноприводная версия ГАЗ-63 (1948–68), легковой автомобиль ЗИМ (1950–60), грузовой автомобиль УралЗИС-355М (1957–65). Но его главным шедевром осталась легендарная ГАЗ-М-20 «Победа» (1946–58).

С августа 1946-го по октябрь 1948 года было собрано 3626 «Побед» так называемой первой серии. После исправления недостатков машины и возобновления выпуска в ноябре 1948 года до июня 1955-го было выпущено 139 236 экземпляров. И, наконец, с июня 1955-го по август 1958-го выпускалась модернизированная «Победа» с форсированным двигателем, обновленной внешностью, новым рулевым колесом и радиоприемником – М-20В. Их изготовили 98 009 штук.

Более 27 тысяч «Побед» было продано за рубежом. «Победа» выпускалась также с кузовом кабриолет (более 14 тысяч, 1949–53) и в версии такси (более 37 тысяч, 1949–58). В 1954 году на базе «Победы» был создан и в 1955–58 годах выпускался серийно первый в мире внедорожник с несущим кузовом М-72. Их изготовили 4677.

Великий конструктор автомобилей скончался в Москве 20 марта 1980-го. Ему был 81 год. Силуэт «Победы» высечен на надгробии Андрея Липгарта. В 2020 году его имя было присвоено новому инженерному центру, созданному Горьковским автозаводом на базе МГТУ.

2022–2025

Минск – Нижний Новгород – Москва

Биография А. А. Липгарта

Андрей Александрович Липгарт родился 22 мая (по новому стилю – 3 июня) 1898 года в Москве. Он был старшим ребенком в многодетной семье, происходившей из прибалтийских немцев, которые с середины XIX столетия жили в Москве. В 1915 году, после окончания частного реального училища Вознесенского, поступил в Императорское Московское техническое училище (ныне – Московский государственный технический университет имени Н. Э. Баумана). В 1918-м прервал учебу, работал в гараже механиком, в 1920 году служил в Красной армии. Затем вернулся в вуз, после окончания которого был направлен на работу в Научный автомоторный институт (НАМИ). Работая в нем до 1930 года, стал соавтором (совместно с К. А. Шараповым) первого советского серийного легкового автомобиля НАМИ-1, участвовал в разработке первого советского троллейбуса ЛК-1, первого советского трехосного грузовика ЯГ-10, легкового автомобиля НАТИ-2. В 1930 году стажировался в США на заводе Форда, где построил два экземпляра трехосного грузовика, затем запущенного в серию как ГАЗ-ААА.

В 1933–52 годах А. А. Липгарт работает на Горьковском автомобильном заводе имени В. М. Молотова (ГАЗ). Под его руководством были разработаны и запущены в производство легковой автомобиль М-1 («эмка»), первый советский и третий в мире полноприводный легковой автомобиль ГАЗ-61-40, первый советский армейский джип ГАЗ-64. Уже в конце 1930-х годов пользовался непререкаемым авторитетом в автомобильной промышленности СССР, имел репутацию высококлассного специалиста, одного из безусловных лидеров отрасли, широко мыслящего новатора.

С началом Великой Отечественной войны внес значительный вклад в Победу в качестве конструктора боевой техники – участвовал в разработке легких танков Т-70 (второй по численности советский танк времен войны) и Т-80, самоходной артиллерийской установки СУ-76 – самой массовой советской САУ. Эти танки и САУ снабжались двигателем ГАЗ-11, конструкция которого была разработана и запущена в серию на ГАЗе при непосредственном участии Липгарта. В ходе войны, в 1943–44 годах, во главе коллектива единомышленников разработал революционный в мировом масштабе легковой автомобиль М-20 «Победа», выпуск которого был развернут в 1946 году. Это был первый советский автомобиль, имевший значительный успех за рубежом и выпускавшийся по лицензии за границей.

После войны возглавил разработку и производство ряда классических советских автомобилей – ГАЗ-51, ГАЗ-63, ЗИМ, ГАЗ-69. Учениками и воспитанниками А. А. Липгарта стали выдающиеся конструкторы автомобилей А. М. Кригер, Г. М. Вассерман, В. А. Грачев, А. Н. Кириллов, Б. Д. Кирсанов, Н. Г. Мозохин, А. Д. Просвирнин, Н. А. Юшманов, В. С. Соловьев и многие другие. Так или иначе в 1950–80-х годах все автомобильные заводы СССР – ГАЗ, ЗИЛ, АЗЛК, ВАЗ, МАЗ и т. д. – возглавляли конструкторы «школы Липгарта» – его непосредственные ученики либо ученики его учеников.

В 1951 году в результате интриг недоброжелателей А. А. Липгарт был понижен с должности главного конструктора ГАЗа до заместителя главного конструктора, а в 1952 году переведен на должность ведущего конструктора на Уральский автозавод имени Сталина. Там принял участие в модернизации модельного ряда завода, в результате чего появился один из лучших советских грузовиков 1950-х годов – УралЗИС-355М.

После смерти Сталина получил перевод в Москву, в НАМИ, где трудился до 1979 года. Имел непосредственное отношение к созданию классических автомобилей 1960-х годов – Урал-375 и ЗАЗ-965 «Запорожец» и дизельного двигателя НАМИ-019, ставшего прототипом двигателя ЯМЗ-236/238.

За свою деятельность А. А. Липгарт был удостоен пяти Сталинских премий (больше, чем какой-либо другой конструктор автомобильной техники СССР), двух орденов Ленина и двух орденов Трудового Красного Знамени. В 1958 году ему было присуждено звание заслуженного деятеля науки и техники России, а в 1960-м – ученая степень доктора технических наук honoris causa.

Великий конструктор автомобилей Андрей Александрович Липгарт скончался 20 марта 1980 года в Москве. Был похоронен на Введенском кладбище. На его надгробном памятнике высечен силуэт автомобиля «Победа».

* * *

Автор и издательство сердечно благодарят за помощь и предоставленные материалы:

семью Липгарт – Ирину Андреевну, Андрея Александровича, Ростислава Александровича, Вадима

сына А. М. Кригера Всеволода Анатольевича и Татьяну Всеволодовну Ховзун;

сотрудников Музея истории ГАЗ во главе с директором Натальей Витальевной Колесниковой;

ветерана советской автопромышленности, главного конструктора УралАЗа в 1961–1968 гг. Анатолия Ивановича Титкова.

Музей истории ГАЗ

Конструкторский гений А. А. Липгарта, созданные им знаменитые автомобили, личные вещи и документы представлены в Музее истории ГАЗ в Нижнем Новгороде. Это одна из ярких экспозиций в уникальной коллекции музея, в котором демонстрируются значимые этапы становления и развития промышленного автогиганта, основные вехи истории отечественного автомобилестроения и всей страны. Музей истории ГАЗ, созданный в 1965 году, постоянно развивался, пополнял свою коллекцию и прошел несколько этапов обновления.

Самая масштабная реконструкция, в результате которой музей автозавода стал современным историко-образовательным центром, состоялась в 2021–2022 гг. по инициативе промышленника Олега Дерипаски. Музейная экспозиция была значительно расширена, а благодаря мультимедийным технологиям автомобили и экспонаты оживают в своей исторической эпохе.

Сегодня фонды музея насчитывают более 43 тысяч экспонатов, включая 40 моделей автомобильной техники. Но главное – там сконцентрированы несгибаемая воля, профессионализм, жизнь и судьба многих поколений автомобилестроителей.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге