Отсроченный платёж

ГЛАВА 1

Макс Гаврилов

Отсроченный платёж

Чайник нетерпеливо свистел уже полминуты. Чертыхаясь, Марк выбежал из ванной, повернул конфорку, и звук потихоньку утих. Было раннее утро, и весь дом ещё спал, только кошка лениво потягивалась, вытянув передние лапы и впившись когтями в белоснежный ламинат. Марк вдруг подумал, что совсем не хочет чаю и полез за старой медной туркой в глубину посудного шкафа. Насыпав в неё своего любимого турецкого кофе, он долил воды и вновь зажёг плиту.

За окном быстро светало, и рассвет проявлял чёрные, облетевшие стволы ноябрьских деревьев, на соседском участке желтели кучи пожухлой травы, а по старой, растрескавшейся перголе вились стебли клематиса, ещё пару месяцев назад удивлявшие Марка своими крупными цветами. Повсюду вокруг уже чернела посыпанная жухлым дубовым листом земля, и кусты малины, сбросив листья, казались отчего-то грустно-стыдливыми. Марк смотрел в окно и вспоминал покупку этого дома. Десять лет назад они с женой задумались о летней даче неподалеку от города, потому как летнюю жару стало совершенно невозможно переносить в городе, в его асфальтово-бетонном плену, к тому же населённом миллионом таких же страдальцев. Поиск дома надолго не затянулся, и Марк с Викторией переехали сюда на лето, заполучив в собственность небольшой летний досчаник и десять соток заросшей борщевиком и орешником земли. Для Марка, к тому времени занимающегося строительным бизнесом, не составило большого труда снести к чёртовой матери старый дом, построенный по словам его прораба «из дерьма и веток», и построить новый, кирпичный, с отоплением и кондиционированием, водоснабжением и канализацией, интернетом и спутниковым телевидением. Хотя дом вышел и небольшим по меркам десятилетней давности, Марк его полюбил. Он и до сих пор считал, что сто пятьдесят квадратов – это самый идеальный вариант для семьи из четырёх человек. Добрая половина его друзей, построившихся примерно в то же время и размахнувшихся сдуру на три этажа, бассейны и мраморные холлы, теперь признавали, что эти царские усадьбы излишне дорого обходятся для их кошельков.

Марк улыбался, вспоминая, как через год после покупки дома Вика сказала ему, что он будет отцом. Они сидели на открытой веранде, был конец июня. Вино в его бокале было холодным, а клубника, которую она только что собрала, была сладкой....

– Знаешь, Марк, мы не сможем поехать на Новый год на Домбай.

– Вик, ну мы же уже договорились! Все наши едут, Знаменский, Рощин, уже жильё сняли!

– Я не смогу.

Она как-то мягко улыбалась, и Марк не мог понять, шутит ли или говорит серьёзно. Поездка была давно оговорена и была традицией их большой, шумной и бездетной компании.

– А почему?

– Потому что, Шатов, ты будешь к тому времени мо-ло-дым… – она сделала длинную паузу, смешно вытягивая губы трубочкой – … па-пой.

Кофе закипел в турке, и Марк перелил его в чашку, улыбка так и не сходила с его губ. Сделав большой глоток, он вернулся в прошлое. В середине декабря у него родилась дочь, а спустя ещё пять лет – сын. Софья Марковна Шатова и Иван Маркович Шатов. Конечно, многое изменилось с тех пор. Бизнес Марка давно вырос из коротких штанишек, отпуск они с Викой и детьми проводили в Европе, вещи покупались в брендовых магазинах, у Марка был водитель, офис размером с футбольное поле в центре города, контракты в Италии, Германии, Хорватии, Греции и Китае. Единственное, что осталось из прошлой жизни, этот дом в далеко не престижном районе, точнее, пригороде. Дом, который Марк уже давно перерос материально, но одновременно с этим был привязан к нему почти физически. Марк не мог этого объяснить даже себе, не то что своим друзьям, иногда и напрямую спрашивавшим его, почему он не переедет в место «поприличней».

Допив кофе, он бросил взгляд на метеостанцию на стене. На табло светилось: 24.11.2019, Saturday, – 4 с. «Уже подмораживает», – пронеслось в голове. Марк надел на руку часы и поднялся в спальню детей. Комната освещалась рассветным солнцем, рассеянным светло-зелёной шторой, Софья плотно укуталась одеялом и лежала, отвернувшись к стене. По подушке рассыпались её тяжелые, светло-русые волосы. «Подросла. Как же она похожа на мать», – подумал Шатов. Марк вспомнил ту светло-русую девчонку в школьной столовой, когда они с другом Серегой влезли без очереди за беляшами. Она ничего не сказала, только посмотрела на него огромными глазищами. И было в этом взгляде столько всего! И негодование, и обида, и насмешка, и какая-то гордость. Она не кричала, как все, и не ругалась, она просто вышла из очереди, а потом и из столовой, и Марк шёл за ней до самого кабинета биологии, шёл и не знал зачем. А потом дрался с Серёгой из-за того, что лучший друг назвал его «женишком». С Серёгой они, конечно, помирились, но Вика не замечала его ещё два года.

Марк поцеловал макушку дочери и повернулся к Ивану. Ну, разумеется, этот развалился поперёк кровати, подушка сбита в кучу, а одеяло на полу. Ивану всегда жарко и всегда скучно. Чтобы хоть как-то обуздать его энергию, Марк с Викой водят его в две спортивные секции, но победить этого человека-электростанцию не так-то просто. Марк поднял одеяло, укрыл сына, пригладил вихры на его голове и вышел из комнаты.

Он стоял на открытой веранде, и холодный осенний ветер трепал волосы на его сорокалетней голове, на которой уже пробивались первые седые нитки. Уже совсем рассвело, и над землей поднималась молочная испарина, поблескивали капли влаги на аккуратно постриженной траве газона. Газоны сохраняли свой ярко-зелёный цвет даже теперь, в ноябре, и Марк невольно любовался своим участком, который за эти годы лично превратил в райский уголок. Десятки можжевельников всех возможных видов, туи, корейские пихты, сортовые лилии, пионы, барбарисы и плетистые розы, причудливые клематисы и прихотливые мискантусы – сад играл всеми возможными цветами радуги, переходя из зелени газона в бордовый цвет очитков, затем разделялся на бледно-зелёный можжевеловый и ярко-красный барбарисовый, тропинки из натурального камня вели тебя мимо искусственного пруда, вдоль подпорных стенок, спускали по ступенькам из песчаника вниз, разветвляясь и соединяясь вновь у небольших качелей, жаровни для приготовления еды и тяжёлого мраморного стола со скамьями, за которым в праздники могло уместиться с десяток человек. Когда этот стол появился в саду, Марк посадил рядом сосну и сказал всем, что обязательно придёт время, когда она вырастет, и прежде чем сесть за стол с друзьями, он

– Доброе утро!

От воспоминаний его отвлёк голос. Марк повернул голову, у изгороди стоял сосед.

– Здравствуйте!

Марк не помнил, как его зовут, не то Рашид, не то Ришат, да и не интересовался этим фактом никогда. Марка никогда не интересовали подобные люди. Возвести употребление спиртных напитков в ранг экзистенциального смысла бытия и пить горькую с каким-то отчаянием и лихостью – это было выше понимания. Сосед был именно из такой породы. Случались дни, когда его никто собственно и не видел, но вся округа знала, что Ришат/Рашид пьёт. Пьёт отчаянно и лихо, выворачивая наизнанку нутро, терзая себя так по-русски, хотя в принципе русским и не являлся. В такие дни из открытых окон его добротного, но давно требующего апгрейда дома по округе разносился Владимир Семёныч Высоцкий. Ришад/Рашит предпочитал в дни ноющей и щемящей тоски «Охоту на волков», «Кони привередливые» и «Песню о друге». Иногда послушать барда приходили и друзья соседа. Достоверно не известно, ходил ли Ришад/Рашит с ними в горы и поднимался ли на ледник, но как минимум в одном деле он мог на них рассчитывать. Марк спокойно относился к этим фееричным загулам, никогда не вникал в их редкие дрязги, тем более что при встрече с ним и Ришад/Рашид, и его верные мушкетёры вежливо здоровались, пряча свои сильно поношенные лица.

– Марк, у вас не будет двести рублей до вечера? Вечером отдам. – Старомодные усы Ришат/Рашида как-то уныло висели на его лице, и голова, казалось, парит над невысокой оградой, совершенно отделившись от тела.

– У меня, к сожалению, нет наличных – скрыть раздражение было трудно, но вроде получилось. «Сейчас чего-нибудь соврёт», – подумал Марк.

– Молока с хлебом просто хотел купить, ну ничего, дочери позвоню, чтобы привезла.

«Ага, – рассмеялся про себя Марк, – молока». В прошлый раз, когда сосед занял денег на молоко, Высоцкий уже через час рвал тишину своим хриплым голосом, а Ришат/Рашидова жена ещё дня четыре носила под глазом здоровенный синяк.

В кармане зазвонил телефон.

– Да

– Марк, привет! Выходи, я подъезжаю.

– Я уже у ворот.

Через пару минут Марк уже сидел в салоне новенького S класса и слушал, как Знаменский весело рассказывал про очередной адюльтер.

Стас Знаменский был старше Марка на двенадцать лет, но выглядел при этом гораздо моложе своего возраста. Непонятно, что его так сохранило, и их партнёры по любительской хоккейной команде шутили, что Стас часто падает, поэтому постоянно на льду и в замороженном состоянии. Знаменский не обижался, он был женат четвёртый раз, был лёгок на подъём, легко хватался за любое дело, которое, по его мнению, было перспективным и так же легко мог завалить любой участок работы из-за вдруг возникшего другого перспективного, по его мнению, участка. Существуют в мире люди, которые по своей сути есть мотыльки, привлечённые ярким светом, летящие на него и погибающие от его лучей. Стас был таким человеком. Его темперамент не предполагал под собой длинных переговоров, какой-то шахматно-последовательной, иезуитской игры слов, казуистики. Если Знаменский видел, что собеседник не воспринимает аргументов, либо ссылается на двусмысленные толкования, то просто закипал и зачастую наламывал дров, срывая важные переговоры.

Как-то на заре двухтысячных его очередные переговоры зашли в глубокий тупик и ему предложили закончить их вечером в не очень людной части города. Стас не был бандитом или членом ОПГ, но всё понял правильно. Он обзвонил всех своих друзей, включая Марка, и они на трёх машинах, количеством около десятка, выехали на встречу. Была зима, и Марк отлично помнил, как в стареньком «Гранд-Чероки», Стас им говорил:

– Короче, приедем, вы не лезьте, я поговорю просто. Вы для подстраховки, спокойно себя ведите, не вздумайте драку провоцировать. Мы простые коммерсанты. Пару моментов обговорим и всё.

Фары выхватили из темноты с полтора десятка фигур. Стас шёл прямо к ним, остальные на расстоянии трёх – пяти шагов. Когда до оппонентов осталось шагов пять, в голове Знаменского случилась непонятная метаморфоза.

– Вы чё, петушары, совсем всё попутали?! – с этим криком он врезал первому попавшемуся под руку прямо в лицо.

Итог этой «битвы при Аустерлице» был таков: Знаменский попрощался с двумя зубами, сломал два пальца на правой руке и получил сотрясение мозга, Марку сломали нос, одному из друзей Стаса пришлось поносить гипс на ноге, остальные отделались синяками и ссадинами. Поле битвы осталось за Знаменским, ибо оппоненты ретировались.

Что безусловно нравилось Марку в Знаменском, так это его порядочность. У Стаса, как у самурая императорской Японии, был свой строгий внутренний кодекс чести. Стас был незамысловат и прям, он очень точно делил людей по простому принципу «свой-чужой». Попав в первую категорию его классификации, ты мог не беспокоиться, что Знаменский будет плести какие-то интриги, обсуждать и осуждать тебя и твои поступки, перестанет общаться с тобой, как только изменится конъюнктура, или бросит тебя страдать от каких-либо бед и горестей, которыми наполнена наша непредсказуемая жизнь.

Именно эта черта его характера и притягивала Марка, и не в последнюю очередь из-за неё Марк и Стас были теперь компаньонами. Десять лет назад они открыли своё первое предприятие. Строительная фирма брала подряды на земляные работы и устройство фундаментов для малоэтажного строительства. Шли месяцы, годы. Росло количество заказов и, конечно же, наёмной рабочей силы из Средней Азии, открывались новые горизонты и, что особенно нравилось им обоим, росла капитализация. Спустя почти шесть лет их предприятие стало акционерным обществом, имело штат более трёхсот человек, более десяти отделов и служб, свою службу безопасности и бюро проектно-изыскательских работ. Тогда же и появился руководитель этого самого бюро Павел Рощин. Марк помнил, как он вошёл в их общий со Стасом кабинет, поздоровался и коротко представился:

– Павел Рощин, меня пригласили на четыре.

Марк машинально бросил взгляд на настольные часы «Монблан», поблескивавшие сапфировым стеклом и мерно чеканившие секунды. Без трёх минут. Марк ценил пунктуальность, особенно в мужчинах. Вообще, по его мнению, эта черта характера, собственно, и была одной из главных в формировании мужского облика. Ну согласитесь, трудно всерьёз воспринимать человека, постоянно опаздывающего на встречи, ищущего всевозможные оправдания и поводы, отговорки и причины. Есть несколько областей, где мужчина не имеет права быть не точным, он не должен заставлять себя ждать, он должен быть верен слову, он должен быть аккуратен в погашении долгов. Марк с удовлетворением отметил, что уж с одним-то по крайней мере у Рощина всё в порядке.

– Садитесь, – коротко отозвался Знаменский, вставая и указывая Рощину на стул, –

– Очень приятно.

– Взаимно. Мы просмотрели ваше резюме, оно нас заинтересовало. Диплом Делфтского технического университета, больше десятка проектов в России, Голландии, ОАЭ и Китае. У вас отличный послужной список, – рассыпался Знаменский.

Марк с интересом рассматривал Рощина. На вид лет тридцать. Джинсы и поло цвета прелой вишни, на ногах красные мягкие мокасины, над которыми видны носки в крупную красно-синюю клетку. Телосложение скорее худощавое, но больше всего привлекали глаза. Карие, тёмные и какие-то глубокие, они излучали силу и спокойствие. Этот взгляд был умным и одновременно странным. Марк к тому времени несколько раз участвовал в переговорах с иностранными инвесторами и хорошо помнил этот взгляд. Взгляд уверенного, свободного, знающего себе цену человека. Российские бизнесмены, к которым относились и сам Шатов, и Знаменский, смотрели иначе. Марк связывал это с реалиями местного бизнеса.

Коммерсант в России по сути своей является либо ловким дельцом, либо конъюнктурщиком, либо родственником чиновника. При существующей системе налогообложения, акцизов, пошлин и прочих прелестей предпринимательства человек вынужден нарушать не тот, так другой закон. И осознание своих грешков перед фискалами, иногда мелких, а иногда и не очень, делает человека осторожным, боязливым, дующим на воду, то есть совершенно несвободным человеком. Разумеется, были и другие, потерявшие берега, персонажи. Правда теперь они либо уже отбыли срок, либо, если успели уехать, не могли вернуться на родину.

Тем временем Знаменский продолжал:

– Наша компания работает на рынке много лет, и теперь нами принято решение ввести в штат новую единицу в связи с расширением. Ваша кандидатура нас устраивает, и мы хотели бы обсудить финансовые условия.

Марк откинулся на спинку стула и с интересом смотрел на Рощина. Ему было интересно, во сколько тысяч рублей оценит тот свои услуги. Тем не менее ответ его удивил.

– Я готов приступить к работе за прописанные в вакансии деньги.

Знаменский удовлетворённо улыбнулся и уже хотел было что-то добавить, но Рощин продолжил:

– Первые три месяца. Понимаю, что вы должны удостовериться в моих способностях. Далее я хочу удвоения оклада. А когда я приведу в предприятие международные подряды, я хочу быть партнёром. Проценты мы обговорим позже.

Рощин говорил короткими и спокойными предложениями, уверенно расставляя в них слова и глядя прямо в глаза Знаменскому. Тот не отводил взгляда, только молча постукивал о стол карандашом фирмы «Кохинор». Повисла долгая и тихая пауза, во время которой каждый оценивал, правильный ли ход сделал и какой ход разумнее совершить дальше.

– «Когда приведёте» или «если приведёте»? – насмешливо спросил Марк. Он уже оправился от первой судорожной реакции и удивлялся молчанию Знаменского, внимательно смотревшего в окно и, казалось, отстранившегося от переговоров.

– Видите ли, я не сомневаюсь в том, что контракты будут. Я знаю европейский и азиатский рынки, есть опыт работы с ключевыми игроками на этих рынках и, как следствие, есть уверенность – всё так же спокойно проговорил Павел.

– У меня в этой связи только один вопрос: зачем вам мы? Если всё так отлично и розово, как вы говорите, то… зачем? И почему наконец вы не в Москве, или не в Европе, а в нашем далеко не столичном городе? – Марк уже не сдерживал раздражения, этот хипстер был слишком высокого о себе мнения – И почему партнёром? Почему не просто повышение оклада?

– Погоди, Марк, – Знаменский положил свою руку ему на плечо. – Давайте так, Павел. Мы посовещаемся и о нашем решении сообщим вам завтра утром.

– Хорошо – отозвался Рощин – о причинах моих условий я не расскажу, это личное, скажу одно, вы не пожалеете, если их примете. Всего хорошего!

Он встал, попрощался и вышел, оставив в кабинете задумчивого Знаменского и раздражённого Шатова.

Всё это проплыло в памяти Марка, как сейчас, а между тем прошло более семи лет.

За окном машины мелькали грязные городские пейзажи и ноябрь потихоньку отвоёвывал пространство для декабря, подмораживая ночью то, что выпало с неба днём, покрывая утренний город ледком луж, холодной дымкой и заставляя горожан кутаться в высокие воротники, капюшоны и шарфы. Знаменский между тем понял, что рассказ о знакомстве с умопомрачительной женщиной вчера в полумраке ресторана «Ноэль» совсем не интересует Марка, и перешёл на обсуждение предстоящих дел:

– Сейчас встретимся с юристами, обсудим договор с итальянцами, они вчера прислали. В понедельник нужно будет лететь.

Марк прижался лбом к холодному боковому стеклу машины. Он был рад этой поездке ещё вчера, поездке, которая должна была стать красиво поставленной точкой в переговорах. Уже несколько месяцев шла напряжённая работа по подготовке документов, согласованию графиков, обсуждению финансирования застройки целого микрорайона в пригороде Рима. Архитектором проекта был, конечно же, Рощин, и Марку вспомнилось, как ему показывали визуализированную презентацию. Рощин, безусловно, своё дело знал.

Оставалось встретиться с инвесторами и поставить подписи под контрактом, но сегодня, перед этим последним финишным рывком, Марк почувствовал какое-то опустошение, неясное, щемящее чувство какой-то усталости. «Наверное, погода», – пролетело в голове.

Вдруг его тело бросило вперёд, и он еле удержался, чтобы не удариться лбом о стекло, уперевшись руками в переднюю панель. Звук сработавшего антирадара всё объяснил, рядом на водительском сиденье громко ругался Знаменский:

– Ну где, где ещё спрятали? Ездить по городу уже невозможно, везде камеры, тут-то где воткнули?!

Марк закипел. Внезапный испуг всегда вызывал у него нервную реакцию, и была это то ли защитная реакция организма, то ли просто особенность его натуры, сам он этого объяснить не мог. Они проезжали по шоссе малозаселённую часть города, и Марк прекрасно знал, что камер фиксации скорости тут никогда не было, но через несколько секунд и он, и Знаменский почти одновременно её увидели. Камера стояла на обычной треноге, а рядом на обочине был припаркован серебристый «Форд-Фокус» без каких-либо знаков ДПС, мигалок и прочей полицейской требухи. В салоне сидел обычный среднестатистический гражданин средних лет. Марку запомнилось его лицо, выщербленное оспой, и чёрная бейсболка с логотипом команды «Детройт Ред Уингс», крылатое колесо из американского города моторов.

– Вот ведь твари! Вот никогда не понимал таких упырей! Ну ты же сам ездишь за рулём, что может тебя заставить взять у легавых в аренду камеру, поставить на дороге и по сути работать на них, выписывая штрафы? Ну вот как они сами себя уважают после такого? – возмущался Шатов.

– Вроде успел сбросить скорость, – засмеялся Знаменский

– Да какая разница, успел или нет? Выйти бы из машины всю рожу ему разбить! И тачку заодно вместе с камерой, – бушевал Марк, – чтобы другим неповадно

Марк почувствовал, как закружилась голова. Видимо, совсем расшатал нервы. Кровь прилила к лицу и череп стал наполняться каким-то шумом. Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. Нужно успокоиться.

– Да ладно тебе, – улыбнулся Знаменский, – почти приехали.

Марк старался сосредоточиться. Видимо, переутомился за последние месяцы с этим контрактом, и нервы совсем подводят, да и здоровье ни к чёрту. Ничего, вот всё закончится, и куда-нибудь к морю, лежать под ласковым солнцем, пить «Апероль» со льдом, провожать закаты и встречать рассветы с Викой. Они въехали на офисную парковку, и Марк увидел охранника, бодро шагающего к его двери.

ГЛАВА 2

Рощин сидел, откинувшись на спинку кресла, в своём кабинете. В огромном панорамном окне медленно просыпался город, зажигались электрические лампочки в бизнес-центре через дорогу, понемногу оживали дороги и светофоры, улицы наполнялись машинами и людьми. Он отчего-то любил это время и часто приезжал в офис очень рано, чтобы посмотреть на сбрасывающий с себя остатки дремоты город. Так он объяснял себе эту привычку, хотя, конечно, понимал, что делал это ещё и из-за того, что чувствовал себя одиноко в огромной квартире. Да, он, безусловно, был одинок. В свои тридцать восемь не имелось у Рощина в этом городе ни жены, ни детей, ни уютной дачи с запахом яблочного пирога, ни даже сколько-нибудь привязанных к нему друзей. Да, были партнёры, бизнес-проекты по всему миру, двухуровневая квартира в стиле лофт в центре города, пугающая его редких гостей какой-то стерильной чистотой, все атрибуты роскошной жизни в виде машин, часов, брендовых шмоток и прочей мишуры, такой желанной для многих и так с недавнего времени тяготившей Рощина.

Он родился в небольшом сибирском городке. Мать преподавала английский язык в местном филиале одного из столичных вузов, и, разумеется, к своим четырнадцати он свободно на нём говорил, читал английских и американских авторов в оригинале и даже писал статьи с фонетическим разбором сонетов Шекспира в школьной газете. Отца Рощин никогда не знал, мать ничего о нём не рассказывала, да он и не спрашивал. Жизнь пролетала за учебниками, секцией плавания и кружком программирования. Рощин окончил школу с золотой медалью и без труда поступил на архитектурный факультет. Вокруг заканчивались девяностые, и перед ним маячили пять лет учёбы в институте и последующее распределение в какой-нибудь ОКС, СМУ или нечто подобное. Но всё изменилось в один день. Рощин помнил, как пришёл из института и мать как-то торопливо, пряча глаза, стала собирать на стол.

– Мам, что с тобой?

– А что со мной? – деланно удивилась она, и Рощин сразу понял по её лицу, что произошло нечто важное.

– Мам?

Она повернулась, и он увидел её красное заплаканное лицо. Рощин подошёл и обнял её, прижав к груди. Мама была на целую голову ниже его, и он до сих пор помнил, как быстро промокла рубашка на его плече. Она плакала, по-детски всхлипывая, и не отрывалась от него, плечи тряслись, и Рощин гладил её по седеющей голове…

– Мам, рассказывай. Что случилось? На, выпей воды, – он налил ей полную кружку.

Она долго вытирала глаза платочком, раскачивалась и смотрела куда-то в пустоту. С минуту она пребывала в каком-то странном, совершенно отрешённом состоянии, потом вдруг сказала негромко:

– Твой отец умер.

Дальше Рощин узнал, что его отец, Роговицкий Константин Витальевич, неделю назад скончался от рака лёгких в городе Санкт-Петербурге в возрасте сорока пяти лет. В тот вечер мама рассказала ему всё. Как в январе 1981 года отец приезжал в их городок с иностранной делегацией по обмену сельскохозяйственным опытом. Как её прикрепили переводчицей к этой делегации, как ей понравился Костя, такой образованный, молодой, интересный и так не похожий на тех мужчин, которых она знала раньше. Всего неделю. Именно столько длилось мамино счастье, и именно столько было времени у Любви, чтобы вспыхнуть и зажечься в груди молодой ещё тогда девушки и не угасать в сорокатрехлетней женщине, которая рассказывала ему теперь о ней. То, что мама до сих пор любила отца, в этом Рощин не сомневался, ни тогда, ни сейчас. Мама старалась рассказывать о нём буднично, но он видел тот самый огонёк на самом дне её глаз… Тот огонёк, который дано нести через жизнь не всем, но если он затеплился, то человек как бы светится, отогревается изнутри и жизнь его наполняется многими смыслами.

Через неделю отец уехал. Он уехал не просто из их городка, он уехал из её жизни. А ещё через девять месяцев родился он, Павел Константинович Рощин. Мама дала ему свою фамилию. А ещё цвет глаз, длинные ресницы и характер. От отца же теперь, после его смерти, осталась большая квартира в Питере, о чём им в письме и сообщал нотариус. Копия завещания прилагалась к письму в конверте.

Рощин встал, засунул руки в карманы брюк и, погружённый в воспоминания, медленно пошёл вдоль длинного стола. Кабинет был обставлен с присущим хозяину аскетизмом. Здесь не было ни роскошного глобуса-бара, ни хьюмидора с дорогущими кубинскими сигарами, ни предметов живописи в безвкусных, отливающих золотом рамах как у Знаменского, ни кожаной мебели, ни коллекции холодного оружия, ни комнатного фонтана, купленного в Португалии за какие-то немыслимые деньги, как у Шатова. Рощин сам спроектировал мебель для своего кабинета, сам занимался его дизайном. Все конструкции здесь были подчинены функциональности и практицизму, помещение просто кричало о характере его владельца. Светлый ламинат на полу, монохромная, чёрно-белая поверхность фасадов и столешницы, хромовые каркасы стульев, стеклянные полки на стенах, густо заставленные техническими справочниками на английском языке. Поверх полок висела большая чёрная рамка, внутри которой на белом фоне была выведена надпись на иврите:

וזה יעבור

На вопрос, что она означает, Рощин отшучивался, что сам не знает, ему просто понравилась её визуализация.

Стена, располагавшаяся напротив двери, была огромным витражным окном, у которого стоял письменный стол Рощина и единственный, пожалуй, предмет роскоши – изготовленное на заказ глубокое анатомическое кресло. Он очень много времени проводил за компьютером, и роскошь эта была вынужденной. К письменному столу примыкал огромных размеров стол для совещаний. Здесь проектно-архитектурным бюро, которым он руководил, проводились планёрки, с лёгкой руки Рощина больше похожие на диспуты. За время руководства бюро, Павлу удалось собрать отличную команду не просто профессионалов, а по-настоящему творческих, мыслящих людей. Обычно тут обсуждали проекты, спорили, приводили аргументы и доводы. Рощин редко вмешивался, предпочитая как бы наблюдать со стороны, оценивая, взвешивая, иногда вставляя комментарии.

– Скоро, уже скоро.

В кармане завибрировал телефон. Павел, не глядя на экран, смахнул пальцем зеленый значок:

– Да

– Павел Константинович, это охрана. Вы просили предупредить…

– Они приехали? – оборвал он охранника

– Да, поднимаются в лифте.

– Хорошо.

Рощин прошёл к столу, разложил папки с проектами и документацией по порядку и включил висящий под потолком проектор. Затем прошёл к окну, задёрнул плотную штору и аккуратно разложил укатанный в рулон экран. Уже защёлкивая фиксаторы, он услышал за дверью шаги, через секунду дверь открылась и Шатов со Знаменским появились на пороге.

– Привет, Паш!

На Знаменском был короткий норковый не то пиджак, не то пальто. Знаменский напоминал Рощину Портоса, такой же добродушный, большой, любящий всё дорогое и блестящее, фанфарон. Всё в нём, начиная от одежды и обстановки его дома, заканчивая машиной, часами, украшениями и счетами в ресторане, было дорого, статусно и, на взгляд Павла, безвкусно. В Знаменском было с пару десятков лишних килограммов, но что было удивительно, он был достаточно спортивен. Рощин несколько раз смотрел, как они с Шатовым гоняли шайбу в компании таких же как они коммерсантов, и для него было удивительным, как Знаменский легко катался на коньках. Шатов же был в прекрасной физической форме и потому Рощина совсем не удивил.

– Привет!

Рощин пожал протянутую ему руку, рукопожатие было крепким и каким-то надёжным… Вообще, у Рощина была своя градация рукопожатий. Она основывалась на эмпирическом опыте, и Павел ей очень гордился. По тому, как мужчина жмёт тебе руку, можно было сказать об этом самом мужчине очень многое. Рукопожатие с размаху, крепкое – рубаха-парень, живёт эмоциями, компанейский, слабое интеллектуальное начало. Рукопожатие крепкое, с попыткой либо потянуть вниз, либо как бы толкая, – привычка доминировать, решительный, любит действовать. Рукопожатие крепкое, с сильным сдавливанием – культ физической силы, яркое мужское начало. Рукопожатие вялое, как бы нехотя – демонстрирование интеллектуального превосходства, нарциссизм. Конечно же, имелись и смешанные виды, и ещё с десяток других, но для Рощина рукопожатие всегда составляло о человеке первое впечатление, а как говорят англичане: «первое впечатление нельзя произвести дважды».

Между тем Шатов тоже протянул Рощину руку. Павел протянул свою. С самой первой встречи как будто какая-то невидимая чёрная кошка пробежала между этими людьми. Прошло уже несколько лет, а отношения между ними сохранялись на отметке ниже нуля, как любил говорить Знаменский. Он уже не раз пытался сделать их если не друзьями, то хотя бы приятелями. Конечно же, будучи русским человеком, Стас и попытки предпринимал совершенно русские – заказывал столик в ресторане, придумывал какой-нибудь повод, и они ехали все вместе, конечно же, выпивали, потом находилась какая-нибудь тема для разговора, а дальше сходились вместе лёд и пламень, и они спорили. Спорили до возведённого в абсолют нетерпения, приводя все мыслимые аргументы, разбивая доводы друг друга и подлавливая оппонента на нестыковках, Шатов раздражался, Рощин редко терял самообладание, а Знаменский, давно потеряв нить разговора, тихо напивался до совершенно безобразного состояния. После третьей или четвёртой попытки (Знаменский точно и не помнил), «федеральная программа по примирению враждующих сторон» была свернута. Надо признать, что характер взаимоотношений Шатова и Рощина никогда не влиял на работу, по какой-то внутренней самоорганизованности они оба сумели провести границу между личными и служебными коммуникациями.

– Ну давай хвастайся, чего там у тебя? – Знаменский расположился у длинного стола, Шатов сидел напротив, закинув ногу на ногу.

– Слушаюсь, господин генеральный директор!

Павел щёлкнул кнопкой на пульте управления, на экране проектора появился логотип компании и началась презентация.

Рощин смотрел её уже в сотый раз, но сегодня, после десятка его редактур, она казалась ему идеальной. Он наблюдал за Знаменским и Шатовым и ему казалось, что они удовлетворены происходящим на экране. Лицо Марка было серьёзным и непроницаемым, но за эти годы Рощин достаточно его изучил. Он был доволен, но дожидаться от него слов похвалы или прямого признания качества проделанной работы не приходилось. Знаменский же напротив, удовлетворённо кивал головой в такт говорящему по-английски голосу, широко улыбался, хотя Рощин знал на сто процентов, что Стас ни черта не понимает. Изучение иностранных языков не давалось Знаменскому просто никак. Он относился к типу людей, которые привыкли жить в своей раковине, тяжело прощались со старыми вещами и, говоря современным языком, «тяжело выходили из зоны комфорта». Люди этого типа страшно страдают от всевозможных изменений условий, малейшего отклонения от испытанных течений и тяжело расстаются с привычками. Однажды обрисовав круг своих интересов, привязанностей и пристрастий, Знаменский практически не выходил за его пределы, и новые термины, технологии, сетевые и программные возможности отскакивали от него, как капли дождя от куска оцинкованного профнастила. Английский язык тоже оказался вне этого незримого для остальных круга его персонального комфорта. Рощин с усмешкой вспоминал, как ему приходилось переводить Знаменскому совершенно смешные, известные каждому школьнику слова, когда они въезжали в гостиницу в Лондоне или проходили таможенный досмотр в аэропорту Хитроу.

Зато в отличие от Знаменского, Шатов говорил на английском почти так же свободно, как и сам Рощин. Вообще, было непонятно, как два таких разных человека, как Стас и Марк могли быть не просто партнёрами, но ещё и друзьями. Хотя, с другой стороны, как гласил один из важнейших законов физики – разноимённые заряды притягиваются.

– Отлично вышло! Молодец Паша! – наконец встал из-за стола Знаменский. Он просто сиял, как начищенный самовар.

Шатов кивнул на стопку сложенных папок:

– Контракты?

– Да, юристы подготовили контракты, спецификацию, отчёты изыскателей. Там же смета, расчёт авансовых платежей, копии учредительных документов и лицензий. Как я понимаю, летим все?

– Разумеется, – Знаменский присел на край стола. – Вылет в понедельник, в шесть сорок, завтра воскресенье, поэтому отоспимся и… надо ставить точку.

– Стас, мы ещё не обсудили один момент. Что с оплатой? Стоимость проекта более двухсот миллионов евро, как будем проводить? – Шатов вопросительно смотрел на Знаменского.

– Деньги пойдут в четыре платежа, поэтапно. Предварительно оговорено. Авансовый платёж в течение двух недель после подписания контракта, остальные три транша по мере выполнения работ. Суммы как раз и нужно обговаривать при заключении.

– Да это понятно, куда будем принимать? Мы разговаривали насчёт офшора, всё в силе?

Знаменский улыбнулся. Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный напополам лист и положил на стол:

– Мы, Знаменские, слов на ветер не бросаем! – всё так же широко улыбаясь, он продолжил: – Компания Leader Building Ltd. Зарегистрирована на Виргинских островах неделю назад. Бенефициары – господа Знаменский, Шатов и Рощин. Поздравляю вас и хотел бы сбрызнуть это событие! Паша, есть чего в загашнике?

Рощин взял листок, оставленный Знаменским. Это была выписка из реестра, он быстро пробежал её глазами, наконец удовлетворённо кивнул:

– Всё так. А пить с утра грешно. К тому же, думаю успеем в Риме, сразу после подписания контракта.

– Кашу с вами не сваришь – съязвил Шатов, но было видно, что он доволен. – Короче, сегодня-завтра выходные, в понедельник переговоры, потом вы, как хотите, я возьму недельку отпуска. Давно Вике обещал Венецию и Милан, как раз до авансового платежа есть пару недель. Заряжу, так сказать, батарейки.

– Я пас, – отозвался Знаменский, – есть дела в городе.

– У меня тоже ещё три проекта в работе. – Рощин понимал, что вопрос Шатова относился к одному Знаменскому, но всё же ответил.

– Ну, как знаете. Тогда встретимся в аэропорту. Документы забрать? – Марк кивнул на стопку.

– Я заберу. Вечером ещё полистаю. – Знаменский подхватил папки-накопители – Давайте, до встречи!

Марк встал, они со Стасом по очереди пожали руку Рощину и вышли из кабинета. На лестнице Марк спросил:

– Чем заняты с Кирой вечером?

– Да вроде нет планов.

– Приходите к нам, Вика ужин приготовит, посидим.

– Отлично! Договорились!

– Тогда в семь.

– По рукам!

Марк хлопнул товарища по плечу:

– Езжай, меня не жди, я возьму такси. До вечера!

ГЛАВА 3

Утро вышло по-настоящему субботним. Виктория проснулась оттого, что попросту выспалась. Нет, конечно, она и в будние дни не унижала себя ранним пробуждением, но все же её будил приход няни, а случалось это не позже десяти часов. Сегодня, проснувшись и разлочив своим касанием смартфон, она обнаружила, что уже одиннадцать. Естественно, от Марка уже было сообщение:

Марк

Сегодня будут Знаменские. Договорились на 19, ужин с тебя)

Вика села на кровати, вытянула вверх руки, потянулась и пошла в ванную. Шёлковая сорочка медленно сползла с её тела, обнажив прекрасную и ухоженную фигуру. Она рассматривала себя в зеркало, критично оценивая каждый изгиб, повернулась в профиль, втянула живот, поиграла ягодицами, ещё не потерявшими своей упругости, затем показала отражению белоснежные зубы, откинула со лба непослушную прядь вьющихся волос и вдруг прямо голышом пошлёпала обратно в спальню. Здесь она взяла в руки смартфон, и пальцы ловко забегали по экрану:

Будет япония) Купи рукколу, сыр, авокадо, семгу. Целую)

Марк был онлайн, ответ пришёл через секунды:

Марк

Ну куда целую то? Она как корова размером.

Вика прыснула со смеху.

Вика

Шатов, Шатов…))) Семгу можно в вакуумке. Это я тебя целУю))

Марк

ок))))) И я тебя целУю)

Вика

Когда будешь?

Марк

Около 17

Вика отложила гаджет и снова прошла в ванную. Там она встала под душ и подставила лицо под струи тёплой воды. Вот уже двадцать лет они женаты. И ведь впечатления об этих годах совершенно двоякие! С одной стороны, кажется, что всё было как вчера, ещё вчера Шатов, этот двадцатилетний мальчишка провожал её от дверей института до дома. Ещё вчера он читал ей Бродского на набережной и угощал шампанским на последние деньги, катал на детских каруселях в парке и доставал билеты на концерт «Руки вверх». Ещё вчера они гуляли по городу до самого утра и попали под такой ливень, что промокли от макушки до пяток, и Вика долго болела, а Марк вечерами сидел у её кровати и гладил её по голове, пока она спит. Ещё вчера… А с другой стороны, как будто и было всё в другой жизни… В другой жизни жил тот романтичный и тонкий во всех смыслах паренёк, так трогательно ухаживающий и чувствующий. Такой внимательный и переживающий… Конечно, Марк изменился за эти годы, но ведь не меняется только то, что мертво. Жизнь, обстоятельства, слова, поступки окружающих – всё то, что составляет объективную реальность бытия, конечно же, меняет человека, переворачивает его представление об окружающем мире и в конечном итоге формирует как личность. Французы говорят: «Люди кричат, что ты изменился, когда ты перестаёшь делать то, что они от тебя ожидают». Изменилась ли сама Вика? Разумеется, да. И она это сама отчётливо понимала, не понимала она лишь одного, в какой момент изменились их с Марком отношения? В какой момент они повернули не туда? Или эта метаморфоза – тоже часть объективной реальности? Они не заметили момента, когда перестали разговаривать друг с другом, как сами собой куда-то делись те миллионы тем, на которые раньше они спорили, над которыми они вместе смеялись и из-за которых даже ссорились. Ведь если сейчас посчитать количество слов, сказанных ими друг другу за сутки, то их едва наберётся пара сотен. Дежурные поцелуи в щёку и дежурные фразы, брошенные на бегу, второпях… Дежурные подарки в виде сертификатов и карточек сетевых магазинов…. Ведь если вдуматься, они созданы для случаев, когда не знаешь, чего подарить. А как можно не знать, что подарить человеку, которого любишь? Которого знаешь лучше, чем самого себя. Ведь это значит, что получать сертификат – это обидно, а дарить его – стыдно, потому как этот подарок как пиратская чёрная метка для ваших чувств. Вручая его, ты как бы говоришь: «У тебя сегодня праздник, я должен тебе что-нибудь подарить.

А страсть? Ну разумеется, человек не может гореть огнём двадцать лет, разумеется, чувства притупляются и трансформируются во что-то более прагматичное и спокойное, в конце концов, вы просто взрослеете… или стареете? И вот уже ты надеваешь самое сексуальное бельё, лёгкий пеньюар, делаешь причёску и оставляешь детей у мамы, готовишь лёгкий ужин и открываешь бутылку вина… А он приходит домой в десятом часу, говорит, что должен немного поработать и закрывается в кабинете за компьютером, или того хуже – возвращается со Знаменским, уже изрядно навеселе и всю ночь они играют на бильярде и курят мерзкие доминиканские сигары. Вот и сегодня намечается что-то подобное, только придет ещё и Кира, очередная супружница неугомонного Стаса.

Вика включила фен и начала считать, какая же по счёту у Знаменского «вечная любовь»? Вышло, что четвёртая. Кира была на год младше Виктории и на шестнадцать младше Стаса. Черноволосая, коротко стриженная, с зелёными глазами, она выглядела весьма и весьма эффектно, и когда Знаменский увидел её в театре, исход был предрешён. Потом он любил болтать, что увидел в ней Олю из «Зимней вишни», и был сражён взглядом её прекрасных глаз, но на самом деле всё было проще. На ней было платье-футляр, идеально подчёркивавшее её и вправду классную задницу, к тому же с откровенным разрезом спереди, приоткрывавшим миру ещё два неоспоримых её достоинства третьего размера. Если прибавить идеально подобранный макияж (это Кира умела как никто) и прекрасную белозубую улыбку, то картина будет полной. Зная Стаса достаточно хорошо, Вика не удивлялась его моментальной капитуляции. С Кирой они ладили хорошо, можно даже сказать дружили, но их дружба не выходила за рамки вечеринок, где они появлялись с мужьями.

Вика прошла в спальню к детям:

– Эй, засони, вставайте! У нас сегодня много дел!

На удивление, Иван не спал, он конечно же держал в руках планшет Софьи и лежа под одеялом, смело водил пальцем по экрану:

– Доброе утро, мам! Если что, Софья мне разрешила.

Он не отрывал взгляда от экрана, и Вика невольно залюбовалась своим шестилетним мужичком. Глаза, конечно, шатовские, голубые при обычном освещении и серые в полумраке. Взгляд как у Марка, иногда кажется, что заглядывает прямо внутрь тебя, эдакий человек-рентген. Вихрастая голова цвета соломы и длиннющие ресницы, как опахала, обмахивающие пространство, торчали из-под одеяла. Вика присела на край кровати и тихонько поцеловала его в лоб.

– Мам, не мешай!

Иван нахмурил брови, но тут же опять провалился в игру. Вика разглядывала его лицо, сосредоточенное на экране, и улыбалась. Людям свойственно смотреть на своих детей предвзято, в том смысле, что нам они кажутся самыми красивыми, самыми умными и самыми воспитанными. Родители лишены объективности при оценке поступков своих детей, сказанных ими слов и выбранной линии поведения, наша безмерная к ним любовь призвана уничтожить эту самую объективность. А может, так и должно быть? В детстве, как в любом другом проходящем периоде жизни, должен быть свой шарм. Ведь так необходимо человеку в конце концов понимать, что его любят, любят так безгранично, что могут простить. Простить за необдуманные слова, за плохой поступок, за сделанную ошибку и даже за подлость. Его могут простить. И его будут любить. Детство – это такой тренировочный полигон для подготовки человека к жизни, здесь ошибки не фатальны, взрывы не отрывают ног, а пули не разрывают внутренностей. На этом полигоне всё искренне и всё по-настоящему. Весь парадокс состоит в том, что, как выясняется потом, в детстве человек именно ЖИВЁТ. И жизнь эта даже более настоящая, чем жизнь взрослая. Именно в детстве мы едим досыта, но не переедаем, ложимся, когда хотим спать, а не потому, что завтра на работу. Мы свободны от приличий, условностей, этикета. Мы общаемся не с важными, а с приятными нам людьми, не считаем нужным прятать слёзы и обиду, называем дураков дураками и любим до самого конца, до того щемящего сердце чувства, до той бессонницы, что заставляет нас считать на небе звёзды и выпивать по шесть чашек чаю за ночь. Очень жаль, что эта мифическая страна, откуда мы все родом, эта Атлантида под названием ДЕТСТВО, уплывает от нас, как жухлый лист по весеннему ручью.

– Мам, а я есть хочу! – Иван наконец отложил планшет и обнял Вику за шею. – Что ты нам приготовишь?

– Сегодня в меню яичница и ананасовый йогурт, – улыбнулась Вика.

– Я ещё липкие макарошки хочу! – глазки Ивана с хитрецой прищурились.

– Ванька, они называются чак-чак! Буди Софку и идите завтракать, всё будет готово через пять минут.

Было десять часов утра, когда Марк, перепрыгивая через полузамёрзшие лужи, быстрым шагом подходил к торговому центру, что возвышался через дорогу от офиса. Здесь с торца большого здания располагался как-то по-домашнему уютный магазинчик цветов. Несколько месяцев назад Шатов совершенно случайно обнаружил его, проезжая на машине, и с тех пор, если нужны были свежие живые цветы, покупал их только здесь. Несомненным плюсом этого места был прекрасный кофе, который хозяйка магазинчика варила покупателю, если ему приходилось ждать, пока ему соберут букет. А поскольку Шатов никогда не покупал готовых букетов, то кофе его угощали здесь постоянно. Вот и сегодня, едва переступив порог, он улыбнулся поднявшей на него глаза хозяйке:

– Привет, Жень! Мне как обычно.

Хозяйку магазина, и по совместительству продавца, звали Евгения. На вид ей было лет двадцать пять. На вкус Марка полновата, но очень приятная и общительная, Женя всю себя посвятила своему небольшому бизнесу. Как уже успел понять Шатов, она знала толк в цветах, флористике и дизайне, букеты, подготовленные Женей, были по-настоящему безупречны. Марк не сомневался, что этот маленький магазинчик – лишь начало её большого бизнеса, он видел это по её отношению к делу и клиентам.

– Извините, Марк, но больших корзин сегодня нет. Поставщик подвёл. Розы, разумеется, есть, хотите, я вам соберу в подарочную бумагу? Могу предложить крафт. Скомбинируем, будет хорошо!

– Негодяй ваш поставщик, – улыбнулся Шатов. – Я вам доверяю, Женя. Сделайте на свой вкус.

– Хорошо, кофе готов, – Женя поставила перед ним чашку, – приятного!

Марк сделал глоток, достал из

Эльмира

Привет) Как настроение? Ничего не изменилось?

Марк

Привет, все в силе) До 16-00 свободен

Эльмира

Тогда жду и скучаю)

Марк

Я тоже)

Шатов терпеть не мог глупые телячьи нежности, и, как следствие, необходимость всех этих «целую», «люблю», «скучаю» и тому подобного. Настоящие чувства не любят пышных фраз, цветистых словословий и нагромождений милоты. Нет, он не был суровым дровосеком и сторонником деревенской брутальности, но чувства предпочитал проявлять наедине и не на словах. Шатов любил в женщинах утончённый ум, шарм, ускользающую игру слов, полувзгляды, полунамёки и двусмысленность. Он любил, когда непонятно, кто на кого охотится, когда всё зыбко, когда одной фразой можно всё испортить или наоборот, одержать победу. С Викой было именно так. Ни до неё, ни после у Марка не было ни с кем ничего подобного, а женщин в его жизни было достаточно. Наверное, это и есть любовь, думал Шатов. Ведь в конце концов как бы он ни увлекался очередной длинноногой красавицей, проходило время, причём иногда весьма короткое, крепость бывала взята, иногда штурмом, реже – осадой, и Марк отчётливо понимал, что эта взятая твердыня абсолютно во всём проигрывает Вике. Спустя время он даже перестал сравнивать, потому как результат не менялся. С Эльмирой было также. Они познакомились на банкете, бюро Рощина как раз закончило один из своих проектов, и она оказалась представителем заказчика, приглашённым на торжество. Волосы чёрные, как смола, точнее гудрон в строительной печи-бочке, что стояла в их дворе в детстве, когда рабочие ремонтировали кровлю. Эту пришедшую на ум аналогию Шатов запомнил, и спустя время рассказал Эльмире, когда её голова лежала у него на груди, а он запускал в эти отчаянно-чёрные волосы свои пальцы. Они вместе смеялись. А ещё у неё были тёмно-карие раскосые глаза, правильно вычерченные губы и тонкая гибкая фигура кошки. Кошка тоже была в виде татуировки на пояснице, в том месте, где уже начиналась округлая ягодица, с маленькой правильной формы родинкой. Но конечно же, о существовании кошки и родинки Шатов узнал не сразу.

Одним из принципов Марка в отношениях с женщинами был принцип временности. Все, абсолютно все его женщины должны были понимать, что их отношения временны, не подразумевают никаких серьёзных намерений и не продиктованы глубоким и всеобъемлющим чувством. Короче, никакой любви и замужества, только флирт, секс и приятное времяпрепровождение. На первый взгляд аморально, но, по мнению Марка, предельно практично и честно. Никаких драм, заламывания рук и истерик. Попытки случались, но эти попытки Марк гасил беспощадно, никогда более не встречаясь с излишне впечатлительными любовницами. Так же требователен Шатов был и к себе. Как только он чувствовал, что излишне привязывается к очередной красотке, то прерывал общение не менее стремительно. Семья и дети были для него священны, более того, он чувствовал, что после очередного обрыва очередных отношений его тянет к Вике с новой силой, словно какая-то неведомая сила напитала его энергией, эмоциями и настроением.

– Марк, ваш букет готов. – Женя протянула ему огромных размеров композицию из сто одной ярко-красной розы, завёрнутых в розово-белую гофрированную бумагу со вставками из каких-то спиралевидных травинок, мохнатыми колосками, окрашенными в белый, красный и розовый цвета.

– Спасибо, Жень! Ты, как всегда, на высоте! – Марк встал, рассчитался за цветы и хитро подмигнул: – Хорошего дня!

Сто одна роза – это, конечно, неимоверная пошлость и безвкусица, но на женщин эта гора цветов, надо признать, производила должное впечатление. Шатов сел на заднее сиденье такси, назвал адрес и снова достал смартфон:

– Алло, Стас! Слушай, а я чего-то не спросил, на переговорах кто будет переводить? Ни я, ни Паша не говорим на итальянском.

Знаменский рассмеялся:

– «Штирлиц подумал, не упустил ли он чего-то главного?» Марк, проблем не будет, сеньор Валетти прекрасно говорит на английском, но учитывая, что этот проект – не первая его сделка с российской компанией, у него в штате есть русскоговорящий юрист. Поэтому даже я пойму всё, о чём мы будем говорить, – он вновь засмеялся.

Улыбнулся и Марк.

– И это будет первый раз, когда господин Знаменский поймёт всё, что хочет сказать ему иностранный заказчик. Ладно, давай к семи, без опозданий.

– Обижаешь, будем как часы.

Шатов повесил трубку. В такси стоял химический запах ароматизатора воздуха, и у Марка даже начала кружиться голова, потихоньку трансформируясь в какую-то тяжесть в висках. Он приоткрыл окно, и струи свежего воздуха полились в салон. Марк вдыхал этот влажный и холодный осенний воздух, а машина плыла мимо забрызганных грязью остановочных пунктов, однотипных, построенных в послевоенное время домов, первые этажи которых пестрели самыми различными вывесками. Эти низкие, четырёх- или пятиэтажные дома были выстроены на «красной линии», вдоль центрального проспекта города, и, проезжая по этому самому проспекту, можно было увидеть, как из-за спин этих «пенсионеров» выглядывают дома новые, многоэтажные, похожие на муравейники. Некоторые из них кирпичные, встречаются и панельные, а которые совсем новые, облицованы фасадной полированной плиткой, либо выполнены из стекла. Марк хорошо знал этот город, знал все схемы получения разрешений на строительство, выделения земельных участков, утверждений и согласований планов. Пресловутая коррупция съедала всех честных участников рынка, и на плаву можно было держаться, только имея связи, знакомства, вращаясь в нужных кругах и занося в нужные кабинеты. За всё это и отвечал Знаменский, будучи генеральным директором, и отчасти сам Шатов, будучи директором коммерческим. Но если Стас относился к необходимости «заносить» хоть и как ко злу, но злу неизбежному, то Марк, понимая, что никуда деться от этого не получится, всё же всячески избегал визитов в высокие кабинеты. Знаменский шутя называл его чистоплюем и иногда нарочно отправлял на такие встречи, придумав какую-нибудь причину и от души смеялся потом, когда Марк брезгливо рассказывал, как всё прошло. Стас не был человеком беспринципным, просто характер его натуры был таков, что ему нравилось кормить с руки. Ему было безразлично, кто ест из его ладони, будь то чиновник, официант, охранник или все вместе взятые. Окормлял он щедро, как эдакий русский барин, приехавший из столицы в своё имение в провинции. Вообще, Знаменский и по виду, и по манере разговаривать и держаться напоминал Шатову именно помещика, или чрезвычайно разбогатевшего купца первой гильдии. Такой же располневший, всегда в хорошем настроении, розовощёкий, самодовольный. На первый взгляд даже глуповатый. Но Шатов знал, что Стас чрезвычайно сметлив, умён, расчётлив и способен думать на несколько шагов вперед. Иначе чем объяснить появление в их предприятии Рощина? Марк помнил,

– Марк, мы с тобой партнёры и друзья. Я никогда не принимал важных решений без тебя. Ни разу я не просил тебя поменять своё мнение и не давил. В этот раз я просто прошу, доверься мне! Я чувствую в этом парне потенциал, я видел его работы, я думаю, что мы не пожалеем.

Шатов тогда согласился, и они действительно не пожалели. Рощин оказался фанатиком своего дела, и как бы Марк к нему ни относился, не признавать в Павле профессионала было невозможно. Хотя и идеалистом он тоже был законченным. При проектировании одного из жилых комплексов он никак не соглашался убрать из проекта подземный паркинг, уменьшить площадь детских площадок, сократить озеленение. В его полуевропейском мозгу никак не укладывалось, что первый этаж ещё только проектируемого здания уже отдан под коммерческую недвижимость заместителю мэра города и его аффилированным лицам, и поэтому спортивный зал и спа там находиться никак не могут. Конечно, за последние годы Рощин свыкся и примирился с действительностью, но Марк иногда ехидничал на эту тему, чем способствовал поддержанию их тлеющего ментального конфликта.

Такси повернуло во дворы. Вот если бы Рощин застраивал их город, Марк бы не стал закрывать окно, потому как они проехали бы не мимо огромных мусорных баков, вокруг которых валялись разорванные собаками пакеты, перемешанные с остатками еды, а мимо какого-нибудь теннисного корта или роллердрома для детей.

Они остановились, Марк протянул водителю пятьсот рублей, поблагодарил и вышел из машины. Голову вроде начало отпускать. Пройдя мимо пустых скамеечек, блестящих от капель дождя, он набрал цифры домофона, спустя секунду прозвучал зуммер и дверь открылась. Марк снимал эту квартиру второй месяц, они с Эльмирой решили, что встречаться здесь им будет удобней обоим. Он был женат, Эльмира была замужем. Простая человеческая история.

Звонить в дверь квартиры не потребовалось, дверь была полуоткрыта. Марк шагнул в коридор, освещённый только маленьким настенным бра, и увидел её. Эльмира стояла в дверном проёме, и по полумраку, царящему во всей квартире, было ясно, что окна плотно занавешены шторами. Шатов тоже прислонился к стене и разглядывал её фигуру, длинный красный кружевной пеньюар с доходящими до локтя рукавами, короткую стрижку, выгодно подчёркивающую линию изящной шеи. В спальне позади Эльмиры подрагивал тёплый свет, и Марк догадался, что это свечи. Этот дрожащий свет отбрасывал на пол такие же дрожащие тени и тёмный, отчётливый силуэт её тела смотрелся в этом свете ещё сексуальнее, ещё притягательнее.

– Молодой человек, это мне цветы? – её грудной голос прозвучал тихо, скрещённые на груди руки вдруг шевельнулись и указательный палец лёг на губы. Глаз её Шатов не видел, но мог поспорить, в них скачет тот огонёк, на который мужчины как мотыльки летят, не разбирая дороги.

– Это вам, мадам – прошелестел Марк, и сам не узнал своего голоса

А её руки уже распускали узел пояса, и через мгновение пеньюар лежал на полу, а Эльмира стояла перед ним в чёрно-красном белье, подчёркивавшем ослепительную шелковистость её кожи, и конечно же, в чулках с поясом. Она так и стояла, придерживая край лежащего на полу пеньюара, и смотрела на него с вызовом, потом повернулась, сделала шаг, и Марк увидел кошечку на её ягодице. Эльмира повернула голову:

– Цветы оставьте здесь, они нам пока не понадобятся.

ГЛАВА 4

Колокол храма Сан Джованни деи Фиорентини, что находился в соседнем слева квартале, пробил шесть часов. Ноябрь в Италии – не самый тёплый месяц, и звук изрядно приглушали закрытые наглухо рамы панорамного окна. За окном проплывали серые облака, начинало смеркаться, и человек, чьи тёмно-карие глаза сейчас смотрели сквозь стекло на набережную дельи Альтовити, начинал чувствовать лёгкий голод. Ужин он распорядился подать в семь, но полчаса назад открыл бутылку любимого тосканского вина, и аппетит пришёл гораздо раньше. Человека звали Луиджи Валетти. К своим пятидесяти трём годам он сохранил прекрасную физическую форму, чему способствовали регулярные физические нагрузки, личный диетолог и не в последнюю очередь, конечно же, генетика.

Родители Луиджи жили в Больцано, на самом севере Италии, и все своё детство и юность он провёл в горах, и это обстоятельство наделило его поистине богатырским здоровьем. В семнадцать Луиджи покинул родительский дом, чтобы заработать денег в Милане. Он уже тогда мечтал о дипломе экономиста, а лучшим университетом в Италии считался Пизанский. Полтора года он подрабатывал в ресторанах, такси и вокзалах, жил в самом дешёвом пригороде и питался самыми дешёвыми продуктами. У отца был свой небольшой автобизнес в Больцано и он мечтал передать его Луиджи, но у сына были совсем другие планы. Когда он уезжал в Милан, отец сказал матери:

– Пусть поедет, поживёт впроголодь и вернётся. У него было всё, теперь пусть попробует, когда нет ничего.

Луиджи сделал глоток и улыбнулся. Внизу под окнами в нескольких десятках метров нёс свои воды Тибр, главная река великого Рима! Сумерки спускались на вечный город и делали реку мрачной и тёмной. Справа, возвышаясь над мутной водой, начинался мост Святого Ангела, перекинувший пять своих арок на противоположный берег. Там, Луиджи знал это наверняка, хотя сейчас уличное освещение ещё не было включено, стоял замок Святого Ангела, один из символов папского могущества раньше и один из центров притяжения туристов сейчас. Император Адриан построил этот замок в сто тридцать седьмом году как мавзолей для себя и будущих императоров Рима и в последующее столетие прах властителей империи хранился именно тут. Если верить красивой легенде, то название своё замок получил при папе Григории Великом в пятьсот девяностом году. Именно тогда, во время бушевавшей в Риме эпидемии чумы, понтифик увидел в небе над замком Архангела Михаила, вкладывающего меч в ножны, и понял, что это знак Спасителя. Чума отступила, и замок получил своё название. В последующие столетия укреплялось могущество папства и Ватикана, замок Святого Ангела много раз перестраивался, превращаясь в неприступную для того времени твердыню, где во время многочисленных набегов на Рим укрывался понтифик. Основное здание замка соединялось с Ватиканом укреплённым коридором, по которому властитель католического мира перемещался в безопасное место за толстыми стенами. Вообще, Сэнт Анджело по своей сути являлся символом Ватикана эпохи Ренессанса также, как собор Святого Петра. Здесь роскошные апартаменты пап соседствовали с тюрьмой, где пытали и казнили людей, молитвы и проповеди перемешивались со стонами истязаемых и умирающих. Здесь в тюрьме провёл шесть лет своей жизни Джордано Бруно, прежде чем взойти на

Луиджи допил вино и поставил бокал на столик. Людям свойственно ошибаться в расчётах. Вот и его отец ошибся. Через полтора года Сантино Валетти лично приехал за сыном в Милан.

– Луиджи, я признаю свою ошибку. Ты доказал, что можешь идти к поставленной цели, и я очень уважаю тебя за это, мой мальчик! – Он потрепал изрядно исхудавшего сына за щёки. – Мама очень хочет, чтобы ты вернулся, поступай в свой университет, я оплачу обучение.

Луиджи взял у отца денег. Только на оплату первого курса и только взаймы. Сейчас, глядя на освещённый уличными фонарями центр Рима, он вспоминал события сорокалетней давности и улыбался. Закончив университет с отличием, он принял приглашение на работу от Центрального банка Италии и начал восхождение по карьерной лестнице, параллельно инвестируя свободные средства в самые разные ценные бумаги. Спустя восемь лет он открыл свою первую брокерскую фирму. Спустя ещё шесть он стал миллионером.

– Сеньор Валетти, – мажордом, стоя на пороге, отвлёк Луиджи от воспоминаний. – Сеньор Валетти, ужин накрыт в гостиной.

– Спасибо, Марко! – Валетти привычным движением расслабил узел галстука – Джулия уже там?

– Да, сеньор.

– Хорошо, я иду.

Луиджи посмотрел в огромных размеров зеркало, висящее на стене и занимавшее всё пространство между таких же огромных окон. Костюм, сшитый на заказ в одном из флорентийских ателье, сидел как влитой. Тёмные волнистые волосы уже изрядно побелил возраст, но седина была единственным признаком его весьма зрелого возраста. Валетти поправил причёску, подмигнул отражению одним глазом и направился в гостиную.

Эти апартаменты на последнем этаже старинного особняка были куплены им около года назад. Тогда Валетти, будучи яхтсменом-любителем, совершал переход до Швеции и всю сделку поручил своим юристам. Уже в порту Стокгольма он получил снимки интерьера в стиле ампир, в тяжёлых и помпезных бордово-золотых тонах и сразу же решил всё здесь переделать. В тот день они праздновали удачный переход в стокгольмском яхт-клубе, и именно там он увидел её. Он никогда до этого не видел таких красивых женщин. Огненно-рыжие вьющиеся волосы, зелёные глаза, правильные черты лица, немного тонковатые, иронично-изогнутые губы и улыбка… Луиджи любовался Джулией из другого конца зала, боясь встретиться взглядами, он наблюдал, как она о чём-то разговаривает с хозяином яхт-клуба, показывает ему какие-то бумаги, разложенные на столе, и увлечённо что-то рассказывает. В тот вечер Валетти так и не смог подойти к ней, но навёл справки и узнал, что даму зовут Джулия Кормье, она бельгийка, но сейчас живёт в Стокгольме, занимается дизайном интерьеров и публикуется в журнале «Европейский дизайн». Ей тридцать восемь, детей и мужа нет, адрес и телефон прилагались.

Луиджи огляделся вокруг. Джулия не только хорошо знала своё дело как дизайнер, она оказалась человеком, чьи мысли почти во всём совпадали с его собственными. Это он понял при их первой встрече тогда, в Стокгольме, и это ощущение, ощущение близости единомышленника, не отпускало его по сей день. Дизайн-проект апартаментов был готов через неделю, и Валетти был потрясён отсутствием недостатков. Просматривая подготовленные Джулией материалы, он ловил себя на мысли, что все мелочи, от оттенка мраморной плитки на полу, до тона текстиля на окнах и обивки мебели, подобраны так, как если бы он сам этим занимался. Помимо этого, Джулия оказалась очень лёгкой в общении, они много времени стали проводить вместе, и ей вновь удалось удивить его. Красивые женщины редко бывают умны, этот нехитрый закон Луиджи усвоил уже давно, но Джулия не попадала в рамки сложившихся стереотипов. Обладая живым умом, который смешивался с превосходным чувством юмора и образованностью, она была в состоянии превратить простую беседу в увлекательное путешествие, интересный экскурс или перемещение во времени. История архитектуры и искусств, политика, психология, экономика, философия – ему казалось, что она может рассуждать на любую тему, и постепенно Джулия начала заполнять собой некий вакуум, окружавший его долгие годы. Наконец-то, он это чувствовал, в водовороте окружавших его людей появился человек, настолько близкий ему внутренне, и, что казалось ему ещё более удивительным, настолько нужный. За многие годы жизни, прошедшие после его стремительного финансового взлёта, Луиджи привык к какой-то автономности и самодостаточности, он привык к тому, что нужен он. Нужен своим многочисленным сотрудникам, партнёрам, заказчикам, корреспондентам финансовых изданий, организаторам всевозможных выставок, даже хозяевам фитнес- и яхт-клубов. Сам же Валетти не нуждался. Ни в ком и ни в чём. Эта созданная им парадигма существенно облегчала жизнь, и по сути являлась не то внутренней защитой, не то его жертвой человечеству, он сам ещё этого не понял. Такова жизнь современного человека: сначала ты гонишься за первыми деньгами, потом за образованием, потом пытаешься его применить, потом заработать первый капитал, потом его умножить, а потом просыпаешься как-то утром на своей яхте, тебе пятьдесят три, и окружает тебя лишь корабельная команда и море. Казалось бы, не самый худший вариант. Но тебе пятьдесят три. И те часы, тиканье которых ты не замечал до этого, начинают тикать всё громче и громче, и что самое ужасное, всё быстрее и быстрее.

Валетти шёл по просторным коридорам, за огромными окнами уже наступила темнота, и уличные фонари растягивали длинные тени на старую булыжную мостовую. Ноябрь – не самый туристический месяц в Риме, и на мосту Святого Ангела почти не было народу. Освещённые фигуры на постаментах в темноте смотрелись ещё более торжественно и величаво, а позади них, там, где на фоне чёрного неба возвышалось огромное тело самого замка, выхваченная мощными прожекторами из тьмы, с высоты башенных стен за городом приглядывала статуя Архангела Михаила. Луиджи усмехнулся. С апреля по октябрь прямо у стен замка играли уличные музыканты, и одного из них он почему-то вспомнил сейчас. Худой и сухой, как щепка, этот человек был одет в узкие обтягивающие джинсы, светлую рубашку-поло и такую же светлую шляпу с широкими полями. На ногах у него были надеты женские туфли на высоченном каблуке ярко-красного цвета и такими же ярко-красными были губы, щедро накрашенные помадой. Человек достаточно прилично играл на скрипке узнаваемые классические произведения и с удовольствием позировал для фотографий с радужным флагом гей-сообщества. Валетти прекрасно знал Луку, так звали этого человека, жившего в Чевитавеккье, и никакого отношения к сексуальным меньшинствам не имевшего. Зато имевшего жену, четверых детей и

Луиджи тем временем миновал арку, служащую входом в гостиную, и увидел Джулию. Она стояла у окна с бокалом просекко, и на ней было молочного цвета платье с открытыми плечами, на которые падали её огненно-рыжие вьющиеся волосы. Платье контрастировало и с загорелой кожей Джулии, и с сумерками за окном, он невольно любовался этим зрелищем, остановившись на пороге.

– Как думаешь, Луиджи, – спросила вдруг она, не оборачиваясь, – почему именно Париж – город любви?

Он улыбнулся. Ему нравилась её манера задавать неожиданные и, казалось, такие отвлечённые вопросы. Как будто нет в мире ничего, кроме этой уютной комнаты, нет никаких важных грядущих переговоров, есть только он и она. Он вдруг ясно осознал, что любит её. Все эти месяцы он гнал от себя эту мысль, говоря себе, что в пятьдесят три это глупо, что он привык к одиночеству и не нужно ничего менять, что… Разумеется, это были отговорки. Их с Джулией отношения уже давно вышли за рамки деловых, сначала они часто встречались в Стокгольме, затем Луиджи предложил Джулии работать на него, и она приехала в Рим. Эти несколько месяцев они виделись каждый день, и каждый день приносил в копилку его чувств все новые монетки, чтобы наконец сейчас Валетти совершенно чётко осознал, что не может и не хочет без неё жить.

Он засунул руки в карманы брюк и опёрся спиной на колонну из чёрного мрамора:

– Ну-у…. Я думаю, влияние литературы и истории. Эпоха расцвета парижского двора, нравы Людовиков, Антуанетты… Думаю, ты и сама понимаешь. – Он опять улыбнулся.

– Несправедливо.

– Да что говорить, французы и сейчас держат марку! Чего стоят одни круассаны и кофе в ресторанчиках на Марсовом поле, Мулен Руж и фуа-гра!

– Не знаю, – она повернулась. – Я никогда не была в Париже. Стыдно признаться, но не была!

– Это легко поправимо, Джулия! – В голову Луиджи пришла идея. – Знаешь, а давай подпишем в понедельник контракт с русскими и полетим в Париж! – Его глаза блестели.

– Париж…. – Джулия задумчиво прикусила губу. – Так ведь во вторник переговоры по путепроводу?

– Карло проведёт, – он подмигнул ей и рассмеялся. – Соглашайся!

– Ну тогда поехали, – она наконец тоже улыбнулась. – И давай уже съедим чего-нибудь, я ужасно голодна!

Они наконец сели за стол и приступили к ужину.

– Знаешь, Джулия, – Валетти медленно накручивал пасту на вилку, – откуда в Италии появилась паста?

– Разумеется, нет, Луиджи, – усмехнулась она. – Цезарь отвоевал рецепт у галлов?

– Хм… А ты недалека от истины, пасту сюда завезли арабы. Правда, согласно древним рецептам, её варили в кипятке около двух часов и добавляли корицу и сахар при подаче на стол.

– Брррр… Гадость! – продолжала она веселиться.

– Наверное. Я не пробовал. – Он мечтательно прикрыл веки. – Но самую вкусную пасту готовит моя мама! Знаешь, я часто вспоминаю, как после школы мы не торопились с друзьями домой. Неподалеку был пустырь, где мы гоняли мяч до самого вечера, пока мама не присылала за мной младшего брата. Так вот мы прибегали с ним домой, а она готовила для нас пасту, иногда с морепродуктами, но чаще просто с сыром и базиликом… Ничего вкуснее я с тех пор не ел даже в лучших римских ресторанах. – Валетти мечтательно улыбался. – А твоя мама что вкусное тебе готовила?

Джулия подняла на него глаза. Луиджи вопросительно смотрел на неё.

– Моя ничего не готовила. У меня нет родителей, точнее, я их не знаю. Это очень грустная история. Не думаю, что сейчас тебе хочется, чтобы брызги моего безоблачного детства в приюте долетели до тебя. – Она усмехнулась, в воздухе ненадолго повисла тяжелая пауза.

– Извини.

– Нет проблем. Ты же не знал. – Она сделала глоток из высокого бокала. – Давай сменим тему. Через два дня прилетают русские. Всё в силе?

– Думаю, да, остались тонкости по распределению платежей, я как раз хотел тебя спросить, что ты думаешь по поводу оплаты?

– Их предварительные условия?

– Четыре платежа, аванс и три поэтапных транша.

– С каким распределением?

– Сорок процентов аванс и три платежа по двадцать процентов до сдачи в эксплуатацию.

– Ого! – брови Джулии взлетели вверх.

– Думаешь, что-то не так? – с интересом спросил Валетти.

– Я не специалист в области финансов и тем более не служба безопасности, – улыбнулась она. – Моё дело – подобрать интересный проект, а их проект был лучшим. Учитывая ещё стоимость его реализации, которая ниже почти на десять процентов, чем у ближайших конкурентов, то… – Джулия развела руки в стороны, давая понять, что альтернативы в общем-то и нет.

– Я понимаю, что ты не финансист и не карабинер, – с усмешкой заметил Луиджи. – Но мне интересно твоё мнение, ты ведь работала с русскими до этого, и не один раз. Фабио проверил подрядчика, репутация чистая. Платежи пойдут через Виргинские острова, что для такой суммы тоже привычно, никто не хочет платить лишних налогов.

– Боюсь, Луиджи, дело не только в налогах, – усмехнулась Джулия. – Видишь ли, в России, когда на счета фирмы приходит сумма в двести миллионов евро, у этой фирмы могут начаться сначала очень большие проблемы с правоохранительными органами, а потом могут появиться новые хозяева. В этой стране вести бизнес честно невозможно. Поэтому русские стараются работать через фирмы, не являющиеся налоговыми резидентами своей страны. Так спать спокойнее. – Она встала и снова подошла к окну. Задумчиво глядя на огни вечного города, она медленно проговорила:

– Я бы опустила сумму аванса до двадцати пяти процентов. Учитывая необходимые затраты для начала работ, этого вполне достаточно. Пятьдесят миллионов евро – это очень хорошие деньги.

Валетти любовался её фигурой, голосом, манерой говорить. В жизни каждого человека бывают мгновения, когда хочется нажать на паузу, ничего не делать и осторожно наслаждаться данным конкретным, отчаянно-хрупким моментом. Моментом, когда тебе невыносимо хорошо, не хочется шевелиться и говорить, хочется глуповато улыбаться и смотреть на предмет своего обожания, до приятного тумана в глазах. Когда тебе за сорок, а ему было уже далеко за сорок, ты становишься чувствительным и сентиментальным, вновь как в семнадцать романтичным и даже иногда влюбчивым.

Насладившись созерцанием Джулии в полной мере, Луиджи вновь вернулся к реальности:

– Знаешь, давно хотел тебя спросить, – он сделал паузу, тщательно подбирая слова, боясь её обидеть. – Тогда, в яхт-клубе, в Стокгольме… Я видел вы ссорились с каким-то мужчиной… Ты плакала, когда он ушёл… Кто он?

Валетти помнил, как сидел у окна в компании выпивших друзей, вокруг громко разговаривали яхтсмены, пьяно перекрикивая друг друга, весело хохотала

– Его зовут Оливье, – не поворачиваясь ответила Джулия. – Мы прожили с ним почти три года.

– Похоже, я опять задал бестактный вопрос, прости, – голос Луиджи прозвучал очень тихо. Джулия громко вздохнула, затем повернулась к нему лицом и широко улыбнулась:

– Да брось ты! Всё нормально! Это уже прошлое. История банальная, у меня была лучшая подруга и мужчина. Но я в один момент потеряла обоих. – Она опять улыбнулась, но теперь уже грустно. – Знаешь, а пойдём гулять? Очень хочется на воздух, и погода хорошая! Ты мне расскажешь что-нибудь про Рим, мне так нравится тебя слушать!

Валетти поднялся из кресла, посмотрел ей прямо в глаза:

– Ты могла бы остаться у меня, комнат в доме полно, а завтра воскресенье…

– Не сегодня, Луиджи… В конце концов, мы в Риме, – она таинственно улыбнулась, – а город любви – это Париж.

Спустя четверть часа они вышли в прохладу осеннего города и набережная Тор ди Нона, ведущая к мосту Умберто, смешала их с вечерней толпой, а внизу в старинной каменной рубашке из песчаника тихо нёс воды Тибр.

ГЛАВА 5

В половине седьмого вечера Кира и Стас вышли из такси неподалёку от дома Шатовых. Она ненавидела головные уборы и сейчас, шагая по морозной улице, очень об этом жалела. Уши начинал пощипывать морозец, а идти было ещё добрых метров триста.

– Как они здесь живут? – сокрушалась Кира. – Ни подъехать нормально, ни пройти…

– Да это таксист всё напутал, – хохотал Знаменский. – Ехал по навигатору и заехал с другой стороны, бывает.

Они наконец прошли калитку и уже шагали по очищенным от свежего снежка дорожкам, которые петляли по участку. Наконец Стас открыл перед Кирой дверь, и она скользнула вовнутрь, трясясь от холода.

– Есть кто дома? – пробасил добродушно Знаменский, отряхивая снег с ботинок.

Навстречу уже шёл улыбающийся Шатов.

– Конечно! Все дома, проходите, гости дорогие! – Он принял с плеч Киры коротенькую шубку из белой норки, чмокнул в щёку и приобнял свободной рукой. – Проходите, Вика на кухне заканчивает свои шедевры.

В гостиной уже был накрыт стол, Знаменский поставил на него принесённую с собой бутылку восемнадцатилетнего односолодового виски. Шатов улыбнулся. Он знал, что Стас ничего не понимает в виски, он вообще предпочитает водку, но, направляясь в гости, попросту купил в магазине самое дорогое из того, что было.

– Всем приве-е-ет! – улыбаясь, протянула Вика, входя в гостиную с огромным блюдом в руках. На блюде располагались несколько десятков всевозможных роллов, горки из розового имбиря и зелёных водорослей чука. Блюдо водрузили в самый центр и начали рассаживаться по местам.

– Позови Ваньку с Софьей, – обратился Марк к Вике

– Они уже поели, Ваньке мультики поставила, Софка в интернете, они наверху. – Вика поставила на стол стаканы под виски и высокие округлые фужеры под вино. – Кира, ты что пьёшь? Будем виски или, как обычно, белое со льдом? – улыбнулась она подруге.

– А вот сегодня, пожалуй, виски! – подмигнула Кира. – Только со льдом и содовой.

Через пару минут всё было налито, и Марк на правах хозяина тостовал:

– Давайте за нас, за нашу дружбу и за то, чтобы всё продолжалось!

Они, улыбаясь, чокнулись и приступили к ужину. За окном хлопьями пошёл снег, было как раз то время года, когда осень, устав выливать на город дожди, обрывать увядшие листья с деревьев, наконец уступает место зиме. И в эти первые дни зима старается изо всех сил, прихватывает первый морозец, рисуя на лужах причудливые узоры, выпадает первый снег, мягкий и искристый. И настроение в такие дни повышается само собой, становясь спокойно-созерцательным, когда хочется прижаться лбом к холодному стеклу окна, глядеть в темноту на подсвеченные фонарём снежинки и думать о чём-то по-настоящему для тебя важном.

– Стас сказал, что вы в понедельник вместе летите? – Кира повернула к Вике голову. – Как же я вам завидую! Италия – это сказка! Каков маршрут? Милан будет?

– Да, летим вместе, – улыбнулась Вика. – Маршрут Марк держит в тайне.

– Почему в тайне? Просто ты не спрашивала. Прилетаем в Рим в понедельник утром. Переговоры в обед, и я думаю свободен. Вторник и среду проводим в вечном городе, потом берём машину напрокат…

– О, боже! Хватит, Марк! – заулыбалась Кира. – Я сейчас к вам в чемодан проситься начну!

– …и дальше по побережью, Гроссето, Флоренция, Венеция, озеро Гарда и наконец Милан.

– Милый, а мы почему не едем с этими единоличниками?

– Потому что, дорогая, мы едем в декабре на Мальдивы! – Знаменский театрально выпучил глаза и рассмеялся. – Так что пока мы будем в Риме, ты должна купить себе новый купальник и сланцы! Только прошу тебя, уложись в этот раз в тысячу долларов!

– Тяжело мне с ним, – шутливо вздохнула Кира. – Давайте ещё выпьем!

– Давайте, только теперь тост с меня! – отозвался Стас. Он дождался, пока Марк наполнит бокалы. – Знаете, ребята, хочу выпить за вас! За вашу дружную семью, за те годы, что вы провели друг с другом. Я всегда по-хорошему завидовал тебе, Марк. Глядя на вас с Викой, всегда хотел семью, детей, дом, пахнущий едой. Как-то не сложилось, – Стас грустно прервался. – Но думаю, ещё сложится, – он перевел взгляд на Киру. – И надеюсь, Кирочка мне в этом поможет!

– Спасибо, Стас! – Марк протянул свой бокал. В кармане провибрировал смартфон.

Они дружно выпили.

– Боже, вот эти, с копчёным угрём, они просто великолепны, – простонал Знаменский, закатывая глаза к потолку. – Вика, ну как ты это делаешь? В прошлый раз на Рождество мы ели у вас гуся. Так вот, должен заметить, все эти ресторанные утки по-пекински – полная ерунда! Он таял во рту просто этот гусь!

– Ну тут никаких особых секретов, просто пять часов он должен томиться в духовке, – улыбнулась Вика.

– Кстати, о Рождестве… – оживилась Кира. – Вы на сколько едете? Зацепите Рождество в Европе?

Вика вопросительно посмотрела на Марка.

– Нет, в общей сложности мы будем там две недели, – Марк сделал большой глоток и поднялся

– Жаль, – Кира поджала свои пухлые губки. – Там очень красиво на Рождество.

– Ну красиво-то красиво, а работа, как говорится, сама себя не сделает, – резюмировал Стас. – Кстати, мы давно не были в театре! Может быть, перед Новым годом сходим куда-нибудь?

Марк тем временем прошёл в кухню и достал из кармана смартфон:

Эльмира:

Ты занят?

Марк:

У нас гости

Эльмира:

Я скучаю.

Марк:

Я не могу писать, у нас гости!

Едва сдерживая раздражение, он отправил смартфон обратно в карман. Чёртовы бабы! Рано или поздно у них наступает момент, когда все разумные договоренности в виде запрета на беспокойство по вечерам или звонков в нерабочее время летят к чертям! Видимо, ему вновь придётся всё безжалостно рвать. Марк отвернулся к окну. Вдруг ему вспомнилось изгибающееся тело Эльмиры, её полуоткрытый рот, сладострастные стоны и влажные, такие зовущие пухлые губы…. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Видимо, придётся ещё раз с ней поговорить. Он вернулся в гостиную:

– Ну что, Стас? Может, партейку на бильярде? Есть ещё запал у старой гвардии?

– Запала хоть отбавляй, – отозвался Знаменский. – Пока тебя не было, мы, кстати условились сходить в театр.

Он поднялся со своего места:

– Вика, всё было великолепно! Я должен ненадолго вас с Кирой оставить, время преподать урок молодёжи.

Марк улыбнулся:

– Не скучайте, мы внизу, в бильярдной.

Они спустились в цоколь, где у Шатова была устроена бильярдная и по совместительству сигарная комната. Спроектированная ещё на этапе строительства, эта комната заслуживает отдельного рассказа. Шатов задумал в цоколе своё личное пространство, здесь на стене висел огромный смарт-телевизор, у стены напротив расположился такой же огромный угловой диван с кожаной обивкой, рядом в нише стены был встроен холодильник для вина и хьюмидор с несколькими десятками кубинских сигар. Посреди комнаты стоял двенадцатифутовый бильярдный стол с безупречным полотном зелёного сукна, а у стены при входе Марк оборудовал барную стойку, у которой стояли высокие стулья. Полки бара были заставлены спиртным со всего света, сам Шатов пил немного, но бар пополнял с завидной регулярностью. Стены бильярдной были отделаны декоративной плиткой под натуральный кирпич, отчего помещение казалось капитальным и очень старым. Отчасти такое впечатление производила и боковая подсветка, свет падал на стены под углом, подчёркивая кирпичную фактуру. Иногда, желая побыть один, Шатов спускался сюда и мог часами не подниматься в дом. Здесь он читал, работал за ноутбуком или смотрел спортивные трансляции. Здесь он курил свои любимые сигары «Ромео и Джульетта», благородный запах которых теперь стоял в воздухе. А еще здесь действовал негласный запрет на женщин и детей. Вика с пониманием относилась к желанию Марка иногда побыть одному и понемногу приучила к этому Софью и Ивана. Бильярдная, в которую сейчас спустились Шатов и Знаменский, была поистине мужским монастырём внутри мирской суеты остального дома.

– Виски? Коньяк? Текила? – насмешливо поинтересовался Шатов.

– А водки нет?

– Ну как же нет, обижаете! Для вас все цветы с клумбы жизни!

Марк картинно поставил на стол рюмку и большой бокал с толстенным дном, играючи бросил в него три больших куска льда и посмотрел на Стаса:

– Я, пожалуй, виски, – он протянул руку к бутылке «Бушмилса», но Знаменский жестом его остановил.

– Знаешь, старик, выпей со мной водки. Обещаю, мы много не будем, и завтрашний день никуда не убежит.

– Хорошо, водка так водка. – Марк поставил на стол ещё одну рюмку. – Тогда сейчас сбегаю за закуской!

– Подожди… Не надо ничего, давай по одной, за дружбу!

Шатов пристально поглядел на Стаса.

– Хорошо у тебя… – голос Знаменского сделался усталым. Марк посмотрел на него пристально. Было видно, что Знаменский не настроен на шутливый дружеский тон. Бывают у людей такие минуты, когда не хочется пустой болтовни, каких-то ничего не значащих фраз и легкомыслия. Хочется говорить на важные для тебя темы, душа просит вдумчивого диалога и непременно выпивки, причём выпивать в такие моменты требуется без закуски, опрокидывая в себя рюмку, морщась, затаив на выдохе дыхание и затем, прочувствовав момент, когда водка, стекая по пищеводу в желудок, отогревает нутро, вдохнуть полной грудью воздух. После всей этой нехитрой процедуры и наваливается на русского человека желание распахнуть душу, высвободить то, чем занят его мозг в период повседневно-суетливой безалкогольной активности.

– Знаешь, – продолжал Знаменский, – у нас с Кирой как-то не выходит вот так… Чтобы ужины семейные, уют, фотографии в рамочках… Всё хорошо вроде, а вот так не выходит… Я работаю много, она тоже, ужинаем в ресторане, а в квартире убирается домработница… – он усмехнулся. – Я даже тебе сейчас скажу то, что в жизни не думал, что скажу… Но сначала давай выпьем!

Они выпили. Марк терпеть не мог водку, но отказать Знаменскому сейчас он не мог. Он не хотел его обижать, к тому же разговор обещал быть интересным.

– Так вот, Марк, – Знаменский достал сигару из внутреннего кармана пиджака. – В жизни не думал, что когда-нибудь это скажу, но я никогда не видел её в домашней одежде… Мало того, теперь я об этом даже жалею… Ты знаешь, старик, я не ангел и Кира – моя четвёртая жена. Скажу больше, две последних, Марина и Лиза не в последнюю очередь стали бывшими как раз из-за этих халатов, бигудей и старых тапок…

– Ну тут что скажешь? – улыбнулся Марк. – По мне так это совсем не важно.

– Да перестань ты, я же всё понимаю… Любовь там и всё такое… Неважно в чём она ходит по дому… Но! – Стас поднял палец вверх. – Раньше, до Киры, меня раздражали эти мелочи, эти бесформенные футболки, или сорочка ночная ситцевая, как у бабушки моей, даже запах варёной капусты с кухни, когда Ольга щи варила, и он раздражал!

Марк никогда раньше не слышал подробностей личной жизни Знаменского. Он знал всё в общих чертах, знал имена, упоминавшиеся Стасом вскользь, несколько раз они случайно проезжали мимо домов, где раньше он жил. С десяток забавных и не очень историй, несколько обрывочных воспоминаний и неохотные ответы на вопросы о семейной жизни – вот все, что позволял Стас знать о себе. Тем удивительнее для Марка был затеянный разговор.

– И вот знаешь, первая, Ольга, ведь любил я её с института! Мы когда поженились, в общаге жили, я не замечал бытовухи этой, весело жили, но я знал, что всё по-другому у меня будет… И квартира, и машина, и шубу ей куплю, – он как-то горько усмехнулся, – купил…

Марк молча слушал. Знаменский попыхтел сигарой, глядя куда-то в пустоту, затем выпустил кольцо ароматного табачного

– В девяносто первом всё началось… Кооперативы, рынок, свободная торговля, я уж сто раз рассказывал… У меня денег, как говна за баней было. Квартира, точнее три в одну объединённые, «мерседес», как у Высоцкого, и Ольга вся в импортных шмотках… Красивая была… И ведь любил её… Любил больше жизни своей! – Знаменский, казалось, переместился во времени и рассказывал как-то отстранённо, в пустоту. – Я шубу ей из-за границы заказал, шуба как «мерседес» стоила, а мне не жалко денег было, человек мне прям в офис привёз, я в машину положил. Оля тогда в Крыму отдыхала, утром должна была приехать.

Стас молча докурил сигару, с силой вдавил её в пепельницу.

– Эта шуба до сих пор в гараже у меня лежит, прямо в том же пакете…

Марк уставился на него.

– Да, старик, так и лежит. Мы тогда до четырёх утра контракт отмечали, время сам помнишь какое, контракты в саунах заключались и отмечались… Там девок, конечно, вызвали, я невменяемый был… Короче, приехала моя Оля, а я тёпленький ещё с сауны с двумя феями в кровати… В себя когда пришёл, квартира пустая и пакет с шубой на столе кухонном…

– Что, так и ушла, не скандалила, не истерила? – Шатов с трудом скрывал изумление.

– Нельзя ей было истерить… На девятом месяце.

Знаменский наполнил рюмки.

– Давай выпьем!

– Погоди, так у тебя что, есть ребёнок? – Шатов потянулся было за рюмкой, но теперь застыл, ожидая ответа.

– Был. Был сын.

Знаменский опрокинул рюмку, помолчал, потом продолжил:

– Он родился в октябре девяносто первого, Ольга уже у матери в Зеленограде жила. Так и не простила меня… Я приезжал, умолял, просил, всё без толку… Не простила. Потом замуж вышла, в Москву перебралась, мне адреса не оставила, да и я не настаивал, новая семья и всё такое… Её матери деньги посылал, чтобы Антону откладывала. Сына Антоном звали… А в девяносто девятом мать позвонила, сказала, чтобы больше не присылал, – Знаменский говорил почти неслышно: – Помнишь теракты в Москве в конце девяностых?

Марк кивнул.

– Так вот на Каширском шоссе, 6/3 Ольга с Антошкой и жили… Легли спать и не проснулись… У меня даже фотографий его нет, тёща меня во всём виноватым считает, не дала ни одной…

Они помолчали. Знаменский заметно охмелел, он как-то пьяно откинулся на спинку дивана, закрыл лицо руками, как бы смахнул с себя воспоминания и продолжил:

– Я пил почти месяц. Стрррашно пил! И ты знаешь, произошёл во мне какой-то переворот… Не важно стало, кто рядом, зачем, для чего? Я менял баб как перчатки! Человек-праздник! Модели, танцовщицы, стюардесса, была даже крупье из казино! А потом Марина. Лицо с обложки VOGUE 1997. Я думал, эта сказка будет продолжаться вечно! Мы много путешествовали, дорогие отели, бутики, тачки с кожаными салонами, Карибское море и дизайнерский ремонт в квартире, личный водитель и секс в открытом море на арендованной яхте. Короче, жизнь в стиле лакшери… Так продолжалось четыре года. Потом… А потом она захотела детей, и в нашей квартире стали появляться книги о планировании семьи, правильном питании, удобное бельё, тесты на беременность и ещё куча всего. Кончилось тем, что Марина уволила домработницу и уволилась с работы сама. Последнее произошло с моего молчаливого согласия и, признаюсь, вследствие моей недальновидности. Я попал под пристальное наблюдение и должен был приходить на обед, который она готовила и не опаздывать к ужину. Дальше – больше. Она перестала утруждать себя макияжем и депиляцией, все это оказалось слишком вредным для будущего ребенка. Наша интимная жизнь была пущена под откос, лишившись главного – страсти. Я не мог заставить себя разыгрывать испанского идальго, желающего исполнить пасодобль со своей Кармен, когда, приходя с работы, видел свою супругу в шерстяных носках и трениках с начёсом.

Марк расхохотался. Исповедь Знаменского, начавшаяся так трагично, наконец получила более лёгкое продолжение.

– Дальше я знаю, можешь опустить эту часть!

– Ну я был вынужден, – Стас театрально развёл руками и тоже рассмеялся.

Историю про то, как Знаменский развёлся со второй женой, знали несколько человек, включая Шатова. Устав от её представлений о семейной жизни, Стас попросту собрал её вещи и отправил с водителем на её старую квартиру. Сам поменял замки у себя и улетел на зиму в Тайланд, оставив ей записку в издевательском стиле, что уезжает в экспедицию и не знает, вернётся ли, просит его не ждать и устраивать свою личную жизнь. Подписал «Твой Амудсен».

– Только ты знаешь не всё, Марк. – Стас интригующе улыбнулся, открыл пакет стоявшего на столе ананасового сока и налил в стакан.

– Твою мать, Знаменский, если ты хочешь мне в десятый раз рассказать про свои тайские приключения, вечеринки с трансвеститами и твои недельные загулы на Уолкин стрит, то уволь, я не хочу этого знать! – Марк поморщился, как от зубной боли, но то, что он услышал дальше, было совсем неожиданно.

– Нет, я хотел рассказать тебе, как познакомился с третьей женой.

Теперь Шатов потянулся к хьюмидору и достал толстую Cohiba в жестяном футлярчике. Стас терпеливо дождался, пока Марк прикурит её от длинной спички, громко втянул ноздрями выпущенные им кольца дыма и налил ещё по одной.

– За женщин! – подмигнул он и опрокинул в себя содержимое. Марк повторил.

Часы на стене мерно отстукивали секунды, комната закутывалась в сизый дым, который медленно пританцовывая вдоль стен, поднимался выше, становился прозрачней и наконец медленно, с достоинством втягивался в вытяжные щели вентиляции.

– Я весь превратился в слух, – проговорил Шатов.

– Ну историю про Тайланд ты знаешь, полгода я там прожил… Тогда у меня уже трёхэтажный офис в Москве в собственности был, аренда шла, а я в шампанском там купался. Ты прав, по вертепам я там набегался, но не только. Как-то месяца через три после приезда полетел в Гонконг, там у меня друг детства жил. Он искусствовед, работал тогда в Гонконгском музее искусств, я-то далёк от этой темы был, но Рустам рассказывал интересно, увлечённый человек, чего говорить… Так вот, там как раз выставка международная затевалась, в их музее, он меня туда и притащил.

Глаза Знаменского блестели, он увлечённо рассказывал, и казалось, что он заново переживает события. Он давно уже снял пиджак и, рассказывая, энергично жестикулировал руками:

– Там я Лизу и встретил. Как в кино, кругом азиаты, несколько чернокожих и она, как белый лебедь среди рябчиков… Хороша была непередаваемо. А ты представляешь, я в Азии три месяца! Как обухом по башке! Хотя чего я тебе-то рассказываю? – рассмеялся

Марк ухмыльнулся.

– Не, ну правда, ты молодец! Я не такой! Никогда вот так, как ты, не мог! Хотел, но не мог. Меня один их взгляд убить может, вот так посмотрит оценивающе, затуманенно – и пропал! – хохотал Знаменский. – А у тебя всё основательно: жена, дети, дом вот, как крепость, и всё как-то понятно, уютно, тепло. Молодец!

Марку было неприятно направление разговора, но он не подал вида и сделал попытку вернуть беседу в русло приключений Знаменского:

– Стас, мы уходим от темы. Я вообще стал терять нить разговора.

– А я сейчас подведу к теме, прости… Прости, старик! – он похлопал Марка по плечу и продолжил – Так вот, выяснилось, что она коллега Рустама, зовут Елизавета, коренная москвичка. Они когда между собой говорили, я заслушался – такая умная баба! Манеры, разговор, внешность – я понял сразу, моё!

Знаменский захмелел окончательно, теперь рассказ давался ему легко, слова лились из него полноводной рекой, но речь была связана, и слушать его Шатову было интересно.

– Но что я понял ещё, так это то, что с ней стандартный набор ужин-прогулка-кровать не пройдет. Все что я получил от неё, это заинтересованный взгляд, обещание помощи и консультации по предметам искусства, а ещё визитка, где даже не было её телефона, только адрес электронной почты.

– Стас, ты, конечно, не обижайся, но ты и искусство… Этот пазл у меня никак не складывается, – рассмеялся Шатов.

– Ты забываешь о деталях, – улыбаясь проговорил Знаменский, – у меня был её ящик, интернет и уйма свободного времени! Короче, я начал с ней переписываться. Я задавал ей глупые вопросы из школьной программы, она обстоятельно отвечала, я делился своими мыслями, она их развивала и оценивала. Через четыре месяца переписки мы знали друг о друге всё, видевшись лишь один раз в Гонконге. Я втрескался по уши по переписке и через год сделал ей предложение.

– Погоди, я должен это переварить! Поправь меня, если я что напутаю. Ты убежал от второй жены в Тайланд, затем поехал в Китай, познакомился с девушкой, переписывался с ней… эээ… полтора года и сделал ей предложение?!

– Всё чистая правда! – расхохотался Знаменский

– Ты прав, мы с тобой разные!

– Ну а я что тебе говорю!

– Хорошо, а развёлся-то зачем?

– Так мы и подходим постепенно к главной теме! Лиза-то моя строгих правил оказалась, до свадьбы – ни в какую! Ну, думаю, бриллиант попался, в наше время такое раз в жизни встречается, и то не у каждого.

Шатов задохнулся от хохота. Вдоволь насмеявшись, сказал:

– Прости, старик…

– Да пожалуйста! – добродушно ответил Стас. – Только зря смеялся, моя Лиза чиста оказалась, как слеза младенца! Как снег на горной вершине! Трудность в другом скрывалась… – он сделал паузу.

– Ну не томи.

– Ну… Во время этого… Ну сам понимаешь… Орала так, что стены тряслись. Мне в подъезд по утрам выходить стыдно было. И кусалась ещё так, что рубашку на пляже снять не мог… Ничего поделать с собой не могла.

– Во дела! – усмехнулся Марк.

– Мне после иной ночи не на работу, а в травмпункт ехать… То шею прокусит, то губа, как будто гопники отмудохали, то спина в клочья ногтями разодрана… А днём как ангел, шарфы мне вяжет, пироги печёт и рубашки наглаживает… Через полтора года совместной жизни перестала совсем собою заниматься, растолстела, обабилась, в платье я её стал видеть, только когда она на работу уходила, и знаешь, у меня дежавю появилось… Опять трикошка с носками шерстяными и сорочка ситцевая… как будто есть где-то магазин, специально для баб, которые замужем….

Знаменский залпом осушил стакан с соком.

– И ещё, знаешь, есть в мире сакральные вещи. Ну, к примеру роды. Никогда не понимал мудаков, которые тащатся в роддом поглазеть, как на свет появляются его дети! Ну не зря наши деды не допускались до этих процедур! Это дело сугубо женское, акушеров там… бабок повивальных… Не нужно нам это видеть! Или месячные. Я, конечно, понимаю, что муж и жена – люди близкие, но не хочу быть в курсе этих подробностей! Лиза была абсолютно противоположного мнения. Она, не стесняясь сообщала мне все тонкости своих календарных проблем, я знал все даты её походов к гинекологу, стоматологу, маммологу и прочим врачам.

Марк смотрел на Стаса, улыбаясь. Знаменский, казалось, читал его мысли, заворачивая их в интересные обороты и жизненные наблюдения, и выводы казались Шатову справедливыми и абсолютно логичными. Он давно уже смирился с тем, что быт съел живые родники, когда-то подпитывающие их с Викой отношения. Он думал о бесчисленных вечерах, когда он, придя с работы, заставал жену за домашними делами, плавно перетекающими в отход ко сну. О бесконечных дежурных и холодных поцелуях, в которых не было ни огонька, ни жизни.

– А может, просто трансформация? – медленно проговорил Марк.

– Что, прости? – Знаменский удивлённо уставился на него

– Я тоже бывает думаю над этим. И иногда мне кажется, что с течением времени чувства просто трансформируются, и конечно, ты не можешь всю свою жизнь танцевать со своей Кармен пасодобль…

– А хотелось бы, – усмехнулся Стас.

– Ну это понятно, но так не бывает. И мы вынуждены терпеть друг друга, да, терпеть, как это на первый взгляд дико и ни звучит. И семейная жизнь – это тоже своего рода работа. Работа, на которой нужно терпеть, уступать, прощать, отстаивать наконец.

– Ты как моя мама говоришь, – Знаменский налил ещё по одной.

– Наверное, умная женщина.

– Ага, невероятно умная! Тоже говорила, нужно прощать. Только я не смог, – Знаменский расхохотался, обнажив белые и большие зубы. – Все кончилось знаешь чем? Я чистил зубы утром, когда в ванную вошла Лиза, спустила штаны и села на унитаз. Она ещё при этом что-то говорила, но я уже не слушал, пена от зубной пасты капала мне на тапочки, а в полуметре от меня сидел и справлял малую нужду дипломированный искусствовед. – Стас оживлённо жестикулировал, и вся картина его семейного кораблекрушения предстала перед Марком во всей своей комичной красе. Они весело смеялись, потом подняли рюмки и Марк тостовал:

– За то, чтобы пасодобль не кончался!

Знаменский встал, подошёл к столу и, склонившись над сукном, стал расставлять шары.

Марк взял из стойки свой любимый кий и, намелив его как следует, с силой разбил пирамиду. Шары раскатились по столу к видимому удовольствию Знаменского. Стас бросил на стол беглый взгляд, обошёл его с противоположной стороны и, почти не целясь, загнал свояка в дальний угол:

– Знаешь, а

– Может, это любовь? – съязвил Марк, оценивая свои шансы на бильярде.

– Смейся, смейся. – Знаменский осторожно накатил в середину от борта, но на этот раз шару явно не хватило энергии и он остановился перед лузой. Стас состроил гримасу. – На самом деле я порой просыпаюсь, смотрю на неё и понимаю, что она, может быть, и есть тот шанс для меня, который выпадает порой после полтинника. Я вот так лежу, смотрю и подниматься не хочется. Наверное, это и есть счастье.

– Ты поэтому в офис последние пару лет к одиннадцати приезжаешь? – хохотнул Марк и забил шар, так заманчиво оставшийся на сукне.

– Чёрствый ты человек, Шатов!

– Ну куда мне до тебя! Ты так полежишь-полежишь, да и в «Ноэль» едешь с очередным «счастьем», – вспомнил Марк утренний рассказ Знаменского.

– Грешен, что тут скажешь… – улыбнулся Стас. – Но это не главное. Главное, что люблю я Киру…

В кармане пиджака зазвонил смартфон. Знаменский достал гаджет, смахнул зелёный круг вызова:

– Алло! Да, привет, Паша!.. Почему?.. Я понял. Да, документы у меня. Всё нормально. Не переживай… Конечно, Паш… Чем помочь? Ну прими соболезнования, старик! Держись… Да, от Марка тоже прими. Павел, всё нормально! Нет проблем. Давай, крепись! Пока!

– Что случилось? – Марк вопросительно смотрел на Знаменского.

– Рощин с нами не летит. Мать умерла час назад.

В комнате повисла тишина, с минуту каждый из них сидел, погружённый в свои мысли. При сообщении о чьей-то смерти люди часто делают такие вот уважительные паузы, молча думая о чем-то своём, или вспоминая, каким был умерший человек. Эти паузы словно заставляют нас задуматься о конечности нашего пути, каких-то потаённых смыслах, усталости, тщетности и суете существования. Затем мы выходим из этого отстранённого состояния, оттряхивая с себя его остатки, как суетливые воробьи оттряхивают с перьев остатки дождевой воды. Первым заговорил Шатов:

– Ну и как же мы без него? Это его проект, он готовил восемьдесят процентов документов.

Знаменский устало размял переносицу, медленно открыл глаза:

– Технических документов, Марк! Всю техническую часть итальянцы уже изучили вдоль и поперек, протоколы разногласий уже давно отработаны. Обсуждаться будет лишь финансовая часть и Рощин нужен был лишь для презентации. Если честно, я включил его в состав участников для переговоров только для того, чтобы не обиделся, – Стас широко улыбнулся. – Ты же знаешь его характер. Ну что мы с тобой, кино итальяшкам не покажем?

Марк знал характер Рощина. И ещё он знал совершенно точно, что Рощин на переговорах далеко не лишний участник.

– Ладно, может, ты и прав. В любом случае перенести не получится ни переговоры, ни похороны. Слушай, а мать-то у него где жила? Я вот как-то уже и привык, что он постоянно один, ни баб у него, ни родственников.

– Родом из Братска он. Когда на работу принимали, анкету эсбэшники проверяли. Из родственников одна мать, ни отца, ни братьев-сестёр. Выходит, осиротел наш Пашка.

Марк в который раз за этот вечер был удивлён.

– Братск – это же в Сибири? Рощин – сибиряк?! Вот никогда бы не подумал. Ведь ничего не рассказывал ни о детстве, ни о чём.

– Да вы как кошка с собакой, какие рассказы о детстве? – рассмеялся Знаменский

– Ну ты с ним вроде ласковый, а ведь тоже ни черта о нём не знаешь, кроме анкетных данных и информации СБ! Вот скажи, ты хоть раз видел его с женщиной?

– Хм, пожалуй, что и нет.

– А может, он того?

– Чего «того», Марк? С мужиком ведь ты его тоже не видел! Просто закрытый. Бывает, люди разные. Давай по последней? – подмигнул Знаменский. – Больше не будем, да нам и пора уже, наверное, с Кирой, засиделись…

Марк наполнил рюмки.

– Земля пухом, не чокаясь!

ГЛАВА 6

Яркие лучи осеннего солнца рассеивались лёгкой шторой. Джулия сидела за столиком в холле отеля и наблюдала, как за окном ветерок гонял по брусчатке опавшие листья. Жёлтые, красновато-бурые и совсем сухие, жухло-коричневые, они весело кружились на чистых камнях, и ей отчего-то стало грустно. Но это была тёплая грусть. Грусть о чём-то красивом, уходящем и потому трогательном. Мир цикличен, и за тёплым летом должна приходить осень, как за расставанием всегда приходит встреча, за безысходностью – надежда, а за смертью – новая жизнь. Недопитый кофе в её чашке давно остыл, Джулия встала, бегло осмотрела себя в висящем напротив зеркале, улыбнулась и направилась к выходу. Проходя мимо стойки и так же обворожительно улыбаясь, она еле заметно кивнула бармену:

– Grazie!

– Per favore! – бармен надел на лицо самую искреннюю из своих улыбок, а когда за Джулией уже закрылась дверь, покачал головой, цокнул языком: – Belissimo…

Час назад Луиджи позвонил ей в номер:

– Джулия, у меня для тебя есть маленький сюрприз! Надеюсь, ты не занята сегодня? – его голос таил в себе интригу.

– Да вроде нет, особых планов нет, хотела прогуляться по Риму.

– Отлично, тогда всё как нельзя кстати. Я заеду через час.

Она вышла из гостиницы, когда роскошный автомобиль Валетти уже стоял у тротуара. Сам Луиджи стоял рядом и, заметив Джулию, открыл перед ней дверь:

– Прошу мадам! Добро пожаловать на борт машины времени! Сегодня нам предстоит путешествие по Древнему Риму!

Джулия рассмеялась:

– Знаешь, у меня когда-то был старенький «фиат»… Выпуска 1983 года. Вот это была машина времени! А «Бугатти-Верон»… Это скорее будущее, негоже на нём в прошлое.

– Хм, а ведь ты права! – искорки в глазах Луиджи запрыгали – мы пойдём пешком! Он заблокировал двери машины и посмотрел ей прямо в глаза. – Доверитесь мне, мадам?

– Мадемуазель! – мягко улыбнулась Джулия. – Конечно, сеньор! – она взяла его под руку. – Куда же вы меня поведёте?

Валетти любовался её улыбкой, грелся в сиянии зелёных глаз и совершенно утонул в её обаянии. Он чувствовал себя с ней совершенно молодым, какие-то озорные струнки просыпались внутри от её голоса, запаха её волос, и звучали в нём не переставая. Никогда ничего подобного с ним не случалось, и он очень боялся растерять эти искры.

– Мы идём в Колизей!

– Отличная идея, но… – она бросила взгляд на часы –

Валетти загадочно улыбнулся.

– Для такой красивой женщины откроют!

Они вышли на улицу ди Сан Григорио и медленно брели по усыпанному листьями асфальту. Улица шла в гору, мимо проезжали туристические автобусы, такси и мотоциклы, казалось, что Джулия и Луиджи борются с течением какой-то механической реки. Но через несколько минут проезжая часть пошла ещё выше и повернула направо, а тротуар продолжился прямо. Джулия не заметила, что последнюю сотню метров они почти бежали, так Валетти хотелось побыстрее избавиться от соседства с потоком машин.

– Подожди Луиджи, давай передохнём! – сказала она, когда они наконец увидели то, ради чего так спешили. Прямо перед ними возвышалась огромная античная арка, Джулия остановилась, опёрлась ногой на один из лежащих у дороги камней и подняла голову. Арка впечатляла своими размерами. Она была испещрена надписями, фигурами и барельефами, Джулия с интересом рассматривала каждый уголок, ей казалось, что время потекло медленней, скульптурные сюжеты уносили её во времена Империи, величия и вечности.

Валетти между тем рассказывал:

– Триумфальная арка императора Константина, одна из визитных карточек Рима. Кстати, единственная, воздвигнутая в честь победы в войне гражданской. Точнее, в битве у Мальвийского моста. Построена всего за три года, а элементы, украшающие арку, были сняты с других зданий и сооружений более древних эпох.

– А зачем? – удивилась Джулия.

– Существует несколько мнений. Одно из них – арка строилась в период заката Рима, и мастеров уровня периода расцвета уже не было, поэтому пришлось заимствовать. Другая версия – сжатые сроки. Не успевали, поэтому и брали готовое.

– Хм, интересно…

– Очень, – улыбнулся Валетти, – а ещё интереснее, что во времена императора Нерона у этой арки полукругом был сложен фонтан. В этом фонтане впоследствии купались гладиаторы после своих кровавых схваток на арене. Кстати, камень под твоей ногой раньше был частью этого фонтана.

Джулия убрала ногу с камня и покраснела.

– Не переживай, – Валетти обнял её за плечи. – Это Вечный город, здесь мы все ходим по древности. Почти любые работы, связанные с прокладкой коммуникаций в Риме, сталкиваются с какими-нибудь находками. Пойдём, посмотрим на Колизей.

Они медленно брели по каменистой дорожке и осенний римский ветер кружил по мостовой опавшие листья каштанов. Площадь перед Колизеем, обычно забитая под завязку туристическими группами, продавцами сувениров, азиатами, торгующими головными уборами и конечно же карманными воришками, была почти пуста.

Валетти уверенно направлялся к центральному входу, где о чем-то болтала пара здоровенных карабинеров, и Джулия едва поспевала за ним. Увидев приближавшегося к ним Луиджи в отражении стекла, один из них обернулся:

– Сеньор Луиджи Валетти?

– Да, – Валетти слегка кивнул головой.

– Сеньора с вами?

– Да, – вновь кивнул он – это Джулия Кормье.

– Одну минуту.

Карабинер шагнул внутрь помещения с надписью «туристическая полиция», через секунду раздался щелчок и ограничитель турникета плавно опустился вниз, в чрево своего основания. Валетти театральным жестом пригласил Джулию проходить. Джулия за время общения с Лу, как она его иногда называла, давно привыкла ничему не удивляться, перед этим человеком часто открывались такие двери, в которые могли бы пройти не все президенты. Они прошли по галерее, сводчатые высокие потолки поддерживались колоннами, часть которых была затянута строительной сеткой, затем повернули направо, где в нише обнаружилась лестница, показавшаяся Джулии несуразно маленькой для такого огромного строения.

– Лестничный марш не поражает воображение, – заметила она иронично.

– Ну, я думаю – улыбнулся Валетти, – после сегодняшнего вечера в твоей голове разрушится много стереотипов. Вот, например, и эта лестница… Ты права, она очень узка. А теперь представь, Колизей вмещает пятьдесят тысяч человек. Семьдесят шесть секторов, на которых люди сидят сословно. Сенаторы, патриции, весталки, воины, граждане, иностранцы и даже рабы. Некая разношёрстная, пёстрая, лоскутная толпа, у каждого своё место…

Они медленно поднимались по ступенькам, и Валетти, казалось, погрузился в мир древности. Он размашисто жестикулировал своими загорелыми руками, на которых словно русла мистических рек вздулись вены. Джулия невольно любовалась и рассказчиком, и рассказом.

– Таких лестниц здесь сотни. Это позволяло наполнять и опустошать жадное чрево этого монстра за тридцать – сорок минут.

Джулия остановилась.

– Сколько? – со смехом спросила она. – Луиджи, я, конечно, понимаю, что вы, итальянцы, очень любите свою историю, но…

– Никаких «но», Джулия, – не смутившись проговорил Валетти, – просто расчёты. Знаешь, что находится за этой стеной? – его палец указал за стену позади Джулии.

– Нет конечно.

– Там такая же лестница. Эта стена разделяла людские потоки. За стеной лестница для патрициев, мы же идём по лестнице, по которой на свои места проходили рабы и самые бедные граждане. Такая технология, – Валетти поднял палец верх и иронично приподнял бровь, – придумана римлянами, а теперь широко используется на всех спортивных стадионах мира. Много людей – много входов и выходов.

– А куда идём мы? Этой дорогой рабов и нищих? Только прошу, не останавливайся! Мне жутко интересно!

– Мы, сеньора, – Луиджи взял её под руку, – мы поднимаемся на самый верх, где я познакомлю тебя с удивительным человеком.

Они поднялись ещё пролёт, прошли мимо нескольких ниш, затянутых строительной сеткой, и вышли на широкую площадку, слева теперь возвышались огромные арки верхнего яруса, а справа, за парапетом из известняка высотой до пояса открывалось огромное жерло Колизея. Вниз и по кругу уходили ярусы каменных сидений, огромные выходы на арену зияли чернотой и, казалось, сейчас этот каменный гигант задышит, поднимется и поглотит людишек, копошащихся в самом низу. Джулия не сразу поняла, что строительные леса и временные сооружения на дне этого древнейшего амфитеатра находятся ниже уровня земли.

– Луиджи, там что, ведутся раскопки? – спросила она, кивнув в сторону арены.

– Нет, что ты – рассмеялся он. Думаю, об этом лучше расскажет мой друг, он сейчас должен подойти. Но для начала расскажи ты. Что ты знаешь о Колизее? – он загадочно улыбался. Давай, вываливай всё, что знаешь.

Он запустил руки в карманы короткого пальто, прислонился плечом к холодному камню арочного свода и с интересом смотрел на Джулию.

– Ну, мои познания невелики. Колизей – символ Рима, магнит для туристов, – начала она. В университете мы прослушали лекцию о нём, как об образце арочной архитектуры. Помню, что арки здесь использовались для облегчения конструкции. Естественно, я знаю, что здесь дрались гладиаторы, а император решал, жить побеждённому или нет, поднимая или опуская большой палец. Вроде всё, – она как-то по-детски пожала плечами, – негусто, да?

– Ну вообще-то, палец поднимал или опускал не обязательно император, – начал Валетти с улыбкой, – это делала вся арена, точнее амфитеатр. И

Валетти сделал несколько шагов и остановился напротив Джулии. Его глаза блестели. Она невольно залюбовалась им. Ей всегда нравились увлечённые мужчины, а Луиджи, это было видно даже невооружённым взглядом, был очень увлечён. Его руки энергично помогали рассказу, это порхание пальцев, сложные фигуры, соединение в какие-то замысловатые щепотки, словно Лу собирался чего-то посолить, всё это выдавало в нем самого настоящего итальянца. Джулию поражала его память и умение рассказывать живо, без занудных преподавательских интонаций.

– Я возьму на себя смелость, – между тем, улыбаясь, говорил Валетти, – рассказать тебе немного об истории. О всех секретах строительства и архитектуры расскажет мой друг, он будет через… – взгляд быстро скользнул на часы – …через десять минут.

– Я вся превратилась в слух.

– Представь. На дворе шестьдесят восьмой год нашей эры. Империей правит Нерон, жестокий диктатор и, по некоторым данным, человек не совсем нормальный психически. Он не слушает сенат и вводит всё новые и новые налоги в империи. Население стремительно беднеет и, естественно, в Риме и провинциях очень много недовольных его правлением. Огромные деньги император тратит на строительство золотого дворца, украшенного тридцатишестиметровой статуей самого Нерона. В империи начинаются волнения и в конце концов вспыхивает восстание в Иудее, отдалённой провинции Рима. Как поступить императору? Кого послать на подавление мятежа? – Валетти вопросительно взглянул на Джулию.

– Ну-у-у, наверное, войска, – улыбнулась Джулия, – и самых лучших полководцев, ведь их много в Риме было?

– Разумно. Но не дальновидно, – поднял бровь Луиджи. Ведь когда войска подавят восстание, то полководец получит славу, влияние, любовь плебса и будет конкурировать с императором. Нерон поступил иначе. Он назначил командующим Веспасиана, генерала, чье имя было не известно и который давно находился не у дел. Веспасиан отправляется в Иудею и осаждает столицу – Иерусалим. Но спустя год Нерон теряет власть. Сенаторы, зная, что их поддерживает народ, смещают императора и объявляют его врагом народа. Далее, всё прозаично – не желая быть казнённым, Нерон совершает самоубийство.

– А Веспасиан?

– Вот тут начинается в его жизни жирная светлая полоса, – усмехнулся Луиджи. Как сейчас говорят, Рим «охватывает масштабный политический кризис», друг за другом меняются три императора, знать соперничает друг с другом и становится окончательно ясно – нужен надёжный лидер. Вспоминают о Веспасиане, и вот в Иудею уже скачут гонцы, призывая его вернуться в Рим и занять трон. Так Веспасиан из дома Флавиев становится императором Рима. Что делать ему в таких условиях? Как вернуть расположение граждан и знати? Правильно, нужна стройка, объединяющая народ. Стройка, которая даст работу, стройка, которой не было никогда до этого, стройка чего-то величественного, функционального, а главное, – Луиджи поднял палец вверх, – общественного! В наше время такие решения называют популистскими, но, как покажет история, Веспасиан всё рассчитал верно. Правление всем ненавистного Нерона должно быть вымарано и забыто. Для этого он велел разрушить золотой дворец и огромную статую, а на месте дворца построить амфитеатр.

Валетти посмотрел куда-то за спину Джулии и приветственно махнул рукой:

А вот и Диего, – он кивнул на приближавшегося к ним немолодого мужчину.

– Знакомьтесь! Это Джулия, мой главный помощник в бизнесе, – Луиджи жестом указал на неё и тут же представил незнакомца, – а это Диего, мой старый-престарый друг, который занимается реставрацией…

– Не такой уж я и старый, Лу! – улыбнулся в седые усы Диего. – Джулия, вы очень красивы! Лу всегда знал толк в женской красоте.

На вид ему было около пятидесяти. Умный живой взгляд из-под густых бровей, слегка рябое лицо, видимо, следствие перенесённой в детстве оспы. Очки в тонкой, дорогой оправе и безупречный костюм с небесно-голубой сорочкой выдавали очень небедного человека. Довершало образ длинное пальто синего цвета и кожаные туфли явно ручной работы.

– Луиджи балует меня историческими рассказами и обещал, что вы продолжите. Он просто прирождённый экскурсовод, – Джулия подарила Валетти сияющую улыбку.

– Да, Диего, лучше тебя никто в этом городе не знает Колизей!

– Амфитеатр, – как-то глухо проговорил Диего. Амфитеатр Флавиев.

Он закурил сигарету, помолчал полминуты, как будто собираясь с мыслями, наконец, выдохнув порцию сизого дыма, спросил:

– На чём же остановился этот рано поседевший историк? – Диего кивнул на Валетти.

– На смерти Нерона и решении Веспасиана построить амфитеатр.

– Всё верно, императором Рима стал Веспасиан. Он решил вычеркнуть правление Нерона из памяти народа и национализировал его Золотой дворец. Дворец был снесён, впоследствии на его месте были построены термы Траяна, но Веспасиан задумал ещё одну колоссальную стройку – самый большой в мире амфитеатр для развлечений граждан Рима. Но тут появилась проблема – места для такой масштабной стройки попросту не было. И император решился на невозможное, он задумал построить амфитеатр на месте озера, точнее искусственного пруда, устроенного инженерами Нерона. Пруд искусственно наполнялся водой, был размером с пять футбольных полей и был передовым гидротехническим сооружением того времени.

– Тут было… озеро? – Джулия кивнула на развороченный строителями пол Колизея.

– Очень давно, – улыбнулся Диего. По приказу Веспасиана вокруг озера прокопали канал. Только представьте, вручную был выкопан ров вокруг озера! Шириной пятьдесят метров и на шесть метров ниже чаши водоёма! Каково? Причём дно и стены каналов были залиты водостойким цементом, для того времени материалом революционным. Затем, когда всё было готово, вода из озера была сброшена в Тибр, а чашу попросту засыпали. Затем возвели тринадцатиметровый фундамент и начали строительство.

Он сделал глубокую затяжку, прищурившись, выдохнул облако густого сизого дыма и увлечённо продолжил:

– Только представьте, – руки Диего взмыли вверх, как у дирижёра, глаза разгорелись какой-то внутренней увлечённостью, и слова неслись из него, как музыка – здесь одновременно трудились тысячи людей. Инженеры, землекопы, камнетёсы, каменщики… Для того времени масштаб строительства просто колоссальный! И, разумеется, потрачены колоссальные деньги, вот только не спрашивайте меня, Джулия, откуда Веспасиан их взял.

– О, вот на этот вопрос есть ответ у меня! – Луиджи, молчавший всё это время неожиданно заговорил, и Джулия обернулась на его голос. Диего, казалось, был удивлён. Он поднял брови и усмехнулся:

– Я и забыл, что ты фанат истории Древнего Рима! Ну излагай!

– Всё очень просто, Веспасиан продал рабов! Налоги он повышать не мог, иначе лишился бы власти, как и Нерон. Но войска Рима до сих пор осаждали Иерусалим, славящийся сокровищами храмов. Император приказал штурмовать город, что и было сделано. Иерусалим был взят и разграблен, и вот в Рим уже катятся сотни повозок с богатствами легендарного Храма

– Император Траян, сын Веспасиана, с размахом отпраздновал открытие амфитеатра, – голос Диего зазвучал торжественно. Игры длились сто двадцать три дня и сопровождались казнями преступников, убийствами диких зверей и, конечно же, боями гладиаторов. Представьте, Джулия, какое обилие зрелищ для времен, когда не было кинотеатров, футбольных матчей, концертов Леди Гаги… – он улыбнулся. Никогда прежде и нигде в мире не было ничего подобного. Амфитеатр Флавиев надолго стал центром притяжения граждан и символом могущества империи.

Диего указал на дно чаши Колизея, где всё ещё копошились люди, размером с муравьёв в сигнальных жилетах:

– Видите, там, внизу? Под настилом арены были устроены помещения для подготовки гладиаторов к поединкам. Также там были клети для диких животных, которых привозили со всех концов света. Мы обнаружили сложнейшую для того времени систему лифтов…

– Лифтов?! – переспросила Джулия. – А зачем там лифты?

– Видите ли, римляне были пресыщены разного рода зрелищами, и организаторы были вынуждены придумывать всё более сложные сценарии. Лифты позволяли поднимать на арену диких львов или, допустим, носорога, в самый неожиданный для зрителей и бойцов момент. Бои проводились тоже самые разнообразные, от один на один до битв даже на колесницах и кораблях. Да, не удивляйтесь, я не оговорился, – Диего затушил окурок в стоящей рядом пепельнице. – Система акведуков наполняла и опорожняла чашу амфитеатра за несколько часов. Метровой глубины хватало, чтобы корабли того времени могли разыграть бой на воде, правда всё это продолжалось до императора Домициана, именно при нём в чреве амфитеатра появились лифты и помещения.

– Масштабно…

– Не то слово. По подсчётам историков, более полумиллиона человек было лишено жизни в этих стенах. Бои гладиаторов были официально запрещены лишь в четыреста пятом году. Не знаю как Вам, Джулия, – Диего посмотрел ей прямо в глаза, – а мне он больше нравится с точки зрения архитектуры. От осознания творимых тут ужасов становится жутковато.

– Дело в том, что Диего занимается реконструкцией Колизея, – с улыбкой пояснил Валетти. И, надо сказать, вкладывает сюда огромные деньги.

– Луиджи, мы договорились, – поморщился Диего, – ни слова о деньгах и бизнесе! С нами дама! – Он перевел взгляд на Джулию. – Тем более такая красивая!

Джулия почувствовала, как начала краснеть.

– Прошу вас, не смущайтесь!

– Не буду. Но только если вы продолжите свой рассказ.

– Хорошо, – примирительно произнёс Диего. Впрочем, продолжать особо и нечего. Далее амфитеатр медленно приходил в упадок, тому способствовал ряд землетрясений, разрушающих здание, самое сильное произошло здесь в четырнадцатом веке, обрушив часть южного фасада. С течением времени здесь прекращаются зрелища и начинается торговля, ещё позже здание амфитеатра превращается в строение-донора. Его начинают растаскивать на стройматериалы. Достоверно известно, что травертин с облицовки фасада использовался при строительстве Палаццо Венеция и Латеранской базилики. А ещё отличились при воровстве материала римские понтифики. Они использовали туф и тот же травертин при строительстве своих дворцов. В конечном итоге в амфитеатре даже выращивали овощи и пытались организовать в его стенах суконную фабрику. Короче, всё старо, как мир, – закончил рассказ Диего.

Джулия не заметила, как они втроём сделали полный круг по огромному периметру Колизея. На город императоров понемногу опускались сумерки, и через огромные проёмы арок она видела заходящее солнце. Колонны храма Венеры горели багряным светом, и Джулия любовалась игрой теней, их геометрически правильным расположением и какой-то неведомой притягательностью, исходящей от окружающего её зрелища. Такие чувства, наверное, испытывали чужеземцы, приезжающие в эту колыбель цивилизации много тысячелетий назад. От мыслей о древности её отвлёк мягкий голос Луиджи:

– Джулия, я надеюсь, ты нагуляла аппетит?

– О да, – она стряхнула с себя посторонние мысли, – после такого рассказа я с удовольствием выпила бы вина. А ещё я хочу пасту с морепродуктами. Диего, вы прекрасный рассказчик!

– Отлично! – удовлетворённо кивнул Валетти. Столик я заказал заранее, Диего, не спорь, сегодня с меня твой любимый коньяк!

– Я и не собирался, – рассмеялся Диего, – с удовольствием проведу с вами вечер, только заскочу на минуту в офис, – он указал пальцем куда-то вниз. Давайте встретимся у поста карабинеров через… – он быстро взглянул на часы – …через пятнадцать минут.

– Хорошо, мы не будем торопиться.

Диего кивнул и быстрыми шагами направился к боковой лестнице, на портике которой красовалась римская IX.

Джулия повернулась к Валетти:

– Спасибо тебе.

Она пристально посмотрела ему прямо в глаза, и Валетти в который уже раз оробел перед этим взглядом. По его спине пробегало электричество, он смотрел на неё и не понимал, что происходит. Всё вдруг ушло на второй план, затих шум стройки, улицы также не издавали ни звука, он не чувствовал пронизывающего вечернего ветра, ещё минуту назад гулявшего по арочным сводам. Он даже не чувствовал боли от мозоли, натёртой новой парой обуви. Всё вокруг приобрело какую-то мягкую тональность, и он вдруг совершенно чётко осознал, что не хочет никуда идти, он хочет стоять вот так, смотреть за её кошачьей грацией, слушать музыку её голоса и рассматривать её рыжие локоны, рассыпавшиеся по плечам. А ещё он вдруг понял, что хотел бы увезти Джулию к себе на родину, в Больцано, поселиться в небольшом доме на склоне горы и посвятить остаток жизни выращиванию винограда или, допустим, виноделию, а там, как знать, может, ещё и не поздно родить сына… или дочь… Он вдруг представил, какие красивые у них с Джулией будут дети.

– Луиджи! Луиджи, с тобой всё в порядке?

Валетти смахнул с себя обрывки нагрянувших наваждений и рассеянно улыбнулся:

– Да, всё отлично!

– Мне показалось, ты не здесь.

– Я не здесь, я, точнее мы, должны быть не здесь! Мы должны быть уже вон там, – он указал пальцем на противоположную часть амфитеатра. – Нам придётся ускориться, чтобы Диего не пришлось ждать.

– Ну тогда что же мы стоим? – её глаза смеялись. Побежали!

ГЛАВА 7

Офис компании VALL находился в районе Трастевере и занимал здание какого-то старинного особняка. Вся территория была уютно засажена цветами, газон и брусчатка были в безупречно

– Добрый день, сеньоры! Добро пожаловать в Рим! Сеньор Валетти ожидает вас в переговорной. Я провожу, позвольте вам помочь? – он кивнул на кейс в руке Знаменского.

– Не стоит беспокоиться, – улыбнулся Марк. Английский этого парня был безупречен. Впрочем как и костюм, и пара роскошных туфель на его ногах. Стиляга. Знаменский вопросительно глядел на Марка, и Шатов только сейчас вспомнил, что Стас ни черта не понимает по-английски.

– Он просит тебя сдать оружие.

– Что?!

– И наркотики.

– Пошёл ты знаешь куда, полиглот?

Марк улыбнулся. Стас нервничает, это хорошо. Значит, всё пройдёт как надо.

– Пойдём, немтырь, нас уже ждут.

Стиляга, казалось, намертво приклеил к лицу белозубую улыбку. Мягким жестом он пригласил следовать за ним. Дорожка петляла среди засаженной средиземноморскими растениями территории. Шатов легко узнавал карликовые сорта барбарисов, в римском климате имеющие какие-то нереальные расцветки. Среди безупречно выстриженных самшитов отчаянно белели классические статуи каких-то античных богов и богинь, по газонам спокойно расхаживали какие-то крупные птицы. У огромного куста белоснежной гортензии дорожка резко повернула вправо, и Марк почувствовал яркий запах базилика, кустами которого был обсажен небольшой садовый фонтан. Здесь, в глубине сада, стояло старинное здание, всё увитое плющом. Стиляга приложил к магнитному замку карточку, и проговорил:

– Переговорная прямо по коридору. Желаете кофе? Чай?

Знаменский наконец очнулся, очевидно услышав знакомые звуки:

– Мне, пожалуйста, кофе.

Стиляга молча кивнул и исчез за боковой дверью.

– С Богом! – выдохнул Знаменский и они пошли по коридору.

В переговорной уже находились четыре человека. Один из них, широко улыбаясь, мягко указал рукой на свободные кресла и сказал на чистом русском:

– Прошу, располагайтесь, господа! Меня зовут Борис, я работаю на мистера Валетти переводчиком и курирую ваш проект. Позвольте представить вам присутствующих.

Он указал на человека, что сидел справа от него, под сто килограммов живого веса, с мускулистой шеей, тяжёлым подбородком и явно военной осанкой – Фабио Ренци, специалист по строительству. Человек кивнул. «Как же, – подумал Шатов, – по строительству… Взгляд, как у опера, наверняка парень из службы безопасности. Оно и понятно, затевается дельце на двести миллионов, глупо не проверять. Хотя… Если мы уже на этапе подписания, то наверняка уже все проверки прошли». Между тем, Борис продолжал:

– Джулия Кормье, руководитель проектно-архитектурного департамента нашей компании.

Шатов перевёл взгляд на обворожительную шатенку, они встретились глазами, и она приветливо улыбнулась:

– Сiao!

Марк услышал, как справа от него вздохнул Знаменский.

– Президент и владелец нашей компании мистер Луиджи Валетти, – наконец закончил переводчик.

– Buon giorno, Signore!

Валетти оказался моложавым человеком, благородная проседь украшала его тщательную укладку, лицо было живое и смуглое, а глаза излучали уверенность. Шатов не отказал себе в удовольствии рассмотреть и рыжую красотку. Хороша, чего уж тут говорить! Ни тени от бесполых существ, называющих себя бизнесвумен. Роскошные огненные волосы рассыпались по плечам, чёрное строгое платье, прекрасный макияж, крупная, но не вызывающая бижутерия… Очень эффектная, губы, пожалуй, тонковаты, но зато натуральные. Марк наконец вернулся в реальность, где Борис заканчивал вступительную протокольную речь:

– … и мы остановились на вашем проекте. Сеньор Рощин сообщил, что презентует его нам сегодня.

– Видите ли… – начал Марк, – у него случилось большое горе, умерла мама за день до вылета, поэтому он не смог прилететь с нами. Но это никак не повлияет на презентацию, мы её привезли с собой вместе со всей документацией.

Борис кивнул и начал переводить на итальянский. Знаменский смешно кивал головой, и для человека не знающего могло показаться, что Стас понимает каждое слово. Валетти и шатенка дослушали до конца, Валетти причмокнул губами и неторопливо заговорил.

– Сеньор Валетти приносит искренние соболезнования, для каждого итальянца мама – это святое! – перевел Борис. – Он выразил уверенность, что такое несчастье в семье вашего партнёра не отразится на ходе переговоров и просит переходить к презентации.

Марк передал Борису флеш-диск, тот вставил его в стоящий на столе проектор, нажал несколько кнопок, свет в переговорной стал медленно угасать и на экране, спустившемся с потолка, появились первые кадры.

То ли от напряжения, то ли от волнения у Шатова вновь резко заболела голова. На затылок навалилась какая-то давящая свинцовая тяжесть. Казалось, что внутрь черепа забрался какой-то злобный эльф и давит изнутри на глазные яблоки. Марк машинально закрыл глаза и положил указательный и большой пальцы на переносицу. Отчего-то навалилась усталость, и Шатов вдруг твёрдо решил, что этот проект будет финальным. Заработанных денег с лихвой хватит на безбедную жизнь в какой-нибудь европейской стране, а может, и в азиатской, как знать. Купить с Викой дом у тёплого моря, небольшую лодку с парусами, путешествовать, пить вечерами вино на закате и играть по выходным в гольф. Мысли о собственной лодке посетили Марка несколько дней назад, когда он наткнулся на одно объявление. Он как раз планировал поездку по Италии и на одном из сайтов увидел предложение аренды ботеля. Суть была в том, что в порту Чевитавекьи, в нескольких километрах от Рима, сдавалась яхта для ночлега. Яхта пришвартована к пирсу, полностью обеспечена всем необходимым, как номер в обычном отеле. Шатову очень понравилась эта романтическая идея. Провести пару ночей вдвоём на яхте, вокруг паруса, море, хорошее белое вино, звёзды и тишина… Яхта была снята, и это был главный сюрприз, приготовленный им для Вики.

Свет в переговорной становился ярче, презентация закончилась. Первым заговорил Валетти. Он оживлённо жестикулировал, и по его виду Знаменский с Шатовым поняли, что презентацией он доволен.

– Сеньор Валетти выражает благодарность за проделанную работу и говорит, что приятно иметь дело с профессионалами. Он очень впечатлён вашими идеями. Осталось обсудить финансовые условия. Сумма сделки составляет сто девяносто семь миллионов, шестьсот двенадцать тысяч евро. В обосновании цены вы указали, что сумма авансового платежа составляет сорок процентов, далее три платежа по двадцать процентов. Всё верно?

– Да, всё верно, – наконец проснулся Знаменский. – Контракт нами подготовлен, генеральным подрядчиком выступает фирма «Анкор». Деньги мы хотели бы получать на счета фирмы-инвестора, зарегистрированной на Виргинских островах. Её реквизиты мы отправим вам по почте, как будут открыты счета в банках.

– Сеньор Валетти выдвигает вам одно условие. Он хочет, чтобы вы скорректировали суммы. Аванс – двадцать пять процентов, три платежа также по двадцать пять.

Шатов посмотрел на Стаса. Повисла небольшая пауза. Вот чёртов макаронник! Всё обговорили, документами подтвердили, расписали авансовые затраты и на самом финальном этапе, когда

– Видите ли, учитывая объём подготовительных работ, предварительные договоренности с поставщиками и общий масштаб работ, размер минимального аванса не может быть меньше тридцати процентов. Это минимум. Мы готовы на распределение «тридцать – тридцать – двадцать – двадцать».

Марк похолодел. Как Стас собирается выкручиваться? Так просто отказаться от десяти миллионов аванса! Это при том, что калькуляция предварительных платежей только для начала работ колебалась на уровне пятидесяти миллионов! Чем этот идиот собрался платить за рытьё котлованов, бетон, арматуру, гравий, спецтехнику и так далее, далее, далее? Между тем Борис бодро перетолмачивал предложение Знаменского на язык потомков Цезаря и Октавиана. Валетти слушал молча. Когда перевод был окончен, он бросил вопросительный взгляд на рыжую красотку. Она еле заметно кивнула головой. По спине Марка пробежал противный холодок. Валетти что-то говорил на своём певучем языке, но Шатов его не слушал. Головная боль сделалась невыносимой.

– Сеньор Валетти принимает ваши условия, господа! Первый платёж в двадцать пять процентов от стоимости проекта поступит вам через две недели. Мы ждём от вас реквизитов фирмы-инвестора. Есть ли ещё какие-то нерешённые вопросы?

– Нет, всё отлично! – улыбнулся Знаменский.

Шатов тоже выдавил из себя подобие улыбки:

– Да, всё хорошо!

– Тогда приступим к подписанию контракта?

Борис достал из папки два экземпляра документа, терпеливо дождался, пока они поставят подписи и Знаменский с важностью приложит к листу печать, затем повторил процедуру, обойдя стол и услужливо склонившись над Валетти.

Тот подписал бумаги, встал из-за стола и приветливо протянул руку сначала Марку, потом Стасу.

– Сongratulazioni, ceniori!

– Мистер Валетти поздравляет вас с подписанием контракта и приглашает отметить нашу сделку бокалом вина на свежем воздухе!

– Прекрасно! – отозвался Знаменский

– Пожалуйста, проходите в сад, мистер Валетти присоединится через пятнадцать минут, ему необходимо сделать важный звонок.

Едва дверь за Шатовым и Знаменским закрылась, Борис и Фабио, не проронивший за время переговоров ни слова, вышли вслед за ними.

– Ну ты и актёр! – рассмеялась Джулия. – Зачем был весь этот спектакль с переводчиком? Ты же прекрасно говоришь на английском!

Луиджи улыбался.

– Видишь ли, я говорю на английском, но не русском. Мы существенно понизили их авансовый аппетит, и я должен был быть уверен, что они не затеют между собой совещания. А здесь они понимали, что переброситься даже парой слов так, чтобы мы не поняли, о чём они говорят, попросту невозможно. У них был дефицит времени на принятие решения, и я, как видишь, не прогадал, – он улыбался так широко, что казалось уголки его губ переходят сразу в уши.

Джулия откинулась в кресле и закинула ногу на ногу.

– Ну что теперь, победитель? Пойдём выпьем по бокалу с нашими русскими партнёрами?

– Подожди секунду! Я тебе кое-что обещал.

Он выдвинул ящик стола и достал конверт.

– Джулия, я хочу показать тебе Париж! Здесь билеты в самый романтичный город планеты. Вылет утром, первый класс. Пожалуйста, полетели? – его взгляд был просящим и одновременно влюблённым. Джулия всегда чувствовала этот ток в мужских взглядах. И Луиджи ей, несомненно, нравился. Было в нём что-то мужское, притягательное, интересное. Было в нём главное, она чувствовала себя рядом с ним женщиной.

– Лу, я с удовольствием полечу! В первом классе ведь наливают шампанское? – её глаза смеялись.

– Самое лучшее! А теперь нам пора к гостям!

В саду перед особняком был накрыт небольшой стол. Шатов вышел из офиса и быстрым шагом направился к небольшому фонтану. Здесь он снял пиджак, закатал рукава рубашки и опустил руки в прохладную воду. Головная боль начала медленно успокаиваться. Он с удовольствием вымыл лицо, подставил его прохладному осеннему ветру.

– Как водичка? – улыбаясь спросил подошедший Знаменский.

– Ты чего блестишь, как бляха у срочника? – вскинулся на него Марк. – Ты реально не догоняешь, чего сейчас произошло? Я тебе скажу. Нас поимели! Нам на десять лямов срезали аванс, который и так был нам впритык! Ты где собираешься брать деньги?! Может, ты клад нашёл, когда канализацию в Нижнекамске укладывал? Или с шейхом познакомился в самолёте, пока сюда летел?

– Всё? – насмешливо спросил Стас.

– Ты…

– Успокойся.

Марк вопросительно посмотрел на него.

– Успокойся, говорю. Нервные клетки не восстанавливаются. Авансовая смета была мной завышена почти в полтора раза.

– То есть.... Как?

– Ну как, как? Вот так, – он развёл руки в стороны. – Ты ж в России живёшь, а такие вопросы мне задаёшь. Часть работ выполняют фирмы с российскими владельцами, хоть и лицензированы в Европе, мы с ними много лет назад уже работали. Я встретился, пообщался, мне дали две сметы, одну реальную, вторую для контрактной документации, удорожание всё документально обосновано, не прикопаешься. Так что нас устроил бы аванс и в двадцать процентов.

– А мне почему ничего не сказал?

– А зачем? – улыбнулся Знаменский. – Мне нужны были твои искренние эмоции. Трюк этого макаронника с переводчиком заметил?

– Какой трюк?

– Ну подумай, зачем человеку, свободно говорящему на английском (я узнавал, это так), зачем ему переводчик на русский? При том, что он точно знал, что мы готовы к переговорам на английском.

– Вежливость, наверное. Родной для партнёров язык. – Шатов решительно не понимал, куда клонит Знаменский.

– Сначала я тоже так думал, но тут другое. Они здесь без своей выгоды ничего не делают, да ещё мы с тобой – русские. То есть дикари. В общем что-то не стыковалось, но сейчас встало на места.

– Старик, у меня дико болела голова только что, умоляю, давай без ребусов!

Стас посмотрел на страдальческое лицо Шатова.

– Всё оказалось очень просто. Они неожиданно сбивают сумму аванса, а так как мы лишены возможности посовещаться, вынуждены принять необдуманное решение. С их точки зрения. Так что пей вино, любуйся этой рыжей бестией и ни о чём не думай, – он дружески хлопнул Марка по плечу.

– Сукин ты сын! – рассмеялся Шатов.

ГЛАВА 8

Рощин брёл по подмороженному утреннему асфальту. День выдался туманным, и белые облака укутывали окружающий его мрачный пейзаж. Шесть алых гвоздик в его руках были, пожалуй, единственными цветными пятнами этого монохромного ноябрьского утра.

Павел вдыхал холодный воздух и шёл, шёл. Линии покосившихся крестов и мрамор памятников, чёрные, какие-то траурные силуэты облетевших лип, пыльные искусственные цветы на могилах, припорошённые первым талым снегом и огромные вороны, деловито сидящие на оградках, – и всё это в какой-то окутывающей и от этого жутковатой тишине. Городское кладбище занимало огромную территорию, Рощин даже не мог примерно прикинуть, сколько же людей здесь лежит. Пригорок, с которого он сейчас

– Привет, мам!

Он достал из кармана пачку сигарет, хотя не курил уже больше пяти лет.

– Прости, я закурю.

На Рощина вдруг стало накатывать странное отчаяние. Отчаяние невозможности что-то исправить. Руки била мелкая дрожь, он как-то неуклюже раскурил сигарету.

– Вот, цветы тебе принёс… Знаешь, я очень жалею, что не дарил тебе цветов. И не приезжал подолгу. Прости, мам… А сейчас так много хочется рассказать, и так обо многом спросить… Но ты знаешь, вот всё думал успею… На следующей неделе или завтра… Помнишь, ты обижалась что не звоню? – Рощин грустно улыбнулся, он не заметил, как слёзы давно катились по его небритому лицу. – А я всё как-то.... Некогда.... Попозже… А теперь вот некому.

Он вытер рукавом наполовину высохшую слезу, погасил окурок. Несколько минут сидел молча, глядя куда-то вдаль.

– А помнишь, ты рассказывала об отце? Помнишь, как я уезжал на его похороны? Ты говорила, что в письме написано, что это рак? Нет, мам, всё не так. Знаешь, когда я приехал, он уже неделю как похоронен был. Мне ключи от квартиры соседка передала. Хорошая оказалась женщина…

Рощин помолчал. Давние события его приезда в Питер стояли перед глазами и ему казалось, что он помнит даже запах жареной картошки в квартире отцовской соседки:

– Ты выпей, парень. За упокой души Константина Витальевича. Хороший был человек.

Рощин опрокинул в себя рюмку тёплой водки, нутро обожгло и стало невыносимо муторно. Он глубоко вдохнул в себя запах горбушки чёрного хлеба и быстро закусил мерзкий вкус солёным огурцом. Соседка хлопотала у плиты, в соседней комнате её десятилетний сын терзал скрипку под монотонные советы репетитора. Павел огляделся. Квартира была огромной, высокие, дореволюционные потолки, местами сохранилась даже лепнина, паркет точно такой же, как в квартире отца, и большие окна, выходящие на третью линию Васильевского острова. Рощин никогда до этого не бывал в таких квартирах. Выросший в квартале типовых хрущёвок, он любовался каждой дверной ручкой, каждым изгибом оконных рам, казалось, что все предметы вокруг знают очень много интересных историй, но отчего-то молчат. Вообще, это ощущение «знающей молчаливости» окружающего пространства не покидало его с самого приезда в город на Неве. Между тем соседка открыла подвесной буфет, достала из него какой-то конверт и села напротив Рощина:

– Вот. Константин Витальевич сказал, что ты обязательно приедешь. Это его письмо, он просил тебе передать, если с ним что… А тут видишь как… Скорая приехала ночью, забрала в больницу и всё.

Павел взял со стола конверт. Соседка вдруг понизила голос:

– Только странно всё произошло… Говорят рак, но я не верю. Как-то быстро и неожиданно всё случилось. Я утром цветы у него хотела полить, открываю, в ванную прошла воды набрать, а там в ведре мусорном четыре упаковки снотворного. Все пустые… Так вот.

Рощину не хотелось читать письмо при постороннем для него человеке и не хотелось идти в квартиру отца, ставшую теперь его квартирой, как он вчера узнал после встречи с нотариусом, поэтому он поблагодарил женщину за всё, убрал конверт во внутренний карман пиджака и спустился на улицу. В память врезалась дорога к набережной, рваные питерские облака и свежий балтийский ветер напускали на асфальт тени, мчащиеся по дорогам, фасадам домов, отражающиеся тёмными пятнами на водах Невы и стеклах Зимнего дворца. Он шёл по Университетской набережной, сердце отчего-то бешено колотилось. Вот слева за спиной остался дворец Меншикова и показалось остроконечное здание Кунсткамеры, Рощину вдруг отчаянно захотелось к воде, он спустился к самой её кромке у опоры Дворцового моста, присел на корточки и зачерпнул ладонями речную воду. Солнце играло бликами на поверхности, вода была торжественно мрачной. За спиной проезжали машины, справа на него смотрели две любопытные чайки, время замерло. Рощин умыл лицо, дождался, пока ветер высушит кожу на ладонях, и наконец понял, что готов услышать последние слова отца. Отца, которого не знал и никогда уже не узнает.

Здравствуй, Павел! Так уж вышло, что ты меня совсем не знаешь. Да и я тебя… Я очень жалею, что всё сложилось именно так, и прошу у тебя прощения за всё. Я прекрасно понимаю, что должен многое рассказать, за многое оправдаться, и понимаю, что простить меня ты вряд ли захочешь. Жизнь мною прожита, и теперь, оглядываясь назад, я прекрасно вижу, что прожить её надо было иначе. Тяжело понимать, что ничего уже не исправишь. Теперь я один (в чем виноват сам), нет ни жены, ни детей, ни внуков. Не знаю, захочешь ли ты знать то, о чём я тебе расскажу, но я всё же попробую. В конце концов, возможно, это нужно мне даже больше, чем тебе.

Мы познакомились с твоей матерью в 1981-м. За те несколько дней, что я был в Братске, мы очень… очень сблизились. Оглядываясь назад, могу с уверенностью тебе сказать, что это были самые счастливые дни в моей жизни. Я обещал приехать за ней… Не случилось. Меня направили в командировку за границу, я два с половиной года работал в Венгрии, потом ещё семь в Восточной Германии. Была раньше такая страна… Занимался перениманием опыта в производстве сельскохозяйственных удобрений, работал на комбинате по их

Дальше было ещё интереснее. Комбинат получил огромный валютный кредит в банке под залог своего имущества на пять лет. Мы открыли четыре новые линии и в несколько раз увеличили объёмы производства. Практически всё уходило на выплату заработной платы и кредитных платежей, но я знал, что через пять лет мы будем зарабатывать очень хорошие деньги. Оглядываясь назад, я и сейчас думаю, что всё бы получилось… Если бы не девальвация 1998 года. Помню ту осень смутно… Я очень много пил. В августе доллар стоил чуть больше шести рублей, к декабрю стал стоить двадцать. Но я не следил за курсом. Мне было нечем платить по кредиту уже в октябре месяце. Сначала меня начали бомбардировать требованиями из банка, потом звонить какие-то уголовники, и мне стало страшно выходить на улицу. Вот тут-то и появился этот человек.

Он приехал ко мне на комбинат в ноябре. Его фамилия Звонарёв. Это страшный человек. Хотя мне тогда показалось, что он – мой единственный шанс. Шанс спасти комбинат. За половину моей доли в акциях он готов был покрыть кредит. Я был в таком положении, что отказаться возможности не было. Кредит был погашен, и я думал, что всё страшное позади. Но это оказалось только началом. Я занимался работой с поставщиками и заказчиками, которых стало значительно меньше, многие тогда испытывали большие трудности с деньгами. Нам с трудом хватало на выплаты работникам, часть из которых пришлось сократить. На комбинате из пяти линий работали две. А в это время Звонарёв за моей спиной скупал акции комбината, находящиеся на руках у акционеров. Два месяца назад он завладел контрольным пакетом и объявил об остановке комбината. Далее я был уволен с должности директора, ещё через неделю запущена процедура банкротства. Так дело, которому я посвятил десять лет жизни, перестало существовать. Я не знаю, зачем пишу это тебе, будет ли тебе интересно, чем я жил все эти годы? Пишу, как и жил, для себя. Это очень больно осознавать, но прожита жизнь неверно… Но это та плёнка, которую назад не отмотаешь. Не суди меня строго, Павел. Я всё понимаю и прошу у тебя прощения. За то, что не был на утренниках в детском саду, за то, что не отвёл тебя в первый класс и не был на твоём выпускном. Мне очень бы хотелось всё исправить. Но я не знаю как.

P.S. Оставляю тебе свою квартиру. Она не заменит отца, но её продажа поможет осуществить какую-нибудь мечту. Стыдно, но я не знаю, о чём ты мечтаешь. Прощай!

Огромный ворон сел на оградку в нескольких метрах от Рощина, деловито посмотрел по сторонам, поворачивая голову то на один бок, то на другой, затем, как-то резко оттолкнувшись взлетел, громко захлопав огромными крыльями. Этот звук вывел Павла из воспоминаний, и он вдруг понял, что изрядно замёрз. Тело дрожало, и Рощин не понимал, то ли от холода, то ли от этого возврата в прошлое. Письмо отца он помнил наизусть, помнил каждую строчку, помнил повторяющиеся слова с просьбами о прощении и сожаления о допущенных в жизни ошибках. Простил ли он его? В тот момент, пожалуй что и нет, но время шло, Рощин взрослел и отношение к уже умершему отцу менялось. Спустя несколько лет Павел даже стал замечать, что мысленно советуется с ним, рассуждает, что бы сказал отец, что бы посоветовал. В квартире он нашёл альбом с фотографиями, несколько снимков были сделаны незадолго до смерти, и Рощин никогда с ними не расставался. Эти снимки он хранил в чехле своего айпада вместе со снимками матери. Вот и сейчас он расстегнул молнию сумки, достал планшетник и аккуратно вынул фото. На дне сумки нашлась и небольшая бутылочка с коньяком. Рощин отвинтил крышку:

– Земля вам пухом, родные мои!

Коньяк приятно обжёг нутро, разливаясь по телу теплом. С фотографии на Рощина смотрел молодой мужчина. Он сидел за столом, подперев ладонью подбородок, смотрел на Павла живыми карими глазами и улыбался. Рощин вспомнил, как мама говорила, что эта улыбка когда-то и решила вопрос их знакомства и, как следствие, предопределила его, Павла, рождение. Рощин вновь закурил. Глубоко затянувшись, выдохнул тёплый сизый дым:

– Я нашёл его, отец. Ты дал мне только его фамилию, а я всё равно нашел.

Рощин долго думал, почему отец не написал ни имени, ни отчества той мрази, что забрала у него всё. А потом вдруг понял. Он просто не хотел, чтобы Павел совершил какую-нибудь глупость. Ни прямо, ни косвенно отец не толкал его к сведению счётов, да и в то время что мог Рощин?

– Я не искал его, всё решил случай. Навел справки, всё точно сходится, это он. Звонарёв. – Павел осторожно заправил край фотокарточки под керамический портрет мамы на памятнике. Теперь родители вместе смотрели на него. – Он будет наказан, отец. Обязательно. Прощайте!

Он сделал ещё глоток коньяка, поставил бутылку на бетонный приступок и поднял воротник пальто. Холодный ветер трепал волосы и залезал под одежду, начинался осенний снегопад. Рощин шёл по аллее кладбища не оглядываясь, он давно всё решил и чувствовал

Рубикон Рощина был перейдён.

ГЛАВА 9

Скоростной поезд компании Frecciarossa проносился по пригороду Рима. Марк удобно развалился в кресле, мысленно прорисовывая маршрут их путешествия, который несколько минут назад сообщила ему Вика. Выходило очень даже мило. Через четыре часа они должны быть в Венеции, где она сняла апартаменты на две ночи в самом центре родины Казановы, недалеко от моста Риальто. Затем они возьмут напрокат машину и двинутся в городок Мальчизине, на берегу озера Гарда. Там они будут два дня, затем Флоренция – три дня, Милан – четыре, и наконец возвращение в Рим, где у них целая неделя. Марк не стал говорить Вике о своем сюрпризе с яхтой в Чевитавеккье, на то он и сюрприз, и теперь улыбался, глядя на неё.

Вика сидела напротив и что-то писала в записную книжку смартфона, слегка прикусив губу, и Марк невольно ею залюбовался. Наманикюренный пальчик бегал по экрану, свет от которого падал ей на лицо, ронял весёлые блики на яркие от дневного света голубые глаза. Русые волосы красиво падали жене на плечи, одна из прядей свисала прямо над экраном, но она была так сосредоточена, что этого вовсе не замечала. Шатов вдруг подумал, что раньше Вика была гораздо темнее, он помнил это совершенно отчётливо. Вот только вспомнить, давно ли это было, Марк не мог, как ни напрягал свою память.

– Ты покрасила волосы?

– Подожди… – Вика торопливо дописала строчку и подняла на него глаза. – Что, прости?

– Ты покрасилась? – Марк кивнул на её волосы

– Да, Шатов. Тебе нравится?

– Очень.

– Правда это было почти четыре месяца назад, но это уже неважно, так ведь? – усмехнулась Вика

– Прости, я не заметил… – начал было Шатов.

– Не нужно, Марк. Я знаю, что ты сейчас скажешь. Последние месяцы были сложными, тебе они стоили кучи нервов и далее по тексту.

– Так и было…

– Я понимаю, поэтому никаких проблем. Не заметил, и не заметил…

– Окей, сменим тему, – улыбнулся Шатов. – Что пишешь?

Вика пристально посмотрела на него.

– Ты правда хочешь знать?

Он кивнул.

– Я веду дневник. Даже не дневник, а просто… записи. Иногда записываю свои мысли, наблюдения, иногда стихи.

– Серьёзно?! – поднял брови Марк.

Вика перевела взгляд за окно. Пейзаж не проплывал, он пролетал за стеклом. Небольшая деревенька с добротными маленькими домиками, ровно высаженные оливковые рощи перетекали в залитые солнцем поля, жёлто-пшеничное море – в виноградники, затем перед глазами проносились обычные перелески, такие, какие можно наблюдать с средней полосе России из любого окна любого российского поезда.

В голове Марка боролись два чувства – удивление и любопытство, и если первое отпустило его достаточно быстро, то из хищных лап второго было не так-то просто выбраться.

– Дашь почитать?

Она повернула голову. Марк вновь залюбовался ею. Белая блузка с расстёгнутыми верхними пуговицами, плавная линия шеи с двумя яркими родинками, неброский макияж и солнечные очки, поднятые на волосы – всё это расшевелило в Марке какие-то внутренние вибрации. Он вдруг вспомнил, что ещё несколько лет назад он не засыпал, не покрыв эти родинки поцелуями.

– Тебе действительно интересно?

– Очень.

– Нет, Марк. Всё почитать не дам, там много личного, чем бы мне не хотелось делиться ни с кем. Может быть, когда-нибудь… Выборочно могу.

– Хорошо, – согласился Шатов

Вика улыбнулась и погрузилась в смартфон.

– Вот, пожалуй. Из архивов так сказать… Помнишь мы в Испанию с детьми ездили четыре года назад?

– Конечно. Погоди, как четыре?

– Четыре, Шатов, четыре… Вот тебе четырёхлетняя запись из Испании. – Она нажала кнопку «отправить» и в кармане Марка просигналил смартфон.

Я где-то читала, что человек молод, пока позволяет себе иногда быть ребёнком… И вот мы идём с сыном на пляж, наш путь пролегает по территории отеля, где пол выложен чёрной и белой плиткой. Марк и Ванька, конечно, перескакивают только по чёрной, потому что, наступив на белую, ты срываешься в пропасть.

Песок на пляже раскалён, и мы все бежим в море. Вода лазурно-голубого цвета, и волны накатывают на берег и размывают песок под ногами, оставляя после себя лишь блестящую и девственную поверхность. Сначала мы катаемся на волнах, и Ванька крепко держит Марка за шею ручонками и кричит в ухо, предупреждая об очередной большой волне, а потом смешно задерживает дыхание и закрывает глаза.

Я с берега наблюдаю за ними, за двумя детьми – большим и маленьким, а они уже лежат на мелководье, лицом к берегу, подставив филейные части под волны, и они то выбрасывают их на берег, то затаскивают обратно в воду, набивая в плавки песок, а в глаза и уши морскую соль. Оба они хохочут и выглядят абсолютно счастливыми.

И я вспоминаю детство и смуглую спину моего отца, за которую держусь изо всех сил, а он гребет сильными руками на глубину. И многое во мне пробуждается и накатывает из прошлого, когда я надеваю очки и погружаюсь в молчаливую глубину. Я словно погружаюсь в себя, прогребая мимо камней, водорослей и стаек мелкой рыбешки.

Скоро закат. На берегу мягкий свет, длинные тени и пустеющий пляж. И никуда не хочется.

Марк читал, и на лице растягивалась улыбка. Он помнил тот отдых очень отчётливо, даже тот день, так красиво описанный Викой.

– Слушай, ну это прекрасно! – он наконец отвлёкся от чтения. – Я прям как будто вернулся в тот день! – рассмеялся Марк.

– Я бы очень хотела вернуться, – голос Вики был очень тихим.

– Куда? – не понял Шатов. – В Испанию с детьми?

– В то время. Я бы хотела вернуться, отмотать плёнку, – она сделала небольшую паузу. – Знаешь, Марк, это ведь была последняя наша поездка, – она сделала акцент на слове «наша».

– Не, мы же потом на Крите ещё были, в Турции, Эмиратах.

– На Крите ты не расставался с ноутбуком. В Турции с нами были Знаменские, и трезвым я тебя видела только в аэропорту, а Эмираты, – она горько рассмеялась. – Из Эмиратов ты улетел по очень важным делам через три дня.

– Вик, ну ты же знаешь…

– Знаю, Шатов, всё знаю. Поэтому и говорю, я очень хочу вернуться назад… – она опять перевела взгляд за окно. – Я хочу, чтобы ты как раньше, думал о нас с детьми, а не о контрактах, встречах, переговорах и деньгах. Знаешь, мне очень трудно все сейчас объяснить, мысли скачут, –

На этот раз она не стала ничего ему пересылать, а просто протянула свой смартфон:

Когда тебе переваливает за сорок, жизнь непостижимым образом меняется. И вот вы едете с ним на отдых в какую-нибудь страну, или просто на берег моря в своей стране, снимаете номер в отеле, и ты уже представляешь, насколько романтичными будут ваши вечера вдвоём, на тёплом прибрежном ветру… Насколько вкусным будет вино и как сладки поцелуи… Как мил он будет утром, когда восходящее солнце будет падать на простынь, и как приятно будет нежиться в постели под его утренними лучами. И ничего не будет вас отвлекать от этой неги, созерцания, погружения друг в друга… И вы будете болтать о чём-то очень важном, вспоминать прошлое и хохотать над старыми шутками…

Реальность бьёт тебя прямо по морде. Бьёт наотмашь пониманием того, что разговаривать вам стало не о чем. Совсем не о чем. И по-настоящему важных тем не осталось… Так, бытовуха и междометия, и старые шутки отчего-то не вызывают даже улыбки, лишь тихое внутреннее раздражение и горечь. Горечь чего-то потерянного и теперь недоступного. И вы сначала устаёте от перелёта и падаете спать в восемь вечера, а утром вам нужно куда-то торопиться, и ветер у моря слишком сильный, и вина совсем не хочется, а вечером он засыпает у телевизора под любимый сериал.

А еще гаже тебе от того, что ваши прикосновения теперь не бьют током возбуждения, они вообще перестали раздражать рецепторы. Это словно детская игрушка с севшей батарейкой, светодиоды в глазах ещё тлеют угольками, а руки и ноги уже не двигаются. Но! Самое ужасное в этом всём, что ты не знаешь, чего делать. Ты растеряна и зла, замкнута и раздражительна, но пути выхода не видишь. Совсем. И вы даже не можете об этом поговорить, ведь разговор должен с чего-то начаться, а как его, этот разговор, начать? Ведь ты не можешь сказать:

– Слушай, меня раздражает, что я тебя совсем не возбуждаю как женщина! Ну как это ты равнодушно смотришь на меня голую? Ты уж давай, соберись!

Как вообще на эту тему можно начать разговор? Разговор о тонкой, хрупкой материи, о искре между людьми? Ведь она либо есть, либо нет, и если её нет, то ты сама тоже в этом виновата. А эта простая мысль тебя ещё больше раздражает. И ты думаешь, что если что-то делаешь неправильно, то и разговор должен начинать он! А он не начинает, и либо его всё это устраивает, либо… А что либо? Другого варианта и нет. Ведь если его всё устраивает, то это совсем плохо, и тогда это неразрешимый, эпический и метафизический тупик.

Шатов положил смартфон на стол. Теперь настала его очередь смотреть в окно. Повисла долгая, тягучая и тяжёлая пауза. Наконец он неуверенно пробормотал:

– Ну-у… Я не думал… Что, разве всё так плохо?

– Не думал? Так подумай, Марк! Знаешь, я всё хотела написать тебе, потому как думала, что разговаривать на эту тему без нервов и непечатных слов у меня вряд ли выйдет. Но раз уж у нас начался этот разговор, и ты даже никуда не торопишься сейчас, то я попробую. – Вика сложила руки в замок и посмотрела ему прямо в глаза. – Ты не заметил, Марк, что мы стали далеки друг от друга, как Арктика с Антарктикой? Возможно, тебе нравятся наши теперешние отношения, отношения как после 50 лет брака, но на меня они производят тягостное впечатление. Я смеялась над фильмами, где показывали супругов, ночующих в разных комнатах и постелях, но постепенно мы дошли до того, что это становится реальностью.  И знаешь, весь парадокс состоит в том, что мне не в чем тебя даже упрекнуть. Ну согласись, глупо обижаться на человека, который просто тебя разлюбил? Или не любил.

– Вик…

– Не перебивай меня сейчас, пожалуйста, мне очень тяжело говорить. Вот представь, к примеру, тебе не нравится рисовый суп. Ну ты же можешь об этом сказать, и я не буду его варить и проблем никаких, ведь так? – Марк кивнул. – А какова цена выпрошенных ласк? Ощущение, что всё это из-за жалости. А так ещё хуже. Я много думала над тем, почему так произошло. И вот, представь, мне на ум пришла аллегория. Я устала грести, Марк! Мы с тобой сидим в лодке, я гребу, а ты наслаждаешься пейзажами, и вот… я устала. Я устала быть инициатором, устала от того, что мне тебя ещё хочется, а тебе меня уже нет. Наверное, я сама виновата, но я всё же не понимаю, почему так сложилось. И от этого мне ещё хуже.

Голос Вики дрогнул, но она подавила слёзы. Марк не решался ничего сказать, он просто слушал её монолог.

– Шатов, огонь в костре нужно поддерживать обоим, ведь пламя не вечно. Любовь – дама очень ветреная. Она не терпит, когда вы сидите на берегу моря под звёздами и не целуетесь. Она презрительно смеётся, когда в холодильнике остывает бутылка вина, а вы смотрите разные сериалы на телефонах в трёхстах метрах от набережной… И ещё… Это даже унизительно… Унизительно, когда выходишь из душа, ложишься без одежды в постель и ждёшь, не прикрываясь, тебя… А ты приходишь, мельком взглянув, как на мебель, ложишься рядом и со святой простотой произносишь свое «спокойной ночи». Знаешь, Марк, после такого бывает бессонница…

Шатов молчал. Разумеется, он чувствовал, что сломалось что-то важное. А может, не сломалось? Может, просто за нагромождением пролетающих дней, каждодневными заботами, стрессами, работой и второстепенной по сути рутиной они просто потеряли что-то? Так бывает, когда ты тащишь в свой гараж всякий хлам, старую мебель, оставшуюся от переезда, какие-то ненужные запчасти, сломанную бытовую технику, обрывки проводов и коробку от микроволновки, старые шины и сломанные удочки, пустые канистры и связки лыж. Проходит время, и ты понимаешь, что гараж больше не выполняет своей основной функции – в него невозможно поставить машину.

Шатов опустился рядом с Викой на сиденье.

– Иди ко мне! – он обнял её обеими руками, прижал голову к своей груди. – Мы всё вернём, я тебе обещаю!

Они долго сидели обнявшись, и Марк чувствовал, что рубашка на его груди стала мокрой. Вика беззвучно плакала, слёзы текли по её лицу, а он целовал её волосы на макушке.

– А знаешь что? – он вдруг оживился. – Я тебе обещаю, что

– Договорились, – Вика наконец улыбнулась. – Только я не буду свой выключать, нам понадобится навигатор и связь с детьми.

– Ну, судя по запланированному маршруту, навигатор нам точно понадобится.

Напряжённость, рожденная Викиными записками, понемногу разрядилась. Они оба почувствовали облегчение и даже какой-то прилив сил, Марк достал из небольшого рюкзака купленные бутерброды и бутылочки с соком, и они с аппетитом принялись за еду.

Марк наконец огляделся вокруг. В вагоне, если так можно было назвать современное пространство вокруг, было достаточно просторно. Огромные панорамные окна сияли чистотой, стены прекрасно поглощали звук, и складывалось впечатление, что они не катят по монорельсе, а пролетают над землёй. Большой экран над дверьми вагона показывал их местоположение на карте в реальном времени, пройденный и оставшийся километраж и время прибытия на следующую станцию. Но больше всего Марка, конечно, интересовала скорость. Цифры на экране менялись и в отдалении от станций и городов показывали триста двенадцать километров в час. При этом можно было слышать, что в огромных наушниках сидящего через проход парня играет «Alejandro» Lady Gaga.

Через два кресла от Шатовых расположилась молодая компания туристов. Они шумно обсуждали что-то на неприятном для Марка языке Гёте и Шиллера, и Шатов в который уже раз для себя отметил некрасивость и неухоженность немок, их вечно неприбранные волосы и отсутствие макияжа, маникюра и ещё многих мелочей, без которых женщины в России не выходят из дому даже чтобы вынести мусор. На ум пришло прочитанное где-то: «Германия начинается там, где коровы становятся красивее женщин». Шатов с интересом наблюдал, как вся компания начала доставать еду из дорожных рюкзачков, разворачивать какие-то продукты, напитки, выкладывать на столик огромное количество салфеток, одноразовых тарелок и стаканчиков. Лицом к нему сидела тощая девушка лет тридцати пяти. На ней был надет какой-то несуразный, вытянутый свитер ярко-зелёного цвета, который на вкус Шатова совсем не сочетался с небесно-голубыми джинсами и коричневыми ботинками. Венчала весь этот калейдоскоп несуразностей абсолютно рыжая голова с водянистыми глазами и очками в тонкой оправе. Между тем на столе у немцев появились и приборы, и аккуратные ёмкости с едой, Марк удивлённо смотрел, как из термосов появляется горячая еда, с немецкой педантичностью её раскладывали по тарелкам, негромко, но оживлённо говорил что-то человек, сидящий к Шатову спиной, лица которого Марк не видел. По вагону медленно расползался запах баварских сосисок, свежего хлеба и каких-то пряных специй, наконец Шатов увидел то, ради чего с интересом разглядывал происходящее.

Его всегда раздражали бабы, нарочито аккуратно относящиеся к потреблению еды. Сидит такая, аристократично ножичком на вилочку намазывает пюре, а затем, высунув язык и широко раскрыв рот, чтобы не смазать помаду и не повредить эмаль отбеленных зубов, отправляет его внутрь. И назвать этот процесс едой язык не поворачивается. Это какой-то приём лекарств, пилюль в оздоровительных целях, когда в инструкции написано положить таблетку на корень языка и запить водой. И делается это всё с видом манерным, оттопырив мизинчик от вилки, с лицом как на рекламном буклете, так, наверное, им кажется. А со стороны напоминает корову, прикидывающуюся благородной ланью. Вот и сейчас, эта несуразная канарейка, минуту назад весело щебетавшая с друзьями, увидев еду, вдруг замолчала, выпрямила спину, словно проглотила линейку, и принялась методично принимать пищу. Марк усмехнулся и посмотрел на Вику:

– Опять что-то пишешь?

Она улыбнулась, не отводя взгляда от экрана:

– Да, есть задумка написать по итогам поездки краткий очерк. Хочу в стихах. Не проси показать, покажу как закончу, – предвосхитила она его просьбу.

Наконец она убрала смартфон в карман.

– Ну что, Шатов? Есть у тебя свой личный туристический топ по Венеции? Что ты хочешь посмотреть?

– Хм. Ну, разумеется, я хочу прокатиться на гондоле.

– Отлично.

– Площадь Сен Марко.

– Прекрасно.

– Дворец венецианский дожей.

– Великолепно.

– Ммм…. Ну, не знаю я. Просто посмотреть город ещё, – рассмеялся Марк. Добавишь что-нибудь?

– Мост Риальто, дом Казановы, пожалуй… – она улыбнулась. – А ещё знаешь, когда я была маленькой, смотрела фильм про гардемаринов… Там такую сказочную Венецию показали! И главная героиня всё шептала так мечтательно: «Канале гранде, палаццо Неро…» Я тогда решила, что когда вырасту, обязательно поеду туда… Где Гранде и Неро…

– Отлично! Мечты должны сбываться! – Марк вдруг поймал себя на мысли, что ужасно соскучился по такой Вике. Мечтательной, неторопливой и какой-то тёплой, уютной. По её грудному и такому задорному смеху, когда на щеках появляются трогательные ямочки, а у глаз множество мелких складок.

То ли от воспоминаний, то ли от приятной сытости и покачивания вагона Шатова потянуло в сон. Навалилась приятная усталость, он прислонился лбом к прохладе оконного стекла и буквально провалился в объятия Морфея.

ГЛАВА 10

Ветер гнал по асфальту мокрые листья, раскачивал голые ветки деревьев и трепал рекламные баннеры торгового центра. За стеклом пятисотсильного «мерседеса» Знаменский не слышал улицы, звуки капель мелкого дождика, барабанящего по крыше, не проникали в салон, где разливалась классическая музыка. Стас невольно улыбнулся, вспомнив, что к классике его приучила Кира, не выносившая безвкусной попсы. Что ни говори, а она умела сделать так, чтобы он из кожи вон лез, лишь бы соответствовать. И он очень старался. Первым делом он изменил стрижку. Кира сказала, что стричься под машинку – удел либо юношей, либо вконец облысевших обмылков. Стас расхохотался в голос, вспомнив это словечко, но Кира тогда была серьёзна и добавила, что человек его внешности и возраста просто обязан иметь ухоженные волосы. Он бросил взгляд в зеркало и поправил причёску. Сзади коротко просигналили, и он понял, что прозевал включение зелёного света. Знаменский нажал газ и через несколько секунд перестроился правее. Следующей ступенью «соответствия» были музыкальные и гастрономические пристрастия. Кира как-то незаметно, ненавязчиво научила разбираться его в по-настоящему хороших ресторанах, не проходило недели, чтобы они не посетили какой-нибудь театр, концерт или выставку, причём на выставках Стас уже был не учеником, а преподавателем, и от этого ему было ещё интересней с Кирой. Они обсуждали фламандскую школу живописи, эпоху Возрождения и современные направления в искусстве, Стас сыпал знаниями, оставшимися в памяти от третьего брака, чем приводил Киру в крайнюю степень удивления. Иногда ему казалось, что они знают друг друга всю жизнь, и вместе с тем события последних нескольких лет случились как будто вчера.

Дворники лениво смахивали мелкие капли холодного ноябрьского

– Алло, – голос Рощина был мрачен.

– Да, привет, Паш.

– Привет. Стас, ты занят сегодня?

– Ну, не могу сказать, что занят, но в офисе уже не буду скорее всего. Что-то срочное?

– Да нет, просто есть серьёзный разговор.

– Ну давай где-нибудь пересечёмся.

Знаменский повернул налево, по противоположной стороне улицы стояло новое двухэтажное здание, глаза машинально пробежали по вывескам. САУНА. ГОСТИНИЦА. РЕСТОРАН.

– Давай в центре, – голос Рощина на секунду прервался. – В «Пассаже»?

– Хорошо, Паш, я через… – Стас чуть не выронил из рук телефон: метрах в десяти от входа в здание он увидел припаркованную машину Киры.

– Алло! Стас?

– Паш, извини, не могу говорить… – Знаменский сам не узнал своего голоса. – Я тебя вечером наберу.

Он сбросил вызов и остановил машину. Мысли скакали в голове, первым порывом было выскочить из машины, бежать, ворваться туда, найти Киру, найти его… Бешенство кипело внутри, сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Стас распахнул дверь машины, хотел было выскочить наружу, но увидел, что остановился посреди огромной мутной лужи, он выматерился, вновь запустил двигатель, проехал несколько метров и… успокоился. В конце концов, что произошло? Ну стоит машина на парковке у сауны, и что? Чёрт, все же это очень неприятно. Стас не понаслышке знал, что сауны и гостиницы – самые лучшие друзья. Он посидел ещё минуту, затем нашёл в справочнике номер Киры и нажал вызов.

Один гудок… два…три… че…

– Алло! – своим обычным голосом отозвалась Кира.

– Привет! – Знаменский старался не выдавать волнения.

– Привет! Что-то случилось? Ты обычно не звонишь днём, – насмешка в её голосе заставила пальцы похолодеть.

– Да вот, решил позвонить… Как… дела? Что делаешь?

– Хм, дела прекрасно! Ты знаешь, решили с девчонками в сауне помлеть. Такая погода мерзкая, сидим, болтаем, чай пьём.

Она говорила ещё, но Знаменский не слушал. Какой идиот! Навыдумывал себе уже чёрт знает что! Ну как можно не доверять человеку, которого любишь? Стас поймал себя на мысли, что улыбается, слушая её голос.

– А с кем ты?

– Ленка и Татьяна, как обычно, старая гвардия.

– Может, вас забрать потом? Звони.

– Нет, спасибо, я на машине, развезу их и сама приеду.

Стас рассмеялся и уже открыл рот сказать, что знает. Что проезжал только что мимо, но не успел. Кира перебила его:

– Да и далеко ехать тебе из центра, мы на Циолковского....

Знаменский поднял глаза на фасад дома и улыбка тихо сползла с его лица, как сползает на мойке розовая пена с дверей автомобиля: «ул. Разина, 14» – прочитал он на вывеске.

– Хорошо, до встречи!

Стас огляделся вокруг. Через дорогу от сауны, на третьем этаже торгового центра он увидел кофейню. Со спокойствием, удивлявшем его самого, он припарковал машину в соседнем дворе, поднялся на эскалаторе на последний этаж, выбрал столик у витражного окна и заказал кофе. Мысли вновь начали свой мрачный танец в его голове. Зачем она соврала? Улица Циолковского находится в противоположной части города, в полутора часах езды от места, где сейчас находится её машина. Что делать? Зайти в сауну и требовать у администратора открыть номер? Глупо. Роль мавра Отелло казалась ему унизительной. Самое разумное решение – подождать. Со своего места за столиком Знаменский прекрасно видел парковку и машину Киры. А если она выйдет одна? Или они выйдут порознь, и будет неясно, кто он? Мысль о подругах Стас отбросил сразу, незачем было выдумывать ложный адрес, если Кира действительно была с этой вечно громко хохочущей дурой Ленкой и этой вечно скучной старой девой Татьяной. И всё же ему хотелось, чтобы они вышли из сауны втроём. Он готов был бы их даже расцеловать… И Ленку, и Татьяну, да хоть чёрта лысого, только бы вышли втроём…

Знаменский допил третью чашку кофе, не почувствовав ни запаха, ни вкуса. Как же так? Скоро пятьдесят три, вроде бы есть всё, о чём другие могут только мечтать. Пережиты девяностые, нулевые, отлажен бизнес, есть большой дом, несколько машин, объездил полмира… А есть ли в его жизни главное? Выходит, что пока ещё есть. И наличие этого главного сейчас зависит только от того, кто выйдет из дверей напротив кофейни. Интересная штука: ведь он сам десятки раз изменял. Изменял жёнам, сожительницам, даже любовницам. Жёнам с любовницами, любовницам – с обычными шлюхами, и ведь никогда не задумывался о том, что когда-нибудь будет сидеть вот так, в засаде, и ждать. Ждать конца. Все эти измены, мимолетные адъюльтеры и банальные пьяные загулы представлялись Знаменскому весёлыми приключениями, игрой в казаки-разбойники, где целью было загнать жертву, получить своё и уйти от погони, заметая следы. И пресловутая мужская полигамность казалась образующим столпом существования, у Стаса была чётко сформированная теория, согласно которой у мужчины должно было быть много женщин, в то время как для женщины иметь больше одного мужчины – непозволительное распутство. Да и в конце концов, сотни лет существования общественной морали просто так на помойку не выкинешь. Он посмотрел на часы. Четырнадцать тридцать пять. Стало быть, он сидит тут почти час.

В обществе мужчин хвастать обилием любовниц, похождениями, а иногда и сальными подробностями интимной жизни считалось за благо, такие истории вызывали уважение в мужской среде и количество покорённых и склонённых к близости женщин являлось по сути количеством орденов за боевые заслуги. У женщин всегда всё было иначе. Точнее противоположно. По крайней мере, до недавнего времени. А может, Стас упустил момент,

Его размышления прервала открывшаяся дверь. Он увидел знакомую фигуру Киры в светлом пальто молочного цвета. Она вышла одна, села в машину, и Знаменскому вдруг захотелось, чтобы она просто уехала. Но Кира запустила двигатель, Стас видел через лобовое стекло, как она поправила причёску, глядя в зеркало, что-то взяла из сумочки и вновь вышла из машины. В это время дверь вновь открылась, и Знаменский почувствовал, как напряглись мышцы во всём теле. Он увидел его. На вид лет тридцать пять, темноволосый, коренастый. Лица разглядеть было невозможно, но совершенно отчётливо было видно, что они разговаривают, Кира смеялась, и Знаменский почти слышал её заразительный смех. Наконец они начали прощаться, и Стас увидел, как надолго их губы слились в поцелуе, руки незнакомца в это время были внизу, под распахнутым пальто Киры. Смотреть на это он больше не мог, Стас схватил с вешалки пальто, бросил на стол тысячную купюру и почти побежал к эскалатору. Он не заметил, как пробежал три пролета по движущемуся полотну, благо что народу в это время было не много, почти бегом пересёк холл, понял, что пришёл к запертому служебному выходу, развернулся, пробежал ещё почти пятьдесят метров до основного, перемахнул через заборчик, отделяющий тротуар от проезжей части, затем перебежал дорогу и… И всё равно не успел. Кира выезжала с парковки, а человек, только что целовавший её в губы и так откровенно лапавший её зад, растворился. Знаменский стоял прямо перед капотом её машины, он видел всю гамму эмоций в её глазах испуг – удивление, волнение и наконец холод. Они смотрели друг на друга молча около минуты, затем она открыла дверь и вышла из машины.

– Я всё видел. Кто он? – спросил Стас.

Капли холодного осеннего дождя скатывались по его лицу, капали с подбородка.

– Стас, может, найдём более подходящее…

– Тварь! Шлюха! Что тебе не хватало? Суточные номера и сауны, докатилась… Кто он? Что он тебе дал? У тебя было всё!

Кира вдруг усмехнулась.

– Шлюха?! А кто ты, Знаменский?! Ты думаешь, я слепая? Мимо тебя ни одна мало-мальски привлекательная юбка не проходит! – она тщательно выговаривала каждое слово, говорила негромко, но уверенно, отчего Стас даже опешил. – За время нашей совместной жизни не было и месяца, чтобы я не узнавала о твоих постельных победах! Ты даже не брал на себя труд помалкивать о своих подвигах в самых широких кругах! Знаешь, что я хочу тебе сказать? Я даже рада, что так все получилось!

– Лучшая защита – это нападение? Хорошая попытка!

– Не собираюсь защищаться! Как Парижский форум прошлым летом, а, Стас? Ты столько врёшь, что даже забываешь, когда и что сказал. Ты перед вылетом в Рим оставил на столе свой паспорт.

– И? – Знаменский не понимал, куда она клонит.

– Ты оставил на столе паспорт, а вот французские таможенники прошлым летом, видимо, забыли оставить штамп в твоём паспорте. Но зато штамп в твоём паспорте оставили таможенники Эмиратов. И знаешь, я даже не сомневалась, какой отель ты выберешь, потому что знаю твой любимый. Мистер Знаменский и мисс Климова провели там ровно неделю!

Знаменский хотел что-то сказать, но Кира жестом его остановила:

– Не говори ничего! Не надо. Это был июнь. А в августе ты уезжал на неделю в Нижнекамск. Знаешь, я и не знала, что Нижнекамск так близко. Гостиничный комплекс «Корона», прямо на выезде из города, очень удобное место. Там неплохая гостиница, сауны и заправочная станция. Вот там тебя и видела Ленка с какой-то силиконовой молодухой, даже фотки мне присылала. Помню, какой ты уставший из Нижнекамска приехал, – она деланно рассмеялась. – Так что до саун ты докатился намного раньше меня. Я могла бы привести ещё несколько весьма живописно характеризующих тебя примеров, но, думаю, ты их и сам без меня помнишь.

Кира достала из кармана пальто пачку сигарет, щёлкнула зажигалкой и продолжила, выпустив клубы сизого густого дыма:

– Ты спросил кто он? Это неважно. А вот что он мне дал, я тебе расскажу. Он надёжный. Он не смотрит масляными глазками по сторонам, он умеет любить. Он понимает меня и ничего никогда не требует.

– Ну прям святой! Безгрешный идол!

– Совсем нет. Но он понял что-то главное. Что-то, что тебе недоступно, Знаменский. С ним я чувствую себя нужной и желанной, он не заставляет меня проверять его слова, у меня не возникает желания залезать в его телефон. Он честен со мной. И знаешь что, Стас, я ухожу от тебя. Я больше тебя не люблю, просто не знала, как тебе об этом сказать. Прощай!

Кира бросила окурок под ноги, и Стас услышал, как он соприкоснулся с лужей. Псск! Знаменский смотрел под ноги на раскисающий в воде бычок, машина Киры медленно выехала с парковки, а он всё стоял, продрогший, жалкий и уже до нитки промокший, словно запутавшийся в какой-то паутине человек. Ничего не хотелось, накатило какое-то странное опустошение и бессилие. Он постоял ещё с полминуты, окончательно вымокнув. Начинало смеркаться. Огромная свинцовая туча, ещё пять минут назад моросившая противным холодным дождиком, отодвинулась левее, подул ветер, и Знаменскому стало холодно. Стас поднял воротник, засунул замёрзшие руки в карманы пальто и пошёл вдоль покрытой лужами дороги по тротуару. Куда? Он и сам этого сейчас не знал.

ГЛАВА 11

Солёный ветер с залива приятно копошился в волосах, забирался под плащ и ласкал кожу на лице. После российских ноябрьских заморозков Вика подобно подснежнику грелась в лучах средиземноморского солнца. Дымчато-серые стекла очков приятно рассеивали свет, и она уже несколько минут любовалась лагуной. Рядом сновали небольшие катера, лодки и, конечно же, символ Венеции – грациозные, выкрашенные в чёрный цвет, вытянутые и изящные гондолы. Она никогда не понимала, как можно управлять этой лодкой, стоя на корме и орудуя лишь одним веслом. Между тем, мимо проплыло уже с десяток этих красавиц с приподнятыми над водой, как бы загнутыми концами и неизменной деталью на носу – металлическим гребнем, похожим не то на алебарду, не то на какой-то причудливый тесак. Управляли ими загорелые весёлые и улыбчивые гондольеры, управляли нарочито легко, играючи, с присущей каждому итальянцу показной лихостью, Вике даже пришло в голову, что этим итальянцы очень схожи с уроженцами Кавказа, да и справедливости ради, нужно было признать, что даже внешне они были похожи. Жители стран Гая Юлия Цезаря и Шота Руставели. Эта мысль изрядно развеселила Вику, и она очевидно улыбнулась шире, чем улыбалась до этого. Гондольер проплывающей мимо гондолы,

– Buongiorno, Signoritta!

– Ciao! – ответила Вика

За спиной послышался голос Марка:

– Ни на минуту одну нельзя оставить, обязательно кому-нибудь глазки строит!

Он подошёл и нежно поцеловал её в щёку, в руках у него были два стаканчика с капучино и бумажный пакет.

– Шатов, тебя за смертью посылать только. Так увезут за моря-океаны, а ты и не заметишь. Что там? – она кивнула на пакет.

– Круассаны с шоколадным и ванильным кремом. Думаю, на таком авианосце вряд ли за моря увезут, если только вон до тех островов. – Марк показал на остров в противоположной части лагуны. Там вон и монастырь есть, скучно тебе не будет.

– Это не монастырь. Это базилика Сан Джорджио Маджоре. Я, кстати, уже полчаса ей любуюсь, вчера ночью помнишь мы её из отеля видели? Это она так красиво подсвечивалась.

Подсветку базилики Марк помнил с трудом. Зато он помнил, как пахли вчера Викины волосы, как лунный свет из окна освещал в постели её прекрасное, подтянутое тело, он помнил её тёплые и такие мягкие губы, и стоны, вырывавшиеся из этих губ.

– Ты права. Но лишь отчасти. Монастырь там был. Его закрыл Наполеон, кажется, в 1808 году и устроил там казармы. Держи! – он протянул Вике стаканчик с кофе и открыл пакет с круассанами.

– Шатов, ты мой рыцарь! – Вика втянула воздух всей грудью, запустила свои зубки в хрустящее тело свежей выпечки и сделала глоток кофе. Блаженство так и растеклось по её лицу. – Продолжай.

– Продолжать, увы, нечего. Я ни черта больше не запомнил. Хотя погоди. Есть одна история, я так и не понял, легенда или правда, пойдём, тут буквально сто метров! – они прошли несколько десятков шагов вдоль причалов гондол, справа от них оставалась лагуна, слева всей своей грандиозностью возвышался дворец венецианских дожей, наконец путь им преградил вход в канал Рио де Ла Каноника и Марк показал налево, в устье канала:

– Видишь вон там, на высоте, мост между дворцом и ещё каким-то зданием?

Вика подняла глаза в сторону, куда показывал Марк.

– Ну конечно.

– Так вот, здание справа – это старая венецианская тюрьма, а слева, как ты уже поняла, дворец дожей. В старые времена во дворце отправлялось правосудие и осуждённых на заключение преступников проводили из зала суда прямо в тюрьму, и проводили вот по этому самому мосту. Видишь там два таких резных окошка?

– Да.

– Учитывая суровость приговоров того времени, иногда преступники, проходившие по этому мосту, в эти окошки видели свободу в последний раз. Этот мост называется Мостом вздохов. Между прочим, в этой тюрьме сиживал и сам Казанова. – Марк сделал последний глоток кофе и задумчиво поглядел вверх. – К чему это я? А-а-а, да… Последнее, что видели узники, проходя по Мосту вздохов – это как раз и есть базилика Сан Джорджио Маджоре и вот эта лагуна, часть Венецианского залива.

Довольный собой, он наконец повернулся к Вике.

– Марк, откуда ты это знаешь? Не говори только, что ты начал интересоваться историей, я всё равно не поверю, – её глаза искрились насмешкой.

– Почему? Я вчера перелопатил....

– Шатов!

– Ладно, ладно, – расхохотался Марк. – Просто пока я ждал кофе и круассаны, рядом стояла группа туристов и я немного погрел уши рассказом гида, всё просто. Но скажи, я молодец?

– Ты лучший! – Вика обняла его и положила голову ему на грудь, стало тепло и уютно. Они так и стояли, обнявшись, и Марк вновь вдыхал аромат её волос. Время как будто замерло, он не чувствовал ни ветра, ни запаха свежего хлеба и кофе, разносящегося из многочисленных кофеен, не слышал ни плеска воды, ни гвалта от толпы туристов. Всё вдруг растворилось. Точнее это он, Марк Шатов, растворился во времени и пространстве. Какая же она у него красивая!

В голове образовалась приятная пустота, он медленно и как-то бережливо разглядывал всё, что его окружало. Старинные, выщербленные миллионами ног булыжники мостовой, огромные цепи, ограждающие набережную, голубей на портике дворца, рваные белёсые облака, меланхолично плывущие по небу, красную кирпичную колокольню собора с зелёной остроконечной крышей, уличного музыканта со скрипкой в чёрном футляре, гранитные ступени причала, уходящие прямо под воду, покрытые зелёными шевелящимися водорослями. Всё вокруг приобрело какую-то символичность, высокий метафизический смысл, и Марк вдруг отчётливо понял, что счастлив. Вот прямо сейчас, стоя на набережной площади Сен Марко, обнимая самую любимую в мире женщину, вдыхая её аромат и чувствуя тепло её тела, прямо сейчас он счастлив. И не надо больше ничего. И никуда не хотелось. Прямо как в её, Викиных записках из Испании. И ведь просто всё! До чего же всё удивительно просто! Оказывается, для того чтобы чувствовать себя одномоментно счастливым, не нужно ничего сопутствующего. Вот оно, главное, в его, Марка, руках. Тихо дышит теплом ему в грудь, наверняка тоже о чём-то думает, а может, и не думает вовсе, а просто созерцает окружающее пространство и слушает, как растут на голове волосы. И ведь невозможно сказать, что он почувствовал это всё впервые. Чувствовал и раньше. Вспомнилась их первая поездка на реку много лет назад. Как он сидел напротив неё у костра, смотрел, как беснуются блики от пламени в её глазах, и был вот так же абсолютно и одномоментно счастлив. А ещё когда забирал из родильного дома своих детей. Он целовал её уставшее от больницы лицо, и время так же замирало. Интересно, почему же теперь время от времени его тянет совсем не к Вике? Что сломалось? Почему за последние три года так много других женщин? Он даже специально подсчитал, вышло восемь. Восемь Татьян, Жень, Кать и прочих Эльмир. И ведь каждый раз заканчивается одинаково. И каждый раз он говорит себе, что лучше всего ему с ней, с Викой. В гостях всегда хорошо, весело, шумно и пьяно, но ведь и не поспоришь с фактом, что чем шумней и веселей в гостях, тем спокойней, комфортней и лучше дома. Как говорит Знаменский, жена – это хлеб, но иногда хочется и булочку. Впрочем, можно ли вообще всерьёз воспринимать рассуждения о семейной жизни от человека, который женат уже четырежды?

– Слушай, – заговорила вдруг Вика, – я вот иногда думаю, почему сейчас вот так уже не строят? Ну погляди, как красиво! Ведь не просто дверь, а с резьбой, коваными ручками, вставками… Какие-то завитушки, узорчики, фигурки…

– Барельефы.

– Что?

– Я говорю барельефы. Ты есть не хочешь?

– Да нет пока,

– Конечно, пойдём, – улыбнулся Марк, – один момент!

Он забрал у Вики стаканчик, положил его в пакет и отправил всё в мусорный контейнер.

– Куда хочет моя королева? Я готов.

– А королева не знает, ей с королём везде хорошо! – они снова поцеловались, но на этот раз Марк затянул поцелуй, обняв жену за талию. Он вновь ощутил волнение во всём теле, почувствовал, как наливается тяжестью низ живота и затихает шум площади. Вика смущённо прервала этот карнавал нахлынувших на Шатова чувств:

– Развратник! – рассмеялась она, поправляя макияж.

– Кстати! – Шатов поднял вверх палец. – Предлагаю начать прогулку с посещения дома главного развратника в истории. Дом Казановы здесь в нескольких кварталах!

Колокол на колокольне собора Святого Марка пробил полдень, и тотчас со всех сторон на Марка с Викой полились звуки. Казалось, что одновременно проснулись звонари всех монастырей, часовен, костёлов и базилик, которых в этом городе было не сосчитать. Находясь на площади Сен Марко, было невозможно определить, откуда слышен звук. С минуту они стояли, задрав головы вверх, и отчего-то смеялись беззвучным от колокольного звона смехом. Стихло всё так же внезапно, как началось, и площадь зажила привычной своей жизнью, опять стала слышна речь на всех языках мира, у входа в бар Флориан вновь заиграл саксофонист, слышался звон раскладываемой официантами посуды, до неприличия громко ворковали знаменитые на весь мир венецианские голуби, деловито выхаживая по мостовой и ничуть не боясь людей. Вика разглядывала огромный фасад собора. Его массивное тело доминировало над огромных размеров площадью, но вместе с тем, было изящно и легковесно, и это казалось невероятным!

– Нет, такой красоты сейчас не строят!

– Рощин бы с тобой не согласился, – усмехнулся Марк. А вообще, ты должна понимать, что раньше тоже не все так строили, а только короли и дожи.

– Ага. Но сейчас так и президенты не строят. Всё однотипное и для широкого потребления. Я иногда думаю, что на раскопках будут находить лет через пятьсот? Выкапывать хрущёвки или двадцатиэтажки сегмента «лакшери»?

– Даже и не знаю.

– Нет, ну правда! Помнишь первую нашу поездку за границу?

– Прага?

– Да, Прага. Мы тогда ещё на экскурсию ездили, в замок. Как сейчас помню, Кёнигштайн.

– Тоже помню, на горе вроде стоит?

– Точно, на горе. Знаешь, у меня в голове целая революция произошла тогда. Мы ведь как привыкли? Рассуждаем о людях, живших в Средневековье, как-то свысока. Усмехаемся, глядя на их оружие, считаем их примитивными, даже определение «средневековье» – это синоним чего-то отсталого, простого и архаичного. И тут нас привозят в крепость, которой, на минуточку, почти восемьсот лет! И она в таком состоянии, как будто ей лет тридцать, не больше! А построена простейшими инструментами и на горе, которая высотой двести сорок метров над уровнем моря.

Марк удивлённо поднял брови. Площадь Святого Марка уже давно осталась в нескольких кварталах, а они тихо брели по узким венецианским улицам. Ветра совсем не было и тишину нарушал лишь звук её голоса и их гулкие шаги по мостовой.

– Не удивляйся, я очень внимательно слушала гида, а потом под впечатлением увиденного ещё лопатила интернет, поэтому цифры и запомнила. Так вот, знаешь, что меня удивило больше всего? Даже не постройка, есть в конце концов в мире ещё и сооружения постарше, пирамиды, например. Удивила смекалка, расчёт и практичность. То, с каким умом организована оборона, как рассчитаны углы подъёма дороги перед подъёмным мостом, устройство бойниц, лебёдок для пополнения провианта. Ведь это удивительно!

Марк старательно делал вид, что слушает, но все его мысли вращались вокруг одного и того же нехитрого вопроса – откуда она всё это знает? Вика употребляла слова «бойница», «провиант», «лебёдка», и у Марка складывалось ощущение, что он слушает рассказ не домохозяйки, а кадрового военного. Как же давно они не разговаривали! Вот так, просто не болтали на отвлечённые темы, и он, оказывается, совсем не знает своей собственной жены, её интересов и мыслей. А Вика, казалось, окончательно увлеклась рассказом. Щёки розовели здоровым румянцем, она деловито жестикулировала и пребывала в том состоянии, в котором человеку совсем не нужен собеседник, ему нужен просто благодарный слушатель. Марку оставалось лишь кивать головой, иногда вставлять покорное «да» или многозначительное «хм».

– А колодец? Сто пятьдесят метров в глубину пробить в скале, работая лишь киркой и заступом! Каково? Никаких отбойных молотков, буров и прочего!

– Хм…

– А мы? Неделю назад свет отключили, авария какая-то была. Отключили-то на шесть часов, ерунда! – она махнула рукой – Но ведь всё… Всё. Была жизнь, и нет жизни. Телефон не зарядить, интернета нет, телевизора нет, темно, холодно, даже чайник не вскипятить. Хоть ложись и помирай. И вот скажи мне, кто после этого всего примитивный, отсталый и архаичный?

Шатову очень хотелось, чтобы Вика продолжала. В целом он был согласен с её мыслями, но согласиться с собеседником – значит убить интересный диалог.

– Ну да, только ты смотришь на Средневековье как-то однобоко.

– В каком смысле?

– Ну ты, например, оставляешь за скобками дикие вещи вроде крестовых походов, инквизиции, эпидемий…

– А эпидемии-то тут вообще при чём?

– Как это «при чём»? Эпидемии косили население вследствие отсутствия элементарной гигиены и цветущей махровым цветом антисанитарии, что в свою очередь, обусловлено суевериями. Кстати, мы сейчас с тобой находимся на родине карантина. «Куаранта» – это «сорок» по-итальянски. Раньше, когда корабли приплывали из других стран в венецианский залив, должны были стоять на рейде сорок дней, и если по истечении этого срока никто на борту не заболеет, то команде разрешалось сойти на берег.

– Мне кажется, ты сейчас приводишь аргументы в пользу моей точки зрения, – рассмеялась Вика.

Она вдруг остановилась, Марк от неожиданности наступил ей на ногу.

– Извини!

– Посмотри, как красиво, Шатов!

Марк огляделся. Они стояли посреди небольшого мостика через канал. Тучи разошлись и светило яркое солнце, но видно его не было. Вода канала подсвечивалась рассеянным светом и казалась сказочно изумрудной, на поверхности перекатывались блики, вода подходила вплотную к зданиям по обеим сторонам, в этом месте ширина русла была не более шести метров. Старая кирпичная кладка выглядела суровой и мрачной, но откуда-то из-под моста тянулся к свету огромный плющ. Казалось, он рос прямо из стены, так крепко и жадно цеплялись его стебли за холодный кирпич, и, начинаясь прямо из-под моста, плющ вытягивался всё выше, затем его молчаливое наступление продолжалось во все стороны, и на уровне третьего этажа он уже

– Хочу селфи! Давай детям отправим!

Марк вытянул руку, они обнялись, и камера сделала несколько снимков. На секунду их лица замерли друг против друга, Марк смотрел в её глаза, и перед ним промелькнуло воспоминание. Он вспомнил их первый студенческий поцелуй, и ему отчего-то захотелось сделать всё так, как тогда. Он замер, глядя Вике прямо в глаза, затем опустил взгляд на её губы, и сделал короткое движение навстречу. Опять пауза. Вика прекрасно поняла эту пантомиму и закрыла глаза. Шатовы слились в жадном, молодёжном поцелуе. Так целуются, прощаясь, или наоборот, после долгой разлуки. А ещё после затянувшейся ссоры, когда никто долго не хочет уступать, а потом уже рад бы и помириться, да не даёт самолюбие. Но вот наступает момент, искра, и ваше примирение получается таким отчаянно-замечательным, что, кажется, можно ещё не раз разругаться. И становится так легко, так радостно, что хочется улыбаться всем прохожим.

– Ola!

Из сладостного забытья их вывел голос. Марк обернулся. Они совсем забыли, что стоят на узком мостике, и за спиной Марка уже образовалась небольшая очередь.

– Sorry! – пролепетал Марк смущённо, но немолодой мужчина, окликнувший их, широко улыбался и что-то говорил по-итальянски, оживлённо указывая на Вику. – Sorry, my frend, – повторил, улыбнувшись, Шатов, и они с Викой поспешили освободить дорогу.

– Должна тебе сказать, целоваться ты не разучился, – Вика взяла его под руку.

– Ага, даже вон дедушка обзавидовался.

– Только подумай, Марк, скоро Софья вот так будет с кем-то целоваться!

Улочка, по которой они шли, незаметно стала совсем узкой и наконец привела их в тупик. Они стояли в небольшом дворике, окружённые жилыми домами, лишь с одной стороны небольшая калитка выходила прямо на деревянный причал. Вокруг не было ни души, и спросить, можно ли пройти к воде, было не у кого. Они прошли сквозь двор и спустились прямо к зеленоватой глади канала. Здесь, у самой кромки, стояла маленькая скамеечка, вся увитая каким-то вьюном кроваво-красного цвета.

– Надеюсь, нас не пристрелят хозяева, если мы тут немного посидим? – усмехнулся Марк.

– Пристрелить не пристрелят, а вот собаку могут спустить, – развеселилась Вика, – помнишь, как ты тогда бежал до забора?

– Я не бежал – летел! Никогда ни до этого случая, ни после него я быстрее не бегал.

Районы, в которых раньше жили Вика с Марком, разделяла дорога. Марк жил на Орловке, а она в Строителе, и, как водилось в девяностые, районы враждовали друг с другом. По неписаным дворовым правилам, если ты провожаешь до дома местную девушку, бояться тебе нечего, не тронут. Но только до того момента, пока она не зашла в квартиру. Марк, конечно, же это прекрасно знал.

– А ты мне никогда не рассказывал, зачем ты через склады-то обратно тогда пошёл?

– Хм… Ну я ещё когда тебя провожал, смотрю, стоят четверо. Я думаю, обратно пойду, у подъезда ждать будут. Тебя проводил и думаю: через чердак надо в соседний подъезд. Ну так и сделал, выхожу тихонько, а ещё светло, заметили. Я бежать, двое за мной, а двое, смотрю, отрезают от дороги. Я в другую сторону и через забор на склады, срезать, – Шатов расхохотался в полный голос.

– Ты ж рассказывал, что собака с цепи сорвалась, когда ты вдоль забора шёл?! Снаружи!

– Ну а что я ещё тебе должен был тогда рассказать? Ты б мне в жизни больше себя провожать не разрешила, – усмехнулся Марк. – Я как забор перепрыгнул, бежал по территории, слышу сторож чего-то орёт, а мне не до него, голову поворачиваю, а он собаку отцепляет. Я и не помню, как через забор перепрыгнул, а там мусор строительный, арматура, стекло битое…

– Бррр… – Вику аж передёрнуло.

– Четырнадцать швов и сломанная нога, – относительно недорого за любовь.

– Столько лет живём вместе, а я и не знала, – вздохнула Вика.

– Ну это, кстати, нормально. Думаю, тебе тоже есть что рассказать.

Солнце понемногу садилось. Тени вокруг стали длинными, вода в канале становилась мрачной. Декорация менялась прямо на глазах, кирпичная стена напротив причала стала тёмной и загадочной. Казалось, что даже звуки стали тише. Холодало.

– Знаешь, а меня ведь Димка Фрязинский замуж звал. Помнишь его?

– Конечно, помню, он в Израиль потом с родителями уехал.

– Точно.

– Чего ж не пошла? – насмешливо спросил Марк. – Глядишь, сейчас бы неплохо жила.

– Сама не знаю, – подыгрывала Вика, – дура, наверное.

Она повернулась к Шатову и посмотрела ему прямо в глаза.

– Потому и не пошла, Шатов, что с тобой мне было хорошо. И сейчас очень хорошо. И, думаю, всегда будет.

Он опять обнял её, и они опять целовались. И Вика заворачивалась в его объятия, и ей казалось, что нет ничего надёжней на белом свете, чем вот эти огромные мужские руки и этот уверенный взгляд его тёмных в сумерках глаз.

– Марк! Пожалуйста, Марк, стань прежним! Мы тебя очень любим, но нам всем тебя не хватает.

Голос Вики подрагивал, и Шатову казалось, что она готова расплакаться. Да и к его горлу подкатил неприятный ком.

– Ты уже заработал достаточно, чтобы просто жить. Нам с детьми не нужен дворец, яхты и самолёт, нам нужен ты, Марк. Знаешь, о чем я мечтаю?

– Нет.

– Давай поселимся у моря? Купим небольшой дом с садом, я будь варить тебе кофе по утрам, и мы будем пить его на террасе, потом ходить к морю и гулять по берегу босиком. – Вика мечтательно улыбалась.

– Знаешь, в моих мечтах ещё есть собака.

– Собака?

– Да, собака. Я не знаю почему, но собака, – улыбнулся Марк. И Ванька давно просит собаку. Вообще, после закрытия последней сделки с итальянцами, думаю всё реально. Осталось тебе выбрать место, хотя я уверен, у тебя уже есть варианты, ведь так? – он рассмеялся.

– Вариантов нет, но ты знаешь, где я хочу жить.

– Бог мой, Прассониси…

Это была их поездка в Грецию. Греческий Родос навсегда покорил сердце Вики ласковым климатом, красотами, цветом морской воды, которая, кстати говоря, была действительно какой-то сказочной и радушием местного населения. В ту поездку они брали напрокат машину, и в один из дней по совету одного старого грека отправились в местечко Прассониси, что по-гречески означало «поцелуй двух морей». Место и вправду оказалось

– Ну это мечта же.

– Хорошая мечта, я поддерживаю! – Марк прижал её к себе. – Приедем домой, займись, подыщи вариант. Только обязательно с террасой, хочу кофе с булочками. – Марк улыбнулся. – И ещё одно. Дом должен быть достроен полностью, мне совсем не хочется что-нибудь доделывать или перестраивать.

Вика кивнула.

– Вина хочется.

– Знаешь, я тоже уже давно хочу выпить, – рассмеялся Марк. – Точно говорят, муж и жена – одна сатана! Там, на площади видел ресторанчик, в витрине сыры стояли такие, что слюни до сих пор текут, пойдём?

– Поцелуй меня! – Вика смотрела на него в упор, её глаза блестели, и Шатов не мог понять, то ли это слёзы, то ли блики от отражающегося в канале заходящего солнца. Несколько секунд он смотрел ей прямо в глаза, рассматривал черты её лица, затем взгляд спустился к губам. Ещё секунда. Вторая. Наконец Марк сделал движение, и их губы вновь соединились. В который раз за этот вечер. И поцелуй вновь не был дежурным. Они так и стояли, обнявшись, пока не наступили сумерки. В окнах зажёгся электрический свет и пространство вокруг заполнилось уже совершенно другими звуками. Где-то вдалеке разливался саксофон, канал, наоборот, смолк и превратился в совершенно чёрную массу воды, тихую и жутковатую. С площади до них доносился запах еды, гомон толпы и бряцанье натираемых официантами приборов. Наконец где-то в глубине квартала гулко и как-то торжественно, словно подытоживая прошедший день, пробил колокол.

– Вот теперь пойдём!

ГЛАВА 12

– Вам всё понравилось? – слова официанта вывели Рощина из созерцания осеннего сквера за окном.

– Да, всё отлично.

– Могу подавать кофе?

– Да, спасибо!

Павлу очень нравился этот ресторан. Меблирован в старом английском стиле, он был настоящим островком девятнадцатого века, таким строгим и респектабельным британцем среди кричащих вывесок соседних бургерных, суши-баров и кофеен. Столик располагался прямо у окна с тяжёлыми тёмно-синими портьерами, и в его проём Рощин видел сквер. Погода была тоже под стать, яркое солнце заливало мостовую, было ясно и сухо, хотя и прохладно. Павел разглядывал прогуливавшихся на свежем воздухе детей, мам с колясками, куда-то спешащих студентов. Какая размеренная, обычная жизнь! Было спокойно и немного грустно. Он в который раз достал из кармана пиджака смартфон. Перечитал вечерние сообщения.

Юля:

Привет, Пашка! Я соскучилась!

Павел:

Привет! Я тоже ужасно скучаю! Хочется обнять тебя и никуда не отпускать… Потерпи, скоро мы будем вместе.

Юля:

Жду и всё равно скучаю) По твоим глазам, рукам…) Надеюсь, ты мне приснишься.

Павел

Обещаю) Спокойной ночи, любимая!)

Юля:

Пока!)

Волна грустной нежности прокатилась по позвоночнику. Рощин убрал смартфон в карман и увидел в окно человека, которого поджидал. На нем были тёмные джинсы, короткая тёмно-синяя куртка, шея была обмотана толстым шарфом, из которого торчала огромных размеров кудрявая голова, сверху изрядно заросшая волосами, а снизу щетиной. Очки в тонкой золотистой оправе придавали этому ходячему беспорядку слегка интеллигентный вид. Звали этого человека Николай Фокс, или, как его все называли в студенчестве – Фокусник. Коля не умел доставать из шляпы кроликов или распиливать людей бутафорской пилой, Коля был фокусником другого рода. Его фокусы простирались на сферу цифровых технологий. Они с Рощиным жили в одной комнате студенческого кампуса Делфтского университета, и очень сдружились за это время. Сфера гениальности Фокса открылась для Рощина через полгода. Он тогда готовил курсовую работу по архитектуре античности и ему очень недоставало материала. Фокусник пару дней наблюдал за его мучениями, а потом вдруг попросил список необходимой Павлу литературы. Вечером всё было у Рощина на компьютере в электронном виде. А ещё через три дня после ожесточённых уговоров он открыл Павлу тайну. Литературу он попросту спёр, взломав серверы электронных библиотек в Чикаго, Калгари и Вене. Рощин тогда испугался не на шутку, но Фокусник только смеялся:

– Не очкуй, меня не найдут, я бомбил с российских адресов. Да и библиотека – это не Пентагон.

С тех пор прошло много времени, и Фокусник вырос. Вырос не только вширь, но и профессионально. Создал компанию в сфере IT и уже много лет для государства являлся честным налогоплательщиком, работодателем и меценатом. Его компания создавала сайты, приложения, CRM-системы, программы для работы логистов, юристов, бухгалтеров и ещё бог знает кого. Узкий круг лиц знал, что возможности Фокусника в сфере компьютерных технологий практически безграничны. Он консультировал самых разных людей, умудрялся работать и на спецслужбы, и на криминалитет, и как часто бывает, был по-настоящему одинок. Фокусник очень трудно сходился с людьми, ему всегда было легче с компьютером, именно поэтому, сдружившись с Рощиным в студенческие годы, он питал к нему самые настоящие дружеские чувства. И хотя теперь виделись они редко, потому что Фокс давно жил в Питере, эти редкие встречи

– Как долетел?

– Нормально. Ничем не примечательно, – улыбнулся Фокс. – Паш, ты извини, у меня очень мало времени, давай сразу к делу. То, о чём ты просил, сделано. Вот.

Он протянул Рощину плотный коричневый конверт.

– Четыре книжки. Две наши, две заграничные. В заграничных по четыре визы, шенген открыт, как просил. Все книжки честные. Рекомендую хорошенько запомнить все данные. И ещё.

Фокусник обвел взглядом пустой зал ресторана.

– Пашка, я не знаю, что ты задумал, но зная тебя, понимаю, что есть причины. Не буду о них спрашивать, просто будь осторожен.

– Спасибо, Коль. Как с доступом?

– Его почту и мессенджеры взяли под контроль. Как только поступит интересующее тебя письмо, я дам знать.

Рощин достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и такой же плотный конверт.

– Вот твои деньги и данные, которые он должен получить. Это очень важно для меня, Коль. Пожалуйста, не подведи.

– Это исключено. Вся корреспонденция становится ему видна только после нашего контроля. Интересующее нас письмо будет скорректировано и только после корректировки станет доступным для него.

– Они через какое-то время всё поймут.

Фокусник усмехнулся.

– Никогда такого не было.

– Какого «такого»?

– Чтобы собака волка трахнула.

Теперь усмехнулся Рощин. Любовь Фокусника к разного рода афоризмам и метким выражениям была ему давно известна. Они помолчали. Фокс допивал кофе и пристально смотрел на Рощина.

– Что-то мне подсказывает, Пашка, что видимся мы в последний раз.

– Надеюсь, что нет.

– Когда человек делает себе загранпаспорт на чужое имя, обычно это значит только одно – он хочет пропасть.

– Ещё какое-то время я поживу под своим именем. Мне необходимо закончить тут кое-какие дела.

– Надеюсь, дело того стоит. Судя по гонорару, – он похлопал ладонью по пухлому конверту на столе.

– Дело не в деньгах совсем.

– Любовь? – поднял бровь Фокс.

– Справедливость.

– Ясно. Значит, деньги и любовь. В любом случае, как связаться со мной знаешь.

Повисла затяжная пауза, которая не была неловкой или тяжёлой, каждый думал о своём и молчание было даже комфортным. Рощин не спрашивал, как Фокусник сделал ему два комплекта паспортов на чужие имена, а Фокс не интересовался ни зачем Рощину эти документы, ни кто эта женщина, фото которой вместе со своими Павел отправил ему неделю назад. Фокс вообще всегда мало говорил, но много делал, поэтому его прозвище было говорящим. Когда у Рощина в голове родился его план, он ни секунды не сомневался, кто сможет ему помочь. И Фокс не подвёл.

– Сколько у тебя ещё времени?

Фокс мельком взглянул на часы:

– Самолёт через два часа. Мне нужно обратно в Питер. Как мама, Паш?

– Её уже нет.

– Прости, я не знал. Давно?

– В мае похоронил.

– Земля пухом, добрая была женщина.

– Спасибо тебе за всё, Коля! – Павел посмотрел Фоксу прямо в глаза. – Может, задержишься на денёк?

– Не могу, старик! Да и судя по твоим просьбам, не до отдыха тебе сейчас.

Рощин вздохнул. Фокс словно читал его мысли.

– Мне пора, – он встал из-за стола и широко улыбнулся, – когда со всем разберёшься и в твоей гавани наступит штиль, дай знать, с удовольствием засажу с тобой кружку-другую нефильтрованного!

Они обнялись и через минуту Фокс махнул ему рукой с улицы. Рощин остался один. Он открыл конверт, достал четыре паспорта. Два российских отправил обратно в конверт и раскрыл два заграничных на страницах с фотографиями:

MIHAIL VASILEV

ELIZAVETA VASILEVA

Юля смотрела на него со страницы чёрно-белым, документальным взглядом, Рощин провёл пальцем по фотографии, словно стирая эту равнодушную пелену. «Надо просто закончить все дела здесь», – мысленно проговорил он себе. Рощин вспомнил, что смартфон он предусмотрительно перевел в беззвучный режим перед встречей с Фоксом, теперь он достал его из кармана. Четыре пропущенных из офиса. Рощин убрал конверт с документами в пиджак и набрал офисный номер. Трубку подняла Оксана, секретарь Знаменского:

– Алло?

– Оксана, это Рощин.

– Павел Константинович, уже час вас ищу, – голос Оксаны был взволнованным, – Станислав Юрьевич нашёлся, я отправляла за ним Сенцова, но…

– Ну говори, что случилось-то?

– В общем вчера вечером позвонил Ашот Вартанович, просил забрать Станислава Юрьевича, говорит, что…

– Ну понятно, он третий день пьёт в «Короне».

– Да. Я отправила туда Сенцова, но Станислав Юрьевич его прогнал.

Рощин беззвучно рассмеялся. Сенцов, начальник службы безопасности, был старым знакомым Стаса. Уже четвёртый день Знаменский не появлялся в офисе и Рощин, привыкший к его нередким национальным заболеваниям под названием запой или хандра, ещё позавчера говорил с хозяином «Короны», Ашотом, по телефону. Ашот сообщил, что Стас пребывает пока в самом непотребном и свинском состоянии, снял домик на территории клуба и второй день пьёт в компании каких-то девок. Рощин знал, что Стас будет непотребствовать ровно три дня, затем ещё два будет понемногу приходить в себя, пить много кофе, париться в бане и обливаться холодной водой. Павел никогда не понимал этой программы самоуничтожения, но Знаменский следовал ей с поразительной точностью. Ещё Рощин знал, что в первые три дня к Стасу лучше не лезть, но Сенцов-то этого не знал! Поэтому слово «прогнал» его развеселило. Не иначе, как без подзатыльника дело не обошлось.

– Я понял, Оксан! Проеду туда, разберусь.

– Хорошо, спасибо вам!

Рощин положил трубку. Загородный клуб «Корона» находился в получасе езды от города. Знаменский скорее всего уже на выходе из пике, может, это и к лучшему, можно будет поговорить.

Дорога заняла почти час. Рощин всегда себя спрашивал, почему же в России так наплевательски, так неразумно расходуются деньги? Почему со стороны простых граждан отсутствует простейший контроль за деньгами, поступающими властям от налогов, сборов, пошлин? Погода уже испортилась, набежали кустистые тучи, тяжело затянув небо. Накрапывал мерзкий холодный дождь. Рощин сначала стоял в пробке на выезде из города, причём пробка образовалась только в попутном направлении, встречные машины пролетали мимо, выбрасывая из-под колёс огромные грязные брызги. Минут через двадцать Павел увидел причину затруднения движения. Бригада дорожных рабочих лихо складывала в заполненные водой ямы асфальт. Над дорогой медленно стелился пар от остывающего битума, бригадир энергично жестикулировал, призывая проезжать быстрее. На Рощина накатил приступ тупой меланхолии. Никогда. Никогда здесь не будет ничего по-человечески. Почему-то вспомнился Амстердам с его чистыми каналами, спокойным ритмом и узкими уютными улочками. А ещё

Он так и сидел, откинувшись на спинку сиденья, уставившись на покрывавшееся мелкими капельками дождя стекло. Перед глазами встала та неожиданная встреча несколько месяцев назад в Шереметьево. Он как раз возвращался из Лондона, прошёл таможенный контроль и встал на ленту эскалатора. Металлический голос объявлял рейсы, за огромным витражным окном подавали рукав к «боингу», вдалеке заходил на посадку светло-зелёный борт компании S7. Рощин повернул голову и увидел её. Она плыла ему навстречу, повинуясь движению ленты, и прижимала к уху смартфон. Рощин впервые видел её одетой в деловой костюм. Ей очень шёл тёмно-синий цвет, светлые волнистые кудри рассыпались на пиджак, линия шеи плавно пропадала под высоким воротничком нежно-голубой блузки. Юлия выглядела великолепно. У Рощина бешено колотилось сердце, вот они поравнялись, и он почти крикнул:

– Юля!

Она подняла глаза, рука с телефоном медленно поползла вниз, и она прошептала:

– Пашка…

– Подожди меня наверху, слышишь! Я сейчас поднимусь, подожди! Пожалуйста!

Рощин помнил свой страх. Страх того, что, поднявшись, он её не найдет. Что опять глупо потеряет женщину, которую любит больше всего на свете.

В стекло постучали. Павел вздрогнул и повернулся.

– Паща! – голос Ашота был глухим и далеким. – Дарагой, виходи, пойдем чай пить, холодно здэсь.

Рощин улыбнулся. Этого армянина он знал уже много лет. Именно Рощин проектировал «Корону», это сказочное королевство короля Ашота. Когда-то давно здесь была придорожная шашлычная с колхозным интерьером, обшарпанной мебелью и парковкой, утопающей в грязи. Но бесспорным оставался один факт – хозяин знал толк в приготовлении мяса и, что ещё более важно – в обслуживании гостей. За короткий период это место заслужило себе репутацию. Сюда стали приезжать специально из города, чтобы попробовать превосходную армянскую кухню, Ашот привозил со своей малой родины домашние сыры, соусы, мясные деликатесы, специи, даже газированную воду и сигареты. Знаменский всегда имел острое чутьё на перспективные проекты и как-то раз предложил Ашоту партнёрство и инвестиции. Предложение было, как в книге Марио Пьюзо, от него было невозможно отказаться. Так всего за год на участке земли в пару гектаров и выросла «Корона», загородный комплекс с рестораном, гостиницей и десятком шале разного функционала и площади. На территории шале были спальни, гостиная, бильярдная, бассейн, сауна и открытые террасы. Пару лет назад Ашот выкупил у Знаменского его долю и стал настоящим и единоличным королём «Короны», но в знак благодарности никогда не брал со Стаса денег ни за ночлег, ни за еду. Все самые фееричные пьяные загулы Знаменского проходили здесь, здесь же он и долго отходил от самой русской болезни, по три-четыре дня выпаривая из себя остатки этилового спирта и отмывая от блуда измученное тело.

Они прошли в дальний угол ресторана, где уже был накрыт стол.

– Ашот, я не голоден, не обижайся, – Рощин прижал ладонь к груди и прикрыл глаза. Улыбка не сползала с его лица, он знал, что уйти от этого человека, не съев чего-нибудь, было нереально. Так и оказалось. Ашот выпучил глаза и развёл руки в стороны:

– Павэл! Присядь, отдохни, кущать не хочешь, давай чай выпьем! Хорощий чай! – Он указал на стол. – Казинак! Пахлава! Чурчхэла! Все свежий, сам только его пью! Садись, дарагой!

Спорить было бесполезно, Рощин пил ароматный и действительно очень вкусный чай, сладости тоже были на высоте.

– Как Стас-то? – Наконец можно было поговорить и о цели его визита в «Корону».

– Сначала закрылся в восьмом домикэ, двое суток нэ виходил, – Ашот покачал головой. – Ему Павэл нэ надо так пить. Совсэм глупый, когда пьяный! Потом баб визывал. Я с ними говорил, их нэ трогал, только пил и ругался. Сильно ругался и много пил. – Ашот посмотрел в окно, сделал глоток из маленького чайного стаканчика и снова наполнил его из керамического чайника.

– Ну, а потом?

– Вчэра утром попросил включить сауну. Пил много пива и нэ ругался уже. Вечером позвал мэня в бильярдную. Баба его бросила.

– Что?! Кира?!

– Точно, Кыра вроде. Злой он был. Сегодня заказал люля и чай. Не пьёт уже. Мои дэвочки ему покущать относили, трэзвий говорят.

Ашот ещё чего-то говорил, но Рощин уже не слушал. Основное было ясно. Знаменского бросила Кира, что и вызвало это «неконтролируемое пике». Если он сегодня заказывал только еду и чай, то, очевидно, уже может говорить серьёзно. Учитывая тему, которую им предстояло обсудить, то, может, и к лучшему, что на жизненном горизонте у Стаса появились тучи. Может быть, всё пройдёт легче.

Он встал, сердечно поблагодарил Ашота за гостеприимство и направился к выходу.

ГЛАВА 13

Луи Сегюр, управляющий отеля Four Seasons на проспекте Георга Пятого, расположенного в восьмом округе города Парижа, поднялся в холл. Нервы этого человека были на пределе. Являясь коренным парижанином уже в девятом поколении, Луи уже двадцать четыре года работал в этом отеле, из которых последние пять был его управляющим. Он помнил ещё то благодатное время, когда весь персонал был не только франкоговорящим, но и высокопрофессиональным. Каждый сантехник, прачка, горничная попадали сюда только по рекомендации, не говоря уже о сотрудниках отделов маркетинга, размещения, клининга, и прочих белых воротничках. Теперь же Сегюру приходилось объяснять персоналу элементарные вещи, едва ли не половина из них являлись этническими африканцами, сирийцами и пакистанцами. Сегюр не был расистом или националистом, но в свои пятьдесят шесть лет он вспоминал прошлое с какой-то необъяснимой грустью. Высочайшие стандарты, принятые и так долго укоренявшиеся в отеле, теперь медленно подтачивались каким-то коллективным разгильдяйством. Луи это видел, видел отчётливо, но решительно ничего не мог с этим поделать. Все его замечания, разумеется, учитывались, даже исполнялись с какой-то услужливой поспешностью, но проходило совершенно короткое время, и всё повторялось вновь. Вот и сегодня, едва после ужина он спустился на парковку, как заметил Абдула, отельного водителя по сопровождению VIP-персон. Форменная фуражка Абдула лежала поверх пиджака, накинутого на перила, а сам Абдул споласкивал из шланга и усердно тёр тряпкой капот новенького «мерседеса» S класса. Луи с трудом удержался, чтобы не разбить пустую голову Абдула висевшим на стене огнетушителем. Вместо этого он в сотый раз прочитал ему лекцию о порядке ухода за премиум-автомобилями, недопустимости помывки транспорта на паркинге и напоследок в который раз поделился адресом автомойки, с которой у отеля заключён долгосрочный контракт.

Теперь, находясь у стойки регистрации, он ждал. Часы на стене несколько минут назад отсчитали десять часов вечера. Именно

«Да уж, – думал про себя Сегюр, – с такой красоткой я тоже был бы не прочь прогуляться по вечернему Парижу. Я бы нашел, что ей показать».

Он вновь взглянул на часы. В этот момент двери отеля открылись и на пороге появились Джулия и Луиджи, Сегюр сделал навстречу им несколько шагов и, улыбаясь, произнёс на английском:

– Добрый вечер, сеньорита! Сеньор Валетти! Прошу вас! Столик в нашем ресторане вас ожидает.

Они прошли через холл, верхнюю одежду услужливо принял портье, Луи распахнул перед ними дверь ресторана и жестом пригласил проходить. Столик располагался у окна, был поздний вечер, и блики электрических лампочек уютно отражались в стекле.

– Ваш официант Анри, он будет через минуту, – Сегюр сделал паузу. – Чем я ещё могу вам помочь?

– Спасибо, Луи! – улыбнулся Валетти. – Ты и так много всего сделал, не беспокойся.

– Тогда приятного вечера! Сеньорита! Сеньор! – он тоже улыбнулся, кивнул головой и вышел из ресторана, оставив Луиджи и Джулию наедине.

С минуту они сидели молча и Луиджи опять украдкой любовался тонкими завитками ее рыжих волос, бликами света, игравшими на серьге в её ухе, линиями ключиц в вырезе её блузки.

– Ты голодна? – наконец он решился прервать её задумчивость. Джулия не отводила глаз от освещённой фонарями улицы и ответила не сразу.

– Нет, есть я точно ничего не хочу. А вот кофе выпью. И ещё почему-то хочется мороженого. Ванильного с шоколадом.

– Прекрасный выбор.

– Знаешь, я с детства мечтала увидеть Париж. Я так боялась разочароваться! Даже в самолёте боялась. Когда я была совсем ребёнком, мне очень нравился фильм «Когда в Париже жара» с Одри Хепберн.

– Так почему же не была до сих пор? – улыбнулся Луиджи. – Ты исколесила всю Европу, а до Парижа так и не доехала.

– Говорю же, я боялась. Есть же в жизни каждого человека хрустальная мечта! И вот живёт она себе преспокойно где-то внутри, ты лелеешь её, дополняешь новыми элементами и красками, оберегаешь её, не даёшь внешнему миру как-то её обесценить. И вот настает момент, когда выращенная в парнике твоего сознания мечта должна воплотиться в жизнь. А вдруг эта мечта так обыденна и буднична, так неказиста и мелка, что разочарование неизбежно? Вдруг хрусталь на поверку окажется стеклом, или того хуже – полированной пластмассой?

– Мне кажется, ты сгущаешь краски. Город как город. С богатой историей и очень старый, не более того.

Подошёл Анри. Валетти неторопливо заказал два капучино, мороженое и круассаны с шоколадом.

– Прости, нас отвлекли! И что же? Как тебе первое впечатление?

– Он шикарен, Лу!

– То есть никакого разочарования? – он прищурил глаз.

– Абсолютно! Знаешь, сегодня на смотровой площадке в башне я почувствовала себя абсолютно счастливой! Голова была так свежа! Ни работы, ни заказчиков, ни переговоров! Лишь ветер, город мечты и лёгкость! Спасибо тебе! – она положила свою ладонь на его руку, и Валетти вздрогнул. Они встретились глазами, и он очень пожалел, что между ними был стол.

Принесли кофе и тёплые круассаны.

– Вот, попробуй, я настаиваю! – он подвинул тарелку к Джулии. – Это самые настоящие парижские круассаны – гордость французов.

Они принялись за еду. Кофе приятно бодрил и разливался мягким теплом внутри.

– Они великолепны! – проговорила Джулия, вытирая уголки губ салфеткой.

– Я знаю, – улыбнулся Лу. – Так выходит, что давняя мечта теперь уже и не мечта? Что же дальше?

– Надо подумать, – она пожала плечами. – Вообще мечта есть, но я не готова о ней сейчас говорить.

– Знаешь, а ведь у меня тоже была мечта…

– Расскажи мне о ней.

– Когда я был маленьким я мечтал о кроссовках.

– О чём?

– О кроссовках.

– О каких-то супермодных?

– Нет, об обычных.

– У тебя что же, кроссовок не было? – рассмеялась Джулия. Глядя на Луиджи, она не могла поверить, что детство этого человека омрачала хоть какая-то нужда.

– Были, – улыбнулся Валетти. – Только одни на двоих с братом, а я мечтал о своих. Я вырос в Больцано, городок-то маленький, но как-то отец взял меня с собой в Милан. В то время с работой у него было совсем туго, он брался буквально за всё, чтобы прокормить семью. В Милане я увидел ту витрину в спортивном магазине… Помню, как долго я стоял и смотрел на них. Тёмно-синие кожаные кроссовки с красной полосой на пятке. Я тогда решил, что непременно их куплю. Пусть для этого мне понадобится хоть десять лет. – Луиджи рассмеялся, и весёлые лучики протянулись от глаз к вискам.

– Никогда бы не подумала, что ты в детстве так бедно жил.

– Ну, во-первых, если быть откровенным, это продолжалось не всё моё детство. Когда мне исполнилось двенадцать, отец открыл свою автомастерскую, дела пошли неплохо, и мы перестали считать каждую лиру.

– А во-вторых? – заинтересованно спросила Джулия.

– Во-вторых, мы очень часто делаем неправильные выводы по внешним признакам. Расскажу тебе одну историю. Много лет назад я возвращался домой поездом Милан – Больцано. Был солнечный летний день, вагон был полон самыми разными людьми. Я занял своё место у окна, напротив меня расположились двое – мужчина и юноша, одному на вид было около пятидесяти, другому, думаю, лет семнадцать, совсем ещё молодой. Как сейчас помню его лицо, свежее и загорелое. Короткая стрижка и красив, как

Валетти допил свой кофе, поставил чашку на стол и продолжил:

– Спустя какое-то время у нас с его отцом завязался ничем не примечательный житейский диалог, во время которого его сын внимательно и с интересом смотрел в окно. На лице отца всё время лежала какая-то усталая улыбка, и у меня складывалось впечатление, что мысли его далеки от предмета нашего пустячного диалога. Вдруг парень на что-то показал в окно отцу и восторженно произнёс: «Смотри, папа! Какие деревья зелёные!» Я повернул голову и не увидел ничего примечательного. Деревья и деревья. Обычные для мая в Италии. Отец похлопал сына по руке и улыбнулся ещё шире: «Да, мой мальчик! Они очень красивы!» Мне показалось это странным, но я ничего не сказал. Мы помолчали. Скоро показалась Верона. Вагон изрядно опустел. Когда он тронулся, на улице начинало темнеть и зажглась подсветка здания вокзала. Парень вновь дёрнул отца за рукав: «Смотри, смотри, папа! Какие яркие огни! Как же они великолепны!» И опять отец улыбнулся и произнёс: «Да, очень красиво!» Мне стало не по себе. Парень явно страдал задержкой в развитии, и эти восторги по поводу совершенно обычных вещей производили на меня самое тягостное впечатление. Отец же как будто не замечал этого. Когда мы подъезжали к станции Дольче, парень отошёл в туалет. Я тогда был молод и глуп, и решил воспользоваться ситуацией. Я придвинулся поближе к отцу и сказал: «Извините, сеньор! Но, мне кажется, ваш сын немного отстаёт в развитии, вам необходимо показать его доктору, я уверен, при нынешнем развитии медицины, вам смогут помочь».

– И что же он? – спросила Джулия, которая с интересом слушала рассказ Луиджи.

– Он опять мягко улыбнулся и кивнул головой. Затем вернулся юноша и мы поехали молча. До самого Пери мы молчали, а парень иногда прерывал тишину своими очередными детскими восторгами. Отец неизменно улыбался и выглядел абсолютно счастливым человеком.

– Хм…

– Они вышли в Пери. Отец на прощанье наклонился ко мне все так же улыбаясь: «Мы обращались к врачам. Как раз сейчас я забрал сына из клиники Милана после операции. Теперь он может видеть. Я счастлив. Всего доброго, сеньор!»

Джулия проглотила подступивший к горлу комок:

– Как в кино.

– Да, именно так. Как в кино. Я до самого Больцано тогда не мог отойти. Главное, что я извлёк из той поездки – никогда не суди о людях по внешним признакам. Даже у самой грязной проститутки душа может быть кристальной. Даже у самого добродетельного падре внутри могут жить бесы.

– Библейские мудрости из собственной жизни? – улыбнулась наконец Джулия.

– Скорее, опыт. Раз уж мы в Париже, процитирую Наполеона Бонапарта: «Опыт – ум дураков».

Джулия расхохоталась:

– Очень точное определение!

– На то он и гений. Завтра в программе посещения Дом инвалидов. Я покажу тебе место, где покоится главный символ Франции, точнее его прах.

Валетти ещё что-то рассказывал, но Джулия его не слышала. Она им любовалась. Мощный интеллект Луиджи завораживал. Ей нравилась его уверенность в себе, безупречные манеры, кругозор и чувство такта, когда мужчина даёт женщине возможность почувствовать себя немного слабой и в то же время защищённой. Тёмные глаза Валетти пылали, завораживали и уносили её в какую-то параллельную вселенную. Джулия вдруг почувствовала первобытное желание. Электрический ток пробегал от затылка, проскальзывал меж лопаток и опоясывал бёдра, ноги сделались совсем ватными.

– …остались по всей Европе. – Валетти вдруг замолчал. – Тебе нехорошо?

– Я устала, Лу. Пойдём наверх?

– Да, разумеется, прости, я совсем тебя заболтал!

Скоростной лифт бесшумно поднял их на последний этаж, Валетти остановился у двери своего номера, Джулия сделала несколько шагов по коридору и вдруг тоже остановилась. Развернулась к Валетти и сделала несколько шагов назад, к своим апартаментам. Положив руку на дверную ручку, она посмотрела ему прямо в глаза. Он выдержал этот взгляд.

– До завтра, Лу! – сказала она глухо и скрылась за дверью.

Луиджи с полминуты постоял в полумраке коридора, словно оттряхивая с себя наваждение, затем нажал ручку двери и прошептал:

– Доброй ночи…

В номере он привычным движением расстегнул ворот сорочки, небрежно бросил пиджак на подлокотник роскошного кресла и подошёл к окну. Внизу бурлила ночная жизнь. Туристов уже не было в этот поздний час, и весь проспект Георга Пятого занимали теперь снующие такси, мотоциклы, машины доставки еды. Чуть впереди, над крышами домов, Валетти видел свет с Елисейских полей, этой кровеносной артерии Парижа. Ему вдруг стало невыносимо одиноко. В отражении стекла виделись черты Джулии, её насмешливые глаза, улыбка, сводящая его с ума. Он вдруг поймал себя на мысли, что последние несколько дней были самыми лучшими днями его жизни. Чем старше ты становишься, тем ценнее для тебя моменты тихого счастья, когда ты смотришь на женщину и осторожно греешься в её лучах, никуда не торопясь, не форсируя события, а просто наслаждаешься самим процессом.

Как-то в юности он помогал отцу в автомастерской. Однажды они меняли тормоза на стареньком фиате. Состояние тормозных барабанов было критическим и на передних, и на задних колёсах, о чём отец сообщил хозяину. Хозяин автомобиля сказал, что будет менять только передние. Луиджи тогда сказал: «Отец, ты должен его уговорить. Это не дело». Отец усмехнулся. Он сказал хозяину, что сделает, как тот хочет. И как бы между делом поинтересовался, есть ли у него в семье дети, а когда получил утвердительный ответ, спросил, как часто он подвозит их в машине. Не успели они с отцом снять барабаны с передних колёс, как хозяин фиата вновь пришёл в мастерскую. Он решил поменять барабаны и сзади. Отец тогда сказал ему: «Запомни, сынок! Всегда лучше пять минут подождать, чем два часа уговаривать».

Валетти усмехнулся. Один Бог знает, сколько раз в жизни ему помогал этот отцовский совет. Пять минут подождать. Иногда это очень трудно. В номер постучали. Валетти, медленно ступая по мягкому ковру, подошёл к двери. Ручка поддалась, и он всё так же медленно, словно боясь ошибиться, впустил в освещённую комнату полумрак коридора. Джулия смотрела ему прямо в глаза. Молчали.

– Поцелуй меня! – её голос был тихим, а платье длинным. Валетти целую секунду смотрел на неё, а потом сделал шаг и впился губами в её мягкие и тёплые губы. Поцелуй получился долгим, как серпантин

ГЛАВА 14

Где-то совсем рядом брякнула посуда. Глаз открывать не хотелось, всё тело покачивало, как в гигантской люльке, и через сомкнутые веки зрачки резало яркое солнце. Похмелья совсем не было, но Шатов отчётливо помнил, что… ничего не помнил. Он медленно приоткрыл глаза. Солнце ворвалось в сознание, Шатов простонал и перевернулся на живот. Медленно в голову вернулось вчерашнее утро, шкипер яхты Артём, улыбчивый петербуржец, четвёртый год проживающий в Риме, белоснежная парусная Albin Vega, которую Шатов снял на три ночи, просторная яхтенная стоянка в Чевитавеккье, где ютились на якорях более тысячи яхт. Медленно в сознании всплыло и внутреннее убранство яхты – натуральное дерево, небольшая кухня и гальюн, кормовая площадка с уютным столиком и рундуками. Он опять медленно раскрыл глаза, теперь уже чтобы проверить свои воспоминания. Всё сошлось. Носовая каюта, деревянные панели, иллюминатор в потолке. Теперь легко объяснялась и приятная невесомость, «плавучесть» кровати. Через открытую дверь он теперь видел Вику, колдующую у плиты, точнее её упругую задницу в кружевных трусиках, округлые бёдра и поясницу, верхнюю часть спины и голову скрывала каютная перегородка. Шатов улыбнулся, положил руки под голову и стал наслаждаться моментом. По каюте медленно расползался аромат кофе и свежих тостов, приятно будоража голодное нутро. Было тепло, комфортно, лениво и как-то… счастливо.

– Проснулся, алкоголик? – Вика насмешливо заглянула в дверной проём.

– Да, почти.

– Завтрак пану подать в постель или пан выйдет на кухню?

– Подавайте в постель.

Через минуту Вика поставила на край кровати поднос с горячим кофе, тостами, сыром и яичницей. Марк наконец мог её рассмотреть. Без макияжа Вика была как-то по-особенному прекрасна, солнце из иллюминатора подсвечивало её белокурую голову, глаза казались синее, чем обычно, на Вике была светлая футболка с огромным вырезом, а из-за шеи стекала по ключичным впадинам тонкая золотая цепочка с висящим на ней кулоном из горного хрусталя размером с горошину, который весело играл солнечными бликами. Вика, размешивая сахар в чашке с кофе вдруг замерла:

– Ты что так смотришь? Что-нибудь не так?

– Любуюсь, – улыбнулся Марк. – Ты у меня такая красивая!

– Мужчина, вы меня в краску вводите! Вчера безобразничали, сегодня так галантны!

– А чего я безобразничал-то? – спросил Марк, забирая с подноса тарелку с яичницей.

– Ты совсем ничего не помнишь?

– Конечно, помню! Вечером пошли в ресторан в яхт-клуб.

– Та-ак, дальше? – улыбнулась Вика, отправляя в рот кусочек пармезана.

– Ну, поужинали.

– Угу-у…

– Немного выпили… Слушай, я не помню с кем, конечно, имена, явки, пароли… Ну поговорили вроде, о чём-то спорили… Ещё немного выпили…

– Выпили вы на полторы тысячи евро. Это так, для справки.

– На сколько?!

– Полторы, – усмехнулась Вика. – Но это не главное, Шатов.

– А что главное?

– Мы познакомились с компанией друзей. Они вместе путешествуют. Ребята из Эстонии, Финляндии, Латвии, Голландии и даже японец был. Он правда до конца вашего веселья не дотянул, уснул. Задавили, так сказать, опытом.

– Угу, и? – Марк хрустнул тостом и вопросительно взглянул на Вику.

– Ну что «и»? Всё было спокойно, пока вы не дошли до вопроса, кто чем занимается. Оказалось, что парень из Эстонии бизнес-тренер.

Шатов расхохотался. Обрывки вчерашнего вечера стали понемногу обнаруживаться в потайных карманах подсознания.

– Точно, это рыжеватый в очках!

– Нет, рыжеватый это финн. Его, Шатов, ты уничтожил одним предложением, и я тебя даже расцеловать хотела! Но ты был слишком, даже неприлично пьян.

– Расскажи!

– Ваша интеллектуальная дискуссия не подлежит пересказу, увы. Если только тезисно. Когда ты узнал, что он бизнес-тренер, ты очень оживился. Сначала попросил рассказать его о секретах успеха побольше. Он распинался про делегирование полномочий, систему пять «С», CRM, коучинг, обучение, наставничество, систему оценки качества…

Шатов морщился, как от зубной боли.

– Кошмар!

– Не, кошмар настал, когда ты, не дослушав, начал объяснять, что всё это работает только у них в Европе. Что ты очень сожалеешь, что многие российские компании пошли по пути применения этих европейских стандартов. Эстонец доказывал свое, ты – своё. Надо сказать, примеры ты приводил красочные и в целом позиция твоя мне близка. Финн правда очень настойчиво допытывался, что такое «фуфло» и «говнище». На будущее, Марк, не используй непереводимые речевые обороты в разговоре с иностранцами! – Вика рассмеялась. – А потом финн сказал эстонцу, что тот зря вообще распинается на эту тему, что Россия – это не Европа и вообще, Россия – где это? Я напряглась, боялась ты в драку полезешь…

– А я не полез?

– Нет, ты переспросил: «Россия – где это?» Затем ты задал финну вопрос, знает ли он, где находится Финляндия? Он сказал, что конечно знает. Потом ты показал на спящего японца и спросил, знает ли финн, где находится Япония, родина их друга? Финн сказал, что оооочень далеко. Вчера, Шатов, ты был в ударе, ты ему сказал, что всё что между Финляндией и оооочень далекой Японией, всё это – Россия. Я была горда.

– Мной или Россией? – усмехнулся Марк.

– Обоими.

Вика встала и, взяв поднос вышла на кухню. Марк сел на кровати и начал медленно одеваться:

– Вик, а как там погода? Неужели опять +24?

– Да, очень тепло. Бармен вчера сказал, что за всю жизнь такой погоды в ноябре не помнит. Нам повезло.

– Вчера просил Артёма в море выйти под парусом, он ответил, что к вечеру будет шторм.

– Ему, наверное, лучше знать. Пойдём гулять? – Вика заглянула в каюту уже одетая.

– Да, конечно, дай мне пятнадцать минут.

До полудня оставалось около часа времени, когда Вика и Марк по шаткому яхтенному трапу перебежали на твёрдую брусчатку причала. После хоть и небольшой, но качки на палубе, обоих посетили непривычные ощущения. Вестибулярный аппарат ещё несколько минут напрочь отказывался понять механику движений на неподвижной опоре. Вика хохотала:

– Шатов, у меня ощущения, что я пьяная! Голова всё соображает, а ноги будто бы не мои!

– А я думал, что это у меня с похмелья.

– Ну у тебя хоть есть причина.

– Да ладно тебе… Вчера весь день башка трещала так, что думал сознание потеряю. Отпустило, кстати, после коньяка только.

Вика вдруг остановилась, прикрыла ладонью глаза от солнца и огляделась вокруг.

– Слушай, вчера, когда приехали, уже смеркалось, я и не думала, что тут такая

– Марина.

– Что?!

– Стоянка для яхт называется марина. Мы с тобой находимся на территории местного яхт-клуба, – он повернулся в сторону моря и указал налево. – Вон там начинаются причалы, они обозначаются английскими буквами A, B, C и так далее, до S. Наш причал, как видишь, J. Артём говорил, что сейчас в этой марине находится около тысячи яхт.

Вика огляделась. И справа, и слева, куда хватало глаз, виднелся частокол из мачт, опутанный всевозможными снастями.

– Господи, как они разбираются со всеми этими веревками?

– На самом деле это не так уж и сложно, – Марк обнял Вику сзади за плечи. – Современная система парусных снастей позволяет управлять яхтой в одиночку. Обрати внимание, каждая лодка имеет либо стационарный, либо навесной мотор. Швартуются и заходят в марины и бухты при помощи него, а парус ставят уже в море. Видишь во-о-он ту стену?

Вика кивнула.

– Она защищает марину от волн и качки. Хотя стоянка и сообщается с морем в самом конце справа, – он указал в сторону, далеко за линию корабельных снастей, – здесь, внутри, даже во время шторма качка минимальная. А чтобы яхты не бились друг о друга или причал, на борт прикрепляют кранцы, видишь, вон, белые надувные цилиндры?

– Вижу.

– Короче, тут у них своя жизнь, – улыбнулся Марк. – Заходят, пополняют запасы пресной воды, топлива, продуктов, заряжают аккумуляторы и.... снова в море…

Они присели на скамейку под огромной глицинией, нависавшей над брусчаткой причала. Казалось, что её сиреневые ветви вот-вот проглотят и скамейку, и уютно расположившихся на ней Марка и Вику. Солнце приятно грело, и было ощущение, что на дворе не середина ноября, а конец сентября. Сидели молча. Каждый думал о своём и каждому было комфортно. Странно, но эти почти две недели Марку совсем не вспоминалось об Эльмире. Смартфон был выключен и убран в багаж ещё тогда, в поезде, и Марк вспомнил об этом лишь сейчас. Все его время с самого раннего утра и до позднего вечера заполнила Вика, и сейчас он вдруг ощутил, что весь отпуск ему было с ней по-настоящему интересно. Они разделили между собой все итальянские города, в которые ехали, и каждый должен был по очереди быть гидом. Вике досталась Флоренция, Рим с Ватиканом и Милан. Она всегда была прекрасным рассказчиком, только Марк об этом, оказывается, забыл. Вика блестяще напомнила. Более того, Марк теперь чётко знал, чего хочет, и знал, что ему нужно. Так бывает, что, прожив добрую половину жизни, мы утыкаемся носом в какую-то незримую стену. Психологи называют это кризисом среднего возраста, временем некоего системного тупика, выйти из которого бывает очень непросто. Пожалуй, Марк заново влюбился в свою жену, с которой жил уже не один десяток лет. Он улыбнулся, представляя реакцию Знаменского, расскажи вдруг он ему о своём открытии. Между тем, эта новая старая любовь разбудила в Марке некую дремавшую в нем энергию. Он чувствовал этот душевный подъём, желание жить, наслаждаться женщиной, солнцем, построить новый дом, купить наконец яхту, путешествовать по миру! Он чувствовал в себе силы для всего этого, и на душе было светло и радостно.

Вика тоже молчала. Молчала и думала о том, насколько хрупким может быть счастье. Ведь ещё совсем недавно она всерьёз думала о разводе. Ей казалось, что её Марк, за которого она выходила замуж, с которым они вместе не спали по ночам, когда у Софки резались первые зубки, который бегал ей ночью за мороженым во время беременности и наряжал елку на Новый год, её Марк куда-то уехал. И теперь с ней живёт вечно занятый, хмурый, замкнутый и уставший человек. И этот отпуск должен был стать лишь ещё одной станцией на унылом супружеском маршруте. Она, конечно, не поняла, что произошло, но все оказалось иначе. Тот уехавший Марк вдруг вернулся, и Вика вновь пережила время, когда она была счастлива. Она вновь была желанна, он смотрел ей прямо в глаза, они много разговаривали и долго целовались. Вновь вечера были длинными, а ночи жаркими. Какие тектонические плиты сдвинулись в глубине их взаимоотношений, было непонятно, но Вике очень хотелось, чтобы всё осталось так, как сейчас. Думать о том, что будет по возвращению домой, совсем не хотелось, и Вика решила просто наслаждаться моментом, откинувшись на спинку скамейки и подставив лицо тёплому осеннему солнцу. Из этого состояния едва начавшейся неги её вывел вопрос Марка:

– Вик, а тебе хочется домой?

Она вздрогнула от неожиданности.

– Ты что, научился читать мысли?

– Да вроде нет. А ты тоже скучаешь по дому?

– Нет, так просто… подумалось… Но домой уже тянет. По детям соскучилась.

– Ты знаешь, я тоже. – Марк смотрел куда-то вдаль. – Я тут вспомнил… Несколько лет назад мы ремонт помнишь делали?

– Ну конечно.

– Мы тогда Ваньку к твоей маме отвезли. Ему годика три было. И вот он там уже десять дней, и я поехал его навестить. Он выскочил в коридор, вцепился своими маленькими ручонками мне в шею и долго гладил моё заросшее лицо, приговаривая «волосы… папа, у тебя волосы на лице выросли!» И так крепко прижимался ко мне и никуда не уходил с коленей… Потом вдруг твердо заявил: «Я ХОЧУ ДОМОЙ». Мне пришлось говорить ему, что домой мы скоро поедем, что пока нельзя, я приводил какие-то аргументы, что-то объяснял про ремонт, изворачивался и откровенно врал ему, трёхлетнему мальчишке… А он плакал, слёзы размером с яблоко катились из его серо-голубых глаз, твоих, кстати, глаз… и это была какая-то настолько искренняя обида, какая-то совсем не детская, простая и одновременно сложная эмоция: Я ХОЧУ ДОМОЙ! Я ПРЯМО СЕЙЧАС ХОЧУ ДОМОЙ! Он не требовал, не истерил, просто плакал от невозможности вернуться…

Марк как-то грустно улыбался, погрузившись в воспоминания.

– Забрал? – Вика ждала продолжения истории.

– Нет, я уехал. Обняв его на прощание и крепко поцеловав в вихрастый затылок, уехал. Но всю дорогу меня не отпускало ощущение какой-то неправильности произошедшего, я долго не мог собрать мысли, в голову лезли детские воспоминания…  Крашеный забор детского сада… я реву и кричу уходящей маме: «Я ХОЧУ ДОМОЙ!»

– Старенький ты стал, Шатов… сентиментальный… – она улыбнулась и поцеловала его в щёку.

– Дети даны нам, чтобы лучше понимать жизнь. Но доходит это до нас не сразу. Вот сейчас бы я его забрал, ни секунды не сомневаюсь, забрал бы. И вообще, столько всего потеряно, это ж подумать страшно! Мы всё время работаем, работаем и работаем. Дела, проекты, встречи, совещания, командировки… А ведь за этой в сущности

Вика слушала, не перебивая. Мысли, которые она пыталась донести до Марка последние годы, на её глазах сами нарождались в его голове, ей оставалось только принимать роды, что она и делала с видом опытной акушерки. Марк тем временем продолжал:

– Конечно, у меня есть небольшое алиби – деньги нужно зарабатывать, чтобы обеспечить детей самым лучшим. Лучшим образованием, уровнем жизни, условиями…

– Это будет вечная гонка, Шатов. Мировой капитал позаботится о том, так что когда ты обеспечишь «лучшие» условия, появятся «эксклюзивные» и так до бесконечности. Условия должны быть необходимыми, не более.

– Возможно. Этот разговор можно продолжать вечно, но я начал совсем не об этом.

– А о чём?

– Да о том, что в конечном итоге в этой гонке за деньгами, за возобновляемым ресурсом, как сейчас модно говорить, мы теряем ресурс невозобновляемый – время. Время, когда растут наши дети. Ваньке вот уже почти семь, а я и не заметил этого. Ведь сижу вот, вспоминаю этот чёртов ремонт, как вчера всё было, а прошло ведь без малого четыре года! И я только сейчас понял, как хочу жить его интересами, хочу водить его на футбол, смотреть, как он играет, хочу знать, бегают ли уже за Софьей мальчишки…

– Ну, этого даже я не знаю, – рассмеялась Вика. – А вообще, Шатов, есть что тебе возразить. Даже, наверное, похвалю. Ты ведь работал все эти годы как вол. Ты сделал себя сам, и всё что мы имеем, – это твоя прямая и безоговорочная заслуга. Во всём хороша мера, просто в определённый момент ты перегнул палку. Ушёл в работу с головой, но ничего страшного ведь не случилось. Ты всё исправишь, ведь время на это ещё есть? – Она мягко положила голову ему на плечо. – Ты ведь говорил, что после сделки с итальянцами сможешь больше не работать?

– Я на это надеюсь. Мы со Стасом и Рощиным вложились в этот квартал по полной. Сейчас, на этапе проектирования и выдачи разрешений, цена за квадратный метр всего пятьсот двадцать евро, а после сдачи объекта цена возрастет практически в два раза, это по самым скромным оценкам.

– Такие деньги, что аж не по себе становится. Где Стас урвал-то такой жирный кусок?

– Это не Стас, это Рощин. Он же в Европе учился, кто-то из старых друзей подсказал, что ищут интересный проект инвесторы, он ухватился и состряпал… Молодец, конечно, приедем домой, я тебе покажу презентацию. Высший пилотаж!

– Ма-арк…– Вика несильно толкнула его в плечо, – тебе он почему-то не нравится? Нормальный вроде мужик, вежливый такой…

– Вежливый… но какой-то… мутный. Я и сам не понимаю, почему он меня раздражает. Но башка у него варит, это факт. Знаешь, мы когда конкурс выиграли, совсем на радостях со Знаменским головы потеряли, шутка ли, двести миллионов евро! Знаменский хотел продажи итальянской фирме отдать, мол, мы и так на стройке заработаем. Рощин тогда все расчёты по стоимости недвижимости ему под нос сунул. Удвоить сбережения не каждый день предлагают.

– Не знаю, мне он всегда нравился, – Вика встала со скамейки и медленно, по-кошачьи потянулась.

– Ну это дело сугубо личное. Мне нравится одно – через полтора года мы будем жить у моря, и здесь, на этом самом причале J, будет стоять наша яхта! – он вдруг вскочил, подхватил Вику на руки и закружился вокруг. Они смеялись и Викины волосы щекотали его лицо.

День прошёл в прогулках по набережной и городку, магазинчикам сувениров и сырным лавкам. Они обедали в небольшом рыбном ресторане и слушали уличных музыкантов, Марк угощал Вику мороженым и вкуснейшим кофе, они кормили бакланов на берегу, и Шатов на память опять читал Бродского. К вечеру погода стала портиться и небо заволокло чёрными тучами. Дождя не было, но ветер поднялся ужасающий! Море сделалось тёмным и тяжёлым, вдалеке показались белые гребни волн, которые тяжело ухали о набережную и бросали солёные брызги на мостовую. Быстро начинало смеркаться. Шатовы, загруженные несколькими видами сыра, копчёностей, свежеиспеченным хлебом, оливками и, конечно же, парой бутылок превосходного тосканского вина, торопились укрыться от непогоды и ветра на борту яхты. Марк откупорил бутылку и повернулся к Вике. Она сидела у рундука, подняв глаза вверх, и напряжённо вслушивалась:

– Ты слышишь? Что это?

– Это шторм, моя дорогая! Не бойся, мы в безопасности.

– Нет, послушай!

Марк прислушался. Снаружи доносились звуки, похожие на свист, затем раздавались не то удары, не то щелчки. Фииииить…чок…чок…чок… Пууууууууууииииитттьь… пак-пак-пак-пак-пак. Невозможно было понять, откуда доносится шум, было ощущение, что всё вокруг их яхты живёт, шевелится, издает эти звуки, которые то затихают, то нарастают с новой силой. Тревогу усиливала так непривычная для обычного человека качка. Яхту прилично качало, и было чувство, что они отплывают от пирса, потом швартовочный трос натягивался, пружинил, и пол начинал обратное движение, пока кранец не упирался обратно в пирс. Странные звуки всё продолжались, и Вике стало совсем не по себе. Марк вышел на корму. Было совсем темно, ветер по-прежнему гнал по небу чёрные тучи, Шатов подтянул швартовочный трос и закрепил его за кнехты пирса, яхту стало заметно меньше качать. Осталось разобраться, что же так шумит. Он вновь поднял голову на звук. Чок…чок…чок… Пууууууууууииииитттьь… пак-пак-пак-пак-пак… Фиииииить. Наконец он громко рассмеялся и вернулся к Вике.

– Ну, что там? Что это так воет?

– Свистит ветер в парусных снастях, а стучит натянутый фал по мачте. Поскольку яхт в марине огромное количество, то эта жуткая какофония такая громкая. А звучит и впрямь устрашающе! Ну, что там у нас есть вкусного?

Они вновь сидели вдвоём за столиком крохотного камбуза, освещённого тусклой электрической лампочкой и вновь им не было скучно. Снаружи свистел ветер, было слышно, как гулко разбиваются волны о мол марины, наконец начался холодный проливной дождь. Голова Марка приятно гудела не то от выпитого вина, не то от её глаз, приятно блестевших из-под свисающих со лба светло-льняных локонов. Марк вдруг вспомнил, что это последний вечер их отпуска. Завтра вечером они вылетают из Рима домой. Он посмотрел ей прямо в глаза:

– Я очень люблю тебя!

ГЛАВА 15

Знаменский лежал на кожаном диване и отрешённо переключал каналы на огромном телевизоре, висящем на стене. Голова была ясной, но в теле ощущалась какая-то вселенская ленность и неподатливость. На столике стояла открытая бутылка минералки, мелкий дождь уютно барабанил по карнизу, было тепло, уютно и спокойно. Стас лежал так уже больше двух часов, не задерживая внимание ни на одном канале более пяти-семи минут и теперь его

– О, Пашка! – он был готов увидеть здесь кого угодно, но приход Рощина его удивил и вывел из состояния похмельной меланхолии. – Ты как здесь?

– Приехал забрать тебя из объятий Бахуса и Диониса. Оксана позвонила, сказала, что ты выгнал Сенцова.

Знаменский расхохотался и встал с дивана:

– Точно! Терпеть его не могу. Да и чёрт с ним. Ты садись, Паша, будешь кофе? Я вот сам только минералочку могу, не лезет уже ничего. – Он кивнул на бутылку.

– Стас, может, тебя домой отвезти?

– Что я, маленький? Я и сам могу доехать. Только не хочу… не могу даже… – он нажал на кнопку на кофемашине, внутри заработала мельница, и воздух наполнился кофейным ароматом.

Рощин повесил на спинку стула куртку и сел на диван.

– Увлёкся хип-хопом? – он кивнул на экран.

– Что? Аа-а, это… Знаешь, старик… – Знаменский поставил перед Павлом чашку чёрного, как дёготь, кофе. – В похмелье есть свои несомненные плюсы… Ты, как человек непьющий, можешь усмехаться сколько хочешь, но это так. Когда тебя пропитывают этиловые пары, и тело находится практически на грани перехода в мир иной, человека охватывает желание зацепиться за этот мир, познать ещё непознанное, успеть сделать несделанное, – Знаменский улыбнулся, – и мозг начинает работать совсем по-другому.

– И на что же зёленый змий открыл тебе глаза на этот раз? – Рощин поднял брови, обозначив свой интерес.

– На вектор развития человечества.

– Вот так? Ни больше ни меньше? – Рощин закинул ногу на ногу и сделал из чашки большой глоток.

– Да. Вот с утра лежу, смотрю на этих чертей, – он кивнул на экран, – и думаю: есть ли предел, за который человечество не готово переступить? Ну посмотри, это же чистой воды деграданты, тупиковая ветвь развития homo sapiens. И ведь зарабатывают бешеные деньги! На чём? На том, что в тренде. Их слушают, ходят на их концерты, копируют, лайкают в соцсетях, комментируют, обсуждают, подписываются… И в погоне за хайпом эти мартышки готовы на всё. И я тут задумался, а почему так происходит?

– И почему же? – Рощин, не страдающий похмельным глубокомыслием, не улавливал, куда клонит Знаменский.

– Ответ, как обычно, лежит в далёком прошлом. Я вдруг подумал, что мы сейчас являемся свидетелями некоего Ренессанса.

Рощин расхохотался.

– Да, да, – продолжал Знаменский, нисколько не смутясь, – именно так! Вот представь, в Средневековье, были некие устои в живописи, полотна посвящены евангельским мотивам, изображения плоские, всё под контролем церкви, и вдруг появляются мастера, пишущие совсем по-другому… Возрождается интерес к античности, человеческому телу, результатам деятельности человека посвящаются произведения искусства, появляются новые мастера....

– Джотто, Вазари…

– Точно! Я и забыл, что ты образован, как Ломоносов!

– Я-то ладно, как никак дипломированный архитектор… – Рощин был искренне удивлён направлением беседы.

– О, не удивляйся, искусство – это осколок моей третьей женитьбы, – Стас налил в стакан минералки и осушил его одним махом. – Так вот, человеку творческому нужно было выделиться из общей массы, чтобы остаться в истории нужно было создать что-то опережающее своё время. Так рождались великие скульптуры, полотна, строения, литературные произведения… У людей появляется тяга к светским развлечениям, к прекрасному… Это происходит во всех сферах, в живописи, литературе, музыке. Религия понемногу перестает сдерживать творчество, оно вырывается на свободу и начинает активно раздвигать рамки общественной морали и понемногу начинает подчиняться только одному – оно должно удивлять. Так появляются самые высокие здания, самые большие купола, самые роскошные дворцы, самые многочисленные оркестры и так далее. Но чем дальше, тем труднее удивлять, точнее примерно в конце девятнадцатого – начале двадцатого века удивлять становится нечем.

– Так уж и нечем?

– Мы сейчас не вдаемся в частности, а рассматриваем общие тенденции. Ну согласись, когда появляются творения Пикассо и Малевича, уже трудно говорить о живописи. Я, например, когда на выставке увидел их полотна, понял, что это всё, финиш. Конечная станция. Также потихоньку было и с музыкой. Архитектура вообще вывалилась из этого ряда уже давно, и как искусство мною не рассматривается. Так, вид деятельности, полностью подчинённый практицизму.

Рощин вздохнул. Крыть было нечем, а Знаменский продолжил:

– Что же делать дальше, когда удивлять уже не получается? Правильно, – ответил он сам себе, – нужно шокировать! Появляется кинематограф, который поначалу шокирует визуально. Паровоз, несущийся на тебя, или люди, движущиеся в кадре как настоящие. Потом появляется цвет и музыка. Причём вся метаморфоза происходит за какие-то двадцать лет. А теперь подходим к самому интересному, потому, как и ты, и я уже застал это время, – Знаменский потёр ладони. – Возьмём сухой остаток. Архитектура мертва. Живопись… Я просто не готов современное искусство считать живописью, поэтому тут спорно. Музыка… Эти эстрадные мартышки либо перепевают своих коллег, потому как бездарны, либо… Шокируют. Матом, пошлостью, мнимым протестом, провокацией. Отсюда видеоряд с голыми телами, или голышом на фоне церкви, или наркотики в кадре. Всё становится неважным кроме обсуждения в соцсетях, интернете. А самое интересное, что у них ведь получается!

– Что именно? – спросил Рощин.

– Ну как что? Поднять бабла. Язык не поворачивается сказать «заработать денег». Вот это чучело, к примеру, сегодня назначили на должность руководителя департамента по работе с молодёжью одного из банков, – Знаменский опять кивнул на экран. – Я утром в новостях смотрел.

На экране кривлялся мерзкий молодой человек с тонкими усиками, бритый наголо, кроме затылка, на котором болталась несуразная косичка. Лицо и руки этого типа были покрыты татуировками.

– Да ладно?!

– Я тоже удивился. Говорят, «лидер общественного мнения». Несколько миллионов подписчиков на канале ютуб. Послушал пару песен этого лидера, там один мат и наркота. Или вот кино. Ты когда-нибудь смотрел платные киноканалы?

– Нет.

– Вот видишь, я же говорил, что похмелье – полезная штука! А я вчера весь вечер глядел. Так вот там нет сериалов, чтобы без мата. Новая тенденция такая, видимо. Средство художественного выражения.

– Просто так реалистичней, наверное, – задумчиво вставил Рощин.

– Знаешь, реалистичность не всегда должна быть на главном месте. Чтобы понять, что Болконский ранен, мне не обязательно видеть его развороченный живот. Ведь смысл не в этом. В переживаниях, мыслях, выводах персонажа. Если

– Фу, – скорчился Павел.

– То-то и оно, что фу! – Знаменский нажал на кнопку, и экран телевизора погас.

– Интересно получилось, – рассмеялся Рощин. Ретроспектива от Джотто до Моргенштерна.

– Согласен, масштабы не сопоставимы, – заключил Стас. – Какое время, такие и герои. Паганини удивлял игрой на одной струне, эти удивляют тем, что штаны снимают на концерте.

Знаменский встал, вышел в соседнюю комнату и вернулся с коробкой сигар. Затем сел, с видимым удовольствием раскурил одну из них. Рощин сразу узнал аромат «Ромео и Джульетты». Попыхтев сигарой, Стас пристально взглянул на него:

– Вижу, Паша, ты не за моими похмельными рассказами сюда приехал. Будем считать, что разговор завязался, выкладывай, что там у тебя?

Рощин вздрогнул. Хоть он и знал Знаменского уже давно, он никак не мог привыкнуть к тому, что Стас иногда, казалось, говорит на совершенно отвлечённую тему, а потом вот так, раз!.. И лупит прямо в яблочко. Это было его фишкой, неким отточенным приёмом, которым он часто пользовался на переговорах. Павел допил кофе одним глотком под пристальным взглядом Знаменского, который с улыбкой густо пыхтел сигарой.

– Ты прав, я хотел с тобой поговорить, – слова давались Рощину непросто, но Стас терпеливо ждал. – Видишь ли, у меня возникли определённые обстоятельства… Мне нужно уехать…

– Ты отпуск просишь? – Знаменский удивлённо поднял брови. – Это вообще не…

– Нет, Стас. Мне нужно надолго уехать. Не хочу ходить вокруг да около, но обстоятельства сложились так, что речь идет даже не об отъезде, а, скорее, о переезде.

Знаменский закусил нижнюю губу.

– Ты хочешь сказать… Погоди, я не совсем понимаю, ты хочешь уйти, что ли?!

– Да, Стас. Мне необходимо уехать из России по семейным делам. Я прекрасно понимаю, что сейчас на носу огромный проект, будет много работы, но, уверяю тебя, бюро прекрасно справится без меня. Проект полностью закончен, теперь, после подписания итальянцами, остались только строительные работы.

Знаменский молча глядел в пустоту и казалось, обдумывал услышанное.

– Ты хочешь уволиться из бюро и остаться партнёром в компании, так?

– Нет, Стас. Я долго думал над этим. За годы работы здесь Россия так и не стала для меня комфортным местом. Я уезжаю в Германию, у меня там есть неотложные дела, а затем, пожалуй, выберу одно из предложений работы в Европе, их у меня около десятка. Я хочу выйти из всех фирм, включая офшорную.

Знаменский усмехнулся.

– Пашка, ты бы мог не работать больше. Денег, полученных с последнего проекта, хватило бы при разумном вложении до конца дней! Да и у нас с Марком всё вложено туда, мы вряд ли сможем тебя сейчас рассчитать. Он прилетает только завтра ночью, телефон не доступен уже две недели.

– Стас, а я не хочу не работать, – теперь уже усмехнулся Рощин. – Мне нравится творчество, новые идеи, технологии строительства. Я хочу развиваться. Мне надоело проектировать однотипные микрорайоны и купировать свои собственные желания. Я хочу нарисовать здание оперы в Дрездене или участвовать в реконструкции главного корпуса Сейма в Варшаве. Предложений много.

Рощин сделал паузу, затем наклонился вперёд, как бы собираясь с мыслями, наконец поднял глаза на Стаса:

– Я понимаю, что сейчас не очень удачное время, но отложить своё дело, к сожалению, не могу. Я вам с Марком очень благодарен за эти годы, и прекрасно знаю всю ситуацию с вложениями, поэтому сумму отступных попрошу у вас минимальную. Учитывая всё изложенное, меня устроит сумма в полтора миллиона долларов, но деньги нужны завтра, так сложилось, что времени у меня совсем нет.

Рощин замолчал. Знаменский встал, медленно подошёл к огромному витражному окну, повернул ручку вверх и приоткрыл створку. Сигарный дым медленно потёк на улицу. Мысли на удивление были ясными. Доля Рощина в их бизнесе ровно десять процентов. Это, учитывая капитализацию компании, почти четыре миллиона. В долларах, разумеется. Офшор на Виргинских островах открыт в долях сорок-сорок-двадцать. Понятно, что денег там ещё нет, но потенциально, без учёта купли-продажи площадей, доля Рощина – это минимум ещё пять-шесть миллионов по окончании строительства. Подсчеты, разумеется, были грубыми, но… Но предложение было очень заманчивым. Если предположить, что доли Рощина выкупить одному Знаменскому, то получалось, что у Стаса в руках оказывался контрольный пакет. Он усмехнулся, выпустил в окошко ещё порцию дыма и спросил:

– А деньги непременно нужны завтра?

– Так сложилось. Будем откровенны, Стас, это хорошее предложение.

В бюро Рощин уже давно вырастил себе смену и его уход ничего не изменит. С итальянцами тоже всё по его части закончено. Что там могло у него произойти? Что за дело, ради которого можно плюнуть на такие деньжищи? Всегда был непонятным, непонятным и остался. Да и хрен с ним, пусть едет в свою Европу. Деньги найти можно, а Марк… Ну с ним потом разберёмся, в конце концов не я же телефон ему выключил!

Знаменский наконец вернулся к столу, опустился напротив Рощина:

– Хорошо, Пашка. Давай так. Завтра в четыре в офисе, документы все подготовят, подпишем. Жалко конечно, что ты уходишь.

– Так сложилось. Мне тоже очень жаль.

– От тебя нужен номер счёта, куда перевести деньги. Которые, кстати, ещё нужно найти, – усмехнулся Стас.

– Вот, я уже подготовил, – Рощин вынул из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, – счёт в Дойче Банке.

– И ещё… – Знаменский наконец затушил сигару в тяжёлой хрустальной пепельнице. – Я тебя попрошу, Марку пока ничего не говори, я сам ему скажу, мы с ним сами потом раскидаемся.

Павел понимающе кивнул.

– Хорошо, да я и не успею, наверное, с ним увидеться, завтра ночью улетаю во Франкфурт. Вещи свои из офиса завтра уже вывезу.

– Ну тогда до завтра, Паш? – улыбнулся наконец Знаменский

– Да, пожалуй, – Рощин встал и протянул руку за курткой. – Тебя точно не надо довезти до дома?

– Точно, старик. У меня теперь образовалось много дел до завтра.

Рощин шёл к машине по дорожке из разноцветной плитки, дождь закончился, и по обе стороны тропинки висел молочный туман. Павел полез в карман куртки за ключами, когда провибрировал смартфон.

Фокс:

Письмо пришло. Поработали, отправили адресату

Тем временем Знаменский прошёл в ванную, открыл холодную воду и долго и с удовольствием умывался. Ледяная вода обжигала лицо и приятно бодрила. Наконец он насухо вытерся, прошёл в комнату и

– Да, Станислав Юрьевич!

– Алексей, подготовь на завтра на шестнадцать ноль-ноль документы. Продажа доли Павла Константиновича мне. Сумма сделки – полтора миллиона долларов.

– Со сменой учредительных документов? – голос Агеева был взволнованным.

– Ты тупые вопросы зачем задаёшь? Естественно, нужно внести все изменения.

– Простите, Станислав Юрьевич.

– Займёшься всем сам, никому не поручай, никому ничего не говори, в четыре у меня в кабинете как штык с бумагами.

– Понял.

– Давай, занимайся.

Знаменский тут же набрал финансового директора.

– Слушаю, Станислав Юрьевич!

– Наталья, мы инвестиционный договор две недели назад подписали, по нему деньги пришли же уже?

– Да, Станислав Юрьевич, в понедельник ещё.

– Мне нужен заём из этих денег на недельку, максимум дней десять. Я выкупаю доли Рощина во всех предприятиях.

– Но-о-о.... Станислав Юрьевич, там заказчик – администрация города, через три дня нужно платёж за материалы делать.

– Ну три-четыре дня потерпят, ничего страшного, зря мы что ли их так тепло со всеми праздниками поздравляем? – Стас благодушно рассмеялся.

– Ну как скажете.

– Оформите заём с Агеевым от меня как от частного лица, на десять дней. Верну всё равно раньше, как итальянцы перечислят. Как там их?

– VALL?

– Точно. Реквизиты счёта получателя у меня, отправь сюда Сенцова, передам. Завтра в четыре часа сделка должна быть оформлена и оплачена. И имей в виду, знаем только ты, я и Агеев. Пока.

Знаменский откинулся на спинку кресла. Ему нравились стремительные решения. Всё-таки интересная штука жизнь! Вчера ты валяешься пьяным на диване, не хочешь никого видеть и проклинаешь баб, а сегодня ты за какой-то час проворачиваешь дело, приносящее тебе столько, сколько большинство людей не зарабатывает за всю жизнь. Он щёлкнул кнопкой на пульте, экран вернул в комнату кривляющихся рэперов, вновь калейдоскопом замелькали голые девицы, яхты и ювелирные изделия, только теперь Стас отстукивал ногой ритм по кафельному полу и довольно улыбался.

ГЛАВА 16

Горячая вода струйками стекала по телу. Валетти с удовольствием втирал пену шампуня в густые волосы, запах тропических фруктов медленно наполнял пространство, а по его лицу блуждала блаженная улыбка. События прошлой ночи казались теперь сном. Бархатное тело Джулии, её разбросанные по постели волосы, тонкий аромат духов, какие-то мягкие, кошачьи и неторопливые движения, стоны наслаждения и её пальцы на пояснице будили в Луиджи желание. Он проснулся один, день был пасмурным и тяжёлые бордовые шторы дополнительно приглушали свет. Сначала ему показалось, что всё пережитое – лишь сладкий юношеский сон, но в соседней комнате что-то звякнуло, он подскочил, как на пружине, и быстрым шагом прошёл туда. Джулия была прекрасна. Белый отельный халат еле прикрывал колени, сырые после душа огненно-рыжие волосы падали на плечи. Пальцы её бегали по экрану смартфона, лицо было сосредоточенным и… очаровательным. Она подняла на него свои зеленоватые глаза и мягко улыбнулась:

– Завтрак принесут через пятнадцать минут, ты как раз успеешь в душ.

Валетти перекрыл кран с горячей водой и на него полился ледяной поток. Дыхание перехватило, тело напряглось и казалось, что время побежало быстрее. Затем Луиджи привычно восстановил спокойствие, задышал ровнее, мышцы расслабились и кровоток перераспределился, выдернув сознание из сладких воспоминаний и истомы. Он выключил воду и стал медленно вытираться. Как теперь себя вести с ней? Ему очень хотелось выйти из душа, обнять её и не отпускать. Это чувство было для него новым и неожиданным. А если ей это совсем не понравится? Глупость какая-то… Всё что произошло между ними вчера вроде не должно иметь никакого другого толкования. Сколько раз в своей жизни Луиджи просыпался утром с новой женщиной? И никогда ему не было дела до того, как заговорить с ней утром, что она подумает и как расценит его поступки. Он сел на край ванны. Сколько они знакомы? Почти год. Он медленно перебрал эти месяцы в памяти. Выходило, что они уже давно встречаются, только он этого не понял. Уже год они проводят друг с другом почти всё время, они работают в одном офисе, ужинают в одних ресторанах, путешествуют сообща наконец! Да, практически всегда по работе, но вместе! События последних дней окончательно его убедили, что и Джулия не против быть с ним рядом. И не только как его личный бизнес-помощник. Так что же теперь думать? «Нужен ли тебе кто-то кроме неё, Лу?» – спросил он сам себя. Ответ был очевиден, и отвечать на него Валетти не стал. Он подмигнул своему отражению в зеркале, быстро расчесал волосы и вышел из ванной.

Джулия как раз наливала кофе из белоснежного кофейника. На столе уже стояли свежие круассаны, масло и джем, обоняние проголодавшегося Луиджи приятно раздражал запах поджаренного бекона и яичницы.

– Тебе звонил Фабио.

– Хорошо, перезвоню ему после завтрака, я ужасно голоден.

Они принялись за еду молча, Валетти молниеносно уничтожил яичницу и бекон, весело отставил тарелку и взялся за ручку кофейника:

– Добавить тебе кофе?

– С удовольствием! – улыбнулась Джулия

– Знаешь, в Париже принято пить утренний кофе в кофейне на бульваре и пить его, конечно же, с круассаном!

– Да, я оценила их вечером, – опять улыбнулась она, и Валетти почему-то смутился.

– А ты знаешь главную французскую тайну?

– Нет, расскажи, – она откусила кусочек слоёного полумесяца и очаровательно улыбнулась.

– Запросто. На самом деле круассаны изобрели не французы. Во Франции они появились с приездом Марии Антуанетты, а она, как известно, была родом из Вены, где как раз их и придумали. Правда, венские круассаны были из простого теста, а французские – из слоёного.

– Думаю, из слоёного вкуснее, – Джулия откинула прядь волос с лица и сделала глоток кофе.

– Я тоже так думаю. Кстати, форма тоже появилась не случайно. В семнадцатом веке между Турцией и Австрией бушевала война, и турки осадили Вену. Янычары по одному из тоннелей пытались тайно прорваться в город, но венские булочники подняли такой шум, что атака была отбита. В честь этого они выпекли булочки в форме мусульманского полумесяца, как бы иронизируя над османами. Так форма закрепилась и дошла до наших дней, – Валетти развёл в стороны ладони и поднял брови.

– Сказочник, – рассмеялась Джулия, – расскажи ещё что-нибудь, мне нравится тебя слушать.

Луиджи откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на неё.

– Я не сказочник. Но хочу тебя с ним познакомить.

– Ещё одна экскурсия по Парижу?

– Нет, он живёт в Больцано.

– В Больцано?

– Да, это мой отец. Знаешь, когда я был маленьким, он сидел без работы какое-то время, я рассказывал. Так вот, представляешь, он придумывал сказки.

– Сказки?!

– Да, сказки. Для детей. И городская коммуна

– Ты хочешь…

Валетти не дал ей договорить.

– Да, я хочу познакомить тебя с моими родителями. Ты знаешь, они совершенно удивительные люди! Всю жизнь живут в крошечном городке в горах и никуда не хотят уезжать. Я пытался купить им дом, нанять прислугу и так далее, но… Но они живут в старом домике с садом, отец делает вкуснейший сыр и вино…

Луиджи ещё что-то говорил, рассказывал о своём детстве, горах и школе, он говорил, говорил и понимал, что боится остановиться. Боится услышать от неё отказ. Джулия сидела молча и задумчиво смотрела на него. Невозможно было понять, как она относится к его предложению. Наконец Валетти замолчал и вопросительно посмотрел на неё. Несколько секунд она медленно поворачивала на блюдце пустую чашку, затем подняла на него глаза и улыбнулась:

– С большим удовольствием, Лу. Я с большим удовольствием познакомлюсь с твоими родителями.

Валетти показалось, что с плеч сняли тяжеленный рюкзак, который он надел в душе перед завтраком. Вместе с этим его охватила какая-то необъяснимая детская радость, он уже представлял, как покажет Джулии место, где вырос, они, конечно же, будут много гулять в горах, потом он отвезёт её на озеро Гарда, они обязательно попробуют все сыры в местных лавочках и выпьют шампанского, провожая красивейший закат.

– Только мне нужно будет слетать в Стокгольм ближайшие дни, – Джулия вывела его из сладостной эйфории. – Я продала там свою квартиру, сделка будет в течение двух-трёх дней, агент должен известить. А потом я полностью в твоём распоряжении, – она положила подбородок на ладонь. – Кстати, ты не забыл про Фабио?

– Ах, да! Точно! – спохватился Луиджи. – Поговорю с ним по скайпу, – он потянулся за стоящим на столе ноутбуком.

– Мне, наверное, лучше пойти в свой номер? Не хочу, чтобы он видел меня.

– Нет, прошу тебя, не уходи! – он взял её за руку. – Посиди напротив, мы недолго.

Луиджи набрал номер, прозвучало три гудка, и комнату наполнил голос Фабио:

– Доброе утро, сеньор!

– Здравствуй, Фабио! Ты звонил? Есть какие-то новости?

– Да, сеньор Валетти! Как вы просили, я проверил подрядные договоры по новому кварталу. Русские не обманули, подрядчики готовы приступить, все ждут только оплаты.

– Хорошо. А Карло не рядом?

– Да, я здесь, сеньор Валетти, – Джулия узнала голос Карло Барди, финансового директора VALL. Луиджи рассказывал, что нашёл этого человека на Сицилии во время одного из экономических форумов. Блестяще образованный Карло всегда ей нравился, это был тонкий, умный и безупречно воспитанный молодой человек с отличным чувством юмора.

– Привет, Карло! – Валетти улыбнулся. – Что там с оплатой?

– Все по плану, извещение об открытии счёта получили утром, ждём вашего подтверждения.

– Отлично. Тогда отправляйте первый платёж.

– Понял.

– Ещё что-нибудь? – Валетти вопросительно посмотрел на экран.

– По путепроводу переговоры отложили на неделю. У заказчика появились дополнительные вопросы по экспертизам.

– Хорошо, я буду через… – он поднял глаза на Джулию, улыбнулся и опустил их обратно на монитор, – … через пару дней. Хорошего дня!

Он нажал кнопку отбоя и опустил экран. Джулия увлечённо перелистывала страницы в смартфоне, задумчиво закусив губу.

– Хочешь, мы всё оформим здесь, и тебе не надо будет никуда лететь? Вернёмся вместе в Рим, я улажу мелочи и поедем в Больцано.

Джулия отложила смартфон и посмотрела на него.

– Нет, Лу. У меня есть ещё личные дела в Швеции. Давай так. Я в Стокгольм, ты в Рим, а в понедельник я прилечу в Верону, и мы поедем к твоим родителям, – она грустно улыбнулась, – со своими я тебя познакомить, увы, не могу.

– Хорошо. Я встречу тебя в Вероне в понедельник.

– Ну мы ведь ещё не прощаемся? – рассмеялась она. – Ты сегодня мне кое-что обещал!

– Да, я помню, я обещал корсиканское чудовище.

– Чего?!

– Так называли Наполеона в Европе. Его прах перенесён с острова Святой Елены, где он умер, в Парижский дом инвалидов.

– Кстати, ещё вчера хотела спросить, а почему такое название – «дом инвалидов»?

– Потому что раньше не было понятия «ветеран», а употреблялось «инвалид». По сути Дом инвалидов – это Дом ветеранов военной службы. А Наполеон заслужил право там лежать, как никто другой. Только вдумайся, более шестидесяти побед на полях сражений! – Валетти как-то торжественно поднял палец вверх.

– Я думала, ты увлечён историей всего только итальянского, – Джулия уже давно сидела, подперев ладонями щёки и с интересом глядя на Лу.

– Хо-хо, сеньора! Вы ступаете на зыбкую почву! – Валетти театрально погрозил ей пальцем. – Наполеон родился и вырос на Корсике, Корсика в то время была частью Италии, а его самого звали Наполеоне ди Буонапарте. Остров весьма успешно боролся с Италией за независимость, но потом был передан Франции за долги, и французы быстро погасили пламя сепаратизма. Так мальчик вынужден был изменить имя и фамилию на французский манер – Наполеон Бонапарт.

– Да уж, и натворил потом дел по всей Европе…

– Что есть, то есть. Но сам всегда говорил, что гордится не победами на поле боя, а своим Гражданским кодексом. Между прочим, его кодекс положил начало целой системе права в Европе, многие принципы действуют до сих пор по всему миру. Вообще, человек был чрезвычайно разносторонним и, разумеется, гениальным. Причем гениальным военным, политиком, стратегом, монархом. Англичане так от него натерпелись, что после смерти захоронили его в нескольких гробах, включая свинцовый, – Луиджи весело расхохотался.

– Я что-то об этом слышала…

– Ну как же! В четырёх гробах его похоронили англичане на острове Святой Елены, цинковый, красного дерева, свинцовый и опять красного дерева. Через почти два десятилетия прах эксгумировали и перенесли в Дом инвалидов, где соорудили саркофаг из порфирита, в который вложили уже шесть гробов один в другой. Причём порфирит для него купили в России, с которой Наполеон свирепо воевал. – Луиджи посмотрел на часы. – Если ты хочешь увидеть всё это своими глазами, то нам пора собираться.

– Дай мне полчаса! – Джулия легко поднялась из кресла. – Я мигом!

Дверь за ней закрылась. Луиджи подошёл к окну. Он как в детстве прислонился лбом к оконному стеклу и глядел на улицу. Как хорошо ему с ней! На второй план отходило всё, абсолютно всё. Как мираж в пустыне растаяли контракты, договоры, конференции, обязательства, он просто купался в сегодняшнем дне, в её зеленых глазах, утопал в её рыжих волосах, слушал музыку её голоса. И время остановилось. И не хотелось ничего больше. Он достал из кармана смартфон. Набрал номер, не отрывая лба от холодного стекла.

– Алло!

– Здравствуй,

– Луиджи! Здравствуй сынок! – голос отца был переполнен радостью. – Как у тебя дела?

– Все хорошо, папа. Как ты? Как себя чувствуешь?

– Прекрасно! Лет на восемьдесят! – отец хрипло засмеялся. В свои восемьдесят четыре он был ещё крепок, как нередко бывает с людьми, живущими в горах.

– Молодец, – Лу улыбнулся, – как мама? Чем занимается?

– Она в церкви, ты когда приедешь, сынок? Давно не был.

– Приеду, папа. Через неделю приеду. Познакомлю вас с будущей женой.

– Бог мой, Лу! Тогда и я в церковь схожу! Поблагодарю Спасителя за такую новость!

Валетти тихо улыбался. Представить старого Сантино в церкви было сложно.

– Мы приедем в понедельник.

– Мама очень обрадуется, сынок.

– Поцелуй её от меня.

– Хорошо, Лу. До встречи!

– Пока, отец!

Туман за окном начинал рассеиваться, а Валетти всё стоял у окна, засунув руки в карманы халата. Мысли уносили его в тихий Больцано, где начиналась его жизнь, перед глазами проплывали склоны гор, покрытые зеленью, согретые жарким летним солнцем и маленький, уютный городок, живущий тихой размеренной жизнью. Когда-то он уехал из этого сонного уюта в шумную римскую суету. Ему казалось, что жизнь в большом городе гораздо интересней, перспектив больше, возможности доступней. Разумеется, всё это было именно так, но теперь, спустя почти полвека, его тянуло к спокойствию и размеренности. И теперь воображение рисовало ему собственный уютный дом у подножия гор, спокойные вечера во дворе с детьми и, конечно же, Джулией. Она непременно согласится. Он в это верил. У него есть четыре дня, чтобы подготовиться. Её поездка в Стокгольм даже очень кстати, он закажет в Париже кольцо, всё подготовит и продумает в Больцано. Она должна согласиться.

ГЛАВА 17

К вечеру немного подморозило и асфальт покрылся тоненьким слоем хрупкого ледка. Шатов припарковался у самого входа в ледовую арену и бодро выскочил из машины. Дышалось легко, Марк как-то радостно выдыхал пар из лёгких и наслаждался первым морозцем. Уже давно стемнело, и на небе не было ни облачка, только яркие точки звёзд над головой, и дальше, над огромными облетевшими тополями, висела такая же огромная луна. Марк привычно забросил на плечо сумку, осторожно вытащил из багажника пару клюшек и захлопнул крышку. Как же он скучал по льду! Он прошёл мимо поста охраны, кивнув головой человеку за стеклом, но не пошёл в раздевалку, а оставил вещи в холле арены и толкнул тяжёлую металлическую дверь. Заливочная машина заканчивала подготовку площадки, Шатов с видом мужа, приехавшего из долгой командировки, улыбаясь смотрел на лёд. Он по-настоящему любил хоккей. Он не помнил, когда случилась с ним эта любовь, но перебирая детские воспоминания, натыкался на просмотр «Приза Известий» по старенькому телевизору, сборную СССР в неизменно красных свитерах, потом в памяти вставала эпическая серия финала Кубка Стэнли, где молодой Павел Буре тащил свой «Ванкувер» в серии с «Рэйнджерс»… Марк точно помнил, что именно после просмотра этих игр он уговорил отца отвести его в секцию. Потом были шесть лет спортшколы, турниры в разных городах и разрыв связок плеча, после которого вернуться на свой уровень он так и не смог. Шатов помнил, как переживал тогда… Он пропустил почти полгода, а вернувшись, обнаружил, что его место занято другим мальчишкой. Всё, что легко получалось до травмы, теперь никак не выходило. Он злился, начинал заводиться, нарушал дисциплину, а надо было только работать. Сейчас, оглядываясь далеко назад, Шатов приходил к выводу, что если бы его отец тогда был рядом, помог ему, подтолкнул и поддержал, всё было бы совершенно по-другому. Но было так, как было. Марка отчислили, и он дал себе слово никогда больше не вставать на коньки.

Он усмехнулся. Никогда не говори никогда. Шесть лет назад Знаменский откуда-то узнал, что он занимался хоккеем. Стас почти силой приволок его на арену, и Шатов до сих пор помнил, как забилось сердце, когда он вновь, спустя столько лет вышел на площадку. Он помнил эту сумасшедшую волну мурашек на своей спине, когда он услышал хруст льда под лезвием конька, этот прохладный ветерок, теребящий на груди свитер и это ощущение радости. Радости от того, что ты силён и быстр. Шатов стал тренироваться по четыре раза в неделю, организм очень быстро восстановил утраченные навыки, и удовольствие от игры возрастало в геометрической прогрессии. За прошедшие шесть лет у них сколотилась приличная команда, к играющим по краям нападения Шатову и Знаменскому добавился Сашка Платов, работящий и не жадный до шайбы центр, и их тройка стала одной из лучших во всей любительской лиге. За три недели отпуска Марк действительно соскучился и по льду, и по этой ни с чем не сравнимой атмосфере хоккейной раздевалки, где всегда находилось место и дружеским шуткам, и спорам, и беззлобной ругани. На плечо Марку легла чья-то рука:

– Что, скучал, итальянец?

Марк обернулся.

– Ну не по тебе, это точно!

Знаменский рассмеялся. Они пожали друг другу руки и обнялись.

– Тебя уж все заждались, пойдём. После игры не убегай, поговорим. У меня есть очень важные новости.

– Хорошо.

В раздевалке было уже полно народу. Пахло разогревающей мазью, в воздухе висел тяжёлый запах пота, которым было пропитано буквально всё вокруг. Хоккей всё же был весьма специфичным видом спорта. Всё это снаряжение – щитки, нагрудники, перчатки и налокотники, коньки, раковины и гетры, всё это, конечно же, невозможно было стирать после каждой тренировки, поэтому густой запах въедался в вещи и жил в огромной хоккейной сумке-бауле. И теперь, когда полтора десятка здоровых мужиков деловито развесили весь свой хоккейный скарб на крючках и, весело переговариваясь, медленно готовились к игре, теперь этот аромат войны, смешиваясь с медицинским запахом камфоры и ментола, плотно висел в воздухе. Марк бодро прошёл по рядам рассевшихся по скамейкам мужиков, пожимая им руки, на ходу перебрасываясь шутками, отвечая на приветствия и широко улыбаясь. Ему нравилось это время. Оставалось около получаса до игры, Платов сосредоточенно наматывал ленту на клюшку, и Марк знал каждое его следующее движение, сейчас он домотает до конца крюка, затем ловко поворачивая, обернёт край и залепит самое ребро, затем аккуратно ножницами подрежет остатки, и наконец, возьмёт шайбу и торцом прикатает ленту по всей поверхности, а шайба оставит на белой ленте ровные чёрно-серые следы. Марк усмехнулся, глядя как Саня в точности всё исполнил. Знаменский сидел рядом, уже наполовину одетый, и что-то громко рассказывал Жоре Трифонову, огромному защитнику, пришедшему в их команду полгода назад. Хоть они и сидели рядом, до Шатова долетали лишь обрывки их разговора, да он

– Ну что, парни, все готовы? – на середину раздевалки вышел их тренер, Никита Борисович. В руках у него как обычно была тактическая доска, размеченная как хоккейная площадка и красный маркер. Никита ещ пару сезонов назад играл в Высшей лиге, был лучшим бомбардиром своей команды и получил предложение из клуба КХЛ. В межсезонье он приехал туда на просмотр и в первом же контрольном матче клюшка соперника попала под визор, повредив ему глаз. Целый сезон он пропустил, мотаясь по клиникам, перенёс четыре операции, благо за счёт страховой компании, но в конечном итоге с хоккеем пришлось закончить, потому как зрение на правом глазу удалось сохранить лишь частично.

– Сегодня играем со «Спартой». Хорошая, быстрая команда. Три ровные пятёрки, быстрые края. Начнём играть в откат. Напоминаю, среднюю зону сопернику не отдаём. Когда они владеют шайбой, – маркер Никиты нарисовал крестик за воротами, – наш центр встречает атаку. Загоняем, я напоминаю, от середины к борту, – маркер полоснул по доске полукругом. Далее, крайние разбирают своих игроков, если соперники меняются местами, играем каждый с каждым. Это всем ясно?

Нестройный утвердительный гул прошелестел по рядам.

– Окей. Тогда им ничего не останется, как вбрасывать в зону. Защитники, будьте готовы, на подборе должны быть первыми. Никуда не торопимся, отдайте им инициативу, пусть побегают. Шансы у нас будут, ловим на контратаке. – Никита быстрыми движениями стер с доски все начерченное. – Дальше, игра в зоне. Если к нам уже приехали, напоминаю, крайние низко не спускаются, играем с их защитниками, не даём разыгрывать, – маркер опять начал летать по доске. – И ещё, защитники… Вспоминаем как пропускали в прошлой игре. Вам с пятака суют с четвёртого добивания, вы вратаря-то пожалейте! Жора, в тебе два метра роста, сто килограммов живого веса, ты на пятаке-то чего такой ласковый?

– Так я думал, в шайбу сыграю…

– Не надо в шайбу, Жора! Ты ему там в душу так дай, чтобы сопли за ворота улетели! Чтобы вообще боялся туда приезжать! Нашим нападающим на их пятаке руки по локоть отрубают, у нас по четыре добивания! Короче, не обижайтесь, ласковые защитники следующую игру будут с трибуны смотреть. Теперь по атаке. Заходим в зону, встаём. Не надо торопиться первым темпом, в прошлой игре третья тройка все три периода у нас в кавалерийские атаки бегала. Забежали, бросили мимо по закруглению, побежали обратно. Сборная по шорт-треку. Ветер, Вьюга и Пурга. – Все дружно рассмеялись, Никита тоже улыбнулся и опять начал рисовать. – Сережа, ты в зонку заехал, видишь не пускают, ну сделай улиточку, развернись, посмотри, по центру Леха открывается, ну отдай под бросочек и на пятак катись. Или подержи шайбочку, дождись защитника. Поиграйте немного в хоккей! – Никита посмотрел на часы. – Ну давайте, мужики, только победа!

Все дружно потянулись к выходу, где стоял Никита, отбивали ему кулак и покидали раздевалку. Марк вышел последним. От свежей прохлады после духоты раздевалки голова закружилась и Шатов даже подержался за борт с полминуты, затем шагнул на лёд и вновь услышал это «хрррр» под лезвием конька, этот совершенно сумасшедший звук, который всегда вызывал радость в его душе, ноги сами обрели силу, несколько толчков разогнали тело, и Марк почувствовал переполняющее его, вселенское счастье. Табло отсчитывало последние секунды до начала матча.

– Саня подкатывается, своего не забывай справа, – Знаменский ехидно улыбнулся, – пицца-то с пастой на лёд не вывалятся?

– Ну давай поглядим, – подхватил Марк, улыбнувшись. – Ты только на мой край не приезжай.

– Почему?

– Ну из тебя песок сыплется, коньки потом не катят.

– Сука… – добродушно ухмыльнулся Стас и уехал на левый край.

Арбитр уже показался на поле, вот он въехал в центральный круг, поднял руку, посмотрел на одного голкипера, тот жестом подтвердил, что готов игре, потом на другого, тот также поднял ловушку, наконец судья наклонился надо льдом и вбросил шайбу. Соперник действительно оказался хорош, всю первую смену Шатов боролся в средней зоне, подкатывался под крайнего нападающего и в итоге поехал на смену. Отдышаться оказалось не так-то просто, в голове стучали молоточки, кислорода не хватало, а ноги были словно чужие. Никита наклонился прямо к уху:

– Марк, ты переиграл смену, меняйся быстрее!

Шатов и сам это уже понял. Вторая тройка уже села на скамейку, третья вышла на лёд, а значит, у него всего минута, чтобы восстановиться.

– Ближе! Играйте ближе! – Никита кричал Лёхе Свиридову, но тот откатывался глубоко в свою зону, игрок «Спарты» сделал ложное движение влево, сам ушёл вправо к центру и без замаха бросил. Шатов отчётливо видел, как шайба влетела в ворота, звякнув во внутреннюю перекладину. Никита устало вытер лоб. Свиридов как побитый сел на скамейку. Тренер посмотрел на Марка и понял, что восстановиться Шатов не успел.

– Вторая пятёрка на лёд, потом первая. Лёша, я сколько раз могу говорить, что встречать их ближе нужно?! Он ещё шайбу толком не обработал, голова внизу, смотрит на неё, перебирает, того гляди квадратной сделает, а ты уже откатился! Всю среднюю зону ему отдал без борьбы! Он скорость набрал, тебе ушами влево показал, ты как электричка туда и уехал, он сам вправо и бросил! Классика! Как в пословице: корпус вправо, корпус влево – вся защита охренела! И этот тоже, – Никита кивнул на вратаря, – ему бросают с другого конца города, она залетает!

Он отвернулся к площадке, Марк повернул голову и встретился глазами с Лёхой. Секунду они смотрели друг на друга, потом прыснули со смеху. К ним присоединились и Платов со Знаменским. Никита повернулся:

– Настроение весёлое, это хорошо, мужики! Одна шайба – ерунда, надо отыгрывать. Смена!

Марк получил передачу на выходе из зоны, с ходу обыграл на противоходе соперника, сделал несколько толчков и влетел в зону атаки. Он видел, что по левому флангу катит Стас, войдя в зону свалился в центр, Знаменский сделал встречное движение за спиной, Марк показал, что будет уходить в угол, а сам оставил

– Смена!

Знаменский приехал на скамейку чернее тучи. Никита похлопал его по плечу:

– Разыграли неплохо, молодцы! Только одного не пойму, почему вы, любители, так любите по девяткам бросать? Вам забить мало, надо чтобы прям красиво? Там у воротчика посадка такая, что духовка вся открыта настежь, бросай между щитков, он и мяукнуть не успеет. Гол говном не пахнет, хоть по льду заходит, хоть паутину с девятки срывает, всё равно одну засчитывают. Марк, оставлял здорово, молодчик!

Первый период закончился, Шатов чувствовал, что за время отдыха растерял физические кондиции, ноги гудели, как натянутая проволока, сердце, казалось, бьётся в каждой части его тела. Он снял с головы шлем, вытер мокрую голову полотенцем и повернулся к Платову:

– Сань, давай карусель справа попробуем?

Платов поднял на него свои карие глаза и улыбнулся.

– Давай. Стаса только надо предупредить.

Марк подозвал и Знаменского.

– Давайте попробуем карусель. Ты вбрасывай, я подберу у борта, а Сашка закатится под меня. Два захода, на третий ты открывайся на усах под бросок.

Знаменский кивнул. Марк продолжил:

– Если атака левым флангом пойдёт, всё также сделаем, вы возите, я откроюсь.

– Неплохая идея, Марк! – Никита, все это время слушавший их разговор, похлопал Шатова по плечу, ему нравилось, когда игроки договариваются между собой о том, как будут играть. – Немного дополню. Саня, попробуй выиграть сбрасывание вправо, под Марка, и сразу приезжай в угол, на борт. Выйдете, когда вбрасывание будет в их зоне.

Платов кивнул. Никита громко крикнул всей скамейке:

– Второй период начнёт второе звено, затем первые выходят! Поехали, позлее, мужички!

Второй период был сложен тем, что зона обороны находилась теперь дальше от скамейки. Обороняющейся команде приходилось тяжелее, потому как чтобы смениться, нужно было пробежать полплощадки дополнительно, в то время как атакующая команда могла выпускать свежих игроков прямо во время розыгрыша шайбы в чужой зоне. Этим преимуществом и воспользовался Жора. Сначала он навязал борьбу у борта, затем вкатился в глубину зоны и мастерски контролировал шайбу, меняя направление движения. Соперники, отыгравшие уже полную смену, практически встали. Никита крикнул:

– Центр, смена! Платов, меняй его!

Сашка рванулся со скамейки со свежими силами, по диагонали пересёк зону соперника и выкатился за спину защитникам. Жора отдал филигранную передачу из угла и Платов щёлкнул в касание. Скамейка взорвалась восторгом!

– Дааа! – Никита энергично сжал кулаки. – Давайте, парни, победа рядом, забираем своё!

Сашка уже выбрался из объятий партнёров, и теперь они все получали поздравления от скамейки, проезжая вдоль борта.

– Смена! Первая полностью!

Шатов подъехал к кругу вбрасывания, Платов и Знаменский медленно катились от скамейки. Они обменялись взглядами и слегка кивнули друг другу в знак того, что договоренность в силе. Марк поднял глаза на табло, до конца периода ещё шестнадцать минут. Вечность. Нужно только, чтобы Сашка выиграл вбрасывание. Ноги напряглись, приготовившись к рывку вперёд, в голове что-то застучало, как метроном в старых военных хрониках. Судья вбросил шайбу, но соперник Платова сыграл в тело, а шайбу подобрал его крайний. Шатов внутренне усмехнулся, подумав, что, очевидно, не только их тройка о чём-то договаривалась на скамейке. Соперник закрепился в их зоне и здорово двигал шайбу. С полминуты шла позиционная игра, затем их центральный, только что так ловко выигравший вбрасывание, перевёл шайбу защитнику, но тот, вместо того чтобы двигаться с шайбой от борта, решил сразу перевести её вдоль синей линии на партнёра. Сашка мастерски прочитал этот замысел и выставил в сторону клюшку, начисто перехватив шайбу. И Платов, и Марк резко бросились в атаку, Платов бежал с шайбой слева, его преследовал защитник, которому адресовалась передача, а Марк тем временем открывался у него за спиной справа. Вот они ворвались в зону, Сашка увёл защитника ещё левее, вратарь соперника тоже сместился в угол, ожидая броска. Платов показал, что будет бросать по воротам, но в последний момент отдал хитрющую передачу на накатывающегося Марка. Шатов видел всё как в замедленном кино… Медленно скользящую по льду шайбу… вратаря соперника, провожающего её взглядом и растягивающегося в отчаянном шпагате… пытающегося дотянуться до неё защитника. Он слышал своё собственное дыхание, сделал шаг, подстроился под бросок и… Потерял сознание.

ГЛАВА 18

Пробка на Северном проспекте растянулась на несколько сотен метров в обе стороны. Знаменский, как всякий человек с подвижной психикой, терпеть не мог пробки, но сейчас этот вынужденный простой оказался как нельзя кстати. Он думал. Вчера Шатов потерял сознание прямо на площадке, скорая забрала его в больницу, по дороге он пришёл в себя, но Марка всё же госпитализировали и обследовали. Утром Знаменский с ним разговаривал, голос показался ему бодрым, Шатов хотел ехать домой, но Стас уговорил его дождаться. Интересно, что это было? Он набрал номер Олега, главного врача городской больницы. Когда-то давно они познакомились в общей компании, и Знаменский, имеющий звериное чутьё на нужные знакомства, с тех пор не терял связи с молодым и вечно нуждающимся врачом, ссужая ему деньги, помогая решать бытовые проблемы и сердечно поздравляя Олега со всеми праздниками. Теперь же Олег Борисович Валов уже три года как руководил огромной городской больницей, имел очки с толстыми стёклами, степень кандидата медицинских наук и печатал статьи в медицинских журналах.

– Алло!

– Привет, Олег!

– О, какие люди! – голос Валова имел приятный бархатистый тон. – Какими судьбами, надеюсь все здоровы?

– Нет, к сожалению.

– Что случилось, Стас?

– Да тут вчера товарищу стало плохо… прямо на льду. Отвезли к вам вечером.

– Погоди-ка… – в трубке раздались звуки шуршащей бумаги, очевидно, Олег листал какой-то журнал. – Шатов? Марк Шатов?

– Да, точно! Что там с ним было-то?

– Пока не ясно, отправили на анализы, но вроде ничего страшного, чувствует себя хорошо, думаю, ерунда, переутомился. Сто раз тебе говорил, не насилуйте вы себя с этим хоккеем! Возраст ведь уже не тот!

– Даже не начинай! – расхохотался Знаменский.

– Ладно, вас ведь всё равно не проймёшь! Давай так, сейчас распоряжусь, все быстро сделают, к двум часам приезжай, посмотрю анализы, будет ясность. Не переживай, поправим друга твоего!

– Отлично! Спасибо, Олег!

– Не прощаюсь!

Знаменский убрал смартфон в карман. До двух часов оставалось много времени. Как раз можно заехать в офис подписать документы и потом даже что-нибудь перекусить. От мысли о еде в животе что-то булькнуло, Стас усмехнулся, перевёл взгляд в окно и увидел Киру. Она сидела

Между тем он въехал на парковку офиса, вылез из машины и быстрым шагом направился в огромное здание. Здесь он на бегу ответил на приветствие охраны и уже направился к лифтам, но тут из бокового входа, от лестничного марша вынырнул Рощин. В руках он держал большой пластиковый ящик, наполненный какими-то вещами и документами.

– Привет, Стас! Руку не жму, заняты обе, – Рощин выглядел взволнованным.

– Да, привет Паш! Смотрю уже собрался?

– Последнее забираю сегодня, через пару часов ключ сдам охране. Хорошо, что мы встретились, я тут заходил и к тебе, и к Марку, хотел попрощаться… Но…

– Марк в больнице, – прервал его Знаменский.

– Что-то серьёзное? – Рощин удивлённо поднял брови и поставил ящик на пол.

– Да нет, с ним всё в порядке, обследуют. Сегодня дома будет.

– Ну тогда я ему позвоню вечером.

Знаменскому было жаль расставаться с Рощиным. Два дня назад сделка по купле-продаже доли Павла была оформлена и оплачена. После её заключения Знаменский фактически стал хозяином предприятия с заключёнными договорами на десятки миллионов евро, потратив всего полтора. Разумеется, что эти деньги надо ещё заработать, но это не меняло сути. Единственное, что занимало мысли Стаса, почему Рощин запросил всего полтора миллиона? Знаменский третий день искал подводные камни и не находил их. И сейчас, глядя в глаза Рощина, он решил прямо его об этом спросить.

– Знаешь что, Пашка? Есть у меня к тебе один вопрос… Даже не вопрос, уточнение… Пойдём-ка, присядем вон там! – он кивнул на стоящие в глубине холла кожаные диваны и небольшой столик. Они сели напротив друг друга. Рощин вопросительно глядел на него.

– Вот знаешь, никак не могу понять, почему? Почему ты уходишь из компании, которая может тебя кормить долгие годы? Причём на стадии запуска проекта, над которым ты работал целый год!

– Стас, я же уже объяснял…

– Да, старик, ты объяснял. Только я не могу понять…

– Да что тут непонятного?! – Рощин начинал заводиться. – Я не хочу, даже НЕ МОГУ жить в России. Здесь никогда ничего не будет по-человечески! У власти и бизнеса одни деньги на уме, никому не интересны творческие проекты, лишь бы поднять побольше бабла на откатах, подрядах, посредничестве, навязанных услугах! Помнишь, в прошлом году бюро проектировало для сторонней фирмы коттеджный посёлок?

– Ну конечно. Они потом долго рассчитывались за проект вроде…

– «Долго рассчитывались»… – съязвил Рощин. – Они вовсе не хотели платить! Все документы у нас были подписаны, акты, договоры, сверки расчётов, мы писали им письма сначала, потом претензии, потом семь месяцев судились, выиграли суд и отдали исполнительный лист судебным приставам…

– Ну, – подтвердил Знаменский, не понимая, куда клонит Павел.

– Оказалось, что пока шёл судебный процесс, собственник ответчика перевел все основные средства на новое юридическое лицо, и к моменту нашей победы в суде предприятие-ответчик было попросту нищим, брать с него было нечего.

– Ну так всё равно же отдал, – рассмеялся Стас.

Два месяца назад Знаменскому надоело терпеть, что человек, для которого сделана работа на сумму чуть более трёхсот тысяч рублей, летает на Мальдивы, передвигается по городу на внедорожнике «гелендваген» и ужинает в хороших ресторанах, даже не думая платить. Стас сделал несколько телефонных звонков, и через два дня деньги привезли прямо в офис, причём наличными.

– Отдал, – согласился Рощин. – А знаешь, я тут пару месяцев назад скорость превысил, камера зафиксировала, мне выписали штраф, о котором я даже не знал. Через месяц, минуя суд, вынесли постановление о взыскании пятисот рублей. Направили во все банки по единой системе и у меня со всех счетов, включая валютные, сняли деньги. С каждого счёта по пятьсот. Всего получилось четыре тысячи.

– Ну и что теперь? Страна виновата? Это же частный случай. Вернут, наверное, лишнее.

– Это не частный случай. Это называется «финансовая политика государства»! Когда кто-то должен мне, государству плевать, когда я должен государству, с меня последние штаны снимут!

– Так уж и последние? – опять улыбнулся Стас.

– Да дело ведь не в сумме! Дело в принципе. Ты посмотри на ставки по кредитам и вкладам в одном и том же банке! На проценты по ипотеке. Риски банка оплачивают простые добропорядочные граждане, но самое главное знаешь что?

– Что же?

– В стране не осталось доверия. Люди не доверяют друг другу, государству, бизнесу, вообще никому. Кругом обман и попытка нажиться. Мне некомфортно здесь. Расскажу тебе одну историю. Как ты помнишь, был я этим летом на Занзибаре. Это Танзания, беднейшая страна в восточной Африке, но туризм развивать начали. И ты знаешь, я туда прилетел, пару дней повалялся на пляже и потом стало скучновато, решил взять напрокат машину и проехаться вглубь острова. Так вот, знаешь что из себя представляет аренда авто на Занзибаре?

– Нет, конечно, расскажи.

– Ты на стойке отеля выбираешь машину, в течение пятнадцати минут тебе её пригоняют, ты показываешь права, отдаёшь задаток и уезжаешь. А сдаешь машину ещё проще – просто отдаёшь портье ключи! В нашей стране своего ребёнка из детского сада забрать сложнее, чем у них чужую машину напрокат.

Знаменский сидел, нахмурившись. Чувствовалось, что монолог Рощина ещё не закончен.

– Или вот тендеры. Скажи мне, как можно выбирать поставщика, опираясь лишь на один критерий – цену? Ну ещё понятно, когда речь идёт о покупке гвоздей, описал в техзадании материал, длину и поехали! У кого дешевле, тот и

– Старик, я тебя умоляю, ну когда трудности-то возникали?

– Вот то-то и оно, что все трудности здесь решаются с помощью знакомств, телефона, договоренностей, откатов… Тошно мне от всего этого, понимаешь?

– Там-то как? Мёдом намазано? – спросил раздражённо Знаменский.

– Там? Там цивилизованно. Объявлен конкурс на лучший проект здания Оперы, в Дрездене, к примеру. Архитекторы всего мира направляют работы, и я отправил концепцию. Всего полторы тысячи проектов было, после пятого тура осталось десять. Ты понимаешь? Я в десятку лучших попал! Без звонков, связей и откатов! Прозрачные правила, свой сайт, где подводятся итоги, профессиональное жюри. Николо Конти, Микаэль Раймс, Томазо Сари, тебе эти имена ничего не говорят, а это лучшие архитектурные дизайнеры мира.

Рощин сделал паузу, посмотрел в окно на замёрзшие лужи, припорошенные первым крупистым снегом.

– Даже погоду эту не могу переносить… Слишком долгие зимы и слишком мало солнца.

– В огороде бузина, а в Киеве дядька… – пробормотал Знаменский.

– Дядек нет. Никого уже нет, – голос Павла вдруг стал мрачным. – И ещё. Есть у меня там одно незавершённое дело, – он поднял глаза и посмотрел Стасу прямо в лицо. – Надо закончить. Отец не успел, я должен.

– Ну, отец – дело святое, Пашка! Давай, удачи тебе, и чтобы всё получилось!

– Всё получится.

Они попрощались, и Стас проводил Рощина взглядом сквозь стёкла витражных окон. Он поднялся в лифте на пятый этаж, прошёл в свой кабинет и повесил пальто в шкаф. Затем сел за стол и толкнул шар настольного маятника, шарик разгонялся и тихо щёлкал по соседнему шарику, передавая кинетическую энергию. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. С этим европейцем всё понятно. Не смог адаптироваться в сложных условиях, чистоплюй. Пусть валит, скатертью дорога. Его долю нужно будет просто поделить с Марком. В кармане зазвонил смартфон.

– Алло!

– Станислав Юрьевич, – голос Натальи, финансового директора, был взволнован.

– Да, Наталья, говори.

– Станислав Юрьевич, деньги от итальянцев пока не подошли…

– Ну, подойдут на днях!

– Просто пора заём перекрывать, завтра нужно оплатить материалы, край – послезавтра.

Стас откинулся на спинку кресла и посмотрел на часы. Одиннадцать тридцать две. Разница с Римом – четыре часа. У них раннее утро.

– Наташ, ты свяжись с ними через пару часиков, спроси, когда они платёж сделают, хорошо? Скажи, что по договору оплата уже должна быть у нас. Они там к договорам серьёзно относятся я слышал, – Стас усмехнулся.

– Хорошо, сделаю.

– Меня в курсе держи, пока!

– Поняла!

Знаменский раскрыл папку, лежащую на краю стола, привычными движениями быстро подписал ворох счетов, договоров, писем, затем небрежно её захлопнул и вновь откинулся в кресло. Ещё два часа в запасе перед встречей с Олегом, надо заскочить в магазин и купить коньяку. Стас вдруг почувствовал голод, в животе опять что-то завздыхало и начало ворчать. Пора было что-нибудь съесть. Он надел пальто, взял папку с подписанными документами, на выходе отдал её секретарю и быстрым шагом направился к лестнице.

ГЛАВА 19

Стояла прекрасная погода и солнце освещало старую мостовую. Валетти медленно брел по хорошо знакомым улицам, отмечая, что практически ничего не изменилось со времени его последнего приезда в Больцано. Был тёплый воскресный день, час назад он вышёл из машины неподалеку от Пьяцца Вальтер и теперь бродил здесь, отстранённо улыбаясь и как бы приветствуя знакомые с детства места. Площадь уже осталась позади, он свернул на Виа Музео, прошёл квартал и остановился. Когда-то давным-давно здесь был пустырь, на котором они с друзьями гоняли мяч до темноты. Теперь здесь располагались многочисленные ресторанчики и кофейни, улица поворачивала направо, на Понте Тальвера. Под этим мостом он ловил с отцом форель. Сколько же лет прошло? Он посчитал, выходило что больше сорока. Старый Больцано за это время изрядно подрос, но почему-то теперь казался особенно маленьким, даже кукольным. Высотных зданий здесь так и не появилось, и это обстоятельство радовало Луиджи больше всего. До дома родителей оставалось с полкилометра, вот улица ещё раз повернула направо, и Валетти увидел склон горы, где и расположилась Виа Сан Антонио, с прилепленными к склону домиками. Слева блестела своими водами Талвера, быстрая и холодная горная река, а справа высоко уходил склон горы, раскрашенный в это время года всеми цветами радуги. Валетти без труда нашёл взглядом очертания церкви, небольшое здание бывшей школы, давно приспособленной под здание коммуны, и чуть выше белый фасад родительского дома. Он остановился. Зрелище было великолепным. За годы, пролетевшие после его отъезда отсюда, Луиджи был в десятках городов. Больших и малых, помпезных и нарочито скромных, с богатой и древней историей и ничем не примечательных, находящихся на заднем дворе мировых событий. Ему нравились Вена и Прага, поражал Зальцбург, успокаивал Стокгольм, убаюкивал Копенгаген и раздражал Мадрид. Валетти недолюбливал Лондон и переполненный эмигрантами Париж и обожал Рим! По нескольку раз в год он обязательно бывал во Флоренции и Пизе, но сейчас, стоя на набережной Талвера в крошечном городишке, пропитанном его детскими воспоминаниями, он захотел поселиться именно здесь. Валетти опустил руку в карман пальто и достал алую бархатную коробочку с анаграммой парижского ювелирного дома. Крышка мягко распахнулась и блики яркого полуденного солнца пробежали по граням камешков. Внутри было матовое платиновое кольцо с шестью крупными бриллиантами. Авторская огранка камней безупречно сочеталась с аналогичными гранями на самом кольце. Луиджи улыбнулся и убрал кольцо обратно в карман. Ей должно здесь понравиться. Он покажет ей старую площадь и ратушу, угостит отцовским вином и, конечно же, они поднимутся в горы по канатной дороге, где старый друг отца Серджио уже много лет содержит сыроварню. Дорога уже давно шла вверх, и, погруженный в свои мысли, Валетти улыбался. Горы на противоположной стороне города зеленели яркой травой на южном склоне, а северный скалистый склон был в прозрачной дымке, и цвет камня менялся в зависимости от угла попадания солнечного света от серого внизу, в долине, до бледно-розового на вершине. Валетти помнил этот вид с детства, именно эта картина разворачивалась перед его глазами каждое утро в окне его маленькой комнаты. Он поднял глаза. Сан Антонио, 18. Луиджи увидел знакомую спину человека, убирающего сухую листву с газона. Постарел. Плечи ссутулились, чуть трясутся руки.

– Зравствуй, папа!

Старый Сантино медленно обернулся и удивлённо развёл руки:

– Луиджи!

Они обнялись, и Валетти почувствовал, как отец прижал его к своей груди.

– Разве сегодня уже понедельник? Мы с мамой ждали вас завтра. Как же я рад, сынок! – голос старика дрожал.

– Сегодня я приехал один, отец. Завтра я встречаю

– Джулия? – подмигнул Сантино. – Красивая, а?

– Очень красивая, папа, – улыбнулся Валетти, – почти как мама!

Они рассмеялись. Когда-то голубые глаза старого Сантино давно потускнели, но Валетти любовался его внутренней силой, желанием жить и знаменитым чувством юмора, о котором в Больцано ходили легенды. Когда-то давно, когда Валетти был ещё ребёнком, Сантино по секрету поделился со своим другом Винченцо, что в выходные на озере Гарда будет проводиться регата на вёсельных лодках, где призом будет лицензия гондольера. В то время получить эту лицензию и работу в Венеции было практически нереально. Винченсо собирался всю неделю, в субботу сел в машину, зачем-то даже взял свои вёсла и уехал в Бренцоне-Суль-Гарда состязаться в вёсельной регате. Стоит ли говорить, что когда он приехал к причалам городка, его встретили хохочущие друзья из Больцано и скучающие местные рыбаки, неторопливо удящие мелкую рыбешку у пустых сходней. Вместо регаты Винченцо попал на грандиозную попойку и долгие подшучивания над собой от всех жителей их коммуны.

Между тем, они вошли в дом и Сантино громко позвал:

– Мать, выходи встречать своего мальчика!

Валетти сам прошёл в кухню и опять попал с объятия.

– Лу, ну что же ты не предупредил? Садись, сейчас я тебя накормлю!

– Мама…

– Ничего не хочу слушать! Санти, сходи за свежим хлебом!

– Мама, подожди! – Валетти встал. – Я не голоден. Давай просто выпьем кофе, а потом уже поужинаем? Я сегодня не уеду.

Сантино заглянул в кухню:

– Кофе тоже буду.

– Тебе врач что сказал? – Катерина подняла брови. – Вот и иди за хлебом, водички попьёшь, она полезней!

За отцом закрылась дверь, и Валетти принялся разглядывать знакомую обстановку. Мама варила ароматный кофе, и его запах медленно заполнял пространство. Луиджи бросил взгляд на стол и увидел свою давнюю знакомую.

Старые безделушки. В жизни каждого из нас встречаются некие вещички, иногда безделицы, а иногда и вполне себе практичные, к которым что-то внутри тебя привязано… Какая-нибудь вазочка из толстенного стекла в доме родителей. И ты вспоминаешь время, когда тебе всего девять или десять лет, ты приходишь домой из школы, отпираешь дверь дома ключом, который висит на резинке на шее и, не снимая школьной формы, идёшь пить чай. Ты наливаешь его в кружку с остывшей утренней заваркой, достаёшь из подвесной полки эту самую вазочку с вишнёвым джемом и начинаешь трапезу. Ты помнишь сейчас и вкус домашнего джема, и края засахаренной вазочки, и те капли, которые упали на стол по дороге к твоему рту. Их было так вкусно вытирать пальцами и слизывать уже с рук… Мама ругала тебя тогда за липкий стол.

И вот теперь эта вазочка стоит напротив, в ней джем, и опять вишнёвый, всё абсолютно так же, только напротив сидит пятидесятитрёхлетний человек, который почему-то уже не ест много сладкого и не слизывает джем с пальцев, он стал серьёзным, взрослым и теперь сам покупает джем в огромных магазинах. А вазочка осталась прежней. Она также живёт в темноте буфета, и иногда кажется, она иронично улыбается ему при встрече…

Валетти озорно подмигнул вазочке и перевёл взгляд на стену, туда, где висели фотографии в старых рамках. Здесь были и совсем выцветшие детские фото Луиджи в растрескавшихся деревянных рамках, и более поздние, юношеские снимки. Центральную часть стены занимало его фото с обложки журнала «Эсквайр» за прошлый год. Он отлично помнил ту фотосессию, где он целый час проторчал под жарким студийным светом. Получилось недурно. Теперь со стены на него смотрел смуглый человек со стальным взглядом и такой же стальной проседью в густых волосах. Лёгкая небритость, белоснежная сорочка от Кардена и замысловатое плетение чокера на шее завершали образ. Отец рассказывал, что старая Катерина целый месяц не выпускала журнал из рук, хвасталась соседям и прихожанам в церкви.

Мама поставила перед ним чашку крепкого кофе и подвинула джем с печеньем. Сама села напротив, положила подбородок на ладонь и стала смотреть, как он принялся за еду. Валетти отметил про себя, что она сильно похудела и сгорбилась, он напряг память и вспомнил, что не приезжал три месяца.

– Мам, ну как ты? Как здоровье? Ничего не болит? – он положил свою руку на её запястье.

– Лу, мне восемьдесят лет. Если в восемьдесят у тебя ничего не болит, значит, ты умерла, – Катерина мягко улыбнулась. – Бывает, прижмёт что-то, сердце поддавливает, так я сюда приду, посмотрю на твои фотографии, да и полегче становится, – она кивнула на стену. – Папа сказал, что ты не один приедешь.

– Да, мам, завтра я встречу Джулию в Вероне, и мы приедем знакомиться.

– Джулия…. Красивое имя, она итальянка?

– Бельгийка.

Катерина кивнула головой, как бы одобряя этот факт. Хлопнула дверь в прихожей, и Сантино появился на пороге. Под мышкой у него была зажата целая голова старого твёрдого сыра и длиннющий свежий багет, в руках он держал две бутылки вина. Валетти без труда узнал эти старые бутылки из тёмного стекла. В их подвале, куда он часто забегал в детстве, такими бутылками было заставлено множество полок. Пыльные ряды старых вин были особой гордостью отца. Открывалось старое вино по праздникам, на опустевшие места переставлялись вина помоложе, которые с течением времени тоже становились ветеранами этого винодельного фронта.

– Дева Мария! – всплеснула руками Катерина. – Падре просил подойти к началу мессы! Сынок, я скоро буду, ты не позволяй этому старому разбойнику много пить! – Она с улыбкой щипнула Сантино за левую щёку, чмокнула в правую. Отец блаженно улыбался. Затем она то же самое проделала с Луиджи.

Не прошло и двух минут, как Катерина, торопливо семеня сухими ногами, показалась на улице. Валетти смотрел ей вслед и ему казалось, что и не было этих прошедших десятилетий. Всё замерло, пропало, рассеялось, как туманная утренняя дымка на вершине горы. Не было бизнеса, деловых встреч, дорогих машин и апартаментов, блеска европейских столиц и одиночества. Он снова был маленьким мальчиком, сидящим у маленького окна в маленьком доме маленького городка. И мама, как и тогда, шла вниз по улице в церковь.

– «Пино гриджио» тысяча девятьсот девяносто четвёртого, – с удовольствием проговорил Сантино, разливая вино, – осталось четыре бутылки. И знаешь, – он поднял вверх палец, – в девяносто четвёртом было прекрасное лето, и будь я проклят, если это вино не самое лучшее в моём погребе! Держи, сынок! За тебя и твою Джулию!

Они чокнулись и Валетти привычным движением покрутил бокал в руке, вдохнул его аромат и наконец сделал небольшой глоток. Вино и в самом деле было

– Отличное, пап! – При мысли о Джулии внутри приятно потеплело.

– Сынок, ну расскажи о ней! – Сантино откинулся на спинку стула. – Чем же моего закоренелого холостяка взяла эта женщина?

Валетти рассмеялся.

– Ну ты же знаешь мою историю. Я хочу, чтобы как у вас с мамой. Чтобы любовь, чтобы и в горе и в радости, чтобы…

– Ну можешь не продолжать, песня знакомая, – улыбнулся отец. – Чем она занимается?

– Работает у меня. Она дизайнер, причём очень хороший. Родилась в Бельгии, очень образована, знает несколько языков. – Он сделал паузу. – Ещё она очень красивая, ей тридцать восемь и у неё… нет родителей.

Отец пристально посмотрел на него, сделал глоток вина и поставил бокал на стол.

– Дай-ка я угадаю, сынок… – он прищурил глаза, – ты знаешь о ней многое, но не всё, и тебя как человека, привыкшего всё держать под контролем, это… мягко говоря беспокоит? – Сантино усмехнулся.

– Ты знаешь, пап… – начал было Луиджи, но осёкся. – Я как раз долго думал, как назвать то, что я чувствую, но ты попал прямо в точку. Именно беспокоит. Со мной такое впервые, я хочу всё время проводить с ней, хочу разговаривать, делать ей подарки, совершать глупости наконец! Скажу больше, я очень хочу от неё детей!

– Даже вот так? – поднял брови Сантино. – Не долго же ты собирался, сынок! Тебе всего пятьдесят лет! – он снова весело рассмеялся.

– Пятьдесят три.

– Ты меня извини, Лу, но я не понимаю твоих сомнений.

– Да их и нет! Я не сомневаюсь в своём выборе, просто меня беспокоит, что я совсем ничего не знаю о ней! Мне кажется, с одной стороны, я знаю о ней всё, но если вдуматься, – ничего. Каждый раз, когда разговор хотя бы вскользь касается её прошлого, она тут же переключает его на другую тему. И знаешь, я все время боюсь её обидеть своими вопросами.

Сантино молчал и, казалось, думал о чём-то своём. Затем он встал, подошёл к окну и так же молча стал вглядываться куда-то вдаль. Затем он тихо произнёс:

– А может, и не нужно тебе ничего знать?

– Что?

– Я говорю, может, и не нужно знать? Все ли мы знаем о себе самих?

– Ты говоришь загадками. Я не понимаю тебя, – Луиджи повернулся к отцу.

– Ну например, ты знаешь, кем был мой отец? – Сантино повернулся и посмотрел сыну прямо в глаза.

– Он был моряком и утонул вместе со своим кораблём, попавшим в шторм. Ты же сам мне рассказывал. Тебе и пяти лет не было и ты его сам не помнишь.

Сантино опять сел напротив, налил себе вина и двумя глотками отпил половину бокала.

– Я родился в тысяча девятьсот тридцать седьмом году в Мюнхене. Моего отца звали Курт фон Труккенброд, наша фамилия происходила из старого прусского рода. Мать, твоя бабушка, была итальянкой. Мария Валетти. Когда в тридцать девятом заполыхала Европа, отец уже был группенфюрером СС, после падения Польши и оккупации Франции наша семья по службе отца переехала в Краков. Отец постоянно был занят, и мама не знала, чем он занимается. Так шли годы. Началась война на Восточном фронте. Ты и сам знаешь, что было дальше. Концентрационные лагеря, еврейские гетто, карательные операции СС…

Сантино допил вино и продолжил:

– В самом конце сорок четвёртого года мы с мамой были вынуждены уехать из Кракова, русские наступали. Мы вернулись в Мюнхен, а в марте бежали из Мюнхена в Милан, к родственникам матери. Отец оставался в окружённом Берлине, но в мае для нацистов всё было кончено. Он был арестован американцами, за военные преступления приговорен трибуналом к расстрелу и расстрелян недалеко от Берлина. Всё это я узнал около пятнадцати лет назад, когда архивы были рассекречены. После сорок пятого года в Европе началась охота на пособников нацистов, и мама решила спрятаться в Больцано, крохотном городке в предгорье Альп.

– Но вы-то при чём? Какое отношение она имела к СС? – Луиджи удивлённо поднял брови.

– Хм… Ты не жил в Европе сорок пятого… Мама не знала, как новые власти отнесутся к нам. Поэтому в восемь лет Альфред фон Труккенброд стал Сантино Валетти.

– Тебя звали Альфред?!

– До семи с половиной лет. Мы поселились здесь, в Больцано. Я окончил школу и выучился на автослесаря, мама работала швеёй на небольшой фабрике. Она умерла, когда мне было двадцать шесть. Туберкулез.

– Почему же ты раньше мне ничего не рассказывал? – спросил шокированный Луиджи.

– Потому что мне было стыдно.

– Стыдно?

– Разумеется. Такими отцами не гордятся. Я много раз видел старые хроники… Все эти ужасы, газовые камеры, массовые зверства… Такое не могли делать люди. И я не хочу иметь с ним ничего общего. И я бы не хотел, чтобы ты имел.

– Так зачем же тогда рассказал? – усмехнулся Лу.

– Чтобы ты понял. Есть вещи, которые лучше не знать. Есть тайны, в которые лучше не быть посвящённым. Если любишь, просто женись и ни о чём не думай. Живи моментом, сынок!

На старый Больцано спускались вечерние сумерки. Электрический свет проливался на мостовую и разбрасывал блики по реке. В голове приятно шумело, и Валетти ощущал какую-то лёгкость. Он был счастлив.

ГЛАВА 20

Шатов сидел в приёмной главного врача клиники уже двадцать минут. Смартфон, как назло, остался в палате, и ему ничего не оставалось делать, как скучать. Час назад позвонил Знаменский и сказал, что его будут ждать к четырём, но часы на стене уже показывали четверть пятого, а в кабинете с табличкой «Валов Олег Борисович, к.м.н.» всё также заседали врачи.

– Простите, а долго ещё ждать? – раздражённо спросил Марк секретаршу.

– Вы простите, пожалуйста, у Олега Борисовича срочный консилиум, он просил подождать. Думаю, ещё минут десять.

Шатов вздохнул. Что ждать? Чувствует он себя нормально, ну бывает, переутомление, смена климата наверное, аклиматизация… Он терпеть не мог больницы. И Стас какой-то странный, вчера хотел сказать что-то важное после игры, а сегодня по телефону ни слова о делах, а голос какой-то загруженный. Что там могло у него стрястись? Марк откинул голову к стене и закрыл глаза. Как же всё-таки хорошо было в отпуске! Не успел он подумать о ласковом итальянском солнце и свежем ветре Адриатики, как дверь кабинета открылась и один за другим вышли четыре человека, трое мужчин и женщина. Шатов вопросительно взглянул на секретаршу.

– Проходите, пожалуйста!

Марк вошёл в кабинет. За столом сидел мужчина средних лет в светло-зелёном хирургическом костюме, достаточно плотный, но не толстый. Взгляд показался Шатову живым, но каким-то уставшим.

– Присаживайтесь. Вы Марк?

– Да, я от Станислава…

– Да, да, я понял, от Стаса, – он сложил перед собой руки и пристально посмотрел на Марка. Повисла недолгая, но зловещая пауза.

– Я бы хотел узнать, что это вчера со мной было, – нервно улыбнулся Марк.

Валов снял очки, размял переносицу и начал издалека:

– Видите ли, Марк… Мы с коллегами посмотрели ваши снимки и анализы....

Ого! Так они тут обсуждали его снимки! Дела, похоже, не очень. Сейчас будет долго мяться, предлагая либо какие-нибудь пилюли подороже с курсом лечения, либо ещё хуже – платная операция. Марк решил не мучать этого Айболита.

– Олег Борисович! Я хочу, чтобы мы друг друга поняли. Исходя из того, что мои снимки тут обсуждали целых пять докторов, я понимаю, что есть проблема.

Валов кивнул.

– Исходя из этого, давайте опустим всю медицинскую терминологию и перейдём к делу. Я прекрасно понимаю, что бесплатным в нашей стране бывает только сыр в мышеловке, – Марк нервно улыбнулся. – Поэтому перейдём к цифрам. Сколько?

Валов пристально смотрел Марку прямо в глаза.

– Так во сколько, доктор, мне обойдётся лечение? Уложимся в пять тысяч?

– Мы с коллегами думаем от восьми до десяти, – тихо произнёс Валов.

Марк расхохотался про себя. Не страна, а комедия. Торжество бесплатной медицины и последователей Гиппократа! Дружок-то у Знаменского любит денежки похлеще самого Стаса. Марк решил поддержать этот фарс до самого конца:

– От восьми до десяти? А от чего зависит? Платная палата? Сиделка?

Глаза-то опускает, как девица на выданье. Уже, наверное, считает, куда деньги пристроит. Нечасто, наверное, такие суммы тут осваивают.

– Марк, вы меня не поняли. Мы с коллегами думаем, что от восьми до десяти недель.

– То есть два – два с половиной месяца?! – Марк опустил голову. – Хорошо, – наконец проговорил он, – мне надо будет в стационаре до выписки находиться?

– Марк, выслушайте меня, пожалуйста, до конца. И прошу вас понять, что этот разговор между нами возможен только потому, что вы пришли от Стаса. Я ему многим обязан. Я не буду утомлять вас медицинскими терминами, как вы и просили. Смотрите, – он взял со стола снимок, прикрепил его к световому экрану и щёлкнул выключателем, – видите вот здесь небольшой шарик?

Марк приблизился к экрану и рассмотрел на снимке томографа свой череп в нескольких проекциях. Затем он рассмотрел и область, на которую указывал Валов.

– Вижу.

– Это опухоль в вашем мозге. Она расположена в затылочной части и судя по всему, очень быстро растёт. Сейчас она размером с грецкий орех и уже является неоперабельной, потому как сдавливает ствол головного мозга.

Он сделал паузу. Шатов смотрел в одну точку на экране и молчал.

– По нашим оценкам, вам осталось от восьми до десяти недель. Наши выводы основаны на аналогичных случаях из нашей практики. Дело в том, что место поражения очень неудачно, – он сделал небольшую паузу, – если вообще в этом случае можно говорить об удачном расположении. Мне очень жаль, Марк.

Шатов сел обратно на стул. Происходящее не укладывалось в голове, мыслей не было. Он молчал с минуту, затем спросил:

– Это точный диагноз?

– Марк, наше отделение занимается диагностикой не один десяток лет. Ошибка исключена. Скажите, как часто у вас головные боли?

Шатов напряг память.

– Не знаю… Ну… Раз в два-три дня…

– Они будут нарастать. Добавится головокружение, возможно тошнота и судороги.

Марк закрыл лицо руками.

– Вот, возьмите, – Валов достал из ящика стола белую пластиковую баночку, – это хороший препарат, он эффективно снимает боль. В России не сертифицирован, из личных запасов.

– Спасибо… – еле слышно прошептал Шатов.

– Простите, Марк, я больше ничем не могу вам помочь. При появлении болей принимайте одну, – он кивнул на баночку. И ещё… С вашим диагнозом нельзя водить машину, приступ может начаться в любой момент и закончиться…

– Я понял, – перебил Валова Марк, – спасибо.

Марк поднялся. Ноги были ватными и слушались совсем плохо.

– До свидания, и… спасибо ещё раз.

– Всего доброго! Мужайтесь.

Шатов не помнил, как спустился в палату и забрал свои вещи, как вышел на улицу. Холодный ветер обжигал лицо, но он не чувствовал холода. Он поднял воротник пальто и сунул руки в карманы, зажав пакет с вещами под мышкой. Ноги работали в автоматическом режиме, он брёл, оставляя тёмные следы на едва припорошённом снегом асфальте. Вокруг так же жил город, ещё вчераегогород, всё также ехали вокруг автомобили, унося в своих металлических чревах людей по каким-то срочным делам. Через огромные окна супермаркета он видел покупателей, деловито выбирающих продукты, вот мимо проскользнула смеющаяся парочка молодых людей, а на противоположной стороне дороги монтажники меняли лампу в уличном фонаре. Погода, ещё утром казавшаяся мерзкой и монохромной, неожиданно для Марка приобрела краски. Тоска по чему-то уходящему от него поглотила все мысли, и он не заметил, как по лицу покатились слёзы. Вся окружавшая его действительность начала отдаляться, он подумал, что всё, что сейчас его окружает, все дома, люди, машины, облетевшие деревья, провода троллейбусных линий, даже вот этот рыжий пёс, выскочивший откуда-то из подворотни, всё это будет существовать. Что-то ещё очень долго, что-то не совсем, а вот его, Марка Шатова, уже не будет. Между тем, ему стало легче. Всё-таки не зря старые люди советуют плакать, когда тяжело, подумал он с усмешкой. Марк вытер мокрые щёки и вдруг вспомнил, что обещал позвонить Вике, как будет свободен.

– Алло, Марк, привет, ну что ты, готов? – голос жены окончательно привёл его в чувство.

– Привет, Вика, да, всё, я вышел уже из больницы, доберусь сам, прогуляться хочется.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Голос какой-то грустный.

– Да, всё хорошо, милая… – улыбнулся Шатов, – всё хорошо, я скоро буду!

– Хорошо, целуем тебя!

– И я вас, пока.

Вике он решил ничего не говорить. А как не сказать? Во всяком случае пока. Главный вопрос, который стоял сейчас – что дальше? И чем больше он думал над его решением, тем больше все запутывалось. Дальше… Ещё неделю назад это слово означало перспективы, возможности, горизонты. Оно измерялось месяцами, годами и даже десятилетиями. Вспомнилась прочитанная когда-то история молодого Достоевского, эта знаменитая казнь на Семёновском плацу Петропавловской крепости, когда заговорщиков из литературного кружка Петрашевского, в числе которых был и Фёдор Михайлович, вывели на январский мороз и привязали к столбам, завязав глаза. Вот уже священник осенил приговоренных крестом, расстрельная команда выстроилась напротив и ждала команды. Достоевский писал, что время в тот момент замерло. Что такие простые и чистые мысли полились

Лишь один вопрос пульсировал в его голове: что дальше? Шатов быстро отбросил малодушные попытки оборвать всё самому при помощи какого-нибудь экстравагантного поступка в виде утопления или прыжка с крыши многоэтажки. Глупо и по-киношному. Будущее семьи, её финансовое благополучие с его уходом пострадать не должно. Необходимо завтра же составить завещание и заняться вопросом наследования, чтобы Вика не бегала потом по судам и юристам. Знаменский, конечно, поможет. Он скорее всего уже в курсе, этот доктор наверняка всё рассказал ему раньше самого Марка. Прежде всего нужно оформить свою долю в компании на Вику, потом заняться вложенными в строящуюся недвижимость активами. Чёрт, как же всё… Даже и не скажешь, что не вовремя, может ли такое случаться вовремя? Марк остановился. А может быть, это просто врачебная ошибка? Ну правда, ведь чувствует он себя абсолютно нормально! Он покрутил головой в стороны, сделал несколько вдохов-выдохов… Может быть, просто обследоваться в другой клинике? Какая гримаса судьбы, бегать по льду и наслаждаться силой молодого ещё тела и через сутки узнать, что где-то там, наверху, в твоих песочных часах почти не осталось песка. Ещё вчера утром он раздражённо сетовал на плохую погоду, раздражался, что промочил ноги, наступив на тонкий лёд и провалившись в лужу. Каким же это теперь казалось мелким и глупым!

Доктор сказал, что всё будет усиливаться… Интересно, до какой степени? Шатов никогда не боялся боли, но теперь противный холодок пробежал по позвоночнику. Мозг отчётливо рисовал самые ужасные картины, голову распирает изнутри, вытерпеть это становится невозможным, он бессильно кричит, корчась на кровати… Марк отогнал мрачное. Он тяжело опустился на стоящую в глубине облетевшего сквера скамейку, не замечая тонкого слоя крупянистого снега. Дети. Всё оставшееся время он проведёт с ними. К горлу опять подкатил противный комок, и сами собой из глаз вновь потекли слёзы. На этот раз у Марка не хватило сил их остановить, и он плакал, как в детстве, трясясь плечами и закрыв лицо ладонями. Несколько минут он то всхлипывал и начинал успокаиваться, то вновь его поглощали отчаянные рыдания. Вволю выплакавшись, он твёрдо решил, что эти слёзы будут последними в его жизни. Малодушие, отчаяние и обречённость – не те качества, носителем которых его должны запомнить близкие. В конце концов, судьба, эта извечная вертлявая насмешница, не так уж и мало дала ему в жизни. Все свои прожитые годы он был счастлив. Он был счастлив и преступно беспечен. Конечно, жаль, что эти выводы ему пришлось сделать в таких обстоятельствах, в условиях, когда полноценная работа над ошибками недоступна, но у него в конце концов ещё есть время. Немного, но есть. И тратить его впустую Марк больше не станет. Он достал из кармана смартфон.

– Да, милый!

– Слушай, Вик, – Шатов постарался сделать голос максимально весёлым, – а пойдемте сегодня в кино?

– Думаю, дети будут рады! А ты хорошо себя чувствуешь?

– Я отлично! Только замёрз, – он усмехнулся в трубку, – заберёшь меня в сквере?

– Конечно! Ты в Михайловском?

– Да, у входа буду ждать.

– Через пятнадцать минут буду!

Марк нажал на красную пиктограмму отбоя и тут же увидел входящее сообщение.

Эльмира:

Привет! Куда пропал?) Я соскучилась

Шатов открыл сообщение и увидел присланное фото, сопровождавшее его. Эльмира в ярко-красном макияже и тонком кружевном пеньюаре смотрела на него хищным взглядом, полным страсти и похоти. Под пеньюаром не было ничего.

Марк несколько секунд рассматривал фото. Затем нажал в нижнем углу три точки, всплыло меню. Он выбрал «удалить сообщение». Фото исчезло. Затем Шатов повторил процедуру, на сей раз выбрав «заблокировать пользователя». Он опустил смартфон в карман, поднял воротник пальто и зашагал к центральному входу.

ГЛАВА 21

Щёлк-щёлк. Щёлк-щёлк. Щёлк-щёлк. Маятник на столе равномерно и бесстрастно отбивал ритм. Знаменский тупо смотрел на никелированные шарики и время от времени попыхивал сигарой. Сизый дым окутывал пространство кабинета, проплывал мимо огромной репродукции картины Марека Ружика в дорогой золочёной раме. Красавец-парусник в свете багрового заката гордо рассекал кипящие волны, и сигарный дым зловеще подыгрывал морскому ненастью.

Итак, Марку осталось от силы полтора месяца… Эта мысль не укладывалась в голове и вместе с этим не отпускала Знаменского весь день. После встречи с Валовым его первой мыслью было тотчас спуститься в палату к Марку, как-то поддержать его и… А что «и»? И рассказать ему, что доля Рощина теперь принадлежит ему? И тут же сказать, что хотел после приезда Марка всё переоформить? Чёрт, какое идиотское положение! Что бы он сейчас ни сделал, всё не в кассу. Как д`Артаньян перед дуэлью с раненым Атосом, как бы не кончилось дело, д`Артаньян в дерьме. Либо скажут, что убил раненого, либо засмеют, что был убит раненым. Знаменский выпустил в потолок очередную порцию дыма. Месяц, от силы два. А потом? Разумеется, Марк передаст свою долю Вике, скорее всего, даже позаботится об этом заранее. Работать она, конечно, здесь не будет, и вырисовываются два наиболее вероятных варианта, либо она будет рассчитывать на часть прибыли, либо просто продаст свою долю. Второй вариант был, конечно, более разумным, и выкупать эту долю придётся ему, Знаменскому. И главный вопрос, естественно, состоял в том, сколько стоить ему будет полный контроль над фирмой. Фирмой, к основанию и становлению которой Вика не имеет никакого отношения. Доли Рощина, купленные Стасом, теперь уже приобретали несколько иное значение, они делали его обладателем контрольного пакета, у Шатова же оставалось сорок пять процентов в строительном бизнесе и сорок в офшорной компании. И когда эти активы перейдут к Вике, он, Знаменский, как собственник контрольного пакета, сможет и управлять фирмой единолично, и побыстрее уговорить Вику продать её долю. Денег она получит немало, поэтому совесть Знаменского не издала ни звука. Стас затушил сигару и допил остывший в чашке кофе. За огромным панорамным окном дышал город, крупные хлопья мокрого снега густо валили сверху, покрывая крыши домов и машин тяжелым ватным одеялом. Знаменский любил зиму. Ледяной воздух и хрусткий снег под ногами, белоснежная чистота и какая-то

– Можно, Станислав Юрьевич?

– Да, конечно, Наташ, – улыбнулся Знаменский, вспомнив присказку командира роты: «Можно Машку за ляжку и козу на возу, военнослужащий говорит РАЗРЕШИТЕ». – Что там? Связалась с итальянцами?

– Да, Станислав Юрьевич, они… – на Наталье не было лица.

– Что «они»? – Стас старался сохранять спокойствие.

– Они говорят, что оплатили два дня назад.

– Ну так если они оплатили, а денег на счету нет, значит они…

– Станислав Юрьевич, я ничего не понимаю, я запросила платёжку, мне её отправили, вот, – Наталья протянула ему платёжное поручение.

Стас пробежался глазами по строчкам. Выходило, что платёж в сумме пятьдесят два миллиона сто двенадцать тысяч евро сделан со счёта компании VALL на счёт компании Leaders Building Ltd.

– Ну, все верно. А где же деньги тогда?

– Я сама ничего не понимаю.

– Свяжись с банком на Виргинских островах и всё выясни! И Агеева сюда зови, пусть несёт договор и уведомления об открытии счетов. Иди!

Противный холодок пробежал по позвоночнику, Стас встал. Ноги сами заходили по офису. Как такое может быть? Два дня. За это время деньги давно должны были прийти. Что за день сегодня такой? Что вообще происходит?! Вошёл Агеев.

– Вызывали, Станислав Юрьевич?

– Смотри, – Стас кивнул на лежащее на столе поручение, – итальянцы отправили деньги два дня назад, мы на своем счёте ни черта не видим. Как такое может быть? Им деньги тоже не возвращались.

Агеев сел за стол, открыл папку с документами и принялся перелистывать страницы договора. Вернулась Наталья. Лицо её было бледным.

– Станислав Юрьевич, банк уверяет, что никакого прихода на наш счёт не было, – произнесла она, сделав ударение на слове «наш».

– Твою мать! Да ты можешь договаривать?! – взорвался Знаменский. – Что значит «на наш»?! Они ещё что-то сказали?!

Ответом ему были сначала всхлипывания, почти сразу перешедшие в раскатистые рыдания. Знаменский потушил приступ ярости, раскурив свежую сигару. Он пару минут молча дымил, ожидая, когда Наталья успокоится, внутри него бесы танцевали свой танец с саблями, мысли никак не собирались во что-то удобоваримое.

– Вот, нашёл! – голос Агеева прервал его внутренний апокалипсис. Знаменский даже перестал слышать противные всхлипывания финансового директора. – Это просто ошибка. Они неверно написали название фирмы, вместо Leader Building Ltd., написано Leaders Building Ltd. Просто опечатка. Лишняя буква S.

Знаменский глубоко затянулся.

– Если бы это была просто опечатка, то платёж был бы отклонен.

– Это не опечатка, – подала голос наконец успокоившаяся Наталья, – в банке сказали, что указанная в платежном поручении сумма перечислена на счёт компании Leaders Building Ltd. Это, по сути, фирма-двойник. Различия в одной букве. Информацию о бенефециарах они, естественно, не разглашают. Всё остальное – разное. Номера счетов, все реквизиты, собственники. Совпадает только банк и название, – она осеклась, – точнее, почти совпадает…

Пепел с сигары Знаменского упал ему на ботинок.

– Как такое могло произойти?

– В договоре указаны верные реквизиты, по оплате мы подписали соглашение, что укажем номер счета в отдельном уведомлении, как только банк нам его пришлёт, – Агеев посмотрел на Стаса. – Станислав Юрьевич, вы же сказали, что уведомление сами перешлёте.

Стас рывком открыл ноутбук. Он, конечно, помнил, что уведомление об открытии счета пришло три дня назад, как раз в тот день, когда он выбрался наконец из похмельного морока и покинул «Корону». И так же отчётливо он помнил, что тут же переслал документ в финансовый департамент VALL, сопроводив его официальным письмом на фирменном бланке за собственноручной подписью. Он быстро открыл свою почту, щёлкнул вкладку ОТПРАВЛЕННЫЕ и сразу обнаружил это письмо.

– Вот моё письмо в VALL, – он кивнул на экран, затем нажал ПЕЧАТЬ. Затем открыл вкладку ВХОДЯЩИЕ и нашел письмо из банка, открыл вложение и вновь кликнул ПЕЧАТЬ. Принтер медленно выдал два листа. – И письмо из банка.

Знаменский держал в руках два абсолютно одинаковых документа. Совпадало всё до точки. Чертовщина какая-то. Он протянул документы Наталье.

– Алексей, ты свободен, занимайся работой. Наташ, ты извини, сорвался… Свяжись с банком, отправь им это уведомление, пусть объяснят, как такое могло получиться. Вы свободны.

Наконец он остался один. Мозг лихорадочно работал. Запросы в банк – пустая трата времени, это было понятно. Времени терять было нельзя, потому что деньги, очевидно, ушли куда-то не туда и если существовала хоть малейшая возможность их вернуть, действовать надо было немедленно. У Стаса, по сути, оставался лишь один выход, нужно было побеспокоить Прохора.

Серёга Прохоров был его другом детства. В Мурманске, где они оба выросли, они ходили в один класс одной средней школы, вместе гоняли на катке шайбу и вместе ушли служить в армию, только Стас в Заполярье, где снег и белые медведи, а Серёга в воздушно-десантные войска под Кандагар. Он вернулся из армии старшиной с дембельским альбомом, а Прохоров рядовым с двумя ранениями и орденом Красной Звезды. Стас после армии уехал в Москву, где за несколько лет успел побывать и челноком, и таксистом, и даже немного рэкетиром. Они встретились в девяносто пятом. Капитан ФСБ и начинающий бизнесмен. Именно Прохор помог Стасу сделать первые шаги по тернистому пути беспощадной российской коммерции, благодаря их дружбе лихолетье девяностых пролетело мимо создаваемых Стасом фирм. Он всегда знал, куда подует ветер перемен, даже более того, что этот самый ветер принесёт с собой в жизнь сограждан. Со временем Прохор вырос до неимоверных высот в своей засекреченной структуре, а Стас сколотил неплохие деньги, которыми всегда делился. Теперь Знаменский редко обращался к Прохору, генерала федеральной службы было стыдно беспокоить по пустякам, но, приезжая в Москву, он никогда не забывал навестить своего старого друга. Сейчас обстоятельства складывались так, что без Прохора не обойтись. Стас мельком взглянул на часы. В Москве около четырёх. Он набрал номер.

– Алло.

– Привет, я по делу.

– Вы ошиблись номером.

Стас знал, что через минуту Прохор наберёт его с совершенно незнакомого номера. Так и вышло.

– Привет, Сергей!

– Привет, говори, – Прохоров никогда не задавал лишних вопросов, и эта черта всегда нравилась Знаменскому. Он изложил суть своих проблем, Прохор слушал, не перебивая, лишь изредка задавал уточняющие вопросы, наконец Стас закончил рассказ о своих злоключениях. Прохор молчал и Знаменский слышал в трубке, как он размеренно постукивает то ли карандашом, то ли ручкой по крышке стола.

– Мне нужны реквизиты фирмы, копии уведомлений об открытии счёта, адрес и пароль твоей почты. Как будет информация, наберу.

– Спасибо! Сейчас всё отправлю.

– Жду.

Знаменский скопировал все документы, написал адрес почты, прикрепил пароль и нажал ОТПРАВИТЬ.

Осталось только ждать. В произошедшее не хотелось верить. Знаменский несколькими нервными движениями расслабил галстук, затем и вовсе развязал его и бросил на стол, расстегнул ворот рубашки и откинулся в кресло. Затем взял со стола смартфон и набрал Марка.

– Алло!

– Привет, Марк! Извини что отвлекаю тебя, но у нас большие проблемы.

– Проблемы? – Шатов усмехнулся в трубку. – Проблемы у меня, старик.

– Прости… Прости, Марк, – пробормотал Стас, – я совсем забыл…

– Да ладно, что стряслось?

– Итальянцы отправили нам первый платёж… Но… Короче, он не пришёл.

– То есть как не пришёл?

– Сейчас разбираемся, но, думаю, тебе нужно приехать.

Возникла пауза, показавшаяся Знаменскому длиною в мезозойскую эру.

– Алло, Марк? Алло?

– Да, я здесь. Буду через пару часов. До встречи.

За окном было совсем темно, когда Шатов, как-то резко похудевший и постаревший, опустился на стул напротив. Стас смотрел на своего друга и не узнавал его. Глубокие морщины на лбу, воспалённые глаза и какой-то отстранённый и потухший взгляд изменили Марка за считанные часы. Казалось, что за эти сутки человек прожил два десятка лет.

– Марк, ты хорошо себя чувствуешь?

Шатов не ответил. Он достал из кармана какую-то пластиковую баночку, вытряхнул на ладонь маленькую белую таблетку и тут же её проглотил.

– Отлично. Знаешь, давай договоримся сразу, ты не будешь меня жалеть и не будешь спрашивать о здоровье. Я ещё пару дней себя пожалею и буду в норме. Сейчас мне ещё тяжело всё это принять, но, думаю, и с этим справлюсь.

Марк как-то страдальчески улыбнулся.

– Давай к делу, что стряслось? Почему не пришёл платёж?

– Вот этого я и сам не могу понять…

Знаменский собирался уже рассказать Марку всё по порядку, и про платёжку, присланную банком, и про чертовщину с уведомлением, и про долю Рощина, выкупленную им два дня назад, но тут зазвонил телефон и Стас, бросив взгляд на экран, сразу понял, что звонит Прохор.

– Сейчас включу громкую связь, сам всё услышишь.

Он нажал на кнопку громкой связи:

– Да, алло!

– Это я, – голос Прохора был холоден, как январская ночь. – Поработали с твоей почтой лихо. Твой ящик был взломан месяц назад. Контролировалась вся переписка. Следов вмешательства нет ни в одно отправление. Кроме входящего письма из банка. Банк отправил тебе одно письмо, а ты получил совсем другое. Ты получил письмо с реквизитами фирмы-близнеца, разница в названии – всего одна буква. Получив письмо, ты переслал его заказчику, и он добросовестно отправил на этот счёт деньги, причитающиеся тебе по договору. Скан письма за твоей подписью прикреплён в сопровождении к уведомлению.

Прохор говорил, а к ногам и рукам Знаменского, казалось, перестала поступать кровь. Мозг обрабатывал полученную информацию. Никогда в жизни Стаса не случалось таких сокрушительных фиаско. Между тем Прохор продолжал забивать гвозди в крышку его финансового гроба:

– Ковыряли почту с сервера в Ирландии, но, думаю, это громоотвод, работали свои. Установить не получится. Ещё одна плохая новость состоит в том, что деньги со счета фирмы-близнеца разошлись в десяток банков по всему миру. Полагаю, при таком подходе в течение нескольких дней их следы потеряются окончательно. И ещё. По нашим каналам удалось установить хозяина фирмы-близнеца. Никаких документов, конечно, не будет, но его фамилия Рощин Павел Константинович.

– Что??? Рощин?! – Знаменского как током ударило. Шатов закрыл лицо руками.

– Да. Знакомая фамилия?

– Немного.

– Пока это всё. Постараюсь найти того, кто ковырял почту, но тут шансов мало.

– Спасибо, Сергей!

– До встречи, Стас.

Знаменский положил трубку. Случившееся не укладывалось в голове. Пальцы бегали по экрану смартфона, он набирал номер Рощина. Почти сразу в трубке раздалось знакомое –«абонент временно не доступен».

– Что ты молчишь?! – заорал Шатов. – Где эта сука? Всегда мне не нравился, так вон чем кончилось! Отправь за ним Сенцова, пусть тащит эту мразь сюда!

– Некого тащить, – опустошённо проговорил Знаменский.

– В каком смысле?!

– Рощин продал свои доли в наших компаниях три дня назад и уволился. Сегодня утром я его видел внизу, в холле. Он забирал вещи.

– Как продал?! Кому?

– Мне. Твой телефон был отключён, он пришёл ко мне, когда ты был в отпуске, и попросил срочно выкупить его доли за очень скромные деньги, – голос Стаса был тихим, – я хотел тебе рассказать после игры, но… ты сам знаешь, что произошло.

Он нажал кнопку на селекторе:

– Ира, пригласи Сенцова.

Шатов переваривал услышанное и медленно скручивал в трубочку лежащий на столе рекламный буклет.

– Так выходит, ты теперь фактический владелец компании?

– Старик, прошу, даже не начинай… Я планировал поделить его долю между нами.

– Но обстоятельства сложились так, как сложились, да? – Шатов усмехнулся. – Очень кстати причём сложились. Теперь можно и не делиться, ведь мне…

– Заткнись. Я понимаю, что тебе сейчас нелегко, но заткнись! У меня и в голове ничего подобного не было. Я тебя не кидал.

– Делать-то теперь что будем?!

В дверь заглянул Сенцов.

– Вызывали, Станислав Юрьевич?

– Да, Слава, заходи. Нужно срочно найти Рощина. Обшарь весь город, из-под земли его достань!

– Так незачем, Станислав Юрьевич. Я его в обед в аэропорт отвёз, он попросил. Ключи сдал от кабинета и попросил. Такси долго не ехало, он опаздывал. Вылетел во Франкфурт, я его до стойки регистрации проводил. Хороший мужик, сказал вам небольшой презент в кабинете оставил.

– Презент?! Идём, открывай!

Они почти бегом прошли по длинному коридору, минуя множество дверей отделов, служб и департаментов. Бюро Рощина находилось в самом конце, Сенцов привычным движением повернул в замке ключ и щёлкнул выключателем.

Офис выглядел так, как будто Рощин ненадолго вышел и сейчас вернётся. Монохромное пространство, тускло поблескивающий в свете диодного освещения хром стульев и стекло стола. Лишь опустевшие полки и отсутствие ноутбука говорили о том, что хозяин покинул эту высокотехнологичную берлогу. На столе, там, где ещё недавно лежал ворох планов, документов и проектов, лежали две рамки разных размеров. Знаменский подошёл ближе, в большой рамке было вставлено непонятное изречение на иврите, всегда висевшее на противоположной стене:

וזה יעבור

Знаменский подержал её в руках и отложил. В маленькую рамку была вставлена фотография мужчины. С чёрно-белого старого снимка улыбался человек лет сорока.

– Твою мать… Роговицкий… Костя. – Стас медленно опустился на стул.

– Кто это? – спросил Шатов. – Ты знаешь его?

– Знал… Слава, – обратился он к Сенцову: – Пробивай Рощина по всем своим

Знаменский перевернул рамку с фото. На обратной стороне шариковой ручкой было написано: «Станиславу Звонарёву от Константина Роговицкого и его сына, Павла Рощина».

– Ну?! Что всё это значит, твою мать? – вспылил Марк. – Что ты молчишь?! Кто такой этот Роговицкий?! Кто такой Звонарёв?! Что происходит, Стас?!

Знаменский молчал. Пашка – сын Кости! Теперь всё становилось на свои места. Все мелкие нестыковки, эта спешка продажи долей, глупое объяснение отъезда и наконец это его «Есть у меня там одно незавершенное дело. Надо закончить. Отец не успел, я должен…»

– Стас! – голос Марка вернул его в реальность, в подсвеченный холодным белым светом кабинет Рощина.

Знаменский повернулся к Марку и наконец заговорил:

– Это очень длинная история, давай присядем.

Шатов послушно опустился на стул напротив Стаса и положил руки перед собой. Знаменский отложил от себя фото и медленно начал:

– Это Константин Роговицкий, отец Рощина. Как теперь уже понятно. Он покончил с собой в девяносто девятом. Тогда, если ты помнишь, было дикое время, девальвация, обнищание и безнадёга… Он был собственником предприятия, производившего удобрения. В девяностые, когда один за другим открывались совместные предприятия в самых разных сферах, он сначала торговал каким-то барахлом, заработал неплохие деньги, а потом организовал поставки оборудования из Германии, приобрёл за копейки какой-то старый советский то ли совхоз, то ли колхоз, я не помню, и стал делать удобрения. Я в то время работал в Питере с очень серьёзными ребятами. У них были связи на самом верху и данные о частном бизнесе, который испытывает финансовые трудности. Мы брали данные о таких предприятиях у крупных банков и либо выкупали их долги, либо предлагали собственникам продать бизнес сразу. У нас были и свои юристы, и прикормленные менты, и налоговики. В девяносто восьмом, после обрушения рубля, таких фирм на рынке оказалось сотни. В том числе и фирма Роговицкого. Люди, с которыми я работал тогда, решили его попросту сломать, отправить к нему отмороженных спортсменов и заставить его всё отдать, а если не поймёт, то....

Знаменский тяжело вздохнул.

– Курить хочется…

Марк достал из кармана футляр на две сигары, молча протянул Стасу. Они закурили.

– И что же? Они его убили и инсценировали самоубийство?

Знаменский резко выдохнул ароматный дым и удивлённо поднял брови:

– Нет, что ты! Я уже тогда понимал, что добром вся эта работа не закончится, да и время потихоньку менялось, было понятно, что пора соскакивать с этого паровоза. Я связался с Прохором, он тогда только перевёлся в центральный аппарат, в Москву. Мы встретились, обсудили всё и решили помочь Роговицкому. По своим каналам Прохор добился того, чтобы мои партнёры оставили Костю в покое и забыли про меня. Я же приехал к Роговицкому домой, и мы договорились, что я погашу его долги банку за долю в его компании.

– Хм… – усмехнулся Марк, – нормальный вариант.

– То-то и оно, что более чем нормальный. Костя хороший был мужик. Правильный. И идейный. Это его и подвело в конечном итоге. Я вложил все свободные деньги, чтобы погасить долги, предприятие опять заработало. Мы даже сдружились, Костя был настоящим идеалистом, верил, что началась другая эпоха и что мир окрашен в розовый. Но через четыре месяца мне позвонил Прохоров и сообщил, что в течение года правительство запускает шесть комбинатов удобрений в разных регионах России, и что туда частными инвесторами будут вложены сумасшедшие деньги. Конкуренцию с ними мы пережить не сможем. Роговицкий отмахнулся от этой информации и продолжал витать в облаках, я же понимал, что это будет битва Давида с Голиафом и нам конец. Я начал скупать акции комбината у сотрудников, и вскоре у меня был контрольный пакет. Параллельно искал варианты, и вскоре нашлись люди, готовые выкупить участок принадлежащей комбинату земли за очень хорошие деньги под строительство элитного микрорайона.

– И он отказался? – удивлённо спросил Марк.

– Наотрез. Даже не отказался, он был в бешенстве! – Знаменский сделал глубокую затяжку, попыхтел сигарой и продолжил: – Мы встретились. Костя откуда-то узнал, что я скупаю акции и посчитал это подлостью. Он так и сказал мне при встрече. Я пытался его вразумить, объяснял, что через год-полтора от нашего комбината не останется ничего, а покупатели на землю могут и не найтись, положение было непредсказуемым. Он орал, что я подлец, что я ничем не лучше чёрных рейдеров и тому подобное… Мы посоветовались с Прохоровым и мне пришлось принимать непростое решение. Костя был уволен с должности директора, а комбинат, точнее земля комбината была продана за очень хорошие деньги. Рассчитались с нами в долларах и наличными, тогда это было обычным делом. Я сейчас уже не помню сумму, но его тридцать процентов я честно привёз ему прямо на квартиру. Целую сумку долларов, на эти деньги Костя мог начать какой угодно бизнес. Только я не успел. Роговицкий накануне наглотался таблеток и умер.

Марк перевернул фото, лежавшее всё это время на столе.

– А Звонарёв? Кто такой Звонарёв?

– Это я. После смерти Роговицкого началось расследование, мне пришлось уехать в Москву, потом в Самару. Пришлось даже изменить фамилию. Знаменская – это фамилия матери. Через годик всё улеглось, дело закрыли и всё вроде успокоилось, – Знаменский вздохнул и поднял глаза на Марка, – только мне уже все равно было, Ольга с Антоном в сентябре погибли, и я не в Питер вернулся, а жизнь стал прожигать, ну да я тебе об этом уже рассказывал. Пойдём ко мне вернемся, я кофе хочу.

Они вышли из бюро и проделали обратный путь по пустому коридору. В приёмной они столкнулись с Сенцовым, и Знаменский кивком головы пригласил его заходить, затем повернулся к секретарше:

– Ира, два кофе сделай, пожалуйста, и можешь идти, уже поздно.

В кабинете Сенцов развернул принесённый лист бумаги и начал коротко, по-военному сыпать фактами из биографии Рощина:

– Рощин Павел Константинович, родился двенадцатого октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года в городе Братск, Иркутской области. Был прописан по адресу: улица Коммунаров 11, квартира 45. По данному адресу также зарегистрирована Рощина Нина Александровна, шестидесятого года рождения, умерла в мае месяце прошлого года…

– Погоди, как в мае? – спросил Шатов. – Он же с нами в Рим не полетел, сказал, что на похороны матери нужно!

– Хм, верно. Значит, соврал. А зачем? – Знаменский потёр подбородок. – Хорошо, дальше давай.

– Недвижимости никакой в настоящее время не зарегистрировано, квартира в Братске продана в декабре прошлого года. И по базе вылезла продажа в

– Третья линия Васильевского острова? – тихо спросил Стас.

– Точно, дом четыре, квартира восемь. Автотранспорта не зарегистрировано, остальное вы знаете, информация из Пенсионного фонда, образование высшее, Делфтский университет, место работы в России – наше бюро.

– Ясно, спасибо. Оставь этот листочек и иди.

Они пили кофе и молчали. Марка охватила апатия, все его планы, так ясно прорисованные несколько часов назад, летели к чёрту. Даже если представить совсем фантастическое, что им удастся вернуть эти деньги, то было очевидно, что он НЕ УСПЕЕТ. У него осталось слишком мало времени. Что он оставит семье? Долги? Все его накопления были переведены в валюту и с лёгкой руки Рощина вложены в покупку площадей в квартале, который очевидно так и не будет построен. Причем реализацией построенных площадей занимается один из отделов компании VALL, то есть компания, которой они со Знаменским должны теперь более пятидесяти миллионов евро.

– Подведём краткий итог, – проговорил медленно Стас. – Мы в полном говне. Деньги вернуть будет нереально. Будем искать Рощина.

– Ты совсем идиот?! – взорвался Марк. – Поискать Рощина? Сопливых вовремя целуют, Стас! Неужели непонятно, что он готовился не меньше года?! Он что, по-твоему, совсем конченный кретин? Пятьдесят лямов! Он приделал ножки куче денег, и ты думаешь он сидит во Франкфурте в аэропорту и ждёт нас с тобой? Рощин, конечно, тварь, но уж точно не дурак! Никогда он мне не нравился, никогда! Но у тебя же чутьё на людей!

– Что ты орёшь?!

– Что я ору? Ты, похоже, кое-что забыл! У меня небольшие проблемы с башкой, и поэтому совсем нет времени гоняться за ним по Европе! Да думаю и у тебя его скоро не будет!

– В каком смысле? – опешил Знаменский.

– Ты думаешь, за такие деньжищи нам ничего не будет?! Итальянцы утрут нос и махнут на пятьдесят лямов рукой? Ты видел на переговорах серьёзного дядю, что сидел рядом с этой рыжей? Думаю, он тебя очень скоро навестит, говорю «тебя», потому что я к тому времени, скорее всего буду там, где меня он навестить не сможет.

– Марк…

– Думаю, от них ты в Самаре не спрячешься, – орал Шатов, – тебя как булку голубям скормят! Стратег грёбаный!

Марк ещё что-то кричал, но Знаменский его не слушал. Его можно было понять, не каждый день узнаёшь, что в твоей книге жизни осталась лишь пара страниц. Стас вдруг отчётливо понял, почему Рощин не поехал с ними на переговоры в Рим. Это же просто! Ему НЕЛЬЗЯ было там показываться! Но почему? Да потому что его там знают! И знают совсем не как руководителя проекта! Этой мыслью он решил не делиться с Шатовым, эту загадку нужно обсудить с Прохоровым, он ведь даже ещё не знает, что ниточки тянутся с девяносто девятого года, может быть, поняв причину отказа Рощина от переговоров, он поймёт, где его искать? В одном Шатов прав, итальянцы просто так это не оставят. Будет либо резонансное уголовное дело о международном мошенничестве, либо… Как всё-таки непредсказуема жизнь! Утром он был владельцем огромного бизнеса, уважаемым в городе бизнесменом и долларовым миллионером. Теперь он фактически нищий должник с перспективой превратиться в обвиняемого в рамках уголовного дела о мошенничестве. Завтра надо будет лететь к Прохорову в Москву и там уже решать, что делать. Если кто-то и сможет помочь, то только он. Между тем Шатов замолчал, очевидно, арсенал гадостей был расстрелян полностью. Стас устало потёр переносицу:

– Ну, всё у тебя? – в его голосе чувствовались примирительные нотки. – Я тебя понимаю, Марк. Произошедшее – полностью моя вина. Моё прошлое как пыльный матрац на соседском крылечке, его выбивают, а пыль к тебе в форточку летит. Я действительно очень сожалею о том, что так вышло. Прости.

Марк снял с вешалки пальто, медленно надел его и вдруг обернулся. Они встретились взглядами.

– И ты меня прости, закипел, – усмехнулся Шатов. – Поеду домой, Вике к ужину обещал.

Спустя несколько секунд дверь за ним закрылась и Знаменский тихонько толкнул шарик маятника. Щёлк-щёлк. Щёлк-щёлк. Щёлк-щёлк.

ГЛАВА 22

– Пап, ты какой-то грустный! – Ванька доедал спагетти, красный соус «Болоньезе» был размазан по всему лицу, и он смешно помогал себе пальцем собрать последние кусочки. – На работе кто-то плохо себя вёл?

Шатов, который почти не притрагивался к еде, грустно улыбнулся.

– Да, Вань, безобразно себя вели сегодня некоторые.

– А я гол забил «Медведям»! – Ванька отодвинул от себя тарелку и принялся рассказывать, как всё это было.

Марк, к своему стыду, не знал, ни кто такие «Медведи», ни как называется команда, в которой играет сын.

– Вань, а когда у вас следующая игра?

Вика обняла его за плечи и поцеловала в небритую щёку:

– Игры у Ивана по пятницам. Уже второй год.

Она собрала со стола посуду, и вдруг в спальне зазвонил телефон. Вика торопливо вытерла руки полотенцем и вышла.

– Знаешь что, Вань… В следующую пятницу я обязательно пойду на твой матч. Иди ко мне! – тихо позвал Марк.

Ванька прошлепал босиком до отца, и они обнялись. Марк вдыхал запах волос сына и чувствовал, что Иван старается крепко его обнять. Наконец он поднял на Шатова глаза:

– Я тогда, наверное, ещё забью! Пап, а ты что это, плачешь? У тебя слеза вот течёт… – он ткнул своим пальцем на щёку Марка.

– Нет, – улыбнулся Марк. – Нет, Вань, это просто в глаз чего-то попало. – Он торопливо вытер глаза, поцеловал вихрастый затылок сына и посмотрел ему прямо в глаза. – Мужчины, сынок, никогда не плачут. Только от радости иногда, – он опять улыбнулся, – ну беги давай!

Вернулась Вика и принялась загружать посуду в посудомоечную машину.

– Слушай, там Ивану уроки нужно закончить, я ему помогу, а потом, может, фильм какой-нибудь посмотрим?

– Да, давай – рассеянно проговорил Шатов. – Я на улицу пока выйду, подышу воздухом. – Он встал и обнял её за талию, прижал к себе. Так они стояли с полминуты.

– Марк, ты хорошо себя чувствуешь?

– Прекрасно! Спасибо за ужин. – Он поцеловал её в щеку. – Всё было, как всегда, вкусно! Я скоро.

На улице было уже совсем темно, лёгкий морозец сделал снег жёстким и искрящимся. Марк выпустил в темноту облако тёплого пара, соскреб с перил комок холодного снега и с силой сжал его в руке. Как же здорово было дышать морозным воздухом! В голове наступила приятная свежесть, а уши стало покалывать с непривычки. Шатов поднял воротник и медленно побрёл по дорожке. Все планы летели к чёрту! В голове тяжело висел один извечный

– Здравствуйте, Марк! – стёкла очков холодно блеснули в полумраке безлюдной улицы.

– Добрый вечер.... Эээ..

– Рифат, – рассмеялся Рашид-Ришат, – меня зовут Рифат. Не чувствуйте за собой вины, Марк, многие трудно запоминают. У вас не будет огоньку?

Хотя было темно, Шатов почувствовал, как залился краской. Он был благодарен Рифату за такт и одновременно удивлён, что не чувствует обычного раздражения. Тихий голос соседа, носившего совсем не славянское имя, был совершенно без акцента. Даже улыбка показалась Марку дружелюбной и располагающей. Шатов суетливо порылся в карманах и нашёл наконец зажигалку. Вспышка на секунду осветила лицо Рифата, его чёрные старомодные усы с седыми ниточками, смуглую кожу, тонкий шрам, ведущий от виска до середины щеки, и живые насмешливые глаза.

– Извините, Рифат… А можно мне тоже… сигарету?

– О, конечно! – он достал из пачки белую полоску. – Не знал, что вы курите!

– Мы много друг о друге не знаем, – неожиданно для себя сказал Шатов, – да и вообще.... Как выясняется, мы ничего не знаем.

– Ну, эта мысль совсем не новая, – улыбнулся Рифат.

– В каком смысле?

– В том смысле, что это практически цитата. «Я знаю, что ничего не знаю» – это сказал Сократ.

Шатов почти почувствовал, как у него приоткрылся рот. Рифат рассмеялся:

– О, не удивляйтесь, Марк. У меня бывает лирическое настроение, пребывая в котором мне нравится поговорить, а сейчас у меня именно такое настроение. Дело в том, что сегодня я получил заказ на перевод книги с арабского языка. Вы не представляете, как я был рад! – Рифат глубоко затянулся и расцвёл в улыбке.

Шатов ушам не верил. Человек, которого он считал за алкаша и недоумка, живущий прямо по соседству, оказывается, переводит книги с арабского языка! Очевидно, что Рифат заметил его удивление, потому как продолжил:

– Я по образованию языковед. Всю жизнь переводчиком работаю.

– С арабского?

– Да не только, – сосед затушил бычок и бросил его в урну. – Я в совершенстве владею английским, немецким, португальским, испанским, арабским и пушту. Читаю и перевожу на иврите и хинди. Но хинди знаю слабее всего, – улыбнулся Рифат.

Шатов тоже погасил окурок. Затылок начал наливаться свинцом. Он вынул из кармана пузырек, но потом вспомнил, что запить таблетки нечем и убрал его обратно в карман.

– Марк, вы очень плохо выглядите, что-то случилось?

– Да, пожалуй, – пробормотал Шатов. – Сегодня был очень плохой и трудный день…

Вдруг его осенила какая-то мысль! Он рывком достал из кармана смартфон, нашёл в галерее фото надписи в рамке, которое он сделал в кабинете Рощина.

– Вот, посмотрите, Рифат! Вы не знаете, что здесь написано?

Сосед мельком взглянул на экран.

– Хм. Это иврит. Здесь написано «И это пройдёт».

– И всё?

– Всё.

– И что же это значит?

– Знаете, Марк! – Рифат осторожно взял Шатова под руку. – Пойдёмте-ка ко мне! Я вас чаем угощу. У меня есть прекрасный среднеазиатский чай, а то я чего-то совсем замёрз. Приглашаю вас, не отказывайте мне, пожалуйста! А за чаем я вам и расскажу о значении этой фразы.

Отказаться после такого приглашения было невозможно, да и Марк получал необъяснимое удовольствие от общения с соседом. А ещё головная боль нарастала, и Шатов должен был принять таблетку.

В доме Рифата оказалось натоплено, большая кирпичная печь давала какое-то уютное тепло. Марк огляделся. Стены обшиты деревом, невысокие потолки, старенькая мебель и потёртый диван, в центре комнаты небольшой круглый стол под скатертью со старомодными кистями и большим абажуром, разливающим приятный приглушённый свет. Всё это создавало атмосферу середины прошлого века, кусочек мещанского уюта, окруженный книгами. Книг здесь было действительно много. Все стены комнаты были заняты полками, на которых ровными рядами стояли самые разнообразные переплёты. Шатов, принимая приглашение, приготовился увидеть вонючую дыру, обиталище спивающегося интеллигента, и был удивлён чистотой и порядком, которые царили в доме.

Рифат тем временем гремел посудой откуда-то из глубины дома, потом Марк услышал, как он прокричал:

– Марк, пальто вешайте в шкаф, справа! Жена сегодня в ночную, проходите не стесняйтесь!

Шатов открыл дверцу, взял свободную вешалку, накинул на неё пальто и в глубине шкафа увидел погоны. Он осторожно отодвинул от офицерского кителя остальную одежду. Погоны майора. Орден Красной Звезды. Медаль «За отвагу». И ещё несколько наград, которых Марк не знал.

– А вот и чай! – раздался за спиной голос Рифата.

Марк закрыл дверцы шкафа, вытряхнул на ладонь таблетку и прошёл к столу.

– Вы когда-нибудь слышали о царе Соломоне? – сосед снял очки и размял переносицу.

– Ну конечно, – пожал плечами Шатов, – царь-мудрец вроде… Кольцо какое-то там было у него…

– Да, верно. Это притча о кольце Соломона и отсылка на вашем фото тоже, очевидно, к притче. Жил царь Соломон, мудрый и справедливый правитель Иудеи. Его часто обуревали страсти, которые ему мешали править. И вот он обратился к мудрецу за помощью. Тот дал ему кольцо и сказал, как будет трудно, читай надпись на кольце. И вот, как наступали тяжёлые дни, Соломон читал надпись «Всё пройдёт». Это до поры помогало ему справляться со страстями, отрезвляло в моменты веселья и давало надежду в моменты отчаяния. Но пришло время, когда, даже прочитав надпись, Соломон не мог укротить ярость, снял кольцо с пальца и собирался выбросить его в море. Но когда, сняв

– Хм… – усмехнулся Шатов.

– Да, именно! – Рифат посмотрел на Марка и тоже улыбнулся. – В этом ведь вся суть жизненного цикла, если задуматься. Я что-то не так сказал?

– Эту надпись нам с партнёром оставил третий партнер. Сначала обобрал нас до нитки, исчез и оставил нам это послание.

– Просто так, без причины обобрал?

– История длинная. Если коротко – это месть моему напарнику за смерть отца. Но, как выясняется, в смерти его отца виноват сам отец, а мой напарник совсем и не виноват. Короче, всё глупо, запутанно и… непоправимо… Такой вот вышел отсроченный платёж.

Рифат вздрогнул.

– Как вы сказали?

– Отсроченный платеж я сказал, – Марк устало откинулся на спинку стула.

– Да, верно. А еще вы сказали «непоправимо». Но, уверяю вас, «непоправимо» – это не про деньги…

Лицо Рифата сделалось мрачным, он налил себе и Марку ещё по чашке, сделал глоток и как-то отстранённо начал:

– У меня когда-то был друг… В прошлой жизни…

Вечер историй продолжается, раздражённо подумал Шатов. Таблетка начинала действовать, боль в затылке понемногу утихала и горячий чай был по-особенному приятен после морозного воздуха улицы. От натопленной печи веяло уютным теплом и в целом, Марк ощущал приятное расположение к собеседнику, который, надо признать, совсем вывалился из рамок шатовского о нём представления. Абажур проливал свет на стол, руки и чашку Рифата Марк видел отчётливо, а вот голова и глаза уплывали в тень. Только стёкла очков тускло поблёскивали в полумраке.

– Умер? Или тоже исчез, как и наш "друг"? – съехидничал Шатов.

– Пожалуй и то, и другое… – сосед, казалось, не заметил иронии. – Андрей его звали. Мы вместе с ним в военном училище учились в Ленинграде, а по окончании в одну часть распределились. В восемьдесят пятом Афганистан… Я военным переводчиком, он – замполитом.

Рифат закурил, и Шатов в свете лампы увидел, как у соседа дрожит одна рука. Он задул догорающую спичку и бросил её в пепельницу.

– В тот вечер мы возвращались в расположение в составе четырех БМП. Всё было как обычно, мы сидели на броне, Андрей на замыкающем, я на головной машине. На выезде из ущелья попали в засаду, в левый борт моей машины попали из гранатомёта, взрывной волной меня откинуло на обочину и я ненадолго потерял сознание. Это, наверное, меня и спасло. – Рифат долго стряхивал пепел с сигареты, медленно покручивая её о край пепельницы. – Когда пришёл в себя, вокруг шёл бой. Три машины из четырёх горели, всё было покрыто телами убитых ребят. Андрей вёл огонь из-под целой бэхи, вокруг был просто ад. Потом мне рассказали, что пока я был в отключке, машине, которая шла третьей, прицельным огнём удалось сбить духов с правого склона, но потом и её подожгли. Экипаж весь сгорел. Я попытался вылезти из-за камней, помочь Андрею, но он прокричал мне, чтобы я уводил пацанов ложбиной. Это было самое трудное решение, которое я когда-либо принимал в жизни…

Марк сидел, подперев кулаком щёку, и пристально глядел на Рифата, который как-то суетливо вытер ладонью глаза, приподняв очки.

– Короче, бросил я его....

– Рифат, это война… Вы ведь спасли остальных? – тихо спросил Шатов.

– Четыре человека. Один сержант и трое совсем зелёных пацанов. Мы отдали Андрею почти весь боекомплект и под прикрытием насыпи ложбиной отошли. Когда я пытался ему возражать, он так и сказал: «Спасай пацанов, тут серьёзная войнушка, ещё чутка, и непоправимо получится». Весело так сказал: непоправимо…

– А вы как к своим дошли?

– Мы отошли около километра, минут двадцать слышали бой, взрывы, потом всё стихло, начало темнеть. Костёр разводить было нельзя, и мы ночевали среди камней. Знаете, Марк, уж не знаю, то ли ночь была такой холодной, то ли это совесть так меня грызла, да только так сильно, как в ту ночь, я никогда не мёрз… Утром в небе появились наши вертушки и нас подобрали. На месте боя мы нашли тела наших ребят и четыре развороченных бэхи. На месте, где мы оставили Андрея, осталась лишь куча обгоревших покрышек вперемешку с кусками металла, гильзами да обгоревший ствол от автомата. Даже хоронить было нечего…

– Да уж… – Шатов тупо смотрел на чайник, в котором листья чая, ставшие огромными от кипятка, медленно ложились на дно. – Грустная история.

– Это ещё не вся история, – медленно проговорил Рифат. – Андрея посмертно представили к награде, я с лёгкой контузией пролежал в госпитале две недели. Он снился мне каждую ночь, и это было кошмарное время, меня чуть было не комиссовали. После госпиталя я перешёл на штабную работу в Кабул. А потом пришёл восемьдесят восьмой, и война закончилась. Только не для меня. Нагорный Карабах, Абхазия, Таджикистан… Ранение, ещё одна контузия…

– Награды… – добавил Марк.

– Что? Ах, да… И награды… А потом Чечня, девяносто четвёртый. Этот идиотский по своему замыслу штурм Грозного… Эти детские просчёты генералов, так дорого обошедшиеся нашей армии. Я был ранен осколками мины в обе ноги, лежал в подъезде полуразрушенного дома, с пустым магазином и леденящим душу отчаянием. Услышал арабскую речь и приближающиеся шаги. Их было трое, они оттащили меня в подвал и по разговору я понял, что дела мои плохи. Я заговорил с ними на их языке, и они были ошеломлены. Я мусульманин, и когда под одеждой они обнаружили полумесяц на цепочке, совсем рассвирепели. – От воспоминаний пережитого правый глаз Рифата стал подергиваться, и шрам, проходивший до середины щеки, побагровел. – Сначала они меня просто били, потом начали резать ножом… В какой-то момент появился четвёртый, рыжебородый. Он присел передо мной и долго меня рассматривал. Потом вдруг выпрямился, и в подвале зазвучали выстрелы. Когда я открыл глаза, арабы были мертвы, а рыжебородый стал накладывать жгуты мне на ноги. «Что, Рифка? Всё воюешь?» – это был Андрей.

– Он выжил?! – вскинул брови Марк.

– Выжил. Был ранен, попал в плен, потом остался в Афганистане у талибов. И судьбы у нас оказались схожими. Он тоже был и в Карабахе, и в Абхазии, и в Таджикистане… Да только стороны у нас после Афгана были разными. Он тащил меня на себе на окраины города, находившиеся под контролем федеральных сил, а я терял сознание, опять приходил в себя и опять проваливался в бездну. Почти восемь часов. Я не знаю, как он смог… Мы вышли к нашему блокпосту ночью, он положил меня на землю, и молодой пацан-срочник истерично орал ему поднять руки. Я не знаю, почему Андрей

– «Непоправимо»?

– Именно. Лёжа там, на холодной грозненской улице, я плакал, как ребёнок. Плакал, потому что случилось непоправимое. Поэтому и говорю вам, Марк, непоправимое – это не про деньги.

Шатов грустно улыбнулся. Хороший мужик этот Рифат, настоящий. С Рощиным, конечно, вышло неприятно, но это всего лишь деньги. А непоправимо… Непоправимо будет уже совсем скоро…

– Знаете, Рифат, вы, наверное, правы! Мы упускаем главное, слишком много беспокоясь о деньгах.

Завибрировал смартфон. Марк смахнул пальцем зелёную трубку.

– Да, милая.

– Ну ты где? Замёрз уже наверное?

– Сейчас приду, к соседу в гости заглянул! – подмигнул он Рифату.

– Давай скорее!

Шатов убрал трубку в карман.

– Супруга? – кивнул на трубку сосед.

– Да, она, мне, пожалуй, пора.

– Разумеется. Вы очень красивая пара, берегите её!

Марк сжал зубы и встал из-за стола. Взгляд упал на стену, всю сплошь покрытую фотографиями в рамках. Старые выцветшие снимки далеко не мирной Рифатовой жизни…

– Что же было потом, после Грозного?

– Потом был госпиталь и увольнение в запас, – глухо проговорил Рифат. – Я дал себе слово больше не брать в руки оружие и с тех пор живу на военную пенсию и переводами. Правда, не так часто заказывают, как хотелось бы, – он усмехнулся. – Не ищите, на этих снимках Андрея нет, – он встал. – У меня нет его фото.

– Что ж, спасибо за чай и за беседу, Рифат, мне было приятно с вами поговорить!

– На здоровье, Марк! Вы почаще заходите, я буду рад!

Дверь за Шатовым закрылась и Рифат подошёл к окну. За стеклом валил крупный снег, тихо покрывая жухлую траву. Опять вспомнился Грозный, холодный город под свинцовым небом, с которого такими же хлопьями падал снег, покрывая грязные кровавые лохмотья на его ногах и заплаканное серое лицо.

ГЛАВА 23

Огромное здание Бангкокского аэропорта Суварнабхуми с высоты птичьего полёта походило на огромный самолёт. Немыслимое количество терминалов составляло его фюзеляж и четыре размашистых крыла, густо опоясанных взлётными полосами. Всюду сновала техника обеспечения полётов, неуклюжими с виду трапами было усеяно всё вокруг. Рощин стоял у огромного панорамного окна терминала «14с» и наблюдал, как вереницы пассажиров наполняют огромный лайнер. Рейс, которым прилетел сам Павел, прибыл в Бангкок час назад, а поскольку багажа у него совсем не было, уже почти полчаса он с интересом исследовал аэропорт. Юля должна была приземлиться только через час, и Рощин заметно нервничал. Он занял место в углу зала ожидания и заказал травяной чай. Последние четыре дня выдались очень нервными, но вчера, закончив наконец все дела в Цюрихе, он вылетел в Бангкок.

Тайланд давно нравился Рощину, тёплый и влажный климат, круглогодичное лето и море с бескрайними пляжами, островами и ласковым солнцем. Теперь, когда Юля будет рядом, можно считать себя обитателем рая на такой грешной и неприветливой земле. Он вспомнил, как они познакомились. После окончания института он работал в одной голландской фирме, они тогда проектировали два путепровода, и в соседнем офисе работала Юля. Их было всего двое русских в фирме, и они часто обедали вместе в ресторанчике напротив. Она была замужем, их обеденный невинный роман длился около полугода, но его невинность не помешала зажечься в груди Рощина настоящему и глубокому чувству. Как потом выяснилось, весьма и весьма взаимному. Он улыбнулся. Сколько лет прошло! Сколько времени они потеряли! Через полгода он заключил контракт в Эмиратах и вынужден был уехать, надеясь, что понемногу забудет свою замужнюю любовь. Не получилось. С тех пор в его жизни было немало женщин, с кем-то из них он встречался один раз, с кем-то несколько недель или даже месяцев, но душа его осталась в том маленьком амстердамском ресторанчике, с окошком, выходящим на канал, кустом цветущей гортензии и Юлей, весело болтающей с ним о пустяках. Рощин давно смирился с тем, что эта женщина никогда не будет его, но два года назад они случайно встретились в Ротердаме. Он уже работал на Знаменского и вёл масштабный проект в Лондоне. Это было невероятно, но они оказались приглашены на один и тот же фуршет! Юля оказалась уже давно разведена, Рощин до сих помнил светлые локоны, падавшие ей на плечи, бордовое платье с огромным вырезом на спине и завораживающей красоты голубые глаза. Они сбежали с фуршета почти сразу, до глубокой ночи гуляли вдоль каналов и говорили, говорили, говорили… Потом пошёл дождь, и они, смеясь, неслись в отель. Павел помнил вкус её губ, запах волос, прекрасное тело, изогнутое безупречными виолончельными контурами в его постели, полумрак, полусон, полуявь…

От воспоминаний тело налилось истомой, а руки покрылись гусиной кожей. Рощин сделал несколько глотков чая и посмотрел на табло. Тридцать четыре минуты. Он вдруг почувствовал усталость. За последние четыре дня какой это аэропорт? Франкфурт, Лондон, Париж, Брюссель, Цюрих. Выходило, что шестой. Дай бог, что последний! Огромную сумму полученных от VALL денег пришлось разделить, отправив на заранее открытые счета в восемнадцати разных банках по всей Европе. Три дня ушло на то, чтобы, снимая наличные со счёта одного банка, оформленного на имя Павла Рощина, положить их тут же в другой банк на счёт Михаила Васильева. Выйдя в Цюрихе из последнего отделения, где был открыт счёт на его настоящее имя, Рощин, отойдя за угол, немедленно сжёг свой паспорт. Отныне он Михаил. Деньги спокойно лежат в Швейцарии на семи счетах господина Васильева, конечно, пришлось заплатить приличные комиссии, но как говорится, бережёного Бог бережёт. Рощин спокойно допил чай. Двадцать девять минут.

Целый год Павел был счастлив с ней. Он снимал квартиру на Харпер роуд, они засыпали и просыпались вместе и Рощина совершенно не тяготил отвратительный британский климат и такая же отвратительная британская кухня. Они облюбовали несколько ресторанчиков – балканский, китайский и русский. Юля носила тогда смешные вязанные шапки и варежки, а Рощин испытывал невероятный творческий подъём. А ещё они путешествовали. Павел любил море, а она боялась воды. Он учил её плавать, а она учила его быть счастливым. Она, собственно, и была его счастьем, он знал это всегда. Именно поэтому их ссора тогда, сентябрьским вечером, спустя почти год безоблачной сказки оказалась для Рощина катастрофой. Он потерял её второй раз и ему тогда казалось, что мир вывалился у него из-под ног,

Рощин встал, рассчитался за чай и не спеша побрёл к табло. Рейс Юли прибывал без задержки. Он давно приметил в углу зала цветочную лавку, глаза быстро нашли огромный букет белых роз, она ведь очень любит именно белые. Рощин протянул продавщице кредитку на имя Васильева и услышал мягкий звук интеркома:

– Attention please! Lufthansa flight number forty-four thirty-two has landed. We ask the greeters to go to exit number eighteen.

Продавщица-тайка с улыбкой сложила вместе ладони и поклонилась ему в благодарность за покупку. Он улыбнулся в ответ, подхватил букет и стал ждать. Время замерло, и Рощин слышал, как бешено, разрывая его грудь, колотится сердце. Прошло несколько минут, но он так и не смог унять этого биения. Наконец показались первые пассажиры, мимо него суетливо проносились усталые азиатские лица, заспанный европеец в мятом пиджаке, женщина с коляской, в которой дико орал малыш, безобразно толстый молодой парень в майке с мокрыми подмышками и громкая компания молодёжи с рюкзаками за спинами. Все они проходили мимо, а один из молодых ребят даже наступил Павлу на ногу, долго извинялся, но Рощин его не слышал. Не слышал, потому что увидел Юлю. Она тоже его заметила, широко улыбнулась, они сделали несколько шагов навстречу, и Рощин крепко-накрепко её обнял…

– Боже, Пашка! Как же я скучала! – она шептала ему ещё что-то, но он опять не слышал, он просто дышал её запахами, купался в её огненно-рыжих, как тогда, в яхт-клубе Стокгольма, волосах. Наконец он вспомнил, что держит в руках цветы.

– Это тебе, Юлька!

– Спасибо! – она втянула в себя их аромат. – Наконец-то я снова Юлька! Знал бы ты, как мне надоело быть Джулией, и уж тем более не хочу быть Елизаветой!

– Для меня ты всегда Юлия, – улыбнулся Рощин, – но для всех остальных тебе придётся теперь быть Елизаветой Васильевой. Тебе идёт рыжий цвет, – он кивнул на её волосы.

– Мне тоже нравится, а ещё я носила зелёные линзы, знаешь ли ты, – прищурилась она, – как устают от них глаза?

– Понятия не имею. Поехали в отель, нас ждёт пентхаус с видом на город, тёплая ванна и море шампанского!

– Ты ограбил банк? – она иронично изогнула губы в улыбке и взяла его под руку.

– Не банк, а одну паршивую мразь, убившую моего отца!

Город в это время дня был одной сплошной пробкой, и если трасса Мотоуэй относительно легко пропускала их представительский «мерседес», заказанный в аэропорту, то у станции метро Бан Тхап Чанг движение умерло. Впрочем ни Юле, ни тем более Павлу это ничуть не мешало. Его рука лежала на её руке и Рощин не сводил со своей любимой глаз.

– Как всё прошло в Стокгольме?

– Отлично, я забрала на почте твою бандероль, паспорт, который ты мне выслал, сделала всё, как ты сказал, – в голосе Юли Павел уловил грусть.

– Ты чем-то расстроена?

– Да всё нормально, Пашка. Просто мне больше нравилось быть Юлией Кормье… Звучало лучше, – она улыбнулась, обнажив белые зубки, – но я привыкну, обещаю. Свой паспорт уничтожила, сим-карту, банковские карточки и телефон тоже. Кстати, спасибо за новый, – она положила голову ему на плечо.

– Как там твой босс? Валетти, кажется?

– Да. Его зовут Луиджи, – сказала Юля, прикрыв глаза. – Обычный мужик, ничего особенного. Потащил меня на переговоры в Париж, три дня там были, я устала ужас как! Слушай, – она подняла голову и посмотрела на Рощина, – ты обещал рассказать мне, что мы теперь будем делать.

– Жить! – рассмеялся Павел. – После всех накладных расходов и выплат мы имеем сорок семь с половиной миллионов евро, размещённых на семи счетах банков Швейцарии. Управлять этими деньгами мы можем из любой точки мира. Есть один минус – нас будут искать. Есть один плюс, перекрывающий этот минус – нас не найдут, – он поджал губы и театрально втянул голову в плечи. – Во-первых, ни Джулии Кормье, ни Павла Рощина больше нет. Во-вторых, я позаботился, чтобы этот надутый жлоб был уверен, что искать меня надо в Европе. В-третьих, у него попросту нет теперь денег ни на какие поиски, все свободные средства он вложил в площади, которые никогда не будут построены, а обратно он их не получит, поскольку фирма, которая занимается продажей площадей, принадлежит тому же Валетти, а он, сама понимаешь, теперь их ему не вернёт.

– Пашка, ты не ответил на мой вопрос.

– Я как раз подошёл к ответу вплотную, – подмигнул Рощин. – Тайланд очень привлекателен для отельного бизнеса. Я присмотрел два отеля, один на острове Самуи, другой на Ко Чанге. Мы купим два отеля на побережье и ещё виллу. Отели будут работать, а на вилле будем жить мы, – он поцеловал её в щеку. – Ты будешь готовить нам с детьми завтраки, мы будем встречать красивейшие восходы и провожать закаты, пить вино на террасе и кататься на слонах по выходным, каждое утро я буду срезать тебе в саду свежие розы, мы будем смотреть старые фильмы по вечерам, заведём собаку, что ещё? – он задумался. – Ты можешь дополнить список!

– Вам с детьми?!

– Разумеется, – улыбнулся Рощин, – ты родишь мне сына и дочь.

– Поцелуй меня!..

Поцелуй получился долгим. Рощин чувствовал нарастающее желание, его пальцы лежали на её шее, тонкий аромат парфюма сводил с ума.

– Я так соскучилась, Пашка! – шептала Юля. – Я так хочу тебя! – Рощин остановился. Улыбнулся и отодвинулся от Юли.

– До отеля совсем немного, нужно потерпеть. – Они рассмеялись. Юля положила свою руку в его и откинула голову на подголовник.

– Знаешь, Пашка, – задумчиво глядя в окно позади Рощина начала она. – Я ведь тогда, в Голландии, готова была с тобой уехать хоть на край света… Ждала, что позовёшь, – она грустно улыбнулась, – а ты не позвал.

– Ты ведь была замужем, я думал…

– Не надо было думать. Я бы всё бросила.

Юлия вспомнила своего мужа, бельгийца Андре Кормье, сорокалетнего портового служащего, злоупотреблявшего марихуаной. Они познакомились в Москве, и он был для неё, детдомовской девчонки с врождёнными художественными талантами, шансом. Шансом на европейский паспорт, учёбу и жизнь в совершенно других условиях. Через полгода после отъезда Рощина в

– Кстати, Юль, а что значило твоё сообщение? Что значит я не забыт и встреча невозможна? Мне пришлось выдумывать на ходу, почему не могу лететь.

– Валетти вспомнил тебя в яхт-клубе, там, в Стокгольме. Он меня спрашивал, кто ты, мне пришлось соврать, что ты мой муж, изменивший мне с подругой, – она отвернулась в другую сторону и приоткрыла окно, в салон ворвались звуки улицы и влажный воздух Бангкока, смешанный с запахом выхлопного газа и уличной еды.

Пробка понемногу закончилась, и они не спеша пробирались по бетонным джунглям столицы Тайланда, всюду сновали небольшие скутеры, они чудовищно сигналили, водители успевали перебрасываться с торговцами на тротуарах фразами и улыбками, стихийные рыночки сменялись закусочной, закусочная – баром, бар – магазином одежды, и вся эта сорочинская ярмарка вызывала у привыкшей к размеренной европейской упорядоченности Юлии улыбку. Она подняла стекло.

– Паш, а как же тот, второй? Он же не виноват ни в чём.

– Шатов? – Рощин задумался. Марк действительно был ни в чём не виноват. – Чуть позже, когда всё уляжется, думаю как-то компенсирую ему потери, – он потёр подбородок. – В день моего отъезда он, кстати, в больницу попал. Чуть позже через Фокса узнаю, что там с ним.

Автомобиль наконец остановился у гостиницы, огромный стеклянный фасад которой отсвечивал металлом и резко контрастировал с улицами, по которым они ехали лишь несколько минут назад. Скоростной лифт быстро поднял их на последний этаж, и Рощин распахнул перед Юлей дверь роскошного номера. «Всё, теперь всё», – подумал Павел, сбрасывая с себя напряжение последних недель. Дверной замок тихо щёлкнул, оставляя их в объятиях друг друга.

ГЛАВА 24

Был поздний вечер, время, когда прихожан в Санта Мария ин Трастевере совсем не было. Погасший дневной свет в боковых нефах собора погрузил евангельские росписи в полумрак, отчего подсвеченная электрическим светом колоннада выглядела ещё более внушительной и торжественной. Валетти сидел на скамье посреди центрального нефа и смотрел в пустоту. Это была его любимая церковь в Риме, здесь он бывал, когда на душе было совсем плохо.

Джулия не приехала. Ни в понедельник, ни во вторник, ни в среду. Телефон был не доступен. Уже во вторник Луиджи начал волноваться и дал задание Фабио её найти. Тот вылетел в Стокгольм в тот же день, и вот вчера, вернувшись, сообщил, что Джулия пропала. Фабио проделал большую работу и выяснил, что в воскресенье Джулия Кормье продала свою квартиру на улице Гревгатен и… исчезла. Трёхдневные поиски в госпиталях и моргах успехом не увенчались, с вокзалов и из аэропортов Стокгольм она тоже не покидала. Даже кредитной карточкой с воскресенья не пользовалась. А сегодня утром стало известно, что деньги, отправленные русским по договору, отправились на счёт фирмы-двойника. Валетти не хотелось верить, что эти события как-то связаны между собой, и он упрямо отталкивал от себя факты. В кармане зазвонил смартфон, Луиджи поднял трубку:

– Алло.

– Здравствуй, Луиджи, это Маркус. Сеньор Виали спрашивает, какие новости?

– Пока новостей нет.

– Надеюсь ты понимаешь, что тебе отвечать за эти деньги? – голос Маркуса был металлическим.

– Да, я понимаю.

– На выяснение всех обстоятельств тебе пять дней. Потом разбираться с этим будем мы сами. И, да, Луиджи, сеньор Виали очень недоволен.

– Я понимаю, передай сеньору Виали, что мне очень жаль, – тихо проговорил Валетти.

– Сам ему передашь. Он ждёт тебя завтра в полдень. – Маркус повесил трубку.

Луиджи поднял глаза на высокий купол собора. Лики святых, столько лет приносившие в его душу покой, сейчас показались ему нарочито строгими. Неужели его опять использовали? Что за проклятие золотого тельца? Всю жизнь людям от него нужно только одно – деньги! Даже теперь, когда он встретил её, женщину, которая расшевелила в нём настоящие чувства, даже теперь этот проклятый золотой божок растоптал маленькие всходы его надежды.

– Что, Луиджи, опять небе нехорошо? – рядом на скамейку опустился неслышно подошедший падре Адриано. Валетти вздрогнул.

– Здравствуйте, падре! Сегодня как никогда…

– Тебя расстроила женщина? – с улыбкой спросил Адриано.

Валетти удивлнно уставился на священника. Адриано, всё так же грустно улыбаясь, указал взглядом на его левую руку. Луиджи только сейчас вспомнил, что держит в ладони коробочку с кольцом.

– Да, падре. Я потерял женщину. Нет, она не умерла, – ответил на незаданный вопрос Валетти, – она пропала.

– Сын мой, но ведь это ещё не значит, что ты её потерял. – Мягкая рука Адриано легла на плечо Луиджи. – Нельзя терять надежду.

– Все они со мной ради денег… – пробормотал Валетти. – Все…

Они помолчали. Руки священника медленно перебирали чётки, судя по цвету выполненные из нефрита, с улицы едва слышно доносился шум площади. Собор был давно закрыт, но ни падре, ни Луиджи никуда не торопились. Наконец Адриано заговорил:

– Свет Божий проливается на всех одинаково, сын мой! Просто мы очень часто не видим его. Помнишь Серхио, которого ты видел в прошлый раз здесь?

– Да, падре. Инвалид в коляске, лет сорока пяти?

– Да. Ему исполнилось пятьдесят. Восемь лет назад он с женой и сыном жил в Абруццо, имел свой отель в горах. К нему часто приезжали туристы, и, как он рассказывал, бывали дни, когда работа не позволяла ему даже пообедать. Дела шли отлично, и он решил вложиться в расширение отеля. Все свободные деньги он вложил в стройку, работы шли день и ночь, и он уже назначил дату открытия нового корпуса. Но в одну из зимних ночей с гор сошла огромная лавина снега. Сила была такой, что в одну минуту отель снесло до основания, под обломками погибли и его

Валетти не понимал, куда клонит падре, но перебивать не решался. Ровный тихий голос Адриано, мягкий свет свечей на алтаре и возвышенная красота собора действовали на него успокаивающе. Между тем Адриано продолжал:

– Как-то раз он сидел на ступенях нашего храма. Давно не мывшийся, заросший, безногий… Одна из прихожанок, Мария, подала ему несколько евро, и Серхио услышал, как её маленькая дочь сказала матери: «Какой он страшный!» А Мария ей ответила: «Он не страшный. Просто его никто не любит». – Адриано улыбнулся. – Понимаешь, Луиджи?

– Не совсем, – хрипло отозвался Валетти.

– Человеку необходимо быть любимым…

– Падре, это очевидно. Только как сделать так, чтобы тебя любили? Тебя, а не деньги, не сытую жизнь, не…

– Это же просто! – перебил Адриано, улыбнувшись. – Серхио страдал, потому что думал, что теперь его полюбить невозможно. Нет ни денег, ни дома, ни ног! Он сам решил, что это невозможно! Понимаешь, Лу? Сам!

Валетти медленно переваривал услышанное.

– А теперь посмотри на себя! – голос Адриано стал громче и настойчивее. – У тебя есть гораздо больше, чем у Серхио! Но ты сам решил, что всем от тебя нужно только одно. Запомни, Луиджи, когда перед тобой закрывается одна дверь, где-то обязательно…

– ....открывается другая, – закончил фразу Валетти.

– Точно, – заулыбался падре. – А перед рассветом ночь особенно темна.

– И как же, по-вашему, всё исправить?

– Просто нужно поменять дорогу, – старый священник опять мягко улыбнулся и посмотрел ему прямо в глаза.

Валетти вопросительно посмотрел на него.

– Просто представь, Луиджи… Ты едешь на автомобиле по автостраде дель Соле в Пескару…

– Падре, автострада дель Соле ведет на юг, в Неаполь, – перебил Адриано Валетти, внутренне оправдывая священника за такую ошибку.

– Именно, – рассмеялся падре. – Именно так! Ты уже несколько раз выезжал на юг, надеясь приехать на север, затем, приезжая не туда, жаловался, что виноват автомобиль.

Голос Адриано вновь стал спокойным, его рука легла на руку Валетти.

– Падре… – начал Луиджи.

– Я сейчас объясню, – палец Адриано на секунду прикоснулся к губам, он как будто подбирал нужные слова, затем продолжил. – Ты не сможешь поменять результат, не изменив используемых средств для его достижения. Если тебе нужно в Пескару, ты должен ехать по автостраде деи Парчи, а не по автостраде дель Соле. Другими словами, чтобы разбудить в женщине любовь, чувства и обзавестись семьёй, нужно изменить свою модель поведения.

– Хм… Что же, по-вашему, я не так делаю? – усмехнулся Валетти.

– Сын мой, – похлопал Адриано его по руке, – мне семьдесят четыре года, из которых я почти сорок слушаю исповеди в этом соборе. Бедняки всегда жаловались на невыносимую долю без денег, а люди вроде тебя, обеспеченные и респектабельные, приезжающие к Господу на заднем сиденье дорогих автомобилей – на отсутствие любви, или детей, или здоровья, – Адриано устало вздохнул. – Тебя тяготит то, чему причина ты сам. Перестань очаровывать женщин дорогими отелями, изысканным шампанским, драгоценностями и прогулками на белоснежных яхтах. Сияние золота притягивает лишь легкомысленных мотыльков. Мир богатых незамысловато устроен, все используют всех и обычно их это устраивает. Чтобы вырваться из этого круга, необходима внутренняя трансформация. Посмотри вон туда, над алтарём, под своды обхода, – Адриано указал пальцем на ярко освещённый купол. – Видишь Спасителя и двенадцать апостолов?

Валетти поднял глаза и кивнул.

– Слева от Иисуса – это Левий Матфей, мытарь, сборщик налогов. Он бросил суму с податями в пыль и последовал за Христом, став апостолом, – Адриано вдруг подмигнул Валетти. – Всё зависит только от тебя, сын мой! Мне пора ужинать.

– Спасибо, отец! – тихо проговорил Луиджи.

Адриано медленным старческим шагом почти добрёл до кафедры, когда Валетти громко окликнул:

– Падре! А что было дальше с Серхио? – его голос гулко пронёсся между колоннами и улетел куда-то под купол.

– Он счастлив! – с улыбкой сказал Адриано. – Мария родила ему близнецов, он работает в мастерской собора. Мальчишкам уже по семь, когда будешь выходить, на площади почти наверняка их увидишь, они постоянно здесь.

Валетти опустил голову. Тяжёлая боковая дверь за Адриано закрылась, и он остался в храме один. Неожиданно для самого себя Луиджи опустился на колени перед самым алтарём и принялся горячо молиться.

ГЛАВА 25

Знаменский отпустил такси на соседней с домом Прохора улице. Всю ночь в Подмосковье шёл мокрый снег, и улицы покрыло сантиметров на пятнадцать. Было зябко, но Стас не чувствовал холода, события последних дней не давали ему думать о голоде, холоде или усталости. Мозг занимали лишь мысли о том, где искать Рощина и как вернуть хотя бы часть денег. Осунувшийся, плохо спавший несколько ночей и плохо выбритый, он теперь был лишь тенью себя самого, тем не менее он достаточно быстро дошёл до нужного дома и позвонил. Дверь, оборудованная видеоглазком, открылась без каких-либо вопросов, очевидно, Прохор ждал его прихода. Стас быстро преодолел дорожку от калитки до дома, на пороге его уже ждал хозяин. Они дружески обнялись.

– Ну здравствуй, генерал! – грустно улыбнулся Стас. – Опять я к тебе со своими бедами!

– Проходи, бедолага, куда уж ты без меня, – Прохор впустил Знаменского вовнутрь и закрыл дверь. – Мои в отпуске, в Доминикане, располагайся.

В гостиной уютно потрескивал камин, блики от его пламени живо плясали по стенам, на столе стоял квадратный хрустальный штоф. Знаменский отлично знал, что внутри налит любимый грузинский коньяк Прохора. Вокруг штофа гармонично расположились небольшие тарелки с закусками, оливки, несколько видов сыра, свежий хлеб, икра, креветки и большой поднос с фруктами. Стас огляделся. Стены обшиты красным деревом и драпированы в старом английском стиле, большие книжные полки, под завязку забитые книгами, дубовая добротная мебель. Над камином рамки с фотографиями. Семья, служба, всё как обычно. На каминной полке изящные медные канделябры, покрытые патиной и увенчанные красиво оплывшими свечами. Напротив камина – огромное панорамное окно, которое летом превращалось в дверь и служило выходом на террасу с летней столовой, где Знаменский был не один раз. Вошёл Прохор и поставил на стол два коньячных бокала.

– Садись, давно не виделись, выпьем, – он жестом пригласил Стаса за стол. Они выпили. Коньяк приятно расшевелил аппетит, разливаясь теплом по телу. Прохор разговора не начинал, он медленно закусывал и, что больше всего

– Ну что, Сергей? Есть какие-то новости?

Прохор пристально посмотрел на него, затем отодвинул от себя бокал.

– Новости?! – как-то рассеяно пробормотал он. – Да, новости есть, сейчас. – Он встал, вытащил из полки какую-то папку и вернулся к столу. – Если коротко, вас очень умело и жёстко поимели. Следов человека, ломавшего твою почту, найти так и не удалось, – Прохор развёл руками. – По нашим каналам я выяснил, что денег на счёте-близнеце уже нет. Их перевели на полтора десятка счетов по всей Европе, причём не во всех этих банках нам предоставляют информацию. Но там, где предоставили, выходит одно и то же – счета закрыты, деньги обналичены. Думаю, что так произошло во всех без исключения банках. Это, – Прохор поднял брови – это были плохие новости.

– А есть и хорошие? – оживился Знаменский.

– А теперь очень плохие, Стас. Ты знаешь этого человека? – Прохор достал из папки фото и протянул Знаменскому.

С фотокарточки глядел незнакомый Стасу мужчина, лет пятидесяти – пятидесяти пяти, темноволосый с проседью, тёмные глаза и волевой подбородок, аккуратная седая бородка....

– Нет, впервые вижу. А кто это?

– А вот этого? – Прохор словно не услышал вопроса.

Стас мельком взглянул на снимок.

– Это хозяин фирмы VALL, Валетти, кажется. Договор он с нами подписывал.

– Верно, это Луиджи Валетти, удачливый финансист, брокер, состояние оценивается в полмиллиарда евро. Заработал свои первые миллионы на торговле ценными бумагами, после чего был замечен представителями неапольского криминалитета.

Знаменскому стало неуютно. Но Прохор, по всей видимости, только начал.

– В течение многих лет он работал на них, ловко зарабатывая им деньги, пока в Италии не перестало модным быть мафией. Как ему это удалось, я не знаю, но на них он больше не работает, хотя обычно это билет в один конец.

Стас облегчённо вздохнул и залпом допил остатки коньяка в бокале.

– Теперь, – продолжал Прохор, – Валетти трудится на этого человека, – он кивнул на первый снимок. – Франческо Виали. Доверенное лицо политической элиты Италии. По негласной информации, этот человек представляет финансовые интересы многих членов правительства, курирует сделки с инвестициями, ценными бумагами, активами.

– Твою мать… – пролепетал Знаменский.

– Твою мать?! – вскипел Прохор. – Да, точно! Твою мать! Ты куда залез, идиот?! Ты вообще вдупляешь, что эти люди с тобой сделают?! Ты на что рассчитывал, когда этот контракт заключал?! – Прохор уже давно был на ногах и ходил взад-вперед по комнате. – Ты мог ко мне прийти сначала? Боялся, небось, что долю попрошу?

Знаменский молчал. Ему было стыдно, но Прохор был прав. Когда перед его глазами замаячили миллионы и миллионы евро, он подумал, что обойдётся без помощи Прохора, и соответственно, делиться заработанным тоже будет не нужно.

– Ну если замешаны люди из правительства, то, наверное, будет уголовное дело, я дам показания, будем искать Рощина…

Прохор посмотрел на него с насмешкой:

– Стас, ты совсем дурак? Это деньги, о существовании которых они и под пыткой не признаются. И сумма для них не критичная, но это вопрос имиджевый. Так что не жди запросов в прокуратуру и розыска твоего ловкого архитектора, разбираться будут с тобой и Марком. У этих ребят такие ресурсы, – тихо добавил Прохор, отвернувшись к окну и засунув руки в карманы брюк, – что тебе даже я ничем помочь не смогу.

– Что же мне делать? – устало спросил Знаменский.

– Тебе нужно исчезнуть, Стас. Это очень серьёзные люди, когда они поймут, что деньги вернуть не получится, а я думаю, это так, то ты им будешь не нужен. От слова совсем. Марку тоже передай, что нужно пропасть. Искать вас будут через наших наверняка. Годик-другой надо пересидеть, сам всё знаешь, что мне тебя учить? – Прохор достал из папки конверт и протянул Знаменскому. – Тут адрес и ключ. Это дом в посёлке под Вологдой, участковый лезть не будет, предупреждён. Здесь как всё уляжется, я сообщу.

– Спасибо, Серега! – Стас смотрел, как в камине догорают дрова. Опустошение, разочарование, бессилие и равнодушие – всё перемешалось внутри, и Знаменский молча слушал, как потрескивает уголь и тихо отстукивают свой ход часы на стене. Эх, Пашка, Пашка.... Злобы на Рощина не было, было непонимание. Непонимание того, почему же они просто не поговорили? Ведь всё могло быть проще, честнее и… Вспомнился Костя. Ведь мог же тоже хотя бы попытаться понять? Был бы жив. Ведь сколько их таких, коммерсантов девяностых, начавших всё с чистого листа в двухтысячных? Хотя Роговицкий был скорее человеком восьмидесятых, начавшим всё с чистого листа в девяностых… И не шагнувшим в двухтысячные. Не осталось у него на это внутренних сил. – А помнишь Костю Роговицкого? – вдруг спросил он у Прохора.

– Этого блаженного из Питера со своими удобрениями? – спросил Прохор, доставая из пачки сигарету.

– Да. Рощин – это, оказывается, его сын.

Прохор пару секунд подержал зажжённый огонек зажигалки, как будто что-то обдумывая, затем всё же прикурил сигарету, сделал пару затяжек.

– Так это всё не просто так, это…

– Да, это месть. Он думает, что в смерти Кости виноват я. И ещё интересный факт, он не полетел с нами на подписание договора в Рим, сказал, что мать умерла. Но его мать, как оказалось, умерла полгода назад.

– То есть его что-то спугнуло… – предположил Прохоров, – или кто-то предупредил… О чём?

– Не знаю. Он мог сразу отказаться, если чего-то опасался, но отказался в последний момент…

– Значит… Его о чём-то предупредили, у него есть сообщник там, в Риме! Это уже интересно! Нужно поработать над этой версией. На переговорах в Риме много народу было?

– Да нет, переводчик, сам Валетти, да двое помощников каких-то, я не запомнил их должности.

Прохоров молча докурил сигарету, стоя у окна, бросил окурок в камин. Затем обернулся.

– Слушай, – вдруг спросил он, – а как Рощин узнал, что ты вообще знал Костю? Ты же фамилию сто лет назад сменил, ещё в Самаре.

– Всё случайно вышло, в аэропорту, в Лондоне. Там таможенники в меня вцепились, биометрию не мог пройти, болтают чего-то, а я не пойму. А Пашка-то на английском как на русском лопочет, я и позвал его… Оказалось, что у них в базе мои пальцы под двумя фамилиями вылезали, Знаменский и Звонарёв. Я через Рощина им и объяснил, что к чему, долго разбирались, даже представителя посольства вызывали.

Стас вспомнил, как помрачнел тогда Рощин. Он думал, что Пашка испугался проблем с полицией, но теперь всё становилось на свои места. Прохор подбросил дров

– Оставайся сегодня у меня, я постелил тебе в гостевой комнате. – Сергей налил ещё коньяка. – Стас, у тебя в распоряжении максимум неделя. Но лучше управиться с отъездом за три-четыре дня.

– Я понял.

– Телефон новый купи, сим-карту тоже, естественно, без паспорта. Картами пользоваться тоже нельзя, только наличные.

Стас кивнул. Завтра надо будет позвонить Марку. Эта мысль окончательно испортила ему настроение. Он знал, что Шатов никуда не поедет, так, может быть, и не говорить? Да и что значат проблемы Знаменского по сравнению с его, Шатова, проблемами? Надутый мыльный пузырь.

– А может, всё по-другому сложится? – медленно проговорил он. – Ведь может быть так, что будет официальное следствие? Ведь в конце концов мы же ни в чём не виноваты! Нас с Марком также обманули, как и их.

– Я думаю, сейчас они так же, как и мы, наводят справки, – предположил Прохор. – Когда будет ясно, что деньги ушли, смысл затевать расследование? Ты даже не представляешь, насколько они рациональны, – он усмехнулся. – Никто там не будет заниматься бесполезным делом. Раз невозможно вернуть деньги, надо просто наказать виновных. А я не хочу, Стас, чтобы ты был наказан ими за кражу пятидесяти миллионов, потому что наказание будет суровым. А друг детства у меня один, – закончил Прохор, глядя на огонь.

Знаменский захмелел. Приятная слабость обволакивала сознание, ничего не хотелось, клонило в сон. Видимо, давали о себе знать последние бессонные ночи.

– Мне, пожалуй, пора спать, – устало проговорил он, вставая.

– По коридору, вторая дверь налево. Там постелено, ложись отдыхай. Доброй ночи!

Прохоров остался один. Итак, этот Рощин оказался не промах. Следов практически не оставил. Но чутьё подсказывало генералу, что версия с сообщником в Риме может быть ниточкой, потянув за которую можно и достать мышку из норки. Знаменский говорил, что при подписании контракта присутствовали не более пяти человек с их стороны. Что отпугнуло Рощина в последний момент? При том, что во всех документах его фамилия, и участие в проекте очевидно. Вывод напрашивался сам собой, кто-то из присутствующих знал его в лицо и, видимо, знал не как Павла Рощина. Но кто? И кто его в итоге предупредил? Вопросов было больше, чем ответов. Нужно дождаться реакции итальянцев, а потом уже, может быть, совместно поискать этих ловких крыс. Прохор усмехнулся. Неплохо руки ребята погрели.

Он сложил фотографии в папку и убрал её в стол, щёлкнул пультом от телевизора, и на стене загорелся экран. Шёл футбольный матч «Бавария» – «Интер», генерал налил себе ещё коньяка и откинулся на спинку дивана.

ГЛАВА 26

СЕМЬ МЕСЯЦЕВ НАЗАД. ГОСТИНИЦА АЭРОПОРТА ШЕРЕМЕТЬЕВО.

Голова Юли лежала у него на плече, и Рощин перебирал пальцами её светлые локоны. В теле была приятная истома, сменившая выплеснутую судорожную энергию страсти. Страшно подумать, но пару часов назад он мог задержаться в терминале или попросту выбрать другой эскалатор, и Юля опять исчезла бы из его жизни, как было уже дважды. От этой мысли Павлу становилось страшно. Теперь она прижималась к его телу под белоснежной простынёй и тихо целовала его грудь.

– Как же я соскучилась по тебе, Пашка! Знаешь, я думала, что мы никогда больше не встретимся… Я ведь, дура, тогда бросила телефон в море, совсем не думая, что там вся моя жизнь! – Она говорила медленно. Говорила и чертила наманикюренным ногтем на его груди какие-то узоры. – Неделю проревела, а что толку? Мне так хотелось, чтобы ты меня сам нашёл!

Рощин закрыл глаза. Он искал. Спустя несколько дней после их ссоры в яхт-клубе Стокгольма он набирал её номер десятки раз, но слышал только механический голос оператора. Работа в Лондоне закончилась, и он вернулся в Россию. Первые два месяца были кошмаром, он перерыл все соцсети, звонил в фирму, в которой они вместе когда-то работали, но всё было напрасно.

– А почему ты сама мне не позвонила?

– Куда? Номер твой был в телефоне, а свой номер я восстановить не смогла, потому что он был оформлен ещё на мужа, но я об этом совсем забыла. – Она села, и простыня сползла с её великолепной груди. – Я так люблю тебя!

Рощин поцеловал её и обнял за плечи.

– Не уезжай тогда! Я боюсь тебя снова потерять!

– Так поехали со мной! – её глаза загорелись. – Я сейчас работаю на очень солидную компанию в Италии, там нужны такие головы, как твоя!

Рощин поднялся и надел джинсы. Потянулся за рубашкой, но передумал её надевать и опустился в кресло.

– Я должен тебе кое-что рассказать, – задумчиво проговорил он. – Сейчас! – Он расстегнул замок на портфеле и достал конверт. – Вот, почитай!

– Что это? – Юля открыла конверт и достала сложенный желтоватый лист бумаги.

– Это письмо моего отца. Он покончил собой много лет назад, почитай! – Он настойчиво кивнул на лист.

Несколько минут она читала, время от времени поднимая брови, прикусывала губу и покачивала головой. Наконец подняла глаза на Павла.

– И что…

– Понимаешь, – перебил её Рощин, – я много лет держал это письмо при себе. Много лет я хотел посмотреть этой твари в глаза, – он смотрел в одну точку, и Юля чувствовала, с каким трудом Павлу даются сейчас слова. – Я часто разговариваю с отцом и очень хочу наказать эту сволочь, которая сломала ему жизнь.

– Паш…

– Два дня назад я узнал, что работаю на этого человека…

Юля приложила руки к губам и удивлённо уставилась на Рощина.

– Да, он сменил фамилию и теперь он не Звонарёв, а Знаменский… И теперь я хочу, чтобы он потерял всё. Так же, как потерял всё мой отец. Пока не знаю, как я это сделаю, но я иначе не успокоюсь.

– А чем ты сейчас занимаешься? – спросила Юля.

– Я возглавляю проектное бюро в его строительной фирме.

Рощин взял со стола бутылку воды и наполовину её осушил. Юля обмотала тело простынёй и забрала у него остатки воды. Маленькими глотками допила и спросила:

– Ты хочешь сделать его нищим, но не знаешь как?

– Именно. Но я обязательно придумаю, – тихо проговорил Павел.

– Я в душ, не скучай, – подмигнула она и исчезла в ванной.

Рощин босиком прошлёпал на балкон и распахнул дверь. В груди бешено колотилось сердце, и он не понимал от чего. То ли это была радость от встречи с ней, то ли волнение от нахлынувших на него воспоминаний, он точно не знал. А может, не надо было рассказывать ей? Может, плюнуть на всё

– Пашка! – голос Юли из глубины номера вывел его из задумчивости. Он вернулся внутрь. Волосы на её голове были влажными, и она была чудо как хороша! – У меня есть кое-какие мысли, – Юля улыбнулась, – садись. Компания, в которой я работаю, через месяц объявит конкурс на проект застройки нового микрорайона в центре Рима.

– Юль, я не могу…

– Ты не дослушал, – она сдвинула брови и показалась Рощину ещё красивей. – За проведение конкурса отвечаю я. Бюджет около двухсот миллионов евро.

Рощин присвистнул:

– Не кисло.

– План такой, – продолжила Юля, – ты со своим бюро проектируешь микрорайон, я убеждаю своего босса, что твой проект – лучший. Далее нужно подумать, как сделать так, чтобы авансовый платёж поступил туда, куда нужно нам, а не твоему Звонарёву.

Рощин задумался. А как это сделать? За проектную часть он не переживал, бюро справится, но платёж....

– Что значит «куда нужно нам»?

– Ваша контора работает в Европе, так? Раз вы в Лондоне проекты делаете.

– Так…

– Когда речь идёт о таких суммах, платежи обычно проводят через офшорные компании, это нормальная практика, – уверенно говорила Юля.

– Наверное, я не знаю.

– Твоя задача узнать, и если нет, то убедить Звонарёва, что через офшор будет лучше, потеряет меньше. – Рощин кивнул. – Дальше останется технический вопрос, нужно получить название фирмы, через которую твой босс будет прогонять аванс, и зарегистрировать фирму-близнеца в том же банке.

Павел начинал понимать.

– Хм…

– Осталось придумать, как сделать так, чтобы ваша контора случайно «перепутала» реквизиты в извещении, – Юля усмехнулась, – и этого я пока не придумала.

– Слушай, а ведь при открытии счёта в другой стране извещения присылают по электронной почте?

– Ну разумеется, почтовых голубей давно уже не отправляют, – Юля принялась вытирать волосы полотенцем.

«Фокс! Должен помочь Фокс», – думал Павел. В плане была огромная куча белых пятен, но в целом картина возмездия вырисовывалась впечатляющая! В конце концов, чем они рискуют? В случае неудачи в минус можно занести только затраты на открытие счёта и гонорар для Фокса, а это ничто. В случае удачи они получат столько, сколько не заработают за всю свою жизнь и, что немаловажно, Знаменский сполна заплатит за всё.

– Мне нравится, – наконец проговорил он. – Извещение беру на себя, есть кое-какие мысли.

– Давай подытожим, – Юля убрала с лица прядь волос. – Я лечу в Рим и через пару недель присылаю тебе ссылку на конкурс. Ты готовишь проект и высылаешь нам, параллельно выясняешь информацию о платежах и порядке расчёта в случае заключения контракта. Далее я решаю вопрос с победителем конкурса, кстати, я позже сориентирую тебя по стоимости проектов конкурентов, тебе нельзя сильно вываливаться за их цену. Когда подпишем контракт, уже должен быть решён вопрос с извещением и открыт счёт. Вроде всё. – Она хлопнула себя по коленям и опять улыбнулась.

Рощин грустно смотрел на неё и молчал.

– Что-то не так?

– Мы опять с тобой расстаёмся? – он пристально взглянул в её искрящиеся глаза. Мысль о том, что Юля опять от него уедет, была невыносимой.

Она взяла в ладони его голову и поцеловала.

– Пашка, через пару месяцев мы будем навсегда вместе! Даже если ничего не получится, мы всё равно будем вместе! Я ведь тебя знаю, ты всё равно не успокоишься, так давай попробуем! – Она обняла его и села на колени.

Спустя четыре с половиной часа шасси рейса 4435 Москва – Рим оторвались от взлётной полосы Шереметьево. Рощин через стекло терминала наблюдал за посадкой пассажиров, быстрым разбегом и взлетом «боинга». Его тело все ещё хранило тонкий аромат Юлиных духов и приятную усталость от их долгого прощального танго в постели гостиницы. Впереди было много работы, сомнений, непростых решений и нервных ночей, но он знал одно – всё получится.

ЭПИЛОГ

Машина остановилась прямо у калитки. Кира из-за стекла грустно смотрела на высокую траву, огромную рябину, тяжело нависающую над забором и спрятавшийся в её тени дом. Всего полгода назад они со Стасом приходили к Шатовым в гости… Теперь казалось, что прошла целая вечность.

– Ты надолго? – Андрей положил руку ей на колено.

– Пока не знаю, может, зайдём вместе? – она вопросительно посмотрела на него.

– Да неудобно как-то… Я тебя здесь подожду, ты не торопись, – он понимающе похлопал её по ноге.

– Хорошо, не скучай, – Кира чмокнула его в подставленную щёку и вышла из машины.

Калитка была приоткрыта, она быстро прошла по дорожке к дому, минуя огромных размеров можжевельники, раскидавшие свои лапы за пределы газонов, поднялась на террасу и постучала. Буквально сразу дверь перед ней открылась, и она увидела Вику.

– О, Кирочка, привет, проходи!

Они обнялись. Подругами эти женщины никогда не были, но в марте, когда умер Марк, Кира первой приехала, чтобы поддержать её. Несколько дней после похорон она прожила у них в доме, помогала по хозяйству, и сейчас Вика чётко понимала, что не сойти с ума от горя ей помогла её подруга и дети.

– Ну как ты? – спросила Кира, не отпуская её из объятий.

– Да нормально, – улыбнулась Вика, – уже нормально. Пойдём чаю выпьем.

Они пошли на кухню, весь коридор, гостиная и даже часть кухни были заставлены коробками.

– Всё-таки уезжаете? – кивнула на вещи Кира.

– Да, – Вика включила чайник и скрестила на груди руки. – Знаешь, не могу тут находиться. Мне всё время кажется, что он сейчас войдёт, спросит что-нибудь… Никогда не думала, что так может быть. Ведь так раньше раздражалась, что он мало разговаривает со мной, – голос её дрогнул, – а теперь думаю, да пусть хоть бы вообще ничего не говорил, пусть просто бы сидел вот тут, молчал и улыбался. – Крупная слеза тихо сползла по её щеке, Вика аккуратно вытерла её пальцами.

– Викуль…

– Всё, прости, – сквозь слёзы улыбнулась она, – прости, не буду. Да, мы уезжаем. И не только из-за этого. Денег ведь совсем нет. Работу уже третий месяц ищу, всё без толку. Ты ведь, наверное, в курсе, что произошло?

– Нет, совсем не в курсе, расскажи! Стас деньгами разве не помогает? – вскинула брови Кира.

– Стас… – усмехнулась Вика. – Стас пропал

– То есть как – пропал?!

– Помнишь контракт с итальянцами? – Вика разлила чай по чашкам и поставила на стол. – Так вот Рощин их кинул. Я подробностей, конечно, не знаю, но пятьдесят миллионов евро аванса каким-то образом оказались у него.

– Ни хрена себе! – выпучила глаза Кира.

– Да, и он просто растворился. Спустя неделю растворился и Знаменский. Бросил всё на Марка и пропал.

Кира переваривала услышанное. Ни на похоронах Шатова, ни после них, Стаса она не видела. Спрашивать у Вики тогда было неудобно, да и то, что они не встретились, тогда она восприняла с облегчением. Ей было даже немного стыдно перед Викой за то, что она счастлива с Андреем, он рядом и у них всё хорошо. Так хорошо, что даже страшно. Никогда Кира не была настолько счастливой, насколько же несчастной казалась после ухода Марка Вика.

– А как же бизнес? Фирма?

– Да не стало никакого бизнеса. Одни бесконечные суды, иски, аресты имущества. Даже дело уголовное возбудили. Прекратили только за смертью обвиняемого. Дом и квартиру Марк успел на мою маму переоформить, только поэтому не забрали, – Вика усмехнулась и сделала из чашки небольшой глоток.

– Кстати, а Софья с Ваней где? – решила сменить неприятную тему Кира.

– Они у мамы на даче. На лето отправила, пока дом не продам и не подыщу что-нибудь в городе. Да ладно, – улыбнулась Вика, – хватит о грустном, как ты? Вижу, что счастлива, прямо светишься ведь!

– У меня всё хорошо, – Кира тоже широко улыбнулась. – Переехала к нему.

– Ну расскажи хоть немножко! Чем он занимается твой Андрей? Всё из тебя клещами тащить! – рассмеялась наконец Вика.

– Нууу…– протянула всё так же улыбаясь, Кира, – он поставляет оборудование и запасные части на нефтеперерабатывающие заводы.

– Ничего себе!

– Да, а ещё он любит горы и сплавы по реке. Представляешь, мы в мае целую неделю плыли на каком-то плоту, ночевали в лесу в палатках и парились в самодельной бане прямо на берегу!

– Круто!

– Ага. Меня так комары накусали, думала кожу с себя всю сдеру!

Они вместе смеялись, такие непохожие друг на друга женщины. Длинноволосая блондинка с невыразимой тоской в глубине голубых глаз и коротко стриженная, кареглазая брюнетка, взгляд которой был подсвечен бесконечным счастьем любви.

– А знаешь что? – вдруг сказала Кира. – Приезжай к нам в гости в выходные! Приготовим чего-нибудь, вина выпьем! Познакомлю тебя с Андреем!

– Я не знаю… Удобно ли?

– Неудобно на потолке спать, одеяло падает! Всё, решено! Мы в пятницу за тобой заедем! Возражения не принимаются! – упорствовала подруга.

– Ну хорошо, договорились.

– Всё, мне пора! Да, кстати, я чего приехала-то? Вот, возвращаю, – Кира достала из сумки складной зонт. – Ты мне в прошлый раз давала. А это Ваньке с Софьей, – вслед за зонтом в ее руках появилась банка шоколадной пасты. – Всё, я побежала, до пятницы!

Они расцеловались, и Вика помахала ей вслед с крыльца, дождалась, пока за Кирой закроется калитка, и прошла в гостиную. Там она продолжила складывать вещи в коробки, но едва она взялась за работу, в дверь вновь постучали. «Растяпа, наверное забыла сумку», – пронеслось в голове.

На пороге, однако, была вовсе не Кира.

– Добрый день! – парню в униформе курьерской службы DHL было едва двадцать лет. – Виктория Шатова, верно?

– Да, это я, здравствуйте.

– Вам заказное письмо. Вот тут распишитесь пожалуйста.

Вика не глядя расписалась в бланке. Парень протянул ей плотный жёлтый конверт.

– Спасибо!

– Всего доброго! Хорошего дня!

Она повертела в руках конверт. Обратного адреса нет. Вика прошла обратно в дом, опустилась в кресло посреди баррикад из коробок и вскрыла картонный прямоугольник. Внутри она обнаружила письмо. С первых же прочтённых ею строк сердце бешено заколотилось.

Здравствуйте, Виктория! Пишет Вам Павел Рощин. Я узнал о Вашей утрате и выражаю свои искренние соболезнования. Мы с Марком никогда не были друзьями, и зачастую наши мнения серьезно расходились по самым разным вопросам. Но мы не были врагами. Во всём, что произошло с его бизнесом, виноват не он. Это был мой личный счёт к Знаменскому. Я очень сожалею, что так вышло с Марком, в мои планы не входил его финансовый крах и, как следствие, финансовый крах его семьи. Но жизнь внесла коррективы. Моё решение не было причиной его смерти, и возвратить Вам мужа, я, увы, не могу. Но я могу Вам помочь решить финансовые проблемы, вернув деньги, потерянные им по моей вине. В конверте Вы найдёте чек на предъявителя и адреса отделений Дойче Банка, где можно его обналичить. Надеюсь, Вы сумеете распорядиться этими деньгами разумно. Это письмо должен был получить сам Марк, но жизнь распорядилась по-другому. Не держите на меня зла и прощайте.

Павел.

Вика заглянула в конверт и достала чек. Три миллиона евро. Она откинулась на спинку дивана и заплакала.