Оторвановские новости

Глава первая

Владимир Чекменев

Оторвановские новости

Моей дочери Ольге посвящаю

Автор

Оторвановские новости

У каждой деревни есть история ее названия, которая передается из поколения в поколение. Имеется она и у деревни Оторвановки, расположенной на возвышенности, в садах, в березах, в тополях.

Давным-давно жил в этих краях помещик Силантий Мякишев — здоровенный, кудрявый, развеселый рубаха-парень. Он все на жизнь обижался. Дескать, несправедливость на белом свете большая: какой-то там поганый крокодил триста лет живет, а человек — всего-навсего сто, и то не каждому выпадает такое счастье. Большинство до восьмидесяти кое-как дохрыкают — и ступни в стороны. А то и того не бывает. Он, Силантий Мякишев, не хуже крокодила. Ему тоже хочется лет триста пожить. К черту грусть! К дьяволу тоску-кручину и слезы! Веселое настроение, смех — вот удлинитель жизни!

И Силантий Мякишев начал окружать себя потешными людьми. Он искал их всюду: в деревнях, в городах, среди бродяг и нищих. Кем бы ни был человек, только бы веселый! Силантий привозил веселых людей в свое имение, строил для них отдельные домики, хорошо кормил, одевал. Со временем таких людей набралось много, образовалась целая деревушка весельчаков. И Мякишев назвал ее Оторвановкой. Ни один угрюмый не укоренялся в ней. Силантий гнал таких в три шеи. Оставались все, как говорится, оторви и брось, кто на что горазд… Возьмутся анекдоты рассказывать — живот смехом надорвешь. Начнут частушки петь — обхохочешься. Ругаться друг с другом свяжутся — и то смешно. Настоящий комедийный театр, только не было сцены, чудили прямо на улице.

За хорошим настроением Мякишев приезжал в Оторвановку по утрам. Смеялся он до изнеможения, падал в тарантас и, хохоча, дрыгал ногами, колотил кучера, чтобы тот побыстрей увозил его, пока он не лопнул со смеху. А кучер сам еле вожжи в руках держал…

Получив веселую зарядку, Силантий несколько дней ходил улыбающийся, жизнерадостный, шутил, смеялся. А как только начинал чувствовать, что настроение его ухудшается, опять спешил в Оторвановку.

Прожил Мякишев сто сорок шесть лет. Никогда не болел. Завидный организм был у него. Все-таки большое дело, наверное, сделали его утренние юмористические зарядки.

Прошло много лет. Но не забыты оторвановские комики. Рассказывают о них дедушки и бабушки своим внукам и внучкам, отцы и матери — сыновьям и дочерям. Все знают историю названия деревни Оторвановки. Хотели переименовать ее, но новое название не прижилось, так и осталось старое. Стоит Оторвановка вся в садах. Дома там сейчас высокие, красивые, под шифером и железом. Живут в Оторвановке свободные люди — любят, ссорятся, мирятся, расходятся навсегда… Живет среди них Никита Христофорович Моторин.

В детстве Никита Моторин стрелял из самодельного поджигного нагана, разорвалась трубка и выбила Никите правый глаз. С тех пор он стал носить черную повязку. Собирался вставить себе стеклянный глаз, но все откладывал. А когда женился, махнул рукой: нечего красоту наводить, и такой хорош. Прошло много лет, так и ходит Никита с черной повязкой.

Недавно приехал в колхоз ревизор Бабунин, и по деревне Оторвановке пронеслась весть, что у этого ревизора раньше была черная повязка на глазу, как у Никиты Христофорыча, а теперь он, ревизор, вставил себе стеклянный глаз и похорошел до неузнаваемости, бабы с ума стали сходить по Бабунину.

Моторин все около приезжего крутился, всматривался в его лицо. Ловко сделали операцию! Сроду не отличишь, какой глаз настоящий, а какой поддельный. Может, и Никите вставить? Подумал Моторин и сказал вечером жене Анисье и дочери Ларисе:

— Поеду в город красоту наводить. Хватит мне с черной повязкой возиться.

— Чего вдруг? — недоуменно поглядела на него Анисья.

— Вовсе и не вдруг, — возразил Никита. — Сто лет собираюсь. — Он улыбнулся и пошутил: — Вот как вставлю глаз! Да как женюсь на молодой!..

— Ничего удивительного, — сказала Анисья. — В Глазовке тоже один чудак с ума сошел…

Лег Моторин в больницу на операцию. Вышел оттуда посвежевший, веселый. Анисья приехала в город встречать его. С ее разрешения Никита выпил бутылку вермута и в ожидании поезда ходил по вокзалу в приподнятом настроении. Жена сидела в зале с вещами. Погода солнечная. Деревья распустились. И в груди у Никиты словно цветок расцвел. Хорошо! Мимо прошла молодая женщина в брючном костюме. Моторину она показалась знакомой. Неужели та самая?.. Он постоял несколько секунд, потом устремился за женщиной, догнал ее, зашел вперед, глянул в лицо. Обознался. Незнакомка сердито посмотрела на Моторина, дернула плечами и убыстрила шаги. Та тоже была в штанах, тоже рыжая, с высоченной прической… Несколько лет прошло, а от нее ни слуху ни духу…

* * *

Несколько лет назад зарезал Никита трех валухов и поехал вместе с Анисьей в город торговать мясом. После распродажи он вот так же ходил по вокзалу в ожидании поезда, а жена сидела в зале с вещами. Внимание Никиты привлекла толпа, подошел поинтересоваться, в чем дело. Там плакала молодая женщина. У нее украли сумочку с деньгами, и платить за билет нечем. Ехать женщине далеко, куда-то на Север, на этой станции у нее пересадка. Она так плакала, что у Никиты начало пощипывать в груди. Он хотел отойти от толпы, но не отошел, пробрался ближе к плачущей женщине и спросил ее:

— Сколько тебе надо, гражданка, чтобы доехать?

Он не помнит, какую она назвала сумму. Он отстегнул булавку от нагрудного кармана пиджака, достал деньги н сказал:

— Бери. Тут хватит… Пришлешь долг по почте.

Женщина взяла деньги, крепко сжала их в кулаке и оглянулась по сторонам, словно боялась, что кто-нибудь отнимет у нее эти деньги. Она торопливо записала адрес Никиты и убежала.

Расходясь, люди переговаривались:

— Чудак, сунул первой встречной…

— Как думаешь, вернет она ему?..

— По-моему, забудет…

Никита наскреб в кармане мелочь, долго смотрел на нее. Нет денег, и это не деньги! Купил в буфете бутылку красного вина, выпил ее за столиком, закусил колбасой.

Остановившись перед Анисьей, смущенно развел руками.

— Так произошло… Не ругайся.

— Ты о чем? — непонимающе посмотрела на него жена и коснулась пальцем подбородка. — Еще поддал?

— Не в этом дело. И поддал, и отдал…

— Ты вот что… — Анисья нахмурилась. — Давай-ка сюда деньги, нечего тебе шиковать.

— Нету денег, — виновато улыбнулся Никита. — Ты не ругайся.

И

— Эх, простофиля ты, простофиля! — покачала головой жена. — Да. может, она аферистка? Может, тем и занимается, что ищет вот таких дурачков, как ты?

— Не похожа на аферистку, — возразил Никита.

— Адрес она тебе свой оставила?

— Нет. Я ей свои дал. Да не боись ты, вернет!

Анисья вздохнула, опять осуждающе покачала головой.

— Ну жди, жди. У тебя хоть на газировку осталось? Пить хочется.

Никита пошарил по карманам и обрадовался, что нашел три копейки.

— Господи, хорошо что билеты взяли, — прошептала жена. — Чтобы я еще когда-нибудь доверила тебе деньги? Ни копейки не доверю!

Всю дорогу она ругала Никиту, а приехав домой, в сердцах пожаловалась соседке на мужа. И пошли по деревне анекдоты про то, как Никита ездил на базар продавать мясо, как отдал все деньги одной симпатичной женщине за три поцелуя… Много сочиняли про Никиту, много небылиц доходило до него. Рассказывали, будто шел он однажды мимо пруда. Из кустов вышел голый Пашка Нукаев. День был жаркий, искупался Пашка, вылез на берег — ни рубахи нет, ни штанов, одни брезентовые тапочки лежат и соломенная шляпа. Подшутил кто-то. Остановил Нукаев Никиту и говорит ему: «Одолжи, Христофорыч, штаны. Домой за одеждой схожу…» Никита без разговоров снял штаны с рубахой и отдал Пашке. Вот простофиля! А сам стоит без всего: трусы утром не надел, чтобы прохладнее было. «Иди, — сказал он Нукаеву. — А я искупаюсь». Купался Никита до вечера. Пашка так и не пришел к пруду. Темнеть начало. Делать нечего, надел Никита Пашкины тапочки и шляпу и, прикрываясь ладонями, побежал домой. Наткнулся на баб, те визг подняли, кто куда разбежались. Заявился Никита домой, а жена на него врукопашную: «Где штаны с рубахой оставил? Где был? Признавайся!»

Никита так и не дознался, кто сочинил такое. Грешил на Пашку Нукаева. Хотел поругать его за брехню. Но тот побожился, что ничего подобного он не сочинял. Никита ему поверил.

* * *

Ходил Моторин по вокзалу, увлеченный своими мыслями, даже забыл, где он находится. Анекдоты… Плевал Никита на них. Язык без костей, им что хочешь сказать можно. Правда, теперь уже меньше сочиняют. А первое время что ни день — то новый анекдот. Мужики и бабы заспрашивались тогда: прислала или нет ему долг та женщина? С подвохом спрашивали. Никита никогда не злился, ответит спокойненько и шагом марш по своим делам..

У продовольственного магазина Моторин вспомнил, что скоро придет его поезд. Надо успеть еще одну бутылочку вермута хлопнуть. Дорогу перебежала черная кошка. Никита остановился. Откуда она взялась? Вот чертовка! Прошмыгнула у самых ног! Не к добру это. Кабы чего не случилось. Надо завязать на себе узелок, и ничего плохого не произойдет. А где завязать? Моторин подумал, вытащил конец брючного ремня, затянул на нем узел и, прикрыв его пиджаком, смело пошел вперед.

В магазине Никита распахнул пиджак, нашел в правом рукаве потайной карманчик, вынул из него трешницу и направился к винному отделу. Об этом карманчике Анисья не знает, Никита сам пришил его. Заначка что надо, ни одна баба не догадается.

Опорожнил в пивном баре бутылку вермута. Только вышел — навстречу ему кошка, опять у самых ног прошмыгнула. На этот раз дымчатая. Все равно не к добру. Моторин остановился, матюкнулся вслух, отошел к мусорнице и затянул на ремне еще один узел.

Войдя в зал ожидания, он долго крутился перед зеркальной стеной, рассматривая свое лицо. Глаз что надо, как настоящий. Даже лучше, чем у ревизора Бабунина.

Глава вторая

После возвращения Никиты из больницы оторвановские бабы, хихикая, начали поговаривать, что он вставил себе стеклянный глаз неспроста. С детства с черной повязкой ходил, а то вдруг красоту навел. Знамо дело, влюбился Никита на старости лет в молодую, вот и нахорошился. Кой-кто поговаривал, что Моторин встречается в городе с той самой женщиной, которой он подарил деньги, и что скоро с Анисьей у него дело дойдет до развода.

Такие разговоры доходили до Никиты. Он махал рукой. Пусть народ забавляется. Вечерами стал ходить в клуб. Сегодня опять собирался туда. Снял старую одежду, умылся, причесался и шутливо спросил Анисью:

— Под ручку пойдем или как?

— Не позорилась я с тобой, — отмахнулась она. — Надо будет, без тебя дорогу найду.

— Не позо-орилась! — возмутился Моторин. — Да если хошь знать, любая молодая баба почтет за честь пройтись со мной под ручку. А ты — «не позорилась». Смотри, проспишь своего Никиту. Народ не зря болтает про мою красоту. Помолодел я после операции, похорошел.

— Красавец! Один глаз на Сасово, второй на Алгасово.

— От зависти мои глаза похабишь. На самделе они хорошие и глядят, не как ты говоришь, а в одну сторону, прямо.

— И вставленный глядит? — спросила жена.

— Конешно, — ответил муж. — Не для того я его вставлял, чтобы он у меня лодыря гонял. — Никита помолчал, надел рубашку и добавил: — Знаешь что? Хоть навязывайся, хоть не навязывайся, а в кино нынче я тебя опять с собой не возьму. Раздумал! Один пойду.

— Иди, иди! Дошатаешься, дверь ночью не открою.

— Пожалуйста, не открывай. Утром приду. По крайней мере оправдание будет, почему у молодки ночевал…

Никита вытащил из шифоньера недавно купленный костюм, в котором еще ни разу не показывался на люди, снял с вешалки пиджак, бережно положил его на диван и, поглядывая на старую одежду, начал трясти новые брюки, приговаривая:

— Новая новинка, старая коравинка, тебе тонеть, а мне толстеть, здороветь, хорошеть.

Произнес так три раза. Надев брюки, он стал трясти пиджак:

— Новая новинка, старая коравинка, тебе носиться, а мне любиться, ни с кем не ругаться, с милой целоваться…

Никита верил в примету: если произнесешь такую приговорку перед ношением новой вещи — и любовь будет, и здоровье, и силушка прибавится, и красотой бог не обидит… Крепость и красота вещи обязательно перейдут к человеку.

Анисья засмеялась.

— Жених, — сказала она и хлопнула Никиту ладонью по мягкому месту. — Скоро песок посыпется, а все бы тебе обниматься да целоваться…

Моторин потер ушиб, поморщился.

— Знай, где можно хлопать-то. Примета есть. Забыла что ль? Если хлопают но этому месту, никто любить не будет. Стряхни. Возьми тремя пальцами штаны па том месте и дерни три раза. Будет считаться, что ты стряхнула свой хлопок. Будет считаться, что ты не хлопала.

— Давай стряхну, давай. — Анисья улыбалась, приближаясь к Никите, а когда он доверчиво повернулся к ней спиной, согнала с лица улыбку, размахнулась и изо всех сил влепила

Моторин отскочил к тумбочке. Лицо его вспыхнуло. Одной рукой он почесывался, второй грозил, метаясь из стороны в сторону:

— Ух, в деда мать! Как дам вот — улетишь!.. Жена называется!.. Ладно, не ценишь мужа, не надо. Найдутся ценители помоложе… Найду-утся! Придет время, рада будешь укусить локотки, да они будут коротки… не достанешь. Расхлопалась! Как дам вот…

Анисья поняла, что переборщила с хлопком. Надо было потише, а она не рассчитала… Муж не на шутку разозлился. Как бы вгорячах не вздумал расквитаться с ней. Лучше уйти сейчас от греха подальше.

И она ушла на кухню.

Моторин сел на диван. Несколько секунд сидел в раздумье, оглядывая комнату, потом встал, поправил брючный ремень, достал из серванта флакон одеколона, вылил в пульверизатор.

Прошел на кухню, где Анисья чистила сковородку, и демонстративно начал прыскать на себя из пульверизатора одеколоном, бормоча:

— Вот… Вот мы как… Вот так…

Никита сбегал в комнату за зеркальцем, поставил его на стол к стене, осмотрел свое лицо, потрогал нос, уши, глаз, еще раз причесался, оглянулся на жену, опять поправил брючный ремень, надел фуражку набекрень и пошел в клуб, тихонько напевая:

Гулял я с ней четыре года,

На пятый я ей изменил,

Однажды в студеную пору

Я зуб коренной простудил…

Жена вздохнула и покачала головой:

— Не зря говорят: чем человек ни старей, тем чудней.

После кино Моторин домой не спешил. Садился на скамейку поближе к женщинам, заговаривал с ними угощал их семечками.

Однажды молодая вдова Лапшова ради шутки пригласила его на дамский танец. Никита ради шутки пошел с ней танцевать. С тех пор то он пригласит ее, то она его. Услышала про то Анисья, пошла удостовериться собственными глазами.

В клубе она появилась в разгар танцев. Никита и вдова Лапшова в это время кружились в вальсе. Лапшова пышная, румяная, глаза озорные. Никита под хмельком, раскраснелся, из-под фуражки выглядывала седая челка, танцевал как молодой. Ничего не сказала ему Анисья, ушла домой одна. После этого вечера Моторин не обнаружил на обычном месте свою чистую одежду.

— Куда мои костюмы провалились? — спросил он жену.

— Куда надо, туда и провалились, — ответила она. — Не будет тебе новых костюмов.

— Во-он оно что-о, — с усмешкой протянул Никита. — А в чем прикажешь в клуб идти?

— В рубахе с рваными локтями, в штанах с залатанным задом и в брезентовых тапочках, — сказала Анисья, отвернулась к печке, начала подкладывать под таган дрова.

— Значит, хочешь пресечь?.. — Моторин оглядел себя. Одет он в рабочую одежду, и у нее были как раз те самые изъяны, о которых сказала сейчас жена. — Ничего у тебя не выйдет, не присекешь. Я и разувши в кино уйду.

— Иди хоть голый — тебе не привыкать. Хорошего костюма больше не получишь.

Никита стал ходить в клуб в рабочей одежде.

Вдову Лапшову приглашали на танцы молодые мужчины, и ее шуткам с Моториным постепенно пришел конец.

Анисья не замедлила подтрунить над мужем:

— Чего же вы?.. Характерами, что ли, не сошлись?..

Никита не растерялся и ответил:

— Фигура мне Лапшихина разонравилась. Стройней вдовушки есть.

Жена засмеялась.

— Эх, чертушка! Все бы ты молодился!

* * *

Как-то Моторин заметил, что дочь его Лариса здорово пополнела. Приглядывался Никита к ней недели две и, поняв, в чем дело, не выдержал, спросил:

— Ну что, дочка, скоро нам с матерью к свадьбе твоей готовиться?

— С чего ты взял, папа? — смутились она. — Я и не думаю замуж выходить.

— Не думаешь? А это?.. — показал он на выпуклый живот дочери. — Как прикажешь понимать?

Лариса покраснела н растерянно отметила:

— Все равно не собираюсь замуж…

Моторин грохнул кулаком по столу:

— Выпорю, в деда мать! Жалуйся тогда!

Анисья заслонила собой дочь, вытянула руки.

— Не очень расходись! Не очень! Я те выпорю! Мы тебя самого выпорем! Не лезь куда не надо, без тебя разберемся!

Никита опять грохнул кулаком по столу.

— Бабы верх забирают! Слово нельзя сказать! Заступница! Как дам вот — улетишь!..

— Я те дам! Я те так дам, другой раз дать не захочешь! Не собирай у дома курагод! Бригадир вон остановился, на окно поглядывает. Охолони!

Моторин походил по комнате, остановился, закурил. Успокоившись, он сказал уткнувшейся и подушку Ларисе:

— Ты скажи, кто этот… ловкач. Я ему все сопли выбью.

— Не скажу я, папа, — отозвалась дочь.

— Дурочка. Потолкую с ним по-мужски, и женится он на тебе.

— Ничего не надо делать. Я сама… Одна буду воспитывать ребенка. Так надо. Прошу: не пытай ты меня.

Лариса всхлипнула, поперхнулась, замолчала. Отец подошел к ней, погладил по голове.

— Ладно, не буду больше спрашивать тебя про это, Не плачь. Живи, как хочешь, своя голова на плечах есть.

Никита оставил дочь в покое.

По деревне нехорошие разговоры пошли про Ларису. Все гадали: от кого она забеременела? Ни с кем не встречалась, а живот растет. То на одного парня грешили, то на другого. Никита чересчур часто стал попивать. Одурманится самогонкой у бабки Апроськи, придет в клуб и просит гармониста:

— Будь другом, врежь «Мотаню».

Гармонист играл. А Никита плясал в кругу молодежи и пел:

Ах, мотаня ты, мотаня,

Давай помотаемся.

Ты за мой нос, я за твой

Давай похватаемся…

Кругом смеялись, шумели:

— Вот как с новым глазом-то! Вот как! Артист!..

А Никита продолжал:

Ах, метель-метелица,

Наш бык не телится,

Ему тоже не хочется

С боку на бок ворочаться!..

Озорники подзадоривали плясуна.

— Вмажь с картинками, Никита Христофорыч! Не смущайся! Вмаж!

Моторин пел частушки с картинками на мотив «Мотани». Девушки и женщины визжали от таких частушек, затыкали уши, мужчины и парни хохотали. Завклубом Федька Чибис выводил пьяного на свежий воздух и уговаривал:

— Кончай ты, дядь Никит. Ну те… Всех просмешил. Не стыдно? Вон чего вытворяешь… Похабщину несешь, Иди домой. Я тебя провожу вон до того кустика. Дома допляшешь, дядя, Никита.

Федька Чибис провожал Моторина до куста сирени и возвращался. А через несколько минут Никита опять появлялся в клубе и начинал приставать к гармонисту:

— Будь другом…

Слышался говор:

— Мотаня вернулся. Мотаня… Сходите за Анисьей, она ему вставит перо…

Приходила Анисья, подбирала потерянные мужем брезентовые тапочки и гнала его домой, бранясь и шлепая тапочками но спине.

И прилипло к Никите прозвище — Мотаня.

Но утрам жена

— У-у, басурман старый! Совсем опохабился! В молодости не озоровал, а сейчас взялся. Со стыда пропадешь. Попробуй еще в клуб зайди! Он тебе, председатель-то, зайдет!.. Загремишь в милицию! Будешь знать, как хулиганить!

Но такие угрозы на Моторина не действовали, и он продолжал вечерами отплясывать в клубе «Мотаню», припевая частушки с картинками.

Председатель колхоза Подшивалов пришел к нему в кладовую и заявил:

— Если не бросишь пьянствовать — попру из кладовщиков.

На это Никита сказал:

— Пью не в рабочее время. Колхозное добро берегу, не ворую. Обязанности свои выполняю. Не имеешь права выгонять.

— Нет, имею. В клубе вечерами хулиганишь? Хулиганишь. Какой пример подаешь молодежи? Мне такой кладовщик не нужен. В милицию захотел? Могу удружить.

— Не пугай, председатель. Ты мне в сыновья годишься, а разговариваешь, будто со своим сыном.

— Не допускай, чтобы с тобой так разговаривали. Не доводи до этого. — Подшивалов помолчал и заговорил мягче: —Что с тобой творится, Никита Христофорыч? В молодости, говорят, не хулиганил, а сейчас взялся. Может, из-за Лариски расстраиваешься? Зря. Легче от этого не станет.

— Ты Лариску не трогай, — прервал председателя Моторин. — Не дурней она других, не пропадет.

— Я не говорю, что пропадет. Тебе помочь хочу. Не пей так часто. Не сквернословь. А я присмотрю за нашими ребятами, дознаюсь, кто Лариску обманул. Может, и женим их тогда.

— Я и без твоей помощи дознаюсь, — сказал Никита. — Я ему, в деда мать, сопатку набок сверну, ни одна девка не глянет на него.

— Ну-у, ты тоже… Сопатку набок. За это знаешь чего бывает? С дури бугаи рога ломают. Выбрось это из головы, не дури.

Как-то раз в правлении колхоза молоковоз Батюня рассказал мужчинам про хитрую женщину, которая согрешила с кем-то и пыталась навязаться в жены парню. А тот парень тоже оказался неглупым и обвел хитрушку вокруг пальца.

Кто-то возразил рассказчику:

— Набрехал ты. Не бывает так. Анекдот это, а не случай.

— Сам ты анекдот! — защищался Батюня. — Было такое! Не со мной, конечно, но было. Но быват. Все быват. За примером ходить далеко не надо. У Лариски Моториной живот как на дрожжах подходит. Так она, Лариска, любого рада сейчас окрутить, да нет у нас дураков. Замусолили девку…

Буквально за несколько секунд до последних слов в правление вошел Никита Моторин. Время было вечернее, он только что выпил у бабки Апроськи самогонки и собирался после правления зайти к ней еще. Мужчины увлеклись Батюниными рассказами, и не все обратили внимание на приход Никиты. Батюня не видел его. А когда увидел, было уже поздно. Моторин сцапал Батюню, как коршун цыпленка, стукнул его о стену и выпихнул в полуоткрытое окно. Зазвенели стекла. Мужики оттеснили Никиту к кабинету председателя. Моторин махнул кулаками, очищая себе дорогу к выходу, начал бить всех подряд. Его повалили, связали руки чересседельником, ноги спутали обрывком веревки. Но до этого Никита успел вышибить дверь председательского кабинета, повалил сейф с документами и кое-кому расквасил носы. Он лежал на полу молча. Отдышался, подал голос:

— Развяжите.

Мужчины посоветовались, решили не развязывать.

— Кому сказал! — припугнул Моторин. — Как дам вот — улетите!..

— Не угрожай, Христофорыч, — сказал зоотехник Прицепов. — Лежи смирно, до председателя не развяжем.

Прибежал председатель, всплеснул руками, глядя на беспорядок в правлении, и с тревогой спросил мужчин:

— Батюня живой?

— Живой, — ответили ему. — Лицо только стеклом порезал и кой-где ушибы…

— Чуть правление не разнес, — сказал Подшивалов, подходя ближе к Никите. — Сбесился бугай! Говорил тебе, поменьше лохчи самогонку… Трезвый — самый спокойный мужик в Оторвановке, а пьяный — хулиган… Припаяют теперь года три, будешь знать…

Но в тюрьму Никиту не посадили. Отделался пятнадцатью сутками ареста. Отбыв наказание, Моторин долго ходил угрюмый, молчаливый. Однако, после того как Лариса родила Алешку, он вдруг повеселел, то и дело брал маленького на руки и говорил Анисье:

— Гляди, мать, какой бутуз растет. Весь в нас, в Моториных!

Последнее время Никита стал примечать, что Лариса каждое утро в одно и то же время берет Алешку, подходит с ним к одному и тому же окну и чего-то ждет. А сегодня она кому-то испуганно замахала рукой, когда Никита скрипнул дверью комнаты. Впечатление такое, будто Лариса показывала в окно Алешку, а потом испугалась скрипа и торопливо дала знак — дескать, уходи скорей. Моторин сделал вид, что ничего не заметил, вернулся на кухню, глянул в окно и увидел комбайнера Сергея Пахарева. Кроме него, на улице никого не было. Выходит она показывала Алешку Сергею? Но что за надобность? А если?.. Нет, чепуха! Пахарев на десять лет старше Ларисы, и семья у него: жена и дочка. Показалось Никите. А вдруг не показалось? Ведь не секрет, что жена Сергея на глазах тает, и ей давно не до любви. Не секрет. Мужик есть мужик, затосковал без бабьей ласки. Но Лариса тут ни при чем, не будет она с женатым канителиться. А вдруг?.. Моторин вздохнул. Ладно, поживем — увидим. Понаблюдаем. Не он будет Никита, если не распутает эту запутанную историю.

Глава третья

Моторин сидел на чурбачке, чинил сбрую и мысленно ругал себя за драку в правлении колхоза. Сроду не дебоширил никогда, а тут вспыхнул, разгорелся. Хорошо, что всего пятнадцать суток дали. Легким испугом отделался. Могло быть и хуже. Из кладовщиков кшикнули. Подшивалов отстранил его от этой должности вскоре после отсидки в милиции. Так прямо и заявил: «Не могу, Никита Христофорыч, оставить тебя кладовщиком, хотя и не расхититель ты. Иди в сбруйщики, самая работа для хулигана…»

Обидно, но пошел Никита в сбруйщики. Свободного времени хоть отбавляй. Утром сбрую выдашь, вечером примешь. А с утра до вечера куда время девать? Не может Никита без дела слоняться. Сказал об этом Подшивалову. А тот улыбается: «Ничего, Моторин, это тебе своего рода общественное наказание. Будешь знать, как хулиганить…»

Дверной проем сбруйной кто-то заслонил. Никита поднял голову и увидел молоковоза Батюню, который в растерянности оглядывался по сторонам и молчал.

— Тебе чего? — нахмурился Моторин.

— Да это… — засуетился вошедший. — Уздечка вот… оборвалась, стерва. Это само… другую бы.

— Уздечка — стерва, — недовольно пробормотал Никита. — Какая же она стерва? Ругаться и то как следует не умеешь. Напраслину только городить мастер…

— Да ведь… нечаянно я тогда сочинил. Не хотел, а оно получилось. Нечистый надоумил. Давай мириться, Никита Христофорыч. Не век же нам дуться друг на дружку. Ты меня вон как в окно-то… как футбол кинул. Но я ничего. С кем не быват… Давай

Моторин засопел, усиленно начал ковырять шилом хомут, потом бросил его, вытащил из кармана пачку папирос.

— Вот как дам, узнаешь… Наплел… Через тебя пятнадцать суток схватил и в сбруйную сослали. Как дам вот — улетишь… Краснобай чертов. Если хошь знать правду, сроду и не была Лариска беременная. Анисья родила Алешку, а ты мою дочь позорил. Мы с Анисьей смастерили ребенка. Понятно? А Лариса нас, стариков, хотела от насмешек уберечь, вот и распустила слух, что ее Алешка. Вот и ухаживает за ребенком, как за своим. Не надо было нам соглашаться с выдумкой дочери, а мы согласились, оглобли старые. Вот она правда. А ты наплел…

Батюня открыл рот, пораженный враньем Моторина, хотел засмеяться, но сдержался и сказал:

— Неужели? Сомнительно.

— Ничего сомнительного. Родила Анисья — и все. На Кавказе вон люди полтораста лет живут и родят за милую душу до самой смерти. Газеты не читаешь. Мы с Анисьей родом тоже с Кавказа, вот и родили.

Батюня сделал вид, что принял вранье Моторина за чистосердечное признание.

— Это что! — подошел он ближе к Никите, сел на хомут. — Вам с Анисьей по шестьдесят еще нет. Это что! — повторил молоковоз и, достав из нагрудного кармана пиджака бутылку водки, поставил ее к ногам, соврал — Вот я знал одних супругов! Им по восемьдесят пять сравнялось, а они тройню смастерили. Во как!

— И правильно сделали, — подхватил Никита. — А чего дремать? Мастери, пока мастерится.

Батюня поставил рядом с бутылкой стакан, положил газетный сверток. Моторин сходил в угол сбруйной, принес оттуда второй стакан, поставил его на чурбачок, сам уселся на хомут рядом с Батюней. Тот разлил в стаканы водку, развернул газету. В ней оказались соленые огурцы, жареная рыба и хлеб.

— Дернем за мир во всем мире, — погладил Батюня бороду.

«Дернули». Закусывая, чмокали, морщились.

Минут через двадцать захмелевшие собеседники обнялись, начали шуметь, перебивая друг друга.

— Кобыла уздечку — хрусть! Уздечка — хресть! Стерва! Кобыла — шасть… в конюшню! Я в магазин к Симке — хоп! И тута! Бес с ней, с кобылой! Все равно вечереет, не повезу больше молоко… Ну ее к лешему!

— Я щас тоже… сбрую приму — и вольный казак! Ну их с хомутами… В гробу я их видал! Завтра доделаю!

— Как стемнеет, ты ко мне — шасть! Вместе к бабке Апроське — хоп! Дернем за мир во всем мире, споем.

— Приду. Сбрую приму и к тебе…

Вечером, когда в клубе начались танцы под радиолу, туда ввалился Никита Моторин, а за ним молоковоз Батюня. Оба пристали к завклубом Федьке Чибису:

— Где гармонист? Куда дел его?

— Нет Гришки, — отмахнулся тот. — Радиола у нас. Слепые, что ли?

Кончился танец. Молодежь разошлась ближе к стенам. Посреди клуба остались только Никита и Батюня. На одной ноге Моторина брезентовый тапочек, на второй шерстяной носок. Батюня в сапогах, без бороды — сбрил только что, разонравилась она ему: Никита раскорил.

— Будь другом! — крикнул Моторин парню, который стоял на сцене возле радиолы и собирался сменить пластинку. — Будь другом, врежь «Мотаню»!

И, не дожидаясь музыки, запел, топая на одном месте:

Оха! Оха!

Без мотани плоха!

Не купить ли вам мотаню

За кило гороха!..

Ребята во главе с завклубом пошли на Батюню и Никиту.

— В милицию, что ли, вас? На пятнадцать суток, что ли? — угрожал Федька Чибис. — Васька, бежи в гараж, заводи машину, а мы свяжем матерщинников! В район их отвезем! В милицию!

Отступая к двери, Моторин хорохорился:

— Ты попищи еще, попищи, в деда мать. Я те щас все припомню. И фальшивый глаз тоже. Вон чего наболтал: глаз у меня косит. Я те покосю! Чтобы я больше не слыхал! Не то как дам вот — улетишь! Как дам вот…

Пьяных вытеснили на улицу, закрыли дверь на крючок. Никита и Батюня поорали песни у окна, поплясали и пошли в обнимку.

Дома Никита погрозил Анисье пальцем:

— Алешку ты родила, а не Лариска. Понятно? Мы с тобой смастерили Алешку. А Лариска нарошно присвоила ребенка, чтобы нас, бедных старичков, от насмешек избавить… Так и говори всем, старая. На Кавказе мы проживали… Так и говори!

— Господи! — перекрестилась Анисья, укладывая мужа. — Допился до чертиков.

Утром Моторин долго молчал. Умывшись, он повторил придуманную вчера ложь.

— У-у, басурман старый! — замахнулась на него жена. — Ишь чего наплел!.. Засмеют нас теперь.

— Посмеются-посмеются, устанут — перестанут, — не сдавался Никита. — На Кавказе еще не то делается… Газеты надо читать.

— И зачем я только замуж за тебя вышла, — вздохнула Анисья. — Сущее наказание с тобой.

— Можно подумать, что ты одолжение мне сделала, — усмехнулся Моторин. — Да если бы не я — сидела бы теперь в девках.

— Ой ты, спаситель! Да за мной знаешь сколько парней волочилось…

— Ну сколько? — Никита перестал одеваться.

Анисья замешкалась с ответом, потом выпалила:

— Не счесть!

— Так я тебе и поверил. Вот за мной действительно волочились девки. Одна другой краше.

— За тобой? Не смеши! Все пятки мне тогда оттоптал…

— Может, еще скажешь, что я перед тобой на колени становился?

— А то нет? Вспомни, как уговаривал-то.

— Я? Тебя? Не помню такого. А вот как ты меня уговаривала жениться никогда не забуду. — Моторин нагнулся, поднял с пола носки, сел на табуретку и, обуваясь, продолжал подшучивать над женой: — Никогда не забуду твои слова: «Ты, Никиточка, не бросай меня, женись… А уж я тебя за это всю жизнь на руках таскать буду…» Говорила так, а сама все ладошкой по макушке меня поглаживала…

— Я тебя сейчас поглажу по макушке… кастрюлей чтобы не болтал чего не надо. Никиточка!

— Вот-вот, это ты можешь. Наобещала мне в девках златые горы, а сама сюрприз за сюрпризом делаешь.

— Небось, и у тебя сюрпризов хватает. Это надо же придумать: я родила Алешку!..

— Не хорохорься, старая. Тверди везде, как я велел. Интересы семьи того требуют.

* * *

Раздав утром сбрую, Никита Моторин пошел домой завтракать. Анисья купила в магазине блинную муку, и ей не терпелось накормить мужа горячими блинами. Поэтому она велела ему сегодня долго не задерживаться на колхозном дворе. И Никита спешил к блинам. Повстречал тракториста Свистунова. Тот, улыбаясь, протянул руку:

— Привет сбруйщику.

— Привет… от старых щиблет, — ответил Никита, пожимая ладонь тракториста. — Какие новости на планете?

— Новостей много. — Свистунов кашлянул, продолжая улыбаться, достал из кармана пачку папирос. — Новые паспорта скоро всем будут давать. Не слыхал? Ты

— Читал в газете про это, давно еще. Только нашему брату-колхознику паспорта ни к чему — ни новые, ни старые.

— Нам с тобой ни к чему, а вот, скажем, сыну твоему, Алешке… — Свистунов сделал паузу, затянулся дымом папиросы. — Сыну твоему… — Он опять сделал паузу. — Сыну потребуется паспорт, если учиться куда-нибудь поедет.

— Не если, а точно поедет, — сказал Моторин, сделав вид, что не заметил насмешки. — Ладно, некогда мне, пошел я.

Никита понимал: каждому взрослому ясно, что в таком возрасте, как они с Анисьей, не рожают. Но сам он уже настолько свыкся со своим враньем, что начал принимать его за чистую правду. Пусть посмеиваются пока над ним односельчане, свыкнутся и они с его выдумкой, постепенно, с годами. Никита в этом уверен.

— Мука отличная, — встретила дома Анисья мужа. — Блины прямо без подмаза со сковороды снимаются. Садись.

Моторин налил в кружку кислого молока, придвинул к себе тарелку с блином, разорвал его пополам, свернул половину трубочкой и, макнув ее в кислое молоко, отправил в рот.

— М-м-м… Вкуснятина — промычал Никита, жуя блин. — Давно не едал таких.

Анисья убавила огонь в керосинке, почерпнула ковшиком тесто из кастрюли, вылила на сковородку. Тесто зашипело, растекаясь по дну.

— А ты никаких изменений не замечаешь? — улыбчиво прищурилась жена.

Моторин осмотрел кухню.

— Стены побелила. — Он покачал головой. — И когда только успела… Но что-то плоховато у тебя получилось, неровно, полосы кругом…

Улыбка с лица Анисьи пропала.

— Где же полосы-то? Где?

— А ты не видишь? Вон они.

Анисья сняла со сковородки блин, налила другой.

— Значит, плохо я побелила? — спросила она, и ноздри ее стали вздрагивать.

— Нельзя сказать, что плохо, но неважно, — ответил Никита, не заметив вздрагивание ноздрей супруги. — Я не знаю, зачем ты вообще затеялась белить. Было хорошо, а ты…

Договорить Моторин не успел. На стол рядом с блином упала тряпка, брошенная Анисьей. Этой тряпкой она поддерживала сковородку, когда снимала блин.

— На! Пеки сам! Черт! Нет чтобы похвалить, а он, деревяшка неблагодарная… Плоховато ему! Неровно! Полосы! Много ты понимаешь, сапун простодырый… Мотаня чертов… Пеки сам, не нужен ты мне!

Она кинула на стол нож, которым поддевала блин, и быстро вышла из ухни. Моторин несколько секунд сидел в оцепенении, потом встал, снял румяный блин, зачерпнул ковшиком из кастрюли теста и вылил на сковородку.

— Не ходи, Лариса, не ходи. Пусть сам стряпает, — донесся до него из комнаты голос жены. — Нечего его баловать.

— Ну и не ходите, без вас обойдусь, — тихо проговорил Никита, добавляя себе в кружку кислого молока.

Блины пеклись быстро, снимались со сковородки хорошо. Моторин еле успевал их есть. Только управится с одним, а там уже другой поджарился. Никита почувствовал, что наедается. И тут в кухню вошла нахмуренная Анисья. Она глянула в кастрюлю и всплеснула руками:

— Ба-атюшки! Всю кастрюлю смолотил! Куда только и уместилось столько!

— Туда, — буркнул Моторин, кивнув на свой живот. — Ты что же, думала я шутить за стол сел? Нет, дорогуша, я есть сел, а не шутить. Ограничивать себя не собираюсь!

— Ну все, Лариса, наелись мы с тобой! — крикнула Анисья дочери. — Жених-то наш всю кастрюлю смолотил! Нарочно упирался, чтобы нам не досталось.

— Я думал, вы поели, — оправдывался Никита. — Предупреждать надо. Разведи еще блинов. Долго, что ли? Давай помогу.

— Иди уж отсюда, — сказала Анисья, доставая из буфета муку. — Натрескался и уходи, не путайся под ногами.

В кухню вошла дочь.

— Лариса, ты вот что… езжай в город, — заговорил Моторин. — Устроишься там на завод, будешь работать, встретишь человека, замуж за него выйдешь. А мы с матерью сами Алешку воспитаем. Не внуком его будем считать, а сыном.

— Не беспокойтесь вы обо мне. Не хочу я в город. В своей деревне буду жить.

— Дурочка. Тут сроду замуж не выйдешь.

— Не нужен мне никто.

— И отец Алешке не нужен?

Лариса прикусила губу, помолчала, потом тихо сказала:

— Ни за кого замуж не пойду, кроме Алешкиного отца. А ему нельзя жениться… Хватит об этом, папа.

Моторин вздохнул, ушел в сенцы.

«А ему нельзя жениться…» — вертелись в его мыслях слова дочери. Кому же это в Оторвановке нельзя жениться? Парню любому можно. Знамо дело, женатому нельзя… Как ни крутись, как ни отнекивайся, а выходит, что отец Алешки — Сергей Пахарев… Никита много раз наблюдал за дочерью по утрам. И всегда она показывала маленького в окно. А напротив дома Никиты в это время оказывался Сергей Пахарев — шел на работу. Лариса еле заметно приветственно помахивала рукой… Все совпадает. Жена Пахарева больна — раз. Через окно свидания устраивают — два. «А ему нельзя жениться…» — три. Дела-а! При живой жене… Хорошо хоть не в открытую любятся. Каково было бы жене Сергея, если бы знала. Ну и случай! Не знаешь, кого обвинить…

Моторин опять вздохнул, вышел с граблями в палисадник вычесал ими мусор из муравы, сел, закурил.

Мысли о дочери отошли. Тихо. Воздух свежий. Его еще не успели запылить машины и телеги. Утро виделось Моторину крепкой, здоровой дивчиной. Просыпалась дивчина-утро, медленно вставала, томно потягивалась, ласково оглаживала себя и шла не спеша, распустив светлые волосы, шла навстречу солнцу, жмурилась от его яркости, заслоняясь рукой, улыбалась, нехотя расставаясь с сонливостью. Милое такое это погожее утро-дивчина и до удивительности похоже на Анисью в молодости…

Есть еще бодрость в Никите! Есть еще в нем силушка!

Моторин потянулся, подрагивая ноздрями, потушил окурок, но в траву его не бросил, отнес в кадушку с водой.

В палисаднике копались разноцветные куры — одни, без петуха. Несколько дней назад Петька околел. И с чего ему подеялось? Пес его знает. На соседских петухов плохая надежда — не несутся куры как следует. Ходят, копаются, а про ухажера ни гу-гу. Лишнего петуха в Оторвановке не скоро найдешь. Батюня обещал достать, но теперь что-то помалкивает. Нахвалился, наверно, по пьянке и забыл.

Моторин подошел ближе к курам и, намереваясь прогнать их за ограду соседа, где важно расхаживал рыжий петух, тихонько прошипел:

— Кишь. Кишь отсюда. Вон какой красавец ходит а вы зеваете…

На дороге загромыхала телега.

Никита выглянул из палисадника и увидел молоковоза Батюню. За телегой бежала детвора. Молоковоз пугнул ее кнутом, и она отстала. «Кажись, ко мне поворачивает», — подумал Моторин и прошел на крыльцо, сел на скамейку.

— Тпрру-у! — Батюня слез с телеги, привязал лошадь к крыльцу и зашуршал соломой, стаскивая обвязанную тряпкой корзину. — Я к брательнику в Глазовку — шасть! У него три

Батюня развязал на корзине тряпку, вытащил белого петуха, распутал ему ноги и кинул в палисадник.

— Женихайся!

Тот отбежал подальше, похлопал крыльями, кукарекнул и пустился наперерез вышедшей из-за дома курице.

— Каков шельмец! — обрадовался Никита. — Этот свое не упустит. Сорвиголова! Сколько я тебе должен за него?

— Пустяки! — махнул рукой Батюня. — Вечером у бабки Апроськи дернем за мир во всем мире — и квиты!

Рыжий петух подбежал к белому, нахохлился, пригнулся и стал усиленно клевать траву. Белый тоже пригнулся, начал долбить клювом землю. Потом они одновременно подняли головы, подпрыгнули, стукнулись в воздухе друг о друга — полетели перья.

— Кши, черти! Кши! — разогнал Никита драчунов.

Батюня уехал.

А через несколько минут у ограды снова начался петушиный бой. Моторин увидел сражение в окно, но не сразу, а в то время, когда петухи уже изнемогали. Никита схватил их за хвосты, кинул в разные стороны.

— Ну и гладиаторы! Отвернуться не успел, а они уже изодрались. Хоть на работу не ходи!.. Анисья! Лариса! Будьте в палисаднике! Не давайте им драться! Я в сбруйную пошел! Смотрите не прозевайте, исклюются до смерти! Кши, разбойник! — прогнал он за ограду соседского петуха. — Куда в чужой гарем прешь? Кши!

На крыльцо вышла Анисья с хворостиной в руке, и Никита спокойно пошел на колхозный двор.

Глава четвертая

Пастух гнал с пастбища стадо овец и коз, изредка щелкая длинной плетью. Оторвановцы стояли у своих домов, кто с картофельной кожурой в руках, кто с кусочками хлеба — приманивали скотину. Овцы и козы разбегались из стада к своим хозяевам, тянулись к приманке и шли в хлев.

У дома Никиты Моторина скотину встречал сам хозяин. Он выставил вперед кастрюлю с картошкой. Овцы окружили Никиту, отталкивали друг друга, лезли в кастрюлю.

— Тихо вы! Тихо! Лошади! Того и гляди с ног сшибут! — ругался хозяин и отступал к хлеву.

Овцы дружно наступали, вытягивая шеи.

В овечнике Никита поставил кастрюлю на пол, закрыл дверь и пошел встречать корову Пеструшку. Загнав ее на ворок — ограждение перед хлевом, он крикнул:

— Анисья, иди корову доить!

Подоив Пеструшку, Анисья собрала на стол ужин. Пришел брат Никиты Семен. Его пригласили к столу.

Когда ужин заканчивался, Семен сказал:

— Слушай, Никита… Не пойму я твоего поведения. Тебя из кладовщиков в сбруйную кшикнули, а ты помалкиваешь.

— А чего про это говорить? Так мне и надо, чтобы знал…

— Так и надо, — усмехнулся Семен, кивнув на Анисью и Ларису — А им? Тоже так и надо? Не один живешь, с семьей. Какой же из тебя глава семьи, если у тебя заработок понижается?..

— Ты никак ругаешь меня? — нахмурился Никита. — Учишь вроде?..

— Не ругаю и не учу, — ответил Семен. — Помочь хочу. Тебя должности лишили ни за что ни про что. Ты за дебоширство получил пятнадцать суток. А в сбруйщики за что турнули? Опять же за драку с Батюней. А по закону нельзя за одно и то же два наказания давать. Перегнул председатель. Понятно? Не будем афишировать, но я хочу посоветовать: напиши в райком жалобу на председателя колхоза. Ему там дадут встряску… Глядишь, и восстановят тебя в должности. А если даже не восстановят, все равно Подшивалову пощекотят нервишки. Может, не знаешь, как писать? Я помогу…

— Нет… не надо помогать. Не хочу я жаловаться, — сказал Никита.

— Самый жалобщик! — усмехнувшись, махнула рукой на мужа Анисья. — Где уж ему… Простофиля!

— Вот и плохо, что простофиля, — вздохнул Семен. — Вы страдаете из-за какого-то Подшивалова, а этот самый Подшивалов ходит руки в брюки и посмеивается. Я на твоем месте, Никита, написал бы.

— По-моему, папа прав, — вступила в разговор Лариса. Она держала на коленях Алешку и тихо покачивала его. — Зачем жаловаться, когда сам виноват?.. Ничего с нами не случится, если папа будет всегда работать сбруйщиком. Не так уж и мал у него заработок. Зачем зря говорить?

— Не мал-то не мал, но мог быть и больше, — произнес Семен.

— Обойдемся, — махнул рукой Никита. — Живем в достатке.

— Даже больше чем в достатке, — улыбнулась Анисья и уколола мужа — Даже незнакомым женщинам умудряемся по три валуха дарить…

— Хватит тебе! — недовольно глянул на жену Никита. — Сто лет прошло, а ты все долдонишь.

Лариса пошла с Алешкой в комнату.

— Видишь, до чего доводит простофильство… — кивнул ей вслед Семен.

— Ну это… не твое дело, — завозился Никита. — Это мы как-нибудь без тебя… Про меня говори, а ее нечего задевать.

— И про тебя скажу. Ты смазливой бабенке на вокзале деньги отвалил, а она на тебя начхала.

Никита покраснел, привстал.

— Это еще не известно!

— Да все давно известно. — Семен прикурил папиросу, прислонился спиной к стене.

— Ну вот что. — Никита тоже закурил. — По-моему, ты, браток, забыл, кто из нас старший. Не ты меня учить и поправлять должен, а я тебя.

— Нечего меня поправлять, — возразил Семен. — Мне тоже не шестнадцать лет. Знаю, как жить надо…

— Ну и ты не лезь со своими осуждениями. Мое дело, какой женщине что дарить. Тебя не спросился…

— У вас что, кулаков нет? — насмешливо сказала Анисья и встала. — Гляжу я на вас и диву даюсь. Родные братья, а совсем разные люди. Ни капельки похожести. Даже сомнение берет, что вы родные.

— Меня тоже кой в чем сомнение берет, — продолжал хмуриться Никита. — Твоя младшая сестра в городе проживает, штаны мущинские носит, серьги с тележные колеса, парик седой… И мужа своего никогда ни за что не ругает. А ты — домашний прокурор… Сопоставлю я вас в мыслях, и мне кажется — не родные вы вовсе.

— Не вышла бы я замуж за Мотаню, может, тоже жила бы в городе, — опять подковырнула Анисья.

— Фигура у тебя не та, чтобы в мущинских штанах ходить, — не остался в долгу Никита.

— У тебя «та». Вставил глаз и думал, все молодые бабы за тобой побегут. Не нужен ты им.

— Не нужен — и не надо. Зато они мне нужны…

Все засмеялись. Семен сказал:

— Получается, как в анекдоте про солдата. Его спрашивают: «Солдат, ты девушек любишь?» Он отвечает: «Люблю». Его опять спрашивают: «А они тебя?» Он утвердительно кивает: «И я их».

Анисья захохотала, толкнула локтем Никиту:

— Точно! Как тот солдат. — Глянула на Семена. — А у тебя как дела с девушками? Любят они тебя?

— И я их, — кивнул Семен.

Никита поднял руку:

— Насмешки в сторону. Серьезный вопрос задаю. Ты когда

— Да кто за меня пойдет? Седой, разведенный, скоро сорок лет стукнет.

— А сейчас седые в моде, — сказал Никита и потрогал свою челку. — А что разведенный — не беда. Мы тебе тоже разведенную найдем. Юлька-учетчица чем не невеста? Тридцать лет, бездетная, разведенная…

— Не пойдет она за меня.

— Прямо, не пойдет! Подход к ней найдешь, и пойдет.

— Не хочу спешить, — сказал Семен. — Подумаю.

— Кабы не продумал, — предупредил Никита. — Завидная она, Юлька-то. Многие на нее посматривают… Но она чихала на всех. Ей разведенного надо, седого, лет под сорок… Так что ищи подход.

Глава пятая

Комбайнер Сергей Пахарев овдовел. Похоронил он жену и больше не стал жить в своем доме. Вместе с семилетней дочерью перешел к матери. Оторвановцы сочувствовали Сергею. Жутковато было бы ему в доме без жены, мысли разные одолели бы, тоска могла заесть.

Посочувствовали оторвановцы, повздыхали жалеючи, ругая проклятую болезнь, а потом прикидывать начали: на ком теперь женится Сергей? Беда бедой, но нельзя здоровому молодому мужику долго без жены. Такова жизнь, никуда не денешься от ее законов. Некоторые предполагали, что Пахарев женится на вдове Лапшовой — вроде замечали: часто кидал Сергей взгляды на ее пышную фигуру. А бабка Апроська махала палкой, шумела:

— Нужна она ему! Лапша-растопша! Сергей толстых не любит! Я знаю! Он минитюрных обожает… Как Андрея Пучкова дочка. Вот она — самая невеста Сергею. Ничего, что в штанах ходит! Зато минитюрна! Да еще в городе на агронома учится…

Вдова Лапшова приходила к бабке ругаться. Но бабка Апроська продолжала гнуть свою линию, потому что Пучковы доводились ей родственниками и она стремилась сосватать их дочку за Сергея.

Дважды бабка Апроська бесплатно угощала самогонкой молоковоза Батюню и дважды вдалбливала ему:

— Ты вот что… Ты с Серенькой Пахаревым погутарь. Надоумь его посватать Наташку Пучкову. Пусть не сомневается, пойдет она за него. Сам знаешь, девка гибкая такая… Скоро институт окончит, у нас работать будет. Последние каникулы у нее. Гибкая, тонкая, минитюрная… Никого еще не любила. Так и скажи: нетоптаная курочка. Я про нее все знаю. Никого до себя не допускала. Так и скажи!

Батюня все это выложил Сергею при Никите Моторине. Никита насторожился. Он слышал разговоры оторвановцев насчет предполагаемой женитьбы Пахарева и всегда усмехался. Ничегошеньки никто не знает, кроме Никиты… Но сегодня он насторожился и забеспокоился. Не дай бог, уговорят Сергея жениться на Наташке. Что там ни говори, а девчонка она недурная. Уговорят, и останется Лариса без мужа, останется Алешка без отца. Как пить дать, останется.

И Моторин решил помешать Батюне.

— А мне кажется, Наташка не пара Сергею, — заговорил он, глядя себе под ноги. — Слишком молода она для него. Да и… в городе вращалась. Городские они знаешь какие… с сюрпризом бывают. Поживет деревенская немного в городе и уже с сюрпризом. Я вот, когда вставил себе глаз в больнице, пошел с крестницей в цирк. Приходим, садимся и ждем, чего нам покажут. Музыка заиграла, все притихли. Глядим — выбегает мамзель в штанах. Худая, губы крашены, щеки крашены, глаза по полтиннику. Одним словом, как говорит бабка Апроська, минитюрная и, может, даже нетоптаная… А рядом с мамзелей мущина — баянист стал. «Сейчас, — говорит мушина всем нам, — я пойду по рядам, а вы показывайте мне различные предметы. А вот она, — кивает на мамзель в штанах, — она будет угадывать, что вы мне покажете».

И пошел. Одна девчушка показывает протмонет с деньгами, мущина на своем баяне — пик-пилик для веселья и поет про то, что мамзель в штанах нипочем не узнает показанную вещь. А она засмеялась, покачала бедрычками и говорит: «Показан кошелек, коричневый, в нем двадцать восемь рублей тридцать четыре копейки». Пересчитали — точно! Баянист идет дальше, показывают ему пятерку. Он снова на баяне — пик-пилик для веселья. А мамзель в штанах опять покачала бедрычками и говорит: «Показана пятерка, новенькая, хрустящая, номер…» И называет номер. А дальше еще чудней пошло. Начала угадывать, у кого что в карманах лежит. Вот я и говорю: лучше Сереге жениться на бабенке, которая в городе не вращалась. А то нарвется на мамзель в штанах — на бутылку вермута не спрячет. Любую заначку найдет. Потом хватится, да поздно будет.

— Кого ты равняешь? — перебил Моторина Батюня. — То артистка, а то обыкновенная девушка.

— Городские они и обыкновенные, как артистки, — не сдавался Никита.

— Так ведь Наташка деревенская. Всего четыре года в городе жила и каждое лето домой приезжала. Какая же она городская?

— Стоит немного там пожить, сразу наловчится…

— Да ну тебя! — махнул рукой Батюня. — Не быват, как ты рассказываешь. Помолчи, дай с человеком поговорить.

И Батюня отстранил Никиту, сам приблизился к Сергею.

— Ты чего мне по языку бьешь? Чего слова не даешь сказать? — закипятился Моторин. — Как дам вот… Как дам — улетишь…

Сергей оттолкнулся спиной от стены сбруйной, стал между Никитой и Батюней.

— Хватит вам! Нашлись сваты. Без ваших советов обойдусь, — сказал он, выплюнул потухший окурок и обратился к Моторину: — Дядь Никит, мне с тобой потолковать надо. Ты нынче вечером свободный будешь?

— Я каждый вечер свободный, — ответил Моторин.

— Тогда я часиков в десять загляну к вам.

— Заходи, — с нарочитым безразличием буркнул Никита и победоносно глянул на Батюню.

Часов до трех ночи в доме Никиты Моторина не гас свет. Батюня пришел туда еще с вечера и был свидетелем семейного разговора. Когда по Оторвановке пронеслась волна петушиного пения, хлопнула наружная дверь, на крыльцо вышел Батюня.

— Дойдешь один? — послышался из сенцев голос Никиты.

— Запросто, — ответил молоковоз. — Тут идти-то нечего, хоп и дома!

Он покачнулся, споткнулся в темноте и сбежал с крыльца, растопырив руки, но не упал, схватился за ветку акации.

— Во дернули… за мир во всем мире, пробормотал Батюня и зашагал по деревне. — А говорят, не бьват… Все быват… Серенька, змей… Какую девку… А? Молодец! Бабка Апроська узнает — обомрет!.. А Мотаня, черт, притворился дурачком: «Мы с Анисьей Алешку смастерили! Мы! Недалеко от Капказа проживали! Газеты надо читать!..» Брехун! Он думат, я ему поверил тогда. Ни фига не поверил! Меня не проведешь! Я стреляный воробей!.. На Кавказе он жил. Брехун! Все прояснилось. Надо же так замас… замас… кироваться… А? Да-а. Лариска, шельма, не растерялась… Я, говорит, на сеновале целый день проплакала, когда он женился… Во девка! А? Конешно, она тогда еще сисятницей была, а Серенька уже женишиться начал. Конешно… Пусть живут. А? Да-а. Во дернули! Скорей бы

Утром Оторвановку облетела новость: Сергей Пахарем посватал Ларису Моторину. Разгадалась тайна: он, Сергей, и есть родной отец Алешки. Ахали оторвановские бабы, удивленно хлопали себя ладонями по бедрам, качали головами. Вот как все обозначилось. А им и невдомек было…

Бабка Апроська рассердилась на Батюню и велела ему заплатить за самогонку, которой она угощала его, наказывая надоумить Сергея жениться на Наташке Пучковой. Не справился с наказом — раскошеливайся, даром никто поить не будет. Батюня деньги не отдал. За него расплатился Никита Моторин. После этого старуха выгнала обоих ни с чем.

— Нет у меня самогонки! Нет и не было никогда! Нечего ко мне шастать!

— Не было? Ты кому это говоришь?.. Кому говоришь, спрашиваю? — шумел Батюня. Другим есть, а нам нет… Пасодим, узнаешь! В милицию звякнуть недолго!

— Не связывайся, — скачал ему Никита. — Все равно не пасодят, девятый десяток кончается. Куда ее там? Помирать везти?

— Она нас с тобой переживет, — возразил молоковоз. Не веришь? Вот увидишь… Говорят, она еще с Мякишевым путалась…

— Ну и шут с ней. Жалко, что ль?

И два неразлучных друга направились под ручку к магазину.

* * *

Посмеивались оторвановцы над простотой Никиты, но, если кто нуждался в чем-нибудь, шли с просьбой к нему. За пилой к Никите. За косой — к Никите. За каждой мелочью бежали к Моториным. Но ни у Анисьи, ни у Ларисы ничего не просили, только у Никиты. Знали, если есть не откажет мужик.

Собрался тракторист Свистунов купить мотоцикл не хватило семидесяти рублей. Обежал он соседей и родственников никто взаймы не дал. Вспомнил про Никиту, поспешил к нему. Тот взял у жены семьдесят рублей, отдал их трактористу. Прошло четыре месяца, но Свистунов деньги еще не вернул. Анисья ругала мужа, а он бормотал:

— Брось ты шуметь. Дались тебе эти семьдесят рублей. Никуда они не денутся, вернет когда-нибудь. Целей будут, как на сберкнижке.

Анисья не успокаивалась, продолжала браниться, и он начинал повышать голос:

— Чего ты? Обедняла, да? Голодная сидишь, без гроша в кармане, да? Мало тебе? Сказано, отдаст… Чего пристаешь?

— Отдаст, усмехалась жена, — Тебе одна несколько лет отдаст. Три валуха ей подарил за красивые глазки… И этот так же вернет долг, как она… Вызнали в тебе дурачка вот и идут все. Знают, последние штаны снимешь и отдашь…

— Перестанешь или нет? — Моторин начинал ходить взад-вперед по комнате. — Кому сказал? Будешь надоедать, скажу Свистунову, что я прощаю ему долг. Скажу, чтобы он не отдавал. Понятно? Нет? Могу повторить.

После этого Анисья притихла. А то действительно откажется Никита от денег. От него это можно ожидать. Простофиля!

После женитьбы Сергей Пахарев жил у Моториных. Все перебранки из-за простоты Никиты он слышал. Однажды в палисаднике Сергей осторожно сказал:

— Ты, отец, вот что… Ты потверже будь. А то что получается? Раздашь свое, а просить вроде стесняешься. Нажал бы на Свистунова. Давай, мол, и все! Деньги все-таки…

— Не деньги человека делают, а человек деньги, — нахмурился Никита, — Не обедняем, если что…

— Так-то оно так, — согласился зять. — Но долг платежом красен.

— Об этом все знают, — сказал Моторин. — Зачем лишний раз приставать к человеку? Не глупой он, понимает, что надо отдавать.

На этом разговор окончился. Сергей ушел к матери, а Никита остался сидеть в палисаднике. Все уши ему прожужжали про Свистунова. А куда он денется? Под боком живет. Другое дело женщина, которой Никита отвалил на вокзале порядочную сумму. Ее адреса он не знает… Моторин опять вспомнил, как она плакала. Его тогда как ножом по сердцу резануло. Нет, не мог он не дать ей денег. Если бы не дал, изболелся бы душой. Почем знать? Может, от его поступка вся дальнейшая судьба женщины зависела. Мало ли в жизни случаев?

Глава шестая

Никита хорошо помнит, как строили Харитонов колодец. Было это лет тридцать назад, вскоре после войны. Ходил по белому свету бородатый мужичишка Харитон, чистил старые колодцы, копал новые. Зашел он и в Оторвановку. Посоветовались односельчане, решили нанять мужичишку на работу. Для сруба будущего колодца привезли в низину лес. Харитон поплевал на ладони, воткнул штыковую лопату в землю, надавил на нее ногой. И пошла работа. Колодезник углубился по пояс, по грудь, потом и головы его не стало видно. Когда брошенная наверх земля начала осыпаться в яму, Харитон вылез, покурил. После отдыха он врыл два столба, просверлил в них по отверстию, на одном сделал вырубку и приладил к столбам колодезный вал с веревкой, спустился в яму. Там он наполнял землей ведро, дергал за веревку, а дежуривший наверху Никита поднимал груз, высыпал его и возвращал пустое ведро вниз.

Ночевал колодезник там же, где и харчился, — в каждом доме но очереди. Постелят ему на полу фуфайку, положат подушку. Приспособит Харитон под подушку свой мешок с инструментами, вытянется и похрапывает…

Вот и стали называть колодец Харитоновым. Он считался самым хорошим в Оторвановке. Вода в нем была чистая, холодная. В жаркие дни теплой водой не напьешься, а почерпнешь кружку харитоновской, сделаешь несколько глотков — и жажды как не бывало.

Теперь этот колодец засорился. Опустишь в него ведро и вместе с водой вытащишь либо мертвого воробья, либо лягушку, обломки разные, птичье перо… Перестали брать оттуда воду.

Решили очистить Харитонов колодец. Собрались возле него мужики, договариваются, кому лезть вниз.

Семен Моторин предложил:

— Давайте канаться. Кому кон, тот и полезет.

Батюня уточнил:

— Канаться с двумя наставками. Наставлять будем лом и вон энти грабли.

— Не затевайтесь, — махнул рукой Никита Моторин. — Я полезу в колодец.

— Нет, нет! Канаться на лопате! — возразил Батюня. — Чтобы без лишних разговоров…

Все по очереди обхватили пальцами черенок лопаты, каждый плотно прижимал свой кулак к кулаку соседа.

— Перецепляйтесь! — командовал Батюня.

Мужчины начали перецепляться. Кончился черенок лопаты, взялись за лом, потом за грабли. Слышался шутливый говор:

— Неужели мне достанется? Ведь у меня в боку колотье…

— Никаких отговорок! Опустим — и все, не выпрыгнешь!

— Не хитри! Плотней прижимай кулак, плотней!..

Никита пророчил:

— Мне достанется. Ей-богу! Зря канитель развели, сажали бы сразу меня…

Когда снова подошла очередь перецепляться Никите, на черенке граблей осталось свободного места как раз на один его обхват.

Все засмеялись.

— Напророчил себе, Христофорыч! Полезай теперь!

За конец веревки крепко привязали скалку. Никита сел на эту скалку, обнял ногами веревку, вцепился в нее и сказал Батюне и Семену, которые держали ручку колодезного вала:

— Опущайте.

— Ну… бывай крепок. Счастливо путешествовать, — произнес Батюня, и вал заскрипел,

Вычерпали всю воду, вытащили палки, обломки, грязь. Добрался Никита до песка, поковырял его лопатой — что-то скрипнуло. Разгреб песок руками — большая консервная банка. Такая тяжелая… Повертел ее в руках. В банке колыхнулось, зазвенело. Никита отогнул крышку и увидел монеты. Взял одну, подержал на ладони, попробовал на зуб. Золото! В деда мать! Богатство-то какое! Моторин почувствовал в ногах усталость, присел на корточки, прислонился спиной к влажному срубу, с трудом сглотнул слюну. Ему стало жарко, хотел расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, пуговица оторвалась, упала на песок. Что это он так разволновался?.. Не хватало, чтобы он еще трясся над этим золотом… Да тьфу на него! Тьфу! Никита приложил к горячему лбу горсть холодного песка, встал, нарочито небрежно пнул банку с монетами, закурил. Как тут оказалось золото? Опять вспомнился колодезник Харитон. Вспомнился его мешок с инструментами, который он подкладывал на ночь себе под голову. Неужели это золото Харитона? Но зачем он спрятал его в колодец? Посчитал самым укромным местом? Все может быть. Харитон часто появлялся в Оторвановке, трижды чистил свой колодец… А потом ушел куда-то и больше не вернулся. Никто не знает, что с ним случилось. Да-а, загадка…

— Эй, Христофорыч, ты чего там притих?! — раздался наверху голос Батюни. — Не заснул ли?!

— Не-е, бодрый! Перекуриваю! — крикнул Моторин.

Он взял банку в руки. Никите золота не надо, он сдаст его государству. Сейчас покажет клад мужикам, а завтра поедет в город, заявит о находке в милицию. Но стоит ли говорить оторвановцам о монетах?.. Нечего греха таить, люди в деревне разные, найдутся и такие, которые не прочь поделить это золото. Начнутся советы, споры, новые анекдоты… Анисья узнает, Лариса. Лишнее беспокойство семье. Лучше промолчать. Хорошо, что он сразу не накричал о находке. Никита рассовал золотые монеты по карманам, положил пустую банку в ведро, забросал ее песком.

* * *

После того как Никита Моторин сдал золото, на душе у него стало очень легко, радостно, хотелось, чтобы и всем было хорошо, как ему. Он купил в магазине колбасы и попросил у молодой продавщицы:

— Дайте мне книгу жалоб и предложений.

Она помедлила, глядя широко открытыми глазами на покупателя, пожала плечами, попятилась нырнула в дверной проем, привела пожилую женщину и сказала:

— Вот он… Ничего такого не было, а книгу требует.

Пожилая вопросительно и сердито глянула на Никиту.

— В чем дело, гражданин?

Чудачки! Словно забыли, что в книгу жалоб и предложений записывают не только плохое, но и хорошее. Никита объяснил свое желание. Женщины подобрели, пропустили его за прилавок, предложили табуретку, принесли книгу, авторучку. Усаживаясь поудобнее, Никита отодвинул ногой свою сумку, сделал важный вид, подумал и написал: «Благадарю колектив за хорошее обслуживание. Спасибо». Помедлил и подписался: «Никита Моторин, директор».

Уходя из магазина, он заметил, как молодая продавщица прыснула в кулак. Наверно, догадалась, что он не директор. Вот егоза!.. Вообще-то, если направдок, Никита хватил через край, присвоив такую должность… Но страшно хотелось щегольнуть перед женщинами… Когда Моторин писал хвалебный отзыв в книге жалоб и предложений второго магазина, одумался, подписался просто: «Никита Моторин, сбруйщик».

За весь день он побывал чуть ли не в каждом магазине этого небольшого города и везде сочинял благодарности за хорошее обслуживание. Когда спрашивал книгу жалоб и предложений, чтобы не пугать продавцов, он не произносил слово «жалоб».

— Дайте книгу предложений, — говорил Моторин и сразу же объяснял свое намерение: — Напишу туда хорошее…

Ничего, что Никита не везде делал покупки. Пусть даже некоторые продавцы недостойны похвалы. Но он уверен, что после его записей стыдно им будет плохо обслуживать покупателей…

* * *

В автобусе Никита всегда пробирался поближе к кассе или к компостеру. Ему передавали деньги, талоны на проезд. Он опускал деньги в кассу, отрывал билеты, талоны пробивал компостером и возвращал все пассажирам. А когда Никите долго ничего не передавали, он громко напоминал: «Техника работает безотказно! Не медлите с билетами! А то штрафанут — срамота!..» Анисья шипела на него: «Замолчи. Разорался… Кому надо, без тебя возьмут. Отойди от кассы, не устраивай спектакль. Со стыда с тобой пропадешь». Никита говорил ей шепотом: «Стыдно, сделай вид, что не знаешь меня. Не мешай с людьми общаться. Мне такое занятие по душе…» И он продолжал обилечивать пассажиров, чувствуя на себе недовольный взгляд жены.

Но сегодня мешать некому. Анисья дома. Настроение прекрасное. Народу в автобусе много. Моторин гремит кассой, улыбается, гремит компостером. Улыбаются и пассажиры, «спасибо» так и сыплется Никите.

— Носите на здоровье, — отвечает Моторин на каждое «спасибо».

Некоторые косятся на него. Наверно, думают, что он немного не в себе, раз такой безотказный, раз такой веселый и внимательный к незнакомым людям. Наплевать, пусть что хотят, то и думают.

Впереди Моторина стал здоровенный парень. Никита крупный, а этот еще крупней. Похоже, спортсмен. Парень оттеснил Моторина от кассы, прижал спинищей к окну. Ну и верзила! Теперь пассажиры просили оторвать билетик не Никиту, а этого здоровяка. Он оторвал раз, второй, третий… А потом вцепился обеими руками в защитные прутья, ссутулился, покраснел и, сколько его ни толкали, сколько ни просили, он не оборачивался, не брал ни талонов, ни денег.

— А еще городской, — насмешливо определил Моторин. — Надорвался? Да? Грыжа на нервной почве? Или аппендицит в коленках?

Парень не проронил ни слова, продолжал сутулиться и краснеть.

— Нечего тогда у кассы становиться. — Никита с трудом подвинул верзилу, стал на его место и начал отрывать билеты.

Верзила съехидничал, щелкнув себя пальцем по шее:

— Поддал, батя?

— Ошибаешься, — ответил Моторин.

— А чего же такой услужливый? Не все дома, что ли?..

— Не услужливый, а вежливый, — вмешалась пожилая женщина, сидящая у окна. — А если бы у вас, молодой человек, были все дома, вы не задали бы подобного вопроса пожилому человеку.

— А тебя не спрашивают, сиди и помалкивай, — бросил верзила сердитый взгляд на женщину у окна.

— Ты на кого рявкаешь? — Никита двинулся на грубияна. — Меня оскорбил — ладно, стерпел. Так еще и женщину ни за что… Как дам вот — улетишь!

Грубиян засмеялся, схватил Моторина за грудки.

— Ты улетишь, а не я. Улетишь вместе со своими монатками. Махнешь тапочками — и нету…

Моторин рванулся, освободился из рук хулигана, но тот снова потянулся к его груди. Возмущенные женщины цеплялись за рубашку верзилы, награждали его тумаками. Трое парней схватили разбушевавшегося под руки и стали теснить к двери.

— Остановите автобус! Вытолкните хулигана!

— Не выталкивайте! Легко отделается! В милицию его!

Автобус

Через некоторое время Моторин вошел в автобус, положил к ногам свою сумку. Другой автобус, другие пассажиры. На душе скверно, испортил хулиган хорошее настроение.

— Оторвите, пожалуйста, билетик.

Никита оглянулся. На него смотрел черноволосый мужчина — серьезный, представительный.

— И мне тоже билетик… — протянула молодая женщина руку в сторону Моторина.

Он взял деньги, немного задержал взгляд на женщине, отметил про себя, что она хороша собой, оторвал билеты.

— Спасибо.

— Большое спасибо.

— Носите на здоровье.

Пассажиры улыбнулись. Улыбнулся и Никита.

* * *

Вознаграждение за находку Моторин положил на сберегательную книжку. Это дочери, сюприз… Оставил денег, примерно сколько стоят три валуха, отдал их Анисье.

— Вот, получи…

— Откуда у тебя? — спросила жена.

— Сибирячка долг прислала, за три валуха, — соврал муж.

Анисья пристально посмотрела на Никиту. Он отвел лицо в сторону. Она вздохнула.

— Как же, пришлет, держи карман шире. Не было перевода. Дурачков ищешь? Признавайся, где деньги взял?

— Опять не по-твоему? — нахмурился Моторин. — Перестань допытываться. Получила деньги и отстань.

— Я тебе отстану! — вспыхнула Анисья. — Может, стянул?

— Ах ты, в деда мать! — разозлился Моторин. — За кого ты меня принимаешь? Тридцать лет прожила со мной и — «может, стянул». Как дам вот — улетишь!

— Видала я, такого даваку! Понравилось в милиции сидеть? Опять туда загремишь!

— А ну, верни деньги! — шагнул Никита к жене. — Отдай назад, раз такое дело… Ничего не получишь. Пропьем с Батюней!

Анисья сунула деньги за пазуху.

— Куда лезешь, басурман старый? При белом дне… Не стыдно, увидят?

Никита оглянулся. Хотя в кухне никого, кроме него и Анисьи, не было, отступил, сел на скамейку, начал закуривать. Минуты две длилось молчание. Первой заговорила жена:

— Конечно, зря я насчет «стянул», вгорячах сказала. Скорей с себя все снимешь, чем возьмешь у других. Но не в сбруйной же ты наделал эти деньги…

Моторин тоже успокоился.

— Нельзя сюприз сделать, — недовольно пробормотал он. — Пристает с ножом к горлу. Ладно, скажу правду. Никто мне ничего не прислал. Клад я нашел в Харитоновом колодце, но промолчал. Вознаграждение получил.

Анисья громко засмеялась.

— Ты еще кому так не скажи. Это вроде того, как мы с тобой на Кавказе проживали?..

— Не смейся, правду говорю. Жалко, бумагу о сдаче золота посеял.

Жена не поверила про клад и после того, как Никита показал ей сберегательную книжку.

— Наверно, утаивал от меня деньги, чтобы на старости лет сюприз сделать… Ты же сюпризник…

Моторин быстро прошелся по кухне.

— Думай что хочешь, шут с тобой. Выйдет газета с объявлением, я тебя уткну в нее.

Через несколько дней вечером Никита прочитал в газете объявление о том, что в деревне Оторвановке при очистке колодца была найдена консервная банка с золотыми монетами. Ни имени, ни фамилии нашедшего клад указано не было. Так пожелал Никита. Еще он хотел тогда, чтобы не называли деревню, а написали просто: «В одной из деревень нашей области…» Там согласились, но почему-то указали название. Теперь это даже к лучшему, легче будет доказать жене, что он не наврал про дорогую находку. Никита сидел в палисаднике на мураве и держал на коленях газету поджидая Анисью. Она вышла из хлева с подойником в руке. Запахло парным молоком. За Анисьей, подняв хвост бежал пушистый котенок, поглядывая на подойник и мяукая.

Моторин встал, шагнул к жене, ткнул пыльцем в газету:

— Гляди! А ты не верила…

Жена прочитала сообщение, пожала плечами.

— А где указано, что нашел именно ты?

— Не хотел я лишних разговоров… Вот и пожелал, чтобы не писали обо мне. Да ты пошевели мозгами: в Оторвановке года два-три не чистили колодцев, кроме Харитонова. А кто спускался в него? Я, Никита Моторин! Вникла?

Анисья махнула рукой:

— Все у тебя с зигзагами. Ты же зигзачник…

И пошла в сенцы, чуть не наступив на крутившегося под ногами котенка. «Кажется, убедил», — облегченно вздохнул Моторин и опять сел на мураву.

Глава седьмая

Никита любит смотреть на небо. Чего там только не увидишь! Чего только не вспомнишь! Облака густые, лобастые. Поглядишь пристально, и кажется: это не облака, а картины. Целое сражение над Никитой. Старинные пушки, клубы дыма, солдаты, лошади… Как в стихотворении: «…смешались в кучу кони, люди… и залпы тысячи орудии слились в протяжный вой…». Настоящее кино, все Бородинское сражение перед Никитой, только не слышно воя. Плывут облака, меняется изображение. Вот дома завиднелись, из труб их густится белый дым. По улице катит на санях мужик — в полушубке, в большущей шапке. От лошадей валит пар, из-под копыт летит снег. Мужик похож на Батюню, в санях у него стоят фляги с молоком. Только борода у небесного Батюни большевата, у настоящего она только отрастать начала…

Никита улыбнулся, прилег на мураве на локоть.

По Оторвановке метались отставшие от матерей ягнята. Хозяева угадывали своих, ловили и уносили. На бугре у магазина бодались две комолые козы. Семен Моторин разогнал их палкой и направился к дому брата. Войдя в палисадник, он достал из кармана газету, помахал ею над головой и сказал Никите:

— Читал? Печать называется! Брешет на каждом шагу!..

— Ты про что? — Никита потушил окурок, хотел кинуть его в кадушку с водой, не попал.

— Да про клад. — Семен сел рядом с братом. — Заврались совсем. Сколько живу в Оторвановке и ни разу не видал, чтобы тут золото нашли.

Тон, которым Семен начал разговор, не понравился Никите.

— А что, обязательно тебе надо показывать, кто чего нашел?

Младший брат уловил недовольство старшего, посмотрел на него, стараясь угадать, чем тот недоволен. Решив, что Никита опять поскандалил с женой из-за своей простоты, Семен ответил:

— Мне показывать необязательно. Но если бы в Оторвановке нашли золото, сразу бы как в колокол вдарили по всей деревне. — Он развернул газету, прочитал сообщение о кладе вслух, засмеялся, качнул головой, хлопнул себя ладонью по бедру. — Концерт бесплатный… Клоунада… Ну и времена пошли! В газетах врут, по радио врут, по телевизору тоже…

— А ты не обобщай. — Никита нахмурился, засопел, вытянул ногу и полез в карман за папиросами. — Нечего обобщать, говори по существу.

— Я и говорю по существу. «В деревне Оторвановке при очистке колодца найдена большая консервная банка с золотыми монетами…» Умора! Совсем заврались! Кто у нас видал эту банку? В колодец спускался ты, вот и скажи, видал там, кроме дохлых воробьев и лягушек, что-нибудь? Блестело там золото?

Семен прищурился, надвинул на

— Молчишь? То-то же… — опять улыбнулся Семен. — Ты вот что, сопеть-то перестань, не время. Пошли писать опровержение этой брехне. Все подпишутся… А то они там совсем уж… Хвастают, хвастают, а если разобраться— везде ноль без палочки, как с оторвановским кладом…

Лицо Никиты побагровело.

— Кому сказал, не обобщай?

Семен тоже встал.

— Не пойму, я с правдой к тебе, а ты злишься…

— Правда в газете, — перебил Никита брата. — Я нашел клад в Харитоновом колодце. Я! И сдал его государству. А говорить про то никому не хотел.

— Не чуди. Мало про тебя анекдотов ходит? Кто поверит, что ты промолчал? Что за причина?

— Промолчал, и все. Не твое дело. Имею я право поступать по-своему или нет?

— Имеешь. Только я тебе не верю.

Никита затянулся дымом, папироса горела неровно, табак трещал, корежился. Никита бросил испорченную папиросу в кадушку, прикурил новую. Руки его дрожали.

— Насчет клада я тебе докажу. Напишу в газету… не опровержение, а уточнение. Чтобы заткнуть глотки таким вот…

Семен шагнул к Никите, сжимая кулаки.

— Брехунов выгораживаешь? А родного брата винишь…

Никита выпятил грудь и тоже сжал кулаки.

— Да, виню. Потому что хреновничаешь. Любого готов сожрать.

— И сожру, если надо будет! Не то, что ты… За себя постоять не можешь. Так и сдохнешь дурачком.

Никита схватил брата за грудки.

— Ах ты… в деда мать! Ты… ты… хорош гусь…

На них затрещала одежда..

Из дома выбежала Анисья, за ней Лариса и Сергей. Все кинулись к дерущимся. Батюня шел за водой. Услышав шум, он бросил пустые ведра и коромысло, устремился к Моториным. В палисаднике собралась большая толпа. Мужчины с трудом разняли братьев.

А через неделю в областной газете появилась поправка к сообщению о дорогой находке в Харитоновом колодце: была указана фамилия, имя, отчество нашедшего клад.

Глава восьмая

Никита Моторин очень редко получал письма. А когда получал, распечатывать их не торопился. Сначала он несколько раз читал обратный адрес, потом ощупывал конверт, стараясь угадать, сколько в нем листов, клал письмо на подоконник и предполагал, о чем оно должно ему поведать. Иногда угадывал, чаще — нет. Особенно любил Никита письма без обратного адреса. Загадочные они. В таких случаях он прикидывал в уме, от кого должно быть письмо, мысленно перебирал всю свою родню, знакомых и, когда приходил к выводу, что ни один из них письмо написать не должен, начинал волноваться. От кого же оно? Не от сибирячки ли?.. Он брал конверт, рассматривал его на солнечном свете, стараясь узнать, знакомый почерк или нет. Почерк разобрать было невозможно. Не терпелось распечатать письмо, но Никита нарочито небрежно бросал его на стол, слегка дрожащими пальцами вытаскивал из пачки папиросу, закуривал и, походив в раздумье взад-вперед, быстро разрывал конверт с твердым убеждением, что письмо от сибирячки. Но всегда ошибался.

Сегодня Моторину долго гадать не пришлось. Сегодня он получил почтовую открытку. Глянул на обратный адрес, нахмурился. Из милиции… Что такое? Повернул открытку другой стороной. Предлагали явиться через два дня к следователю Горшенину. Зачем это?

Никита сунул повестку в карман брюк, вошел в кухню, сел за стол, задумался. Появилась Анисья, то о том спросит, то о сем — мешает думать. Моторин прошел в комнату, там Лариса с ребятишками — смех, шум, тоже спокойно не поразмышляешь. Во второй комнате Сергей, он только что помылся после работы и лежал на диване с книгой в руках. Никита посидел на стуле, начал ходить по комнате, то и дело нащупывая в кармане Повестку. Через несколько минут он заметил, что Сергей не читает, а с интересом наблюдает за ним. Сейчас начнутся вопросы… Моторин взял со стула фуражку и вышел из дома, поспешил в сад.

Тут ему никто не помешает, думай сколько хочешь. И Никита думал, переходя от яблони к яблоне, от вишни к смородине… Изредка он разводил руками и вполголоса произносил некоторые слова. Из-за чего же вызывают в милицию? Из-за драки с Семеном? Неужели брат заявил? Не может быть. Ведь драка была обоюдной, могут обоим приварить… Тут что-то другое. Но что? За драку с Батюней Никита отсидел пятнадцать суток. А может, не досидел? Может, ошиблись и раньше времени выпустили? Моторин посчитал по пальцам. Нет, все правильно, не подкопаются. А вдруг хватились: мало дали! Решили добавить… Проморгали, нечего теперь… После дождя шубу не выворачивают… Вовремя надо было… Батюня давно все простил Никите и в любое время готов подтвердить это где угодно. Моторин напряг память. Было когда или нет, чтобы кому-нибудь добавляли после отсидки? Не слыхал… Не делают, наверно, так.

Но без причины вызывать не будут. За что же могут потянуть Никиту к ответу? За частушки с картинками? Так он уже давно не пел в клубе… Вообще-то, не очень давно… Но последний раз будто не особенно загибал. Правда, без частушек не обошлось, но все они даже не намекательные. Как там?.. Чудно! Когда выпивши, так и лезут куплеты в голову, а сейчас не скоро заманишь.

Ага, вспомнил! Вот один:

Две старухи в бубен били,

А старик в гармонь играл,

Две старухи спотыкнулись,

И старик на них упал…

Ну и что? Ничего такого нет. Вполне цензурно. А второй куплет? Тоже про пожелых людей.

Старику сто лет,

А старухе двести,

Старик лесенку тащит

На старуху лезти…

Да, этот куплет, конешно, покрепче… Но и в нем ничего такого. Старше она, выше своего старика, слух у нее уже не тот, вот он и сбегал за лестницей, чтобы шумнуть что-нибудь на ухо. Ничего не поделаешь, возраст. А еще что пел Никита?.. Про поросенка!

Базар большой,

Купил поросенка,

Всю дорогу целовал,

Думал, что девчонка…

Тут тоже ничего особенного. Был парень на базаре, подвыпил, вот и попал впросак. Выпивши, кого хочешь поцелуешь… Да нечего тут думать! Безобидные частушки! Вряд ли из-за них будут вызывать в милицию. Моторин остановился, продолжая перебирать в памяти свои поступки, опять заходил по саду. Однажды вечером в переулке он бревнышко взял… дубовое. Мужики возили лес для колхоза и потеряли, не заметили, как оно упало… Или поленились поднимать. А Никита наткнулся на потерянное бревнышко и поднял. Принес к сараю —

Вроде больше никаких грехов за Никитой не водится. Можно подытожить. Драка с Батюней — отпадает. Частушки— отпадают. Драка с Семеном — тоже. Остается бревнышко… Черт бы его украл! Никогда ничего не поднимал, а это как нарошно. И зачем взял? Все равно валяется у сарая. Надо себя обезопасить…

Моторин поспешил в правление колхоза. Председатель был еще там. Никита вошел в кабинет и заговорил:

— На днях мужики дубовый горбыль уронили напротив моего огорода. Ну я… перетащил его на свою территорию, чтобы не присвоил кто. Хотел сразу сказать тебе об этом, да закружился в этой сбруйной, забыл. А теперь вспомнил. Надо организовать перевозку горбыля на колхозный двор. Нечего ему у меня лежать, и так куры весь усидели…

Подшивалов поднял глаза на Моторина.

— Слушай, Христофорыч… Ты думаешь, у меня есть время твоим усиженным горбылем заниматься?

— Так ведь коснется дело… скажут: украл Никита бревнышко. А оно только место занимает, спотыкаемся об него.

Председатель встал.

— Изруби горбыль на дрова. И больше чтобы я не слышал о нем.

— Ну, раз приказываешь, — пожал плечами Никита. — Придется изрубить. Только не забудь, что я не самовольно. А то ведь языки без костей, из мухи слона раздуют. Поднимешь палочку, а скажут: строительное бревно.

Моторин вышел.

Так, еще один грех побоку. Никто не придерется к бревнышку. Обезопасился. Но не упустил ли он из памяти еще какой случай? Все-таки надо поделиться мыслями с Анисьей. Может, она подскажет…

Жена повертела в руках повестку, села напротив Никиты, покачала головой:

— Опять чего-нибудь… Дождался…

— Вроде ничего такого не было, — развел руками Моторин. — Если бы накуролесил, разве ты не узнала бы? Ты ведь у меня ревизионная комиссия…

— Уследишь за тобой. Что ни день, то зигзаг… Ну ничего, посидишь, не впервой.

Никита выхватил у нее повестку.

— Тоже мне. С ней советуются, а она тоску нагоняет. Не за что меня сажать!

Вмешался Сергей:

— А мне кажется, Семен на тебя что-нибудь… Подрались ведь. Может, он какую напраслину наговорил в милиции. Допустим, про клад. Дескать, не все золото сдал государству, себе оставил. Вот и вызывают для уточнения. Может быть так? Конечно.

— Не надо расстраивать папу, — сказала Лариса. — Ничего он не сделал, чтобы его наказывать. Дядю Семена судить надо, а не его.

— Я и не расстраиваюсь, — пожал плечами Моторин. — Просто беспокойно. Такой человек… И то предположишь, и се…

— Не надо ничего предполагать, — посоветовала Лариса, — И будет спокойней. Через два дня все выяснится.

Никита усмехнулся. Как же ему ничего не предполагать, если в кармане повестка? Через два дня, конечно, все выяснится, но за это время чего только не передумаешь. Не съездить ли в милицию пораньше, чтобы не терзать себя эти дни догадками?

Решил поехать на следующий день.

Обошлось бы все по-хорошему. Говорят, есть примета: разобьешь нечаянно какую-нибудь посуду — к счастью. Но перед отъездом, как на грех, ничего не билось. После завтрака Моторин взялся мыть посуду. Может, тарелка из рук выскользнет или бокал…

— Не надо, папа, я сама помою, — сказала Лариса.

Но Никита продолжал тереть мокрой тряпкой тарелку.

— Отдыхай, дочка. Не всегда вам с матерью мыть. Помогу…

Анисья молча смотрела на мужа, потом засмеялась.

— Помощник… Без тебя, что ли, не управимся? Ступа-ай, не мешайся!

— Сказал помогу — значит, помогу, — стоял на своем Моторин.

Он налил в стакан холодной воды, выплеснул ее в ведро, в тот же стакан налил кипятку — не лопается. Вот крепость! Грязной посуды осталось совсем немного, а ничего еще не разбито. Никита выбрал тарелку похуже, в лопинах, поставил ее на край стола. Поворачиваясь, как бы нечаянно зацепил тарелку локтем. Она ребром ударилась об пол, укатилась под табуретку и прислонилась к ножке. Целехонькая!

— Эх, помощник! — Анисья подняла тарелку. — Что корова на льду, что ты за мойкой посуды…

— Через вас уронил, — для вида оправдывался Моторин. — Дудите и дудите под ухом. Не приставайте, а то еще что-нибудь на пол жахнется.

Над столом закружилась большая муха. Намереваясь поймать ее на лету, Никита махнул рукой. Муха улетела, а кулак Моторина угодил в стопу чистых тарелок. Вся стопа рухнула на пол, полетели осколки. Несколько секунд Никита стоял на одном месте и чесал затылок. Жена двинула его локтем, шлепнула мокрой тряпкой по спине.

— Наработал, чертушка! Напомогал! Восемь тарелок вдребезги!

Моторин виновато пожал плечами. Увидел муху, схватил полотенце.

— Через тебя тарелки раздохал, паскуда! Хоть бы одну или две, а то восемь штук! — Он замахал полотенцем, стараясь сбить муху, но она увертывалась, кружилась по кухне. — Откуда ты взялась, кобыла! Вчера всех выгнал, а нынче опять!.. Н-на! Н-на! — шлепал Никита полотенцем по стенам. — Живучая, собака! Разов пять саданул, а она все летает… Н-на!

Полотенце зацепило бокал, который Лариса только что поставила на стол. Он стукнулся о ведро и разлетелся на части.

— Прекрати за ней гоняться! — зашумела Анисья, шлепнув опять мужа тряпкой по спине. — Всю посуду перебьешь!

Моторин повесил полотенце на гвоздь, начал собирать осколки. Взял тарелку в лопинах.

— Хорошие вещи бьются, а этой калеке ничего не деется. — Он обнял Анисью, улыбнулся, — Не грусти, девка, посуда бьется к счастью. Значит, в милиции со мной все будет хорошо.

Недалеко от милиции Никита споткнулся левой ногой о вывороченный бордюр и чуть не упал. Матерясь, он сел на асфальт, снял тапочку, погладил, помял ушибленную ногу. Хромая, отошел в сторону, чтобы не мешать прохожим. Опустился на приступок у подъезда дома, опять погладил ступню. Наверно, палец вывихнул. Какой черт раздолбил весь тротуар? Копают и копают на каждом шагу. Только положат асфальт — и опять копать. Делать, что ли, нечего? Строители, в деда мать… Исковыряли всю планету — ни пройти, ни проехать.

Моторин снял шерстяной носок, пошевелил ступней, слегка пощипал пальцы, потянул за каждый, пощекотал пятку, хохотнул от удовольствия. Вроде ни вывиха, ни перелома нет. Повезло, ушибом отделался. Никита вытянул босую ногу, снова пошевелил ступней, не обращая внимания на прохожих, которые с интересом смотрели на него и улыбались.

Боль затихала. Моторин обулся, хотел встать, но тут подумал: «Споткнулся-то левой ногой! Значит, к несчастью… Есть такая примета!» Пораженный этой мыслью, он продолжал сидеть, глядя на развороченный тротуар. Увидеть бы хоть одного ковырятеля да по шее ему, чтобы знал, где

Дело ясное: опять он загремит суток на пятнадцать. А может, и больше дадут. Там найдут за что. Быстро напомнят… И как это Никиту угораздило споткнуться левой ногой? Лучше бы правой… Лучше бы сильней ушибиться но правой… Пусть больно, зато к счастью. Так хорошо получилось с тарелками, и на тебе, у самой милиции все испортилось… Надо как-то исправлять положение.

Моторин в размышлении пошел в противоположную сторону от милиции, завернул в переулок. Тут не так многолюдно. Надо подумать. Остановился у колонки с водой попил, оглядел переулок. Вот неглубокая яма. Если закрыть глаза и пойти на нее?.. Нет, можно ноги переломать. Лучше наскочить вон на то спиленное дерево… Нужно рассчитать так, чтобы споткнуться о дерево только правой ногой. Никита тихо пошел.

В переулке стоял старенький автомобиль «Запорожец». Водитель жужжал стартером и никак не мог завести мотор. Он открыл дверцу и крикнул Моторину:

— Гражданин, подойди!..

Никита остановился у спиленного дерева, вернулся, подошел к машине.

— Помоги с места сдвинуться, — попросил его владелец «Запорожца». — Битый час мучаюсь со своим «ослом», и никакого толку. Подтолкни его, тут вроде уклон…

Моторин поставил на траву свою сумку, уперся в машину сзади, и она потихоньку поехала. Никита упирался все сильней и сильней, с шага перешел на бег. «Запорожец» приостановился, фыркнул. Моторин ткнулся в него головой. «Запорожец» дернулся и с воем помчался. Никита, вцепившись в номер, несколько метров бежал за машиной, потом отцепился продолжая бежать по инерции. Ступня правой ноги зацепила за левую штанину, и Моторин хлопнулся животом на дорогу.

«Порядок, — морщась от боли, радостно подумал он, медленно поднимаясь. — Чего искал, то и нашел… Спасибо шоферу, выручил, каналья…»

К милиции Никита шел осторожно, высоко поднимая ступни — боялся споткнуться левой ногой.

* * *

Горшенина в кабинете не оказалось, пришлось подождать его.

Моторин вышел на улицу, походил по магазинам. Когда он вернулся в милицию, у кабинета следователя по-прежнему было безлюдно. Никита толкнул дверь, она отворилась.

_ Прошу простить, я раньше положенного…

Белокурый молодой человек лет двадцати семи, в милицейской форме взял у Моторина повестку, положил ее на стол.

— Садитесь. Рассказывайте о беспорядках в вашем колхозе.

Никита сел.

— О каких это беспорядках?

— О тех самых, о которых вы написали в своем заявлении. — Горшенин тоже сел, достал из стола машинописный лист. — Вы подтверждаете написанное здесь? — кивнул он на эти листы.

— Ты, гражданин следователь, загадки мне не загадывай. Я никаких заявлений не писал, нечего мне подтверждать.

— Странно, — сказал Горшенин и придвинул Никите машинописные листы. — Тогда познакомьтесь…

Моторин прочитал о том, что в колхозе, где он работает сбруйщиком, идет сплошное воровство. Ворует бухгалтер, кладовщики… А председатель покрывает их, потому что сам такой же. В конце заявления стояла подпись, отпечатанная на машинке, как и весь текст: «Никита Моторин». И адрес.

— Гадство! — выругался Никита и дрожащей рукой швырнул от себя листы. — Не писал я это. Поклеп. Никакого воровства у нас в колхозе нет. Брехня!

— Тогда напишите объяснение, — предложил следователь.

— С большим удовольствием.

В объяснении Никита указал, что заявление в милицию он не писал, что это сделал кто-то другой, а подписался его именем.

— Вы подозреваете кого-нибудь? — спросил Горшенин.

— Ума не приложу, кто мог такое сделать, — пожал плечами Моторин.

Выходя из милиции, он подумал: «Неужели Семен?.. Неужели его работа?..»

Глава девятая

Домой Никита Моторин вернулся крепко навеселе Рассказал домочадцам, зачем его вызывали в милицию но о догадке про клевету брата Семена промолчал. Включил Никита проигрыватель, нашел веселые пластинки, поплясал минут двадцать, потом крадучись прошел в чулан, спрятал свой пиджак под ящик: опасался как бы жена не добралась до заначки.

У кровати Моторин снял брюки и, хлопая ладонью по пустому карману, сказал Анисье:

— У меня вот тут четыре… нет, шесть рублей… Не советую обыскивать. Прикоснешься к штанам — пеняй на себя. Может, у меня там и денег-то нет, может, я их давно уже потерял… а с тебя стребую, потому что прикоснешься… Скажу: ты взяла! Как с миленькой сорву.

— Да где ты их взял-то? Где? Срамник, — возмутилась Анисья.

— Это тебя не касается, — ответил Никита. — Бабам не положено знать, где мужики берут деньги на выпивку. Всемирная тайна!

— Мужик!.. Ложись вон, не анекдотничай. Не советую обыскивать! — передразнила жена Никиту. — Испужал до смерти… Гроза, да не из тучи… Ложись, пока штанами не отхлестала!

Но Моторин пошел в сенцы, оставил там брюки, чтобы окончательно ввести Анисью в заблуждение. Проищет она их, а на поиски пиджака не останется времени. Вот и проворонит заначку.

— Штаны я спрятал, — вернувшись из сенцев, нарочно доложил Никита. — И приметил, как они лежат. Малейшие изменения — и вся вина на тебя… Не советую связываться. Лучше спи спокойно и не затевай обыска.

Он лег к стене, блаженно потянулся, зевнул и, жалея себя, пробормотал:

— Все мы грешники… Чего там говорить, все. Спи, Никита Христофорыч. Спи, голубчик. Намотался за день-то… Все шишки на тебя сыпятся… И некому тебя пожалеть, некому поцеловать… Тижало тебе живется. Не жена у тебя, а настоящий атаман. Единственного мужа не берегет. Готова за можай его загнать… Тижало. Эх, люди мы, человеки! Злимся, ругаемся, деремся, жадничаем, завидуем, пакостим… А жизнь-то наша реченька течет. Течет наша быстрая… Помре-ом, навалят на нас земли, и полеживай. Ничего не надо будет, всем поровну достанется… Рядком будем лежать — и ни слова. Всегда-всегда в молчании, в покое… Спрашивается: какого хрена злились? Почему не жалели друг дружку? Почему кажин день не целовались?.. Чудаки мы чудаки…

— Хватит тебе, — прервала рассуждения Никиты Анисья. — Спи!

— Не даст толком высказаться, — обиженно проговорил Моторин. Он хотел всхлипнуть, чтобы разжалобить жену, но передумал. Не разжалобишь ее, все равно завтра нотацию будет читать. Лучше уж он до конца будет крепким мужчиной.

Никита вздохнул, натянул на себя одеяло. Анисья постояла возле него, выключила свет.

Минуты через четыре Моторин услышал сквозь дрему, как скрипнула дверь, как загремело что-то.

«Анисья за корыто в сенцах зацепила, — догадался Никита. — Мои штаны ищет. А в них — ни копейки. Все богатство в пинжаке. Но до пинжака ты, девка, не доберёсси, ночи не хватит искать его. Я хоть и пьяный, но хитрый…»

Моторин улыбнулся, обнял подушку и захрапел так, что задребезжала на столе ложка в стакане с недопитым чаем.

Утром он прихворнул.

Больно стучало в висках, в затылке, клонило полежать. Вспомнились сны, которые приснились ему последней

— Ой-ё-ёй! Себя в таком виде… Не к добру.

— Ты чего бормочешь? — спросила его Анисья.

Моторин приложил ладонь ко лбу, болезненно поморщился.

— Небось забормочешь. Сны переживательные мучают. И в таком виде я в этих снах… Ой-ё-ёй! К беде, наверно.

— Расскажи хоть один, я в момент разгадаю, что к чему.

Никита помолчал, сравнивая какой сон приличнее, чтобы можно было рассказать жене. Выбрал и начал:

— Будто приехал я в город. Подхожу к высоченному кирпичному зданию, народу там — тьма. И все на меня глядят, хохочут. окинул себя взглядом — да так и присел. В де-еда ма-ать! Телешом я, без всего. Надо же!.. Ой ты, господи! — схватился Моторин за лоб. — Того и гляди черепок развалится. Да, вскочил я и ходу, — продолжил он после короткого молчания. — Забегаю в комнату, ищу чего бы на себя надеть, а кругом голые стены!! Вдруг вижу: брат мой Семен с какой-то мамзелей танцует. Одетые. А музыка нежная-нежная. Брат толкает свою танцорку и говорит ей: «Полюбуйся этим модником». Она ухмыльнулась и громко произнесла; «Влепи ему пару горячих, чтобы знал, в каком костюме где появляться…» Мне бы юркнуть куда-нибудь, а я не могу с места сдвинуться, стою пихтель-пихтелем, как примороженный. Взял Семен резиновый шланг да как пришпандорит мне им по телешине! Подпрыгнул я и галопом по коридору. Взобрался на ледяную гору, сижу на ней, как на кукане, ни взад ни вперед. Склизко, боюсь сорваться… — Моторин замолчал.

— Все? — спросила Анисья.

— Не помню, что было дальше.

— Тогда еще один сон расскажи.

— Нельзя. Этот самый культурный. Остальные про женщин… Неудобно.

— Царица небесная! — всплеснула руками жена, — Это не охальник ли? Во сне и то вон чего вытворяет!..

Никита мысленно ругнул себя, что проболтался о «некультурных» снах, и постарался оправдаться:

— Я тут ни при чем. Приснилось, и все. Запретишь, что ли?

— Зря не приснится. Знаю я тебя…

— Вот и расскажи ей, — недовольно буркнул Моторин и отвернулся к стене. — Отгадывальщица нашлась, К беде все это, а ты срамишь меня.

Желая навсегда отбить у мужа охоту к выпивкам, Анисья решила истолковать его сны по-другому.

— Конешно, — заговорила она. — Телешом себя видеть и все такое… ужасное дело. К смерти такие видения. Сколько ни пить, когда-нибудь конец придет. Помнится, рассказывала мне подружка о своем первом муже. Тот, покойник, тоже любил вермут трескать, как и ты. Ну и дотрескался. Что ни ночь, то ему сон: или без всего бегает, или шашни совершает. С недельку так побегал, поозоровал н приказал долго жить. Доведут и тебя пьянки. Загнёсси.

Моторин тихонько застонал, а жена продолжала проработку:

— Эта проклятая зараза не одну душу сгубила. Не такие тузы ноги с нее протягивали, Допьёсси…

Никита пошевелился, поднял голову.

— Ты чего взялась? Чего про смерть долдонишь? Башка раскалывается, а ты заладила. Не умеешь отгадывать, не лезь. Помолчи лучше, мне тишина нужна.

— Ишь, чего ему захотелось. — Анисья подошла к окну и, глядя на мужа, сказала: — Тишина в доме бывает, когда все трезвенники. А там, где живет выпивоха и плясун, всегда колготно. Сергей в рот не берет спиртное, а ты вермут и самогонку жрешь, как Свистунов мынцыклет горючее. Только и наливаешь в свою утробу, только и наливаешь!

Никита привстал.

— Ты почему на огород не идешь? Картошку кто полоть будет?

— Ты прополешь.

Моторин свесил ноги с кровати.

— Дашь или нет похворать спокойно? Или до вечера зудеть собираешься?

— Сколько надо, столько и буду зудеть. Не нравится ему. Мне тоже кое-что не нравится. Назюзюкался вчера…

Никита встал, подошел к Анисье.

— Не сочиняй, я почти трезвый был.

— Почти, а глаза, как у судака.

— Так это я всплакнул, вот они и припухли.

— Интересно, из-за чего же ты всплакнул? — насмешливо спросила жена.

— Какое тебе дело, из за чего? Взгрустнулось, и все. Поплакать нельзя? Лезешь везде. И зачем я только на тебе женился? — вздохнул Моторин, схватил рубаху и хлопнул дверью.

В сенцах он отыскал штаны, оделся. В чулане вытащил из-под ящика пиджак и пошел в сбруйную. Как ни странно, но после перебранки с Анисьей головная боль у Никиты утихла. В сбруйной беспорядочно валялись хомуты, седелки, вожжи, шлеи… Как бросали вчера вечером без него все подряд, так и оставили, Моторин разобрал сбрую. Вожжи повесил на стену. Хомуты положил в одну сторону, седелки в другую, Стали подходить люди. Раздав им сбрую, Никита сел на чурбак.

Опять заболела голова. Он закрыл дверь на крючок, лег на старый брезент, под голову положил пиджак и фуражку. Задремал быстро. Виделся ему Харитонов колодец. Холодно, скользко было в том колодце, a брат Семен толкал Никиту туда. Никита упирался ногами в сруб, цеплялся за трещины, но пальцы срывались, ломались ногти. Он схватился за веревку — и вал закрутился, загремел со скрипом. Никита вместе с веревкой ухнул в холодную воду и проснулся.

В дверь сбруйной кто-то сильно стучал. Моторин встал, глянул в щелку, но никого не увидел. Опять забарабанили. Пришлось открыть. Каково же было удивление Никиты, когда перед ним появилась Анисья… Первое, что пришло ему в голову, это захлопнуть дверь и опять закрыться на крючок. Но было уже поздно. Жена стояла в проеме и придерживала ногой дверь, потом она оттолкнула плечом Никиту, прошла в сбруйную, взгляд ее остановился на старом брезенте, где лежал свернутый пиджак.

— Дрыхнешь? В рабочее время?..

Она взяла пиджак мужа, тряхнула его — в кармане зазвенела мелочь. Анисья выгребла ее вместе с табачными крошками, глянула на Никиту.

— Не зря вчера в прятки играл. — Пересчитала мелочь и сунула ее в карман фартука. — Ишь, притырил, куркуль чертов! Возьмусь я за тебя! Быстро раскулачу!..

Моторин посматривал на свой пиджак в руках Анисьи, опасаясь как бы она не добралась до потайного карманчика в правом рукаве, в котором лежала трешница. Мелочь он никогда не прятал, оставлял ее в боковых карманах для отвода глаз. Если что… выгребет Анисья мелочь и успокоится, не будет больше продолжать поиски. Так всегда и получалось. Но сегодня жена не спешила заканчивать обыск. Она мяла в руках пиджак Никиты, просматривала каждую складочку.

Чтобы помешать Анисье, Моторин пошел в наступление:

— Ты чего хозяйничаешь? Вломилась в рабочий кабинет и погром устраиваешь! Дома надо обыскивать, а тут нечего! Всю одежду распотрошила… Дай-ка сюда! — Он вырвал у жены пиджак, быстро надел его. — Исчезни, пока я по-настоящему не разозлился. Не мешай работать!

— Хорош работяга! За километр от сбруйной слышно, как храпишь. Скажу Подшивалову, он

— А я про неё уже забыл. Вылечила. Кому сказал, иди картошку полоть! Не уйдешь, весь твой трофей щас отниму.

— Я тебе отниму!.. Что с воза упало, то пропало. Раз оплошал, нечего теперь… — Она вышла из сбруйной, вернулась. — Болит голова-то? Ну, иди домой, полежишь немного в палисаднике — пройдет.

— Ничего у меня не болит, — буркнул Моторин. — Сбрую чинить надо.

— Починишь. Пойдем полечу. Есть у меня немного… лекарства. Выпьешь мензурку, поешь как следует, а потом за хомуты возьмешься.

Никита крякнул в кулак, помедлил, встал с чурбака, взял замок и загремел им, закрывая сбруйную.

* * *

Вечером Анисья ушла поговорить со своей подружкой. Лариса и Сергей взялись укладывать ребятишек спать. А Никита скучал на крыльце. Пошел бы он сейчас к Батюне, но тот уехал в город с ночевкой. Небо чистое, звездное, светло, как днем. Моторин пристально посмотрел на луну и увидел на ней две фигуры, похожие на человеческие, — одна побольше, вторая поменьше. Это младший брат собирает старшего… В детстве Никита слышал от матери сказку про этих лунных братьев. Они жили на небе давным-давно, оба сильные, ловкие. Никто не мог их обидеть — всегда вместе стояли за себя. Однажды младший брат спросил старую гадалку: «Сколько мне осталось жить на синем небе?» Гадалка взяла его ладонь, поводила по ней своими сухими пальцами и ответила: «Осталось жить тебе всего два года…» — «Так мало?!» — воскликнул юноша. «Да, ровно два года, — повторила старуха. — Но ты можешь обессмертить себя, если сделаешь одно дело…» Глаза юноши загорелись: «Скажи, что я должен сделать? Не тяни!» — «Ты должен убить своего брата, — нахмурилась гадалка. — И изрубить его на мелкие кусочки».

Юноша прогнал старуху и стал ждать смерть.

Шло время, уже недалек тот роковой день. И чем ближе он становился, тем сильнее хотелось юноше жить. За несколько минут до своей смерти младший брат убил старшего, изрубил его тело на мелкие части. Узнал об этом хозяин неба и сказал преступнику: «Ты будешь бессмертен, но несчастен…»

Жил юноша и ни на минуту не забывал о своем преступлении. Ему стало страшно. И он сказал небесным жителям: «Помогите мне забыть об убийстве». Хозяин неба подошел к нему и произнес: «Ты забудешь об этом лишь в том случае, если соберешь кусочки тела брата в одно целое. При сборке оно должно находиться в стоячем положении. Твой брат оживет, и ты забудешь об убийстве…» Юноша обрадовался: «Я обязательно сделаю это!» И принялся за работу.

Прошел день, второй, третий… тридцатый начался. Младшему брату осталось положить на тело старшего последний кусочек. Он осторожно взял этот кусочек, но тело брата рухнуло, развалилось на мелкие части.

Пришлось начать все сначала.

С тех пор младший брат собирает старшего до настоящего времени. Начинает — новолуние. Разваливается тело — луна исходит. И никого, кроме них, там не стало. Ни отдыха не знает младший, ни покоя, все старается воскресить убитого. Но не срастается его тело, холодное оно. Холодное сердце и у нестареющего юноши. Холодна и сама луна, светит она, но не греет…

Много раз слышал эту сказку Никита, часто рассказывал ее сам. А когда смотрел на луну, всегда видел на ней сказочных братьев. А Семен, наверное, забыл… Не мешало бы поговорить с ним после милиции, намекнуть кой на что. Если сходить?.. Моторин поколебался несколько минут, потом встал и отправился к дому Семена. У крыльца остановился. В окнах горел свет. Никита торкнулся в дверь — закрыто. Послышался частый стук. Моторин подошел к окну, стук усилился. «Пишущая машинка, — догадался Никита. — В правлении у нас тоже так щелкает…» Он забарабанил кулаком по раме — нарочно громко, чтобы напугать брата. Стук в доме тут же оборвался. Зашуршало. Раздались торопливые шаги. Минуты через две Семен сдвинул в сторону занавеску и, увидев брата, постоял в раздумье, пошел к двери.

— Ты не подумай, что я к тебе с повинной, — заговорил Никита, войдя в кухню и оглядывая стол. Не найдя на нем ничего, что подтверждало бы недавнее печатание на машинке, он повторил: —Не подумай чего. По другой причине я тут…

Семен остановился у печки, молчал.

— Проходил я мимо твоего палисадника, услыхал, дятел стучит, — продолжал старший брат. — Остановился, поводил ухом, а он будто у тебя в доме… Люблю птичек. Не утерпел, зашел. Где он? В горнице? Покажи, я полюбуюсь…

Семен нахмурился.

— Ты у себя дома чуди. А тут нечего антимонию разводить. Сказывай, зачем пришел, и до свидания…

— Успеем разойтись. — Никита сел на табуретку. — Раз не хочешь дятла показать, шут с тобой, обойдусь. Ты сказку про лунных братьев помнишь? Как один зарубил другого… Если забыл, я расскажу.

— Сказки для маленьких оставь, — усмехнулся Семен, продолжая стоять у печки. — И не боись, я тебя убивать не собираюсь. Живи на здоровье.

— Боялся бы, не пришел… Я не про убийство толкую, а вообще. Вышел бы ты на вид… Ведь сколько ни скитайся в потемках, все равно когда-нибудь под лунный свет попадешь… и разглядят тебя… Лучше самому осмотреться да выйти на этот свет, показать себя со всех сторон… А то может получиться, как с тем сказочным юношей, — показал Никита пальцем вверх.

Семен шумно задышал.

— Я же сказал: не желаю слушать твою антимонию. Иди мужикам расскажи о потемках и о лунном свете, они про тебя новый анекдот сочинят. А я не специалист по этой части. Если у тебя, кроме болтовни, ничего ко мне нет, то давай расходиться.

Никита встал, вздохнул.

— Маму жалко, царствие ей небесное… Любила она рассказывать сказку о лунных братьях, не хотела, чтобы мы с тобой поганцами выросли…

Он медленно пошел к порогу, ждал: может, Семен скажет что-нибудь. Но тот молча проводил гостя и запер дверь.

Дома Никита узнал: Анисья еще не вернулась. На душе стало еще тоскливее. Он опять сел на крыльце, задумался.

В детстве Никитка часто приставал к родителям: «Сестренку хочу! Купите!» Но они все задерживались с «покупкой», отговаривались: девчонок уже всех разобрали, остались одни сопливые мальчишки. Сопливых Никитка не любил, хотя у самого были сопли до коленок.

«Покупка» произошла намного позже, когда Никите исполнилось восемнадцать лет. «Заказывали» родители девочку, а получился Семка. Но они и ему были рады без памяти — могло и никого не родиться, за четвертый десяток им в ту пору перевалило.

Все внимание Семке. Родители прямо помолодели лет на десять. А тут

Целыми днями Никита с матерью в поле, часто приходилось работать и ночью. Помнится: ни машин не было, ни тракторов, ни лошадей… Соберутся вечером бабы на току вместе с подростками и мужиками, которые для фронта непригодные, насыплют в мешки зерна, взвалят их на спины и пошли на элеватор хлеб государству сдавать, для солдат. Пятнадцать километров туда, пятнадцать обратно…

Семка дома один — озорной, шатучий. Убежит к железной дороге поездами любоваться, а то прошмыгнет на станции в тамбур, прокатится в товарняке несколько остановок, а потом по шпалам назад. День его нет, ночь нет… Никита отправлялся на поиски. Находил брата оборванного, грязного, голодного, приводил его домой. Мать порола неслушника хворостиной, потом усаживала за стол и кормила крахмальными оладьями — синими, тягучими, как резина.

Чем ни взрослей Семка, тем озорней. Бывало, и Никита нет-нет да отшлепает брата. А тому хоть бы что, тут же забудет о наказании. Чтобы Семка совсем от рук не отбился, Никита стал брать его с собой на работу…

Кому, как не родным братьям, жить в дружбе? Ан нет! С чужим человеком, с Батюней, и то все по-хорошему получается, а вот с Семеном не клеится дружба. Теперь его не отшлепаешь, к себе не привяжешь. Чересчур обидчивый стал. С женой разошелся, с председателем колхоза не ладит, с родным братом в ссоре. Не дай бог, еще с милицией разногласия пойдут… Ишь, окрысился. Пишущую машинку достал. Если разобраться, нужна она ему, как волку гармонь… Ох, смотри, Сема, достукаешься, подведет тебя эта стукалка под монастырь… Подумал бы, на какую позицию лезешь. Кабы не громыхнулся с этой позиции. Жалко тебя, черта, брат ведь… Подумал бы своей седой кубышкой как следует. Няньку-то теперь к тебе не приставишь…

Пришла Анисья. Моторин оживился, повеселел, сделал жене выговор:

— Долго по подружкам ходишь. Хотел уже в розыск пускаться.

Анисья засмеялась.

— А может, я не у подружек была, а на свидание ходила.

— Не поджигай, не заревную, — сказал Никита.

— Не храбрись, все равно знаю, что без меня жить не можешь. Ушла на пару часов, и уже заскучал.

— Небось заскучаешь, поругаться-то не с кем…

Глава десятая

За последний год в Оторвановке участились пожары. И все от молнии. Первый раз загорелся дом Батюни, среди ночи. Пока проснулись, пока пробегали, пока приехала пожарная машина, от дома остались только обгоревшие стены. Колхоз выделил Батюне помощь — строительные материалы и двух плотников. Никита Моторин частенько пропадал у своего друга — помогал. Построился пострадавший — закатили новоселье. Через три дня после новоселья собралась гроза, вспыхнул Батюнин сарай, днем. Пожар тушили шустрей, чем в первый раз, но сарай все же успел сгореть весь. Старший пожарник Айбоженькин оправдывался:

— Крыша-то соломенная… Стены-то деревянные… Не сарай, а порох! Рази сразу потушишь! Мой тебе совет, парень, закладывай кирпишные стены, а крышу замастырь железную…

Опять помог колхоз Батюне. И Никита все свободное время проводил на стройке. Сарай получился на славу — кирпичный, под железом. Не сарай, а загляденье, хоть жить в него переходи.

— Ну… дай бог не до первой грозы… — Батюня перекрестился и вместе с Никитой пошел в магазин за водкой.

Как просил Батюня у бога, так и получилось. Сарай сохранился и в первую грозу, и во вторую. А вот дом снова вспыхнул, опять ночью. С пожаром справились в два счета. Пострадала только крыша. Старший пожарник Айбоженькин хвастался:

— Наловчились… Скоро на лету молонью тушить будем. На то мы и пожарники. Я давеча гляжу — туча собирается. Говорю своим орлам: «Робяты, будьте начеку. Щас поедем к Батюне пожар тушить…» Робяты быстренько подготовились. Дожжик закапал, мы завели машину выехали потихоньку, сидим, покуриваем. Немного погодя ка-ак сверкнет! Ка-ак громыхнет! И задымилось, заогнилось! А мы тут как тут — раз-два и потушили!

Батюня сокрушался:

— Третий раз горю. На поганом месте построился Если еще раз подожгет, перенесу дом на другой конец деревни.

Никита Моторин высказал свое мнение:

— Низменность тут. Вода близко, болото… Притяжение молоньи к этому месту… Парочку громоотводов надо поставить. Сверкнет и — в землю! Сверкнет и — в землю!..

На этот раз обошлось без колхозной помощи. Хозяин обновил крышу вдвоем с Никитой. После обновления поставили три громоотвода и стали ждать грозу. На всякий случай Батюня предупредил Айбоженькина:

— Не прозевай. Гляди в оба.

— Не сомневайся, вовремя прикатим, — заверил тот.

— Поставил бы ты машину у моего дома, — предложил Батюня. — Чего ей у пожарки торчать?

— По инструкции не положено, — сказал старший пожарник и опять заверил: — Да ты не кручинься, на лету молонью потушим. Наловчились!

Грозы не было целую неделю. Никита и Батюня то и дело поглядывали на небо. Не потемнеет ли оно? Не вспыхивает ли вдалеке?

И вот небо на горизонте потемнело, в полдень. Начало погромыхивать. Никита взял пустое ведро и отправился к Батюне. Многие оторвановцы тоже пошли туда — кто собирался тушить будущий пожар, а кто просто поглазеть, как будет гореть. Батюня вместе с женой вытащили дорогие вещи на улицу, накрыли их клеенками, целлофаном. У колодца стояли ведра с водой. Никита наполнил свое ведро, закурил.

Гроза приближалась. Совсем рядом грянул гром. Удар был так силен, что копавшиеся в пыли куры разбежались в разные стороны, испуганно кудахча, а сидевший на крыльце котенок вскочил и юркнул под амбар. Белый петух гордо стоял на обочине дороги, недовольно кокотал, всем своим видом показывая, что он не испугался грохота и в любой момент готов сразиться с кем угодно. По небу расплывалась черная туча, обнимала кривыми щупальцами солнце. Потемнело. Красные полосы молнии на мгновение разломили тучу, опять грохнуло. Вдалеке загудел ливень, по крышам домов застучали редкие капли. Белый петух продолжал кокотать и неторопливо, важно шел к палисаднику. А когда ливень догнал его, он на секунду присел, вытянул шею и помчался в кусты, где скрывались куры.

Показалась пожарная машина. Она развернулась на обратный ход, остановилась. Пожарники поднесли шланг к дому Батюни. Айбоженькин размахивал руками:

— Дружней, робяты! Дружней! Щас мы… на лету…

Ливень разогнал оторвановцев — кого по домам, кого под деревья. Никита стоял рядом с Батюней и Айбоженькиным под навесом амбара соседа Батюни. Подходить близко к месту ожидаемого пожара побаивались: молния может ударить и в людей. Наблюдали за домом издалека.

— Пожар! Пожар! — закричал кто-то. — На том конце конце деревни загорелось!

Действительно, вдалеке сильно дымилось, показались

— Робяты, тревога! Молонья обнаглела! А ну, покажем себя!..

Батюни заметался:

— А как же тут? Загорится, а вас нет…

— По инструкции не могу задерживаться. Там полыхает, а тут спокойно! Вспыхнет у вас — примчимся! А до нас тушите своими силами! Крепитесь!

Но своими силами тушить не пришлось. Второго пожара не возникло. И на другом конце деревни ничего не загорелось. Это вспыхнул в поле омет соломы, а казалось, что горит в конце Оторвановки. Погасить пламя пожарникам хорошо помог ливень.

Потоки воды залили всю улицу. Унося с собой мусор, вода стекала по низинам на луга. Тучи ушли за горизонт, лужи заблестели на солнце. Босоногие мальчишки высыпали на улицу в закатанных выше колен штанах.

Айбоженькин вытирал платком мокрое лицо:

— Ну и лето выдалось! Одни грозы и пожары. Десять годов на этой должности прохлаждался, а теперь как на позициях… атака за атакой.

У Батюни ничего не загорелось и в следующую грозу.

— Громоотводы действуют, — сказал Никита. — Не боись, теперь не вспыхнет. Против техники молонья бессильна. Сверкнет и — в землю! Сверкнет и — в землю!

* * *

После работы Никиты на стройках у Батюни Анисья упрекнула его:

— Дома лишний гвоздь не вобьешь, а там крячил, как гишак.

— Не гишак, а ишак, — спокойно поправил ее муж и продолжал хлебать щи.

— Кроме тебя, не нашлось дурачков, — ворчала Анисья. — Ты один такой, за бесплатно гишачишь.

— Так ведь товарищ, — нахмурился Никита. — Какая может быть плата?

— А Петрака Грибанов тоже товарищ? Мало он про тебя анекдотов рассказывал… За анекдоты помогал ему погреб ремонтировать?

— При чем тут анекдоты? Попросил человек помочь, я согласился. Нет в этом ничего дурного.

— Чужим помогаешь, а у себя ни одной доски не прибил.

— Нечего у нас прибивать, все в исправности.

— Для тебя в исправности, а для меня нет.

— Вот ты и прибивай, раз так.

— А ты для чего?

— Для того самого.

— Не будет тебе больше «того самого», пока своим хозяйством не займешься.

— Залихостилась, — Никита бросил ложку. — Муж людям помог, а жена от этого покой потеряла. Ну и человек!

Он вышел на крыльцо.

Через несколько минут к нему подошел тракторист Свистунов. Закурили. Сели в палисаднике на мураву.

— Как здоровье? — поинтересовался тракторист.

— В норме. Обижаться не приходится, — ответил Моторин.

Помолчали.

— Я гараж для мынцыклета строю, — заговорил Свистунов. — Ты мне не поможешь? Батюня вчера согласился помочь, а нынче чего-то приболел… А у одного плохо двигается дело… По окончании работ за мной великий магарыч…

Никита вспомнил про упреки Анисьи, помедлил с ответом, потом сказал:

— Конешно, помогу. Надо — значит, надо. Пошли.

С гаражом возились четыре вечера. Все это время Анисья молчала, будто не знала, где пропадал ее муж. А после магарыча не выдержала:

— Наградил господь муженьком. Дом скоро ему на голову обрушится, а он и в ус не дует. Чужим все строит, а для себя не заставишь.

— Не ври. У нас все чин чинарем, никаких обвалов не предвидится.

— А ты обвала ждешь? Когда нас придавит, тогда поздно будет.

Никита остановился на крыльце.

— Знаешь что, девка? У нас в семье кроме меня есть мущина, вот к нему и обращайся насчет мелкого ремонта. А я по мелочам не работаю. Меня только по крупным делам можно тревожить. И не жужжи больше. Не жужжи, стара беда, а то разозлюсь!

Глава одиннадцатая

Никита искал в палисаднике черную хохлатку. Наказание господнее с этими курами, честное слово. Утром заманишь их в сенцы, перещупаешь всех, насчитаешь: с яйцами столько, выпустишь, а вечером из гнезд вынешь яиц меньше. Двух кур Никита выследил, нашел у них гнезда на початом штабеле торфа за погребом. А вот за черной хохлаткой никак не уследит. Стоит отвернуться, замешкаться, а ее след простыл. Через несколько минут уже кудахчет в репейнике — снеслась. Никита весь репейник облазил, но гнезда так и не нашел. Сегодня тоже прозевал. Собрался закурить, а спичек в кармане не оказалось. Пока ходил в дом за спичками, хохлатка исчезла. Все куры в палисаднике, а ее нет. Знамо дело, несется где-нибудь.

Раздалось кудахтанье. Из-за угла амбара вышла черная курица, остановилась у сковородки с водой и начала пить. Моторин сцепил за спиной пальцы рук, усмехнулся:

— Вот она. Заморилась, никак не отопьется… Эх ты, шалопутная! От кого яйца свои прячешь? От хозяев! Которые тебя с детства поят-кормят. Думаешь, мне не надоело за тобой таскаться? Надоело. Не доведет тебя жадность до хорошего. Я вот гляжу-гляжу, а потом пымаю, возьму топор да ка-ак стебану по дурной башке и — в суп! Узнаешь тогда, как хреновничать…

Курица продолжала пить, не обращая внимания на хозяина. Где же она снеслась? Вышла из-за угла амбара. Так-так… Моторин зашел за этот угол, постоял, прилег на траву, глянул под амбар. Там куриные перья, помет… А дальше видны соломинки, тряпки… Неужели под амбаром несется? Под него не подлезешь. Как же проверить? Никита взял и сенцах гвоздодер, пошел в амбар, отодрал одну половицу, другую и радостно потер ладони. Яйца крупные, чистые… Он положил их в решето, нашел в корзине два болтыша. Это на подкладыши, чтобы хохлатка не оставила свое гнездо.

От меня никуда не спрячешься, — хвастался Никита перед Анисьей, поставив на стол решето с яйцами. — Где хошь найду!

— Много у нас яиц скопилось, — скачала жена. Продать их надо, а то испортятся. В воскресенье на базар поедешь. Вот тебе и будет крупное дело…

— Всегда пожалуста, — согласился Моторин.

— Только смотри, не отчуди чего с деньгами. Последний раз на тебя надеюсь. Опростохвостишься — без моего конвоя шагу не шагнешь! После базара по вокзалу не мотайся, сиди в зале до поезда, а то опять на слезливую мамзель наткнешься…

— Будь спокойна, — улыбнулся Никита. — Никаких зигзагов…

Яйца он продал быстро. Купил новый замок для амбара и стал в очередь за ливерной колбасой. Анисья очень любит такую колбасу, хочется угодить ей. Очередь была длинной, и Моторин долго торчал в ней, нетерпеливо вытягивая шею в сторону продавца. Когда он стал приближаться к нему, подошел парень лет двадцати пяти.

— Слышь, мужик? Возьми на меня килограммчик, — сунул он Никите деньги.

Но тот деньги не взял, спокойно сказал:

— Не прогневайся…

Парень презрительно глянул на Моторина, отошел, пробормотал:

— Деревня матушка…

— Город батюшка… — не остался в долгу Никита.

Минуты через три его тронул за плечо мужчина в солдатской фуражке без звезды. Он тоже попытался сунуть в руку Моторина деньги,

К очереди подбежал гражданин неопределенного возраста — маленький, скуластый, глаза поблескивают, от лица хоть прикуривай. Он осмотрел очередь раз, второй. Взгляд его остановился па Моторине. «Проныра, — подумал Никита и поспешно отвернулся. — И этот меня выбрал. Вид что ли, у меня безотказный. Ну ничего, щас обожгется…» Скулистый между тем приблизился к Никите, потихоньку кашлянул. Никита оглянулся на него. Скулистый моргнул одним глазом:

— Два килограмма… Больше не требуется.

«Обожгесси, — опять подумал Моторин. — Не пронырнешь, проныра». А вслух громко скачал:

— Давай рубль.

— Пожалуйста, — протянул тот деньги. — Вот он, рваненький такой, голубчик…

— Это на колбасу. А мне рубль? Можно тоже рваненький.

У скуластого расширились глаза. Он удивленно приоткрыл рот.

— Брось чудить то. Держи рваный, два кило мне…

— Гони рубль. Дешевле не сойдемся.

— Да ты што?! — подпрыгнул скуластый. — Не много ли наберешь? Этак и работать не надо, стой весь день и очереди, рубли собирай…

Кругом начали посмеиваться.

— Дешевле не сойдемся, — спокойно повторил Моторин.

— Да ты што-о?! — опять подпрыгнул скуластый. — Серьезно, што ль? Он уже не опасался, что его услышат другие, он кричал, обращаясь к очереди, покатывая рукой на Никиту. — Глядите, какой нашелся! Рубль ему! А два не хочешь? Может, два дать?

— Два не надо, один давай.

— Глядите на него, люди! Вымогатель! Глядите, рубль ему! Взяточник! Обнаглел!

— Дешевле не сойдемся, — невозмутимо твердил свое Никита.

— Дармоед! — продолжал прыгать возле него скуластый. Зла на таких не хватает!.. При белом дне обираловкой занимается! Всю совесть потерял!

— А ты свою в карман спрятал? — спросил Моторин.

Скуластый перестал подпрыгивать.

— Не надо, не надо, не бери, сам куплю. Рубль ему. Перебьешься. Я за рубль сам постою. — Он бесцеремонно втерся в очередь позади Никиты, сделал вид, что давно тут стоял тут, что он отходил, а теперь вернулся. — Сам куплю. Ничего, минутой раньше, минутой позже. Потерпим, недалеко ухе осталось… … Правду ведь я говорю?

Но поддержки от граждан он не получил. Гражданам было весело от проделки Никиты. Они смеялись, но скуластого из очереди вытолкнули. Обиженный, он засеменил ногами прочь, ругая Моторина, который, по его его словам, обнаглел до предела.

Подошло время расплачиваться за колбасу, сунул Никита руку в брючный карман, а она по голому телу скользнула. Был карман с деньгами — и нет… Наверно, бритвой выхватили. Да так ловко, даже кожу на ноге не царапнули. Никита, зажал в кулаке вырез на штанине. Заохали сердобольные женщины. Одна, пожилая, нашла лоскут материи, вытащила из кофточки иголку с ниткой.

— Вытягивай ногу, заплатку пришью. Только не разговаривай, прикуси кончик языка, чтобы память твою не зашила…

Какая тут память! Ее и без того отшибло. Сидел как скованный. Даже не догадался вытащить из заначки деньги и расплатиться за колбасу. Продавец взял у него сетку, вытряхнул из нее колбасу в ящик.

О потайном карманчике вспомнил на вокзале. Купил билет и в сердцах истратил оставшиеся деньги на выпивку.

* * *

Никита проснулся раньше всех. Рассветало. Анисья лежала рядом спиной к нему. На столе громко тикал будильник. На стене Моторин увидел картину и обомлел. Вот это да!.. Откуда она взялась? Раньше, кроме ковра, над кроватью ничего не было, а теперь повесили изображение. Да какое!.. Никита сел на постели, прищурился и с трудом прочитал про себя: «Об… на… жен… на… я…» Моторин пугливо осмотрелся по сторонам, словно боялся, что кто-нибудь увидит, как он рассматривает произведение искусства. Ну и патрет! Нарисуют же, черти… Неужели Анисья повесила? Что она, сдурела на старости лет? А может, ради шутки над Никитой? Дескать, молодится, взглядами хорошеньких бабенок раздевает, так вот ему… Пусть любуется. И выходить никуда не надо… Нет, сомнительно. Анисья на такую шутку не пойдет. А Сергей и Лариса тем более. Тогда откуда же взялась эта картина? Не сам же он повесил ее…

Моторин напряг память, стараясь вспомнить, висела картина или нет, когда он приехал вчера из города. Ни черта не вспоминается, Никита лег, стал перебирать в пошедший день. Продал яйца… Ливерная колбаса… Выхватили карман с деньгами, женщина залатала штанину… Ухлопал на вокзале заначку. Ехал, конешно, поездом… Со станции, наверно, шлепал пешком… Никудышная память, сплошной туман… Ага, немного прояснилось. Когда пошел и дом, Анисья спросила про красную заплату на штанах. А что у Никиты было в руках? Кроме мешка, наверно, ничего. Нет, картину он не мог привезти. За так ему ее никто не даст, а денег ни копейки не оставалось… Но кто же тогда повесил это украшение?.. Ладно, хватит гадать. Проснется Анисья, и все выяснится. Вчера она сказала… Что она сказала? А-а, вот что: «Отдыхай. Завтра побеседуем…» И вот оно, это «завтра», наступает. Беседа предстоит о-е-ей какая…

Жена пошевелилась, повернулась на другой бок, и Никита поспешно закрыл глаза, притворно всхрапнул, почмокал губами. Украденные деньги ему ничуть не жалко. Наплевать на них. А вот Анисья встанет… Зря он показал ей тогда сберкнижку. Поехал бы нынче на почту, взял денег сколько надо и отдал бы их жене — вроде выручка за яйца…

Анисья опять заворочалась. Никита чуть приоткрыл глаз, но тут же закрыл его и начал храпеть еще сильнее. Жена смотрела на него, опершись на локоть.

— Кончай храпеть. Знаю, не спишь.

Моторин притих.

— Вставай, отчитывайся, — приказала Анисья, — Сколько выручил за яйца, какой расход, какой остаток… Все на бумажке пиши.

Никита молчал.

— Кому говорю, хватит притворяться? Сейчас же отчет составляй. И чтобы все до копейки сошлось.

Моторин засопел, открыл глаза.

— Какой тебе отчет? Полштанины отхватили из-за твоих денег. Не знаю, как нога уцелела…

И он рассказал, что с ним случилось.

— Бедному Ванюшке везде камушки, — вздохнула Анисья. — Зарекалась я не доверять тебе деньги и опять доверила. Думала, как у порядочного мужика получится, без зигзагов.

— При чем тут я? — завозился Никита. — Нарошно, что ли ворам карман подставил?

— А кто тебя знает, что с тобой по правде было. Может, опять какую-нибудь пожалел. Она, что ли? — кивнула Анисья на картину.

— Несешь разную ерунду, чесно слово. Сама нашла где-то эту глупость, повесила и мне нервы трепешь…

— Я повесила?! — глаза Анисьи широко открылись, — Ах ты, похабник старый! Приволок из города растелешенную, на гвоздь ее приладил, а теперь на меня свалить хочешь? Не выйдет! Дочь и зять свидетели. Соседи видали, как ты нес эту бесстыдницу. Я нарошно со стены снимать ее не стала, чтобы ты утром полюбовался…

«А ведь похоже на правду, — подумал Никита. —

— Вот ты на что денежки тратишь, — опять показала жена на картину. — А мне про воров сказки сочиняешь.

— Да какие тут сказки! Штанина-то!.. — Моторин перелез через Анисью, снял со стула свои брюки. — Гляди, как отсобачили. Если бы одна женщина не залатала, приехал бы с голой ляжкой.

— За деньги что хочешь залатают, — махнула рукой жена. — Прогулял с ней всю выручку, порвал штанину, а она залатала. Знамо дело, не за так. Ты ей, она тебе. И на память свое изображение подарила…

— Ты чего выдумываешь? Чего городишь? Разуй глаза-то. Старинная картина: графиня гуляет в жаркий день по саду. Остановилась у пруда, потягивается… А художник ее нарисовал. Все это называется копией. Ничего такого тут нет… Погляди, какой год нарисования-то указан. Копия…

— Хороша копия. Стоит, как живая. Не юли, признавайся, что с тобой на самом деле было? Куда деньги дел?

— Ну, старая, — вздохнул Никита. — Замучила. Тижелый ты человек. Дождешься, разойдусь я с тобой…

— А ты легкий. Как пушинка. Да сколько я с тобой горя хватила… Ужас! — Анисья встала, начала одеваться. — Расходись, не заплачу. Ты думаешь, я замуж не выйду? Да еще как выйду! Охнуть не успеешь. Потом хватишься, да поздно будет. Такую, как я, больше не найдешь.

— Да где уж… У меня от этой находки всю жизнь звон в ушах стоит.

— А чего же ты за меня держишься? — подбоченясь, двинулась Анисья грудью на мужа. Тот попятился, сел на диван, уронил брюки. Жена подняла их, замахнулась ими на Никиту. — Чего со мной жить, если я никудышная? Давно бы руки мне развязал. — Она хлопнула Моторина брюками по плечу. — Иди к своей городской, она быстро у тебя звон из ушей выбьет…

— Но но… Не очень штанами-то размахивай, — встал Никита, заслоняясь рукой. — А то я от обороны быстро в наступление двинусь. Дай-ка сюда! Нечего чужое имущество хватать. — Он вырвал у нее брюки, надел их. — Не умеешь по-хорошему семейные дела решать, никакого отчета перед тобой держать не буду. Глава семьи пока я. Мое дело, куда что девать. Понятно? Захочу — все распродам, а деньги женщинам раздарю… Останешься на бобах. Уйди, не раздражай!

В другой комнате послышался стук. Анисья замахала руками на Никиту. Мол, хватит, замолчи, дочь с зятем проснулись.

За завтраком все долго молчали, и Моторин понял, что его утренняя перебранка с женой не осталась тайной для домочадцев.

Первыми вылезли из-за стола Лариса и Сергей. Они вышли с детьми на улицу. Никита продолжал нехотя жевать, хмурился, старался не смотреть на Анисью. И… вспомнил, как она понравилась ему.

Пришел Никита ранним утром на пруд. Кругом ни души. Вода чистая, не колышется, не морщинится. Он разделся в тальнике и хотел выйти на песок, но заметил на противоположном берегу в прогале между кустами девушку, задержался, отстранил от лица ветку. Анисья Ктобова. Она подняла над головой руки, снимая платье, обнажились широкие бедра. До этого Никита не считал Анисью дурнушкой, она казалась ему обыкновенной девушкой, такой же обыкновенной, как и другие девушки, мимо которых он проходил, не засматриваясь на них, не находя в них ничего особенного. Но у пруда… Никита был поражен красотой ее фигуры.

Анисья повязала голову косынкой, тщательно подобрала под нее светлые пряди волос, огладила себя, потянулась, поправила выпрыгнувшую из лифчика грудь осторожно спускаться к воде. Никите никогда не приходило в голову, что у Анисьи может быть тонкая талия. Деревенская девушка, на лицо непримечательная, а стройностью не уступала красавицам — артисткам, которых показывали в кино.

Анисья обняла воду и поплыла в сторону Никиты замечая его. Треснула сломанная в руке ветка, сердце билось часто, гулко. Напало на Никиту озорство. Он раздвинул тальник и побежал, упал в воду, устремился навстречу Анисье. Она повернула назад. Но он быстро догнал ее.

— Предположим, ты тонешь, а я хочу спасти тебя! — шутил Никита и старался поймать девушку. — А за спасение поцелуй!

Она смеялась, усиленно бултыхала ногами, обдавая его брызгами, старалась уплыть. Никита отфыркивался, отбрызгивался ладонью. Он поднырнул под Анисью, схватил ее; вынырнув, потянул к себе, часто перебирая в воде ногами, чтобы удержаться на поверхности.

— Пусти. Я устала… действительно могу утонуть.

— Не позволю, спасу.

Никита ощутил дно. Вода едва касалась его подбородка, Анисью она могла накрыть с головой. Девушка барахталась в его объятиях, старалась вырваться. Он поймал губами ее губы и, не отрываясь, пошел на мель.

— Нахал! — задыхаясь, сердито проговорила Анисья, когда Никита отпустил ее. Она вышла из воды по пояс, но тут же присела.

— Глупой… Пора бы поумнеть. Бессовестный…

— Прости, не сдержался. Красивая ты…

Она помолчала, медленно приблизилась к берегу.

— Уходи, мне надо одеваться.

— Красивая ты, — повторил Никита. — Только сейчас узнал.

— Плыви отсюда, мне холодно.

Он сильными бросками поплыл к своему берегу. Вышел на сушу, оглянулся. Анисья стояла одетая. Она погрозила ему кулаком и пошла.

С тех пор Никита стал бегать за Анисьей Ктобовой. Но ему никак не удавалось остаться с ней наедине. Однажды он увидел, как она пошла в магазин. Стал под кустом акации, обдумывая, как задержать ее на обратном пути.

На пешеходной дорожке показалась Анисья. Когда она стала приближаться к амбару, Никита вышел из палисадника, приветливо улыбнулся.

— Подожди минутку, дело есть.

Она остановилась, попятилась.

— Говори, я слушаю.

— Не будем же мы стоять посреди деревни…

— Ну? В чем дело?

Никита взял ее за руку.

— Понравилась ты мне. Во сне вижу… Давай поженимся.

Анисья вырвалась, отступила.

— Но-но! Давай без рук…

Не обращая внимания на ее недовольство, он зашептал:

— Как стемнеет нынче, приходи за деревню, к обрыву. Я тебя там ждать буду.

— Никуда я не приду. — Анисья засмеялась, быстро вышла из-за амбара и помахала рукой: — Счастливо оставаться!

Хотя она и отказалась от свидания, вечером Никита все же пошел к обрыву. Чем черт не шутит. Вдруг Анисья появится. Но напрасно он надеялся на черта, он не пошутил, и девушка не появилась. Тогда Никита решил пойти к дому Ктобовых. Открыл калитку, прошел через сад к освещенному окну. Оно было занавешено наполовину. Анисья сидела за столом перед зеркалом, расчесывала волосы и улыбалась. Никита сорвал висевшее над ним яблоко, вытер его о пиджак, откусил, продолжая наблюдать за Анисьей. Она посмотрела на часы и опять улыбнулась. Матери ее не было видно. Решил убедиться, дома она или нет. Перешел к кухонному окну. Мать Анисьи жарила на тагане картошку. Запахло вкусным. Никита доел яблоко, вернулся к окошку, за которым находилась девушка, потихоньку постучал

— Выйди на минутку…

Она отрицательно покачала головой и закрыла окно занавеской. Никита выбрал яблоко покрупней, впился в его зубами. Прошло минут десять. Он продолжал стоять у окна. Занавеска зашевелилась, и показалось лицо Анисьи. Никита опять махнул ей рукой, занавеска тут же опустилась. Прошло ещё минут двадцать. Он подошел к кухонному окну, но и оно было занавешено. Поднялся на крыльцо, сел на скамейку, закурил. В сенцах загремело, наружная дверь приоткрылась и послышался шепот Анисьи:

— Иди домой. Поздно уже, мы спать ложимся.

Никита встал.

— Не бойся, выйди.

Она поколебалась, вышла, но дверь за собой не закрыла. Он зашептал:

— Не могу без тебя… Нравишься… — И обнял ее.

Анисья дернулась, потянула его от себя за волосы на затылке, отвернулась.

— Отпусти. Говоришь, нравлюсь, а сам как медведь… Домой мне надо. А то мама выйдет… Завтра вечером приду… к обрыву.

— Не обманешь?

— Приду. Жди.

После ухода Анисьи Никита долго стоял в саду, вышел оттуда, когда в доме Ктобовых погас свет.

Не спал всю ночь. «Придет или нет?» — мучил его один и тот же вопрос. Хотелось верить ей, но не верилось.

Но Анисья не обманула, пришла.

От обрыва он всю дорогу нес ее на руках. Она счастливо смеялась, обхватив его за шею, прижималась к нему, целовала в губы, в глаза, в нос… Им никто не встретился. А может, они не видели встречных, потому что ничего не замечали, кроме друг друга, к тому же было темно.

— Ты устал? Опусти меня, а то уронишь, — сказала Анисья.

Но Никита продолжал нести ее…

— Когда же расходиться будем? — прервала жена размышления Моторина, с улыбкой глядя на него.

Он помолчал, отпил из бокала молока, ответил:

— Повременить надо. На примете у меня пока подходящей бабенки нет. Подыщу, тогда… Но если у тебя кто есть, можно поторопиться.

— Поторопись, поторопись. — Анисья засмеялась, придвинулась к мужу, обняла его. — Бедовый ты у меня. Что ни день, то приключение. Картину вот купил. А она нам совсем ни к чему…

— Не покупал я ее, — сказал Никита. — Ума не приложу, как она попала ко мне.

После завтрака Моторин вошел в комнату, снял со стены картину, поглядел на нее, медленно поворачивая, вздохнул, зажмурился, испуганно оглянулся.

— Арифметика… — прошептал он и осторожно поставил картину за шифоньер.

Глава двенадцатая

К Моториным пришел Батюня. Он выкурил на кухне две папиросы и, когда остался один на один с Никитой сказал:

— Я слыхал, ты дефицитным товар из города привез? Показывай, хвались.

— Не до хвальбы. Обобрала меня шпана, портки и то не все целы.

— Не ломайся, тащи сюда картину. Я видал, как ты нес ее со станции, но толком не разглядел, что там… Все ждал, сам покажешь, а ты чего-то как воды в рот набрал. Волоки ее сюда, оценю. Я в картинах разборчивый, в детстве сам пробовал рисовать. Бывало, возьму из галанки кусок угля — ширк, ширк, и готово на стене изображение…

Моторин почесал затылок, встал, направился в комнату, но его остановил голос Ларисы:

— Папа, выйди на крыльцо! К тебе пришли!

Никита вышел. У крыльца стоял маленький щуплый незнакомец лет сорока пяти и держал за руль дамский велосипед. При виде Моторина незнакомец прислонил велосипед к стене дома и заулыбался.

— Здравствуй, Христофорыч! Извиняй, что вчера не приехал… Дела! Нынче и то с трудом выбрался. Выехал на своем передвижном аппарате, а у него камера — пшик! Гвоздь хороший попался! Ясно дело, дальше ходу нет, вернулся. Супруга моя собралась ехать к матери в соседнюю деревню, перед отъездом затеялась ужинать. А я тем временем ее передвижной аппарат под себя и — к тебе! Хватилась теперь, рвет и мечет… Ничего, пешком сходит, при ее телесах это полезно…

Моторин удивился, что Щуплый ведет себя как хороший знакомый. Кто же он? И зачем пожаловал? Незнакомец между тем сел на скамейку крыльца, кинул ногу на ногу и продолжал:

— Упарился, пока ехал к тебе. Все в гору да в гору. Ну ничего, отдохну. Зато отсюда под гору. Как дела, Христофорыч?

— Извини, божий человек, я чего-то не припомню, где мы с тобой чаевничали… — Никита продолжал стоять.

— Здрасте! — развел руками приезжий. — Девичья память… Позавчера с вокзала-то шел. Закурить-то ко мне заглянул… В хорошее время попал, жены дома не было… Картину я тебе показал, ты в нее вцепился как клещь, не оторвешь. Шибко понравилась. Я говорю: купи. Ты согласился, а денег пет. Просил в долг, дал мне свой адресок. Договорились, что приеду за деньгами вчера, но не смог, прибыл нынче. А ты — «не припомню»!

Моторин ощутил усталость, сел рядом с приезжим.

— И сколько же я тебе должен?

_ Пятнадцать рублей, как договорились.

Никита помолчал, соображая, что ему делать дальше.

— Знаешь… я тогда погорячился, — тихо начал он, поглядывая на дверь. — А точнее, не погорячился, тут другое дело. Картина твоя моей супруге не понравилась. — Моторин перешел на шепот. — Ревнивая она у меня — жуть! к каждому кирпичу ревнует. А тут такое изображение… Сам должен понять…

Щуплый помрачнел.

— Выходит, ты хочешь вернуть мне «Графиню»? Так, что ли?

— Выходит, так.

— Эх ты, покупатель! А хвалился: я, я, у козе хвост оторвал!

— Какой хвост?

— Такой. Поговорку про хвастунов не знаешь? Иные наобещают, а сделать ничего не сделают. Вот про них и говорят: «Кто я, у козе хвост оторвал». В насмешку. Ты тоже: куплю, куплю! А пришло время расплачиваться — в попятную.

— Да пойми ты, супруга не одобряет. Войди в мое положение.

— Тут в своем положении не знаю чего делать, а ты мне свое подсовываешь. Нет уж, будем каждый в своем положении.

Из дома вышел Батюня, поздоровался с приезжим и спросил:

— О чем тары-бары?

— О дефиците, — ответил Моторин и объяснил положение дела. Щуплый долго молчал, потом вздохнул и откровенно признался:

— Не везет мне с этой «Обнаженной». Восьмой покупатель отказывается. А мне её за полсотни всучили — навеселе был… Хоть бы за десятку продать. Возьми за десятку.

— Не-е-е…

— За пятерку.

— Не-е-е…

— За трешку.

— Не-е-е… Жена копейки не дает, а лично сам я здорово поизрасходовался, опустела заначка.

— Отдашь, когда будут, — продолжал уступать Щуплый.

— Ладно, разбогатею — привезу тебе трешницу, — согласился Моторин и повернулся к Батюне: — Принести, что-ли? Поглядишь…

— Неси, — кивнул тот.

Никита ушел за картиной. Минут через пять он вернулся с пустыми руками.

— Хана «Графине», — сказал он. — Анисья ее в клочья

— Жалко, не успел оценить, — проговорил Батюня. — Вчера бы надо прийти.

Щуплый покачал головой:

— Эх, бабы, бабы! В искусстве ни хрена не петрят. — Он вынул из кармана пятерку, обвел взглядом Никиту и Батюню. Кто в магазин сбегает? Закатим по «Графине» поминки.

— Магазин уже закрыт, — сказал Батюня и встрепенулся: — Вот если к бабке Апроське…

— Нам с тобой она помоев не даст, не то что самогонку, — проговорил Моторин. — И незнакомым она товар свой не отпускает.

— Положитесь на меня. — Батюня взял пятерку и вышел из палисадника.

Минут через двадцать он вернулся, карманы его раздулись от бутылок. А часа через полтора Щуплый с горем пополам сел на дамский велосипед и, виляя, выехал из палисадника Моториных.

— Не упади! — крикнул ему вслед Батюня. — А то костей не соберешь!

— Меня оглоблей не сшибешь! — обернувшись, отозвался Щуплый и вместе с велосипедом свалился на дорогу, задрал ноги. Над ним заклубилась пыль.

Никита и Батюня довели Щуплого до конюшни, запрягли в молоковозку лошадь, погрузили велосипед, уселись все трое и поехали в деревню незадачливого продавца картины.

Глава тринадцатая

Последнее время у Никиты Моторина приятность за приятностью. Тракторист Свистунов долг отдал — раз. Председатель Подшивалов обещал перевести Никиту из сбруйщиков в кладовщики — два. Обещал он это с одним условием: если Никита бросит привычку петь частушки с картинками. С таким условием Моторин согласился. В клуб ходить перестал. Зачастил к Батюне. Подвыпив, друзья брали старый-престарый патефон, уходили в сад, заводили плясовую и отводили душу.

Подшивалов встретил однажды Моторина у зернохранилища и предупредил:

— Смотри, Никита Христофорыч… Опять доносятся звуки…

— Повеселиться нельзя, — опустил голову Моторин. — Мы же без картинок. И вдали от молодежи.

— Часто веселитесь, — упрекнул председатель.

— Уменьшим, — обещал Никита. — Постепенно сведем на нет.

— Глядите у меня. Дождетесь, разгоню я вашу шлеп-компанию. Если так будет продолжаться, отправлю Батюню на пенсию, а ты будешь в сбруйной торчать.

— Сведем на нет, — снова обещал Моторин. — У нас твердо: сказано — сделано!

Председатель взял у Никиты папиросу, прикурил ее и произнес:

— Ладно, верю. Приходи завтра утром в кладовую дела принимать…

Принял Моторин дела.

Вечером пошел в Харитонов колодец за водой. Наполнил ведра, приладил их на коромысло и — на плечо. Поднявшись на бугор, он увидел праправнука бабки Апроськи Саньку, который сидел на густой мураве около кирпичного гаража тракториста Свистунова и вертел в руках книгу. Обложка у нее красивая — ярко-красная. Буквы на обложке блестящие, словно позолоченные. Никита остановился.

— Эй, парень! Что у тебя за букварь? Покажи!

Санька встал, приблизился к Моторину.

— Ты что, дядь Никит! Я букварь четыре года назад проходил. Это роман. «Всадник без головы» называется.

— Роман? — удивился Моторин и взял у мальчишки книгу. — Ишь ты, уже романы читаешь… А я вот до седых волос дожил, а романами не баловался. «Всадник без головы». Это почему же он без головы-то, Санька?

— А ему отрубил ее злой человек. А тело привязал к седлу.

— Да что ты говоришь! — Моторин снял с плеча коромысло, поставил ведра на землю. — Ах, чертово семя! Будь он трижды проклят. Поди, хорошего парня загубил?

— Хорошего, дядь Никит.

Моторин стал листать книгу, подолгу всматриваясь в рисунки.

— Ой-е-ей… Вот это роман… А я до сих пор ничего не знал про него… Как же так? Слышь, Санька? Будь другом, дай мне дня на четыре эту книгу, я почитаю.

— Бери, дядь Никит. Не жалко. Только не испачкай и страниц не загибай.

— Будь спокоен. Ни одной помарки не сделаю.

Дома Моторин обернул книгу газетой, вышел на крыльцо и начал читать. Содержание романа захватило его. Он читал долго, не отрываясь, и не слышал, как жена несколько раз позвала его ужинать.

Анисья вышла на крыльцо.

— Оглох, что ли? Целый час шумлю, а он и ухом не ведет.

Никита поднял голову и, улыбаясь, с наслаждением потянулся, потряс книгой.

— Вот, девка, романчик… Советую почитать. Тут и любовь, и приключения…

— Приключений у меня с тобой хватает и без романов. Пошли в дом.

После ужина все стали укладываться спать, а Никита остался на кухне, снова углубился в книгу. Курил, тушил окурок, прикуривал новую папиросу, а сам продолжал читать. Изредка он чуть откидывался назад, прислонялся спиной к стене, вздыхал, покачивая головой:

— Вот это да-а… А ведь я мог и не узнать этого…

И снова читал.

В третьем часу ночи на кухню пришла Анисья и всплеснула руками:

— Ба-атюшки! Он еще не ложился. Сейчас же иди спать!

— Уже бегу, — сказал Никита. — Только хотел свет выключить, а ты тут как тут.

Он бережно положил книгу в шифоньер, повернул в замке ключ, разделся, опять подошел к шифоньеру, вновь открыл, потрогал роман.

— Долго еще будешь щупать? — заворчала Анисья. — Прощупаешь, и спать некогда.

— Уже ложусь. — Моторин выключил свет, перелез через Анисью и лег у степы, притих. Потом сказал:

— Вот это книженция…

— Сип! — ткнула его жена кулаком в бок.

Никита повернулся к пей спиной.

Во сне он скакал на диком мустанге, ловил кого-то, кидал лассо, дрался на дуэлях. Целовали Никиту жаркие красавицы, целовал их Никита — крепко и много.

Утром Анисья ругала его:

— Бугай чертов. Все косточки изломал. Лезет и лезет, как молодой.

— А я и есть молодой, — смеялся Моторин. — В старики еще не записывался.

* * *

Нельзя сказан, что раньше Никита совсем не читал книг. Читал, по очень мало. В детстве мать остерегала его от чтения. «Уроки выучил, и ладно…» — говорила она. Опасалась, как бы не заболел у Никиты единственный глаз. Да и сам Никита боялся потерять зрение. Он помнил одного слепого, которого водила за руку девочка. Помнил и боялся ослепнуть. По теперь Никита не боится этого, теперь он придерживается старой поговорки: «До беды сто лет-то ли будет, то ли пет». А то так и помрешь со здоровым глазом, не прочитав ни одной хорошей книжки.

После «Всадника без, головы» праправнук бабки Апроськи Санька дал ему книгу о работорговцах. Называется она «Хижина дяди Тома». Читая ее, Моторин чуть не уронил слезу. А когда прочитал всю, от материл вслух каждого отрицательного героя.

Анисья сказала дочери:

— Отец-то наш тово… Не зачитался ли?

— Не боись, не зачитаюсь, — проворчал Никита и пошел к Саньке.

У Санькиного дома стояла бабка Апроська. Оказывается, она узнала, что Никита берет у ее праправнука книжки, и пришла сказать, чтобы праправнук больше ничего ему не давал.

— Нечего тут шастать! — махнула бабка палкой, — Ишь нашел

Моторин хотел уйти молча, но решил уколоть старуху насмешкой — в отместку. Он сделал простодушный вид и спросил:

— Слышь, стара беда? Кащей Бессмертный-то родней тебе доводится? Муж, что ли, законный или любовник?

Бабка Апроська плюнула и, потрясая палкой, двинулась на Никиту. Он торопливо открыл калитку и выбежал на улицу.

После этого Моторин два дня ничего не читал. Тосковал по чтению. На третий день пошел в соседнюю деревню в библиотеку.

Молоденькая девушка-библиотекарь спросила его.

— Что вы хотите ваять?

— Мне романов побольше, — сказал Никита. — И чтобы они были простецкие, жизненные…

Девушка предложила ему двухтомник Вячеслава Шишкова «Угрюм-река». Он прочитал их, взял «Даурию», потом «Семью Рубанюк».

Пришел к нему Батюня, упрекнул:

— Вклюнулся ты в эти книжечки и про друзей забыл. Уже больше месяца трезвый ходишь…

— Друзей я не забыл, — возразил Моторин. — И выпить не против. Но вот беда: когда я выпивши, читать не могу, да и после целых два дня не читается, буквы прыгают… Потом войду в норму, а то время жалко. Я бы за то время много прочитал. Книг интересных в библиотеке полно, а жизнь-то наша реченька течет… Так что решил уменьшить, выпивать теперь буду только по праздникам.

— Не редковато ли? — угрюмо спросил Батюня.

— Редковато, — вздохнул Никита. — Но ничего не поделаешь, жалко время…

— Беда мне с тобой, — вдохнул и Батюня. — Круто берешь, увеличь немного. Нет-нет и на буднях дернем за мир во всем мире. Постепенно надо уменьшать, а ты — раз, и только по праздникам Слишком большой скачок. Так не быват…

— Не соблазняй ты его, — вмешалась Анисья, — Пусть читает, все лучше, чем в клубе матерщинные частушки петь.

Грустный-прегрустный ушел Батюня от Моториных.

По Оторвановке про Никиту пошли новые анекдоты. Кто говорил, что он на старости лет сел букварь повторять, учиться чистописанию. Кто говорил, что он второй месяц высчитывает сколько будет дважды два. Разное выдумывали. Но Никита на это — ноль внимания.

Кто-то выбросил на проулок вместе с мусором потрепанную книгу, она мокла под дождем, ветер рвал ее страницы. Моторин поднял эту книгу, почистил, подклеил, сделал из картона новый переплет, как мог. То была «Белая береза» Михаила Бубеннова. Никита прочитал ее, положил на полку, а домочадцах наказал:

— Смотрите не выкиньте. Это моя личная библиотека…

* * *

В субботу утром Никита Моторин собрался ехать в город.

— За каким кляпом понесет тебя туда нелегкая? — спросила Анисья мужа.

— Есть делишки, — неопределенно ответил он.

— Давно за воротник не закладывал? — продолжала высказывать недовольство Анисья. — Загамазилось, не терпится назюзюкаться.

— Ошибаешься. Не в этом дело. По другой причине в город рвусь. После узнаешь.

— Ладно, езжай. Но лишних денег я тебе не дам. Только на билеты и на обед.

— Обойдусь, — сказал Моторин.

Он взял кожаную сумку и пошел на на вокзал.

А часа через два почти вся Оторвановка знала, куда поехал Никита. Бабка Апроська суетилась по деревне, останавливала прохожих, навязывалась на разговор:

— А Никитка-то Моторин в город укатил. Говорил, что только по праздникам выпивать будет, а сам — уже на базар. Не было еще такого случая, чтобы он с базара трезвый приезжал. Опять нагуляется там до срамоты!

Все знали, что бабка Апроська имеет на Моториных зуб из-за провала сватовства Наташки пучковой. Большинство прохожих не особенно распространялись с бабкой про Никиту, только покачивали головами и поддакивали. Но некоторые пускались в подробности.

— Набазаруется, — говорили они. — Вернется влыбузы, или без штанов, или с патретом под мышкой…

Бабка Апроська радовалась такому словоохотливому встречному и с ещё большим воодушевлением начинала костерить Никиту, всех его родных и знакомых.

— Да у него и дед-то ужасный охальник был, — сказала она своей семидесятилетней крестнице Варваре Роговой. — Небось сама помнишь. Бывало, ни одну девку не пропустит, каждую норовят ущипнуть да потискать… Бывало пымает вечером да как начнет бородищей щекотить…

Бабка Апроська переместилась, пошептала молитву и продолжила;

— Одним словом, бабник из бабников и пьяница. А прадед еще нахальнее был. Того ты вряд ли помнишь. В одних лаптях из кабака приходил. Зальет глаза я прется, как так и надо. И Никитка в них — немного в деда, немного в прадеда. Одна порода!

Батюня заступился за товарища:

— Ты, бабка, вредной пропагандой не занимайся. Не такой Никита плохой, каким ты его обнародовала. И дед у него был порядочный, и прадед. Ерундовиной занимаешься на старости лет, перемешала кислое с пресным… Дождешься, пасодим мы тебя. Много не дадут, учитывая твою старость, а суток пятнадцать запросто схлопочешь.

Бабка Апроська разозлилась.

— Ты каво защищаешь? Каво? Одного поля с ним ягода. Тот из милиции не вылезает, а ты туда же глядишь Пятнадцать суток! Попробуйте посадите! Вы у меня больше схлопочете! Освобожусь — упрячу вас лет на шесть! У меня правнук в КГБ шофером работает. Возьмется он за вас!

— При чем тут КГБ? — развел руками Батюня. — КГБ шпионов ловит, а мы с Никитой сроду ими не были.

— Там разберутся, кто вы такие! — не унималась бабка. — Там вас сразу раскусят!

— Тьфу ты! — плюнул Батюня и пошел домой. — Из ума выжила, старая. Чихали мы на твоего правнука. Шофер в КГБ не велика шишка.

Никита приехал из города в сумерках. Его заметили ещё далеко за деревней. Он шел неторопливо, с папиросой в зубах, слегка помахивая сумкой.

— Ну как он? Сильно качается? — любопытничала бабка Апроська. — Сама-то не разберу, зрение слабо.

— Совсем не качается, — ответили ей.

— Не может быть, — не поверила бабка. — И без патретов?

— Без них.

— Не может быть, — повторила старуха, протирая платочком глаза. — Наверно, под пинжак спрятал. Крепица, хочет скрыть, что выпимши.

Но когда Никита прошел мимо нее в пиджаке нараспашку, и она убедилась, что ничего он не прячет и совершенно трезвый, перекрестилась.

— Просветление на него нашло. Так бывает перед смертью. Куролесит человек всю жизнь, хулиганит, охальничает, а потом вдруг за ум возьмется… Знай — через несколько дней помрет. Примета! С его прадедом тоже так было… Господи, прости мя, душу грешную, — опять перекрестилась бабка Апроська. — Иной раз недобрым словом называла раба тваво Никиту. Прости мя, грешницу, и упокой яво с миром. Отжил, горемычный… Царствие ему небесное! Молодой еще, жить бы да жить…

Из города Моторин привез три исторических романа, поставил их рядом с книгой «Белая береза» и улыбнулся, обращаясь к Анисье:

— Ну вот, девка, теперь почитаем.

— Неужели из-за них ездил? — показала жена на книги.

— Из-за них, — признался Никита.

— Тебе что, библиотечных романов мало?

— То библиотечные, а то свои. Личные я могу читать не спеша, а

Анисья вздохнула, качнула головой, улыбнулась и ничего не сказала на это.

Каждую субботу стал ездить в город Никита Моторин. Увеличивалась его личная библиотека.

Глава четырнадцатая

Батюня рассказал Никите, как бабка Апроська чуть ли не до пятого колена срамила на людях Моториных. Никита нахмурился, начал шагать в палисаднике взад-вперед, остановился, пробормотал:

— Не я буду Христофорыч, если не проучу Кащееву родню. — и обратился к Батюне: — Пойдем со мной к Лапшихе.

— Зачем?

— Попросим у нее милицейскую одежду. Нарядимся в нее и к бабке Апроське насчет самогонки…

— А если она угадает нас?

— Будь спокоен. Так размалюемся, что не угадает.

Покойный муж Лапшовой несколько лет работал участковым уполномоченным. Никита знал, что после его смерти у Лапшихи до сих пор сохранилась милицейская одежда. На нее-то он и рассчитывал.

— Одного могу обмундировать, — сказала вдова, выслушав мужчин. — А для второго только брюки старенькие найду и шапку.

— Нам и этого хватит, — проговорил Моторин. — Главное — погоны и кобура…

Погоны у Лапшихи нашлись для обоих. Никита снял тапочки, разделся, надел милицейские брюки, китель напялил прямо на майку, фуражку надвинул до самых глаз, обулся в сапоги. Батюня остался в своих сапогах, старенькие милицейские брюки и гимнастерка были ему великоваты, зато шапка оказалась в самый раз. Никита нарисовал себе углем усы, подчернил брови. Батюня вымазал седую бороду сажей и стал похож на цыгана.

По деревне они шли где потемней — осторожно, молча. У магазина покачивалась от ветра электрическая лампочка. Когда они вышли на освещенное место, навстречу им попался председатель колхоза Подшивалов. Он остановился, оглядывая фальшивых милиционеров, козырнул. Они тоже козырнули и протопали мимо. Председатель поглядел им вслед несколько секунд и пошел своей дорогой. Не узнал.

Бабка Апроська смотрела телевизор. Услышав стук, она пошла открывать дверь, бормоча ругательства. Увидев перед собой милиционеров, старуха стала искать рукой опору. Не найдя, на что опереться, она тяжело прошла к скамейке, села.

Батюня остался у порога. Никита бодро расхаживал по кухне, положив ладонь на кобуру, набитую тряпками. Он остановился напротив хозяйки дома и сказал:

_ Ну, вредная бабка, показывай, где самогонку прячешь. Где аппарат?

Старуха молчала.

— Запираться бесполезно. — проговорил с порога Батюня. Мы все про тебя знаем. Нам сообщили по телефону… Собирайся, в район тебя повезем, в милицию.

Бабка встала.

— Все вы про меня знаете, Все, да не все. У меня правнук в КГБ работает. Так он меня кой о чем просветил… Разрешение прокурора на «собирайся бабка» у вас есть?

Такого оборота дела мужики не ожидали. Они надеялись на старость бабки Апроськи, на ее необразованность. А она вон как себя повела…

— У нас все есть. — сказал Моторин.

— Вот и покажи мне, раз есть. — Старуха подошла к Никите совсем близко, прищурилась, впилась взглядом в его лицо. — Не отворачивай морду-то, не оторачивай, гляди на меня. Ну-ка, поморгай, повращай белками-то… А-а, вон чево-о… Вон ты какой минцанер-то, басурман одноглазый. Давно мой чапельник по тебе плачет. — Бабка метнулась к печке, где стоял чапельник.

Никита и Батюня кинулись в проем двери, наталкиваясь друг на друга. В сенцах они лихорадочно искали на уличной двери щеколду, но она никак не попадалась под руки. Наконец Моторин нашел ее, рванул вверх. В это время он получил удар в спину. Друзья выскочили на крыльцо, и тут чапельник бабки Апроськи опустился на Батюнино плечо.

— Я вам покажу самогонку! — ругалась старуха, — Я вам покажу «в район тебя повезем»! Самозванцы чертовы! Я вас быстро упеку куда надо!..

Никита и Батюня побежали в проулок.

Там наконец остановились, отдышались, долго молчали. Сели на траву, закурили.

— Чертова старуха, — заговорил Моторин — Ишь какой грамотной оказалась… Угадала нас все-таки. Плохо мы с тобой подготовились, поспешили…

— Да, сорвалось, — вздохнул Батюня, держась за ушибленное плечо. — Чуть ключицу не перебила… Ломовая лошадь, а не старуха…

К вдове Лапшовой они пробрались огородами В деревне никакого шума не было слышно, и они пошли в избу.

— Как прошла операция? — поинтересовалась Лапшиха.

— Лучше некуда, — соврал Никита, — Напужали старуху до полусмерти. Тыщу рублей нам предлагала, но мы не взяли. Сказали ей, что на днях арестуем ее.

* * *

Из района в Оторвановку приехал лектор. Тема лекции «Вред алкоголя». В назначенное время клуб наполнился народом, пришли также старики и дети: по окончании лекции обещали бесплатное кино по названием «Самогонщики». На передней скамейке расположилась бабка Апроська, опершись на палку. Никита Моторин и Батюня держались подальше от бабки Апроськи. Они решили не садиться, стали у стены поближе к двери.

Лекция продолжалась минут сорок пять. В клубе стало жарко, дверь открыли настежь, распахнули форточки. Рассказав оторвановцам о вреде алкоголя, о болезнях, которые могут приключиться с пьющим человеком, лектор показал несколько плакатов, где были изображены неизлечимые больные.

Батюня не выдержал, недовольно крикнул:

— Нечего ним такие страсти показывать! Чем картинками глаза мозолить, лучше бы сказал кому следует, чтобы прекратили выпуск спиртного! А то со всех сторон только и слышно: не пей, не пей! А водку в магазины машинами прут!

— Водку выпускают не для пьянства, а для разумного употреблении! — громко сказал лектор, поправив очки. — Прекратить ее производство нельзя! Сами знаете: свадьбы, дни рождении, праздники разные… Нельзя без разумного веселья. Представьте на минуту, что будет, если уничтожить все спиртное и прекратить его производство. Предстаньте, например, что будет в вашей деревне!..

В клубе все притихли, все представляли. И вдруг к этой тишине раздался громкий смех бабки Апроськи. Она ничего не сказала, только от души рассмеялась, но все поняли, о чем она подумала, всем стало ясно, что будет в Оторвановке, если государство прекратит производство спиртного… За бабкой Апроськой захохотал весь зал.

— Вот видите, — возликовал лектор. — Смеетесь — значит поняли, что прекращение выпуска спиртного это не борьба с пьянством. Понимание вреда алкоголя, бережное отношение к своему здоровью — вот главное оружие! Поймите меня правильно, товарищи! У нас отличные врачи, внимательные, заботливые, хорошо лечат больных. Но самый отличный врач для самого себя — это ты сам! Будешь беречь свое здоровье — доживешь до глубокой старости, а не будешь — ни один хороший врач тебя не спасет!.. Сгниешь раньше времени!..

Батюня поежился, глянул на Никиту. Тот переступил с ноги на ногу. Бабка Апроська закашлялась, потом застучала палкой по полу.

— Все понятно, — сказала она. — Пить нельзя, есть нельзя, кино глядеть можно. Давай кино, хватит нас

Перед началом кино Батюня сказал Никите:

— Ну и лектор, каналья… Направдок все резал, безо всяких намеков… Вдумаюсь в его слова, вспомню плакатные страсти, меня изнутри корежить начинает, дурнить… Ощущение такое, будто живую лягушку проглотил… Еще одна лекция — и я, чего доброго, вроде тебя, только по праздникам начну ее употреблять, и то через силу… Не приведи господи такое наказание. Лучше не задумываться…

* * *

Через четыре дня после лекции в Оторвановку приехали два милиционера — настоящие. Они пришли в правление колхоза перед заходом солнца и сказали председателю:

— У нас есть ордер на обыск у самогонщицы. Нужны понятые, не меньше двух человек.

Подшивалов посоветовал им взять с собой Никиту Моторина и Батюню, которые в это время находились в правлении. Те согласились идти, но с неохотой, не хотелось им лишний раз встречаться с бабкой Апроськой.

Отправились к самогонщице. Угодили к ней как раз в то время, когда она наладила аппарат, и самогон тоненькой струйкой потек в эмалированную поллитровую кружку. Милиционеры вошли первыми. Никита и Батюня замешкались в сенцах. При виде милиционеров старуха усмехнулась и взяла в руки чапельник.

— Опять переоделись, бродяги…

Но тут вошли в кухню понятые, и она охнула, поняла, что ее сегодня не разыгрывают, опустилась на скамейку, оперлась на чапельник. Аппарат разобрали. Бутыли с самогоном поставили к порогу. — Бабка продолжала молча сидеть, плотно сжав губы. Потом она оправилась от испуга, вскочила, как молодая, замахнулась чапельником на Никиту и Батюню:

— Добились своего, неприятели! Добились, шпиёны проклятые!

Милиционер стал на бабкином пути, усадил ее на прежнее место, отнял чапельник. Никита и Батюня оправдывались, крестились:

— Не мы сообщили… Не мы, теть Апрось. Вот те крест.

Второй милиционер произнес:

— Зря ты на них ругаешься, бабусь. Сведения мы получили из другого источника. И уже не первый раз. Не стыдно на старости лет заниматься такими делами?

— А чем мне прикажете заниматься? — встала бабка Апроська. — Лежать сложа руки и ждать, когда помру? Но я помирать пока не собираюсь. Приходилось в потребиловке продавцом работать, вот и затеялась на пенсии. Не могу отвыкнуть от любимого дела. Тоже мне, минцанеры, одинокую старушку последней радости лишают… Грех вам будет. Оставьте аппарат… Как на духу говорю: не могу без торговли!..

— Торговля торговле рознь, — сказал первый милиционер. — Как раз твоя-то, бабка, и запрещена законом. Знаешь ведь об этом. И полагается тебе тюрьма или штраф.

— Тюрьма! Да мне через неделю девяносто лет стукнет! А вы — тюрьма! — зашумела старуха. — Да в моем возрасте проще простого заскоки изобразить… Любой врач поверит! Где это видано, чтобы с заскоками в тюрьму? Тоже мне, минцанеры! Думать надо, потом говорить… Я вот гляжу-гляжу да как схвачу чего-нибудь, и револьверы свои растеряете… Вот вам и заскок…

Но угрозы бабки не подействовали. Самогонку всю уничтожили, составили акт об ее уничтожении. Составили протокол обыска. Самогонный аппарат увезли в район.

Бабку Апроську оштрафовали и предупредили:

— Смотри, бабусь, не озоруй. Не то примем более строгие меры.

— Смотрю, смотрю, — недовольно проворчала старуха.

Дней через пять Никита Моторин и Батюни подошли в темноте к дому бабки Апроськи, постучали в освещенное занавешенное окно. Узнав, кто стучится, старуха стала браниться:

— Чево надо? Опять минцанеров привели? Да я нас, окаянных! Щас всю палку об вас изломаю! Лучше уходите от греха!

— Уймись, стара, — подал голос Батюня. — Не знаешь, не говори. Мириться идем. Не мы на на тебя в милицию накапали. Не мы! Не будь бестолочью! Отворяй, обговорим что дело. Хватит брехать-то. Не знашь, не бреши. Мириться хотим.

Никита поддержал Батюню:

— Зачем нам неприятелями жить? Делить нечего, помрем, всем поровну достанется… Все мы грешники, в деда мать. Чего там говорить, все. У одного то, у другого се… Открывай, потолкуем.

Бабка Апроська припала лицом к стеклу, разглядывая, нет ли кого еще рядом с Никитой и Батюней. Убедившись, что нет, она взяла палку, открыла дверь.

— Ну, кто смелый — заходи. Мне вчера новую палку выстругали, дубовую. Щас обновлю…

Никита и Батюня помялись, потоптались, попытались вновь начать переговоры, но, получим отпор, плюнули и пошли прочь.

Глава пятнадцатая

Анисья нечаянно разбила горшок с молоком.

— К счастью! — заверил Никита и помог ей собрать черепки, потом выбрал два самых больших, принес из сенцев гвоздь и начал царапать черепок.

Жена стояла у загнетки, молча наблюдала. Наконец не выдержала, спросила:

— Рисованьем решил заняться на старости лет?

— Ошибаешься, — ответил муж.

— А чего же там музюкаешь?

— Угадай.

— Я не бабка-угадка. Опять какую-нибудь ерундовину затеял.

— Сама ты ерундовина, — усмехнулся Моторин. — Я такое придумал, узнаешь — ахнешь!

Анисья подошла к мужу, взяла у него черепок и прочитала:

— «Никита Моторин, двадцатый век».

— Ну? Вникла? — с улыбкой спросил он.

Она пожала плечами.

— Эх ты-ы, — завозился на скамейке Никита. — Телевизор не смотришь… Передачи вон какие бывают… Пацаны бугры раскапывают, черепки находят, а ученые ломают головы — определяют, в каком веке они сделаны… Скажем, через пять-шесть тысяч лет, а то и через миллион годов какой-нибудь любознательный карапуз докопается до моих черепков. Представляешь, что тогда будет? Нет, ты представь, представь! Возьмет ученый здоровенную лупу, глянет в нее и прочитает мою надпись. И обойдется у него дело без головоломки… Ученым помогу, себя увековечу… А ты говоришь, ерундовина. Была бы со мной поласковей, я и твое имя рядом со своим на черепках начертил бы. А то ведь ты то ничего, а то как холодной водой обольешь… Исправляйся — начерчу…

Анисья засмеялась.

— Не муж, а золото, только не блестишь.

— Не все золото, что блестит, — проговорил Моторин старую пословицу, продолжая царапать гвоздем по черенку.

* * *

Возвращался Никита с работы домой, не успевал узелки па себе завязывать — кошки то и дело дорогу перебегали. Не иначе как к несчастью! Развелось в деревне кошек больше, чем мышей. У крыльца Моторин остановился, начал развязывать узелки. Из дома вышла Анисья, весело сказала:

— А у нас хорошие новости.

— Что такое? — насторожился Никита.

— Радуйся, старый. Перевод тебе… из Сибири. Деньги за те три валуха… Помнишь?

Еще бы не помнить! Ждал, надеялся, сомневался, переставал ждать, опять надеялся, снова сомневался… Моторин взял перевод, долго глядел на него, прочитал несколько раз, сел на ступеньку крыльца и спросил:

— А он… настоящий?

— Совсем с ума выжил, — засмеялась Анисья. — Я, что ли, его подделала?

— А может кто-нибудь из односельчан тово… подшутил? — продолжал сомневаться Никита.

— Что ты! На нем штамп почтовый! Даже несколько штампов!

Моторин

— Прислала, мамзель в штанах. Хоть через несколько лет, а прислала. Эх и рад я, старая. Эх и рад! НЕ деньгам, конечно, а человеку… Не написала ничего — значит, нечем оправдаться, а врать не хочет… Пусть все знают! — потряс Никита переводом и встал. — Пусть каждый знает, что незнакомка вернула мне долг! Пока всех не обойду с этим переводом, на почту не поеду!

— Не выдумывай. И так узнают правду.

— Кто узнает, а до кого и не дойдет слух, — возразил Моторин. — Ты мне не мешай, знаю, что делаю.

Первым делом он побежал к брату Семену.

— Ты болтал много… Ты болтал, что та женщина начхала на меня… Вот! Убедись! Нынче получил! От неё!

Семен посмотрел в перевод, ухмыльнулся и ничего не сказал.

От брата Никита побежал к Батюне. Друзья пошли по Оторвановке вместе. Входили в каждый дом. Моторин возбужденно махал переводом, показывал его хозяину:

— Гляди! Читай! Вот они где три валуха!.. Помнишь? Все до копейки вернула! Не знаю, что с ней было за эти годы, но вернула. А не дай я ей тогда денег? Может, у нее вся жизнь кувырком пошла бы от этого… Почем знать? В жизни полно случаев…

В тот вечер Никита не успел обойти всех оторвановцев и продолжил обход рано утром, без Батюни.

Потом Моторин пришел в правление колхоза и сказал Подшивалову:

— Разреши на почту съездить, председатель. — И гордо показал перевод. — Слыхал небось?

— Слыхал, — ответил Подшивалов. — Езжай.

Никита запряг в телегу карую кобылу, подъехал на ней у своему дому и закричал из палисадника:

— Анисья! Доставай скорей мой новый костюм! Не видишь, на почту собираюсь!.. Анисья! Лариса! Серега! Куда вы делись? Или оглохли? Не видите, я иду!

В доме загремело, что-то упало, раздался плеск, ругань. Переступив порог, Моторин увидел в кухне своих. Сергей сидел за столом, тихо смеялся. Напротив него — дочки и сынишка. Анисья выжимала на себе мокрое платье. Лариса вытирала тряпкой пол. А котенок играл чищеной картошкой, которой был усыпай весь пол. Оказывается, когда Никита нашумел в палисаднике, Анисья ставила в печь чугун с картошкой. Обернулась, замешкалась, выронила ухват, и чугун опрокинулся.

— Че орешь, идол старый! — бранила жена Моторина. Можно подумать, случилось чего… Нельзя потише?

— Выходит, нельзя. Сроду никто не выйдет, не встретит… Где мой самый новый костюм?

— В шифоньере. Где же ему еще быть?

— Ты найдешь место… — проворчал Никита и прошел в комнату.

Через несколько минут он появился в черном костюме, в белой рубашке, при галстуке, на ногах блестящие полуботинки, седые пряди волос свисали на глаза. Моторин тряхнул головой, торжественно оглядел всех, потоптался, крякнул в кулак, еще потоптался и молча вышел, провожаемый улыбками.

Глава шестнадцатая

Батюнин дом опять вспыхнул от молнии. Для хозяина, Никиты Моторина и пожарников это было ошеломляющей неожиданностью, ведь они уверились, что громоотводы не подведут. А они подвели. Грозы-то путевой не было, сверкнуло раза три, чуть-чуть погремело, и все. Настоящая кого хочешь разбудит, а эта так себе, старший пожарник Айбоженькин даже не проснулся. Плохонькая грозенка, а делов наделала много. Когда Батюня добежал до пожарной машины, зарево осветило почти всю Оторвановку. А когда старший пожарник разбудил свою команду н машина подкатила к дому, крыша уже рухнула. Быстренько растащили баграми обугленные стены, залили из шланга.

Айбоженькин хитрил:

— Это все через Никиту Моторина. Не лез бы он со своими громоотводами, мы всегда бы начеку были. А то успокоил, обнадежил…

В сердцах Батюня отругал Никиту:

— Тоже мне, громоотводчик… Сверкнет и — в землю! Сверкнет и — в землю! Вот и сверкнуло…

— Тут что-то не то, — виновато пожимал плечами Никита — В чем-то мы с тобой обмишулились…

Председатель колхоза Подшивалов сказал Батюне:

— Замучился тебе дома строить. Вот где ты у меня, — показал себе на шею.

— Все, все! На другой конец деревни!.. — замахал руками пострадавший. — Давно бы надо убраться с этого поганого места!

Построили ему дом на другом конце Оторвановки. Быстро построили — председатель кинул на помощь Батюне всех плотников.

Вошел хозяин в новый дом, погладил бороденку, улыбнулся, пошутил:

— Везет мне, новоселье за новосельем…

Улыбался Батюня до следующей грозы. Потом было не до улыбок. Сгорел новый амбар.

— Не иначе как бабка Апроська наколдовала, — угрюмо сказал он Никите Моторину. — Подозрительная старуха. Не зря ее Кащеевой любовницей зовут. Наверно, правда у нее с нечистой силой шуры-муры… Вчера мимо амбара раза три проходила. Вот и находила… Уеду из Оторвановки, к сыну. Продам дом, пока не сгорел, и уедем со старухой.

Жалко Никите расставаться с другом, но что поделаешь, Батюня решил твердо, не поддался никаким отговоркам. Допекли его пожары. Продал дом и уехал в город. Устроился работать сторожем.

Однако старые друзья не забывали друг друга. Купил Батюня велосипед и тут же — бах телеграмму Никите: «Срочно приезжай. Поглядишь обновку…» Моторин отпрашивался у председателя, запрягал кобылу и уезжал в город с ночевкой. Отелилась у Никиты корова, хозяин шлет телеграмму другу: «Выезжай немедленно Попьем молока…» Батюня с нетерпением дожидался выходного и катил в Оторвановку. Одним словом, находили причины для поездок. Причем Никита Моторин привык ездить только на лошади.

— Чихал я на поезд, — говорил он односельчанам. — Шум, гам в вагонах, толкотня, давка… То ли дело на телеге — едешь, разглядываешь разные окружности… Догонишь какую-нибудь пешеходку, подвезешь, поболтаешь с ней дорогой, пошутишь. Люблю, грешник, женщин!

А Батюня ездил на велосипеде. Зимой он разбирал его, смазывал части машинным маслом, а в Оторвановку отправлялся поездом. Моторин же ездил зимой на санях.

Нынешним летом Батюня купил себе мотоцикл.

Ранней осенью оторвановцы начали резать скотину. Мясо везли продавать в город. Никита наметил оставить на племя пять овец. Двух ярок решил продать кому-нибудь живьем, а всех валухов на мясо. Борова сейчас резать не время и теленка тоже — туда, к морозам поближе. Никита засолит их для себя. А с валухами не мешает поторопиться, пока цена на мясо хорошая. Жалко, Серега на курсах прохлаждается. Придется давать телеграмму Батюне, пусть приедет, порежет валухов.

Анисья ворчала на Никиту:

— Наградил господь муженьком… не знаю, за какие грехи. Всю жизнь мучаюсь. Жена курам головы отрубает, а он в комнате прячется. Ему, видите ли, неприятно смотреть…

На этот раз Никита ничего не сказал, молча вышел на улицу. Отправился на почту. Много раз он задумывался: почему все мужики могут резать скотину и птицу, а он нет? И сейчас опять задумался.

Моторин вошел в помещение почты, взял бланк телеграммы, заполнил его: «…Нужно зарезать четырех валухов. Приезжай немедленно…»

Девушка, которая принимала текст, усмехнулась:

— Поближе никого не нашли…

— Мы знаем, что делаем, — нахмурился Никита.

Девушка пожала плечами и подала Моторину квитанцию.

* * *

Батюня приехал в пятницу вечером — в коричневой куртке в старых солдатских брюках, в сапогах. Поставил мотоцикл напротив кухонного окна, вошел в дом. После приветствия он первым делом поинтересовался:

— Как тут Воробьевы поживают, которые у меня дом купили? Не сгорели еще?

— Пока бог миловал, — ответил Никита.

— Летом сгорят, — уверенно сказал бывший молоковоз. — Здорово я их облапошил…

— Может, обойдется по-хорошему, — высказала надежду Анисья.

— Дай бог. Но не верится. Заколдованное дело, — сказал Батюня и опять задал вопрос: — Бабка Апроська не померла?

— Ты что-о! — воскликнул Никита, — Она еще лет восемьдесят пробегает! Десятую клюшку донашивает. Везет человеку!

— Везет ей, — согласился Батюня. — А мы хлебнем с ней горя…

Он снял фуражку, положил ее на подоконник.

— Садитесь ближе к столу, я вас чаем угощу, — предложила Анисья.

— Чай сама пей, — заворчал муж. — А нам чего-нибудь покрепче поднеси. Нынче, можно сказать, праздник…

— Придется поднести… кулак под нос, — пошутила хозяйка.

Но принесла из комнаты бутылку водки, собрала на стол еду, и ужни начался. Когда бутылка опустела, бывший молоковоз кивнул на нее:

— Повторим… и на спокой.

— Я вам повторю, — встрепенулась Анисья. — Что, давно матерщинные частушки не пели? Ешьте и — спать. Не обязательно до пляски доходить. Не велик праздник…

Мужики покашляли, повозились, начали дымить цигарками.

Утром Батюня спросил:

— Кто валухов подержит?

— Лариса с Анисьей, — поспешно сказал Никита.

Он взял железную лопату и ушел в сад, будто там неотложные дела. Не хотелось смотреть, как Батюня режет валухов. Посидел под яблоней, покурил, поковырял лопатой землю.

За завтраком Моторин похвалил жену:

— Умеешь ты, девка, жарить печенку, честное слово Пальчики оближешь!

Анисья усмехнулась:

— Я-то много кой-чего умею. А вот ты чего умеешь делать — не знаю.

Никита посмотрел на Ларису, перевел взгляд на внучат и с улыбкой произнес:

— Сказал бы я тебе, если бы детей за столом не было.

Жена поняла намек мужа, махнула рукой:

— Не петушись. Был мастер, да весь вышел.

— Это еще как сказать! — заартачился Никита. — Не зря я в молодости на Кавказе проживал…

— Да зна-аю, сиди уж…

После завтрака бывший молоковоз уехал домой. Перед вечером того же дня Никита Моторин погрузил тушки мяса на телегу, отправился в город. Провожая его, Анисья наказывала:

— Смотри там!.. Я на тебя надеюсь!..

— И правильно делаешь, — отозвался он, повернул лошадь на широкую дорогу.

В город Никита приехал в сумерках.

Остановился у забора Батюни, привязал кобылу к столбу, вошел в калитку. На него кинулся кобель Разбойник, но, узнав приезжего, виновато заскулил, виляя хвостом, шаркнул передними лапами Никите на грудь, замер, глядя ему в глаза, склонив голову набок.

— Вклепался, жеребчина? — теребил Моторин кобеля за уши, — Я те полаю, в деда мать. Как дам — улетишь. Ишь, морду-то нажрал… А фигура-то, фигура-то как у гусара… Убери лапищи, я тебе деревенский гостинец дам.

Моторин развернул газетный сверток, положил кости рядом с собачьей будкой. Разбойник захрустел ими, гремя цепью. На крыльцо вышел Батюня с женой.

— Огромный привет от оторвановцев! — крикнул им Никита. — Наталья, Анисья моя обижается, что ты долго у нас не появляешься!

— Пусть не выдумывает! — махнула рукой хозяйка. — В прошлом месяце приезжала. Разве это долго?

— Конешно! Второй месяц пошел!

— Она сама-то когда у нас была? — всплеснула рунами Наталья — Считай полтора месяца назад. Ей самой выговор от меня передай!

— Обязательно передам, — улыбнулся Моторин, — А сейчас принимай замечательного гостя! Насчет ужина постарайся. Возьми у меня в телеге мясо и пожарь…

Наталья принялась хлопотать насчет ужина. Батюня схватил хозяйственную сумку, побежал в магазин. А Никита перенес тушки в погреб, завел кобылу в палисадник и вспомнил, как они с Батюней впервые заводили лошадь в эту калитку. Тогда она была узкой, и коняга застряла в ней боками — передние ноги в палисаднике, задние на улице. Сколько ни тянули, сколько ни толкали — лошадь ни с места. Пометались, покряхтели — насилу назад вывели. Взялся тогда Батюня расширять калитку. Не калитка получилась, а целые ворота, хоть на телеге въезжай. С тех пор Никита без труда заводит в палисадник кобылу.

Моторин напоил конягу, кинул ей охапку свежей травы. А примерно через час все сидели в кухне за столом и неторопливо ужинали.

* * *

На базар Никита Моторин и Батюня приехали рано утром до открытия рынка. Привязали конягу к столбу на лошадиной стоянке. Когда рынок открылся, они первым делом принесли тушки на место клеймения. Пока врач проверял мясо, Батюня занял место для продажи, оставил там пустую сумку и кинулся помогать Моторину перетаскивать тушки на занятое место. Перетащив, отдохнули с минуту. Никита побежал за весами и халатами, а Батюня начал точить наждачным бруском топор.

Установили весы.

Бывший молоковоз поплевал на ладони, стал разрубать тушки. Моторин пошел по мясному ряду. Прежде чем назначить цену на свой товар, нужно узнать, почем торгуют другие. Он остановился около молодой женщины, спросил её:

— Почем баранина, хозяйка?

Женщина приняла его за настоящего покупателя, приветливо ответила:

— Цена у всех одинаковая, три рубля за килограмм. Выбирай любой кусок. Какой на тебя глядит, такой и бери.

Не желая признаваться, что он тоже продавец, Моторин начал ковырять вилкой мясо, пожал плечами, сожалеюще вздохнул:

— Дороговато.

— Дешевле не найдешь, парень. Бери, пока нет очереди. Выходной нынче, скоро нахлынут.

Никита продолжал ковырять вилкой мясо. Хорошая женщина. Внимательная, обходительная… Ну как такой не угодить?..

Моторин положил вилку.

— Люблю, грешник, женщин! — улыбнулся он. — У мужика нипочем бы не купил! Взвешивай два кило!

Продавщица засмеялась, играя глазами,

Приценился еще у двух продавцов — тоже у женщин. И у них купил мясо. Вернулся на свое место, надел белый халат и сказал Батюне:

— Начинаем… по два с полтиной за килограмм.

— Не продешевим? — высказал сомнение друг.

— Ничего. Везде по три рубля, а мы немножко сбавим. Все покупатели к нам перебегут, в момент распродадим. Нечего тут торчать…

— А это что? — кивнул Батюня на купленное Никитой мясо.

— Это… то же самое, что и у нас. Приценялся, ну и… неудобно было не купить. Женщины попались замечательные.

Моторин аккуратно разложил на лотке куски, уперся руками в прилавок, занял важную позу, готовясь к встрече покупателей. Минут через пять за мясом Никиты выстроилась длинная очередь.

Распродали быстро. Потом зашли в столовую, плотно поели. Никита купил городского хлеба, колбасы, конфет, Батюня предложил:

— Поедем ко мне на дачу. Поглядишь, как там у меня…

На даче у друга Никита еще не был ни разу. Все как-то не доходила до этого очередь. Приедет, погостит и назад. Была бы дача недалеко — другое дело, а то в трех километрах от Батюни. Не с руки туда ехать. Но сегодня они управились с делами рано, от базара дача намного ближе, и Моторин решил поехать туда. «Да, лучшего времени не выберешь», — думал он.

День солнечный, теплый, не подумаешь, что начало сентября. Ветра совсем нет. Телега катилась легко. Кобыла резвая, рысила без кнута, достаточно было пошевелить вожжами Моторин полулежал в задке на соломе. А бывший молоковоз кучерил — соскучился по лошадям. За городом он сказал:

— Понимаешь… неплохая дача. Различных фруктов полно родится. А вот овощи — ни в какую! Стервы! С одной стороны огорода растут, а с другой нет, земля там никчемушняя, хоть ничего не сажай. Не мешало бы нам с тобой плодородной землицы телег этак… пяток — шасть ко мне на дачу!

— Откуда ее возить? — спросил Моторин.

— Недалече. Метров триста от самой дачи.

— Обтяпаем, — гордо сказал Никита.

Пятком телег плодородной земли они не обошлись, привезли два раза по пятку. Дача у Батюни большая. Чего только тут нет. Около маленького домика сложены доски, столбы, колья, валялись старые покрышки разных размеров, ржавые обручи, помятые железные бочки, фляги. Рядом с домиком стоял ободранный, с проломленными досками прицеп. Он без колес, доверху нагружен опилками.

— А паровоза у тебя, случайно, нет? — пошутил Моторин.

— Еще не достал, — засмеялся Батюня и погладил бороденку. — Зато рельсы есть. Гляди! — Он подвел друга к колодцу, у которого действительно лежали рельсы. — Все пригодится…

Никита услышал, как под землей что-то булькало, шипело.

— Вот тут у меня, так сказать, подземная магистраль. От родника провел трубу, и по ней холодненькая водичка — буль-буль в кладезь. Не колодец у меня, а кладезь, клад, — подчеркнул он. — Ты глотни, глотни! — Батюня фуражкой почерпнул воды из колодца.

Моторин сделал несколько глотков, поморщился, закряхтел.

— Не-е, больше не могу. Глотку и зубы ломит, как бы ангину не сосватать. Ничего не скажешь, хороша водичка. Летом — одно удовольствие. Здорово у тебя тут. Как в деревне!

— А ты думаешь, я для чего дачу заимел? Для душевного благоухания. Жить не могу без деревни. Приеду сюда — прямо как в Оторвановку! Душа радуется. И молонья не поджигает.

Друзья походили по даче еще с полчаса и вернулись в город.

Глава семнадцатая

Внуки вместе с Ларисой ели на кухне городские гостинцы, а в комнате Никита Моторин отчитывался перед Анисьей за поездку в город. Она тщательно пересчитала деньги, выручкой за мясо осталась довольна, но довольства своего не показала, нахмурилась, проговорила:

— Маловато. Может, прикарманил?

— Ни одной копейки! — воскликнул Моторин и вывернул все карманы. — Гляди! Все отдал! И приехал как огурчик! Ты приплюсуй, что израсходовано, и будет не маловато! Гостинцы ребятишкам, колбасы разных сортов, хлеб, то, се — и наберется…

— Говоришь, быстро мясо распродали? — спросила Анисья.

— Полтора часа не стояли, — похвастался Никита. — Как нахлынули — думали, с руками оторвут!

— А где же ты до сих пор мотался?

— Нигде не мотался. Пообедали с Батюней, на дачу к нему съездили… Если откровенно, я особенно-то не торопился, попутчиц насажал. Пока развез их по деревням — смеркаться начало. А чего спешить? Распродажа хорошая. К вечеру приехал, и ладно.

— Опять с попутчицами прохлаждался? — сердито сказала Анисья.

— А куда же от них денешься, — пожал плечами Моторин.

Жена нахмурилась еще больше, губы ее сделались трубочкой, она дернула плечами и, раздувая ноздри, громко проговорила:

— Ну и прохлаждайся, бабник чертов! А ко мне больше не лезь! Знать тебя не желаю!

Кинула ему подушку похуже, кинула одеяло. Никита поймал все это хозяйство, положил на стул, начал раскладывать кресло-кровать. Чтобы подушка была повыше, сунул под нее старое Анисьино пальто. Но она выхватила его оттуда.

— Нечего чужие вещи мять. Бери свои и комкай.

Моторин взял свою фуфайку. Лег на кресло-кровать, натянул на себя детское одеяло. Оно было ему коротко, как раз прикрыть колени. Но другое нечего и просить, дай бог, это не стащила.

— Н-да, — произнес Никита, шевеля пальцами ног. — Преследуется ноне откровенность… — Помолчав несколько секунд, он повернулся лицом к стене, почесал правой пяткой левею ступню, зевнул и проговорил:

— Совершенно трезвый мущина желает всем спокойной ночи.

Анисья ничего на это не сказала, выключила свет и ушла в кухню к Ларисе и внукам.

Утром Моторин полез целоваться, но Анисья оттолкнула его.

— Не нужен ты мне. Ни стирать, ни гладить, ни штопать для тебя больше не буду.

— Вон чего! — усмехнулся Никита. — Ты не будешь, Лариска будет.

— И ей не разрешу. Неси своим попутчицам…

Он вспомнил, как давным-давно пришивал к рубашке пуговицу, сидя у окна. Анисьи и Ларисы дома не было, а идти на работу без пуговицы не хотелось. Жена застала его за пришиванием, замахала руками: «Да ты что? Увидит кто, разнесет по всей Оторвановке, что у тебя жена валоха, что у нее все как шло, так и ехало… Скажут: лентяйка, мужу пуговицу не пришьет…» Вспомнил про это Моторин, взял свое белье, мыло, положил в корыто, отнес к дому на скамеечку, надел Анисьин фартук, закатал рукава рубашки, налил в корыто холодной воды и начал стирать. Увидит сейчас Анисья, что делает Никита, — так и подпрыгнет. Сразу оттолкнет его и кинется стирать сама. Чего-то задерживается в хлеву. Скорей бы выходила.

У ограды замедляли шаги прохожие. Такого в Оторвановке никогда не было. Да и в

— Попал Серенька Пахарев в семейку… Не захотел на Наташке Пучковой жениться — пускай теперь стирает вместе с Мотаней. Што Анисья, што Лариска — одного поля ягода… У нее и бабка-то была о-е-ей какая… А прабабка подавно…

Показался тракторист Свистунов — в зубах папироска, под мышкой сверток.

— Привет скромному труженику! — улыбаясь, остановился он у ограды.

— Привет от старых щиблет, — нехотя ответил Моторин, разогнулся, стряхнул с рук мыльную пену.

— А где же твои женщины? Разъехались, что ли, куда?

— Никуда не разъехались, дома, — сказал Никита.

— А чего же они не стирают?

— Разучились…

— А-а, поругался, — понимающе проговорил Свистунов, потушил окурок, подошел к Моторину ближе, развернул сверток. В нем оказались потрепанные штаны. — А я услыхал, что ты стиркой занялся — дай, думаю, отнесу ему… У моей жены поясница разболелась, а сам стирать не умею. Ты у нас на все руки… Не откажи, Христофорыч. Потом расплачусь с тобой, за мной не пропадет…

Никита понимал, что тот насмехается, но притворился, будто принял насмешку тракториста за чистую монету.

— Бросай вон туда, — показал Моторин на ворох грязной одежды под скамейкой. — Только, если чего случится со штанами, я не виноват…

Из хлева вышла Анисья. Несколько секунд молча смотрела на мужа.

— Я тебе сейчас такую стирку устрою… Таку-ую, Мо-таня чертов…

Она хотела схватить Никиту за волосы, но он увернулся.

— Я те сам устрою, в деда мать… Как дам — улетишь!

Анисья выплеснула воду из корыта, побросала белье на крыльцо и тут увидела штаны в руках Свистунова.

«Ну, берегись, тракторных дел мастер»… — мысленно усмехнулся Моторин.

— А ты зачем сюда приперся? — Анисья подняла обломок палки. — Давно до тебя добираюсь, насмешник чертов…

Тракторист попятился.

— Ты что, Николавна?.. Я к портному Демьяну путешествую. Отдал ему отрез, на брюки, заказал сшить по новой моде на манер вот этих… старых. А он говорит: неси образец… Я и несу. Да у меня и в мыслях не было ничего насмешливого. Просто поинтересовался, почему мужик стирает…

Анисья продолжала угрожающе наступать.

— Злорадствовать пришел, волдырь собачий… Вот тебе! — с силой опустила она обломок палки на плечо Свистунова. — За анекдоты!..

Тот отскочил и уронил свои потрепанные штаны. Нагнулся за ними — получил второй удар по шее. Пустился наутек.

* * *

После разгона во время стирки Никита Моторин здорово рассерчал на жену. Ишь, взялась… И выпивать стал, не часто, и матерщинные частушки почти не поет, а она вон чего вытворяет. Подумаешь, попутчиц насажал… Ну и что? Он же с ними не целовался… Никита решил устроить семейную забастовку. Демонстративно отказался от ужина, постелил себе постель опять на кресле-кровати. Для Анисьи это была новость. Сам изъявил желание спать в одиночестве! Да еще спозаранку! Натощак!

Анисья вышла в кухню и тихонько сказала внукам:

— Чего же дедушка не идет? Зовите его.

Лена и Алешка зашумели наперебой:

— Деда, иди ужинать! А то все поедим!

Моторин не отозвался. Он лежал на кресле-кровати, натянув на себя детское одеяло, закрыв глаза, и чуть шевелил голыми ступнями. Лена стала у изголовья, а Алешка пощекотал ему пятку. От неожиданного щекотания Моторин дернулся, засучил ногами. Дети весело засмеялись. Алешка обнял его, зашептал:

— Дедушка, пошли ужинать. А то без тебя за столом скучно.

Никита вздохнул, завозился, сел, помедлив, сказал:

— Давайте договоримся так: вы берете меня за руки и ведете к столу. Будто я не по своей воле иду ужинать…

Детям только того и надо. Смеясь, они схватили Моторина за руки, потянули в кухню. А он делал вид что не желает идти, слегка упирался.

— Зачем вы меня тащите? Не хочу я есть… Не хочу! Уже задремал, а вы разбулгачили. Не разматрюживайте!

Они усадили Никиту за стол. Лариса подвинула ему ложку, хлеб. Он сердито глянул на Анисью.

— Имей в виду, ради детей пришел… Понятно?

— Понятно, — ответила она, налила ему тарелку щей, улыбнулась. — На… тоже ради детей…

Моторин начал есть.

После ужина, когда ребятишки ушли в комнату, Анисья опять улыбнулась, спросила:

— Где нынче спать ляжешь… ради детей-то?..

На лице Никиты тоже появилась улыбка.

— Если ради детей, то с тобой, — ответил он.

* * *

Моторин давно мечтал купить мотоцикл, а точнее, с того самого времени, когда узнал, что его сердечный друг Батюня разъезжает на собственном мотоцикле. У Батюни есть, а у Никиты нет — непорядок.

— Не хуже них живем, — ворчал Моторин. — И зарабатываю не меньше.

Но Анисья не давала согласия на покупку мотоцикла, отговаривалась, тянула время. То денег маловато, то ребятишкам что-нибудь надо купить, то еще что. Но после продажи мяса Никита стал действовать настойчивее. О чем бы ни говорил с женой, все на мотоцикл сворачивал. Через неделю после мировой Моторин сказал за обедом:

— Ты приглядись, девка. В Оторвановке чуть ли не в каждом доме или мотоцикл, или мотороллер. У всех есть передвижные аппараты, а у твоего любимого мужа нет. Не стыдно перед односельчанами?

— Не обязательно мотоцикл покупать. Возьми велосипед и езди — тоже аппарат.

— Сама на нем езди, — насупился Никита. — Сейчас у каждого сопляка велосипед. С сопляками меня равняешь. Батюня на мотоцикле, а я за ним на самокруте буду кряхтеть. Засмеют!

— Ну какой из тебя мотоциклист? Управлять им не умеешь, прав на езду нет…

— Научусь! — воскликнул Моторин. — Медведя в цирке и то учат! Я когда ходил с крестницей в цирк, такого нагляделся… А я что, хуже медведя? Нет, скажи, хуже?

— Не хуже, конешно. А может, и лучше, — едва заметно улыбнулась Анисья. — Но ведь права на вождение тебе не дадут…

— Да они мне и не нужны, в деревне-то! А в город на мотоцикле не поеду. Тут буду кататься.

— Ладно, покупай, нечистый дух! — наконец согласилась жена. — Все уши прожужжал. Надоел до смерти!

Мотоцикл Никита привез из района на телеге. А на другой день послал Батюне телеграмму, чтобы тот срочно приезжал.

Батюня приехал с женой и внуками под выходные дни. Мотоцикл у него с коляской. А у Никиты без коляски. Шум, гам у Моториных. Четверо детей. Сергей вернулся из области. Родня пришла. Кому что, каждый про свое твердит. Мальчишки и девчонки озоруют — смех, визг, стук. Мужики про мотоциклы толкуют, оглаживают их ощупывают. Женщины занялись стряпней.

* * *

Стада на пастбище еще не угнали, а Никита Моторин и Батюня уже на ногах. Будили Сергея —

Солнце еще не встало. Чуть-чуть морозило. Трава на обочинах дороги покрыта инеем. Мотоциклисты в фуфайках, в сапогах, на голове у каждого шлем, на глазах огромные очки. Хотя и одеты не по-летнему, но холодновато. Погода тихая, безветренная, а при езде аж в ушах свистит.

— Сперва испытаем машину, обкатаем, — полуобернулся к Моторину Батюня — До райцентра — шасть! И обратно — хоп! Держись крепче, Христофорыч!

— Жми! — махнул рукой Никита.

Бывший молоковоз прибавил газу. Мотоцикл рванулся. Но Батюне этого мало, продолжал газовать. Моторин забеспокоился: грешным делом, опрокинутся со своим передвижным аппаратом — костей не соберешь.

— Кабы колеса не отлетели! — намекнул Никита на осторожность.

— У нас ничего не отлетит! — отозвался друг и прибавил газу.

— Э-эх, в деда мать! Овдовеют наши жены… — съежился Моторин.

— Ничо-о, уцелеем! если мы не робяты, то и Волга не река!..

Мелькали телефонные столбы, холодный воздух обжигал лицо. Никита крепче вцепился и друга. Лучше молчать. Что будет, то и будет… Куда кривая вынесет. Начали мерзнуть руки, зря Никита оставил варежки в кармане фуфайки. Батюня в кожаных перчатках, как фон-барон Все учел, опытный испытатель.

Вот и райцентр. Батюня сбавил скорость, развернулся на обратный ход. Моторин облегченно вздохнул, расслабил мышцы. Слава богу, половину пути миновали. Он быстро вытащил из кармана фуфайки варежки, надел их. Батюня опять погнал мотоцикл на большой скорости. Никита снова съежился, пригнулся.

К Оторвановке они не поехали, остановились на равнине, поросшей муравой.

— Зверь, а не машина, — похвалил бывший молоковоз мотоцикл. — Приступим к обучению.

Он назвал основные части машины, рассказал, когда на что нажимать, что покручивать, как трогаться с места и останавливаться. Опять сел на мотоцикл, начал ездить около Никиты на малой скорости.

— Замечай! — кричал он. — Гляди, останавливаюсь — хоп! А теперь опять трогаюсь — шасть! Заметил?!

Батюня кружился на мотоцикле, а Моторин бегал рядом с ним, запоминал объяснения.

Наконец бывший молоковоз остановился, сказал:

— Садись, пробуй. Доедешь до моста и обратно.

Моторин сел за руль. Холода он уже не чувствовал.

Вспотел, хоть раздевайся.

— А ты не хочешь со мной?

— Нет, сразу привыкай к одиночеству. Так быстрей научишься. Трогай!

Никита поехал и обрадовался. Сам поехал, без посторонней помощи! В деда мать! Оказывается, ничего страшного, очень даже просто управлять мотоциклом! Если теряешь равновесие, наступи на землю, выправь машину и — дальше А когда едешь быстро, равновесие само собой держится. Моторин увеличил скорость. Красота! Солнышко только встает, а он уже почти научился ездить. Здорово!

Недалеко от моста через овраг паслись колхозные коровы. Здоровенный бык Чалдон направился через дорогу на другую сторону пастбища, но, заметив приближающийся мотоцикл, остановился, разрогатился среди дороги, уставился на Моторина. Никита и без того волновался, а увидев колхозного быка, растерялся совсем.

— Уйди, задавлю к хренам! — крикнул он, словно перед ним был человек, а не бугай.

Чалдон ни с места. Хотя и стоял он полубоком к Моторину, но загородил всю дорогу. По обеим сторонам кюветы, свернешь — загремишь, в деда мать! Бык махнул хвостом, облизал ноздри, начал ковырять копытом землю.

— Тпрусь, бугай чертов! Отвечать за тебя, за дурака, няхота!

Не-ет, скотина дорогу не уступит. Надо останавливаться. Но вгорячах Никита ошибся, прибавил газу. Машина рванулась и… Мотоцикл в кювете, Моторин за кюветом. А Чалдону хоть бы хны, только чуть сместился. Он смотрел на лежащий мотоцикл, продолжая махать хвостом и облизываться.

Моторин вскочил, схватил ком земли, захромал в сторону Чалдона.

— Иди отсюда, поганая рожа, пока я тебя не искалечил! Уставился, как баран на новые ворота! Как дам — улетишь!

Но подходить близко к быку Никита не стал. Ковырнет рогами — и сам улетишь… Моторин остановился, бросил ком в Чалдона, попал ему в бок. Кожа на Чалдоне дрогнула, он мотнул головой, пригнулся. Никита попятился, ища глазами что бы такое схватить повнушительнее. Но ничего внушительного не попадалось.

— Тебя спасал, а сам чуть не разбился! — продолжал оглядываться Моторин.

Между тем к месту падения Никиты изо всех сил бежал Батюня.

Пастух Никифор неторопливо подошел к Чалдону, огрел его кнутом. Бык пробежал через кювет, остановился на почтительном расстоянии от людей, оглянулся на них, начал щипать траву.

— Любознательная скотина, — сказал пастух подходя ближе к Моторину. — Понравится ему что, уставится — целый час будет глазеть, хоть в бельмы набрызгай. Одним словом, с дуринкой. Сильно ушибся?

— Плечо ссадил, — ответил Никита. — И коленку тоже.

Батюня продолжал бежать.

Моторин вместе с пастухом подняли мотоцикл, попробовали его завести — ничего не получилось. Стали ждать Батюню. Тот наконец добежал до них, остановился, тяжело дыша, не в силах вымолвить ни слова. Отдышался немного, спросил:

— Повреждения есть?

Моторин перечислил свои раны.

— Ничего, быват и хуже, — успокоил его бывший молоковоз — Бабы подлечат, как новый будешь…

— Меня-то подлечат, а вот с ним как быть? — кивнул Никита на мотоцикл — Не фырчит. Все нутре, наверно, отшиб.

Батюня осмотрел машину, ощупал, постучал, покрутил, завел.

— Зверь, а не аппарат, — сказал он. — Для него такой полет — тьфу! Считай, что тебе крупно повезло. Продолжаем учебу.

С колхозным быком Чалдоном Никита Моторин встречался еще не раз. Но эти встречи заканчивались благополучнее, без падений. Никита начал привыкать к рулю и уже не волновался, как в первый раз. Он осторожно объезжал Чалдона на малой скорости, даже ухитрялся проехать через кювет или поворачивал назад. Бык глядел ему вслед до тех пор, пока Никита не скрывался из виду.

Постепенно Моторин научился неплохо управлять мотоциклом, и Анисья даже рискнула с ним прокатиться. Он домчал ее почти до райцентра, потом обратно. Быка Чалдона на этот раз не встретили. Прогулка на колесах жене понравилась.

Глава восемнадцатая

Начитался Никита Моторин романов, повестей, стихотворений и вдруг почувствовал влечение к стихосложению.

Как-то сидел он в кухне, ел блины со сметаной. В ногах крутилась серая кошка. Дал ей кусок блина, разогнулся и увидал в окно, как мимо ограды прошла с палкой в руке бабка Апроська. Неожиданно в уме появилось четверостишие:

Приехал я из города,

Бедов я натворил,

У бабушки Апроськи

Все окна перебил…

Анисья стояла у печки, опершись на чапельник. Никита привстал, отодвинул от себя тарелку с блинами, прочитал

С тех пор пошло… Приятно Никите. Пусть стихи получаются чудные — зато складно и ладно. Душа радуется Никому он их не показывает, одна Анисья заглядывает в его писанину. Но ее никто не заставляет, не нравятся стихи мужа, пусть не читает. На всякий случаи он пригрозил ей:

— Гляди, старая, не проболтайся кому… Услышу хоть один анекдот про это… как дам — улетишь.

— С ума сходишь, — ответила Анисья. — Бросай чудить, пока не поздно… Пушкин из тебя все равно не получится, устарел.

— Доворчишься. Сочиню про тебя чего-нибудь, узнаешь.

— Да где уж тебе про меня!.. — отмахнулась Анисья.

— Не веришь? Ну гляди… — Моторин посмотрел на потолок, пошевелил губами. — Дождалась, старая, доворчалась… Слушай.

Анисья Николавна,

Ругаться мастерица,

Когда ей делать нечего,

На мужа матерится…

Жена засмеялась, потом посерьезнела.

— Брехун ты… Из тебя поэт, как из моей юбки парашют.

И ушла в другую комнату.

— А-а, не нравится! — заликовал Никита. — С сатирой, девка, шутки плохи! Как говорится, не в бровь, а в глаз попал!

Дверь открылась, в проеме показалась голова Анисьи.

— Ты про себя сочини! Про себя, Мотаня чертов! Как картинку над кроватью повесил!..

Жена опять исчезла. А Моторин пробормотал:

— Надо будет, сочиню. Тебя не спрошусь.

Как ни таился Никита, но оторвановцы каким-то образом пронюхали про его новое увлечение. Опять пошли анекдоты. Дескать, Никита «Василия Теркина» пишет, «Войну и мир» собирается перерабатывать.

Моторин шумел на жену:

— Всё ты-ы!.. Ты-ы, в деда мать! Больше некому! Дождешься у меня!..

* * *

Уставшая, расквашенная осенними дождями земля крепко заснула, укутанная снежной простыней. А с мутного неба крупными хлопьями продолжал падать снег. Никита Моторин задумчиво глядел в окошечко кладовой на колхозный двор и немного жалел, что наступила зима. Долго теперь не покатаешься на мотоцикле. В голове Моторина возникают различные предложения. Он старается сделать из них четверостишие, рифмует слова — ничего не получается. А сочинить что-нибудь очень хочется. Никита прошелся по кладовой взад-вперед, сцепив за спиной пальцы рук. Опять остановился у окошечка. Потом вдруг сорвался с места, быстро подошел к столику, зашуршал карандашом по бумаге. Все-таки получилось четверостишие. Но какое…

Он свою Наталию

Обнимал за талию,

Не грусти, Наталия,

Превосходна талия…

Моторин вздохнул. Хочется сочинить что-нибудь благородное, а выходят припевки под «Мотаню». Наверно, не дано Никите сочинять хорошие стихи. Права Анисья, устарел он для этого дела. Пораньше надо бы спохватиться, хотя бы лет на двадцать…

Домой Моторин пришел невеселый. После того как на часах девять раз прокуковала кукушка, лег спать. Повозился, повздыхал — заснул.

На улице похолодало. Поднялась поземка. Ветер бил прямо в окна, и в доме Моториных стало прохладно. Кошка Мурка спала под кроватью, проснулась, долго царапала кухонную дверь, но она закрыта накрепко. Люди спали, и никто не помог кошке проникнуть на теплую печь. Тогда она прыгнула на кровать, прошла по груди Моторина и начала лезть под одеяло. Никита проснулся, пустил Мурку себе под бок. Она свернулась калачиком, замурлыкала.

Моторин опять заснул. Откуда-то. сбоку из-за высокого дома выплыло дерево, а на нем огромная кукушка. Она прокуковала три раза, похлопала крыльями, кукарекнула и полетела в сторону реки, откуда тоже доносилось петушиное пение. Никита полез на дерево. На самой верхушке он помахал руками, как кукушка крыльями, кукарекнул и тоже полетел в сторону реки.

Потом Моторин увидел четверостишие, написанное карандашом на клочке бумаги:

Подружка моя,

Куда мне деваться,

По колено борода,

Лезет целоваться…

Утром Никита вспомнил свои сны, усмехнулся, качнул головой. И откуда взялся такой складный куплет? Главное, так хорошо запомнился. Неужели правда во сне сочинил? Не верится. Может, когда наяву слыхал?.. Моторин вполголоса повторил куплет, записал его, опять усмехнулся. Снова под «Мотаню»… Ну и пусть. Все равно до Пушкина не дотянуть.

* * *

По центральному телевидению всю неделю должны показывать международную встречу, по хоккею. Для оторвановцев чуть ли не праздник. Хоккей в деревне не любит лишь Семен Моторин, бабка Апроська да еще кой-кто из женщин. А остальные заранее запаслись телевизионными программами, вечерами то и дело посматривают на часы — не прозевать бы передачу.

Сегодня Батюня опять в гостях у Никиты Моторина. Хоккейный матч начинается раньше обычного. На улице еще не стемнело, а на экране уже разгораются спортивные страсти. Лариса и ребятишки расположились на диване, Никита и Батюня на стульях у стола. Анисья варит на кухне щи. Она одна из тех, кому хоккей безразличен. Прошло минут десять, и вдруг экран телевизора погас.

— Что такое?! — почти в один голос воскликнули мужчины. — Почему исчезло?..

Никита вскочил, покрутил ручки настройки телевизора, ощупал розетку, покачал антенну — изображение не появлялось.

В комнату вошел Сергей и сообщил:

— Электричество отключили.

Для убеждения Никита пощелкал выключателем-света не было.

— Может, только у нас повредилось? — сказал он и надел шапку, валенки, вышел на крыльцо.

Увидел тракториста Свистунова.

— У тебя свет есть?! — крикнул Моторин.

— Нету! — ответил Свистунов. — На станции чего-нибудь случилось!

— Ах ты, в деда мать… — пожалел Никита. — Хоккей-то продолжается, а мы не видим. Что же делать?

— Пошли к электрику! — предложил тракторист. — Он должен знать, в чем дело!

Моторин вернулся в дом. Оделись с Батюней как следует, отправились к электрику Котову. А у того полно мужиков. Тоже пришли узнать, в чем дело. Электрик звонил из правления колхоза в район. Оттуда ответили, что на станции никаких повреждений нет, все нормально. Значит, где-то на линии неполадка.

Котов тоже большой любитель хоккея. Он кинул себе на спину сумку с инструментами, расправил на плечах лямки, стал на лыжи и поехал искать неполадку. Мужики разошлись по домам, стали ждать свет.

Но в этот вечер оторвановцы не дождались электричества. Лампочки загорелись только через сутки. Деревню облетела плохая весть. Оказывается, на линии подрублены два электрических столба и были порваны провода. Приехал туда электрик Котов и увидел под столбом человека. Сдвинул с него тяжесть, угадал Семена Моторина. Рядом с Семеном лежал топор. Выходит, он подрубал… Но зачем? Чтобы оборвать провода?.. Котов прислонил ухо к груди лежащего — живой. Голова в крови. Видно, когда столб падал, Семен не успел отбежать… Электрику некогда было догадываться «почему» да «зачем». Он привязал пострадавшего к лыжам и повез в больницу. До нее километров десять. Бежать в колхоз запрягать лошадь не было

Котов привез Семена в район, сдал врачам. При электрике больной в сознание не пришел.

Но почему же все-таки человек подрубил электрические столбы? Почему оборвал провода? Чтобы оторвановцы не могли смотреть телевизор? Ерунда! Зачем ему это? Подумали односельчане, погадал и решили: налопался, наверно, водки, и поперло мужика на хулиганство. Трезвый на такое дуроломство не пойдет. Сам на себя беду накликал…

Никита Моторин расстроился. Хотя и в ссоре он со своим братом, но … чужого человека и то жалко, а тут родной. Встретил Никита у правления колхоза председателя Подшивалова, сказал:

— Хочу к Семену в больницу съездить. Не знаю, живой ли…

Председатель в недоумении развел руками:

— Чудной он какой-то. Зачем ему понадобились эти столбы?

— Сам ума не приложу, — проговорил Никита и пошел запрягать лошадь.

В больнице ему сказали:

— К Моторину нельзя. Денька через два приходите.

— Денька через два! — возмутился Никита. — За два дня он, в деда мать, пять раз помереть успеет. А я хочу его живым повидать. У него, кроме меня, никого нет… Давайте сюда самого главного врача, говорить с ним желаю.

«Самый главный врач» все-таки разрешил Никите пройти к брату.

Семен лежал в палате один. Голова у него забинтована, лицо бледное, нос казался острее, чем обычно. Вместе с Никитой в палату вошел и врач.

Семен увидел их, положил руки поверх простыни, едва слышно кашлянул, пристально посмотрел на брата, пошевелил пересохшими губами:

— Кто меня… сюда доставил?

— Электрик Котов, — ответил Никита и осторожно сел на койку. — Болельщики хоккея заставили его искать повреждение. Да он и сам болельщик, поехал с охотой. Ну и… наткнулся на тебя… Привез в больницу на лыжах… — Старший брат вздохнул. — Водка, она сильно губит мужика… Сам посуди, Сема: не выпил бы ты, не дошло бы дело до столбов…

На лице младшего брата вдруг появился румянец. Он сглотнул слюну, облизал губы и заговорил, часто раздувая ноздри:

— Я почти трезвый был. Немного выпил, для решительности… Сначала задумал оборвать провода. Знал что Батюня у тебя. Собрались все… смотреть… Злился я… Пошел подрубать, потому что ни «кошек» не было ни «кусачек». Спешил… Один столб упал, провода не оборвались. Я второй… Хотел отбежать, но… нога ухнула в снег, упал. Тут меня и долбануло…

Семен замолчал, опять облизал губы, перевел взгляд на врача.

— Плохо мне… Спаси… Не хочется помирать вот так… Сделай что-нибудь… Отведи смерть…

— Молчите. Вам больше нельзя говорить, — строго сказал врач. — Вы поправитесь. — Он открыл дверь палаты. — Сестра, зайдите сюда. — Повернулся к Никите: — Идемте, товарищ Моторин.

Никита тихонько пожал бледную руку Семена.

— Не паникуй. Слыхал, чего самый главный сказал? Поправишься. Мы еще с тобой на мотоцикле покатаемся… Лежи тихо, не расстраивайся. Я скоро к тебе опять приеду, с гостинцами.

Дела

непривычные

1

Дождь.

Вадим Охотников вышел из вагона пригородного поезда и стал под навес продовольственного магазина, оглядывая станцию. Пассажиры расходились в разные стороны, те, кого встречали, садились на телеги и уезжали. Внимание Вадима привлек тарантас, запряженный черным мерином. У тарантаса стоял бородатый старик в плаще и часто спрашивал что-то у проходящих мимо него людей. Охотников приблизился к бородатому и услышал его вопрос:

— Ты, случайно, не в колхоз «Путь к коммунизму» едешь?

— Туда, отец.

— Кто будешь?

— Юрист, — ответил Вадим.

— Слава богу, одного нашел, — обрадовался бородатый. — Теперь еще консула найдем и поедем.

— О каком консуле идет речь, папаша?

— Ты что, не знаешь его? — удивился старик. — А сказали, что вы вместе приедете. Председатель послал меня сюда. Поезжай, говорит, юриста и консула встречать.

— Юрисконсульта! — поправил собеседника Охотников.

— Во-во, так! — согласился бородатый.

— Никакого консула не будет. Вы просто неправильно поняли председателя. Юрисконсульт! Один! Должность так называется. Понимаете?

— Тьфу, мать твою за ногу! — плюнул старик. — Рази сразу поймешь? Посылают встречать, а кого — толком не объяснят. Ну ладно, один так один, шут с тобой. Это даже лучше: в тарантасе просторнее будет. Клади свои пожитки, юрист-артист. Давай знакомиться. Дед Пахом я. Пахом не садись верхом. Фамилия Рубахин. По батюшке Митрофаныч. Работаю конюхом. Ну и на посылках у председателя: встретить кого-нибудь вроде тебя, когда машины заняты, отвезти. А тебя как зовут?

Охотников сказал.

— Значит, Вадим, — улыбнулся Пахом. — Хорошее имячко. Вадик… бадик. Ну что же, Вадик, сейчас, как говорится, перекурим, тачку смажем и поедем. Продовольственный магазин тут хороший. Ликеры в нем разные, водки и другие продовольствия. Тебе не надо в магазин, Вадим Батькович?

— Павлович, — поправил Рубахина Охотников.

— Вот я и говорю, Павлович, в магазин зайдешь, что ли? Может, какое продовольствие требуется?..

Вадим понял, на что намекал старый конюх, соскочил с тарантаса, купил бутылку водки, колбасы, пару булок. Дед Пахом удовлетворенно крякнул, повеселел, покопался в соломе, достал граненый стакан, дунул в него, вынул из кармана тряпочку, протер запыленный сосуд.

Охотников выпил немного. Рубахин налил полный стакан, осушил его и начал закусывать колбасой. Потом он распечатал пачку махорки, закурил и, взяв вожжи, тронул кнутовищем мерина:

— Но-о, Григорий! Разматрюживайся! А то обоспишься!

Григорий дернул ушами, махнул хвостом, покосился на кучера и потянул тарантас, потом перешел на рысь. Дождь не переставал. Из-под копыт летели ошметки грязи.

— Этому тарантасу знаешь сколько лет? — начав хмелеть, заговорил Рубахин. — Ему в обед сто лет. На нем еще до второй мировой войны председатель колхоза ездил. А после войны уж тридцать лет бабахнуло. И секретарь райкома на этом тарантасе раскатывал по полям. А теперь мы с тобой. Знаменитый драндулет! Тпры, Григорий! Притормози малость, ошметки в лицо летят.

Григорий пошел шагом.

Дед Пахом передал вожжи Охотникову, допил остатки водки, закусил на скорую руку и опять стал управлять лошадью.

— Народ у нас в Ноевке озорной. Пальца в рот никому не клади — по локоть руку оттяпают. Хороший народ, душевный. Я всех люблю. Тебе, как новому человеку, наказ даю: посмелей будь со всеми, пошустрей, а то заклюют. Перво-наперво перед тобой главная задача — получить хорошее прозвище. Без прозвища у нас нельзя, все имеют. И ты получишь. Сразу охарактеризуют. Вот я и говорю: смотри не оплошай, больше серьезности на себя нагоняй. А то пришпандорят прозвище — хоть стой, хоть падай.

— Юрисконсульт, — ответил Охотников. — Консультант.

— Кого же ты будешь консультировать?

— Всех… кто не знает какой-нибудь закон и нуждается в его объяснении. К примеру, накажут человека, а если разобраться, совсем он и не виноват Значит зря наказали, не по закону. Вот я и обязан объяснить кто прав, кто не прав. Или спорный вопрос возникает скажем, между председателем и бригадиром, между бухгалтером и рядовым колхозником — опять юрисконсульт должен рассудить, кто прав, кто виноват… Как ни крутись, а без юрисконсульта никуда.

— Выходит, за справедливость горой стоять будешь. Что ж, пользительное дело. Сроду не было у нас консультов, ты первый.

— Ничего, отец. Это сейчас юрисконсульт в сельской местности редкость, но дело идет к тому, что скоро в каждом колхозе будет юрист…

— Неплохо, — сказал Рубахин. — А ты, Вадим Павлыч, почему в городе не остался? Почему к нам в Ноевку пожелал?

— А хотя бы потому, что у вас сроду не было консультов, — ответил Охотников и засмеялся.

— Родители не против?

— Детдомовский я.

— Сколько же тебе лет?

— Двадцать шесть.

Дорога повернула в кустарник, к мосту. Через несколько минут мерин Григорий застучал копытами по доскам. Съехав с моста, тарантас стал кособочиться на ухабах.

— Дорога любви началась, — усмехнулся Рубахин. — По таким колдыбазинам только влюбленным ездить, им все равно: обнялись и держись друг за дружку, чтобы не упасть… Ну вот, въезжаем в Ноевку. Минут через пять будем в правлении колхоза. Ты, консульт, о жилье не задумывайся, раз мы с тобой скомпанились, квартировать будешь у меня.

2

Дом у Рубахиных просторный, три комнаты да еще боковушка. В этой боковушке раньше жил сын Рубахиных с женой, но недавно молодые построились и перешли в новый дом. Жена Пахома Митрофаныча Лукерья весной и летом кашеварила в поле, кормила там трактористов, комбайнеров… Их младшая дочь Фаина окончила десятилетку, учиться никуда не поехала, осталась в своем колхозе.

Сегодня Фаина раз десять пробегала мимо окошка боковушки, в которой поселился Вадим. Бежала в сад или из сада, а сама все на окошко поглядывала. Вот опять. Споткнулась, рассыпала яблоки, ойкнула, засмеялась, кинулась собирать. Охотников вышел, хотел помочь, девушке, но она выпустила из рук уголки передника и и опять засмеялась. Яблоки посыпались к ее босым ногам.

— Вадим Павлович, хочу вас спросить как юриста. — Фаина озорно глянула на Охотникова, перекинула на грудь свою длинную косу. — Хочу спросить. Вот если парень и девушка хотят пожениться. Допустим, подали заявление в загс… Сколько нужно ждать регистрацию брака?

Вадим понял, что девушка задала ему такой вопрос, ради шутки, но он не подал вида, что догадался об этом, и ответил серьезно:

— Не меньше месяца.

— Так долго? — Фаина засмеялась. — А почему?

— Этот срок установлен законом, — ответил Охотников и не сдержался, улыбнулся. — Этот срок позволяет молодым людям как следует подумать над тем, что они решили сделать, убедиться, не поторопились ли они с заявлением.

— Ой как интересно! — Фаина кинула косу назад. — Вы, наверное, все знаете, на любой вопрос ответите. Скажите мне, вот если… — Лицо девушки вдруг залилось румянцем, она прыснула в кулак и убежала на веранду.

Охотников вернулся в боковушку, сел за стол и начал перекладывать свои книги, вспомнил, как Пахом Рубахин привел его из правления к себе. Лукерья заворчала: «Знаю я этих городских. Начнут магнитофоны включать да под бешеную музыку кривляться. А мы тишину любим». Фаина с интересом осмотрела Вадима и дернула мать за рукав: «Мамочка, почему ты решила, что квартирант будет беспокойный. Он же юрист, не позволит лишнего». Рубахин поспешно поддержал дочь: «Точно. А нам он в любое время может пригодиться. Никто не обидит — юрист под боком. Не скрипи, мать, я юристов люблю…» Лукерья помолчала, а когда Фаина вторично дернула мать за рукав, сказала: «Ладно, пусть живет в боковушке».

Хорошая девушка Фаина…

Мысли Охотникова прервал тихий стук в дверь. Вошел хозяин дома. Он снял у порога грязные калоши, надел чистые, прошлепал к столу, сел на табуретку и глянув в зеркало на стене, потрогал мокрую лысину.

— Льет как из ушата, — кивнул он на забрызганные дождем стекла окна. — Надоел как горькая редька. Я тебе не помешал своим приходом?

— Нет, не помешали, ответил Вадим и пошутил:

— Располагайтесь как дома.

— Придется, — улыбнулся дед Пахом и, свертывая цигарку, сказал: — Я все думаю: молодец ты, что приехал сюда. Деревня у нас хорошая, одно названье что стоит. Историческое… Ноевка! Это в честь основателя рода человеческого после великого потопа, в честь знаменитого Ноя. Рассказывают: приземлился его ковчег после спадения воды на том самом месте, где мы сейчас живем. Вышел из ковчега Ной, окинул взглядом домишки, промокшие под великим половодьем, и сказал: «Будет сие место называться Ноевкой». А сам отправился делать человека. Так и пошло… Хорошую деревню ты выбрал. Я ее люблю.

Пахом Рубахин встал, прошелся по комнате, сел, опять глянул в зеркало на стене, потеребил бороду.

— Я ведь посоветоваться к тебе пришел насчет вывески. Где будем ее прибивать?

— Какую вывеску? — не понял Охотников.

— Ну… как это делается… Дощечка, а на ней надпись: юрист такой-то. Часы приема, плата за консультацию такая-то… Вот я и спрашиваю: на боковушке будем такую дощечку прибивать или на калитке?

Вадим еле сдержал смех.

— Нет, Пахом Митрофаныч, не надо никакой вывески. Консультации я буду давать в правлении колхоза. Если кто сюда придет по какому-нибудь вопросу — приму, объясню. Но только платы за это я не беру. Не положено по закону. Я зарплату буду получать.

— Ну как хочешь, — пожал плечами Рубахин. Лишний рубль, конечно, карман не трет, но раз не желаешь подкалымить — дело хозяйское.

Он встал, направился к порогу, снял там чистые калоши, надел грязные, взялся за ручку двери, помедлил, хотел что-то сказать, но так и вышел молча.

3

По правде говоря, Вадим не знал, с чего начать свою юридическую деятельность на новом месте. Для надежности он еще раз просмотрел учебник «Колхозное право», «Примерный устав сельскохозяйственной артели», «Бухгалтерский учет».

Председатель колхоза Лазарев поставил в своем кабинете для Вадима стол. Возникнет спорный вопрос, юрисконсульта за бока — помоги разобраться, как правильно должно быть, по закону.

Лазареву за пятьдесят,

Сел Вадим первый день за стол, положил свои юридические книги, пустые папки для бумаг, чистые журналы, авторучку. Не успел как следует осмотреться, к нему уже посетитель — полный, краснощекий мужчина. Остановился у стола, откашлялся, неожиданно улыбнулся, представился:

— Тарантаев… Макар Макарыч, главбух.

Познакомились и сразу к делу.

Оказалось, что Универсальная контора материально-технического снабжения продала колхозу «Путь к коммунизму» древесно-стружечную плиту. Колхоз заплатил деньги, поехал представитель получать товар, а его в наличии не оказалось. Вот такой фокус-мокус получился. Ни деревоплиты нет, ни денег.

— Нажмите на них по-юридически, — сказал Тарантаев, подвигая Вадиму документы. — Три письма в эту самую контору отправили, два раза человека посылали — никакого, толку.

— Вы хотите вернуть деньги? — спросил Охотников.

— Нет. Нам деревоплита нужна. Есть у них товар, мудрят только. Строительной организации на прошлой неделе отпускали плиту, а для нас не находят. Нажать на них как-то надо.

— Нажать можно. — Вадим покопался в книгах взял одну, полистал. — Вот этот пункт подойдет. Напишем Универсальной конторе письмо с просьбой срочно отпустить оплаченный нами товар и укажем, что при отказе мы будем вынуждены предложить конторе вернуть наши деньги плюс пять процентов годовых за неосновательное использование наших денег. Сумма годовых получится немалая. Не заплатят — взыщем принудительно через арбитраж.

— Ну что же, действуйте, Вадим Павлович, — сказал Тарантаев. — Если документы какие потребуются для претензии, обращайтесь ко мне…

После ухода главбуха председатель уехал в район. Оставшись в кабинете один, Охотников начал сочинять письмо Универсальной конторе. Через несколько минут дверь скрипнула, и Вадим увидел молодого мужчину в сером пиджаке. Невысокий, белобрысый, курносый, он нерешительно приблизился к столу, поздоровался и спросил:

— Вы и есть наш юрист?

— Я. А что, не похож?

— Наоборот, очень даже похожи. При галстуке… Представительный, самый юрист… — Посетитель протянул Вадиму руку: — Лащилин… Лука Матвеич, завмаг.

Охотников назвал свое имя и отчество. До прихода Лащилина из бухгалтерии доносился стук арифмометра, но теперь там наступила тишина.

— Притихли, черти. Увидали, что я пришел к вам, и притихли, — шепотом высказал свою догадку завмаг. — Прислушиваются. Хотят знать, о чем мы с вами будем беседовать. Я ведь к вам с важным разговором… Но разве тут поговоришь, — кивнул посетитель на бухгалтерию. — Вадим Павлыч, не сочтите за труд, зайдите ко мне вечерком. Не могу я беседовать спокойно, когда знаю, что подслушивают.

— Ладно, зайду, — обещал Охотников.

Лащилин ушел, а Вадим снова взялся за письмо Универсальной конторе.

Вечером он пришел к завмагу. Тот усадил гостя в горнице за стол, принес трехлитровую банку с темно-красной жидкостью, миску соленых грибов, нарезал ветчины.

— Кваском побалуемся, — улыбнулся хозяин. — Хороший квасок, сам приготовил. Ванятка, нечего под ногами крутиться! Бежи на улицу, поиграй с ребятишками. Или к мамке на ферму. Она там тебя парным молочком напоит.

Босоногий Ванятка шмыгнул носом и покинул горницу. Лащилин налил из трехлитровой банки два стакана.

— Угощайтесь, Вадим Павлыч, кваском. Отказы не принимаю! Обижусь! Ей-богу!

Выпив свой стакан, Охотников понял, что темно-красная жидкость вовсе не квасок. Перехватило дыхание. А Лащилин уже держал наготове закуску.

— Хрумкайте скорей грибок, сразу дух отобьет.

Вадим схватил гриб, торопливо сунул его в рот.

— Ну… Лука Матвеич… Ну, Лука… Матвеич… Обвели меня вокруг пальца…

— Ничего! Домашний квасок пользительный, разгонит кровя. — Хозяин тоже закусил грибом.

— Насчет чего вы хотели поговорить со мной? — отдышавшись, напомнил Охотников.

Лащилин помолчал, собираясь с мыслями.

— Есть у нас в Ноевке чересчур докучные люди, — начал он. — Пускают слушок, что я, мягко выражаясь, слабоват на руку… То накладные на товар потребуют — дескать, может, я цену завысил, то еще чего придумают, Обидно, потому что никогда чужого не брал. Иногда приходится некоторые комбинации делать… не в ущерб, конечно, государству и народу, в целях повышения товарооборота… Прибыль от этого государству, не убыток… А они тут как тут. Посоветуйте, как пресечь эту оскорбительную болтологию? Что там в законе сказано насчет клеветников?

— За клевету может привлечь к ответу товарищеский суд, — сказал Вадим. — А злостных клеветников — народный суд.

Хозяин завозился.

— Суд — это знаете ли… такая огласка. Опять же, кто поймет, кто нет… Рискованно. Хочется, чтобы все по-тихому было… чтобы без суда народ про меня болтологию не разводил…

— К сожалению, другого ничего не могу посоветовать, — развел руками Охотников. — Закон есть закон.

— Оно понятно… — Лащилин задумался, потом взял банку. — Оно понятно, выше закона не прыгнешь. — Он хотел налить гостю «кваску», но тот отстранил свой стакан. Завмаг налил только себе, выпил, закусил ветчиной, опять задумался. — Слушайте, Вадим Павлыч, чего вы на Рубахину боковушку кинулись? Чем она вас прельстила? Низенькая, протекает, наверно, в дождик…

— Нет, в ней сухо, — возразил Охотников.

— Как ни сухо, а боковушка есть боковушка, с чистой комнатой не сравняешь. Вон у меня… — Лащилин запил ветчину водой. — Вон у меня комната… пустует! Хвалиться не буду, но не чета боковушке. Хочешь, переходи в нее и живи. Из уважения совсем недорого возьму. Пузырек с зарплаты будешь ставить, и хватит. Из уважения… Как, договорились?

— Нет, Лука Матвеич. Мне у Рубахиных понравилось.

Лащилин перестал есть, вздохнул.

— Ну… дело твое. Живи у них. Но если разонравится — сразу ко мне!

4

От завмага Охотников вышел часов в одиннадцать. В окошках домов электрический свет. Тишина. В конце деревни забрехала собака. Заблеяла овца. На ее блеяние отозвался ягненок. Недалеко от калитки Рубахиных вырисовывались в темноте две человеческие фигуры. Проходя мимо них, Охотников услышал девичий голос:

— Уж не Прокурор ли ваш?

— Он, — ответила вторая девушка и шутливо крикнула: — Прокурор, Прокурор, зайдите на часок!

Вадим подошел к девушкам и сказал с нарочитой серьезностью:

— Кто тут Прокурором меня обзывал? Признавайтесь!

Незнакомая девушка прижалась к Фаине, шутливо пропищала:

— Я больше не буду. Не надо меня арестовывать. Лучше Фаину, она симпатичней.

Вадим сел на бревно рядом с девушками.

— Я вас обеих арестую. Арестую, запру в своей боковушке, и будете там до утра.

— Ой, как страшно! — притворно ойкнула Фаина. — А сами куда?

— Вместе с вами буду.

— Ой, как интересно! Оксана, может, пусть арестовывает, а?

— Пусть! — махнула рукой Оксана. — Ведите нас в боковушку, Прокурор. Да поскорей!

Вадим не думал, что они будут продолжать, шутку. Но

В комнате Охотников сказал приказным тоном:

— Садитесь за стол! И кончайте свои хаханьки! Не на танцульках!

Девушки сели на табуретки, сделали серьезные лица, надули щеки, сдерживая смех.

— Сейчас буду вас допрашивать. — Пройдясь по комнате Вадим сел на кровать. — Гражданка справа, кивнул он на Фаину, — сколько вам лет?

— Не скажу.

— Та-ак, понятно. Разберемся… Ваше семейное положение?

— Не скажу.

Фаина не выдержала, прыснула в кулак. Засмеялась и Оксана. Вадим тоже не сдержался, засмеялся вместе с ними. Фаина вдруг протянула руку к стопке книг на столе.

— Можно посмотреть?

— Смотрите.

Девушки стали перебирать книги, читая их названия.

— Ой! «Семнадцать мгновений весны»! — воскликнула Оксана. — Давно собираюсь почитать. Вадим, одолжите мне эту книгу на несколько дней.

— Возьмите.

— И мне дайте что-нибудь почитать, — попросила Фаина. — Только не скучное.

— Скучных книг не держу. Выбирайте любую, не ошибетесь.

Фаина выбрала «Сказание о казаках» Дмитрия Петрова. Посидели минут тридцать, поговорили о фильмах, полистали книги. Девушки собрались уходить.

— Я тебя провожу, — сказала Фаина подруге.

— А как же одна назад пойдешь? На улице темень. — Оксана лукаво прищурилась.

— А чего мне одной ходить? У нас разводящий есть, кивнула Фаина на Вадима. — До тех пор спать не дадим, пока нас по домам не разведет.

— Конечно, провожу. — Охотников поспешно поднялся.

Они вышли на улицу. У своего дома Оксана помахала рукой провожающим:

— До завтра.

На обратном пути Охотников взял девушку под руку. Она ничего не сказала, и Вадим осмелел. У веранды он обнял Фаину.

Она вырвалась, засмеялась.

— Ишь, разохотился… — И неожиданно застучала кулаками в дверь. — Папа, открой! За мной Прокурор гонится!

Охотников шарахнулся со ступенек веранды, подбежал к пристройке, зашарил по карманам в поисках ключа. Он слышал, как девушка смеялась, как хлопнула дверью, гремела задвижкой. Постояв еще несколько минут, он открыл большой висячий замок и, войдя в боковушку, включил свет.

5

Сегодня Охотников опять поспорил с председателем. В последнее время они часто стали спорить. Вадим хорошо запомнил, с чего это началось. В тот день Лазарев пришел в правление возбужденный. Он подошел к столу Вадима и сказал:

— Подготовьте проект приказа о наказании комбайнера Постникова. Переведем его на нижеоплачиваемую работу. Пусть штурвальным побудет. А штурвального Бокова — в комбайнеры!

— А что произошло? — спросил Вадим.

— Грубость. Неуважение должностного лица. — Лазарев сел за свой стол и начал рассказывать: — Иду я вчера вечером из правления домой, навстречу мне из темноты вынырнул этот самый Постников, пьяный. Начал придираться. Вспомнил, как я однажды в уборочную пору не разрешил ему на базар съездить… Ну и… оскорбления разные в мой адрес, за грудки стал брать. Еле отвязался от него.

— И все? — спросил Охотников.

— А что же еще?

— За это нельзя переводить Постникова на нижеоплачиваемую работу.

Лазарев встал.

— Почему? Он меня оскорбил.

— Видите ли… — Вадим приблизился к председателю. — К дисциплинарной ответственности привлекаются работники, нарушившие трудовую дисциплину, не исполняющие свои трудовые обязанности. Комбайнер Постников выпил после работы, встретил вас на улице не в рабочее время… Так что о переводах не может быть не речи.

— Так… — Лазарев повернулся к окну. — Ловко. Значит, пусть председателя оскорбляют, пусть трясут за грудки, а нашему юристу все это до лампочки.

— Вы неправы, Степан Никанорович. Мне это совсем небезразлично. Но переводить Постникова на нижеоплачиваемую работу нельзя. В противном случае произошло бы грубое нарушение трудового законодательства. Вы можете проработать хулигана на общем собрании колхозников, заявить в милицию о его…

— А вы что можете, товарищ юрист? — нахмурился — председатель. — Защищать грубиянов и пьяниц?

Не желая продолжать разговор, он взял со стола свою папку и вышел. Вадиму было видно в окно, как Лазарев долго не мог завести «Москвич». Что-то у него не ладилось. Он открыл капот, покопался в моторе, потом вновь сел за руль, сильно хлопнул дверцей, и машина резко дернулась с места.

Так и начались споры. Председатель, разумеется, человек образованный, но привык делать все по своему убеждению, не основанному на законе. Потому и трудно ему сейчас признать свою неправоту.

Вадим стал читать лекции по трудовому законодательству. Читал в правлении, в клубе, в сбруйной… Заказал плотнику Лукову сделать три доски на манер досок объявлений, которые вешают в городе. Одну прибил в своем кабинете, вторую в бухгалтерии, третью в прихожей правления. Делал вырезки из газет и журналов на юридические темы, наклеивал их на доски.

Пришел к Вадиму агроном Макрушин и, как говорится, поставил вопрос ребром: кто прав, кто виноват? Он, агроном, или председатель? Дело в том, что Макрушин в прошлом комбайнер, к тому же шофер-любитель. Узнал об этом Лазарев и чуть что — агронома на место комбайнера или на машину за шофера. Надоело такое Макрушину, отказался:

— Не пойду больше. У меня головокружение от продолжительных поездок.

— Неси справку, — потребовал председатель. — Без документа не поверю.

— А мне справка не нужна, со своей работой я справляюсь! — шумел агроном. — Я сюда не шофером устраивался работать и не комбайнером!..

А Лазарев в приказном порядке:

— Чтобы через полчаса был за рулем.

Вот и пришел Макрушин к Вадиму.

— Зачем он шофера на свадьбу отпустил?

— Наверно, нельзя было не отпустить, — заговорил Охотников, соображая, как бы половчее сказать посетителю, что прав он, не подорвав при этом авторитет председателя. — Но если вы, товарищ Макрушин, не хотите поработать за шофера, насильно вас никто не заставит. Я поговорю с Лазаревым.

Председатель пришел в правление примерно через полчаса после ухода агронома. Выслушав Вадима, он долго молчал, шумно дыша через нос, потом сказал:

— Значит, я опять не прав?

— Да, Степан Никанорович. В законе прямо говорится: «Администрация предприятия, учреждения, организации не вправе требовать от рабочего или служащего выполнения работы, не обусловленной трудовым договором». Макрушин приехал сюда по направлению института. Он агроном. И если не желает поработать шофером, нажимать на него нельзя…

— Ну вот что, товарищ юрисконсульт, — встал Лазарев. — Вы мне запрещаловку здесь не устраивайте. То нельзя! Это нельзя!..

— Но я хочу, чтобы все было по закону. В этом заключается моя работа.

— Не вижу прока от такой работы. Вместо того чтобы помогать мне, вы вставляете палки в колеса… Если так пойдет дело и дальше, то можете в любое время вернуться в город… А пока перенесите свой рабочий стол в бухгалтерию, там много свободного места, а у меня тут тесновато. Давно хотел сказать об этом, да все забывал…

Председатель вышел из кабинета. А вечером Охотников узнал, что тот сам повел машину за зерном. Сделал два

— Ладно, уговорили… Согласен я пошоферить пару дней. Уступайте место.

Но Лазарев из кабины не вылез, недовольно глянул на Макрушина и сказал:

— Занимайтесь своими обязанностями.

Когда председатель вновь вернулся на ток и, ссыпав зерно, пошел попить воды, агроном торопливо залез в кабину, и через несколько секунд грузовик помчался по дороге. Председатель рванулся за ним, пробежал немного, остановился и не сдержал улыбки.

Вадим думал, что Лазарев после этого отменит свое приказание насчет перемещения рабочего стола, но так и не дождался. Пришлось переходить из кабинета председателя в бухгалтерию.

6

К Вадиму пришли на консультацию механик Бобров и тракторист Думов. Они подкараулили Охотникова на крыльце правления, чтобы говорить не в присутствии главбуха. В начале месяца они получили новый трактор, пригнали его в колхоз поздно вечером. А утром выяснилось, что кто-то копался в моторе трактора и сняты некоторые детали. Председатель и главбух решили удержать стоимость украденных деталей из зарплаты тракториста и механика. Был издан приказ об удержании денег, и в результате оказалось, что механизаторы получили не зарплату, а «кошке на молоко». Охотникову тот приказ на визу не приносили.

— Не виноваты мы, — возмущались механизаторы. — Трактор пригнали исправный, колхозный сторож и бригадир Потемкин видали. Никаких деталей мы не отвинчивали. За что же с нас удержали деньги?

— Все ясно, ребята. Поговорю с главбухом. Разберемся, — обещал Охотников. — Завтра скажу вам результаты.

Тарантаев стоял на своем, возвращать механизаторам деньги не хотел.

— Поймите, Макар Макарыч, нельзя так делать, — убеждал Охотников. — Их вина не доказана. Если вы считаете, что в краже деталей виноваты Бобров и Думов, то надо обратиться в милицию. Там разберутся.

— И без милиции разобрались, — сказал Тарантаев. — Нечего тут разглагольствовать.

— Макар Макарыч, я вам объясняю, как правильно должно быть, по закону. Я даже уверен, что Бобров и Думов не виноваты.

— А я уверен, что виноваты. Деньги удержаны, и возвращать я их не собираюсь. Довольно спорить, вы мешаете мне работать.

— Хорошо, я больше не буду говорить вам об этом. Но вами нарушен закон, и вопрос о возврате денег Боброву и Думову я вынужден вынести на рассмотрение правления колхоза.

— Не пугайте, товарищ юрисконсульт. Мы тоже грамотные.

— Я не пугаю, а довожу до вашего сведения.

На заседании правления колхоза председатель усердно держал сторону главбуха, кидал уничтожающие взгляды на юриста, возмущенно вздыхал. Охотников доказывал, что они не правы, и читал статьи из трудового законодательства, которые опровергали утверждение председателя и главбуха. В конце концов правление вынесло решение: возвратить Боброву и Думову незаконно удержанные из их зарплаты деньги.

— Кто мне теперь убытки восполнит? — горячился Тарантаев, наступая на Вадима. — Из своего кармана мне платить? Научили вас в институте чему не надо! Зачем нос совали в это дело? Кто вас просил?

— Механизаторы просили меня разобраться, — ответил Охотников. — И я разобрался. Это моя обязанность.

— Одни убытки от такого разбирательства. Вы и зарплату свою не оправдаете, если так будете работать. Зачем нам тогда нужен юрисконсульт?

— Юрисконсульт нужен всем, а не только вам и председателю.

— Хватит! — не выдержав, закричал главбух, хлопнул ладонью по столу. — Завтра же уходите из этого кабинета! Я не могу с вами спокойно работать!

— А я не вам подчиненный! — хлопнул ладонью по столу и Вадим. — Не командуйте мной! Мой непосредственный начальник председатель колхоза, а не главбух!

Через день Лазарев позвал Вадима в свой кабинет. Там сидел и Тарантаев.

— Не сработались мы, товарищ юрист. Нам такие не нужны… Подавайте заявление на увольнение, — сказал председатель тоном, не допускающим возражений. — Обойдемся без вас.

После этих слов в кабинете наступила тишина. Тарантаев сидел сбоку стола, смотрел в чистую тетрадь и еле заметно улыбался. Лазарев стоял, опершись рукой о спинку стула. Они ждали, что скажет Вадим. И он сказал:

— А если я не подам заявление?

Опять тишина. Главбух завозился, ухмыльнулся, качнул головой. Председатель сел.

— Глупо портить себе биографию… — проговорил он.

— У вас все? — встал Вадим. — Я могу быть свободен?

— Да, можете.

Охотников вышел неторопливо, старался не показать свое волнение.

7

Итак, председатель и главбух ждут, когда Вадим подаст заявление на увольнение. Как быть? Плюнуть на все и уехать в город? Но ведь в Ноевке о Вадиме пойдут неприятные разговоры. Скажут: «Плохонький консульт попался, вот его и выгнали… Не Прокурор, а прокурорчик…» Хотя Вадим об этом уже не услышит, но все равно неприятно… Приедет после него в Ноевку другой юрист, а ему будут рассказывать: «Был тут до тебя один… Кшикнули!» Или: «Не справился твой предшественник. Накуролесил и убежал…» Все могут сказать. Охотников представил, как он выходит из калитки Рубахиных с чемоданом в руке, как смотрят на него женщины, Пахом Митрофаныч, Фаина… Ему стало не по себе. Не-ет! Лучше он плюнет на предложение председателя и главбуха. Пусть они ждут его заявление, а он будет помалкивать и продолжать свое дело. Они напомнят. А Вадим опять отмолчится, как будто не ему и говорят. У них своя тактика, у него своя… Попытаются испортить биографию… Но не так просто это сделать. Вадим юрист, знает законы и постоит за себя…

Размышления Охотникова прервал Пахом Рубахин. Он вошел в боковушку, поздоровался и начал ходить по комнате взад-вперед.

— Про реформу слыхал? — остановился он у голландки.

— Про какую реформу? — не понял Вадим.

— Вся деревня знает, а он нет, — усмехнулся хозяин и опять заходил по комнате. — Словно в лесу живет… Денежная реформа на носу!

— Денежная? Не может быть. Ни по радио про это не говорили, ни в газетах не писали.

— Как же, напишут в газетах, жди! — возразил дед Пахом. В шестидесятом году писали и говорили про реформу заранее. Но при тогдашней реформе деньги не обесценивались. В шестьдесят первом что! Тогда рубль старых на десяток копеек новых обменивали, а на эти десять копеек столько же добра можно было купить что и на рубль старых. Тогда что! А это — никаких обменов не будет! Все, лопнут денежки, на двор с ними вместо газетки…

— Ложь это. Кто сказал?

— Кто, кто… Земля слухом полнится, — неопределенно ответил Рубахин. — Ладно, некогда мне, побегу.

Минут через пять Вадим увидел в окно, как хозяин отправился куда-то с тачкой. Охотников вышел из дому. Мимо калитки пробежал главбух с пустым мешком под мышкой, пробежал, как мальчишка, забыв о своей представительности. По деревне сновал парод. Кто спешил в магазин, кто из магазина. Ноевцы тащили муку, сахар, макароны. Показался Рубахин.

— Из магазина?

— А то откуда же. — Дед Пахом снял майку, обтерся ей. — Перекурим, тачку смажем.

— Небось все деньги истратили? — поинтересовался Вадим.

— Истратишь тут… Магазин с гулькин нос, покупать нечего. В район бы махнуть! Или в область.

Охотников оглядел лежащие на тачке коробки с печеньями и шоколадными конфетами, потрогал ящик с мылом. Заметив под коробками опрокинутый вверх дном небольшой чугунный котел, удивленно спросил:

— Вы и котел купили? Зачем вам этот царь-колокол?

— В хозяйстве все пригодится. Поставлю его в палисаднике с водой вместо бочки.

Вадим засмеялся.

— Хорошо смеется тот, кто смеется после денежной реформы. Досмеешься, выбросишь свои денежки в мусорную яму.

— Я-то выброшу или нет — неизвестно, а вы уже выбросили. И как это вы ухитрились купить в продовольственном магазине чугунный котел, да еще поношенный? У вас что, комиссионка открылась?

Рубахин нахмурился, почесал лысину, потрогал бороду.

— Постой… Продукты, мыло и котел… Во галант… Во галантерия! Постой, дай остыть. Когда я выпивши или разволнуюсь, до меня доходит как до жирафа… Печенье, конфеты и котел… — Дед Пахом засуетился. — Ах, так твою перетак! Вспомнил! Этот котел за магазином валялся… Ничейный! Лащилин оттер его и продал мне. Точно! Объегорил!

Вадим сквозь смех спросил Рубахина:

— А все-таки зачем вам котел? Могли бы и не покупать!

— Мог бы! — Продолжал тот суетиться возле тачки. — Я и не хотел! Гришка Сапогов подзадорил, свояк Лащилина. Подошел я к прилавку, купил кое-что, спрашиваю продавца: «Чего еще купить можно?» А он прищурился и отвечает: «Все разобрали. Кроме котла, ничего не осталось». Я говорю: «На кой кляп мне твой котел? Бабе своей оставь его…» И хотел уйти. А Гришка Сапогов говорит: «Ты Лука, котел этот придержи пока, никому не продавай, я его возьму». Тут меня злость взяла. Ах вы, думаю, так вашу перетак! Обнаглели! Котлы и то по блату продаете! Разозлился да как зашумлю: «Почему это „никому не продавай“?! Я первый к прилавку подошел, что хочу, то и куплю!» А Гришка, сукин сын, свое твердит: «Мне котел вот так нужен!» И проводит себе по горлу ребром ладони. Тут я — хлоп деньги на прилавок! «Мой котел! — шумлю. — Мой, и все тут!» А Лащилин плечами пожимает, ежится, как баба в холодной поде, и говорит: «Уступи ты ему, Григорий, котел. Пусть возьмет, пес с ним. Я тебе лучше достану…» Вот и купил я этот проклятый предмет. Сговорились, сволочи! Подзадорили! Я им покажу!.. Ну и горлохват! Да я с него как с миленького денежки сдеру. В двойном размере! Я ему покажу, как ничейными котлами торговать!..

Охотников помог деду Пахому разгрузить тачку и пошел к магазину. У закрытой двери толпились женщины и читали объявление: «Магазин закрыт. Торговать нечем. Завмаг Лащилин уехал в район за товаром. Что и утверждаю: завмаг Лащилин».

Вадим сказал женщинам:

— Зря панику подняли. Никакой реформы не предвидится.

Но ему никто не поверил.

А вечером, после того как пригнали с пастбища скотину, Рубахин попросил Охотникова:

— Пошли к Лащилину. Ты у амбара постоишь, а я в избу войду, буду деньги с него требовать за котел. Если что… шумну.

Вадим пошел с ним.

Он прислонился к амбару и стал ждать. Сначала в доме Лащилина послышался угрожающий голос деда Пахома, потом раздался стук. Но шум и стук слышались недолго. В окнах вспыхнул свет. Было видно, как жена Лащилина Марфа сдвинула занавески. Но минут через двадцать Лащилин раздвинул их. Кухонная форточка распахнулась, в ней появилась голова завмага. На улицу вырвалась быстрая музыка.

— Павлыч, шагай сюда! Дело есть! — услышал Вадим приглашение Луки Матвеича.

Войдя в кухню, Охотников увидел на столе вино и закуску. Дверь в горницу была открыта. Там плясал под радиолу дед Пахом. Рядом с ним кружилась румяная Марфа.

— Мировая у нас, будь свидетелем, — сказал Лащилин. — Котел обмываем. — Он усадил вошедшего за стол, палил ему из трехлитровой банки стакан темно-красной жидкости и сказал: — Хлопни за мое здоровье. Мы-то уже на мази… Но я все равно поддержу тебя. — Лащилин палил полстакана, чокнулся с Вадимом.

Подошли Рубахин и Марфа, тоже сели за стол. А через несколько минут они опять пошли в пляс вместе с хозяином дома.

В двенадцатом часу явилась за своим мужем Лукерья Рубахина. Провожая гостей, пьяный завмаг хвалился на ухо Вадиму:

— Я ведь того-этого… Про денежную реформу-то болтанул. В магазине полно всякой всячины, товар залеживается, я и пустил слушок, что реформа денег на носу. В интересах государства, так сказать… Вот и расхватали все. — Лащилин оглянулся, опасаясь, как бы его еще кто не услышал, и добавил: — Только ты ни-ни… никому. А то меня за шкирку возьмут. Я тебе по секрету. Ты молодец, не поддался моей болтологии, не спешил деньги свои растранжирить. А Рубахин все подряд хватал. Подсунул бы я ему коровий блин, он и его купил бы…

8

Охотников сидел в бухгалтерии за своим рабочим столом и просматривал претензии, предъявленные колхозу «Путь к коммунизму». В то же время он наблюдал, что делается вокруг. Подчиненные главбуха ходили по кабинету осторожно, бесшумно, разговаривали шепотом, Тарантаев иногда отрывался от бумаг и кидал взгляд на Вадима. Несколько раз вошел и вышел Лазарев. Он тоже поглядывал в сторону Вадима. Охотников делал спокойный вид На самом же деле он волновался, был сильно напряжен, ждал, что вот-вот председатель или главбух напомнит ему об увольнении.

Вадим увидел в окно, как к правлению подъехал на историческом тарантасе дед Пахом. Он привязал мерина Григория к столбу и пошел по скрипучим ступенькам крыльца. Войдя в бухгалтерию, Рубахин направился к столу юрисконсульта.

— Вадим Павлыч, хочу получить у тебя небольшую консультацию.

Дед Пахом взял стул, поставил его ближе к столу. Тарантаев недовольно посмотрел на старого конюха, проворчал:

— Ввалился ни свет ни заря. Дома не мог проконсультироваться. Как говорится, из Москвы в Рязань через Ленинград приехал…

Рубахин повернулся к нему.

— А, может, мне нравится так ездить. Тебя не спросил, где консультацию получить. — И отвернулся от Тарантаева, усмехнулся: — Ну и народ пошел! Какой-то главбух, а корчит из себя чуть ли не юриста…

Тарантаев возмутился:

— Ты потише. Не с Лукерьей своей разговариваешь…

Вошел председатель.

Рубахин наморщил лоб, обдумывая что-то, заговорил:

— Вадим Павлыч, как ты думаешь? Вот если рядовой колхозник обнаружит непорядок, скажем… в бухгалтерии…

Председатель и главбух оторвались от бумаг, насторожились. Дед Пахом кинул на них косой взгляд.

— Не буду показывать пальцем в какой именно бухгалтерии, но не в нашей, — продолжил он. — Это один хороший человек из другого колхоза просил меня проконсультироваться. У них нет юриста. Так вот, имеет ли право этот рядовой колхозник вынести вопрос о беспорядке на заседание правления?

— В чем заключается непорядок? — спросил Вадим.

— В чем? Во многом. Ну… например, тамошний главбух перестал отличать лето от зимы, путает он эти времена года. На дворе июль месяц, а он все оплачивает наряды на вывозку снега. Одному шоферу оплачивает…

— Это же самая обыкновенная приписка, — сказал Охотников.

— И я так думаю, — согласился дед Пахом.

— Позвольте! Позвольте! — привстав, поднял руку Тарантаев. — Нельзя же с бухты-барахты давать консультацию. Надо сначала разобраться. Смотря откуда вывозился снег. Если, допустим, из коровьего стойла, то вполне естественно. Под навозом лед может сохраниться и до августа месяца. Так что ничего удивительного, если его раскололи и вывезли вместе с навозом в июле. Колотый грязный лед, грязный снег — никакой разницы! А вы — приписка!

Рубахин недовольно проговорил:

— У тебя, может, и до сентября сохранится… Но я не к тебе пришел консультироваться. Не влазь в наш разговор. — И с улыбкой: — Вадим Павлыч, имеет ли право рядовой колхозник вынести «снежные наряды» на обсуждение правления?

— Конечно, имеет, — ответил Охотников. — Если у него есть доказательства. А лучше поставить об этом в известность ревизионную комиссию…

— Понятно, Вадим Павлыч. Я так и скажу тому человеку…

Председатель Лазарев высказал свою точку зрения:

— Ты, Митрофаныч, за лошадьми ухаживал бы как следует, чем хлопотать за кого-то.

— А я знаю, как за кем ухаживать. — Рубахин уселся на стуле поудобнее. — Ученых учить — мертвых лечить.

— Ты не груби, — сказал ему председатель. — Не то мы быстро попросим тебя из бухгалтерии, чтобы не мешал работать.

— Попросите? — Дед Пахом резко встал, отодвинул стул от стола Вадима. — Разговор мой вам не по душе, на грубость сваливаете… Привыкли с главбухом всех просить… Может, вы еще предложите мне написать заявление об уходе из деревни?..

— Пахом Митрофаныч, не надо об этом, — попытался остановить своего хозяина Охотников.

— Очень даже надо! — продолжал тот шуметь. — Я никого не боюсь! Я и на заседание правления приду! Я и на общем собрании скажу!.. И ревизионной комиссии шукну!.. Ишь моду взяли, законы в дугу гнуть!..

Вадим вышел из-за стола, взял Рубахина за плечи.

— Успокойтесь, пойдемте на крыльцо.

— Если мы будем молчать, у нас не только снежные наряды появятся… воздушные придумают! — махал руками конюх, уходя вместе с Охотниковым. — Ишь распустились!

Дед Пахом пошумел еще минуты три, залез в тарантас и сказал Вадиму:

— Дали мы им с тобой прикурить. Они нам слово — мы им двадцать. И все по закону! Пусть знают наших… Так что, консульт, не тушуйся. Со временем мы тут наломаем с тобой дров…

Охотников вернулся в бухгалтерию. Все сидели за столами, шелестели бумагами. Председателя не было. Шло время, но никто не напоминал Вадиму, что он должен подать заявление на увольнение.

9

По Ноевке прошел слух: завмага Лащилина вызывали в район за вымышленную им денежную реформу.

Сначала Лащилин делал вид, что ничего такого не было.

— Брехня. Болтология, — махал он рукой.

Потом перестал отнекиваться, начал возмущаться:

— Вот народ! Пошутить нельзя… Сразу с жалобами! Юмор не понимают. Да без юмора что за жизнь? Помрешь без него раньше времени. А все юрист набаламутил. Он нажаловался, больше некому.

Завмаг перестал здороваться с Вадимом и при встречах с ним начинал задумчиво глядеть под ноги.

Сегодня вечером Охотников пошел в кино. Начинало темнеть. У крайнего дома показался Лащилин. Заметив Вадима, он опять опустил голову, хотел пройти молча. Но Охотников крикнул:

— Лука Матвеич, идемте в кино! Фильм интересный!

Завмаг, не поднимая головы, буркнул:

— У меня свой фильм… по твоей милости. — И пошел дальше.

— Зря обижаетесь, Лука Матвеич! Вы вон какую панику закатили, на весь район. Нельзя так. Скажите спасибо обошлось все. Радоваться надо.

Лащилин остановился, повернулся к Вадиму.

— Я тебе устрою когда-нибудь фильм-спектакль и погляжу, как ты радоваться будешь. Устро-ою! — погрозил он пальцем и удалился.

После кино вся молодежь осталась в клубе. Включили радиолу, и начались танцы. Пробираясь среди танцующих, Вадим искал Фаину. Увидел ее рядом с Оксаной. Подошел к ним, пригласил Фаину на танец. Она подняла на него глаза, обернулась к Оксане, хотела что-то сказать. Но подруга опередила:

— Иди, я одна побуду.

Но быть одной ей не пришлось. Рослый веснушчатый парень увел ее в круг танцующих.

Фаина в белых туфлях, в белом платье, черная коса переброшена на грудь. Охотников видел только ее лицо, опущенные ресницы и длинную косу, которая касалась его руки. Кончился первый танец, второй, а они все молчали.

— Ну… как у вас дела на ферме? — продолжая танцевать с девушкой, спросил наконец Вадим с единственной целью лишь бы прервать молчание. — Помногу молока дают коровы?

— Больше чем надо, — засмеялась она. — А про свиней вы меня не спросите?

— Про свиней нет. Вы же доярка.

— А как у вас дела с лошадьми? — продолжала смеяться Фаина.

— У меня с ними никаких дел. Я же не конюх.

— Так уж и никаких? А в поле на лошади ездите. Сами запрягаете или кто-нибудь?

— Государственная тайна, — пошутил Вадим.

Домой возвращались вчетвером: конопатый парень рядом с Оксаной, Вадим с Фаиной. У дома Рубахиных разошлись в разные стороны.

— Все забываю вернуть вам книгу, — сказала Фаина. — Давно уже прочитала. Подождите, я сейчас принесу.

Охотников прислонился плечом к веранде, прислушиваясь в темноте к пению сверчка. В курятнике не вовремя кукарекнул петух. Вернулась Фаина, отдала Вадиму книгу и попросила:

— Дайте еще что-нибудь почитать.

— Пойдемте, сами выберете.

Она заколебалась: удобно ли заходить к нему в такое позднее время?

— Идемте, — повторил он приглашение.

— Только безо всяких арестов, — пошутила девушка.

— Обещаю, — улыбнулся Охотников.

Фаина робко прошла к столу, села и начала перебирать книги. За окном что-то мелькнуло, зашуршало. Охотников задернул окно занавеской.

— Вадим, давай выйдем к дому. Лучше посидим у веранды.

— Хорошо, давай выйдем, — согласился он.

Но наружная дверь почему-то не открывалась. Вадим потянул за ручку изо всех сил. Ручка

— Все ясно, нас заперли. Не зря за окном шуршало… Кто-то увидел нас с тобой наедине и решил сыграть злую шутку. Придется стучать в стену… твоим родителям. Придут и откроют.

— Что ты! — испугалась Фаина. — Неудобно… Поздно уже.

Охотников глянул на часы. Действительно, неловко будет перед родителями. Что же делать?

— Жалко, окно не открывается. Если раму выставить?

— Не надо. Стука будет много. Мои проснутся и выйдут…

Вадим оглядел сенцы.

— Придется проламывать крышу.

— Услышат.

— Мы осторожно. Рискнем — может, повезет. Другого выхода нет. Отдеру кусок шифера…

В деревянной стене торчал железный костыль. Охотников вцепился в него обеими руками, подтянулся, схватился за выступ карниза, стал одной ногой на костыль, уперся головой в крышу. Вторую ногу держала Фаина, стоя на пустом ящике.

— Эх, опора слабая, — вздохнул Вадим. — Упереться бы ногами как следует…

Девушка поставила его ногу себе на плечо.

— Упирайся сильней. Не бойся, удержу.

Охотников согнулся, надавил на шифер плечом. Послышался хруст, и по крыше загремели падающие кусочки шифера. В этот момент Фаина покачнулась, Вадим потерял равновесие, не успел как следует схватиться за карниз и полетел вниз. Девушка тоже упала. Некоторое время они молча лежали рядом и ждали, что вот-вот из дома выйдет отец Фаины, разбуженный стуком. Но было тихо.

— Сильно ушибся? — прошептала девушка, продолжая лежать.

— Немного… До свадьбы заживет, — ответил Вадим, держась за бедро. — А ты сильно?

— Я не очень…

Они встали, опять прислушались. По-прежнему было тихо. В курятнике заголосил петух, теперь уже вовремя. По всей деревне полилось петушиное пение. Охотников снова полез на стену. Просунул голову в пролом крыши, огляделся. В саду ни шороха. Уперся локтями в шифер, выбрался наружу. По углу пристройки спустился на землю и подошел к двери. Она приперта грязным колом. Цепочка накинута на пробой, а в отверстии пробоя торчал ржавый зуб от бороны. Вадим потрогал этот зуб. Туго сидит, на совесть воткнули. Охотников открыл дверь. Фаина вышла. Он кое-как заделал осколками шифера пролом в крыше, положил на то место небольшую доску.

Девушка ушла домой, забыв взять с собой выбранную у Вадима книгу.

10

Вечерами Охотников и Фаина стали гулять на пустыре за деревней. Хорошо здесь. Кругом трава. Вдалеке виднеется Ноевка, усыпанная электрическими огнями. Слышно, как в оржавце поет соловей, как убегает рядом мышь, напуганная человеческими шагами, отчетливо доносится девичье пение и звуки гармошки.

Запахло полынью. А волосы Фаины пахнут чамбором. И руки, и лицо, и шея. Не понять — то ли это духи Фаины, то ли душистая трава чамбор перебила полынный запах.

Видит Фаина небо без месяца, видит лицо Видима, которое все больше и больше заслоняет небо. Закрыла девушка глаза и почувствовала на губах его губы.

Совсем близко затрещал сверчок.

— Я буду тебе хорошей женой… Ты только люби меня. Будь хорошим-хорошим.

— Буду… всегда.

За клубом на подъеме натужно гудела машина. Из деревни доносились веселые частушки. Появился на небе месяц. Звезды умножились.

— Арестовал ты меня, Прокурор… На всю жизнь.

— Не жалеешь?

— Нисколечко.

11

Универсальная контора снабжения отпустила колхозу «Путь к коммунизму» древесностружечную плиту. Когда Вадим вошел утром в коридор правления, дверь в бухгалтерии была открыта и слышался веселый голос Тарантаева:

— Отпустили товар безо всяких ужимок. Осеклись. Не на тех налетели. Они думали, мы с ними цацкаться будем. А мы им раз — пять процентов годовых за незаконное использование чужих средств! Тут уж не побрыкаешься. Не отпустишь товар — возвращай его стоимость плюс пять процентов годовых… Представляю, как прыгал конторский главбух, получив нашу претензию.

Охотников задержался в коридоре. Расчетчица Лида то ли шутливо, то ли с упреком сказала:

— Вадиму Павловичу благодарность за это надо объявить. Его заслуга.

Тарантаев помолчал, потом возразил:

— Не только его, но и наша. Мы тоже не дремали.

Охотников вошел в бухгалтерию, поздоровался. Ему ответили и притихли. У стола Тарантаева сидел бригадир Потемкин. Через несколько секунд дверь открылась, появился председатель и с порога распорядился:

— Потемкин, срочно организуй разгрузку машин с деревоплитой! Макар Макарыч, разберитесь с неоплаченным счетом!.. Надо принимать меры. Я поехал в поле!

Часа через два главбух подошел к столу юриста, перебирая документы.

— Вот тут… такое дело. Мы отправили совхозу «Рассвет» товар, предъявили за него к оплате счет. А совхоз отказался от оплаты, тянет волынку… Никак не сорвем деньги.

— Оставьте мне все документы, — сказал Вадим. — Я разберусь. Если совхоз действительно незаконно отказался от оплаты счета, предъявим ему претензию.

12

Охотникову часто приходилось бывать в поле. Добираться туда пешком далеко, а машины все на уборке урожая. Ездил всегда на историческом тарантасе, в который дед Пахом запрягал ему мерина Григория. Чтобы не искать каждый раз конюха, Вадим решил научиться запрягать лошадь. Но как только он приближался к коняге с уздечкой, она поворачивалась к нему задом или убегала. Пахом Рубахин в таких случаях ожесточенно плевал себе под ноги и ругался:

— Тьфу, мать твою за ногу! Не маши уздечкой-то! Не маши! Самая смирная лошадь, а ты никак не пымаешь! Куда погнал ее? Куда? Уйди ты… сам обротаю!

Конюх выводил конягу к сбруйной и, передав поводок Вадиму, советовал, как лучше запрячь.

— Не надень хомут задом наперед, как в прошлый раз, — суетился он. — А вожжи от греха в последнюю очередь прицепляй, а то опять под хомут попадут…

От таких советов Охотников краснел, потому что у сбруйной кроме них всегда кто-нибудь бывал. Он терялся и делал одну ошибку за другой.

— Куда? Зачем шлею напяливаешь? — снова начинал горячиться конюх. — Седелку сперва надень! Эх, голова садовая! Уйди! Не могу глядеть… Уйди, сам запрягу!

Сегодня, отчитав опять Вадима за неумение, Рубахин запряг лошадь и вздохнул:

— Перекурим, тачки смажем. — Свернул цигарку в большой палец толщиной, сел рядом с Охотниковым на старую тележную ось и сказал: — Всю азбуку тебе выложил. Больше на меня не рассчитывай, сам управляйся. Не прикоснусь. А то надеешься на меня, вот и не получается у тебя ни шиша.

Подошел бригадир Потемкин, оглядел тарантас, лошадь и обратился к Вадиму:

— Опять хомут клещами к лошади надел…

Пахом Рубахин вскочил, постоял несколько секунд с открытым ртом, икнул, забежал вперед лошади и, убедившись, что хомут действительно надет задом наперед, схватился за голову. Поспешно распрягая конягу, он бормотал под хохот мужчин:

— Как же я

Он запряг наконец лошадь как следует и сказал Охотникову:

— Проехай разок по деревне. Только с шиком. А потом распрягешь.

Вадим промчался по Ноевке, за деревней свернул в березняк, остановился. Спрыгнув с тарантаса, он внимательно осмотрел на лошади упряжь, стараясь запомнить, где что должно находиться, представил в уме последовательность запрягания и решительно раскидал сбрую. Постояв несколько секунд в раздумье, он принялся за дело. Возился больше часа. Несколько раз распряг и запряг конягу.

На следующий день Рубахин с интересом следил за ним, уверенный, что Вадим снова напортачит. Когда Охотников отошел в сторону, любуясь своей работой, конюх обежал кругом тарантаса, проверил на лошади упряжь и хвастливо прокричал:

— Вот что значит моя школа! На пятерку с плюсом запрег!

13

Из арбитража пришло решение о том, что с совхоза «Рассвет» в пользу колхоза «Путь к коммунизму» взыскивается десять тысяч рублей. Эта сумма включает в себя задолженность по неоплаченному счету и штраф за неосновательный отказ от оплаты счета. Вадим предъявлял претензию, а совхоз отклонил ее. Тогда Вадим послал все документы в арбитраж на принудительное взыскание денег. Дело рассматривалось в его присутствии. Когда он вернулся из арбитража и сказал в правлении, что дело решено в пользу колхоза, председатель недоверчиво проговорил: «Посмотрим, какое пришлют решение…» И вот теперь, спустя несколько дней, перед Вадимом лежит решение о взыскании с совхоза десяти тысяч рублей. Ни Тарантаев, ни Лазарев пока не знают об этом. Охотников встал, подошел к главбуху и положил ему на стол арбитражный документ.

— Вчерашняя почта. Было адресовано юрисконсульту, и я распечатал…

Тарантаев глянул на документ, отодвинул его в сторону, но тут же придвинул к себе, начал читать. Вадим вернулся на свое место, раскрыл юридическую книгу.

Главбух посидел минуты четыре, встал и, держа решение перед глазами, подошел к председательскому кабинету, на ощупь нашел дверь, открыл ее.

От Лазарева он вышел без документов, сел за свой стол и проговорил:

— Будут знать, как отказываться от оплаты счетов… Они думали, мы с ними цацкаться будем…

Примерно через полчаса председатель вышел из кабинета, попросил у главбуха счета. Когда он возвращался к себе, Вадим остановил его:

— Степан Никанорович! Недавно я просмотрел приказы, изданные по нашему колхозу за последнее время, и обнаружил, что некоторые из них не соответствуют закону. У меня просьба: не подписывайте, пожалуйста, приказы без моей визы.

— А разве в ваши обязанности входит визирование всех приказов? — спросил Лазарев.

— Да. Согласно «Положению о юрисконсульте» я обязан просматривать каждый проект приказа и визировать его. Но, если он не соответствует закону, я должен указать на это и подсказать, как надо сделать правильно.

— Может, вы познакомите меня с этим «Положением»?

— Пожалуйста. — Охотников взял из ящика стола маленькую книжицу и подал ее председателю.

— Хорошо, я почитаю, — сказал тот и ушел в кабинет.

На другой день к обеду в правление пришел плотник Луков, поставил в углу прихожей пилу, ящик с инструментами, достал из кармана портновский метр, кусочек мела, стал делать на полу отметины.

Все ушли на обед, один Охотников задержался. Он вышел из бухгалтерии и спросил плотника:

— Половицы менять хотите? Или еще что?

Луков положил в карман метр, выпрямился и ответил:

— Ничего менять не буду. Получил задание кабинет отгородить.

— Кабинет? Для кого?

— А ты не знаешь?

— Нет.

— Прикидываешься, — недоверчиво погрозил пальцем плотник. — Для тебя кабинет решили сделать. Председатель и главбух так прямо и сказали: «Смастери, товарищ Луков, кабинет для нашего юриста. Тесновато в бухгалтерии, шумновато…»

«Опять стол перетаскивать, — подумал Вадим. — Отделяют». Он улыбнулся и спросил:

— А вы не шутите?

— Что ты! Разве я похож на балагура? Да ты, видать, правда не знал, что для тебя кабинет решили сделать. А я думал, прикидываешься. Для тебя, Павлыч! Для тебя!

Выходя из правления, Охотников чуть не столкнулся с Пахомом Рубахиным.

— Верховой езде не раздумал обучаться? — спросил тот.

— Не раздумал, — ответил Вадим.

— Когда приступим?

— А хоть сейчас.

— Тогда пошли на конюшню, — предложил дед Пахом. — Нечего зря время терять.

14

Охотников скакал по жнивью на жеребце Чародее. Он только что провел на току беседу с колхозниками по трудовому законодательству и теперь возвращался в правление. Мимо проехал к комбайну самосвал, обдал коня и седока пылью. Жарко. Вадим придержал Чародея, вытер платком пот с лица, снял рубашку, опоясался ею, рукава связал за спиной. Захотелось пить. Охотников повернул жеребца к оврагу, поросшему дубняком. Там есть протомывина, вода в ней холодная, пьешь, и зубы ломит. У оврага Вадим спрыгнул с коня, взял его под уздцы и повел вниз по прогалам в дубняке. Вот и протомывина. Ручеек бьет из-под земли, а под кустом он впадает в яму. В ней не глубоко, по пояс. Охотников почерпнул береткой воду, начал пить, обливая грудь. Жеребец потянулся к яме…

— А теперь купаться! — сказал Вадим, ласково погладил Чародея по шее, вывел его на жниву и вскочил в седло. Жеребец словно понял, что сказал ему человек, он радостно заржал и пустился галопом в сторону пруда.

Голые ребятишки окружили коня и седока с любопытством глазели на них. Охотников снял с Чародея седло, разделся, прыгнул на лошадиную спину, обнял ее ногами. Конь вошел в глубину и, всхрапывая, поплыл. Посреди пруда виднелась старая колода, пацаны лезли в нее, цеплялись за края, бултыхая ногами. Колода опрокинулась, зачерпнула воды и перевернулась вверх дном. Чародей проплыл мимо, приблизился к противоположному берегу. Вадим повернул его обратно. Недалеко от колоды, возле бревна, возились купальщики повзрослей. Ни одному из них не удавалось устоять на бревне. Как только кто-нибудь становился на него, оно крутилось, и купальщик летел в воду, высоко поднимая брызги.

Охотников привязал Чародея к дереву и побежал вниз, кинулся в пруд, поплыл к ребятишкам. Взобравшись на колоду, он нырнул с нее и долго не появлялся на поверхности. Вынырнул рядом с купающимися девушками. Они завизжали, кинулись к берегу. Заметив Фаину — она находилась к Вадиму ближе всех, — Охотников нырнул еще раз, схватил кого-то за ногу. Почувствовав, что его потянули за волосы, Охотников отпустил ногу, поспешил на поверхность. Перед ним был Пахом Рубахин.

— Консульт? — изумился он. — Откуда тебя леший принес? Девок, что ли, нет, стариков за ляжки цапаешь?

— Ошибка произошла, папаша, — улыбаясь, ответил Вадим. — Компас подвел. Забарахлил, не в ту сторону показал.

Они стояли рядом, задрав головы. Вода доходила им до подбородка.

— Компас, — беззлобно заворчал он. — Пужаешь тут пожилых людей своим компасом. Забарахлил… Обратись к девкам, они быстро его наладят.

Девушки в это время, переговариваясь и смеясь, плескались у самого берега. Охотников отыскал среди них Фаину. Она смотрела в его сторону и улыбалась.

— С Чародея не падал? — спросил Рубахин.

— Один раз, — признался Вадим.

— Один раз не считается, — сделал снисхождение конюх, выходя из глубины. — Траву косить умеешь?

— Откуда? Никогда косу в руках не держал.

— А чего молчишь? Трудно попросить меня, чтобы научил?

— Да я как-то не догадался про косьбу…

— Не догадался. Раз живешь в деревне, надо догадываться… У нас бабы и то косить умеют, а ты нет. Куда же это годится? Завтра утречком покажу, как надо отбивать косу, и сделаем пробный заход на Мысу. Там травища отросла до колен. Не уплывай пока, подожди меня тут…

Рубахин вылез на берег к своей одежде. Вернулся он с мочалкой и мылом в руках.

— На-ка, дерани разочков пятнадцать-двадцать.

Охотников намылил мочалку, начал тереть деду Пахому спину. Тот покачивался, покряхтывал.

— Значит, ездить верхом на лошади мы научились с божьей помощью… Запрягать тоже. Теперь перед нами задача — косить и отбивать косу играючи. Осилим эту науку, потом пойдем дальше… Три! Чего же ты?

— Нечем, — ответил Вадим. — Упустил.

— Чего упустил? — повернулся к нему дед Пахом.

— Все. И мочалку, и мыло.

— Тьфу! Мать твою за ногу! — Рубахин присел, зашарил по дну. — Попробуй пымай теперь…

Охотников нашел мочалку, но мыла не было.

— Испортил мне баню, юрист-артист, — сказал конюх. — Ладно, шут с ним, с мылом. На седня хватит баниться, а завтра начнем сначала… Ступай, Фаинка уже оделась, ждет вон тебя. Только не забудь, перед нами задача!..

15

Несколько раз Охотникову приносили на просмотр проекты приказов. Но чувствовалось: приказы показывают не все. И Вадим решил сделать очередную проверку. Утром он окинул взглядом шкафчик, за стеклом которого обычно лежала серая папка. Но знакомой папки там не было.

Макар Макарыч, я уже давно не просматривал приказы. Разрешите мне взять их минут на двадцать.

— Возьмите, — равнодушно сказал Тарантаев.

Охотников подошел к шкафчику, внимательно осмотрел его.

— Но папки нет на обычном месте, — пожал он плечами.

— Значит, она в другом месте, — все также равнодушно ответил главбух, помолчал и добавил: — А чтобы взять ее из другого места, нужно иметь разрешение председателя.

— Зачем такая волокита?

— Никакой волокиты в этом нет, — возразил Тарантаев. — Разрешит председатель взять папку — возьмете, не разрешит — не возьмете.

Подчиненные главбуха перестали шелестеть бумагами, затаили дыхание, внимательно слушали.

— При чем тут разрешит или не разрешит? — возмутился Охотников. — Юрисконсульт имеет право проверять приказы…

— А я вам говорю, что без разрешения председателя папку с приказами вы не получите.

Вадим подавил в себе раздражение, спокойно сказал:

— Хорошо, я зайду к председателю…

Он вошел в кабинет Лазарева. Председатель беседовал с заведующим молочнотоварной фермой Челноковым. Вадим сел на стул у окна, подождал, когда кончится беседа. После ухода Челнокова Лазарев стал молча выдвигать и задвигать ящики стола — или искал что-то, или делал вид, что ищет. Охотников пересел к нему поближе, заговорил:

— Степан Никанорович, собрался я проверить законность приказов по колхозу, а главбух спрятал их. Некрасиво получается.

Лазарев перестал греметь ящиками, положил руки на стол, опустил глаза.

— Так уж и спрятал… Может, просто положил куда-нибудь, не на вид…

— Да нет. Прошу папку — не дает. Говорит, иди к председателю.

— Ах ты, господи… — вздохнул Лазарев, встал, поправил раскатавшийся рукав белой рубашки, опять вздохнул, открыл дверь кабинета и громко сказал: — Макар Макарыч, куда вы сунули приказы? Найдите их и дайте юрисконсульту…

Тарантаев нехотя встал, загремел связкой ключей, подошел к сейфу и стал тыкать в замочную скважину то одним ключом, то другим — нужный никак не попадался. Главбух кряхтел, сопел, перебрал все ключи, начал по второму разу — опять ни один не подошел. Макар Макарыч похлопал себя по карманам, сунул в один руку — ничего не нашел, сунул во второй — рука ушла чуть ли не по локоть. Он слегка нагнулся, пошевелил пальцами у самого колена, извлек ржавый ключ, открыл им сейф и вытащил оттуда серую папку, проговорил:

— Все аккуратно подколото, пронумеровано… Прошу не вынимать приказы.

— Не беспокойтесь, все будет в порядке.

Два приказа по колхозу были изданы с нарушением трудового законодательства, и Охотников подал председателю письменное предложение об устранении обнаруженных нарушений. Незаконные приказы Лазарев отменил, но не сразу, после неоднократного напоминания Охотникова.

16

Пахом Рубахин вошел в бухгалтерию, кинул взгляд в сторону Тарантаева, подсел к Охотникову.

— Опять на консультацию? — усмехнулся главбух.

— Не угадал. Нынче я не на консультацию. Нынче я по другому делу. — Дед Пахом вытащил из-за пазухи сверток, положил его на стол. — Это тебе, Павлыч. Пирожки горячие. Ты ведь сёдня проспал, не успел поесть… А Лукерья моя забеспокоилась, неси, говорит, пирожки ему, и все.

— Спасибо, — поблагодарил Охотников, положил сверток в стол.

Рубахин опять посмотрел на главбуха, опять засмеялся.

— Сон я нынче видал правдивый, Вадим Павлыч. Приснится же умора… Будто…

— Сны дома рассказывай, — нахмурился Тарантаев. — Нечего людей от работы отрывать.

— Назло тебе тут расскажу, — сказал дед Пахом. — К тому же сон мой короткий и не простой… он служебный, про работу. Поэтому его везде можно рассказывать. Приснилось мне, будто я на том свете. Хожу, оглядываюсь. А кругом объявления наклеены, как в городе. Читаю: «Всевышнему требуется опытный юрисконсульт. Условия, еда и питье бесплатно, вволю, житье на территории рая, можно жениться…» И тут мне в голову мысль бабахнула: что если пойти в консульты? Я ведь на белом свете с Вадим Павлычем дружил, законы разные почитывал… Справлюсь! Если диплом спросят скажу: на белом свете оставил… Консульт у всевышнего — это же, думаю, второй бог, только рангом пониже. Жить в раю да еще жениться можно, у-у… Не каждому выпадает такая благодать. Подбегаю к воротам рая, ко мне подлетают ангелы-хранители: «Кто такой?» Отвечаю: «Опытный юрисконсульт». Они меня под руки и к богу, а тот сидит на пуховых подушках под вывеской «Всевышний». Кругом цветы, птички поют. Как узнал он, кто я такой, обрадовался, даже диплом не спросил. Ему консульт позарез нужен, принял меня безо всяких яких и говорит: «Женись, пока я добрый. А то нападет на меня капризность — не разрешу». Хотел я старуху свою найти, да где там ее найдешь… Пришлось молодую брать. Ничего попалась бабенка, лет под сорок…

Рассказ деда Пахома сопровождался сдержанным смешком окружающих. Тарантаев покраснел, вспотел, часто покашливал. Но Рубахин не обращал на него внимания, продолжал говорить:

— Выслушал меня всевышний, схватился за голову, покачал ей да как зашумит: «Гоните этого главбуха к чертовой матери! И чтобы им тут больше не пахло!» Уволокли Макар Макарыча ангелы-хранители, и я проснулся.

— Ты к чему все это наплел? — спросил Тарантаев, раздувая ноздри. — Кто тебе дал право смеяться над должностными лицами?

— Какой же это смех? — возразил Рубахин. — Что приснилось, то и рассказал. Зря не приснится… Не понравилось, что в рай не пустили? Нечего тебе там делать, ты его за два дня в ад превратишь…

— Да я тебя знаешь… Да я тебя… — замахал руками Тарантаев. Он вскочил, угрожающе пошел на Рубахина. Тот тоже вскочил, выпятил грудь.

— А ну, налетай… Налетай! Я тебя быстро остужу.

Вадим стал между ними. Работники бухгалтерии утащили Тарантаева в кабинет председателя, а деда Пахома в прихожую правления.

17

В колхоз «Путь к коммунизму» приехала комиссия из четырех человек и вместе с председателем объехала поля, обошла колхозный двор.

На молочнотоварной ферме провели собрание. На этом собрании Фаину Рубахину и Оксану Краснову выдвинули кандидатами на областное молодежное совещание лучших доярок.

Вечером радостная Фаина спросила Вадима:

— Что тебе привезти из города? Какой гостинец?

— Привези мне… самую большую конфетку в мире, — пошутил Охотников.

Фаина засмеялась.

— Где же я ее возьму?

— Закажи на конфетной фабрике.

— Заказать? — Она взяла Вадима за руку. — Придется постараться. Только с одним условием.

— С каким?

— Если ты без меня никого тут не арестуешь…

— Никаких арестов не будет.

— Тогда договорились.

— Но мне конфетки мало.

— Что же тебе еще?

— Нужны юридические книги. Я дам тебе список литературы, посмотри там в магазине…

— А что мне будет за книги?

— Высшая мера, — ответил Охотников.

— А какая она, эта мера? Можно узнать?

— Пожалуйста. С удовольствием разъясню, подробно. — Вадим огляделся по сторонам. Впереди никого, позади никого, сбоку кусты акации и сирени. Он обнял Фаину. — Вот она, высшая…

Она нехотя вырывалась, уклоняясь от его губ, тихо смеялась. Потом перестала уклоняться, обхватила Вадима за шею.

В области она пробыла три дня. Вернулась оттуда вечером. Оставила в доме чемодан, вышла на веранду. У открытой двери боковушки стоял Вадим. Подошла к нему.

— Где же самая большая конфетка в мире? — встретил он ее вопросом.

— Она и чемодан не уместилась, — весело ответила Фаина. — Пришлось оставить конфетку на фабрике.

— А книги?

— Привезла.

— Так неси скорей сюда!

Фаина засмеялась:

— А высшая мера?..

Охотников тоже засмеялся, взял Фаину за руку, увлек в боковушку.

18

Кабинет получился небольшой, рабочий стол уместился, стул, книжный шкафчик и еще три стула для посетителей. Да взад-вперед можно прохаживаться, четыре шага туда, четыре сюда. Неплохой кабинет.

По привычке Охотников часто проходил мимо него, откроет дверь бухгалтерии, потом уж вспомнит, вернется.

Первый раз в жизни встречает Вадим осень в деревне. Пошли обложные дожди. Все чаще и чаще дома окутывал густой туман. Деревню в тумане стал видеть Вадим и во сне. Раньше он в своих снах все город видел, хотя уже жил здесь. Бывало: спорит во сне с Тарантаевым или Лазаревым, а в городе. Или корову увидит на трамвайной линии, или свинью с поросятами у центрального кинотеатра… Но за последнее время сны не смешанные, чисто деревенские. Луга, ноля, пруд, лес… Деревья вокруг пруда высокие-высокие, с густой листвой. Они смыкаются макушками почти у самых облаков. Над прудом туман. Над лугами туман. Трава в росе. Вадим точит бруском косу и начинает косить. Становится жарко, с бровей капает пот. А дед Пахом все подучивает его: «Пятку косы плотней к земле прижимай! Так легче будет!» Вадим прижимает к земле пятку, коса идет плавно, легко. Это во сне.

Наяву было труднее. Размахнется — раз!., Раз! Не косил, а рубил. Дед Пахом аж подпрыгивал от возмущения: «Да не топор у тебя в руках-то! Не топор! С погягом надо косу вести, и ты рвешь!» Вадим пробовал с потягом, но забывал прижимать пятку, и коса глубоко впивалась носом в землю. Он пыжился, стараясь вытащить ее, но не так просто это сделать. «Потихоньку тяни, а то хрястнет!» — шумел дел Пахом и спешил на помощь Вадиму.

А сколько было канители с отбивкои! Помнится, сел Рубахин на чурбак, положил на отбой косу и начал стучать по ней молотком. Повернулся к стоящему позади Вадиму, сказал: «Вникай. Следи, как я… Вот так надо. Тюк-тюк по жалу. Стало быть, расплющиваем его слегка, утончаем… Но не перебивай, чтобы не было трещинок. Вот так. Тюк-тюк… Потихоньку тюкай. Вишь, язычок получился? Вишь? Теперь так же продолжай, ровняй по этому язычку до конца косы… Садись, пробуй!»

Вадим сел, стукнул несколько раз. Дед Пахом вздохнул со стоном, словно от зубной боли, покачал головой, замахал руками: «Так, что ли, я тебе показывал? Так, что ли?.. Ты же не отбиваешь, а зазубриваешь! Легко ударять-то надо, а не садить изо всех сил! Так и косу пополам перехватишь! Аж всех кур распужал… Дай-ка еще покажу!» И дед Пахом опять сел за отбой.

Потом он дал Вадиму старую ржавую косу, которую нашел где-то в навозе: «На, издевайся. Все равно она свое отработала… А я пойду блинов поем…»

Вернувшись, Рубахин посмотрел на работу Вадима, произнес: «Во измусатил! Жало перебил, завернется оно, сколько ни махай, сколько ни кряхти — вязанку травы не накосишь… Но ты, консульт, не кручинься, я от тебя не отстану, пока не научишься».

Всему научился Вадим: и траву косить, и косу отбивать. А вот теперь нет-нет да повторится во сне деревенская явь. Порой даже трудно отличить, что было во сне, что наяву.

19

Лукерья не пускала деда Пахома в загс, но он настаивал на своем:

— Хочу быть кучером. Никому не доверю такое дело. Сам повезу молодых.

И жена больше

Несколько дней назад выпал снег, крепко морозило. На Рубахине подшитые валенки, овчинная шуба, большие рукавицы, а шапка с поднятыми ушами по-молодецки сдвинута на затылок. Он усадил Вадима и Фаину в сани. Лукерья вынесла тулуп, накрыла им ноги молодых, сбегала за шалью, накинула ее на дочь.

— Не надо, мама, тепло мне.

— Это сейчас тепло, а в чистом поле до костей продрогнете, — возразила Лукерья. — Укутывайся, укутывайся.

— Дело мать говорит, — поддержал жену Пахом Рубахин, опуская у шапки уши. — Накручивайте на себя больше, по радио обещали до двадцати семи градусов мороза. Модничать весной будем.

В воздухе едва заметно мелькал иней, вдалеке виднелась синеватая дымка. Лошади бежали резво, не дожидаясь кнута. В их гривы вплетены красные ленты. На груди каждого сидящего в санях по красному банту.

— Завмаг Лащилин опять маркитанил, — сказал дед Пахом. — Ты не слыхал, Павлыч?

— Нет, не слыхал.

— Грибы он продавал. На килограмм соленых груздей — полкило гнилой селедки давал в нагрузку. Раньше на эту селедку глядеть никто не хотел, а это берут, помалкивают. Не возьмешь нагрузку, не получишь грибов. Подходит моя очередь, говорю Лащилину: «Взвесь мне грамм триста, на закуску». Взвесил, завернул в бумагу, кидает на весы маленькую ржавую рыбешку. Я беру ее за хвост, кладу на прилавок, говорю: «Себе, возьми ее, родню угостишь». А ему мои слова что серпом по ноге, аж завертелся. Потом как заорет: «Не хочешь кулеш — ничего не ешь! Уходи!» Порвал мой кулек, бросил грибы в бочку. Тогда я спрашиваю: «А почему ты грузди продаешь из своей посудины? Грибы государственные, а бочка твоя личная. Значит, насолил с женой груздей, а продаешь их в магазине? Да еще с гнилой нагрузкой! Я ведь твою бочку наизусть помню…» Завмаг отпирается, я наступаю: «Покажи бумаги, по которым ты в районе товар получал. Покажи!» Лащилин ни в какую! Тут другие тоже стали бумаги требовать. Как ни упирался он, а документы все-таки пришлось показать. По-моему оказалось: соленые грибы он привез из дома. Прижали мы его, стал оправдываться: «В интересах народа грибами торгую. Редкостный товар, в районе его не дают, а народ нуждается. Вот я и позаботился. А заодно и селедку решил тово… Чего ей зря в магазине лежать?.. Но раз вы не хотите ее брать, не надо…» Заюлил, заюлил… Чует мое сердце, Павлыч, угодит наш завмаг на казенные хлеба. Как ты думаешь?

— Непременно угодит, если вовремя не бросит заниматься махинациями, — ответил Вадим.

Свидетелями у Вадима и Фаины при регистрации брака были Оксана Краснова и ее жених. Юрий Шапкин — тот самым конопатый парень, который провожал Оксану после танцев в памятный вечер, когда Вадима и Фаину заперли в боковушке. После поздравлений все выпили шампанского, молодоженом сфотографировали сначала одних, потом вместе со свидетелями, дедом Пахомом и гармонистом Петькой Жукаревым.

— Желаем еще… в разных позах, — сказал веселенький Рубахин фотографу и налил ему бокал шампанскою: — Вздрогни на здоровье молодых.

Фотограф «вздрогнул» и продолжил свое дело. Дед Пахом позировал в загсе, позировал у загса, в санях — и все рядом с молодежью. Наконец он повалился спиной на солому, взял вожжи, трахнул пустую бутылку об оглоблю, гикнул, и тройка быстроногих скакунов помчалась, звеня колокольчиками.

Когда выехали в чистое поле, кучер придержал коней, вытащил кисет.

— Перекурим, тачки смажем…

Лошади перешли на быстрый шаг. Молодежь зашумела:

— Давайте споем какую-нибудь песню!

— «Скакал казак через долину»!

— Нет, давайте что-нибудь поновей!

— «Цыганка гадала»!

— Вот сказанул! Она же еще старей! К тому же слишком грустная для такого хорошего дня! Веселую надо!

— «Четыре неразлучных таракана и сверчок»!

— Так ее уже больше десяти лет не поют…

— Тьфу на ваших тараканов! — плюнул дед Пахом. — Нашли чего воспевать. Я когда увижу где-нибудь это насекомое, у меня аппетит пропадает. Лучше не говорите мне про них! Давайте споем «Оренбургский пуховый платок». Эта песня не то что ваши тараканы. Эта песня давнишняя, но никогда не постареет, потому что про материнскую любовь она. Петька, настраивайся!

Гармонист сделал пробный пробег пальцами по пуговицам и заиграл «Оренбургский пуховый плиток», пели охотно, задорно. Перед въездом в деревню Пахом Рубахин сказал:

— Теперь переключаемся на частушки. Обычай такой: по деревне мчимся рысью, гармонь по всю длину, припевки по весь голос. Вадим и Фаина, сидите молча, вам положено соблюдать благородство. Остальные орите, свистите, визжите под гармонь…

Дед Пахом встал, широко расставил ноги.

— И-их! — дернул он вожжи, махнул кнутом.

Кони понеслись, из-под копыт брызгал снег, звонче зазвенели колокольчики. Петька Жукарев рванул гармонь, качнулся назад так, что слетела в сани шапка. Он лихо засвистел, припал ухом к гармони. Черные волосы Петьки рассыпались, упали на глаза, но он не обращал на это внимания, длинно растягивал мехи. Вадим поправил ему волосы, надел на него шапку.

Пахом Рубахин по весь голос запел:

Эх, страданья,

Чтоб ты здохла,

По тебе я

Вся иссохла!..

Петька Жукарев оторвал ухо от гармони, возразил деду Пахому:

К черту все страдания,

Они таперича пустяк,

Крепко с милой обнимаюсь,

Так, что косточки хрустят!..

И опять припал ухом к гармони.

До дома Рубахиных мчались минуты три. И все эти минуты на санях не смолкали ухарские частушки, не смолкала гармонь. Люди выбегали из своих домов, торопливо накидывая на себя теплую одежду, глазели на свадебное веселье.

— Молодые едут! Молодые! — неслись крики.

Народ бежал к дому Рубахиных, спешили посмотреть, как будут встречать молодоженов. А там уже давно услышали звон колокольчиков. Братья Фаины выбежали за калитку — без пальто, без пиджаков, без шапок. За ними устремились их жены. Все навеселе, румяные. У калитки толпились любопытные. У веранды стояла мать Фаины и окружении своих сестер и братьев. В руках у нее каравай хлеба, накрытый полотенцем.

Тройка подкатила к забору. Старшин сын деда Пахома Федор схватил под уздцы разгоряченных лошади Они храпели, били копытами затвердевший снег, рвались вперед. На помощь Федору подоспел младший брат Лукерьи Рубахиной Серега. Вдвоем они усмирили разошедшихся скакунов.

Вадим и Фаина слезли с саней и тихо пошли вод ручку к калитке. Их с головы до ног осыпали зерном.

— Кирька! Миколай! Бросайте деньги! — послышался голос деда Пахома.

Под ноги молодоженов посыпались монеты.

— Бросайте гуще! Не жалейте, мать вашу за могу! — командовал Пахом Рубахин, и сам вытащил из кармана горсть денег, кинул их на дорожку, по которой шли Вадим и Фаина.

Монеты дождем падали на

— Да мы, Рубахины!.. Любому милянеру нос утрем!

И опять сыпал на дорожку деньги. Позади молодоженов ребятишки собирали монеты, спотыкаясь и падая; друг через друга.

У веранды молодожены остановились, поцеловали каравай в руках Лукерьи. Она поздравила их с законным браком. Вадим взял Фаину на руки и понес в дом.

Все расположились за столами. Выпили по первой рюмке, не успели как следует закусить, начали кричать «горько». Сначала Вадим и Фаина прислушивались к этим крикам, потом перестали прислушиваться, часто выходили из-за стола, танцевали вместе со всеми, целовалась без криков «горько».

Работники бухгалтерии пришли на свадьбу все, кроме Тарантаева. Охотников все ждал: может, появится председатель или главбух? Он приглашал их. Но никто из них у Рубахиных не появился.

20

Гостей было много, и поэтому ночью спали кто где: на диване, на стульях, на полу… Охотников проснулся от прикосновения Фаины. Он открыл глаза. В боковушке горел электрический свет. Фаина в голубом платье, красной кофточке нараспашку, в валенках. Она разрумянилась, щеки ее холодные и ладони тоже — только что пришла с мороза.

— Спишь как пожарник, — улыбнулась Фаина. — Я уже галанку затопила. Вставай, пойдем в дом.

Но вставать не хотелось. Он медлил, обнимал Фаину.

— Так мы до вечера не выйдем отсюда, — прошептала она и сунула свои ладони ему под мышки, стала щекотать.

Вадим захохотал, начал увертываться от ее рук, но она настойчиво продолжала щекотать до тех пор, пока он не соскочил с кровати.

— Я тебя всегда так поднимать буду, когда разленишься. Одевайся быстрей, а то нас заждались.

А в доме наряжали женщиной деда Пахома. Его одели в длинное цветастое платье, под платьем закрепили искусственные женские формы, намазали щеки губной помадой, накрасили губы. Нашлась и женская шуба по плечам Пахома, нашлись и женские сапожки, подходящие по размеру. Голову Рубахин укутал шалью, закрыл ею бороду. Не узнать деда Пахома! Настоящая женщина!

Жена старшего сына Рубахиных Глашка нарядилась мужчиной. На ней широченные брюки, стоптанные зимние ботинки, поношенный пиджак и шапка с полуоторванным ухом.

Другие тоже надевали на себя шутливые наряды. Кто наряжался цыганкой, кто цыганом, клоуном… Рисовали себе усы, бороду. Все приготовились к веселому шествию по деревне и тут вспомнили, что гармонист Петька Жукарев все еще отсыпается в комнате Рубахиных. Пошли его будить. Оглядели на полу место, где он должен лежать, — нет. Пиджак на месте, подушка на месте, а гармониста нет. Стали искать, никак не найдут. Куда делся Петька? Не домой ли сбежал? Пришли к нему домой. А там один ответ:

— Как ушел вчера утром, и не появлялся…

Вернулись к Рубахиным. Осмотрели сарай, боковушку, в хлеву проверили, наконец, обшарив весь двор, вошли в дом.

— Да я же с ним рядом спал! — шумел, младший брат Лукерьи Серега. — Я, когда вставал, хотел его поднять, а он все отбрыкивался. Я…

Серега не договорил. Его прервал могучий храп. Все притихли, застыли на месте, прислушались. Храп повторился, еще мощней, чем в первый раз. Кинулись к кровати. Дед Пахом упал на колени, сунул руку под кровать.

— Тут, — сообщил он. — Специально уполз, чтобы не тревожили. А мы не догадались глянуть… Брыкается, дьявол ушастый… А ну-ка, Петька-редька, иди сюда, иди. Я те посачкую… Ишь нашел укрытие… А мы тут с ног сбились. Вылезай! Веселое утро началось, а ты дрыхнешь. Кто в гармонь будет играть? Не толкай меня в грудь. Не толкай, говорю, форму испортишь… Серега, помоги его вытащить.

Петьку вытащили из-под кровати за ноги, брызнули ему в лицо холодной водой, посадили за стол, в руку сунули стакан с водкой, пододвинули тарелку с солеными грибами, миску с жареным мясом. Петька выпил, закусил, повеселел. Потянулся за бутылкой, хотел выпить еще — не дали.

— После веселой прогулки можно, а сейчас воздержись, — сказала Лукерья.

Петька поднял со стола руки, сделал пальцами частый перебор в воздухе, и все поняли: просит гармонь. Его одели, накинули ему на плечо ремень гармошки, он растянул мехи и только тут подал голос:

Мою милку сватали,

Меня под печку спрятали,

Но я мальчик был удал,

И под печкой все узнал!

Поплясали около калитки, двинулись по деревне, Вадим и Фаина шли позади разнаряженной толпы рядом с гармонистом… Накрашенного деда Пахома подцепила под ручку переодетая в мужчину Глашка. Она все ухаживала за ним, намеревалась поцеловать, но дед Пахом, прикидываясь скромницей, уклонялся от ее объятий.

Веселой компании встретился завмаг Лащилин Увидев разнаряженную толпу, он остановился, хотел пройти стороной, но по обеим сторонам дороги лежал глубокий снег. И Лащилин продолжал стоять, дожидаясь когда приплясывающая и поющая толпа пройдет мимо него. Но все остановились, окружили завмага. Пахом Рубахин высоко поднял подол платья, извлек из кармана штанов бутылку водки, из-за пазухи достал стакан.

— Не спеши, путник, — сказал он и наполнил стакан водкой. — Вздрогни за здоровье молодых.

— Да это никак Митрофаныч! — изумился Лащилин. — Вот это подделка! Если бы не штаны, не догадался бы… Не! Не! — отстранился он от стакана. — На работу иду!

— Врешь, у тебя нынче выходной, — погрозил пальцем дед Пахом.

— Скучно дома, хочется поработать…

— Ишь нашел время скучать! Раз со мной встретился, скучно теперь не будет. Вздрогни! Не тяни время!

Лащилин все-таки выпил. Рубахин подцепил вилкой соленый груздь из бумажного кулька, поднес его к губам завмага.

— Закусывай. Ешь, как свой… — Говоря это, дед Пахом моргнул Вадиму и Фаине.

Лащилин съел гриб. Рубахин обнял его, полез целоваться.

— Митрофаныч… да ты что? Не пачкай меня помадой, — пятился завмаг. — Не шуткуй! Перестань, Пахом…

— Какой я тебе Пахом? — пискляво заговорил Рубахин, продолжал хватать Лащилина. — Обознался ты, Лука Матвеич. Маруськой меня зовут, Марией Филимоновной. Дай-ка я тебя в губки… Дай-ка…

— Да уйди ты! Черт! Мерин!.. — Завмаг вырвался и, стирая со щек губную помаду, прыжками побежал прочь по глубокому снегу.

Дед Пахом устремился за ним, но скоро остановился, прокричал:

— А еще мужик, мать твою за ногу! Маруськи испугался! Эх ты, Лука… мука!

Веселая компания двинулась дальше. Всем, кто встречался на дороге, подносили хмельного. Встречные пили за здоровье молодоженов, а потом разбегались кто куда, спасаясь от объятий Пахома Рубахина. Так с шутками, плясками, песнями прошли через всю деревню, вернулись обратно.

Все вошли в дом. Вадим и Фаина задержались на веранде. Захрустел снег под ногами прохожих. У калитки хруст оборвался. Звякнула щеколдка. Скрипнула дверца. В проеме показался

— Поздравляем молодоженов! Поздравляем!

Вадим и Фаина весело сбежали вниз по ступеньке веранды навстречу гостям.

Мужской характер

1

Пелагея Пчеленцева собралась на старости лет переезжать из деревни в город на постоянное жительство, к дочерям и внукам. Расклеила она объявления о продаже дома и стала ждать покупателей. Но покупатели не шли.

Недели через две в Кочетовке появился незнакомый мужичок лет сорока, большеносый, в широких штанах, в тапочках, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. На голове мужичка здоровенная фуражка, тоже клетчатая, с длинным козырьком. Появился он верхом на лошади. Подпрыгивая в седле, подъехал к крайнему дому, постучал кнутовищем в окно.

— Эй, хозявы!

Хозяин, тракторист Матвей Рукасуев, открыл форточку, выглянул.

— Чего надо?

— Где у вас тут Пелагея Пчеленцева здравствует, которая дом продает? — спросил мужичок.

— Недалече. Отсчитай шесть домов, седьмой ее будет, — ответил Рукасуев и поинтересовался: — Покупатель, что ли?

— Он самый.

— Откуда будешь?

— Из Суховки.

— Принесло тебя, — усмехнулся Рукасуев. — Поближе не нашел…

— Не твое дело, — сказал мужичок, тронул ногами лошадь, снова начал подпрыгивать в седле.

Он приблизился к седьмому дому и, увидев на крыльце старуху, ни с того ни с сего стал отчитывать ее:

— Ты чего же это, старая табакерка, беспорядок у дома развела? Палисадник запустила, колючками он зарос, ограды нету, ни столба, ни плетня… Лошадь не за что привязать.

Мужичок думал, что старуха сейчас начнет оправдываться, ссылаясь на свою бессильность. Но она оправдываться не собиралась, прищурилась, уколола приезжего:

— Чего-то не различу… нешто мушшина, нетто бабенка тошшенькая…

— Ах, язва! — качнул головой мужичок и слез с лошади. — За что же скакуна-то привязать, острячка?

— Привязывай за крылец, если дело есть…

— А он не развалится?

— Гляди ты не развались.

— Не развалюсь. Ну и домишко у тебя… Скажу прямо: хреновенький. А цену небось заломишь сногсшибательную.

— Сам ты хреновенький. А дом хороший, тыщу лет простоит. И цена ему тыща. Хошь — покупай, не хошь — откатывайся.

— Ишь, гренадер какой, усмехнулся мужичок. — Так ты всех покупателей распужаешь.

— Кому надо — не испужаются, — проворчала старуха.

Мужичок привязал лошадь к крыльцу, окинул взглядом дом.

— Не в обиду тебе будет сказано, госпожа Пчеленцева, по наружности улей твой стоит не больше восьми сотен.

— Тыщу, — твердила Пелагея. — Хошь — покупай, не хошь — откатывайся. От покупателей отбоя нет…

— Зайдем внутрь, — сказал приезжий, не обращая внимания на слова старухи, открыл дверь сенцев.

Пчеленцева поспешила за ним. Мужичок осмотрел кухню и горницу, заглянул в чулан, на печку. Осмотрел двор, сарай, амбар, сад. Он ходил быстро, все ощупывал, обнюхивал. Старуха еле поспевала за ним. Поднялся на крыльцо, снял фуражку, хлопнул ею по перилам:

— Восемьсот!

— Девятьсот, — сбавила свою цену Пчеленцева.

— Восемьсот пятьдесят! — прибавил покупатель и опять хлопнул фуражкой по перилам.

— Девятьсот, — стояла на своем старуха. — Хошь — бери, не хошь — откатывайся!

— Ладно, учитывая твою старость, набавляю тебе еще пол сотню… на папиросы!

Пчеленцева засмеялась, покачала головой, утерла рукавом пот с лица.

— Кто незнакомый послушает — подумает, правда курю. Ну и покупатель. Сам с наперсток, а колготы с тобой не оберёсси. Тебя как зовут-то?

— Аркадий Петрович… Судоплатов.

— Значит, Аркашка. Ну… давай по рукам, Аркашка. Ты жанатый ай вдовец?

— Ни то ни се, бабусь. Парень я.

Пелагея засмеялась.

— Нашелся парень… после шести разводов!

— Чесно, парень, — улыбался мужичок. — У вас тут как насчет девушек?

Пчеленцева опять засмеялась.

— Как же, наготовили тебе! Не с твоим носом девушку искать.

2

К дому Пелагеи подъехала машина, нагруженная домашней утварью. Из кабины выпрыгнул Аркашка Судоплатов, открыл замок на двери и вместе с шофером начал сгружать утварь и таскать ее в дом.

В Кочетовке только и разговору про Аркашку. Один приехал, ни детей ни плетей… О себе много не разговорится, что ни спроси — все отшучивается. Но в Кочетовке дураков нет. Кочетовцам зубы не заговоришь. Они о ком хочешь все разузнают, особенно бабы. Нашлись люди, которые не поленились съездить в Суховку. Поспрашивали там кой-кого про Аркашку. Говорили про него: и такой он, и сякой, с женой не ужился, довел дело до развода. Его бывшая жена замуж вышла, рада-радешенька, что избавилась от Аркашки. Наслушались кочетовцы, стали коситься на Судоплатова. А он тем временем взялся огораживать палисадник. Врыл в землю несколько столбов, приладил к ним широкие доски-поперечины, а к этим поперечинам прибил узенькие дощечки с заостренными концами. Забор получился хороший и очень выделялся среди других кочетовских заборов, от него пахло свежим деревом, смолой. Ходили мимо люди, ухмылялись. Все знали, что у Пелагеи Пчеленцевой никаких столбов и досок в запасе не было, тем более свежих. Не могла старуха приобрести их, не до этого ей было. Значит, свежий лес раздобыл сам переселенец. Из Суховки, кроме домашней утвари, он ничего не привозил. Да и тут, в Кочетовке, ни досок, ни столбов не покупал. С неба, что ли, нахватал их?..

Тракторист Матвей Рукасуев рассказывал мужикам:

— Иду ночью с поля. Подхожу к огородам, а на Узеньком проулочке что-то поскрипывает. Остановился, всматриваюсь: кто-то тяжесть прет. Чую, дело нечистое. Лег в картофельную ботву, наблюдаю. Проскрипела мимо тачка. Успел заметить на ней столбы. Мужик вез их. Сильно похож тот мужик на Аркашку Судоплатова. Утверждать не берусь, потому что темно было, но похож. В Вислом-то наши плотники лес заготавливают для колхоза. Ночью сторожа там нет, вот и поразмышляйте… Но повторяю: не утверждаю, а догадываюсь. Так чтобы никаких сплетен…

Строили догадки кочетовцы, предполагали. А Судоплатов тем временем строил погреб. После погреба взялся обновлять хлев. Сделал новое крыльцо. В соседней деревне купил пеструю козу Раю, двух овец, пять кур и петуха.

Зашел к Судоплатову председатель колхоза Рамотеев, осмотрел новую ограду со стороны дома, поковырял ногтем свежие столбы, произнес «н-да», обошел хлев, новый погреб, опять произнес «н-да», качнул головой и направился к крыльцу. Аркашка все время наблюдал за Рамотеевым, покашливал, то топтался на одном месте, то метался от погреба к хлеву, от хлева к амбару.

— Осваиваешься потихоньку? — спросил председатель Судоплатова.

— Осваиваюсь, — ответил Аркашка.

— Вижу… Вижу… — пробормотал Рамотеев. — Зря время не теряешь. Столбы-то, поди, тяжелые?

— Да нелегкие, — улыбнулся хозяин.

Председатель вздохнул.

— Жалко, на них не написано, откуда они…

— Не пишут, — опять улыбнулся Судоплатов, пожав плечами. — Не принято…

— Вот и плохо, что не принято. Но не подумай чего… Это я

3

Бригадир Краснобородов встретил Аркашку у палисадника и сказал:

— Ты это само… работать думаешь в колхозе или нет?

— Думаю, — ответил Судоплатов.

— А чего же медлишь? Нам пастух нужен, и прицепщиков не хватает… Коров стеречь пойдешь?

— Сам стереги, — проговорил Аркашка.

— Ишь, цаца какая, — усмехнулся Краснобородов. — Не хошь коров стеречь, буду посылать тебя на разные работы.

— Не спеши посылать. Я переселенец, мне полагается время на укрепление личного хозяйства, — сказал Судоплатов. — Так что не приставай. Обживусь как следует, осмотрюсь — тогда и на работу…

Но Краснобородов не отступал. Он каждое утро стал подъезжать верхом на лошади к дому Аркашки, поднимался на стременах и, глядя в кухонное окно, хрипло кричал:

— Аркадий! На работу! Седня навоз из коровника иди вывозить!

А Судоплатов отговаривался:

— Неколи! Порядок в доме еще не навел!..

Бригадир не дослушивал до конца отговорку, уезжал.

А Аркашка спокойно продолжал заниматься домашними делами. На другое утро бригадир снова появлялся у кухонного окна.

— Аркадий! На работу!..

«На измор хочет взять», — подумал Судоплатов и не стал отговариваться, молча махнул рукой — дескать проезжай, нечего из пустого в порожнее переливать.

Но от Краснобородова не так просто отделаться. Пошумев у окна и не получив никакого ответа, он привязал лошадь к крыльцу, вошел в кухню.

— Ты чего, оглох, что ли? Навоз, говорю, приходи вывозить!

— Переселенец я, мне льгота положена…

Бригадир вышел, не дослушав хозяина. Этим своим поведением он старался подчеркнуть, что никакие отговорки не принимает. Для него главное — убедиться, что Аркашка расслышал его.

После этого Судоплатов стал запираться. Проводит овец и козу в стадо, повесит снаружи на уличную дверь большой замок, сам через хлев войдет в дом в другую дверь, закроет ее изнутри на задвижку и хлопочет по хозяйству. Похрипит бригадир около занавешенных окон, потолкается в двери и уедет. Однажды он подъехал к дому Судоплатова после обеда. Аркашка в это время перекладывал голландку.

— Открывай! — раздался голос Краснобородова. — Чего закупорился? Знаю, что дома! Хошь, щас дверь вышибу?! Хошь? У меня не заржавеет!

Тишина. Судоплатов подошел к занавешенному окну, прищурился, глядя в щелочку. Было видно, как бригадир выставил ухо, стараясь уловить шорох в доме.

— Выходи на роботу, тунеядец! Все равно я от тебя не отстану! — громко сказал бригадир и опять прислушался.

Аркашка медленно вытер о тряпку руки. Краснобородов зашумел:

— Скажу пастуху, чтобы не принимал твою скотину в стадо! Вытащим тебя на товарищеский суд! Мы те покажем!

Судоплатов начал злиться. Чего привязался? Ведь тыщу раз говорил ему: наведет порядок в доме, оглядится, и сам придет в правление работу просить. Вот бестолочь! Председатель колхоза и то не торопит, а этот все уши прожужжал. Орет на всю деревню… Поди, народу собрал у дома… Позора не оберешься! Выйти, звездануть ему, чтобы не орал чего не надо. Судоплатов продолжал стоить у окна. Краснобородов начал стучать по раме.

— От меня еще никто не закрывался! Авторитет мой хошь подорвать?! Щас подожгу, мек твою кек! Отсижу за поджог, но и тебя проучу!

Аркашка крякнул, вышел через хлев, поднял кол и пошел к бригадиру. Тот почувствовал неладное, прыгнул в седло и поскакал в проулок. Ребятишки, увидав в руке Судоплатова кол, сыпанули в разные стороны.

Аркашка снял с двери замок, вошел в дом, раздвинул занавески на окнах, открыл кухонную форточку и прямо на подоконник положил кол. Подъедет Краснобородов, сразу поймет, что к чему… Но бригадир не появился ни на этот день, ни на другой.

Он пришел на третий день, вечером. Кола на подоконнике уже не было. Краснобородов приложил ребро ладони к бровям, прищурился, некоторое время всматривался через стекло в кухню. Не найдя хозяина, бригадир постучал кулаком по раме, громко крикнул:

— Гражданин переселенец, открывай! Депеша от председателя! Колья советую не выламывать, я при исполнении!..

В избе загремело. Показался Аркашка.

— Чего барабанишь? Открыто!

Краснобородов удивленно качнул головой, нерешительно вошел в кухню. Судоплатов стоял у стола разутый, в майке и в штанах.

— Что у тебя за депеша? — спросил он вошедшего. — Давай сюда.

— Депеша словесная, — сказал Краснобородов: — Велено тебе, братец серый заяц, срочно явиться в правление. Председатель колхоза желает с тобой беседовать…

— Насчет чего?

— Не сказал. — Краснобородов сел на порожек, вытащил кисет, начал свертывать цигарку, предупредил хозяина: — Ты не чешись, быстрей поворачивайся, ждет он.

Аркашка натянул на ногу носок, огляделся по сторонам в поисках второго, но его поблизости не оказалось. Наверно, насчет работы вызывает председатель. Скажет: «Долго осматриваешься, переселенец, долго хозяйство свое укрепляешь…» Точно, так и скажет. Ах ты, мать честная! Незавидный напрашивается вывод. Выходит, бригадир Краснобородов поведет его в правление. Поведет! Да-а, переборщил Аркашка со своей льготой. Дождался.

Сам председатель колхоза вышел из терпения. Наверно Краснобородов ему нашушукал… А теперь идти в правление в сопровождении посыльного. Получается вроде конвой… Все, готова эмблема: Аркашка-тунеядец, лодырь несусветный. И бригадир тащит его к председателю на проработку. Влип в историю. Надо бы отослать Краснобородова, а в правление пойти одному, сделать вид, что никакого посыльного не видал, сам пришел насчет работы…

— Долго чешешься, — не выдержал посыльный. — я цигарку искурил, а ты все возишься.

— Не пойду же я в одном носке, — сказал Судоплатов, стоя на коленях и глядя под скамейку. Он давно уже увидал там второй носок, но нарочно не брал его, тянул время. Аркашка встал, отряхнул штаны. — Ты вот что… ты ступай потихоньку. А я после подойду. Найду носок и прибегу.

— Не могу, — пожал плечами Краснобородов. — Илья Демьяныч не велел без тебя возвращаться.

— А ты скажи, что меня нет дома. Скажи: стучал-стучал — без толку.

Бригадир помолчал, повозился, спросил:

— А магарыч будет?

— За этим дело не станет, — обещал хозяин. — Зайдешь как-нибудь вечерком, магарычну.

Краснобородов бросил у порога погасший окурок, придавил его сапогом.

— Ну ладно, уговорил ты меня. Бывай! Только без обмана, являйся самостоятельно.

И ушел.

Судоплатов быстро оделся, огородами побежал на колхозный двор, чтобы опередить бригадира.

В кабинете председателя накурено, жарко. Аркашка с веселым выражением лица сел на стул и заговорил:

— Ну, Илья Демьяныч, со своими делами я управился, пора за колхозные браться. Давай работу. Не могу долго без общественных дел, совесть мучает. Управляюсь по хозяйству, а у самого душа не на месте… Скорей бы, думаю, отделаться да выйти в поле.

Рамотеев покосился на Судоплатова, спросил:

— Ты сейчас бригадира Краснобородова видал?

— Нет, не видал, уже

Председатель помолчал, сказал:

— Нам прицепщики позарез нужны. Пойдешь?

— Мне раньше не приходилось с техникой… Сумею ли? — засомневался Аркашка.

— Сумеешь, дело нехитрое. Научат.

Судоплатов подумал, вздохнул, развел руками:

— Раз острая нужда в прицепщиках, отказываться не буду.

4

Пахали в Кочетовке в две смены: в дневную и ночную. Аркашка попал в дневную смену на пару с трактористом Матвеем Рукасуевым. Утром Матвей завел мотор. У заправочного пункта прицепили плуг и поехали в поле.

Когда остановились у лощины, Рукасуев сожалеюще хлопнул себя ладонями по коленям:

— Так твою перетак! Походню у заправки забыл! — Он помолчал, размышляя, опять заговорил: — Придется тебе, Аркадий Петрович, сбегать за походней к Ивану Скобкину. Он за Дремучей лощиной пашет, выйдешь за бугор, увидишь.

За походней так за походней! Но что это за штука? Спросить об этом у Рукасуева Аркашка не решился. Спросишь и попадешь впросак. Скажет: вот это прицепщик, не знает, что такое походня! Другим расскажет, начнут посмеиваться. Не стал Аркашка уточнять, сделал вид, что он эту походню знает как облупленную. Наверно, инструмент какой-нибудь. Судоплатов молча вылез из кабины и пошел.

Иван Скобкин пахал за колхозной ригой. Минут сорок, добирался до него Аркашка, часто спотыкался о комья земли, отдыхал. Наконец дошел до него, стал в борозду, поднял руку. Трактор остановился. Скобкин вылез из кабины, за ним спрыгнул прицепщик Васька.

— Нам срочно походня нужна, — заговорил Судоплатов. — Матвей к вам послал. Свою мы забыли у заправочного пункта. Одолжите на денек.

Скобкин улыбнулся. Его напарник захохотал, спрятался за спину Скобкина, борясь со смехом. Аркашка насторожился, оглядел себя. Одежда его в порядке, все пуговицы застегнуты, ничего смешного не видать. Чего они ощеряются? Тракторист заметил настороженность Судоплатова, посерьезнел, ругнулся на Ваську:

— Какого хрена смеесси?! Человек за походней пришел, а ты как Ванюшка-дурачок, пальчик тебе покажи — захохочешь. Тоже мне прицепщик, помощник тракториста называется, а серьезности ни на грош. Где у нас походня-то? Тащи ее сюда. Да побыстрее! Ждет же человек…

Васька, хихикая, залез в кабину, покопался там, вернулся с пустыми руками. Скобкин сердито глянул на него.

— Опять потерял? Эх и получишь ты у меня!..

— Не потерял. — Васька почесал затылок. — Сунул куда-то, не могу найти… А-а, вспомнил! Я ее Петьке Фартукову одолжил!

— Петьке?! Разве он еще не вернул?! — удивился Скобкин. — Нечего таким людям давать! Знаешь что, — обратился он к Судоплатову: — Дуй сейчас к Фартукову, возьми у него нашу походню и скажи ему, что я его, черта рябого, за энто место привяжу к трактору и на быстрой скорости по полю протащу. Попрыгает он у меня! Будет знать, как походню задерживать! Он вон за той лесопосадкой пашет!

Фартукова Аркашка искал больше часа. Находился по полям — ноги не держат, хоть падай. Разозлился на Фартукова. Отдал бы он вовремя походню Скобкину, не пришлось бы Аркашке сейчас спотыкаться.

— Давай сюда походню! — сердито сказал Судоплатов Фартукову. — Брать берешь, а приносить за тебя кто будет? Скобкин ругается на чем свет стоит. Говорит, взял походню и не несет! Привяжу, говорит, за то место к трактору, попрыгает он у меня!

Фартуков и его напарник Сашка аж присели от хохота. Сашка даже упал, покатился по пашне, смеялся с визгом, сучил ногами. Фартуков хохотал громко, хрипло, закашлялся, опять захохотал.

— Молчи, черт! Не говори ничего, а то обсмеюсь, — произносил он со слезами на глазах. — Походню ему… Ха-ха! Уморил, зараза! Лет восемь так не смеялся! Уйди с глаз долой, а то обсмеюсь! Спрячься за трактор, не могу остановиться…

Сашка встал, но тут же схватился за живот, опять присел, заговорил сквозь смех:

— Походни-то у нас нету. Она… она где-то в поле… Ты поищи ее, може, найдешь. Она от слова «ходить» без толку. Ходи-броди, весели народ… Мы так новичков обновляем, которые ни хрена не петриют…

Судоплатов пошел прочь. Побежал, споткнулся, упал, вскочил, опять побежал. А ему вслед несся хохот тракториста и прицепщика.

За лесозащитной полосой Аркашка остановился, сел на бугорок, отдышался. Здорово он оплошал. Но откуда ему было знать, что это шутка. Аркадий никогда не имел дело с трактористами. Зло берет, что не догадался. Но злиться в открытую нельзя: засмеют. Лучше всего сделать беспечный вид, шутить вместе со всеми, смеяться… Но смеяться проще простого. Неплохо бы повернуть ту же самую походню против Матвея Рукасуева. Как это сделать?

Судоплатов спустился в лощину, побродил по дубняку, посидел на траве, попил из родника. Пусть Рукасуев один попашет, раз он такой умный, пусть управляется за двоих, раз ему нужна походня… Аркашка сейчас пойдет домой, вздремнет немного. Вечером, конечно, прибежит к нему Рукасуев, закричит: «Ты чего лодыря гоняешь?! Где целый день шлялся?!» Аркашка спокойно ответит: «Походню искал. Не нашел пока. Завтра утром продолжу…» Вот взбесится!

Дома Судоплатов пообедал. Завалился на кровать. Но не лежалось. Встал, походил по горнице. Нет, лежебокий вариант не подойдет, терпения не хватит… Нужно сделать как-то по-другому. А что если попробовать вот так…

Судоплатов пошел в правление колхоза. Сделав простодушный вид, он сказал председателю:

— Илья Демьяныч, беда у нас с этой походней. Послал меня за ней Рукасуев к Скобкину, а у Скобкина ее тоже нет, пришлось идти к Фартукову. И у того нет. Пришел на заправочный пункт — там тоже ни одной походни. Надо в РТС смотаться, получу эту штуку. А то что выходит: солнышко на обеде, а я все походню ищу. Машина нужна, Илья Демьяныч…

Рамотеев улыбнулся, потом лицо его сделалось серьезным. Он спросил:

— И давно так ходишь?

— С утра, — опять простодушно ответил Судоплатов. — Как приехали в поле и сразу за походней. Рукасуев говорит: забыл ее на заправке. Но ее там нет, я все проверил…

— Поехали, — сказал председатель.

Они вышли из правления. Сели в машину. Илья Демьяныч завел мотор, включил скорость — отправились, только не в РТС, а в поле, к Рукасуеву. Все шло, как рассчитывал Аркашка.

Машину оставили у кювета. Пошли к трактору. Судоплатов молчал. Молчал и Рамотеев.

Увидев издалека председателя колхоза и своего помощника. Рукасуев остановил трактор, выпрыгнул из кабины и, держась за живот, побежал в дубняк. Расчет его был прост. Сделал вид, что мается животом. Посидит Матвей в кустах, пождет его председатель, пождет и, чем черт не шутит, уедет. Хитрей Рукасуев ничего придумать не успел и просчитался. Председатель быстро нашел в дубняке притворщика.

— Я тебе походню привез… — донесся до Аркашки голос Рамотеева.

Больше Судоплатову ничего разобрать не

Рамотеев уехал. Матвей спросил:

— Где ты на него напоролся?

— Нигде, — ответил Судоплатов. — Сам его нашел. Куда ни кинусь — нет походни, хоть караул кричи. Решил действовать через начальство. Говорю ему: давай машину с шофером, в РТС за походней махнем…

— Ну даешь, — усмехнулся Рукасуев. — Да ты знаешь, что такое походня?

— Конешно, знаю. Это инструмент, без которого, как говорится, ни «тпру» ни «но».

— Ну даешь… Ведь это шутка такая! Походня от слова «ходить» без толку…

— Хватит заливать-то, — махнул рукой Судоплатов.

— Не заливаю, правду говорю! — начал горячиться Рукасуев. — Пошутил я, а ты к председателю поперся. Премия теперь тю-тю… И выговор обеспечен…

— Плети больше. Так я тебе и поверил.

— Да не плету, ешки-лепешки. Точно!

— Жене своей басни рассказывай, а мне нечего, — с серьезным видом сказал Судоплатов. — Хватит чепуху молоть. О деле надо говорить. Завтра с утра я пойду в правление, а оттуда сразу в РТС за походней…

Рукасуев зло глянул на Аркашку.

— Ты что, русских слов не понимаешь? Пошутил я! — постучал он себя кулаком в грудь.

— Какие могут быть шутки! Походни-то нет! А без нее, сам знаешь, как без рук. Нечего меня на удочку брать. Тебе сейчас поверь, а потом опять придется ее искать… Нет уж, дудки! Юмор у тебя тут не пролезет! Завтра утром за походней поеду…

— Я те поеду! Ты у меня поедешь!.. — зашумел Рукасуев. — Дурачка из себя строишь? С дурачка меньше спросу? Так, что ли? Работать надо! Садись вон…

— Не торопи, дай передохнуть. Находился я, устал…

— Устал, кобеля за хвост таскал…

Матвей залез в кабину. Трактор рванулся и пополз по полю. Аркашка догнал плуг, уселся на железное сиденье.

На другой день утром он пришел к заправочному пункту, где собралась вся смена, и нарочно громко сказал Рукасуеву:

— Ты, Матвей Николаевич, пока один попаши, а я щас пойду к председателю насчет машины. Смыкаюсь в РТС за походней, а к вечерку приду в поле…

Трактористы и прицепщики дружно засмеялись. А Судоплатов, не обращая внимания на смех, пошел в сторону правления колхоза. Матвей догнал его, остановил.

— Ты вот что… Ты хохми, да в меру… Мне за тебя вкалывать не очень хочется. Шагом марш на работу!

Аркашка пожал плечами, вернулся к заправочному пункту, весело прошумел:

— Не пойму я своего старшого! То вынь и положь ему походню, а то за походней не пускает!

5

Трактор, натужно рокоча, тянул по полю плуг. Судоплатов сидел на жестком сиденье плуга, регулировал глубину вспашки. На ум пришла Клавдюха. Про свою бывшую жену Клавдюху Аркашка старался не вспоминать. Но не вспоминать про нее совсем было невозможно. Думал про дочь, и жена рядом с ней возникала. Думал про свой отъезд из Суховки — опять жена… Другие супруги и ругаются, и дерутся, и чего только не делают, а живут вместе, не расходятся. А он, Аркадий, не драчун, не сквернослов, а вот не ужилась с ним Клавдюха. Скандальная баба. И то ей в Аркашке не нравилось, и се… Будто не видала, какой он, когда замуж за него выходила. Нехорош стал, дескать, можешь убираться на все четыре стороны, никто не заплачет. О чем бы ни спорили — все на это поворачивала. Долги крепился Аркашка, не хотелось ему семейную жизнь разламывать. А когда дочь стала под мамину дудку плясать, окончательно понял: не получится у него с ними больше семейной жизни, чужие они стали…

Развелся Аркашка с Клавдюхой. Высудил часть дома и кое-что из мебели, продал все бывшей жене и уехал.

Клавдюха замуж выскочила за кузнеца Сутырина. Этот Сутырин пьяница будь-будь. У Аркашки такой порядок: если надо, возьмет четвертинку водки, выпьет немного, заткнет четвертинку бумажной пробкой, чтобы градусы не выходили, поставит ее на полку. И стоит она там недели две-три, пока у него опять не появится желание выпить. Короче говоря, не меньше трех раз за одну четвертинку принимается. Вот какой он выпивоха… И не курит. А кузнец Сутырин трубку изо рта не вынимает, всю деревню прокоптил… А Клавдюха за него замуж вышла… По ее, получается, что Аркашка плохой, а кузнец — трубокур и пьяница — хороший. Вот и пойми бабу. Попробуй разберись, чего хорошего нашла она в Сутырине… Аркашка, конечно, тоже дремать не собирается, завлекет какую-нибудь кочетовскую бабенку и женится. Не может быть, чтобы он никому не понравился. Правда, плетут про него разное. Дескать, жена выгнала — значит, хорош субчик… Но умная баба наплюет на такие разговоры. Умная баба своими глазами определит, что он за человек. Но только вот за кем приударить? С замужней Аркашка связываться не будет: скандальное дело. Жену нужно искать среди вдов и разведенных. В Кочетовке такие имеются. А Маришка Ложбинкина, говорят, вообще замуж не выходила… Может, за ней приударить? Тридцать три года ей… Опять же напрашивается вопрос: почему до сих пор не обабилась? Обабиться-то, может, и обабилась, но мужа законного не имела… А девка видная. Странно. Вообще-то ничего странного, вон она как на Ксюшку Внукину с палкой рвалась. Ксюшкин поросенок у Маришки половину огорода рылом распахал — свежих овощей ему, бедолаге, захотелось. Увидала Маришка схватила палку да как даст поросенку по заднице. Тот завизжал на всю деревню и — ходу. Прибежала Ксюшка заступаться за поросенка. Маришка на Ксюшку. А Ксюшка орясину в руки — и обороняться. Как мушкетеры! Мужики подоспели, отняли у них орудие борьбы. Так они друг другу в волосы вцепились, насилу растащили. Вот и женись… Матвей Рукасуев что-то рассказывал про Маришку… А-а, вот что, вспомнил! Зашел зимним вечером один мужик к Ложбинкиной, выпивши. Кто этот мужик, Матвей не сказал… Пришел, значит, бутылку водки на стол. Выпил, хозяйка тоже пригубила. Ну и… мягко выражаясь, разговоры начал мужик про любовь. Она ему и ответила. Кувырком с крыльца летел. А вслед — шапка и полушубок. Вскочил пьяненький ухажер, полушубок с шапкой сграбастал и бежать. Чуть пятками до спины не доставал. Аж мимо своего дома пробежал, не мог вовремя остановиться. Попробуй женись на такой… Шаткая кандидатура. Этак сгребет в охапку и — с крыльца. Не-ет, лучше на вдове жениться, которая поспокойнее, в крайнем случае на разведенной. А сколько таких в Кочетовке? Точно Аркашка не знает, но выбор есть. Про Ксюшку Внукину и думать нечего, она от Маришки Ложбинкиной далеко не ушла, вон как орясиной орудовала, когда заступалась

Вот задача! На ком же остановиться? Кто еще из баб свободный? Акулина Печуркина… Вот эта вроде смирная, никогда ни с кем не ругается. Ростом небольшая, но и Аркашка — не великан. Кругленькая такая, в меру полная, притягательная. К ней и надо посвататься. Бездетная, муж от нее в город сбежал. Напрашивается вывод: не только бабы дурами бывают, и мужиков дураков много. Зачем убег? Думает, лучше Акулины найдет? Расшироварился. Нарвется на такую, как бывшая Аркашкина жена, по-другому запоет… Аркашка не сбежал бы от Печуркиной, только бы она его уважала. Прежде чем посвататься к ней, надо как следует укрепить свое хозяйство навести дома порядок, чтобы понравилось будущей жене. Коза у Аркашки есть. У него коза, у Печуркиной корова — и козье молоко, и коровье… для разнообразия. Овец Аркашка больше прикупать не будет, этих хватит. Шифоньер он поставил новый. Кровать надо хорошую привезти, двухспальную. Тогда можно и приводить жену. Можно-то можно, но как бы не получить от ворот поворот. Вдруг повернет его Акулина назад оглоблями… Нет, спешить не стоит, приглядеться к Печуркиной надо, обмозговать, как к ней в расположение войти…

Трактор остановился. Матвей Рукасуев вылез из кабины, подошел к плугу.

— Заснул? Я, что ли, глубину вспашки буду за тебя регулировать? Наградили помощничком… Шумел, шумел ему, а он знай свое…

Конечно, Аркашка оплошал. Задумался и забыл о глубине вспашки. Но тон тракториста разозлил его. Разозлился Судоплатов, но виду не подал, улыбнулся, помолчал немного, собираясь с мыслями, и весело сказал:

— Чудной ты мужик, Матвей Николаевич. У Любаньки ночевал, а с меня носки спрашиваешь.

Рукасуев исподлобья глянул на Аркашку.

— Какие носки? Ты чего?

— Ничего, — ответил Судоплатов. — Никак не пойму, зачем тебе рваные носки понадобились.

Матвей снял фуражку, чесанул пятерней волосы.

— Ты хреновину не пори, деятель. Какие-то носки мне приплел ни к селу ни к городу, какую-то Любаньку…

— Любанька в Кочетовке одна… Брыкина.

— Ты чего? — Матвей сунул руку в карман, вытащил пачку папирос, хотел достать из нее папиросу, ничего не получилось, рванул пачку. — Я тебе замечание сделал, а ты ерундовину понес. Я что хотел сказать-то? Еду, оглядываюсь в окошечко: ты сидишь, голову на грудь уронил, не шевелишься. Раз оглянулся, два оглянулся: ты в одном положении. А лемеха пашут мелковато. Начал шуметь тебе — не слышишь. Вот и остановился.

«Сразу бы с этого и начинал…» — подумал Судоплатов. Он молчал. Рукасуев повернул регулятор глубины вспашки, закрепил его.

— Хватит дурить, лезь в кабину, — сказал он. — Учись трактор водить. Научишься, будешь меня подменять. А то одному утомительно целую смену за рычагами управления.

Аркашка залез о кабину. Матвей сел рядом с ним.

— Гляди как это делается. Сначала нажимаем на муфту сцепления, включаем скорость… отжимаем муфту и одновременно прибавляем газу… потихонько, плавно. И-и-и, поехали. Наблюдай!

Трактор тяжело зарычал, пополз по полю. Матвей и Аркашка долго молчали.

— Слушай, скажи честно, чего ты мне Любаньку с рваными носками приплел? — нарушил молчание Рукасуев.

Судоплатов помедлил с ответом, улыбнулся, сказал:

— А ты что, шуток не понимаешь?

Рукасуев рассмеялся, хлопнул себя ладонью по колену, плюнул на свой сапог.

— Ну, деятель! А я думаю: чего это он? Может, сплетню про меня слыхал… Я же все-таки женатый. Дойдет слух до моей царицы — помилования не выпросишь… — Он качнул головой и опять засмеялся. — С тобой не соскучишься. Только Ты про Любаньку-то еще где не ляпни.

— Напрашивается вывод, — сказал Аркашка.

— Какой? — посерьезнел Матвей.

— Не про тебя.

— А про кого же?

— Про Любаньку и носки…

— Опять за свое?

— Не-е, за твое. Они, носки-то, хоть и худые, а найти бы их не мешало… твоей жене.

— Кончай. А то скажу бригадиру, чтобы мне дали другого помощника.

— Ты еще после «походни» просил другого. А председатель чего сказал? Он сказал: другого не будет. Так что не пужай.

— Ну, деятель, — качнул головой Рукасуев. — Хлебну я с тобой, ешки-лепешки…

6

Если бы Аркашка знал, что коза Рая такая непослушная и бодливая, он ни за что не купил бы ее. За так не взял бы! Не коза, а черт с рогами. В хлев по два часа загоняешь. Доить — ножик вострый. Вырывается, брухтается, брыкается… Лучше без молока сидеть, чем так колготиться. Но теперь деваться некуда, куплена скотина. Менять не стоит, можно отхватить еще озорней. Эту надо приручать.

Судоплатов стоял у своего палисадника. Стадо овец и коз с блеянием пробегало мимо него. Раи не видно.

— Слышь, Митрий? Где же моя молоканка? — спросил Аркашка пастуха.

Тот не ответил, побежал за увильнувшей к чужому палисаднику овцой, огрел ее плетью, она кинулась догонять стадо. Пастух надел слетевшую калошу и только тогда обратил внимание на Судоплатова.

— Пошел ты в баню со своей молоканкой! До нее в стаде порядок был, а теперь сплошной кавардак! Никакие телесные наказания не помогают! Хоть смертную казнь вводи! Раньше, бывало, я и книжечки почитывал, и подремывал… А теперь целыми днями бегаю за твоей молоканкой! И волков как на грех нет! Хоть бы один нашелся на мое счастье!..

— Где же она? — прервал пастуха Аркашка.

— На колхозные луга побежала, чтобы она сдохла!

Хотя коза Рая порядком помучила Судоплатова, но высказывание Митрия было ему не по душе. Захотелось ответить какой-нибудь колкостью, но ничего колючего на ум не приходило, а пастух уже начал удаляться, волоча за собой плеть.

— Ишь какой хлюст! — зашумел Судоплатов. — Все бы подремывал он на работе да книжечки почитывал! Может, еще телевизор в поле провести? Работничек! У таких вот пастухов и пропадает скотина! Пусть только моя коза пропадет! Ответишь… за убийство!

Но пастух даже не оглянулся. Он щелкнул плетью, закричал:

— Кря, куда пошла?! У Аркашкиной козы моду взяла, пар-разитка!..

Судоплатов пошел на колхозные луга.

Рая спокойно щипала там траву. Услышав шаги, она подняла голову, пристально посмотрела на хозяина и опять опустила.

— Отощала, — недовольно пробормотал Судоплатов. — Будто пять дней не жрала.

Он поднял хворостину, и Рая сразу же пошла на Аркашку, намереваясь боднуть. Он спрятал хворостину за спину. Коза остановилась и, косясь, стала хватать ртом траву. Судоплатов замахнулся — Рая с блеянием кинулась него. Опять спрятал хворостину. Она опять остановилась. С характером скотинка. Скоро в ночную смену идти, а Аркашка все возится с ней. Не зря давеча пастух про волков говорил. Тут не только о волках вспомнишь, медведя ей пожелаешь встретить… Как быть? Не оставлять же ее тут на ночь. Хворостиной, конечно, не победишь. Силой не притащишь. Надо как-то по-другому. Судоплатов бросил хворостину.

— Раёк, Раёк, — притворился он ласковым. — Иди домой, шалунья. Иди, ненаглядная… Я тебе такую вкуснятину приготовил, копытца оближешь. Из картошки и капусты. Ей-богу, не вру! Пошли скорей, а то какая-нибудь собака в хлев заберется, сожрет твой винегрет. На вот картошечку, скушай. На вот.

Аркашка протянул козе вареную картошку. Рая стояла к хозяину боком, жевала траву. Проглотив ее, она медленно подошла к Судоплатову, понюхала картошку, съела.

— Пошли, Раёк. Не будем нынче скандалить. Мне в ночь на работу, а ты по лугам гуляешь. На-ка, понюхай, понюхай…

Он достал из кармана хлебную корочку, сунул ее козе с нос. Рая зашевелила губами, собираясь схватить хлеб, но Аркашка не дал, отвел руку назад, начал пятиться. Коза пошла за ним. Когда она остановилась, он опять показал ей корочку, сунул в нос.

— Нюхни еще. Нюхни. Такая вкуснятина. Копытца оближешь. Во-от, во-о…

Так с уговорами, с понюшками добрались до хлева. Тут Аркашка отдал козе корочку. Она съела ее и неожиданно боднула его в бедра, словно в отместку за долгий обман. Он так и присел от боли, потом опомнился, схватив палку и начал охаживать ею козу по чем попало. Палка оказалась непрочной, быстро сломалась, а другой поблизости не было. Вгорячах Судоплатов подбежал к столбу, к которому привязывал Раю, ожесточенно пошатал его. Столб врыт в землю крепко, и, конечно, сразу его не вырвешь, да и, когда вырвешь, путем им не размахнешься: тяжелый. А если размахнешься и долбанешь козу, то она тут же протянет ноги. Аркашка отбежал от столба, покрутился, повертелся — ничего подходящего для порки козы на глаза не попадалось. Между тем боль в бедрах проходила, а вместе с ней исчезала злость, и Аркашка раздумал пороть Раю.

Он принес из дома кастрюлю, привязал козу за рога к столбу, стал на колени и начал доить. Она брыкнула раз, второй. Чуть не опрокинула кастрюлю. Судоплатов опять начал злиться. Он прижал Раю плечом к плетню и быстрей заработал пальцами. Нет, так дело не пойдет. Нужно жениться. Хватит откладывать сватовство. Хватит прицеливаться. Была бы жена, сейчас быстро бы скрутили эту озорницу. Аркашка за рога, жена за сиськи — в момент подоили бы. А то вот мучайся.

С какой стороны ни прикинь — плохо одному. Утром стадо выгоняют — Аркашка в поле. Спасибо пастуху. Он хоть и матерится, но выпускает Аркашкину скотину из хлева в стадо. А когда Аркашка работает в дневную смену, приходит вечером домой поздно. Овцы смирные, сами в хлев заходят, безо всякой подгонки. А коза до Аркашки по деревне шатается. Приходит он с работы, и начинаются поиски. При жене такого беспорядка не будет. Все, решено: завтра или послезавтра Аркашка пойдет свататься к Акулине Печуркиной. Как организовать сватовство? Одному пойти? Нет, одному как-то не тово… Надо, с кем-нибудь вдвоем. Бригадира Краснобородова взять?.. Разговорчивый, настырный… Точно, такого и надо, будет держать компанию. Кстати, Аркашка должен ему магарыч. Краснобородов несколько раз напоминал про магарыч, но Аркашке все некогда было. Да, надо пригласить его.

7

Бригадир Краснобородов повесил фуражку на гвоздь, уселся за стол, начал чадить цигаркой.

— А я уже подумал, что ты увиливаешь от магарыча, — сказал он хозяину.

— Зря подумал. Не такой я человек, чтобы увиливать. Раз обещал — значит, расшибись, но сделай. Просто закружился по хозяйству. — Судоплатов распечатал бутылку, в один стакан налил почти до краев, в другой чуть-чуть плеснул. Полный придвинул Краснобородову: — Хошь в один прием пей, хошь в два.

— А себя чего обижаешь?

— У меня норма. Одну четвертинку три дня пью.

Бригадир засмеялся.

— Как микстуру принимаешь, по одной столовой ложке. Нет, братец серый заяц, со мной такой номер не пройдет. Один, как хочешь, так и пей, а со мной — поровну. А то что получается? Ты будешь сидеть губки мочить, а я как бык колхозный… Выходит, ты непьющий, хороший, а я пьяница, пришел к тебе водку жрать. Нет уж, дудки!

Краснобородов разлил из своего стакана водку поровну.

— Ну… разве… как исключение, — поежился хозяин. — Как исключение… увеличу норму.

Выпили. Судоплатов закусил немного, ему есть не хотелось. Краснобородов ел торопливо, то брался за огурцы, то за яичницу, то за блинчики.

— Закусывай, закусывай, — пододвигал ему пищу Аркашка. — Ветчинки вот покушай.

— За покушку бьют в макушку, — сказал Краснобородов. — Я, братец серый заяц, когда выпью, то не кушаю, а ем. И ем так, что за ушами поскрипывает. У меня такое понятие: в еде смущения быть не должно.

— Правильно, нечего смущаться, — проговорил Судоплатов. — Ешь, раз хороший аппетит.

— У меня без аппетита летит. Я выпью, а потом как начну метать, как начну… Потому и никогда не пьянею, — хвастался Краснобородов, доедая блинчики. — А то у нас имеются некоторые, выпьют — цигарку в зубы, еще выпьют — опять за цигарку. А результат плачевный: с одной бутылки не найдешь, как говорится, с копыт долой… А я сколько хошь употреблю, и ни в одном глазу не заметно. Председатель даже не догадывается… — Краснобородов помолчал, посмотрел на пустую тарелку, заговорил: — Блинчики у тебя, Аркадий Петрович, первый сорт. Сроду и не подумаешь, что их мужик пек. Подумаешь — опытная кухарка, у которой медаль за это дело есть. Добавь еще.

Аркашка достал из печки чугунок, хотел положить из него несколько блинчиков на тарелку, но гость предупредил:

— Не мелочись. Ставь весь чугун. После первой рюмки у меня без аппетита летит, а после второй аппетит начинает появляться.

Краснобородов разлил остатки водки, опять поровну. Не стал дожидаться Судоплатова, выпил один, закусил малосольным огурцом и взялся за блинчики.

Ну и сваток! Вон как уминает. Аж вспотел. Аркашке на два дня блинцов хватило бы, а он сразу… Пора сказать ему про сватовство.

— У меня к тебе просьба, Петр Кирилыч, — начал Судоплатов. — Женица я надумал. Хочу взять тебя в сваты. Пошли сейчас к

— К Акулине? — Краснобородов перестал есть, помолчал. — А чего ты на Акулину глаза щуришь? Чем она тебя пленила? Получше ее бабы есть. Хошь, женю тебя на девушке? Хошь?

— В моем-то возрасте, — усмехнулся Аркашка.

— Ничего особенного, я найду девушку по твоему возрасту. Во девка! — показал Краснобородов большой палец. — Облюбиться можно. Маришка Ложбинкина. Видал? То-то. На лицо свеженькая, все приборы видные. Просторная девка, особенно в бедрах. Я родня ей и то нет-нет да загляжусь. Не ровня твоей Акулине-закопырке. Вот на ней тебе и надо женица.

Судоплатов вспомнил, как Маришка Ложбинкина дралась из-за поросенка и как кинула с крыльца подвыпившего мужика.

— Не-е, я ее не имел в виду! — запротестовал Аркашка. — Мне Акулина понравилась.

— Брось ерундить! — воскликнул Краснобородов. — Понравится тебе Маришка! Ты не гляди, что она в девках засиделась. Хорошего человека не попадалось, а хреновый ей не нужен. За тебя она пойдет. Был как-то мимолетный разговор. Она говорит: «Вон какой мужик один томица… Понравица бы ему…» Это про тебя. Мотаешь на ус? То-то. Хотел при случае намекнуть тебе про Маришку, а ты сам про нее заговорил.

— Нет, я ее не имел в виду, — возразил Аркашка.

— Чего ты наладил? Не имел, не имел… Будешь иметь. Почему водку не пьешь? Пей! Я щас еще куплю. А то что получается! Ты сидишь губки выжимаешь, а я дую, как мерин. Давай! Давай! Опрокидывай! Позвал меня в гости, а сам модничаешь, как хреновенькая бабенка. Я такое понятие имею: раз сел за стол, мечи все подряд, нечего губки выжимать.

— Ладно, как исключение… — Судоплатов опять поежился, выпил.

Краснобородов встал.

— Ты насчет закуски пошустри, а я в магазин смыкаюсь.

— Хватит нам, — морщась, замахал руками Аркашка. — С этого не знаю чего будет.

— Ничего не будет. Ты меня угостил, в долгу оставаться не люблю…

Он вышел. Вернулся быстро. Судоплатов даже не успел нарезать ветчины. Краснобородов пристально посмотрел на хозяина, нарезал ветчины сам, достал с полки хлеба, налил в стаканы водку.

— Так и быть, раз уж ты меня так упрашиваешь, буду у тебя сватом, — сказал он. — Давай опрокинем по одной и пойдем… к Маришке.

— Не-е, я к Акулине… — слабо запротестовал Аркашка.

— Чего там к Акулине! — махнул рукой Краснобородов. — Про Акулину говоришь, а о Маришке думаешь. Пей, не модничай!

Судоплатов взял стакан.

— Последнюю дозу принимаю. Больше ни-ни… не уговаривай. Я и так нарушил норму.

Но и этой последней дозы для Аркашки оказалось достаточно. Язык у него стал заплетаться. Судоплатов часто улыбался, пробовал петь. Потом он снял с гвоздя фуражку, хлопнул ею по скамейке:

— Э-э, была не была! К Маришке так к Маришке! Мне щас влюбляться неколи! Посля влюблюсь! Была бы хозяйка в доме! Понравица-а!

— Конечно, понравица! — подхватил Краснобородов. — Девка емкая! Еще спасибо потом скажешь, что надоумил.

Ввалились к Маришке Ложбинкиной.

— Принимай гостей, родственница! — зашумел с порога Краснобородов. — Свататься к тебе пришли! Гляди, какого жениха привел! Облюбиться можно! Все уши мне прожужжал о тебе. Сам подойти боится, стеснительный! Ты уж, Маришка, соглашайся сразу безо всяких предисловий, не смущай парня! Поняла? Ну, мы ждем!

Лицо Маришки вспыхнуло, она улыбнулась, замахала руками на Краснобородова:

— Ой, Петр Кирилыч! Ну тебя совсем! Так, что ли, сватаются? Так, что ли? Ни с того ни с сего… Подумаешь, шутейно.

— Какое тут шутейно! Парень души в тебе не чает, а ты «шутейно».

— Да ну тебя совсем! Сразу прямо про все… Погоди ты! Проходите к столу, садитесь. Я сейчас переоденусь.

Хозяйка убежала в горницу. Судоплатов и Краснобородов сели за стол. Маришка вернулась к ним минут через пять: в кримпленовом платье с короткими рукавами, пучок темных волос перехвачен сзади резинкой от бигуди, губы накрашены. Увидев на столе бутылку водки, она торопливо собрала на стол закуску, села рядом с Аркашкой и сказала:

— А ведь мне скоро на ферму идти.

— Ерунда, — убедительно заверил Краснобородов. — Ферма подождет. Тут полюбовные дела решаются, а она про ферму. Я сейчас пойду лошадь запрягать и скажу заведующему, что ты выходишь замуж. А раз выходишь замуж — значит, автоматически ослобоняешься от работы на три дня. Так положено по закону. Вы тут поворкуйте, а я запрягу лошадь, заеду за вами, и махнем в сельсовет записываться…

Он ушел. Ложбинкина разлила в стаканы водку.

— Давай выпьем, Аркадий Петрович, за дружбу.

— Вообще-то у меня норма, но… с тобой можно выпить за дружбу и любовь.

Судоплатов улыбчиво глядел на Маришку и думал о том, что она очень привлекательная. Ему было весело. Все-таки хорошо, что Маришка согласна выйти за него замуж. Девка она что надо. Ему захотелось прикоснуться к ней, прижать ее к себе, поцеловать… И он прикоснулся, обнял. Ложбинкина нехотя повела плечами, делая вид, что хочет освободиться от его руки, засмеялась.

— Аркадий Петрович, днем-то… Ну тебя совсем… Сват сейчас наш придет. Сват-то, Аркаш… Ишь ты какой… Ишь ты какой…

— Ты сразу мне понравилась, — продолжал обнимать Маришку Судоплатов. — Сразу, как приехал в Кочетовку. Глянул на тебя, и все… Из головы не выходишь…

8

Аркашке приснился сон, будто пьет он из огромной кастрюли холодную воду и никак не напьется. Пил, пил и проснулся. В затылке больно стучало, во рту сухота.

Еще не образумившись, он пощупал около себя, надеясь найти кастрюлю с водой, из которой пил во сне. Рука натолкнулась на женщину. Эге! Кого же это он уговорил?.. Акулину Печуркину? Молодец! Вспомнился бригадир Краснобородов. Вспомнилась Маришка Ложбинкина. Во сне, что ли, он с ними куролесил?.. А вдруг не во сне?! Судоплатов вскочил. Хотя рассветало, но в горнице еще темновато. Аркашка пристально всмотрелся в спящую рядом женщину. Маришка!!! Значит, все было наяву! Собирался за Акулиной, а привел Маришку… Так, так, так… Ну и дела-а… Неужели в сельсовете записались? Не может быть! Если не записывались, тогда еще можно исправить положение. Мол, не люба, и все. Мало ли что по пьянке бывает. А вот если записались — тогда ку-ку… тогда канители будет по горло. Помнится, громыхали они по Кочетовке на телеге… искали свидетелей… Ну все! Раз искали свидетелей — значит, ездили в сельсовет. Напрашивается вывод: записались они с Маришкой и теперь являются законными супругами. Опять вспомнилось, как Маришка дралась из-за поросенка и как кинула с крыльца подвыпившего мужика. Послал господь женушку… А все краснорожий натворил, чтобы ему сдохнуть. Нажрался блинцов, пристал: пей да пей! Гад! Аркашка сроду не пил по столько, вот и наделал делов…

Судоплатов пошел в кухню,

Проснулась Маришка, потянула на себя одеяло, привстала.

— Ой! Не проспала ли я? Стада на пастбище не угнали, Аркаш?

— Не угнали.

— А ты чего невеселый такой? Голова болит?

— У меня все болит.

— Потерпи немного. Стада проводим, и я полечу тебя…

Маришка спрыгнула с кровати, оделась, Судоплатов тоже оделся. Вдвоем пошли доить козу Раю. Аркашка держал ее за рога, а Маришка доила. Коза дернулась раз, второй и притихла. Потом Маришка побежала к себе домой доить корову.

Оставшись в хлеву один, Судоплатов замахнулся кулаком на козу:

— У-у, скотина! Через тебя женился…

Но не стукнул ее ушел в кухню. Там он сел на скамейку, опять задумался. Маришке и невдомек, что у него на душе. Ишь какая веселая. Вернется сейчас, надо наплести ей какую-нибудь хреновину, может, сама откажется от него. До Судоплатова донеслось далекое щелканье кнута. Это пастух гнал по Кочетовке стадо. Аркашка пошел выпускать из хлева овец и козу.

Вернулась Маришка — улыбающаяся, глаза поблескивают, на щеках румянец. От нее пахло духами. Она поставила на стол бутылку настойки и сказала:

— Давай с тобой блинцов испечем. Принеси мне дрова.

Судоплатов принес дрова. Покидал их в печь. Достал с полки муку, яйца. Из погреба вытащил горшок молока. Все делал нехотя. Когда выпил немного и съел первый блинец, решил заговорить с Маришкой.

— Мы это… что, поженились, что ли? — завозившись на скамейке, спросил он.

Маришка засмеялась.

— А у тебя память отшибло? По-моему, тут без памяти можно догадаться.

— Память у меня не совсем отшибло. Но я вот к чему завел разговор… Ты вышла за меня. Так? А не знаешь, что я за человек. Может, я самый хреновый мужик во всем мире.

Маришка опять засмеялась.

— С юмором ты, — сказала она. — А раз с юмором, то уже не самый хреновый.

— Это еще как сказать! — возразил Аркашка. — Может, я пьяница беспробудный.

— Никакой ты не пьяница. Сам же говорил, что одну четвертинку на три выпивки растягиваешь.

— Врал, — быстро произнес Судоплатов. — Врал. Видала, как я вчера натюрякался? Да и нынче вон как опрокидываю. — Он налил себе настойки, выпил. — Видала? Вот какой я… А ты за меня выскочила. Боюсь, поспешила. — Он еще налил себе настойки. — Ты все-таки подумай. Пока не поздно отказаться от меня.

— Да ну тебя совсем! — махнула рукой Маришка. — Не мели чего не надо. В сельсовете записались, а он — «не поздно»! Не для того я замуж выходила, чтобы от тебя отказываться.

— Ты сначала вывод сделай, потом говори, — продолжал Аркашка. — С первой женой я не ужился — значит, хорош субчик.

— Со мной уживешься, — сказала Маришка.

— Я драчливый, — соврал Судоплатов.

— Я тоже… не тихоня.

Больше Аркашка не знал, чем припугнуть Маришку. Да и стоит ли? Такая сама кого хочешь припугнет.

9

После завтрака Маришка взялась мыть полы, а Аркашка решил сходить в сельсовет. Он почти совсем не помнил, как проходила вчера регистрация брака, и решил кое-что уточнить. Может, он и в документах не расписывался. Может, за него кто-нибудь расписался. Не мешает проверить.

Отправился в сельсовет. У колхозного амбара, прислонившись к углу, мучился рвотой Краснобородов. Судоплатов прошел мимо, не сказав ни слова. Бригадир не окликнул, видно, не до Аркашки ему сейчас.

Припекало солнышко. Жаворонки, казалось, прилипали к чистому небу, роняя на землю развеселые припевки. Выйдя на широкую дорогу, Судоплатов снял пиджак, свернул его, сунул под мышку. Прошел несколько метров, остановился, снял рубашку, тоже сунул под мышку. Минут через десять дело дошло до майки. Так и шел он по пояс голый, в фуражке. Встречная машина обдала его с ног до головы пылью, и он перебежал на другую сторону дороги. Колосилась рожь. Трещали в траве кузнечики, упрыгивали от Аркашки почти из-под ног.

Недалеко от Екатериновки Судоплатов оделся и пошел по плотине. У пруда гоготали гуси. На мураве паслись на приколах пестрые телята. Один, белый, перестал щипать траву, с любопытством уставился на Аркашку, потом вытянул шею, громко замычал. Судоплатов прошел мимо телят, увидел играющих в футбол ребятишек, приблизился к ним.

— Эй, космонавты! Где у вас тут сельсовет?!

Ребятишки перестали играть, наперебой начали объяснять, как пройти к сельсовету. Если бы они знали, что перед ними тот самый жених, который регистрировался вчера в их сельсовете с Маришкой Ложбинкиной, они, вероятно, приняли бы его вопрос за шутку. Но ребятишки не знали этого. А Судоплатов действительно не помнил, где находится сельсовет.

Аркашка пошел, а ребятишки опять загомонили, забегали с мячом по полю.

Сельсовет был открыт, но в нем стояла тишина, можно подумать, что никого нет. Судоплатов постучал в дверь, на которой написано «Секретарь», и услышал голос:

— Входите!

Аркашка вошел. За столом сидел мужчина лет около шестидесяти, в черном пиджаке, седой, лицо темное, в глубоких морщинах. Судоплатов поздоровался с ним, назвал свое имя, отчество, фамилию.

— А я вас знаю, — сказал секретарь.

— Вы меня знаете, а я вас первый раз вижу, — вызывающе заговорил Аркашка.

— Интересно, — усмехнулся секретарь. — Значит, познакомиться со мной пришел?

— Угадал. Познакомиться. А заодно уточнить хочу: кто меня вчера с Маришкой Ложбинкиной записал.

— Я вижу, у тебя действительно память отшибло.

— Как же ее не отшибет, если я вчера пьяный в дугу был, — сказал Аркашка. — Я вообще-то непьющий, первый раз в жизни так насандалился. Вот меня и женили… пьяного. Маришкина родня подстроила…

— Не сочиняй, ты вчера трезвый был, — возразил секретарь, — у меня свидетели есть.

— Чихал я на свидетелей. Лучше меня самого ничего никто не знает. — Судоплатов сел на стул. — Наверно, ты и записал нас с Маришкой.

— Конечно, я, — сказал секретарь.

— Как прикажешь тебя величать? — важно спросил Аркашка, желая показать, что он не лыком шит и, может, пограмотнее самого секретаря сельсовета.

— Прикажу… Максимом Савельичем Махориным — усмехнулся собеседник.

— Так вот, Максим Савельич Махорин, решил я поглядеть на свою подпись. Сомнение гложет — я ли ее вчера поставил?..

— Дурачка валяешь, — опять усмехнулся Махорин, — Ладно, погляди на роспись. Отказать тебе в этом не имею права.

Он принес на стол толстый журнал, полистал его, показал пальцем на последнюю исписанную страницу:

— Вот, смотри.

Судоплатов долго, придирчиво разглядывал роспись, прочитал всю страницу, полистал журнал, опять остановил взгляд на своей фамилии.

— Удостоверился? — спросил Махорин.

— Подпись моя, а что толку, — сказал Аркашка. — Я вчера в дугу был, а ты меня записал. Какое имел право? Я на суд подам.

— Давай без

— Все понемногу, а меня накачали. Я не хотел на Маришке жениться. Мне Акулина Печуркина нравилась, к ней собирался свататься. А этот… краснорожий, переиграл все, напоил меня и привел к Маришке. Он ей родственником доводится, вот и постарался. Так что я с Маришкой не хотел связываться…

Махорин вздохнул.

— Вот что, молодожен… Вчера я не заметил, что ты был сильно пьян. А нынче действительно не тово… Сам упросил меня зарегистрировать без испытательного срока, а теперь несешь чертовщину. Маришка ему не нравится! Скажу как мужик мужику: на себя глянь, красавец нашелся… Ходишь тут, ерундой занимаешься, подписи проверяешь. Рассюсюкался, позоришь хорошую бабу. На твоем месте радоваться надо. Молодая, на лицо приглядная. А уж про остальное и говорить не надо… Мне бы такую!

В груди у Аркашки загорелось. В его воображении возникла Маришка. Вот она спрыгивает с кровати, как нынче утром, торопливо одевается — полная, упругая. Потягивается, похрустывая суставами. К ней подходит Махорин, поглаживает ее по плечу, притягивает к себе…

Судоплатов тряхнул головой, прогоняя воображение, вскочил со стула.

— А шиш не хошь? Шиш тебе! На-ка, выкуси! Иди старуху свою ласкай!

Он ногой открыл дверь и выбежал из кабинета.

10

Опомнился Аркашка за плотиной. Чего он так разозлился? Потому что Махорин открыто позавидовал Аркашке? Но ведь Аркашка не собирается жить с Маришкой. Зачем же он махал кулаками перед носом Махорина? Заревновал? Ерунда! Какая тут ревность! Маришка для Аркашки ничто. Просто обидно стало: ей едва тридцать три исполнилось, а Махорину под шестьдесят, и он сказал такое… Если бы на месте Махорина находился молодой мужик, тогда Аркашка не вспылил бы… Так что ревностью тут не пахнет.

Довольный тем, что нашел оправдание своему поведению, Судоплатов повеселел. Он опять разделся до пояса и, насвистывая, зашагал быстрей. Но песню насвистывал недолго. В мысли опять ворвалась Маришка. Как же с ней быть? Ведь у нее есть свидетельство о браке, и он, Аркадий Петрович, законный Маришкин муж. Как жить дальше? Сама она не уйдет. Придется выгонять. Но когда это сделать? Сразу или подождать удобного случая?.. Повременить до первой ссоры? Нет, нечего временить, надо сразу, пока они не объединили свое хозяйство. Поругаться можно и нынче. Сейчас Аркашка придет домой и скажет Маришке по-хорошему… пусть она больше не приходит к нему, он на развод подаст. А не получится по-хорошему — затеет скандал. Решено: так он и сделает.

Вошел Судоплатов в свой дом и не узнал его. Вся мебель передвинута. Над кроватью висел большой Маришкин ковер, на котором изображены медведи у поваленного дерева. На тумбочке стоял Маришкин телевизор. Всюду Маришкины вещи. А сама Маришка сидела за столом и лузгала семечки, собирая кожуру в кулак. «Во размахи! — удивился Судоплатов. — Время зря не теряет. С кем же она все перевезла?» Словно угадав его мысли, Маришка встала и начала рассказывать:

— Ты только вышел, Краснобородов явился, опохмелиться попросил. Накормила я его, он повеселел и говорит: «Помогу вам с перевозкой мебели…» Пошел на колхозный двор вернулся с шофером на грузовой машине. Хотели тебя найти, а ты куда-то пропал Ну ничего, одни управились, соседи немного помогли. Краснобородов здоровущий, как начал ворочать, как начал передвигивать! Я только командую куда что поставить. Хороший он человек, заботливый.

«Оба вы с ним заботливые, — мысленно усмехнулся Судоплатов. — Знаете, когда и о чем заботиться. Искали меня… Ни фига вы меня не искали, одни спешили перевезти, до моего прихода…»

Нет, по-хорошему от Маришки не отделаешься, даже и говорить нечего. Надо сразу начинать со скандала. Сейчас Аркашка обвинит ее кой в чем… И ругань будет обеспечена. Сейчас он покажет Маришке свой мужской характер!..

— Значит, муж из дома, а молодая жена с Краснобородовым… — многозначительно сказал он.

Она перестала улыбаться, высыпала из кулака подсолнечную кожуру на стол. Ну, сейчас начнется! Но Маришка не разозлилась, даже не возмутилась.

— Да ты что, Аркаш? — недоуменно спросила она. — Не стыдно говорить такое? Родня ведь он.

— Родня среди дня, а вечером не попадайся, — недовольно пробурчал Судоплатов, надел майку, сел на диван. — Девушкой называлась. Одно только название…

Уж этого Маришка не выдержит, взорвется. Но она захохотала. Смеялась долго, аж приседала, хлопала себя ладонями по бедрам. Аркашка сердито посмотрел на нее. Маришка немного успокоилась, перестала приседать, сказала сквозь смех:

— Ну тебя совсем, Аркадий Петрович… Ты думай чего говоришь. Девушка в тридцать три года… Веселый ты мужик! Не зря я за тебя замуж вышла, с таким жить да жить… — Она подошла к Аркашке, обняла его. Он отстранился. — Ишь нахохлился. Да не ревнуй ты меня! Одного тебя мне хватит, никто больше не нужен.

— Чем же я тебя прельстил? — усмехнулся Судоплатов. — Мужик должен быть выше бабы ростом, а я меньше тебя. К тому же носатый я. Как говорится, нос для двоих рос, а одному достался.

— Ну тебя совсем! — махнула рукой Маришка. — Чего ты весь день на себя наговариваешь? Нисколечко ты не ниже меня. Одного роста мы с тобой. А что пошире я и пополней — так положено бабе. Была бы я доска доской, ты на меня и не глянул бы. А что носатый — не беда, зато приглядный. Чудак ты человек. Я, может, потому и замуж долго не выходила, что носатый жених не попадался. Мне в детстве мама говорила:

«Не пей, дочка, воду из ковша, а то муж носатый попадется» Примета такая. А я не слушалась, пила из ковша. Так что мне тебя в мужья сама судьба определила. Долго тебя искала… А ты вздумал на какой-то Клавдюхе жениться. Теперь нашла тебя и не отпущу…

Говорила все это Маришка с улыбочкой, и Судоплатов не мог понять, серьезно она рассказывает или шутит про ковш и про судьбу. Но что от Маришки не так просто отделаться — в этом он не сомневался. Крепко присупонилась. Будет теперь на шее висеть, порядки свои устанавливать. Помнится, Клавдюха сразу командиршу из себя начала строить… Маришка тоже не лучше будет. Это она пока лиса лисой, притворяется. А потом начнет выкомаривать, из своего дома убежишь. Нет, надо сразу рвать этот шаткий союз.

Но скандала с Маришкой не получалось. Пустить девятиэтажный мат? Грохнуть об пол какую-нибудь посуду? Нет,

Маришка потянулась, зевнула.

— Ой, Аркаш, устала я с этой перевозкой. В сон клонит.

— Откуда же взялась усталость? Ты только командовала, — заметил Судоплатов.

— А командовать, думаешь, легко? — Она опять зевнула. — И командовать тяжело. Как ты думаешь, Аркаш, прилечь мне?

— Как хочешь, — пожал плечами муж. — Есть желание, поспи.

— Посплю, милый, посплю, раз ты велишь. — Маришка разобрала кровать, быстро разделась и нырнула под одеяло.

Судоплатов продолжал сидеть на диване.

— Аркаш, закрой дверь на задвижку, — сказала Маришка. — А то войдет кто-нибудь, а я сплю…

Судоплатов помедлил, встал, закрыл все двери, вернулся на прежнее место, стал читать газету. В горнице громко тикали стенные часы. Где-то за Кочетовкой трещал трактор. В окна падали солнечные лучи.

— Аркаш, ты окна-то задерни занавесками, — опять подала голос Маришка. — А то глянет кто-нибудь, а я сплю…

— Ты же вся под одеялом, — оторвался от газеты Судоплатов. — Ничего не видно.

— Это пока не заснула. А спящая я все с себя сбрасываю: и одеяло, и простыню. Жарко мне, спящей-то. Задерни, Аркаш.

Судоплатов занавесил все окна. В горнице стало полутемно. Читать газету трудно. Он отложил ее в сторону, вздохнул.

— Устал небось, Аркаш? Приляжь, отдохни.

— С тобой отдохнешь… — опять вздохнул Судоплатов и не спеша пошел к жене.

Маришка тихо засмеялась.

— А я не сказала, что со мной. На диван приляжь.

Он остановился, крутнулся на одном месте, начал оглядываться вокруг себя, будто что-то искал, будто и не собирался подходить к Маришке. Потом вернулся на диван.

— Нечего мне отдыхать. Я мебель не перевозил, перестановкой не занимался, — пробормотал Судоплатов, встал и начал перебирать на столе долгоиграющие пластинки, которые Маришка принесла сегодня из своего дома.

Перебрав их, он ушел на кухню. Вообще-то не мешало бы прилечь, а то ведь у них с Маришкой завтра последний день свадебного отпуска. Но раз уж сказал жене, что не устал, придется потерпеть. Завтра отдохнет как следует.

— Аркаш, принеси воды попить! — донесся до него из горницы голос Маришки.

Судоплатов принес ей воды. Она выпила половину кружки, вернула ему.

— Ты подожди уходить. Поставь кружку на стол и подойди ко мне. У меня на лопатке пощипывает. Глянь, что там такое. Самой не видно, не дотянусь.

Она сбросила одеяло в ноги, села на кровати, повернулась к нему спиной.

— Ничего особенного у тебя нет, — сказал Судоплатов. — Красная полоска, от рубца на подушке, наверно.

— А вот тут, Аркаш… А вот тут… — Маришка сняла рубашку, повернулась к нему лицом, стала на колени. — Погляди, Аркаш, чего у меня… Погляди…

— Щас погляжу, — сказал он.

11

На другом день супруги Судоплатовы спали очень долго. Их то и дело будил голос Краснобородова, но вставать им не хотелось, не отзывались. Бригадир отходил от окна, и они опять засыпали.

— Аркадий! Маришка! Кончайте дрыхнуть! — снова послышался у окна голос Краснобородова. — Молодожены называются! Гульнуть охота, а они закрылись! Так, что ли, женюца?! Вчера с самого обеда никого к себе не пускали и нынче полдня скрываетесь! Обоспаться можно! Открывайте, гулять будем!

Аркашка и Маришка продолжали лежать. Краснобородов пошумел, пошумел — удалился. Но через некоторое время опять приблизился.

— Аркадий! Маришка! Не верю, что спите! Отворяйте, имейте совесть!

— Пошел ты к черту, — сказал вслух Судоплатов.

У окна стали слышаться другие голоса. Но голос Краснобородова выделялся из всех.

— Маришка тут ни при чем. Это у Аркашки такая замашка… закрываться, — убеждал он кого-то. — Теперь и Маришку приучает… Тыщу раз скандалил с ним из-за этого, и опять закупорился.

— А может, их дома нет, — высказал кто-то предположение.

Но Краснобородов возразил:

— Если бы ушли, замок снаружи висел. Изнутри закрыто… Щас окно вышибу! — застучал он по раме. — У меня не заржавеет.

— С дурникой у тебя родственничек, — сказал Судоплатов Маришке.

Она засмеялась.

— Мы с тобой тоже хороши. Целые сутки отдыхаем… не евши и не пивши. Давай вставать. Кажется, сестры мои приехали и отец с матерью.

Открыли занавеску, глянули в окно, а в палисаднике народу полно. Все Маришкины родственники из соседних деревень собрались — с сумками, с сетками, с банками, с ведрами… И выпивку привезли, и закуску.

«Ведь никого не приглашали, — подумал Судоплатов. — Не иначе как Краснобородов позаботился…»

А гости, увидев в окне лица молодоженов, обрадованно загудели.

— Вот они, голубчики! — зашумел Краснобородов. — А я что говорил? И я говорил, что они заперлись! Эх Аркадий Петрович, тебе ли от меня закрываться? На такой девке тебя женил!.. Облюбиться можно! Ты меня всю жизнь на руках должен носить!

Гости повалили в дом.

— Мы вздремнули немного, — зевая, оправдывался для вида хозяин. — Заскучали одни. Думаем: никто к нам не идет, никто не едет… Вот и прилягли. Слышим сквозь сон шум, а проснуться не можем. Проходите, гостечки дорогие, проходите, усаживайтесь.

Гости стали шумно опоражнивать свои сумки и сетки. Через несколько минут раздвижной Маришкин стол в горнице и нераздвижной Аркашкин были завалены. Аркашку и Маришку посадили в передний угол.

Встал Краснобородов и заговорил:

— На первый и второй день медового месяца наших молодоженов нам не удалось собраться всем вместе. Давайте хоть на третий гульнем как следует! — Он выпил самогона, похрустел огурцом и зашумел: — Да здравствуют молодожены-ы! Ура-а!

Маришкин отец, сидящий рядом с Краснобородовым, заметил:

— Ты, Петя, не ори. Тут тебе не позиции. Не в наступление идешь.

Потом он обратился к Судоплатову:

— Почему не пьешь, Аркадий Петрович? Свадьба ведь…

— Я уже принял норму. Больше — ни-ни, — ответил тот. — Один раз нарушил свою норму и то каюсь…

12

Аркашке надоело искать повод для скандала с молодой женой, махнул рукой. Пусть она живет пока у него. Придет время, сама не выдержит и первая начнет ссору. Вот тогда он и покажет ей на порог, будет кстати. А пока пусть живет. Чистоту в доме Маришка поддерживает хорошо, не грязнуля, за собой следит, стирает, варит, за скотиной ходит. Коза Рая стала ее слушаться. Ну и… Аркашку Маришка не отвергает. И на ферме работает, и дома, но усталость свою не показывает. А может, не устает. Всегда сильная, чистая, веселая. Так что пусть пока живет Маришка у Аркашки, а разойтись с ней никогда не поздно.

Так думал Судоплатов. А Маришка тем временем вместе с Краснобородовым перегнала свою скотину на Аркашкин двор. Но ее овцы и корова по привычке бежали вечером из стада в свой хлев. Краснобородов вооружался палкой и гнал оттуда упрямую скотину. А Маришка приманивала ее хлебом

— Ты чего же это? С мужем даже не посоветовалась о продаже дома. Вся деревня знает, а муж в последнюю очередь узнает.

— Мало ли болтают люди, — сказала Маришка. — Не решила я еще продавать. Колеблюсь. Все с тобой собиралась посоветоваться, да не знала, как начать разговор. А вот нынче само собой получился… Разве я без твоего совета продам? Ни за что! Как ты скажешь, так и будет.

— Как ты скажешь, — проворчал Судоплатов. — Никак я не скажу. Продашь дом, а вдруг мы не поладим… Куда тогда пойдешь?

Маришка засмеялась.

— Никуда не пойду. Твой дом делить будем.

— Краснобородова на помощь возьми, — усмехнулся Судоплатов.

— Одни с тобой справимся. Дом-то не ахти какой большой.

— А Краснобородов все равно припрется делить. Без него ведь ничего не обходится. Я его тогда попру отсюда.

Маришка посерьезнела.

— Хватит тебе, Аркаш. Пошутила я. Ничего делить не собираюсь. Мы с тобой как лед с водой — в одно скрепились. Если растаем, так вместе. А раз так, зачем нам два дома иметь?.. Продадим один? Или немного подождем?

— Как хочешь, — махнул рукой Судоплатов. — Твой дом, ты и решай.

— Посоветовал, называется. А еще упрекал… — Маришка отошла от печки, села на скамейку. — Как цыкнул бы: продавай немедленно! Или: не продавай ни в коем случае!

— Если цыкну, тоже будет не совет. Приказ будет, — сказал Аркашка.

— Вот и прикажи. Может, мне приятно, когда ты приказываешь.

Судоплатов качнул головой:

— Прилипла… Ну раз такое дело, щас прикажу. — Он кашлянул и крикнул: — Не продавай ни в коем случае! Запрещаю!

— Примета плохая, Аркаш. Зачем нам два дома? Еще беду на себя накличем…

— Ты как банный лист… — с усмешкой произнес Судоплатов. — Ну тогда… — Он опять кашлянул и крикнул: — Продавай немедленно!

Маришка засмеялась, села рядом с мужем и, вороша пальцами его волосы, сказала:

— Давно бы так. А то ни то ни се. Конечно, продам. Разве я могу тебя ослушаться. Властелин ты мой, властелин…

Маришка поцеловала Аркашку.

Дня через три она продала свой дом.

13

Утром хлынул дождь. Хотя продолжался он недолго, но землю промочил порядком. Трактористы пахать не выезжали, ждали, когда землю проветрит. Правда, ветер был слабенький, но зато солнышко после дождя припекало сильно. Пока трактористы заправляли машины горючим, пока прицепщики чистили плуги и шприцевали вращающиеся части, пока перекуривали — земля просохла.

Матвей Рукасуев завинтил крышку радиатора, подошел к Аркашке, который стоял на коленях у колеса плуга и, сколупывая грязь, отыскивал масленку. Он нащупал ее внизу, попробовал приладить к ней шприц — ничего не получилось. Лег на спину, уперся шприцем в масленку, заработал рычажком.

— Кончай валяться, — сказал ему Рукасуев, будто Аркашка не занимался делом, а лежал просто так, отдыхал. — Скобкин давно уже пашет, а мы с тобой все возимся.

— Зато Фартуков еще не выезжал, — насмешливо отозвался Судоплатов и встал. — На, отнеси шприц в кабину.

Матвей протянул руку, но тут же догадался, что просьба Аркашки тоже насмешка, спрятал руки за спину.

— Я те дам «отнеси»… Тракторист у своего помощника никогда на побегушках не будет. Попался помощничек, все он чего-то подразумевает, все старается подковырнуть…

— А ты сам-то… — Судоплатов поддернул штаны. — «Кончай валяться»! Думай чего говоришь. Другой на моем месте плюнул бы на эту масленку, потому что она не наверху. А я все-таки подлез под нее и прошприцевал. За это хвалить надо…

— Маришка похвалит, — усмехнулся Рукасуев и пошел заводить трактор.

Аркашка промолчал.

Когда они уселись рядом в кабине, Судоплатов громко сказал:

— Походню не забудь, тракторист! А то оставишь ее опять у заправки, придется мне еще раз идти к председателю за машиной…

Теперь промолчал Рукасуев. Он включил скорость, отжал муфту сцепления, прибавил газу и только тогда заговорил:

— Не желаю слушать твои глупости. Не отвлекай меня, я на работе нахожусь!

Но Судоплатов не утерпел, крикнул ему в ответ:

— Ты на работе, а я на танцах! Тебе можно болтать, а мне нельзя! Так, что ли?

Рукасуев остановил трактор.

— Вылезай из кабины. Ты прицепщик, вот и сиди на прицепке. А тут и без тебя треска хватает.

Судоплатов улыбнулся.

— Да я и сам хотел перейти на плуг, но на ходу выпрыгивать поленился. А теперь с радостью покину тебя. — Он взялся за козырек фуражки, стал на гусеницу спрыгнул, сел на сиденье плуга.

Часов до трех дня пахали безостановочно. Аркашка здорово проголодался, несколько раз кричал, чтобы Рукасуев остановился на обед, но тот или не слышал его, или делал вид, что не слышит. Скорее всего притворялся и нарочно тянул время, чтобы позлить Аркашку. Конечно, можно было соскочить с плуга на ходу, забежать вперед трактора и заставить Рукасуева остановиться. Но Аркашка не хотел унижаться. Сам остановится. Аппетит у него всегда будь-будь… Тоже теперь проголодался, терпит. Ничего, лопнет терпение, и остановится. Ишь рассердился. На сердитых воду возят… Давай, давай, паши! Посмотрим, насколько хватит духу!

И Судоплатов продолжал сидеть на плуге, оглядывая залитое солнечными лучами поле. Вдруг он заметил: из лощины показался воз сена. На возу виднелась знакомая женская фигура. Маришка? Неужели она? Женщина на возу стала во весь рост и зовуще помахала рукой. Теперь Аркашка не сомневался, что это Маришка, соскочил с плуга, посмотрел вслед трактору и пошел по пашне к жене. Пусть Рукасуев один пашет, раз ему обедать не время. А к Аркашке приехали…

Маришка остановила лошадь и ждала мужа. Когда он подошел к возу, Матвей повернул трактор на обратный ход и теперь ехал в сторону молодоженов. Они зашли за воз, чтобы тракторист не видел их, сели на траву.

— Завтра в городе базарный день, — сказала Маришка. — Хочу съездить туда. Куплю себе кое-что из одежды. А тебе что привезти, Аркаш? Заказывай. Денег у нас с тобой много: дом продали.

Судоплатов помолчал, ковыряя палочкой землю, заговорил:

— Деньги твои. Не надо мне ничего. Положила бы их на

— Опять ты за свое. — Маришка вздохнула. — Нарочно все деньги израсходую. Ты какого размера костюм носишь?

Аркашка опять помолчал, потом изрек:

— Не скажу.

Она засмеялась.

— Ну и не говори. Все равно узнаю. И про костюм, и про ботинки уточню…

— А я тебе ничего не велю покупать для меня. — Судоплатов продолжал ковырять палочкой землю, опустив голову. — Запрещаю. Понятно? Не покупай ни в коем случае! У меня свои деньги есть… на сберкнижке. Если надо что — куплю.

— Твои? — Маришка улыбчиво прищурилась, заглядывая ему в лицо. — А может, наши, Аркаш?

Он перестал ковырять землю, поднял голову, глянул на Маришку, ухмыльнулся, качнул головой:

— Ну, у тебя размахи…

Она подвинулась к Судоплатову, взяла его под руку, прижалась к нему.

— А сколько на книжке, Аркаш?

Он опять начал ковырять палочкой землю.

— Сколько надо.

— А точнее?

— Точнее нельзя.

Маришка отодвинулась от него.

— У-у, бука. К нему и так и сяк, а он… Не обнимет даже, не поцелует… Из-за него вон какой крюк дала, чтобы увидеться, а он…

Аркашка кашлянул, бросил палочку, подвинулся к Маришке, положил ей на плечо руку.

— Вот, всегда так, — зашептала Маришка. — Все его надоумь, все растолкуй… Обнимай крепче, не рассыплюсь. Ну? Вот… Никто не увидит. А увидит, пусть позавидует…

Рокот трактора между тем приближался. Через несколько минут этот тихий натужный рокот сменился легким громким треском, и Аркашка понял: трактор не пашет, он на холостом ходу. А еще минуты через две он заглох. Все ясно, Рукасуев решил пообедать. Пробрало его наконец.

Маришка поправила волосы, повязала косынку и громко засмеялась.

— Ты чего? — спросил ее Судоплатов.

Она перестала смеяться, с улыбкой сказала:

— А ведь я знаю, сколько у тебя на сберкнижке.

Он удивленно поглядел на нее.

— Не может быть. Назови сумму.

Маришка назвала.

— Ну, у тебя размахи, — усмехнулся он.

Она положила голову ему на колени.

— Аркаш, давай объединим наши финансы. А то все объединили, а деньги нет.

Судоплатов молчал.

— Давай, Аркаш? — Маришка начала крутить пуговицу на рубашке мужа. — А то как-то не тово — у тебя сберкнижка, у меня наличные… На одно имя надо их положить.

— На твое, что ли? — спросил Судоплатов.

Жена заметила подвох в его вопросе, но сделала вид, что ничего не поняла.

— Не обязательно на мое. Можно на твое. Купим себе кое-что, а остальные положим на твою сберкнижку. Подумай, потом скажешь, что решил. — Маришка продолжала крутить пуговицу на его рубашке. Пуговица оторвалась, она кинула ее мужу за пазуху, засмеялась, начала крутить вторую.

Судоплатов отстранил ее руку.

— Кончай, нашла игрушку…

— Вечером пришью.

— А до вечера нараспашку ходить?

— Походишь, не на танцах. — Маришка опять стала крутить пуговицу, она оторвалась быстро. Маришка и ее кинула Судоплатову за пазуху, опять засмеялась. — Где третья-то?

— Эх, ну ты вообще… — Аркашка закрыл остальные пуговицы ладонями. — Не трожь, говорю. Как девочка семнадцати лет, честное слово.

— А разве плохо походить на девочку?

— Не вижу ничего хорошего.

— Эх ты! Радоваться должен, что у тебя жена как семнадцатилетняя.

— Ладно, буду радоваться, только оставь в покое мои пуговицы.

— Придется оставить. Сколько их теперь у тебя?

— Полторы. Одной не было, две оторвала. Осталась одна целая, а вторая расколотая…

Маришка засмеялась.

— Хватит с тебя пока. Вечером поухаживаю за тобой, если хорошо себя вести будешь…

— Разбаловалась ты, ей-богу. К трактору мне пора, давай расставаться.

Она встала, отряхнула платье.

— И правда, пора расставаться. Подсади меня на воз.

Судоплатов помог жене взобраться на сено, подал ей вожжи. Рубашка у Аркашки распахнута. Маришка окинула взглядом мужа и опять рассмеялась, тронула вожжами лошадь. Судоплатов пошел к трактору.

Рукасуев уже поел. Он сидел в кабине и курил. При виде Аркашки тракторист улыбнулся, спросил:

— Наобедался?

Судоплатов промолчал, отыскал за сиденьем свою сетку с едой, начал ее развязывать. Рукасуев продолжал подшучивать:

— Вот это я понимаю обеденный перерыв. Еще один такой перерыв, и у тебя ни одной пуговицы не останется, штаны руками будешь держать.

Аркашка продолжал молчать. Он сидел рядом с Матвеем на сиденье и чистил вареное яйцо. Тракторист перестал подшучивать, посерьезнел, вздохнул.

— Вообще-то хорошая у тебя жена. Никогда не унывает. И тебя, черта носатого, любит. С такой не соскучишься. — Он опять вздохнул. — Везет же людям… А моя царица только и умеет горло драть. Как говорится, сама не клюет и другим не дает. Лишь место занимает. Вот так и проходит жизнь молодая. Оглянуться не успеешь — уже старик. Ты решительный, не получилось с одной — раз, оборвал все, нашел себе Маришку, и любо-дорого на вас поглядеть… А я не могу решиться. Как подумаю, что придется все снова начинать, — голова кругом идет. Развод, раздел имущества, одиночество, поиски женщины по душе… Да и неизвестно, найдешь ли какую хочется. А так, чтобы сперва найти, а потом с женой разойтись… так не получается у меня… А ты счастливый, как говорится, порвал все узы и нашел что надо. Повезло тебе.

Аркашка управился с вареными яйцами, вынул из бутылки бумажную пробку, начал пить молоко.

— Не дуйся на меня, — глянул на него Рукасуев. — Я бы на твоем месте ни на кого не злился, потому что в семье лады. А у меня каждый день стук и гром… Вот иной раз и сорвешь зло на ком-нибудь. Кончай дуться, Петрович. Нам с тобой работать надо.

Судоплатов пожевал хлеб, проглотил его и сказал:

— Я и не дуюсь. Просто характер у меня такой, по-ерепенюсь немного, а потом ничего. Со мной быстро проходит.

— Вот и хорошо. Выходит, мы с тобой сработались, — сказал Рукасуев. — Ты, Петрович, попаши немного один, а я отдохну. Приболел чего-то. Наверно, на нервной почве…

— Ладно, попашу. Отдыхай, — согласился Аркашка.

Он положил сетку на сиденье и пошел заводить трактор.

14

Маришка приехала из города вечером, уставшая, но веселая. Судоплатов сидел на крыльце, когда она вошла в калитку с мешком и сумкой через плечо, а в руке держала новенький бидончик.

— Встречай свою ненаглядную, Аркаш! — громко сказала Маришка с улыбкой. — Встречай скорей, а то она еле на ногах держится! Не дай бог упадет у самого дома!

Судоплатов сбежал с крыльца, взял у жены мешок с сумкой, принес в дом. Бидончик она занесла сама, поставила его под стол, села на табуретку, прислонилась спиной к перегородке и начала махать платком перед своим лицом.

— Ух! Упарилась я! Как на грех, ни одной попутной машины, ни одной подводы. Всю дорогу со станции пешком.

— Не все. Твоя белая с ягненком мимо пробежала. Я не видал, только что с работы пришел. Краснобородов загонял в хлев нашу скотину. Рассказывали: все пришли, а белая овца вытаращила глазищи и бежки… Краснобородов за ней, она от него. Аж за деревней поймал…

— Ну и слава богу, — сказала Маришка и утерла платком лицо. — Козу с коровой не успел подоить?

— Корову подоил. А коза, сучка, брухтается, брыкается. Так и бросил. Тебя только и признает.

— Сейчас я подою ее. Продать надо Раю. Зачем она нам? Корова есть, молока дает много. Как ты думаешь, Аркаш?

Судоплатов помолчал, заговорил:

— Оно конешно, для разнообразия неплохо бы и козье молоко иметь, пользительное оно…

— Господи! Молока-то от нее одна бирюлька, а колготы по горло. Давай продади-им!

— Подумаем, — сказал Судоплатов.

— Да чего тут думать? Обойдемся без козы. Молоко есть не успеваем, коровье не знаем куда девать.

— Опять прилипла? Сказал, подумаем… Не торопи.

Маришка подоила козу, процедила молоко. После этого начала показывать мужу покупки. Себе платье привезла дорогое, ему коричневый костюм, тоже дорогой. Себе туфли белые, кофту красную, ему полуботинки на толстой подошве, рубашку нейлоновую и галстук. Аркашка примерял новые вещи молча, крутился перед зеркалом. Маришка суетилась около мужа, то галстук ему поправит, то с плеча нитку стряхнет, то за одну полу потянет, то за другую…

— Ой, Аркаш! Все как на тебя шили! Ни мало, ни велико. А туфли не жмут?

— Нормально, — ответил он.

— Ой, Аркаш! Какой ты красивый у меня! Да молодой-то какой! Больше тридцати лет нипочем не дашь! Ты постой, не раздевайся. Я сейчас свои вещи примерю. Рядышком перед зеркалом во всем новом постоим.

Она торопливо переоделась, стала рядом с мужем, плечом к плечу.

— Ой, Аркаш! Я-то какая!.. Гляди, платье-то, кофта-то… А туфли-то, Аркаш…

— Все как на тебя шили, — проговорил Судоплатов. — И красивая ты, и молодая…

— Ах ты, подлиза! — Маришка засмеялась. — Прямо захвалил меня, прямо захвалил… Любишь без памяти. — Она чмокнула Аркашку в губы. — А чего я тебе еще привезла… Нипочем не догадаешься. Перед ужином покажу.

Они покрутились перед зеркалом еще несколько минут, потом переоделись в старую одежду, сели ужинать. Маришка вытащила из-под стола бидончик, который купила в городе. В нем что-то плеснулось.

— Я думал, он пустой, — сказал Аркашка. — А там, оказывается, жидкость. Показывай, не томи.

Она открыла крышку.

— Пиво? — удивился Судоплатов. Ишь чего надумала. Я же одну четвертинку по три дня пью.

— То спиртное. А это — безалкогольный напиток. Его все мужики любят. Давай, думаю, куплю своему Аркашке. В деревне-то никогда не бывает пива. А очередь большущая, часа полтора простояла. Налил продавец в мой бидончик, расплатилась я. Стал он наливать мужчине, который позади меня, а в кране — пши, пши… Кончилось пиво! Вот, думаю, было бы обидно, если бы оно кончилось перед самым моим носом. Одним словом, повезло мне, не зря столько времени простояла. Сейчас мы с тобой пивком побалуемся.

Рассказывая, Маришка держала бидончик на коленях. Когда Аркашка подвинул ближе к ней два бокала, она привстала, чтобы налить в них пиво, а бидончик в это время зацепился за край стола и выскочил из рук хозяйки, упал на пол. Маришка кинулась его поднимать, но он, как на грех, опять выскочил у нее из рук, покатился под стол. И пол, и Маришкин подол, и штаны Аркашки были облиты пивом. Судоплатов растерялся. Он не знал как лучше ему вести себя сейчас. Упрекать жену в неосторожности ни в коем случае нельзя, у нее теперь и без того на душе кошки скребут. В какой-то степени этот случай был и смешон. Аркашка хотел засмеяться, но сдержался. Его смех может расцениться Маришкой вгорячах как насмешка и еще больше расстроит ее. Судоплатов сделал равнодушное выражение лица и начал резать ножом соленый огурец. А Маришка стояла около стола с пустым бидончиком в руках и растерянно моргала. Глаза ее покраснели, губы дрогнули, по щекам покатились слезы. Аркашка бросил нож, встал с табуретки.

— Ты что? Плачешь никак? Брось ты! Было бы из-за чего расстраиваться… Неужели тебе так хотелось пива?

— Да мне оно что есть, что нет. Для тебя старалась.

Судоплатов обнял Маришку, взял у нее бидончик, поставил на стол.

— Да я не любитель… Обойду-усь, чего там… Не жалей ты. Не люблю я его.

— Полтора часа в очереди выстояла, вон откуда везла… — продолжала сокрушаться сквозь слезы Маришка.

— Понимаю, понимаю… Но что же теперь поделаешь? Раз так случилось. Не убивайся, садись. Все равно мы выпили бы его и… это самое… не стало бы его. Что тогда, что щас. Им сыт не будешь, — успокаивал Судоплатов жену. — Другое дело, например, щи пролила бы… Их варить долго, можно голодным насидеться. А это — тьфу! Без него жить можно. Постой, постой… А вообще-то не все пролилось. — Аркашка загремел бидончиком, заглядывая в него. — Да тут целых два стакана осталось! Щас мы как разделим с тобой остатки! Да как выпьем их! Вот и будет считаться, что мы побаловались пивком, и ты не зря полтора часа в очереди выстояла…

Маришка села, вытерла полотенцем заплаканное лицо. Аркашка разлил пиво по бокалам, улыбнулся.

— Как раз моя доза… Больше не надо. Если честно, это даже хорошо, что ты уронила бидончик. Говорят, если пива много выпьешь, с него по маленькому забегаешься… Вот и вскакивали бы с тобой всю ночь, ни сна, ни покоя…

Маришка улыбнулась, но тут же опять посерьезнела.

— То ли дело вот по столько, — кивнул Судоплатов на бокалы. — Самая надежная емкость…

Они выпили, начали есть. Маришка продолжала молчать. Аркашка заговорил:

— Слышь. Мариш? Насчет козы-то я подумал. Продадим ее к едреной фене. И насчет объединения наших финансов покумекаем. Брось серьезы, Мариш! Давай вместе посмеемся! Все-таки чудно, как ты пиво из города везла и как мы его выпили…

Судоплатов засмеялся, Маришка тоже.

— Главное, полтора часа в очереди выстояла, а тут — хлобысь на пол! — говорил он сквозь смех. — Я уж было пить приготовился, а ты — хлобысь! Хотел захохотать, да испужался, тебе не понравится. Теперь успокоились, давай похохочем.

Он засмеялся еще сильнее. Маришка тоже. И такая на них напала смешливость, что они минут десять не могли остановиться. Маришка хохотала, глядя на Аркашку. Аркашка хохотал, глядя на Маришку. Смеялись до слез. Потом успокоились. Но нет-нет да кто-нибудь прыснет в кулак. Судоплатов даже поперхнулся. Маришка хлопала его ладонью по спине. Потом хлопал Аркашка по спине Маришку.

Поужинали со

— Аркаш, давай еще раз померяем обновки, — предложила Маришка.

— Давай померяем, — согласился он.

Опять надели купленные в городе вещи, стали крутиться перед зеркалом.

Аркашка со всех сторон разглядывал себя. Ну и мужчина! Ну и характер! Жестокости ни фига нет. Козу согласился продать, насчет объединения денег обнадежил. Сам искал повод для скандала, чтобы разойтись с Маришкой, а теперь вдруг рассыпался перед ней… Пролила пиво — вот и скандал. Эх ты, мол, на ходу спишь. Руки у тебя, мол, не тем концом вставлены. Но… это чересчур. И жалко ее… Уж если ругаться, так надо найти серьезную причину. А раз серьезной причины нет, пусть Маришка живет пока у него. Женщина она раздольная, все хозяйство в руках держит, ему ни в чем не отказывает. И обувает его, и одевает. А самое главное — не дерется пока. Многие даже завидуют ему. Так что ругаться с Маришкой не к спеху. Посмотрим, что дальше будет. Козу недолго другую купить. И деньги разделить дело нехитрое.

15

Козу Судоплатовы продали в другую деревню. Точнее, продавал Краснобородов, а не Судоплатовы. Он сам вызвался помочь им и так расхваливал козу-хулиганку что покупатели наперебой рвали ее у него из рук. Но деньги еще не объединили: Аркашка медлил. Сегодня после собрания тракторной бригады он не стал задерживаться в правлении колхоза, пошел домой один. Но минуты через две его догнал Краснобородов.

— Зазнаешься, молодожен?

— С чего ты взял? — пожал плечами Судоплатов, продолжая идти. — У меня и в мыслях не было.

— А почему же в гости не зовешь? Давно уже не был у вас.

— Как давно? То и дело заходишь.

— Это не то! Это ненадолго! А надо, чтобы не спеша — за столом посидеть, блинцов поесть… Зови в гости, Петрович, нечего увиливать. Посидим, поговорим. Приглашай, а то без приглашения нагряну. У меня не заржавеет.

— А то разве у тебя заржавеет, — усмехнулся Судоплатов. — В гости ходить большой охотник, а к себе не позовешь…

— Чего тебя звать? Ты же не пьешь. Ну позову я тебя, придешь и будешь сидеть губки выжимать… Нет, Аркадий Петрович, раз непьющий, нечего в гости навязываться, а приглашай к себе и угощай по всем правилам. У себя можешь губки выжимать, главное, чтобы гости пили-ели.

— Тебе теперь пить нельзя, — сказал Аркашка. — «Запорожец» выиграл… Теперь ты шофер, отучайся от спиртного.

— Пустое говоришь. Не хочешь в гости звать — скажи прямо, я больше напоминать не буду. — Краснобородов шел рядом с Судоплатовым, сцепив за спиной пальцы рук. — Приглашаешь или нет?

— Подумаю, — нехотя произнес Аркашка.

— Родственник называется, — нахмурился Краснобородов. — Такую девку ему сосватал, а он морду воротит, хорошего слова от него не дождешься.

Судоплатов ничего не сказал, подумал: «Вы с этой девкой одного поля ягода, прилипнете — никак от вас не отбояришься. Сразу видно, что родня».

Дальше они всю дорогу молчали. И разошлись по разным дорожкам молча. Судоплатов обрадовался. Наконец-то сваток обиделся! Пусть обижается, это хорошо, ходить к ним не будет. А то припрется и начинает во все дела встревать, учить начинает, будто без него не обойдутся.

Аркашка рассказал Маришке о последнем разговоре с Краснобородовым. Она заверила:

— Да не обиделся он вовсе! Не переживай! Он сроду ни на кого не обижается. Придет, никуда не денется. Вот увидишь.

«Я прямо запереживался», — подумал Судоплатов.

— Надо бражку поставить, — сказала Маришка. — А то придут гости, а у нас маковой росинки нет…

Она заквасила брагу, поставила ее где потеплей — в чуланчике, у печки. Аркашка возмутился:

— Ты вот что… Ты спиртзавод мне тут не открывай. Я одну четвертинку три дня пью, и то от случая к случаю, а для кого-то нечего колготиться.

— Не для кого-то, Аркаш. Родня все-таки…

— Родня среди дня, а вечером не попадайся. Набалуешь, каждый день будет ходить.

— Каждый день не будет. А иногда можно. Но если ты против, я не стану гнать самогон, вылью бражку. Вылить, Аркаш?

Он прошелся по кухне, сел за стол.

— Нечего теперь выливать. Раз затеяла, доводи до конца.

— Доведу, Аркаш, доведу, раз ты велишь…

Краснобородов ввалился к ним вечером после работы, на яблочный спас, с женой Аграфеной Матвеевной.

«Про все знает, подумал Судоплатов. — Не иначе как Маришка рассказала…»

Краснобородовы прошли в горницу, сели за стол. Маришка засуетилась, собирая на стол выпивку и закуску.

— С праздником вас, молодожены! Принимайте гостей! — зашумел с порога Краснобородов и засмеялся, глядя на растерявшегося Аркашку: — Что, братец серый заяц, не успел спрятаться? Не успел закрыться от свата? Думал, если не приглашал, так я и не приду? Дудки! Я к тебе теперь невзначай буду ходить. Нагряну, и все! Родню не выгонишь! Совесть не позволит! А ты не переживай, самогон есть, бражка есть — значит, порядок! Угостишь на славу!

— Аркаш, помогай мне, а то я одна не скоро соберу.

— Подождут, не к спеху, — буркнул Судоплатов, но помогать жене стал.

Минут через пять пришли из соседней деревни Маришкина старшая сестра с мужем, потом явились Маришкины родители, еще одна сестра с мужем, а с ними взрослый сын, дочь.

Аркашка откровенно схватился за голову:

— Е мое! Чем же мы вас угощать будем! Не ожидали совсем!

— Не беспокойся, Аркадий Петрович, — сказал Маришкин отец. — Самогон есть, бражка есть, а закуску мы с собой принесли. Мы без закуски не ходим.

«И этот про все знает. Ясно. Маришка шукнула Краснобородову, а тот опять всех собрал. Ну и окружил себя Аркашка родственниками. Колготы с ними не оберешься!»

Маришкины сестры отослали Судоплатова в горницу, сами стали помогать хозяйке. Через несколько минут все сидели за столами, пили, ели, рассказывали анекдоты, смеялись. Краснобородов уже в третий раз начал рассказывать про то, как он проверял лотерейный билет, по которому выиграл машину.

— Гляжу сначала на билет. Так? Потом на таблицу. Номер сходится, серия сходится. Читаю: «Запорожец»! Сначала обрадовался. Потом испужался: может, перепутал и ни хрена не выиграл… Отошел от таблицы, вернулся, смотрю, а у самого сердце так и колотится… Язык одеревенел. Номер сходится, серия сходится. Опять не верю. Говорю одному гражданину: «Посмотри, гражданин хороший, а то у меня чего-то в глазах рябит…» Он поглядел и смеется. Хорошо бы, говорит, у меня так зарябило. Это, говорит, не так уж и плохо, когда «Запорожцы» в глазах мелькают. Вот так и выиграл.

Аркашка сидел рядом с Маришкой. Он уже давно принял свою дозу спиртного, наелся досыта, теперь оглядывал гостей.

Краснобородов поднял рюмку и

— Сколько там на спидометре, Аграфена Матвеева? Со стороны-то видней.

— Полкило на спидометре, — ответила Аграфена Матвевна, доедая куриное крылышко. — Полкило с прицелом. Притормозил бы…

— Не-е, еще не предел! Прибавлю газку! — сказал Краснобородов и опрокинул в рот рюмку. Закусив соленым грибом, он повернулся к Маришкиному отцу: — Я такое понятие имею: работать так, чтобы косточки похрустывали, и есть-пить на всю катушку. А сидеть модничать я не привык… ни в работе, ни в еде. Ты меня знаешь… Перед тем как идти в гости, я целый день ничего в рот не беру. И правильно делаю! Аграфена одобряет… А когда наешься, тогда нечего и в гости ходить, тогда дома лежать надо. Уж прийти, так прийти… Мы с женой люди простые, прямые… Ты нас знаешь. А жена у меня вообще клад, мы с ней здорово спелись, жить друг без дружки не можем. Талантливая женщина! В арифметике… собаку съела, не знаю, где и нахваталась знаний, чистый Ньютон. Ты ее знаешь. Вот я сейчас пью, ем. Так? А она все на граммы и килограммы переводит, на пол-литры и литры. Сама пьет-ест и меня во внимании держит, на спидометре, так сказать. И пущай! Пущай развивает свой талант! Я ничего против не имею.

Маришкин отец разговора с ним не поддержал, и Краснобородов полез к Судоплатову:

— Ты слыхал, Петрович, как я машину выиграл? Рассказать?

— Не надо, — отказался тот. — Слыхал я… тыщу раз.

Краснобородова такой ответ не смутил.

— Дай закурить, Петрович, — опять потянулся он к хозяину.

— Не курю я. Пора бы запомнить, тыщу раз говорил.

— Ах да, да! Забыл, мек твою кек! Ты же у нас непьющий и некурящий. Вообще правильно сделал, что бросил курить. Правильно! Я тоже бросил бы, да не знаю как. Научи, Петрович! Дай рецепт! А то по ночам кашель замучил!

Аркашка оживился.

— Рецепт простой. Насуши куриного помета и в цигарку его побольше, а табачку чуть-чуть. Покуришь, и порядок, на табак больше не глянешь.

— Да что ты говоришь?! Так просто?! — удивился Краснобородов. — А я не знал! Надо попробовать. Надо попробовать. Нынче затеваться не буду, а на днях попробую. Спасибо за рецепт, Петрович! Давай выпьем за рецепт!

— Нет, я уже принял дозу.

— Ну как хочешь. А я громыхну за твое здоровье. — Он набухал в стакан самогона, выпил, крякнул закусил, еще набухал.

— Аграфена Матвевна, сколько на спидометре?

— К килограмму подходит, — ответила жена. — Притормозил бы.

— До килограмма дожму и на тормоз. — Краснобородов потянулся за блинчиками. — Сам пек, Петрович? Молодец! Люблю блинцы, которые ты печешь. А я не умею стряпать. У меня все Матвевна делает. Талантливая женщина!

Гости разошлись после двенадцати ночи. А часов до двух Аркашка и Маришка мыли посуду, наводили порядок в доме.

— Повеселились, — ворчал Судоплатов. — Им что? Придут сейчас домой и зададут храпока, а тут канителься… Почему Краснобородов к себе не приглашает? Потому что посуду мыть не хочет.

Маришка хитрила:

— Верно, Аркаш, верно. Отгуляют и в сторону — ни заботы, ни беспокойства. Ну ничего, мы к нему тоже когда-нибудь нагрянем. Невзначай!

— Да ну его! Связываться с ним! — хмурился Судоплатов.

— Из-за принципа, Аркаш. Пусть он посуду помоет…

— Ну если только из-за принципа. Вообще-то правильно, ввалимся когда-нибудь. Соберу всю родню и к нему…

На следующий день Судоплатов не видел Краснобородова. Аркашка с утра до вечера пахал, и всю ночь пришлось пахать, потому что была пересменка. Пришел домой утром, помылся, позавтракал, лег спать. Выспавшись, Судоплатов вышел на улицу. Жарища несусветная. Маришка на работе, делать нечего. Побродил около дома, в саду поел яблок, решил сходить на пруд искупаться. Шел по Кочетовке неторопливо. Напротив дома Краснобородова остановился, снял рубашку, повесил ее на плечо.

— Петрович! — донеслось до него из палисадника. — Зайди на минутку!

В палисаднике на табуретке сидел Краснобородов, по пояс голый, разутый. Он окарачил ногами бочку и плескал из нее на себя воду, растирал по телу, покряхтывал.

— Присаживайся, — показал он Аркашке на ступеньки крыльца.

Судоплатов сел.

— Спасибо тебе, сучий потрох, за рецепт. — Краснобородов отошел от бочки, вытираясь полотенцем, сел рядом с Аркашкой. — Назобался я вчера куриного помета мек твою кек, думал, ступни откину. Весь день рвало, не знаю, как глаза на лоб не вылезли. Чтоб ты сдох со своим рецептом. Отравил меня.

— Дорвался… Надо было в меру, — сказал Аркашка.

— В меру! Без меры и то не впрок! Отлежался и опять за табак, ни капельки отвращения. Черт меня дернул заговорить с тобой насчет рецепта.

— Если откровенно, то не от куриного помета ты мучился.

— А от чего же?

— От хмельного. Пить меньше надо.

— Не оправдывайся. Я не обидчивый. Хоть, новый анекдот расскажу?

Аркашке торопиться было некуда, и он решил послушать.

— Значит, женица один разведенный мужик на молодой девке, — начал Краснобородов. — А она такая притягательная — облюбиться можно. Мужик, разумеется, в ней души не чает. Живут, любятся. А потом — бац! Приезжает в деревню анжинер, и мужикова жана переметнулась к нему. Вот ведь как бывает.

Краснобородов замолчал.

«Ничего смешного, не умеет рассказывать, — подумал Судоплатов. — А может, он намекает мне на что?..»

Он ждал, что Краснобородов продолжит свой несмешной анекдот, но не дождался.

— И все? — спросил Аркашка.

— А чего тебе еще надо? — Рассказчик захохотал. — В том и заключается мой анекдот, что ты хлопаешь ушами, ждешь смешного, а смешного нет ни хрена. — Он опять захохотал.

Судоплатов встал.

— Ерундой занимаешься. Делать тебе нечего.

Краснобородов перестал хохотать.

— Если разобраться, вовсе это и не ерунда. Ты подумай, в жизни все может случиться… И дела у меня есть. Сейчас пообедаю и пойду на работу.

Аркашка остановился у калитки, спросил:

— А все-таки к чему ты рассказал мне эту хреновину?

— Захотел и рассказал, — неопределенно ответил Краснобородов. — Посмеяться, что ли, нельзя?

16

…Незнакомый мужчина привязал оседланного жеребца к Аркашкиной ограде, вошел к нему в дом не поздоровался, бесцеремонно прошел в горницу, сел на диван и, закинув ногу на ногу, стал закуривать. Удивленный развязностью незваного гостя, Аркашка хотел его спросить, что ему надо, но не успел. Незнакомец опередил его вопросом:

— Где Маришка?

— А ты кто такой есть? — придирчиво спросил Судоплатов. — И зачем тебе нужна Маришка?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — ухмыльнулся мужчина.

У Аркашки возникло нехорошее подозрение.

— Все состаримся, — сдерживая раздражение, произнес он. — А ответить мне не мешает. Я все-таки Маришкин муж.

— Муж объелся груш, — опять ухмыльнулся незнакомец. — Много вас, таких мужей…

Нехорошее подозрение у Аркашки укрепилось. Но почему незнакомец так откровенно

— Напрашивается вывод… — многозначительно сказал Аркашка.

— И правильно напрашивается, — не замедлил с ответом непрошеный гость.

Судоплатов разозлился, передразнил нахала, скорчив гримасу:

— И правильно напрашивается! Приперся, расселся тут, хрен голландский. — Аркашка матюкнулся.

— Передразни сову и харю свою, — невозмутимо произнес нахал, продолжая спокойно покуривать.

— Нет, ты кто такой есть? Ты чего тут расселся? — подошел к нему Судоплатов совсем близко. — Ты на что намекаешь?

— Кто я такой — не твое дело. И тебе я не намекаю, а правду-матушку в глаза режу. За Маришкой я приехал. Женюсь на ней! Понятно?

Судоплатов громко рассмеялся. Или перед ним ненормальный, или над Аркашкой решили подшутить. Как же он раньше не мог об этом догадаться? Подумал о Маришке черт те что… Дурак! Маришка, можно сказать, жить без Аркашки не может. Не позволит она ничего плохого.

Подумал так Судоплатов и сказал сквозь смех:

— Напрашивается вывод.

— Какой? — поинтересовался незнакомец.

— Такой… Думаешь не тем местом, вот какой. Чердак твой отказал, — показал Аркашка на свою голову, — вот ты и подключил вместо него нижнюю часть.

— Сам ты нижняя часть, — все так же невозмутимо произнес нахал, продолжая сидеть на диване и пускать колечки дыма. — Другой на твоем месте давно бы все понял, а до тебя не доходит…

Нет, этот мужчина на дурака не похож. Не сможет ненормальный так рассуждать. Скорее всего над Аркашкой просто издеваются. Кому-то чем-то не угодил, сговорились, подослали нахала, он и куражится. Наверно, Краснобородов все устроил.

— Ты вот что, парень… Шагай отсюда, пока я тебя не вышвырнул.

— Не вышвырнешь, силенок не хватит. Придет Маришка, мы с ней вместе ушагаем…

— А это не хошь? — показал Судоплатов непрошеному гостю кукиш.

Тот пристально посмотрел на кукиш, пустил колечки дыма.

— Нет, этого я не хочу. Я Маришку хочу. Мы с ней сейчас поженимся.

Судоплатов пробежался по горнице, хотел ударить нахала, но раздумал. Ударит позже. Подбежал к нему, скептически улыбнулся.

— Поженитесь? При мне?

— А чего на тебя глядеть? Поженимся и уедем ко мне насовсем.

Судоплатов нервно засмеялся, снова пробежался по горнице, остановился перед нахалом, опять хотел его ударить, но опять раздумал, сглотнул слюну.

— Так она тебе и позволит! — закричал он, закинув руки за спину и наклоняясь к лицу нахала. — Я ее муж! Я! — ударил он себя кулаком в грудь. — Не пойдет она с тобой! Она меня любит! Иди отсюда, а то убью!

Судоплатов схватил молоток. Конечно он не будет убивать наглеца, а только попугает его. Но попугать он не успел. Открылась дверь, в горницу вошла Маришка.

— Добрый день, — сказала она с улыбкой.

Аркашка бросил молоток, протянул к ней руки. Но она прошла мимо него, будто не заметила. Подошла к нахалу.

— Ты приехал? Наконец-то. Я так долго тебя ждала… — Маришка села к нему на колени, обняла за шею.

Судоплатов оцепенел. Хотел окликнуть жену, но губы не слушались, не размыкались.

— Я так долго тебя ждала, — повторила Маришка, поцеловала нахала. — И дождалась наконец. Теперь не отпущу.

— Давай поженимся, — сказал нахал.

— Конечно, поженимся, — согласилась она.

Аркашка хотел броситься к ним, но не смог этого сделать. Ноги не слушались его. Он стоял как замороженный, пораженный случившимся. Маришка повернулась к нему, покраснела.

— На нас смотрят, — сказала она нахалу. — Пойдем отсюда.

Они встали и пошли к двери. Судоплатов заплакал, сначала беззвучно, потом вслух. Губы его разомкнулись, зашевелились пальцы рук, стали послушными ноги.

Маришка и нахал продолжали идти не оглядываясь, открыли дверь.

Размазав по лицу слезы, Аркашка кинулся за ними. Догнал, стал бить их обоих. Но больше ее. Он рыдал и бил.

— Притворщица!.. Сучка!..

Бил их Судоплатов. И они били его.

— Арка-ашка-а! Что с тобой? Перестань драться! Проснись ты наконец!

А-а, взмолилась! Пощады просит! Не будет ей прощения! Не нужна Аркашке такая Маришка! На сон все сваливает… Не проведет! Никакой это не сон! Явь это!

— Ах ты, черт такой! На тебе!.. На!..

Проснулся Судоплатов от тумаков Маришки. Проснулся, а сам все рыдает, все старается ударить молодую жену. Но ударить ее уже не удавалось. Она прижала его к стене и охаживала ладонью по щекам.

— С первым встречным бежишь! — крикнул Аркашка, еще не опомнившись окончательно. — Не нужна ты мне теперь! Иди отсюда!

— Аркаш, опомнись. Да что это с тобой?! — Маришка перестала хлестать мужа, обняла, прижала его голову к своей груди. — Очнись. Не плачь. Никуда я не собираюсь уходить. Спала, а ты как начал меня кулаками. Приснилось чего-то? Жар у тебя, весь горишь.

— Горю, — изменившимся голосом ответил Судоплатов. — Плохо мне чего-то… Пить хочу.

— Сейчас принесу. — Маришка соскочила с кровати, босиком пробежала в кухню, принесла воды. — Простудился ты, наверно. Я тебе сейчас аспирина дам. — Она включила в горнице свет, покопалась в шифоньере, дала Аркашке таблетки. — Пей обе. Одна от жара, вторая успокаивает.

Судоплатов проглотил таблетки. Маришка выключила свет, легла к нему.

— Сейчас тебе будет лучше. Постарайся заснуть. Завтра за врачом схожу. Не думай про глупости… Мало ли что может присниться. Не дерись во сне. Беременная я, а ты меня кулаками…

— Прости, я не хотел. Так получилось.

— Знаю, знаю. И ты меня прости. Сразу не сообразила, что заболел, намяла тебе ребра… Спи спокойно, Аркаш, я с тобой.

Судоплатов глубоко вздохнул. Напало на него вдруг жалобное состояние, почувствовал себя маленьким, беспомощным, хотелось пожаловаться Маришке, что ему сейчас очень плохо, хотелось, чтобы она пожалела его, как ребенка. Но он взрослый и постеснялся сказать ей об этом. А Маришка и без того жалела Аркашку. Она жалела его, как маленького и беспомощного, как ребенка, прижимая к себе и целуя. И Судоплатов почувствовал, что ему полегчало. В груди теснить перестало, дышалось свободнее, жар начал спадать. Как хорошо, что Аркашка увидел всего лишь сон. И вообще хорошо, что людям снятся различные сны.

17

Утром Судоплатов чувствовал себя неплохо, температура стала нормальная, и за врачом идти не пришлось. Но настроение у Аркашки неважное. Думал о сне. Вот так явится на самом деле какой-нибудь нахал и уведет Маришку. Конечно, не как во сне, а по-хитрому… А Маришка баба ничего, с ней жить можно. Попробуй найди еще такую. Нарвешься на хулиганку вроде Клавдюхи — наплачешься. Да, Маришка баба недурная. Аркашке даже не верится сейчас, что она когда-то дралась с соседкой из-за поросенка… Не верится, но это

Судоплатов вспомнил рассказ Рукасуева о том, как Маришка спихнула с крыльца подвыпившего ухажера, улыбнулся. Так ему и надо, чтобы не лез. Начал, наверно, руки распускать, вот и получил. Молодец, Маришка!

А все-таки не дай бог явится какой-нибудь нахал и начнет ухаживать за Маришкой… Конечно, сну верить нельзя, но… не мешало бы укрепить семейную позицию. А как это сделать? В деревне Деевке живет забавная старушенция Мамониха, ходят слухи, что она занимается ворожбой. К ней съездить? Стыдно. Ученые на космических кораблях летают, а Аркашка поедет к старушенции присушать Маришку. Стыдно. И все-таки не мешает съездить для успокоения души. О поездке он никому не скажет Аркашка верит Маришке, ни с кем она не позволит лишнего, но… для успокоения души, чтобы никакие нахалы не лезли в голову…

До Деевки километров пятнадцать. На чем туда съездить? Лошадь брать в колхозе не хочется, начнутся расспросы: куда, зачем?.. Зря тогда Аркашка не взял у Клавдюхи свой велосипед. Сел бы на него в любое время и поехал. Надо сходить к Рукасуеву.

И Судоплатов пошел просить у Рукасуева велосипед.

— Хочу попробовать, не разучился ли ездить, — соврал он. — Собираюсь купить себе новый.

Матвей дал ему свои велосипед, и Аркашка отправился в Деевку во второй половине дня.

Дом Мамонихи он нашел быстро: показал его первый встречный мужчина. Дом кирпичный, под железом. Судоплатов Прислонил велосипед к крыльцу и вошел в кухню. Высокая сухопарая старуха, шлепая босыми ногами по полу, убрала со скамейки ведра и кастрюли, усадила на нее гостя и вопросительно посмотрела на него, сев на табуретку. Аркашка рассказал, зачем приехал.

— Только чтобы никому… — попросил он Мамониху.

— Сам не проболтаешься — никто ничего не узнает, — сердито проговорила она, встала, помыла зеленую кастрюлю, налила в нее воды, взяла из печурки коробку спичек и предложила: — Пойдем в горницу.

В горнице Судоплатов сел на сундук, оглядываясь по сторонам.

— Не крутись, — приказала ему Мамониха. — Отвернись от меня. Гляди в одну точку и не шевелись.

Аркашка отвернулся, уставился в стену.

Хозяйка поставила кастрюлю на пол под образами, опустилась на колени и закрестилась левой рукой, глядя на мигающий огонек лампадки. Встала, шепча молитву, поставила кастрюлю на стол, зажгла несколько спичек и, дождавшись, когда огонь стал жечь пальцы, бросила пепел в воду. Почерпнула из кастрюли литровую кружку, подошла к Судоплатову.

— Пей, вместе с пеплом…

Аркашка нерешительно взял кружищу обеими руками, поморщился, выпил. Мамониха почерпнула еще кружку. Судоплатов прижал ее к груди, словно боялся уронить, вздохнул, с большими перерывами, отдуваясь, кряхтя, опорожнил, вернул хозяйке. Она опять загремела кружкой по кастрюле. Неужели третью даст?! Ведь не влезет же. Перед отъездом Аркашка пообедал и холодной воды хватанул порядочно. Знал бы, что тут придется пить, — натощак приехал.

Мамониха подошла к Судоплатову. Тот поежился, заерзал по сундуку — в желудке булькнуло. Она набрала в рот воды и брызнула изо рта в лицо Аркашке. Он вздрогнул — в желудке снова булькнуло.

— Пей, опять с пеплом. Откажешься — все испортишь.

Третью кружку Судоплатов пил очень долго, маленькими глотками, давился, кашлял. Выпив, облегченно вздохнул. Вот это напузырился! Лишний раз не шелохнешься! Аркашка почувствовал режущую боль в животе, скорчился. Держась за живот, он выбежал из дома.

— Бывает и хуже, — серьезно сказала Мамониха, когда Судоплатов вернулся. — Зато твоя Маришка жить теперь без тебя не сможет.

Аркашка дал ворожее десять рублей, подосвиданился с ней, с трудом залез на велосипед и поехал в Кочетовку. Километра через три он торопливо соскочил с велосипеда, бросил его на обочину дороги и побежал в кусты. Когда выходил оттуда, его вдруг осенила мысль. Как же так? Присушала старушенция Маришку, а водой накачивала Аркашку… А Маришке ничего… Он-то при чем? Маришке надо было воду давать. Неужели старушенция посмеялась над Аркашкой? Напоила вонючей водой за десять рублей. Как же он раньше не мог об этом подумать?

Судоплатов хотел вернуться, чтобы все уточнить, но уже вечерело, и надо было спешить домой. Он махнул рукой. Все равно Мамониха оправдается и не вернет десятку. А жаловаться на нее бесполезно, себя только под насмешку подведешь. Лучше считать, что так и надо. Лучше так и считать, для успокоения души.

18

До Кочетовки Аркашка добирался очень долго. То расстройство желудка мешало, то слетала велосипедная цепь. Останавливался, налаживал. Надоело канителиться. Проклиная Мамониху, достал из инструментальной сумочки ключ, натянул цепь и поехал быстрей. Разогнался — ноги от педалей отставали. Наконец показалась Кочетовка. Слава богу! Сейчас Аркашка ввалится домой, полежит и вся усталость пройдет. Подумал так — штанина под цепь угодила, ни взад, ни вперед не подается. Опять надо останавливаться. Но как слезть с велосипеда, когда одна нога прижата к цепи? В таком случае дров можно наломать много…

Велосипед замедлял ход. Судоплатов попробовал перекинуть свободную ногу через седло. Перекинул. А наступить на землю не успел. Штанина под цепью треснула, и он вместе с велосипедом загремел на обочину дороги! Несколько секунд лежал, морщась от боли. Поднялся на колено, освободил порванную штанину, перехватил ее у щиколотки булавкой, чтобы она не попала под цепь еще-раз, и вдруг совсем рядом увидел пеструю козу. Да это никак Рая? Точно, она! Пристально смотрит на Аркашку. Угадала бывшего хозяина. Рая приблизилась к Судоплатову, волоча за собой веревку с приколом.

Аркашка укоризненно покачал головой:

— Достукалась, скотина. Из стада выперли, на прикол посадили. Но тебя, видать, ни один прикол не удержит. Не завидую я твоему хозяину. Ох, не завидую.

Судоплатов

— Попомни мои слова: попадешь ты на проножку раньше времени!

Первым делом Аркашка отдал велосипед Рукасуеву.

— Вот это покатался! — упрекнул тот. — Я думал, и завтра не приедешь.

— А чего спешить, раз время есть…

— Время… — усмехнулся Рукасуев. — Маришка чуть ли не всесоюзный розыск объявила: муж пропал…

— Брось сочинять, — махнул рукой Судоплатов.

— Да не сочиняю, ешки-лепешки, правда.

Аркашка пошел домой. На пути встретил Краснобородова.

— Объявился, пропащий, — остановился бригадир. — А мы тут с ног сбились, тебя искавши.

— Чего меня искать? — остановился и Судоплатов. — Я не овца, мимо своего дома не пробегу.

— Это понятно. Мужик ты хороший, Петрович. Но фокусов в тебе не меньше, чем в козе Рае. Опять, наверно, подписи в сельсовете сличал?

— Чего надо, то и сличал. — Аркашка пошел.

— Обиделся, — усмехнулся Краснобородов. — Ничего, завтра в гости приду — помиримся.

«Прицепился, репей. Хорошо про вонючую воду и про десятку не знает…»

У Аркашкиного забора стояла оседланная лошадь привязанная за столб. Аркашка опешил. Съездил в Деевку, присушил Маришку… Сейчас войдешь в дом, а там нахал… А говорят, сны не сбываются… Что же это творится? Да не может быть!

Судоплатов вошел в калитку, на всякий случай вытащил из земли кол и стал подниматься на крыльцо. Навстречу ему Маришка — в кофточке, в брюках, волосы обвязаны косынкой.

— Фу-у! — вплеснула она руками и устало опустилась на скамейку. — Слава богу, нашелся…

— Да я и не думал теряться, — пожал плечами Судоплатов.

— Не думал. А мы подумали… Ушел — ни слова ни полслова. День деньской ни слуху ни духу. А тетя Аграфена Краснобородова привезла из района плохую весть: там кого-то машиной помяли. Она личность-то не видала. Рассказала мне — мысли тревожные пошли: уж не мой ли Аркашка в район забрел… Оседлала лошадь, собралась в район скакать. Говорят, в моем положении опасно в седле… А по-моему, можно в ранней стадии еще…

Судоплатов облегченно вздохнул, улыбнулся. Маришка погрозила ему пальцем:

— Больше так не делай. Всегда говори, куда идешь. Где был-то, Аркаш?

— Да так, на велосипеде катался… — Судоплатов прислонил кол к стене сенцев, обнял Маришку.

— А зачем кол вырвал? — спросила она. — На нем удобно кувшин после мытья сушить.

— Шатался он, — опустил Аркашка глаза. — Вот я и решил заново… Сейчас врою.

— Сначала лошадь отгони. Я ужин подготовлю, а то с этими переживаниями ни до чего было… — Маришка слегка отстранилась от мужа, пристально всмотрелась в его лицо, всплеснула руками:

— Ой, да ты похудел-то как! Щеки опали, подбородок заострился…

— А нос не уменьшился? — уныло пошутил Судоплатов.

— Нет, — засмеялась Маришка. — Какой был, такой и есть. Приглядный, одним словом, мужской… Худеть я тебе больше не дам, с нынешнего вечера перевожу на усиленное питание. Через неделю себя не узнаешь… Езжай. Только не задерживайся, мигом возвращайся. И начнем лечебные процедуры…

Аркашка сошел с крыльца, с улыбкой отвязал мерина, прыгнул в седло и поскакал на колхозный двор.

Об авторе

Чекменев Владимир Павлович родился в деревне Глазовке Тамбовской области, близ деревни Оторвановки. Работал в колхозе, на заводе. Был прицепщиком, грузчиком, токарем. Окончил Саратовский юридический институт. В настоящее время работает старшим юрисконсультом. Живет в Саратове. Участник областного совещания молодых писателей 1974 года.

Писать начал в 1968 году. В 1977 году в Приволжском книжном издательстве вышла первая книга, — сборник повестей «Красная Поляна».

«Оторвановские новости» — вторая книга автора.