Сара Тернер

Не сдавайся!

Глава первая

Сара Тернер

Не сдавайся!

Моему отцу, который всегда говорил, что у меня все получится.

И Джеймсу, который напоминал мне об этом до тех пор, пока у меня не получилось.

«Не тревожься, дорогая! Из-за туч всегда покажется солнце».

Луиза Мэй Олкотт, «Маленькие женщины»

This edition is published by arrangement with Hardman and Swainson and The Van Lear Agency LLC.

. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

Март

Ключ щелкает в зажигании, машина не заводится, и у меня вырывается стон. Ну же! Вчера, по крайней мере, это щелканье перешло в более обнадеживающее тарахтение. А сегодня ни звука, и именно в тот день, когда у меня назначена первая встреча для оценки личностного роста на новой работе. На новой-новой работе. Папа говорит, что у меня вечный «зуд десятой недели» во всем, что касается работы. Я так и не отважилась ему сказать, что непреодолимое желание сбежать у меня появилось в конце четвертой недели, потому что он обязательно все передаст маме, а уж она устроит мне очередную лекцию об ответственности. «Тебе надо упорно работать и подольше оставаться в одной фирме. Важно хорошо себя зарекомендовать», – скажет она.

Включившееся радио сообщает новости о ситуации на дорогах: «На участке трассы А39 между Кликхэмптоном и Страттоном затруднено движение из-за поломки контейнера для перевозки скота».

Закатываю глаза. Жители нашей деревни всегда повторяют, как нам повезло, что мы живем именно здесь, и как было бы ужасно постоянно ездить на работу в большом городе, но в большом городе хотя бы не пришлось останавливаться, чтобы пропустить домашний скот. Я понимаю, что в жару метрополитен пахнет подмышками и носками, но сезон внесения навоза на поля в северном Корнуолле тоже не очень радует обоняние.

Снова пробую завести машину. Щелк-щелк-щелк – и ничего.

Нахожу в сумке бутылку воды, открываю и выпиваю в несколько глотков, проклиная себя за то, что опять забыла восстановить водный баланс организма перед сном. Сестра утверждает, что после вечеринок выпивает не меньше полулитра перед сном, – хотя, как я не устаю ей напоминать, ужин с мужем, парой друзей и разговорами о правильном сне детей и подаче документов в начальную школу вечеринкой не считается. Наша Эмми по уши увязла во всяких аутотренингах, и среди последних открытий – «Позаботься о будущем себе». Конечно, я всегда безжалостно дразню ее за это, но в душе мне кажется, что в этом что-то есть. Эмми из будущего уж точно будет довольна Эмми из прошлого и тем, как она все предусмотрела. А вот будущую Бет ждет вечное разочарование, ведь Бет из прошлого только и повторяет: «Тогда мне это казалось хорошей идеей». Так и вижу, как на моей могильной плите пишут: «Здесь покоится Бет. Любимая дочь, сестра, тетя и друг. С кучей идей, которые ей казались хорошими».

Пятый бокал вина был ошибкой. Думаю, может, написать Джори о неприятностях с машиной и спросить, нет ли похмелья и у него тоже, но рабочий день в школе уже начался. В будни из веселого лучшего друга он превращается в педантичного учителя и редко отвечает на мои сообщения в мессенджерах, которые я пишу от скуки. Как-то я ему на это пожаловалась, но он только рассмеялся: «Я же работаю. Вырастешь – тоже когда-нибудь поймешь». Опускаю голову на руль и прикидываю, что же делать. Мама с папой уехали, так что я не могу их попросить ни подвезти меня, ни одолжить машину, пока я разбираюсь со своей – или, точнее, пока с ней разбирается папа, – страшно подумать, сколько я и так ему уже должна за предыдущую починку. Родители отправились выполнять свой дедушко-бабушкин долг еще до того, как я проснулась, а это значит, что и сестра мне ничем не поможет. Эмми, конечно же, позаботилась бы о себе из будущего и для начала не купила бы ржавый старый «Воксхолл Астру» с подозрительной историей техобслуживания. «Ты же знаешь, Бет: скупой платит дважды». На что я без конца ей повторяю, что у скупых хотя бы деньги есть, а у меня – ни гроша.

Хотя вообще-то она права, как и всегда. Действительно стоило купить машину понадежнее, но я вроде как коплю на дом, или квартиру, или что угодно, только бы не жить с родителями. Весьма прискорбная ситуация, учитывая, что в прошлом году мне исполнилось тридцать. Пока мне оставалось в районе двадцати, все было не так уж плохо, но проснуться в свой тридцатый день рождения в комнате, где я выросла… Гордиться тут нечем. Так что я пошла и купила монстеру и вельветовое кресло горчичного цвета, пытаясь придать своей детской спальне более изысканный вид. Но, когда Джори помогал мне с оформлением и отделкой, мы забыли покрасить потолок, и теперь, лежа в кровати, я по-прежнему вижу синие следы липучки, на которую приклеила Джея из группы Five [1]. Джей мне пару раз чуть сердечный приступ не устроил, падая ночью с потолка прямо на голову, но я всегда приклеивала его обратно. Так он и смотрел на меня сверху вниз много лет, изогнув проколотую бровь.

Сейчас, оказывается, Джейсону «Джею» Полу Брауну уже сорок два года. Даже Брэдли из группы S Club 7 [2] почти сорок. Мне точно пора съезжать.

Бодрый голос местного радиоведущего между песнями сообщает время, и я понимаю, что уже очень опаздываю. Остается только пешком пойти. Так я продемонстрирую усердие, может, это даже впечатлит моего нового начальника.«У Бет сломалась машина, но она все равно пришла. Так держать, Бет!»Вот только дело в том, что, пока я тут полчаса сидела, в голову закралась еще одна мысль. Я ведь могу просто не пойти. Немного приврать. Заменить «проблемы с машиной» на «легкое недомогание». Решение неидеальное, знаю, но, если сказать правду, босс может приехать за мной сам, а я не могу встретиться с ним с похмелья. Я и так сижу напротив его стола целый день, разбираясь с его же финансовыми сделками и вообще занимаясь всей черновой работой.

Что ж, это

Отправляю Малкольму сообщение с извинениями и прячусь обратно в дом, уже предвкушая целый день безделья. Может, в морозилке осталась пицца? Мама иногда покупает такие, похожие на мою любимую пиццу из доставки, по скидке (а то иначе это же «грабеж средь бела дня»). Нужно выключить телефон: вдруг будут звонить с работы, – но сначала стереть вчерашние сторис, где мы с Джори в пабе. Вряд ли кто-то из коллег подписан на меня в соцсетях, друзей за такое короткое время я еще не успела завести, но страничка-то открыта… Неловко будет, если они узнают про мою мигрень, а потом наткнутся в соцсетях на видео, где я несколько вызывающе танцую с бильярдным кием. Какой позор. Почему всегда, когда напьюсь, я кружусь именно так? В тот миг я наверняка думала, что выгляжу отлично, и, что еще хуже, попросила не такого пьяного Джори меня заснять. Он смеется в конце, и я улыбаюсь, надеясь, что из 237 просмотревших нет никого из «Хексворси финанс», а потом стираю сторис.

В ту же секунду, как выключаю телефон, я вспоминаю, что должна была написать Эмми, пожелать удачи ей с Дугом: они собирались брать ипотеку и сегодня как раз поехали на встречу. Черт. Вот почему родителей нет. Они у Эмми дома, обещали присмотреть за Тедом и посадить Полли на школьный автобус (хотя в четырнадцать лет Полли уже могла бы уехать самостоятельно). А ведь и правда, Эмми с Дугом решили выкупить собственный дом, тот, в котором жили уже пятнадцать лет, – стоит хотя бы проявить интерес. Мне в самом деле интересно, это очень важный шаг для них, просто за последнюю неделю я уже и так наслушалась от мамы: «Они столько трудились, они такие молодцы! Бет, ну разве твоя сестра не молодец?»

В доме царит тишина. Я завариваю себе чай и несу в гостиную, по дороге подхватив с кофейного столика ноутбук. Звонит домашний телефон, но я не обращаю на него внимания, устраиваясь на диване и укрывая ноги папиным пледом в шотландскую клетку. «В корнуоллскую клетку», – всегда поправляет меня папа, страшно удивляясь, почему подобные уточнения не вызывают у меня немедленного приступа нежности к указанному пледу. Отец очень гордится своими корнуоллскими корнями.

Чисто по привычке листаю вакансии – задачка непростая, учитывая, что я не знаю ни чем хочу заниматься, ни где жить (лишь бы не так и не здесь, в Сент-Ньюс, где главное событие года – танцы вокруг майского дерева [3]). К началу утреннего телешоу я уже пролистала весь интернет и от безысходности полезла в «Фейсбук» [4], всегда отдающий годом эдак две тысячи шестым. Поколение моей племянницы – ребята, которые сейчас учатся в старшей школе, – уже не поймет, как самозабвенно мы часами загружали в соцсети целые альбомы фотографий с вечеринок, иногда и несколько от одного и того же дня (кто знает зачем?). Как и не поймут, с какой скоростью мы кидались удалять отметки своих профилей с самых неприглядных снимков.

К своему огромному удивлению, вижу сообщение от Джори. Кликаю на него и с разочарованием вижу только текст, никаких тебе эмодзи или мемов на тему похмелья. Сообщение звучит прямолинейно и, если честно, даже немного по-командирски:

«Бет, ты где? Срочно включи телефон».

А сам трубку никогда не берет! Ладно, рискнем – включу телефон, а там позвонит босс – ну, значит, позвонит. Через пару мгновений экран оживает, а в меня впиваются иголочки ужаса. Ох. Малкольм наверняка оставил голосовое сообщение. Проверяю. Так, одно на голосовой почте, неизвестный номер – скорее всего, с работы. Голосовое сообщение от папы. И от Джори. Джори? Он никогда не оставляет голосовых сообщений, с чего бы ему звонить из школы?

Я уже собираюсь прослушать все по порядку, но тут начинают приходить эсэмэс. За последние полчаса папа пытался позвонить мне семь раз. Прислал два сообщения: в одном спрашивал, где я, потом просил позвонить, как только смогу. Никаких тебе «Как дела?» или эмодзи с поцелуями. Может, он по какой-то причине звонил мне на работу, и там ему сказали, что у меня мигрень. Очень мило, что он так беспокоится, но не семь раз же звонить. Да и тому, у кого действительно мигрень, это вряд ли поможет. Набираю папин номер и иду в коридор, где сигнал получше. Он отвечает после двух гудков.

– Бет, это ты? – Голос у него ниже и тише, чем обычно. Теперь мне стыдно, что заставила его волноваться.

– Да, папа, это я. Ты звонил мне на работу? Прости, там про мигрень недопонимание…

Он перебивает меня, снова называет по имени. Три раза. И от его тона у меня бегут мурашки по коже.

– Папа, в чем дело? – Сердце начинает стучать чаще. – Где мама?

Он медлит. Комок ужаса в груди сжимается.

– Мама рядом, – очень медленно произносит он. – Ты не одна? Не за рулем?

– Нет, не за рулем. Я дома. Господи, папа, что случилось? – Меня уже всю трясет.

Он что-то кому-то говорит в сторону. Слышу приглушенный голос мамы, расстроенный. Фоном доносятся звуки мультика «Свинка Пеппа» – значит, они все еще у Эмми дома. Но там слышен и еще чей-то голос. Мужской, незнакомый – это не мой зять Дуг.

– Оставайся там, милая, держись, я буду, как только смогу. – Папа уже плачет.

Теперь и я плачу, не понимая, почему мы оба рыдаем.

– Нет. Что бы ни было, просто скажи мне, папа. Пожалуйста.

Он звонит не из-за моей головной боли. Семь раз он пытался дозвониться из-за чего-то еще, что хочет сказать мне лично, из-за чего он плачет. И похоже, случилось что-то совсем ужасное.

Наконец, он произносит:

– Мне так жаль, милая. Твоя сестра и Дуг… С ними произошел несчастный случай.

Глава вторая

Не помню, ни как Джори приехал, ни как поднял меня с пола, но, видимо, он это сделал, потому что сейчас я сижу на переднем сиденье его минивэна, а он держит мое лицо в ладонях. Что-то говорит, но звука нет. Я вижу, как медленно шевелятся его губы: как в детстве, когда мы пытались говорить под водой в бассейне и он так

– Бет?

Звук возвращается, меня будто ударяет током, и я вспоминаю, почему лежала, свернувшись в комочек, на полу. Меня начинает трясти.

– Дуга больше нет. – Я произношу это как факт, но умоляюще смотрю на Джори, всей душой желая, чтобы он меня поправил или хотя бы предложил другую, не такую чудовищную версию, но он молчит. – Эмми тоже умрет, да?

Мне так отчаянно хочется, чтобы здесь была какая-то ошибка, чтобы они просто перепутали. Маловероятно, я знаю, но возможно же! Я начинаю торговаться. С Богом или кем угодно, кто меня слышит. Пожалуйста, пусть это будет неправда, я сделаю все что угодно. Верни Дуга, не дай моей сестре умереть, пусть этого несчастного случая не будет – и я никогда больше не стану жаловаться на свою жизнь.

У меня стучат зубы.

– Мы этого не знаем. Эмми сильная.

Руки Джори больше не касаются моего лица, а уже снимают пиджак и накидывают мне на плечи. Помню, как он делал то же самое в тот вечер, когда мой первый парень бросил меня после какой-то алкогольной вечеринки и ссоры. Меня тогда всю трясло от шока или адреналина – или всего вместе. Джори нашел меня, мы купили в фургончике у ночного клуба бургеры и уселись на бордюре. Джори тогда повторял, что все наладится. И я хочу, чтобы сейчас он тоже сказал, что все будет хорошо, но этого не случится.

Он заводит машину.

– Нам действительно уже надо ехать в больницу. Я только хотел сначала убедиться, что у тебя не паническая атака.

– Пожалуйста, поехали быстрее. Мне надо быть там. Сколько туда…

– Час двадцать пять, – отвечает он, передавая мне сумку. – Внутри бутылка воды и пластиковый пакет, если будет тошнить. Ты сказала, что тебе нехорошо. Очки твои я тоже взял, вдруг глаза заболят от линз. Не знал, что еще нужно, а ты просто кричала… – Он замолкает. И выглядит так, будто сам плакал.

Единственный раз, когда я видела Джори плачущим, – это еще в старшей школе, когда умер Брамбл, его спрингер-спаниель.

Держу на коленях вещи, которые он мне передал, пытаясь проглотить обжигающий комок в горле.

– Я не могу потерять ее, Джор. Она нужна Полли и Теду. Она нужна мне.

Он бросает на меня быстрый взгляд, но не отвечает.

Я терзаю и так уже обгрызенные ногти. Дуга больше нет. Эта фраза крутится в голове как на повторе. Я же видела его всего два дня назад. Вломилась к ним на ужин без приглашения, узнав, что они готовят лазанью. Моя сестра готовит лучшую лазанью в мире: корочка у Эмми получается хрустящей, как я люблю. Весь вечер я подкалывала Дуга по поводу его мешковатых джинсов, а Эмми – из-за ее садовых тапочек. А теперь в их кухне полиция, и они говорят то, что мы не хотим слышать. Как он мог умереть вот просто так?

Джори включает радио, но тут же выключает, услышав в новостях о смертельной аварии на шоссе М5. Остаток пути мы проводим в тишине, и комок в горле жжет по-прежнему.

Больница – настоящий лабиринт из коридоров и комнат ожидания. Мы идем так быстро, как только можем, едва не срываясь на бег. В какой-то момент я дергаюсь вперед, но чуть не врезаюсь в пациента, которого вывозят на коляске из лифта, и Джори меня перехватывает, заставляя идти медленнее.

– Уровень два, зона К, – повторяет Джори указания медсестры из реанимационного отделения. – Почти пришли.

Мама с папой еще не приехали. Им пришлось забрать Полли из школы и все ей рассказать, так что они только едут к нам. Тед о папе пока не знает, но его взяли с собой навестить маму. Нам не сказали, что с Эмми, только что все очень серьезно, и, если вдруг Теду нужно быть здесь, съездить за ним бы уже не успели. О детях я сейчас думать не могу: от этого в буквальном смысле разбивается сердце. Удивительно, как боль от этих новостей ощущается на физическом уровне – грудь словно сдавило тисками.

Толкаем дверь в наше отделение, и навстречу выходит медбрат, спрашивая, к кому мы. Мельком оглядываю коридор за его спиной; я уже навещала друзей в больнице, но это отделение ни на что не похоже. Пациенты не сидят в кроватях с виноградом и конфетами, не смотрят выдвижные телевизоры. Вместо этого здесь несколько отдельных комнат, двери закрыты – и полная тишина, прерываемая только пиканьем аппаратов.

– Мы к Эмми. Эмили Лэндер. Я ее сестра, Бет, – произношу я.

Медбрат кивает в знак приветствия и переводит взгляд на Джори.

– А это Джори, мой друг. – Судя по всему, этого недостаточно. – На самом деле скорее часть семьи.

Нас ведут мимо безмолвных палат в длинный коридор с рядом стульев напротив помещения, похожего на кабинет. Медбрат показывает Джори, где находится ближайший кофейный автомат. Я не хочу кофе. Сажусь, но тут же вскакиваю и начинаю ходить туда-сюда. Ждем мы недолго; из кабинета к нам выходит женщина.

– Бет? Я доктор Харгривс. Как я понимаю, ваши родители в пути.

Я киваю.

– Могу я увидеть сестру?

Доктор жестом предлагает мне сесть, и я нехотя подчиняюсь, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Что-то случилось с тех пор, как они говорили с папой?

– Состояние вашей сестры совсем неважное, – тихо и сдержанно произносит она.

«Состояние неважное». Это означает, что Эмми жива. От одной этой мысли меня переполняет облегчение, несмотря на обеспокоенное выражение лица врача. «Самочувствие неважное» – так всегда говорила мама, когда мы подхватывали простуду. Теперь, когда это о моей сестре говорит настоящий врач, звучит определенно хуже.

Доктор садится рядом. За ухо у нее заткнута ручка. Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на ее словах.

– При аварии Эмми получила черепно-мозговую травму. Когда скорая прибыла на место, ваша сестра ни на что не реагировала, дыхание было редким.

У меня вырывается всхлип, я будто наяву вижу место аварии. Джори кладет руку мне на плечо и сжимает его.

– Она говорит? Она знает, где находится? Знает, что произошло? – «Она знает, что ее муж мертв?»

Доктор качает головой:

– У вашей сестры диагностировано глубокое нарушение сознания, ее подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. Проще говоря, она в коме, хотя в случае травмы головного мозга ничего «проще» никогда не будет.

– Она умрет? – Я смотрю ей в глаза.

Мне необходим ответ, и в то же время я не хочу его знать.

– Сейчас слишком рано что-либо утверждать. Состояние Эмми мы называем очень тяжелым, но стабильным. Это означает, что оно опасно для жизни, но основные показатели жизненно важных функций сейчас в норме. – Доктор Харгривс кладет ладонь мне на руку. – Я сделаю для вашей сестры все, что смогу. Пойдемте, провожу вас к ней?

Джори протягивает мне руку, и я цепляюсь за нее. На мне по-прежнему его пиджак, тот, в котором он должен был сейчас преподавать историю своему классу. Мы будто оказались в параллельной вселенной, и я больше всего на свете хочу вернуться в ту, другую, где Джори слишком занят преподаванием, чтобы отвечать на мои сообщения, а я прогуливаю работу, лежа под корнуоллским пледом папы, размышляя, что бы такого приготовить на ланч с похмелья. Какой же прекрасной была та, другая жизнь. И как глупо было с моей стороны принимать все как должное.

Мы возвращаемся в коридор с закрытыми дверьми. В дальнем конце на одной из них белая табличка, где написано: «Лэндер Эмили». Мы робко входим, и я тру глаза, вытирая слезы, иначе вообще ее не увижу. И когда наконец вижу, непроизвольно закрываю рот ладонью. Эмми в бинтах от подбородка до затылка, а светлые волосы спутались и потемнели от, как я догадываюсь, засохшей крови. Изо рта у нее торчит трубка, руки забинтованы, и от них тоже тянутся трубочки. Я наклоняюсь к сестре, взглядом спросив у доктора Харгривс разрешения. Она кивает, и я, опустившись на стул у кровати, осторожно беру ладонь Эмми в свои. Я думаю о Дуге. Он первая и единственная любовь Эмми, замечательный отец Полли и Теда, и сейчас он лежит где-то, я даже не знаю где, совсем один. Тихонько опускаю голову на краешек подушки Эмми.

– Я здесь, Эм. И Джори тоже, – говорю я.

Джори переступает с ноги на ногу, потом откашливается:

– Э-э, привет, Эмми. Как ты тут?

Она не шевелится. Аппарат рядом с кроватью негромко пикает.

– Она меня слышит? – спрашиваю я.

– Мы не знаем. – Доктор Харгривс успокаивающе поднимает ладони. – Нельзя точно сказать, в насколько глубокой коме Эмми находится в данный момент, но шанс, что она вас слышит, есть, и она скорее откликнется на знакомый голос, чем на наши.

Я киваю, не совсем представляя, что еще сказать. В коридоре слышатся голоса, и Джори выглядывает наружу.

– Твои родители здесь, – сообщает он. – И Полли с Тедом тоже.

– Хорошо, – отвечаю я. Все совсем не хорошо. Больше всего мне хочется, чтобы детям никогда не пришлось видеть свою маму вот такой.

Доктор Харгривс ведет нас в отдельную комнату с удобными креслами, куда уже проводили маму с папой. В креслах лежат подушки, посередине комнаты стоит кофейный столик с вазой с сухоцветами. В этой комнате разрушаются жизни. Не сомневаюсь, для хороших новостей подушки и цветы не нужны.

В таком маленьком помещении нас очень много. Мужской голос, который я до этого слышала при разговоре с папой, оказывается, принадлежит назначенному нам сотруднику по связям с семьей. Кивнув мне в знак приветствия, он протискивается к выходу, пообещав информировать родителей о ходе расследования. Папа раскрывает объятия, и я падаю в них. Его плечи начинают дрожать, и я обнимаю его за талию, сжимая изо всех сил. Шерстяной свитер пахнет так знакомо. Тридцать один год он прижимал меня к себе, обычно – когда я опять наломаю дров, и всегда напоминал мне, что утро вечера мудренее и все образуется.

– Ты видела ее? Она что-то сказала? – Папа отпускает меня и откашливается.

Я отвечаю, что мы пробыли у Эмми всего пару минут до их прихода и что она ни на что не реагирует. Он кивает, и еще раз, и еще, пока движения не становятся немного безумными.

Подходит мама с Тедом на руках и целует меня в лоб, а потом машет замешкавшемуся в коридоре Джори, приглашая войти. Ему явно неловко, и мама тянется погладить его по щеке. Она всегда любила Джори, с самого детства.

– Спасибо тебе, что привез Бет, – благодарит она.

Он поднимает взгляд, встречаясь с ней глазами:

– Мойра, мне так жаль…

– Я рада, что ты здесь, милый, – грустно улыбается она.

Полли стоит в уголке у окна, бледная, потрясенная, не успевшая распустить высокий хвостик после урока физкультуры, с которого ее забрали. Ей уже сказали про папу, я вижу по ее лицу. Смотрю на Теда, потом на маму, которая без слов понимает, о чем я спрашиваю, и качает головой: «Он еще не знает».

Доктор Харгривс приглашает всех сесть, хотя Полли отказывается, и начинает пересказывать то, что уже сообщила Джори и мне, но во второй раз я воспринимаю информацию лучше. Мы все очень хотим пойти к Эмми, но доктор объясняет, что по правилам отделения интенсивной терапии навещать пациентов в палате можно только по двое, так что мы решаем, что мама с папой пойдут вместе, а потом вернутся за Полли и Тедом по очереди.

– Ты согласна, солнышко? – мягко спрашивает мама у Полли. – Мы с твоим дедушкой пойдем навестим маму, а потом вернемся за тобой, хорошо?

Полли пожимает плечами и отворачивается.

Тед, за это время сумевший загнать свой игрушечный фургончик почтальона под кофейный столик, поднимает голову и сообщает:

– Мои мама с папой здесь!

Мы так и застываем на месте – все, кроме Джори, который нагибается и вытаскивает машинку.

– Ну-ка, дружок, хочешь посмотреть на машины скорой помощи? Их там много снаружи, пойдем глянем? – Он оборачивается к маме и папе: – То есть если это поможет? Я мог бы погулять с ним немного на улице, пока вы здесь, чтобы не мешать…

Все кивают. Тед крутит ручкой над головой, изображая мигалку.

– Уи-у, уи-у, уа-уа-уа! – пищит он, выходя с Джори из комнаты.

Мама с папой выходят следом за доктором Харгривс, оставив меня с Полли в комнате для плохих новостей.

Я верчу в руках подушку, не зная, как лучше заполнить тишину и что я вообще могу сказать своей племяннице. Наши отношения основываются на постоянном поддразнивании друг друга и совместном поддразнивании ее родителей. Я никогда не виделась с Полли без Эмми – я не из тех тетушек, которые водят племянниц по магазинам, или в парк, или попить горячего шоколада, и вообще меня оставляли

Подхожу ближе к вставшей у окна Полли, открываю рот и снова закрываю, вместо слов осторожно гладя ее по спине. Какое-то время мы так и стоим.

– Тетя Бет, это невыносимо… – тихим срывающимся голосом наконец произносит она.

– Я знаю. – Пытаюсь подыскать нужные слова, чтобы как-то ее успокоить, но она только что узнала, что ее папа умер, а мама в коме, лежит в палате в конце коридора. Что бы я ни сказала, ей это не поможет.

Полли смотрит в пространство, и глаза у нее широко распахнуты.

– Папа должен был поехать на работу сегодня. Они никогда никуда не ездят в будни, никогда, и в этот единственный раз происходит такое.

– Не нужно так думать, – говорю я. – Мне больше всего на свете хотелось бы, чтобы в тот самый миг их не было на том самом месте, но они были, и никто из нас уже никак это не изменит.

Полли мотает головой.

– Я должна была убедить их остаться. Она умрет, да?

– Нет, – произношу я гораздо увереннее, чем чувствую на самом деле.

– Она очень плохо выглядит?

Соблазн преуменьшить степень собственного потрясения при виде Эмми велик, но Полли сама скоро ее увидит, так что, может, небольшая подготовка не помешает.

– Нет, не плохо, – осторожно начинаю я. – Просто она вся в бинтах, и потом, эти проводочки и приборы немного пугают. Не обращай внимания, просто смотри ей в лицо. Ты нужна маме, Пол. Доктор сказала, что она, возможно, слышит нас.

– А она знает? Про папу? – Полли начинает плакать, и это снова разбивает мне сердце.

– Вряд ли. Думаю, что нет.

– А вам сказали, куда они ехали? Полиция узнала? Они выяснили, как родители оказались на М5?

– Нет, – качаю головой я. – Но мы же и сами знаем. У них была назначена встреча по поводу ипотеки. Твоя бабушка считает, что они могли потом поехать в «Икею», поэтому и свернули на трассу. А магазин там не так и далеко. Бабушка теперь ужасно жалеет, что посоветовала им посвятить делу весь день. Но она ни в чем не виновата, и ты не виновата в том, что не остановила их. Вы не могли этого знать.

Полли снова и снова прокручивает произошедшее в голове, изводя себя, это видно. По дороге сюда я делала то же самое.

– Хочешь чего-нибудь? Я схожу нам за чаем или чем-нибудь еще.

Полли только качает головой.

– Ты уверена? Я все равно собиралась поискать туалет. Пойдешь со мной?

Не хочу оставлять ее одну. Но Полли снова качает головой, и я обещаю мигом вернуться.

Не успеваю выйти из реанимационного отделения, как слезы все же прорываются, крупными каплями стекают по щекам, и в этот раз я их не стираю. И не сдерживаю рыданий, хотя на меня уже поглядывают.

Из зеркала над раковиной на меня смотрит незнакомое лицо, и я вздрагиваю. Хватаю бумажное полотенце и вытираю слезы, потом поправляю выбившиеся из пучка непослушные пряди. Меня накрывает волной чистого ужаса, и теперь к нему примешивается парализующий страх, что это еще не все, что будут еще плохие новости. Я ничего не могу контролировать, потому паника только нарастает. В критической ситуации инстинкт всегда говорил мне бежать. Я беглянка, надежный член команды бегунов в ситуации «борись или беги». Но сейчас не сбежать, не исчезнуть на время, пока вновь не станет безопасно выходить. Нельзя прятаться. Я даю себе мысленный подзатыльник и как можно быстрее иду обратно в реанимационное отделение, к своей семье и нашему худшему кошмару.

Глава третья

– Ты добавила два макчикена. Ты точно хочешь два?

Мама хмурится, разглядывая экран:

– Нет, один. И я не заказывала большую картошку, они добавили ее сами!

Технологии маму неизменно озадачивают. Я мягко отодвигаю ее от экрана:

– Я сама сделаю заказ. Папе как обычно? А что будет Полли?

Я бросаю взгляд через стол. Папа сидит, ссутулившись, и пустым взглядом смотрит в толпу обедающих. Тед смотрит мультики в телефоне Джори, крепко вцепившись в свою любимую мягкую игрушку, слоненка по имени Мистер Хоботовски. Джори перехватывает мой взгляд и улыбается. Это скорее полуулыбка, притом грустная. Я печально улыбаюсь в ответ. Полли умостилась в уголке стола, уставившись в телефон. Мама передает, что она ничего не будет.

Я все равно заказываю ей гамбургер и забираю чек с номером нашего заказа, попутно захватив трубочки, салфетки и налив кетчупа в два крошечных соусника. Не очень представляю, что Тед обычно ест и пьет, но точно знаю, что картошки фри без кетчупа для него вообще не существует. Вручаю все это маме и отправляю ее к нашему столику, а сама отхожу в сторону, к кассам, в ожидании заказа. От запаха фастфуда меня мутит. Кажется таким нелепым в этот самый момент ждать заказ в «Макдональдсе». Будь здесь только мы, взрослые, или мы, взрослые, и Полли, нам бы точно не пришло в голову останавливаться на перекус, но, когда с вами малыш, выбора нет: животикам нужна еда.

Сейчас вечер пятницы, и такое ощущение, что в «Макдональдсе» сидит весь мир. Помогая маме разобраться с самостоятельным заказом через автомат, я еще как-то держалась, но теперь, стоя в очереди, я чувствую, что толпа будто смыкается вокруг меня. Я не хочу быть здесь, среди людей, смеющихся, беспечно хлюпающих молочными коктейлями. Их веселье меня оскорбляет, мне хочется закричать: «Почему вы смеетесь?! Неужели не знаете, что сегодня произошло?» Конечно, они не знают о случившемся, а даже если бы и знали, то сказали бы: «Мне так жаль, это просто чудовищно», – а потом смех и хлюпанье возобновились бы. Это же не их трагедия, верно? Не их проблема.

Мы молча заставляем себя приняться за еду, время от времени отвечая Теду, который в один присест расправляется со своим кетчупом и просит бабушку принести ему еще. Мама приносит еще три соусника, и Тед, удивленно взглянув на нее, возвращается к еде. Интересно, знает ли он, что сегодня может попросить у нас что угодно?

Полли свой бургер даже не развернула и едва прикоснулась к напитку. И, если мама с папой выглядят опустошенными, Полли вся на нервах.

– Мамочке бо-бо! – сказал он доктору. – И она немножечко устала.

– Что будем делать? – тихо спрашиваю я. – Сегодня.

Что каждый из нас будет делать в долгосрочной перспективе, я тоже не знаю, но вряд ли это разговор для «Макдональдса».

– Думаю, Полли с Тедом останутся у нас, – отвечает мама.

– Нет. – Голос Полли звучит так решительно, что я даже подпрыгиваю.

– Нет? – переспрашивает мама.

– Я не хочу к вам, бабушка. Я хочу домой.

Я кручу в руках бумажную обертку из-под трубочки.

– Я могу остаться с ними у Эмми. Посплю на диване.

Я хотела остаться в больнице, но доктор Харгривс отвела папу в сторону и велела всем отправляться домой. Она знает, что мы живем в часе езды, и пообещала позвонить, если в состоянии Эмми будут любые заметные изменения. И сейчас папа кивает в знак согласия. А вот маме идея не очень понравилась, судя по поджатым губам.

– Мам?

Она нерешительно качает головой – это ни да ни нет.

– Ну, наверное, за одну ночь ничего не случится, – наконец произносит она. – Я бы сама осталась, но на диване спать не могу, не с моими суставами, и будет неправильно спать, ну…

«В их кровати» повисает в воздухе, и мы все старательно переводим взгляд на Теда, наблюдая, как он доедает последние кусочки картошки и облизывает пальцы.

Мама начинает подробно перечислять, что нужно сделать, будто я везу детей в дальний поход, а не остаюсь с ними у них же дома. Она считает, что я не справлюсь. Признаться, я никогда не оставалась с ними на ночь одна, и, как бы я ни притворялась, что знаю их распорядок дня, она уже сбила меня с толку, упомянув памперсы, которые, как я считала, Теду больше не нужны.

– Я думала, он их уже не носит?

– На ночь носит, милая. А вот днем – нет.

– А, точно, хорошо. Что ж, я разберусь.

– Мы приедем прямо с утра и поможем, – обещает мама.

«Сменим тебя» – вот что она имеет в виду, и думаю, утром я точно этому обрадуюсь.

Мы друг за другом выходим на парковку, и Тед спрашивает, можно ли ему поехать с Джори в его минивэне, а когда мама запрещает, падает на пол и начинает вопить. Очень громкий звук для такого маленького человечка.

– Он уже слишком устал, – поясняет мама, поднимая Теда с пола, попутно уклоняясь от его молотящих по воздуху ручек и ножек. – Джори, дорогой, отвезешь его?

Джори кивает и идет с папой за детским креслом, а я окликаю Полли и говорю, что подожду ее дома. Она только смотрит на меня и не отвечает.

Когда мы подъезжаем к дому Эмми, мама с папой и Полли уже внутри. Тед уснул в своем кресле, и, немного повозившись с ремешками, я наконец вытаскиваю его из машины. Не помню, когда последний раз брала его на руки, но он гораздо тяжелее, чем мне казалось.

Джори, развернув машину, останавливается рядом и опускает окно:

– Точно не хочешь, чтобы я остался? Тебе сейчас лучше не быть одной.

Мне больше всего хочется, чтобы он остался, но вдруг Полли решит поговорить со мной? Вряд ли, но сегодня за них с Тедом отвечаю я, а при Джори она может почувствовать себя неловко. Мысль, что меня оставят за главную, еще и с детьми, пугает. Я качаю головой.

– Ладно, – кивает Джори, но не двигается с места. – Мне просто ужасно не нравится, что ты в таком состоянии будешь одна.

– Я справлюсь, честно. И потом, ты же знаешь, что, если останешься, мы нарушим наше золотое правило, действующее с зимы 2015 года?

Джори улыбается:

– Уверен, сейчас есть смягчающие обстоятельства, но да, это будет нарушением. Я тебе напишу.

Я несу Теда по дорожке к крыльцу и мельком замечаю движение в гостиной дома по соседству – это Альберт, сосед Эмми, тут же вновь скрывшийся за занавеской. Эмми часто рассказывает об Альберте. «Представляешь, ему за восемьдесят, но голова у него работает что надо!» Недавно я поймала себя на мысли, что лучше бы она вообще о нем не говорила и не напоминала мне о том злополучном вечере пару месяцев назад, когда я перебрала с алкоголем и меня стошнило в его цветочный горшок. Эмми с Дугом чуть со стыда не сгорели. Я должна была извиниться перед Альбертом тем же утром, когда Дуг все за мной убрал, но чувствовала себя нехорошо и не пошла, а потом момент был упущен. Не сомневаюсь, теперь он меня недолюбливает: каждый раз, проходя мимо и старательно отворачиваясь, я чувствую его пристальный взгляд. И вдруг понимаю, стоя на пороге с Тедом на руках, что до сих пор считала эту неловкую ситуацию с соседом сестры настоящей проблемой.

Мама впускает нас и тут же забирает у меня Теда, уже держа в руке памперсы, пижамку и зубную щетку, чтобы сразу отнести его умываться и спать. Сотрудник по связям с семьей, с которым мы днем встретились в больнице, беседует с папой в гостиной. Нам уже сообщили, что водитель грузовика в больнице, у него случился приступ, который и спровоцировал аварию. Про расследование я больше ничего слышать не хочу, так что сажусь на ступеньки у подножья лестницы и смотрю на развешенные по стене семейные фотографии.

Эмили кучу времени сначала выбирала снимки, а потом развешивала рамочки, пытаясь воссоздать «настенную галерею» из соцсетей. Я беспощадно дразнила ее за это, как и всегда, когда она сходила с ума по очередной идее какого-нибудь «инфлюенсера», но фотографии правда смотрятся замечательно. Эмми подобрала к ним яркие рамки, и сейчас мой взгляд притягивает к себе оранжевая, со вставленной черно-белой фотографией их семьи на пляже. Кажется, ее я прежде не видела. Встаю и подхожу поближе, чтобы рассмотреть, тут же чувствуя подступающие слезы. Эмми держит Теда на бедре, Дуг обнимает за плечи Полли. Похоже, что-то рассмешило Теда прямо перед съемкой, потому что он хохочет, запрокинув голову, а его мама, папа и сестра повернулись к нему. Никто не смотрит в камеру: Полли от смеха прикрыла рот рукой, Дуг как будто что-то говорит, а лицо Эмми наполовину скрыто растрепавшимися на ветру кудряшками. Даже

– Это я их сфотографировал. – Из гостиной ко мне выходит папа, останавливается рядом, и я кладу голову ему на плечо.

– Уидемут? – Пытаюсь понять, что за дюны у них за спиной.

– Точно, – грустно кивает он. – На День матери в прошлом году. Мы поехали покататься утром, потом вернулись домой, устроили обед, помнишь?

Помню, они тогда делали мясо на гриле. На пляж я не попала, потому что накануне была в пабе с Джори и на следующий день осталась в кровати, пересматривая сериал «Голливудские холмы». Вспомнив тогдашнее сообщение от Дуга, я смеюсь, и папа бросает на меня озадаченный взгляд.

– Я же тогда не поехала с вами, – объясняю я, указывая на фото. – Но Дуг отправил мне фото с пляжа, на котором он прыгает «звездочкой», с подписью: «Вот как похмелье НЕ выглядит». В ответ я отправила эмодзи со средним пальцем.

Папа цокает языком, зато он улыбнулся. Но при виде ворвавшейся в холл Полли с перекошенным от ярости лицом наши улыбки гаснут.

– Как вы смеете вот так стоять и смеяться?!

Мы с папой растерянно переглядываемся. Мы вспоминали Дуга, и это было счастливое воспоминание. Мы хотели поделиться им, хотя бы на миг забыть о сумасшествии вокруг. Я тут же чувствую укол вины за то, что не выгляжу более расстроенной. Мама шикает на нас сверху, чтобы не шумели: Тед только уснул.

– Полли, милая… – Папе никак не удается подобрать слова, он пытается увести ее обратно в гостиную, но Полли не двигается с места у подножья лестницы.

Я тоже не знаю, что сказать. Указываю на фото, хочу все объяснить, надеясь, что она подойдет к нам и мы посмотрим вместе.

– Я просто рассказывала твоему дедушке о смешном сообщении, которое твой папа прислал мне в тот день, когда вы фотографировались. Он дразнил меня, потому что…

– Нет.

Я замолкаю. Полли изо всех сил мотает головой, и я боюсь, что она себе что-нибудь повредит. Девочка-подросток передо мной с широко распахнутыми глазами и напряженной спиной настолько непохожа на беззаботного ребенка с пляжной фотографии, что я едва ее узнаю. Душевной боли в ней хватило бы на нас всех. И я неожиданно осознаю, что, хотя все мы очень горюем, больше всего жизнь изменилась у Полли с Тедом – их мир перевернулся.

– Прости, что я засмеялась, Пол. Мы не хотели тебя расстроить. Могу я что-то сделать? Хочешь поговорить? – Я оборачиваюсь к папе за помощью.

– Он так гордился тобой, солнышко, – говорит он ей.

Я тянусь к Полли, надеясь, что она позволит обнять себя или хотя бы взять за руку. Но она все еще качает головой. Похоже, слова дедушки привели ее в еще большее волнение.

– Нет, это не так! – Она протискивается между нами и взбегает вверх по лестнице.

Я уже делаю шаг за ней, но папа советует дать ей побыть одной. От хлопка двери наверху мы оба вздрагиваем. Из гостиной появляется сотрудник по связям с семьей и подает мне чашку чая, виновато улыбнувшись папе:

– Тебе я ничего не принес, Джим: Мойра сказала, вы уже скоро поедете.

Папа заверяет его, что все в порядке, что им правда пора выезжать. Не хочу, чтобы они уходили. Подступающее чувство паники заставляет меня задуматься, а не сказать ли маме, что лучше все-таки всем поехать к ним домой. Я не справлюсь. Никогда не оставалась за старшую.

– Горе не всегда проявляется так, как мы ожидаем, – говорит сотрудник, мотнув головой в сторону комнаты наверху.

– Просто она так сильно злится… Я не знаю, что говорить. – Делаю глоток чая. – Когда мы завтра скажем Теду про его папу, он… ну, он поймет?

Папа кладет руку мне на плечо, легонько сжимая.

– Бет, мы все измотаны. День был очень долгим. Давай подумаем о завтрашнем дне завтра?

– Ладно, – соглашаюсь я, хотя беспокоюсь уже сейчас.

Когда они с мамой собираются выходить, я ловлю себя на том, что цепляюсь за них обоих, удерживая за пальто. Хочу им сказать, что не знаю, как обращаться с Полли или что делать, если Тед проснется ночью, но не говорю. Когда я наконец их отпускаю, мама обменивается с папой нечитаемым взглядом.

– Милая, давай я останусь, – предлагает она, – а ты поедешь домой с папой?

– Нет, я справлюсь. Вы же все равно приедете утром.

Сотрудник по связям с семьей тоже уходит, оставляя нас отдыхать.

Когда я закрываю дверь, со второго этажа доносятся едва различимые рыдания. Поднимаюсь и нахожу Полли на полу в спальне ее родителей, прижавшуюся к ножке кровати, в обнимку со свитером Дуга. Сажусь на пол рядом.

– Его правда больше нет? – Она оборачивается, вглядывается мне в лицо.

Я киваю.

– Мне так жаль, Пол. – Обнимаю ее за плечо и крепко прижимаю к себе, когда она падает мне на руки, по-прежнему уткнувшись в свитер.

Мы так и сидим на полу какое-то время, пока обе уже не можем плакать и чувствуем только опустошение. Когда Полли собирается к себе, я предлагаю остаться на ночь в ее комнате, но она говорит, что справится сама, и прощается до утра. Я заглядываю к Теду, тихонько посапывающему, – он уже спихнул одеяльце с тракторами в изножье кровати. При мысли о том, что придется рассказать ему про Дуга, в груди у меня все сжимается и приходит новая волна панического страха. Бережно подтягиваю одеяло повыше, подтыкаю по краям, и стараюсь не думать ни о чем, только слушать только его мирное посапывание.

– Спи крепко, малыш, – шепчу я. – Мне ужасно жаль.

Глава четвертая

В итоге все проходит гораздо хуже, чем я вообще могла представить. Тед никак не может понять, о чем мы говорим, наши слова его только путают, и нам приходится выражаться все яснее. В конце концов мама, которая будто бы держится крепче остальных, опускается перед ним на колени, берет его ручки в свои и объясняет как можно четче, что его папа не на работе и не поправляется в больнице:

– Он больше не вернется домой, золотко, но он не хотел бросать вас с сестрой. Он очень любил вас.

Тед пару секунд сидит неподвижно, а потом спрашивает про маму, начиная еще один тяжелый разговор.

– Она сейчас придет? – снова и снова повторяет он. – Когда отдохнет?

Никогда еще я не сдерживала слезы с таким трудом.

Мы опять приезжаем

Полли за это время едва произнесла пару слов и сейчас выглядит усталой и нервной. Похоже, поспать этой ночью удалось только мне – и то, думаю, из-за похмелья, о котором я напрочь забыла, но стоило лечь на диван и выключить свет, как оно тут же дало о себе знать. Утром я проснулась с затекшей шеей и, только когда Тед сверху позвал маму с папой, вспомнила, где нахожусь и почему.

Когда мы приехали в больницу, доктор Харгривс снова собрала нас всех в комнате для плохих новостей. Сегодня она была более взволнованной и явно спешила, но все равно нашла время подробно объяснить нам, что происходит с Эмми. Хороших новостей пока не было, но и причин для беспокойства (в дополнение к основной) тоже. Как воспринимать эту новую информацию, мы не очень поняли. «Все могло быть хуже», – твердила я про себя, что, может, и звучало как бред, потому что хуже быть уже не могло, но Эмми хотя бы осталась жива, несмотря ни на что. Она не должна сейчас лежать в больничной палате, но она здесь. Какое-то время мы молча повторяем эти мысли про себя, одновременно не в силах избавиться от острого разочарования, что она не проснулась и не заговорила с нами.

– У вас остались вопросы? – обращается ко всем доктор Харгривс.

– Ей не становится лучше, да?

Мы все удивленно оборачиваемся к Полли, чей голос не слышали уже давно, а затем обратно к доктору Харгривс, которая, похоже, тщательно обдумывает, что ответить. В четырнадцать лет Полли еще не взрослая, но и как с ребенком с ней уже не поговоришь.

– Сказать по правде, мы просто не знаем. За последние сутки мы провели множество обследований и тестов, впереди еще больше. Жизненные показатели твоей мамы сопоставят со шкалой комы Глазго, которая оценивает уровень сознания пациента. Именно по этой шкале мы будем оценивать состояние Эмми, так что все улучшения увидим сразу, как и если что-то пойдет, увы, не так и наступит ухудшение. Последствия травм головного мозга непредсказуемы, поэтому впереди у нас долгий и неопределенный путь. Я не могу обещать, что твоя мама поправится полностью или хотя бы частично, так как есть вероятность, что этого не произойдет. Но мы не теряем надежды.

Я замечаю, что киваю, приободрившись от слова «надежда». Мы все надеемся, но и понятия не имеем, о чем речь. А ведь «надежда» от доктора значит больше, чем наша, верно?

Так как навещать Эмми мы можем только по двое, мама решает, что сначала пойдут они с Полли, а через час мы поменяемся. Мы с папой делаем, как нам говорят. Просто сидеть мы оба не можем, поэтому, когда нас вежливо просят уступить «комнату для плохих новостей» следующей семье из этой очереди несчастных, мы решаем пройтись.

Папа говорит много и быстро. Под глазами у него темные круги, на шее и подбородке пробивается серая щетина. Он никогда раньше не забывал побриться, и я не видела его таким заросшим с тех пор, как мы ходили в походы. Те недели в летние школьные каникулы были самыми счастливыми в моей жизни, однако, когда Эмми с Дугом пытались вытащить меня в Ползет на побережье Корнуолла пожить в палатках, я придумала какую-то отговорку. Надо было поехать с ними. Тогда я принимала все как должное и считала, что таких путешествий будет еще много.

Мы спускаемся на лифте вниз к главной регистратуре и выходим подышать свежим воздухом. Свободная скамейка поблескивает от влаги, но мы все равно садимся. Папа говорит о завещаниях и их официальном утверждении.

– А это нельзя обсудить позже? – Холод скамейки ощущается сквозь джинсы, и я натягиваю куртку пониже.

– К сожалению, – вздыхает папа, – мне придется заниматься всеми вопросами очень скоро. Эмми с Дугом назначили меня своим душеприказчиком. А состояние твоей сестры такое, что я просто обязан разобраться с делами Дуга. У него ведь больше никого нет?

– Нет, – подтверждаю я. – Даже не подумала об этом.

Дуг не знал своего отца, а с матерью у них были сложные отношения: с тех пор как она перебралась в Ирландию, они и разговаривали-то редко. Я помню тот неловкий семейный вечер много лет назад, на котором мама Дуга с моей мамой спорили, кто подержит на руках малышку Полли, а Теда она, кажется, даже не видела. На самом деле наши мама с папой и были семьей Дуга. И, наверное, я тоже. Он столько раз говорил, что я для него как младшая надоедливая сестренка.

– Все еще не могу поверить, что его нет. – Я ковыряю обтрепавшийся край дырки на джинсах.

– Я тоже, – качает головой папа. – Все вспоминаю тот день, когда они отдали мне копии своих завещаний на хранение. Я убрал их в старый письменный стол твоей мамы и помню, как сказал Эмми: «Будем надеяться, они мне никогда не понадобятся!» Мы тогда рассмеялись, потому что это казалось таким… маловероятным. Просто на всякий случай. «Перестраховка» – так она объяснила. С настоящим документом ей было спокойнее спать. Никогда не думал… – Он замолкает.

Какое-то время мы оба размышляем о своем. Я кладу голову ему на плечо, а он гладит меня по руке.

– Они выбрали тебя, милая. Указали в своих завещаниях. Они назначили тебя опекуном Полли и Теда в случае смерти их обоих. Ты же знала, да?

Киваю. Я действительно знала об их завещаниях, но воспоминание действует как удар током. «В случае смерти нас обоих…» – говорилось там. А Эмми жива.

– Твоя мать из-за этого уже немного не в себе.

– В каком смысле? Мы все сейчас не в себе.

На самом деле я точно знаю, о чем он. Мама считает, что я на роль опекунши не подхожу. Когда как-то за ужином Эмми подняла эту тему, мама точно не

– А ты уверена, что хочешь доверить заботу о детях Бет? Что думаешь, Бет, солнышко? Ты и о себе позаботиться не всегда можешь, согласись, а как, скажи на милость, собираешься присматривать за детьми?

Я тогда пожала плечами, уткнувшись в свой чизкейк. Еще не хватало беспокоиться о том, что она не одобряет выбор Эмми, тем более что этого никогда не произойдет. Мама ухитрилась припомнить мне и частые смены работы, и долги, и чудовищный список неудачных свиданий, и шесть штрафов за превышение скорости – и все это даже до кофе.

– Я только хотела сказать, что ты могла бы выбрать кого-то более ответственного, Эм, – завершила свою речь она. – Более взрослого.

На что Эмми напомнила, что я уже старше, чем была сама Эмми, когда родила Полли.

– Твоя мама просто беспокоится, как ты будешь справляться. Она считает, что для тебя это чересчур. – Папа тщательно подбирает слова. – Я считаю, что, если захочешь, ты сможешь все, и ты это знаешь. Но ответственность и надежность – не твои сильные стороны. Просто так получилось.

– Я тоже волнуюсь, справлюсь ли, – признаюсь я. – Но, может, Эмми с Дугом больше верили в меня.

– Да. Возможно.

– Черт возьми, папа! Ты мог хотя бы притвориться, что тоже веришь в это? – Мы редко ругаемся, но сейчас он будто принял сторону мамы.

– Прости, милая.

Я не спрашиваю, извиняется ли он потому, что не имел в виду ничего такого, или потому, что не может скрыть своих сомнений. Думаю, последнее. Но я не меньше остальных удивлена, что Эмми с Дугом сочли меня самым подходящим опекуном своим детям. Особенно Дуг, который как-то сказал мне, что я напоминаю ему подростка, запертого в теле взрослого, как в фильме «Из 13 в 30». И сейчас я гадаю, он действительно одобрил это решение об опекунстве или просто решил поддержать Эмми, которая после рождения Теда из-за бури эмоций, любви и гормонов вдруг панически испугалась смерти.

Они гипотетически обсуждали то, что в реальности казалось невозможным. Может, Дуг вообще всерьез не задумывался об этом. Только они с Эмми знали, о чем договорились и почему, но сейчас никто из них нам этого объяснить не может.

Мы наблюдаем, как таксисты высаживают и забирают людей у больницы. Женщина в инвалидной коляске, примерно маминого возраста, снимает кислородную маску и закуривает прямо под знаком «Курить запрещено».

– Мама считает, что Полли с Тедом лучше пока пожить у нас, она за ними присмотрит. – Папа, может, и не поддержал меня сразу же в вопросе опекунства, но по его тону понятно, что и мамино желание ему тоже не по душе.

– Но Полли не хочет жить у вас, она хочет остаться в собственном доме. Мы не знаем, сколько времени пройдет, а мама, ну, моложе она же не становится, верно? Пап, я знаю, что ее мучает артрит, и видела, с каким трудом ей даются обычные движения руками.

Мама никогда не жалуется на боль, но я вижу, что ей больно, по тому, как она сжимает и разжимает пальцы.

Папа поворачивается ко мне:

– Только при ней так не говори.

– Почему?

– Ты же ее знаешь. Гордая до невозможности. Ненавидит суету. И не хочет, чтобы ее жалели.

Он прав. Мама всегда преуменьшала, как ей тяжело, и пришла бы в ужас, обнаружив, что мы заметили, как ей становится хуже. Я обещаю папе, что ничего не скажу, но предлагаю мягко напомнить ей, что бегать по дому с утра до вечера ей будет физически тяжело. Она, конечно, гораздо лучше меня умеет обращаться с детьми, но это я произношу про себя. Что бы мы ни сделали, выигрышного решения у этой ситуации нет. Детям нужны их мама с папой.

Мы еще какое-то время наблюдаем за жизнью вокруг больницы, пока папа не хлопает себя по коленям со словами:

– Ну что ж…

Фраза-сигнал, что пора идти. Я не двигаюсь с места.

– Бет, милая? Все хорошо?

– Нет. Я не хочу быть здесь.

– Знаю, солнышко. Но ты должна. Ты нужна своей сестре. И Полли с Тедом тоже.

– Пап, а что, если я не гожусь для этого?

Что, если мама права?

Он накрывает мою ладонь своей и сжимает.

– Чье мнение для тебя важнее всех на свете, которое ты ценишь больше других? – Глядя на мое растерянное выражение, он добавляет: – Вероятно, оно делит первое место с Джори.

– Эмми.

– Так и всегда было, – кивает папа. – А кто, принимая такое важное решение, подумал, что ты справишься?

– Эмми. – Вытираю нос рукавом куртки.

Папа смотрит на меня. Знакомый взгляд, его традиционное: «Ну вот тебе и ответ», – после чего он поднимается и протягивает мне руку, помогая встать. Моя сестра верила, что я справлюсь. Как я надеюсь, что она не ошиблась.

Занавеска в окне соседнего дома снова колыхнулась. После эмоционального дня и пробки на обратном пути из-за ремонта дороги мне хочется прижаться к стеклу и прокричать: «Хотите сфотографировать?» – но я напоминаю себе, что Альберту уже за восемьдесят, а я веду себя как параноик, потому что так и не извинилась перед ним за то, что меня стошнило в его лаванду.

Остановившись у дома Кейт, мы забрали Теда, и теперь мама несет его домой.

– Бет, хочешь, мы зайдем? Поможем тебе приготовить чай, детей уложим?

– Ну… если вы хотите, я не против. – Я вообще-то и рассчитывала, что они зайдут и помогут, и мне даже в голову не приходило ничего другого.

Мама выглядит измотанной. Я уже собираюсь ей об этом сказать, но вспоминаю наш разговор с папой на лавочке. Меня немного удивило, что она спрашивает, хочу ли я, чтобы она зашла. Наверное, папа и ей что-то сказал.

– Мы поедем домой, правда, дорогая? – приобняв маму за плечо, говорит папа. – Бет знает, что мы рядом, на этой же улице, и, если ей что-то понадобится, мы приедем утром.

Мама медлит, затем кивает и передает мне Теда:

– Он уже попил чай у Кейт, а для вас с Полли в холодильнике есть пицца и салат, я утром привезла – решила, что ты не захочешь заморачиваться готовкой. Позвоню тебе попозже, на всякий случай.

– Ага. Хорошо, – соглашаюсь я.

Полли поднялась к себе, еще когда мы приехали.

Мама с папой идут по подъездной дорожке к машине, и Тед кричит им вслед:

– Деда, сделай бип!

Папа поднимает вверх большой палец, а я поудобнее перехватываю малыша, и мы вместе наблюдаем, как они садятся в машину. Тед машет изо всех сил, а я чувствую, что вот-вот расплачусь. Папа

– Би-и-ип! Ты тоже сделай, тетя Бет!

Я выдаю «бип», и Тед, тут же нахмурившись, сообщает, что вышло как минимум слабо. Я «бибикаю» активнее, и он хлопает в ладоши, а потом внимательно вглядывается мне в лицо.

– Ты грустишь? – спрашивает он.

А я и не знала, что плачу, но теперь, когда он заметил, не могу сдержаться. Он обнимает меня за шею и предлагает:

– Хочешь сока?

И я смеюсь и плачу одновременно.

Я включаю Теду телевизор и пытаюсь докричаться до Полли, узнать, нужно ли ей что-нибудь, но приглушенный ответ звучит как «нет». Я кричу в ответ, что сначала уложу Теда, а потом разогрею нам пиццу, если она хочет. Тишина. Взбегаю вверх по лестнице за пижамкой Теда, но тут же несусь обратно, услышав стук в дверь. Может, мама решила, что меня все-таки нельзя оставлять без присмотра.

– О. Здрасте.

На крыльце стоит Альберт, сосед. На нем шерстяной бежевый кардиган не по размеру, одной рукой он крутит слуховой аппарат, который при этом как-то странно высоко пищит, а в другой у него букет белых цветов.

– Простите мою бесцеремонность, Бет, – вы же Бет, верно? Кажется, мы не знакомы, – здоровается он.

– Да, то есть нет. Да, я Бет, и нет, мы не знакомы. – Я чувствую, что краснею. – Рада познакомиться. – «Мне так жаль, что меня стошнило в вашу лаванду», – мысленно продолжаю я.

Наступает неловкая пауза: я вежливо улыбаюсь и жду, пока он сообщит, зачем постучался.

– Простите, вы, должно быть, так заняты. Я просто хотел подарить эти цветы. – Он вручает мне букет.

– Ой. Э-э, спасибо.

– Это подснежники, – добавляет он, будто это все объясняет.

– Мило, – киваю я. Неужели сейчас подходящее время?

Он внимательно смотрит на меня:

– Ваша сестра говорила, что это ее любимые…

– Ой, конечно, да.

Кажется, что-то такое я припоминаю. Наверное. Никогда не обращала внимания на болтовню о цветочках. Альберт выглядит смущенным, и я ощущаю укол вины. Эмми бы оценила такую заботу.

– Спасибо вам, Альберт. Это правда очень мило с вашей стороны. Эмми часто о вас говорит.

Он улыбается:

– Это первые цветы в году, глашатаи весны. В феврале я обычно передаю Эмми букетик-другой через забор, но в этом году они запоздали, а потом… – Он медлит. – Мне ужасно жаль Дугласа, он был хорошим парнем. Чудовищное потрясение для всех вас. Надеюсь, Эмми скоро поправится.

Так как он уже отступает от двери, мне не хватает храбрости сказать ему, что Эмми может вообще не стать лучше, и вместо этого я обещаю завтра отвезти ей подснежники. На этих словах лицо Альберта оживляется, так что я решаю не портить приятную беседу извинениями за свое поведение. В следующий раз извинюсь.

Возвращаюсь в гостиную и начинаю готовить Теда ко сну, на что он громко возмущается, что ему больше не дают смотреть детскую передачу. Я еще и ухитряюсь надеть на него подгузник задом наперед, о чем мне говорит спустившаяся за водой Полли. Лицо у нее покраснело и все в пятнах, но на мой вопрос она отвечает, что все хорошо, хотя это явно не так.

Я натягиваю на Теда подгузник еще раз, на этот раз правильно, затем застегиваю пижамку, которая ему настолько велика, что мне приходится закатывать штанишки на поясе.

– Это не Теда, – серьезно сообщает мне он.

– Пижама точно твоя, – возражаю я. – Из твоего ящика.

– Если вещи большие, то они из «ящика на вырост», – доносится голос поднимающейся по лестнице Полли. – Мама покупает одежду на размер больше на распродажах про запас.

Я только таращусь ей вслед. Ну конечно, Эмми так делает. Не могу сказать, что я удивлена этой системой «ящика на вырост», учитывая, что она всегда запаковывает в вакуумные мешки весь летний гардероб, а также смотрит лайфхаки по складыванию вещей на «Ютьюбе».

Сверяюсь с инструкциями на коробке замороженной пиццы и неприлично долго разбираюсь, какой режим духовки включить. Уже хочу позвать на помощь Полли, но понимаю, что это выглядит жалко. Тем более что духовка вроде бы начала разогреваться, так что остается надеяться, что я выбрала нужный вариант.

В доме тихо, только по телевизору идет сказка на ночь на детском канале. Надо уложить Теда в кроватку, но пару мгновений я просто стою, впитывая атмосферу дома, где присутствие Эмми с Дугом чувствуется во всем. На холодильнике висят записки от руки о записи к стоматологу и чемпионате по плаванию, в котором участвует Полли. У раковины на сушилке стоит недавно политый цветок. На спинке обеденного стула висит толстовка Дуга. Взгляд останавливается на полочке для специй на стене, и я впервые замечаю, что крошечные баночки расставлены в алфавитном порядке. И как я раньше не обращала внимания? Мне становится смешно и так хочется поделиться с Дугом! Подразнить вместе Эмми за ее привычку все сортировать и залеплять этикетками, как мы обычно делаем. В прошлый раз, когда мы ее подкалывали на эту тему, она вылетела из комнаты вне себя от ярости, вернулась со своим принтером для этикеток, напечатала две и прилепила нам на чашки – с надписью «Придурок». Мне безумно хочется сейчас сидеть на диване с чашкой чая и наклейкой-«придурком» и чтобы Эмми суетилась на кухне, готовила ужин и укладывала Теда спать. Не я должна все это делать, это неправильно.

Спрашиваю Теда, хочет ли он теплого молока. Он озадаченно смотрит на меня, но соглашается. Не знаю, может, он уже и не пьет теплое молоко перед сном. Когда-то точно пил. Как странно. Мне же не должно быть чуждо присматривать за племянниками. Все тети сидят с детьми, нет? Но не я. Я из пассивно наблюдающих теть. Ну или была такой.

Когда Тед допивает молоко из бутылочки, мы поднимаемся наверх. Я задергиваю шторы в его комнате и выключаю свет, но тут же включаю обратно, потому что он начинает кричать. Тед показывает на ночник-звездочку, я нажимаю на кнопку и только потом щелкаю выключателем большого света. Теперь он как-то странно на меня смотрит, будто гадает, что я здесь делаю. Я подтыкаю вокруг него одеяльце.

– Мне нужна мамочка, – шепчет он.

Я этого ожидала и все равно словно получаю удар под дых.

– Мамочки тут нет, Тед. Она в больнице, помнишь? Мы вчера ездили ее навещать.

– Хочу увидеть папочку. – У Теда начинает дрожать нижняя губа, а потом и слезы уже катятся по щекам, на подушку в наволочке с овечками.

– Почитаем сказку? – предлагаю я.

Он кивает, одновременно шмыгая носом.

– Про Теда и змею в зоопарке.

Он имеет в виду одну из сказок, которые для него сочинил папа. Это настолько

– Жил да был мальчик по имени Тед, и как-то раз он отправился в зоопарк…

Тед держит большой палец во рту и слушает – наверное, хороший знак. Я рассказываю сказку, и все вроде бы идет нормально – не так тяжело, как я думала, – но тут я добираюсь до конца.

– Пожарник Сэм не пришел! – снова начинает плакать Тед и бьет кулачком по одеялу.

Когда сказку рассказывает его папа, Тед всегда зовет пожарника Сэма. Вот как история заканчивается, а я все перепутала. Все зазря. Тед плачет, пока у него не остается сил, а вскоре после этого снова начинает сосать большой палец и потихоньку погружается в дрему. Я сижу у кроватки, не шевелясь. Вряд ли мое присутствие поможет ему заснуть, но мне совсем не хочется оставлять его одного. Дыхание Теда выравнивается, и я подумываю, не прилечь ли рядом, но момент спокойствия нарушает Полли.

– Тетя Бет, что за запах? – кричит она из своей спальни, а потом выглядывает на лестницу.

Я выбегаю из комнаты, прижав палец к губам.

– Тише! Он только что уснул.

– Что-то горит? – шепотом спрашивает она.

– Твою мать!

Я скатываюсь вниз, в задымленную кухню, и выключаю духовку. Открываю дверцу духовки, и оттуда вырываются еще клубы дыма, а в центре лежит наша пицца, точнее, оставшиеся от нее угольки.

– Кажется, пицца готова, – робко произношу я, обернувшись к спустившейся следом Полли.

– Охренеть, – отвечает она, и, хотя мне стоит сказать ей следить за языком, я помню, что сама только что выругалась.

– Совсем забыла про нее, – оправдываюсь я. – Прости. Приготовлю нам что-нибудь еще.

– Да я все равно не хочу.

– Знаю, но что-то съесть надо. – Я роюсь в ящиках. Сейчас Полли снова закроется в своей комнате, а мне очень хочется, чтобы она осталась, – может, попробовать убедить при помощи еды? – Тост с фасолью? Постараюсь его не сжечь.

Она пожимает плечами и садится за стол, пока я готовлю нам новый ужин.

– Твоя бабушка будет вне себя, узнав, что я кремировала пиццу.

– Ага. – Полли смотрит на свои руки, а я продолжаю болтать всякую чушь о катастрофе с пиццей, получая в ответ только хмыканье.

Мы пьем чай в неловкой тишине, каждый звук приборов о тарелки оглушает. Мне очень не хочется этой неловкости, но без нее не получается. Полли едва прикоснулась к своей порции, гоняя вилкой фасолины по тосту.

– Ну и тишина, да? – говорю я. Скорее утверждение, а не вопрос.

– Спасибо за чай. – Она отодвигает тарелку.

– Пол… – зову я, помедлив, и она смотрит на меня, явно торопясь поскорее подняться обратно к себе. – Знаю, что все совсем не в порядке, поэтому даже не собираюсь задавать глупые вопросы, но я правда беспокоюсь о тебе. Хочешь поговорить о чем-нибудь? Обо всем? Или о чем захочешь?

Она отводит взгляд, а потом тихонько произносит:

– Это невыносимо…

– Понимаю. – Отталкиваю тарелку на середину стола, к той, что отодвинула Полли.

– Почему это не могла быть просто пятница…

– О чем ты?

То же самое она говорила и в больнице.

– Вчера. Почему папа не пошел на работу, а мама не осталась с Тедом на весь день, как в любую другую пятницу? Тогда ничего бы не случилось. – Ужас от осознания читается в каждой черточке ее лица.

Я тянусь к ней и накрываю ее ладонь своей, отчасти ожидая, что она отстранится, но этого не происходит.

– Поверь мне, я думала точно так же, когда узнала новости, – вздыхаю я. – Что, если бы они отменили свою встречу? Что, если бы они поехали в другой день? Если бы остановились что-то починить или застряли бы в пробке из-за ремонта дороги, отсрочив свою поездку на несколько минут или даже секунд, – и тогда никакой аварии не было бы. Но нельзя так думать, просто нельзя.

Полли вся дрожит, я чувствую это по ее руке.

– Их там не должно было быть, – повторяет она.

– Но они были, Пол. И никто из нас тут ничего поделать не может.

Она смахивает слезы со щек.

– Можно я теперь пойду, пожалуйста?

Я киваю.

– Если захочешь поговорить, я здесь. Понимаю, что лучше тебе от этого не станет, но я здесь, когда ты будешь готова…

Полли уже на середине лестницы.

Апрель

Глава пятая

У меня такое чувство, что Тед прыгает по мне уже несколько часов. Используя мои бедра как батут, он держится за шею для равновесия, попутно дергая меня за выбивающиеся из хвоста волосы. И чем больше я ойкаю, тем смешнее ему становится. Пригибаюсь, уворачиваясь от его локтя.

– Тед, думаю, уже хватит, – не выдерживаю я.

– Еще пять минуточек! – широко улыбается он. А как я постепенно узнаю, Тед так отвечает на все – а потом попросит еще пять минуточек, и еще, и так далее.

Я шлепаю себя по щекам, пытаясь чуть-чуть встряхнуться, и тут же жалею об этом, когда Тед, увидев это, тут же повторяет за мной – шлепает себя по щекам и хохочет.

– Тетя Бет просто немножко устала, Тед. Ей надо проснуться.

– Просни-и-и-ись! – вопит он мне в ухо. – Так лучше?

– М-м-м, гораздо лучше. – Я похлопываю его по ножке.

До недавнего времени причиной моего разбитого состояния, включая изнеможение или истощение, было, по словам мамы, небрежное отношение к здоровью: слишком много алкоголя, слишком мало сна, перекусы на бегу и кое-как и отвратительная привычка бездельничать, не выходя на улицу и смотря сериалы целыми сезонами. Люди в соцсетях без конца твердят, как важно заботиться о себе, но на самом деле устраивать себе выходной можно, только если ты при этом идешь в спортзал, или быстренько пробегаешь десять километров, или если ты мама-фрилансер (брр-р-р), или выбираешься из-под одеяла, чтобы повторять всякие аффирмации, прилепленные на стикерах к зеркалу. До аварии Эмми как раз начала этим всем увлекаться: увидев, что ее любимая блогерша, тоже мама, расклеила мотивационные карточки по всему дому, Эмми и себе заказала целую упаковку. Это были, к моему удовольствию и несчастью Эмми, простые белые прямоугольники с черным текстом, то есть я могла при помощи одной лишь замазки и черной ручки менять смысл. Так, я заменила «Сначала дело – передохнём потом!» на «Сначала дело – передохнем

Мы с Тедом сегодня не собираемся к Эмми. Мама с Полли заедут к ней днем, а завтра – мы с папой и, может быть, с Тедом. Час за часом сидеть со «спящей мамочкой» ему скучно, и он начинает капризничать. Его можно понять, но ведет он себя громче и активнее, чем положено в такой серьезной обстановке. Женщина из соседней с Эмми палаты умерла на прошлой неделе. Ее родители дали согласие отключить ее от аппаратов. Мы видели их почти каждый день, сочувственно кивали друг другу, сталкиваясь на входе или выходе, и вид пустой палаты подействовал отрезвляюще. Мы с папой потом всю дорогу домой так и промолчали, не в силах ни о чем говорить.

С кухни доносится грохот, и я быстро оборачиваюсь. Это Полли ищет что-то в буфете.

– Пол, все хорошо?

– Ага.

Примерно такой диалог у нас и происходит по несколько раз в день. Ничего с ней не хорошо, это я точно знаю, и она знает, что я знаю, но мы так и ходим вокруг да около.

– Хочешь чаю? Я приготовлю.

– Нет, спасибо.

– Может, горячего шоколада?

– У нас его нет.

– А. Ну ладно. Сэндвич с беконом? – В моем голосе уже слышатся нотки отчаяния.

– Бекона нет. – Она распахивает дверцы и показывает на опустевшие полки. – И хлеба тоже.

– В морозилке есть, – успокаиваю ее я.

– Уже нет. Вчера достала последний. А новая буханка просто так не появится.

– Что ж, очевидно, мне пора за покупками. Если честно, я откладывала этот момент. Пыталась оформить заказ самовывозом, но слотов для заказа не осталось, – оправдываюсь я, так как в ее голосе мне слышится упрек.

– Почему ты просто не можешь пойти в магазин? – прищуривается Полли.

Начинаю жалеть, что вообще ввязалась в разговор. Теперь у нас напряженная атмосфера из-за хлеба.

– Могу. И пойду. Твои бабушка с дедушкой скоро приедут. Посмотрим, может, успею быстренько выскочить за покупками, пока папа с Тедом, а вы с бабушкой в больнице.

Полли что-то бормочет, но не могу разобрать что.

– Что ты сказала?

Она хлопает дверцей шкафчика, и я подпрыгиваю от резкого звука.

– Я сказала, – с нажимом повторяет она, – просто возьми Теда с собой. Мама только так и ходит за покупками.

– Точно, – соглашаюсь я. – Ты права.

Живя у родителей, я в основном заглядывала в местный магазинчик или рассчитывала, что мама сама поедет и привезет полные сумки, как всегда. За все свои тридцать лет в родительском доме мне никогда, в общем-то, и не приходилось покупать продукты на неделю – с ребенком или без ребенка на руках. У меня чудовищная нехватка опыта не только в походах по магазинам и заботе о детях, но и в принципе в том, чтобы быть взрослым человеком, который все контролирует. Я не контролирую ничего, от слова «совсем».

Хватаю блокнот и висящую на холодильнике ручку и записываю: «Кетчуп, хлеб, горячий шоколад».

– Я не имею в виду, что тебе надо идти прямо сейчас. – Полли достает откуда-то мятую пачку чипсов.

– Ну, не откладывать же на завтра то, что можно сделать сегодня. – Я добавляю в список чипсы. – Что еще нам нужно?

– Все как обычно, наверное, – пожимает плечами она.

– Точно, – отвечаю я, не имея ни малейшего понятия, что значит «как обычно». – Хочешь с нами? Выберешься из дома ненадолго, покажешь, что тебе купить.

– Мне не пять лет.

– Нет, конечно нет. Я просто подумала, что мы втроем лучше справимся. – Судя по разговорам, работенка предстоит та еще.

– Нет, спасибо. Можешь оставить меня одну дома. Мама с папой оставляют.

Я поднимаю бровь. Полли действительно и раньше оставляли одну, но только изредка, когда Эмми с Дугом нужно было за чем-то сбегать. Смотрю на часы: ее бабушка с дедушкой приедут с минуты на минуту, и она просто снова спрячется в своей комнате, так что вряд ли я чем-то сильно рискую.

Ищу по кухне пакеты. Единственный ящик, который я еще не проверила, похоже, застрял, так что я дергаю его изо всех сил и улыбаюсь, когда он открывается. Только неделю назад Эмми заставила меня посмотреть видео на «Ютьюбе», где женщина складывала пачку пакетов из супермаркета в крошечные треугольнички, которые потом аккуратно уложила в другой пакет. Видео называлось как-то вроде «Лайфхаки для занятых мамочек», и я тогда сказала Эмми, что это самое прискорбное зрелище из тех, что я видела.

Полли смотрит на открытый ящик не отрываясь. Меня тоже больше всего трогают какие-то мелочи – они напоминают, что Эмми не дома, а в больнице. Но у нас хотя бы есть надежда, что Эмми вернется, а видеть что-либо, связанное с Дугом, попросту невыносимо. Мне пришлось задвинуть его тапочки под кресло – понятия не имею, что со всем этим делать, и никто не говорит. Наверное, Эмми должна разобрать его вещи, но, даже будь она здесь, ей бы хотелось видеть эти тапочки на Дуге, а не решать, отправить их в кучу «на выброс» или «на благотворительность».

Вытаскиваю пять сложенных треугольничков и кладу на столешницу. Понятия не имею, сколько вообще нужно брать пакетов для покупок на неделю, но что есть, то есть. Закрываю ящик, и он снова застревает так, что я не могу ни открыть его, ни закрыть до конца. Лезу в ящик с приборами.

– Что ты делаешь? – Полли подходит ближе.

– Кажется, что-то упало и застряло за ящиком. Я пыталась его открыть, а его заело, так что ищу щипцы или что-то длинное – вдруг смогу достать, – поясняю я, роясь в деревянных ложках и лопаточках.

– Дай я. – Полли хватает длинную узкую лопаточку, засовывает ее как можно дальше и крутит.

Ящик отказывается двигаться.

– Погоди, дай я попробую, – предлагаю я. Протягиваю руку, но она не отпускает лопаточку. – Пол? Можно мне?

Она нехотя уступает мне место. Я проталкиваю инструмент как можно дальше, не шевеля, а используя как рычаг, и высвобождаю то, что застряло, в процессе выдернув с роликов сам ящик, и он проваливается в тот, что ниже. Полли бросается вперед и, отпихнув меня, запускает руки внутрь.

– Господи, Пол, да что на тебя нашло?

– Ничего.

– Тогда почему ты так суетишься?

– Просто хотела тебе помочь, – странным тоном отвечает она, пряча что-то за спиной. Выглядит как конверт. Полли кивает в сторону ящика: – Теперь можешь поставить его на место.

– Поставлю, – киваю я. – Что у тебя там?

– Ничего.

– Дай посмотрю? – делаю шаг к ней, увидев краешек рукописного текста.

Почерк сестры я узнала бы где угодно. Выхватываю конверт, игнорируя возмущение Полли, – выглядит как официальное письмо и явно уже прочитанное. На другой стороне

– Почему ты так хотела его забрать? – удивляюсь я. – Или в ящике спрятано еще что-то, что мне придется вытаскивать?

Полли качает головой, так и не отводя взгляда от напоминания из банка. Я снова смотрю на письмо и в этот раз замечаю то, что Эмми надписала на конверте от руки и обвела розовым маркером: «Суббота, 23 марта, 11 утра». Перечитываю снова и снова, сверяю с датой в самом письме, чтобы убедиться, что Эмми ничего не перепутала. Она не перепутала, но тогда получается полная бессмыслица. Суббота, 23 марта, должна была наступить только неделю спустя пятницы, 15 марта, когда они возвращались в день аварии. Пятница, настоящая дата той встречи, железно отпечаталась у меня в памяти. Объяснений такому несоответствию может быть множество: ошибка администратора, изменившиеся планы. Но тогда почему письмо так тщательно запрятали?

– Полли, что происходит?

– Ничего. Я просто помогала тебе починить ящик, вот и все, – широко распахнув глаза, мотает головой она.

– Я запуталась. – Перечитываю письмо и снова проверяю конверт. – Дата не та, верно?

– Я вообще об этом ничего не знаю, – отрезает Полли.

– Но ты знала, что в ящике письмо из банка?

– Да какая разница, что за дата стоит на дурацком письме? Никакой ипотеки уже не будет, разве нет? – Она повышает голос, и Тед оборачивается.

Я широко улыбаюсь ему, показывая, что беспокоиться не о чем, и он возвращается к своим игрушкам. Полли бегом взлетает по ступенькам, так и не закончив разговор. А может, и закончив. Уже начинаю привыкать, что наши редкие беседы обрываются, когда того хочет Полли.

Ломаю голову, пытаясь придумать логическое объяснение одновременно и неверной дате в письме, и реакции Полли на него. Это же просто письмо, пустяки. И тем не менее. Пытаюсь поставить ящик обратно, но получается не очень. Эмми точно говорила, что в тот день они собирались в банк обсуждать условия ипотеки. Поэтому Дуг взял отгул на пятницу, а мама с папой сидели с детьми, когда я никак не могла завести машину. Если же они не собирались в банк, почему Полли так странно вела себя из-за письма с неверной датой? А если они поехали в другое место, зачем им было врать?

Подхватив треугольнички-пакеты со стола, я говорю Теду, что до нашей отважной вылазки в супермаркет ему нужно сходить в туалет и найти свои ботинки. Он хмурится, и я обещаю ему купить что-нибудь вкусненькое, шоколадные пуговки или что он захочет. Этого достаточно – Тед тут же мчится к двери.

Пока я ищу свою обувь, меня осеняет: Полли врет. То, какая взвинченная она ходит последние недели, эта озабоченность, отрешенность… Я списывала ее настроение на горе о папе и беспокойство о маме, но выражение ее лица несколько минут назад отражало вовсе не эти эмоции. А скорее то, что ее поймали на вранье.

Глава шестая

Людей пришло больше, места всем не хватило, и друзья Дуга стоят вдоль стен в ярких рубашках и пестрых галстуках, так контрастирующих с мрачными лицами. Мама наклоняется подобрать с пола Мистера Хоботовски и передает его Теду, который уже извертелся на коленях у дедушки. Полли смотрит прямо перед собой с отсутствующим выражением. Она так похожа на Эмми в том же возрасте, просто поразительно. Я никогда этого не замечала, но сейчас только и вижу Эмми, будто на дворе 1999 год и сестра злится, что я без разрешения взяла одну из ее кофточек.

Джори кивает мне, будто пытается что-то сказать. Очевидно, затянувшаяся драматическая пауза и то, как я вытирала глаза и нос рукавом платья, лучше слов говорили о моем состоянии. Я только киваю в ответ, показывая, что я в норме, я смогу – должна, ради Дуга, за ту отзывчивость и радушие, с которым он относился ко мне все эти годы, и за то, что так редко жаловался на свою маленькую сестренку-свояченицу, которая нередко заявлялась на очередной семейный ужин без приглашения или тащилась за ними в выходные, потому что сама еще совсем не определилась со своей жизнью.

Все смотрят на меня, и я стараюсь вспомнить дыхательное упражнение, о котором столько твердила Эмми, – оно, по ее словам, помогло при родах Теда и пригождалось в других ситуациях, когда ее переполняли эмоции. Вдох на 4, выдох на 8, кажется. Или наоборот, вдох на 8, выдох на 4? Узнав, сколько она заплатила за эти курсы правильного дыхания, я смеялась так, что чуть не описалась. «У тебя на лбу написано, как легко тебя надуть, и эти твои организаторы хиппи-родов все поняли!» – дразнила ее я, а она закатывала глаза и отвечала: «Это называется „гипнороды“, ты, зюзя, и это работает!» И вот до чего я докатилась: несмотря на годы насмешничания, стоя перед собравшимися на похоронах, я собираюсь произнести речь о покойном муже сестры, потому что сама она не может, и следую ее советам.

Мне никогда не поручали ничего настолько важного, и от ответственности, свалившейся на меня вместе с целой кучей других обязанностей, даже тяжело дышать. Все веселые школьные истории Дуга я с трудом, но сумела прочитать, а теперь, когда я должна рассказать о том, как он встретил мою сестру, как они жили вместе, душевное равновесие меня покидает.

Глубоко вдохнув, я читаю вслух с уже потрепанного листочка историю неподражаемого Дугласа Лэндера и моей сестры, начиная с их школьного романа и заканчивая счастливой семьей из четырех человек. Я рассказываю, как они обрадовались, узнав, что скоро родится Полли, когда им было всего по двадцать лет, и как следующие одиннадцать лет боялись, что у нее никогда не появится братика или сестрички, пока чудо ЭКО не подарило им Теда. Рассказываю, как Дуг доволен был своей жизнью, как он мечтал только о том, чтобы вместе с Эмми купить собственный дом и однажды закатить там огромную вечеринку, чтобы наконец как следует отпраздновать свадьбу, ведь та, что они сыграли, когда Полли была еще младенцем, вышла совсем скромной. Рассказываю, как горд он был назвать Эмми своей женой, вспоминаю его речь во время церемонии и их медленный танец под песню Боба Дилана в исполнении уличного музыканта сразу после того, как они расписались. Высморкавшись, я читаю последний абзац. Чернила

– Дуг бы сказал, что в его жизни не было ничего выдающегося. Однако я искренне считаю, что он ошибался. У него был талант находить повод для радости в каждом дне, любить и ценить свою семью, наслаждаться теми днями, когда вроде бы ничего не происходит и он может оставаться дома в тапочках – всегда в неизменных тапочках, – и поэтому он так выделялся среди остальных. Ему никогда не было скучно, его не мучила тревога или беспокойство. «Жизнь прекрасна, Бет! Жизнь прекрасна», – говорил он, когда бы я ни появлялась у них на пороге, стеная, как же все ужасно. На самом деле в этом была основа наших отношений: я со стаканом, который наполовину пуст, и Дуг, с неизменной добротой показывающий мне, что есть множество способов его наполнить. Я знала его семнадцать лет, и бóльшую часть из них дразнила его за то, что он постарел раньше времени. А теперь, из-за чудовищного поворота судьбы… – Сглатываю комок в горле, повторяя про себя: «Вдох на 4, выдох на 8». – Из-за чудовищного поворота судьбы Дуг никогда не сможет состариться, и мы сейчас прощаемся с ним гораздо раньше его срока. Знаю, некоторые из вас хотят установить скамейку с памятной доской на одном из пляжей, которые он так любил, и это прекрасная идея, правда… но я также считаю, что лучший способ почтить память Дуга – продолжать искать радость в этих вроде бы обычных днях, когда ничего не происходит, стараться, чтобы наши стаканы были всегда наполовину полны, как у него, и всегда, всегда ценить хорошую пару тапочек. Если не сможем, то рискуем слишком поздно понять, насколько необыкновенны обыкновенные дни.

Я сажусь, и папа сжимает мою ладонь. Отклоняюсь в сторону – посмотреть на Полли, – но она не поднимает глаз.

– Дай ей время, – шепчет Джори, и я киваю, показывая, что понимаю, но продолжаю смотреть на нее.

Не знаю, чего я ожидала. Глупо, даже, наверное, эгоистично, но меня задело это полное безразличие. Злюсь на саму себя за это чувство, она ведь ничего не должна ни мне, ни кому-либо еще, но что-то в ее поведении беспокоит меня. Возможно, я просто надеялась, что сегодня будет какой-то прорыв.

Перестаю слушать священника и подпрыгиваю от неожиданно резкого звука электрогитары. Моя первая реакция – броситься и поскорее выключить музыку, так как первые аккорды песни Rock’n’Roll Star группы Oasis совершенно не соответствуют обстановке. Хмурюсь, оглядываясь на ряды людей позади, – наверняка мама была права, сказав: «Бет, это же похороны, а не дискотека». Но улыбки на лицах самых старых и близких друзей Дуга подсказывают, что все-таки мы не ошиблись. Даже мама признала поражение и постукивает ногой в такт. Вспоминаю, как Дуг прыгал по гостиной, наводя порядок, – стирал пыль и напевал себе под нос, что сегодня он звезда рок-н-ролла. Тот же Дуг, который сам признавался, что самое рок-н-ролльное в его жизни – это двойной эспрессо после обеда, ведь потом у него сердце всю ночь колотилось как сумасшедшее: «Я никак не мог успокоиться, Бет, знаешь, как прилив адреналина».

Тед хлопает в ладоши под музыку, довольный, всем видом будто говоря: «Теперь другое дело, слава богу, что скучная часть для взрослых закончилась». Когда этим утром мама приехала и переодела его, он, гордо выпятив грудь, сообщил мне, что это его праздничная рубашка. И действительно – на нем клетчатая рубашка и галстук, комплект, который ему купила Эмми «на особый случай», и с точки зрения Теда сегодня действительно особый случай. Ему сказали, что его папа умер и что сегодня похороны, но я ни секунды не сомневаюсь, что он не видит связи между двумя событиями и вряд ли вообще понимает, что на самом деле сегодня за день. Даже когда приехал катафалк с гробом и все собравшиеся замолчали, Тед что-то весело болтал, обращаясь к бабушке.

Песня заканчивается, и гроб медленно исчезает за занавесом. Полли сгибается пополам, рухнув на руки бабушке, и я слышу, как папа произносит: «Прощай, сын», – и эти последние слова невыносимы.

После службы я машинально киваю, благодаря и повторяя: «Спасибо, что пришли» и «Рада вас видеть», пока знакомые Дуга выходят из церкви на еще прохладное апрельское солнце. В отсутствие Эмми и учитывая, что со стороны Дуга присутствует только его мама, которая при этом ведет себя довольно сдержанно, соболезнования высказывают в основном моим родителям, Полли и мне. Все сочувственно смотрят на Теда, сидящего на руках мамы, а он спрашивает, будет ли в честь особого дня торт. Мы подходим к двустворчатым дверям, у которых образовалась пробка, и, пока ждем, меня охватывает приступ клаустрофобии и кидает в жар. Я сейчас упаду. Мне срочно нужно на воздух.

Меня выручает Тед, сообщивший маме, что ему надо в туалет. К ее удивлению, я протягиваю руки и забираю его.

– Простите, извините. Надо отвести его в туалет. Простите, спасибо. – Протискиваюсь мимо людей к туалету для инвалидов прямо у входа. – Тебе же по-маленькому?

Тед кивает, и я сажаю его на унитаз, только потом схватившись за раковину. Сердце колотится, жарко, шею и затылок покалывает, будто я лишь в эту секунду осознала, что мы прощаемся с Дугом навсегда, а я присматриваю за его детьми, пока моя сестра выздоравливает – или не выздоравливает – в больнице. Натянув на Теда штанишки, я чувствую, как у меня подкашиваются ноги, и, опустив крышку унитаза, сама сажусь на его место, пытаясь восстановить самообладание. Тед включает сушилку для рук, потом выключает, потом снова включает, поток горячего воздуха раздувает ему волосы. Кажется, у меня вот-вот начнется паническая атака. Как же мне хочется оказаться дома – дома у мамы с папой, – лежать в своей детской спальне со следами пластилина на потолке, которым я приклеивала фотографии, и беспокоиться о проблемах, которые на самом деле и не проблемы. А не у Эмми с Дугом, где должны быть они, а не я.

Я так старательно уговариваю себя успокоиться, что не замечаю, как Теду уже надоела сушилка и он распахнул дверь, открывая меня, сидящую на унитазе, взглядам последних гостей в очереди на выход из церкви. Они таращатся на меня – еще бы не таращились.

– Тетя Бет делает пи-пи прямо в одежде! – сообщает им Тед, будто это все объясняет.

– Тед! – шиплю я, вскакивая, чтобы закрыть дверь, и чувствую, что ноги все еще дрожат.

Брызгаю в лицо водой чуть-чуть сбить жар, но от смущения щеки раскраснелись еще больше. Стираю пальцами расплывшуюся тушь и открываю дверь в

Ухмылка Джори говорит об обратном.

– Пи-пи прямо в одежде, – тихонько повторяет он, прикрыв рот рукой. Но тут же перестает улыбаться, внимательнее всмотревшись в мое лицо. – Эй, ты как?

– Да не очень, – отвечаю я, цепляясь за его руку, хотя снаружи мне уже лучше. – Как думаешь, заметят, если я не пойду на поминки?

Это шутка, но я действительно сомневаюсь, справлюсь ли. Тед убегает вперед, догоняет маму с папой, там его встречают объятиями и новыми слезами, и уже никуда не сбежать.

– Хм-м-м, думаю, заметят. Но все закончится быстро, даже испугаться не успеешь, – отвечает он. – И я буду там, буду держать тебя за руку. А если надо будет тебя спасать, почеши ухо.

Я начинаю изо всех сил тереть оба уха:

– SOS, SOS.

– Все будет хо-ро-шо, – обещает он. – Ну же. Самое сложное уже позади.

– Ладно, – соглашаюсь я, хотя чувствую, что самое сложное еще впереди.

– Тетя Бе-е-ет! – Тед снова плачет.

Я уже четыре раза поднималась к нему наверх, с тех пор как уложила его в кроватку, но, что бы я ни делала, он все равно никак не может заснуть. Когда мы вернулись с поминок, Тед был так измотан, что я искренне считала, что он сейчас уснет без задних ног, но стоит ему задремать, как проходит несколько минут – и до меня снова доносится крик, будто ему снится один и тот же кошмар. Наверное, так и есть.

Бегу вверх по ступенькам и забираюсь на кровать рядом с ним.

– Я здесь.

– Я не мог тебя найти, – говорит он, подозрительно разглядывая меня.

– Это я в ванную забежала, – вру я.

Непохоже на него – волноваться, рядом я или нет, пока он засыпает. Может, лучше сейчас устроить себе импровизированную постель прямо тут на полу, чтобы после такого насыщенного дня он не оставался один?

– А мамочка придет? – спрашивает он, садясь в кроватке.

– Ох, Тед, твоя мамочка еще…

– И папочка должен.

Я прикусываю губу.

– Твои мамочка с папочкой не могут прийти пожелать тебе спокойной ночи.

Он мотает головой, разочарованный моим непониманием. Этот разговор происходил у нас столько раз со дня аварии, но сегодня он будто просит чего-то другого. Я пробую снова:

– Мы же попрощались сегодня с папой, верно?

– Спокойночи, мамочка. Спокойночи, папочка, – произносит он так, будто Эмми с Дугом стоят перед ним или говорят с ним по телефону. – А теперь ты скажи.

– Спокойночи, мамочка, и спокойночи, папочка, – повторяю я, и тут у меня появляется идея. – Так, чемпион, подожди две секунды, сейчас вернусь.

На стене с фотографиями висит одна, в желтой рамочке, где Эмми с Дугом в Риме. Я бегу за ней, мысленно извинившись перед сестрой, когда вместе с рамкой снимается полоска очень дорогой краски, оттенок которой называется «Дыхание слона». Эмми целую вечность выбирала цвет для прихожей, и это при мне она купила ту банку с краской, а я потом всю дорогу до машины бесила ее, повторяя, что это не «Дыхание слона», а «Чих носорога». Я бы все отдала, чтобы она сейчас злилась на мои шутки.

С рамочкой в руках я быстро поднимаюсь в комнату Теда и замираю на пороге, неожиданно засомневавшись, а такая ли это хорошая идея, как мне казалось по дороге вниз. Счистив с обратной стороны полоски двустороннего скотча вместе с краской, я передаю ему фотографию.

– Это мамочка с папочкой! – восклицает он, указывая на их лица, и так широко улыбается, что я тут же расслабляюсь.

– Да! Замечательное фото, правда? Это когда твои мама с папой поехали смотреть Колизей.

– Ли-зей? – повторяет Тед, вглядываясь в картинку. Поднимает своего слоненка, прижимая его хоботом к фотографии, чтобы он тоже мог видеть.

– Да, та огроменная штука за ними – это Колизей. Очень знаменитый.

– Ого! – Глаза у него огромные, он явно впечатлен.

– Хочешь, чтобы фото стояло у тебя? Теперь, когда будешь ложиться спать, сможешь желать папе с мамой спокойной ночи.

– И ли-зею спокойной ночи.

– Да, и Колизею тоже, если хочешь.

Он начинает целовать фото, и я изо всех сил сосредотачиваюсь на плюшевых медвежатах на подоконнике, борясь с подступающими слезами, прося их подождать хотя бы минутку, чтобы не напугать Теда, который наконец начинает засыпать. Он говорит «спокойночи» всем по очереди: «Спокойночи, мамочка, спокойночи, папочка, спокойночи, ли-зей», – и отдает мне фотографию. Я бережно ставлю ее на прикроватный столик рядом с его будильником в виде кролика Питера из сказок Беатрис Поттер, повернув к подушке так, чтобы загорелые улыбающиеся Эмми с Дугом могли наблюдать, как их мальчик ворочается под одеялом и закрывает глаза.

Глава седьмая

Когда Джори звонит узнать, не хочу ли я выбраться из дома на пару часов, я говорю, что не могу. Знаю, давным-давно надо было встретиться, обменяться новостями, но сейчас постоянно такая куча дел. Надо и пожары в духовке тушить, и за детьми приглядывать, и по три часа проводить в дороге в больницу – свободного времени не остается совсем, а я еще даже на работу не вернулась, хотя это не за горами. Скоро последние сбережения закончатся.

Мама с папой уже приехали, чтобы попозже вместе поехать к Эмми. Сегодня днем мы едем в больницу все сразу поговорить с доктором Харгривс, которая раз в две недели сообщает нам новости, и никто не хочет ничего пропустить, хотя мы знаем, что с последней встречи практически никаких изменений не было – как и с предыдущей. Мы надеемся хотя бы на крошечное улучшение и молимся о чуде. Видит бог, нашей семье оно необходимо. Знаю, это так не работает и что просто потому, что нам так не повезло, чуда не случится, но иногда только эта мысль и поддерживает меня. Эмми обязательно выживет, потому что Дуг не смог.

– Милая, это Джори? – Папа, наверное, услышал конец разговора и теперь подходит ближе с перекинутым через плечо кухонным полотенцем. – Почему бы тебе ему не перезвонить? Тебе не помешает свежий воздух.

С башенки грязной посуды у раковины сваливается чашка, и мама что-то бормочет – не слышу что, но улавливаю смысл. Сейчас мне не помешает долгий горячий душ и полноценный сон, но я все же пишу Джори, чтобы приезжал за мной. Я хочу

– У Эмми он годами жил, Бет. Годами.

Ничего удивительного, что мне было не до поливания домашних растений, и вполне естественно, что о переработке отходов я тоже ничего не знаю, так как дома мама никого не подпускает к сортировке мусора. И откуда мне знать, что все, что подходит под вторсырье, надо было класть в другие мешки, разноцветные, которые Эмми держит под раковиной? Вывоз мусора и переработка отходов, похоже, занятие на весь день, и я уже подумываю, а не послать ли управление по сбору отходов куда подальше и просто в следующий раз взять и выбросить все в одно ведро, но мне это с рук не сойдет. Мама, скорее всего, проведет проверку мусорных баков, и умение сортировать отходы, без сомнения, окажется важной частью испытательного срока, который она мне назначила. Хотя я на эту «работу» изначально даже не претендовала.

В дверь звонят, и, когда Джори наклоняется меня обнять, я ему шепчу:

– Спаси меня от диктатуры Мойры!

Он смеется:

– Я взял два гидрокостюма просто на всякий случай. Только полотенец нет, можешь захватить?

Я отстраняюсь и указываю на тяжелые темные тучи, клубящиеся в небе, но он только закатывает глаза:

– Просто бери полотенце и залезай в машину.

Джори паркуется у спасательной станции и идет за талоном. Выйдя из машины, я тут же жалею, что не собрала волосы: на таком ветру они сразу летят в лицо. По сравнению с густыми кудряшками сестры мои волосы кажутся слишком прямыми и тонкими, и я всегда хотела больше объема – но не таким же способом.

– В машине есть одна, – сообщает Джори, пристроив талончик на приборную доску.

– Одна что? – не понимаю я, отплевываясь от пряди волос.

– Резинка для волос.

– Отлично! Дай, пожалуйста. Погоди, а откуда она у тебя в машине? И чья она?

– Ты серьезно спрашиваешь? – Он застегивает куртку и передает мне пальто вместе с резинкой для волос. Моей.

– Ну я же не знаю, кого ты возишь, – пожимаю плечами я. – Но надеюсь, что они все выбираются живыми. Всегда говорила, что-то тут не так: с чего бы тебе ездить на минивэне, а не на обычной машине, как нормальные люди? Ты же ничего не продаешь.

– Мы же в Бьюде [5], Бет. Это для моей доски для серфинга. Оглянись. – Он обводит рукой парковку, где почти все машины как раз минивэны.

– Ну да, но эти люди постоянно занимаются серфингом. А ты же просто одеваешься с ног до головы во все серферское, а потом бродишь у берега по колено в воде. – Он терпеть не может, когда я издеваюсь над его гардеробом из местного магазина для серфинга, и я пихаю его локтем, показывая, что просто шучу. – У тебя в багажнике еще и кабельные стяжки со скотчем?

Он смеется.

– Если тебе так нужно знать, эта резинка – одной вредной девчонки, которую я иногда подвожу, хотя в последнее время мы с ней редко видимся. Она носит такие резинки на запястье, но использует их вместо рогатки, когда немного подшофе. Я держу их в бардачке на ветреный день, когда она становится похожа на йети.

– И все же есть тут что-то от Теда Банди [6].

Мы выходим с парковки, обходим лодочную станцию и идем через дюны вниз, к морю. До прилива еще далеко, а небо за время поездки лишь сильнее потемнело. Джори выглядит оживленным, обычно это означает, что сейчас мне расскажут какой-нибудь интересный факт. Я вздрагиваю от холода и поднимаю воротник пальто повыше, до рта, тут же улыбаясь, когда Джори начинает говорить:

– Когда Банди убивал, он водил «Фольксваген-жук», а не минивэн. И цвета он был бежевого, это потом он украл второго «жука», уже оранжевого. Конечно, полиция к тому времени уже знала, что он негодяй.

– Я бы сказала, «негодяй» – это слишком мягко, – замечаю я. – «Настоящий изверг, зло во плоти» – слова судьи [7].

Джори, кажется, изумлен такими познаниями, но, узнав мой источник, смеется.

– Это из нового фильма с Заком Эфроном. Тебе он понравился?

– Не особо, – корчит гримасу он, – но если ты имеешь в виду, посмотрел ли бы я его с тобой, то да, посмотрел бы. Это самое малое, что я могу сделать. Как вообще дела? Твои родители так и приезжают каждый день?

– Ага. – Я убираю руки глубоко в карманы. – Когда я сейчас уезжала, мама как раз составляла новый список инструкций в ежедневнике, который, мне кажется, она купила специально для этих целей. А назвала она его «Книга дел Бет». Чертова «Книга дел Бет»!

– Не может быть, – произносит Джори, хотя вовсе не выглядит удивленным: он знает мою маму почти так же давно, как и я.

Пересказываю ему события последних недель. Рассказываю, что Полли закрылась в себе и хочет уйти из команды по плаванию, а ведь ей годами нравилось быть частью школьной сборной. И что я так и не разобралась в том письме из банка по поводу ипотеки, а больше никто, похоже, не видит ничего странного в расхождении дат или в том, что само письмо застряло в ящике на кухне, который не открывался. Что каждый вечер вижу, как мой племянник желает спокойной ночи своим маме и папе – только их фотографии, и что когда я наконец спускаюсь вниз, то от усталости падаю на диван, и все. И как мне повезло, что он достаточно большой и удобный, потому что даже сама мысль, чтобы спать в кровати Эмми и Дуга, для меня невыносима. Рассказываю, как на прошлой неделе я не мыла голову целых пять дней, и тут Джори смеется и вздыхает: «Ох, Бет». Иногда меня раздражает, когда люди смеются и говорят: «Ох, Бет», – будто мне не тридцать один год, а всего один, но, когда так говорит Джори, я не обижаюсь, потому что он мой лучший друг и всегда на моей стороне.

Я докладываю

Мы останавливаемся в нескольких метрах от моря, я снимаю ботинки и запихиваю внутрь носки. Киваю Джори, показывая взглядом на его кроссовки.

– Ты что, шутишь? – поражается он и указывает на небо: – Слишком холодно и мокро.

– Нам и так холодно и мокро, – пожимаю плечами я.

Он бормочет что-то вроде «сумасшедшая», но все же начинает неохотно расшнуровывать кроссовки. Какое-то время мы стоим молча, зарываясь ногами в песок. Лак с ногтей почти весь сошел, месяц его не обновляла. У родителей я привыкла устраивать себе по воскресеньям пару часов отдыха со спа-процедурами, ванной, маской для лица, потом наносить искусственный загар и, пока он подсыхал, делать маникюр. А сейчас выкроить лишний час или два на подобные занятия кажется чистым безумием – вот почему, видимо, я вернулась к своему естественному оттенку «Каспера-дружелюбного-привидения». Хотя сейчас меня совсем не беспокоит отсутствие загара или облупившийся лак.

– Бедный Тед, эта история с фотографией… Просто сердце разрывается. – Джори пытается закатать джинсы, но сдается, обнаружив, что они слишком обтягивающие у лодыжек и выше голени никак не поднимаются.

– Так и есть, но, как ни странно, пожелав им спокойной ночи, он успокаивается, так что я смирилась. Ему, похоже, нужен этот ритуал. И сказку он одну и ту же перед сном просит: Дуг рассказывал ему историю про змею и пожарника Сэма. Целую неделю не могла правильно вспомнить сюжет! И даже сейчас его не особенно впечатляют голоса моих персонажей, а ведь я правда стараюсь.

Джори смеется:

– О, я бы дорого заплатил, чтобы услышать, как ты говоришь голосом пожарника Сэма. Ну же, давай, всего пару фраз!

– Отстань, – ворчу я, но произношу: – «Хороший пожарник всегда на службе!» – пытаясь говорить с максимально правдивым уэльским акцентом, который, по словам Джори, куда лучше, чем он ожидал.

– Покажи своей маме, вон какой полезный новый навык. Может, это как-то компенсирует твои неоднозначные успехи в готовке и сортировке мусора. – Он бросает на меня взгляд искоса, и я вздыхаю.

– Ну правда, Джор. Такое напряжение… Будто мама только и ждет, что я наломаю дров, и тогда она сможет сказать: «А я же говорила», – а потом схватит Полли и Теда и увезет к себе, и будет кормить куда более разнообразно, чем я с вечной пастой с песто и сосисками.

Джори хватается за сердце в притворном удивлении:

– Ты что, теперь кладешь в свою пасту с песто сосиски? Да ты изменилась.

– Я теперь и омлет умею готовить. И становлюсь экспертом по любимым гренкам Теда с сырным соусом – да мне и самой нравится макать их в кетчуп.

Мы делаем еще несколько шагов по пляжу. Волны легко шелестят, касаясь ног. Это такое облегчение – говорить о маме с кем-то кроме папы (который, вполне понятно, оказался меж двух огней). Прежде все свои самые серьезные жалобы на маму я высказывала Эмми, которая всегда отвечала что-то вроде: «Вы двое просто цапаетесь, ты же знаешь, что она тебя любит», – а на мое «Да, но тебя она любит больше» закатывала глаза.

Дождь усиливается, и я смотрю наверх так, что капли остаются на лице, и мне нравится это ощущение бодрости.

– А представляешь, вчера она начала задавать мне случайные вопросы, ну, вроде теста.

– Какие вопросы? – Джори безуспешно пытается скрыть улыбку, но я вижу, что ему весело.

– Что-то вроде: «Скажи, где надо перекрывать воду» или «А что ты будешь делать, если у Теда случатся судороги». Серьезно, это доводит меня до ручки.

– Черт побери. Хотя соответствовать стандартам Мойры Паско всегда было невозможно, правда? А Эмми – что ж, она действительно похожа на твою маму в том, что «все должно быть так, а не иначе», пусть и чуть-чуть.

Он прав. Мы с Эмми в плане организованности и порядка как небо и земля, хотя Эмми гораздо спокойнее относится к этому, чем наша мама. И хотя я бы рада не согласиться, но не могу отрицать, что у мамы есть все основания для беспокойства: о некоторых очевидных вещах я знаю слишком мало.

– Я не умею готовить, Джор, – говорю я. – Не знаю, как присматривать за маленькими детьми. Не знаю, как понять, что происходит у Полли в голове или почему она спрятала письмо из банка – если она правда его спрятала. Не знаю, как проверять счетчик электроэнергии или что означают все эти счета. К счастью, за этим следит папа, или мы бы оказались в полной заднице, хотя куда уж хуже…

Неожиданно накатившая волна, выше, чем остальные, застает нас врасплох. Она доходит до колен и мочит краешек моих закатанных джинсов, а Джори, так и не сумевший закатать свои, вообще промок, а я знаю, что он это терпеть не может. Он вздрагивает, но в остальном ведет себя как ни в чем не бывало – впечатляет.

– Если нужно будет помочь, я всегда приеду. Ты с детства не умеешь просить о помощи. Может, уже пора стать большой девочкой и научиться?

– Я всегда веду себя как взрослая! – Я хлопаю его по руке. – И выросла из своих детских платьиц. – Он поднимает брови, и я продолжаю: – Так или иначе, Эмми мне помогала. Вот почему мне так нужно, чтобы она выздоровела, снова пинала бы меня по поводу работы, заставила бы разобраться с кредитной историей и купить наконец сыворотку для лица с ретинолом.

– Я просто говорю, что есть и другие люди, которые о тебе беспокоятся.

Он опускает голову: джинсы промокли уже до бедер.

– Знаю. Хотя не уверена, что обратилась бы к тебе за советом по поводу сыворотки для лица. И кстати, прости, что я в последнее время была так себе другом. Даже до паба не добрались. Так долго сухой закон мы не соблюдали сколько – со школы? Мама говорит, что мне надо беспокоиться о том, чтобы Тед сухую ночь провел, но это совсем другая «сухая ночь».

Джори окидывает меня строгим взглядом. Наверное, это его специальный учительский взгляд.

– Бет, ты только что простилась со своим зятем. Твоя сестра в больнице. Тебе дали очень сложную, сложнейшую задачу без подготовки. Неудивительно, что тебе сейчас не

– Так он очень женат? Какая досада, а я-то думала, он только чуть-чуть женат. И вообще, я с ним не флиртую. Уж точно не в трезвом состоянии.

– Ты никогда не бываешь трезвой.

– Ну вот сейчас трезвая.

Мы еще некоторое время молчим. Проведя несколько недель в неловком молчании с Полли, здорово наконец оказаться в совершенно другой тишине. Идет дождь, но я уже привыкла к холоду и ветру – или же у меня просто онемели ноги, – и вдруг меня охватывает порыв, совсем мне не свойственный. Я бегу обратно к своим ботинкам и стягиваю джинсы.

Джори смотрит на меня, открыв рот:

– Ты что делаешь? Холодно же!

– Побежали! – зову я, указывая на волны, по которым разбегается мелкая рябь.

– Но гидрокостюмы остались в машине, у тебя вроде не было настроения на заплыв. Сходить за ними? – Он смотрит в ту сторону, на стоянку за пляжем. Мутные клочья морского тумана уже почти накрыли пляж.

Но я уже сняла пальто и улыбаюсь, стягивая свитер и рубашку, а потом взвизгиваю, когда капли дождя падают на кожу.

– Что ж, раньше мне, может, и не хотелось, зато сейчас хочется. Ну же, мистер Кларк, дайте себе волю!

Он качает головой, но все же раздевается, остается в одних боксерах и прикрывается руками.

– День холодный, между прочим! – оправдывается он, и я смеюсь.

Однако при виде темной воды, серой, с мелкими волнами, решимости у меня убавляется. Джори прав, сегодня, по ощущениям, настоящая зима, и я радуюсь исходящему от него теплу, когда мы вместе шагаем к воде. Мы оба дрожим и обхватываем себя руками.

Вспоминаю все те случаи, когда мы с Эмми прыгали здесь в волнах. Детьми мы бежали в воду с привязанными к запястью досками для серфинга, а мама всегда оставалась неподалеку, следя, чтобы мы не утонули. Подростками пытались впечатлить спасателей новыми бикини и мелированием. А до аварии мы приезжали сюда с Тедом, который пищал от восторга, цепляясь за мамину руку, когда они вместе купались в волнах. Я обычно вызывалась посидеть с сумками, в тишине и спокойствии полистать ленту в телефоне. Столько зря потраченных часов – вроде бы и рядом, но всегда по отдельности.

– Ну что, на счет «три»? – предлагаю я.

Поза Джори – это нечто: голова опущена, плечи подняты, еще и бормочет что-то, но слишком тихо, – и я снова напоминаю ему, что это вообще-то была его идея.

Джори протягивает мне руку, чтобы вместе добежать до волн, но я уже бросаюсь вперед. Он ругается, догоняя меня, крича, что бежать на счет «два» – жульничество, и потом еще долго жалуется и жалеет о гидрокостюмах, пока я не брызгаю в его сторону. Джори вскрикивает, а я поскорее ныряю. Вода настолько холодная, что из легких будто вышибает весь воздух. Глаза щиплет, и я плачу и смеюсь одновременно.

Именно это мне и было нужно. Выпустить эмоции, признать, что я просто в ужасе, освободиться от накопившегося груза тревоги и слез, прежде чем вернуться в дом Эмми и ответить маме, что нет, я не знаю, где перекрывать трубы, и нет, я не искала информацию о том, что делать, если у Теда случатся судороги, но я готова и хочу учиться, если только она даст мне шанс. Сегодня вечером, когда мы все вернемся из больницы, я приготовлю Полли и Теду что-нибудь, и это будет не паста с песто и сосисками. Я докажу, что она неправа.

Бредя вместе с Джори по мелководью обратно к пляжу, я думаю об оставшихся на кухне припасах. Может, все же придется снова варить макароны. Надо двигаться постепенно, шаг за шагом.

Май

Глава восьмая

– А ты обычно сама гладишь свою форму или родители? – Кажется, я уже знаю ответ.

– Папа гладил, – отвечает Полли с дивана, даже не поднимая глаз от телефона.

– Ясно. Что ж, тогда я ее тебе сегодня поглажу. – Все равно придется что-то и себе гладить – как-никак пора на работу, первый день в офисе. – А ты уверена, что готова вернуться? Я могу поговорить с твоим руководителем в школе, если тебе нужно больше времени.

– Я иду в школу завтра, – говорит Полли.

– Как скажешь, ты начальник.

Я прикусываю и так обгрызенный ноготь большого пальца, оглядывая такой обычно прибранный дом Эмми с Дугом. Повсюду царит настоящий бардак, каждая вообразимая, да и невообразимая, поверхность завалена хламом. Постиранные вещи кое-как развешаны на стульях и батареях, не до конца высохшие полотенца почему-то пахнут хуже, чем до стирки. На столе с одного края видны пятна джема с арахисовым маслом (во всяком случае, я надеюсь, что это арахисовое масло), а на другом конце опасно близко к краю балансирует неряшливая стопка писем и журналов. Из мусорного пакета что-то высыпалось, пока я его доставала, но вынести не успела. Не знаю, куда его деть, – опять забыла, что мусоровоз уже приезжал и на этой неделе не вернется, так что в большом баке снаружи скопилось мусора уже не за две, а за три недели.

В гостиной тропинка из игрушек ведет к эпицентру хаоса: Тед перевернул две плетеные корзинки игрушек и ту, что поменьше, надел себе на голову. Поднявшись на ноги, он направляется прямо к камину, и я бросаюсь вперед, уже ожидая, что через две секунды он почувствует боль и неизбежно начнет плакать, но, к моему удивлению, Тед не плачет вовсе, а смеется в своем новом плетеном шлеме. Усевшись обратно на ковер, он, как веслами, разгребает ручками море игрушек. Я наблюдаю, как часть из них улетает под диван, где уже валяется наполовину съеденный банан, до которого не дотянуться. Вот мама-то отведет душу, когда приедет… У меня большой соблазн просто взять и затолкать под диван все остальное и подумать об этом позже, но перспектива отмывания игрушек от банановой каши останавливает.

И я решаю сделать то же, что и всегда, когда количество навалившихся дел просто зашкаливает, – то есть ничего. Маме просто придется принять нас такими, какими увидит. Не думаю, что обнаруженное зрелище ее порадует, но и вряд ли сильно удивит – очень уж часто за последнее время она переглядывалась с папой и неодобрительно цокала языком. В среду, когда я в мессенджере спросила ее, есть ли у Эмми фольга или пищевая пленка, чтобы я отложила на потом часть чили, которое она

– Мне кажется, ты чуточку драматизируешь, – заметила я, но, погуглив «смерть от отравления рисом», обнаружила, что она не совсем слетела с катушек и поводы опасаться есть.

Я правда не понимаю, каким образом я должна все это просто раз – и знать. Как так может быть, что в школе меня учили замечать ономатопеи [8] в хрестоматии и играть «Братца Якова» на пианино и в то же время ничего не сказали о том, что простой дважды разогретый рис может привести к смерти? Почему нас не научили таким жизненно необходимым навыкам? Будь в школе обучение более практичным и полным, уверена, многих ляпов мне удалось бы избежать. Как и если бы я съехала от родителей и научилась сама стирать свои вещи до того, как мне исполнился тридцать один год, но уж как вышло.

Зато сегодня утром мы с Тедом хотя бы одеты, в отличие от Полли, которая так и сидит в пижаме, приклеившись к своему смартфону, – это, похоже, ее состояние покоя. Знаю, не мне говорить об интернет-зависимости. До недавнего времени я часто засыпала с красными глазами и скрюченными, будто еще держащими телефон пальцами, после того как проверяла соцсети одну за другой, но с момента аварии бездумного листания ленты в моей жизни стало значительно меньше. Мне уже начинает этого не хватать, что на самом деле очень глупо, учитывая, что все мои уведомления обычно сообщают, что кто-то из бывших одноклассников объедается «шикарным» бранчем из яйца пашот и тоста с авокадо, который они по каким-то причинам фотографируют и тут же загружают с хештегом #здоровыйзавтрак. Терпеть не могу, когда «шикарным» называют все подряд, без разбора. «Шикарная пинта», «шикарное печенье», «шикарная девчонка». Джори как-то сказал, что я слишком остро реагирую из-за неуместного употребления слова «шикарный», и теперь каждый раз меня дразнит. Я чувствую укол боли, вспоминая о всех тех часах, когда мы с Джори болтали обо всем и ни о чем. Может, и скучаю я не по бездумному листанию ленты, а просто по свободному времени.

– Хочешь чаю, Пол?

Она отказывается, даже не подняв головы. И так она отвечает на все. Нет, она не хочет есть, не хочет разговаривать, нет, ей ничего не нужно. Да, знаю, что мы не были особенно близки прежде, но всегда ладили и хорошо проводили время, а теперь, когда ее мамы и папы нет рядом, между нами будто пропасть. И каждый раз, стоит мне открыть рот, собираясь заговорить с ней о чем-то кроме еды, я слишком долго медлю и так и закрываю его, боясь своими словами лишь расширить эту пропасть.

Тед спокойненько играл себе на полу, но я чувствую, как он начинает злиться. Он пытается запихнуть целую армию человечков в свою пожарную машину через одну дверь и все больше расстраивается, когда они вываливаются из другой. Он разочарованно бросает машинку об пол, и у нее отваливаются обе дверцы, а личико Теда сморщивается в сердитой гримасе.

– У меня не получает-ся-а-а-а! – ноет он, как всегда в таких случаях. Подходит ко мне с машинкой в одной руке и двумя маленькими красными дверцами в другой. – Тетя Бет, чини, – требует он, толкая мою руку с чашкой чая, который тут же выплескивается на футболку.

Я ставлю уже пустую чашку и забираю у него игрушку, сделав себе мысленную пометку вытереть лужу чая с кофейного столика. Прикрепив на место дверцы, я возвращаю ему машинку. Он дергает за водительскую дверь, и та снова отваливается.

– Она опять сломалась!

– Вот почему надо быть аккуратнее. Смотри, я покажу, – предлагаю я.

Сажусь на корточки, снова ставлю на место дверцу и показываю, как открывать и закрывать ее не так резко. Он бросается вперед и выбивает игрушку у меня из рук, а потом в отчаянии падает на колени. Ничего более анекдотичного я в жизни не видела.

– Тед, не валяй дурачка, – сделав глубокий вдох, начинаю я. – Я просто показывала тебе, как открывать дверцы, не ломая. Хотела тебе помочь. Почему ты злишься?

– Мое! – неожиданно кричит он мне прямо в лицо, и так пронзительно, что звук будто вибрирует у меня в черепушке.

Я пока не привыкла к его способности переходить от нуля до шестидесяти по шкале ярости за пару секунд. Как может такой маленький человечек быть таким сердитым и громким? Его вопль срабатывает как искра для пороха.

– Что ж, в таком случае можешь сам чинить чертовы двери! – Еще не договорив, я уже жалею о своих словах.

– Эй, не ругайся на него. – Полли смотрит на меня с дивана, нахмурившись. Как мило с ее стороны дождаться самого пика ссоры и только потом вмешаться.

– Я не ругалась на него. – Не уверена, что «чертов» считается ругательством, и вообще, я сердилась на игрушку с ее дурацкими дверцами, а не на Теда. Ну, может, чуть-чуть – на Теда.

Он плачет, прижимая к груди пожарную машинку и дверцы. Все малыши такие. Кричат, вопят, бесят тебя, а через секунду печально выпячивают губки, иногда засунув большой палец в рот для пущего эффекта, и ты тут же злишься уже на себя за то, что потерял самообладание.

Я поднимаю руки, признавая ошибку:

– Ты права, я не должна была ругаться. Мне очень жаль, простите меня, Полли, Тед. Может, получится закрепить дверцы прочнее. Спросим дедушку Джима, что он посоветует. А пока найдем тебе что-нибудь еще, хорошо? – Я обвожу рукой гору игрушек на полу.

Тед бредет к ней и выбирает похожую машинку с ненадежными дверцами.

– Полли, а ты могла бы пойти и одеться? Твои бабушка с дедушкой приедут с минуты на минуту.

– И что? – с чисто подростковым недовольством и соответствующим выражением лица тянет она. И нос еще морщит, будто я грязь какую в гостиную притащила.

– И то, что уже почти обед, а ты еще в пижаме. Пожалуйста, просто приведи себя в порядок. – Последняя фраза звучит умоляюще, и она это знает. Как же жалко я выгляжу.

– Ты беспокоишься о моем внешнем виде только потому, что тебе за него попадет. Почему тебя волнует, в пижаме я или нет, – понятия не имею. Посмотри, на что похож дом – да и ты сама. – Отклонившись, она выглядывает из окна. – В любом случае уже поздно.

Только в этот момент до меня доходят ее слова о моем внешнем виде, и я смотрю на залитый чаем топ и треники, стараясь не принимать замечание на

Вслед за знакомым маминым стуком в дверь в замке поворачивается ключ. Эти ее «тук-тук-тук» – скорее оповещение о прибытии, чем просьба открыть дверь. Она все равно зайдет. Тед бежит здороваться. Надеюсь, он не расскажет, что его тетушка Бет сказала слово «чертов».

– С добрым утром, дорогие! – Мама обнимает Полли с Тедом, а мне достается только хмурый взгляд: – Что за жуткий запах?

– Помойное ведро. Не волнуйся, я как раз собиралась его вынести.

Вслед за мамой входит папа с сумкой, в которой, как я предполагаю, наш обед. Он целует меня в щеку:

– Как ты, милая?

Я замечаю, как он через мое плечо оглядывает царящий в комнате хаос. Мама уже завязала мусорный пакет и идет выставлять его за заднюю дверь. И это она здесь только тридцать секунд.

– Мам, я через минуту все сделаю. Чай? Кофе? – вымученно улыбаюсь я.

– Было бы чудесно, чашечка чая не помешает, – отзывается мама из-под раковины, откуда вытаскивает рулон мусорных мешков. – Ведро хорошо бы помыть антибактериальным гелем или отбеливателем.

– Я же сказала, что все сделаю через минуту. – Очевидно, я говорю сама с собой, так как она уже надевает резиновые перчатки.

– Конечно, сделаешь, я просто заметила, что мусорные ведра нужно время от времени мыть, иначе завоняют.

– Воняющие ведра, поняла, – соглашаюсь я. – Полли как раз собиралась пойти переодеться – правда, Пол?

Полли бросает на меня сердитый взгляд, но наконец встает с дивана.

В шкафу не осталось чистых чашек, а посудомоечную машину я еще не запускала, так что хватаю две грязные чашки с разделочного столика и макаю их в воду в раковине. Мама прерывает свою антибактериальную деятельность и озабоченно смотрит на меня.

– Я собиралась разобраться с посудой и всем остальным через минуту, – произношу я, не глядя ей в глаза. – У нас выдалось что-то вроде ленивого утра.

– Это я вижу, – откликается мама. Наступает неловкое молчание, пока я отжимаю чайные пакетики ложкой, а потом мама хлопает в ладоши: – Что ж, сейчас будем есть. Я почти все приготовила дома, пара минут – и можно садиться за стол, так что успеем выпить чая и потом немного здесь прибраться.

– Супер! – Я ставлю им кружки на обеденный стол рядом со своей чашкой и саркастично поднимаю большие пальцы вверх.

Папа ставит что-то похожее на крамбл в холодильник, а потом обнимает меня. Он сознательно игнорирует состояние дома, отчего у меня появляется чувство, будто он на моей стороне.

– Как ты, милая? Готова к выходу на работу?

Я опускаю голову ему на плечо.

– Да, нормально.

– Нормально или прямо нормально-нормально? Когда твоя мама говорит, что все нормально, я знаю, что все совсем наоборот. – Он бросает взгляд на маму, но она не слышит его, потому что вытащила пылесос и сейчас ворчит, заметив в прозрачном цилиндре крошечные детальки игрушек. Она вглядывается пристальнее:

– Похоже, тут еще и осколки стекла. Стекла, Бет! Пожалуйста, скажи, что ты ничего не разбивала и потом не пыталась запылесосить осколки?

Вообще-то да, разбивала и пылесосила. Ну конечно, я всегда во всем виновата. Чувствую папин взгляд и неожиданно – подступающие слезы. Ничего у меня не нормально, но ему об этом говорить не хочу, потому что тогда точно не сдержусь и разрыдаюсь. А после слез я обычно ощущаю такое опустошение, будто могу проспать целую неделю, а мне просто нельзя спать неделю – даже одну ночь поспать не могу. Прошлой ночью после полуночи Теду приснился кошмар.

– Не пускай слизняков! Не пускай! – повторял он снова и снова, пока я вытирала его вспотевшее личико, понятия не имея, о чем он говорит. Только час спустя, когда он наконец перестал хныкать и просить закрыть все двери, я догадалась, что он не так понял мои слова о том, чтобы не пускать в дом сквозняки. Если я настолько устала сегодня, даже не знаю, в каком состоянии буду завтра.

Полли спускается вниз в, судя по всему, более чистом варианте утреннего наряда. Незадолго до аварии Эмми отправила мне видео Полли с подругами, где они танцуют в кроп-топах и тренировочных штанах популярное видео из «Тик-тока», все трое прямо как «Спортивная Перчинка» из Spice Girls, только брови у них не ниточки. А Полли даже не знает, кто такая Мел Си, солистка, и я почувствовала себя девяностосемилетней старушкой.

Полли остановилась перед нами:

– Тетя Бет, можно я переночую у Рози в пятницу?

Я прищуриваюсь. Может, конечно, Рози позвала ее к себе в эти пять минут, пока Полли была наверху, но подозреваю, она специально ждала, пока приедут бабушка с дедушкой. Может, это часть моего испытательного срока, еще одна проверка? Как действовать, если подростки хотят остаться на ночь у друзей? В четырнадцать, наверное, это нормально, но без официального пакета инструкций для начинающего опекуна двух детей я никак не могу узнать правильный ответ.

– Хм. Не знаю.

– Микаэла будет. И Сэм. То есть, конечно, Саманта, – смеется она. Глаза у нее горят, и мне тут же хочется разрешить ей все, что она попросит. Интересно, знает ли она, что счастливое лицо гораздо эффективнее раздраженного молчания?

– Что ж, оставь мне телефон мамы или папы Рози, я с ними переговорю. Но почему бы нет.

– Да! – торжествующе выбрасывает кулак в воздух Полли. – Только можешь не звонить, а написать ее маме? Ну, чтобы не делать из этого целое событие? Это просто ночевка у подруги.

– Знаю. Я просто… ну, пытаюсь быть ответственной, быть на связи с другими взрослыми. – Я говорю это все ради мамы. Ответственный тон мне удается с трудом – интересно, его надо специально тренировать перед зеркалом?

Полли все еще сомневается в выбранном мной методе:

– А ты не можешь проявить ответственность в сообщении? Я только что переслала тебе контакт мамы Рози в «Ватсапе». Ее зовут Сьюзи. Можешь уже сегодня написать?

– Ага, – соглашаюсь я.

– Можешь прямо сейчас?

– О боже, ну хорошо. Напишу прямо сейчас. – Хватаю телефон и быстренько составляю короткое сообщение с вопросом, удобно ли им, чтобы Полли осталась на ночь. Даже не успеваю убрать телефон, как приходит ответ: «Конечно, без проблем. Я прослежу, чтобы они правда поспали, хоть немного! Сьюзи» – и эмодзи с сердечком.

Показываю это сообщение Полли. Мама, уже отложившая пылесос и разогревающая на плите подливку, подходит и гладит Полли по голове, ласково убирая волосы с лица.

– Не знаю, как ты живешь, меня бы эти волосы перед глазами с ума бы свели. Девичник с ночевкой звучит весело, да, милая? Тебе полезно выбраться из дома, чем-то заняться с друзьями.

– Ночевка! –

Я подхватываю его на руки. От него пахнет апельсиновым соком и кукурузными палочками.

– Твоя сестра собирается на ночевку к друзьям в следующие выходные. Может, и мы что-нибудь интересненькое придумаем? – Только я понятия не имею, что именно.

Он качает головой:

– Тед хочет ночевку!

Отлично. Теперь он снова во мне разочаруется.

Мама передает мне губку и кивает в сторону раковины. Я послушно иду в заданном направлении. Просто поразительно, как у нее получается: только появляется – и сразу же все берет под свой контроль. Она тем временем еще и посудомойку перезагрузила заново – я ведь правильно посуду поставить не могу – и налила воды в раковину для остальной посуды, успев помыть пару стаканов, которые теперь стоят на сушилке. Мне хочется разозлиться на такое командирское поведение, но чувство облегчения пересиливает. По пустякам вроде бардака я обычно не волнуюсь, но то, во что превратился дом сейчас, уже достало даже меня.

– Тед может остаться на ночевку у нас, – предлагает мама. И это скорее утверждение, а не вопрос.

– О, точно. Почему бы нет. – Сейчас я даже не представляю, как проведу ночь одна. Папа говорит что-то, и я переспрашиваю: – Что ты сказал, пап?

Он присел на краешек кресла Дуга вместе с Тедом, который сидит на полу, – его ждет собственный травмирующий опыт обращения с пожарной машинкой и ее непослушными дверцами.

– Я сказал, что тебе стоит куда-нибудь сходить с Джори. Мы с твоей мамой по дороге как раз говорили – как жалко, что вы сейчас редко видитесь.

– Неудивительно, за эти месяцы времени на пабы у меня стало куда меньше. Большие изменения в жизни и все такое, – киваю я в сторону Теда.

Сложно поверить, что раньше я запросто врывалась к Эмми с Дугом на обед в воскресенье, как раз когда Эмми звала к столу, и жаркое с кока-колой лечили похмелье лучше всего в мире, а Дуг тем временем расспрашивал меня о руинах моей личной жизни и дразнил по поводу последних постов в соцсетях, где меня отметили накануне вечером. Какое счастливое было время. А я и не знала.

Мама неодобрительно цокает языком, выглянув с черного хода:

– Я согласна с твоим папой, что тебе нужно проводить больше времени с Джори, но вообще-то неплохо, что ты перестала постоянно ходить по пабам. Хотя вижу, ты уже наверстываешь упущенное. Что, сдать стекло на переработку ты тоже забыла, как и остальной мусор?

– Нет.

– Так это все – только за эту неделю?

Врать смысла нет.

– Да, мама. Господи, если бы я знала, что меня ждет инспекция, я бы убралась.

Там три пустые бутылки вина, и то я открывала их, только когда Тед уже спал. Ну, кроме той ночи, когда он захотел послушать сказку про пожарника Сэма и змею второй раз. И я не скажу маме, что взяла с собой наверх бокал красного вина и села с ним на ковер. Она же будет беспокоиться. О ковре.

– Немножко прибраться никогда не помешает, милая, – продолжает мама. – А твой папа только напоминает, что не стоит забывать про друзей. – Как-то странно она выделила слово «друзей». – Таких мальчиков, как Джори, не найти, ты это понимаешь? – Она все еще говорит о нем так, будто он учится в выпускном классе, а не сам преподает историю собственному выпускному классу.

– Да-да, оки. Ты четко изложила свою мысль. Я узнаю, свободен ли он в пятницу, когда вы заберете Теда, – если потом вы оба от меня отцепитесь.

Папа мне улыбается:

– Вот и хорошо, солнышко. Для Джори у нас всегда найдется время. Он всегда привозил тебя домой, когда бы на тебя ни нападал приступ параплегии.

– То, что ты имеешь в виду, называется полинейропатией [9], – поправляю я.

– Не умничай. Должен сказать, я удивлен, что его еще не заграбастала какая-нибудь милая юная леди.

Я не отвечаю, не желая вступать в очередную дискуссию о личной жизни Джори и обсуждать, есть ли у него тайная подружка или, как они периодически предполагают, он ждет меня – что на самом деле полная ерунда, как я повторяла им снова и снова последние двадцать с чем-то лет. И я никогда не скажу, что однажды мы почти перешли за черту дружбы, потому что это только подольет масла в огонь, который и не огонь вовсе. Кроме того, мы с Джори договорились никогда больше не допускать повторения этого почти-случая и сохранить хорошие дружеские отношения. С первоначальной неловкостью нам помог справиться юмор, и теперь мы вспоминаем «зиму 2015 года» лишь изредка, обычно когда кто-то из нас (я) много выпьет. Иногда я правда об этом думаю. Весь тот вечер я помню как в тумане и только одну сцену – совершенно четко и ярко, настолько, что порой гадаю, вдруг она вообще мне приснилась.

– Мне накрыть на стол? – предлагаю я, надеясь, что мама откажется.

– Я сначала подогрею тарелки, – качает головой она. – А ты пока можешь разобраться со стиркой – вещи в машинке уже постирались?

– Ага. – Лучше маме не знать, что постирались они два дня назад и с тех пор там и лежат.

– Так, может, их развесить? Погода хорошая, как раз высохнут.

– Хорошо. – Открываю машинку и набираю охапку влажных вещей.

– А корзинка где? – удивляется мама.

– Понятия не имею.

– Так а как же ты без корзинки все развесишь, а потом занесешь обратно высохшее? – спрашивает она таким тоном, будто ничего более безумного в жизни не слышала.

– Вот так, – показываю я, прижав вещи к себе, и осторожно двигаюсь к выходу в сад, отчаянно надеясь, что торчащие из охапки носочки Теда так там и останутся и я смогу отстоять свой непринципиальный принцип.

Слышу, как мама фыркает у меня за спиной:

– Серьезно, ты сама себе все усложняешь. Верно, Джим? Сейчас она вешает белье без корзины – кто знает, что дальше?

– Уверен, оно все равно высохнет, дорогая, – замечает папа. – Не придирайся к ней.

Глава девятая

Не успеваю я пройти и пары метров по садовой тропинке, как роняю штанишки Теда, а когда наклоняюсь подобрать их – падают другие. У меня вырывается громкое ругательство; как же я надеюсь, что мама не наблюдает за мной из окна.

– О-хо-хо, бывают такие дни, когда все из рук валится, да?

От громкого голоса из-за забора я подпрыгиваю. Это Альберт, сосед.

– Господи, Альберт, ну вы меня и напугали!

– Простите, я громко сказал? Слуховой аппарат выключился. – Он крутит его в

Не вижу ничего удивительного в том, что он прекрасно слышит свой телевизор: мне его слышно не хуже. Поднимаю сбежавшие штанишки, кладу всю охапку на садовую скамейку и разворачиваю над лужайкой сушилку. В щель в скамейке проваливаются еще штанишки и носочки, и я признаю поражение: этот спор мама выиграла, корзина для белья действительно нужна.

Я чувствую на себе взгляд Альберта. Прежде он не заговаривал со мной, и мне ужасно хочется сказать что-нибудь дружелюбное, но я не знаю, с чего начать. Но он меня опережает:

– Как вы справляетесь? – Альберт оглядывает меня поверх очков.

– Да потихоньку, спасибо, – откликаюсь я. – А у вас как дела? – Прищепка, которую я держала в руке, ломается, и осколки пластика со свистом разлетаются по лужайке.

– Я в порядке, – пожимает плечами он. – Сказать по правде, на этой неделе у меня были проблемы с пищеварительным трактом, но такая юная девушка, как вы, вряд ли захочет слушать о том, как работает – или не работает – старческий кишечник.

Рассмеявшись, я машу рукой, показывая, что все в порядке. Очень мило слышать про себя «юная девушка». Кроме того, разговор о кишечнике все равно лучше, чем если бы мама продолжала меня чихвостить на тему ведения домашнего хозяйства.

– Ох, сочувствую. А никаких таблеток разве нет?

– Уверен, что есть, – кивает он. – Но врачи говорят, что тут, понимаете ли, дело в питании – во всех этих замороженных обедах, что мне привозят по средам, для пищеварения они даже вредны. И к тому же колено меня подводит самым предательским образом. Год назад болело другое колено. Видать, пора мне на живодерню.

– Чепуха! Должна сказать, замороженные обеды – это звучит отлично. Мне бы такие не помешали для Полли с Тедом.

– Они довольно вкусные. Правда, мне пришлось им позвонить и попросить больше не травить меня своими «вегетарианскими понедельниками», а так жаловаться не на что. По крайней мере, это быстро и просто. Представляю, как сложно каждый день придумывать, что бы приготовить на обед.

Я киваю, хотя сама готовила обеды всего пару раз. Еще одна прищепка ломается в руке. Альберт смотрит на обломки, но говорит совсем другое:

– Как себя чувствуют дети? Страшное потрясение для них, очень страшное. А про Эмми что врачи говорят? Простите, вам не обязательно отвечать, у вас, наверное, и времени-то нет на расспросы старого чудака вроде меня.

Я кручу в руках сломавшуюся прищепку, чувствуя, как врезается в ладонь крошечная пружинка, отломившаяся от ярко-розового пластикового крепления. В наш последний визит в больницу мы с мамой так обрадовались, увидев, что у Эмми дергается веко, но доктор Харгривс пояснила, что это скорее непроизвольное движение, а не осознанная попытка что-то нам сказать. По шкале оценки тяжести комы Эмми все еще на самой низкой отметке из возможных.

– Никаких изменений в состоянии Эмми нет, – качаю головой я. – Тед ведет и чувствует себя настолько нормально, насколько, наверное, можно было ожидать. Разумеется, он скучает по маме и папе, но маленькие дети удивительным образом очень быстро приходят в себя. Про его старшую сестру такого не скажешь. Ну вы понимаете, подростки, – заканчиваю я.

Альберт переводит взгляд на кусты роз в дальнем углу своего сада.

– Боюсь, я не так много знаю о подростках. У нас с моей женой Мэвис не было детей.

– Вот как. – Я медлю, пытаясь подобрать подобающий ответ. – Альберт, я не знаю, нужно ли сказать, что мне очень жаль, или нет. Вы хотели детей?

– Да, дорогая, хотели, – кивает Альберт. – Мы потеряли нашего малыша летом 1956 года. Мальчика. Хотели назвать его Томасом. Мэвис потом так и не смогла забеременеть.

– Ох, в таком случае мне правда очень жаль. Это очень грустно.

– Так и есть, но мы прожили вместе долгую и счастливую жизнь. Конечно, после ее смерти я превратился в старого вредного ворчуна, но это не сравнить с несчастьем Эмми и бедным Дугласом… Я не религиозный человек, но я молился за нее.

Теперь, когда он упомянул Мэвис, в памяти мелькнуло смутное воспоминание о том, как Эмми рассказывала, что их соседка умерла и Альберт остался совсем один. А о том, что они потеряли ребенка, она говорила? Вероятно. Стыдно признаться, но в то время меня не сильно волновали рассказы Эмми о смерти пожилой соседки, которую я не знала, и о том, как она беспокоится за Альберта, оставшегося в одиночестве. Альберт был просто соседом, который прячется за занавеской и осуждает меня, как я тогда думала, после того случая с цветочным горшком. Пока он не принес подснежники, я даже не заговаривала с ним. Пора наконец-то набраться мужества и сказать.

– Альберт, мне ужасно стыдно за то, что меня стошнило в ваши цветы, простите меня.

Он смеется таким громким грудным смехом, от которого все его лицо светится, а в уголках глаз под очками появляются морщинки. Даже мама выглядывает на звук посмотреть, в чем дело. Она приветственно машет Альберту, который машет в ответ и смахивает слезу со щеки. Мама застревает на террасе:

– Как там у тебя с бельем, Бет? Обед почти готов.

– Хорошо, я почти закончила, – киваю я, хватая джинсы со скамейки и пристраивая их на сушилку. Я оборачиваюсь к забору. – Альберт, это не смешно! Мне очень-очень стыдно, – говорю я, но помимо воли тоже улыбаюсь.

– Не нужно извиняться, дорогая. Я смеюсь только потому, что вы с тех пор старались на меня не смотреть. Мне уже стало любопытно, заговорите ли вы об этом когда-нибудь.

– Ох. Я хотела, но не знала, что сказать. Эмми с Дугом были в ярости! Говорили, что я просто позорище. В свою защиту могу сказать, что у меня тогда выдалось просто отвратительное свидание, и в итоге количество выпитого вина оказалось значительно больше обычного в опасно короткий промежуток времени. И я вовсе не хотела падать на ваш цветочный горшок, а потом, ну, так получилось…

– Боюсь, моя лаванда с тех пор так и не пришла в себя, – замечает он c озорной улыбкой и подмигивает мне.

А я, глядя на колышущуюся занавеску, представляла его совсем по-другому.

– Честное слово, – я тяжело вздыхаю, – я правда хотела следующим утром постучаться к вам и извиниться, но у меня было похмелье, и мне было очень стыдно, и я просто не смогла подойти, а потом считала, что момент уже упущен. Если честно, я собиралась избегать вас до конца жизни.

Он внимательно разглядывает меня с озадаченным выражением.

– Вы сильно отличаетесь от своей сестры, но в то же время очень похожи. Потрясающе.

– Нам часто это говорят, – киваю я. – Как день и ночь. Само собой, она из нас – лучшая половина суток.

– Знаете, она тоже о вас всегда хорошо отзывается.

– Вы говорите это из вежливости. Готова спорить, она жаловалась на меня.

– Вовсе нет, – качает головой он. – Вообще-то после того случая она действительно говорила о вас не очень лестно, но обычно рассказывает столько хорошего. И считает, что вам просто нужен хороший молодой человек, тогда все наладится.

– Ну да ладно, это уже не важно. Шансов на это сейчас маловато. – Я заканчиваю развешивать постиранные вещи, ругаясь про себя на третью сломавшуюся прищепку. – Лучше пойду в дом, пока мама меня снова не отчитала.

– Конечно, не смею задерживать, – улыбается он. – Было приятно наконец с вами поговорить.

– А мне с вами. Мне правда очень жаль вашу лаванду.

– Вам бы не помешал мешок для прищепок, – замечает он.

– Простите?

– Мешок для прищепок. Водонепроницаемый, его можно повесить тут, снаружи. Так они не будут трескаться и ломаться. Меня Мэвис научила. – Он явно гордится этой маленькой хитростью.

– А, конечно. Мешок для прищепок. Спасибо. А по воскресеньям у вас замороженное жаркое на обед? – Это шутка, но он кивает.

– Сегодня говядина. Неплохое блюдо, если не считать серого жареного картофеля. И готово через пять минут в микроволновке.

– Что ж, в таком случае приятного аппетита. До скорого! – И я захожу обратно в дом, где родители вместе с Полли и Тедом уже сидят за столом.

Сажусь рядом с Тедом, который уже выгреб из тарелки все овощи и спрятал под скатерть. Стоп, а откуда взялась скатерть? Наверное, мама нашла. Я тянусь к морковке. Какой смысл в скатертях? Никогда не понимала. Гораздо проще после еды вытирать стол, а не стирать немаленький кусок ткани, который неизбежно окажется в пятнах от подливки и жира. Хотя, раз я спокойно могу поужинать шоколадными шариками и на диване, видимо, я просто не целевая аудитория.

Мама убедила Полли на время обеда отложить телефон. Когда что-то просит бабушка, Полли и не думает жаловаться.

– Ого, мам, выглядит очень вкусно, – замечаю я.

Папа с Полли одобрительно бормочут. Мама, как всегда, скромно отмахивается:

– Да только я слишком много приготовила. Просто так тяжело привыкнуть к новым порциям… Ну, вы понимаете.

Я понимаю. Она привыкла готовить на семерых. Эмми купила раздвижной обеденный стол, за которым, если добавить панель в центральную часть, с удобством размещались восемь человек, а не шесть, как обычно. Дуг всегда шутил, что за все время они раздвигали его только для страдающей похмельем тетушки Бет, так как, если бы я не сваливалась на них в воскресенье как снег на голову, с родителями их было бы шесть. А теперь эта центральная панель и вовсе не нужна. Нас пятеро. Даже когда вернется Эмми, о чем мы все стараемся думать, нас все равно будет на одного меньше для этой дурацкой панели.

Мама уже накладывает добавку, хотя мы и эти-то порции еще не доели. Я поднимаю руку, показывая, что больше не буду, но большая ложка цветной капусты в сырном соусе все равно плюхается мне на тарелку.

– Так здорово, что Тед наконец-то ест настоящий обед, питательный и полезный, – замечает мама.

Не могу не думать, что логики в этом замечании мало, учитывая, что ест он только йоркширские пудинги. Видимо, маму радует уже то, что перед ним хотя бы в самом начале положили горошек с морковкой (и только потом он размял их в пюре под скатертью).

– Пап, а тебе удалось найти время позвонить в банк? – спрашиваю я.

Неожиданно за столом воцаряется напряжение, и я жалею, что сменила тему с витаминов в меню Теда. Мама быстро качает головой, как бы говоря мне: «Не сейчас».

– Ему не нужно звонить в банк, милая. Мы во всем разобрались. Еще подливки? – предлагает она, покачивая соусником.

– Но как же то письмо о встрече?

Папа пожимает плечами: он не знает.

– Больше я не звонил. Не видел смысла. Уже просил приостановить работу по их заявлению на ипотеку. А было ли то письмо старым или они просто ошиблись в дате, сейчас особого значения не имеет, верно?

– Ну да, но письмо…

– Мы знаем, куда они ехали, потому что они нам сами сказали, – обрывает меня мама и смотрит на Полли: – Твой папа даже выходной взял, верно? Так что это точно было чем-то важным.

Полли молча кивает, гоняя еду по тарелке.

– Я знаю, что они сказали, но это по-прежнему не объясняет, почему старое или неправильно оформленное письмо спрятали в ящике.

– Милая, никто ничего не прятал. Не надо драматизировать. Эмми, наверное, убирала пакеты, и оно туда тоже свалилось. В самом деле, ты видишь тайны и загадки там, где их нет.

– Разве?

Полли встает из-за стола:

– Бабушка, я немного устала, десерт буду потом.

– Ты не заболела? Выглядишь и правда осунувшейся, – обеспокоенно замечает мама, обернувшись к Полли. – Иди приляг, я оставлю тебе самый лучший кусочек.

– Теду тоже оставь самый лучший кусочек!

Ничего, кроме йоркширских пудингов, Тед не съел, но, не сомневаюсь, все равно получит большую порцию крамбла. Я провожаю Полли взглядом – она забирает телефон и поднимается по лестнице. Почему никто, кроме меня, не замечает, как странно она себя ведет? Каждый раз, стоит мне упомянуть письмо, она находит причину уйти.

Папа замечает, что я наблюдаю за ней. Помогая маме убрать со стола, он кладет руку мне на плечо:

– Может, письмо напоминает ей, почему ее родители оказались там, где оказались, а она не хочет об этом думать. Вполне разумно, тебе не кажется?

– Конечно, но почему оно… Ладно, забудь, – вздыхаю я.

– Именно, давай забудем. Я просматривал дела и бумаги Дуга, разобрал столько, сколько смог, и, должен сказать, задача была не из приятных. Давай не будем придумывать новые поводы для беспокойства. В любом случае уже время десерта.

– Моего папу зовут Дуг! – Тед аж стучит ложкой по столу, будто это совпадение – будто мы говорим о другом Дуге. – И он умер.

Мама застывает с двумя пиалами крамбла в руках. В последнее время Тед говорил много странного, пытаясь понять, что его папы больше нет, но обычно повторял, что скучает по нему или что папа улетел на небо. «Умер» – самое прямолинейное, что мы от него слышали до сих пор.

– Ты хочешь заварной крем или сливки, зайчонок? – спрашивает его мама.

Тед хмурится.

– Ой, какой глупый вопрос, правда?

– Глупенькая бабушка! – соглашается

Мама сообщает, что отложила большую порцию Полли, но еще много осталось, так что, может, мы доедим десерт завтра вместе с пудингом или я его возьму в первый день на работу. Я уже собираюсь спросить, а не убьет ли нас дважды разогретый крамбл, как рис, но тут мне приходит в голову мысль.

– А там же еще картошка осталась, да?

– Ну да, но с чем, скажи на милость, ты ее завтра будешь есть?

Провожу ладонью над блюдом – еще горячее. Чудесно.

– Я не буду ее есть завтра.

Мама озадаченно смотрит на меня, но не возражает. Я складываю остатки крамбла в миску и накрываю оба блюда фольгой, а потом несу к выходу. Никто не должен давиться серой картошкой.

Глава десятая

– Ну как прошло возвращение на работу? – спрашивает Джори.

– Изумительно. Все как я представляла, даже лучше.

Он смеется. Я вышла на обеденный перерыв пораньше, чтобы успеть поймать Джори. Выходя из-за рабочего стола, я понижаю голос, лишая Малкольма, который вдруг внимательно уставился в компьютер, возможности подслушать. Малкольм никак не может взять в толк, что бывают платонические отношения между представителями разных полов. Его это настолько озадачивает, что, когда я упомянула о своих планах пойти в паб с Джори, он не удержался и заметил: «Удивительно, как хотя бы кому-то сейчас удается разобраться, что происходит в их личной жизни». Я не говорю в ответ, что видела, как Малкольм паркуется в ста метрах от офиса и ждет Бев, секретаршу из соседнего здания, но не могу не думать, а знает ли об этом его жена, с которой они тридцать лет прожили в браке, как он к ней относится. Не мое дело.

На улице гораздо теплее, чем было утром, и я выпутываюсь из теплого кардигана, прижимая плечом телефон к уху. Джори, как правило, перезванивает мне, только когда у него заканчиваются все уроки, но я еще с самого утра написала ему сообщение, пригрозив разжаловать его из лучших друзей, если он не поддержит меня в день возвращения на работу, особенно после семейной утраты, тем более учитывая, что другая моя опора в коме. На это ему нечего было возразить.

– Очень рад слышать, что на работе в тебе снова проснулась любовь к жизни, – хмыкает он. – Без приветственных объятий с Малкольмом обошлось?

– Фу! – морщусь я. – Еще не хватало. Если честно, мне кажется, я ему не нравлюсь. В последнее время он жалуется, что женщины пытаются захватить мир, начиная с корреспондентов новостей телеканала «Скай спортс». Если он еще раз скажет про левую «повестку», я его повестку засуну ему в… – Кашлянув, я прохожу мимо возвращающегося в офис коллеги. – Расскажи, как там у тебя? Какие-нибудь школьные скандалы?

– Боюсь, никаких скандалов, – рассеянно отвечает он, будто идет куда-то. – Буду через десять минут. Прости, Бет, что ты говорила?

Я поднимаю брови.

– Нет-нет, не буду тебя задерживать. Мы всего лишь впервые за эту неделю нормально разговариваем.

Скамейка перед офисом пока в тени, так что я иду погреться к каменной ограде позади здания и устраиваюсь на ней: она отделяет три офиса, гордо именуемых «сельским бизнес-парком», от фермерского хозяйства. Джори начинает заискивать и извиняться, и я улыбаюсь, открывая пакет кукурузных чипсов с говядиной и луком, еще чуть-чуть с удовольствием послушав, как он вымаливает прощение.

– Я знаю, прости-прости, я весь внимание – просто было бы здорово поболтать по вечерам или в выходные, в рабочий день не так удобно. Хотелось бы и повидаться нормально. Но еще раз плавать без гидрокостюма я отказываюсь – три дня потом согреться не мог.

– Должна сказать, странно это слышать от такого искушенного серфера, как ты. Мне тоже очень понравилось. Обязательно съездим на пляж еще, обещаю. Мне правда тебя очень не хватает. Просто столько всего дома навалилось…

– Знаю. Как Полли сегодня себя чувствовала?

– А что? – В груди все сжимается от предчувствия.

– А то, – понижает голос он, – что у нее умер отец, мама в больнице, она только что вернулась в школу, и в довершение всего прочего обеды теперь готовит ее слегка чокнутая тетушка…

Я громко выдыхаю.

– Прости. Просто ты работаешь в ее школе, и вопросы вроде «Как Полли?» звучат пугающе. Ты бы сказал мне, если бы услышал что-то про нее, правда?

– Нет, – отвечает он, – но только потому, что это было бы неэтично с моей стороны, как я тебе уже объяснял. Ее классная руководительница, миссис Сэндфорд, или руководитель потока обязательно тебе позвонят, если возникнут поводы для беспокойства. Тебе придется довериться этой системе.

Я обиженно надуваюсь, хотя он и не видит меня.

– Не понимаю, почему ты не можешь тихонько подслушать или разузнать что-нибудь в учительской, а потом мне рассказать. Я тебя не сдам, – на полном серьезе прошу я. Не доверяю я всяким системам.

– Бет, если тебя беспокоит поведение Полли, позвони в школу. Назначь встречу. Я у нее ничего не веду и уж точно не собираюсь для тебя шпионить – это было бы крайне непрофессионально.

– Чтоб его, твой профессионализм, – бормочу я.

– Нет ничего плохого в том, чтобы гордиться своей работой. Тебе тоже стоит как-нибудь попробовать.

– Неплохая попытка. И я же как раз вернулась на работу.

– Ты молодец. Должен признать, я удивился, что ты так быстро решилась. Ты же знаешь, никто бы тебя винить не стал, останься ты дома подольше.

Ну вот, Джори уже начал говорить как мой папа.

– Ну, мне показалось, так будет правильно. Очень тяжело проводить у Эмми с Дугом сутки напролет. Кроме того, я же не на полный день вышла – по крайней мере пока.

Я рассказываю, как Малкольм разрешил мне работать три дня в неделю, пока Тед заново привыкает к садику, а Эмми мы будем навещать по очереди. День начинается с того, что мама уточняет, кто поедет в больницу, остальные весь день ждут и надеются, а вечером те, кто ездили, рассказывают новости. Мы подбадриваем друг друга тем, что нет новостей – уже хорошо, но я все сильнее беспокоюсь, что отсутствие новостей означает отсутствие шансов на выздоровление.

– Ты сегодня успела отвезти Теда в садик? Не опоздала? – Джори знает, что я всегда опаздываю.

– Конечно нет. Хотя, если честно, Джор, выйти сегодня из дома была

– Подозреваю, ты из тех странных людей, которые постоянно переставляют будильник на попозже.

О, наша любимая тема…

– Ну извините, нормальные люди не просыпаются и не выпрыгивают из кровати, как дедушка Джо [10] на шоколадную фабрику. Мы закрываемся подушками и мечтаем, чтобы день оказался выходным. – Тут я осознаю, что говорю о прошлой себе, так как уже несколько недель не переносила будильник.

– Что же тогда тебя так задержало этим утром?

«Да все», – думаю я, но вряд ли он поймет, каково это – собирать ребенка в садик, одновременно крича на девочку-подростка, которую, похоже, раздражает сам факт моего существования. Со стороны это все кажется неправдоподобным. Я и представить не могла, что утро может пойти наперекосяк просто потому, что Теду неправильно намазали джем на тост, или потому что он не хочет надевать штанишки, или потому что солнце слишком солнечное.

Я так и говорю Джори, что он не поймет, на что он лишь подначивает, мол, а ты попробуй, но у меня нет сил. Вместо этого я спрашиваю, что у него сегодня на обед, пока я ковыряюсь в сомнительной версии своего. Ну, хотя бы Теда покормят в садике и у меня будет небольшая передышка от приготовления сырных гренок – по ощущениям, я уже дней сто их делаю без остановки. Как все поменялось – теперь я прихожу на работу отдыхать, а раньше вообще изо всех сил старалась под разными предлогами ее избегать. Разбирать финансовые предложения и проверять, приложены ли к ним счета по списку, оказалось на удивление медитативным занятием. Этим утром я могла несколько часов не только беспокоиться о сестре и нервничать по поводу поведения Полли: нормальное ли это поведение для подростка или уже стоит паниковать, – а для разнообразия поделать что-то еще. Джори я жалуюсь, что она сутками сидит в телефоне.

– Что ж, тут ничего страшного нет. Одна из старшеклассниц на прошлой неделе врезалась в стеклянную дверь, потому что смотрела что-то на «Ютьюбе». А с тем письмом из банка ты разобралась?

– Нет, – вздыхаю я. – И никто меня не слушает. Когда я упрашивала папу позвонить им, просто еще раз проверить, вмешалась мама – а вмешиваться она мастер – и сказала, что я несу чушь и создаю проблемы на пустом месте. Эмми сказала маме с папой, как и мне, что в день аварии они с Дугом поехали на встречу по поводу ипотеки, поэтому им понадобилось, чтобы кто-нибудь посидел с Тедом. Так что никакой тайны тут нет.

– Так, может, в самом деле нет?

Похоже, Джори в учительской, потому что до меня доносится другой голос.

– Хм-м-м, может быть. Не знаю.

Джори, должно быть, прикрыл телефон рукой или отвел от уха, так как слышно мне его стало гораздо хуже. Я едва разобрала, что он сказал кому-то, что будет через секунду.

– Судя по всему, у тебя там куча дел. Надо идти?

– Теперь действительно надо, прости, Бет. Я еще не обедал. Но очень рад, что твой первый день на работе проходит нормально.

– Что ж, иди. Там кто-то к тебе пристает, просит стать другом по бутербродам? Кто?

– Ага. Ну ладно.

– Ну ладно что? Кто это? – повторяю я.

Голос у него изменился, то есть кто-то стоит рядом и слушает наш разговор, вот он и начал чудить. До меня наконец доходит. В последний раз в пабе он упомянул, что, кажется, нравится своей коллеге, – это я еще помнила. Подозрение подтвердила и Полли, мимоходом заметившая, что мисс Гринвей нравится мистер Кларк и «все об этом знают».

– Это Сэди Гринвей, да? У вас запланировано совместное поедание сэндвичей? Как мило. – Знаю, я не должна его дразнить, потому что теперь он весь покраснеет, покроется пятнами от шеи до щек, но ничего не могу с собой поделать. – Не смею тебя задерживать, потом поболтаем. Смотри, чтобы в зубах ничего не застряло, и не забудь потом съесть «Тик-так».

– Пока, Бет.

В трубке раздаются гудки, и я чувствую какую-то пустоту. Мисс Гринвей нравится мистер Кларк. Что ж, ему хотя бы есть с кем пообедать. Я могла бы пересилить себя и пойти пообедать на кухне в офисе с коллегами. Проблема в том, что я не хочу. Особенно сегодня, в свой первый рабочий день, когда люди не знают, что сказать, поэтому либо останавливаются на «Очень жаль, соболезную» (стараясь не встречаться взглядами), либо вообще ничего не говорят, хотя я уверена, что только это они в мое отсутствие и обсуждали. Авария была во всех новостях нашего небольшого городка, и все будто бы смакуют трагедию. Не могу их за это винить. Если бы подобное случилось с кем-то из офиса, я бы тоже включилась в общее обсуждение.

Убираю наполовину съеденное печенье в упаковку и оборачиваюсь к полю за спиной. Детьми мы приходили куда-то сюда ухаживать за только родившимися ягнятами. У мамы есть фото в альбоме, где Эмми всего лет девять-десять, она в рабочем комбинезоне с улыбкой до ушей прижимает к себе крошечного, еще мокрого новорожденного ягненка. Я стою за ней, нахмурившись и скрестив руки на груди, в свои шесть-семь уже решившая, что все это глупости. Мне хотелось заниматься танцами – уличными, – чтобы танцевать под любимых TLC [11], но уличные танцы тогда, а может, и до сих пор не добрались до нашего городка, так что вместо этого мне пришлось стоять и наблюдать за рождением ягнят.

Проверяю телефон, гадая, как там Джори – наслаждается обеденным перерывом с Сэди в учительской? Пишу ему сообщение, но, перечитав его, понимаю, что звучит так, будто я ревную, так что я все стираю (потому что я не ревную). Потом его спрошу, как все прошло. Или не спрошу. Как бы там ни было, мне все равно.

День проходит в суматохе телефонных звонков, таблиц и чашек кофе. Когда я уже собираюсь уходить, меня ловит Малкольм, решивший, что пять вечера – самое подходящее время для снисходительной лекции об остаточной ценности тракторов, как будто я про это ни разу не слышала.

– Видишь ли, Бет, так меньше риска. Если все пойдет коту под хвост, у нас по-прежнему останется хоть сколько-то ценный актив.

Я не говорю ему, что все это я уже знаю с обязательного

Конечно, приезжаю к садику – а парковка вся уже занята, и мне приходится крутиться и разворачиваться не в три приема, а по ощущениям, так во все пятьдесят, пока я наконец не втискиваю машину Эмми на единственное свободное место между минивэном и будкой со знаком «Осторожно! Гуляют дети!».

Звоню в дверь, запыхавшаяся и мокрая как мышь. В объявлении на двери говорится, что в пятницу будет костюмированная вечеринка. К счастью, по пятницам Тед в садик не ходит. Я и нормальную одежду ему с трудом подбираю, не говоря уже о маскарадных костюмах. И я совсем не облегчила себе жизнь, смешав его обычную одежду с той, что из «ящика на вырост». Каждое утро теперь у нас лотерея – не угадаешь заранее, что вытащишь, – так что мама пообещала приехать и разложить все по местам.

Дверь открывает воспитательница в веселенькой желтой футболке «Счастливые цыплята»:

– Добрый вечер. Вы за кем?

– За Тедом Лэндером, – отвечаю я, изо всех сил стараясь говорить нормально и не показать, что запыхалась, пока бежала к ним с парковки со всех ног.

– И пароль?

Блин!

– Не помню. – Отхожу в сторону, пропуская вереницу родителей с детьми.

Воспитательница оглядывается, явно нервничая:

– Я не могу пропустить вас без пароля, это запрещено. Простите. Это моя первая рабочая неделя, и я только начинаю со всеми знакомиться.

Я улыбаюсь, показывая, что все понимаю. Когда дело касается безопасности детей, лучше перестраховаться, не сердиться же на то, что воспитательница следует установленной процедуре. Роюсь в памяти, но не помню, чтобы кто-то говорил мне какой-то пароль.

– Я все понимаю, не беспокойтесь. Вы могли бы позвать кого-нибудь? Меня узнают, так как я Теда сегодня утром и привезла.

Только она поворачивается к зданию, как появляется другая воспитательница, с которой я как раз общалась утром. Она оглядывает нас:

– Лорен, что у вас тут?

– Мама Теда приехала за ним, но не помнит пароль, – кивает в мою сторону Лорен.

Следуют неловкие переглядывания, смущенный румянец. Лорен сразу же понимает, что ошиблась, и пытается исправить положение, но делает еще хуже:

– Простите, я просто предположила. Вы его мачеха?

Я уже раздумываю, может, просто согласиться, если это поможет завершить мучительную беседу, но, вероятно, мы еще не раз увидимся, так что решаю все прояснить – как пластырь оторвать, сразу и резко:

– Нет, я тетя Теда, но с марта стала его опекуном, так как его папа погиб, а мама в тяжелом состоянии в больнице. – Осторожно захожу внутрь, раз уж контроль безопасности пройден.

– О боже, мне так жаль, простите! – У нее расширяются глаза, и по выражению лица я вижу, как неловко ей становится и она мечтает провалиться сквозь землю.

Мне хочется ее как-то успокоить. Нет чувства хуже, чем унизительный ужас от совершенной оплошности. Помню свой случай: тогда я пошла к офтальмологу и спросила, кто у нее будет, мальчик или девочка. «Мальчик», – ответила она. И как же мучительно потом было сидеть в кресле и проходить все исследования, когда врач пояснила, что знает наверняка, потому что малыш родился год назад. От этого меня до сих пор накрывает цунами стыда.

– Честное слово, – успокаивающе машу рукой я, – не беспокойтесь, вы же не могли знать. Кроме того, Тед очень похож на маму, и я тоже немного похожа на сестру, так что вполне естественное предположение. Пожалуйста, не беспокойтесь.

Она робко и все еще смущенно улыбается. Неудобную паузу прерывает вспышка светлых кудряшек: Тед выскакивает из комнаты с радугой на нижнем этаже, сразу за ним – его куратор Натали, которая и помогла нам составить план его возвращения в садик.

– Бет, рада тебя видеть. Тед вдруг вскочил и помчался к двери, прямо по игрушечной железной дороге, которую мы строили. Застал меня врасплох, – смеется она, но замолкает, почувствовав общее настроение.

Тед смотрит за меня, на дверь, широко улыбаясь:

– Мамочка пришла! – и с восторгом оборачивается к Натали.

– Ох, Тед, я… – Натали не знает, что сказать, и ждет моего ответа.

Я опускаюсь перед ним на корточки.

– Привет, Тед. Это тетя Бет пришла тебя забрать. – Я протягиваю руку, но он по-прежнему смотрит на дверь.

– Мамочка пришла, – повторяет он, уже хмурясь. Радость постепенно сменяется озадаченностью.

– Мамы тут нет, Тед.

Он молчит, и нижняя губка уже начинает дрожать.

– Мамочка Теда пришла, – шепчет он.

Он так услышал, пока они строили в комнате железную дорогу. Не просто увидел, как взрослые пытаются решить недоразумение в холле, а услышал слова: «Мама Теда здесь» – и поверил в это на краткий, пусть и самый чудесный миг. Бросил все игрушки и побежал навстречу маме, а увидел меня. Конечно, он злится на меня, это видно. Я не та, кого он ждал.

Обнимаю его за плечи и бережно отвожу в сторону, пропуская новую стайку родителей с детишками к выходу. Натали, Лорен и еще одна воспитательница – вся троица в желтых футболках «Счастливых цыплят» – явно расстроены случившимся. И все смотрят на меня, чтобы я как-то исправила ситуацию, чего я, конечно, сделать не могу. Тед плачет. Я уже начала привыкать к его громким истерикам, но эти тихие слезы пугают гораздо больше.

– Может кто-нибудь принести его рюкзачок и куртку, пожалуйста?

Натали убегает в комнату.

– И еще салфетку можно? – кричу я вслед.

Тед уже шмыгает носом и вытирает его рукавом кофты с паровозиком Томасом. Я распахиваю руки, и он подходит ко мне, опустив головку и вздрагивая всем телом. Когда Натали возвращается, я встаю, забираю у нее вещи Теда и подхватываю его на руки. Это единственный способ уйти отсюда быстро.

– Ну что, малыш, скажешь всем пока-пока?

Он не отвечает, так и уткнувшись в мое плечо. Я осторожно выхожу на улицу, а потом оборачиваюсь к троим воспитательницам в коридоре – все смотрят в нашу сторону, но избегают встречаться со мной взглядом.

– Мы приедем в четверг. Вы могли бы прислать мне пароль или, может, объяснить, как создать новый? Надо будет сообщить и его бабушке тоже.

Девушки дружно кивают, вполголоса повторяя: «Да, конечно», – чтобы избежать таких ситуаций в будущем.

Я несу его к машине и пристегиваю в детском креслице. Он уже перестал плакать и смотрит прямо перед собой, посасывая большой палец и почесывая указательным нос.

– Тед, а не

Он протягивает ручки и забирает слоненка даже без тени улыбки.

Начался дождь, и пару мгновений я сижу и наблюдаю, как капельки стекают по лобовому стеклу, а потом включаю дворники и завожу двигатель. Беру салфетку из тех, что передала Натали, высмаркиваюсь и промокаю потекший макияж. В проигрывателе включаются любимые песенки Теда из мультиков, и я их не переключаю, хотя и знаю, что вряд ли он сейчас захочет подпевать, как обычно.

– Что ж, дружок, поехали. Отвезем тебя домой.

«Домой», – думаю я, выезжая с парковки. Вот только это не мой дом и уже не дом Теда: теперь там нет его папы и мамы.

Глава одиннадцатая

В пятницу ближе к вечеру в трубке раздается взволнованный мамин голос: звонила доктор Харгривс с новостями. Две медсестры в разные смены заметили, что у Эмми шевельнулся мизинчик на правой руке.

– Шевельнулся, Бет! Не «дернулся, как при судороге», а скорее «шевельнулся» – так сказала медсестра. Ты представляешь?

Доктор Харгривс, правда, напомнила, что очень важно нам сейчас не радоваться раньше времени, но мы, конечно же, радуемся и решаем тут же поехать в больницу и своими глазами увидеть это чудо.

Через несколько минут папа уже ждет в машине, и как раз Полли приходит из школы. Влетает в дом, торопясь поскорее переодеться и поехать к Рози в гости с ночевкой, но стоит ей услышать про шевельнувшийся мизинчик, как она сразу собирается с нами, написав Рози, что приедет, как только навестит маму. Я пишу короткое сообщение Джори, предупредив, что могу опоздать в паб, но буду держать его в курсе.

Мы выезжаем на трассу, и настроение в машине куда оживленнее, чем за долгое-долгое время.

– Это не означает, что ей станет лучше, – замечает папа. – Мы же все это понимаем, правда?

– Да, но это же хороший знак, правда, Джим? – поворачивается к нему мама.

– Это чертовски хороший знак! – Папа протягивает руку, и мама ее крепко сжимает. – Кто хочет выбрать песню?

– Я-я-я-я-я! – Тед начинает перечислять все песни, которые знает, попутно заехав мне локтем в лицо.

Я сижу на заднем сиденье, втиснувшись между ним и Полли, и даже она предлагает песню, но я прошу ее выбрать другую, осознав, что в тексте есть стрельба, наркотики и проституция.

Мама беспомощно смотрит на магнитолу:

– Джим, а как мне это все включить?

– Тебе нужно подключить «Спотифай». Вон там кабель для телефона, – указывает на бардачок он.

– А ты откуда знаешь про кабели и «спотифаи»? – с искренним любопытством интересуется мама.

– Бет иногда включает мне музыку, когда мы едем к Эмми. Все через телефон. Как по волшебству! – Он смотрит на меня в зеркало заднего обзора. – Солнышко, можешь сделать так, чтобы включился список песен?

– Это называется «плейлист», как я тебе каждую неделю напоминаю, но ладно. – Забираю у мамы кабель и включаю первую песню из списка Теда. Джастин Флетчер, которого Тед с удовольствием смотрит по телевизору, поет о гамбургерах и чизбургерах под «Макарену». Хуже этого я ничего не слышала, но все равно начинаю подпевать.

Папа высаживает нас у входа, чтобы мы не ждали, пока он ищет, где припарковаться. Мы бежим к отделению Эмми с улыбками и чуть ли не вприпрыжку, но, подойдя к сестринскому посту, замечаем, что медсестры вовсе не так воодушевлены, как мы рассчитывали. Софи, одна из двух медсестер, видевшая, как шевельнулся мизинчик Эмми, выходит к нам, явно торопясь на перерыв, который, судя по всему, уже давно начался.

– Милая, что это было за движение? Можете показать нам? – просит мама, внимательно глядя на ее руку.

– Да, конечно. Вот так. – Вытянув руку вперед и стараясь держать ее ровно, она отводит мизинчик в сторону и двигает им вверх-вниз, будто аккуратно нажимает на клавиатуру.

– И кто-то еще тоже это видел, да?

– Джанин видела, вскоре после меня.

– Невероятно! – восклицает мама. – Такие прекрасные новости. Даже не верится!

Софи улыбается, но как-то неуверенно, и с тревогой смотрит на маму, явно думая: «Вы слишком торопитесь. У нее просто пошевелился палец. Пожалуйста, не стройте иллюзий».

Мама с Тедом заходят к Эмми первыми, а мы с Полли сидим в коридоре, у комнаты для плохих новостей. Полли, вместе со всеми подпевавшая в машине, сейчас снова помрачнела, и, хотя она этого не говорит, я понимаю, что она вспомнила предостережение медсестер не радоваться заранее. Поэтому мне становится легче, когда к нам присоединяется папа, хотя я и непроизвольно морщусь, услышав, как он кому-то восторженно рассказывает о шевельнувшемся пальце.

Вернувшийся Тед со вздохом сообщает, что мамочка «снова быстро уснула» и что «перестала шевелиться».

– Шевельнулся только мамин пальчик, – напоминает ему бабушка. – Две медсестры это видели, так что мы знаем наверняка, что это было. И это хорошие новости.

– Шевель-шевель! – Тед двигает пальчиком туда-сюда на манер червячка и смеется. – Тетя Бет, сделай!

– Шевель-шевель, – повторяю я его движения указательным пальцем, и он касается меня своим.

Теперь наша с Полли очередь навещать Эмми, и, уходя, я слышу, как Тед сердится на бабушку, потому что его червячку теперь не с кем играть, но мама что-то серьезно говорит папе, и проблемы червячков ее не очень волнуют.

Хотя нам и сказали ничего другого не ожидать, я не могу избавиться от разочарования: Эмми выглядит точно так же, как и два дня назад, как и все дни до этого. Удивительно, как сильно привычный внешний вид человека зависит от его движений, особенностей и мимики. Когда дело требует высокой концентрации внимания, к примеру, нужно что-то отрезать или зашить Мистера Хоботовски, Эмми работает, высунув кончик языка. Когда смущается или ей не по себе, смеется немножко слишком громко и постоянно заправляет волосы за уши. Эмми в палате перед нами даже не шелохнется.

Мы с Полли садимся по обе стороны кровати. Я беру руку Эмми в свои и задерживаю дыхание, на мгновение позволив себе поверить, что почувствую это движение мизинчика сама. Полли целует маму в щеку, и мы обе делаем вид, что не всматриваемся в Эмми изо всех сил в поисках малейших признаков движения. Доктор Харгривс подчеркнула, как важно разговаривать с пациентами в коме, но, судя по Полли, пока что говорить ей ничего не хочется, так что прерывать молчание придется мне. Недавно я начала рассказывать Эмми последние новости: сначала хорошие, потом

– Сегодня наша хорошая новость – кроме того, что ты шевельнула пальцем, и, кстати, мы все ужасно хотели бы, чтобы ты сделала это снова, но не настаиваем, – это то, что твоя «магнолия выглядит блистательно». Точная цитата Альберта, который любовался ею, пока мы вчера болтали через забор на заднем дворе. Само собой, я даже не знала, что это и есть магнолия, но решила, что тебе будет приятно узнать о ее блистательности – по крайней мере, у меня появился повод сказать слово «блистательная». Полли, а у тебя есть какие-нибудь хорошие новости для мамы?

Она пожимает плечами, но, когда я киваю в сторону Эмми, все же произносит:

– Я сегодня снова пошла в школу.

– А дальше?.. – жду продолжения я. – Как все прошло?

– Нормально.

А как еще.

– Что ж, а плохая новость дня – Мэри из «Женской ассоциации» принесла вторую громадную порцию печени с луком, а я только-только первую успела выкинуть. Я надеялась, что это был единичный случай благотворительности, но мы столкнулись на почте, и, когда она спросила, понравилось ли нам, мне пришлось сказать, что было очень вкусно. Наш единственный выход теперь – всем стать вегетарианцами, причем немедленно, – хихикаю я над своей же шуткой, но тут же замолкаю, увидев, что Полли чуть не плачет. – Полли, что с тобой? Обещаю, я не буду заставлять вас есть печень, хотя она, скорее всего, вкуснее того, что готовлю я.

– Можно мне остаться с мамой на минутку? – шмыгает носом Полли, опустив голову. – Одной?

– А, да, конечно. Я тогда подожду снаружи. – Целую Эмми в лоб и выхожу из комнаты, закрыв за собой дверь, оставляя их одних.

К родителям тем временем подошла доктор Харгривс, и они вместе с Тедом стоят у комнаты для плохих новостей. Никто уже не выглядит воодушевленным, как раньше.

– Привет, – киваю я доктору Харгривс. Замечаю, что мама смотрит мне за спину, и поясняю: – Полли пока с мамой. Какие новости? Мы зря порадовались?

– И да и нет, – сочувственно улыбается доктор Харгривс. – Я как раз говорила вашим родителям, что эти движения утром очень обрадовали всю команду. Это небольшое, но существенное улучшение, и нам очень хотелось поделиться с вами этой новостью.

– И тем не менее есть какое-то «но»?

– Не хотим, чтобы у вас создалось ложное представление, – разводит руками доктор. – Это только в кино показывают, что после подобной травмы у пациента сначала дергаются пальцы, а потом он сразу же открывает глаза и узнает сидящих вокруг него родных. Вполне вероятно, что эти утренние подергивания – первые из череды многих, и каждое будет сильнее предыдущего по восходящей траектории выздоровления. – Доктор Харгривс поднимает руку под углом для демонстрации своих слов. – Но во многих случаях спадов больше, чем подъемов. В нашем случае Эмми по-прежнему ни на что не реагирует. Мы с вами говорили о шкале комы Глазго, и для подтверждения положительных сдвигов нам необходимо видеть осознанные движения, реакцию на наши действия.

– Но, доктор, по телефону вы говорили так уверенно… Видимо, я просто уцепилась за это. – Мама разочарована, это видно по ее опустившимся плечам.

– Понимаю. Поверьте, подобные проблески надежды тоже необходимы, они помогают держаться, и наша команда увидела в сегодняшних изменениях хороший знак. Мы просто должны вас честно предупредить о сложностях предстоящего периода восстановления, если оно вообще возможно.

Когда доктор Харгривс уходит, Тед просит пить, но я, потянувшись за сумкой, обнаруживаю, что оставила его бутылочку в машине.

– Я схожу, – вызывается мама, но я тут же ее останавливаю, заметив, как она морщится от боли.

– Мам, что такое? Что не так?

– Все нормально. Просто проблемы с суставами, как обычно. – Она как-то неуклюже держит запястье, и я перевожу взгляд на папу, который в ответ качает головой: «Не суетись».

– Так, давайте вы все посидите и отдохнете, – решаю я. – Мы с Тедом сходим вниз. Пойдем, дружок.

А ему и повторять не нужно: уже бежит впереди меня из реанимационного отделения прямо до самого магазина у главного входа, где я покупаю ему пакетик черносмородинового сока, а себе баночку кока-колы. Выходим на улицу, все лавочки там заняты, так что мы садимся на траву.

– А Полли больше меня? – Тед ждет, пока я воткну в сок трубочку.

– Да, Полли больше тебя. Вот, держи двумя ручками, только не сжимай.

– А почему она больше?

– Потому что старше.

– Почему? – выпячивает нижнюю губку он.

– Почему она старше? Ну, потому что родилась раньше. Двумя ручками, Тед.

– Так нечестно! – От негодования он стискивает пакетик, выплескивая весь сок себе на кофту, и тут же начинает плакать, жалуясь, что теперь вся кофточка мокрая и что нечестно, что Полли старше. Я еле успеваю его успокоить к приходу мамы, папы и Полли.

– Что у вас тут? – Мама переводит взгляд с него на меня и обратно.

– Тед немного злится, что не он родился первым. – Я подбираю пустой пакетик из-под сока и свою банку колы. – Обычная несправедливость.

По дороге к машине Полли подстраивается под шаг папы:

– Дедушка, можешь высадить меня у спортивно-развлекательного центра? Мы там встречаемся с Рози и Микаэлой, а потом едем к Рози домой.

– Без проблем. – Папа обнимает ее за плечи. – Хочешь, могу всех вас к Рози забросить?

– Нет, не надо, мама Рози заберет нас, мы уже обо всем договорились. Но спасибо. – Она достает из кармана телефон и вставляет в уши наушники.

Папа заводит машину.

– Все равно стоило приехать, правда? Всегда хорошо навестить Эмми. Наша девочка справится.

Мы с мамой ничего не отвечаем. Тед начинает ныть, чтобы ему снова включили его песни, и я ставлю утренний плейлист на повтор. Когда он засыпает, мама выключает музыку совсем, и я просто смотрю в окно, думая о том, как бы изменилась вся атмосфера в машине, если бы мы только своими глазами увидели, как шевелится мизинчик Эмми.

Глава двенадцатая

В пабе людно и шумно, но оживленная болтовня не раздражает, как я опасалась, а наоборот, приятно контрастирует с поселившимся в голове монотонным гулом беспокойства. Джори, задумчиво хмурясь, крутит в руках бирдекель.

– Но ведь она сказала, что это хороший знак? Доктора такими словами не бросаются же?

– Нет. Не знаю. Наверное, нет.

Мимо нас проходит группа молодых людей тридцати с чем-то лет, и Джори кивает одному из них. Я вопросительно наклоняю голову, и он смеется:

– Это Джордж Барратт. Учитель химии. Вот же ты проныра любопытная!

– Мне просто интересно

– Думаю, это просто называется «не совать нос в чужие дела». Девушка рядом с Джорджем – Дэнни Парсонс. Помнишь ее? Она училась на нашем потоке.

– Не может быть! – Я вытягиваюсь посмотреть, пока они не сели за свой столик. – А ведь точно! Как-то я целовалась с ее братом на вечеринке регбийного клуба.

– Ну еще бы.

– Там больше нечего было делать, – закатываю глаза я. – Вечеринки тогда устраивали – просто жуть берет, но мы же только ими и жили, помнишь? Я так мучилась, что надеть, какую прическу сделать… А как мы пытались упросить кого-нибудь купить алкоголь?

– Наверное, поэтому мы ими и жили, – кивает Джори. – Помнишь, твоя сестра покупала нам коктейли «Бакарди Бризер», только чтобы мы отстали?

– Помню, – смеюсь я. Тогда моя старшая сестра в розовой кожаной куртке (конечно, не из настоящей кожи) усиленно делала вид, что со мной не знакома. – Но мы никогда сильно не напивались. – Я вожу пальцем по краю бокала с вином. – Джор, мы сегодня ворвались в отделение как идиоты. Так радовались…

– Не идиоты. Тут любой бы воодушевился – такие новости окрыляют. Не ругай себя за чувство надежды. – Он допивает остатки своей пинты эля и указывает на мой бокал: – Повторим?

– Да, почему бы нет.

Стоя у барной стойки в ожидании заказов, Джори проверяет телефон. И когда до этого была моя очередь заказывать – тоже проверял, я заметила. А сейчас я вижу, как он улыбается, печатая что-то. Наверное, вопрос явно читается в моих глазах, потому что он, ставя передо мной бокал вина, все же спрашивает, нахмурившись:

– Что?

– Ничего. – Я делаю большой глоток, наслаждаясь пока неясным ощущением, которое только начало теплом распространяться по телу, будто паб и все посетители вокруг превратились в размытые пятна. – Кому ты все пишешь?

Он толкает телефон по столу.

– А, это Сэди. Ей просто надо было кое-что спросить.

С тех пор как я нечаянно подслушала их разговор в учительской о свидании за бутербродами, Джори о Сэди особо не упоминал, но я знаю, что они виделись.

– Как вообще у вас дела?

– Все хорошо. Сэди потрясающая, тебе бы она понравилась.

«Потрясающая».

– Не сомневаюсь, – киваю я.

Джори в ответ поднимает брови.

– Что?

– Я просто знаю, что к девчачьей дружбе ты не очень привыкла.

– Ну, я пыталась, так что не поднимай так брови.

Я правда пробовала, но все всегда заканчивалось одним и тем же. Мне было неловко, я постоянно ляпала что-то невпопад и никак не могла вписаться в компанию. Мои друзья – моя сестра и Джори, и больше мне, в общем-то, никто и не нужен, но ради Джори я собираюсь вести себя хорошо и приложить максимум усилий, чтобы подружиться с Сэди.

– Если она тебе нравится, то и мне понравится, не сомневаюсь. Так вы собираетесь объявить об отношениях официально? Юные учителя находят свою любовь?

– Мы вроде как уже, – смущенно отзывается он.

– Ого! – Ну и странный у меня голос, будто я в восторге, хотя на самом деле это не так. – Ну здорово. Поздравляю.

Шея Джори стремительно розовеет.

– Спасибо. Я хотел сказать тебе лично, а не писать в сообщении. Только в среду спросил, хочет ли она, ну знаешь, быть моей девушкой.

«Быть его девушкой». У Джори есть девушка. А не слишком ли быстро это произошло? По моим ощущениям, очень быстро. Но для него это радостное событие. Я улыбаюсь и снова делаю глоток вина, на этот раз еще больше, точно пью воду.

– Очень рада за тебя. Давно пора было кому-нибудь тебя поймать. Мама так уже много лет говорит.

– Твою маму я просто обожаю, – улыбается он.

– Она тебя тоже.

Он откашливается.

– Для меня очень важно, чтобы вы поладили. Я постоянно говорю о тебе, так что ей, наверное, кажется, что вы уже знакомы. – Я поднимаю большие пальцы вверх, и он смеется: – С ней так весело, честное слово!

– Ладно. – Конечно же, теперь я не могу сказать «нет», услышав, что она не только «потрясающая», но еще и «веселая».

– Хорошо.

Джори откидывается на спинку стула и громко выдыхает, будто все это время собирался с духом, чтобы поделиться новостью. Я тоже чувствую легкость, но другую: будто, отстранившись от собственного тела, откуда-то издалека слушаю, как мой лучший друг рассказывает о своей новой девушке. Вот что с человеком делают три бокала совиньона.

Джори пешком провожает меня до дома, хотя я и пыталась его убедить, что в этом нет никакой нужды: дом Эмми с Дугом уже виден от паба. Снаружи тьма кромешная, и Джори включает фонарик в телефоне. Мы идем по газону у границы парка, я спотыкаюсь, и Джори подхватывает меня, не дав упасть.

– Так, осторожно!

– Какая скользкая трава сегодня, да?

– М-м-м-м.

Я не вижу лица Джори, но чувствую, что он улыбается. Тянусь взять его за руку, как и множество раз до этого во время наших ночных доползаний до дома, но в этот раз он аккуратно высвобождается, вместо этого поддерживая меня под локоть.

– А, все понятно. Теперь вот так, да? – Я стараюсь говорить небрежным тоном, но звучит все равно немного обиженно.

– Бет…

– Шучу. Ну конечно, ты больше не хочешь брать меня за руку, с такими-то изменениями на личном фронте.

Это все вино. К счастью, до двери Эмми осталось всего пара метров.

– Просто если нас увидят… – Джори вздыхает. – Остальные не всегда понимают наши отношения. Ты же знаешь, что они говорят. А если Сэди или кто-нибудь из ее знакомых увидят, как мы держимся за руки, им покажется, что мы больше чем друзья, а это будет нечестно по отношению к ней.

– Но мы же не больше чем друзья, – протестую я, пытаясь выудить из сумки ключи. – Не хочешь ничего на дорожку? В барном шкафчике есть виски. Бог его знает почему. Никогда не видела, чтобы Дуг пил виски.

– Нет. Мне, наверное, пора.

– Ага. Оки-доки. Это же не потому, что я попыталась взять тебя за руку, а? – Вставляю ключ в замок. – Не надо, Джор. Сэди не о чем беспокоиться. Я же скорее как сестра, помнишь?

– Доставучая ты точно как сестра. Ничего, что останешься одна сегодня? Мне немного совестно оставлять тебя сейчас.

– Все со мной будет хорошо. А теперь катись отсюда.

– Ладно. – Он быстро целует меня в щеку. – Спокойной ночи.

– Ты всегда можешь остаться, и мы повторим зиму…

– Спокойной ночи, Бет, – обрывает меня он, и в свете фонаря я вижу, как он качает головой.

– Да

– Иди спать! – кричит он в ответ, что я и делаю.

Следующим утром никак не могу решить, чем же заняться. Уже десять утра, Полли все еще у Рози, а мама, обещавшая привезти Теда пораньше, написала, что они сначала погуляют по набережной канала. И добавила в постскриптуме, что купила новое моющее средство для ванной комнаты и поставила под раковину, что на мамином языке означает: «Ты должна помыть ванную». Чисто от скуки я решаю послушаться и сделать так, как мне говорят. Фотографирую ванную, добавив несколько подходящих к уборке эмодзи, и пишу Джори сообщение:

«Рада, что мы вчера не перешли на виски, ты только посмотри, какое у меня утро! (Приказ мамы!) И еще раз поздравляю, я до ужаса рада за тебя с Сэди».

Потом стираю «с Сэди», потому что с ней я незнакома – и как-то странно писать, что рада и за нее тоже. А может, и нет. Но уже поздно, я отправила так.

Когда ванная сверкает – по крайней мере, на мой взгляд, но определенно ниже строгих маминых стандартов, – я быстро прибираюсь и в комнате Теда тоже. В дверь легонько стучат, и, высунувшись из окна, я вижу на крыльце Полли с рюкзаком. Она поднимает голову, закрывая глаза от солнца, но ничего не отвечает на мое «Две секунды – и спущусь!».

Зайдя в дом, разговорчивее она не становится, проходит и бросает сумку у подножия лестницы. Я приглядываюсь к Полли получше. Назвать ее вымотанной – явное преуменьшение.

– Ох, Пол, ты выглядишь совсем разбитой. Пусть я сейчас и заговорю как твоя бабушка, но ты вообще сегодня спала?

– Не очень долго.

Под глазами у нее синяки, а кожа какого-то сероватого оттенка. Может, бессонная ночь после первой недели в школе – уже слишком? Я иду за ней в гостиную.

– Тебе чего-нибудь принести?

– У нас есть наггетсы?

– Наггетсы? – смеюсь я, бросив взгляд на часы. – Сейчас одиннадцать.

– Я еще не завтракала.

– Хм. А родители Рози вас разве не кормили? – Уверена, останься подружки Полли на ночь, Эмми бы их так просто не отпустила.

– Тогда я не хотела есть.

– А сейчас хочешь наггетсы.

– А сейчас я просто умираю с голода.

– Справедливо. Хочешь картошку фри, фасоль или что-нибудь еще или просто куриные наггетсы? – Не помню, чтобы она хоть раз говорила мне, что умирает с голода, так что решаю принять все как есть.

– Просто наггетсы. И кетчуп. – Она падает на диван, сразу же доставая смартфон.

– Значит, вы хорошо провели вечер?

– Неплохо.

Так как больше я от нее все равно ничего не дождусь, включаю радио и, пока готовится еда, разгружаю посудомойку. Когда все готово, раскладываю наггетсы по двум тарелкам, и мы едим их, устроившись перед телевизором на диване и поставив кетчуп между собой. Полли проглатывает свою порцию так, будто не ела пару дней, и едва успевает прожевать кусок, как уже тянется за следующим. Пусть она отказывается разговаривать и у нее явный недосып, но, раз вернулся аппетит, возможно, ночевка у друзей – как раз то, чего ей не хватало.

Июнь

Глава тринадцатая

– С добрым утром, Альберт! – окликаю я в этот раз погромче, так как в первый раз он меня не услышал.

Он медленно поднимается с колен с секатором в руке и машет нам с Тедом через заборчик из живой изгороди.

– Привет, дорогие. Чудесный день! – кричит в ответ он. – Собираетесь в какое-то милое местечко?

Как же громко!

– Просто в парк погулять. А потом я обещала купить Теду его любимые шоколадные капли.

Тед тянет меня за руку: так ему не терпится отправиться в путь.

– Превосходно. Не забудьте, завтра забирают мусор.

– Не забуду, – с благодарностью киваю я. Стоит ли говорить, что я об этом и не помнила.

– В это время года они приезжают очень рано, так что лучше выставить бак сегодня вечером, если получится, – советует он. – И не сочтите, что я вмешиваюсь в чужие дела, но черный мешок, который вы на той неделе оставили на тротуаре, я положил в свой бак.

– Вы не должны убирать мусор за меня, Альберт, – качаю головой я. – Это же я не могу разобраться с баками. Постоянно забываю про этот мусор… Спасибо вам.

Я представляю, как ему пришлось закидывать битком набитый мусорный мешок к себе в бак, еще и в темноте, и мне становится стыдно.

– Дело в том, что здесь в пятом доме живет кошка, а ей дай только шанс – все мешки раздерет, и не уверен, знаете ли вы, но… – Он медлит, будто и так сказал больше, чем нужно.

– Знаю что? – переспрашиваю я и шепчу Теду подождать еще минутку.

– Ну, в прошлый раз, когда ваш бак переполнился и мешок стоял рядом, вероятно, как раз эта кошка из пятого дома вытащила на дорогу куриные кости и другой мусор. Фотографии выложили в нашей деревенской группе.

Ох, просто превосходно. Теперь мне стыдно еще больше: и за его мучения с мусорным баком, и за то, что восьмидесятилетний сосед Эмми в курсе, что происходит в деревенских соцсетях, а я – нет. Поверить не могу, что мама ничего мне об этом не сказала и обошлось без выговоров в духе, что я опозорила семью. Нашу семью вообще всегда позорю только я.

– Я сказал им, что это мой мешок, – продолжает Альберт.

– Погодите, что? Зачем?

– Я был в городском кафе от организации «Забота о пожилых», там показали, как найти нашу страничку. Вот я и оставил сообщение – ну, там, где можно оставлять сообщения под картинкой, знаете?

– Комментарий? – подсказываю я.

– Да, его. Оставил комментарий, что это был мой мусорный мешок и что мне очень жаль, но я не смог убрать его в бак из-за проблем с плечом. Не хотел, чтобы у вас были неприятности, вам и так забот хватает. А узнав, что это пишет старый маразматик, селяне опустили занесенные вилы.

– Альберт, это очень мило с вашей стороны. – Я знаю, что это всего лишь мешок с мусором, но меня искренне тронуло, как он публично взял на себя вину за мою ошибку и спас меня от очередной маминой лекции. – Вы определенно не старый маразматик.

– А вам сто лет? – вдруг ни с того ни с сего спрашивает Тед.

– Тед! – возмущаюсь я, но смеюсь.

– Не совсем, нет. Мне восемьдесят три, – отвечает Альберт.

– А

Я закрываю лицо руками.

– Простите, пожалуйста, – прошу я, но Альберт уже сам смеется.

– Не знаю, наверное, – отвечает он.

– Может, пойдем в парк? Не будем мешать бедному Альберту. – Я подталкиваю Теда вперед по тропинке.

– Мы идем на кулусель! – сообщает он.

«Мы» – это он, слоненок Мистер Хоботовски и мышка Маузи, которых он заставил меня положить в сумку.

– Хорошо вам повеселиться, – желает Альберт.

В конце дороги у автобусной остановки мы переходим проезжую часть и поднимаемся по зеленой лужайке. Тед отпускает мою руку и мчится на детскую площадку так быстро, как только позволяют его ножки. Игровая зона огорожена невысоким деревянным заборчиком, карусель и качели давно заменили, но горка осталась точно такой же, как в нашем с Эмми детстве. Тот же блестящий металлический склон, который обжигает ноги летом, а после дождя катапультирует тебя со скоростью света. Удивительно, как эта горка вообще прошла проверку на соответствие современным нормам безопасности и ее не снесли.

– Не поймаешь, не догонишь! – Тед открывает калитку и забегает внутрь.

Может, и не поймаю – учитывая мой уровень физической подготовки, мне даже притворяться не нужно. Подбегаю к нему и тяжело выдыхаю:

– Ты победил, – признаю я. – Какой же ты быстрый!

Он хихикает, и я поднимаю его на качели.

– Сделай ракету! – просит он, ерзая на сиденье в предвкушении.

Ракета – еще одна из затей Дуга: надо отвести качели с уже сидящим там Тедом как можно выше назад и запустить обратный отсчет, а потом отпустить. Как и в случае со сказкой на ночь и сырными гренками, в первый раз ракета у меня запустилась плоховато, но я потихоньку приноравливаюсь.

Он выжидающе смотрит на меня. Я хватаю качели и тяну их на себя как можно выше.

– Ну, готов? Отлично. Три, два, один, пуск! – Я отпускаю его и с улыбкой наблюдаю, как он радостно смеется. – Хочешь взять с собой игрушки?

Он кивает, и я, достав из сумки Мистера Хоботовски и Маузи, пристраиваю их позади него у спинки качелей. На телефоне высветился пропущенный вызов с неизвестного номера. Обычно я гордилась своей способностью игнорировать пропущенные звонки, следуя девизу «Если что-то важное, они перезвонят», но со дня аварии от любого пропущенного звонка мне становится нехорошо, и надо срочно узнать, кто это и почему звонил. Никакого голосового сообщения или СМС нет. Перезваниваю, встав за спиной Теда, чтобы одновременно качать его и говорить по телефону.

– Добрый день, Бет? Это Сьюзи. Мама Рози, – после паузы добавляет она.

– О, привет. Как ваши дела? – Я выдыхаю с облегчением, узнав, что это не из больницы, и в то же время гадаю, что за люди, которые все еще звонят по телефону, а не пишут сообщения.

– Все хорошо. Сказать по правде, немного переживаю за Рози, вот и решила позвонить вам, ведь у вас наверняка то же самое с Полли.

– То же самое?

Понятия не имею, о чем она вообще говорит, разве что Рози тоже постоянно прячется в спальне и ходит с хмурым видом.

– С тех пор как мы получили сообщение из школы о той вечеринке, ни о чем другом и думать не могу. Просто хотела узнать, что удалось выяснить вам. Так сказать, обменяться информацией.

Сообщение из школы? Вечеринка? Я настолько растеряна, будто она ошиблась номером, но угадала имя. Тед начинает жаловаться, что он хочет выше, и я толкаю качели сильнее.

– Простите, я не очень понимаю. Хотя на самом деле совсем не понимаю. Что за вечеринка? Там были наши девочки? Когда?

– Ох, Бет, простите, я думала, вы знаете. Вечеринка была в прошлую пятницу, – отвечает Сьюзи.

– Но в пятницу они же оставались с ночевкой у вас. – Желудок неприятно сжимается.

– Нет. Они все поехали к Микаэле.

– Так, теперь я совсем ничего не понимаю. Полли сказала, что в ту ночь была у вас.

– Знаю, а Рози сказала мне, что она у Микаэлы, и там она и была, вот только родителей Микаэлы дома не было. Им Микаэла сказала, что будет в гостях у Полли! Так что нам всем соврали, – вздыхает Сьюзи.

Тед протягивает ручки, чтобы его сняли, и я снимаю его с качелей, а потом иду за ним к карусели, прижав телефон плечом.

– Поверить не могу. – Вспоминаю разговор с Полли о ночевке, и мысли путаются только больше. – Но я же написала вам сообщение, и вы мне ответили. У меня сохранилось. – Перехватываю телефон и роюсь в контактах, пока не нахожу запись «Мама Рози». – Ваш номер заканчивается на два-шесть-пять?

– Нет, это номер Рози.

– М-да. Так и что, вечеринка… – Сглатываю, сомневаясь, хочу ли я вообще об этом знать. – Что случилось? Как про нее узнали в школе?

– Там было много ребят из выпускного класса. Они шумели, и соседи вызвали полицию. – В голосе Сьюзи слышится беспокойство. – Они выпивали.

– Господи… – Я вспоминаю утро субботы, когда Полли вернулась домой. Тогда я списала ее бледность на усталость, а не на злоупотребление водкой или чем там еще сейчас балуются четырнадцатилетние подростки. Если вообще только алкоголем. Когда мне было четырнадцать, мы пробовали только спиртное, но сейчас они, похоже, и растут быстрее, и пробуют все скорее. Боюсь даже представить. – Что вы собираетесь делать? Я имею в виду – с Рози?

– Я сразу же забрала ее телефон – самое тяжелое наказание, которое пришло в голову: для нее это словно кислород перекрыть.

Несмотря на серьезность ситуации, я смеюсь.

– Не сомневаюсь, что для Полли тоже, но, наверное, нам нужно сделать что-то еще, чтобы в следующий раз они сначала подумали, а потом делали что-то подобное?

– Да. Простите, Бет. На вас и так много всего свалилось, возможно, не стоило добавлять вам проблем до кучи.

– Нет, лучше знать правду. Спасибо, что позвонили. – Попрощавшись, убираю телефон в задний карман джинсов.

Тед уже спустился с карусели и сейчас тянется вверх, обеими ручками показывая на небо. Я легонько глажу его по голове:

– Не взрослей, Тед. Это ловушка.

– Смотри, тетя Бет! Самолетик пыхтит!

Я запрокидываю голову и смотрю, как над нами высоко в небе пролетает крошечный самолет.

– Это называется «шлейф», или «инверсионный след». В основном это просто вода, но выглядит как след из облаков, потому что… – Тед переводит взгляд на меня, и я замолкаю. – «Самолетик пыхтит» звучит гораздо лучше, правда?

Тед начинает подпрыгивать и махать:

– Они машут нам в ответ?

Самолет так высоко, что едва различим, не говоря уже про пассажиров.

– Эм-м… Не уверена.

– Машут! – настаивает он. – И мой папочка в небе, но не в самолетике. – Он смотрит на меня, будто ждет подтверждения.

– Нет, не в самолетике, – вздыхаю я.

– Но, может,

Я делаю так, как мне сказали. Самолет уже давно исчез из виду, а мы все стоим и машем небу. Тед, похоже, счастлив: он нашел способ связаться с папой, – и я тоже хотела бы радоваться, но вместо этого чувствую себя виноватой. И, пока машу, молча извиняюсь перед Дугом за то, что позволила его дочери напиться на вечеринке, о которой я даже не знала, а потом остаться на ночь в доме без взрослых. Если, конечно, там действительно не было взрослых (а если и были, вряд ли они пришли следить за детишками). Вспоминаю ту лапшу, которую вешала на уши родителям в возрасте Полли, все тайные вылазки и щекотливые ситуации, из которых Эмми приходилось меня вытаскивать. Я почти убеждаю себя не наказывать Полли по этой же причине – разве не лицемерно с моей стороны притворяться, что я себя так не вела? Дело в том, что, хотя я и творила всякую фигню, но меня всегда наказывали, если я попадалась. Полли попалась, и я не могу просто взять и сделать вид, что ничего не случилось. А конфискация телефона заставит ее почувствовать всю тяжесть наказания.

– Давай посмотрим мультики? – Тед уже перестал махать и обернулся ко мне. – И мне надо пи-пи.

– Хорошо.

Следом за ним я выхожу из калитки, и мы идем по лужайке мимо паба обратно к автобусной остановке. Женщины на скамейке улыбаются и кивают нам в знак приветствия, и я слышу, как они понижают голос до шепота, но, чтобы делиться сплетнями, им стоило бы говорить еще тише.

– Бедный крошка! – вздыхает одна из них.

– Совсем малыш, – вторит ей другая.

«Совсем малыш и ничего не запомнит» – вот что они имеют в виду. Мысль о том, что Тед слишком маленький и скоро забудет своего папу, так ужасна, что мне сразу же хочется как-то это исправить, но я не знаю, с чего начать.

По дороге к дому Эмми я думаю, рассказывать маме о пятничной вечеринке или нет, но очередную лекцию прямо сейчас вряд ли выдержу. Вместо этого решаю позвонить Джори. Звонок сразу переводится на голосовую почту – и как я не подумала, ведь сейчас утро среды (а, в отличие от меня, работает он не три дня в неделю). «Привет, вы дозвонились Джори – точнее, не дозвонились! Как вы могли догадаться, сейчас я не могу ответить на ваш звонок, но, если оставите сообщение после сигнала, я вам перезвоню. Хорошего дня», – звучит из трубки радостно и тепло, пусть и немного скованно, – типично для Джори. Я вообще-то не собиралась оставлять сообщений, но тут звучит сигнал, и я не успеваю повесить трубку.

– Привет, это Бет. Эм, не знаю, почему я звоню, ты же на работе, конечно, где тебе еще быть, но я не хотела звонить маме, поэтому сейчас говорю с твоим автоответчиком, хотя ты пока и не сможешь перезвонить. Может, в обед? Если у тебя будет минутка и ты не будешь занят сэндвичами с сыром и Сэди. Ты уже признался ей, что ешь только мягкий чеддер, или вы еще не на той стадии отношений? Потому что, мне кажется, такое скрывать нельзя – вдруг станет камнем преткновения? Мягкий чеддер едят только дети и маньяки. Даже Тед ест среднетвердый.

Тед хочет открыть дверь, так что я неуклюже передаю ему ключ и приподнимаю его к замочной скважине, все еще прижимая ухом телефон.

– Ладно, поговорим позже. Может быть. Надеюсь. Просто перезвони. Если сможешь. Никакой спешки.

Я несу чепуху и уже гадаю, можно ли перезаписать звуковое сообщение, но Тед сообщает, что сейчас лопнет, так он хочет в туалет, поэтому я отключаю звонок и завожу Теда в дом. Но только я успеваю сбросить ботинки, как оказывается, что с туалетом мы опоздали.

Глава четырнадцатая

Вернувшись из школы, Полли сразу чувствует, что что-то не так: Тед сидит перед телевизором с мультиком «Ральф» и чипсами в виде медвежат, а я жду за обеденным столом. Жестом приглашаю ее сесть на стул напротив.

– Что происходит? – Она нерешительно замирает на пороге.

– Ты мне расскажи. – Снова указываю на стул, и, к моему удивлению, она послушно садится.

Перебираю в памяти все серьезные разговоры, которые вела со мной мама за эти годы, надеясь, что воспоминания помогут мне правильно провести этот, но пока только скрещиваю руки на груди и вопросительно-осуждающе поднимаю брови.

– Не знаю, – пожимает плечами она. – Поэтому и спрашиваю.

Неплохо. Я сама в четырнадцать ответила бы именно так.

– Мне сегодня звонила мама Рози.

Теперь в глазах Полли читается ужас.

– И чего она хотела?

– Да брось, Пол. Я знаю о ночевке, которая не была ночевкой, и о вечеринке, и о выпивке. Вы только пили или… что-то еще употребляли? Или был алкоголь, наркотики и секс?

– Что? Нет! Господи, я бы не…

– Что ж, тебе придется меня извинить за то, что я не знаю, чему верить. – Классическая реплика от мамы. Ну, по крайней мере, начинаю понимать, чтó я сама заставила ее в свое время пережить.

– Прости, тетя Бет. Знаю, ты мне не поверишь, но, честное слово, лучше бы мы не пошли на ту дурацкую вечеринку!

Она выглядит так, будто вот-вот расплачется, и я чувствую неожиданный укол паники: похоже, все гораздо серьезнее, чем я представляла.

– Ничего такого же не случилось, правда? Или кто-то заставлял тебя делать то, чего ты не хочешь?

– Нет. Ничего такого. Отстойная вечеринка, вот и все. Ты расскажешь бабушке?

– Зачем, при чем тут твоя бабушка?

– Не хочу, чтобы она переживала. В последнее время она выглядит не очень.

Полли права, хотя я удивлена, что она тоже заметила. Мама ничего не говорила, но папа под моим давлением признался, что после новых уколов от артрита ей немного нехорошо.

– Я еще не решила, говорить твоим бабушке с дедушкой или нет, – сообщаю я.

Хотя на самом деле решила. Не собираюсь признаваться, что так я дала бы им повод сказать: «А мы же говорили», – и это подтвердило бы их правоту в том, что я неспособна брать на себя ответственность за кого-то. Я не хотела им говорить уже из-за одного этого, а то, что маму лучше вообще сейчас не волновать, лишь укрепило эту мысль. Я протягиваю руку:

– Отдавай телефон.

– Что? Зачем? Если ты хочешь поставить там родительский контроль, то нет необходимости: мама

– Просто дай свой телефон.

Она медленно толкает его ко мне по столу, но не убирает руку.

– Не забирай его, тетя Бет, пожалуйста. – От смены тона с сердитого до умоляющего я почти готова передумать.

– Да, Пол, будет тяжело, но мама Рози уже забрала ее телефон на несколько дней, так что это вполне справедливое наказание. Ты же это понимаешь?

– Телефон забрала ее мама. – Злость вернулась, я вижу это по ее выражению, по изгибу губ. – А ты не мама, верно? Ты никто.

– Как скажешь. – Я забираю телефон.

Полли плачет.

– Просто отстой, что за нами должна присматривать именно ты. Отстой! Я тебя ненавижу! Ты знаешь это? Надеюсь, что да, потому что это правда!

Тед смотрит в нашу сторону, и я чуть отворачиваюсь, чтобы он не видел, что я тоже начала плакать.

– Можешь говорить обо мне что угодно, но, пожалуйста, не кричи при брате, – тихим дрожащим голосом прошу я.

– Ой, не притворяйся, что тебе не все равно и что он для тебя что-то значит. – Тут она встает и идет к лестнице.

– И что это означает? – спрашиваю я, хотя не уверена, что хочу услышать ответ.

– Что слышала. Ты здесь только потому, что у тебя не было выбора. До аварии ты никогда не интересовалась нами.

Она взбегает по ступенькам, а я остаюсь стоять с открытым ртом и вздрагиваю, услышав грохот хлопнувшей двери, от которого вздрагивает весь дом.

Телефон Полли по-прежнему у меня, и я смотрю на экран блокировки – фотографию ее родителей с дурашливыми улыбками и в перевернутых солнечных очках. Я должна держать себя в руках, но могу только нажать на кнопку и выключить экран.

«Ты никто». Я первой соглашусь, что, вызвавшись присматривать за Полли с Тедом, не все делала правильно, но, боже мой, я же пыталась. И тем не менее «не притворяйся, что тебе не все равно» – вот что она обо мне думает даже столько времени спустя. Если Полли хотела меня задеть, то попала в яблочко. Заставляю себя встать, подхожу к дивану и беру Теда на руки, вдыхая знакомый сладковато-ванильный запах.

– Тетя Бет тебя любит, малыш. Ты же знаешь, правда?

Он теребит мою рубашку.

– Можно мне посмотреть «Щенячий патруль»?

– Тебе не понравился мультфильм?

– Я перехочул.

– Перехотел? Ну хорошо.

Он снова утыкается в экран (его мама и бабушка никогда бы такого не допустили), и тут звонит Джори, так что я выхожу в сад.

– Привет. – Влезаю в кроксы Эмми и спускаюсь вниз по ступенькам, направляясь к открытой беседке в углу сада.

– Получил твое сообщение. Ты как? – Джори, похоже, где-то на улице: ветер просто оглушающий и слышны крики чаек.

– Не очень. Мне только что пришлось конфисковать у Полли ее телефон. Оказалось, что в пятницу она пошла на вечеринку, а мне сказала, что осталась на ночь у подруги. – Я хожу по дорожке до дома и обратно. – Серьезно, Джор, утром у нее был вид словно после грандиозной попойки, но мне и в голову не пришло, что это именно из-за грандиозной попойки! Я-то думала, они всю ночь фильмы смотрели. Меня провели, вот они, как сейчас говорят, порофлили надо мной!

– О господи.

– Они всю ночь провели у Микаэлы, а ее родители уехали! – Тут я вспоминаю: Полли говорила, что у них с друзьями разные руководители. – Погоди-ка, Микаэла разве не в твоем классе? Микаэла Браун?

– В моем, но…

– Так ты знал? О той вечеринке? – Он не отрицает сразу же, и я присвистываю: – Ого. Спасибо, что предупредил. Но, если бы ты знал, что Полли тоже там была, ты бы мне сказал, правда?

– Бет… – Джори вздыхает. – Я был не вправе тебе рассказывать. С родителями Микаэлы я об этой вечеринке поговорил, потому что это часть моей работы как ее классного руководителя. А в то, что касается Полли, я вмешиваться просто не имею права. Это должна была сделать миссис Сэндфорд.

– Которая мне даже не позвонила…

– Должна была позвонить. Собственно говоря, я точно знаю, что она звонила, так как в учительской эту вечеринку обсуждали все. Ты проверяла…

– Ты же мог мне сказать! – перебиваю я. – Просто сообщить, для информации. Это же не секрет – или как? Другие же знали про эту вечеринку? Судя по всему, про нее знали вообще все! Кроме дурочки Бет, которая ни сном ни духом.

– Если бы я рассказал тебе о вечеринке, это поставило бы меня в непростое положение в профессиональном смысле. Ты бы стала выпытывать подробности: кто там был, что я об этом знаю, что говорят остальные учителя.

– Нет, не стала бы. И, даже если бы стала, что тут плохого? Если бы ты оказался в такой ситуации, я бы тебе рассказала.

– Да, но… – Он замолкает.

– Да, но что?

– Ничего. Забудь.

– Нет, договори. – Я пинаю выросший на стене у дома мох.

– Но тебя особо никогда и не волновала профессиональная этика, правда? А мне это важно. Вот почему я доверился системе и предоставил классному руководителю Полли решить этот вопрос и связаться с тобой.

– Что ж, система подвела, так что большое спасибо. – Пинаю стену сильнее, и пальцы прошивает болью. Отойдя, я задеваю грабли, которые с громким стуком падают на каменные плиты.

– Что это было? Все хорошо?

– Да.

– Слушай, Бет, прости, что не рассказал тебе о вечеринке, но на работе я следую правилам – так я устроен. Ты это знаешь.

Я расстроила его – слышу по голосу. А теперь переживаю из-за того, что, хотя это правда и, будь я учителем, обязательно бы ему все рассказала, я все же не учитель. Сама идея просто смехотворна.

– Знаю.

– Бет, мне пора идти.

– Ладно. – Прикусываю губу и только собираюсь сказать, что мне жаль, и что у меня выдался очень тяжелый день, и что меня расстроили слова Полли, как он вешает трубку.

Когда пару секунд спустя мне приходит сообщение, я перечитываю его три раза, сперва подумав, что ошиблась, а потом – что, возможно, не так его поняла. Но я не ошиблась и поняла все правильно. Вот только сообщение предназначалось не мне.

«Только что говорил с ней. Все драматизирует. Злится на меня, но ты была права, не стоило ей говорить. Получил бы кучу проблем. Закончу в 5. До встречи. Люблю, целую».

Сердце уходит даже не в пятки, а куда-то еще ниже. Сэдибыла права, не стоило мне говорить.Какое ей вообще дело? Уже собираюсь ему перезвонить или отправить разъяренный ответ в духе «я-то думала, ты на моей стороне», но в итоге ничего не пишу, потому что на самом деле

– А, это вы! – На меня, прищурившись, через забор смотрит Альберт, прижавший руку к груди точно от испуга. – Услышал шум, подумал – кошка в ваш сад забралась. Хотел зашипеть на нее, чтобы не делала свои кошачьи дела в той куче земли.

– Понятно. Простите, это они. – Указываю на грабли, но не поднимаю их.

– А то помните ту кошку из пятого дома, нашу первую подозреваемую в деле о мусорном мешке и курице, которая стала звездой местного сообщества в социальной сети? Так вот, она любит копаться в земле. Ваша сестра, как я видел, очень сердилась, находя там ее дела, так что я пообещал Эмми приглядывать за ней. Как «соседский дозор», только за кошкой. Бет, с вами все хорошо?

Я качаю головой.

– Не самый удачный день.

Он разглядывает меня пару мгновений, а потом поднимает указательный палец, будто ему только что пришла идея.

– У меня есть кое-что, что может вас порадовать!

– Звучит интересно, – вымученно улыбаюсь я.

– Стойте здесь. – Альберт шаркает к своему навесу и заглядывает внутрь, так что мне видна только его спина в свитере крупной вязки. – Ага!

Он выныривает наружу, только мне все равно непонятно, что у него в руках. Что-то зеленое и плоское, завернутое в пластик. Странный предмет кочует ко мне через забор.

– Мешочек для прищепок! – хлопает в ладоши Альберт. – Больше не будут ломаться.

И я вдруг начинаю рыдать. Тем некрасивым плачем, когда все лицо перекашивается.

– Боже мой… – Он смотрит на меня, открыв рот. – У меня остался чек, если вам не нравится.

– Нет… мешочек… отличный, – выдавливаю я между всхлипами. – Спасибо вам большое. – Я прижимаю подарок к груди и говорю, что мне надо проверить, как там Тед, и бегом возвращаюсь в дом.

Уже гораздо позже, когда Полли с Тедом спят, я повторяю ежевечерний ритуал, устраиваясь в двойном гостевом одеяле, которое хранится за диваном. У меня получается что-то вроде спального мешка, но без молнии. Когда было холодно, я еще накрывалась сверху вязаными покрывалами Эмми, но сегодня довольно тепло, и я рада, что из моего импровизированного «спального мешка» есть куда высунуть ногу и охладиться. Выключаю лампу и верчусь, устраиваясь поудобнее. Уже час, как я должна была спать, но вместо этого листала странички Джори и Сэди в соцсетях. И чем дальше листала, тем сложнее было остановиться. Совместных фотографий я не нашла, а у нее на страничке и снимков крупным планом нет, но на аватарке она в его пальто. Интересно, фото сделали до того, как она сказала ему не говорить мне о вечеринке, или после? Нет смысла обманывать себя и убеждать, что я просто злюсь на Джори, когда на самом деле больше всего меня задело то сообщение, которое предназначалось не мне, но в котором речь шла обо мне, – я почувствовала себя одиноко. Будто на моей стороне никого не осталось или больше никто не хочет там быть. И как я не заметила, что стала такой обузой? «Создающей ему кучу проблем». «Драматизирующей».Ведь это же я, да? Драматичная дурочка Бет. Просто, чтобы это понять, Джори потребовалось больше времени, чем остальным.

Переворачиваюсь на другой бок и высовываю из-под одеяла другую ногу. Больше всего на свете мне хочется поговорить с сестрой. Хочу, чтобы она открыла глаза и сказала: «Что случилось, Бетмайстер?» Она всегда так говорила при виде уже знакомой картины: меня, страдающей над руинами, в которые превратилась моя жизнь. Не знаю, удивилась бы она еще сильнее, узнав, что руины моей жизни теперь распространяются и на ее собственную жизнь, и ее дом, и ее детей. Но я также не понимаю, как она могла ожидать от меня чего-то другого. Уже засыпая, я думаю о Полли на вечеринке, на которой ее не должно было быть, о том, как Тед махал своему папе на небе, об Альберте и мешочке для прищепок и о Сэди в пальто Джори.

Глава пятнадцатая

«Ну же, давай». Наклоняю голову к плечу, потом выпрямляюсь, потом наклоняюсь в другую сторону, надеясь, что короткая разминка шеи поможет мне успокоиться и не поджечь собственный ноутбук. Полли права, скорость интернета здесь хуже некуда, что, вероятно, объясняет, почему Дуг никогда не оставался поработать из дома.

Вот уже час, как я пытаюсь посмотреть видео на «Ютьюбе» о зерноуборочных комбайнах, но оно виснет и не может загрузиться, и я уже начинаю терять волю к жизни. Ладно, пожалуй, и так хватит. Закрываю видео и кликаю на заявку о предоставлении кредита мистеру и миссис Пенхейл с фермы «Трелини». Комбайн, который они хотят купить, такой дорогой, потому что – я сверяюсь с заметками, которые успела набросать в блокноте, – он значительно мощнее других моделей и обеспечивает более высокую скорость обмолота. Надо признать, не в этой области я мечтала строить свою карьеру, ох, не в этой, зато папа про комбайны не знает, и я смогу его чем-то удивить. Мой рассказ о том, что Малкольм отправил меня на ферму собирать информацию, его по-настоящему впечатлил. Я не стала говорить, что Малкольм напортачил в своем календаре и поставил две встречи на одно время, поэтому пришлось поехать мне, – было приятно, что удалось впечатлить папу. Папа всегда так старался меня хвалить, так тщательно выискивал все мои важные свершения, чтобы подбодрить и поддержать. Тридцать один год он говорил: «Что ж, солнышко, по крайней мере, ты очень старалась», – даже когда мы оба знали, что я совсем не старалась, о чем бы в тот момент ни шла речь. Во всяком случае, он все еще пытается найти что-то, за что меня можно похвалить, и никак не показывает, что разочарован моими решениями в карьере, отношениях и просто в жизни. Мне вспоминается, с каким обреченным выражением мама восприняла новость о моем уходе с предыдущей работы. Кажется, она считала неразумным с моей стороны увольняться всего четыре дня спустя, ведь как за это время я могла понять, что мне там не нравится. «Что значит „уходить, пока ты на коне“? Бет, ты уходишь, даже не оседлав его!» И мой послужной список подтверждает ее слова: я все бросаю, даже не попытавшись.

Письмо с вложениями, которое ждет Малкольм, застряло в папке «Исходящие». «Невозможно отправить», – сообщает приложение. Барабаню пальцами по обеденному столу и глубоко вздыхаю. Нужно было поехать с фермы в офис, но оставался всего час рабочего дня, а еще мама как раз предложила забрать Теда и Полли – кого из садика, кого с плаванья, –

Начинаю писать Малкольму, что у меня проблемы с вайфаем, но тут происходит чудо – и сообщение отправляется. Чуть ли не прыгая от радости, я вспоминаю слова Полли о том, что вайфай работает отвратительно и ей приходится пользоваться мобильным интернетом, и морщусь, осознав, что она не врала. А я-то считала, что это очередная уловка – попытка вернуть себе конфискованный телефон. Продержавшись два дня и одиннадцать часов под натиском четырнадцатилетней девочки, лишенной телефона, – подобного давления я в жизни не испытывала, – я все-таки сдалась. Подростки неумолимы. Она не давала мне ни минуты покоя, все смотрела и смотрела большими, полными печали голубыми глазами, и повторяла: «Тетя Бет, прости меня, этого больше не повторится», – а я думала о ее маме в больнице и о похоронах отца и пыталась понять, а можно ли вообще применять обычные наказания к детям, которым пришлось пройти через такое.

Проверяю время – без пятнадцати пять. Можно и поспать чуть-чуть. Если быстро усну, получится выкроить целых сорок пять минут. Убираю ноутбук обратно в сумку и уже собираюсь прыгнуть на диван, как замечаю посылку, которую забрала для Альберта. Она же подождет еще часик, ничего не случится? Ничего. Закрываю глаза.

А что, если он сидит там и ждет ее?

Открываю глаза. Да ради всего святого! Я просто быстренько заскочу, и все.

– Днем в среду слышал, да, – отвечает Альберт. Вернее, кричит мне из кухни. – Кажется, это была среда. Да, определенно среда, потому что я разогревал себе рыбу из тех готовых ужинов. Видите ли, я всегда рано ужинаю. А так – ни звука.

Я сижу на краешке дивана шоколадного цвета, того, что побольше. В гостиной Альберта все в коричневых или бежевых тонах, будто кто-то наложил на весь дом фильтр «сепия». Здесь пахнет мылом и благотворительными магазинами. Так странно сидеть в точно таком же доме, как у Эмми с Дугом, с точно такой же планировкой, но видеть все словно в зеркальном отражении.

На серебряном подносе Альберт несет заварочный чайник, две фарфоровые чашечки с блюдцами, молочник из того же сервиза и тарелку овсяного печенья. Поднос подрагивает, но ему все же удается аккуратно поставить его на кофейный столик. Никогда не думала, что кофейные столики могут быть облицованы керамической плиткой. Коричневой. Слишком много коричневого.

Я вовсе не собиралась оставаться, но, когда я принесла посылку, Альберт на кухне уже поставил чайник и прямо-таки велел мне присесть и отдохнуть. Отказаться я никак не могла. Смотрю на часы на каминной полке: уже пять двадцать, и мой шанс подремать был и сплыл. Так что с тем же успехом могу и чай с печеньками попить.

– И все же простите за крики. Полли очень рассердилась, когда я забрала у нее телефон, и обстановка стала немного… напряженной, – объясняю я.

Что-то мне кажется, Альберт преуменьшает: наверняка, сидя в гостиной, он многое слышал из нашей ссоры, – но слух у него действительно неважный, так что он вполне мог уловить лишь фрагменты скандала. Надеюсь, не ту часть, когда Полли крикнула: «Просто отстой, что за нами должна присматривать именно ты», – и хлопнула дверью.

– Разве частые смены настроения – не обычное дело для подростков?

– Так и есть, но на Полли свалилось куда больше, чем обычно приходится на долю ее сверстников, так что ее перепады настроения даже хуже, чем могли быть. Она наврала мне о потенциально опасной для нее ситуации, поэтому я и забрала телефон. Может, это слишком сурово, но у меня нет инструкции, как действовать в подобных случаях, – вкратце рассказываю я о скандале с вечеринкой.

– А что на это сказали ваши родители? – спрашивает Альберт.

– Эм, да ничего особенного. – Я делаю глоток чая. Можно сосчитать по пальцам одной руки, сколько раз я пила чай из правильной чашки с блюдцем, как положено. Не уверена, что вообще держу ее правильно: не очень удобно.

– А вы разве в ее возрасте не доставляли родителям хлопот?

– Можно и так сказать, – корчу рожицу я.

– Что ж, в таком случае они могут вам что-то посоветовать.

– М-м-м. – Опускаю взгляд на колени, неожиданно чувствуя себя немного неловко.

Альберт внимательно смотрит на меня поверх очков.

– Я им не рассказала.

– Вот как? – Альберт разламывает печенье пополам и макает половинку в чай.

– Если они не узнают, так будет проще.

– Почему же?

– Потому что Полли умоляла меня не говорить, и мама в последнее время неважно себя чувствует, так что я не хотела ее беспокоить. И еще… – Помедлив, я продолжаю: – Мне хватает проблем и без «я же тебе говорила». Мама считает, что я не гожусь для всего этого.

– Всего чего?

– Она считает, что я не могу присматривать за Полли и Тедом. Ей и так не нравится, как я готовлю, как убираюсь и как разбираюсь со всеми остальными делами по дому, которые мне еще не даются. Узнай она, что я не справилась с чем-то посерьезнее, это лишь доказало бы ее правоту, что я не гожусь на роль опекуна.

– А вы считаете, что годитесь?

– Ужас, Альберт, у нас будто собеседование! – Ставлю чашечку на стол, и он подливает мне свежего чая.

– Простите, дорогая, я не хотел допытываться.

Я улыбаюсь, показывая, что не обиделась.

– Если честно, я сама не уверена. Но моя сестра с Дугом хотели, чтобы я заботилась об их детях. Так что я должна – по крайней мере, пока что. – Я замечаю черно-белое фото на каминной полке: – Это вы с Мэвис? – Молодая пара на шезлонгах держится за руки, они широко улыбаются, лица их сияют.

– Так и есть, – кивает Альберт. – Она была сногсшибательна.

– О да, я вижу. Очаровательная девушка. Да и вы сами, надо сказать, неплохо выглядите. – Какое облегчение перейти от разговора про маму с папой и мое вранье из-за вранья Полли. Прямо паутина лжи.

– Очень мило с вашей стороны.

Он что, смутился? Кажется, и

– Вы так напоминаете мне Эмми с Дугом, как они выглядели вместе. Вы тут будто светитесь от какого-то тихого счастья.

– Знаете, когда ваша сестра с Дугласом только въехали, Мэвис сказала то же самое. Она отнесла им жестяную баночку своих фирменных бэйквеллских тартов. Мэвис готовила лучшие бэйквеллские тарты и всегда щедро поливала их глазурью. А вернувшись, сказала, что Эмми с Дугласом напоминают ей нас в молодости. Очень счастливая пара.

– Да, так и есть. Было.

«Было»… Как ужасно, что о них больше нельзя говорить как о паре в настоящем времени. Мне вспоминается их фотография в рамочке, где они на пляже, на том же месте на каминной полке, только в соседнем доме. Рядом стояло и другое фото: они вчетвером на велосипедах в парке, розовощекий Тед выглядывает из-за своего папы, сидя в одном из тех детских пластиковых креслиц. Я отвезла фотографию в больницу к Эмми, поставила у кровати. Знаю, она так и не очнулась, но, когда все же откроет глаза, я хочу, чтобы рядом с ней оказались знакомые лица. Как бы еще не думать о том, что мы скажем, когда она придет в себя. Кома мешает ей вернуться к нам, но и защищает ее от боли потери мужа.

– И вы тоже нашли свою счастливую пару? – улыбается Альберт.

– Я?

Вот это новости.

– Тот приятный молодой человек с минивэном. Джорджи, да? – Альберт указывает на окно. – Всегда такой вежливый, так извинялся, когда случайно заехал на мою лужайку. Предложил приехать и все исправить – засеять травой заново.

– Нет, мы не… Это Джори, и он просто друг. – И в любом случае он считает меня обузой.

– Вот как. – Альберт явно удивлен и, как мне кажется, немного разочарован. – Прошу простить, я решил, что он за вами ухаживает. В любом случае вы, молодые девушки, сейчас все независимые, «феминистки» и все такое, верно? – Он ставит чашку и показывает пальцами кавычки.

– А что вы думаете про феминисток, Альберт?

Он наклоняется ко мне:

– Если честно, я их жутко боюсь.

– Что ж, – смеюсь я, – я феминистка и совсем не страшная, верно?

– Нет. С вами не все так плохо, – признает он. – Возможно, я неправильно понимаю эти современные течения. Немного отстал от жизни. Вам все еще нужно ходить на демонстрации?

– Ну, демонстрации, конечно, проводят, но это необязательно. Есть хорошие подкасты, я могу прислать – послушаете, чтобы быть в теме. У Эмми также есть книга…

– Каст? – перебивает меня он. – Что за поп-каст?

– Подкаст, – повторяю я, но он только непонимающе смотрит на меня. – Эм, это что-то вроде радиопередачи, но выпускается отдельными эпизодами, как сериал. Некоторые просто превосходные. Может, найдете что-нибудь интересное и про садоводство.

Альберт не выглядит убежденным:

– И это слушается по радиоприемнику?

– У вас есть мобильный телефон?

Он вдруг вскакивает с дивана, и я аж вздрагиваю.

– Да! Есть! Правда, понятия не имею, что с ним делать. – Добравшись до буфета, он шарит в одном из ящиков и действительно выуживает телефон. – Слишком навороченный для меня, – поясняет он, вернувшись на диван.

«Навороченный» – явно не то слово, которое приходит на ум при виде телефона Альберта. Он даже старше телефонов мамы и папы. Кажется, у Джори был такой же лет пятнадцать назад. Мы еще поражались его способности делать фотографии, пусть и такого качества, что порой не удавалось разобрать, кто или что на ней.

Альберт выжидающе улыбается. Кажется, он ждет от меня чего-то одобрительного, но я искренне не могу ничего придумать.

– Вряд ли вы сможете слушать на нем подкасты, но разве не жалко просто держать его в ящике?

– Бет, так мне же он не нужен. Видите ли, если я звоню, то обычно по городскому телефону. Но мне и звонить-то некому… – осекается он, но потом смеется. – Мэвис купила нам одинаковые телефоны, бог его знает зачем. И единственное сообщение – «эсэмэска», – которое я когда-либо получал, было от нее. – Он снова показывает кавычки, будто «эсэмэска» – это какое-то новое слово.

Он показывает мне единственное сообщение:«ПРИВЕТ АЛЬБЕРТ. ЛЮБЛЮ М ЦЕЛУЮ».

Я улыбаюсь при виде этого громогласного капслока. Других номеров в его телефонной книжке нет.

– Альберт, а кому же вы будете звонить в случае чего?

Задумавшись, он пожимает плечами:

– Даже не знаю.

– Должен быть хоть кто-нибудь. Может, родственники?

– Рядом никого нет.

– Вы не против? – спрашиваю я.

Он качает головой, озадаченно наблюдая, как я забираю его телефон и записываю свой номер.

– Разумеется, в большинстве случаев будет проще просто постучать по стене, но я на всякий случай добавила свой номер, вдруг понадобится помощь. Или вдруг вы не сможете заснуть от наших криков. – Я возвращаю ему телефон, по-прежнему не до конца понимая, как так вышло, что у него в телефоне только два номера, один из которых – его покойной жены.

– Я бы не стал беспокоиться. Я всегда плохо сплю, вне зависимости от шума, – поясняет он.

– Почему так?

– Никак не могу заснуть. Наверное, потому что не устаю. Тело-то всегда усталое, а вот мозг бодрствует, даже когда приходит пора ложиться.

– Почему бы вам не почитать книгу? Хороший способ расслабиться. Если, конечно, это не какой-то особенно остросюжетный триллер. Или что-нибудь пикантное.

Я не говорю ему, что сама никогда не читаю перед сном, потому что обычно листаю ленту в телефоне или потому что иногда это листание превращается в нечто пикантное. По крайней мере, так случалось до того, как я стала заботиться о Полли с Тедом, и теперь единственное, что я ищу в телефоне, – это «реабилитация после черепно-мозговой травмы» или «как часто должен какать трехлетний ребенок».

Альберт вздыхает, вновь переводя взгляд на их с Мэвис фотографию.

– Я раньше любил читать перед сном, но… – Голос у него срывается, и он откашливается. – Мне нравилось обсуждать книги с кем-то. Наверное, жалко звучит. Знаю, вы, молодые люди, общаетесь много, по телефону и так далее, с разными людьми. Но у нас с Мэвис были только мы. Вот как сложилось. Мы начинали читать одни и те же книги одновременно.

– Альберт, вовсе это не жалко звучит, – возражаю я.

В голове возникает картинка, как они с Мэвис сидят в кровати (в спальне, которую я могу представить только в коричневых тонах, где еще больше мебели из темного дерева), в руках у них книги с одинаковыми обложками. Их книжный клуб только для двоих – наверное, самое милое, что я слышала в жизни.

– Но все-таки жалко, что вы совсем бросили читать.

– Когда не с кем поболтать, как-то и не весело уже. Вскипятить еще чайничек?

– Ой, не нужно, спасибо. Мне уже пора.

– Конечно,

– Нет, вовсе нет!

Голос явно выдает, что именно так я и хотела поступить. Но в итоге остаться на пару чашечек чая оказалось вовсе не повинностью, как я опасалась. Совсем наоборот. Я говорю Альберту, что не нужно вставать меня провожать, но он настаивает и идет, шаркая тапочками по толстому ковру, который слегка сдвигает границы коричневого господства, добавив в гамму горчичный оттенок. Перед глазами стоит экран его телефона с пустой адресной книжкой, и то, как он проводит весь день в кресле, а потом разогревает в микроволновке безвкусную замороженную еду и, наконец, отправляется в спальню, где не может уснуть. Теперь понимаю, почему моя сестра всегда находила предлог заглянуть к соседу: просто проведать. И я вдруг произношу, даже не успев подумать:

– Альберт, а не хотите организовать книжный клуб?

– Книжный клуб?

– Ну да, знаете, читать книги, потом обсуждать свои впечатления… По крайней мере, мне кажется, именно этим занимаются в книжных клубах. Никогда ни в одном не была, – признаюсь я.

– Вряд ли это хорошая идея, моя дорогая. В кафе для пожилых придут те, кто и так уже выглядит полумертвым, и только напомнят о том, что мрачный жнец и меня скоро навестит. У меня нет никакого желания сидеть в душной комнате, полной беззубых людей, еще и кричащих, потому что все мы немного олухи.

– Олухи?

– Это из «Матта и Джеффа» [12], – говорит он, будто это должно внести ясность.

Я только головой качаю.

– Говорите погромче, я немного олух! – произносит он с акцентом, похожим на что-то среднее между Филом Митчеллом и Диком Ван Дайком [13].

Весь наш диалог настолько несуразный и я настолько обескуражена, что меня накрывает безудержный смех. Альберт продолжает говорить с этим своим дурашливым акцентом и произносит «Матт и Джефф» так, будто не может понять моего замешательства, и я смеюсь только сильнее.

Наконец, он указывает на свой слуховой аппарат:

– Глухой. Это рифмованный сленг кокни – олух-глух.

Я вытираю глаза рукавом свитера, наконец отсмеявшись.

– Никогда не слышала. Тут в Сент-Ньюсе вообще лондонцев немного.

– И то верно. Моя Мэвис родилась в Лондоне, в пределах слышимости колокола церкви Сент-Мэри-ле-Боу [14], и только потом переехала в Корнуолл.

Я непонимающе качаю головой, снова запутавшись.

– Не берите в голову. Мы с Мэвис все время общались на этом рифмованном сленге кокни. Одна из наших традиций, только для нас двоих, – я и забыл, что остальным она незнакома, особенно здесь.

Он открывает парадную дверь, и я выхожу на крыльцо, помахав как раз заезжающей к нам во двор маминой машине. Полли забегает в дом, даже не посмотрев в нашу сторону. Я поворачиваюсь к Альберту:

– Что ж, на самом деле под книжным клубом я имела в виду не «олухов» из кафе для пожилых, а нас с вами. Хотя, не сомневаюсь, у них получилось бы профессиональнее.

– Нас с вами?

– Ну да. Глупая идея.

Мама с Тедом на руках подходит к нам. Его джемперок весь заляпан краской и тем, что напоминает соус для пасты.

– Чем вы тут занимаетесь? – интересуется она.

Я щекочу Теда под мышками, и он хихикает, не вынимая большого пальца изо рта.

– Мы говорили о том, что собираемся организовать книжный клуб, – отвечает Альберт.

Мама смеется, а затем, осознав, что он не шутит, подносит руку ко рту. Альберт переводит взгляд с нее на меня и обратно. Лучше бы я промолчала.

– Как я сказала, дурацкая идея. Пойдем, Теддлс, напоим тебя чаем.

– Альберт, мне так и не удалось заставить Бет читать. Нас даже в школу как-то раз вызвали, потому что она скачала чужое сочинение о книге, вместо того чтобы читать самой. Паганизм!

– «Плагиат», мам. И это было лет пятнадцать назад, не меньше. Альберт, еще раз спасибо за чай.

Он все еще как-то странно смотрит на мою маму, но кивает, говорит, что это ему было приятно, и закрывает дверь со щелчком. Тед начинает ныть, что проголодался.

– Ты им на полдник что-нибудь купила? – спрашивает меня мама.

От Полли ни слуху ни духу, наверное, сразу к себе поднялась. Я весь день работала, так что о чае даже не подумала. Открываю морозилку.

– Хотела приготовить им сэндвичи с рыбными палочками, – вру я, с облегчением увидев, что они еще остались.

Мама кривится и сажает Теда в детское кресло.

– Какое счастье, что бабушка утром приготовила овощную запеканку, правда? – замечает она, отодвигая бардак на столе, чтобы поставить блюдо, и добавляет, кивнув в сторону холодильника: – На всех хватит. Теду сейчас лучше разогреть порцию в микроволновке, так как ему скоро уже пора купаться и спать.

Закрываю морозилку и открываю холодильник, чувствуя, как горят щеки. Это даже не часть запеканки, которую она готовила им с папой, это целая, специально для нас.

– А что, если бы у меня было что-то им на полдник?

– Я знала, что ничего нет, солнышко.

Даже зная, она все равно спросила. Накладываю Теду тарелку и ставлю в микроволновку.

– Как Полли позанималась в бассейне?

– Хорошо. Мы бóльшую часть занятия проболтали с Джеральдин – ты ее знаешь, Джеральдин, она ведет пилатес, – но пару раз я выглядывала через смотровую галерею. У Полли так естественно все получается, будто вообще без усилий. Никаких брызг, ничего.

– Да, у нее явно врожденный талант. Соревнования на следующей неделе?

Тренировки по плаванию стали частью нашей с Полли сделки: она не уходит из команды, а я не говорю ее дедушке с бабушкой о вечеринке и сокращаю срок конфискации телефона.

Мама вытаскивает из висящей на кресле Теда сумочки письмо.

– Да, всем участникам нужно приехать пораньше, и для общей фотографии Полли должна надеть форму команды. Прикреплю на холодильник, хорошо?

Мы обе знаем, что она все равно позвонит мне напомнить, так что стикеры на холодильнике носят скорее декоративный характер.

Микроволновка звякает, и я вытаскиваю тарелку. Проверяю температуру еды бамбуковой вилочкой Теда, потом дую на запеканку и ставлю ее перед ним. Какое у него лицо, это надо видеть!

– Этшто? – широко распахнув глаза, удивляется он.

– Знаменитая овощная запеканка твоей бабушки.

– Но я хотел сэндвич с рыбными палочками…

Он вертится на своем стульчике, заглядывая за меня, будто ожидая, что на подходе второе блюдо.

– Питательная и полезная, как раз для растущего организма, – убеждает мама. – Ты же ел раньше. Попробуй, золотце.

Он только насмешливо кривит губки. Я изо всех сил стараюсь подавить улыбку, но, судя по тому, как мама неодобрительно цокает языком, она все же заметила.

– Можешь приехать к нам завтра в девять? – спрашивает

– Хорошо. Нам с папой взять Теда с собой в больницу?

– Нет, не стоит.

– Почему? Он увидит маму. А Эмми услышит его голос.

Он уже больше недели не ездил с нами.

– Мы же не знаем, слышит она его или нет, – тихо объясняет мама.

– Нет, но и обратного мы не знаем наверняка.

– Давай решим утром, – предлагает она. – Ему совсем неинтересно сидеть в душной комнате несколько часов подряд. Не очень подходящее место для ребенка.

Да это место ни для кого не подходящее. Мама выдала мне взрослую версию «посмотрим», которая может означать только «нет». Когда она уходит, я кричу Полли, не хочет ли она овощной запеканки.

– Запеканка? – уточняет она, появившись на верхнем лестничном пролете с еще мокрыми после плавания волосами. – Серьезно?

– Боюсь, что так, хотя… – Я оглядываюсь проверить, не подкралась ли сзади мама. – У меня есть рыбные палочки и картошка фри в морозилке, если ты готова подождать и не расскажешь бабушке.

– Договорились. – Она бесшумно спускается по лестнице в худи и спортивных штанах. – Я могила.

– Отлично. Как тренировка?

– Скучно, – пожимает плечами она.

– Да, бывает, ты все равно не сдавайся.

– Как ты сдалась когда-то, – неожиданно отвечает она.

Я уношу нетронутую запеканку Теда и обещаю ему, что основное блюдо из рыбных палочек уже почти готово и что пока он может посмотреть мультики. Его такой поворот событий очень радует.

– Это другое. У тебя получается гораздо лучше, чем у меня.

– Тренер Дрэпер так не считает.

– Грег Дрэпер? Да ладно, он разве еще не вырос и не ушел из бассейна?

В голове мелькают воспоминания о вечерах пятницы, которые я подростком проводила в спортивно-развлекательном центре. Мы с Грегом Дрэпером были в смешанной команде в комбинированной эстафете на четыреста метров. Он воспринимал все очень серьезно.

– Сказал, что ты делала значительные успехи, но сдалась даже до того, как у тебя появился шанс что-то выиграть. Он тренирует нас перед соревнованиями.

– Вот как? Какой молодец.

Не очень представляю, в какое русло вывести разговор, раз Полли в курсе, что я пытаюсь помешать ей поступить так, как поступила сама в ее возрасте. «Делай, как я говорю, а не как я делаю» – так ведь требуют родители? Не знаю, относится ли это к тетушкам. К несчастью для Полли, она согласилась продолжать занятия в обмен на мое молчание про ее злоключения, так что я могу не обращать внимания на то, что тем самым убиваю собственную подростковую репутацию.

Бросаю щедрую горсть замороженной картошки фри на противень и держу наготове рыбные палочки: их нужно будет положить минут через десять. Неделю назад на собственном горьком опыте я выяснила, что время приготовления на пакете с замороженным картофелем – вранье, так как рыбные палочки стали хрустящими, а картошка так и осталась лежать бледная, как ноги Рона Уизли зимой. Но второй раз на те же грабли я не наступлю. Сегодня я выставила таймер исходя из этого опыта и сейчас, после продуктивного трудового дня и общения с Альбертом, чувствую себя почти отличницей.

Стряхиваю несчастную запеканку Теда в мусорное ведро и раздумываю, не попросить ли голосовую помощницу Алексу [15] включить My Way Фрэнка Синатры перед тем, как укладывать детей спать. Нет, это все же слишком, решаю я, но не могу не мурлыкать мелодию себе под нос, доставая кетчуп и соус тартар.

Июль

Глава шестнадцатая

– Мы опоздаем, – взмахивает рукой Полли в сторону пробки.

– Не опоздаем, – возражаю я, хотя мы и правда опаздываем.

Мигаю дальним светом, показывая, что пропускаю машину, которая пытается выехать с заправки, чтобы она скорее влилась в наше ползущее болото автомобилей. Никакой благодарности в ответ.

– Пожалуйста, урод, – бормочу я. – Мы же совсем не спешим.

– Пожалуйста, урод, – повторяет с заднего сиденья Тед.

Мы с Полли обмениваемся взглядами.

– Я сказала: «Пожалуйста, удод».

– Удод, удод, – нараспев повторяет Тед, легонько подкидывая Мистера Хоботовски на коленке.

– А что значит «удод», тетя Бет? – невинно спрашивает Полли.

– Пожалуйста, не начинай, – прошу я. – Если твой брат станет ругаться при бабушке… Этого мне только не хватало.

Оставшуюся часть пятничной пробки мы ползем в тишине. Когда спортивно-развлекательный центр Полли появляется в зоне видимости, а светофор в третий раз прямо перед нами переключается на красный, я отправляю Полли пешком.

– Беги, тебе еще надо переодеться. Увидимся там. – Я передаю ей сумку с вещами следом. – Удачи!

Я уже собираюсь погладить себя по головке за то, что, несмотря на весь стресс, сумела припарковать машину Эмми, эту цистерну вместо семейного автомобиля, но тут слышу треск и понимаю, что заехала слишком далеко и задела бампером край бордюра.

– Вот же… – Бросаю взгляд в зеркало заднего вида, успев остановиться перед очередным ругательством: – Елки-палки!

Тед сзади смеется в своем креслице. Я открываю дверь и в лучших традициях Плоского Стэнли [16] пытаюсь выбраться так, чтобы не задеть машину справа от нас. Со стороны Теда места еще меньше, так что мне приходится, неуклюже перегнувшись через сиденья, сначала отстегнуть его и только потом вытащить. Когда мы наконец добираемся до двустворчатых дверей, я уже вся в мыле и запыхалась, и, кажется, потянула шею. Отдам сестре должное: присматривать за маленьким ребенком физически труднее, чем я когда-либо думала.

Запах хлорки и оживленный гул голосов с трибуны тут же переносят меня в детство, когда я сама принимала участие в соревнованиях по плаванию. Плавание оказалось моим самым продолжительным увлечением на тот момент, но к возрасту Полли я уже морально готовилась сказать родителям, что хочу уйти из команды.

Вокруг собралась небольшая толпа, многие нетерпеливо прижались к бортикам в ожидании спортсменов. Ищу взглядом своих и замечаю пальто папы – они в дальнем конце, как считается, на самом удачном месте. Мама, должно быть, еще несколько дней назад заняла там места, разложив полотенца.

– Бет Паско, чтоб мне провалиться! – раздается за спиной низкий глубокий голос, и я оборачиваюсь к раздевалкам. На меня сверху вниз смотрит, улыбаясь, Грег Дрэпер – в точности с тем же выражением, что и раньше: как будто он знает какую-то шутку, а я еще не в курсе.

– Дрэпер, – киваю я, сама удивившись вернувшейся старой привычке обращаться по фамилии. – Теперь, как я слышала, тренер Дрэпер?

– Они меня так и не отпустили, – хмыкает он. – Живу в раздевалке.

– Звучит жутковато, – замечаю я, и он смеется.

В отличие от себя-подростка, выглядит он более уверенно и, судя по физической

– Полли напоминает мне кое-кого, с кем я тренировался сто лет назад.

– Неужели? – Отвожу взгляд, кивая в сторону родителей. – Мне уже пора к своим. Была рада повидаться. Удачи! Надеюсь, твои победят.

– Спасибо. Тоже был рад тебя видеть. – Его рука дергается, на секунду я думаю, что он собирается коснуться моего плеча, но он снова прячет ее в карман шорт. – И мне искренне жаль твою сестру и Дуга. Надеюсь, она скоро поправится.

– Я тоже надеюсь.

Мне становится тяжело держать Теда на руках, я ставлю его на пол, не отпуская его маленькой ладошки, и провожу нас обоих между столами, веду Теда от ресепшена и спортзала до трибуны.

– Это же невозможно – просто рассчитать время правильно.

– Привет, Бет, как дела? Нормально, спасибо, мама, что спросила, – комментирую я.

Она поднимает Теда, чтобы и ему был виден бассейн. Я пробираюсь поближе к папе, виновато улыбнувшись женщине, которой, хотя она и приехала вовремя, все равно придется смотреть на мой затылок. Она улыбается в ответ, наблюдая за Тедом, как он показывает куда-то и кричит, что видит Полли. Маленькие детки в этом плане – настоящий подарок, можно сказать, бесплатный пропуск во все места.

Я смотрю туда, куда показывает Тед: спортсмены в купальных шапочках стоят группками вокруг тренера, все подтянутые, спортивные. Полли у самого края своей команды; по бокам ее темно-синего купальника видны ярко-зеленые полоски. Пытаюсь поймать ее взгляд, но она смотрит на воду. И выглядит так, будто хочет оказаться где угодно, только не здесь.

– Нервы, наверное, – предполагает папа.

– Похоже, – соглашаюсь я.

– Или она не в духе, потому что Рози нет, – шепчет мама таким театральным шепотом, что наверняка нас слышали все в радиусе десяти метров.

– А почему Рози нет?

– Мне кажется, они поссорились, – замечает папа. – Ты же знаешь девчонок. В таком возрасте постоянно делают глупости. Бог свидетель, ты точно делала, – смеется он.

Желудок скручивает. Он и половины не знает. Ни тогда про меня, ни теперь про Полли. Интересно, та вечеринка как-то повлияла на их размолвку?

Полли выступает не в первых заплывах, но мы хлопаем и поддерживаем ее команду. Грег у бассейна, и я ухитряюсь встретиться с ним взглядом именно тогда, когда он расстегивает худи, – просто отлично, теперь он будет считать, что он меня заинтересовал. На нем безрукавка – мы с Джори всегда смеялись над такими, но не могу сказать, что Грегу она не идет. Совсем наоборот.

– Знаешь, он ведь ни с кем не встречается. Грег, – внезапно раздается мамин голос прямо над ухом.

– Класс, – откликаюсь я. – Хочешь пригласить его на свидание? – Я прямо чувствую, как папа фыркает у меня за спиной.

– Ты ему очень понравилась, по нему было видно, – продолжает она. – И вы сто лет знакомы.

– Ерунда, – закатываю глаза я. – Тренировались вместе давным-давно и с тех пор даже не разговаривали.

– А теперь вот поговорили. Да, работа у него не самая престижная, но выглядит он вполне довольным и в отличной физической форме, – добавляет мама, загибая пальцы, будто взвешивая за и против свидания с Грегом. – В твоем возрасте нельзя быть такой привередливой.

– Зашибись.

– Твой папа меня тут не поддержит, все надеется, что ты выйдешь замуж за Джори, но я сказала ему, что поезд ушел. Ну или, скорее, вообще уже не поедет. Какая жалость.

– За кого еще из моих собеседников ты хочешь выдать меня замуж? Может, за Альберта?

К счастью, подходит очередь Полли – она первая в своей команде смешанной эстафеты. Давай, Пол!

– Сначала плавание на спине, – сообщает папа. – Ух, тяжелая работенка.

Полли стоит у одной из двух средних дорожек, пловцы по обе стороны от нее поправляют очки и крутят головами, разминаясь. Бодрые, оживленные, они слушают последние наставления от тренеров и товарищей по команде, поглядывая на трибуны. Только Полли стоит неподвижно, даже очки еще не надела, и это очень бросается в глаза.

– Что с ней?

– Наверное, настраивается, – говорит мама, но как-то неуверенно.

Остальные пловцы уже в стартовой позиции, держатся руками за бортик бассейна и ждут сигнала. Полли надевает очки только после окрика Грега.

– Что-то не так, – озвучиваю очевидное я. – С ней что-то не так.

Мама с папой молчат. Сердце колотится как сумасшедшее. Ее соперники уже сгруппировались, напоминая сжатые пружины. Наконец, сигнальный выстрел! Зал взрывается возгласами и аплодисментами, и только через несколько секунд, наблюдая за скользящими по воде фигурами пловцов, я замечаю, что Полли среди них нет. Все зрители вокруг начинают говорить одновременно.

– Что за…

– Что она делает?

– Почему она не двигается?

Полли выбирается из воды, извиняясь перед схватившимся за голову Грегом. Он спрашивает, что с ней, но она пробегает мимо. Я благодарна ему за сочувствие – чего не скажешь об одном из папаш, в ярости ударившем по стеклу кулаками:

– Кто там с цифрой один? Девчонка Лэндеров? Она все запорола! – Смущенные шепотки и взгляды в нашу сторону его не останавливают. – А что, она именно это и сделала – знатно запорола весь заплыв.

Полли пробегает мимо нас по другую сторону стекла в раздевалку.

– Я пойду, – сообщаю я, по дороге прожигая сердитого папашу взглядом. – Она только что потеряла отца, ты, придурок.

– Бет… – Мама явно сгорает от стыда.

– Нет, дорогая, она права, – поддерживает меня папа, и я быстро киваю ему в знак благодарности.

Раздевалка девочек завалена одеждой, сумками и шампунями, но людей, кроме нас двоих, там нет. Полли съежилась на скамейке под вешалкой, где висит ее одежда, в мокром купальнике, с которого еще капает вода. На лбу у нее осталась отметина от резиновой шапочки. Я осторожно вытягиваю полотенце из ее рук и накидываю ей на плечи. За душевыми слышен нарастающий радостный рев и аплодисменты победившей в эстафете команде. Полли дергается от звука, но молчит.

– Пол? Что случилось?

Я сажусь рядом на скамейку. Полли шмыгает носом и качает головой.

– Знаю, в последнее время у тебя душа не лежала заниматься, – я киваю головой в сторону бассейна, – и понимаю, как ты себя чувствуешь.

– Нет, не понимаешь, – тихонько отвечает она.

– Расскажи – и посмотрим. Что происходит?

– Я все разрушила.

Непонятно, о чем она говорит. Про соревнование? Ссору с Рози? Или о жизни в целом, разрушившуюся из-за

Девочка из другой команды заходит в раздевалку и на цыпочках проходит в туалет, изо всех сил стараясь на нас не смотреть. Я понижаю голос:

– Знаю, сейчас кажется, что впереди никакого просвета нет и что лучше уже никогда не станет, но все еще изменится.

– Я всех подвела. – Она плачет, и я отрываю пару кусочков от бумажного полотенца у раковин.

– Никого ты не подвела. Подумаешь, одно соревнование, но ты просто задумалась о другом. Все поймут.

– Да плевать мне на это дурацкое соревнование!

Я аж подпрыгиваю от неожиданного крика. Из туалета выходит девочка и торопливо проходит мимо нас обратно в зал.

– Ну а что тогда случилось? – Я протягиваю Полли бумажное полотенце. – Если не расскажешь, я не смогу тебе помочь.

– Ты все равно не сможешь помочь. – Полли утыкается в салфетку.

– Да, я не смогу вернуть твоего папу или вылечить маму, но…

Полли не дает мне договорить. Она снова плачет.

– Я просто хочу вернуть все назад.

Она права, этого я сделать не могу. Некоторое время мы молчим, но Полли уже начинает дрожать. Вытаскиваю из ее сумки стопку одежды и кладу вещи на лавку:

– Переодевайся и поедем домой.

Она встает, стягивает купальник и отпихивает его вместе с полотенцем. Не знаю, почему я так удивлена, увидев ее без одежды, ведь мы, в конце концов, в раздевалке, но Полли будто сама не своя, словно на грани истерики. Я подталкиваю вещи поближе к ней, но она даже не прикасается к ним.

– Можешь больше не заниматься плаванием, если не хочешь.

Она поднимает на меня озадаченный взгляд:

– Ты же сказала, я должна.

– Да, я так считаю. Но ты права, я-то ушла из команды. Все бросила. И жалею об этом, если честно, что мне не хватило стойкости, но, как скажет тебе бабушка, у меня привычка все бросать, так что я просто не имею права запрещать это тебе.

Полли отошла от скамейки и теперь ходит туда-сюда вдоль личных шкафчиков.

– Ну же, Пол, тебе надо одеться. – Сложно продолжать разговор с кем-то, кто сердито расхаживает перед тобой голышом.

– Зачем? – упрямится она.

– Ну, потому что…

Я поглядываю в сторону душа, за которым находится вход в бассейн. Вряд ли осталось много заплывов, так что скоро раздевалки вновь заполнятся людьми.

– Мне плевать, если меня увидят голой. – Полли распахивает руки. – Плевать, пусть все видят. Меня уже ничего не волнует.

– Ладно, – сдаюсь я, поднимая руки. – Подожду тебя снаружи.

– Это так и крутится у меня в голове без остановки, – шепчет она. – Стоит мне закрыть глаза – и я вижу, как мама с папой уезжают тем утром.

– Ох, Пол… – Я кладу руки ей на плечи.

– Тетя Бет, это все я виновата, – еле слышно произносит она, бледная как полотно.

– Ни в чем ты не виновата.

– А что, если виновата?

– Но это же не так, – качаю головой я. – Как такое возможно?

Полли надевает белье. На мгновение мне кажется, что она скажет что-то еще, но раздающиеся поблизости голоса срабатывают как выключатель, и Полли бормочет: «Просто забудь». Накал эмоций спал, миг доверия упущен, и на меня снова смотрит настороженная Полли, с которой я жила все эти месяцы. Она натягивает футболку.

– Буду готова через пять минут.

– Ну что? – Родители ждут у стойки ресепшена. Тед рядом, хрустит чипсами из торгового автомата.

– Она просто немного переволновалась.

Преуменьшение эпического масштаба.

– Да уж… Может, мы ошибались, думая, что она уже немного пришла в себя? В этом дело? – спрашивает папа.

Я прикусываю губу. Надо было им рассказать о той вечеринке. Полли явно что-то скрывает, но, если рассказать им сейчас, будет куда хуже, чем если бы я сделала это сразу.«Ой, забыла вам сказать, она действительно соврала кое о чем, но я подкупила ее, пообещав молчать об этом, если она продолжит заниматься плаванием. Мы не хотели тебя расстраивать, мам. К тому же все уже под контролем».Это только станет еще одним подтверждением моей безответственности. Кроме того, Полли почти мне открылась. Если я сейчас предам ее доверие, она никогда мне больше ничего не расскажет, и мы так и не узнаем, что же она скрывает.

Смотрю за папу, в холл, где толпа зрителей потихоньку разбивается на отдельные группки – семьи, которые тоже ждут своих детей из раздевалок.

– Кто еще что говорил про заплыв?

Родители переглядываются. На краткий миг на лице мамы читается ужас, и я чувствую укол беспокойства, что произошло что-то страшное, но тут замечаю, что папа пытается скрыть усмешку.

– Что?

Папа смеется, и мама шлепает его по руке:

– Джим, это не смешно!

– Немного забавно, дорогая.

– Кто-нибудь скажет, в чем дело?

– Пусть твой папа говорит. Я не могу. Такой стыд, – качает головой мама.

Смотрю на папу, который едва заметно кивает в сторону сердитого папаши, разоравшегося, что Полли «знатно запорола» эстафету.

– Справедливости ради, он подошел и извинился. Сказал, что слышал, через что прошла Полли, и что не сдержал эмоций под влиянием момента.

– Потому что его сын должен был завершать эстафету в этой команде, – добавляет мама. – Он столько времени готовился к этим соревнованиям, так обидно.

Мама всегда так делает. Говорит папе рассказать историю, а потом все равно перетягивает одеяло на себя.

– То есть он извинился. Это же хорошо? Правильный поступок, – замечаю я.

– Он действительно извинился, – подтверждает мама, оглянувшись проверить, что никто не подслушивает. – А потом, когда мы сказали, что понимаем, почему он разозлился, не обижаемся и все такое, он сказал спасибо… – Мама закрывает лицо руками и ждет, чтобы папа закончил.

– А потом Тед, который как раз сидел у бабушки на руках, сказал… – Папа помедлил для достижения драматического эффекта. – «Не за что, удод!»

Несмотря на мрачное настроение и напряжение, я смеюсь. Мама качает головой:

– «Удод», Бет. От кого же он это услышал?

Глава семнадцатая

Выглянуло солнце, и мы остановились полюбоваться цветами вдоль подъездной дороги к главному входу в больницу. За последние несколько месяцев я привыкла к больничному духу и едва замечала эту смесь запахов антисептика и школьных обедов, которая била в нос при входе. С тех пор как Эмми несколько недель назад перевели в другое отделение, наш путь через лабиринт коридоров слегка изменился. Когда доктор Харгривс рассказала нам новости, мы понадеялись, что Эмми стало лучше. Но на самом деле в другое отделение ее перевели лишь потому,

Нас встречает Кейша, одна из медсестер. Кейша быстро становится моей любимицей, потому что она больше других общается с Тедом.

– Тед сегодня снова дома, – сообщаю ей я. – Но, надеюсь, приедет навестить маму завтра.

Подбадривать Теда и убеждать его приезжать в больницу становится все сложнее и сложнее.

В этом отделении пациентов больше, чем в реанимации, но кровать Эмми все так же стоит в углу, и рядом с ней больше никого нет, и я хотя бы не чувствую себя такой идиоткой, разговаривая сама с собой. Сегодня я принесла ей букетик лаванды от Альберта, перевязанный ленточкой. Я было подумала, что это он так меня подкалывает из-за того случая с цветочным горшком, но оказалось, что он запомнил мои слова о том, что сильные запахи тоже могут быть полезны пациентам в коме: и для проверки ответной реакции, и для стимуляции обоняния. Я бережно перетираю цветки в пальцах, глубоко вдыхаю их запах и на мгновение представляю, как Эмми делает то же самое. Она не реагирует, но я все равно кладу букетик ей на грудь.

Папа пошел купить нам кофе. Как я подозреваю, он пошел в кафе на первом этаже, где также возьмет газету, вернется и будет разгадывать кроссворд вслух. Он в них не очень силен, да и я тоже, так что и над одним мы сидеть можем очень долго. Вешаю пальто на спинку стула, двигаю его ближе к кровати и мягко беру Эмми за руку. Сегодня ее губы выглядят по-другому: уголки чуть приподняты, будто она улыбается или ей снится очень хороший сон. Интересно, так ли оно на самом деле? Что происходит у нее в голове? Она правда погрузилась в долгий и глубокий сон? Или ничего такого? Все наши беседы с докторами заканчиваются одинаково: они просто не знают. Эмми или в очень глубоком сне, или же бодрствует, но будто находится взаперти, или же какой-то третий вариант. Пока я здесь, я очень стараюсь думать только о тех вариантах, при которых она возвращается домой, но перед сном меня настигают другие мысли. К ним примешивается беспокойство о Полли и о том, что она скрывает.

Я глажу руку Эмми большим пальцем.

– Хорошие новости на сегодня: вчера я забыла надеть на Теда подгузник на ночь, а он не описался, ура. Знаю, тут сыграло роль везение, потому что обычно к утру его подгузники чуть ли не лопаются, так что вряд ли он готов вот так взять и спать без них, но я решила, что тебе все равно будет интересно узнать. Маме я об этом не говорила, потому что в прошлый раз, когда я рассказала ей о сухом подгузнике, она ответила, что я просто его не пою. Типично для мамы. А я, между прочим, даю ему достаточно жидкости. Вообще-то, он очень много пьет. Вот только, похоже, Тед теперь пристрастился к яблочно-смородиновому соку с мякотью, но у всех свои слабости.

Всматриваюсь в лицо сестры в поисках хоть какого-нибудь знака, что она знает, что я рядом и говорю о новых предпочтениях ее сына, а прямо под носом у нее душисто пахнет лавандой, но ничего. «Считайте, что она все слышит», – сказала нам доктор Харгривс. Так и надо делать.

– Боюсь, плохая новость сегодня – это не яблочно-смородиновый сок Теда. А то… что я сломала твой пылесос. – Я замираю и еще и зажмуриваюсь, хотя знаю, что меня не будут ругать. – Не думала, что они такие хрупкие, и немного переусердствовала с твоим. Представляю, как тебе тяжело это слышать, учитывая, что это супермодный вертикальный пылесос, еще и беспроводной, который купил тебе Дуг, но ты должна знать, что, когда мама указала на проблему, я попыталась сделать все как надо. Папа откопал среди твоих бумаг страховку, что получилось довольно легко: оказывается, у тебя целая папка называется «Чеки и страховки», и разложены они в алфавитном порядке. (Что меня, кстати, одновременно впечатлило и огорчило в равной мере.) Так вот, я позвонила производителю, который повел себя крайне нерационально и заявил, что это я использовала пылесос неправильно, нарушая руководство пользователя, и поэтому поломка произошла из-за «ненадлежащей эксплуатации, небрежности или неосторожного обращения с механизмом». Если тебе интересно, что я сделала, то просто запылесосила разбитое стекло, потому что не могла найти веник с совком, а потом проигнорировала странные звуки, надеясь, что они прекратятся сами собой. И, по всей видимости, осколок стекла застрял в моторе, запахло горелым – тут ему и пришел конец. Прости.

Если что-то и могло вызвать у моей сестры хоть проблеск реакции, то именно это. Я в точности могу представить, с каким выражением она бы на меня посмотрела в обычных обстоятельствах. В ее взгляде бы явно читалось, как она поражена, что мы родились у одной матери, и при этом я творю такую вот дичь, а у нее чеки разложены в алфавитном порядке.

Папа возвращается с напитками, и я не успеваю признаться, что поцарапала ее машину. Вытягиваю шею, заглядывая в задний карман его джинсов:

– А где газета?

– Ой, представляешь, совсем забыл. Столкнулся с доктором… – Он озорно, по-мальчишески улыбается.

– Даже не думай, – грожу пальцем я.

Слишком поздно. Он ставит кофе и изображает, будто заходит в телефонную будку и крутится вокруг себя еще и еще, пока не оступается, и я смеюсь.

– Ну ты даешь, даже мне стыдно, – вопреки воле улыбаюсь я при виде его любимой отсылки к «Доктору Кто». – Так что сказала доктор Харгривс? Или ты захотел поиграть в шарады и выдумал вашу встречу?

Он берет себе второй стул и ставит его с другой стороны кровати.

– Нет, я правда с ней столкнулся. Кажется, она в кои-то веки вышла за кофе на пять минут, так что я не хотел ей мешать, но она все же успела сказать, что особых изменений не было.

– Понятно.

Какое-то время мы молчим, дуя на горячий кофе и глядя на Эмми.

– На работе все хорошо? – спрашивает папа.

– Да, порядок. – В голову приходит последний разговор с Малкольмом. – Вообще-то…

– О-оу, – поворачивается ко мне папа.

Я точно

– Нет-нет, ничего плохого, – успокаиваю его я. – Может, и наоборот. Не знаю.

Пересказываю ему свой последний разговор с начальником, который попросил меня взять на себя некоторые задачи с финансовыми сделками. Он хочет повысить меня с помощника по портфелю инвестиций до старшего помощника. И оплата немного побольше.

– Так это повышение? Великолепно! – радуется папа, и я широко улыбаюсь от похвалы.

– Не совсем повышение. Хотя, наверное, да, небольшое. Я все еще девочка на побегушках, просто ответственности теперь больше.

– И ты хочешь этим заниматься, правда? Ты согласилась?

– Ага.

Я не признаюсь, что это повышение свалилось как снег на голову и что у меня не было возможности как следует обдумать его. Это было скорее утверждение, не предложение: «Теперь ты будешь заниматься», а не «Не хотела бы ты?..» Я также не говорю папе, что, по моим ощущениям, я и так слишком много работаю и что из-за этого заниматься Полли, Тедом и домом становится еще сложнее, чем раньше. Мама с папой, судя по всему, считают, что я справляюсь, если отбросить мои сомнительные достижения в плане уборки и готовки.

– Солнышко, это же прекрасно! Правда. Мама будет в восторге. – Я показываю ему два больших пальца, и он смеется. – Знаешь, она гордится тобой.

– Хм-м-м, – протягиваю я.

Мама не говорила, что гордится мной, с тех пор как я выиграла соревнование по плаванию брассом на сто метров в 2001 году. Мою неспособность серьезно относиться к чему бы то ни было она находит «просто непостижимой». Именно так она и сказала в канун прошлого Нового года – после пары бокалов портвейна с лимоном губы наконец смогли произнести то, что, должно быть, она думала годами. Мы обсуждали предстоящий год, наши решения и обещания самим себе и все такое. Эмми с Дугом приехали вместе с детьми, и я осталась с ними на обед, дожидаясь Джори: потом мы планировали отправиться в паб.

– Может, в этом году ты наконец разберешься в себе, милая, – вздохнула тогда мама, уже слегка порозовевшая от портвейна, хотя она и винила в этом раскаленную кухонную плиту. – Найдешь наконец свой путь в жизни.

– Черт побери, мам, может, ты в следующий раз скажешь, что думаешь? – рассмеялась я вместе со всеми, как и всегда, – настолько их смешила идея, что я смогу разобраться со своей жизнью. Не сомневаюсь, даже после нашего с Джори отъезда они еще долго развлекались, обсуждая отсутствие у меня определенности в работе, любви и в целом во взрослой жизни.

– Бет? – Папа спрашивал меня что-то о новых обязанностях на работе, а я прослушала начало.

– Прости, задумалась.

– Я просто говорил, что надо это как-то отпраздновать.

– На самом деле не такое уж и важное событие, на прибавку можно будет разве что лишний раз бак заправить.

Или оплатить покраску бампера на машине Эмми.

– Что ж, у нас сейчас не так много поводов для праздника, правда же, а тут такая удача. Как говорит твоя сестра? Отмечайте маленькие победы?

Я глажу Эмми по волосам, заправляя русую прядку за ухо, и наклоняюсь к ней:

– Папа уже начал повторять твои мантры. Пора бы тебе наконец вернуться к нам. – Я кошусь на папу и продолжаю театральным шепотом: – А еще он повторил шутку из «Доктора Кто»! Пожалуйста, возвращайся.

Я думала, папа тут улыбнется, но он печально качает головой:

– Не знаю, как у тебя получается.

– Получается что?

– Говорить с Эмми так, будто она может тебя слышать. Ты будто просто болтаешь с ней как обычно, но все же не как обычно.

Я перевожу взгляд туда же, куда смотрит он, – на отчетливую полоску света над изголовьем, идущую по узорчатым занавескам и двум стандартным безликим картинам на стене. Цветы в вазе и флотилия кораблей в бушующем море. Я понимаю, зачем это, но, положа руку на сердце, без картин было бы лучше.

Снова смотрю на сестру. Она выглядит такой худенькой. Не знаю, оттого ли это, что она питается только через гастростомическую трубку, или потому что мышцы постепенно атрофируются. Так или иначе, каждый раз, когда медсестры приходят проводить водные процедуры и я вижу ее ниже шеи… Это Эмми, но и не Эмми. Я смотрю на папу.

– Я просто представляю, что она слышит каждое слово. Но если я именно задумываюсь об этом, то мне уже так не кажется. Просто мне необходимо и дальше верить в это, или… ты понимаешь.

– Я буду лучше стараться, – кивает он. Пододвигается ближе к Эмми, чтобы мы втроем сидели вместе, как заговорщики. – Надеюсь, ты слышишь нас, Эмми Лу. Твоя сестра, кстати, все выдумывает. Я прекрасно изобразил Доктора Кто!

В машине по дороге домой я, пока папа не смотрит, переключаю радиостанцию с «Только песни 80-х» на «Только песни 90-х», хотя не сомневаюсь, что он скоро заметит. Папа всегда повторяет, что настоящая музыка закончилась в восьмидесятых. Мы говорим об Эмми с Дугом, как и всегда, когда навещаем Эмми, а потом папа начинает расспрашивать меня о Джори.

– Мама рассказала тебе, что видела его с подружкой? Сэди, кажется?

В груди появляется странное чувство, будто что-то тяжелое налили внутрь.

– Нет. Когда это было?

– На выходных, кажется. В супермаркете. Прямо парочка голубков, так и сказала.

– Ясно. Что ж, очень мило.

Я хлопаю по магнитоле, выключая песню «Малдер и Скалли» группы Catatonia.

– Что не так? – обеспокоенно смотрит на меня папа.

– Просто не нравится песня. Никогда не нравилась.

– Должен признать, не думал, что она из восьмидесятых. У вас с Джори все хорошо? Вы все еще друзья?

– Да. Нет. – Я вздыхаю. – Не знаю. Он написал одно сообщение… сообщение про меня, но не для меня.

– И что там было?

– Просто… – Я не могу пожаловаться, что Джори не рассказал мне о вечеринке, о которой родители понятия не имеют. – Звучало так, будто от меня одни проблемы. Будто я только и делаю, что драматизирую.

– В самом деле? Удивительно. Он всегда был тебе отличным другом. Ты ему сказала, что это тебя расстроило?

– Нет.

Каждый раз я нахожу отговорки не брать трубку, когда он звонит, а когда мы с Тедом столкнулись с ним в местном магазинчике, он опять сказал, что я «веду себя странно». Забавно, чем сильнее ты стараешься вести себя как обычно, тем «страннее» выходит.

– Хм-м-м. – Папа легонько постукивает по рулю. – Солнышко, мы все время от времени говорим то, что не думаем на самом деле.

– Да, может, так и сделаю.

– Вот и славно.

Папа снова включает радио, довольный, что помог решить мою проблему. Когда звучит песня Love Me For A Reason, он грозит радио пальцем:

– Ну что за глупости. Boys 2 Life в восьмидесятых еще не существовало! Напишу на них жалобу.

– Это Boyzone.

– Да? А кто же тогда такие Boys 2 Life?

– Никогда таких не было. Ты путаешь Boyzone, Boys II Men и Westlife [17].

– Так и есть! – смеется папа. – А еще были Boyzlife, ирландцы, и «так и есть» я сказал с ирландским акцентом, ты заметила? Твоей сестре нравился тот блондинчик, Киган вроде.

Я картинно хлопаю себя ладонью по лбу и, когда песня заканчивается, переключаю обратно на станцию с песнями восьмидесятых, чтобы остаток пути папа проехал с удовольствием.

Бóльшая часть меня хочет согласиться на предложение родителей и отвезти им детей, чтобы позвать Джори выпить, но еще бóльшая часть знает, что я так не поступлю. Чем дольше мы не видимся, тем острее я понимаю, что «веду себя странно» не только из-за задетой гордости. Веду я себя странно потому, что и чувствую себя странно, а это потому, что у Джори есть девушка. Если мы снова пойдем в паб, не уверена, что смогу сдержаться и ничем не выдать правду. Что я ревную. Ревную к ней. К ним.

Вернувшись, мы заходим в пустой дом, и папа говорит, что пойдет разомнет ноги – поищет маму с Тедом.

– Наверное, твоя мама где-то тут неподалеку, сплетничает. Хочешь, пойдем вместе?

– Нет, спасибо. Лучше ты сам. Скоро увидимся.

На коврике в прихожей я нахожу обернутую в коричневую бумагу небольшую посылку, как-то просунутую через щель для писем. На посылке – мое имя заковыристым почерком. Несу ее на кухню и срываю бумагу.

Внутри – «Джейн Эйр». Книга из библиотеки, в прозрачной пластиковой обложке поверх. Кручу ее в руках. Я не ходила в библиотеку с тех пор, как не вернула им три книги ужастиков для подростков в школе. Мама предоставила мне выбор: отработать штраф, выполняя работы по дому, или никогда больше не брать книги в библиотеке, и в сердцах я выбрала второй вариант, поэтому библиотечная книга с моим именем на упаковке озадачивает еще больше. Среди бумаги, которую я сорвала, нахожу также рукописную заметку на открытке с узором Уильяма Морриса:

«Дорогая Бет,

думаю, идея с книжным клубом отличная, может, вот эта книга подойдет в качестве первой? У меня есть своя, так что, когда автобус от „Заботы о пожилых“ возил нас в город, я взял в библиотеке вторую для Вас. Предлагаю выбрать вечер на следующей неделе, встретимся у Вас. Может, Вы могли бы прислать удобное время в сообщении? Мне не помешает практика в обращении с телефоном. Тем не менее, если Вы сейчас слишком заняты или сомневаетесь, пожалуйста, просто верните мне книгу и забудем об этом. Я понимаю, что у меня больше свободного времени, чем у Вас.

Всего хорошего,

Альберт».

Не знаю почему, но от записки Альберта и библиотечной книги у меня слезы наворачиваются на глаза. Эмми повеселилась бы от души, увидь она меня в слезах над книгой от ее соседа, – и это вскоре после того, как я плакала над его подарком в виде мешочка для прищепок. Тянусь за телефоном и нахожу его в контактах: «Альберт Сосед». Никаких других Альбертов я не знаю, но мне нравится оставлять описания у каждого имени – одна из немногих привычек, унаследованных от мамы, в чьей телефонной книжке встречаются «Тревор Чистильщик водостока» и «Кэрол Жена Пита». Включаю кипятиться чайник и пишу ответ:

«Как насчет среды?»

Через пару минут приходит СМС:

«ПРИВЕТ БЕТ ЭТО АЛЬБЕРТ Я АЖ ПОДПРЫГНУЛ КОГДА ТЕЛЕФОН ПИКНУЛ СРЕДА ОТЛИЧНО ДО ВСТРЕЧИ»

Глава восемнадцатая

Почти сразу же становится очевидно, что Альберт относится к книжному клубу куда серьезнее меня. У меня уже зародились подозрения, когда я увидела его с целой папкой – с блокнотом и материалами из интернета, которые он распечатал во время своего путешествия в библиотеку, – а теперь, когда он предлагает нам сесть за стол, а не на диван, я понимаю, что нужно было прочитать побольше. Открываю бутылку красного вина и наливаю нам обоим по бокалу.

– Это что, бланки заданий? – Перегибаюсь через стол посмотреть, что он достал.

– Скорее, подсказки. Я говорил с Патрицией из библиотеки – она курирует работу с компьютерами для развалин вроде меня, – и она подсказала мне страничку в интернете с идеями для книжного клуба. Все бесплатно! Я заплатил только пять пенсов за бумагу, когда попросил распечатать. Разве не чудесно?

Он передает два листка мне, и его воодушевление так заразно, что я не могу не улыбнуться.

– Так, помню, вы сказали, что еще не дочитали, так что обсудим ту часть, докуда вы добрались. У вас книга под рукой?

– Ой, да. Секунду!

Хватаю ее с разделочного столика, быстренько расправив загнутый уголок пятой странички, чтобы Альберт не понял, что я и первую главу не дочитала. Листаю страницы, изо всех сил стараясь сделать вид, что просто вспоминаю. Будто в школьные годы вернулась.

– Хм-м-м, не помню точно, где остановилась, но Джейн только что приехала в Торнфилд.

Альберт сияет улыбкой. Никогда не видела его таким счастливым, даже когда он возился в саду, подстригая кустики. Хорошо, что я успела проглядеть краткое содержание вечером, когда уложила Теда, а потом сидела на полу у кроватки, пока он не уснул, – и не зря. Саму историю Джейн Эйр я примерно знаю, но только благодаря фильму.

– Так что ж, в таком случае начнем вот с какого вопроса… – Альберт смотрит в свои записи. – Мистер Рочестер говорит Джейн: «Если вы слеплены из иного теста, чем большинство, это не ваша заслуга». Что скажете об этом заявлении?

– Мне кажется, он говорит загадками, – отзываюсь я, но Альберт ждет серьезного ответа. Лучше бы я прочитала книгу, хотя вряд ли бы поняла больше, даже если бы прочитала.

Альберт задумчиво потирает подбородок.

– Все не так просто, согласитесь. Думаю, его потрясла сила характера Джейн. Нужно помнить, что тогда было другое время, старомодные взгляды и ценности. Полагаю, мои представления о том, что допустимо при ухаживании, сильно отличаются от ваших, а мистер

– А мы как читатели должны считать мистера Рочестера засранцем? – уточняю я. – Это часть его привлекательности? Простите. «Засранец», вероятно, не считался приемлемым термином, когда вы с Мэвис встречались. Мое поколение постоянно ругается.

Альберт смеется.

– Думаю, мы должны считать Рочестера загадочным и немного озлобленным и гадать, какая у него история. И на вашем месте я бы не переживал о лексике. Мэвис была утонченной и элегантной, но, если ее на круговом перекрестке кто-то подрезал, она ругалась на чем свет стоит.

– В самом деле?

– Да. В такие моменты, когда она злилась за рулем, я любил ее больше, чем когда-либо. Она была остроумной и сильной, моя Мэвис, как Джейн Эйр.

– Меня тоже часто злят другие водители. Жалко, что мне не довелось познакомиться с Мэвис, – замечаю я, подливая Альберту вина.

Он поднимает руку, показывая, что ему хватит.

Следующие сорок минут мы обсуждаем мистера Рочестера и Джейн. За это время я приканчиваю три бокала вина и, когда поднимаюсь проведать Теда, спотыкаюсь на первой ступеньке. Настолько подшофе я не чувствовала себя уже несколько месяцев и не уверена: напиваться вечером в среду на книжном клубе на двоих с восьмидесятилетним соседом – мой новый рекорд или антирекорд. Тед спит в своей пижамке с Капитаном Америкой, раскинувшись поверх одеяла. Не хочу рисковать и вытаскивать из-под него одеяло: вдруг разбужу, – так что достаю с нижней полки шкафа покрывало и укрываю Теда. Стучусь к Полли проверить, не нужно ли ей чего-нибудь, и не удивляюсь, когда она отказывается, тут же снова уставившись в свой телефон.

– Альберт, а в следующий раз у нас снова «Джейн Эйр»? – Падая обратно на стул, я надеюсь, что покачиваюсь не очень заметно.

– Как захотите, дорогая. Можем продолжить, или, когда я на следующей неделе поеду в библиотеку, могу взять вам новую книгу.

– Давайте новую, – соглашаюсь я, возвращая ему «Джейн Эйр».

– Не хотите дочитать? Можете подержать у себя до четверга.

– А, ну ладно. Тогда через две недели? Боюсь, не успею прочитать полторы книги за одну, – предлагаю я. «Особенно учитывая, что я восемь дней читала эти пять страниц», – добавляет внутренний голос. – Какой день вам подходит?

– Бет, у меня сейчас вообще не бывает планов.

– Ой, точно. А что вы делали, когда у вас были планы? Кроме вашего с Мэвис книжного клуба на двоих. Чего вам не хватает?

Он задумывается.

– Мне бы хотелось пойти куда-нибудь поужинать.

– В таком случае решено: следующая встреча книжного клуба будет за ужином. Хотя я тоже давно никуда не ходила, так что не знаю, где лучше забронировать столик. Если выберем вечер вторника, мама сможет посидеть с Тедом и забрать Полли с плавания. Точнее, если мы убедим Полли снова начать заниматься.

Альберт как-то странно смотрит на меня.

– Вам не нужно приглашать меня на ужин. У вас и так куча проблем, не хватало еще нянчиться со стариком.

– А что, если я хочу пригласить вас на ужин? Не поймите меня неправильно, я говорю совершенно искренне: так у меня появится повод тоже выбраться из дома. У меня тоже ежедневник пустой, не считая работы и больницы. И точно ничего интересного.

– Может, вас лучше сводит на ужин тот милый юноша? Друри?

– Джори, – поправляю я. – И нет, у него теперь есть девушка, так что мы вряд ли будем часто видеться даже как друзья. Честно говоря, все очень сложно. Но это совсем другая история.

– Ох… А я-то думал… – Он берет себя в руки. – Не важно.

Я убираю распечатки для книжного клуба и блокнот в папку и помогаю Альберту надеть пальто и кепку. Мне нравится, что он оделся как для полноценной прогулки на свежем воздухе, хотя ему всего-то пять метров пройти до соседнего дома.

Он внимательно смотрит на меня.

– Мне жаль слышать о другой женщине, – говорит он, и это звучит так, будто Джори завел себе тайную любовницу.

– Не стоит! Мы не были… Ну, вы понимаете. Это не важно, – заканчиваю я.

Он кивает, но все еще выглядит озадаченным. Уже провожая его в сад, я обещаю забронировать нам столик в ресторане для второго заседания книжного клуба. «Может, даже такси вызовем», – предлагаю я. Гулять так гулять. В конце концов, это больше похоже на свидание, чем все, что мне светит в ближайшее время. Мы прощаемся; я думаю о том, как Альберт придет в свой пустой дом, и чувствую укол грусти.

– Альберт, можно вас кое о чем спросить?

– Конечно.

– Вы сказали, Джейн Эйр напоминает вам о Мэвис. Поэтому вы выбрали эту книгу?

Он улыбается такой уже знакомой улыбкой, от которой уголки поблескивающих глаз собираются в веселые морщинки.

– Что-то вроде того, моя дорогая.

Пока я чищу зубы, на экране телефона выскакивает уведомление:«Грегу Дрэперу нравится ваше фото».

Выплевываю пасту в раковину. Грегу Дрэперу понравилась моя фотография? И что это значит? Ничего не значит. Просто что он поставил лайк. Потому что ему понравилось или почему? Смачиваю ткань горячей водой, выжимаю и смываю макияж, наблюдая, как он постепенно расплывается. Насухо промокнув лицо чистым полотенцем и нанеся увлажняющий крем, я заглядываю в комнату к крепко спящему Теду и к Полли, сидящей в наушниках, которая только ворчит в ответ на мой совет поскорее ложиться. Потом топаю вниз по ступенькам устраиваться на ночь на своем диванчике, все еще с телефоном в руках.

С чего бы Грегу Дрэперу смотреть мои фотографии в девять сорок два вечера в среду? Эта аватарка даже не новая, и записей я никаких не выкладывала, так что в ленте у него ничего появиться не могло – получается, сам нашел меня в поиске. Я и забыла, что мы вообще в друзьях друг у друга, – пережиток того прошлого, когда «Фейсбук» казался чем-то новым и захватывающим, мы добавляли в друзья всех подряд, с кем учились в школе, и писали друг у друга на стенах. Я кликаю на профиль Грега. На фотографии он на фоне заката – один из тех приемов, где виден только силуэт, хотя по широким плечам безошибочно угадывается мой старый товарищ по команде. Заношу палец над иконкой сообщения под фотографией.

Думаю о сестре. Как она сказала бы мне лечь спать, подождать утра, чтобы потом на трезвую голову не ругать себя за опрометчивые шаги. Точно бы сейчас качала головой: «Не делай этого, Бет. Слать сообщения в состоянии алкогольного опьянения – очень плохая идея!» Откладываю телефон, но потом снова беру его в руки. Я же не напилась. Всего-то пара бокалов вина, да и они

Нажимаю «Написать сообщение» и начинаю набирать текст.

Глава девятнадцатая

– Две секунды, Пол!

Я на ходу отвечаю на сообщение по работе. Документы по одной из сделок Малкольма я подавала на рассмотрение, уже выйдя из офиса, и теперь он не может найти к ней счета.

– В общем-то, могу ему просто позвонить. – Полли только вздыхает, глядя на часы в телефоне. – Я быстро, обещаю!

Когда я уже в третий раз объясняю Малкольму, где найти нужный файл, и наконец бросаю телефон в сумку, мы направляемся к главному входу. Полли и двух слов не сказала с нашей встречи. И я делаю то же, что и всегда, когда она молчит: просто продолжаю говорить, в надежде, что удастся завязать беседу.

– Да уж, обязанностей по работе у меня точно прибавилось. За всем не успеваю.

Полли хмыкает в ответ.

– Если честно, не знаю, нужно ли мне вообще это повышение.

Молчание. Пробую сменить тему:

– Ты гляди, как все изменилось! Видишь те гранитные глыбы?

Полли едва заметно кивает.

– Любимое место твоей мамы, когда она здесь училась. А я торчала за научным блоком. Неужели те домишки еще стоят? Зимой там окочуриться можно от холода. Но если надо покурить – отличное укрытие. Только бабушке не говори.

Мы друг за другом проходим внутрь, идем мимо стойки администрации и по коридору к актовому залу. Я чувствую себя одновременно и подростком, вспоминая, как в свое время ходила именно этим путем, и старушкой, осознав, что Полли сейчас столько, сколько мне было семнадцать лет назад. Тогда я хотела переехать в Лондон и стать журналисткой или открыть собственное дело. Вместо этого я стала профессионалом в увольнении с работы, продолжая жить с родителями, пока из-за аварии не взяла на себя опеку над племянниками. Вот уж не думаю, что кто-то из профконсультантов мог такое предсказать.

Нас встречает жизнерадостная завуч, которая сама похожа на школьницу, и предупреждает, что общение с родителями отстает от графика на десять минут, но мы можем пройти к столикам справа и подождать там.

– Я тебе давала листок с записью, он у тебя? – Полли указывает на мою сумку.

– А, да, должен быть где-то здесь, – вру я.

На самом деле я точно знаю, что его там нет. Утром я написала время, к которому нас ждут, на руке, решив, что это поступок организованного человека. Но все равно роюсь в сумке.

– Наверное, оставила на работе. Кажется, там было пять тридцать пять, с миссис Сэндфорд. – Прищурившись, я вглядываюсь в уже почти неразличимые каракули на руке. – А может, и пять сорок пять.

– Ради всего святого, – едва слышно выдыхает Полли.

Завучу становится нас жалко, вероятно, она знает ситуацию Полли, и она сама проверяет список у себя в папке-планшете.

– Пять тридцать пять, Полли. Можете пройти к столам преподавателей истории в дальнем конце, миссис Сэндфорд сидит у окна.

Ну конечно, история. Классный руководитель Полли могла преподавать что угодно, но почему-то ведет тот же предмет, что и Джори. Я тут же его замечаю – погружен в беседу с чьим-то родителем, а на спинке его стула висит пиджак, в который он укутал меня в день аварии.

Миссис Сэндфорд, копавшаяся у себя в столе, наконец приглашает нас обеих присесть на синие пластиковые стулья, обычно рядами стоящие вдоль стен зала аккуратными башенками. Она поправляет очки на переносице, смотрит сначала на Полли, а потом переводит взгляд на меня.

– Рада, что вы нашли время прийти, мисс Паско.

– Ну а как же, – улыбаюсь я.

– Знаю, последние месяцы оказались для вашей семьи крайне тяжелыми, представляю, сколько всего на вас свалилось.

– Да.

Не ожидала такого активного вступления.

– Думаю, сначала стоит пройтись по тем предметам, где у Полли с оценками не очень. – Покрутив в руках листок бумаги, она толкает его к нам, красной ручкой указывая на две колонки: – Здесь показано, каких оценок мы ожидали от Полли в этом году, основываясь на прошлогодних результатах. А вот здесь – текущие оценки на конец года после всех тестов.

– Ясно. – Разница между двумя колонками бросается в глаза, и я перестаю улыбаться. – Что ж, резкий спад был ожидаем, разве нет? Учитывая происходящее…

– Действительно, – натянуто улыбается миссис Сэндфорд. – И, будь дело лишь в ухудшении успеваемости, вряд ли мы бы стали сейчас беспокоиться, времени на исправление еще много. Однако поговорить я хотела о поведении Полли.

– Вот как. – Я кошусь на Полли, которая даже не пытается участвовать в беседе, отвернувшись к окну, выходящему на теннисные корты. – Каком поведении?

Миссис Сэндфорд делает глоток кофе и наклоняется к нам:

– Полли, что именно нас больше всего беспокоит в твоем поведении?

– Откуда мне знать, – пожимает плечами Полли.

– Она сама не своя, – вмешиваюсь я. – По очевидным причинам.

– Конечно, – кивает классный руководитель. – И мы, разумеется, учитывали это и на что-то закрывали глаза, и так и продолжим. Однако поведение Полли настолько не вязалось с ее характером, что порой мы с трудом справлялись. Она вела себя вызывающе, громко и грубо по отношению к учителям. Когда мы прибегли к обычным мерам при нарушении дисциплины, она стала эмоционально нестабильна. Пропускала уроки. Вот почему мы пытались встретиться с вами как можно скорее.

– Но это же первое родительское собрание с марта?

– Верно, но мы написали вам на почту с просьбой прийти еще несколько недель назад. И на школьном портале оставили несколько сообщений.

– Я не… – Я смотрю на явно напрягшуюся Полли. – Я не получала никаких сообщений. Почему мне не позвонили?

– Везде стояли отметки «прочитано»… Надо зайти в профиль Полли, там все видно. Если у вас проблемы с доступом к школьному порталу и к сообщениям, пожалуйста, подойдите к администратору, так как нам очень важно оставаться на связи. – Миссис Сэндфорд говорит сдержанно и сочувственно, но все равно остается ощущение, что нам сделали выговор, а упоминание порталов и профилей меня и вовсе озадачило.

Она начинает говорить о психологической консультации в школе, и я уже

– Боже мой, извините! Я сейчас все вытру!

Она подбирает бумаги с оценками Полли, плавающие в теплой коричневой жидкости, на которых уже ничего не разобрать. Я судорожно достаю из сумочки салфетки и бросаю в кофейную лужу.

– Ничего, не беспокойтесь, – машет рукой она. – У нас все равно закончилось время. – Она смотрит на очередь ожидающих родителей за моей спиной. – Но я назначу новую встречу, чтобы составить план на следующий семестр. Пришлю вам сообщение в приложении.

К нам подбегает другая учительница, с темными блестящими волосами, и передает мне большой рулон голубых бумажных полотенец.

– Спасибо, – одними губами благодарит ее миссис Сэндфорд.

Учительница с блестящими волосами широко улыбается мне, и я извиняюсь за свою неуклюжесть и благодарю за бумажные полотенца. Вдруг я осознаю, что знаю ее. Откуда? Хватаю сумку и обещаю миссис Сэндфорд обязательно проработать план действий для Полли к нашей следующей встрече.

– В сентябре они еще удивятся твоему прогрессу, верно, Пол?

Я подхватываю свое пальто и оглядываюсь. Полли уже нет.

– Приложения, порталы, электронные сообщения… Ты мне ничего об этом не говорила. Как так получилось, что ни одного уведомления о встрече не пришло?

Я достаю ключи от машины, но не открываю дверь. Стоящая рядом Полли пинает покрышку.

– Может, ты просто не заметила, – пожимает плечами она.

– Мне ничего от школы не приходило. Что крайне необычно, потому что я уточнила у администратора, и адрес у них записан правильный.

– Может, в спам попали. – Полли не поднимает на меня глаз.

– Похоже, я также должна была заходить на онлайн-портал, куда приходят оповещения и все такое. Ты мне не говорила.

– Забыла.

– Ты сказала, что у тебя все в порядке с оценками и всем остальным. Откуда мне знать, что происходит, если ты так усложняешь весь процесс и я даже не получаю уведомлений о родительском собрании? – Я наконец открываю замок, и мы забираемся в салон машины.

– И почему ты удивляешься, что я не хочу, чтобы ты ходила на мои родительские собрания? Кстати, слово «родительские» тут ключевое.

Смысл до меня доходит дольше, чем хотелось бы.

– Ого. Ну, я стараюсь изо всех сил.

– Как? Не выключая громкость на телефоне и опрокидывая кофе на моих учителей? Ты меня в такую неловкую ситуацию поставила!

Щеки у меня горят, и я открываю окно вдохнуть свежего воздуха.

– Признаю, все прошло неидеально, но ничего же сильно страшного не случилось. И конечно, я снова выставила себя на посмешище перед Джори.

Полли, подтянув колени к груди, отворачивается к окну:

– И перед его девушкой. Просто позорище.

Черные блестящие волосы. Сэди. Великолепно.

Мама заехала в детский садик и привезла Теда к Эмми домой. Когда туда добираемся и мы, промолчав всю дорогу, я отправляю Полли вперед, сказав, что скоро буду. Она только дверью хлопает, а я остаюсь внутри.

Листаю в телефоне историю звонков, нахожу там настоящий номер Сьюзи и звоню. Она поднимает трубку, и я спрашиваю, можно ли ее помучить вопросами про порталы, профили и родительские собрания.

Сьюзи объясняет, что для доступа на портал можно скачать приложение, и, как только получится войти в систему, появится интерактивная доска объявлений. И у нее в голове никак не укладывается, что я этого портала в глаза не видела.

– Но как же вы тогда зарезервировали время для встречи с классным руководителем?

– Полли дала мне листок бумаги, там было указано время. Вы такое тоже получили?

– Нет. Никому уже не рассылают бумажные уведомления. Все уже давно происходит онлайн. Она, наверное, распечатала его, хотя и не знаю как. У учеников даже доступа к этой части приложения нет. У них другой логин.

– Ну а у Полли, похоже, этот доступ есть. А у меня нет вообще никакого.

– Ох. – Я прямо слышу, как Сьюзи сочувственно морщится. – Надеюсь, у вас получится со всем разобраться.

Поблагодарив ее и отключившись, я роюсь в почте в поисках названия школы и их сайта, но безуспешно. Помучившись еще какое-то время, я открываю настройки, заподозрив, что Полли как-то перехватила письмо со ссылкой на подтверждение аккаунта. И нахожу правило, созданное несколько месяцев назад и блокирующее все сообщения от школы. Попалась! Разблокировав отправителя, я загружаю приложение и сбрасываю пароль для входа на портал. Наконец захожу туда и обнаруживаю целый ворох сообщений и уведомлений, на которые «я» отвечала с марта. А я впервые их вижу. Прикусываю щеку изнутри, изумляясь, что же делать с обманом таких масштабов, и тут пикает телефон.

«ВЫ КАК ТАМ ЕСЛИ ПРОСИДИТЕ ЕЩЕ ДОЛЬШЕ МНЕ ПРИДЕТСЯ НЕСТИ ВАМ ЧАЙ PS КАК ВЫ СТАВИТЕ ЗНАКИ ПРЕПИНАНИЯ АЛЬБЕРТ»

Поворачиваюсь к окну Альберта – и, конечно же, он там, в одной руке держит телефон, а другой показывает мне большой палец. Он выжидающе смотрит на меня, и я быстро набираю ответ:

«Я в порядке. На нашем следующем книжном клубе проведу мастер-класс по знакам препинания».

Добавляю эмодзи с изображением книжки и вина и даже из машины вижу, как у него расширяются глаза.

«ДА ПОЖАЛУЙСТА И ПО ЭТИМ КАРТИНОЧКАМ ТОЖЕ АЛЬБЕРТ»

Выбравшись из машины, показываю ему большие пальцы в ответ, и он широко улыбается.

Дома мама с папой болтают с Полли, которая при виде меня качает головой.«Не говори им».Мне в свою очередь очень хочется сказать ей, что, положа руку на сердце, с меня хватит, надоело что-то скрывать; но, когда папа спрашивает, как все прошло, и Полли говорит, что нормально, я не опровергаю ее слова. Уже конец семестра, так ведь? Может, стоит просто забыть про последние несколько месяцев. К сентябрю я уже буду в курсе всех сообщений и разберусь с приложениями и порталами. Начнем с чистого листа.

Джори написал узнать, в порядке ли я после незадавшегося родительского собрания, и спросил, найдется ли у меня время встретиться на следующей неделе, когда учителей тоже отпустят на каникулы. Я

«Привет, я в норме, хотя и сгораю со стыда. Будет здорово увидеться на следующей неделе! Тебе удобно в среду? И если да, не хочешь прогуляться? Я буду с Тедом (извини).

P. S. Как думаешь, кто-то слышал мой телефон?»

Джори отвечает через пару секунд:

«Отлично, прогулка звучит заманчиво, и не извиняйся, буду рад увидеть и Теда тоже. Получается, шикарная прогулка в среду, скажи где.

P. S. Уверен, никто ничего не заметил.

P. P. S. Первый „PS“ был ложью».

Мама наблюдает за мной, склонив голову набок.

– Кому это ты там пишешь? Тренеру Дрэперу?

– Нет, – прищуриваюсь я. – При чем тут тренер Дрэпер?

– Просто так. – Она слишком внимательно разглядывает чашку чая. – Полли упомянула, что видела, как тебе пришло сообщение от него, вот и все.

– Ну отлично. Может, просто дать вам всем пароль от моей странички, и ни в чем себе не отказывайте.

Мама смеется.

– Не драматизируй. Правда, вчера, увидев Альберта в саду, Тед рассказал ему о твоем бойфренде. Бедный Альберт был немного сбит с толку.

– Да о чем вы все толкуете? С чего Теду думать, что у меня есть парень?

– Наверное, услышал наш разговор. Сначала Альберт подумал, что Тед говорит о Джори, но потом Тед упомянул Грега, и Альберт совсем запутался.

– Что ж, никакого бойфренда и никаких отношений у меня нет, так и передайте, когда в следующий раз будете сплетничать обо мне с соседом. И можешь так на меня не смотреть.

– Милая, ты как-то странно себя ведешь. – Мама обхватывает чашку двумя руками. – Никак я на тебя не смотрю. Я только говорю, что ты могла выбрать кого-то куда хуже Грега. Верно же, Джим?

– А? Что, дорогая? – Папа отрывается от новостей по телевизору.

– Тренер Дрэпер, – кивает мама на меня. – И Бет.

– Ах да. Славный парень. – И папа вновь переводит взгляд на экран. – Настоящий здоровяк.

Август

Глава двадцатая

На Теде столько всего надето, включая ярко-желтый водонепроницаемый комбинезончик с капюшоном и ярко-желтые же резиновые сапоги, что выглядит он так, будто его привезли ликвидировать токсичные отходы, а не прыгать по лужам в лесу. Я ему говорила, что для этой его экипировки на плохую погоду слишком жарко, но он настаивал, так что вскоре мне пришлось раздеть его практически до шортиков, оставив только комбинезон. К счастью, для августа довольно прохладно, и с неба хоть что-то покапало, так что резиновые сапожки выглядят не полным безумием. Но парочка удивленных взглядов по дороге в лес нам все же досталась – от других родителей, чьи детки бегали вокруг в шортиках и кофточках с капюшоном.

– А где твой такой костюмчик? – кивает Джори на Теда, и я смеюсь.

– Моих размеров не делают.

– Какая жалость. Так тебе не удалось убедить Полли пойти с нами?

– Она считает, что идти с тобой на прогулку – это «кринж».

– Ого, сурово. Как она?

– Не очень. Думала, после того разговора в бассейне что-то изменится, но после родительского собрания она опять молчит и постоянно грустит. Но может, мне просто кажется.

Мы останавливаемся подождать Теда, с визгом прыгающего по лужам.

– Как думаешь, в каком возрасте в нас это пропадает? – Джори зачарованно смотрит на Теда. В подростках из старших классов он прекрасно разбирается, это его работа, но малыши, до школы еще не доросшие, для него загадка, хотя мне казалось, что с детьми и младенцами ему всегда было спокойнее, чем мне.

– Пропадает что?

Я подталкиваю Теда в направлении самой короткой и простой пешеходной тропы в лесу.

– Эта самозабвенная беспечность. Ему за последнее время пришлось пережить больше, чем некоторым людям выпадает за всю жизнь, но посмотри, как он счастлив в этой своей луже. Как он наслаждается моментом. Когда мы разучились чувствовать так же?

– Я разучилась в пятницу пятнадцатого марта этого года, – отвечаю я.

Джори смотрит на меня, будто не совсем понимая, смеяться ли ему.

– Тед, там за поворотом лужи еще больше!

И он проносится мимо меня желтой молнией.

– Вы часто сюда приходите, раз ты знаешь расположение самых больших луж?

– А я и не знаю, – признаюсь я. – Понятия не имею, есть ли там дальше хоть какие-то лужи, но для него это стимул идти дальше.

– Ловко.

Мы бредем по тропинке, останавливаясь каждый раз, когда Тед приносит нам палочку, которая выглядит точно так же, как и предыдущая. В какой-то момент он жалуется, что ножки устали, и Джори предлагает прокатить его на закорках, но, опустившись, охает из-за щелкнувших коленей и не может распрямиться. Так что я помогаю ему подняться и говорю Теду держаться крепче, чтобы не упасть. В другое время мы бы обязательно пошутили на эту тему, и я бы еще долго дразнила Джори, сочувственно щупая его мускулы и спрашивая, неужели он впустую потратил деньги на абонемент в спортзал, но теперь сомневаюсь, уместно ли будет его касаться. Может, это выходит за рамки нашего теперешнего общения, как и держаться за руки. Внешне между нами все по-прежнему: друзья выбрались прогуляться и поделиться новостями, – но все совсем не как раньше. Я не собираюсь сдаваться первой и затрагивать скользкую тему, эдакого слона в комнате – точнее, в лесу. Не то чтобы я называла Сэди слоном. Судя по ее фотографиям в «Фейсбуке» и элегантному наряду на родительском собрании, она скорее лань. Интересно, каким бы животным в дикой местности была я. Кем-то уставшим, однозначно.

Когда мы почти проходим тропу до конца – Тед уже сидит у меня на руках, – Джори негромко кашляет, и я прикусываю губу, чтобы не броситься заполнять болтовней неловкую тишину. Он наконец не выдерживает:

– Бет, ты на меня за что-то злишься?

Умный ход – свалить установившееся между нами напряжение на меня.

– С чего мне на тебя злиться?

– Не знаю. Но знаю, что не хочу, чтобы мы ссорились. Очень не хочу.

Джори опускает голову, разглядывая носки ботинок. Это настоящие туристические ботинки – и за них я тоже не преминула бы его подразнить.

– А мы не ссорились. Чтобы поссориться, нужен какой-то повод.

– Так а что это тогда? Это непонятное состояние, – поясняет он, жестами показывая на расстояние между нами.

Мы с минуту шагаем молча.

– Ты написал мне сообщение, – наконец отвечаю я. – После того как

Это тот еще ящик Пандоры, но я устала следить за крышками всех своих ящиков.

– Погоди. Что?

Я нахожу сообщение в телефоне и читаю вслух:

–«Только что говорил с ней. Все драматизирует. Злится на меня, но ты была права, не стоило ей говорить. Получил бы кучу проблем. Закончу в 5. До встречи. Люблю, целую».

– О господи.

– Ага.

– Когда ты читаешь это вот так, звучит действительно не очень. Но, клянусь, я имел в виду не это.

– Разве? Тут звучит так, что от меня одни неприятности. Знаю, у меня есть привычка слишком остро на все реагировать, но меня очень расстроило, как ты говорил про меня. С ней.

– С кем?

Я закатываю глаза.

– С Сэди, с кем же еще.

– Но я писал не Сэди, а маме.

– Что? – Перечитываю текст снова. – Но…

– Узнав, что Полли была на той вечеринке, я правда не знал, говорить тебе или нет. Так что обратился к маме. Она спросила, что мне подсказывает внутренний голос, а он советовал оставить разбираться с этим школе, чтобы я не наговорил лишнего. Вот почему мама предложила оставить все как есть. Тем вечером, позвонив тебе, я поехал к ней. – Он выглядит смущенным. – Мама все еще стирает кое-какие мои вещи по средам.

Я смеюсь. То, что он обсуждает меня с мамой, и вполовину не задевает так, как если бы он обсуждал меня со своей девушкой.

– Я правда подумала… Прости, что вела себя как идиотка.

Тед вручает мне сосновую шишку, и я хвалю ее, подтверждая, что она прекрасна, и предлагаю поискать еще одну.

– Ладно, а как вообще у вас с Сэди дела?

Джори косится на меня, будто проверяя, с подвохом вопрос или нет:

– М-м, все здорово, спасибо. Теперь, когда у нас обоих каникулы, мы видимся гораздо чаще.

Не просто хорошо, получается. А даже «здорово».

– Супер. – «Супер»?!

– Хотя у нас все только начинается.

– Я очень за тебя рада, – говорю я, но не потому что рада, а потому что так надо сказать.

Тед уже начинает хандрить, так что я расстегиваю рюкзак и достаю ему йогурт. Мы почти дошли до парковки, но я сажаю Теда на скамейку, вручаю ему йогурт в мягком пакетике и тоже сажусь рядом.

Джори остается стоять.

– Мне немножко неловко говорить о Сэди с тобой. А я не хочу, чтобы между нами была неловкость. Наверное, в некоторой степени я чувствую себя виноватым, что у меня все хорошо, а тебе приходится разбираться со столькими вещами. – Он крутит часы на запястье.

– Брось, это просто смешно. Я не настолько увязла в собственном горе, чтобы не радоваться хорошим новостям. И я рада, что ты счастлив. Так что просто помни об этом.

– Хорошо. Это хорошо. В любом случае это все благодаря тебе.

– Что благодаря мне?

– Мы с Сэди.

«Сэди».

– В смысле?

Тянусь за салфетками и вытираю с личика Теда йогурт, которым он ухитрился изгваздаться, слишком усердно сжимая пакетик. Не понимаю, как так: сообщение Сэди написал Джори, а виновата в этом я.

– Это ты мне сказала попробовать.

Вот как.

– Неужели?

– Помнишь тот вечер в пабе, накануне…

Аварии. Киваю, хотя тот вечер у меня как в тумане – ну, кроме попытки станцевать с бильярдным кием как с шестом.

– Так вот, ты никак не успокаивалась. Постоянно переводила разговор на Сэди. Так что мы написали ей.

– Что значит «мы»?

Я-то точно никогда ей не писала.

– Ладно, я написал, но текст мы составили вместе. Это ты мне сказала отправить ей сообщение, Бет. Ты правда ничего не помнишь? Ты, конечно, напилась, но не думал, что настолько, – качает головой он. – Вот почему, когда мы с тобой пошли в паб и я сказал, что предложил Сэди встречаться, я не ожидал, что это станет для тебя таким сюрпризом.

– Так все решил мой словесный вклад в твое сообщение?

Не могу поверить, что это была моя идея – чтобы он сделал решительный шаг с Сэди. Ну что ж, молодец я, браво мне.

– Видимо, так. Я надеялся, что вы поладите, но даже не знаю… – Джори хмурится.

– Но даже не знаешь что?

– Сэди как-то странно себя ведет, когда я говорю о тебе. Люди порой этого не понимают, ты же знаешь. В смысле, дружбу между мальчиком и девочкой. Может, дело в этом.

– Уверена, так и есть.

– Иногда она ведет себя так, будто думает…

– Мне надо покакать! – перебивает нас Тед. Как же вовремя.

– Туалетов поблизости нет, но до дома нам десять минут. Потерпишь?

Но Тед уже прыгает с ножки на ножку:

– Я сейчас лопну!

– Ну ладно.

Беру его на руки, снимаю резиновые сапожки и начинаю стягивать комбинезон.

– Что… где… – Джори поспешно оглядывается.

– Это называется «зов природы», – объясняю я и смеюсь, увидев, как он вытаращился на меня.

– Что, прямо здесь?

– Не прямо здесь, конечно. Было бы неприлично оставлять такие подарочки под скамейкой, на которой люди устраивают пикники, верно? Вот, подержи.

Передаю Джори комбинезон и, вытащив упаковку влажных салфеток, несу Теда за дерево побольше. Он и в самом деле «лопался», так как мы все-таки чуть-чуть не успеваем.

– Можешь принести мне запасные шорты и пакет для памперсов из рюкзака? – кричу я Джори из-за дерева.

Джори приносит нам весь рюкзак и мельком бросает взгляд на происходящее за деревом.

– Господи, что же он ел?

Тед смеется, так и сидя на корточках с голой попкой, пока мы ждем чистые шорты. Джори передает их вместе с пакетом для использованных памперсов, прикрыв рот рукой. Вытираю и переодеваю Теда, и мы возвращаемся на тропинку. Джори поглядывает на мешочек с грязными вещами у меня в руке, который я привязываю к лямке рюкзака.

– Это же отправится прямиком в мусорку, да?

– Нет. Зависит от того, насколько все плохо. Если каждый раз, когда мы не успеваем добежать до туалета, все выбрасывать, вообще без белья останемся. Просто постираю в другом режиме, погорячее. Единственная загвоздка – я еще не очень различаю иконки на стиральной машине и как-то на днях выставила температуру как в аду, не меньше, и все вещи сели. Полли еще не видела, что стало с ее тренировочным костюмом… точнее, нижней частью. Эти штаны, наверное, сейчас впору Теду.

Тед тем временем вприпрыжку бежит вперед, передразнивая Джори:

– Го-оспади, что-о же он ел?

– Неправда, я так не говорю! – смеется Джори.

– На самом деле именно так и говоришь. Тед, подожди нас!

Тед не ждет, так что мне приходится перейти на бег, догнать его и взять за

Теперь кажется глупым, что мы приехали на двух машинах. Точнее, на машине и минивэне. Я все еще обижалась на то сообщение, которое он отправил мне по ошибке, и потому предложила встретиться на месте, не подумав, что могла не так все понять. Но, даже уже во всем разобравшись, не могу сказать, что мрачные облака дурного настроения совсем рассеялись, – ведь они с Сэди проведут лето вместе. Мы доходим сначала до минивэна Джори, и он достает из кармана ключи.

– Забыл спросить: как прошла ваша с Альбертом встреча книжного клуба?

– А я тебе об этом рассказывала? – наморщив лоб, пытаюсь вспомнить я.

– Ага.

– Да? – Не помню такого. – Все прошло чудесно, – искренне отвечаю я, потому что так и было.

– Хорошо. Я рад.

– Ладно, что ж… увидимся? – прощаюсь я. – Приедешь на его п-р-а-з-д-н-и-к через пару недель? – «Праздник» я произношу по буквам, кивая в сторону Теда, который еще ничего об этом не знает. Его день рождения в сентябре, но Эмми всегда приглашала гостей на каникулах. А мне еще предстоит все организовать и всех позвать. – И конечно, можешь приходить со своей плюс один.

– Пришли мне точную дату, посмотрю, но я хотел бы прийти. Спасибо за прогулку.

– Готова спорить, на свиданиях с Сэди тебе не приходится помогать отмывать детишек от какашек, – замечаю я. – Не то чтобы это было свидание. Ну, ты понимаешь.

– С тобой каждая встреча – приключение, – хмыкает он, потом быстро чмокает меня в щеку и ерошит Теду волосы. – До скорого, приятель.

– Пока. Можно мне покушать? – просит Тед.

Мы идем к нашей машине, и я пристегиваю Теда в его креслице.

– Конечно, доберемся домой, и я тебя покормлю. А потом можем поехать с бабушкой и навестить маму в больнице, хочешь?

Тед задумывается.

– А можно мне сырные гренки?

– Конечно, будут тебе гренки, – обещаю я.

Подхожу к водительской двери и машу проезжающему мимо Джори. На какой-то момент мне кажется, что он что-то мне говорит из-за стекла, но потом понимаю, что это он разговаривает с кем-то по громкой связи. Еще с парковки не выехал, а уже кому-то звонит.

– А хрустящих мишек? – продолжает с заднего сиденья заказывать себе обед Тед.

– Что захочешь, – рассеянно откликаюсь я, наблюдая, как минивэн Джори скрывается из вида.

Глава двадцать первая

Раньше я считала, что ад выглядит как ночной клуб, где играет драм-н-бейс, а ты трезвый, но я ошибалась. Настоящий ад развернулся в гостиной моей сестры под предлогом празднования кое-чьего четвертого дня рождения. При этом ушам моим сейчас хуже, чем глазам. Трое детей носятся вокруг кофейного столика с таким визгом, что у меня вот-вот лопнут барабанные перепонки, и откуда ни возьмись появляется моя мама и залепляет уголки столика поролоновыми накладками.

– Мойра, какая удачная мысль, – указывая на поролон, хвалит ее мама одного из ребят, понятия не имею чья.

Мама улыбается:

– У Эмми целый ящик полезных штучек вроде этой. У нее так здорово все организовано!

Не знаю, кажется мне или нет, но на словах «организовано» я чувствую мамин взгляд. С трудом подавляю зевок.

Тед сбросил футболку и теперь прыгает по комнате, напялив ее на голову. Другие дети тоже уже в разной степени раздетости, и я быстро наклоняюсь подхватить пакетик с апельсиновым соком, вот-вот грозивший свалиться со стола. Мама возвращается на кухню «проверить сосиски в тесте», но лучше бы она просто дала им сгореть, потому что теперь я застряла тут с другой мамочкой, отчего у меня уже вспотели подмышки. С мамочками я общаться ну никак не умею. Даже будь Тед моим ребенком, вряд ли стала бы участвовать в болтовне.

– Ну, все наелись сладкого. Быстрые углеводы, – все же выдавливаю я.

Моя вынужденная собеседница слабо улыбается:

– На самом деле это миф. Если есть много сахара, то никакого прилива энергии не будет, скорее наоборот – упадет в течение часа.

– А, точно, – соглашаюсь я, пригибаясь: над нами пролетает подушка. – Тогда непонятно, почему они совсем с катушек съехали.

Я хихикаю себе под нос и только потом замечаю, что эта мамочка переместилась к группе других мамочек в хлопчатобумажных комбинезонах. А еще они все в косынках, как на постерах военного времени «Мы сможем!», только вместо закатанных рукавов и бицепсов у них в руках детские бутылочки и пакетики с изюмом в йогуртовой глазури. Эта мамочка что-то говорит, и все оборачиваются ко мне. Похоже, тут называть детишек «съехавшими с катушек» небезопасно, даже учитывая, что они у меня в гостях. Ну, почти у меня.

– Да ты не беспокойся. С ними как в фильме «Дрянные девчонки», «По средам мы носим розовое», или в их случае – рабочий комбинезон, – раздается голос Кейт у меня за спиной. На бедре она придерживает Лейлу. – Ты как?

– Нормально, – откликаюсь я.

Она приподнимает бровь. Кейт я знаю хоть немного лучше, чему команду в комбинезонах. С ней Эмми подружилась относительно недавно, но она хороший друг, так что я чувствую, что могу ответить на безмолвный вопрос немного откровеннее и без опаски.

– Честно? Меня будто на седьмой круг ада отправили. А в остальном все не так уж и плохо…

Шум вокруг перерос из разряда «воплей веселящихся» в разряд «воплей из фильмов ужасов», и, обернувшись, мы видим, как два малыша сцепились в драке. Драчунов разнимает чья-то сестренка постарше, которая уже съела больше чипсов с общего стола, чем положено.

– Так совпало, что седьмой круг Ада у Данте – для тех, кто совершил насилие, – замечает Кейт.

– Правда? Подумать только! А восьмой?

– Для обманувших доверие, – серьезным тоном отвечает она, и меня разбирает смех.

– Так вот что это для вас, мамочек? Вроде как светское мероприятие? То есть вы такие встречи ждете с нетерпением?

– Господи, нет. Какие-то лучше, какие-то хуже… – Она оглядывается и тут же добавляет: – Прости, Бет, я не имела в виду этот праздник. Мне лучше помолчать.

– Я просто хочу, чтобы он поскорее закончился. Когда уже можно будет сыграть в «Передай другому» [18] и попросить всех свалить?

– Думаю, уже скоро. А ты мешочки со сладостями гостям приготовила?

Мое лицо красноречиво отвечает за меня, что никаких мешочков я гостям раздавать не планировала. И в игру эту мы будем играть только потому, что мама ее сделала и принесла.

– Так, ладно, у тебя воздушные шарики есть? На самом деле кусочек торта на салфеточке и шарик – все, что нужно. Лично мне такие сувенирчики нравятся потому, что это

Образ мыслей Кейт мне нравится.

– Что-нибудь придумаю, – киваю я.

– Я тебе помогу, – обещает она. – Лейла, иди поищи Теда.

Лейла послушно поворачивается и неспешно направляется к группе детишек трех-четырех лет. Как это, должно быть, чудесно, когда можешь просто так взять и подойти. Я так к едва знакомым компаниям подходила только под джином с тоником.

Папа на кухне – возится с переносным CD-плеером и уже явно устал.

– Пап, ну что, справляешься тут? Уже наслушался детских песенок вперемешку со своими The Jam?

– Бет, не смешно, – хмуро улыбается он. – Диск постоянно заедает, а для «Передай другому» музыка не должна прерываться.

– Так тебе не нужен проигрыватель. Можем включить с моего телефона, – предлагаю я. – Найду плейлист с детскими праздничными песенками на «Спотифае».

Теперь он выглядит еще более обеспокоенным:

– Но ты же знаешь, что я не умею пользоваться этими твоими споти-фаями.

– Тогда я сама все сделаю.

– Ты? – неуверенно уточняет он.

– Да, решено, больше ни слова. Ой, погоди минутку… – Подношу телефон к уху. – Тебе звонит 1995 год, хочет обратно свой плеер.

Признав поражение, папа уносит проигрыватель в машину. У подножья лестницы я замечаю Полли – она выглядит так, словно уже собирается подняться обратно, но тут ее видит и Кейт.

– А, вот ты где! Полли, иди к нам, поможешь с воздушными шариками.

К моему удивлению, Полли послушно подходит. Видимо, игнорировать гостей так же, как свою надоедливую тетушку, она не может. Мы втроем стоим отдельно от гущи событий, надуваем шарики и заворачиваем кусочки торта в забавные салфетки со свинкой Пеппой (еще один мамин подарок). Кейт задает Полли кучу вопросов и, несмотря на краткость ответов, продолжает расспросы, за что, как мне кажется, заслуживает кусочек торта побольше.

– Так вы разобрались, что в итоге с тем телефоном? Ну и нервотрепка. – Кейт передает еще салфетки.

Полли вдруг выпускает шарик, который почти надула, и он петляет в воздухе у меня над головой, свистя и сдуваясь.

– А что за история? – не понимаю я, облизывая с пальца прилипшую глазурь с «Колина-гусеницы», бисквитного торта.

Мама сказала, что под моими словами «торт беру на себя» она поняла, что я сама его испеку. Вместо этого я купила два. Два «Колина».

– Не важно, – поспешно отвечает Полли. – Просто случай в «Фейсбуке».

Кейт хмурится.

– Помню, твоя мама так переживала об этом, когда я ее видела в последний раз – то есть в последний раз до больницы.

Кейт выручала нас, навещая Эмми, когда никто из нас не мог приехать.

– О чем об этом? – повторяю я.

Не помню, чтобы Эмми волновалась о телефоне.

– Ой, ну ты же знаешь маму, – непринужденным тоном бросает Полли, но я успела увидеть выражение ее лица, и она это понимает, потому что поспешно отворачивается и начинает пересчитывать по головам детей в гостиной, а потом проверяет количество свертков на столе. Такое же паническое выражение было у нее, когда я нашла застрявшее в ящике письмо о встрече по поводу ипотеки.

Кейт, похоже, ничего не заметила и продолжила болтать:

– Это же было что-то про телефон, который ты продавала? И что-то, связанное с «Фейсбуком»? Не помню, что именно, но Эмми очень переживала в тот раз, когда приехала с Тедом в гости к нам с Лейлой. Кстати, пойду-ка я проверю Лейлу. Она давно не была в туалете, а иногда, стоит ей чем-то увлечься, она забывает. Ну, вы знаете, как у деток бывает. Тут как-то на днях…

Я улыбаюсь и киваю в такт ее истории о казусе в детской игровой зоне, но не слушаю, наблюдая за Полли, которая воспользовалась сменой темы и украдкой поднялась к себе наверх. Она ни слова мне не сказала ни о каком происшествии с телефоном, и Эмми тоже об этом не упоминала. Я точно помню, что Полли продала свой старый телефон, это Эмми рассказывала, но это было еще за несколько недель до аварии. С чего бы им суетиться из-за старого телефона столько времени спустя после продажи? Разве что Кейт не так поняла или ошиблась… Но если это ерунда, то почему Полли снова отреагировала так, будто увидела привидение?

За мной приходит мама. Время играть. Я благодарю Кейт за помощь и иду за мамой в гостиную, где кофейный столик уже отодвинули к батарее, а всех маленьких гостей усадили в круг на ковре.

– Ты уверена, что знаешь, что делать? – спрашивает мама, будто я собираюсь провод взрывного устройства перерезать, а не включить «Детский праздничный мегамикс», который только что скачала.

– Да, мама. Итак, все готовы? – спрашиваю я.

– Да-а-а-а! – раздается общий вопль, кто-то хлопает в ладоши и стучит ногами по полу.

Я включаю музыку, и они начинают передавать друг другу коробочку по кругу, даже скорее перебрасывают. Одна девочка с косичками, в блестящей маечке с единорогом, та-а-ак медленно передвигает коробку дальше, что у меня появляется большой соблазн остановить музыку и дать ей выиграть маленькую пачку мармеладных мишек, спрятанную между слоями, потому что она очевидно смышленее всех остальных. Но сначала я все же останавливаю музыку на Теде: он мой любимчик, и вообще, это его праздник. Комбинезонная команда явно возмущена подобным покровительством, и я широко им улыбаюсь. Одна из этих мамочек не разрешала дочке есть ни разноцветные печеньки в виде пончиков, ни «шоколадные пальчики», расставленные на столе в качестве угощения, так что мишки «Харибо», скорее всего, тоже сочтут контрабандой.

Я снова нажимаю на «пуск». Мама девочки с косичками шепнула ей на ухо, что она не может так долго держать коробочку у себя и должна передавать ее дальше с нормальной скоростью. И я точно видела, как девочка в ответ закатила глаза – довольно нахально для трехлетки, так что я даю ей выиграть следующий приз. Игра продолжается, и все начинают суетиться, перекидывая коробочку друг другу. Один малыш настолько боится, что музыка остановится на нем, что ведет себя так, будто к нему попала тикающая бомба. Другой плачет, потому что ему коробка угодила прямо в лицо. Я не могу перестать думать о Полли и ее тайнах. С того момента, как я увидела ее реакцию на то письмо, мне никак не удается избавиться от чувства, что что-то не так, а теперь добавилась еще и эта история с телефоном, о которой я понятия не имею. Ну почему она не может просто поговорить со мной! Не могу же я превратиться в Пуаро. Почему нельзя честно все рассказать? Если бы Полли совершила что-то плохое, Эмми бы мне сказала, а

– Ради всего святого, Бет! У тебя была одна-единственная задача! – раздается голос мамы.

– Что? В чем дело?

Я смотрю на телефон и вижу, что нечаянно нажала на «стоп». И дети – о господи, все дети плачут, и одна из мамочек вместе с ними. На миг я беспокоюсь, что выругалась вслух и не заметила. Мама, поспешно закрепив последний слой заново, отбирает у меня телефон и включает музыку. Все на меня смотрят, а я понятия не имею, что происходит.

– Ты дала Матильде выиграть два раза, – шипит она, растянув губы в очень широкой и очень искусственной улыбке.

Я непонимающе смотрю на нее.

– Здесь четкое количество слоев и призов, включая тот, что посередине, для каждого ребенка. Если одному достанется два, то другой не получит ничего. Это же азы детских праздников.

– И все? – не понимаю я. – Это что, преступление? Кто-то получит два пакетика мармеладных крокодильчиков, а ты реагируешь так, будто я их кормом для собак накормила.

Она неодобрительно цокает языком и понижает голос:

– Бет, из всех детей ты дала выиграть именно Матильде. Матильда не очень умеет делиться.

Дети передают коробочку из рук в руки, но я никогда не видела более несчастных лиц. Матильда вышла из круга и теперь сидит на коленях у своей мамы, которая пытается ее успокоить, гладя по голове.

– Что ж, ладно, извините. Я не подумала.

Я до сих пор пытаюсь прийти в себя от масштабов кипежа – и это всего-то из-за не вовремя выключенной музыки! Меня так и подмывает сказать что-нибудь про жизненные уроки, про то, как мы не можем всегда выигрывать в каждой игре, и что порой другие люди получат больше «Харибо», чем мы, и что так устроен мир. Я уже набираю в грудь воздуха для монолога, но мама успевает раньше:

– В этом твоя проблема, Бет. Ты никогда не думаешь.

Прекрасно. Оставляю ей телефон и выхожу через кухню в сад. Снаружи жарко, и я падаю на скамейку. Куда приятнее было бы устроить праздник снаружи, как я и предлагала, но, судя по всему, деткам вредно бывать на полуденном солнце, потому что они вампиры или что-то вроде того.

Задняя дверь распахивается, и я молюсь, чтобы только это была не мама, решившая продолжить свою лекцию об организации детских праздников.

– Где-то в мире точно стукнуло пять часов – так ведь говорят? – В сад выходит Кейт с бутылочкой «Просекко» и двумя чашками. Понимаю, почему она нравится моей сестре.

– Думаю, когда тебя увольняют с должности ведущей «Передай посылку», допустимо пить в любое время суток, – откликаюсь я.

С приятным бульканьем она щедро наполняет одну из чашек игристым вином и передает мне.

– Что ж, чашки в любом случае послужат щитом от осуждающих взглядов. Если нас застукают, спрячу бутылку за компостный бак, и будет казаться, что мы пьем кофе.

– Хитро. Мне нравится, – одобрительно киваю я. – Как же так, почему меня не предупредили, что Матильда такая задница? Я что, должна была просто это знать?

Кейт кашляет, подавившись вином, и мы обе смеемся.

– Нельзя говорить «задница» про детей. Но если бы было можно, – понизив голос, продолжает она, – Матильде бы точно подошло.

– Ну, теперь я знаю. Не то чтобы мне когда-нибудь еще доверят организовывать детскую вечеринку.

Мы пьем уже по второй чашке, когда к нам выходит папа, Тед идет за ним по пятам. Папа передает мне телефон, на котором все еще играет музыка.

– Милая, можно оставить Теда с тобой? Все ушли, и твоя мама хочет быстренько все отмыть. – Он сам уже в резиновых перчатках и с мусорным пакетом наготове.

Я показываю ему большие пальцы. Уж лучше посижу с Тедом здесь, чем снова попаду под «диктатуру Мойры» там. Вот кого точно можно назвать одержимой.

– Мои друзья ушли домой, – сообщает Тед, забираясь на лавочку рядом со мной.

– Вот как? – Слава тебе господи. – Ты хорошо повеселился?

Он кивает.

– Я загадал целых два желания на торте!

Он вполне доволен собой, и, судя по всему, никакой пожизненной травмы из-за покупного, а не домашнего торта у него не останется.

– Только не рассказывай желания, а не то они… – начинает Кейт, но поздно.

– Первое – чтобы мамочка проснулась, – перечисляет Тед, загибая один пальчик. – И чтобы папочка спустился с неба.

– Мы все об этом просим.

– Но ты же не загадывала на день рождения, – возражает Тед.

Он сидит на скамейке, болтая ножками туда-сюда. Мы с Кейт обмениваемся взглядами, понимая и разделяя боль без слов. Мне ужасно хочется сказать Теду, что его желания сбудутся, но я знаю, что одно не исполнится никогда, и, несмотря на качели от отчаяния до надежд и «хороших знаков», нет никаких конкретных признаков, что исполнится хотя бы другое.

– Можно я задую еще одну свечку попозже? – с надеждой смотрит на меня Тед. Боюсь представить, каким будет третье желание.

– У нас осталось не так много торта, вряд ли. Может, половина головы второго Колина. Но, конечно, можешь задуть еще свечку.

– Я попрошу Крепыша.

– Кого? Кто это?

– Тетя Бет, ты такая глупенькая, – хихикает он.

Кейт смеется.

– Мне кажется, он имеет в виду Крепыша из «Щенячьего патруля». Для четырехлетнего говорит он исключительно хорошо. Он очень сообразительный.

– Да? Не знаю, как должны говорить дети в этом возрасте.

– Он очень развитый.

– Надо же. Здорово.

На телефоне сообщение от Джори: снова извиняется, что не смог прийти, и обещает, что заедет поздравить Теда завтра.

Я вздыхаю и прислоняюсь к Кейт:

– А там еще остался наш кофе?

Глава двадцать вторая

Солнечный свет заливает гостиную сквозь неплотно задернутые шторы и бьет мне прямо в лицо. Переворачиваюсь, крепко зажмурившись, и изо всех сил пытаюсь снова уснуть. Я еще головы с подушки не подняла, а уже чувствую запах похмелья, будто потею шардоне. Так и знала, что так будет. Я ведь перед сном дважды почистила зубы и выпила пол-литра воды, а все равно вот он, противный винный привкус на языке. Да я же выпила не так и много – уж тем более по сравнению с прежней Бет. Но прежней Бет и не приходилось готовить завтрак и присматривать за детьми. Прежняя Бет вообще бы целый день не вылезала из кровати. Можно, конечно, винить Кейт за то, что сбила меня с толку днем, но потом-то бутылку вина я открыла и выпила сама, всхлипывая под «Ноттинг-Хилл». Это любимый фильм

Наверху тишина. Тед и Полли, должно быть, еще спят. Тянусь к телефону проверить время, но он выключен. Или батарейка села. Сажусь и, прищурившись, всматриваюсь в часы на каминной полке. 7:30. Проспала! Ставлю телефон на зарядку, включаю и тут же c крайне болезненным уколом похмельного сожаления вспоминаю, почему я его, собственно, выключила. Надеваю очки, но сомневаюсь – может, безопаснее не надевать.

Не могу это видеть. Но надо посмотреть. Я открываю сообщения.

Ох ты ж. Длинная переписка с Джори. Очень длинная. И под «перепиской» я подразумеваю множество коротких сообщений, которыми я его засыпала, и его редкие ответы. Палец замирает над кнопкой. Я могла бы стереть все, не читая, но у него-то я их уже удалить не могу, так какой смысл?

Ладно, больше всего мне сейчас нужна ванна. Я обязательно прочитаю сообщения, мне просто надо сначала где-нибудь уютно устроиться. Крадусь на цыпочках наверх, поморщившись от скрипа досок на лестничном пролете. Из комнаты Теда доносится негромкое посапывание. А не так уж и плохо я себя чувствую. Надо только избавиться от засевшей в голове боли.

Тихонько закрываю за собой дверь и включаю воду, а потом, открыв корзинку для пикника, в которой Эмми хранит все туалетные принадлежности, выбираю себе модную пену для ванн, которую сама купила ей в прошлом году. Флакон совсем полный! Интересно, это потому, что у нее не так много времени понежиться в пене, или Эмми просто не может заставить себя пользоваться чем-то, что стоит примерно полтора фунта за ванну? Подозреваю, тут как раз второй вариант. У нее никогда не получалось баловать себя дорогими вещами. А у меня никаких моральных терзаний это не вызывало, хотя я такое позволить себе не могла. Наливаю душистую жидкость под струю из крана и снимаю пижаму.

Раздумываю, стоит ли сходить за книгой, которую Альберт привез мне для нашего второго собрания книжного клуба, но она внизу, а бежать туда в полотенце мне неохота. Мы пока так и не выбрались на ужин в ресторан, но, может, получится в третью встречу, в следующий четверг. И к этому времени мне нужно прочитать – или хотя бы пролистать – «Маленьких женщин».

Запах пены для ванны щекочет нос. У меня сегодня день спа. Хотя вода еще не набралась, я забираюсь внутрь, ногами чувствуя поток из крана. Он горячий, почти обжигающий. Может, если я достаточно долго просижу в ванне, то все вино от жара само выйдет? Шлепаю рукой по холодному крану, наливаю себе пластиковую чашечку воды, выпиваю, наливаю еще одну. Сидеть в горячей воде и пить при этом холодную – одно из недооцененных удовольствий в жизни, всегда так считала. Не стану скрывать, обычно я предпочитаю пить из стакана, а не из пластиковой лего-чашечки, доставшейся в подарок с набором «Хэппи Мил» (из которой обычно ополаскивают голову Теда после мытья), но в моем состоянии обезвоживания вода из чашки освежает ничуть не хуже. Набрав ванну так, чтобы погрузиться целиком, я вытираю руки о полотенце и беру телефон, морально готовясь к неизбежному. Так, я написала восемь сообщений, и только потом он ответил. Восемь. Хотелось бы мне сказать, что прежде я до подобного уровня отчаяния не доходила, но знаю, что это не так. Если одновременно пить и держать в руке телефон, я могу написать людям то, что никогда, ни при каких обстоятельствах не сказала бы в трезвом виде и за что меня на следующее утро накрывает цунами стыда.