Трити Умригар

Музей неудач

Глава первая

Трити Умригар

Музей неудач

Thrity Umrigar

The Museum of Failures

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор:Яна Грецова

Заместитель главного редактора:Дарья Башкова

Руководитель проекта:Елена Холодова

Литературный редактор:Александра Самарина

Арт-директор:Юрий Буга

Дизайнер:Денис Изотов

Корректоры:Мария Стимбирис, Зоя Колеченко

Верстка:Кирилл Свищёв

Фотография на обложке:Travelib Asia / Alamy / Legion-Media

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля:DesignWorkout®

* * *

Джуди Гриффин, любящей этот мир

И после смерти наипервой — не будет более другой[1].

Дилан Томас

В Музее неудач в шведском Гельсингборге собраны провалившиеся на рынке товары и услуги. Передвижные выставки музея проводятся по всему миру.

Книга первая

Всю ночь за окном дрались вороны, а измученный джетлагом Реми Вадия пытался уснуть в незнакомой кровати. Иногда начинала выть собака, и волосы вставали дыбом от этого заунывного воя. Реми приходилось накрывать голову подушкой. Услышав рев мотоцикла, он взглянул на часы: два пополуночи. Через несколько минут почти провалился в сон, как вдруг его разбудили громкие голоса с улицы. Реми тихо выругался и откинул простыню. Наконец, в шесть утра встал и пошел в туалет, хотя боялся разбудить спавших в соседней комнате Джанго и Шеназ, а после вышел на маленький балкончик, примыкавший к спальне.

Он облокотился о перила. Легкий ветерок с плещущегося рядом моря трепал его тонкое муслиновое седре[2]. Внизу колыхались кроны деревьев. И почему чертовы вороны орут всю ночь? Карканье под окнами пугало и нервировало, но бомбейские птицы были такими же дикими и неуправляемыми, как сам этот город. Взглянув на центральную улицу, он подумал, спит ли мать. Ее многоквартирный дом находился всего в паре улиц от дома Джанго, где Реми остался ночевать после того, как друг встретил его в аэропорту.

Реми зевнул: он прилетел из Колумбуса, штат Огайо, полет был долгий, и он совсем выбился из сил. Потом он напомнил себе, зачем приехал в Индию, и ощутил радостное волнение. Сегодня в десять должна была прийти Моназ, племянница Шеназ. Он подумал, не сбегать ли быстро в душ, но решил, что звук льющейся воды потревожит хозяев. И все же ему хотелось выглядеть презентабельно к приезду Моназ и смыть следы усталости. «Первое впечатление часто бывает последним», как часто говорил его отец.

Отец. При мысли о своем веселом добром папе Реми улыбнулся. Со дня смерти Сируса он впервые приехал домой. Три года они с матерью не виделись, и при мысли об этом Реми почувствовал привычный укол вины. Что ж, через несколько часов он ее навестит; он ничего ей не говорил, решил сделать сюрприз. Может, теперь, когда отца не стало и Реми больше не придется защищать его от претензий и колкостей матери, у них получится сгладить углы.

С ветки вспорхнула одинокая ворона и пролетела мимо балкона. Реми с детства ненавидел ворон: однажды птица напала на него и выхватила бутерброд прямо из рук. Острый клюв рассек ему кожу. Реми потер большим пальцем об указательный, нащупывая бледный шрам, оставшийся от того пореза. Сколько же ему было лет? Они с папой тогда пошли в зоопарк. Счастливый день, завершившийся атакой вороны.

Родители хотели пойти в другое место, но что-то нарушило их планы. Они ругались. Закрыв глаза, Реми вспомнил звуки перебранки, доносившиеся из родительской спальни, непрерывные и мерные, как дождь. Наконец мать вышла из комнаты; ее глаза покраснели от слез. Маленького Реми захлестнула ярость, он бросился утешать и обнимать ее. И опешил, когда она грубо его оттолкнула.

Сирус вышел из спальни и увидел, что Реми споткнулся и у него на глазах выступили слезы. Его лицо вспыхнуло.

— Как тебе не стыдно, Ширин, — сказал он матери Реми. — Злишься на меня, а вымещаешь зло на невинном мальчишке!

Поток воспоминаний нахлынул, и его было уже не остановить: горе матери сменяется гневом; она обвиняет Реми, что тот притворяется, чтобы отец встал на его защиту; Сирус возмущенно кричит. Мать бросает на Реми язвительный взгляд и запирается в спальне.

Реми спрятался в своей комнате, но через несколько минут дверь открылась, и на пороге возник угрюмый Сирус.

— Неохота ждать, пока Ширин придет в себя, и терять такой хороший день, — сказал он. — Куда хочешь пойти?

Реми, недолго думая, ответил:

— В зоопарк. — Недавно в зоопарке родился слоненок. На прошлой неделе Джанго ходил на него посмотреть и до сих пор не мог успокоиться.

— Идет, — сказал Сирус. — Надевай носки и ботинки.

Они заглянули на рынок и купили для слонов три кокоса и голову пальмового сахара, твердую как камень. Взрослые слоны раскалывали кокосы пополам, наступая на них ногой, и ловко извлекали мякоть. Реми визжал от восторга и смеялся, когда слоненок безуспешно пытался сделать то же самое.

Когда они вышли из вольера, Сирус обнял Реми за плечи.

— Доволен? — спросил он, и Реми кивнул. — Вот и хорошо, — сказал Сирус. — В жизни у тебя только две задачи, сынок, — быть счастливым и следить, чтобы другие были счастливы. Понял?

«Да уж, задачки не из легких», — пронеслось в голове у Реми, но он решил не думать об этом слишком уж долго и удовлетворенно кивнул.

— Да, пап.

У вольера с тиграми у него заурчало в животе. Он смущенно взглянул на отца, но тот лишь улыбнулся, потянулся к сумке и достал бутерброд с курицей, который захватил с собой из дома. Реми откусил кусочек. Вкусно. Открыл рот шире, чтобы откусить еще, и тут захлопали крылья, перед глазами мелькнуло черное пятно, и палец в один миг стал красным. Лишь через мгновенье он понял, что бутерброда в руках больше нет, а следом завопил при виде крови.

— Тихо, сынок, тихо, — пробормотал Сирус. — Дай взглянуть. — Он достал платок и забинтовал Реми палец. — Черт. Пойдем отсюда.

Они добрались до квартиры доктора Сурати. Реми уже не кричал,

— Ненавижу ворон, — буркнул он, а Сирус успокаивающе протянул «ш-ш-ш». Старый друг семьи доктор Сурати усмехнулся.

Реми наложили три шва, а в награду за храбрость отец пообещал на следующей неделе сходить с ним в кино. Дома Ширин увидела забинтованный палец и тут же бросилась осыпать сына поцелуями.

Настроение его матери менялось, как погода. И все же он надеялся, что все осталось позади: сложная природа их отношений и спешка, с которой он покинул Бомбей после смерти отца, бежав обратно к Кэти в Штаты. Тогда ему казалось, будто он торопится выплыть на берег из волн сумеречного океана, грозивших утащить его на дно. Но в этот раз — впервые в жизни — в родной город его привели не подводные течения прошлого, а обещание будущего.

Когда Реми вышел из душа, остальные уже проснулись. Одеваясь, он услышал грохот кастрюль на кухне и почувствовал запах чая по-персидски: со свежей мятой и лемонграссом. В дверь постучали. Заглянул Джанго в седре и пижамных брюках.

—Саала[3], ты успел сполоснуться? — спросил он, понюхал воздух в комнате и улыбнулся. — Тут все пропахло одеколоном. Хочешь соблазнить мою жену своими американскими штучками?

Реми усмехнулся. Стоило Джанго отпустить одну из своих пошлых шуточек, как вся неловкость, которую он испытывал накануне, боясь стеснить друзей своим присутствием, развеялась вмиг. Этот хорошо сложенный мужчина с намечающимся брюшком по-прежнему был тем самым остряком, который подружился с угрюмым Реми в первый школьный день во втором классе.

— Идем, — сказал Джанго. — Чай готов. Что будешь на завтрак?

— Что угодно. Может, кусочек тоста?

Джанго сердито взглянул на Реми.

— «Может, кусочек тоста?» — передразнил он и хлопнул Реми по спине. Они прошли по короткому коридору в столовую. — Да ты с этой Кэти в тощего кролика превратился, скажешь, нет?Арре[4], саала, ты в доме парсов[5], а не в монастыре. Если не угощу тебя яйцами, сливками и маслом, мне придется отречься от своей религии!

Реми рассмеялся и покачал головой.

— Ладно, ладно.

Шеназ принесла поднос с тремя чашками чая. Реми забрал его; она поцеловала его в щеку.

— Как спалось, дорогой? — спросила Шеназ. — Кровать удобная?

— Спал сном младенца, — солгал Реми. — Всё замечательно.

— Тебе обязательно сегодня ехать к матери? Может, останешься с нами до самого отъезда?

— Хотел бы, но нет. — Знают ли Шеназ и Джанго о его прохладных отношениях с матерью? Они были его близкими друзьями, но он никогда не обсуждал с Джанго свою семью, хоть в детстве и отрочестве тот и провел в доме Реми много времени. Наверняка от него не укрылось, что Реми с отцом связывали гораздо более близкие отношения. Замечают ли дети такое? Их детство было таким невинным; они с Джанго говорили только о спорте, музыке и девчонках.

— Мы тебе всегда рады, — сказала Шеназ, — ты это знаешь.

Он рассеянно улыбнулся. Шеназ встрепенулась и добавила:

— Окей,чало[6], хочу успеть позавтракать до прихода Моназ. Как насчет акури и французских тостов?

Реми застонал.

— О боже. Акури. От одного названия слюнки текут! — Мама Реми тоже готовила это блюдо — острый омлет с жареным луком и кинзой, посыпанный орехами и изюмом. Обычно они ели его на завтрак по воскресеньям, но Реми иногда просил сделать акури на ужин, и мама ему не отказывала.

— Расскажи о ней, — с набитым ртом попросил Реми. — О своей племяннице.

Джанго и Шеназ удивленно переглянулись.

— Притормози,йаар[7], — ответил Джанго, — полчаса назад ты так скромничал, что кусочком сушеного хлеба завтракать собирался, забыл уже?

Шеназ хлопнула мужа по руке.

— Хватит его дразнить, — она повернулась к Реми. — Моназ… ну как тебе сказать? Типичная студентка. Учится хорошо, но ни черта не смыслит в жизни. Родители ее от всего оберегали. Наверно, поэтому все это особенно печально. — Она вздохнула. — Серьезно, Реми, представь — она только на пятом месяце догадалась, что беременна. Как можно быть такой бестолковой?

Реми невольно пожалел девушку, которую даже ни разу не видел.

— Кэти сказала, это не редкость. Криптобеременность, когда женщина только на позднем сроке понимает, что ждет ребенка.

— По-моему, это абсурд, — сказала Шеназ и пожала плечами. — Но, наверно, в девятнадцать я и сама не блистала умом. Моназ говорила, что из-за интенсивных тренировок у нее часто бывают задержки, иногда по несколько месяцев. — Шеназ сделала паузу, а после продолжила: — Слава Богу, ее лучшая подруга из колледжа затащила ее к врачу. Тогда-то она и узнала, что у нее будет мальчик. И сказала нам. Я ушам своим не поверила.

Реми покраснел и уставился в тарелку. Слишком много информации; ему необязательно было знать все эти подробности. Когда ему некоторое время назад прислали на электронную почту фотографию Моназ, он тут же уловил семейное сходство между Шеназ и племянницей: те же прямые темные волосы, проницательные ясные глаза и пухлые губы. Ребенок будет красавцем, если, конечно, избранник Моназ — не Шрек.

Джанго откашлялся.

— А я целый год пытался помочь вам усыновить местного ребенка. И ни на шаг не приблизился к цели. Реми, ты даже не представляешь, какая тут бюрократия. В этой стране все делается со скоростью улитки. В конце концов я сказал соцработнице: «Арре, мадам, такими темпами мой приятель станет отцом, когда у него седая борода отрастет и выпадут все зубы!» А когда Моназ к нам пришла, я сразу подумал о вас с Кэти. — Он покосился на жену. — Но Шеназ… она несколько дней ничего делать не могла. Была в шоке.

— Ты не знаешь моего брата Фируза, — Шеназ повернулась к Реми. — Они с женой… скажем так, не похожи на нас. Очень консервативная семья из маленького города. Они из Навсари. Если Фируз узнает о беременности, страшно подумать, что он сделает.

Реми еле сдержался, чтобы не задать очевидный вопрос: а почему Джанго и Шеназ сами не захотели усыновить ребенка Моназ? Да, Джанго всегда утверждал, что они будут бездетными, что они ценят свою свободу и возможность жить как вздумается. Но появление ребенка в семье порой меняет планы. Они с Кэти лет до тридцати тоже не хотели детей, а в тридцать один год Кэти резко передумала, и он согласился. Тогда они еще не знали, что Кэти не сможет зачать. Реми вспомнил, сколько они потратили на лечение

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала Шеназ, неверно истолковав его молчание. — Почему Моназ не сделала аборт, да? — Она вглядывалась в его лицо. — Не смогла. К тому же она обратилась к нам на очень большом сроке.

— Все будет хорошо, — Реми обнял Шеназ за плечи. — Это же намного лучше, чем усыновлять чужого ребенка. Малыш останется в семье. Вы с Джанго сможете приезжать и видеться с мальчиком.

— А еще мы точно знаем, что ребенок — наполовину парс и происхождение у него достойное, — заметил Джанго. — Если бы вы усыновили ребенка из приюта, неизвестно, кто бы вам достался. Сирота из трущоб, скорее всего, с непонятно какой наследственностью, индуист или мусульманин. Парсы редко отдают детей на усыновление.

Реми подумал о том же, когда Джанго позвонил ему в Колумбус, но все же поморщился, когда тот произнес это вслух. Он считал себя прогрессивным, светским человеком. Они с Кэти не отличались религиозностью. Но он признавал, что возможность усыновить ребенка-парса — большая удача. В их маленькой изолированной общине смертность превышала рождаемость: парсы вымирали, по всему миру их осталось меньше ста тысяч. Найти ребенка из богатой и образованной парсийской общины было равноценно чуду. Реми не знал взглядов матери на усыновление, но рано или поздно придется рассказать ей об истинной причине его приезда, а если они возьмут ребенка, чье происхождение будет прозрачным, Ширин наверняка спокойнее отнесется ко всему этому предприятию.

Устыдившись собственных мыслей, Реми сменил тему.

— Мы с Кэти… вы же нас знаете. Мы сделаем всё, чтобы ребенок Моназ — то естьнашребенок — ни в чем не нуждался. Мы станем хорошими родителями, обещаю.

— В этом мы как раз не сомневаемся, — ответил Джанго. — Это будет самый счастливый ребенок в мире.Арре, будь я на пару лет моложе, я бы умолял вас с Кэти меня усыновить!

Шеназ с притворной досадой хлопнула себя по лбу.

— Тебе тридцать шесть, а ты по-прежнему ведешь себя как клоун, — вздохнула она. — Боже, помоги мне. — Она взглянула на Реми. — Вернешься в Бомбей к дате родов? Моназ лучше не привязываться к сыну.

За столом вдруг повисла тишина: каждый вдруг осознал, какая серьезная потеря предстоит Моназ.

Реми вздохнул.

— Хотел бы, — ответил он. — Но давайте лучше у нее спросим, когда она придет, и поступим, как она считает нужным. — Он встал. — Пойду отдохну немного.

— Да, поспи, — сказала Шеназ. — У тебя, наверно, джетлаг.

Почти в десять Реми вздрогнул и проснулся. Он причесался и вышел в гостиную ждать мать своего будущего ребенка. Сбоку на шее лихорадочно пульсировала жилка, и он попытался успокоить ее указательным пальцем. Шеназ на кухне отдавала распоряжения повару.

Моназ опаздывала, но не позвонила и не предупредила об этом, и Реми почему-то охватило разочарование. «Расслабься, — подумал он. — Ты не эту женщину собираешься усыновлять, а ее ребенка». Он представил себе маленького мальчика, вразвалочку топающего по двору их дома в Колумбусе, бойкого любознательного малыша в шортах с кармашками и красных кроссовках, и его сердце сделало кульбит. Он заерзал на кресле, не в силах совладать с волнением.

В дверь позвонили. Реми встал и замер; Шеназ открыла дверь и впустила стройную молодую женщину. На Моназ была белая футболка, голубые джинсы и теннисные туфли. Кожаная сумка небрежно висит на правом плече. Реми с удовольствием отметил, что внешне она ничем не отличается от студентки американского колледжа.

Он улыбнулся, глядя, как девушка обнимает тетю и направляется к нему через длинную прямоугольную гостиную.

— Здравствуй, Моназ, — он протянул ей руку. — Я Реми. Рад знакомству.

Лишь вблизи он заметил покрасневшие глаза, алый, как клубника, нос и дрожащую нижнюю губу.

— Здравствуйте, дядя Реми, — сказала Моназ. — Мне очень, очень жаль.

— Подумаешь, — Реми махнул рукой, — не так уж ты и опоздала.

Девушка растерянно взглянула на него. Казалось, она вот-вот заплачет.

— Мне жаль, что вы притащились сюда из самой Америки. Я решила оставить ребенка.

Глава вторая

Реми оцепенело слушал, как Джанго и Шеназ отчитывают девушку. Та насупилась и обхватила себя за плечи. Он представлял себе разные варианты развития событий, но и предположить не мог, что Моназ изменит свое решение. «Никогда не видел, чтобы Джанго так злился», — подумал он со странным равнодушием. Шеназ плакала и обвиняла племянницу, что та опозорила ее перед старым другом мужа.

— Реми, по-твоему, из Джуху[8] сюда пришел, пешочком? — распекала ее Шеназ. — Бедняга оставил жену и бизнес в Америке и специально прилетел с тобой знакомиться!

— Но я же с самого начала предупреждала, что сперва должна встретиться с ним, и тогда уже будет ясно, соглашусь я или нет.

— Что? — Шеназ на миг опешила. — Да, верно. Но мы… мы-то думали, все уже решено. — Она снова рассердилась. — Думаешь, ты сможешь найти своему сыну жилье получше, чем дом Реми и Кэти? Помнишь, что я тебе о них рассказывала? Они — образцовые люди. Образцовая пара.

— Шеназ, прошу, — Реми очнулся от оцепенения. — Давайте все выдохнем. — Все повернулись к нему, видимо, надеясь, что он подскажет, что делать, но он молчал. Голова была как ватная, будто от усталости и разочарования ее изнутри затянуло паутиной.

— Позор тебе, что ты так меня подвела, — заключила Шеназ. — Мы не найдем никого лучше Реми.

— Не надо никого искать, — громко произнесла Моназ. — Я же ровно это вам втолковать и пытаюсь. Я оставлю ребенка. Мы с Гауравом поженимся.

Последовало ошеломленное молчание. Три пары глаз уставились на девушку. Та сидела и дрожала, но была полна решимости.

—Чокри[9], — наконец выговорила Шеназ, — ты в своем уме? Думаешь, отец разрешит тебе выйти не за парса?

— Мне девятнадцать. Мне не нужно его разрешение.

— На той неделе ты сказала, что этот Гаурав не хочет иметь с тобой ничего общего, — заметил Джанго. — А теперь вы женитесь?

Моназ открыла было рот, чтобы объяснить, но Реми решил, что с него хватит. Личные дела Моназ его не касались. Возможность усыновить ребенка из Индии испарилась, и он чувствовал себя дураком из-за того, что поспешил приехать сюда и возложил все надежды на этого ребенка. Усыновление в частном порядке казалось таким изящным решением проблемы.

— Простите, — он поднялся, — мне… мне надо позвонить Кэти. — При мысли о том, какое разочарование ждет его жену, ему стало плохо. Ведь это она предложила усыновить индийского ребенка. «Ребенок должен быть похож на кого-то из нас, дорогой, —

— Реми, подожди! — воскликнула Шеназ. — Я попробую уговорить эту глупую девчонку.

Он покачал головой.

— Всё в порядке. — Он заставил себя посмотреть Моназ в глаза и улыбнуться. — Удачи тебе во всем.

— Простите, дядя, — Моназ вытерла слезы. — Я не нарочно, правда.

— Знаю, — ему стало ее жалко. — Ничего. Я тебя поздравляю.

—Что-чтоона сделала? — переспросила Кэти, ахнув.

— Передумала. Решила оставить ребенка, — повторил Реми.

— Что?

Он замолчал, понимая, что Кэти нужно время, чтобы осознать эти новости.

— Милая, мне очень жаль, — наконец произнес он.

— Ушам своим не верю. Как она могла? Кто дал ей такое право?

Реми не стал напоминать очевидное: никакого письменного договора c Моназ они не заключали, а даже если бы и заключили, не стали бы отнимать ребенка у матери против ее воли.

— Так и знала, что надо было вместе ехать. Может, если бы она познакомилась со мной…

Кэти казалась совершенно раздавленной. У Реми сжалось сердце.

— Ты не могла приехать. У тебя конференция.

— Знаю, — безрадостно ответила Кэти. — Но это гораздо важнее.

— Слушай, — Реми постарался придать голосу беззаботность, — нам еще нет сорока. Мы… Как только я вернусь, подадим на усыновление в Штатах, хорошо? Этот план нравится мне ничуть не меньше.

Кэти вздохнула.

— Это все моя дурная голова. Я просто… решила, что это для тебя важно. Чтобы ребенок был из той же части света, что ты сам.

Его сердце наполнилось любовью к Кэти. Но он не мог объяснить, что ему совсем не хочется поддерживать связь со своей родиной. Когда мамы не станет, даже редким его визитам в Индию придет конец. Жена знала, что отношения у них напряженные, но сама выросла в дружной семье ирландских католиков километрах в пятнадцати от места, где они жили сейчас, и едва ли могла понять его сложные чувства. Он и в Америку-то переехал, чтобы быть как можно дальше от дома, а его воспоминания о детстве были омрачены странной динамикой взаимодействия с матерью и несчастным родительским браком.

— Реми? Ты слушаешь?

— Да, я тут, — ответил он, хотя в тот самый момент готов был отдать что угодно, лишь бы оказаться рядом с ней, в их постели.

— И что ты теперь будешь делать?

— Действовать по плану, наверно. Во второй половине дня поеду к маме. Устрою ей сюрприз. — Он весь напрягся при мысли об этом.

— И пробудешь в Индии все десять дней, как хотел?

— Не знаю. По ситуации будет видно. А ты против?

— Делай что должен, — Кэти задумалась. — Как, по-твоему, она — Моназ — не может передумать?

Хрупкая надежда в голосе жены пробудила в Реми ненависть, и он тут же отругал себя за это.

— Вряд ли, дорогая, — ответил он. — Они с отцом ребенка хотят пожениться.

Повисла внезапная тишина. Они уткнулись в решение Моназ, как в кирпичную стену, через которую никак не перелезть.

— Что ж, — наконец произнесла Кэти, — я пойду. Уже поздно.

Реми знал, что она будет лежать в кровати без сна, мучимая разочарованием, и, понимая, что находится за тринадцать тысяч километров от дома и не может даже обнять жену, вдруг разозлился на бестолковую девчонку в соседней комнате, так бесцеремонно перечеркнувшую их надежды. Зря он позвонил Кэти в такой час. Надо было дать ей спокойно поспать.

— Милая, мне очень жаль, — повторил он.

— Ты не виноват.

— Виноват… Даже не знаю. Я мог это предвидеть.

— Реми, не говори ерунду. Никак не мог.

«Нет, мог», — подумал он, повесив трубку. Именно поэтому его аж передернуло, когда Кэти предложила усыновить ребенка из Индии. Почему он тогда не нашел в себе силы возразить? Почему не сказал правду? Индия всегда разочаровывала. В его представлении Бомбей был музеем неудач, где собраны разбившиеся мечты и нарушенные обещания. Одни лишь бюрократические проволочки заслуживали отдельного зала. И почему он решил, что усыновление ребенка в этой стране пройдет гладко?

Реми вспомнил, как одним летним вечером они лежали в гамаке на заднем дворе их дома в Колумбусе. Они были женаты уже пять лет. «Какой самый счастливый день в твоей жизни?» — спросила тогда Кэти.

Он знал, какой ответ она надеялась услышать: день их свадьбы. Или день, когда они познакомились на вечеринке в доме Ральфа Эддингтона. Реми тогда жил в Америке всего второй месяц. Но он сказал правду: самым счастливым днем его жизни был тот, когда он получил письмо о зачислении в магистратуру факультета изящных искусств Университета штата Огайо. Это письмо стало его пропуском в новый мир, полный возможностей, и позволило наконец покинуть музей неудач. С тех пор осуществились его самые смелые мечты.

«Уеду раньше, — подумал Реми. — Побуду пару дней с мамой и уеду». После смерти отца за матерью присматривал кузен Реми, Первез, и его жена Рошан. Они жили в том же доме, двумя этажами ниже. Реми встретится с ними и семейным адвокатом, договорится об условиях ухода за Ширин и уедет. Больше его в Бомбее ничто не держит.

Он расхаживал по комнате взад-вперед, сомневаясь, стоит ли идти в гостиную. Вопрос решился сам собой: на пороге его спальни возникла Моназ.

— Здравствуй, — сказал он.

Она вошла в комнату, не спрашивая разрешения.

— Я хотела с вами поговорить. Наедине. — Моназ по-прежнему была на грани слез. — Хотела сказать, что я не плохой человек. Объяснить…

— Не переживай, — ответил Реми. — Это не мое дело.

— Но я правда хочу объясниться. Дядя Реми, когда я узнала о беременности, Гаурав был первым, кому я сказала. Я была в ужасе. Сами знаете, как в Индии относятся к девушкам, родившим вне брака. Гаурав это тоже понимал, но обошелся со мной очень плохо. Сказал, что ни за что не станет отцом, что планировал закончить колледж и поступить в юридическую школу. К тому же у него уже была другая подружка. Он перестал со мной разговаривать. Тогда-то я и пришла за помощью к тете Шеназ.

«А теперь ты за него замуж собралась?» — подумал Реми.

Должно быть, его смятение отразилось на лице, потому что Моназ заторопилась ответить:

— Я знаю, о чем вы думаете. Послушайте, дядя Реми, с тех пор Гаурав изменился. Вчера он пришел с извинениями. На следующей неделе он расскажет о нас своим родителям. Обещал, что женится на мне до рождения ребенка.

Реми посмотрел в большие блестящие глаза девушки и

— А твои родители не против? Ведь Гаурав из семьи индуистов.

На лице Моназ промелькнуло сомнение, но она решительно поджала губы.

— Мне все равно. Если хотят увидеть внука, придется смириться со смешанным браком.

«В ней удивительным образом уживаются бесстрашие и страх», — подумал Реми. Моназ ему нравилась.

— Что ж, удачи тебе, — сказал он.

— Спасибо за благословение, дядя, — вежливо ответила она. — Но мне нужно, чтобы вы меня простили. Иначе мой брак будет неудачным. Не хочу строить свое счастье на чужом горе.

Реми внимательно на нее посмотрел. Кажется, она искренне верила в эту примету.

«Американка ее возраста никогда не стала бы так себя вести», — подумал он.

— Мне не за что тебя прощать, Моназ, — сказал Реми. — Поступай, как считаешь нужным.

Она бросилась к нему и обняла.

— Спасибо, дядя. Вы такой хороший. Тетя Шеназ все верно говорила. Удачи вам с женой. Я буду за вас молиться.

Глава третья

Остановившись у двери своей старой квартиры, Реми сделал глубокий вдох и нажал кнопку звонка. Натянул улыбку и еще раз отрепетировал возглас «Сюрприз!», которым планировал приветствовать мать, надеясь, что тогда она не станет злиться, что ее не предупредили о его приезде.

Но дверь открыла не мать, а молодая темнокожая женщина. Его улыбка померкла.

— Да? — сказала женщина. —Аап кон?[10]

— Я Реми, сын Ширин-бай[11]. — Он взял свой чемодан и хотел было войти, но женщина преградила ему путь. — Можно? — Вопрос прозвучал неожиданно резко даже для него самого, и женщина посторонилась.

— А, Реми-сахиб[12], — произнесла она. — Узнаю́ вас по фотографиям. Прошу, заходите. Извините, меня не предупредили, что вы приезжаете. Меня зовут Хема. Я уборщица, прихожу по утрам.

Он кивнул, оглядел гостиную и ужаснулся тому, как все обветшало с его последнего визита. Краска на стенах облупилась, по потолку протянулась длинная трещина. Хрустальные вазы покрылись слоем пыли, раздвижные стеклянные окна помутнели от грязи: их не мыли очень давно.

— Мать у себя? — спросил Реми.

Хема нахмурилась.

— Нет, сэр. Она в больнице. Я думала, вы потому и приехали.

Реми похолодел.

— В больнице? Почему? Она упала?

— Нет, нет, сэр. Не падала она. Сильно кашляла, потом поднялась температура. Доктор-сахиб пришел и сказал, что надо в больницу. А до этого она почти ничего не ела. Не заставить было.

— Не ела?

— А как есть, когда целыми днями кашляешь?

Почему Первез ничего ему не сказал?

— Не понимаю. А Первез и Рошан не помогали? — В обмен на уход за матерью он разрешил им бесплатно жить в квартире на третьем этаже и обещал переоформить жилье на них после смерти Ширин. Давно ли они разговаривали? Он даже не помнил, когда в прошлый раз звонил матери. Кажется, на Рождество. Неужели с тех пор они не общались?

— Они никогда не заходят ее проведать, сэр, — продолжала Хема, украдкой поглядывая по сторонам, будто боялась, что Первез и Рошан выскочат из-за угла. — Бедная женщина так болела! Я хотела позвать колдуна и провести изгнание духов, но Рошан-бай запретила.

— Колдуна?

— Да, сэр. В нашем квартале все к нему ходят вместо доктора-шмоктора. Но Рошан-бай не верит в магию. Говорит, дьявольщина это всё.

Реми мысленно поблагодарил Рошан, что спасла мать от колдуна. Но его лицо осталось бесстрастным.

— Значит, она в больнице?

— Да, — подтвердила Хема. — В «Парси дженерал».

— Ясно. — Реми потер лицо, пытаясь убрать следы внезапной усталости. Сел на диван, чтобы немного прийти в себя. — Давно ее увезли, Хема?

— Несколько дней назад, сэр.

— А ты давно здесь работаешь?

— Пару месяцев, сэр. Рошан-бай предупредила насчет характера вашей матери. Но со мной у нее проблем не было. За все время она мне и пары слов не сказала. — Хема понизила голос и добавила: — Она почти не говорит, сэр.

Реми охватила паника. Ширин хлебом не корми — дай поругаться со слугами и раскритиковать их работу. Еще когда папа был жив, через их дом прошла целая армия слуг, и никто не вынес ее постоянных придирок.

— Почти не говорит? — повторил он.

Хема кивнула. Она стояла, нервно выкручивая руки.

— Хотите чаю, сэр? — спросила она.

Он растерянно посмотрел на нее.

— Нет, нет, спасибо. Я только оставлю здесь чемодан, не буду мешать тебе убираться. А сам пойду к Первезу.

— Как хотите, сэр. Раз пойдете туда, отдайте им ключ вашей матери. А я захлопну дверь, когда буду уходить. Рошан-бай выдает мне ключ каждое утро, и я сама отпираю замок. Прихожу каждый день около десяти. Вы же не против?

— Конечно. Работай, как привыкла.

Хема хотела было поднять его чемодан, но он отмахнулся. «Моя ноша, мне ее и нести», — подумал он и мрачно усмехнулся случайной метафоре, направляясь в свою бывшую детскую.

Реми спустился на два лестничных пролета и позвонил в дверь квартиры Первеза.

Тот открыл и ошеломленно вытаращился на гостя.

—Арре, Реми, — выпалил он. — Ты какими судьбами в Бомбее? Добро пожаловать, брат. Заходи.

Переезд в квартиру в престижном районе Непин-Си-Роуд благоприятно отразился на Первезе. Он пополнел килограммов на десять, приобрел уверенный вид и перестал быть похожим на испуганного тощего цыпленка. Он уволился с прежней работы в банке и стал партнером в преуспевающей компании по производству игрушек. Кузен был всего на несколько лет старше Реми, но они никогда не были близки. Брат отца, Фарух, умер молодым, и Первеза отправили в школу-интернат. Отец Реми ежемесячно присылал матери Первеза чек на содержание, но в остальном семьи почти не общались.

Реми окинул взглядом жилье Первеза, точнее, свое — ведь оно все еще принадлежало ему. Стены недавно покрасили, мебель была дорогая, в гостиной висела роскошная люстра. Эта просторная светлая квартира не имела ничего общего с тесной конурой, в которой Первез и Рошан жили три года назад. Реми прекрасно помнил узкую двуспальную кровать в углу, старомодный платяной шкаф, занимавший треть комнаты, металлический шкафчик для бумаг, маленький столик и два складных стула на крошечном балкончике. Стопки одежды, сваленные прямо на пол.

— Как ты узнал, что Ширин в больнице? — спросил Первез. — Новости редко выходят за пределы общины. Давно ты в курсе? Надо было позвонить мне, брат. Я бы встретил тебя в аэропорту.

Реми решил не раскрывать истинную цель своего приезда. Он придумывал уклончивый ответ, но тут в комнату зашла Рошан, крепко его обняла и поцеловала.

— Вот это неожиданность, — сказала она. — Заходи, садись. Что будешь пить? Сок? Ананасовый, манго, гуавы?

Рошан обращалась к нему как к давнему другу, хотя

Вот только не похоже, что в эти месяцы они с Первезом заботились о матери.

— Почему мама в больнице? И почему вы мне ничего не сказали?

— Ей поставили тиф и пневмонию, — ответил Первез. — У нее каждый вечер поднималась температура, а она нам ничего не говорила. Врач посоветовал ее госпитализировать, дома оставаться было нельзя.

Тиф? Им еще кто-то болеет? Реми думал, тиф давно искоренили.

— В ее возрасте пневмония может быть опасна, — начал он.

Первез задумчиво вздохнул.

— Слушай, босс, я же не могу заботиться о ней с утра до вечера. У меня бизнес, как и у тебя. Ширин знала, что в случае чего нам всегда можно позвонить. Я не виноват, что она не звонила.

— Первез… — Реми замолчал и попытался совладать с собой. — Разве ты не навещал ее время от времени? Не увидел, что она болеет? Я ведь для этого и попросил тебя жить с ней в одном доме.

Он произнес это как можно мягче, но заметил, как Рошан поморщилась.

— Ты, видно, забыл, какой сложный человек твоя мать, — заметила она. — В последний год она перестала открывать нам дверь, когда мы стучались. А если мы заходили сами, она с нами не разговаривала. С этой женщиной невозможно общаться.

— Понимаешь, босс, — добавил Первез, — даже когда Ширин была здорова, она грубила моей жене. Дошло до того, что год назад я запретил Рошан к ней подниматься. «Довольно, — сказал я. — Отправляй ей обед и ужин, а дальше пусть сама. А если уволит очередную служанку, пусть выкручивается как хочет».

Реми сглотнул.

— А почему вы мне ничего не сказали? — спросил он, а сам подумал: — «Но мы ведь об этом и договаривались — что вы будете мириться с ее капризами. Я честно предупредил, что мать не подарок».

Рошан покосилась на мужа.

—Арре, зачем нам тревожить тебя на другом конце света? Ты же ни разу не навестил мать после смерти отца. — Ее тон изменился. — Хочешь сказать, ты приехал бы, узнав, что она нагрубила жене кузена?

«Шах и мат», — подумал Реми, хотя ему было неприятно это слышать.

— Простите, — пробормотал он, — дел в рекламном агентстве было невпроворот…

— Нет-нет, мы понимаем, — поспешил успокоить его Первез. — Бизнесом надо заниматься, Реми. Как бы то ни было, мы решили проблему.

— Как?

— Через несколько дней Ширин опомнилась,йаар[13]. Сама к нам спустилась и вела себя как ни в чем ни бывало. С Рошан говорила вежливо.

Первез торжествующе улыбнулся, и Реми ничего не оставалось, кроме как улыбнуться в ответ. Но он злился на брата за то, что тот подверг мать такому унижению. Ей было семьдесят лет. Она от них зависела. А они решили ее проучить; неужели это было так уж необходимо? С другой стороны, он отказался от сыновних обязанностей, так вправе ли он их винить?

Его накрыло волной усталости и сонливости, и он попытался ее побороть.

— Так что представь, в каком шоке мы были, когда она вдруг перестала разговаривать, — продолжала Рошан. — Она же раньше так громко кричала на слуг, что слышно было через два этажа! А тут вдруг раз — и замолчала.

Реми встревожился.

— Как это?

Рошан нахмурилась.

— Я думала, ты ему сказал, — обратилась она к мужу и повернулась к Реми. — Она не разговаривает. Вообще.

— С каких пор?

— С тех пор, как… Не знаю. Три, может, четыре месяца. Надо было уже тогда сводить ее к врачу. Но мы не думали, что она больна, пока не начался этот кашель. И даже тогда она наотрез отказывалась выходить из квартиры. — Она задумчиво потерла щеку. —Баап ре![14] В жизни не слышала, чтобы кто-то так сильно кашлял. Как туберкулезник.

Реми еле справлялся с гневом.

— Скажи, Рошан, — тихо продолжил он, — неужели тебе не показалось странным, что она перестала говорить? Почему ты не попыталась выяснить, что не так? Настоять, чтобы она пошла к врачу?

—Арре, даже армейский генерал не заставит твою мать делать то, чего она не хочет, — Рошан повысила голос. — Нам удалось отвезти ее в больницу лишь потому, что она упала в обморок, а доктор Локханвала согласился приехать на вызов.

Реми повернулся к кузену. Первез невозмутимо посмотрел на него. В голову закралась тревожная мысль: что, если, пообещав этой парочке квартиру на третьем этаже после смерти матери, он ненароком подстегнул их халатность? Он вспомнил, как ему хотелось поскорее убраться отсюда в последний приезд. Может, из-за этого нетерпения он потерял осмотрительность?

Первез заерзал, словно прочитав его мысли.

— Слушай, кузен, — сказал он, — я не звонил, потому что не хотел беспокоить тебя в Америке. Надеюсь, она скоро будет дома.

Реми закусил нижнюю губу, борясь со слезами. Он попытался сбросить свои семейные обязанности на эту пару, и вот оно, его наказание. После возвращения в Колумбус ему придется снова довериться Рошан и Первезу. «Но сейчас ты здесь», — напомнил он себе. Скоро он сможет лично оценить состояние матери.

А какой она ему показалась, когда он звонил на Рождество? Реми попытался вспомнить. Да, она была не особо разговорчива. Но он звонил из машины по пути к дому тещи и невнимательно слушал. Он не помнил, чтобы Ширин кашляла. А может, кашляла, но отмела его беспокойство и сказала, что всему виной грязный бомбейский воздух. А он купился на эту уловку.

Он допил сок и отодвинул стул.

— Спасибо. Мне пора. Хочу навестить мать в больнице.

— У меня сегодня выходной. Если подождешь, пока я переоденусь, я тебя отвезу, — предложил Первез.

— Нет, — сказал Реми, — это ни к чему. Я поеду на такси.

Первез внимательно посмотрел на него и пожал плечами.

— Как скажешь.

Реми поднялся в квартиру матери. Его потрясла враждебность в голосе Рошан, когда та говорила о Ширин. «Но даже ты, ее плоть и кровь, не можешь с ней общаться, — напомнил он себе. — Так почему решил, что дальние родственники преуспеют там, где ты сам потерпел неудачу?»

И все же теперь он глубоко засомневался, что правильно сделал, пообещав им квартиру после смерти матери. Тем самым он забрал у них мотивацию ухаживать за ней, чтобы она прожила дольше. «Ты идиот», — сказал он самому себе, переступая знакомый порог.

Мысль обратиться к Первезу возникла у

Но, оказавшись в старом, тесном и убогом жилище Первеза, Реми проникся к кузену сочувствием. Первез рассказал, как племянники его обманули и помешали унаследовать квартиру его собственной матери. И Реми сам не заметил, как пообещал, что после смерти Ширин, если все договоренности будут выполнены, перепишет квартиру на имя Первеза. «Я тебя не оставлю, слышишь?» — сказал он.

Увидев шок на лицах Первеза и Рошан, Реми задался вопросом, почему в сказках его детства никогда не описывалось удовлетворение, которое испытывали джинны, исполняющие желания, или фея-крестная. Хотя отца уже не было в живых, покидая ту унылую однушку, Реми чувствовал, что Сирус одобряет его решение. В конце концов, распорядись судьба иначе, он сейчас мог бы оказаться на месте кузена. Даже если бы Фарух не умер молодым, он не обладал целеустремленностью и энергией младшего брата. Но если бы они с Первезом поменялись ролями, если бы Реми был сыном Фаруха, а не Сируса, он был бы рад, прояви к нему кто-то такую же доброту.

Изложив свое предложение, он позвонил Кэти, рассчитывая, что та оценит его щедрость. Но, к его удивлению, жена оказалась против. Недвижимость в Бомбее стоила очень дорого; выходит, он опрометчиво выкинул целое состояние, даже не посоветовавшись с ней. Они обменялись парой ласковых; Кэти заметила, что они могли бы сами жить в квартире на третьем этаже во время приездов в Бомбей. Он прекрасно понял то, о чем она из вежливости умолчала: теперь, когда Сируса нет в живых, у нее не найдется и капли желания останавливаться у Ширин. Но Реми уже не мог пойти на попятный. И если бы Кэти увидела убогую квартиру Первеза, она бы с ним согласилась. Они ни в чем не нуждались: Кэти была педиатром и зарабатывала достаточно, его процветающее рекламное агентство приносило высокий доход. К тому же однажды ему предстояло унаследовать еще одну квартиру — мамину. А та стоила целое состояние.

Теперь же Реми впервые осознал, что Кэти, возможно, была права.

Глава четвертая

За три года Бомбей почти не изменился, но все как будто умножилось: стало больше людей, машин, шума и строек. Реми закрыл нос платком: воздух пропитался коричневым смогом, и даже в престижном квартале, где стоял дом матери, на тротуарах было столько народу и ям, что периодически нужно было выходить на проезжую часть. От влажности рубашка приклеилась к спине. Как мать передвигалась по такому грязному городу? Не стоило продавать отцовскую машину, но она настояла. Надо было нанять ей шофера. Представив, как его мать ходит по этим улицам, он ощутил себя ужасно виноватым; ему и самому сейчас хотелось сесть в машину с водителем и кондиционером.

Он поймал такси; они проехали всего пару минут и застряли в пробке. Машина тащилась со скоростью черепахи. Реми заговорил с водителем на хинди и пожаловался на ситуацию. Тот обернулся и изумленно посмотрел на него.

— Побойтесь Бога, сахиб[15], разве это пробка? — Он расхохотался. — Видели бы вы, что тут творится по вечерам. В ваших краях такого не бывает, а?

Как водитель понял, что он не отсюда? Что этот безумный город ему уже не родной? Отец, бывало, дразнил его, подмечая, что он даже на хинди говорит с американским акцентом. Наверно, справедливо.

Он попросил водителя высадить его на главной улице возле внушительных каменных ворот, ведущих на территорию больницы «Парси дженерал». Пока шагал по дорожке, попытался собраться с мыслями. Не верилось, что еще сегодня утром Моназ жестоко перечеркнула его надежды. Он перестал чувствовать время. Сложно было не винить в этом Бомбей: казалось, непредсказуемый капризный город затаил на него злобу и решил лично ему отомстить.

«Бред какой-то», — одернул он себя.

Вокруг больницы раскинулись прекрасные сады: пышные зеленые деревья, цветущие кусты, в их ветвях заливаются трелями птицы. Приятное отдохновение от грязных улиц. Он окинул взглядом величественное столетнее каменное здание и подумал: «Мы, парсы, оставили след в бомбейской архитектуре, хоть община наша и мала». В сравнении с тонкими небоскребами, будто вырезанными по одному шаблону и выраставшими по всему городу, как грибы после дождя, здание больницы казалось незыблемым.

Зайдя внутрь, он прошел мимо регистратуры и поднялся по лестнице на второй этаж, проклиная себя, что забыл номер палаты Ширин. Он вышел на залитую солнцем веранду, вдоль которой по одну сторону тянулись палаты, а по другую — распахнутые окна. Стал заглядывать во все комнаты, высматривая мать. Большинство пациентов были немощными стариками. «Община вымирает, — подумал Реми. — Скоро парсов не станет».

Зороастризм запрещал браки с людьми других религий; Реми сомневался, что, если они с Кэти все-таки усыновят ребенка, тот будет считаться парсом. Они с женой были агностиками и никогда не обсуждали, в какой вере воспитывать детей.

Некоторые пациенты махали ему, когда он проходил, и он махал в ответ. Почти все были окружены суетящимися родственниками. Мимо сновали молодые санитары с кувшинами воды и утками. Он дошел до конца коридора, остановился и спросил у медсестры, где палата Ширин Вадия. Та отвела его в самое начало коридора, в комнатку, где на кровати лежала женщина с белыми волосами и смотрела в потолок. Он повернулся к сестре, хотел было сказать, что это ошибка, что эта осунувшаяся изможденная женщина никак не может быть его матерью, а потом замер. Это была Ширин. Он узнал ее излюбленный жест: она почесала переносицу.

Он благодарно кивнул медсестре, задержался у порога, стал смотреть на мать и ждать, пока сердце перестанет биться так сильно. У него возникло ужасное предчувствие: что он запомнит этот момент навсегда, как запомнил сложенные записки Ширин, которые та вкладывала в его школьные обеды, и через много лет, когда он будет лежать в темноте и мучиться угрызениями совести, это воспоминание к нему вернется.

Спустя несколько минут он зашел в палату. Теперь

Она всегда красила волосы в черный цвет, и он высматривал среди пациенток брюнетку с резкими хищными чертами, такими же острыми, как ее ум. Неудивительно, что он не узнал ее осунувшееся лицо, побелевшие волосы и тусклые глаза. Реальность ошеломила его. Как она могла так постареть всего за три года? Он взглянул на грязные ногти на ее ногах, выглядывающих из-под тонкого хлопкового одеяла, — почему никто их не подстриг? Жалость, чудовищная жалость наводнила его сердце, а следом — вина. Он стоял и искал в ее глазах хоть проблеск узнавания, но его не было.

Он облизнул губы и судорожно сглотнул. Во рту пересохло.

— Здравствуй, мама, — наконец проговорил он. — Это я, Реми. Я приехал.

Глава пятая

Во время долгого перелета в Индию Реми готовился к неизбежным уничижительным колкостям матери, к ее критическому взгляду, оценивающему и выискивающему изъяны. Он не сомневался, что она не одобрит его решение усыновить ребенка и пристыдит за слишком долгое отсутствие. Но он оказался совсем не готов увидеть этот пустой взгляд, исхудавшую фигуру, серую морщинистую кожу в синяках от игл. Такое он просто не мог вообразить. Когда она так сдала? Накапливалась ли немощь в ней по капле — кап, кап, кап — или она резко постарела из-за болезни?

Он подтащил стул и сказал, что очень рад ее видеть, описал долгий перелет из Ньюарка и соврал, что Кэти очень расстроилась, что не смогла поехать. Но Ширин ничего не ответила. Через несколько минут односторонней беседы у Реми кончились темы, и он замолчал.

— Я скоро вернусь, мама, — сказал он и вышел из комнаты.

Он подошел к первой встретившейся ему медсестре.

— Простите, — сказал он, — я могу с кем-то поговорить о состоянии моей матери?

Молодая женщина внимательно на него посмотрела.

— Имя вашей пациентки?

— Моей пациентки? — удивился Реми. — Я не врач.

— Я знаю. И все же: как зовут пациентку?

— А, — понял Реми. — Ширин Вадия.

— Доктор Билимория на обходе. Обычно он бывает только утром, но сегодня пришел по другим делам. Могу попросить его зайти.

— Он ее лечащий врач? — уточнил Реми.

Но медсестра уже ушла. Он вернулся в палату. Окинул взглядом обстановку: кислородный баллон в углу, ржавый металлический прикроватный столик, на котором лежали леденцы от кашля, стояли бутылочка одеколона и стакан воды. Первез говорил, что они наняли частную ночную сиделку, но кто присматривал за мамой днем? Денег на ее счету хватило бы и на дневной уход.

Он услышал глухой булькающий звук и понял, что он исходит из груди матери, как будто она пытается сдержать приступ. Ей это не удалось; она зашлась резким влажным кашлем, который никак не проходил и сотрясал все ее тщедушное тело. Лицо Ширин покраснело от натуги, а Реми захотелось заткнуть глаза и уши, чтобы не видеть ее мук. Он осторожно приподнял ее голову и туловище, стараясь не выдернуть капельницу. Их взгляды встретились; они недолго смотрели друг другу в глаза, а потом мать отвернулась, чтобы не кашлять на него.

— Ах, мама, — прошептал Реми, — кашель ужасный. Мне так жаль. — Он потянулся за стаканом с водой и поднес его к губам Ширин, другой рукой придерживая ее за спину. — Попей, мама, — сказал он. Ее тело под его рукой казалось полым, как деревянная чаша.

Приступ кашля прошел, и он снова уложил ее на подушку. Убрал руку, но Ширин взяла ее и прижала к своей груди, бессловесно глядя на него. Ее глаза озарились, и он почувствовал, что она его узнала. Но все еще сомневался.

— Мама, — его голос сорвался, и он побоялся продолжать. Встал рядом с кроватью, а Ширин все смотрела на него. Через пару минут ее глаза закрылись, она всхрапнула и тихо засопела во сне.

В коридоре послышался шорох, и в палату вошел лысый пожилой мужчина в белом халате.

— Здравствуйте, — сказал он и протянул руку. — Доктор Руми Билимория. А вы?..

— Здравствуйте. Я Реми, сын Ширин.

— А, из Америки.

— Да. — У Реми промелькнуло безумное предположение, что, возможно, Ширин говорила с врачом. — Откуда вы знаете?

— Ах да, забыл уточнить. Женщина, которая ее привезла, — кажется, ее племянница — упоминала об этом. Но она сказала, что у вас напряженные отношения и вряд ли вы ее навестите.

Реми уставился на врача, пораженный его бестактностью.

— Но я приехал, — наконец произнес он, — и надеялся выяснить, что с ней. Вам удалось сбить жар?

Билимория поднял указательный палец, приставил к груди Ширин стетоскоп и послушал ее дыхание. Затем наклонился ближе к ее уху и громко проговорил:

— Миссис Вадия? Как вы себя чувствуете? Лекарства помогают?

Ответом было молчание. Билимория жестом велел Реми выйти за ним в коридор.

— Ваша мать поступила к нам с сильным обезвоживанием, — сказал он. — Похоже, она долгое время почти ничего не ела и не пила. У нее оказалась двусторонняя пневмония. Сейчас миссис Вадия на капельнице с антибиотиками, но кризис еще не миновал. Жар по ночам поднимается.

— Ясно, — Реми закусил нижнюю губу. — Но… она же поправится?

— Надеюсь. Мы стараемся. — Билимория с любопытством на него посмотрел. — Она поступила к нам три дня назад. Вы так быстро прилетели?

Реми покраснел.

— Я приехал повидаться с ней и… по другим причинам, — уклончиво ответил он.

Билимория будто бы хотел спросить что-то еще, но передумал и поджал губы.

— Ясно, — ответил он. — Что ж, рад с вами познакомиться.

— Еще вопрос, доктор, — сказал Реми. — Вы можете… Вы не могли бы хотя бы примерно сказать, когда ее выпишут? Я пробуду в Индии всего неделю. — Он бессознательно глянул на часы, будто его самолет вылетал через час.

Билимория нахмурился.

— У вашей матери по-прежнему высокая температура по вечерам.

— Понимаю. Простите. Я просто хотел… Неважно.

— Ваша мать — женщина преклонного возраста, и она живет одна.

— Ей всего семьдесят. Это не преклонный возраст…

— Преклонный, — упрямо возразил Билимория, — и она живет одна. Она не в состоянии сама о себе заботиться. Ей нужен уход.

— Но разве нельзя… Когда ей уже не нужна будет капельница, остальное лечение можно провести на дому, так?

Билимория вскинул кустистые брови и пристально посмотрел на Реми.

— Послушай,дикра[16], — наконец сказал он. — У нас тут не Америка. Твоей матери прописан курс антибиотиков, иногда требуется кислород. И племянница сказала… — Билимория откашлялся, — …что дома они с ней совладать не могли. Говорит, на нее управы нет. С ней тяжело.

Реми покраснел пуще прежнего.

— В Америке пациентов стараются выписать как можно скорее, — пробормотал он, —

— Я слышал, что в Америке даже после двойной мастэктомии пациенток отправляют домой в тот же день, — развел руками Билимория. — Что тут скажешь? Видимо, в нашей стране более гуманная медицина. Я не могу ее выписать, пока по вечерам у нее поднимается температура.

Реми пристыженно кивнул.

— Если хотите знать мое мнение как врача, — смягчившись, добавил Билимория, — с учетом обстоятельств и общей картины болезни лучше оставить ее в больнице до полного выздоровления. — Его глаза блеснули. — К тому же вы не похожи на человека, которому не по карману больничные счета. А теперь, с вашего позволения, мне пора, — он коротко кивнул Реми и ушел.

Реми проводил его взглядом.

— А почему она не разговаривает? — крикнул он вслед врачу. — Вам удалось выяснить? Это нормально?

Билимория остановился, повернулся и снова подошел к Реми.

— Я не знаю. Возможно, от слабости и истощения. А может, просто не хочет больше жить. Иногда такое происходит, когда людям кажется, что у них уже нет будущего.

Под осуждающим взглядом врача Реми захотелось провалиться сквозь землю. Билимория пошел в палату к другому пациенту. Мимо Реми проковыляла старуха с ходунками, и он посторонился.

—Сукхи рахо, дикра[17], — сказала она. — Благослови тебя Господь.

Реми подождал, пока к нему вернется самообладание, и зашел в палату Ширин.

— Что скажешь, мама? — спокойно спросил он. — Нравится тебе доктор Билимория? Он говорит, ты идешь на поправку.

Ширин повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. «Она меня слышала, — подумал Реми. — С головой у нее все в порядке».

Следом промелькнула другая мысль: «Она знает. Знает, что я лгу».

Принесли ужин. Реми нарезал на кусочки куриную котлету и попытался покормить Ширин. Но всякий раз, когда он подносил вилку к ее рту, она отворачивалась. Он попробовал четыре раза, отложил котлету и зачерпнул немного картофельного пюре.

— Хорошо, мама, — сказал он, — попробуй пюре, ладно? Всего немного,ача?[18] Это картошка. Ты раньше любила, помнишь?

Наконец он уговорил ее попробовать немного пюре. Но она не стала его глотать, а принялась жевать и гонять во рту.

—Чало[19], — наконец не выдержал он, — глотай.

Она проглотила. Так, медленно и через силу, она съела несколько чайных ложек, а потом выпятила губы и отказалась есть. Реми ощутил нарастающее отчаяние. В ее груди снова зарокотал кашель. Она выглядела изможденной, будто жевание и проглатывание пищи вымотали ее окончательно.

— Мам, ты хочешь чего-нибудь особенного? Из еды?

Она пошевелила губами и что-то беззвучно произнесла. Он наклонился ближе.

— Мама, прости. Я не расслышал.

Она повторила:

—Кхо.

Кхо? Что за кхо? Реми в панике покосился на дверь, умоляя, чтобы кто-нибудь зашел и помог ему расшифровать это слово.

На лице Ширин промелькнула досада: не он один испытывал раздражение. «Как пересохли ее губы», — подумал он, опустил край салфетки в стакан воды и промокнул их. Она открыла рот и выпила стекающие капли.

— Ладно, — сказал он, — давай попробуем еще раз. Пожалуйста.

Но Ширин молчала. Ее глаза метнулись к стакану, затем она перевела взгляд на сына, и Реми догадался, что она хочет пить. Поднес к ее губам соломинку, а другой рукой придержал шею. Ширин отпила два глотка и закашлялась.

Зашла медсестра, поменяла капельницу и уговорила Ширин проглотить пару капсул с лекарством. Мать уснула, а Реми все сидел возле ее кровати. Ее дыхание было хриплым, за три года на лице появилось много новых морщин. От худобы передние зубы выдались вперед. Может, Билимория и прав, подумал Реми. В стране, где на пенсию выходят в шестьдесят, семьдесят — уже преклонный возраст. Иногда Ширин просыпалась от кашля, но когда тот стихал, снова проваливалась в глубокий сон.

От джетлага веки у Реми отяжелели, и он тоже уснул.

Вскоре кто-то легонько похлопал его по плечу; в полусне ему показалось, что это ворон стучит клювом, и он, вздрогнув, проснулся. Рядом стояла встревоженная молодая женщина и вопросительно на него смотрела.

— Здравствуйте, — он потер глаза, — чем могу помочь?

Девушка переводила взгляд с него на Ширин. Та тоже проснулась.

— Я Манджу, ночная сиделка, — представилась девушка. — А вы?..

— О, простите. Я Реми, сын Ширин.

Манджу подозрительно нахмурилась.

— Не понимаю. У мадам ведь нет детей.

У Реми возникло странное ощущение, что долгое отсутствие стерло его из жизни Ширин. «Наверно, то же самое происходит с мертвыми», — подумал он. Или с теми, кто никогда не рождался, был пустым местом, с теми, чье отсутствие никто не замечал.

— Вы ошибаетесь, — сказал он и улыбнулся, чтобы ответ не прозвучал слишком резко. — Я ее сын. Я приехал из Америки с ней повидаться.

—Ача?[20] — Лицо девушки озарилось, будто ей самой выпала большая удача. — Видите, мадам? Вашбаба[21] приехал из самой Америки с вами повидаться!

Ширин невидящим взглядом уставилась в пространство между ними. Но ей не удалось одурачить Реми. «Она все слышит, — подумал он. — И видит». Под этой безжизненной маской все еще скрывалась его мать, и он чувствовал на себе ее хищный орлиный взгляд.

Глава шестая

У ворот больницы Реми думал позвонить Дине Мехте, которая по-прежнему отвечала за мамины финансы, и сообщить о своем приезде в Бомбей, но сил хватило, лишь чтобы поймать такси и продиктовать водителю адрес квартиры.

Реми коротко улыбнулся, вспомнив, что после смерти отца именно мамина иррациональная враждебность к Дине ускорила его возвращение в Колумбус.

В последнюю неделю перед смертью папы они с матерью неустанно трудились бок о бок. Зная, что времени с любимым отцом осталось немного, Реми не спал последние трое суток его жизни и не подпускал к нему сиделку. Сам опустошал мочеприемник, а по утрам заботливо протирал Сируса губкой. Ширин сидела рядом и выходила из комнаты, лишь чтобы приготовить ужин. Только через несколько дней до Реми дошло, что она готовила все, что он больше всего любил. В день, когда он это понял, она принесла ему жареный рис с курицей — его любимое детское блюдо. Реми обнял ее и заплакал.

Он не плакал при матери с двенадцати лет. Тогда умерла их собака Печенька. Мать безутешно рыдала, но на следующий день накинулась на Реми по пустяковому поводу. Он растерялся. Скорбь по Печеньке все еще была сильна, и он вздрагивал от каждого жестокого слова, срывавшегося с губ Ширин. Однако через несколько секунд его сердце ожесточилось, и он словно обратился в дерево. С того самого дня все изменилось. Когда у Ширин начиналась очередная

Однако смерть отца стерла все обиды между матерью и сыном, будто очистив грифельную доску. Реми думал, что отца кремируют, но Ширин сказала, что Сирус хотел похороны по парсийскому обряду. Реми удивился: отец всегда гордился принадлежностью к зороастризму, но никогда не следовал ритуалам. Однако возражать он не стал. Похоронные церемонии длились четыре дня, и все это время Реми ни на шаг не отходил от матери. Они вместе приветствовали длинную процессию одетых в белое скорбящих; он держал Ширин за руку, когда похоронные служащие завернули тело отца в белую простыню и понесли его к Башне молчания[22]. По древней персидской традиции телами в Башне молчания кормились ручные грифы, но птицы давно погибли от отравления диклофенаком. Теперь тела «разлагали» другими способами, но Реми не позволял себе даже думать об этом.

Вернувшись домой в последний день похорон, Ширин, поджав губы, немедленно взялась за уборку в доме. Сдернула простыни с арендованной больничной койки. Реми инстинктивно догадался, что таким образом она пытается пережить горе и, если не будет себя занимать, оно неуправляемо выплеснется наружу. Он перестал ей мешать, хотя предпочел бы, чтобы отпечаток отцовской головы подольше остался на подушке, как и след его тела на матрасе.

Он прошелся по их просторной квартире, казавшейся теперь пустой и тихой. Его отец был человеком-фейерверком, его громогласное присутствие всегда ощущалось в доме. Реми поежился от внезапного холода, воцарившегося в этих стенах с его уходом. Теперь они с Ширин передвигались по дому, как две одинокие свечи: тонкие, дрожащие, с трудом пытающиеся отогнать подступающий мрак.

Он помог матери загрузить белье в стиральную машину и разогрел еду, присланную друзьями. Поразительно, но внешне он больше походил на мать, хотя всю жизнь был ближе с отцом: они с Ширин отличались худобой, высоким ростом, острыми чертами бледного лица, тонкими губами и светло-карими глазами. Добродушное широкое лицо отца было на три тона темнее, чем у них, а фигура — мускулистой и приземистой.

Они поужинали в гостиной. Реми потянулся за пультом от телевизора, чтобы нарушить тягостное молчание, но Ширин напомнила о парсийских ритуалах скорби — в первый месяц никакого телевизора, музыки и кино. Кроме того, в первый месяц, а то и дольше, ей полагалось носить белые вдовьи одежды. Реми открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Ему хотелось, чтобы Ширин подольше осталась кроткой, ведь именно такой он всегда мечтал видеть свою мать.

Прошло пять дней. Реми вернулся домой, взмокший от пота и раздраженный: он несколько часов спорил с банковским управляющим. Тот упрямо заявлял, что нынешняя подпись Реми не соответствует его старой, оставленной на их общем с Сирусом счете, который отец открыл для него несколько лет назад. В такие моменты Реми ненавидел Индию, ее дурацкие правила и запреты, неожиданные препятствия и патологическую неспособность чиновников прислушаться к здравому смыслу и рассудку. Он пошел на кухню налить себе холодной воды и присоединился к матери в гостиной.

— Как все прошло? — спросила она. — Застал мистера Басанта? Он тебе помог?

Реми покачал головой и презрительно скривился.

— От него никакой пользы. Совершенно никакой.

— Но он такой хороший человек.

Взбешенный Реми тут же зацепился за то, что мать встала на сторону треклятого управляющего, а не родного сына. «Впрочем, чего еще от нее ждать», — рассудил он.

— Он просто ни в зуб ногой, — ответил Реми. — Сказал, что моя подпись не совпадает с той, которую я поставил еще тысячу лет назад. — Он так рассердился, что и сам не заметил, как перешел на свой школьный английский.

— Банк ужесточил правила, у бедных служащих просто нет выбора, — продолжала оправдывать управляющего Ширин.

— Тогда, может, просто отдадим им наши депозитные счета? — сорвался Реми. — Пусть оставят себе все заработанное папиным трудом!

Ширин прищурилась.

— Со смерти отца прошла всего неделя, а ты уже заговорил о деньгах? Совсем стыд потерял?

— Погоди, что? — Реми не поверил своим ушам. — Думаешь, я ради себя стараюсь? Я пытаюсь сделать так, чтобы ты ни в чем не…

— Хотя чему тут удивляться? Это же твои деньги. Думаешь, почему отец завел депозит на твое имя, а не на мое? Какой муж станет перекрывать жене доступ к общему счету?

Реми зажмурился. Снова-здорово. И вот так с ней всегда.

— Мама, прошу. Не начинай, — выпалил он. — По дороге домой я говорил с Кэти. Она согласна, что деньги должны остаться в Индии и пойти тебе на жизнь. Мне ни рупии не надо. Поняла?

Он взглянул на нее, надеясь, что она не догадалась, что он врет. Реми действительно не нуждался в папиных деньгах и был рад оставить ей все, но не звонил Кэти и не обсуждал с ней родительские финансы. На самом деле сегодня по пути домой он даже раздумывал, не уговорить ли маму поехать с ним в Штаты. В нем по-прежнему теплилась неумирающая надежда сплести разрозненные нити его жизни в одну. Мечта каждого эмигранта. Когда родители навещали его в Колумбусе, Реми был счастлив до одури. Глядя, как его родители и жена сидят за одним столом и уплетают приготовленные Ширин жареный рис с креветками и курицу по-маньчжурски, он ощутил ни с чем не сравнимую радость. Внешний мир ослабил свою хватку, перестал манить его так сильно — наоборот, его теперь тянуло домой, хотелось подольше побыть рядом с близкими. На несколько блаженных недель его прошлое и настоящее слились воедино.

Теперь же Реми понял, что его чудом пронесло. Он упорно не хотел замечать непреложного факта: ни одна поездка не обходилась без ссоры с матерью. Кэти и отец всегда принимали его сторону, и от этого мать злилась еще сильнее. Они с Ширин были как масло и вода, и после смерти отца ничего не изменилось. Реми решил так: он позаботится, чтобы она ни в чем не нуждалась, и вернется домой к Кэти. А Ширин будет навещать его раз в году.

— Ясно тебе, мама? — повторил он. — Все папины деньги останутся в Индии.

— Да, так будет лучше, — ответила она таким тоном, будто делала Реми одолжение. — В индийских банках намного выгоднее процент.

Тем вечером они снова ужинали в гостиной перед выключенным телевизором, не в силах даже сесть друг напротив друга

— Твой папа его любил, — сказала Ширин, и Реми обрадовался, услышав нежность в ее голосе.

— Знаю.

— Что мне здесь без него делать?

Слезы выступили у него на глазах.

— Придется как-то привыкнуть, — ответил он. — Мне очень жаль.

Ширин саркастически усмехнулась.

— Жаль ему, вы только послушайте.Арре, было бы тебе на самом деле жаль, взял бы с собой свою старую мать!

— Куда? — спросил Реми, стараясь потянуть время, будто не понимал, на что она намекает.

— Что значит «куда»? В Америку. В большой дом, где ты живешь со своей докторшей.

— Прости, мама, — вежливо ответил он, будто говоря с незнакомкой. — Сейчас это невозможно.

Ее губы неодобрительно вытянулись в тонкую линию, так хорошо знакомую ему. Он напрягся, приготовился к очередному потоку обвинений, но мать лишь отвернулась с разочарованной миной. Джеки Чан на экране проделывал акробатические трюки, расправляясь со злодеями, но ни Реми, ни Ширин на него не смотрели.

Два дня спустя Реми пошел на встречу с адвокатом, которого Сирус назначил душеприказчиком. Дина Мехта оказалась высокой светлокожей женщиной с короткими курчавыми волосами и приветливой улыбкой. Ее хлопковое сари было таким же безукоризненным и чистым, как ее произношение.

— Рада знакомству, Реми, — она посмотрела на него поверх очков без оправы. — Как вы себя чувствуете? Как ваша мама?

Он заметил небольшую щель между ее передними зубами, увидел доброту во взгляде и тут же проникся к ней симпатией. Слава Богу, папа выбрал адвокатом женщину, а не очередного тупого идиота наподобие того управляющего филиалом банка.

— Мы держимся, — ответил он. — Насколько это возможно в данной ситуации.

— Понимаю, понимаю, — сочувственно ответила Дина. — Ваш отец был прекрасным человеком. Я все еще не могу в себя прийти. Нам будет страшно его не хватать.

У Реми на глаза навернулись слезы. Дина позвонила в колокольчик на столе, и в комнату зашла молодая женщина.

— Принесешь нам чаю, Шейла? — попросила Дина и повернулась к Реми. — Вы читали завещание?

— Да. Я встретился с вами, чтобы вы подсказали, что я должен сделать до отъезда. Я живу в Штатах, — уточнил он.

— Я знаю. Я все о вас знаю. Отец очень вами гордился. Часто о вас рассказывал. — Дина откашлялась. Шейла принесла чай, поставила поднос на стол и ушла. — Прежде чем мы начнем, мне нужно кое о чем с вами поговорить. По поводу моего гонорара…

Реми напрягся.

— Разве отец не прописал это в завещании? Будут дополнительные расходы?

— Нет-нет, вы меня неправильно поняли. Я уже говорила Сирусу, что не стану… — Дина осеклась, помолчала немного и снова заговорила: — Я не могу взять у вас ту непомерную сумму, которую он обозначил в завещании. Я пыталась сказать ему об этом, но он не желал слушать. Прошу, позвольте мне помочь вам бесплатно. Это честь для меня.

Реми подался вперед.

— Простите, я не понимаю.

— Ваш отец — старый друг моей семьи. Когда я много лет назад открыла свою фирму, он очень мне помог. Это меньшее, что я могу сделать в благодарность.

Реми не помнил, чтобы отец хоть раз упоминал о Дине.

— Надеюсь, вы сможете передать это своей дорогой матушке, — продолжала Дина. — Я… я не хочу, чтобы она расстраивалась и переживала из-за своего будущего… или еще из-за чего-нибудь.

Она запнулась, и у Реми возникло дурное предчувствие. Как она догадалась, что Ширин закатила истерику, узнав, что Сирус назначил душеприказчиком Дину? И впала в ярость, услышав о размере гонорара?

— Вы… вы знакомы с моей матерью? — спросил он.

Дина коротко рассмеялась и встревоженно на него посмотрела.

— Я… знаю ее, но не очень хорошо. Мы встречались пару раз. Понимаете, мы с Сирусом знаем друг друга с колледжа. Естественно, я знакома с вашей матерью.

У Реми по спине пробежал холодок. Он заподозрил неладное.

А потом на смену подозрениям пришла болезненная тоска: ну почему папа не женился на такой, как Дина? На добродушной, ласковой, по-матерински нежной. Будь его матерью Дина, а не Ширин, его жизнь могла бы сложиться совсем иначе. Ширин сейчас наверняка расхаживает по квартире и дожидается его возвращения, чтобы устроить скандал.

— Значит, решено, — сказала Дина. — Продолжим? Я составила список всего, что нужно сделать в ближайшее время.

— Да, конечно, — он выпрямился на стуле. — Я надеялся, что вы мне с этим поможете.

— Надолго вы в Бомбее? Когда улетаете?

Он посмотрел ей в глаза.

— Хотелось бы как можно скорее, — честно признался он.

Дина выдержала его взгляд, едва заметно кивнула и отвела глаза.

— Понимаю, — ответила она, а он подумал: «Ей известно о моих проблемах с матерью. Наверно, отец рассказал».

Дина посмотрела на часы.

— Простите, — сказал Реми, — ваша помощница сказала, что вы выделили мне целый час.

— Нет, дело не в этом, — Дина рассмеялась, — я просто подумала… может, обсудим дела за обедом? Можем пойти в «Гейлорд»[23]. Я угощаю.

— С удовольствием, — ответил Реми. — А то я с самого утра по делам бегаю.

Ресторан находился через дорогу. Они перешли улицу.

— В детстве я приходил сюда с папой, — рассказал Реми. Он огляделся и тут же почувствовал себя как дома при виде слоеных пирожков и разноцветных пирожных в кондитерской витрине, снующих по залу официантов в знакомой форме и обеденной суеты. Папа как будто был рядом; казалось, сейчас он подойдет и выдвинет для него стул.

— Перед уходом папа всегда покупал домой торт, — вспомнил Реми.

Дина улыбнулась.

— Знаю. Сирус любил этот ресторан. И был тем еще сладкоежкой.

— Мать тоже любит сладкое, — Реми смущенно улыбнулся. — У нас в семье все сладкоежки.

Он заказал карри с креветками — любимое блюдо отца. Дина взяла салат «Уолдорф». Когда официант отошел, она откинулась на спинку стула и посмотрела на Реми.

— Вы уже думали, как организовать уход за вашей мамой? Кто присмотрит за ней, когда вы уедете?

Реми растерянно склонил набок голову.

— Маме не нужен уход. Она здорова как бык, тьфу-тьфу-тьфу.

— Знаю. Но поверьте, в этом возрасте все быстро может измениться. Сами видели, как резко заболел ваш папа…

Тут Реми понял, что совсем ничего не знает

— А вы… если не секрет, у вас есть семья?

Дина рассмеялась.

— У всех есть семья, разве нет?

— Ну то есть… вы замужем?

— Замужем? Нет. — Она горько улыбнулась. — Так и не нашла своего человека. Точнее, нашла, но он оказался занят. — Она снова улыбнулась, и у Реми возникла абсолютная уверенность, что она имела в виду его отца. Он покраснел и отвернулся.

— Как бы то ни было, — продолжала Дина, — мне кажется, вам стоит подумать, как позаботиться о матери. Финансами в вашей семье распоряжался отец.

— Что вы предлагаете?

Дина внимательно на него посмотрела.

— Помните квартиру на третьем этаже, которую ваш папа купил пару лет назад? Я сдавала ее в аренду, и мне только что сообщили, что банк «Эйч-Эс-Би-Си» не будет продлевать договор. Квартира скоро освободится.

— И?

— Я подумала… я не финансовый консультант, но, насколько мне известно, почти весь капитал Сируса вложен в фонды. Процент хороший, так зачем трогать эти деньги? Мы можем найти нового арендатора, и у вашей матери будет хороший ежемесячный доход. Я вот о чем подумала: что, если не искать корпоративного арендатора, а сдать квартиру частному лицу? Например, семейной паре, которая согласилась бы присматривать за вашей матерью и при необходимости помогать… в обмен на льготную аренду.

— Она никогда не пойдет на это, — отрезал Реми. — Вы мою мать не знаете. Она… она не ладит с людьми. Не вытерпит никого рядом с собой дольше пары дней.

— Понимаю, — Дина вздохнула. — Тогда остается надеяться на лучшее. Придумаем что-то другое.

На десерт Дина заказала малай кулфи[24], а Реми подошел к кондитерской витрине и купил два шоколадных эклера.

— Яблочко от яблони, — подметила Дина и улыбнулась.

Они доели десерты, и Дина посмотрела на часы.

— Через полчаса мне надо быть в Верховном суде, — сказала она. — Могу подвезти.

— Не надо. Позвольте мне заплатить.

— Не говорите ерунды, — отмахнулась Дина. — Вы — сын моего Сируса. Это меньшее, что я могу сделать.

У Реми перехватило дух от нежности в ее голосе.

— Вы с папой… — он осекся. — Вы с ним когда-нибудь… — Договорить он так и не смог.

Дина кивнула, будто ждала этого вопроса.

— Нет. Ничего серьезного у нас не было. То есть… в колледже мы недолго встречались, если это можно так назвать. Мы были детьми. У молодежи не принято было даже целоваться и обниматься. Времена были другие, строгие. И невинные. Я закончила колледж и уехала в Лондон в юридическую школу. А когда вернулась… поезд уже ушел.

— Мне очень жаль.

К его огромному облегчению, Дина запрокинула голову и рассмеялась.

— Не о чем жалеть, с тех пор прошло сто лет, — ответила она. — Я благодарна Сирусу за многолетнюю дружбу.

— Жаль, что он не женился на такой, как вы, — не сдержался Реми. — С вами он был бы счастлив.

Его слова потрясли их обоих. Дина потянулась и взяла его за руку.

— Будьте терпимее к матери, дорогой, — тихо проговорила она, — у нее была трудная жизнь. — Он не успел ничего ответить: Дина встала. — Простите, мне пора на заседание. Но я скоро вам позвоню, обещаю.

После того как они попрощались, Реми прогулялся по Чёрчгейту[25], лавируя в толпе пассажиров, выливавшейся из дверей вокзала с приходом каждого поезда. За полчаса он увидел на улице больше людей, чем в Колумбусе за весь год. При мысли об этом его охватило смятение. Как изменилась его жизнь за тридцать три года! Сейчас Америка казалась далекой и сияющей, как Луна. Ее свет манил его домой, но он понимал, что придется остаться в Бомбее до тех пор, пока он не приведет в порядок финансы матери. Он застрял в этом городе, и теперь ему только и оставалось, что оплакивать уход отца да бродить на цыпочках по минному полю общения с матерью.

К нему приблизился какой-то мужчина; он махал и широко улыбался.

— Эй, Реми! — воскликнул он. — Вот это встреча! Как дела, кузен?

Реми растерянно моргнул, не узнавая прохожего.

— Первез? — наконец произнес он. В последний раз они с кузеном виделись пятнадцать лет назад.

— А кто же? Тот самый Первез, — брат рассмеялся и прикрыл рот рукой. Но тут же спохватился и печально посмотрел на Реми. — Слышал про дядю Сируса, — добавил он. — Мои соболезнования. Извини, не смог приехать на похороны. Мы с Рошан уезжали из города. Вернулись только вчера.

Реми вспомнил, что несколько лет назад Первез приглашал его на свадьбу, но мама сказала не утруждаться и не присылать подарок из Штатов — мол, они с папой подарят конверт от них с Кэти. «Деньги им пригодятся, — саркастично подметила она. — Блендеры и тостеры никому не нужны».

Реми с любопытством взглянул на Первеза.

— А ты живешь здесь, рядом?

—Нахи, йаар[26]. Мы снимаем маленькую квартиру в Андхери. Чёрчгейт мне не по карману. Но я тут работаю, в банке. До дома ехать далеко, но что поделать. Я как раз с обеда, иду на работу.

Реми судорожно сглотнул. Ему вдруг стало стыдно. Всплыло смутное воспоминание из детства: праздник в честь его дня рождения, на который пригласили Первеза. Мальчик тогда окинул взглядом просторную солнечную квартиру, гору подарков и огромный шоколадный торт и спросил Сируса: «Вы царь?» Сирус расхохотался, а мать Первеза, одетая в простое белое сари, улыбнулась и шикнула на сына. Больше Первез к ним в гости не приходил.

— Я пробуду в городе еще пару недель, — Реми услышал собственный голос будто со стороны. — Может, мы с тобой… Можно зайти к тебе в гости? Я был бы рад познакомиться с твоей женой.

Первез, кажется, испугался.

— Ко мне в гости? Нет-нет, босс. Эта квартира… — он запнулся, — …не для таких, как ты.

В тот день они разошлись, пообещав друг другу встретиться до отъезда Реми в Штаты. И уже через неделю он сидел в убогой квартире Первеза, готовый озвучить предложение, от которого кузен точно не откажется.

Глава седьмая

Реми наклонился поднять письма, которые почтальон просунул сквозь дверную щель, и заметил, что несколько плиток в прихожей треснуло. Когда Сирус был жив, квартира была в идеальном состоянии, но мама, видимо, запустила ее так же, как свое здоровье.

Он переоделся в домашнее и, вдруг ощутив страшный голод, съел оставленный Хемой ужин. За столом просмотрел почту матери. На конверте от службы электроснабжения было написано «Последнее предупреждение». Реми нахмурился и открыл его.

Оказалось, мать не платила за электричество четыре месяца. Неужели на ее банковском счету кончились деньги? Но

Он зашел в родительскую спальню и заметил на потолке след от протечки. Штукатурка местами отвалилась. Кажется, протечка была давно; почему же никто не сделал ремонт? Реми вспомнил квартиру Первеза, где царил безукоризненный порядок. Придется откровенно поговорить с кузеном и его женой, возможно, даже пригрозить, что не перепишет на них квартиру. При мысли о конфликте скрутило живот.

Он сел за старый письменный стол отца и выдвинул ящик, где тот хранил счета за коммунальные услуги. Обнаружил стопку нераспечатанных конвертов. Разорвал конверт из водопроводной компании: этот счет тоже был не оплачен. Какого черта? Им чудом не отключили воду и электричество. Завтра он возьмет эти счета с собой в больницу и оплатит, пока будет сидеть у кровати матери.

Он поискал в глубине ящика отцовский бронзовый нож для писем, который дарил ему на день рождения. Когда Реми был подростком, в летние каникулы он часто приходил к отцу на работу в инженерную компанию, сидел в прохладном благодаря кондиционеру кабинете Сируса и пил газировку. Он обратил внимание, что отец распечатывает письма указательным пальцем, и на следующий же день поехал в сувенирный магазин и купил нож для писем с резной рукояткой. Получив подарок, отец поцеловал сына и поблагодарил его не только за нож, но и за проявленную заботу. Пальцы Реми коснулись холодного металла. Поверх ножа лежал конверт; Реми достал его.

«Для Реми, — гласила надпись на конверте. — С любовью, папа».

Реми растерянно уставился на конверт, подписанный дрожащей отцовской рукой. Его почерк был почти неузнаваем, а рядом с именем Реми стояла клякса. Должно быть, отец воспользовался своей любимой ручкой «Паркер», которую после его смерти Реми забрал с собой в Америку и уже три года подписывал ей контракты в рекламном агентстве. Но когда Сирус сочинил это письмо и почему мать его ему не передала?

Он вскрыл конверт. Первым делом обратил внимание на дату: 3 февраля 2016 года. Значит, отец написал это за несколько дней до того, как впал в кому, еще перед тем, как Реми прилетел с ним попрощаться. Реми разгладил сложенный пополам листок бумаги и прочитал:

Дорогой сын, прости меня.

Я пытался.

Но так и не смг.

Будь лчше меня.

Я буду вечно тебя любить.

Папа

Реми трижды перечитал записку. За что отец просил прощения? За то, что умирает? Что значит «так и не смг»? «Не смог»? Но чего? «Пытался, но так и не смог» — о чем это он? Письмо лежало в глубине ящика. Отец его спрятал, но зачем? Ведь оно предназначалось Реми, и когда отец писал его, он знал, что Реми уже летит в Индию. Значит, это маминых рук дело. Она спрятала от него последнее послание отца. Он не думал, что она способна на такое. Жестокость и эгоизм ее поступка поразили его в самое сердце.

В ту ночь он уснул, прижимая к груди записку от отца. «Завтра я обо всем ее расспрошу, — подумал он, засыпая. — Возможно, этому есть логичное объяснение».

А потом он вспомнил, что мать больше не говорит.

Глава восьмая

На следующее утро Реми приехал в «Парси дженерал». Доктор Билимория с ассистентами уже осматривали Ширин в палате. Ординаторы шикнули на Реми, когда тот вошел: Билимория как раз слушал легкие матери. Закончив, он взглянул на Реми и беззвучно прошептал: «Без изменений».

Когда врачи ушли, ночная сиделка передала Реми последние новости. У Ширин опять поднималась небольшая температура. Она почти не реагировала на людей.

— Утром она немного поела, — добавила Манджу, — но только пару кусочков. Я пыталась ее накормить, но что я могу сделать? Она очень упряма. — Девушка взяла сумку. — Что ж, сэр, мне пора. Увидимся вечером.

— До встречи.

После ухода Манджу Реми достал письмо Сируса и поднес к глазам Ширин.

— Мама, — сказал он, — вчера я нашел это письмо в папином столе. На конверте мое имя. Почему я раньше его не видел?

На миг ему показалось, что взгляд Ширин сфокусировался на письме, но не успел он обрадоваться, как ее глаза снова потускнели, а лицо приняло изможденное выражение. Мать отвернулась к стене.

«И это всё? — хотелось закричать Реми. — Ты даже ничего не скажешь? Не объяснишь, что пытался сообщить отец?» Гнев разгорался в нем медленно, как пламя, ползущее по фитилю, и вскоре от вчерашнего сочувствия к матери не осталось и следа.

Медленно шли часы. Реми выписал чеки на просроченные счета, надеясь, что еще не слишком поздно. Утром он хотел постучать в дверь Первезу и потребовать объяснений, но передумал. Решил, что не стоит говорить с кузеном на горячую голову.

Он ответил на пару писем по работе, но интернет был такой медленный, что вскоре Реми отчаялся и выключил телефон. Уже в вечер прилета он понял, что эта поездка будет отличаться от предыдущих: ему пришлось зайти в салон связи в аэропорту Бомбея и купить местную сим-карту. Раньше Сирус давал ему свой второй телефон. Отец всегда пытался облегчить его пребывание в Индии. Но в этот раз никто не встретил его с распростертыми объятиями, и он не испытал той головокружительной радости, которую всегда ощущал, когда его встречал папа. Никто не набил морозильник кулфи и мороженым, не запасся свежими пирожками с курицей к его приезду. Ничего похожего на эти пирожки Реми в Штатах так и не нашел. В эту поездку его ждали одни только разочарования: отказ Моназ отдать ребенка, неожиданная болезнь матери.

В обед медсестра принесла поднос с едой. Реми поднял крышку. Запеченная рыба и вялая зеленая фасоль. На десерт — красное желе.

— Мама, просыпайся, — он слегка потряс ее за плечо. — Вставай. Есть пора.

Он приподнял спинку кровати, нарезал рыбу на крошечные кусочки и поднес вилку к ее рту. Ширин сжала губы.

— Ну давай, — стал уговаривать он ее и попытался приоткрыть ей рот, нажав большим пальцем на подбородок. — Давай, мама. Ты должна поесть.

Она упрямо сжала зубы. Кожа да кости, а все упирается, подумал Реми. Взглянул на желе.

— Может, хочешь желе? Ты же любишь желе.

— Кхок, — прохрипела Ширин. — Кхок.

И снова какое-то странное слово. Голос Ширин был скрипучим, как дверь, которую сто лет не открывали. Но по ее глазам он видел, что она изо всех сил старается произнести слово правильно.

Кхок. Реми повторил:

— Кхок? Кок?

Может, кока? Кока-кола? Она хочет кока-колу?

— Ты

Мать едва заметно кивнула; он даже решил, что ему показалось, но тут в ее глазах вспыхнули искры, а на лице проступило облегчение. Узнавание. Он угадал. Маленькая победа.

— Сейчас вернусь, — пообещал Реми и вскочил. Он обрадовался, что может чем-то ей помочь — а заодно и ненадолго выйти из палаты.

Он подошел к посту медсестры.

— Сестра, простите, — сказал он, вспомнив, что медсестер тут принято называть просто сестрами, — тут есть столовая или магазин, где можно купить газировку?

Женщина взглянула на него.

— Для вас, сэр?

— Нет. Для матери. Ширин Вадия. Я… она попросила кока-колу.

Медсестра посмотрела куда-то ему за спину.

— Доктор Билимория, — позвала она, — тут у родственника пациента вопрос.

Реми нахмурился. Зачем беспокоить врача, неужели она сама не может объяснить, как найти магазин?

— Снова вы, — подметил Билимория. Улыбка смягчила резкость его слов. — Что на этот раз?

Реми не успел ничего сказать: медсестра объяснила все за него.

— Сэр, он хочет дать пациентке кока-колу. Я решила спросить у вас.

— Кока-колу? — Билимория внимательно на него посмотрел. — И какая от нее польза? Если она согласилась пить, давайте дадим ей протеиновый коктейль.

— Вы не понимаете. Она хочет именно колу.

— Она что, с вами разговаривала? — спросил Билимория.

— Да.

— Но кока-кола вредна для здоровья.

Реми гневно на него посмотрел.

— Мать впервые нарушила молчание, — напомнил он. — Почему вы не разрешаете дать ей то, что она просит?

Он и сам не заметил, как повысил голос. Все в коридоре повернулись к нему. «Возьми себя в руки», — велел себе Реми. Его правая рука так сильно дрожала, что пришлось сунуть ее в карман джинсов. Но он неотрывно смотрел на врача, решив стоять на своем.

— Ладно. Поступайте, как считаете нужным, — Билимория пожал плечами. — Только чуть-чуть, — бросил он и ушел.

Медсестра устроила Реми выволочку — по ее словам, никто еще не осмеливался так грубо разговаривать с доктором Билиморией. Реми ее не слушал: он внезапно осознал, что трогательная сцена примирения с матерью, как в голливудском кино, ему не светит. И все же он поклялся себе, что будет помогать матери вплоть до своего скорого отъезда. Будет баловать ее, во всем ей потакать, попытается хоть как-то загладить вину за три года своего отсутствия и за то, что она оказалась в таком плачевном состоянии.

А еще постарается выяснить, зачем отец написал то письмо.

По пути к магазину Реми с улыбкой вспоминал, как они с матерью покупали сладкую газировку за спиной у Сируса, который это не одобрял. Реми давно перестал пить колу, но мать, видимо, нет.

Он вспомнил, как однажды упрашивал родителей отметить три месяца со дня его шестилетия. Сирус объяснил, что так не делается, что день рождения отмечают всего раз в году, но Реми не желал ничего слушать. Он был образцовым покладистым ребенком, но не мог смириться с тем, что следующего дня рождения придется ждать еще целый год — это казалось ему ужасно несправедливым. Он закатил истерику и потребовал немедленно подать ему шоколадный торт. Сейчас ему было стыдно об этом вспоминать.

Сирус наконец уступил и принес домой маленький торт. Ширин приготовила сэндвичи с цыпленком и сунула в морозилку две банки колы. Отодвинула диван и стулья и расстелила на полу гостиной стеганое покрывало. Они сели на него и стали есть сэндвичи и салат с макаронами. Реми и Ширин пили колу, а Сирус потягивал пиво. Ширин воткнула в торт шесть свечей, и родители второй раз за три месяца пропели именинную песенку.

Реми улыбнулся. У него всегда были лучшие детские праздники. Он подозревал, что если бы Джанго закатил такую же истерику и попросил еще раз отметить день рождения, его отец попросту влепил бы ему пощечину. В этом смысле ему, Реми, с родителями повезло. В его детстве было много таких чудесных моментов, и нередко они были связаны с матерью. Почему же он запомнил только плохое?

Он вышел на главную дорогу и опешил, увидев голого по пояс строителя, разбивающего камни топориком. «В этом городе полно бульдозеров и экскаваторов, так зачем им такие примитивные инструменты?» — подумал он. Но в этом был весь Бомбей, город контрастов и абсурдных противоположностей, небоскребов и трущоб.Чалта хай. Эту фразу знал каждый бомбеец, хотя теперь жителей города следовало называть мумбайцами.Чалта хай— «так сойдет», или «все средства хороши». Будь у Бомбея неофициальный девиз, он звучал бы именно так. Жилистый рабочий изо всех сил дробил камни топором, а в двух шагах от него на светофоре в серебристом «Мерседесе-Бенц» сидел какой-то важный толстяк. Женщина в голубом сари сложила раздробленные камни в металлическую чашу, водрузила ее на голову и понесла к месту строительства нового стеклянного небоскреба с квартирами за несколько миллионов. Ее бедра покачивались, как у модели на подиуме. Реми повернулся и увидел бродячую собаку, сидевшую посреди проезжей части. Машины ее объезжали. «В Бомбее даже собаки ведут себя как хотят», — подумал он.

Он вспомнил Роджера, пса, которого четыре месяца назад принесла Кэти. Он принадлежал ее пациенту, трехлетнему мальчику с болезнью Тея — Сакса[27]. Мальчик умер, а убитые горем родители в разговоре упомянули, что хотят отдать собаку: пес бегал по дому и искал своего маленького хозяина, а им было невыносимо на это смотреть.

— Не понимаю, — сказал тогда Реми. — Я бы на их месте оставил собаку. Это же пес их сына.

Глаза Кэти затуманились.

— Люди теряют способность здраво рассуждать от горя, — ответила она. — Печаль пса напоминала им о собственной потере. Не хочу, чтобы собака попала в приют. Ты не против, если мы ее оставим?

Конечно, он был не против. Добротой и щедростью Кэти напоминала ему родителей: Сирус поступил бы так же. И Ширин всю жизнь подкармливала по вечерам уличных собак возле их дома, хотя соседи жаловались. «Эти псы едят лучше меня, — однажды посетовал сосед с первого этажа. — Она дает им курицу и яйца!»

Он зашел в маленькую кондитерскую и купил две банки кока-колы для Ширин и бутылку воды для себя. Хотел расплатиться, но заметил бисквитный рулет с вареньем и вспомнил, как мать покупала ему кусочек всякий раз, когда они проходили мимо районной пекарни. Мама тоже баловала его и по-своему любила. «Теперь твоя очередь, — сказал он себе, — забудь о старой вражде». Он будет говорить с ней на языке сладостей. Сделает перед отъездом все возможное, подарит ей время, внимание и закормит всякими вкусностями, чтобы она поняла — несмотря на все

— Бисквитный рулет, пожалуйста, — сказал он у кассы.

На обратном пути он вспомнил, что так и не позвонил Дине Мехте. Может, спросить, свободна ли та сегодня вечером? Он заколебался. С Диной было приятно общаться, но сегодня ему хотелось увидеться с Джанго и Шеназ, чтобы те не решили, будто он обиделся на них из-за того, что Моназ передумала. Джанго Далал был его самым давним другом, они с ним были как огонь и вода. Творческий мечтательный Реми писал стихи на полях учебников, а Джанго, уже во втором классе высокий и широкоплечий, мог кому угодно надавать тумаков. Как и Реми, он был новеньким, но взялся защищать друга от нападок одноклассников.

Если он вернется в квартиру, Первез пригласит его на ужин. Реми не хотелось видеть ни его, ни Рошан: он все еще злился на них за неоплаченные счета и невнимание к Ширин. На самом деле у него с ними не было ничего общего. Рошан выросла в маленьком городе Насике и закончила только среднюю школу в Гуджарате. Первез до сих пор комплексовал из-за нищего детства и пытался компенсировать это, постоянно хвастаясь успехами своей компании по производству игрушек. Реми предпочитал проводить время со старыми друзьями, с которыми его связывали общее прошлое, воспоминания и культурный код. Они были детьми из престижного района Бомбея и вместе ходили в частную католическую школу. Если это делает его снобом — пусть будет так.

У больничных ворот он набрал номер Джанго.

— Привет, это я.

— Реми, как ты? Как мама?

— Нормально. Без изменений.

— Черт. Очень жаль. Ну что за дела!

— Да уж. — Реми откашлялся. — Слушай, хотел спросить — у вас на этой неделе будет свободный вечерок?

Джанго не дал ему договорить.

— Да хоть сегодня. Зайдешь на ужин?

Реми благодарно взглянул на небо.

— С удовольствием. Я вам точно не помешаю? Может, сперва спросишь у Шеназ…

— Господи, да хватит уже,йаар[28]. Америка тебя испортила. Это же просто ужин, Реми, а не торжественная помолвка.

Реми усмехнулся.

— Во сколько?

— В восемь, полдевятого. Скажи, что приготовить, — я передам повару.

— Джанго, — весело ответил Реми, — мне все равно, что подадут на ужин. Я просто буду рад с тобой увидеться. Нальешь мне виски.

— Хорошо. Скоро увидимся. Сытым не приходи.

В больнице юноша мыл полы с фенилом[29]. Поднимаясь по лестнице, Реми зажал нос, чтобы не вдыхать знакомый запах плесени.

Ширин хрипела во сне. «С кислородом ей будет намного лучше», — подумал Реми и покосился на баллон в углу. Завтра он скажет об этом доктору. Он выдвинул стул, вгляделся в лицо матери и ощутил странное чувство в горле, которое вскоре растеклось и по груди. Прислушался к нему и понял, что это любовь. Теперь, когда мама ослабела, она больше не могла его ранить. Он больше не чувствовал себя так, будто вынужден ходить по минному полю. На смену постоянной настороженности наконец пришла любовь.

Он невидящим взглядом уставился в коридор, ощущая неизбывное горе. А когда снова посмотрел на мать, ее глаза были открыты. Она тоже смотрела на него.

— Мама, ты проснулась? — с притворной веселостью спросил он. — Вот и хорошо. Я принес тебе колу.

Он приподнял спинку кровати, поправил подушку, открыл банку и сунул в отверстие соломинку. Поднес ее к материнским губам.

— Пей, мама, — принялся уговаривать он. — Нет-нет, в себя… не дуй, а втягивай. Вот так. Пьешь?

Она сделала несколько глотков, и Реми понял, что даже это небольшое усилие дается ей с трудом. Она подала знак — легонько похлопала ресницами, — и он догадался, что пора убирать соломинку.

— Мам, смотри, что я взял в пекарне. Бисквитный рулет. Помнишь, ты мне его всегда покупала, когда мы гуляли? Хочешь?

Он отломил маленький кусочек и поднес к ее губам, но она их не разомкнула. Ему вдруг захотелось заставить ее съесть рулет; он надеялся, что вкус пробудит в ней воспоминание, послужит сигналом из прошлого к настоящему и объединит их. Он надавил ей на губы — видимо, слишком сильно: Ширин отвернулась и издала громкое жуткое блеяние, отчего у Реми волосы встали дыбом.

— Мама, все хорошо, — в отчаянии воскликнул он, — не хочешь — не ешь! Прости! Боже. Пожалуйста, хватит.

Он дотронулся до ее костлявых плеч, но она продолжала трясти головой и издавать этот звук. Реми опешил. Может, у нее еще и деменция? Как еще объяснить столь странное поведение? Он выкинул рулет в мусорку.

— Вот. Видишь? Я его выкинул.

Блеяние прекратилось, будто щелкнул выключатель. Тело Ширин расслабилось, и Реми вновь ощутил на себе ее пустой взгляд. Он закусил нижнюю губу, пытаясь совладать с собой, и велел себе не принимать ее поведение на свой счет. Но вся нежность, что он испытывал к ней прежде, бесследно испарилась, и он не мог отделаться от ощущения, что она вновь необъяснимо отталкивает его, как в детстве.

Он процедил:

— На будущее — просто сама говори, что́ ты хочешь. Ладно, мама? Ладно?

Она неподвижно и безжизненно смотрела на него, будто спала с открытыми глазами.

Он просидел в больнице до семи вечера и дождался Манджу.

— Она пи́сала? — спросила сиделка прямо с порога.

— Кажется… Пару часов назад приходили сестры и меняли подгузник.

— Хорошо. — Манджу открыла полотняный мешочек, достала свежий кокос, перевернула над стаканом и подождала, пока вытечет сок. — Каждый вечер приношу ей кокос, — объяснила она. — У нас свои деревья. Кокосы очень полезны.

— Свои деревья?

— Да, сэр. Я живу в Маладе. Это в пригороде, далеко отсюда. У нас там небольшой участок и кокосовый сад.

— Вы привозите сюда кокосы из самого Малада? А долго вам ехать?

— Почти два часа в одну сторону. Доезжаю на рикше до вокзала, дальше на поезде, автобусе и от остановки пешком. — Она улыбнулась, увидев выражение его лица. — Не волнуйтесь, сэр. Я привыкла.

— Спасибо. Я, пожалуй, заплачу вам за кокосы.

— Нет-нет, сэр. Зачем мне брать деньги за то, что бесплатно растет на дереве?

— Еще раз спасибо. — Реми взглянул на часы. — Что ж, мне пора. День был долгий. Вы… можно я оставлю вам свой телефон? Если что-то понадобится, звоните.

— Без проблем, сэр. Идите спокойно. Я позабочусь о вашей маме. Не переживайте.

— Спасибо.

Он поцеловал мать на прощание.

— Один вопрос, сэр, — сказала Манджу. — Вы живете далеко от Нью-Йорка?

— Нет, не очень. Примерно в девяти часах езды на машине. А что?

Манджу украдкой оглядела палату и покопалась в сумочке. Достала пачку свернутых рупий, перевязанных резинкой.

— У меня есть

— Что? — растерянно переспросил Реми.

Манджу подошла ближе.

— Он работает в ресторане… как это называется? Призрак. Без документов.

— А, — Реми кивнул, поняв, о чем она. Призрак. Нелегал, значит. Для американцев все нелегалы — призраки. Они не догадываются, откуда берется еда у них на тарелках. Кто ее сажает, собирает урожай и готовит. Как будто это делают невидимки. — Нелегал, Манджу, — поправил он.

— Нет-нет-нет, сэр, — она замотала головой. — Он легально рожденный! Я сама присутствовала при родах в нашей хижине. Мне было девять лет, я помогала. Он родился вполне легально!

Реми сглотнул, тронутый искренним негодованием девушки. Она была права. Разве можно говорить о человеке, что он «нелегален»? Но пропасть между ними была слишком широка: иммиграционная политика, тонкости американского законодательства, охватившая страну ксенофобия. Все это было слишком трудно объяснить.

— Понимаю, — сказал он, — но почему вы спрашиваете?

— Хочу послать Сунилу деньги, сэр, — ответила она. — Но не знаю как. Я копила год. Что, если их украдут? — Она протянула ему свернутые купюры.

Он на глаз пересчитал их. Для нее это были большие деньги; она многим пожертвовала, чтобы их скопить. Но в пересчете на доллары сумма оказалась совсем скромной.

— Пока оставьте себе, — сказал он. — Перед моим отъездом дадите мне номер брата. Я… придумаю, как переслать ему деньги. Он их обязательно получит. Хорошо?

Реми собрал вещи, не обращая внимания на поток благодарностей и благословений от Манджу. Ему ничего не стоило помочь этому «призраку». Он мог бы даже высылать ему пару сотен долларов каждый месяц без малейшего ущерба для своего бюджета. Сам Реми легко получил гражданство, но представлял, с какими препятствиями мог столкнуться бедный необразованный юноша. Бесконечные переезды и квартиры, кишащие тараканами. Бессонные ночи, тоска по дому и страх облав на рабочем месте. Неизбежные оскорбления на улице. Эксплуатация, унижения, невозможность попросить повышения у начальства — таких же индийцев или пакистанцев, грозящих ему депортацией. Парнишка наверняка не мог даже насладиться блеском и роскошью Нью-Йорка: побывать в великолепном Карнеги-холле и на Центральном вокзале, прогуляться по Центральному парку, полюбоваться разноцветными огнями Таймс-сквер. Манджу была права. Ее брат бродил по улицам Манхэттена, как призрак, незримый и незаметный для всех, и даже считал своей удачей, что его никто не замечает.

— Доброй ночи, — сказал Реми сиделке, — увидимся утром.

Подзывая такси, он подумал, что Кэти могла бы съездить в Нью-Йорк в конце года и отыскать брата Манджу. В их огайском уголке, где они вели тепличное существование, легко было делать вид, будто жизнь в Штатах красива и благополучна. Но истории людей вроде Сунила развенчивали этот миф и открывали глаза на неудобную правду: комфорт и роскошь, которыми имело возможность наслаждаться меньшинство, — шикарные рестораны, аккуратно подстриженные газоны, эффектные монументы, извечные праздники, супермаркеты, чьи полки ломились от бекона, сыров и крафтового хлеба, — добывались кровью и по́том таких вот смуглых «призраков».

А главное, несмотря на отличия в деталях, в Индии все было абсолютно так же. Благополучие верхушки индийского среднего класса создавалось натруженными руками рабочей бедноты. Эти руки подметали полы, месили хлеб, обрабатывали землю, мыли машины, убирали дерьмо и холили плоть богачей. Только принадлежали они не иностранцам, а соотечественникам.

Он сел в такси и уставился в окно. На миг зрение затуманилось; пыль, солнце и толпы исчезли, и его взору открылся выбеленный скелет города, его кости, потрескавшиеся под грузом тайн и историй.

Вернувшись в квартиру, Реми достал из кармана письмо Сируса и еще раз его прочитал. Теперь слова приобрели иной смысл, чем накануне вечером. «Прости меня. Я пытался», — писал Сирус.

Отец нацарапал эту записку из последних сил. Возможно, он извинялся, что не смог, как всегда, встретить Реми в аэропорту, что слег прежде, чем сын приземлился в Индии. Это было похоже на Сируса. Бедняга, наверно, он убрал конверт в ящик стола, думая, что Реми или Ширин его найдут. Мама могла и не знать о существовании этого письма, ведь оно лежало в глубине ящика. Не факт, что через три года она вообще вспомнит, по какому поводу оно было написано.

Реми провел пальцем по словам «Я буду вечно тебя любить», убрал письмо в кармашек на чемодане и застегнул молнию. Он возьмет с собой в Америку последние слова отца. Может, будет даже лучше, если его послание останется загадкой. Любовь же величайшая тайна, верно? Обычно дети более привязаны к матери, чем к отцу, но близость Реми с Сирусом была неоспоримой.

Он взглянул на часы и решил принять душ. Хорошо бы сходить на пробежку, проветрить голову, но тогда он опоздает к Джанго. Еще успеет в ближайшие дни: пробежится как-нибудь в Приядаршини, красивом парке с видом на море.

Глава девятая

Джанго не забыл, что Реми предпочитает виски со льдом и содовой. Реми довольно отпил глоток.

— Ты мог бы работать барменом,йаар[30]. Превосходная подача.

Джанго начинал как актер, но вскоре занял место по другую сторону камеры и стал кинооператором. А чем он сейчас занимался, Реми толком не знал.

Он оглядел просторную гостиную.

— А почему Шеназ не дома? Где она?

— Говорю же, это сюрприз. Она скоро придет, — пообещал Джанго и взглянул на часы.

Реми глотнул еще виски и впервые с приезда в Бомбей почувствовал, что к нему возвращается спокойствие. Он выдохнул и сбросил напряжение с плеч.

—Саала[31], что ж ты такой худой? — заметил Джанго. — Кэти морит тебя голодом?

— Кэти следит за здоровым питанием. На завтрак протеиновый коктейль, к ужину обязательно салат.

Джанго изобразил отвращение.

— Какой ужас,йаар. Зачем жевать салатный лист, как коза, если можно полакомиться жареными батата вада[32] или сочной бараньей отбивной? Знаешь что: разводись-ка с Кэти, а мы подыщем тебе какую-нибудь пышнотелую неграмотную парсийку из Удвады с во-о-от таким бюстом.

Реми прыснул и случайно выплюнул виски.

— Смотри, что из-за тебя случилось.

— Я тут ни при чем, дурачок. Ты просто возбудился при мысли об этой знойной толстухе.

Реми расхохотался.

— Господи, Джанго. Ты ничуть не изменился. Тот же третьесортный юмор.

Джанго откинулся на спинку дивана и ласково улыбнулся.

— Я просто хотел тебя развеселить, мой Реми. Тебе в эти дни нелегко пришлось. Сплошь плохие новости. Шеназ в шоке от того, как с тобой поступила ее бестолковая племяшка.

— Ну и зря. Мы же знаем, что вы хотели как лучше, — сказал Реми и запнулся. — Один урок я усвоил, Джанго: если чему-то не суждено сбыться, не противься

— Рад, что хоть один из нас поумнел с возрастом,йаар. А то я чем старше становлюсь, тем меньше смыслю в жизни. — Джанго выдержал короткую паузу. — Как тебе Бомбей? Сумасшедший дом, да?

Открылась входная дверь, и в комнату заглянула Шеназ.

— Реми! — воскликнула она. — Привет, дорогой. Слышала про тетю Ширин; мне очень жаль. Как ты, милый? — Она поставила на пол бумажный пакет и раскинула руки. Они долго обнимались и разомкнули объятия, лишь когда Джанго сказал:

— А ну хватит. Разойдитесь, иначе Реми опять возбудится.

— Джахангир, — с упреком сказала Шеназ, — совсем стыд потерял. — Только Шеназ называла Джанго настоящим именем. Она достала из пакета розовую коробку из кондитерской и вручила Реми. — Шоколадный торт из «Ла патиссери». Твой любимый.

— Ох, Шеназ! Так вот где ты пропадала. Ходила в «Тадж»?

— Ну да. Я хотела купить его еще в тот вечер, когда ты приехал, но решила, что ты слишком устанешь и не сможешь насладиться им сполна.

Реми чуть слезу не пустил. Разом навалились переживания последних сорока восьми часов. Первез и Рошан были его родственниками, но не были друзьями. Родная мать была, можно сказать, в полумертвом состоянии. Бомбей без папы казался пустым. Только рядом с Джанго и Шеназ он чувствовал себя как дома.

— Спасибо, — прошептал он. — Не знаю, что сказать.

Шеназ просияла.

— Брось, Реми, это же ерунда.

— Да, прекращай уже, — Джанго взял у него стакан, чтобы снова его наполнить. — Не переживай. Твоей американской женушки тут нет, не нужно быть вежливым. — Джанго заговорил фальцетом: — О, спасибо, милая. О, прости меня, мой дорогой!

— Он сумасшедший, — Реми рассмеялся. — Столько лет прошло, а он не изменился.

Шеназ закатила глаза.

— Что еще новенького? Ты готов ужинать? Я приготовила все твое самое любимое: дхансак и папди с бараниной[33]. А еще жареную бомбейскую утку[34].

Реми застонал и картинно схватился за сердце.

— Шеназ, выходи за меня!

Когда они уселись за богато накрытый стол, Шеназ сказала:

— Кстати, я дала Моназ адрес твоей мамы. Надеюсь, ты не против. Она хочет занести тебе открытку. — Она покачала головой. — Я все еще убить ее готова за то, что она сделала.

— Не надо, — Реми взял Шеназ за руку. — Это же хорошая новость. Что она выйдет за своего парня.

— Парня? Ха! Да они едва знакомы. Но да, наверно, новость хорошая. Иначе мне пришлось бы всю жизнь прожить в страхе, что мой старший братец обо всем прознает.

Реми с любопытством на нее посмотрел.

— То есть ты так ему и не сказала? Что у него будет внук?

— Реми, ты слишком долго прожил за границей. Забыл, какие консервативные у нас порядки во всем, что касается секса. Фируз бы отрекся от Моназ и выгнал ее из дома.

— Но он же все равно это сделает. Ее жених не парс.

— Как знать, может, после рождения ребенка он одумается. — Она покачала головой. — Ладно, хватит об этом. Поговорим о веселом.

Реми заметил, что весь оставшийся вечер Джанго обнимал жену: при всем своем легкомыслии он горячо заботился о любимых. Этим он походил на Сируса.

Выйдя от Джанго, Реми решил прогуляться пешком. Его поразило количество машин даже в такой поздний час. «Вот он, город, который никогда не спит, — подумал он. — Тебе бы здесь побывать, Фрэнк Синатра»[35].

Стоял приятный вечер, прохладный и ветреный, на небе сиял месяц. «Что сейчас делает мама? — подумал он. — Видит ли месяц с больничной койки?» Ему вдруг стало ужасно одиноко; захотелось оказаться на балконе их квартиры и вместе с мамой смотреть на небо. Он и сам удивился этому: раньше у него никогда не возникало такого желания. Но это чувство было новым, потому что и мама стала другой: беззащитной, прикованной к кровати. Такую маму он мог полюбить, как любят всех маленьких безвредных созданий.

Но любит ли он ее? Или просто жалеет и чувствует себя виноватым?

Он увернулся от мопеда и решил, что это неважно. Любовь, жалость, сочувствие, нежность — это лишь слова. А истинное значение имеют действия и факт его физического присутствия. Он здесь, в Бомбее, и готов помогать — вот что важно. Он заглядывал в светящиеся окна зданий: в каждом из этих прямоугольников разыгрывались семейные драмы. Счастливы ли их обитатели? Свободны ли от денежных проблем, как он? Довольны ли своим браком, как он? Многие ли из них женаты на лучшей подруге, как он? Вряд ли.

Разумеется, несчастные люди встречаются повсюду, и, если свести все печали и разочарования в единый список, любой город может стать музеем неудач. Неудача в некотором роде — естественное человеческое состояние. Но Реми казалось, что в Бомбее людям особенно тяжело. Несчастье считается уделом бедноты — слуг и мигрантов, крестьян и старьевщиков, всей этой бескрайней толпы, еле сводящей концы с концами. Но в Бомбее несчастны были даже его родители — наравне с теми, кто не имел за душой совсем ничего. А ведь у родителей было все: красота, деньги, образование.

«Ох, ну что я расклеился, — подумал Реми. — Взять вот Джанго и Шеназ. Они любят друг друга и довольны жизнью».

Он шагал и спорил сам с собой. А Первез и Рошан? Те тоже казались счастливыми и благодаря ему сумели вырваться из бедности. Но сейчас ему не хотелось об этом думать.

Он весь вспотел, пока дошел до дома. Поднялся на лифте и отпер дверь в квартиру. Постоял немного в безмолвной темноте. Отсутствие отца и матери ощущалось так остро, что ему пришлось напомнить себе, что только один из родителей умер, а мать — рядом, и до нее можно доехать на такси, и с утра он непременно это сделает, прикупив в качестве гостинца баночку колы.

Глава десятая

Реми взглянул на утреннее небо, пытаясь свести воедино разрозненные обрывки сна. Через несколько минут сдался, но продолжал следить за движением солнца над горизонтом. Из всех природных явлений рассвет был для него самым предсказуемым и в то же время самым удивительным. Он был чудом, благодаря которому свершались все остальные чудеса — хоть люди и принимали его как должное. Миллионы просто спали, пока на небе разворачивалось величайшее в мире волшебство. Бомбейское солнце сияло, как золотой самородок, а в Огайо часто пряталось за облачной завесой и больше напоминало обручальное кольцо, которое потеряли где-то в доме и никак не могут найти.

Он позвонил Кэти, рассказал новости и принял душ.

Он готовился ехать в больницу, когда в дверь позвонили. «Наверно, Хема, — подумал он. — Почему не открыла своим ключом?»

Но на пороге стояла испуганная Моназ.

— О, привет, — сказал Реми и запнулся. — Что ты здесь делаешь? Как…

— Простите, дядя Реми, — начала девушка. — Тетя Шеназ дала ваш адрес. Могу я зайти? Разговор на две минуты.

«Благоразумно ли оставаться в квартире наедине с незнакомой девушкой?» — подумал Реми. Но пока он стоял на пороге и не давал ей зайти, глаза Моназ наполнились слезами. «Она же дитя, просто маленькая расстроенная девочка, — подумал он. — Разве можно ее не пустить?»

Он отошел в сторону и сел на диван.

— Пить хочешь? Ты голодна?

— Нет, дядя, не хочу. — В больших глазах Моназ читалась мольба. — Я пришла попросить об одолжении. Вчера я рассказала о вас Гаураву. И он… он хочет с вами встретиться.

— Встретиться со мной? Зачем? — Реми беспомощно огляделся. — Я… Моназ, не хочу показаться невежливым, но теперь, когда вопрос об усыновлении больше не стоит, твои дела меня больше не касаются. Моя мать в больнице, я должен быть там. Прости, но…

— Я и сама ничего не понимаю! — воскликнула Моназ. — Но Гаурав хочет с вами пообщаться. Не знаю, зачем. Но он говорит, что не станет рассказывать о нас своим родителям, пока не увидится с вами! — Она чуть не плакала. — Прошу, дядя Реми, пожалуйста. Встретьтесь с ним. Ради меня.

Реми понимал, что надо позвонить Шеназ и попросить ее вмешаться. Но та наверняка придет в ужас от бестолковости своей племянницы, а он не хотел ее смущать.

— Моназ, — повторил он, — мне правда некогда.

— Это займет всего пятнадцать минут. Гаурав тут рядом.

— Где? — устало уточнил Реми.

Моназ наклонилась к нему.

— Ждет в кафе «Стрэнд». Всего в двух минутах отсюда. Прошу. Мы не отнимем у вас много времени. Умоляю, дядя.

Реми вздохнул.

— Хорошо, — сказал он.

Гаурав Адвани сдвинул на лоб солнечные очки с зеркальными линзами, встал и поздоровался с Реми.

— Здравствуйте, дядя, — сказал он, — спасибо, что приняли мое приглашение.

«Приняли мое приглашение? Кем он себя вообразил, голливудским магнатом?»

— У меня мало времени, — коротко ответил Реми.

— Без проблем. — Гаурав повернулся к Моназ. — Иди в колледж, — велел он. — Встретимся позже.

Моназ удивилась не меньше Реми.

— Я не останусь? — спросила она.

Гаурав улыбнулся.

— В этом нет необходимости. Не пропускай занятия. У нас мужской разговор.

Девушка неуверенно взглянула на Реми, которому внезапно захотелось ее защитить.

— Запиши мой телефон, — сказал он ей. — Позвони, если что-то понадобится. — Ему не понравилось, как грубо Гаурав отделался от Моназ. Пусть знает, что у нее есть защита.

— Что будете, дядя? — спросил Гаурав, когда они остались одни. — Хотите позавтракать? Чего-нибудь холодного?

— Просто кофе, — ответил Реми, — черный.

Гаурав усмехнулся.

— Знаю, что американцы пьют черный кофе, — подметил он, ни к кому конкретно не обращаясь. Щелкнул пальцами, привлекая внимание официанта, и при виде этого надменного жеста Реми вдруг проникся к нему отвращением. Он знавал таких типов, как этот Гаурав: пересекался в такими в колледже. Они курили импортные сигареты и ездили на импортных автомобилях, купленных их богатыми папашами. Ему стало жаль Моназ, которой предстояло выйти за этого напыщенного грубияна.

— Моназ сказала, что ты хотел со мной встретиться, — начал Реми. — Чем могу помочь?

Гаурав подождал, пока официант принесет заказ.

— Да, хотел, — ответил он, — видите ли, когда я подошел к Моназ пару дней назад и предложил выйти за меня замуж, я понятия не имел, что у нее была с вами договоренность об усыновлении. Эта дурочка просто забыла сказать мне об этом.

— И что?

Гаурав закурил «Данхил».

— А вот что, дядя. Если нашелся выход из этой неприятной ситуации, в которую она вляпалась, зачем меня впутывать? Вот я и захотел встретиться с человеком, который будет растить моего ребенка в Штатах.

Реми почувствовал, как в нем медленно закипает гнев.

— Зачем тебя впутывать? — повторил он. — А затем, что она забеременела от тебя.

Гаурав, кажется, удивился, и Реми понял, что он ждал другой реакции. Возможно, думал, что Реми его поблагодарит. Юноша открыл рот, чтобы что-то сказать, но Реми его прервал.

— Ты не хочешь жениться на Моназ? Ты ее не любишь?

— Люблю?Арре, дядя Реми, да как я могу ее любить? Мы едва знакомы. Я видел ее всего три или четыре раза до того, как… ну вы поняли.

— До того, как ты занялся с ней сексом? С девушкой, к которой у тебя нет чувств? — В голосе Реми сквозило презрение, и он надеялся, что Гаурав тоже его уловил.

— Вот только не надо читать мне нотаций, — ответил Гаурав. — Я… я просто хотел сделать, как лучше для вашей племянницы, но…

— Она не моя племянница.

— Да какая разница. Вы, парсы, все, считай, родственники. У вас же принято жениться на родных сестрах.

— Ого, — Реми опешил, — ничего себе! Я смотрю, ты тот еще фрукт. — Если Моназ настолько глупа, что всерьез захочет выйти за этого парня, придется попросить Шеназ вмешаться.

— Простите.

Реми пытался совладать с яростью.

— А как отреагируют твои родители, если ты познакомишь их с Моназ?

Гаурав нахмурился.

— Рады они не будут. Мой отец — застройщик. Он… думаю, он хочет, чтобы я нашел более подходящую пару. Из нашего круга. Родители Моназ… Кажется, они не богаты.

Реми ощутил подступающую панику.

— Большая у тебя семья? — спросил он.

— Родители, дед и четверо старших братьев. Трое уже женаты, жены живут с нами. Мы очень дружны. Мы синдхи[36], у нас свои обычаи и образ жизни. Моназ придется адаптироваться. Если уж нам придется пожениться, конечно.

Тут Реми увидел будущее Моназ ясно, как на экране: высокомерный и вечно недовольный свекор, драки за территорию с невестками, муж, который допоздна задерживается «на работе» и считает, что вправе иметь любовниц, потому что его заставили жениться без любви. Моназ станет одной из тех тревожных одержимых женщин, чья жизнь вращается вокруг сына, наполовину парса, которого новая семья никогда не будет считать равным себе.

— Если мы с женой согласимся усыновить ребенка, — медленно проговорил он, — ты откажешься от родительских прав?

— Конечно, — он провел рукой по густым волосам. — Вы должны меня понять, дядя. Мне всего двадцать один. Я не готов остепениться. Вся моя жизнь будет разрушена, если у меня появится такая обуза!

— Тогда в следующий раз предохраняйся.

Гаурав поморщился, помолчал минуту и спросил:

— Ну что, дядя, так вы заберете ребенка в Америку?

— Возможно. Надо поговорить с женой. И с Моназ, само собой. Но я попрошу адвоката составить подробный и строгий контракт, где будет прописано, что ты отказываешься от всех прав.

Поняв, что все, возможно, пойдет по его плану, Гаурав начал вести себя по-другому.

— Ладно, ладно. Делайте что должны, дядя. Вот только об одном попрошу: мои родители не должны ни о чем узнать.

«Они и не узнают, — подумал Реми. — Если мы усыновим ребенка, ты больше никогда о нас не услышишь».

— А что ты скажешь Моназ? — наконец спросил Реми. — Она… кажется, она думает, что любит тебя.

— Ох, вот ведь ненормальная. Преследует меня с тех пор, как узнала о беременности. Если бы я раньше понял, что это случилось, дал бы ей денег на аборт.

Реми почувствовал, что нужно срочно уходить, иначе он не сможет больше скрывать отвращение к этому мерзавцу или скажет что-то такое, из-за чего Гаурав вдруг откажется от своего решения. Он встал, вынул из бумажника несколько купюр, проигнорировав предложение Гаурава заплатить по счету, и оставил деньги на столе.

— Можешь заплатить за кофе, — сказал он, — а это будут чаевые.

Как он и предвидел, Гаурав подметил:

— Многовато как-то.

— Да нет, — сказал Реми. — Мне по карману. — Он повернулся, собираясь уйти, но добавил напоследок: — Ты должен сам сказать обо всем Моназ. Это твоя ответственность, понял? Будь с ней помягче. Ты и так ей жизнь испортил. Слышишь?

Он дождался ответа Гаурава. Тот кивнул и угрюмо пробурчал:

— Ладно.

Только тогда Реми заметил, что все это время задерживал дыхание.

— Хорошо. Если Моназ захочет отдать ребенка на усыновление, это будет ее выбор. Но насчет контракта я не шучу. Без контракта я в этом участвовать не буду. Слышишь?

Гаурав кивнул. Вся его прежняя самонадеянность испарилась.

Реми запретил себе ему сочувствовать.

— Продумай разговор с Моназ заранее, — велел он. — Будь деликатен. Она любимица семьи. — Он выпрямился. — И моя тоже. Ты же сам сказал: мы, парсы, все между собой родня.

— Ясно, дядя, — пробормотал Гаурав. — Был рад с вами познакомиться. Удачи во всем.

Реми в растерянности вышел на тротуар, совершенно сбитый с толку внезапным поворотом событий. Больше всего его поразила горячность, с которой он разговаривал с Гауравом и отстаивал интересы Моназ, вдруг пробудившей в нем почти отеческие чувства. Он рассеянно проводил взглядом мотоцикл, лавирующий в пробке. На нем ехала семья из пяти человек: отец вел, перед ним на сиденье стоял маленький мальчик, жена на заднем сиденье обнимала мужа за талию, и еще двое детей втиснулись между родителями. У Реми возникло ощущение, будто в этом безумном калейдоскопе среди миллионов мельтешащих фигур он один хранит неподвижность.

Он потрясенно осознал, что, возможно, они с Кэти все-таки станут родителями, и у него перехватило дыхание. Если Гаурав откажется жениться на Моназ, той ничего не останется, кроме как отдать ребенка приемным родителям. Не может же она передумать дважды? В сердце затеплилась надежда. Но надеяться и ликовать было опасно и преждевременно. Реми напомнил себе, что Моназ будет раздавлена потерей, ведь ей предстоит попрощаться не только с мужчиной, которого, как ей казалось, она любила — он был ее недостоин, но в силу своей наивности и неопытности она этого не понимала, — но и с будущим ребенком.

«Да уж, — подумал Реми, — в музее неудач нет места для надежды. Даже если она случайно попадет туда, ее очень скоро снимут с экспозиции».

Глава одиннадцатая

Приехав в больницу, Реми сказал матери, что Джанго и Шеназ желают ей скорейшего выздоровления, но Ширин, кажется, даже не поняла, о ком речь. Он уговорил ее съесть немного риса с желтым далом[37], но она все так же бесконечно гоняла еду во рту, пока он не велел ей прекратить. К его удивлению, она послушалась. Потом Реми достал кусок шоколадного торта, остатки которого Шеназ вчера завернула ему с собой.

— Попробуй торт, мама, — сказал он. — Помнишь «Ла патиссери» в отеле «Тадж-Махал»? Вы покупали мне там торт на день рождения.

Ему показалось или в ее глазах и впрямь промелькнуло любопытство? Как знать. Он отломил вилкой маленький кусочек торта и поднес к ее губам. Она высунула кончик языка и приоткрыла рот, напомнив ему птенца. Он обрадовался и подцепил еще кусок. Поднял глаза к потолку, благодаря Всевышнего за удачу, и понял, что запомнит этот момент навсегда.

— Помнишь, на мой двенадцатый день рождения ты заказала клубничный торт? А внук Темула засунул в него руку? Я так разозлился. Но твои великолепные сэндвичи с курицей меня утешили. До сих пор по ним скучаю.

Лежавшая на груди рука Ширин дернулась, и она что-то пробормотала.

— Что, мама? — спросил Реми. — Что ты сказала? — Он накрыл ее ладонь своей и почувствовал хрипы в ее легких.

Когда она заговорила, он заметил, что ее язык испачкан шоколадом.

— Я… тебе… сделаю, — сказала она.

Неужели он не ослышался?

— Спасибо, мама, — наконец поблагодарил он. — Будем считать, ты пообещала. Когда поправишься, приготовишь мне свои фирменные сэндвичи.

Ширин съела еще два кусочка торта и отвернулась. Реми уже знал, что так она подает сигнал, что больше не хочет.

— Остатки уберу в холодильник. Доешь потом.

Когда он вернулся из общей комнаты, Ширин уже крепко спала.

В коридоре послышались шум и голоса, возвещавшие о начале обхода. Реми тут же вышел из палаты. Как же быстро он привык к больничному распорядку! Он стал с нетерпением ждать, пока доктор Билимория и его ординаторы закончат осмотр в соседней палате. Когда доктор вышел, Реми направился к нему, не обращая внимания на его удивленный вид.

— Она начала есть, — торжествующе сообщил он, — и она со мной говорила. Клянусь, это правда.

Билиморию, кажется, ничуть не впечатлила эта новость.

— Хорошо, — сказал он. — Что именно она ела?

— Э-э-э… шоколадный торт. Несколько кусочков.

— Ей нужна питательная пища, — проговорил Билимория с акцентом на каждом слове, — а не пустые калории. Она так медленно идет на поправку в том числе из-за истощения.

Реми уловил осуждение в голосе Билимории и беспомощно посмотрел на старого врача. Тот упорно не понимал всю значимость случившегося и не мог знать, что

Билимория повернулся к медсестре.

— А что было ночью? У пациентки поднималась температура? Кислород стабильный?

Они начали изучать карту Ширин, и Реми почувствовал себя глупым и лишним. Так ли важны эти крошки шоколадного торта в сравнении с уровнем кислорода и хрипами?

Он задержался у порога и стал смотреть, как Билимория будит Ширин и слушает ее сердце и легкие. Мать лежала с открытыми глазами, но никак не реагировала.

Врач вышел в коридор и накинулся на сестру.

— А почему никто не заставляет ее садиться на стул и ходить по коридору? Если она будет все время лежать в кровати, жидкость из легких не уйдет. Да и пока лежит, ей нужно каждые час-два менять положение. — Он взглянул на Реми. — Передайте это ночной сиделке. Очень важно не допустить пролежней. И пусть встает и ходит каждый день. Хотя бы до туалета.

Реми покраснел. Почему он сам не подумал о пролежнях? Когда отец умирал, они с матерью его постоянно переворачивали.

— А прогресс есть, доктор? Улучшения?

— Легкие не очистились. Но ночью жара не было; это хорошо. — Билимория коротко кивнул и отвернулся, прошел несколько шагов, остановился и с улыбкой добавил: — Здорово, что вы приехали. И навещаете ее. Это поможет.

— Спасибо, — прошептал Реми. Билимория и ординаторы ушли, взмахнув полами белых халатов, а он остался стоять в коридоре. Он так поразился перемене в поведении Билимории, что забыл спросить: как это поможет? Кому?

Реми ждал за дверью, пока санитар и медсестра переворачивали Ширин. Она стонала, и ему было невыносимо это слышать. Когда он вошел, мать лежала на боку. В нос ударил запах талька, который ей насыпали под подгузник. В детстве мать натирала ему тальком подмышки, поэтому он мгновенно узнал этот запах. «Руки вверх», — приказывала она тогда, десятки лет назад, словно персонаж любимых папиных голливудских вестернов. Реми хихикал и повиновался.

— Всё хорошо, мама? — шепотом спросил он. Она открыла глаза. Ее взгляд пылал ледяной яростью. Как знакомо. У него пересохло во рту. — Они двигали тебя неаккуратно? Прости, — сказал он. — Я оставлю им денег и попрошу, чтобы впредь были бережнее.

Сказал, а сам подумал: «А кто будет платить после моего отъезда?»

Во второй половине дня Реми зашел в маленький цветочный магазин, мимо которого проходил вчера, и заказал корзину с самыми пахучими цветами: розами, жасмином и цеструмом. По пути в больницу он вдыхал их сладкий аромат.

В палате он поставил корзину на комод с расчетом, что Ширин проснется и первым делом ее увидит. Он сам удивился своему стремлению угодить матери. Неужели любовь к ней всегда жила в трещинках его окаменевшего сердца?

Однажды Кэти сказала, что даже дети абьюзеров любят своих родителей.

Но его мама не была абьюзером. Или была? Можно и так сказать. Одно время она щипала его тайком, но, к счастью, этот странный период быстро закончился. А когда ему было восемь, она произнесла ужасные слова:лучше бы ты не родился. Он не помнил, по какому поводу. Он будто оградил эти слова стенами, и они стали существовать сами по себе — парить в вакууме. Через час она извинилась, осыпала его поцелуями, стала молить о прощении. Она корила себя, и это испугало его сильнее, чем брошенная сгоряча фраза. Он ее, конечно, простил, но так и не забыл, что она сказала. С тех пор он стал чувствовать себя навязчивым чужаком, тем, кого не приглашали, а он все равно пришел в дом, где ему не рады. Вот только этим домом была его собственная жизнь.

Когда он рассказал об этом случае своему психотерапевту, тот нахмурился и заметил, что в этом ключ к пониманию его самовосприятия. Реми пошел к психотерапевту через три года после свадьбы с Кэти. У жены был горячий нрав, и всякий раз, когда она злилась, Реми реагировал привычным образом: цепенел и терял дар речи.

— Ну скажи хоть что-нибудь! — воскликнула Кэти во время одной из ссор. — О чем ты думаешь?

— Ни о чем.

— Ни о чем? Реми, я не Ширин! Я не твоя мать, ясно?

Он вспыхнул от гнева.

— Вот почему я не рассказываю тебе о своем прошлом! Ты мне все потом припоминаешь.

Кэти посмотрела на него в слезах.

— Ох, Реми, — прошептала она. — Видел бы ты себя сейчас. Я… я никогда тебя не брошу, дорогой. Но ты должен с кем-то об этом поговорить.

Он отвернулся, возненавидев ее за напоминание об ужасных двух неделях, когда мама от них уходила. Реми тогда отправили в Лонавалу со старой соседкой, а когда он вернулся в Бомбей, мамы уже не было. Около недели они с отцом жили вдвоем, и мрак и ужас тех дней навсегда отпечатались в его теле на клеточном уровне.

Что ж, — подумал Реми, оставив на комоде цветочную корзину и выходя из палаты, — Кэти оказалась права: еженедельные встречи с психотерапевтом действительно помогли. Как только он начал посещать сеансы, случилась странная вещь: они с женой перестали ссориться и как никогда сблизились.

Он сел на деревянную скамью в коридоре и стал ждать, пока проснется мать. Грело послеобеденное солнце, сильное и надежное, как отцовская рука, поддерживающая спину. Утром Кэти сказала, что в Колумбусе идет снег. Хотя его угнетало все происходящее в Бомбее, он совсем не скучал по зиме в Огайо.

От размышлений Реми отвлек какой-то старик.

—Сахибджи, дикра[38], — поздоровался он, — кто твой пациент?

Реми уже знал, что этим вопросом принято начинать светскую беседу с родственниками больных.

— Добрый день, дядя, — ответил он. — Мама.

Старик рассеянно кивнул.

— А у меня жена, — он указал подбородком на соседнюю палату. — Шестьдесят восемь лет в браке.

— Ого, — сказал Реми, — поздравляю.

— Спасибо. — Старик поморщился. — Но она очень болеет. Врач сказал, надежды нет.

— Мне очень жаль.

— Меня зовут Мехернош, — представился он и громко плюхнулся на скамейку рядом с Реми.

— Приятно познакомиться. Я Реми.

— Реми, — повторил Мехернош, будто хотел запомнить его имя. — Необычное имя для парса. Уменьшительное от Рохинтон?

— Нет. Это мое настоящее имя. Родители назвали меня в честь одного своего друга, француза.

— Ясно. — Глаза Мехерноша затуманились. — Знаешь, — через секунду добавил он, — мой покойный отец любил повторять: ничто не вечно. Он был прав.

Реми кивнул, не зная, как ответить.

Мехернош искоса на него посмотрел.

— У тебя есть семья?

— Жена.

— Долгих вам лет, — благословил его Мехернош. — Живите долго и будьте здоровы,дикра.

— Моя мать в той палате, — сказал Реми

— Спасибо, — ответил Мехернош и всмотрелся в Реми. — Ты же не отсюда? Ты иностранец?

Реми действительно ощущал себя иностранцем в этот приезд в Бомбей, но почему-то внутренне воспротивился такому определению.

— Я живу в Америке, дядя, — сказал он. — Но вырос здесь. Коренной бомбеец, до мозга костей.

Мехернош кивнул.

— Моя дочь тоже уехала в Штаты. Живет в Сиэтле. — Он вздохнул. — Такова судьба парсов. Америка забрала детей у многих из нас.

— Мне жаль, — сказал Реми, словно извиняясь от имени всей парсийской диаспоры и борясь с желанием взять старика за руку.

— Почему жаль? Надо ехать туда, где много возможностей. Ведь именно это привело в Индию наших персидских предков. Моя Джесси хорошо устроилась в Штатах.

Реми вспомнил слова Сируса об Америке. Тогда он уже встретил Кэти, перед ним открывалось новое будущее — казалось, будто кто-то раздвинул тяжелые портьеры и впустил солнечный свет в темную-темную комнату. Сирус был владельцем одной из крупнейших инженерных компаний в Бомбее, но давно смирился, что его сын, интроверт и творческая личность, не пойдет по его стопам и не будет заниматься семейным бизнесом. «Не возвращайся, — сказал он ему по телефону. — Строй свою жизнь в Америке. Не позволяй никому лишить тебя мечты. Твое счастье и успех станут моей наградой, Реми. А о матери не беспокойся — я с ней поговорю. Она образумится, увидишь».

Червоточина горя, поселившаяся в груди Реми после смерти Сируса, начала расползаться. Будь Сирус жив, ему сейчас было бы намного легче. В представлении Реми отец походил на Индиану Джонса: вооруженный метафорическим мачете, он сносил все препятствия на пути сына — хоть семейные, хоть бюрократические. Реми взглянул на сидящего рядом дрожащего старика и пожалел незнакомую Джесси из Сиэтла. Мехернош любил дочь, это было очевидно, но Реми знал, что отец Джесси не готов сгореть дотла, лишь бы не вспыхнул ни один волосок на ее голове. Никто из его знакомых на это не пошел бы. Кроме Сируса.

Парсийские отцы. Сентиментальные, любящие — о таких говорят «душа нараспашку». Конечно, бывали и исключения. До него доходили истории о парсах-алкоголиках, абьюзерах, жестоко обращавшихся с детьми и женами. Ему повезло дважды в жизни: один раз с отцом, другой раз с Кэти. Незаслуженная удача. Может, его тернистые отношения с матерью просто призваны уравновесить это счастье.

Зазвонил телефон: Шеназ. Реми похолодел: что, если Моназ связалась с ней, и теперь Шеназ звонила сообщить, что усыновление состоится? Он виновато улыбнулся Мехерношу, поднялся и отошел на несколько шагов.

— Здравствуй, дорогой, — сказала Шеназ. — Как мама?

— Почти без изменений, — ответил Реми, — но съела кусочек твоего шоколадного торта.

— Замечательно. Обними ее за меня, ладно? Слушай, я думаю, что приготовить на ужин. Что ты хочешь?

Он засомневался, стоит ли рассказывать Шеназ об их странной встрече с Гауравом, но все же решил ничего не говорить. Ситуация была деликатная: Моназ требовалось время, чтобы отгоревать и принять решение, и он не собирался ей мешать.

— Шеназ, я сегодня не приду, — сказал он. — Обещал Первезу отвести их с Рошан на ужин.

— Да пусть катится к чертям,йаар![39] С нами веселее.

Реми улыбнулся.

— Я знаю. Но я уже договорился.

Шеназ фыркнула.

— Ладно. Но завтра, будь добр, приходи.

Привлекательная женщина требует, чтобы он пришел в гости, — что может быть лучше?

— Завтра я приду, обещаю, — ответил он.

Глава двенадцатая

Пока Первез вез их в ресторан на своей машине и болтал о том о сем, Реми мысленно репетировал, что скажет родне за ужином. Он собирался потребовать, чтобы после его возвращения в Америку Первез и Рошан лучше заботились о матери. Один из них должен заглядывать к ней ежедневно; они должны следить, чтобы счета были оплачены вовремя, а если мама снова заболеет, немедленно сообщить ему об этом. Также важно ее баловать: заказывать цветы каждую неделю, приносить десерты и не жалеть денег на уход.

Он подождал, пока они доедят первое, и заговорил, чувствуя, что нашел правильный тон: твердый, но не обвинительный.

Рошан тут же начала обижаться и снова пожаловалась на сварливость Ширин. Но Первез прервал ее и извинился. Он, мол, был слишком занят работой и поручил жене все заботы о Ширин, а теперь в этом раскаивался. Ему не нравилось, как Ширин обращалась с его женой, он злился на это, но не должен был отстраняться от помощи: это было несправедливо по отношению ко всем.

— Прости, босс, — сказал Первез. — Ты столько для нас сделал. Ты имеешь право злиться.

— Я не злюсь, — машинально вырвалось у Реми; он даже не успел себя одернуть. Впрочем, в этой ситуации козыри были у него, и уступать было глупо. — Ладно, признаю, злюсь, — сказал он и смягчил свои слова улыбкой. — Но только немного. — Он ненадолго замолчал: официант принес ужин. Они заказали жареный рис с курицей, зеленую фасоль, жареные креветки и курицу по-маньчжурски. Официант наполнил тарелки и расставил их по столу, и каждое его движение было выверенным и точным, словно у швейцарского часовщика. Реми предпочел бы сделать это сам, но хорошо знал традиции подачи в индийских ресторанах и не стал ему мешать.

Когда официант ушел, Рошан оттолкнула тарелку.

— У меня нет аппетита. Я столько сделала для Ширин, а ты обвиняешь меня в том, что я ее забросила. Ты, верно, забыл, что она не святая.

— Рошан, я прекрасно знаю, как тяжело может быть с моей матерью, — сказал Реми. — Но и вы это понимали, когда соглашались на мое предложение. Я честно вам все объяснил.

— Это было три года назад! — почти прокричала Рошан. — Тебя не было три года! А обещал приезжать раз в год!

Реми задумался, как объяснить, что он был занят на работе, строил свой бизнес и помогал маме Кэти после операции на тазобедренном суставе. Все это отсрочило его возвращение в Бомбей. Он не собирался так долго задерживаться, но годы падали друг на друга, будто игральные карты, и пролетели незаметно.

— Надо было приехать раньше, согласен, — ответил он. — Простите, что не сдержал слово. — Он указал на тарелку Рошан. — Поешь, пожалуйста. Мы пришли не ссориться. — Заметив, что она пока не успокоилась, он предпринял еще одну попытку. — Слушай, я тебя не виню. Просто хочу сказать вот что… мама стареет. Кроме вас двоих у нее в Бомбее никого нет. Я прошу лучше о ней заботиться, только и всего. Сделать мне одолжение. Проявить доброту.

Он услышал

— Ладно, довольно, — сказал Первез, поглядывая на Рошан. — Хватит ныть, ешь. Мы тоже дали Реми обещание, разве нет? Ты сама много раз говорила, что мы обязаны ему всем хорошим, что теперь у нас есть! Без Реми мы до сих пор жили бы в той убогой комнатушке в Андхери! А я бы прозябал в банке. — Первез глотнул пива. — Знаешь что, кузен? Я удивлен, что ты так заботишься о матери. В прошлый раз тебе не терпелось уехать.

Реми заставил себя взглянуть Первезу в глаза.

— Знаю, — пробормотал он, — но я не думал… я… мама сейчас так слаба и беспомощна.

Он уставился на скатерть, пытаясь совладать с эмоциями. А когда поднял голову, поймал на себе сочувственный взгляд Рошан.

— Хорошо, что ты приехал, — сказала она и взяла вилку. — Всегда лучше… не копить прошлые обиды.

— Спасибо. Я тоже рад, что приехал. — Реми вдруг ощутил прилив благодарности к Моназ, хоть и не знал, чем закончится их история. Если бы не она, он не оказался бы в Индии как раз в тот момент, когда мать в нем нуждалась.

— Знаешь что? — сказала Рошан. — Поспи завтра подольше, а я утром поеду в больницу и сама навещу Ширин.

— Не надо, — ответил Реми. — Пока я в городе, я могу ходить к ней каждый день.

— А скоро ты уедешь?

Он замялся.

— Наверно, на следующей неделе. Я взял билет с открытой датой, но сейчас высокий сезон, свободных мест мало. И я бы хотел, чтобы мама выписалась и обустроилась дома до моего отъезда.

— У тебя уже круги под глазами, — заметила Рошан. Эта женщина не стеснялась говорить правду. — Отдохни завтра. Я поеду в больницу к десяти. Сменишь меня после обеда. Ладно, хватит с нас уже этихдукх-дава, поговорим о чем-нибудь повеселее!

Реми улыбнулся, услышав от Рошан старомодное выражениедукх-дава, иносказательно обозначавшее грустные разговоры, а буквально — лекарство от недуга. Правда, в переводе на английский оно теряло юмористическую окраску.

«В переводе многое теряется», — подумал он. За последние дни он испытал такой спектр эмоций, который не смог бы описать даже Кэти, знавшей его как никто другой. На миг он задумался, не рассказать ли Первезу и Рошан об истинной причине его приезда, но тут же отмел эту мысль. Еще не хватало, чтобы Рошан ежедневно справлялась о ситуации с Моназ. И чтобы родственники совали свой любопытный нос в его дела или жалели его, если все снова пойдет не так.

Глава тринадцатая

Наутро в дверь постучали. Моназ стояла в коридоре, прислонившись к стене. По глазам было видно, что она недавно плакала.

В этот раз Реми впустил ее молча; она, заламывая руки, села на то же место на диване, что и вчера. У него упало сердце. Весь ее вид свидетельствовал о том, что она мучается, не в силах принять решение.

— Пить хочешь? — дежурно спросил он.

— Воды, если можно.

Он открыл холодильник, чтобы налить ей холодной воды, но в последний момент решил угостить ее апельсиновым соком, который Хема выжала для него вчера. Моназ взяла стакан без возражений, будто сама забыла, что попросила другое. Сделала глоток, а Реми сел рядом и посмотрел на нее.

— Это вы его переубедили, дядя? — наконец выпалила она.

— Что?

— Гаурава. Вы ему внушили, что надо просить меня отказаться от ребенка?

Реми тяжело вздохнул. Эта девушка и ее многострадальная личная жизнь порядком его утомили. «Твой Гаурав — самовлюбленный козел, — хотелось сказать ему. — Ты что, сама не видишь, что будешь с ним несчастна?»

Вместо этого он произнес:

— Моназ, ты не спрашивала себя, зачем Гаурав захотел со мной встретиться? Он все уже сам решил. Он не хочет жениться, дорогая.

Моназ разрыдалась, а ему стоило больших усилий остаться на месте. Он был один в квартире с девчонкой, чье сердце разбили. Любое проявление доброты с его стороны могло быть расценено неправильно, даже сочувственное похлопывание по плечу. Если бы Реми остался в Индии, он бы не колебался и обнял девушку, которая по возрасту годилась ему в дочери. Но жизнь в Америке обострила его чувствительность к личным границам и сексуальным намекам. Он представил, как отреагировал бы Джанго на его смятение: наверняка бы расхохотался, покачал головой и сказал: «Вы, американцы, совсем с ума посходили. Куда ни плюнь, везде вам мерещатся домогательства». Реми не двинулся с места и лишь тихо проговорил:

— Мне очень жаль. Понимаю, как тебе больно.

— Зря я рассказала ему про вас и усыновление, — сетовала Моназ сквозь всхлипы. — Я люблю его! Я была так счастлива, когда он ко мне вернулся.

Реми открыл было рот, чтобы возразить, напомнить, что они с Гауравом почти не знакомы и Моназ никак не может любить этого надменного самовлюбленного нарцисса, который только и может, что причинять ей боль. Но он осекся, вспомнив, что́ всегда говорила жена: «Любовь — это химия. Или она есть, или ее нет». Он вспомнил, что было с ним самим, когда он впервые увидел Кэти: у него перехватило дыхание, будто его ударили в грудь. Ему повезло, что Кэти ответила взаимностью. А Моназ не повезло.

— Мне очень жаль, — повторил он. — Ты еще найдешь того, кто тебе подходит, обещаю.

— Как, дядя? — горько спросила Моназ. — Мы же в Индии! Здесь никто не женится на девушке, родившей вне брака!

Реми заставил себя посмотреть ей в глаза.

— Есть еще один вариант.

— Вы все еще хотите усыновить моего ребенка? Вы готовы мне довериться? После всего, что я сделала?

Он пожал плечами. Доверял ли он девушке, которая сидела напротив и заливалась слезами? Нет. Но у него не было выбора. А у нее — тем более.

— Возможно, я — твой лучший шанс, а ты — мой, — сказал он и почувствовал, что это чистая правда. В тот момент он пожалел, что Кэти нет рядом. Будь она здесь, Моназ без колебаний позволила бы им усыновить ее ребенка. Кэти излучала спокойную уверенность, которая непременно впечатлила бы девушку. Увы, сейчас нужно было справиться одному. Реми чувствовал, что его усилий недостаточно. Он знал, что станет хорошим

Он взглянул на часы.

— Скоро придет уборщица, — сказал он. — Не хочу при ней обсуждать личные дела.

— Значит, Гаурав просто сообщил вам, что передумал? — еще раз спросила Моназ, будто и не услышав его.

— Да. Рассказал, что живет в большой семье и тебе будет очень сложно приспособиться. Моназ, послушай. Они синдхи. Их обычаи очень отличаются от наших,дикра[40]. Понимаешь?

— Но вы же женились на иностранке, дядя. Ваша жена — американка, — упрямо напомнила Моназ.

Реми вздохнул. Как объяснить, что между ним и Кэти зародилась мгновенная связь сразу же, как они встретились в доме Ральфа Эддингтона?

— Моназ, разница в том, что наша с Кэти любовь была взаимной, — как можно мягче ответил он. — Но Гаурав… похоже, в вашем случае все не так.

Моназ снова заплакала.

— Значит, он мне соврал! Он же говорил, что любит, когда… ну, вы понимаете… когда захотел заняться со мной кое-чем.

Реми ненадолго прикрыл глаза.

— Мужчины иногда так делают, — признал он. Наивность Моназ его раздражала. Почему он вынужден вести с ней этот разговор? Где ее мать? — Так поступать нехорошо, но их это не останавливает.

Моназ высморкалась и посмотрела на него.

— Как же мне быть? — спросила она.

Реми задумался.

— А ты говорила с Шеназ с тех пор, как… Гаурав передумал?

— Нет. Тетя Шеназ и так на меня сердится. За то, как я с вами поступила. — Она плаксиво поморщилась.

— А я не сержусь, — ответил Реми. — Я… ты не виновата. Я не держу на тебя зла, Моназ. Я разочарован, это факт, но сочувствую твоим бедам. Это непростое решение.

Моназ бросила на него долгий пронизывающий взгляд и кивнула.

— Правду про вас говорят, дядя Реми: вы очень хороший человек. — Она убрала платок в карман. — У вас есть фотография жены? Хочу ее увидеть.

Он сел на диван возле нее, держась на почтительном расстоянии, пролистал галерею, выбрал снимок и сказал:

— Вот, смотри. — Он открыл красивую фотографию: на ней Кэти стояла на заднем дворе их дома, за спиной сияло осеннее солнце и подсвечивало ее темные волосы. Они были женаты уже пятнадцать лет, но при виде красавицы-супруги у него до сих пор ускорялся пульс.

— И правда красивая, — сказала Моназ, и он с гордостью кивнул и показал ей другие фотографии.

— Думаю… думаю, она станет хорошей мамой моему сыну, — надломленным голосом произнесла Моназ, и у Реми защемило сердце, когда он осознал, какой серьезный выбор стоит перед этой девушкой и что от нее требуется в столь юном возрасте. Разве в девятнадцать лет можно понять, правильно ли решение, которого потом уже не изменишь, и повлечет ли твой выбор печаль и сожаления длиною в жизнь или же принесет облегчение и уверенность? Возможно, после того как Моназ откажется от ребенка, перед ней откроется новое светлое будущее, а может, этот поступок навсегда отгородит неприступной стеной заветный уголок ее сердца.

— Послушай, — сказал он, — я пробуду здесь еще несколько дней. Необязательно решать сегодня. Предлагаю тебе поговорить с Шеназ. Ты уверена, что не можешь довериться родителям?

Моназ замотала головой, не дав ему договорить.

— Ни за что, дядя. Отец убьет меня, если узнает, что… что я занималась этим с Гауравом.

— Ясно. Что ж, тогда поговори с дядей и тетей. Они тебя любят. — Он встал. — Прости, Моназ, но перед уходом в больницу мне нужно кое-кому позвонить.

Моназ тоже поднялась с дивана.

— Надеюсь, ваша мама скоро поправится, — сказала она. Не успел он ничего предпринять, как она бросилась к нему и задушила в объятьях. — Спасибо, что вы такой добрый, дядя Реми.

Реми обнял ее в ответ, хотя знал, что в любой момент может зайти Хема.

— Все хорошо, — прошептал он, — все разрешится. Увидишь.

Как только Моназ ушла, он взял телефон, чтобы позвонить Кэти, но в последний момент передумал. Нет смысла сообщать ей о каждом капризе Моназ. У Кэти напряженная работа, а он всегда старался оберегать ее от плохих новостей и сам решать проблемы. «Мы живем на улице Созависимости», — шутила она.

Через два часа позвонил Джанго.

— Вот это да, — сказал он, когда Реми взял трубку, — не ожидал такого развития событий,йаар[41]. Шеназ позвонила и сообщила новости. Ты счастлив?

— Не знаю. Не хочу радоваться, пока она окончательно не решит.

Джанго фыркнул — мол, не стоит тут волноваться.

— Решение будет в твою пользу, не переживай. Вероятность, что она оставит ребенка — нулевая.

Реми засомневался, стоит ли поднимать чувствительную тему.

— А вы уверены? Вы с Шеназ точно не захотите сами усыновить этого ребенка, Джанго? Если что, я пойму.

— Ну уж нет,йаар, — ответил Джанго. — Мы к нашей жизни привыкли. Знаю, как это прозвучит, но у нас с Шеназ напрочь отсутствует родительский инстинкт. Мы любим баловать чужих детей, но слишком ценим свою свободу и независимость. Наверно, мы просто эгоисты.

— Вовсе нет. Мы с Кэти пару лет назад думали так же. А потом… что-то в ней изменилось. Сейчас… — он понизил голос, — …она просто одержима идеей материнства.

— Но ты ведь тоже хочешь ребенка?

— Да, думаю, да.

Рядом с Джанго кто-то заговорил, и тот куда-то заторопился.

— Слушай, мне пора. Приезжай сразу после больницы. Я пришлю машину.

— Я могу взять такси, — возразил Реми.

— Не нужно. Все равно водитель целыми днями мух ловит, лентяй чертов, — ответил Джанго. — Пусть хоть поработает. Приезжай сразу к нам.

Вечером, садясь в машину Джанго — «Тойоту-Камри» с кондиционером, — Реми был вынужден признать, что это куда более удобный способ передвижения, чем жаркое и тесное такси. Половина таксистов в Бомбее зажигали в машинах ароматические палочки, отчего у Реми обострилась аллергия. Защититься от выхлопов и воя клаксонов можно было, лишь закрыв окна, но тогда в такси — дешевых «Хёндаях» — становилось невыносимо душно. Другая половина водителей врубали индийскую музыку на полную громкость. А вот в машине Джанго стояла блаженная тишина; Реми расслабился на мягком кожаном сиденье и закрыл глаза.

Хотя сегодня он провел в больнице всего полдня — Рошан сдержала обещание и навестила маму утром, — он совершенно выбился из сил. Чтобы скоротать время, попробовал написать стихотворение, но, как всегда, воображение застопорилось после нескольких строк, и он раздосадованно выкинул листок бумаги. Когда они ухаживали за папой дома, ритм жизни был совсем другим. Надо было и с посетителями пообщаться, и белье выстирать, и на телефонные звонки ответить.

Хоть Реми и решил баловать мать, он беспокоился, что она питается почти одним сладким. Сахар стал их способом общения. Его удручало не только состояние матери: почти в каждой палате, мимо которой он проходил, лежал пациент преклонного возраста, неотступно напоминая о сокращающейся численности парсов, общины, находившейся на грани вымирания. «Смотрите на меня и запоминайте, — говорил Реми своим друзьям-американцам, когда те спрашивали о зороастризме. — Я — динозавр. Скоро нас не станет, как шейкеров[42]».

Реми никогда не отличался религиозностью, но, шагая по коридорам «Парси дженерал», чувствовал зов крови и родство со стариками, лежавшими в этих палатах, — экспонатами минувшей благородной эпохи. Если они все-таки усыновят ребенка Моназ, подумал он, надо провестинавджот— церемонию посвящения в зороастрийскую веру. Он был уверен, что Кэти его поддержит.

— Сэр, мы приехали, — объявил водитель Джанго.

Реми вздрогнул и проснулся.

— Отлично. Спасибо. — Он достал из кошелька сто рупий. Как того требовал обычай, водитель сначала отказался, затем взял чаевые.

Реми зашел в открытую дверь. Джанго стоял за барной стойкой и раскладывал по бокалам лед.

— Заходи, заходи, — позвал он. — Садись, будь как дома. Как прошел день?

Реми взял из рук друга бокал. Если бы не Джанго и его супруга, это была бы очень грустная поездка.

В гостиную зашла Шеназ.

— Как ты,джаан?[43] Как мама?

Он пожал плечами.

— Держится. Сегодня я приехал после обеда. Кажется, она стала чуть восприимчивее. И температуры не было уже две ночи подряд.

— Отличные новости, — сказала Шеназ и села рядом с ним на диван. — Прости, что моя племянница продолжает разыгрывать мелодраму. После тебя она приходила сюда.

— Ничего страшного. Она не виновата. Она очень юна, а решение серьезное.

— Да. Но ребенок не станет ждать, пока она подберет сопли. Он родится в срок, и не важно, готова она или нет.

— И о чем вы договорились?

— Я ей сразу сказала — пусть решает раз и навсегда. Она прекрасно знает, какая тяжелая жизнь ее ждет, если она станет незамужней матерью-одиночкой. Тут вам не Америка. Ее заклеймят.

— Странно это все, — сказал Реми. — Кажется, что вокруг сплошной прогресс — небоскребы, торговые центры. Но это впечатление обманчиво. Отношение к людям не изменилось с тех пор, как я здесь жил.

Джанго наполнил его бокал.

— А некоторые политики хотят отбросить нас назад, а не идти вперед, — заметил он. — Это все ложная ностальгия по прошлому, которого никогда не было. Их послушать, так индусы изобрели все, от скрепок до космических ракет. Эти лгуны перевирают историю.

Реми вздохнул.

— В Штатах сейчас происходит то же самое, босс, — сказал он. — Якобы американцы везде были первыми. Ведут себя так, будто остального мира не существует.

— Ну это не новость. Помнишь, в детстве мы шутили, что американцы знают о космосе больше, чем о других странах?

Реми кивнул. Он приехал в Америку в 2003 году, и тогда его поразило, что американские флаги висят повсюду, даже в автосалонах. Его шокировал американский шовинизм. Двумя годами ранее он читал о кошмарном теракте 11 сентября в The Times of India и возмущался, как и люди во всем мире. Он понимал причины патриотической волны, охватившей США после атак на башни-близнецы, но в последующие недели и месяцы стало ясно, что трагедию используют как оправдание для нападения на слабых. Ею объяснялись облавы на мусульман и сикхов в Нью-Йорке, бомбардировки Афганистана, загнавшие гражданских в каменный век, и вторжение в Ирак под совершенно фантастическим предлогом. Но Реми никак не мог предположить, что Америка станет такой, как сейчас.

Хотя в Америке всегда имелись проблемы, в представлении Реми эта страна всегда была единственной в своем роде, неповторимой, как индийское манго. Теперь же впервые в жизни ему стало казаться, что она такая же, как все. Теперь он жил в стране, где правили те же племенные порядки и ненависть, что и в других, менее развитых государствах. Американская демократия всегда представлялась ему дубом-великаном с вековыми корнями. Но выяснилось, что корни эти уходят не так уж глубоко, дерево держится на обычаях и хороших манерах, и, чтобы выкорчевать этот самый дуб, всего-то и надо, чтобы один человек отказался играть по правилам гражданского общества и демократии.

— Реми, — окликнула его Шеназ, — что случилось, дорогой? У тебя такой расстроенный вид. Пожалуйста, не беспокойся так о Моназ. Увидишь, она придет в чувство.

Он покачал головой.

— Я не о ней беспокоился. Я просто подумал, что… Впрочем, неважно. — Он не мог объяснить, почему чувствует, что его новая родина его предала. То, что разочарование наступило после президентства Обамы, казалось особенно жестоким, будто он попался на приманку, а потом его обманули. Обама родился в США, но, представляя путь Америки и ее место в мире, мыслил глобально, почти как эмигрант. Услышав, как молодой чернокожий сенатор правильно произносит название Пакистана — с ударением на последний слог, а не «Пэ́кистэн», как принято в Штатах, — Реми подумал: «Он один из нас». В тот же день он пожертвовал деньги на предвыборную кампанию, и за восемь прекрасных лет его вера в президента оправдалась.

Джанго сидел напротив со стаканом пива.

— Гита жарит кебабы? — спросил он жену. — Может, съедим их на закуску?

— Ешь кешью и вафли, — одернула его Шеназ. — Не вмешивайся в мое меню.

Джанго с улыбкой повернулся к Реми.

— Видишь, как она мной понукает? — Он откашлялся. — Можно спросить кое-что? Если Моназ согласится, ты возьмешь ребенка? После того, что она учудила?

— Я… я должен посоветоваться с Кэти. Но думаю, да.

Джанго хлопнул себя по бедру.

— Тогда решено. На этой неделе надо откровенно с ней поговорить. Нельзя мучить тебя неопределенностью. На кону моя репутация!

Реми открыл было рот, чтобы успокоить Джанго, но тут в дверь позвонили.

—Саала[44], кого принесло в такой час? — воскликнул Джанго.

Пришел Соли, их общий школьный друг, которого Реми не видел более десяти лет.

— О Боже! — воскликнул Реми. — Сол! Ты отлично выглядишь.

Соли удивился не меньше.

—Арре, маленький босс! Какими судьбами в Мумбаи? — Он повернулся к Шеназ. — Я мимо проходил, решил зайти на пару минут. Не помешал?

— Конечно, нет! Заходи, садись. Что будешь?

Джанго налил Соли выпить, и тут в дверь снова позвонили.

— Наверно, курьер из аптеки, — предположила Шеназ. — Я заказывала спрей от насморка.

На пороге стояли четверо: бывшая одноклассница Реми Гульназ рядом с незнакомым мужчиной и Джозеф с женой Сабриной.

— Реми, привет! — Джо

— Что происходит? — спросил Реми.

Джанго запрокинул голову и расхохотался.

— Ты бы себя видел, приятель. Я просто решил пригласить школьных друзей и устроить маленький праздник в честь твоего возвращения домой! Надеюсь, ты рад.

— Реми, познакомься с моим мужем Хуссейном, — Гульназ улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки.

Реми вспомнил, что несколько лет назад Гульназ присылала приглашение на свадьбу. Отправили ли они подарок? Этим всегда занималась Кэти.

— Поздравляю, — сказал он и пожал руку высокому худощавому мужу Гульназ. — Рад наконец с тобой познакомиться.

— Я тоже, Реми. Мне про тебя много рассказывали.

Реми обнял Гульназ.

— Наша маленькая Гулу наконец вышла замуж! — воскликнул он. — Даже не верится.

— Ага, представляешь! В моем-то возрасте! К счастью, у мужа плохое зрение.

— Не говори ерунду. Ему с тобой повезло.

Следом пришли еще три пары. Несколько долгих минут Реми оставался в центре внимания: все спрашивали о его матери и интересовались, почему Кэти не приехала. Судя по их расспросам, Джанго никому не рассказывал об истинной причине его визита в Индию, и Реми мысленно поблагодарил его за это. Ему не хотелось становиться объектом чужого сочувствия и любопытства.

Служанка принесла закуски, Реми сел на диван с бокалом, и начался оживленный разговор. Все перебивали друг друга, каламбурили, перешучивались. Если бы не седина, уже засеребрившаяся в волосах у многих, можно было подумать, что они еще в школе. Даже спустя годы Реми помнил этих ребят, помнил, какими они были в четвертом классе, в седьмом, в день объявления результатов выпускных экзаменов. (Они с Гульназ окончили школу с отличием; Джанго — с дипломом отличия второго класса[45].) Они вспоминали учительницу географии, в которую были влюблены все мальчишки, и ночную поездку на поезде, когда они перемазали зубной пастой лица одноклассников.

Реми понимал, что ему так комфортно рядом с этими людьми не только потому, что их объединяет общее прошлое. Они принадлежали к одной культуре. Его друзья, как и он сам, говорили по-английски, изредка добавляя в речь словечко или фразу на гуджарати или хинди — привычка бомбейцев-полиглотов. Джо и Джанго походя отпускали ругательства, пересыпая свою речь бранными словечками вродебхенчотимадарчот[46], но в устах этих весельчаков они не звучали грубо.

Реми вспомнил прошлое Рождество в доме Роуз, своей тещи. Рассказывая, как хорошо идут дела в агентстве в этом году, он постучал кулаком по столу и сказал: «Тьфу-тьфу-тьфу». Кэти и Роуз удивленно переглянулись.

— В чем дело? — спросил он.

— Ни в чем, — ответила Кэти. — Просто в Америке мы говорим «постучи по дереву». — Они тогда вместе посмеялись, но слова жены его немного задели, как будто это «мы» не включало его самого и они с женой принадлежали к разным категориям. Реми ощущал себя американцем до мозга костей, но в такие моменты невольно задумывался: он-то искренне принял все американское, но приняла ли его Америка?

Хотя с тех пор прошло много лет, он по-прежнему злился, вспоминая Билла Уорнера, менеджера с первой работы. Здороваясь с ним по утрам, тот говорил: «Намасте, Реми». Произносились эти слова с певучим индийским акцентом, хотя в реальности никто из знакомых Реми индийцев таким акцентом не отличался. Реми в жизни не говорил никому «намасте», его «королевский» английский, свойственный индийцам из благородных семей, был куда лучше, чем у Билла, но он только что закончил колледж и радовался, что ему удалось устроиться в крупнейшее рекламное агентство в Колумбусе. Поэтому у него не было выбора, кроме как улыбаться и отвечать: «Все хорошо, Билл. А у тебя?»

С тех самых пор это скрытое оскорбление не давало ему покоя. Он не стал бы называть это расизмом: Реми нравился Биллу, он всегда его поддерживал. Реми осознавал привилегии, защищавшие его от худших проявлений расизма: он был образован, хорошо говорил по-английски, у него была светлая кожа, безупречные манеры, он обладал приятной внешностью и женился на американке. Но как же тогда назвать это приветствие, с которым Билл обращался к нему все три года, что Реми работал в агентстве? Есть ли этому название? Как быть со стыдом, который он испытывал всякий раз, когда об этом вспоминал, и с беспомощной неловкостью, которую чувствовал до сих пор? Как ни странно, ему было бы проще подвергнуться откровенной, прямой дискриминации — тогда хоть отпал бы вопрос, как это называется.

Самая озлобленная и циничная часть его души даже радовалась, что в последние три года миллионы американцев обнажили свою ксенофобию и недоверие к иностранцам. Он облачился в это новое знание, как в плащ, и носил его поверх своих дорогих костюмов. Он понял, что, хотя ему позволили откусить довольно большой кусок американской мечты, ему никогда не стать в Америке своим. Да и в любой другой стране тоже. Таково вечное проклятье эмигранта — разделенная душа. В Америке он всегда будет чужим, но, как ни парадоксально, и в Индии ему своим уже не стать.

Он наклонился к Гульназ, сидевшей рядом с ним на диване, и обнял ее за плечи.

— Привет, дорогая, — прошептал он. — Рад видеть тебя такой счастливой.

Ее глаза заблестели, и она улыбнулась.

— Представляешь, — прошептала она, — я вышла замуж! А ведь думала, что умру старой девой. Лучше поздно, чем никогда, да?

— А он же… — Реми запнулся, — …он же мусульманин? Родственники были против?

Гульназ вдруг посерьезнела.

— Ты не поверишь, Реми, — ответила она. — Я сама была против.

Реми расхохотался от абсурдности ее слов.

— Как же так, дорогая? — спросил он.

— Сейчас объясню. Видишь ли, я очень горжусь, что я парсийка. Веришь или нет, я никогда не хотела выходить за человека другой религии. — Она пожала плечами. — Но что я могла сделать? Он неотразим.

— Справедливо. Он замечательный. И явно тебя любит.

— А еще очень похож на нас, парсов, Реми.Биндаас[47]. Беззаботный. Пьет как сапожник. И решительно отвергает вегетарианство, совсем как мы.

Поймав на себе вопросительный взгляд Хуссейна, Реми рассмеялся. А чуть погодя рассмеялся еще раз — до того приятно ему было находиться в компании старых друзей, вдали от тягостной больничной обстановки. Джанго встревоженно посмотрел на него, и он показал другу поднятый вверх большой палец.

Гульназ взяла его за руку.

— У тебя все в порядке,джаан?[48] С мамой справляешься?

— Все нормально. — Он пожал плечами. — Что есть, то есть.

Она сжала его руку.

— Я так рада, что ты здесь.

Он тоже был рад. Шеназ и Джанго каким-то чудом угадали, что больше всего сейчас

Ужин был великолепен: белый соус и креветки размером с детский кулачок,сали боти[49] с абрикосами, шпинат с мягким сыром и жареная курица по-парсийски.

—Мера кхуда[50], — восхитился Соли, — мы пришли на вечеринку или на свадебный пир?

— Ешь, ешь, — с улыбкой сказала Шеназ. — Угощайтесь, накладывайте.

После ужина Соли похлопал себя по животу.

— Наелся по горло, — признался он, и все рассмеялись, вспомнив, что так всегда говорил их учитель математики, путавший английские фразеологизмы.

Они сделали перерыв перед десертом. Реми решил не упускать свой шанс.

— Простите, — сказал он, — я должен позвонить Кэти, пока она не ушла на работу.

— Иди в спальню, — ответил Джанго, — там тебя никто не побеспокоит.

Реми закрыл дверь, достал телефон и увидел три пропущенных звонка с одного и того же номера. Почему он их не услышал? Черт. В больнице он выключил звук, чтобы не беспокоить маму.

— Сэр, — произнес женский голос, — я вам звоню и звоню. Это Манджу, ночная сиделка. Прошу, приезжайте. Мадам плохо себя чувствует.

— Что с ней? Когда я ушел, все было в порядке.

— Знаю, сэр, но что делать. Сейчас у нее очень высокая температура.

У Реми забилось сердце.

— Врач приходил?

— Только ординатор. Пытаются дозвониться до лечащего.

— Хорошо, — сказал он. — Приеду как можно скорее. Сделайте одолжение, передайте матери, что я скоро буду.

— Она не слышит, сэр.

— Все равно передайте.

Когда он вернулся, все затихли.

— Что-то случилось, босс? — спросил Джанго.

— Звонили из больницы. У мамы жар. Можешь вызвать мне такси или…

Джанго уже достал телефон и звонил водителю.

— Шекхар еще внизу. Он тебя отвезет. Я тоже поеду, — сказал он.

— Нет. Я… прошу. Я хочу поехать один. Позвоню, если что-то понадобится. — Он повернулся к друзьям. — Простите. Я…

— Реми, — прервала его Гульназ, — езжай.

Ординатор кричал Ширин в ухо, пытаясь добиться от нее хоть какой-то реакции. Реми оттолкнул старшую медсестру, подошел к кровати и взял мать за руку. Вздрогнул от того, какая она горячая.

— Мама, это я, Реми. Я здесь, слышишь?

Ширин тихо простонала. Ее лицо вспотело и раскраснелось.

Реми взглянул на ординатора.

— Какой у вас план? Что случилось?

— Точно не знаем. Я дал ей жаропонижающее. Сейчас поставим капельницу с антибиотиком.

— Почему до сих пор не поставили? — резко спросил Реми.

— Сэр, мы ждем курьера из аптеки, — ответил врач. — Он должен принести.

Реми повернулся к матери. Та что-то бормотала.

— Мама, в чем дело? Тебе что-то принести? Лед?

— Сирус, — хрипло отвечала Ширин. — Сирус, Силу[51]… Я… хочу… к своему Силу.

Ординатор взглянул на Реми.

— Кто это? — беззвучно прошептал он.

— Мой отец, — ответил Реми, покачав головой.

Ширин попыталась выдернуть руку. Она была взбудоражена.

— Силу! — снова прохрипела она. — Мой дорогой. Я так скучаю.

Реми ощутил столь сильный укол сожаления, что забыл о страхе. Человеческое сердце — загадка, душа человека — потемки. Ему всегда казалось, что его родители были несчастливы в браке, но Ширин в горячечном бреду клялась в любви к мужу. Видимо, наблюдая за странной и сложной динамикой отношений между родителями, он сделал ошибочные выводы.

Когда отец уезжал в командировки, Ширин всегда ставила на стол третью тарелку. «Для моего воображаемого друга», — говорила она. Маленькому Реми вовсе не казалось странным, что у матери есть воображаемый друг. Теперь же он понимал, что так она пыталась справиться с тоской по отцу. В его сердце разверзлась пропасть.

Реми беспомощно стоял возле кровати. Он мог бы позвонить Кэти и спросить ее врачебного совета, но ему не хотелось выходить из палаты. Он оглянулся на Манджу, стоявшую за его спиной; она взволнованно теребила края сари.

— Налей в миску немного воды с одеколоном, — велел он, — смочи в ней тряпочку и положи ей на лоб. — Так делала Ширин, когда в детстве у него поднималась температура.

Когда Манджу положила на лоб Ширин влажную тряпку, дыхание матери замедлилось.

— Сын, — пробормотала Ширин, и Реми пришлось наклониться, чтобы ее услышать. Ее глаза были открыты, но зрение не фокусировалось. — Мой сын. Он сейчас так далеко.

— Все хорошо, мама, — успокоил ее Реми. — Я здесь. Я никуда не уехал. Я буду рядом, обещаю. — Он говорил совершенно серьезно. Он и сам пылал от любви к матери, которую сдерживал так долго. Ему искренне хотелось быть с ней, обнимать ее, ощущать исходящие от ее тела жар и дрожь. Он никогда не испытывал столь чистого и концентрированного чувства; каждая клетка его существа оживала и осознавала свою цель — служить матери и быть ей полезной. Ширин ускользала, это угадывалось в слабости ее рукопожатия, но Реми все равно держал ее за руку и размышлял, что же могло случиться. И что это: рядовое ухудшение или кризис, который предвещает нечто страшное и необратимое?

Вкатили капельницу, и в вену Ширин ввели иглу, через которую стали поступать новые лекарства. Ширин даже не вздрогнула: ее сознание совсем затуманилось, она беспрестанно повторяла имя Сируса.

— Все хорошо, мама. Все хорошо, — твердил Реми. — Я буду рядом.

Она слегка повернула голову и посмотрела прямо на него. В ее глазах читалась растерянность; она изо всех сил старалась сфокусировать взгляд.

«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной»[52], — пронеслось в голове у Реми. Эти слова они учили в школе, кажется, целую вечность назад. Он чуть не произнес их вслух.

— Реми, — удивленно позвала Ширин. — Реми…Дикра. Сынок.

Реми несколько раз судорожно сглотнул и заплакал.

На следующее утро его разбудил ленивый рассвет. Спина затекла: он спал на стуле возле кровати Ширин. Манджу иногда вставала с кушетки

Несколько минут назад Манджу открыла дверь палаты. Небо снаружи светлело и озарялось бледно-розовым. С улицы доносилось тихое воркование голубей и пронзительное карканье ворон.

Занимался новый день. Мать была жива, температура у нее спала.

Реми провел ладонью по лицу, как будто хотел стереть усталость.

Телефон завибрировал. Кэти. Он покосился на мать: та крепко спала.

— Привет, — прошептал он в трубку. — Подожди минутку.

Он жестом велел Манджу сесть рядом с Ширин и вышел в коридор.

— Привет, дорогая, — снова поздоровался он. — Прости, что вчера не позвонил. Тут черт-те что творилось.

Вспомнив события вчерашнего вечера, он задрожал, зажал телефон между ухом и плечом и обхватил себя руками, чтобы немного успокоиться.

— Милый, — сказала Кэти, — мне так жаль. Ты так радовался, когда уезжал в Индию, а теперь… столько всего навалилось.

— Со мной все в порядке. Я рад, что приехал и нахожусь рядом с ней. Страшно представить, как она пережила бы все это одна. — Он сглотнул комок в горле. — Кэт, стоило приехать хотя бы для того, чтобы понять, как она любила отца.

— Это правда важно. — Голос Кэти казался усталым.

— Как у тебя дела? — спросил Реми. — Как дома?

— У меня все хорошо, — поспешно ответила она. — Дома тоже. Ты береги себя. И маму.

Он с благодарностью закрыл глаза и представил себя на месте Кэти: смог бы он быть таким же великодушным, если бы они поменялись местами? Хотя Кэти вряд ли улетела бы за тысячи километров, чтобы заботиться о семье: ее мама Роуз жила совсем недалеко от их дома.

Кэти что-то говорила, и он заставил себя прислушаться.

— …задержаться еще на несколько дней, если нужно, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты ни о чем не жалел, когда вернешься домой. Заверши эту главу.

«Заверши эту главу», — повторил он про себя, повесив трубку. Как это по-американски — воспринимать жизнь как нечто очень простое и понятное, что-то, у чего есть начало, середина и конец. Повезло тем, кто так умеет. В Индии люди понимали, что жизнь представляет собой запутанный клубок, где одна история перетекает в другую, от одного поколения к следующему. Главы заканчиваются только в сказках; человек с его сложной картиной эмоций не может просто их «завершить». Сидя на скамейке возле палаты матери наутро после долгой и страшной ночи, Реми поразился бессмысленности слов жены, этой дешевой попытке приукрасить реальность, упрямому отказу взглянуть в лицо экзистенциальной правде жизни во всем ее несовершенстве и непредсказуемости.

Он задремал и проснулся от звуков кашля. Доктор Билимория стоял на пороге палаты и встревоженно на него смотрел.

— Тяжелая ночь? — спросил он. — Мне обо всем доложили.

Реми кивнул.

— Но она выкарабкалась, — продолжал Билимория. — Она сильнее, чем кажется. Температура спала, судя по данным обхода в пять утра.

— Но это может повториться? Мне казалось, в последние пару дней ей стало намного лучше.

Билимория пожал плечами.

— Все может быть. Но она хорошо реагирует на новый антибиотик. Давайте надеяться на лучшее.

— Вы оставите капельницу?

— Да. — Он снова откашлялся. — Большинство пациентов выздоравливают быстрее. Но в таком возрасте…

— Ей всего семьдесят лет, перестаньте повторять про возраст, — Реми вдруг разозлился на доктора. — Продолжительность жизни у парсов — одна из самых высоких в мире. Взгляните хотя бы на пациентов этой больницы. Им всем далеко за восемьдесят, кому-то девяносто. Не понимаю, почему вы относитесь к ней как…

Билимория внимательно на него посмотрел.

— Я вам кое-что расскажу, — он повернулся к ординаторам. — Идите в следующую палату. Я сейчас приду.

Билимория сел рядом на скамейку. Реми напрягся.

— Она приходила ко мне на прием, — сказал доктор. — Около года назад.

— Кто?

— Что значит «кто»? Ваша мать. Тогда у нее тоже была пневмония. Отсюда рубцы в легких. Тогда я прописал ей ингалятор и прочие лекарства. Спросил, как она питается. Но я заметил, что ей все это неинтересно.

— В смысле?

Билимория сурово на него посмотрел.

— А вам было бы интересно?

— О чем вы?

— Вам было бы интересно жить одному? Вы сохранили бы волю к жизни, если бы единственный сын не желал иметь с вами ничего общего?

Реми вздрогнул, и новообретенную любовь к матери вытеснила обида на Ширин за то, что та поделилась с незнакомцем такими личными подробностями. Он вспомнил себя маленьким мальчиком, беззвучно рыдающим в кроватке, раненным колкими словами матери. Вспомнил, как она сводила с ума отца своей жестокостью: могла взять его деловые бумаги или ключи от машины с кофейного столика и не отдавать весь день, забрать его бумажник и клясться, что не видела его, а через несколько дней незаметно подкинуть его под матрас.

— Вы даже не представляете, — сказал он доктору, — не представляете, какие выходки…

Билимория выставил ладонь вперед, не дав ему договорить.

— Молодой человек, я вас не осуждаю. Не сомневаюсь, у вас были свои причины. Без причин ничего не бывает. Я просто хочу сказать, что у вашей матери нет главного инструмента выздоровления: воли к жизни. Вы понимаете?

Реми кивнул, не в силах смотреть доктору в глаза.

— Ладно, — Билимория встал и провел рукой по лысине, будто забыл, что у него уже нет волос. — Я попробую подключить еще один препарат, — сказал он, — и на несколько дней пропишу ей стероиды. Это поможет восстановить дыхание и контролировать жар. — Он взглянул на Реми. — Еще вопросы?

Реми встал.

— Вопросов нет, — он протянул врачу руку, — спасибо, доктор.

Билимория пожал его ладонь.

— Не за что. Простите, если я… я просто хотел, чтобы у вас была полная картина. Тогда нам будет легче решить, что делать дальше.

— Справедливо, — Реми вдруг почувствовал облегчение, будто они с Билиморией стали одной командой.

— Еще кое-что,дикра[53], — добавил Билимория, — не забывайте о себе. — Он коротко улыбнулся. — Съездите домой, побрейтесь, примите ванну, позавтракайте и отдохните. Не переживайте. Ваша мать крепче, чем кажется.

Реми заплатил Манджу сверхурочные, чтобы осталась с Ширин подольше, а сам бросился домой. Из такси позвонил Джанго и обрадовался, услышав облегчение в голосе друга.

—Саала[54], мы так волновались! Хотели утром ехать в больницу.

— Ей лучше. Температура упала.

— Отличная новость. Какие планы на вечер? Не хочу давить, но, если что, заходи. Будем только мы с Шеназ.

Реми заколебался. Он так

— Я позвоню, когда вернусь в больницу. Хочу понаблюдать за ее состоянием в течение дня. Если оно будет плохим, переночую там. Не хочу снова испортить вам вечер, как вчера.

— Что за ерунду ты говоришь,йаар?[55] — воскликнул Джанго с досадой. — Я не обанкрочусь, если поставлю на стол лишнюю тарелку. Все поняли, почему тебе пришлось спешно уйти. В общем, приходи сегодня. И не забывай о себе. Если тебе что-то нужно, проси о помощи, не воображай себя сверхчеловеком. Понял?

— Понял. — Реми был признателен Джанго за его грубоватую доброту. Ему невероятно повезло, что когда-то давно два таких непохожих мальчика, как они, стали друзьями на всю жизнь.

Глава четырнадцатая

Дома он принял душ и вернулся в больницу. Ширин сидела в кровати и пила колу из банки, которую придерживала Манджу. У Реми возникло нехорошее предчувствие. «А пьет ли она воду? — подумал он. — Или живет исключительно на этой дряни?» Потом он вспомнил, как плохо ей было вчера, и подумал: «Впрочем, какая разница?»

— Привет, мама, — сказал он. — Тебе лучше?

Она взглянула на него, и на ее лице промелькнула слабая улыбка — едва заметная, он даже решил, что ему почудилось. Но потом Ширин подняла костлявую руку и тихонько похлопала по кровати. С бешено бьющимся сердцем Реми присел рядом с ней. Манджу удивилась не меньше его, как будто на ее глазах ожила статуя.

Манджу. Повезло, что она была здесь вчера ночью. Хорошо, когда есть товарищ по окопу. Он открыл бумажник и достал несколько хрустящих банкнот.

— Езжай домой на такси, — сказал он, — а вечером можешь прийти чуть позже. Хватит на дорогу обратно?

Манджу ахнула.

— Сэр, это слишком много. Я не могу.

— Прошу, — настаивал он, — ты вчера очень мне помогла. Не хочу, чтобы ты переживала, как бы успеть на электричку. Езжай домой и хорошенько поспи.

— Сэр, в такой час на электричке быстрее. Пробки, — Манджу улыбнулась его глупости.

Ну разумеется. Но он все равно отдал ей деньги. Манджу даже не догадывалась, что в переводе на доллары это ничтожная сумма.

— Как скажешь, — уступил он, — но прошу, возьми эти деньги в знак моей признательности.

— Я выполняю свою работу, сэр, — заметила Манджу и взяла банкноты. — Я быстро вернусь, одна нога здесь, другая там.

— Прошу, не торопись. — Он понизил голос. — Кто знает, что будет вечером.

Хотя врачам удалось сбить жар, ночь не прошла для матери бесследно. Когда принесли поднос с обедом, у Реми возникла идея.

— Давай начнем с заварного крема, мам, — сказал он. — Хочешь? Сначала десерт, потом все остальное. Но только обещай потом поесть нормальной еды.

Он кормил ее с вилки и разговаривал с ней то мягко, то сурово. Ширин с удовольствием съела треть заварного крема, но баранину жевала медленно, неотрывно глядя на него. Наконец он не выдержал и выпалил:

— Все, мам, хватит. Глотай или выплевывай. — Он подставил ей металлический поднос, и она выплюнула пережеванное мясо. Его чуть не стошнило, но он не отвел взгляд. Решил, что потом пойдет и купит ей протеиновый коктейль.

После обеда он завел беседу о том о сем, чтобы она не скучала. Ломал голову, о чем бы с ней поговорить, но воображение вскоре иссякло. Почему он не догадался принести в больницу маленький плеер? Кишор Кумар[56] или The Beatles подняли бы ей настроение.

Через час в дверь легонько постучали. Реми вскинул голову и увидел Моназ. Сердце сжалось: неужто она его преследует? Какая наглость — явиться сюда без приглашения! Он не рассказывал матери о Моназ и об истинной причине своего приезда в Бомбей. Он вскочил и предостерегающе покачал головой, когда девушка направилась к нему. Та спокойно улыбнулась.

— Мама, это племянница Шеназ, — сказал он, стараясь выиграть время. Ширин одарила гостью слабой улыбкой.

Моназ подошла, наклонилась и поцеловала Ширин в щеку. Впервые Реми заметил слегка выпирающий животик под ее хлопковой рубашкой.

— Здравствуйте, тетя, — сказала Моназ, — как вы себя чувствуете?

К удивлению Реми, Ширин улыбнулась еще шире и перевела взгляд с Моназ на сына. «Если бы я не знал, решил бы, что она обо всем догадалась», — подумал он. У Ширин всегда было необъяснимое шестое чувство во всем, что касалось его дел. Из-за этого он всю жизнь ее боялся.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он девушку, и та бросила на него нервный взгляд.

— Хотела с вами поговорить, — тихо произнесла она.

Реми вздохнул.

— Отдыхай, мама, — сказал он. — Я буду около палаты.

— Моназ, — сказал он, когда они сели на скамейку в коридоре, — не хочу тебя обидеть, но нельзя врываться сюда, когда тебе вздумается. Ты не можешь приходить ко мне в квартиру, а в больницу — тем более! Мама даже не знает, зачем я приехал в Бомбей. Я ничего не рассказывал ей ни про тебя, ни про ребенка.

— О Боже. Простите, дядя. Но у меня хорошие новости, и я решила не ждать.

Как же ей объяснить, что нельзя действовать по настроению, повинуясь своим капризам? У него и так дел по горло: он пытается ускорить выздоровление матери и ее возвращение домой. Он слишком стар, чтобы играть в игры со взбалмошной запутавшейся девчонкой, которая никак не может решить, как поступить!

— Вы разве не хотите услышать мои новости?

— Выкладывай. — Он устало взглянул на Моназ.

— Я все решила, дядя. Я отдам вам с Кэти опеку. И больше не передумаю, клянусь.

— Моназ, если тебе нужно еще время на раздумья…

— Не нужно. Я и так все время думаю. А ребенок от этого не перестанет расти.

— Тут ты права. — В сердце Реми затеплилась искорка надежды. — Если ты настроена серьезно… если мы решим действовать, я настаиваю на контракте. Мы должны оформить всё письменно.

Моназ достала из сумочки листок бумаги.

— Я знаю. Я уже все написала. Видите? Даже подпись поставила.

Вопреки всему Реми тронула искренность Моназ и ее желание загладить вину.

— А Гаурав?

— А что с ним? — Губы Моназ сжались в тонкую недовольную линию. — Думаете, ему не все равно?

Он открыл было рот, чтобы ей посочувствовать, но она продолжила.

— Еще кое-что, дядя Реми. У меня одно условие. Знаю, я о многом прошу, но

Глава пятнадцатая

Реми проводил Моназ и снова пришел в палату к Ширин. Голова кружилась. Мать мирно спала, изо рта тянулась тонкая ниточка слюны. Он не стал ее вытирать — страшно было разбудить Ширин. Звонить Кэти было уже поздно. Он вышел в коридор, решив позвонить Дине Мехте. Если Кэти согласится с условием Моназ, он попросит Дину составить договор. Он потянулся за телефоном и вдруг услышал крики и жалобный стон, доносившиеся из палаты чуть дальше по коридору.

— Бану, — кричал мужчина, — дорогая, нет, нет, нет!

Реми поспешил на крик. Мехернош склонился над кроватью жены, его плечи сотрясали рыдания.

— Пожалуйста, любовь моя, — твердил он, — прошу, не уходи. Не оставляй меня.

Четыре медсестры собрались вокруг кровати. Одна из них гладила Мехерноша по спине.

— Полно, дядя, — тихо проговорила она. — Она так мучилась, бедняжка.

Мехернош поднял голову и заметил Реми.

—Дикра[57], — позвал он, но Реми не мог пошевельнуться. —Дикра, помоги, — взмолился старик и протянул руку. Реми ничего не оставалось, кроме как зайти в палату. Он покосился на мертвую женщину и поспешно отвернулся, сфокусировав взгляд на ее горюющем муже.

— Мне так жаль, дядя, — сказал он.

Лицо Мехерноша исказили рыдания, глаза покраснели.

— Что же мне теперь делать? — причитал он.

Вот как бывает, когда теряешь любовь всей жизни, подумал Реми. Смерть отца принесла ему большое горе, но потеря супруга была горем совсем иного порядка. Мехернош выглядел абсолютно уничтоженным. Реми обнял его за плечи.

— Мне жаль, — повторил он.

В палату вошел врач.

— Вы его сын? — спросил он Реми.

— Я? Нет. Я просто… — Реми встал. — Друг.

Врач кивнул и приложил стетоскоп к груди мертвой женщины. Послушал и выпрямился.

— Соболезную, сэр, — сказал он и повернулся к главной медсестре. — Можете вызывать катафалк.

При слове «катафалк» Мехернош снова заплакал.

— Ох, любовь моя, — причитал он. — Что со мной теперь будет? Я остался совсем один.

— Дочь не приедет из Америки? — спросил Реми.

Мехернош покачал головой.

— Ее муж упал, — он вздохнул. — Я сказал, что она должна остаться с ним. Приедут мои племянники.

Реми дождался появления родственников и выскользнул из палаты. Как все может перемениться всего за один день! Вчера он мог оказаться на месте Мехерноша. «Но разве ты горевал бы так же сильно, если бы мама умерла? — спросил он себя. — И да и нет», — ответил он на свой же вопрос. Нет — потому что, в отличие от бедного Мехерноша, у него была жена, с которой он скоро должен был воссоединиться. Да — потому что смерть забрала бы маму в тот самый момент, когда он почти научился любить ее, а не бояться. Она позвала отца, когда думала, что умирала. Он будет дорожить этим воспоминанием до конца дней и знать, что за ее враждебностью и долгим агрессивным молчанием все это время теплилась любовь.

Реми заглянул к матери. Та все еще спала. Он вышел в коридор и позвонил Дине.

— Рада слышать тебя, Реми! — воскликнула та. — Как твоя дорогая мама?

Ее добрый дружелюбный голос тут же наполнил его легкостью и теплом, словно первый глоток виски.

Он рассказал, что прилетел в Бомбей, а мама попала в больницу. Пусть Дина пока думает, что Ширин — истинная причина его приезда.

— Очень жаль, — расстроилась Дина, — надеюсь, скоро она поправится.

— Да, — ответил он. — Дина, скажите, как дела у вас?

— Все хорошо. Старею, но куда денешься? Чем могу помочь, Реми?

— Я хотел к вам заглянуть. Повидаться, просмотреть счета и внести кое-какие изменения. Маме понадобится долгосрочный уход.

— Разумеется.

— И еще… мне нужен ваш совет по другому вопросу. Расскажу при личной встрече.

— Конечно. Минутку, я сверюсь с календарем. — Она помолчала немного, а затем уточнила: — На этой неделе днем совсем нет времени. Но свободен ли ты вечерами? Может, поужинаем как-нибудь?

— Обычно я в больнице до семи. Не слишком поздно?

Дина рассмеялась.

— Идеально. Я ужинаю в восемь. Знаешь что? Приходи ко мне завтра в гости. Ты наверняка соскучился по домашней парсийской еде.

Реми так тронуло ее приглашение, что он не стал рассказывать о частых ужинах у Джанго. Кажется, Дина воспринимала его как друга семьи.

— С удовольствием, — ответил он, — я принесу десерт.

— Ты совсем как твой папа, — по голосу он понял, что Дина улыбается. — Ни разу не было, чтобы он пришел и не принес торт или пирожные! Я живу на Пи-Эм-Роуд, за сувенирным магазином «Бомбей Стор». Знаешь, где это? «Трумбал Апартментс».

Глава шестнадцатая

К счастью, водитель знал, где находится «Бомбей Стор». Большинство таксистов приезжали из глубинки и совсем не ориентировались в городе. Реми всегда это поражало. Он прошел мимо сверкающих витрин огромного сувенирного магазина, жалея, что некогда зайти и купить подарки родственникам Кэти. Но он не хотел заставлять Дину ждать, особенно в будний день.

Пожилой повар Дины встретил его в дверях и проводил в гостиную. Реми сразу почувствовал себя как дома. Старинные гравюры на стенах, голубые керамические чаши, со вкусом подобранная мебель — квартира производила впечатление укромного уголка, убежища от шума и хаоса бомбейских улиц. Из колонок лился концерт для скрипки с оркестром ре мажор Брамса. Реми сразу его узнал: это было одно из любимых произведений отца.

— Реми, — позвала его Дина, вошедшая в комнату, — как же я рада тебя видеть! — На ней были джинсы и светло-голубая льняная рубашка. В этом наряде она выглядела моложе, чем в накрахмаленных хлопковых сари, которые носила на работе.

Он наклонился, поцеловал ее в щеку и протянул коробку с пирожными.

— У вас прекрасный дом, — сказал он.

Дина просияла. Какое у нее живое и открытое лицо, подумал Реми. Он невольно сравнил его с бесстрастным лицом Ширин и ощутил знакомый болезненный укол. Его жизнь сложилась бы совсем иначе, если бы его вырастила эта образованная элегантная женщина.

— Садись, — сказала Дина. — Что будешь пить? Вино? Пиво? Что-нибудь покрепче?

— Вино, пожалуйста, — ответил он, почему-то решив, что невежливо просить Дину смешать ему виски с содовой.

Он оглядел просторную гостиную и заметил картину в углу. Подошел и внимательно ее рассмотрел.

— Я бы поспорил, что это Хусейн[58], да не знаю наверняка, — проронил он.

Дина подошла и вручила ему бокал.

— Ты очень проницателен, — сказала она. — Большинство видели лишь его знаменитых лошадей. А этой работы нет ни в

Он внимательно рассмотрел картину: потемневшее лицо матери, баюкающей ребенка, трагически согбенную позу, яркие цвета.

— Это же… не оригинал? — уточнил он.

— Конечно нет. Это репродукция из ограниченного тиража. Их выпустили всего пятьдесят штук. Я купила ее со своего первого гонорара. Это было еще до того, как я приобрела эту квартиру, — она понизила голос. — На самом деле у меня есть оригинал Хусейна, очень маленькая картина, вот она. Купила по чистой случайности, мне очень повезло. Сейчас, конечно, мне уже никаких денег бы не хватило.

— Интересно, — сказал Реми, полюбовавшись оригиналом, — у вас такой же вкус, как у моего отца. В музыке, в искусстве, да во всем.

Дина покраснела.

— Сирус очень сильно на меня повлиял, — призналась она. — Ты знал, что я впервые побывала на концерте классической музыки с твоим отцом и его мамой?

— Вы знали мою бабушку?

— Не очень хорошо, но знала. Иногда они приглашали меня на концерты. Для девушки вроде меня это была настоящая роскошь.

— Не понимаю, почему отец на вас не женился. Вы же очень друг другу подходите. — Слова сорвались с языка, не успел он опомниться. Реми осекся, потрясенный собственной дерзостью. — Простите. Это совсем не мое дело.

— Ничего, — Дина потупилась, посмотрела на свои ладони и подняла голову. — Мы сильно поссорились, когда я… Он не хотел, чтобы я уезжала учиться в Лондон. Но для меня… Видишь ли, мои родители из низов среднего класса. Отец работал клерком в Центральном банке. А я получила стипендию, это был шанс, который выпадает раз в жизни. Я не послушалась Сируса и уехала. Думала, он меня дождется. — Дина улыбнулась, но ее глаза выражали грусть. — Я была наивной. Ничего не понимала. Твоя бабушка не хотела, чтобы он женился на мне, девушке из бедной семьи. К моменту моего возвращения я для него была пройденным этапом. А потом, несколько лет спустя, он встретил Ширин и совершенно потерял голову. Влюбился в нее без памяти. Ширин была такой красоткой. Всё при ней, как говорится. И у ее семьи водились денежки. Вот так… — Дина пожала плечами.

Реми вдруг ощутил себя лично ответственным за случившееся несколько десятков лет назад.

— Мне так жаль, — повторил он.

Дина покачала головой.

— Мальчик мой, с тех пор столько воды утекло. Я жалею только об одном: что Сирус и Ширин были несчастливы. Я так надеялась, что ему повезет.

Реми допил вино, и Дина тут же встала и налила ему еще.

— Два дня назад случилось кое-что странное, — проговорил он. — Не хотел рассказывать по телефону. У мамы поднялся жар. Я был уверен, что… потеряю ее. В бреду она начала повторять папино имя. «Сирус, Силу, мой дорогой», — твердила она. Я так обрадовался. Думаю, они по-своему любили друг друга.

Дина стояла к нему спиной, но Реми заметил, как она напряглась, и пожалел о своих словах, которые, должно быть, ее ранили. Когда она наконец повернулась и протянула ему бокал, он вопросительно на нее посмотрел. Дурачок, зря он ей поверил, когда Дина сказала, будто жалеет, что Сирус и Ширин были несчастливы.

Дина села на диван напротив него.

— Она звала Силу? А еще что-то говорила?

Реми догадался, что она все еще любит его отца, и решил больше ничего не рассказывать.

— Нет, больше ничего. Потом она успокоилась.

— Понятно. — Дина сложила руки на коленях. — Чего только не бывает за закрытыми дверьми.

— Это верно, — Реми решил сменить тему. Он вкратце рассказал Дине о Моназ и его планах усыновить ребенка. — Я хотел попросить вас составить контракт, — заключил он.

— Я-то помогу, — ответила Дина. — Но если она передумает, эта бумажка окажется бесполезной. Ни один индийский суд никогда не отнимет ребенка у родной матери.

— Это еще не все. Вчера она сказала, что хочет поехать в Америку и пожить у нас до родов.

— Ого! — воскликнула Дина. — Да у этой девчонки мозги на месте. — Она нахмурилась. — Но ты же скоро улетаешь. На оформление американской визы могут уйти месяцы. У нее есть загранпаспорт?

Реми улыбнулся. Он спросил у Моназ то же самое, но та даже его не дослушала.

— У меня туристическая виза на десять лет, дядя, — сказала она. — Два года назад мы собирались в Штаты с родителями, но мама сломала лодыжку и не смогла поехать. Все документы у меня есть. Даже отложены деньги, я могу сама купить билет. Если мне немного не хватит, уверена, тетя Шеназ поможет.

— Не говори глупости, — сказал Реми. — Если мы договоримся, я сам куплю тебе билет. Но сначала я должен посоветоваться с женой.

— Конечно, дядя. Передайте ей, что я очень честная и ответственная девушка. Я буду готовить для вас настоящую парсийскую еду и убираться, пока не родится ребенок. Обещаю, что не стану вам обузой.

Ее последние слова тронули Реми, несмотря на все его опасения. Если Моназ проживет с ними оставшиеся месяцы беременности, они успеют стать одной семьей, и тогда усыновление пройдет не так болезненно. Они с Кэти даже смогут присутствовать при родах своего сына.

— Паспорт и виза у нее есть, — сказал он Дине. — Она все продумала.

— Странно, что такая умная девушка не додумалась предохраняться, — подметила Дина. Ее резкий тон удивил Реми. — Прости, я просто не могу спокойно смотреть на девушек, которые идут на поводу у мужчин и позволяют собой пользоваться. Знаю много таких историй.

Вчера поздно вечером он сообщил Кэти новость, застав ее перед уходом на работу. Кэти сначала оторопела, потом засуетилась.

— Комната для гостей в полном беспорядке, — выпалила она.

— Это меньшая из наших проблем, дорогая, — тихо напомнил Реми.

— Мне не нравится, что у нас будет четыре месяца жить незнакомый человек. Мы ничего не знаем о ее привычках и вкусах. Мы вообще ее не знаем.

Но Реми так не считал. Хотя они с Моназ познакомились всего неделю назад, он уже ощущал с ней родство. Гаурав был прав: в их маленькой самобытной парсийской общине все были родственниками если не по крови, то по духу. Разумеется, они с Моназ воспитывались в разной среде: она выросла в захолустном Навсари в скромном доме, а он жил в роскоши в самом космополитичном городе Индии. Но Реми не сомневался, что Моназ тоже ела дхансак на завтрак по воскресеньям и ходила в храм огня в Навруз, персидский Новый год; раз двадцать смотрела «Звуки музыки», а в день рождения родители надевали ей на шею гирлянду и рисовали на лбу красную точку —тили.

— Она тебе понравится, — пообещал Реми, искренне в это веря. —

Кэти вздохнула.

— Я просто… мне кажется, она нами манипулирует.

Реми закрыл глаза и попытался подобрать нужные слова и убедить жену, что она ошибается. Кэти рассуждала как американка, а он хотел, чтобы она воспринимала Моназ в контексте Индии.

— Я понимаю, откуда у тебя такое впечатление, дорогая, — сказал он. — Но я воспринял ее предложение совсем иначе. Пойми, она напугана. Она в отчаянии. Если она родит в Индии, от нее отрекутся родители. Мужчины будут к ней приставать, потому что ее станут считать распущенной, порченым товаром. Внебрачная беременность в Индии крайне порицается обществом.

— Господи. Они там что, застряли в пятидесятых?

— Ты же была здесь, Кэти. Сама видела, что тут творится.

Правда, Кэти приезжала, когда папа был еще жив. Его богатство и статус уберегли ее от настоящей Индии. Сирус на руках ее носил. Сплошные вечеринки, рестораны, путешествия на морские курорты и массажи на пляже. Кэти видела только Индию с открыток, сидя в машине с кондиционером. Она не догадывалась о сплетнях, скандалах, социальной изоляции и остракизме, что ждали незамужних женщин, которым не посчастливилось забеременеть и родить.

— А еще я подумал, что было бы неплохо познакомиться с Моназ поближе, — продолжал Реми. — И чтобы она узнала нас и была уверена в своем решении. Не хочу, чтобы усыновление напоминало сделку. И если она будет жить с нами, мы сможем присутствовать на родах.

Кэти вздохнула.

— Ну ладно. Пусть приезжает. Что-нибудь придумаем. Время быстро пройдет. Только в контракте должен быть пункт, обязывающий ее вернуться в Индию после родов.

— И твою жену все устраивает? — уточнила Дина.

— Да. Она сочувствует ситуации, в которой оказалась Моназ.

— А твоя мать? Она это все одобряет?

Реми многозначительно взглянул на Дину.

— Я ей еще не говорил. Понятия не имею, как она отреагирует.

Дина протянула ему мисочку с кешью.

— Кто ж знает, сынок, — сказала она. — Надеюсь, она за тебя порадуется.

Вошел повар.

— Мадам, ужин готов. Накрывать на стол?

За ужином они продолжали разговаривать обо всем на свете, наперебой рассказывали друг другу о своей жизни, и часы пролетели незаметно. С каменным лицом Дина поведала ему одну необычную клиентскую историю: миллионер захотел подать в суд на бывшую жену за то, что та нарушила договор и недосмотрела за их домашним попугаем, что привело к смерти последнего.

— И что вы сделали? — полюбопытствовал Реми.

Дина изогнула бровь.

— Что я сделала? Сказала ему, что судья лишит меня адвокатской лицензии, если я возьмусь за такой абсурдный случай. Суды и серьезные-то дела не успевают рассматривать, а тут попугай.

— И вы уговорили его не судиться?

— Нет, — она горько усмехнулась. — Он нанял этого… напомни, как их называют в Америке? Охотника за скорой помощью[59]. Отличное выражение, кстати. Американский английский так поэтичен.

Реми улыбнулся.

— Это точно.

Часы пробили одиннадцать. Реми удивленно встрепенулся.

— Простите. Как я долго засиделся… а ведь вам завтра на работу!

Дина улыбнулась.

— Не извиняйся. Мне было приятно с тобой поболтать. Твой отец всегда говорил, что ты вырастешь умным и добрым. Он не ошибся.

У Реми защемило сердце. Почему у Ширин никогда не получалось его хвалить, ведь это так просто! В присутствии Дины, под ее веселым и ласковым взглядом он и впрямь чувствовал себя умным. Ему стало стыдно, что он сравнивает двух женщин. Это было совершенно новое чувство. Всю свою жизнь Реми присматривался к другим мамам и всегда ощущал печаль, сравнивая скупую любовь Ширин с щедрыми комплиментами, которыми его осыпали другие женщины. Когда он познакомился с мамой Кэти, он попытался завоевать ее расположение, задействовав тяжелую артиллерию и пустив в ход все свое обаяние. К концу вечера Роуз объявила его членом семьи и сыном, которого у нее никогда не было.

Он вышел из дома Дины и решил немного прогуляться. Ночные улицы кишели людьми. Было душно, оставалось только надеяться, что это не предвещает наступления жары. Из-за Моназ и болезни Ширин его пребывание в Бомбее грозило затянуться. К счастью, в январе в рекламном агентстве работы было немного, и он мог положиться на Эрика, креативного директора и надежного помощника. Вечер в гостях у Дины был таким приятным, что Реми совсем позабыл о делах. Он ведь хотел обсудить с ней юридические и финансовые детали ухода за мамой, но заболтался.

Он подумал о папином юношеском романе с Диной. Отец так настаивал, чтобы Реми ехал в Америку учиться; не верилось, что когда-то он уговаривал подружку отказаться от стипендии в зарубежном университете. А пока Дины не было, встречался с другими женщинами — это тоже было совсем на него не похоже. И, когда пришло время выбирать невесту, послушался мать — просто невероятно! Бабушка Реми по отцовской линии умерла, когда он был совсем маленьким, но те воспоминания, что сохранились, были не из приятных. Она ругала его за то, что он бегал по квартире, а однажды и вовсе оклеветала, сказав, что он украл деньги из ее кошелька. Зачем отец ее послушал?

Прохожий, который шел ему навстречу, сплюнул на тротуар, и, хотя Реми инстинктивно увернулся от плевка, просвистевшего мимо, как пуля, он не отвлекся от своих мыслей. Всем детям кажется, что мир начинается с их рождения. Но, становясь взрослыми, мы осознаём существование бесконечного цикла жизни, который начался еще до нашего прихода в этот мир и продолжится после того, как мы сделаем последний вдох. Мы понимаем, что наша история пишется и формируется под влиянием множества незнакомых нам людей. История Реми началась задолго до его появления на свет. Выбор Сируса, который он уже не мог объяснить и оправдать, стал его нынешней судьбой.

Реми огляделся, и ему почудилось, будто на миг границы привычного мироздания раздвинулись. Он увидел не только ряд припаркованных машин, закрытые на ночь витрины и собаку, поднявшую лапку, чтобы пометить колесо мопеда. Он услышал голоса предков, шепчущие ему на ухо о своих разочарованиях и победах, радостях и неудачах. Несмотря на все прожитые в Америке годы, он ощущал себя единым целым с этой несовершенной землей. Он был вылеплен из той же глины, что этот город.

В Штатах ему было некогда задумываться о таких вещах. В Америке он вечно спешил, доказывал Кэти, что достоин ее, ведь она рискнула и вышла за начинающего поэта. Отчасти из-за этого после колледжа он сменил род деятельности. В Бомбее он мог

Впрочем, не он бросил поэзию — она сама его бросила. Реми выпустил один успешный поэтический сборник — «Падающая комната», он же стал его дипломной работой. Через две недели после окончания колледжа устроился в крупнейшее рекламное агентство в Колумбусе, и… ничего. Муза его покинула. То ли в наказание за то, что продал душу и обменял талант на стабильный доход. То ли потому, что Кэти развеяла меланхолию, которая подпитывала его литературное творчество, и на смену грусти пришел душевный покой. Покой — враг искусства. Он отказался от богатой внутренней жизни ради других наград: два года назад получил премию рекламного фестиваля «Клио», прошлым летом сделал ремонт на кухне, стал президентом местного филиала клуба «Ротари»[60]. Бывало, он вспоминал худощавого угрюмого паренька, бродившего по кампусу Университета штата Огайо в первом семестре, но видение было мимолетным, как мелькнувший между деревьев знакомый красный свитер. Он не успевал даже помахать пареньку, как тот исчезал из виду.

Но сегодня, прогуливаясь по улицам, слушая звуки Бомбея и вдыхая соленый океанский воздух, Реми снова ощутил зов прошлого. Так действовала на него Индия: снимала верхний слой, сдирала все наносное и заставляла верить не в будущее, как Америка, а в мертвую хватку былого. В Америке любой мог реализовать свои мечты; в Индии мечты приводили к краху.

«Но это же неправда, — заспорил он сам с собой. — Ты свободен. Ты сбежал из музея неудач. Тебе удалось выбраться».

Ночью во сне он видел лица женщин: Кэти, Моназ, Ширин, Дины, Роуз. Бестелесные, они проносились мимо, как игральные карты, вылетающие из-под руки сдающего. Матери, жены, дочери — они спорили, а он разрывался между ними. Он застонал, пытаясь прогнать наваждение.

Его разбудил колокольный звон.

Глава семнадцатая

На самом деле звонили в дверь, но Реми спросонья показалось, что это колокол. Телефон тоже затрезвонил, и тут уже от сна не осталось и следа. Он вскочил с кровати. Черт. Он проспал; придется бежать открывать дверь Хеме, а ему надо в туалет. Он бросился к двери, одновременно отвечая на звонок.

— Спишь еще? — спросила Кэти. — Разве не пора вставать?

— Пора, — ответил он и отпер дверь. — Я проспал.

— О, — Кэти опешила. — Я просто хотела…

— Слушай, давай я через пять минут перезвоню.

— Хорошо, — насмешливо проговорила Кэти. — Иди в туалет.

Он улыбнулся про себя и пошел в ванную, по пути проверяя телефон. Два сообщения от Джанго и один пропущенный от Дины. Она звонила в 7:14 утра; он не услышал. А ведь не так уж много он вчера выпил. Откуда такая усталость?

— Привет, — сказала Кэти, когда он перезвонил. — Я вот что хотела спросить. Помнишь письмо Чэтхемам, которое ты помог мне написать за день до отъезда? Никак не могу его найти. У тебя на ноутбуке случайно не сохранилась копия? — Чэтхемы были молодой парой, чья шестилетняя дочь — пациентка Кэти — умерла. Реми помогал Кэти составить письмо с соболезнованиями.

— Не знаю, — ответил он. — Надо проверить. Не отключайся, ладно? — Он редактировал это письмо всего десять дней назад, а казалось, будто это было в прошлой жизни, будто Реми из Америки был совсем другим человеком.

Он нашел письмо и переслал жене.

— Не понимаю, почему ты сразу его не отправила, — сказал он.

Повисла тишина.

— Проблем много навалилось, — наконец ответила она.

Реми уловил в голосе жены напряжение.

— Ясно, — ответил он. — Извини.

— А теперь еще нужно привести дом в порядок к приезду Моназ.

— Дорогая, не суетись, — сказал Реми. — Моназ… она же подросток. Ей плевать на идеальную чистоту.

— Но мы-то не подростки, Реми, — возразила Кэти. — Я не пущу гостью в грязный дом. К тому же она беременна, я хочу обеспечить ей здоровье и комфорт. В любом случае не волнуйся. Джерри обещал зайти и помочь переставить мебель.

Реми был рад, что шурин помогает Кэти в его отсутствие. Но все же ему хотелось быть рядом с ней, а не торчать в Бомбее.

— Лучше бы, конечно, ты мне помогал, а не Джерри, — заметила Кэти, будто прочитав его мысли.

— Мне тут тоже нелегко, — тихо проговорил он. — Я по тебе скучаю.

— Я тоже, — ответила Кэти. — Но мы всё переживем.

Кэти стала описывать, как прошел ее рабочий день. Реми сидел на кровати и с интересом слушал, но все время отвлекался. Думал о том, что опоздает в больницу, но не осмеливался прервать монолог жены. Напомнил себе, сколько раз Кэти прилетала с ним в Бомбей и переживала культурный шок, как терпела непредсказуемое поведение матери, когда его родители приезжали в Колумбус, как научилась готовить парсийские блюда и даже попыталась выучить гуджарати[61], чтобы произвести впечатление на Сируса и Ширин, хотя те прекрасно говорили по-английски.

— Реми, — сказала Кэти, — еще кое-что. Не хотела об этом говорить, но что поделать. Мне нужна конкретика. Я планировала устроить тебе вечеринку-сюрприз в день рождения. Теперь вот приходится тебе об этом рассказывать. Ты же точно вернешься ко дню рождения?

— Конечно, — ответил он, — но послушай, Кэт, не нужно мне никакой вечеринки.

— Ага, как же. После шикарного праздника, который ты устроил мне в прошлом году?

Тогда он отвез Кэти в Сидар-Пойнт[62] на выходные и втайне пригласил двадцать ее друзей и родственников. Кэти с утра до вечера наслаждалась аттракционами. К удивлению Реми, она прокатилась на самых крутых американских горках аж три раза. Ему же хватило и одного.

— Как дела у девочек? — спросил Реми, имея в виду старших сестер Кэти, Карен и Лиз. Три сестры были очень близки и называли друг друга «девочками», хотя всем было уже немало лет.

— Всё хорошо. В эти выходные у дяди Альберта и тети Реджины юбилей свадьбы. Нам будет тебя не хватать.

Слушая ее рассказ о праздниках и обычной жизни, идущей своим чередом где-то там, на другом конце света, он почувствовал твердую почву под ногами. В то же время Реми ощущал себя далеким призраком: будто он застрял где-то в космосе, а Кэти с Земли подавала ему световые сигналы.

В дверь спальни тихо постучали. Он открыл.

— Сэр, готовить завтрак? — спросила Хема.

Он кивнул и дождался, пока она уйдет.

— Я скучаю по нашей жизни, — тихо проговорил он и, не желая заражать Кэти своей грустью,

Кэти рассмеялась.

— Мой худощавый индийский поэт меня вполне устраивает. К тому же он скоро вернется домой.

Они попрощались, а он все улыбался. Как всегда, Кэти помогла ему обрести почву под ногами. В который раз он ощутил благодарность за редчайший дар: счастливый брак. Папины молитвы были услышаны. «Больше всего на свете я желаю тебе найти хорошую жену, — говорил Сирус, когда Реми еще жил дома. — Ищи ее с умом. Поверь, счастье на девяносто процентов зависит от правильного выбора супруги».

Тогда Реми глядел в печальные глаза отца и думал: «Я никогда не женюсь. Еще не хватало стать таким же несчастным, как ты. Как вы с матерью». В браке его родителей присутствовали две температурные настройки: разгоряченные скандалы и ледяное молчание.

Хуже всего бывало по субботам. Каждую субботу Ширин ходила в базилику Богоматери Горной в Бандре, а Реми оставался с отцом. В раннем детстве Реми просил мать брать его с собой, но отец запрещал. Подобно большинству парсов своего поколения, Сирус был светским человеком и терпимо относился ко всем вероисповеданиям. Но почему-то его раздражало, что жена ходит в католическую церковь в далеком пригороде. Ширин часто возвращалась домой раздраженной и усталой.

— Не могла раньше прийти? — упрекал ее Сирус. — Что за мать бросает сына одного до самого вечера?

— Я и так с ним всегда после школы вожусь, а ты не можешь посидеть с сыном всего один день в неделю? — Прищурившись, Ширин поворачивалась к испуганному маленькому Реми: — Я же тебе велела делать уроки и не беспокоить отца! Что за испорченный ребенок!

Прошло много лет, а слово «испорченный» до сих пор не давало Реми покоя. Его будто сравнили со сгнившим бананом, облепленным мушками дрозофилами. Ставя телефон на зарядку, он вспомнил, что вчера сказала Дина. Он всегда считал себя причиной несчастливого брака родителей. Теперь же впервые осознал, что корни их проблем уходят намного глубже. Все началось задолго до его рождения: отец так и не оправился от разрыва с Диной, а мать его за это не простила.

Реми заглянул на кухню. Хема подняла голову.

— Я быстро в душ, — сказал он. — Можете чуть подождать с завтраком?

— Хорошо, сэр, подожду.

Неприятные воспоминания о детстве не давали ему покоя, даже когда он включил горячую воду и разделся, и он заставил себя думать о Кэти. «Мой худощавый индийский поэт вполне меня устраивает», — вспомнил он ее слова. Всегда, с самого первого дня их встречи в Университете штата Огайо, она была доброй и ласковой.

Реми тогда снимал маленькую студию возле кампуса, а самым ценным его имуществом была стереосистема фирмы «Текникс», отцовский подарок. Целыми днями он посещал лекции и занимался в библиотеке, зачарованный царившей в ее помещениях глубокомысленной тишиной. В полдень садился под большим дубом во дворике, подкреплялся бутербродом и, дрожа от холода, набрасывал в блокноте эскизы и заметки. Некоторые ребята еще ходили в футболках и шортах и играли в тарелку на лужайке, но выросший в тропиках Реми ощущал октябрьский холод даже сквозь джинсы и красный свитер, купленный в «Таргет» на второй день после приезда в Колумбус.

Его очаровывали косые лучи осеннего солнца. Он никогда не видел свет таких текстуры и оттенка. Багряные и золотистые кроны деревьев напоминали, как он в детстве обсыпался на улице сухими красками холи и потом возвращался домой весь в разноцветной пудре. Приятно было спешить на лекции под бескрайним осенним небосводом, будто сшитым из голубой джинсы в белых заплатках облаков. Пахло свежими яблоками. Он глубоко вдыхал этот запах и повторял про себя: «Я в Америке. Я иду на занятия в американский университет». И ни на минуту не переставал поражаться своей удаче.

Вечерами он снова выходил прогуляться: иногда шел на тропу Олентанги[63], а бывало, просто часами бродил по центральной улице города. Поражался дружелюбию других студентов: все ему улыбались, спрашивали «как дела?» и говорили «привет». Дома он становился перед зеркалом, тренировался кивать — бодро, «по-американски» — и повторял «как дела?», пока не убедился, что мастерски овладел мимикой и интонацией дружеского приветствия.

На ужин он часто брал еду навынос в многочисленных ресторанчиках вокруг кампуса. Больше всего ему нравилось маленькое кафе с курами гриль, принадлежавшее пожилой паре греков. Те приветствовали его как родного внука, и в их заведении он чувствовал себя как дома: размеренные и точные движения хозяев, забота, с которой они наполняли рисом его контейнер, казались привычными и грели душу. Он всегда пытался оставить чаевые, а греки неизменно отказывались и, если он начинал настаивать, прогоняли его за дверь.

Дома он включал стереосистему, наливал стакан холодной кока-колы и принимался за ужин. Вечерами компанию ему составляли R.E.M., Savage Garden и Боб Дилан. Он ужинал, мыл посуду, садился и читал поэтов, о которых узнал совсем недавно: Джори Грэм, Клаудию Рэнкин, Мэгги Андерсон и Юсефа Комунякаа. Ему нравилось открывать новое; от прочитанных строк захватывало дух, и он наслаждался этим пьянящим чувством, хотя желание посоревноваться с поэтами в мастерстве у него тоже возникало. Хотелось смаковать их стихи, разбирать по косточкам и докапываться до самого пульсирующего центра, анализировать их, запоминать наизусть и впитывать. В нем боролось желание никому их не показывать и поделиться ими со всеми знакомыми.

Знакомых у него тогда было немного. Однокурсники относились к нему дружелюбно, профессора всегда были готовы помочь. После Бомбея, где каждая собака знала, кто он и кто его родители, в Колумбусе его никто не узнавал. Реми наслаждался ощущением анонимности; ему нравилось чувствовать себя невидимкой, когда он прогуливался по кампусу в сумерках и упивался тишиной, сопровождавшей человеческую жизнь в этом городе, совсем не похожем на крикливый и пестрый Бомбей. В Америке тоже хватало блеска и суеты, но этот ее уголок казался тихим и неброским в сравнении с шумным разноцветьем бомбейских улиц.

Как-то раз в пятницу вечером он шел к дому Ральфа Эддингтона. Оживленные бары центральной улицы остались позади, на боковых улочках царили тишина и неподвижность. В янтарном свете фонарей тянулся длинный ряд кленов; подобно уличным зазывалам, выкрикивающим свежие новости в любую погоду, они сообщали прогноз медленным шелестом листьев. Единственным звуком, который слышал Реми, был стук его

Всё в этой стране — холодный осенний воздух, неограниченное количество книг, которые можно было взять в библиотеке, долгие одинокие прогулки, пылкие дискуссии на семинарах по поэтам-модернистам — разжигало в нем огонь и пробуждало упоительную жажду жизни. Он пылал, как промасленная тряпка, поймавшая искру. Собственные стихи рождались один за другим. По ночам ему снились словесные потоки; они раскручивались перед его мысленным взором, как бесконечные бумажные свитки, и, просыпаясь, он плакал от злости, что не может припомнить их все.

С Ральфом Эддингтоном они вместе ходили на поэтический практикум. Ральф был худосочным малым с рыжими спутанными волосами и сияющей улыбкой. Он сам подошел знакомиться в первый день занятий, и, узнав, что им обоим нравится Патти Смит, Реми мгновенно проникся к нему симпатией. Перед началом второго занятия Ральф подарил ему зачитанный пожелтевший экземпляр «Кантос» Эзры Паунда. «Добро пожаловать в Америку», — с улыбкой произнес он. На первой странице карандашом была написана цена старой книги — шесть долларов. Ральф купил ему подержанную книгу: это полностью соответствовало романтическому представлению Реми о них как о бедных студентах гуманитарного колледжа. Позже он узнал, что отцу Ральфа принадлежали восемьсот акров сельскохозяйственных угодий в южном Огайо, что делало его одним из богатейших землевладельцев в штате.

Вскоре Реми понял, что в Америке дети богачей носят рваные джинсы и постоянно жалуются, что им не хватает денег. В Индии же дети бедняков отчаянно пытались одеваться выше своего статуса и никогда не говорили о бедности. В первый семестр Реми почти обанкротился, угощая однокурсников обедами и выпивкой всякий раз, когда они говорили, что они на мели. Потом Ральф отвел его в сторону и сказал, что, если кто-то на мели, это вовсе не значит, что он беден. Через шесть недель после начала семестра Ральф заявил, что в пятницу вечером устраивает вечеринку в честь дня рождения, где будут все, и Реми тоже должен прийти. Реми не стал отказываться.

Он стоял на пороге трехэтажного викторианского особняка с упаковкой из шести банок пива. На крыльце и вокруг собралось уже несколько десятков человек, все смеялись и разговаривали одновременно. Лужайку усеивали пустые бутылки, а по пути к дому Реми уловил сладковатый аромат табака. Он подумал, что в такой толпе Ральф и не заметит, если он развернется и просто уйдет домой.

— Привет, — окликнул его парень с крыльца, — ты же из группы профессора Линкольна?

— Да, — ответил Реми и поднялся по лестнице, чувствуя себя слишком нарядным по сравнению с остальными: на нем были джинсовая куртка, белая рубашка, джинсы и кожаные мокасины. — Рад тебя видеть. — Он огляделся. — А где Ральф?

Парень кивнул на дом.

— Кажется, на кухне.

На кухне Ральф наливал водку в чашу для пунша.

— Реми! — воскликнул он и крепко его обнял, будто они были братьями. — Ты пришел!

Реми смущенно улыбнулся, прижимая к груди коробку с пивом.

— Вот, — он вручил пиво, — твой подарок я дома забыл. — Перед отъездом в Америку мать снабдила его десятком безделушек на сувениры новым друзьям.

— Пиво — лучший подарок, — ответил Ральф, пожалуй, слишком громко. Он раскраснелся, вспотел и явно был очень пьян. — Ты тут всех знаешь? — Он обвел рукой кухню, где толпились люди.

— Кажется, нет, — сказал Реми. Неужели Ральф забыл, что он всего месяц учится в Университете Огайо?

— Я тоже, — Ральф рассмеялся, налил Реми пунша и протянул ему стакан. — За новых друзей.

— За друзей. — Реми выпил пунш залпом. Несмотря на его невинный розовый цвет, напиток, кажется, состоял из чистого спирта. Реми уставился на шахматную плитку на полу, стараясь не закашляться. А когда наконец поднял голову, встретился взглядом с девушкой, стоявшей напротив по другую сторону кухонного островка.

— Господи, какая дрянь, — пробормотал он.

Она улыбнулась.

Реми моргнул. Ее ослепительная улыбка сияла, как тысячи электрических лампочек, и ему пришлось отступить на шаг назад, чтобы не обжечься.

— Да уж, — наконец произнес он, чувствуя себя растерянным и глупым. Нельзя же опьянеть от одного стакана пунша, даже если он на девяносто процентов состоит из водки. — Хотел опрокинуть стаканчик, а в итоге стаканчик опрокинул меня. — Он улыбнулся, радуясь своей удачной шутке.

Она разочарованно застонала.

— О нет. Ужасный каламбур.

Он расстроился: теперь она думает, что у него нет чувства юмора. Но потом незнакомка снова улыбнулась, и все встало на свои места.

— Откуда ты? — спросила она.

— Из Бомбея. Я тут всего полтора месяца.

— Ого. Далеко же тебя занесло. Что ж, добро пожаловать в США.

— Спасибо. — Он хотел добавить что-то смешное и остроумное, чтобы девушка захотела остаться и поговорить с ним. Но ничего не шло в голову; он чувствовал себя косноязычным и неуклюжим.

Она кивнула, взяла пиво и ушла. В дверях остановилась и оглянулась через плечо.

— Я бы на твоем месте не притрагивалась к пуншу Ральфа. Пиво куда безопаснее. Даже мышьяк безопаснее.

Реми остался на кухне, ощущая растерянность, головокружение и сильную тоску. Хотелось отыскать незнакомку, но он боялся шевельнуться. Боялся уйти с кухни и выяснить, что она ушла и он больше никогда ее не увидит. Сердце ухнуло при мысли об этом. Еще он боялся, что зайдет в гостиную и увидит, что она обнимается со своим бойфрендом-красавчиком, конечно же американцем. Или что сидит одна, а у него так и не найдется тем для разговора. В Индии в колледже у него были девушки — кроткие эльфоподобные создания, ловившие каждое его слово. Сейчас они казались ему глупыми пустышками, бумажными куклами. А эта… она была будто высечена из стали. А когда улыбалась, сияла, как солнце. Обжигала взгляд.

Ему стало трудно дышать. На кухне было душно; захотелось снова выйти на улицу и глотнуть вечернюю прохладу. Он достал пиво из холодильника и направился к выходу, вглядываясь в группки в гостиной в надежде увидеть ее. И он увидел: она стояла в окружении других студентов и смеялась. Реми вдруг почувствовал себя абсолютно несчастным. Как остаться с ней наедине? Мысок кожаных туфель зацепился за половицу, и он споткнулся. Тут же восстановил равновесие, но случайно посмотрел в ее сторону. Она заметила. Приподняла брови и отсалютовала ему

— Привет, — окликнул его кто-то. Реми не узнал этот голос. — Хотел сказать, что мне очень понравилось твое стихотворение на этой неделе. Я Дастин. С поэтического практикума.

— Ах да. Привет.

— С тобой всё в порядке?

— Да. Всё нормально. Просто… на кухне слишком душно.

Дастин уставился на Реми и рассмеялся.

— Ах, дружище, только не говори, что ты пил тот пунш.

— Да. Ральф меня угостил. — Реми улыбнулся. — Хотя «угостил» не совсем подходящее слово.

— О Боже. Сочувствую. Тебя зовут Реми, да?

— Да.

Дастин склонил голову набок.

— Это индийское имя?

— Я из Индии, да. Но имя французское. Долгая история.

Дастин хлопнул его по спине.

— Ладно, пойдем. Познакомлю тебя с ребятами.

Кто-то закурил самокрутку и передал ее Реми; тот затянулся и протянул ее сидевшей справа блондинке. Разговор зашел о профессорах и научных руководителях, и Реми догадался, что Ральф пригласил студентов с других отделений. Старший брат Дастина, Джастин, защищал кандидатскую по физике. Реми слушал, прислонившись к перилам, и чувствовал, как каждая минута, проведенная на крыльце, отдаляет его от девушки в гостиной.

В доме выключили стереосистему; послышались гитарные переборы. Мужской голос запел незнакомую песню; ее подхватил нестройный хор. Реми улыбнулся Дастину, молча кивнул и направился в гостиную. Слава Богу, девушка все еще была там и сидела на диване между двумя подругами. Он встал на пороге. Через несколько песен освободилось место на футоне напротив нее, и он поспешил его занять. Все пели «Blowin' in the Wind»[64] Боба Дилана; Реми закрыл глаза и тоже запел. Он знал слова наизусть, будто сам их сочинил; папа объяснил ему смысл этой песни, когда они ехали по Марин-драйв с опущенными окнами, и рассказал, почему песни Дилана имеют такое важное культурное значение.

Он вдруг почувствовал на себе ее теплый взгляд. Ее глаза были не то темно-голубые, не то синие, не то фиалковые. Он посмотрел на нее; зрение помутнело, закружилась голова, а шум в ушах заглушил остальные голоса. Она неотрывно за ним наблюдала. Когда он наконец отвел взгляд, девушка сделала то же самое. С усилием он вернулся в реальность. Гости вечеринки попросили гитариста сыграть новую песню.

— «Думаю о тебе с нежностью», — услышал Реми свой голос.

Гитарист повернулся к нему.

— Я ее не знаю.

— Не знаешь эту песню? Глена Кэмпбелла?

— Не знаю аккорды.

Реми потянулся за гитарой. Гитарист вопросительно на него взглянул и передал ему инструмент. Реми настроил гитару и запел, обращаясь к сидевшей напротив девушке. Но она на него не смотрела. Он так расстроился, что даже забыл слова, но потом вспомнил и допел под аплодисменты.

Шанс поговорить с ней никак не выпадал: все пели хором. Кто-то протянул ему бутылку пива; он выпил ее залпом. Как бы то ни было, он приехал в Америку получать образование, а не влюбляться в первую заговорившую с ним девчонку. Он повернулся к девушке, сидевшей рядом с ним.

— Что ты изучаешь? — спросил он.

— Историю искусств, — ответила она. — А ты?

— Литературное творчество. Я в магистратуре учусь. Меня зовут Реми.

— Дженис. Значит, ты писатель?

— Поэт. — Он покосился на девушку, с которой на самом деле хотел бы поговорить. Та сидела всего в паре шагов.

— Ух ты. А я думала, ты музыкант. Ты очень красиво пел и играл.

Он хотел было поблагодарить Дженис, но услышал, что девушка с фиалковыми глазами смеется. Повернул голову и увидел, что она смотрит на него, прикрыв рукой рот. Глаза светились озорством.

Реми решительно повернулся к Дженис.

— Спасибо. Мне очень приятно, — ответил он.

Он встал, взял еще пива и вернулся на футон. Кто-то закурил очередную самокрутку; ребята передавали ее друг другу. Девушка с фиалковыми глазами глубоко затянулась, но вместо того, чтобы протянуть самокрутку сидевшему рядом парню, наклонилась вперед и посмотрела в глаза Реми. Он взял у нее самокрутку, и их пальцы соприкоснулись. Он затянулся, глядя ей в глаза. Почему она отдала ее именно ему? Это сигнал? Он так и не понял. Он повернулся к Дженис и вручил самокрутку ей.

Намного позже, когда все поделились на парочки и пошли на второй этаж, а Дженис куда-то пропала, он сел в освободившееся кресло. Он расслабился и развалился, закинув длинную ногу на подлокотник.

К нему подошла девушка с фиалковыми глазами.

— Привет. Как тебя зовут?

Он посмотрел на нее. В голове стоял туман.

— Реми, — ответил он. Подождал, что она назовет свое имя, но она молчала.

— Значит, ты хочешь быть поэтом? Вдохновлять мир своими стихами?

Кто-то рядом прыснул. Реми не обратил внимания.

— Почему нет?

— Действительно, почему нет? Ты даже немного похож на Рембо́.

Реми презрительно фыркнул.

— А может, на Рильке? Вечно их путаю. Короче, неважно. Рени, Рембо, Рильке. Какая разница?

Реми встал с кресла и сел рядом с ней.

— Какая разница? Во-первых, меня зовут не Рени, а Реми. Через «м», а не через «н».

— Через «м», а не через «н», — передразнила она и улыбнулась. — А ты милый.

Он уставился на нее, внезапно испугавшись собственных чувств. Она была невысокой худенькой брюнеткой с короткой стрижкой, а ее фиолетово-синие глаза казались огромными. Ему хотелось обнять ее и не отпускать. Желание было настолько сильным, что по коже побежали мурашки, будто он в этот самый миг уже прижимал ее к себе. Как понять, флиртует ли она с ним? Он совсем в этом не разбирался. Все, что она до этого говорила, казалось немного странным. Реми никогда еще не чувствовал себя таким юным и неопытным. Кругом обнимались парочки, держались за руки, целовались. А они вдвоем сидели на почтительном расстоянии друг от друга.

— А ты что изучаешь? — спросил он наконец.

— Медицину. Я на втором курсе.

— Это шутка?

— Нет. С чего мне шутить о таком?

— Не знаю. Я просто подумал… откуда тогда ты знаешь Рильке и Рембо?

— Да брось. А ты слышал о гландах?

— Само собой.

— Но ты же не учишься на медицинском.

— Шах и мат. — Он улыбнулся. — Ты в курсе, что я не знаю, как тебя зовут?

— Я не виновата, что ты даже не спросил.

Реми открыл было рот, но быстро закрыл и испуганно на нее посмотрел. Ему вдруг сильно захотелось в туалет.

— Мне надо в туалет, — сказал он и встал. — В уборную, как принято говорить у вас в Америке. Обещай, что никуда не уйдешь.

Она

Он нашел маленький туалет возле кухни и постарался сделать свои дела как можно скорее, понимая, что, если она за это время упорхнет, как бабочка, на миг севшая на плечо, и он не застанет ее, когда вернется, разочарование будет слишком велико. Он вытер руки о джинсы и вышел из туалета.

Она стояла за дверью. Он просиял.

— Я так рад…

Она встала на цыпочки и поцеловала его. Поцелуй был долгим, крепким и нежным; он отозвался в самых далеких уголках его сердца. Реми обнял ее за талию, и она разомкнула губы. Он возбудился, но дело было не только в этом: ей удалось затронуть его душу. Они никак не могли оторваться друг от друга: поцелуй был скорее чувственным, чем эротическим. Он был пронизан обещанием: не сиюминутным, а длительным и глубоким. Он был волнующим и почему-то казался привычным, как возвращение домой.

Реми отстранился первым и пристально на нее посмотрел. Она же смотрела на него как-то странно. Реми тихо простонал и наклонился для нового поцелуя. Так они и стояли, прильнув друг к другу губами, пока кто-то из гостей не осадил их раздраженным: «Может, хватит уже!» Тогда они переместились в уголок кухни и, улыбаясь, встали рядышком.

— Меня зовут Кэти. — Она протянула руку. После их недавней близости несуразность этого жеста позабавила Реми. Он взял ее ладонь и не отпускал, неотрывно глядя на собеседницу.

— Очень приятно, Кэти, — прошептал он.

— Эй, вы двое, — крикнул кто-то из гостей, — уединитесь уже!

Ребята заулюлюкали, но он почти их не слышал. «Мне все равно, что будет дальше, — подумал он, — только бы она не отняла руку». Ему казалось, что, если она это сделает, от него словно бы оторвут кусок.

— Пойдем на крыльцо, — предложила Кэти. — Там можно спокойно… поболтать.

— Давай. — По-прежнему держа ее за руку — ему почему-то казалось, что она — дух и может испариться, если он ее отпустит, — Реми расстегнул сумку-холодильник и достал две бутылки пива. Попытался открыть их одной рукой. Кэти рассмеялась и заметила:

— Всё в порядке, я никуда не денусь.

На крыльце они нашли кресло-чашу. Реми осмелел, обнял Кэти, а та положила голову ему на плечо. Радость расцвела в его сердце. Почему он решил, что эта девушка сделана из стали? Она была мягкой, как хлопок. Нет, не хлопок: он слишком примитивен и прост. Кэти же казалась сотканной из света и переливалась всеми красками.

— О чем думаешь? — спросила она.

Он поцеловал ее в макушку и выпалил первое, что пришло в голову:

— «Меня не держит хлеб, рассвет, схожу с ума. Весь день я звук шагов твоих ищу»[65].

Кэти как-то странно на него посмотрела, и он вдруг почувствовал себя неловким глупцом. Но когда она заговорила, ее голос звучал спокойно.

— Кто это написал?

— Неруда.

— А кто твой любимый индийский поэт?

Он задумался.

— Даже не знаю. В Бомбее мы изучали в основном британских авторов. И нескольких американских. Кое-что я сам читал, конечно.

— Иногда читай мне индийские стихи, пожалуйста, — попросила она, и его живот скрутился болезненным узлом.

— Хочешь сказать, мы еще встретимся?

Она подняла голову и посмотрела на него.

— Очень на это надеюсь, Реми.

Они снова поцеловались, в этот раз более страстно. От нее пахло пивом и табаком; в обычный день этот кислый сигаретный вкус показался бы ему неприятным, но когда они целовались, она будто вдыхала в него жизнь. Ее бедра в джинсах терлись о его бедра, и он слегка подвинулся, смутившись своей эрекции.

— К моей соседке по комнате сегодня пришел ее парень, — сказала Кэти.

Его глаза округлились. Он понял, на что она намекала.

— А я один в комнате.

— Ты на машине?

Он покачал головой.

— Нет. Я живу на Тринадцатой авеню. Это недалеко. Я пришел пешком.

Он почему-то был уверен, что несмотря на то, что Кэти до этого проявляла инициативу, напрашиваться к нему в гости она не станет.

— Хочешь посмотреть, где я живу? — предложил он.

Кэти не ответила.

Может, он понял ее неправильно и действовал слишком уж грубо? Реми не знал, как в Америке принято ухаживать за девушками. Он приготовился услышать вежливый отказ, но Кэти взяла его за руку.

— Да, — сказала она.

Он посмотрел на часы и встал. Был уже час ночи.

— Пойдем, — он помог ей подняться.

Обнявшись, Реми и Кэти спустились с крыльца и побрели домой в предутренней звенящей тишине.

Глава восемнадцатая

Дом… Сев завтракать, Реми вздохнул. Он скучал не только по Кэти. Он не хотел пропускать юбилей свадьбы дяди Альберта и тети Реджины. Он любил родственников Кэти — шумный клан Салливанов. Ему нравилось, как Роуз общалась с дочерями на семейных сборищах: ласково прикасалась к ним, когда они проходили мимо, хохотала, обыгрывая их в покер, готовила их любимые десерты. После стольких лет он не переставал удивляться, что случайная встреча с Кэти преобразила всю его жизнь и привела к возникновению такой глубокой и прочной связи.

Несмотря на протесты Хемы, после завтрака он отнес тарелку на кухню. Эта сторона индийской жизни совсем ему не нравилась: слуги здесь выполняли за богатых даже самые простые и рутинные домашние дела. Хема уже порывалась стирать за него, но он по утрам сам вручную застирывал свое нижнее белье, а остальные вещи кидал в машинку. Еще не хватало, чтобы она убирала за ним тарелки.

— Пара минут, и я ухожу, — предупредил он. — Я и так сегодня опоздал.

— Как дела у мемсахиб[66], сэр?

Он поморщился.

— Она все еще очень слаба.

— Не волнуйтесь, сэр, — сказала Хема. — Не напрягайтесь. По пути домой я помолюсь у алтаря Саи Бабы. Вот увидите, скоро она вернется домой, свежая как огурчик.

Реми поблагодарил ее и пошел в спальню. Он не знал, верит ли Хема своим словам или просто хочет доказать ему свою преданность. Рошан жаловалась, что мама дурно обращалась со всеми слугами. Неужели Хема не испытала на себе ее гнев?

Манджу ждала его в больничном коридоре.

— Ты еще здесь? — спросил он. — Прости за опоздание.

— Сэр… — Манджу запыхалась, — где вы были? Она очень расстроилась, что вы вовремя не пришли.

— Она заметила, что меня нет? — Реми ускорил шаг и направился к палате Ширин.

— Сэр, она требует колу.

Реми резко остановился и удивленно рассмеялся.

— Она поэтому обо мне спрашивала? Потому что хочет колу?

Манджу не уловила юмора.

— Да, да, — ответила она. — А вы не принесли?

Нет, Реми не зашел в магазин: хотел поскорее успеть

— Можешь сбегать и принести две бутылки?

Он зашел в палату Ширин и тут же заметил в ней перемену. Ее лицо уже не выражало безразличие: она пристально смотрела на него, прищурившись и сосредоточив взгляд. Когда он наклонился ее поцеловать, то почувствовал едва уловимое, почти незаметное напряжение в ее теле. «Она злится», — с удивлением осознал Реми. Он целыми днями носился, как проклятый, часами пытался поднять ей настроение, каждое утро спешил в больницу — а она злится на него, потому что он не принес колу!

Неделю назад он бы обиделся. Теперь же воспринял это как свою маленькую победу.

«А может, я тут ни при чем, — рассудил он. — Может, просто новое лекарство помогло или ей стало лучше от сахара и прочих веществ, содержащихся в кока-коле». Эта мысль рассмешила его, и он представил лицо доктора Билимории, когда тот поймет, что его пациентка выздоровела благодаря газировке.

Он взглянул на Ширин и растерянно моргнул. Она улыбалась. Какого черта?

— Мама, — сказал он, — кола сейчас будет. Манджу пошла в магазин. Прости, что явился с пустыми руками.

Она захлопала ресницами вместо кивка. Указала на горло.

— Пить, — пробормотала она.

— О Боже. — Реми закусил губу, налил воду в стакан, добавил соломинку и приподнял ей голову. Ширин пила, неотрывно глядя на него. А после скрипучим голосом произнесла:

— Спасибо.

Реми пожалел, что Манджу нет рядом. Его мать постепенно восстанавливалась, как изображение на старой отреставрированной фотографии. Мало-помалу к ней возвращалась жизнь.

Он сел рядом и погладил ее по голове. Его охватила всепоглощающая нежность, и он сам поразился тому, насколько хрупким и драгоценным казалось самое обычное и универсальное чувство — любовь к матери. Ее глаза скользили по его лицу, и у него возникло странное ощущение, будто она может прочесть все его мысли.

Наконец между ними возникла близость, связь, о которой он всегда мечтал. Жаль, что это случилось, когда он готовился в очередной раз ее покинуть и перевернуть страницу, сам став родителем. В этот раз расставание пройдет тяжело. «Еще не стемнело, но уже скоро», — вспомнилась строка из песни Дилана. Как порыв вечернего ветра, накатила волна щемящего сожаления.

«Но еще не стемнело, — напомнил он себе. — Ты еще здесь».

Пришла Манджу и начала суетиться: взбивать подушки Ширин, приподнимать спинку ее кровати, поить ее колой. Она отчиталась о случившемся за утро: доктор уже приходил, Ширин съела кусочек тоста и яйца. Манджу хотела свозить ее в душ на коляске, но Ширин отказалась, и Манджу обтерла ее губкой. Тальк почти кончился; не мог бы Реми купить еще?

Реми кивал, но слушал лишь вполуха. Ему казалось, что кроме них с матерью в комнате никого нет и они общаются без слов. В этой спартанской больничной палате он был на своем месте.

Глава девятнадцатая

— Доброе утро, — сказала Ширин, когда он зашел в палату на следующий день, и Реми вдруг услышал шум прибоя и ощутил густое тепло утреннего солнца.

Через два дня после навджота[67] Реми отец отвез всю семью на неделю в Гоа. Верховный жрец так нахваливал Реми за выученные молитвы, что мальчик еще долго сиял от гордости. Сирус обвел рукой широкое Аравийское море и сказал: «Видишь, сынок? Всего два дня назад это море было меньше вполовину. Но за то, что ты так хорошо выучил молитвы, Господь расширил его, чтобы ты мог им полюбоваться».

Семилетний Реми ни на миг не усомнился, что это правда.

Отпуск прошел прекрасно; его родители не играли в молчанку, между ними не было обычного напряжения. На следующий день после приезда Сирус заплатил рыбаку, чтобы тот прокатил их на своей деревянной лодке. Реми как сейчас видел профили родителей на фоне ясного голубого неба. Ветер трепал мамины волосы длиной до плеч, папа сидел, обняв жену, а рыбак с обнаженным торсом рулил лодкой. Реми тут же замутило, но Сирус показал, как качаться на волнах, и тошнота отступила, а Реми восторженно взглянул на отца и подумал, что мудростью тот не уступает самому Господу.

Следующим вечером на закате они поехали в круиз по реке Мандави.

— Мы увидим дельфинов? — спросил Реми, когда они садились на паром.

Сирус покачал головой.

— Но я хочу посмотреть на дельфинов, — закапризничал Реми.

— В другой раз, — ответила Ширин. — Так поздно вечером их не бывает. Дельфины уже спят с мамой и папой. Они тоже устают.

— Почему? Они же не работают.

Ширин изобразила удивление.

—Арре!Как это не работают? Думаешь, легко плавать весь день? Помнишь, прошлым летом мы ездили в Джуху?

— Ну да.

— Разве ты не уставал после бассейна?

Реми посерьезнел и кивнул.

— Спокойной ночи, дельфины! — крикнул он, перегнувшись через ограждение. Ширин схватила его за ремень. — Спокойной ночи, рыбы! — Он повернулся к матери. — Волны тоже устают, — сказал он, — когда же они отдыхают?

Ширин улыбнулась и усадила его на колени.

— Очень поздно ночью, когда становится совсем темно, — пробормотала она и уткнулась носом в его макушку.

Забили барабаны, и на палубу вышли исполнители гоанских народных танцев.

— Мам, смотри, феи! — воскликнул Реми и стал восторженно наблюдать за танцорами, к которым присоединились несколько пассажиров. Музыка напомнила ему церемонию навджот, где ему довелось потанцевать с Зенобией — девочкой из соседнего дома.

Он повернулся и хотел было что-то сказать отцу, но к Сирусу подошла танцовщица и протянула руку. К удивлению Реми, папа вскочил. Было так странно смотреть, как он танцует с феями и эльфами.

— Мамочка! — возмущенно воскликнул Реми, но Ширин засмеялась и захлопала в ладоши в такт песне конкани[68].

Небо над головой окрасилось в густой медовый цвет и вспыхнуло алым, будто кто-то разжег костер. Солнце уменьшилось и стало похоже на красный стеклянный шарик, закатившийся за далекий берег. Реми загрустил, когда оно скрылось за горизонтом, и захотел, чтобы оно возвратилось.

— Мама, смотри, — воскликнул он и начал выкручиваться у нее на коленях, — солнце растаяло!

— Завтра оно вернется, вот увидишь, — сказала Ширин. — Обещаю.

Но несмотря на праздничную атмосферу, грусть никуда не делась, и Реми усвоил первый урок утраты: за ликованием всегда следует печаль, а человек тоскует по тому, что больше всего ценит.

Наутро родители разрешили ему подольше поспать. Когда Сирус наконец помог ему одеться, они взялись за руки и вышли на крышу, где располагался ресторан отеля. Там уже подали завтрак. Мать была в клетчатой рубашке и широких брюках; она перевязала волосы шелковым шарфом. Перед ней стоял стакан арбузного сока. Она смотрела на

— Мамочка, — воскликнул он, когда они приблизились. Ширин повернула голову и улыбнулась.

— Доброе утро, — произнесла она, и солнце заплясало на кромке ее стакана.

Мальчик моргнул, запомнил этот миг. Будь это фотография с подписью, он бы написал: «Вот оно, счастье».

— Доброе утро, мама, — сказал взрослый Реми, лелея воспоминание, вызванное ее словами, и не желая им ни с кем делиться. С каждым днем Ширин произносила все больше слов, но Реми по-прежнему относился к ней как к дикой кошке, которую пытался приручить и боялся спугнуть.

— Где Манджу? — спросил он и вспомнил, что сегодня та попросила у него разрешения уйти пораньше. Похоже, перед уходом она помогла матери одеться, но забыла ее причесать. — Давай я помогу тебе встать, — предложил он. Воспоминание о Гоа все еще стояло перед глазами, и ему было трудно смириться, что та прекрасная женщина, смотревшая на море и повернувшаяся к нему с улыбкой, и эта Ширин — один и тот же человек. «Время беспощадно, — подумал Реми, — оно опустошает все на своем пути, разрушает молодость и красоту и порочит даже память». Пожалуй, единственное, чего людям на самом деле стоит опасаться, — времени, его мерного тиканья и неустанного течения. Ведь, если подумать, даже смерть — не что иное, как остановка часов.

Он пересадил мать на стул и бережно провел расческой по ее волосам.

— Помнишь, ты в детстве меня причесывала? — спросил он, распутывая колтуны. — Времена меняются, да, мама?

На лице Ширин расцвела улыбка. Она с усилием подняла правую руку и приложила к груди.

— Помню, — сказала она.

— Помнишь, в детстве я не хотел умываться? А ты придумала игру.

Ширин растерянно на него взглянула. Он выждал минутку и добавил:

— Пудрим, пудрим…

— Пудрим, пудрим щечки, — вспомнила она.

— Да, да. Ты умывала меня, терла мне щеки и приговаривала: «Пудрим, пудрим щечки». Почему я на это велся, даже не знаю. А ты?

Она ничего не сказала, но Реми заметил, как смягчилось ее лицо. «Она видит, что я стараюсь», — подумал он, хотя сам не знал, кому пытался угодить. Кажется, мать совсем не волновали нечесаные волосы. «Но это важно для меня, — подумал Реми. — Это важно для меня».

Пропасть между ними была так велика: их разделяло не только расстояние, но и боль прошлого. Но он попытается переписать старые воспоминания и заменить их новыми. Он же рекламщик — кому как не ему знать, какой силой обладает ностальгия и как можно манипулировать памятью? Этим он и займется, пока он здесь: соберет воспоминания в маленькие пузырьки, чтобы забрать их домой.

Повернувшись к Ширин спиной, он снял с расчески несколько волосков и завернул в салфетку. Он отвезет их в Америку в память о ней и об этом моменте.

Глава двадцатая

Все свое детство Реми берег от матери свои секреты, и когда Кэти сказала, что пора рассказать ей о Моназ и ребенке, все его существо инстинктивно этому воспротивилось.

— Не думаю, что сейчас подходящее время, — ответил он. — Она еще слаба здоровьем, я не могу рисковать. Она может отреагировать как угодно.

Повисла долгая тишина.

— Алло? — наконец произнес он.

— Да, я здесь, — ответила Кэти и добавила после паузы: — Просто задумалась, кого ты оберегаешь. Ширин или себя?

Реми плохо спал накануне ночью. Накопился стресс от постоянного пребывания в больнице. Он сразу обиделся.

— Нехорошо так говорить, Кэти. Ты знаешь, как я забочусь о матери. Я не допущу, чтобы ее состояние опять ухудшилось.

— А с чего оно должно ухудшиться? — удивленно спросила Кэти. — Ты же не собираешься признаться в серийных убийствах? Мы планируем усыновить чудесного невинного младенца! С какой стати от этой новости ее состояние ухудшится? Наоборот, у нее будет ради чего жить.

Реми почувствовал себя загнанным в угол. Идея усыновления вызывала у многих парсов инстинктивное неприятие, но он не знал, как к этому относится мама. Что, если она обрадуется, узнав, что у нее будет внук? Он не планировал брать ее с собой в Америку. Сможет ли она пережить отвержение? Они едва-едва достигли равновесия, и он старался не раскачивать лодку.

— Реми, — окликнула его Кэти, — ты ничего не ответишь?

— Послушай, доверься мне. Я знаю мать и сам решу, когда ей сообщить. Выберу подходящий момент.

— Господи. Ты буквально через пару дней сядешь в самолет с какой-то девчонкой. Думаешь, Ширин не узнает? Сам говорил, что у вас, парсов, тесная община. Разве ты сможешь скрыть от матери такую тайну?

— Погоди…

— Нет. Нет, Реми, мы не станем начинать нашу жизнь с ребенком с тайн и стыда! Я на это не согласна.

Он разозлился.

— Ты вообще себя слышишь? Это наше с мамой дело! Думаешь, ты лучше меня понимаешь, что тут за ситуация?

— Но это и мое дело тоже! Или ты со мной вообще решил не советоваться?

— О чем ты говоришь? — Тут его осенило. — Ты расстроилась из-за приезда Моназ? Вот из-за чего этот спор?

— Хватит перевирать мои слова. Ладно, Реми, забудь. Поступай как знаешь. Но я лично не представляю, как можно скрывать такое от матери. Моя мама очень бы расстроилась, если бы я ей не сказала.

Реми прикусил язык, чтобы не выпалить первое, что пришло в голову: «Ну значит, тебе повезло! Тебе не надо волноваться, что подумает мать, ты можешь рассчитывать на безоговорочную поддержку! Тебе не пришлось расти в таких условиях, как мне, и всю жизнь тащить на себе этот груз».

— Слушай, даже мой отец был против усыновления, — сказал он. — Он как-то мне сказал, я помню. А мама намного консервативнее его. Да, я не имею понятия, как она отреагирует. Но догадываюсь, что плохо.

— Может, она тебя удивит.

— Вполне возможно. — Он вздохнул. — Мы можем сменить тему? Я скажу ей через пару дней, обещаю. Надо просто дождаться нужного момента.

На следующий день утром было хмуро и облачно, но к полудню солнце разогнало смог, и вечер выдался теплым. Реми стоял в коридоре и смотрел в открытое окно. Медсестра купала Ширин. Солнце приятно согревало кожу. Он окинул взглядом зеленые сады, арку, образованную двумя склонившимися друг к другу кустами бугенвиллеи, и проиграл в голове вчерашний разговор с Кэти. У него возникла идея.

Он позвонил Моназ, оставил сообщение, что у него изменились планы и он не

Он подождал ухода медсестры. Ширин лежала на боку и выглядела устало. Он сел, дал ей отдохнуть и думал уже отказаться от своей идеи. Но в окно ворвался порыв ветра, и Реми отчаянно захотелось выйти на улицу.

— Слушай, мам, — сказал он, — сегодня прекрасный день. Давай погуляем?

Мать не ответила. Он раздумывал, что делать дальше, и тут мимо двери прошел санитар. Вместе они подняли Ширин; она совсем ничего не весила, и они легко усадили ее в кресло-каталку. Она безвольно обмякла, и Реми испугался, но все же решил, что свежий воздух поднимет ей настроение, и покатил ее к лифту.

— Простите, — произнес женский голос у него за спиной, когда Реми уже отодвигал металлическую решетку старомодного лифта. — Без разрешения врача вывозить пациентов на улицу нельзя. — Перед ним выросла старшая медсестра.

Ширин приподняла голову: видимо, ей стало любопытно, как ее сын справится с ситуацией. Это придало Реми храбрости.

— Ничего, — ответил он. — Это моя мать. Я беру ответственность на себя.

Он вкатил коляску в лифт и нажал на кнопку первого этажа.

Реми аккуратно спустил коляску по пандусу. Где-то рядом упрямо чирикала птица, и он повеселел. Миновав трепещущую на ветру красную бугенвиллею, он подвез Ширин к каменной скамейке на лужайке. Хотя мать весила не больше пятидесяти килограммов, Реми запыхался. Он понял, что мысленно готовился к конфликту с больничным персоналом из-за нарушения правил и в глубине души ждал, что кто-нибудь кинется им вдогонку.

Он заблокировал тормоз инвалидного кресла и сел на скамейку лицом к матери. Пожалел, что не знает названий деревьев, росших вокруг, и одновременно порадовался, что в этом грязном городе существуют редкие островки зелени.

— Как тут спокойно, да, мам? — Он заметил, что Ширин приподняла голову и, прищурившись, смотрит на солнце. — Ну вот. Так лучше?

Она подставила лицо лучам. Он не видел ее глаз, но почувствовал, что она расслабилась. Его охватило радостное волнение. «Ей нравится», — подумал он. Значит, он правильно поступил, что вывез ее на улицу. Он уже планировал, чем еще они займутся в следующие дни.

Тут ожил телефон. Звонила Моназ.

— Послушай, у меня изменились планы. Мы сидим в саду, — сказал ей Реми. — Сможешь подойти сюда? Я тебя увижу… Хорошо, до встречи.

Мимо прошла пожилая пара. Мужчина придерживал женщину за локоть.

— Сахибджи[69], — поздоровался Реми.

Пара повернулась на приветствие, и женщина споткнулась.

Реми тут же вскочил.

— Вы в порядке, тетя? — спросил он.

Мужчина в ответ поморщился и беззвучно произнес: «Нет».

Реми покосился на мать; та спокойно сидела в кресле.

— Сейчас вернусь, — бросил он, подошел к паре и взял женщину под руку. — Позвольте вам помочь.

Он бережно довел стариков до входа в больницу, а потом быстро вернулся к матери. Ширин сняла солнечные очки и сложила ладони на коленях. Нежность в ее глазах свидетельствовала о том, что она одобряет его поступок. Мать с отцом всегда помогали окружающим и настаивали, чтобы он поступал так же. Именно мама научила его поговорке «все мы в руках Господа».

— Ты устала? — спросил он мать. — Хочешь вернуться в палату?

Ширин покачала головой.

— Мама, помнишь Моназ — девушку, которая приходила пару дней назад? Племянницу Шеназ? Она сейчас зайдет ненадолго. Мы… она хочет поздороваться… — Он замолчал; решимость вдруг оставила его. Может, сообщить новость об усыновлении, когда они с матерью будут наедине? Вдруг она скажет Моназ что-то неприятное насчет беременности? Зря он об этом не подумал.

Моназ принесла белую коробку и поставила ее на скамейку между собой и Реми.

— Здравствуйте, тетя, — сказала она. — Я принесла слойки с курицей прямо из пекарни, свеженькие, горячие. Хотите? — Она достала слойку, завернув ее в салфетку, и положила на колени Ширин.

Реми поднялся, решив было помочь матери, но Ширин взяла слойку, поднесла ее к губам и откусила кусок сама. Он вытаращился на нее, вспомнив свои бесплодные попытки ее накормить. Моназ удалось решить эту проблему за пять секунд.

Девушка торжествующе улыбнулась и протянула слойку ему. Они сидели молча и ели, как обычная семья на пикнике. Реми поразило, каким обыденным казался этот момент. «Поистине, молодость — великая сила», — подумал он. Ширин молчала, из чего он сделал вывод, что Моназ ей понравилась.

Мать посмотрела на Моназ, кивнула и спросила:

— Какой месяц?

Реми чуть не выронил слойку, но Моназ ничуть не смутилась. От растерянной и нервной девочки-подростка, какой ее знал Реми, не осталось и следа.

— Пять месяцев, тетя, — сказала она. — Неужели так видно? Я специально ношу эти просторные курты[70], чтобы никто ничего не заметил.

— Мы с Кэти хотим усыновить ребенка Моназ, мама, — выпалил Реми. — Я… я хотел тебе сказать. И попросить твоего благословения, — добавил он, чувствуя себя полным идиотом. Это прозвучало так стереотипно по-индийски: он будто повторял строчку из болливудской мелодрамы. На Кэти он женился без всякого благословения родителей.

Ширин насмешливо посмотрела на него и повернулась к Моназ.

— Они будут хорошо заботиться о ребенке, — сказала она. — Мой сын… добрый человек.

Эти слова сняли с его души огромный груз. Кэти была права, он должен был во всем признаться. Лучше так, чем трусливо уехать в Америку и уже оттуда, с безопасного расстояния, сообщить обо всем матери.

— Спасибо, мама, — сказал он. — Теперь я счастлив.

Ширин улыбнулась и вдруг зашлась долгим, тяжелым кашлем. Лицо покраснело от натуги. Реми огляделся, разозлился на себя, что не догадался захватить воды, но Моназ порылась в рюкзаке и достала бутылку. Она помогла Ширин сделать пару глотков и потерла ей спину. Реми ни капли не сомневался, что на его глазах зарождается дружба между его мамой и матерью его будущего ребенка.

— Спасибо, — прохрипела Ширин.

— Не за что, тетя Ширин. Вы так похожи на мою бабушку.

Мать с сыном удивленно переглянулись. На сердце у Реми вдруг стало очень легко, хотя в глубине души он по-прежнему сомневался, что Ширин до конца понимает, что происходит.

— Мама, — осторожно произнес он, — ты не против усыновления?

Ширин уставилась на свои руки, а когда наконец подняла голову, в ее глазах блестели слезы.

— Мы с твоим папой всегда мечтали, чтобы наш дом был полон детей. — Она повернулась к Моназ. — Когда тебе рожать?

Тут Реми понял, что Ширин вдруг заговорила полными связными предложениями. Видимо, помогало новое лекарство, которое ей начали давать после кризиса на прошлой неделе.

— Пятнадцатого

— Моназ поедет со мной в Америку, мама, — сообщил он, пытаясь сохранять спокойствие. — И рожать будет там.

По лицу Ширин пробежала странная тень.

— Твои родители не в курсе?

Моназ зарделась.

— Нет, тетя Ширин. Мой отец очень консервативен. Мои родители… они от меня отрекутся.

Мать замолчала. Реми взглянул на нее: ее лицо ничего не выражало. Он заподозрил, что она расстроилась, что он берет с собой в Америку почти незнакомую девушку, а ее увозить не хочет.

Ширин задрожала от холода.

— Пойдем в палату, мама, — тут же сказал Реми. — Ты замерзаешь.

Он хотел закатить ее обратно, но она подняла указательный палец, приказывая ему остановиться.

— Ты можешь пожить у меня сколько пожелаешь, — сказала она Моназ. — У нас есть гостевая комната.

Моназ наклонилась и поцеловала Ширин.

— Какая вы добрая, тетя. — Она отступила на шаг. — Можно я буду называть вас бабушкой?

Ширин улыбнулась, но ничего не ответила.

Реми приобнял Моназ.

— Скоро поговорим, — пообещал он. — Спасибо за обед.

— До свидания. Надеюсь вас обоих скоро увидеть.

Он повез мать к зданию больницы. Колеса примяли траву, и ему стало совестно. А когда Реми пытался понять, как закатить кресло по пандусу, Ширин вдруг обернулась и посмотрела на него. Положила ладонь на руку Реми, лежавшую на ее плече.

— Сынок, — произнесла она, — увези меня отсюда. Забери меня домой. Я хочу домой.

Книга вторая

Глава двадцать первая

Бомбейцы замерзали: внезапно наступили холода. Все надели свитеры и шерстяные шапки. Реми усмехнулся, увидев Хему в сари, натянутом поверх вязаного свитера. Она жаловалась набараф— лед, — хотя в тропическом городе льда никто отродясь не видал. Он с улыбкой достал телефон и показал ей фотографию, где они с Кэти расчищали дорожку после метели. Хема посмотрела на него как на космонавта или инопланетянина.

Он пригласил на обед Гульназ, и та тоже пришла в свитере. Термометр показывал двадцать два градуса — семьдесят два по Фаренгейту, как подсказал Гугл. Реми наслаждался прекрасной погодой и радовался, что сбежал от суровой зимы в Огайо. Но Гульназ в ужасе уставилась на него, когда он открыл дверь в одной футболке.

— С ума сошел? — ахнула она. — Ты же замерзнешь! Или у тебя в Америке мозги свернулись?

— Добро пожаловать, Гульназ, — ответил он. — Мне совсем не холодно. Семьдесят два по Фаренгейту же, тепло. В Огайо сейчас пять.

— Что за заморский Фаренгейт, а? Скажи, сколько это по Цельсию, чтобы все нормальные люди тебя поняли! — Гульназ зашла в гостиную. — Почему у вас, американцев, вечно всё на свой лад? Вы даже на метрическую систему не перешли!

Реми улыбнулся.

— Вот почему хорошо быть единственной в мире сверхдержавой, дорогая.

Гульназ огляделась.

— А где твоя мама?

— У себя в комнате. Хочешь зайти поздороваться?

— Сейчас. — Гульназ взяла его за руку. — Скажи, как ты? Как у вас дела после возвращения домой?

Реми задумался. С одной стороны, с мамой стало проще. Она охотнее общалась. Он радовался, что не приходится ездить в больницу и стоять в пробках в час пик. Он нанял дневную сиделку, Глэдис, которая была дружелюбна и знала свое дело. Моназ часто заходила после занятий и рассказывала о своих профессорах. Иногда оставалась до ужина и делала уроки в гостевой комнате, а потом присоединялась к ним. Реми с матерью радовались ее визитам.

С другой стороны, Реми не хватало больничной суеты, разговоров с родственниками других пациентов, с медсестрами и врачами, что приходили проведать Ширин. Он постоянно тревожился, что мать снова заболеет и придется везти ее в больницу по запруженным улицам, где никто никогда не пропускает скорую, потому что на проезжей части попросту нет места. Их большая квартира была спокойной, тихой и удобной, правда, по вечерам он перестал ходить к Джанго и расслабляться за выпивкой и беседой. Вместо этого он теперь приглашал друзей к себе на обед или на чай.

—Чалта хай, — ответил он Гульназ расхожей бомбейской фразочкой, — всё нормально, более-менее. Справляемся.

— Тебе одиноко?

Реми удивился ее проницательности.

— Да, конечно. Я скучаю по своей жизни. По Кэти.

— А мама? Как вы общаетесь?

Реми пожал плечами, не зная, на что намекает Гульназ. В детстве их отношения с друзьями и одноклассниками основывались на общих интересах: крикете, увлечении лимериками, фильмами и популярной музыкой. Ему бы не пришло в голову обсуждать с ребятами свои семейные проблемы. Но Гульназ жила за три дома от него, пока в шестнадцать лет не переехала с семьей на Хьюз-роуд. Неужели всей округе было известно о его натянутых отношениях с матерью?

— Реми, — сказала Гульназ, — я не допытываюсь,йаар[71]. Просто… не знаю, помнишь ли ты, но однажды — кажется, дело было в третьем классе — я зашла к вам в субботу, а твоя мама только что вернулась домой. Кажется, она ездила в Бандру. И я… как бы это сказать…

— Что? Что-то случилось?

Гульназ с любопытством посмотрела на него.

— Ты правда ничего не помнишь?

Он покачал головой.

— Извини. Не помню.

— Она… ты хвастался, что по итогам семестра стал первым в классе по успеваемости. Помнишь, мы с тобой всегда соревновались, кто лучше учится? Твой табель лежал на столе. Будь у меня такие хорошие оценки, моя мать угощала бы джалеби[72] весь район… Но Ширин…

— А что Ширин?

— Она очень на тебя разозлилась. Сказала, что ты выпендриваешься и должен быть скромнее. Я… я никогда не забуду этот случай, это было так странно. Другие родители всегда гордились нашими достижениями.

В памяти Реми что-то шевельнулось, как червячок, но он не был уверен, что воспоминание не ложное, что слова Гульназ его не спровоцировали.

— Я правда не помню, — ответил он.

— А я очень хорошо это запомнила, — сказала Гульназ. — В комнату еще зашел твой папа и очень рассердился на твою мать, а потом повел нас в «Кайлаш» есть мороженое. И праздновать твои успехи. Так он сказал.

— Похоже на него, — ответил Реми. — Не знаю, почему мать так разозлилась. Но да, она вечно повторяла, что надо быть скромнее. Может, боялась сглаза. Вот только суеверной она не была… Ладно, все равно это было давно.

— Конечно, — поспешила согласиться Гульназ. Она подошла к Реми. — Я просто хочу сказать, что ты мне как брат. Если тебе что-нибудь понадобится, пока ты в Бомбее, ты попроси, ладно? Я заботилась о родителях до самой их

— Спасибо, Гулу. Ты всегда была очень ко мне добра. И совсем не изменилась.

—Арре, я уже старая. В моем возрасте уже не меняются.

— Прости, что не поддерживал связь. Плохой из меня друг. Не хочу оправдываться, но жизнь такая, совсем времени нет…

— Ради всего святого, Реми, прекрати. — Гульназ серьезно на него посмотрела. — Я всегда понимала, почему ты решил забыть о своей жизни в Индии. Мы с дядей Сирусом часто виделись в храме огня, он передавал мне все твои новости. Он очень тобой гордился.

— Отец всегда рассказывал о встречах с тобой. Он так им радовался.

— Я любила дядю Сируса, — призналась Гульназ. — Помнишь, как он собирал всех соседских детей и водил в китайскую забегаловку?

— Да. Хорошее было время.

— А ты сам туда ходишь? Бывал с тех пор, как приехал?

— Где? В китайской забегаловке?

— Нет, дурачок. В храме огня.

— Нет, я… — Реми покачал головой. — Ты же знаешь, я не религиозен.

— Но хотя бы носишь седре и кошти[73]?

Реми замялся; Гульназ смотрела на него так серьезно, что ему стало не по себе.

— Я ношу седре. Очень удобная пижамная рубашка. А кошти, если честно, у меня даже нет.

— Ясно. — Гульназ не пыталась скрыть разочарование. Но потом вдруг повеселела. — Пойдем. Я куплю тебе новый кошти в магазине при храме. Заодно вознесем благодарность за выздоровление матери.

— Сейчас? А как же обед?

Она отмахнулась.

— Мы мигом вернемся,йаар. Мой водитель высадит нас у самого входа. Пойдем.

— Гулу, да не надо, — запротестовал он. — В этом нет нужды.

Гульназ встала перед ним, скрестив руки на груди. Реми покачал головой, удивляясь, что планы так резко изменились. Он проверил, как мама, и зашел в спальню за бумажником. Перемена в поведении подруги его обеспокоила. Он надеялся, что чувство вины из-за того, что Гульназ вышла за мужчину другой веры, не превратило ее в религиозную фанатичку.

В машине Гульназ были тонированные окна. Они приглушали яркие краски Бомбея, и город по пути в храм выглядел почти благожелательным.

— Помнишь Черепаху? — спросила Гульназ. — Умер в прошлом году. Машина сбила.

— О нет, — Реми ахнул. Черепаха, местный попрошайка, считался чем-то вроде достопримечательности их квартала, когда Реми был маленьким. Соседский мальчишка дал калеке это прозвище, и оно прижилось. Черепаха родился с короткими отростками вместо рук и ног и с их помощью передвигался по городу, сидя на деревянном скейте. Каждое утро он приезжал на автобусную остановку; там кто-то из пассажиров переворачивал его на спину, и Черепаха лежал лицом вверх и благодарил всех, кто бросал мелочь в стоявшую рядом металлическую чашку. В конце дня за ним приходила женщина. Иногда Реми видел, как они пересекали улицу: женщина вытягивала руку и просила машины остановиться, а Черепаха проезжал мимо на своем скейте. Реми так и не узнал, кем приходилась Черепахе эта женщина. Матерью? Женой?

— Господи. Как давно я о нем не вспоминал, — сказал он.

— На самом деле его звали Сукендар, — ответила Гульназ. — Я только несколько лет назад об этом узнала. Я устроила его в приют для бездомных. Он старый уже стал. Но ему там не нравилось. Говорил, что скучает по уличной суете. Остановка стала его домом.

Эти ежедневные столкновения представителей разных социальных классов и попытки людей вроде Гульназ улучшить жизнь бедных стали отличительной чертой Бомбея. В этом городе от бедности было не спрятаться нигде, тут не было закрытых престижных кварталов, как в Кливленде или Огайо. Люди жили спина к спине, а в тени сверкающих небоскребов вырастали трущобы и самострой. И хотя обеспеченные граждане постоянно жаловались на неудобства, причиняемые им обитателями трущоб, время от времени какой-нибудь добрый человек брал под крылышко семью бездомных, покупал детям одежду, а то и обеспечивал все семейство питанием.

— А как ты узнала его настоящее имя? — спросил Реми.

— Взяла и спросила, — ответила Гульназ. — Мне надоело просто ходить мимо. Годами я, по сути, его игнорировала и считала себя хорошим человеком, потому что всегда давала ему милостыню. Но однажды просто села рядом, и мы разговорились. Помнишь старый фильм, «Месть и закон»[74]? Он знал его наизусть, слово в слово, каждую сцену. Представляешь, Реми, какой это был умный человек?

Реми вздохнул. Сколько же в мире способных людей, которые не могут реализовать свой потенциал? Кем стал бы Черепаха, если бы кто-то вроде Гульназ поддержал его раньше? Если бы с самого детства нищета и увечье не определили его судьбу? Когда Реми было три — четыре года, он думал, что каждый старик с седыми волосами, которого они встречали на улице, был бедным и нуждался в их помощи. Он тянул отца за рукав и умоляюще смотрел на него, чтобы папа дал бедняге денег. Как-то раз они пошли в магазин сухофруктов перед праздником Дивали, когда на улицах было полно народу, и Сирус встретил друга, пожилого парса. Они спокойно разговаривали, а Реми вдруг громко сказал: «Папа, дай этому бедному дяде денег! Хватит болтать, ты ему не помогаешь!» Папин друг вопросительно посмотрел на покрасневшего Сируса; тот поспешно извинился и все объяснил. Старик расхохотался, погладил Реми по голове и сказал: «Благослови тебя Господь, дитя. Пусть Ахурамазда[75] всегда будет к тебе благосклонен, сынок».

Что ж, Господь и впрямь оказался благосклонен к Реми, но как насчет миллионов несчастных вроде Черепахи? Не Господь оставил его, а такие же люди, как и он сам. В том числе Реми. «Что сделал ты, чтобы изменить ситуацию на своей родине? — спросил он себя. — Тебе повезло сбежать, и теперь ты ведешь себя так, будто это не твое дело. Но ты по-прежнему несешь ответственность».

— Гулу, — сказал он, — я… Порекомендуешь мне благотворительные организации в городе, которым можно перечислить деньги? Я хочу подписаться на регулярные пожертвования. Это не спасет всех, но кому-то поможет, правда?

— Да, несколько жизней ты сможешь изменить, — тут же ответила Гулу, — я составлю тебе список местных фондов.

— Спасибо, — ответил Реми и пожал ей руку.

В маленьком магазинчике, примыкающем к храму огня, Гульназ купила Реми кошти — длинный пояс из овечьей шерсти, который парсы повязывают вокруг талии. Еще она купила две маленькие сандаловые ветки для подношения. У входа дала Реми красную бархатную шапочку, чтобы тот покрыл голову, и накинула на себя платок. Они зашли в переднее помещение храма, окунули пальцы в чашу с водой и промокнули глаза. Прохладная жидкость приятно освежила кожу.

При входе в большое святилище их встретил знакомый запах дыма.

— Пойдем во двор, повяжем кошти у колодца, — прошептала Гульназ. — Потом вернемся.

— Я, кажется, не помню слова молитвы, — признался Реми. С навджота прошло много времени.

— Ничего страшного, — ответила Гульназ. — Я помолюсь, а ты просто повторяй за мной. Но только, пожалуйста, не забывай, что кошти нужно носить всегда. Он направляет тебя по жизни и помогает справиться с проблемами.

Они встали у колодца; Реми повторял за Гульназ, на ходу вспоминая четкий ритм и интонацию короткой молитвы, хотя все слова, конечно же, припомнить не мог. К тому же молитва была на мертвом языке. Ему было неловко, он чувствовал себя лицемером и будто наблюдал за ритуалом со стороны, но в середине молитвы что-то в нем переключилось, и искренность подруги его тронула. Он вдруг вспомнил слова, а руки сами правильно обернули кошти вокруг талии три раза. «Мышечная память», — подумал он.

Гульназ провела его в главное помещение храма, к внутреннему святилищу, куда разрешалось заходить лишь жрецам. Возле большой серебряной чаши стоял облаченный в белое дастур[76] и поддерживал священный огонь, который должен был гореть днем и ночью. Увидев Гульназ, он кивнул и приблизился, неся на длинной серебряной ложке священный пепел. Гульназ взяла щепотку и отдала священнику сандаловые ветки. Тот вернулся к чаше и поджег их подношение.

Гульназ помазала пеплом лоб Реми, а потом свой. Затем они сели на скамью из красного дерева и стали наблюдать за дастуром. Гульназ наклонилась к Реми и указала вправо.

— Вот там я встречала твоего отца. Он никогда не садился. Всегда молился стоя. У него был такой красивый голос, Реми. Он будто пел молитву. Священникам бы у него поучиться.

— Узнаю́ своего папу.

— Он был очень щедрым человеком. Перед уходом всегда давал священникам деньги. Каждый раз. Вот кто так делает, а?

Похоже, у каждого жителя их квартала остались о Сирусе воспоминания. Когда люди о нем говорили, их лица озарялись светом. Неужели только мать его не ценила? В ту ночь в больнице она звала его, но этого было мало. И слишком поздно она спохватилась.

У него вдруг возникла абсурдная мысль: жаль, что нельзя перенестись в прошлое; я бы предупредил его, чтобы не женился на Ширин. С другой супругой он, возможно, был бы счастлив.

Реми встряхнул головой, прогоняя дурацкие мысли, и откинулся на спинку скамьи, наслаждаясь редкими моментами тишины и одиночества.

— Ты каждый день сюда приходишь? — шепотом спросил он Гульназ.

— Да.

— Я понимаю почему. Тут так спокойно.

— Еще бы, — ответила Гульназ. — Ведь здесь Бог.

Хотел бы Реми разделять ее убеждение; тогда бы и он сидел в этом темном тихом зале и ощущал присутствие Господа. Неверие Реми всегда тяготило Сируса, он считал это своей виной. «Надо было чаще брать тебя в храм огня и настаивать, чтобы ты со мной ходил, — однажды признался он, когда они сидели на кухне у Реми в Колумбусе. — Это я виноват, что отпустил тебя в Америку, не привив стойкую веру».

Реми тогда спросил — а есть ли разница? Он же пытается быть хорошим человеком. «Ты хороший человек, — согласился Сирус. — Но, сынок, вера подобна броне. Она тебя защищает. Мир может быть жестоким. Вера смягчает удары».

«Будь лучше меня», — написал отец в прощальном письме. Реми пока не мог сказать, что выполнил его наказ. «Мне никогда не стать таким же храбрым и великодушным, как отец», — подумал он и вдруг ощутил сильнейшую тоску по Сирусу. Он завидовал Гульназ, которая в последние годы часто встречала отца и слышала его певучий голос, которым он произносил молитвы. Реми охотно отдал бы лет пять своей жизни за пять минут наедине с Сирусом. Он скучал по их богословским спорам. Жалел, что отец так и не сказал ничего, что раз и навсегда помогло бы ему определиться с запутанными чувствами к матери и понять, доверять ли возникшей в их отношениях разрядке.

Реми вспомнил, как в один из приездов родителей в Колумбус он разозлился на мать. Ширин отпустила колкое замечание в адрес Кэти, и Сирус тогда попросил Реми с ним прокатиться. Они сели в машину; Реми вцепился в руль, а отец долго подыскивал нужные слова, встревоженно поглядывая на сына и оценивая, насколько тот рассержен. Наконец он заговорил низким голосом и попросил Реми понять чувства матери. Ширин, сказал он, принадлежит к той несчастной категории женщин, что умеют выражать горе лишь через злость.

— А чего ей горевать-то? — огрызнулся Реми. — Мы выполняем все ее прихоти!

— Скоро нам уезжать, и она это чувствует. Она будет очень по тебе скучать.

— Так почему просто не скажет, что ей грустно?

Сирус покачал головой.

— Она так не умеет. Люди… сложные существа, Реми. И не всегда реагируют, как тебе хочется. Попытайся ее понять.

— Пап, — воскликнул Реми, — вот ты все советуешь, как мне себя с ней вести, но сам-то ее тоже не выносишь! Я видел, как ты на нее срывался.

Сирус обиженно на него посмотрел.

— Ты прав. Я просто хочу, чтобы ты был лучше меня.

— Мне его не хватает, — признался Реми Гульназ. — Три года пролетело, но мне все еще его не хватает.

— Боль не проходит, — заметила Гульназ. — И никогда не пройдет. После ухода матери тоже будет больно. Сердце не заживет. Но знаешь что, Реми, ты ведь всегда можешь поговорить со своим папой. Если не молишься Богу, то с отцом поговори. Он тебе поможет.

— Гулу, спасибо, что привела меня сюда. Здесь и правда становится легче. Настоящее убежище.

— Пожалуйста, — Гульназ улыбнулась. — Знаешь, что́ твой папа однажды мне сказал? Я навсегда запомнила. Веру, как мышцу, нужно тренировать ежедневно.

— Это папа сказал?

— Да. Мудрые слова.

— Наверно.

Гульназ рассмеялась и хлопнула Реми по спине.

— Наверно, — передразнила она и, посерьезнев, добавила: — Попробуй ходить в храм каждый день, пока ты здесь. Вот увидишь, с каждым разом будет все легче и легче. А сейчас дай мне помолиться в тишине.

Когда они уходили, Реми оглянулся и представил Сируса у священного огня. Он стоял там, закрыв глаза и сложив руки на груди, такой сильный и красивый, и на его лице читалась сосредоточенность. «О чем он молился? — спросил себя Реми. — О гармонии в браке? Здоровье?» Ответ был ему известен: все молитвы Сируса были

Никто, даже Кэти, никогда не полюбит его так безусловно, как отец. Эта мысль, пришедшая к Реми уже у самого выхода из храма огня, и утешила его, и ранила, вновь напомнив, что отца больше нет.

Глава двадцать вторая

Реми сидел в гостиной с подрядчиком и обсуждал ремонтные работы в квартире. Требовалось починить потолок с осыпавшейся штукатуркой, покрасить стены во всей квартире и частично заменить плитку на полу.

— А главное, надо приступить срочно, — предупредил Реми. — Поставьте нас в начало списка, босс. Я щедро заплачу.

Подрядчик улыбнулся.

— Мне сказали, что вы приехали из-за границы, сэр. Наверно, хотите скорее вернуться домой?

Хотел ли он вернуться? И да и нет.

— Я здесь еще неделю минимум, — ответил он. — Планирую проследить за ремонтом.

Мама была слишком слаба и не смогла бы выполнять функции прораба. К тому же у него возникли другие проблемы с возвращением в Колумбус. Он никак не мог купить два билета на самолет даже бизнес-классом. Он попал в «горячий» сезон: тысячи индийцев возвращались в Штаты, навестив свои семьи на праздники.

Он также медлил с визитом к Дине и Первезу, чтобы утвердить новые договоренности. Впервые за всю его взрослую жизнь Реми получал удовольствие от общения с матерью. Бывало, она рассказывала истории из своего собственного детства, например вспоминала своего отца, которого очень любила, и эти рассказы утоляли давно мучившую его жажду, которую он сам так долго не замечал. Его дедушки и бабушки умерли до его рождения или когда он был очень маленьким. Ему хотелось узнать больше о своей семье.

Два дня назад за обедом Ширин призналась:

— Знаешь, другие хирурги в нашем городе ненавидели моего отца.

— Почему?

— Он разрешал пациентам платить ровно столько, сколько им по карману. Говорил, что стал врачом, чтобы помогать людям, а не обдирать их до нитки. Другие врачи боялись, что из-за него им придется снизить цены. — Ширин улыбнулась. — Но он был лучшим хирургом-ортопедом в городе, и никто не мог ему указывать. Однажды он прооперировал бедро человеку, который семь лет просидел в инвалидной коляске. Остальные хирурги не желали связываться с этим сложным случаем. А благодаря отцу тот человек снова смог ходить. Пациент был обычным сотрудником банка, но пришел к нам в дом и принес самый большой букет цветов, что я только видела в жизни. Мне было семь лет, но я до сих пор помню запах этих роз.

— Папа как-то сказал, что плакал как ребенок, когда дедушка умер, — припомнил Реми, накладывая себе окру[77]. — Даже когда его собственный отец умер, он так не горевал.

На лице Ширин мелькнуло выражение, которое Реми не смог расшифровать.

— Да, — наконец произнесла она. — Мой папа любил твоего отца как родного сына. Они были очень близки.

Через час после ухода подрядчика в дверь позвонили. На пороге стояли улыбающиеся Моназ и Шеназ. Они принесли бутылочку с краской для волос, массажную ванночку для ног и коричневый бумажный пакет.

Моназ придумала устроить Ширин преображение, увидев ее старую фотографию, где у мамы еще были темные волосы. Реми проводил их в комнату к Ширин; Моназ обняла ее и объяснила, зачем они пришли. Ширин удивленно посмотрела на Реми, но возражать не стала; видимо, ей не хотелось расстраивать девушку, которая явно была в восторге от предстоящей процедуры. Они с мамой сильно сблизились. На днях Ширин снова упомянула, что после возвращения из Америки Моназ может пожить у нее в гостевой комнате.

— Давай, бабуля, — сказала Моназ, — будешь снова молодой. И почувствуешь себя намного лучше, когда мы закончим.

Реми сбегал в аптеку за лекарствами для матери. А когда вернулся, его встретила Глэдис.

— Мадам в комнате, — сказала она. — Просила, чтобы вы к ней заглянули.

Он зашел и ахнул. Мама стала такой же, какой была в его юности. Она сидела на краешке кровати. Моназ и Шеназ сделали ей педикюр, подстригли и покрасили волосы. Помогли принять душ и надеть чистое платье.

Ширин закатила глаза.

— Эти двечокри[78] от души повеселились, пытаясь превратить тыкву в Золушку.

Реми видел, что Ширин довольна преображением, хоть и позволяет себе самоуничижительные реплики.

— Ну что за ерунда, мама, — проговорил он. — Ты потрясающе выглядишь. — Он повернулся к Шеназ. — Даже не знаю, как вас благодарить. Вы сотворили чудо.

— Это все Моназ, — сказала Шеназ. — Она у нас волшебница. — Она обняла племянницу.

Реми попросил их остаться на обед, но они отказались.

— Я обещала угостить Моназ обедом в «Медной трубе»[79]. Потом у нас прием у гинеколога. А после я поведу ее по магазинам. Нужна новая одежда для путешествия в Америку.

— Не надо. Кэти купит ей все, что понадобится, когда мы приедем, — возразил Реми и вдруг поймал себя на внезапной мысли. — А я не… вы не хотите, чтобы я сходил с вами к врачу?

Шеназ покачала головой.

— Мы справимся.

Моназ поцеловала Ширин.

— Скоро увидимся, бабуля, — сказала она.

«Кажется, она с нами уже породнилась», — подумал Реми. А почему нет? Эта девушка вот-вот преподнесет им самый драгоценный подарок в мире.

— Приходи, когда хочешь, — ответила Ширин. Ее голос был слаб, и Реми нахмурился. Сеанс красоты явно ее утомил.

— Мама, может, вздремнешь до обеда? — предложил он после ухода гостей.

— А ты не проголодаешься? — спросила Ширин, и Реми уловил в ее голосе инстинктивную материнскую тревогу. Почему ему всегда казалось, что она его не любит? Может, все эти годы он ошибался на ее счет? Или сейчас заблуждается? Возможно, это было временное прекращение огня и вынужденное перемирие, спровоцированное кризисом. Он не знал, можно ли доверять чувствам.

— Я подожду, — тихо ответил он, а сам пошел на кухню и съел пару крекеров.

Они поздно пообедали в столовой. Реми помог Глэдис убрать посуду и вернулся посидеть с матерью. Глэдис подала парсийский хлебный пудинг; Ширин попробовала один кусочек и сказала:

— Несладкий.

— Боже, Хема и так положила побольше сахара, — изумилась Глэдис. — Вы едите слишком много сладкого, мадам, это вредно для здоровья.

— Глэдис, — сказал Реми, — всё в порядке. Прошу, давайте ей всё, что она попросит. Может, добавить немного карамельного соуса? Подогрейте его примерно полминуты.

Его тоже беспокоило количество сахара в рационе Ширин. Но на его глазах мать буквально воскресла из мертвых. Пару недель назад он и помыслить не мог, что будет обедать с ней в ее квартире.

— Позвольте мне, — сказал он, когда Глэдис вернулась с подогретым соусом. Он полил им пудинг.

— Ты больше не

— Люблю, — ответил Реми и похлопал себя по животу. — Но у меня растет живот. Кэти заставляет следить за весом.

— Не говори глупости. Ты пошел в моих родственников. Мой отец был еще худее тебя. А вот Вадии… — Она закашлялась, глотнула воды и покосилась на него. — У твоего отца брюшко появилось после пятидесяти.

Реми кивнул.

— Я должен спросить, — сказал он после секундной паузы. — Почему ты перестала разговаривать? Рошан сказала, это случилось еще до того, как тебя перевезли в больницу.

Ширин так долго молчала, что Реми стало не по себе. Их восстановившаяся связь все еще была очень хрупкой.

— Прости… — начал было он, но Ширин покачала головой.

— Я плохо себя чувствовала, — сказала она. — Я была так слаба и дышала с трудом. Любое действие давалось с усилием. Даже говорить было тяжело.

— Понимаю, — ответил Реми.

— Но дело не только в этом, — продолжила Ширин. — Что мне было говорить? Все меня покинули. Ты звонил все реже и реже. И я решила: хватит с меня этого мира. Хватит с меня разговоров.

— Тырешила?

Ширин выпятила губу, и Реми вдруг представил ее маленькой девочкой лет семи.

— Это случилось не сразу… Даже не знаю. Да и никто не знает.

— Мам, а ты чувствовала, что я был рядом в больнице? В те первые дни?

Ширин взглянула ему в глаза.

— Перестает ли сердце чувствовать, как бьется?

Через два дня пришла Гульназ и снова отвезла Реми в храм огня, а потом осталась на обед. После ее ухода Реми лег вздремнуть, а проснувшись, сел за ноутбук и несколько часов общался со своей командой маркетологов насчет рекламной кампании для медицинского центра Уэкснера. Отправил письмо Эрику, поблагодарил за работу над проектом и пошел в комнату матери. Было около семи вечера; Ширин и Манджу сидели на балконе. Как только он вошел, Манджу поднялась и скрылась на кухне. Реми занял ее место напротив Ширин, и они стали смотреть на темнеющее небо. Вдали поднималась луна, но ее частично загораживали дома.

— Какой красивый вечер, — сказал Реми.

Ширин улыбнулась, но ничего не ответила. В обед она была намного бодрее; Гульназ расшевелила ее своей постоянной болтовней. Реми уже привык к этим периодам разговорчивости и молчания, к приливам и отливам ее энергии.

— Понравился обед? — спросил он.

— Она славная девочка, — ответила Ширин.

— Да. — Реми теребил руки. — Ты не против гостей? Ничего, что я приглашаю друзей?

Ширин пожала плечами.

— Гульназ рассказала, что в детстве часто приходила к нам по выходным и мы вместе делали уроки. А я и забыл. Они с родителями жили в «Норман-билдинг», помнишь?

Ширин посмотрела на него и моргнула.

— Помню.

Реми поежился. «Она знает, — подумал он. — Помнит о случае, о котором говорила Гульназ. Почему я один ничего не помню?» Между ними повисла напряженная тишина.

— Куда вы ходили? — Ширин говорила так тихо, что Реми пришлось наклониться, чтобы ее услышать.

— Сегодня? В храм огня. Гульназ настояла.

— Папа иногда видел ее там. Однажды пригласил на обед. — Ширин улыбнулась, ее губы вытянулись в тонкую линию. — Естественно, в тот день у меня даже не нашлось чем ее угостить. Одни сэндвичи с чатни.

Она в здравом уме, подумал Реми. В больнице Ширин казалась хрупкой, как выброшенная на берег ракушка. Но выяснилось, что в этой ракушке еще полно жизни, воспоминаний и эмоций.

— Гульназ наверняка не возражала, — заметил он. — Ты лучше всех готовила сэндвичи с чатни.

Ширин встрепенулась.

— Ты помнишь?

— Конечно, мама. У меня слюнки текут при одной мысли об этих сэндвичах.

— Отведи меня на кухню. Я тебе приготовлю. Я…

— Мам, да расслабься ты. Давай через пару дней, ладно? Когда немного окрепнешь. Ужин у нас уже есть.

— Я сделаю до твоего отъезда. Обязательно сделаю, пока ты еще тут.

— Хорошо, — Реми подыграл ей, хотя знал, что ей будет сложно даже натереть кокос для чатни.

— А ее пускают в храм огня? — вдруг спросила мать. — Ее муж не парс. Мусульманин к тому же.

Реми по-прежнему было непривычно слышать, что мать разговаривает полными предложениями. Хорошо, что он привез ее домой.

— Моя жена тоже не парсийка, — ответил он. — И меня всегда пускали.

— Это другое. Ты мужчина. Для мужчин другие правила.

Реми покачал головой.

— Ох уж эти двойные стандарты. В общем, ее пускают без проблем. Священник говорил с ней как со старой знакомой.

Ширин нахмурилась.

— Фардун. Да этот старый плут пустит в храм самого сатану, если ему хорошенько заплатят.

Злоба, резкая смена настроения — вот и вернулась прежняя Ширин. Дастур показался Реми приличным человеком. Все знали, что священники бедны и живут за счет пожертвований в дополнение к скудному жалованью. Может, Фардун даже не в курсе, что Гульназ замужем? Как бы то ни было, это совершенно их не касается. Реми ощутил вкус желчи и попытался перевести разговор на нейтральную тему.

— А ты когда в последний раз была в храме огня?

— Я? Я туда не хожу. Раньше я просто молилась дома. Я перестала ходить в храм еще до твоего переезда в Америку, забыл?

— Мы же всегда ходили в Навруз.

— В Навруз и на твой день рождения. Это было важно для твоего отца, вот мы и посещали храм Банаджи в Форте два раза в год. А я сама никогда в храмы не ходила.

Реми задумался, не с этим ли обстоятельством было связано отчаянное желание Сируса привить ему веру. Может, его отец боялся, что Реми пойдет по стопам матери, хоть и бессознательно? Но мать была верующей, в отличие от него самого. Сколько Реми себя помнил, она ежедневно посвящала молитве целый час перед ужином.

Почему Первез и Рошан не привезли маме в больницу молитвенник? Она нашла бы в молитве утешение. А почему ему не пришло в голову сделать то же самое? Реми стало совестно. Если дажеоноб этом не подумал, разве мог Первез догадаться привезти «Авесту»[80] женщине без сознания? Она бы даже не смогла читать.

— Я сейчас, — сказал он.

Он подошел к шкафу в комнате матери, открыл его и вспомнил, как в детстве ему не разрешали трогать ее молитвенник. Ширин всегда хранила его в недоступном месте. Однажды она застала Реми в своей спальне; он стоял на табуретке и пытался дотянуться до верхней полки шкафа. Когда она вошла, он напрягся, приготовился вытерпеть как минимум шлепок, но она лишь сняла его с табуретки и погрозила ему пальцем. Унижение из-за того, что она

Теперь же Реми легко дотянулся до верхней полки. Нащупал стеклянный пузырек — нераспечатанную бутылочку одеколона. Некогда золотистая жидкость потемнела от времени и стала медно-коричневой. Сколько лет она хранила этот флакон? Он вспомнил, как летними ночами лежал в родительской кровати с высокой температурой; как пылало в лихорадке его тщедушное тельце, а мама прикладывала ко лбу прохладную тряпицу, смоченную в одеколоне и воде со льдом. Мама верила, что этим старым проверенным методом снимается жар, да он и сам использовал его, когда она лежала в больнице. Реми поставил одеколон на прикроватный столик и стал искать молитвенник.

Он сразу нашел его и достал с полки. Из книги выпала бумажка, и Реми наклонился ее поднять. Это оказалась его фотография, маленькая, как на паспорт, но в комнате было так темно, что рассмотреть ее в подробностях он не смог. Реми включил свет. На фото и впрямь был запечатлен он, но как-то странно, искаженно. Скрюченные руки, изуродованный рот. Глаза в точности как у Реми, но взгляд затуманился, будто в этом ребенке погас весь внутренний свет. Пока Реми изучал снимок, у него возникло чувство, будто он смотрит на свое отражение в мутном зеркале и никак не может его разглядеть. Он растерянно перевернул фотографию. «Силу С. Вадия, 6 лет,— гласила надпись на обороте. —5 янв. 1986 года». Почерк принадлежал матери.

Реми растерянно заморгал. Мальчик на фотографии был на два года старше него. Но кто он? Может, кузен, которого он никогда не встречал? И почему мама хранила его снимок в молитвеннике?

Силу. В ту ночь в больнице она звала Силу. Реми встряхнул молитвенник, надеясь, что из него выпадет еще что-то, что сможет объяснить его находку. Например, его собственная фотография или записка. Что угодно, лишь бы избавиться от неприятного холодка, расползающегося по телу. Но между пожелтевших страниц больше ничего не нашлось.

Он медленно вышел на балкон. Взошла луна и осветила лицо Ширин; та сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на лунный диск, который будто расспрашивал ее о чем-то. Вдали прибой разбивался о камни. Неподвижно застывшая на балконе мать напоминала призрак; увидев ее, Реми остановился как вкопанный. Внезапный ужас охватил его, а глубоко в душе засело дурное предчувствие.

Реми покачал головой. «Не придумывай, — упрекнул он себя. — Наверняка всему есть простое объяснение». Калека на фото, должно быть, был его дальним родственником, а его бедная несчастная мать обратилась к Ширин с просьбой помолиться о чудесном выздоровлении сына. Именно поэтому фотография мальчика оказалась в молитвеннике. Его собственную фотографию мать никогда бы туда не положила. Он был одарен всеми жизненными благами; его не коснулась беда, исказившая лицо этого бедного мальчика.

Но все же, когда он сел рядом с Ширин, его сердце бешено колотилось, а к горлу на миг подкатила тошнота. Он растер ладони и показал ей фотографию.

— Мама, — как можно спокойнее начал он, — кто это?

Ширин взглянула на снимок и снова повернулась к небу. Ее лицо ничего не выражало.

Реми подождал, а когда понял, что она не ответит, ощутил обиду и нарастающую злость.

— Я спросил, кто это, — повторил он напряженным от обиды голосом. К глазам подступили слезы. — Мама, прошу. Я имею право знать. Кто этот мальчик? — В голосе зазвучали капризные нотки, которые он так ненавидел.

Ширин медленно повернула голову и посмотрела на него. В свете луны ее взгляд обрел невиданную прежде глубину. Она открыла рот, закрыла, снова открыла, еще немного помолчала. Откашлялась и сказала:

— Забудь об этом, сын. — А потом добавила: — Зря ты приехал.

Реми охватил внезапный необъяснимый страх: будто чьи-то руки схватили его и окунули в мутное море.

— Что ты такое говоришь? — выпалил он. — Зря приехал куда? Домой, с тобой повидаться?

Ширин кивнула.

— Пусть лучше ты будешь ненавидеть меня, чем его, — сказала она.

Он снова вспомнил странное письмо отца. «Прости меня. Будь лучше меня», — написал Сирус. Имеют ли его слова отношение к этому мальчику? В больнице он попытался расспросить мать о письме, но ответом был лишь ее пустой взгляд, а после приезда домой Реми уже не стал допытываться, почему она не передала ему письмо.

Реми встал и опустился на колени, умоляюще глядя на мать, эту снежную королеву.

— Мам, прошу, — со слезами взмолился он, — умоляю. Расскажи мне все. Взгляни на фотографию, мама. Взгляни.

Пытаясь унять дрожь, он поднес к ее лицу фотографию, держа ее двумя руками. Но лицо Ширин напоминало непроницаемую маску.

Наконец, когда прошло уже довольно много времени, она провела рукой по его волосам.

— Мой Реми, — сказала она, — у тебя всегда были такие шелковистые волосы. Будь у меня дочь, даже у нее не было бы таких.

Он стоял на коленях с закрытыми глазами и боялся шевельнуться, а Ширин продолжала гладить его по голове. Он вспомнил, как она делала то же самое, когда он болел или приходил с детской площадки с разбитыми коленками. Он чувствовал нежность материнских рук, лишь когда был уязвим или болен. В остальное время она редко к нему прикасалась; только, бывало, щипала его, когда никто не видел, и грозила пальцем.

— А почему ты не родила дочь? — через некоторое время спросил он.

— А зачем? — ответила она. — Зачем мне дочь, когда у меня было двое прекрасных сыновей?

После признания Ширин, видимо, разволновалась; ее дыхание участилось, и она закашлялась. Реми поднес ей воды, помог попить и растер ей спину, а у самого волосы встали дыбом. Он знал, что ее легкие всё еще не до конца очистились, и все же у него возникла догадка, что этот приступ кашля — притворство, что так она хочет заставить его забыть о словах, соскочивших с ее языка. Его бросало и в жар, и в холод, он дрожал от нетерпения и одновременно окаменел от шока.Двое сыновей? Двое прекрасных сыновей?Кто же этот второй сын, которому нашлось место в ее сердце? Неужели калека с фотографии? И где он сейчас? Кажется, у мамы в голове что-то перепуталось, замкнуло, и она решила, что дальний родственник, несчастный ребенок, похожий на Реми, на самом деле ее сын. Ее второй сын. Точнее, первый, если верить дате на фотографии. Если у Реми на самом деле был старший брат, разве мог он об этом забыть? Разве могли родители утаить такое? Папа всегда говорил, что они не просто отец и сын, а лучшие друзья,

Реми откинулся на спинку стула. Завтра, когда мама отдохнет, он еще раз спросит ее про фотографию. Возможно, с утра ее память восстановится, наверное, она что-то напутала из-за лекарств. Завтра он узнает, кем на самом деле приходится ей мальчик с фотографии. Наверно, это сын какой-нибудь бедной вдовы из парсийского чоула[81]; много лет назад она, должно быть, приходила к родителям и просила помощи в оплате расходов на лечение сына-калеки. И Сирус согласился выписать ей ежемесячное пособие. А Ширин из уважения к бедной женщине сохранила фотографию ребенка и пообещала каждый день за него молиться. Реми же в это время сидел в соседней комнате, чтобы вдова не видела сильного, здорового мальчика и не завидовала… Реми и незнакомый мальчик: два примера того, как по-разному может повернуться жизнь.

Он поднял упавшую фотографию и внимательно ее рассмотрел. Странно, у мальчика были точно такие же брови, как у него: изогнутые, почти девчачьи. Их глаза были одинаковой формы и цвета, но у больного мальчика взгляд был отсутствующий. Реми спрятал снимок меж страниц молитвенника.

— Его звали Сирус. Я звала его Силу. Это мой первенец.

— Мама, не говори ерунду, — сказал Реми. — Ты путаешься. Сирусом звали твоего мужа.

Ширин резко повернулась к нему.

— Ни одна мать не забудет своего ребенка. Даже если весь мир потребует.

«Ну точно лекарства, — подумал Реми. — А может, у нее опять жар?» Он наклонился и потрогал ее лоб. Он был прохладный.

— Сын, — хрипло произнесла Ширин, — я не хотела, чтобы ты знал. Но ты сам скоро станешь отцом. Пора тебе услышать правду о твоей семье. — С этими словами она заплакала, что спровоцировало очередной приступ кашля.

Зашла Манджу и дала Ширин ложку йогурта, чтобы успокоить горло. Ширин перестала кашлять, а Реми наклонился и взял костлявую руку матери.

— Ты всегда был таким ласковым, — она снова посмотрела на луну. Собиралась с духом? Сложно сказать.

Когда она наконец к нему повернулась, ее глаза были ясными.

— У тебя был брат, — сказала она. — Старше тебя на два года. Его нарекли в честь отца, но мы называли его Силу.

У Реми перехватило дыхание.

— Расскажи мне о нем, — тихо попросил он. — Пожалуйста. Расскажи мне все.

Глава двадцать третья

Через год после женитьбы на Ширин Сетна Сирусу Вадии предложили повышение по службе с переездом в Джамшедпур. Сирус состоял в руководстве металлургической компании «Тата Стил» и часто бывал в этом городе; он пытался пленить Ширин рассказами о его широких бульварах и зеленых парках. Джамшедпур был единственным городом в Индии, которым управляли не местные власти, а металлургическая корпорация, известная своей эффективностью и гражданской ответственностью.

Ширин, бомбейка до мозга костей, пришла в ужас.

— Как можно сравнивать это захолустье с нашим Бомбеем? Чем мне там целыми днями заниматься, пока ты будешь на работе? Я помру со скуки.

— Подумай, Ширин, — сказал Сирус. — Мне повысят зарплату на тридцать процентов. Жить там дешевле, а на работе дают много льгот. Говорю же, мы сэкономим столько, что через пару лет я смогу открыть собственную инженерную фирму.

Ширин сомневалась и пошла к отцу посоветоваться. Фрамроз с сочувствием выслушал дочь. А когда она договорила, сдвинул очки на переносицу и сказал:

— И какого совета ты от меня ждешь? Уйти от мужа?

— Папа! — воскликнула Ширин. — Конечно, нет. Я его люблю.

— Хорошо. Любишь — значит, должна за ним всюду следовать. Так принято в Индии,бета[82]. Я-то думал, мы с твоей покойной мамой тебя этому научили.

Ширин уехала в Джамшедпур с тяжелым сердцем, но через три месяца начала привыкать к ритму местной жизни. Супруги Вадия вступили в престижный клуб «Юнайтед», где вскоре познакомились с другими руководителями корпорации и их женами. Ширин сблизилась с Жасмин, супругой Бехрама, правой руки Сируса. Жасмин была добродушной, шумной и веселой, и вскоре женщины стали устраивать совместные обеды трижды в неделю. По субботам их мужья играли в клубе в бильярд. Ширин постепенно полюбила Джамшедпур, его удобную уличную планировку, тенистые парки и окружавшие город холмы.

Но больше всего она любила их просторное солнечное бунгало и раскинувшийся вокруг сад. У их садовника Джайпракаша был пятилетний сын Чоту; четыре раза в неделю Ширин учила его читать и писать. Она с упоением наблюдала за мальчиком, на лице которого расцветало радостное изумление, когда он понимал, что у него получается все лучше и лучше, и радовалась вместе с ним, когда он научился писать свое имя.

Узнав, что беременна, Ширин сразу представила, как будет читать сыну вслух, а он будет сидеть у нее на коленях и помогать ей переворачивать страницы, обдавая ее своим сладким дыханием. Почему-то она не сомневалась, что у нее родится мальчик; видимо, общение с Чоту так на нее повлияло.

Восторженный Сирус заявил, что ему все равно, какого пола родится ребенок, но если это будет мальчик, к двенадцати годам он научит его водить машину.

— А девочку не научишь? — со смехом спросила Ширин.

— Если родится девочка, я буду каждый день вплетать ей в волосы свежие цветы и научу ее танцевать. Вот так, — он закружил Ширин по комнате.

— Что за двойные стандарты. Девушка за рулем в Бомбее не редкость.

Сирус улыбнулся.

— Я научу своих детей водить, танцевать, свистеть, играть в крикет… я всему их научу.

—Арре, — ахнув, протянула Ширин, обращаясь к стенам. — Еще один ребенок не родился, а он уже говорит о нескольких.

— Ага, — Сирус кивнул. — У нас будет целая крикетная команда. Все красивые, как мама, и умные… — он поймал ее взгляд, — …тоже как мама.

Тем же вечером они пошли на ужин к Жасмин и Бехраму. По пути Сирус забежал в кондитерскую и купил традиционных индийских сладостей.

— Чтобы жизнь была сладкой, — сказал он и преподнес коробку Жасмин. — И в честь наших хороших новостей.

Вечером по пути к машине Ширин споткнулась о булыжник. Сирус метнулся ее поддержать.

— Осторожно, — сказал он, — ты носишь ценный груз.

— Боже, — Ширин рассмеялась и покачала головой, — можно подумать, я — один из твоих транспортировочных контейнеров.

Но Сирус не рассмеялся.

— Контейнеры перевозят металл, — ответил он, — а ты носишь самый хрупкий груз на Земле. Нашего ребенка.

Ширин закатила глаза.

— Ты все девять месяцев будешь со мной нянчиться?

— А ты что думала? — ответил Сирус. — Еще как буду.

Ширин планировала поехать рожать в Бомбей. Но за пять дней до намеченного отъезда планы поменялись.

Тихий день ничего не предвещал. Час назад ушел

Глубокое дыхание ее успокоило, и она снова взяла книгу. Но со следующим спазмом дернулась от боли и выронила ее. Ширин вдруг испугалась. Телефон стоял в другом углу длинной гостиной, до него было очень далеко. Она почувствовала, как из нее хлынула жидкость, и посмотрела вниз. Брюки и диван залила влага: у нее отошли воды.

Ширин закричала, и не было этому крику конца. Боль и страх перемешались. Роды начались, а она была совсем одна и не могла дотянуться до телефона.

— Мемсахиб. Мемсахиб[83], — глухой мужской голос доносился будто издалека. Она повернула голову и увидела садовника, смотревшего на нее сквозь раздвижную стеклянную дверь.

— Мали![84] — воскликнула она и указала на живот. — Звони в скорую, немедленно! — Пот застилал ей глаза и мешал видеть.

Прошло несколько минут, хотя ей казалось, что часов. В дверь громко постучали. Ширин зажмурилась, моля, чтобы повар оставил дверь незапертой. Открыв глаза, она увидела Джайпракаша; выражение его лица ее напугало.

— Телефон, — запыхавшись, произнесла она и указала на аппарат.

Скорая приехала через полчаса. Боль была невообразимой.

Головка ребенка показалась еще до того, как Ширин ввезли в родовой зал. Она смотрела на незнакомые лица в незнакомой больнице и не могла понять, почему рядом нет ее врача и ее мужа. Потом повернула голову и увидела Сируса. Тот спешил к ней, вытаращив глаза, страх на его лице отражал и ее чувства.

— Ширин, все хорошо. Я здесь. — Он взял ее за руку.

Она закрыла глаза и застонала.

Она готовилась ощутить тяжесть ребенка, но не ощутила ничего. Ребенка не было. В темноте и тишине Ширин открыла глаза. Закричала. Подбежал Сирус с изможденным лицом и красными от усталости глазами.

— Ребенок, — выпалила она, — ребенок умер?

Он кивнул — да.

Потом покачал головой — нет.

— Плод жив, — ответил он.

Плод.

Плод жив.

Она не простила мужу, что он так его назвал.

Лицо врача было мрачным. Что-то пошло не так, сказал он.

Не так. Не так. Не так.

«Не так, не так, не так», — звучало в голове под аккомпанемент гулко бьющегося сердца. Все, что врач сказал после, просто плавало в воздухе вокруг — для нее это были отдельные слова, лишенные логики и смысла.

Применили щипцы. Пуповина обмоталась вокруг шеи. Кислородное голодание.

Голодание. Ее ребенок голодал.

— Я хочу его увидеть, — громко произнесла она. — Мне надо его покормить.

Врач и Сирус переглянулись.

— Лучше не надо, миссис Вадия. А то расставаться с ним будет слишком тяжело. Он в отделении экстренной помощи.

Но она уже вставала, не обращая внимания на отчаянные мольбы Сируса: «Не надо,джаан[85]».

Ее усадили в кресло-каталку и вывезли в коридор, наказав быть осторожной, чтобы швы не разошлись. Она проигнорировала их совет, как и боль.

Когда Ширин наконец его увидела, то сразу же отвернулась от синюшного перекошенного лица и скрюченных рук. Голову ребенка покрывали ярко-красные пятна, челюсть и руки выглядели так, будто попали под гигантский пресс.

Она сделала глубокий вдох, снова посмотрела на него и увидела идеальные крохотные ногти в форме полумесяцев. В груди защемило, будто маленькая мышь вонзила зубки ей в сердце. Она ощутила любовь. Со слезами повернулась к Сирусу.

— Он прекрасен, — сказала она и заметила, как он скривился.

В наказание за это она назвала первенца Сирусом. Так же, как человека, назвавшего ее сына плодом.

Глава двадцать четвертая

В первые месяцы после возвращения из роддома Ширин замечала, что Сирус старается наладить с сыном контакт. Он брал его на руки и играл с ним. Но Силу морщился всякий раз, когда отец доставал его из колыбели, и кричал до красноты. Ширин пыталась объяснить мужу, что Силу реагирует так на всех, что тут нет ничего личного, но муж очень расстраивался. Вскоре он уже прекратил попытки взять сына на руки, вернувшись с работы, и лишь смотрел, как тот лежит в колыбельке, и спрашивал: «Как малыш?» При этом часто уходил в другую комнату, не дождавшись ответа.

К вечеру Ширин так уставала, что приучила себя не обращать внимания на поведение мужа. Три месяца они спорили, надо ли нанимать няню. Сирус умолял найти кого-нибудь в помощь, чтобы у них появилось хотя бы какое-то подобие социальной жизни — например, чтобы они могли хоть иногда ходить в клуб. Но Ширин не хотела расставаться с сыном ни на минуту.

Однажды воскресным вечером в дверь постучали. Вошла пожилая католичка, которую звали Рита, и объявила, что она их новая няня с проживанием.

Ширин хотела было возразить, но Силу заплакал, и Рита тут же подхватила его на руки, потерла ему спинку и произнесла: «Ну тихо, тихо, маленький мужчина, успокойся». Она повернулась к Ширин.

— Вы каждый день массируете ему спинку? — уточнила она.

— Нет, — ответила Ширин. Ее никто не учил так делать.

— Это очень важно, — заметила Рита. — Видите? Вот так, круговыми движениями. Это улучшает кровообращение.

Ширин повернулась к Сирусу.

— Хорошо, — сказала она.

Когда Силу исполнилось полгода, приехал ее отец. Увидев внука, Фрамроз заплакал. Провел руками по спине и конечностям младенца, время от времени надавливая большими пальцами. «Ничего не поделать», — сказал он, закончив осмотр, и, хотя другие врачи говорили то же самое, услышав это от отца, Ширин разрыдалась.

Вечером Сирус и Фрамроз сидели за столом и выпивали. Отец сказал:

— Такое несчастье,дикра[86]. Лучше как можно скорее завести еще ребенка.

Ширин на цыпочках вышла из комнаты, пораженная отцовской жестокостью. Силу вовсе не был для нее обузой, как им всем казалось. Если бы они смогли увидеть его ее глазами: как он улыбался, когда пукал, как проницательно смотрел на нее, будто знал все ее тайны, каким прелестным казался в желтой шапочке, которую она ему купила. Лишь они с Ритой понимали, какое он сокровище.

Рита заменила ей Сируса, который часто ездил в Бомбей по работе. Ширин пару раз спросила, можно ли поехать с ним; предлагала остановиться у ее отца. Но Сирус, кажется, не слишком радовался такой перспективе: видимо, его пугали логистические сложности

Ширин знала правду: Сирус стыдился сына и не хотел, чтобы друзья и коллеги видели, кого он произвел на свет. Это осознание очень ранило. А еще в ней клокотала безмолвная злость на мужа. Ну зачем он притащил ее в этот захолустный городок? Случилось бы несчастье, если бы они по-прежнему жили в Бомбее? Знать это наверняка было невозможно, но Ширин не сомневалась, что бомбейские врачи более опытны и компетентны.

Однажды вечером Сирус вернулся с работы, поцеловал жену в щеку, поздоровался с Ритой и пошел в душ. Ширин сидела на кровати и ждала его. Он вышел из ванной комнаты с мокрыми волосами, в одном полотенце, и она вдруг спросила:

— О чем вы говорили с врачом, который принимал роды? С тем, который не хотел, чтобы я видела Силу, мою плоть и кровь?

— Что?

— Он сказал, что, если я посмотрю на него, мне будет тяжело с ним расстаться. Что вы тогда задумали?

Сирус покачал головой, натягивая пижамные штаны.

— Что за муха тебя укусила? Зачем заставляешь меня заново переживать худший день в моей жизни?

Ширин отпрянула, будто он ее ударил.

— Худший день? День рождения нашего сына — худший день в твоей жизни?

Он схватил ее за запястье и усадил рядом с собой на кровать.

— Ширин, прости. Я не то имел в виду. Прошу,джаан, не надо так. Ты должна понять. У меня было столько надежд на моего… нашего ребенка. Нашего первенца. Я несколько месяцев планировал, чем мы вместе займемся. Чему я его научу, как буду им гордиться, всем показывать. А у нас родилосьтакое. И это на всю жизнь.

Она отдернула руку.

— Скажи мне, Сирус, и не лги. Ты любишь его?

Сирус растерялся.

— Я… я не знаю. Не знаю, смогу ли полюбить. Я все еще в шоке, понимаешь? Дай мне время, Ширин. Попытайся понять. Мне нужно время. — Заметив, что его слова не убедили Ширин, он добавил: — Вспомни, чем я занимаюсь. Я инженер. У меня талант решать задачи. Но тут я ничего не могу исправить.

— Да нечего тут исправлять, — закричала она. — Его не надо исправлять! Он и так идеален, разве не видишь?

Сирус встал, неотрывно глядя на жену. Закусил нижнюю губу.

— Если ты считаешь его идеальным, я снимаю перед тобой шляпу,йаар[87], — наконец произнес он. — Но не стану врать. Я испытываю ужас при мысли, что надо возвращаться с работы домой. А вот раньше… — Он смахнул слезы и вышел из комнаты.

Пусть не спешит, подумала Ширин; он еще научится любить сына и видеть не увечья Силу, а его душу. Тем временем в ее сердце хватит любви, чтобы компенсировать равнодушие и презрение мира к ее ребенку. Теперь ее единственная задача — оберегать и защищать Силу. И она поклялась ее выполнить.

Глава двадцать пятая

Во второй раз Ширин забеременела случайно и, узнав об этом, три дня ничего не говорила Сирусу. Когда же наконец сказала, его лицо отобразило все бушевавшие в ней противоречивые чувства. Она присматривалась к мужу и думала: если он обрадуется, я тоже буду радоваться. Сирус слабо улыбнулся и обнял ее.

— Нам это нужно, — сказал он. — Обещаю, этот ребенок родится в лучшем роддоме Бомбея. Хочу, чтобы ты прямо сейчас поехала в Бомбей, на консультацию к гинекологу. Попроси отца порекомендовать хорошего врача. Завтра же куплю билеты на самолет.

— Врач сказал, что то, что произошло с Силу, — случайность. Этого больше не повторится.

Он крепко ее обнял.

— Конечно.

И всё же они решили не рисковать. Когда Ширин была на седьмом месяце, они с Сирусом, Силу и Ритой полетели в Бомбей и поселились в квартире у Фрамроза. Через несколько дней Сирус улетел в Джамшедпур, но звонил Ширин каждый день утром и вечером. А Ширин вдруг поняла, что скучает по своей жизни в Джамшедпуре. Она больше не общалась с друзьями по колледжу. Первое время терпела визиты отцовских приятелей, но заметила их нездоровый интерес к увечьям сына — они жалостливо кудахтали, раздавали идиотские советы, как «вылечить» Силу: съездить к мудрецу, сходить к астрологу, заказать молебен в католическом храме на Махиме, — и решила больше не принимать посетителей. Ей хватало общения со своим мудрым и серьезным отцом и заботы о ребенке. «О детях», — напомнила она себе.

За неделю до предполагаемой даты родов Сирус вернулся в Бомбей, получив разрешение работать в головном офисе после рождения ребенка. Ширин обрадовалась, увидев его, но не могла отрицать, что присутствие Сируса, встревоженные взгляды, которые он бросал на ее огромный живот, и его попытки сторониться Силу нарушили налаженный ритм последних двух месяцев. С ледяной ясностью она осознала, что роль матери отнимала у нее все время и энергию и исполнять роль жены сил уже не оставалось. Как не осталось и любви. При мысли об этом она заплакала, ведь Сирус был хорошим человеком и любил ее.

По сравнению с жуткими первыми родами вторые прошли очень легко. Как будто Господь решил справедливо воздать ей за два последних года. Все медсестры в родильном отделении сбежались поумиляться новорожденному: его идеальным губкам, длинным ресничкам, гладкой нежной головке, крошечным пальчикам на руках и ногах. Сирус осыпал его поцелуями и не хотел отдавать Ширин даже на кормление. Любовь ко второму сыну вспыхнула в нем мгновенно, и это было так очевидно, что Ширин пришлось отвернуться, чтобы не выдать ревность, которую она испытывала от имени своего первенца.

Ширин хотела назвать ребенка в честь своего отца, но Сирус присел на корточки возле ее кровати и улыбнулся.

— Помнишь гостиницу в Тулузе, где мы жили в медовый месяц? — спросил он.

Ширин с любопытством посмотрела на него.

— Да, но к чему ты это?

— Помнишь, как звали ее хозяина? Как дружелюбно он с нами общался и как мы были там счастливы?

— Конечно. Реми Арнетт. Замечательный человек. А что?

Сирус взял сына на руки.

— Посмотри на него. Ему подходит имя Реми. Давай назовем его так и, всякий раз глядя на него, будем вспоминать то счастливое время.

Парс из Бомбея, названный на французский лад? Одноклассники будут его дразнить, а слуги — коверкать имя. «Но ты же назвала первенца так, чтобы насолить мужу, — рассудила она. — Теперь пусть он сделает то же самое». Она отбросила сомнения; видимо, Сирус уже давно это спланировал и берег это имя как раз для такого случая. И, возможно, он был прав. Память о счастливых днях могла

Она взяла малыша на руки и покачала его. Тот посмотрел на нее большими светлыми глазами: они были в точности как у Силу и всё же отличались.

— Добро пожаловать в мир, Реми Вадия, — сказала она.

В Бомбее Силу продолжали водить на терапию. Фрамроз нанял для внука одного из лучших реабилитологов в городе, и каждый день молодой врач больше часа бережно сгибал и разгибал ручки и ножки Силу, растягивал их и учил его ходить. Однажды Ширин пела трехмесячному Реми песенку и услышала, как Силу пронзительно завизжал. Она повернулась и увидела, как он встал на ножки, сделал три шага ей навстречу и повалился на пол. Сирус с Фрамрозом уехали в банк, и, завидев их машину, она сбежала вниз по лестнице и сообщила им эту потрясающую новость. Муж с отцом переглянулись и улыбнулись, увидев, как она радуется.

— Будем надеяться на лучшее,бета[88], — сказал Фрамроз.

Через несколько дней они улетели в Джамшедпур. Ширин была полна надежд. Она скучала по отцу, но радовалась возвращению домой. Жизнь снова вошла в привычное русло: Рита присматривала за Реми, а Ширин вместе с новым реабилитологом занимались с Силу, чтобы тот, насколько это возможно, смог делать все то же, что обычные дети. В полдень приходил повар и готовил еду, а после обеда Ширин с сыновьями ложилась спать. Под вечер она пила чай на диване в гостиной: Реми лежал у нее на коленях, а Силу сидел рядом. Иногда Силу протягивал руку и касался пальчиков ног или животика малыша; в этот момент сердце Ширин взмывало к небесам от радости, ведь ей казалось, что так мальчик проявляет братскую нежность.

Через несколько месяцев она решила, что можно оставлять мальчиков с Ритой одних, чтобы сходить в банк или в магазин. Потом начала гулять в соседнем парке четыре раза в неделю. Поначалу всю прогулку она места себе не находила и часто возвращалась домой раньше времени. Но Рита заверила, что у нее всё под контролем, и постепенно Ширин научилась наслаждаться минутами уединения и тишины. Иногда она приглашала на обед Жасмин: та спокойно относилась к увечьям Силу, а в Реми просто души не чаяла. Дядя Жасмин был умственно неполноценным, и с Силу она вела себя невозмутимо и буднично. Ширин это очень нравилось. Жасмин и Рита, похоже, были единственными, кто любил обоих мальчиков одинаково, и Ширин начала относиться к ним как к родным сестрам.

В первый день рождения Реми Ширин решила устроить праздник дома, но Сирус уговорил ее провести вечеринку в клубе «Юнайтед». Пусть организацией займутся другие, а мы просто отдохнем, сказал он. И добавил, что тогда сможет пригласить всех коллег и не волноваться, что Ширин придется готовить и убираться.

Сирус взял выходной, они отоспались и сели завтракать на балконе. Муж потянулся и спросил:

— Сколько нужно будет доплатить Рите за сегодня?

— За что? Хочешь взять ее с собой в клуб, чтобы присматривала за мальчиками?

— Нет, конечно, — ответил Сирус. — Она присмотрит за Силу, пока нас не будет.

— Ты хочешь оставить его дома с Ритой? В день рождения брата? — Ширин не поверила своим ушам.

Сирус гневно на нее посмотрел.

— Думаешь, ему не все равно? Он вообще не поймет, что у Реми день рождения. А большая толпа его только напугает. И разве Реми не заслуживает хотя бы один вечер побыть в центре внимания?

— О чем это ты? — дрожащим голосом спросила Ширин. — Я уделяю ему достаточно внимания.

— Ага, пока его брат не завопит или не заплачет. А тогда… — Сирус не договорил и покачал головой.

— Па. Па? — Реми вразвалочку зашел на балкон, будто догадался, что разговор о нем. Он пошел в девять месяцев, и Сирус безмерно этим гордился.

— В чем дело, малыш? — Сирус встал, подхватил мальчика и крепко его обнял. — Что нужно моему радже? — Он покосился на Ширин и ушел в гостиную, воркуя с сыном.

Ширин, как всегда, охватили противоречивые чувства. Сирус часто называл Реми раджой, принцем. Но кто же тогда Силу? Нищий? Похоже, что так, учитывая, как мало внимания ему доставалось от отца.

Тем вечером Ширин отправилась в клуб, затаив недовольство. Оно усилилось, когда она увидела, что Сирус пригласил на вечеринку всех менеджеров компании — тех самых людей, кого перестал звать домой после рождения Силу. Ширин смотрела, как муж хвастается Реми, гладит его по спине, расхаживая с ним по залу, приподнимает, чтобы начальник мог как следует его рассмотреть, смеется всякий раз, когда кто-то из женщин щиплет малыша за щечки и приговаривает: «О Боже, Боже, какой же ты милый!», и в ней закипала ярость.

Реми и впрямь выглядел очень мило в синем матросском костюмчике и крошечных белых кедах. Ширин гордилась ослепительной красотой сына, но испытывала столь же сильное чувство вины при мысли о другом своем малыше, оставшемся дома в пижаме. Она взглянула на часы. Интересно, чем занят Силу? Рита, наверно, усадила его в стульчик и кормит пюре с чайной ложечки. Научится ли он когда-нибудь есть как все? Месяц назад они попробовали дать ему нарезанную курицу, но сын подавился, и перепуганная Ширин раскрыла ему рот и достала еду. Силу, у которого были такие же красивые глаза, как у Реми, со слезами смотрел на нее, когда она разжимала ему челюсти и боялась, что он ее укусит — он всегда кусался, когда был напуган или злился.

Приглашенная группа заиграла песню «Stayin' Alive», а следом — «How Deep Is Your Love»[89]. Ширин начала подпевать. Глубока ли ее любовь? Глубже космоса. Глубже всех пяти океанов. Вот насколько она глубока. Обоих сыновей она любила одинаково, но Силу, пожалуй, чуть-чуть больше. Потому что он был принцем-попрошайкой, братом-изгнанником, которого родной отец отнес в лес.

Она смотрела, как Сирус подстраивается под шаг Реми. Мальчик держал отца за указательный палец. Мелькнула мысль: «Эти двое — единое целое, я им не нужна». Но она не обиделась; эта догадка освободила ее. Любовь к Реми всегда будет мерно гореть в ее сердце, как свеча, но любовь к Силу пылает жарко, как костер. Ширин вспомнила, что говорили монахини в католической школе: «Ступай туда, где в тебе есть нужда». У Реми и так будет все, чего он захочет; мир ляжет к ногам красивого, умного и здорового мальчика.

До недавнего времени Ширин сама принадлежала к этому привилегированному обществу. Отцовское состояние и ее собственные красота и ум расположили к ней мир, и тот казался

Она ничего им не должна, решила Ширин. Даже Сирусу. Она дала ему то, что он просил, — золотого мальчика, зеркало, в котором отражался его собственный идеальный образ. Красивого, любящего сына, который с рождения пленил отцовское сердце и мог компенсировать все утраты, постигшие Сируса, когда в его жизни появился первый ребенок. Всемнимыеутраты, поправила себя Ширин. Сирус мог бы научиться любить Силу, если бы видел в нем человека, а не постыдную тайну.

Перед ней возник улыбающийся муж; она будто призвала его своими размышлениями. Должно быть, они отпечатались на ее лице, потому что на миг его улыбка застыла. Потом он, видимо, велел себе не обращать внимания на то, что прочел в ее взгляде, и взял Ширин за руку.

— Потанцуешь со мной? Мы так давно не танцевали.

Ширин хотела было отказаться, но его умоляющий взгляд ее переубедил. Сирус подвел ее к сцене и шепотом попросил музыкантов сыграть песню — «Save the Last Dance for Me»[90]. Музыканты посовещались и заиграли.

Они покачивались под музыку, Сирус нашептывал жене на ухо слова песни, и она чувствовала его теплое коньячное дыхание. Она расслабилась и прильнула к нему, прежняя обида растаяла. Ей хотелось, чтобы они забрали Реми и втроем вернулись домой, танцуя на облаке нежности и музыки; вошли, отпустили Риту, заперли дверь и остались все вместе, вчетвером, под одной крышей, как одна семья.

У Сируса было золотое сердце. Старая сваха так и сказала отцу: «Фрамроз, хоть весь мир обыщи, второго такого парня не найдешь. Поверь, у него золотое сердце». Она оказалась права: на первом свидании он подавал всем нищим, что встречались на их пути, и делал это как бы невзначай, будто давать милостыню для него было так же естественно, как дышать. В этом он был совершенно не похож на других мужчин, с которыми встречалась Ширин: те пытались произвести на нее впечатление, агрессивно отгоняя уличных попрошаек. Тем вечером они сидели на парапете Марин-драйв и любовались темными волнами Аравийского моря. Сирус не стал втихомолку придвигаться к ней и стесняться, как мальчишка, а прямо спросил: «Можно тебя обнять?» Она кивнула и через несколько минут, к своему удивлению, опустила голову ему на плечо.

Вот каким был человек, с которым она сегодня танцевала; он так сильно прижимал ее к себе, будто знал, что, если отпустит хоть на миг, она оставит его и убежит к своему первенцу.

По дороге домой Реми уснул на коленях у Ширин. Она поцеловала его сладкую макушку и ощутила прилив нежности. «Мой Реми, — подумала она, — всегда оставайся ярким солнечным лучиком». Ее Силу был бледной луной, а Реми — золотым солнцем. Все светила в ее галактике были на месте. Чего еще желать?

От этой мысли у нее поднялось настроение, и она положила руку на бедро Сируса.

— Тебе понравился вечер? — спросила она.

— Да, — ответил он и выждал немного. — А тебе, похоже, нет.

— Нет, нет, неправда. Мне все понравилось. Отличная была вечеринка.

Сирус оторвался от дороги и взглянул на нее.

— Правда? Тогда почему ты половину праздника сидела мрачная, будто только что овдовела?

Весь вечер он был таким ласковым, но сейчас Ширин вздрогнула, услышав его озлобленный голос. Что случилось с ее Сирусом, человеком с золотым сердцем? Не она ли виновата в этой перемене?

— Я… извини, — она запнулась. — Я не думала…

— Что выглядишь, как на похоронах? Все на тебя смотрели. И все заметили.

— Сирус, я старалась. Ты же знаешь, я застенчива. Я не экстраверт, в отличие от тебя.

— Что ж, может, я кажусь таким общительным, потому что приходится тебя прикрывать! Причем постоянно.

Она сморгнула слезы и уставилась в темноту за окном. Реми пошевелился, и она села удобнее, чтобы у него не завалилась голова.

— Опять молчишь. Как обычно, — процедил Сирус.

Ширин долго ничего не говорила. А потом ответила:

— Я не могу… не стану. Притворяться. Как ты. Что у нас нет второго сына. Я не позволю ему стать невидимкой. Я этого не допущу!

Сирус сердито вскричал:

— Всего один вечер. Один долбаный вечер без этого мрака и ужаса! Хоть ненадолго почувствовать себя беззаботными и молодыми. Насладиться обществом нашего другого ребенка! Вот о чем я просил.

— Мне жаль.

— Ты, кажется, забыла, Ширин. Ты — мать. И очень хорошая. — Сирус чуть не плакал. — А еще ты жена. Об этом ты совершенно не помнишь.

Ширин понимала, что все, что она скажет, приведет только к новому спору, и не стала даже пытаться его утешить. Муж хотел, чтобы она принадлежала ему всецело, как до рождения детей. Но прежней Ширин больше не существовало. Теперь она поделилась на части, и каждому из четверых мужчин в ее жизни принадлежал всего один маленький кусочек: один отцу, один мужу и по одному — каждому из сыновей. А если бы ей пришлось выбирать — если бы Сирус заставил ее выбрать, — она бы не колебалась ни секунды.

Сирус словно прочел ее мысли и, побоявшись давить на нее, замолчал. Остаток пути они проехали в тишине, нарушаемой лишь тихим дыханием Реми.

Глава двадцать шестая

На второй год жизни Реми они достигли хрупкого равновесия. Сируса снова повысили. Ширин искренне радовалась за него и по такому случаю позволила сводить себя в хороший ресторан. Повышение означало, что муж будет еще чаще ездить в командировки, но на Ширин это никак не отражалось: Рита помогала ей растить двух сыновей. По утрам они делили обязанности: Ширин купала одного мальчика, Рита — второго; потом одна из них кормила Силу, а вторая готовила завтрак Реми.

В попытке разжечь потухшую сексуальную искру Сирус предложил сделать вазэктомию. Но Ширин было все равно. Ее интерес к мужу мог возродиться лишь в одном случае: если бы тот полюбил Силу. Но с рождения ребенка прошло уже четыре года, и Ширин осознавала, что этого никогда не произойдет. Жизнь преподала ей самый горький урок: она поняла,

В день, когда Силу подошел к Реми, который играл на полу с кубиками, и попытался взять один скрюченной рукой, Сируса не было дома. Ширин зашла в гостиную и обнаружила сыновей рядом; Реми терпеливо пытался вложить кубики в руки брата. Ее захватили такие сильные эмоции, что она уронила вазу с фруктами, которую держала в руках. На нее уставились две одинаковые пары глаз.

Реабилитолог сказал, что Силу полезно общаться с братом, и Ширин старалась организовать мальчикам как можно больше совместных игр. Но уже через несколько минут Силу начинал кричать, если у него что-то не получалось, а Реми часто прибегал к ней в слезах и жаловался, что брат его обижает или рушит башню из кубиков, которую он построил.

Двухлетие Реми отмечали дома; пышную вечеринку, как на год, устраивать уже не стали. Сирус взял выходной на работе, а повар приготовил традиционные парсийские праздничные блюда — жареную рыбу и желтый дал с рисом и сладким йогуртом. На десерт Ширин сделала сев — хрустящую сладкую лапшу с золотистым изюмом и жареным миндалем. Она любила готовить это лакомство: оно пробуждало счастливые воспоминания о прежних праздниках. И Сирус любил, когда она стряпала: он предпочитал ее домашнюю еду жирным ресторанным блюдам, которые вынужден был есть на корпоративных обедах и ужинах с клиентами.

Через месяц после дня рождения Реми Ширин решила устроить настоящий пир в Навруз, персидский Новый год: на первое — патра-ни-мачхи, помфрет[91] с зеленым чатни, приготовленный в банановых листьях на пару́, а на второе — плов с курицей и дхансак с далом. На десерт задумала хлебный пудинг. Она хлопотала на кухне, отдавая распоряжения повару, когда услышала душераздирающий крик. Вбежала в спальню, решив, что Силу ушибся, но тут оказалось, что кричит Реми: он сидел, схватившись за щеку, а по лицу стекала струйка крови. Силу сидел рядом, показывал на брата пальцем и рассеянно улыбался.

Ширин упала на колени.

— Реми, — закричала она, — что случилось? Откуда кровь?

— Он меня укусил, — возмущенно ответил плачущий Реми.

— Укусил? Кто укусил? — спросила Ширин, хотя ответ был ей прекрасно известен.

—Бхай[92].Бхайменя укусил.

Рита зашла в комнату и взяла Реми на руки, а Ширин принялась допрашивать Силу.

— Это правда? — спросила она. — Ты укусил брата?

В ответ Силу лишь улыбался. Рассеянно, тупо и злобно.

— Ах ты негодяй! — Ширин замахнулась и ударила Силу по голове.Бах!— Ты злой, плохой мальчишка! — Она снова его хлестнула, в этот раз по щеке. Она совсем себя не контролировала, ее рука словно бы жила своей жизнью.Бах!Еще один удар, сильнее прежнего.

Силу завыл, но Ширин, не в силах вынести рыданий Реми, не могла остановиться. Она замахнулась сильнее и ударила его в четвертый раз.

Рита попыталась остановить ее криком, но Ширин замерла, лишь когда раздался другой голос — голос Реми.

— Мама, пожалуйста, — крикнул он, — не бей моего братика! — Реми вырвался из рук Риты и встал между Ширин и Силу.

Ее рука застыла в воздухе. Она переводила взгляд с одного сына на другого. Силу по-прежнему выл, но Реми уже не плакал, хотя в глазах стояли слезы, вот-вот готовые пролиться.

— Иди сюда, — сказала Ширин, — пойдем умоемся.

Она умыла его с водой и мылом, приложила к щеке полотенце и держала, пока кровотечение не прекратилось. Реми не заплакал, когда она полила марлю антисептиком и обработала рану. Она отнесла его в свою кровать, усадила и велела держать марлю у щеки.

Дальше Ширин собиралась позвонить в клинику доктора Мистри и пошла к телефону, но Реми окликнул ее:

— Мама?

Она обернулась.

— Да, мой дорогой?

— Спасибо тебе, что так меня любишь.

Его слова пронзили ее, как нож. Она подошла к кровати и села перед ним на корточки.

— Прости, что я так много времени провожу с твоим братом. Это лишь потому…

— Я знаю, — ответил Реми, покачав головой. — Мне папа сказал. Это потому, что Силу болеет.

Она взяла его за руку.

— Но вы оба живете в моем сердечке. Что бы ни случилось, всегда помни об этом, хорошо?

— Хорошо, — ответил он.

Пришел доктор Мистри, осмотрел щеку Реми и прописал мазь с антибиотиком. Укус не воспалился, но нужно следить за раной, сказал он Ширин. К счастью, всего пару месяцев назад Реми сделали прививку от столбняка. С ним все будет в порядке, успокоил ее доктор.

— А как не допустить такого в будущем? — спросила Ширин.

— Не разрешайте им общаться. По возможности.

Вечером Сирус вернулся из шестидневной командировки в Дубай. Услышав, что случилось, побледнел. Ширин удалось его успокоить; мол, с кем не бывает.

— Навруз же, — сказала она, — с Реми все в порядке. Давай не портить вечер. Мы приготовили твои самые любимые блюда.

Этим бы все и кончилось, если бы ночью у Реми не поднялась температура.

Дыхание Ширин участилось, и Реми занервничал.

— Отдохни, мама, — сказал он и пошел на кухню за колой.

— Разогреть ужин, сэр? — спросила Манджу, когда он вошел.

— Дай нам еще пару минут, — ответил он. — Я тебя позову. Но сама ешь, не стесняйся.

Он дал Ширин ингалятор и протянул колу. Она попила, и ей стало лучше.

— Что было дальше? — спросил он.

Ширин взглянула на него.

— Ночью у тебя поднялась температура, — повторила она.

Температура держалась два дня. Доктор Мистри недоумевал: ранка казалась пустяковой. Скорее всего, последствия шока, решил он. «Расслабьтесь, ничего страшного», — сказал он Сирусу.

И все же Сирус решил поработать из дома и понаблюдать за Реми. На третий день мальчику стало лучше, но Сирус в офис не пошел. Вечером из Джамшедпура прилетала его подруга Дина Мехта: она консультировала металлургическую компанию «Тата Стил» по сложному делу. Сирус предложил ей остановиться у них, пока она в городе.

Ширин знала, что Сирус с Диной встречались в колледже, но муж успокоил ее, сказав, что женился на ней по любви. У Ширин не было причин в нем сомневаться: она несколько раз встречалась с Диной и не заметила со стороны Сируса ни малейшего романтического интереса к ней, хотя друзья явно были привязаны друг к другу. Она сама предложила, чтобы Дина остановилась у них, а не в отеле.

Дина прожила у них три дня. Утром они с Сирусом уезжали на работу и вечером вместе возвращались домой. В первый вечер Сирус велел Рите покормить Силу у него в комнате, а остальным сесть ужинать в гостиной. Дина возразила.

— Что за ерунда? Поужинаем

Ширин тоже к ней потеплела. «Может, Сирус поучится на ее примере», — подумала она, когда Дина заговорила о своем кузене Ади, у которого тоже наблюдались особенности развития. Она рассказывала о нем без капли жалости. Ширин покосилась на Сируса: тот увлеченно кивал, но, увидев, что она на него смотрит, отвел взгляд, будто ему стало стыдно.

После ужина Ширин подала парсийский заварной пудинг. Реми доел свою порцию и вежливо попросил: «Можно мне еще ломтик, пожалуйста»? Он казался таким серьезным и чопорным, что Дина рассмеялась.

— О Боже, — выпалила она, — да у вас тут маленький лорд Фаунтлерой!

Словно в доказательство ее слов после ужина Реми соскочил со своего стула, драматично взмахнул рукой и промолвил:

— Сначала дамы.

Сирус расхохотался.

— Мой сын, дамский угодник.

После отъезда Дины в доме стало пусто. Хотя она проводила с ними время только по вечерам, с ее появлением в их жизни установился новый ритм. Она нашла чем восхититься в каждом из мальчиков и не делала вид, будто Силу не существует. Это отношение изменило их семейную атмосферу. А Ширин еще раз убедилась, что Сирус больше любит одного сына и меньше — другого.

Дом был заставлен коробками, и Ширин приходилось следить, чтобы мальчики на них не натыкались. Сирус получил очередное повышение: его переводили в Бомбей. Переезд должен был состояться через несколько недель, но они уже вывезли часть мебели, и теперь Ширин упаковывала то, что осталось. Не верилось, что всего за пять с половиной лет в Джамшедпуре они обросли таким количеством вещей. Переезд вызывал у Ширин смешанные чувства: с одной стороны, ей было грустно покидать их маленькое бунгало, такое спокойное и уединенное; она знала, что будет скучать по Жасмин и Бехраму, не говоря уж о Рите. С другой, Сирус купил новую квартиру, и ей не терпелось начать новую жизнь и снова поселиться в одном городе с отцом.

Она встала под душ и вдруг услышала оглушительный крик. Выбежала, завернувшись в полотенце, и увидела, что Реми согнулся пополам, схватившись за живот.

Вокруг него виновато хлопотала Рита.

— Я оставила их буквально на минутку, — причитала она. — Пошла на кухню подогреть молоко. А Силу ударил Реми в живот.

— Силу! — Ширин схватила сына за плечи и сильно его встряхнула. — Зачем ты это сделал? Ты что же,мавали? Хулиган? В этом доме запрещено драться и кусаться!

— Мама, — пролепетал Реми со слезами на глазах, — я его боюсь! Я его ненавижу!

Ширин прижала Реми к себе.

— Нет,баба́[93]. Не надо говорить так о братике. Слышишь? Он… он не нарочно. Он же просто ребенок, понимаешь?

— Но он старше меня.

— Это так, Реми. Но… в некотором смысле он младше. Извини,баба́.

Она развела мальчиков по разным комнатам, уложила Реми в свою кровать и легла рядом. Через пару секунд Реми перекатился набок и посмотрел на нее.

— Мамочка, можно спросить? — сказал он.

— Конечно, дорогой.

— Скажи, Силу — монстр? Как Годзилла?

— Реми, — она потрясенно ахнула, — нет, конечно нет! Как можно так говорить? Он не монстр. Он твой брат.

— Тогда почему он такой злой?

Ширин обняла мальчика.

— Он не злой, Реми. Он тебя любит. Понимаешь?

В больших глазах Реми читалась неуверенность, но он кивнул. Ширин попыталась успокоиться, но, когда он уснул, еще долго лежала с гулко бьющимся сердцем и надеялась, что к возвращению Сируса Реми забудет о случившемся.

Впервые со дня рождения Силу Ширин испытала отчаяние.

— Господи, ну почему? — произнесла она вслух. — Что я тебе сделала? Зачем ты так меня испытываешь?

Задавая эти вопросы, она понимала, что не сын-инвалид был ее главным испытанием. Главным испытанием был ее муж, от которого ей приходилось хранить секреты.

«Может, после переезда в Бомбей станет лучше?» — подумала она. Новая работа уже не будет связана с командировками. В их жизни появится стабильность. Она удвоит усилия и попытается найти самое лучшее лечение для Силу, терапию, которая поможет ему стать самостоятельнее. Причина сегодняшнего происшествия, скорее всего, в том, что он почувствовал грядущие перемены в их жизни. Отсутствие знакомых предметов было для Силу настоящей трагедией. Выразить свои чувства словами он не мог, вот и сорвался на младшего брата.

Ширин решила объяснить это Реми, когда тот проснется. Она не сомневалась, что, несмотря на все различия, ее сыновья привязаны друг к другу. Реми часто подходил к брату и целовал его, а Силу всякий раз улыбался. Ширин радовалась, когда это случалось, и старалась поощрять такие моменты. Все-таки они родные люди; они с Сирусом однажды умрут, а история Реми и Силу продолжится.

«Бомбей, — подумала она. — Новое начало».

В воскресенье они с Сирусом вместе упаковывали посуду. Ширин потянулась за винным бокалом, а Сирус спросил:

— Почему ты не рассказала, что Силу ударил моего сына в живот?

Она чуть не выронила бокал, но быстро взяла себя в руки.

— Они оба твои сыновья, — машинально напомнила она, а когда он не ответил, добавила: — Как ты узнал?

Сирус завернул вазу в газету.

— Очевидно, не от тебя, — процедил он. — А ты, значит, хотела это от меня скрыть?

— Ты хочешь, чтобы я тебе обо всех драках рассказывала? — Она разорвала газетный лист и завернула в него стакан. — Они братья. Мальчишки часто дерутся. Это нормально.

— Нормально? Тогда почему Реми даже на следующий день ходил сам не свой? Это, по-твоему, нормально?

Ширин удивленно заморгала, осознав, что Сирус в ярости.

— Сирус, — произнесла она, — они дети. Что я должна сделать?

Он пристально на нее посмотрел.

— Ничего, — наконец ответил он. — Ты ничего не должна.

Глава двадцать седьмая

Перед перелетом они дали Силу легкое снотворное, и возле ленты выдачи багажа он все еще посапывал в своем инвалидном кресле. Пока они ждали чемоданы, к ним подбежала миниатюрная женщина в белом сари с голубой каемкой. Ширин еще подумала, что она похожа на монахиню из приюта матери Терезы. По ее раскрасневшемуся вспотевшему лицу нетрудно было догадаться, что на улице жарко.

Женщина коротко улыбнулась Ширин.

— Простите, мэм, мне нужно на минутку побеспокоить мистера Вадию. Это срочно. Я знаю, вы только что приземлились…

Ширин вздохнула. Они едва успели ступить на бомбейскую землю, а Сируса уже звали рабочие дела.

— Конечно, — ответила она и повернулась к Сирусу. — Не волнуйся, я заберу чемоданы. Кули[94] поможет снять

Пока она ждала багаж, Сирус и женщина в белом сари тихонько переговаривались в стороне. Иногда Сирус поглядывал на Ширин; та улыбалась — мол, всё в порядке, она не возражает, что им помешали. Потом Реми заявил, что хочет пить и пи́сать, и она отвлеклась.

— Две минуты, — сказала она. — Потерпи, перед машиной зайдем в туалет,ача?[95]

Когда они забрали вещи, Ширин повела Реми в туалет, а Сирус велел носильщику найти такси и погрузил чемоданы в багажник. Выйдя на улицу, она увидела, что Сирус посадил Силу в машину той женщины в белом сари и туда же положил пару их сумок. Ширин нахмурилась. Она не возражала, чтобы Сирус поехал в одной машине с коллегой, если им нужно закончить разговор, но зачем брать с собой Силу? Почему не отправить его домой с ней и Реми?

— Ему будет лучше в машине с кондиционером, — объяснил Сирус, будто прочитав ее мысли. — Встретимся в квартире. Если приедешь раньше, попроси охранника отнести чемоданы наверх. Сама ничего не поднимай, ладно?

— А ты разве не поедешь за нами? — спросила Ширин, но он уже сел в машину. Не успела Ширин усадить Реми в такси, как муж уже уехал.

Она добралась до нового дома раньше Сируса, моля, чтобы Силу по пути не сходил в подгузник по-большому: Сирус пришел бы в ужас от такого.

Прошло полчаса, но муж со старшим сыном так и не приехали. Ширин открыла все окна и проветрила новую квартиру, где все еще пахло свежей краской. Хотелось выпить чаю, но она слишком устала, и ей было неохота распаковывать коробку и искать чайник. Она открыла пачку сухого печенья и поделилась им с Реми. Подошла к новому, только что установленному телефону, чтобы позвонить отцу, но гудка не было. «Как это, телефон еще не подсоединили?» — раздраженно подумала Ширин.

Реми устал и был на грани истерики. Ширин уложила его в кровать и начала рассказывать сказку. На середине оба уснули.

Ее разбудил какой-то шум. Она открыла глаза и увидела возле кровати Сируса. Он как-то странно на нее смотрел. Ширин испуганно вскочила.

— Сирус, — она взяла его за руку. Его ладонь вспотела. — Ты что так долго? Я уже начала волноваться. — Она огляделась. — Силу нормально себя вел в машине? Тебе нужна помощь?

Он махнул рукой в сторону гостиной, и она проследовала за ним. Но в комнате никого не было.

— Где Силу? — спросила она.

— Ширин. Сядь. Мне надо тебе кое-что сказать. Садись.

Его лицо было напряжено, он не смел смотреть ей в глаза. Ширин вдруг испугалась.

— Где Силу? — повторила она. — С ним что-то случилось? Вы попали в аварию? Сирус, скажи!

— В аварию? Нет. Нет. — Он взял ее за плечи и заставил сесть. — Сядь. С ним всё в порядке. Даже лучше. Он там, где и должен быть. Там, куда надо было поместить его с самого начала.

— Не понимаю. Можешь не говорить загадками? Ты меня пугаешь. Где он?

— С людьми, которые будут прекрасно о нем заботиться. У них большой опыт ухода за инвалидами. Он… он даже не плакал, когда я его туда привез. Извини, что пришлось так поступить, Ширин, но я знал, что ты никогда не согласишься. У нас будет новая жизнь. Мы сможем всё начать с начала. Мы еще молоды, Ширин. Мы могли бы…

Ширин закричала.

Сирус отпрянул.

— Прекрати. Ты разбудишь Реми, — прошипел он, а когда она не послушалась, зажал ей рот рукой. Ширин стала царапаться и отбиваться, но он крепко держал ее, пока она не затихла.

— Ты мой враг? — воскликнула она, когда снова смогла говорить. — Мой заклятый враг из прошлой жизни? Ты так меня ненавидишь, что решил убить мою душу, но сохранить тело? Почему мой сын с незнакомыми людьми? Почему? Оба его родителя живы и здоровы!

— Потому что у него есть брат, — огрызнулся Сирус. — Мальчик, которого кусают и бьют, над которым издеваются. Которым мать пренебрегает.

Она заплакала.

— Откуда ты знаешь? Ты целыми днями пропадаешь на работе. Я люблю Реми. Я стараюсь делать для него все! Он знает, что я его люблю. Я каждый день ему об этом говорю.

Сирус притянул ее к себе.

— Ширин, конечно, ты любишь его. Ты хорошая мать. Но тебя на всех не хватит. Ты отдала Силу почти пять лет своей жизни. Дорогая, ты заслуживаешь лучшего.

— А что он такое, по-твоему? Ненужный клочок бумаги, который можно просто выбросить? Ты спятил, Сирус? Думаешь, я это допущу? Думаешь, мой отец станет терпеть, что его внука воспитывают чужие люди? Это похищение! Я на тебя заявлю! Отец наймет адвоката и…

— Фрамроз в курсе. И он со мной согласен. Это наш единственный шанс сохранить семью.

— Бред. Бред! Папа никогда не стал бы в этом участвовать. Да я скорее с тобой разведусь, чем откажусь от своего Силу!

Сирус строго на нее посмотрел.

— Даже не произноси слово «развод» в этом доме. В моей семье никто не разводился. И как ты собралась жить одна в Бомбее? Мать-одиночка с ребенком-инвалидом?

— Не с ребенком, а с детьми. С двумя сыновьями. Я заберу их обоих.

— Ширин, приди в себя. Я скорее умру, чем отдам Реми. Ты это знаешь.

Она снова заплакала.

— Пожалуйста, Сирус. Не поступай так со мной. Мы не будем тебе глаза мозолить. Ты даже можешь совсем на него не смотреть, когда будешь приходить домой! Я его спрячу.

Сирус, кажется, обиделся.

— Думаешь, я поэтому решил так поступить? Ты что же, не слышала ни слова из того, что я сказал? Я отдал его ради Реми. Чтобы ничто не мешало его спокойному детству. И ради тебя — нет, ради нас! Чтобы мы снова стали нормальной семьей! — В его голосе слышалось отчаяние. — Ширин, подумай. Силу — умственно неполноценный. Думаешь, он сам понимает разницу между домом и приютом? Вчера он ударил Реми в живот. До этого укусил. Но дальше — дальше он может вытворить что-то более опасное. Например, устроить пожар. Или…

— Как он устроит пожар? Он не может даже держать в руках…

— А мы? Что будет с нами, когда мы постареем? Ты хочешь в пятьдесят лет подтирать зад взрослому мужику? Мы-то состаримся, а Силу никогда не повзрослеет. Зачем отягощать бедного Реми такой ношей на всю оставшуюся жизнь? Ширин, послушай, первое время будет очень больно, но пойми, так правильнее. Мне тоже больно, поверь. Но я просто пытаюсь спасти свою семью.

Ширин не ответила. Она долго молчала, а

— Какую семью? — сказала она.

Реми казалось, будто он слушает пересказ фильма ужасов, галлюцинацию, порожденную обезвоженным мозгом матери. Не может быть, чтобы все это было правдой. Папа — его добрый, любящий папа — просто не мог так поступить. Это невозможно. Но фотография мальчика ему не привиделась.

Его вдруг осенило.

— Подожди, — сказал он, бросился в спальню и достал конверт, который бросил в чемодан. — Письмо, — сказал он матери, вернувшись. — Папа написал его перед смертью. О чем он сожалел?

Ширин уставилась на него, и у Реми возникло странное чувство, что она отдаляется, как луна, что уплывает ввысь по небу.

— Надо было его уничтожить, — наконец произнесла она. — Я не хотела, чтобы ты его нашел. Он умолял меня рассказать тебе, что́ он сделал. Хотел, чтобы мы с тобой наладили отношения. Это были его последние слова за два дня до твоего приезда. Он просил меня обо всем тебе рассказать.

И тогда Реми понял, что она говорит правду. Что ее рассказ ему не привиделся и был подлинным страшным воспоминанием. Она хранила отцовскую тайну ценой собственной жизни. Год за годом в день рождения Силу и в тысячи других дней заставляла себя молчать и не произносить слова, которые могли бы навсегда изменить жизнь Реми и переписать его историю. Какой же стойкостью и самоконтролем должен обладать человек, чтобы так долго терпеть? Десятилетиями хранить тайну, подавлять чувства и молчать? Все это не могло не сказаться на матери. Тайна Сируса убила в ней любящую добрую маму, какой она была когда-то, оставив лишь сухую бесчувственную оболочку — мать, которую Реми знал всю свою жизнь.

Реми по-новому посмотрел на Ширин. Она любила его отца, раз уберегла его от презрения сына. Она любила Реми, раз не позволила ему разочароваться в отце. Если бы он случайно не нашел фотографию, она бы унесла тайну Сируса в могилу. Но почему у него самого не сохранилось воспоминаний о брате? Это нормально? Может, он подавил их? Этого он не знал.

— Мама, — сказал он, — а где Силу сейчас?

Что-то в ее лице переменилось: оно вдруг окаменело.

— А ты ее спроси, — наконец ответила она. — Иди, спроси ее. Она все знает.

— Кто?

— Эта ведьма, Дина Мехта. Она все знает. Спроси ее, как она убила моего сына.

Глава двадцать восьмая

Реми стоял у дома Дины и смотрел наверх. Он пришел без приглашения, даже не позвонил и не узнал, не уехала ли она. Хотел застать ее врасплох и вынудить сказать правду, не дав придумать какую-нибудь легенду. Ему нужна была правда — неприукрашенная, неприкрытая и неподдельная. Если правду спрятать или похоронить, она все равно останется правдой: вот что он должен был ей сказать.

У Дины было честное лицо: не лучшая черта для адвоката. И все же она адвокат, напомнил он себе, заходя в лобби. Искренность, сострадание и материнская ласка, которые она проявляла к нему во время предыдущих встреч, могли быть и напускными, если мама права. Он надеялся, что она ошибается и этим вечером он не разочаруется хотя бы в одном из своих прежних кумиров.

Реми попросил Манджу покормить маму ужином и ушел. Растерянный, возбужденный, добрался пешком до главной дороги и, пока искал такси, весь вспотел. Он пылал от гнева, чистого, как кислород; гнев гнал его вперед, заставляя ненавидеть этот мерзкий уродливый город, его предательство и вероломство. Хотелось сегодня же сесть в самолет и улететь, а Бомбей пусть давится своими ядовитыми газами. Но как ни мечтал он сбежать от своей жизни здесь, ему также хотелось в первый и последний раз столкнуться с ней лицом к лицу и честно заглянуть ей в глаза.

С раннего детства отец внушал ему, что он должен уехать из Индии. Реми только сейчас осознал, что его детские годы прошли словно бы в золотом тумане: он был мечтательным принцем, чьи стопы едва касались земли. Сирус окружил его американскими комиксами и романами, водил в кино на голливудские фильмы, воспитывал на американской фолк-музыке и рок-н-ролле. Парадоксально, но лишь конфликты с матерью не давали ему полностью утратить связь с реальностью. Большинство из них возникало, потому что Реми вставал на сторону отца, когда мать проявляла к нему необъяснимую злобу; она же, в свою очередь, злилась на Реми, что тот защищал отца.

Реми хотелось заплакать прямо там, на улице, но гнев оказался сильнее горя, и когда на светофоре остановилось такси, он, к удивлению водителя, открыл заднюю дверь и сел, игнорируя его возражения и слова о том, что он сегодня больше не работает. Глухим от ярости голосом Реми попросил отвезти его на Пи-Эм-Роуд. Таксист испуганно посмотрел на него и повиновался.

И вот теперь он поднимался на лифте в квартиру Дины, не зная, как поступит, если ее не окажется дома, и боясь того, что может сделать, если ее застанет.

Он позвонил в дверь; открыл старый повар, впустил его и пошел за Диной, которая была в спальне. Она вышла в домашнем платье и тапочках; Реми вдруг стало совестно, что он явился без предупреждения.

— В чем дело? — спросила она. — С мамой всё в порядке?

— Да, — его голос был резок и пропитан ядом.

— Хорошо. Проходи, садись.

Реми остался на месте. Когда повар вышел, он достал из кармана рубашки фотографию Силу и протянул ее Дине.

— Кто это? — спросил он без предисловий. — Прошу, не лгите мне.

Дина взглянула на фотографию. На ее щеке дернулся мускул. В комнате стояла тишина, не считая доносившегося с улицы гула автомобилей. Дина посмотрела на него, и взгляд ее был чистым и честным.

— Сядь, сынок, — безжизненным тоном попросила она. — Я принесу тебе выпить. Понадобится что-то покрепче.

Она вернулась с двумя бокалами коньяка и протянула один Реми. Сама глотнула и велела ему сделать то же самое. Живот крутило; он попытался успокоиться. В глубине души он надеялся, что Дина спросит, зачем он показывает ей фото незнакомого мальчика.

Дина сделала еще один глоток и внимательно посмотрела на него поверх бокала.

— Я всегда говорила твоему отцу, что ты должен знать, — сказала она.

— О чем?

Она перебила его.

— Он должен был тебе рассказать. О старшем брате, Силу. Которого они отдали.

—Они?

— Реми, пообещай, что выслушаешь меня и не станешь перебивать, — надтреснутым голосом попросила она. — Дважды повторить эту историю я не смогу.

— Твой отец пришел ко мне за несколько недель до вашего переезда в

Впрочем, неважно. Он знал, что я бесплатно помогала католическому приюту в Бандре. Приютом руководили сестры милосердия и превосходно делали свою работу. Их подопечными были, по большей части, не просто сироты, а дети с инвалидностью. Сирус подробно меня расспросил, как за ними ухаживают, как с ними обращаются. Сначала я решила, что он хочет сделать пожертвование. Чтобы там помолились о Силу. Это казалось логичным. Он попросил меня свозить его в приют, чтобы самому увидеть условия. Я ответила: конечно, когда вернешься в Бомбей, съездим как-нибудь. И Ширин бери. Но нет, он хотел поехать на следующий же день, в субботу. А в понедельник должен был вернуться в Джамшедпур.

И мы туда съездили. Монахини меня знали и показали нам с Сирусом приют. Помню, что он говорил с детьми. Купил им огромную коробку сладостей — ладду и джалеби[96]. Они были от него в восторге. Еще он обсудил с настоятельницей монтаж новой кровли.

Только по пути домой он рассказал об истинной цели своего визита. Умолял меня о помощи. Я на него накричала. Отказалась. Сказала, что то, что он предлагает, — непростительный грех. Но путь из Бандры был неблизкий, и к концу поездки он вытянул из меня обещание, что я ему помогу.

Знаешь, почему я в итоге уступила и согласилась? Меня убедили его взгляд и любовь к тебе, которая в нем читалась. Сирус действительно верил, что спасает тебе жизнь.

Глава двадцать девятая

Реми долго ждал лифта, но так и не дождался и пошел по лестнице — слишком уж трудно ему было стоять на месте. Несмотря на поздний час, перед возвращением домой он решил проветрить голову и пройтись. Калейдоскоп качнулся, и теперь разрозненные кусочки должны были сложиться в новую картину реальности. Все перевернулось с ног на голову. Реми понимал: прежде чем он снова сможет взглянуть в глаза Ширин, ему придется переосмыслить все прежнее восприятие матери и отца.

Он ударился мыском о что-то твердое, поскользнулся, но удержал равновесие. Посмотрел вниз и понял, что споткнулся о нищего, спящего на тротуаре и укрытого простыней с головой, как труп. Реми пробормотал «извините» и пошел дальше, но нищий откинул простыню и вскочил.

—Саала чутья[97], — крикнул он ему вслед, — смотри, куда идешь!

Реми остановился.

— Извините, — повторил он.

В свете уличного фонаря он увидел, как лицо мужчины исказилось злобой.

— Извините? — рявкнул тот, приблизившись к Реми. На нем была одна только легкая майка. — Глаза потерял? Или для таких богачей, как ты, бродяг вроде нас просто не существует?

— Послушайте, — резко ответил Реми, — я извинился. Я вас не заметил. Темно.

Другие трупы на тротуаре зашевелились. У Реми обострились все чувства; он явственно ощутил угрозу. С полдесятка бездомных поднялись со своих мест; Реми казалось, что они шагают к нему, как в замедленной съемке, и он даже удивился, как быстро они его окружили.

— Что не так,сет[98]? — спросил один из них. Обычный попрошайка — его отец нанимал таких для всяких мелких дел, и, как правило, они даже не осмеливались взглянуть Реми в глаза. Но взгляд этого нищего под покровом ночи пылал ненавистью. — Кто мы для тебя? Животные? Наступаешь на одного из нас и идешь себе дальше как ни в чем не бывало?

Тут в груди Реми что-то лопнуло; злость на родителей из-за событий многолетней давности сменилась гневом на этих оборванцев, и его захлестнуло раздражение. Это же надо такой спектакль устроить и так разобидеться на пустяковую оплошность!

— Уйдите, — крикнул он, — я же сказал, я случайно! Вообще-то по тротуару ходят, а не спят на нем. Если вы…

—Арре, чуп[99]. — Чья-то рука сильно хлопнула его по спине. — А где прикажешь нам спать? Может, пригласишь к себе домой отдохнуть в кровати твоей мамаши?

Реми обернулся и ударил кулаком в нос первого попавшегося человека. Услышал, как хрустнула кость, и ощутил отдачу в плече. Нищий завыл, на миг наступила тишина, а потом кто-то схватил его за рубашку и тоже ударил в лицо. Реми зашатался, но не упал: понимал, что, если упадет, его могут забить до смерти. Он слышал их дыхание и чувствовал сладкий металлический привкус собственной крови.

— Хватит. Хватит! — Сквозь плотную толпу, в центре которой оказался Реми, протиснулся старик. —Арре, бхенчот, я же сказал, хватит! Это племянник Дины-бай.

Бродяги отступили.

— Племянник Дины-бай? — переспросил один из них.

— Что же он не сказал? — угрюмо буркнул другой.

— Мы не знали.

—Чало, сахиб[100]. Пойдемте в квартиру, — сказал повар Дины. — Умоетесь и отдохнете.

— Нет, — Реми выдернул руку, выпрямился и потрогал лицо. — Всё в порядке. Не будем тревожить Дину.

— Но,сахиб…

— Нет. Всё в порядке. Спасибо за помощь. — Он хотел было дать повару чаевые, но понял, что открывать бумажник на улице — плохая идея. Кивнул и поспешил прочь, не обращая внимания на предложения старика вызвать ему такси.

Лишь добравшись до главной дороги, он почувствовал себя в безопасности. Пошел в противоположную сторону от дома, в южный район Бомбея, где часто бывал раньше, — к Элфистон-колледжу, где получил диплом бакалавра по английскому языку и литературе, к галерее Джехангир, куда часто захаживал студентом. Прошел мимо пары булочных и табачных киосков, еще работавших в столь поздний час. Манджу, наверно, уже уложила маму, а значит, ему нечего делать дома. Он шел, пока не наткнулся на открытый ресторан; решил зайти, умыться и заказать что-нибудь выпить.

Зазвонил телефон. Кэти. Реми подумал и сбросил звонок. Если он сейчас поговорит с женой, то может потерять самообладание. Он пережил шок; ему нужно было переварить все, что мать и Дина ему рассказали. А еще он страшился осуждения Кэти. Что за семья — хотя что уж, скажем начистоту — что за отец поступит со своим ребенком так, как поступил Сирус? Кэти будет в ужасе, и, хотя он сам сейчас ненавидел отца, он понял, что не вынесет ее реакцию. И Кэти никогда не поймет, почему мать так долго хранила тайну.

А Реми понимал. Она берегла его от того, что он переживал сейчас: от краха всех его детских убеждений и глупого инфантильного представления, будто весь мир делится на плохих и хороших, которого он придерживался всю жизнь. Но ведь уравнение, где его отец был хорошим парнем, а мать — плохим, никогда не сходилось. Он

Черт. У него был брат. Сколько раз в детстве он жаловался, что у него нет ни братьев, ни сестер? Почему никто ему ничего не сказал, даже дедушка Фрамроз? У них была небольшая семья, но наверняка какой-нибудь дальний родственник должен был знать о Силу. Знала ли об этом мать Первеза? Как родителям вообще удалось скрыть от него такой важный секрет?

Реми дошел до «Дели Дарбар», ресторана, который помнил с детства. Мужчина за стойкой испуганно на него посмотрел, но проводил к столу. Реми заказал пиво и курицу тандури и пошел в туалет. Взглянул на себя в зеркало — растрепанные волосы, кровоточащий порез на нижней губе, безумный вид. Он прилетел в Индию усыновить ребенка, но сейчас и сам похож на ребенка, ввязавшегося в драку школьника, который нуждается в заботе.

Он снова подумал о страшной истории своей семьи и заплакал. Беда была в том, что он и впрямь нуждался в заботе. И помочь ему могла лишь старая женщина, что ждала его дома; женщина, что однажды замолчала, потому что не могла произнести невыразимое. Теперь же он готов был ловить каждое ее слово и упиваться каждой минутой, что им осталась.

Глава тридцатая

Сын.

Я знаю, что ты думаешь.

Знаю, что ты пытаешься сопоставить рассказ Ширин и то, что узнал от Дины, сравниваешь эти две истории и выискиваешь в них несоответствия. Вижу, как ты ищешь едва заметную прореху в этом полотне, чтобы сунуть в нее палец, растянуть дыру и выкарабкаться обратно в мир, где все казалось логичным. Вернуться к прежнему невинному существованию.

Прости, что не могу вернуть тебе этот мир. Всё, что тебе рассказали, — правда.

Я много раз пытался тебе во всем признаться. Помнишь, как-то вечером мы гуляли в парке возле твоего дома? Я хотел рассказать тогда. Или в тот раз, когда мы пошли в торговый центр в Колумбусе на Рождество за шарфом для Кэти. А помнишь, ты разозлился на мать и я попросил тебя прокатиться со мной на машине? Я никак не мог найти подходящий момент. Порой слова были уже готовы сорваться с языка, и я стискивал зубы, чтобы их удержать.

Я никогда не думал, что умру и не успею сказать правду. Когда я написал то письмо, было уже поздно. Я умолял Ширин отдать его тебе, но недооценил ее любовь к тебе и желание тебя уберечь. Даже после моей смерти она самоотверженно позволила тебе ненавидеть ее и дальше. Ее, а не меня.

Что бы я сказал, оказавшись с тобой лицом к лицу? Что твой отец, человек, которого ты боготворил, — эгоистичное, слабовольное чудовище?

Что поступок, некогда представлявшийся необходимым, неотложным и абсолютно правильным, со временем начал казаться все более кошмарным и противоестественным? А моя прежняя уверенность и моральная ясность — преступными?

Что я не желал, чтобы правда уничтожила любовь?

Одно я знаю точно: я был обязан спасти тебя от ядовитых паров, пропитавших наш дом по моей вине. Я должен был сделать так, чтобы ты покинул Бомбей, так и не узнав о своем умершем брате. Конечно, Ширин могла в любой момент обо всем тебе рассказать, но несмотря на все наши с ней взаимные обиды, я не сомневался, что из любви к тебе она продолжит меня защищать.

Пока ты жил с нами в Бомбее, я преследовал только одну цель: подарить тебе жизнь, ради которой я принес твоего брата в жертву. Поверь, Реми, я пытался.

Помнишь, сколько счастливых дней мы провели в висячих садах?

Помнишь, как мы разрешили тебе праздновать день рождения дважды в году? Как ты один во всей школе мог позволить себе пригласить на праздник весь класс?

Помнишь, как я всю ночь не спал и сидел возле тебя, когда ты готовился к вступительным экзаменам? Варил адскую смесь из крепкого кофе и чая, чтобы ты не заснул?

Помнишь вечера на Чаупати-бич[101], когда мы объедались дахипури[102] и кулфи?

Помнишь нашу прогулку по Марин-бич за пять дней до твоего отъезда в Америку и что я тебе тогда сказал? После университета не возвращайся; у нас с мамой все будет хорошо, я о ней позабочусь, это моя обязанность, а не твоя. Я воспитывал тебя не для того, чтобы ты стал похожим на индийских сыновей — слабых, раболепствующих перед старшими, отягощенных семейными обязательствами. Я хотел, чтобы ты был похож на американских сыновей — уверенных в себе, амбициозных, независимых.

Помнишь, как вы с Кэти впервые приехали в Индию и я набил морозилку мороженым, купил восемь разных видов, потому что ты сказал, что она сладкоежка?

Ты помнишь все это, Реми?

Я помню все — с той самой секунды, как впервые тебя увидел, до последнего мига, когда ощущал твое присутствие рядом, хотя свет в моих глазах уже погас.

Тогда и сейчас ты был царем моего царства. Не принцем, не будущим наследником — царем.

Послушай меня, Реми. Не вини во всем женщин, особенно мать. Ее холодность и все обидные жестокие слова, что она тебе говорила, — все это предназначалось мне. Ты стал ее мишенью, потому что она никак не могла попасть в истинный объект своей ненависти. Ты стал случайной жертвой в войне, о которой не догадывался, но эта война велась за тебя.

Сын, я уничтожил эту женщину. У меня был шанс все исправить; я мог забрать Силу из приюта и привезти его домой. Не спрашивай, почему я так не поступил. Не спрашивай, почему годы шли, а я бездействовал, пока все не закончилось катастрофой. Я долго себя обманывал, твердил себе, что все это ради тебя. Мне не давала покоя мысль, что мы с Ширин умрем, а тебе придется заботиться о брате-инвалиде. Но была и другая, более эгоистичная причина: я поднимался по службе и не хотел, чтобы коллеги прознали, что у меня умственно отсталый сын. Я был чудовищным эгоистом. Больше всего на свете я боялся увидеть жалость на лицах окружающих; я страшился их слезливого сочувствия. После твоего рождения моя судьба предстала передо мной как на ладони: я понял, что, если мне суждено воспарить до небес, ты должен лететь рядом. Иначе богатство, успех и достижения не имели значения. Один мой сын

Много ли моих друзей и коллег явились на мои похороны? Большинство из них уже и сами стали дряхлыми стариками, плывущими по бурным волнам собственной жизни. Они даже не догадывались, что я убил собственного сына.

Впрочем, я отвлекся. Я мог бы еще многое рассказать, но не хочу отнимать у тебя время. Поздно уже извиняться. Я и так принес слишком много несчастий.

Послушай меня, Реми.

Поставь это пиво и иди домой. К ней. К единственной, кто связан с тобой узами крови. Будь ласков с ней в оставшееся время. Веришь или нет, ты всегда был больше ее сыном, чем моим. Я знаю, ты считаешь, что унаследовал доброту, веселый нрав и стремление во всем видеть хорошее от меня. Но такой была Ширин, когда я на ней женился. Она была любящей счастливой женщиной, пока я не забрал у нее свет.

И хотя ты ничего мне не должен, вот моя последняя просьба.

Когда вы с Моназ сядете на самолет в Колумбус, забудь о нас. Выброси из головы всю эту грязную историю. Грехи отцов не должны лежать тяжким грузом на прекрасных и хрупких плечах детей. Пусть твой сын растет американским мальчиком, вдалеке от этой трагедии. Именно поэтому я когда-то сказал, что против усыновления: мне ли не знать, что прошлое может уничтожить настоящее. Забудь о нас, Реми. Эта история должна умереть на индийской земле, на тех же злополучных берегах, где берет свое начало.

Реми, мой золотой мальчик, в последний раз послушай отца.

Не оглядывайся.

Единственный способ уничтожить музей неудач — спалить дотла все хранящиеся в нем постыдные тайны.

Глава тридцать первая

Реми допил пиво и подозвал официанта.

На улицах было тихо. «Тихо по бомбейским меркам, — подумал Реми. — В Колумбусе это был бы час пик».

Манджу открыла дверь прежде, чем он сунул ключ в замочную скважину. Приложила палец к губам.

— Мадам только что уснула. Хотела вас дождаться, но я дала ей лекарство от кашля, а от него клонит в сон.

— Ничего, — шепотом ответил он. Все равно сегодня ему уже не хватило бы духу посмотреть матери в глаза.

Наутро он рано проснулся и сел за стол с чашкой чая. Манджу заглянула проверить маму и на цыпочках вышла из спальни.

— Она еще спит.

— Хорошо. У нее был трудный вечер.

Манджу сохраняла внешнюю невозмутимость, но Реми все же задумался, много ли она слышала вчера, заметила ли, что у него разбита губа, и почувствовала ли запах алкоголя, когда он вернулся домой. «Слуги знают о нас намного больше, чем мы о них», — подумал он. Окинул взглядом ее худое встревоженное лицо, волосы, заплетенные в тугую косу, обтрепанный воротник медицинской формы. Медсестры в США зарабатывали шестьдесят тысяч долларов в год и выглядели совсем иначе.

Узнав о существовании Силу, он проникся любопытством к стоявшей перед ним женщине. В детстве он часто слышал разговоры богатых отцовских друзей о бедах низшего класса — алкоголизме, домашнем насилии, наркомании. И думал: «У нас такого быть не может».

— Расскажи о своей семье, Манджу, — сказал он. — Ты замужем?

Она посмотрела на него, удивившись его внезапному любопытству.

— Да, сэр, — ответила она. — У нас есть сын, ему четыре года.

—Ача?[103] И как его зовут?

— Порош, сэр.

— Порош? Необычное имя. Никогда не слышал.

— Да, сэр. Отец мужа его так назвал.

— А чем занимается твой муж?

Манджу, кажется, смутилась.

— Сидит дома, сэр. Четыре месяца назад его уволили. А раньше работал на заводе, хорошо получал, сэр.

Реми вздохнул.

— Очень жаль. — Он подумал, что перед отъездом надо заплатить ей хорошую премию.

— С одной стороны, это хорошо, — продолжала Манджу. — Теперь один из нас дома и может укладывать ребенка спать. Раньше мы оба работали в ночную смену.

— Манджу, — сказал Реми, — сядь, пожалуйста. Тебе необязательно стоять.

— Ничего, сэр. Я привыкла.

Такова жизнь, подумал Реми. Представил жизнь Манджу как череду кадров: вот она стоит на работе, вот — в переполненной электричке по пути на работу, в длинной очереди за сахаром и рисом по талонам. Весь город полон стоящих женщин — они работают, ездят на работу, добывают себе пропитание, чтобы их сыновья могли перейти в школу получше, безработные мужья — купить бутылку пива, а дочери — поступить в колледж или хотя бы выйти замуж с приличным приданым. Вот на чем держится мир: на невоспетой армии стоя́щих женщин, которые страдают молча.

— Сейчас это необязательно, — Реми улыбнулся. — Посиди со мной, давай я за тобой поухаживаю и налью тебе чаю. В чайнике еще много осталось.

— Нет-нет, сэр, я сама! Отдыхайте. — Манджу выдвинула стул и села напротив. Глотнула чаю и спросила: — Наверно, в Америке всё по-другому, да, сэр? Там можно говорить с… такими, как мы. На равных и все такое.

— Манджу, — осторожно проговорил Реми, — ты — дипломированная медсестра. Ты прекрасно заботишься о матери. Ты умна. Ты профессионал своего дела. У меня в Америке свой бизнес, но я тоже много лет работал по найму, совсем как ты. Понимаешь?

Она кивнула, но Реми видел, что ему не удалось ее убедить. Его и самого эти красивые речи не убедили бы. Роскошная обстановка квартиры, где они сидели, опровергала его слова. Он представил квартиру Манджу — не квартиру даже, а убогую комнатушку в бедном чоуле с общими удобствами на несколько семей.

— Сэр, — серьезно проговорила Манджу, — если мой сын будет хорошо учиться, сможет ли он стать в Америке большим человеком?

Увидев в ее глазах надежду, Реми невольно отвернулся, боясь заглянуть в это чистое сияющее зеркало. Как объяснить ей суть эмиграционной политики? Как она отреагирует, узнав, что у матерей на границе отнимают грудных младенцев и запирают в клетках?

— Все не так просто, — пробормотал он. — Ты сама это прекрасно знаешь на примере брата. — Увидев печаль на ее лице, Реми добавил: — Но Индия развивается, Манджу. Может, твоему сыну и не придется уезжать.

— Тут слишком много проблем, сэр. Люди только и могут, что враждовать. Слишком много значения придают касте, религии, богатству. Влиянию. Человеческая личность тут никого не интересует.

Реми мрачно улыбнулся. На прошлое Рождество возле Университета штата Огайо группа белых подростков избила студента-азиата. Он всегда надеялся, что Индия со временем станет больше похожа на Америку, но, похоже, все происходило ровно

— Ладно, — он решил перевести тему, — скажи, мама вчера сильно волновалась? После моего ухода. Она поела?

— Нет, сэр. Простите, я старалась. Но она отказалась.

— Ничего. — Реми посмотрел на часы. — Знаешь что? Пусть поспит еще часок. Пойду позвоню жене, а потом ее разбудим.

— Хорошо, сэр. — Манджу взяла их чашки. — Передавайте жене привет. Ваша мама очень хорошо о ней отзывалась.

Реми и не подозревал, что Кэти нравилась матери. Он удивленно покачал головой и пошел в свою комнату звонить жене.

У Кэти был усталый голос. Ей только что пришлось сообщить родителям шестилетней девочки, что у той рак костей. Он выслушал ее молча. Это был их ритуал: они всегда находили время выслушать рассказы друг друга о том, как прошел день, и, хотя их разделял океан, продолжали эту традицию.

— Но хватит обо мне, — наконец сказала Кэти. — Как у тебя дела? Как мама?

— Ей лучше, — коротко ответил Реми. Он не собирался нагружать Кэти своими проблемами по телефону, особенно после такого тяжелого дня.

— А как Моназ? Ты с ней разговаривал? Когда вы сможете улететь?

Он отвечал рассеянно, одновременно обдумывая, как и когда раскрыть Кэти его семейную тайну. У него самого оставалось много вопросов. Точно не сейчас.

— Реми, что случилось? — спросила она. — Ты как будто далеко-далеко.

— Так и есть, — усмехнулся он. — За двенадцать тысяч километров. — Кэти не рассмеялась в ответ, и он добавил: — Прости. Я просто устал. А еще мне очень тяжело видеть маму в таком состоянии.

Кэти вздохнула.

— Понимаю. Страшно представить, что когда-нибудь подобное случится и с моей мамой. Послушай, я уже говорила — я хочу, чтобы ты вернулся домой без сожалений.

— Спасибо, Кэт, — ответил он, а сам подумал: «Без сожалений? Черта с два». В данный момент вся его жизнь была одним большим сожалением.

Он отключился и заглянул в спальню Ширин. Манджу помогала ей встать с кровати. Реми взглянул на часы.

— Почти девять, — сказал он, — дневная сиделка должна была уже прийти.

— Глэдис предупредила, что сегодня опоздает, — ответила Манджу. — Ничего страшного. Я ее дождусь.

— Спасибо, — ответил Реми. Ему повезло, что он нашел не одну, а двух профессиональных и ответственных сиделок. Вместе Манджу и Глэдис были отличной командой.

— Доброе утро, — поздоровалась Ширин.

— Доброе утро, мама, — ответил он. — Хорошо спала?

Мама слегка шевельнула правым плечом.

—Чалта хай[104].

Она сидела, свесив ноги с кровати, и своим видом напомнила ему первые дни в больнице. «Неправда, — мысленно возразил он себе. — Она выглядит намного лучше, чем в первые дни после моего приезда». Он испытал минутное удовлетворение, но тут же снова приуныл. Что будет, когда он уедет? Неужели мать снова впадет в коматозное состояние, в каком он ее обнаружил?

— Ты застал Дину? — спросила Ширин.

— Что? Ах да. Застал. — Он уставился себе под ноги. — Она мне все рассказала.

Мать и сын многозначительно переглянулись, молча пообещав друг другу поговорить после ухода Манджу.

— Давай приведем тебя в порядок, — с улыбкой предложил Реми.

Ширин улыбнулась в ответ.

Его сердце наполнилось любовью. Так вот, значит, какая она, любовь: теплый прозрачный поток, смывающий все следы прежних обид. «Я свободен, — подумал он. — Боль, которую я носил в сердце все эти годы, теперь прошла». Всю свою жизнь он по глупости полагал, что любовь нужно демонстрировать, выражать и подкреплять словами и подарками. Но Ширин за один день преподала ему урок, полностью изменивший его восприятие: она показала, что любовь может принимать форму молчания. Одному Богу известно, чего ей стоило молчать все эти годы и хранить тайну, которая в одночасье настроила бы его против отца.

Он помог Манджу отвести Ширин в душ. Несколько лет назад Сирус отремонтировал ванну и, предвидя скорую старость, обустроил ее так, чтобы все было под рукой. «Несправедливо, что он заболел и умер так скоро», — подумал Реми, и ком в горле послужил подтверждением, что, несмотря на неприглядные открытия, он все еще любил отца. Он всегда боготворил Сируса и считал его образцом, к которому можно только стремиться. Но теперь вспомнил наставление из отцовского письма: «Будь лучше меня». И впервые в жизни подумал: я уже стал лучше тебя.

Он не мог понять, почему его родители не развелись после безвременной смерти Силу, как могли продолжать жить под одной крышей. Они вместе путешествовали, несколько раз приезжали в Америку в гости к Реми. Как им удавалось так долго притворяться?

С другой стороны, был ли у них выбор? Один их сын умер; оставалось лишь держаться вместе, чтобы защитить второго.

Реми вспомнил их поездку в Большой каньон в 2012 году. Тогда ему казалось, что родители были счастливы. В какой-то момент мама споткнулась, а отец вытянул руку и поддержал ее. Остаток пути он ее не отпускал. Они с Кэти даже переглянулись — так непривычно было видеть эту близость между Ширин и Сирусом.

«Человек — загадка, — подумал Реми. — Ну как его понять? Сложное, противоречивое существо, суть которого не сводится к сумме его лучших или худших черт».

Пришла Глэдис и накрыла им завтрак в комнате Ширин. Реми держал тарелку на коленях. Ширин поймала его взгляд.

— Что случилось? — спросила она и коснулась его нижней губы.

— Ничего, — ответил он. — Споткнулся и упал.

Ширин внимательно на него посмотрела и вдруг улыбнулась.

— Этадаакан[105] тебя не побила?

— Кто? — машинально переспросил Реми, хотя знал, о ком речь. О Дине Мехте. Которую его мать считала демоном и ведьмой и имела на то полное право. Он вяло улыбнулся. — Нет, мамочка.

Ширин помолчала немного и сказала:

— Я никого не ненавижу. Даже ее. У всех были свои причины.

Глэдис растерянно переводила взгляд с Реми на Ширин. Реми встал.

— Мне надо отлучиться по делам, — сказал он. — Вернусь примерно через полчаса. — Он чмокнул Ширин в щеку, пригладил ей волосы и вышел из комнаты.

В переулке в паре кварталов от дома матери находилась фотостудия «Типтоп». Реми достал из бумажника фотографию Силу, выбрал простую деревянную рамку, заплатил и попросил продавца вставить в нее снимок.

По пути домой он увидел уличного торговца, продававшего свежие кокосы, соблазнился и купил один. Торговец отрубил верхушку, вставил в кокос соломинку и протянул Реми.

— Мякоть будете? — спросил он, когда Реми допил сладкую кокосовую воду. Реми кивнул.

Лакомясь прозрачной мякотью, Реми заметил в просвете между двумя зданиями серую полоску моря. Море, молчаливый свидетель человеческих страстей в этом островном городе, всегда было там. Его повсеместное присутствие напомнило Реми о его первом приезде в Сиэтл. Сырым, туманным воскресным утром

Здесь же свидетелем было Аравийское море: оно наблюдало за его родителями, их человеческими слабостями и сверхчеловеческой силой и без всякого осуждения присовокупляло их сагу к другим семейным драмам, разыгрывающимся в многомиллионном городе.

Он заплатил торговцу кокосами и отправился дальше. Вот бы рядом был выход к морю: тогда бы он сел у его успокаивающих вод и обдумал вчерашние откровения, будоражившие его ум. Ему нужно было побыть наедине с собой, чтобы все переварить. И вместе с тем не терпелось вернуться домой к матери.

День выдался ясный, солнце разогнало смог, прижавший город к земле великанской пятой. На ходу Реми достал фотографию в рамке из бумажного пакета и вгляделся в черты брата. Его лицо отразилось в стекле; два образа наложились друг на друга. «Как символично», — подумал он.

Реми взял себя в руки и сдержал поэтический импульс. Превращать такое горе в символ казалось аморальным. Силу был реальным человеком, мальчиком из плоти и крови, который мог бы сейчас шагать рядом с ним по этой самой улице, если бы не несколько роковых секунд во время родов, когда ему не хватило кислорода. Ему было бы тридцать девять лет, и из-за поразительного сходства их бы все принимали за близнецов.

Реми чувствовал присутствие Силу рядом с собой, как чувствуют фантомные боли люди без рук и ног. Вчера вечером, когда голова шла кругом от всего, что он узнал, он сопереживал матери. Но теперь вдруг ощутил всю тяжесть собственной утраты. А ведь отец считал, что пошел на жертву ради него. Можно подумать, Реми, будь его воля, выбрал бы это разделение, эту ампутацию. Его лишили тени. Неудивительно, что в его характере всегда была какая-то невнятность и бессодержательность. Он прожил жизнь, даже не догадываясь, что у него отняли важную часть его «я».

Его тревожило, что у него совсем не сохранилось воспоминаний о брате. Некоторые его знакомые утверждали, что помнят себя в два — три года. Реми старался припомнить хоть что-то: смех Силу, его голос, даже боль от его укусов. Но память была чиста, как белый лист.

Засигналил телефон. На экране высветилось напоминание — пора проверить, не появились ли места на рейс. Когда Реми его ставил, мир был совсем другим. Он четко делился на два лагеря: отец, которого он превозносил и обожал, и мать, которую он боялся и презирал. Мальчик, травмированный жестокостью матери и ее изменчивым настроением, вырос и уехал от нее за полмира — вот как прежде звучала для Реми его собственная история.

А что теперь? Теперь он спешил домой к маме и мечтал провести с ней как можно больше времени. Теперь он хотел, чтобы она знала: он понял причину всех ее обидных жестов и ядовитых слов. Он простил ее; мало того, он сам просил у нее прощения.

Ширин сидела за обеденным столом и потягивала апельсиновый сок. В чистом хлопковом платье, пахнущая мылом и тальком, со стянутыми в маленький пучок волосами она напоминала куколку.

— Здравствуй, мама. Как ты?

Она потянулась к нему. Он подвинул стул.

— Лучше, — ответила она.

— Хорошо.

— Ты ходил гулять?

Он достал рамку и поставил на стол.

— Решил тебе кое-что прикупить, — сказал он. — Можешь поставить на комод и каждый день смотреть на Силу, пока лежишь в кровати.

Она повертела его подарок в руках, посмотрела на портрет Силу и положила рамку.

— Тут рамка всего на одну фотографию. А мне бы на две. Чтобы видеть обоих моих сыновей. По одному на каждый глаз.

У Реми задрожал подбородок. Он потянулся и обнял Ширин, чтобы она этого не заметила. Крепко прижал ее к себе, будто больше никогда не собирался отпускать. И почувствовал хрупкость ее тонких косточек, слабое биение сердца и обратный отсчет, приближающий ее смертный час.

Глава тридцать вторая

Ты прилег, вернувшись домой с фотографией в рамке.

Я не думала, что увижу тебя снова, но однажды ты появился на пороге моей палаты. И теперь, хотя разлука неминуема, а может, именно по этой причине, я не хочу ни на секунду выпускать тебя из виду. Знаю, что скоро тебе придется вернуться домой, и когда это случится, ты заберешь с собой солнце. Придется мне смириться и с этим разочарованием, одним из многих в моей жизни. Но пока ты здесь, меня обуревают голод и жадность. Я не хочу делиться тобой ни с кем — ни с друзьями, когда те заходят в гости, ни с Глэдис и Манджу. Даже с торговцем фруктами, с которым ты перебрасываешься парой слов, когда он по утрам приносит апельсины.

Но сейчас отдыхай, мой мальчик. Я знаю, что ты в соседней комнате, и от одной лишь мысли об этом мне хочется жить.

В прошлый раз ты улетел домой в гневе. Каждый день мне приходилось спорить с собой: я не понимала, показывать ли тебе письмо Сируса. Болезнь отца принесла тебе столько горя, что я не могла отдать тебе это самое письмо, пока он был еще жив. А потом… В доме остались лишь мы вдвоем; половина нашей маленькой семьи. Другой половины не стало. Каждый день ты бегал по делам: то в банк, то в страховую компанию и Бог знает куда еще. Пытался привести в порядок отцовские документы. Впервые в жизни мы не ссорились: братья по оружию, объединенные общей утратой. Теперь ты все знаешь и, наверно, удивлен, почему смерть Сируса так меня сломила.

Ответ прост: я любила твоего отца. Точнее, я испытывала к нему весь спектр эмоций, на которые только способен человек: ненависть, любовь, злость, вину, печаль, сочувствие, раскаяние, сожаление. Бывало, тот или иной ингредиент этого коктейля выступал на первый план и затмевал прочие. Представляю, как сложно вам с Сирусом было жить с такой капризной женщиной, которая никак не могла решить, то ли ненавидеть мужа, то ли жалеть. Но, Реми, вообрази, как сложно мне было с самой собой!

Когда ты еще был подростком, я думала, что можно помочь тебе вспомнить, что раньше у тебя был брат. Казалось, это так

Не стану лгать — иногда я поражалась твоей слепоте. Неужели тебе не было любопытно, зачем я каждую субботу езжу в церковь Богоматери Горной, на другой конец города? Почему отец никогда не ездит со мной? Почему я всегда возвращаюсь в дурном настроении? Я думала: неужели он совсем не помнит брата?

Вначале, когда мы только переехали в Бомбей, ты, бывало, спрашивал про своегобхай[106], но Сирусу всегда удавалось тебя заболтать. О, как умело он отвлекал тебя от боли, которую сам принес в наш дом! После переезда он взял отпуск на две недели и водил тебя по всему городу: в Музей принца Уэльского, сады Виктории, аквариум, пещеры Элефанта. Отвлекающие маневры Сируса были так же продуманны и сложны, как его инженерные чертежи. Силу бесследно стерся из нашей жизни. Мой отец теперь жил неблизко; мы переехали в новый многоквартирный дом, где нас никто не знал, и почти никто из наших родственников никогда не видел Силу.

Тебе, Реми, было всего три года, ты был чудесным умным мальчиком, и вся жизнь у тебя была впереди. Разве детей в этом возрасте интересуют рубцы на сердце матери?

Один раз — всего один — я едва не сказала тебе правду: в день, когда я поняла, что Сирус планирует отправить тебя в Америку.

— Ты спятил? — закричала я. — Я никогда не отпущу Реми. Ты уже убил меня однажды. Хочешь сделать это снова?

— Я же не прогоняю его навсегда. Он закончит университет и вернется.

— Ты лжешь. Лжешь! Много ты знаешь парсов, которые вернулись домой из Америки? Скажи.

Он пожал плечами.

— Реми не такой, как все. Он знает, что здесь у него хорошие перспективы. Когда он вернется, я помогу ему устроиться на любую работу, какую он только захочет.

— Сирус, прошу, — взмолилась я, — просто возьми его в свою компанию.

— Ширин, наш сын — творческий человек. Он хочет стать поэтом, а не инженером, как его отец, — мягко осадил меня Сирус. — Реми очень талантлив, его профессор мне так сказал.

— Я ему все расскажу, — ответила я. — Я расскажу ему о Силу. И о том, что ты сделал. Если ты отправишь моего сына в Америку, я больше не стану тебя защищать.

Страх промелькнул в его глазах. Но уже через секунду к нему вернулось самообладание.

— Делай что хочешь, — ответил он. — Я не позволю меня шантажировать. И не стану мешать Реми следовать зову сердца.

Сердце, сердце. Сирус готов был рискнуть твоим невозвращением, лишь бы дать тебе то, чего ты хотел. Его не страшили даже одиночество и утрата. А твое сердце хотело в Америку, как я и думала. И Америка твоих грез воплотилась в Кэти.

Увидев ее, я сразу поняла, что́ ты в ней нашел, и почувствовала, как она изменила тебя своей прямотой, широкой американской улыбкой и твердостью, слегка дрогнувшей от огромной любви к тебе. С подачи Кэти мой угрюмый, чувствительный, замкнутый сын превратился в открытого и уверенного в себе мужчину. Она дразнила и смешила тебя. Я так давно не слышала твой смех, спонтанный и расслабленный. «Кэти такая зажигалка, пап», — сказал ты Сирусу по телефону, а я не понимала, о чем речь, пока сама с ней не познакомилась.

Тогда я ощутила бескрайнюю благодарность. Мне нравилось, как игриво вы общаетесь, и даже когда вы окружили своей любовью отца, а про меня позабыли, мне ни капельки не было обидно. Я, неуклюжая, начисто лишенная обаяния, осталась за пределами вашей орбиты. Мой мир был очень узким; в отличие от Сируса, я не понимала шуток Кэти и чуждого мне культурного кода. Он же понимал все ее американизмы, глубокое любопытство и желание исследовать все нюансы бомбейской жизни.

В глубине души я всегда надеялась, что ты вернешься домой и женишься на хорошей девушке из парсийской общины, но теперь до меня дошло, что твой отец с самого начала планировал твой побег, и ты сделал все точно так, как он задумал: нашел американскую невесту и строил будущее на далеких берегах.

Даже когда у нас с Кэти случались стычки во время наших приездов в Колумбус, даже когда ты неизбежно вставал на ее сторону, а Сирус отчитывал меня за мое поведение, даже когда по ее настороженному взгляду я догадалась, что ты рассказал ей о своем детстве и наших с тобой отношениях, я отчасти была ей благодарна. Она была очень предана тебе, и я знала, что она тебя защитит. Даже от меня. Особенно от меня. Твоей неуклюжей матери, начисто лишенной обаяния.

После смерти Сируса я не смогла отдать тебе его письмо, хотя пообещала это сделать. Зачем? У тебя так много отняли: старшего брата, материнское внимание. Я решила: пусть у него останется хотя бы то, что помогло ему пережить детство, — крепкая, неослабевающая любовь к отцу.

Немного отдохнув, ты зашел в мою комнату. В твоих глазах — мягкость и понимание, каких раньше не было. Мне жаль, что эта перемена произошла по такой причине, но я рада. Я протягиваю руку.

— Сядь рядом, Реми.

Я откашливаюсь. Не знаю, что именно тебе вчера рассказала Дина, как приукрасила историю и о чем умолчала. Но я хочу, чтобы ты услышал обо всем от меня. Узнал о том, что я потеряла и что у меня украли; почему я всегда считала, что мой старший сын умер не случайно, а стал жертвой убийства.

Я хочу рассказать свою версию событий.

Четыре месяца я не знала, где Силу. Умоляла Сируса сказать мне, что случилось с моим первенцем, но он все время отвечал по-разному. В первый день просто сказал, что Силу теперь с людьми, которые ему помогут. Потом — что его усыновила семья иностранцев и увезла за границу на лечение. Затем — что он в приюте и там его лечат. Всякий раз он подчеркивал, что о нем хорошо заботятся — намного лучше, чем заботились бы мы.

Порой меня охватывал иррациональный страх. Один раз я сказала об этом вслух.

— Ты приказал его убить? — спросила я. — Ты убил моего сына?

— Ширин, ты в своем уме? Как ты могла даже подумать о таком?

— Не

Сирус обнял меня.

— Подожди еще несколько месяцев, — попросил он. — Ему уже лучше. Когда он поправится, мы его навестим.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Тебе, наверно, интересно, почему я сама не попыталась ничего предпринять. Поверь, сынок, пыталась. Однажды я взяла тебя с собой и поехала к своему отцу. Умоляла помочь, плакала и видела, как больно ему на меня смотреть. Но он был неумолим.

— Твой муж — хороший человек, — сказал он. — Я полностью доверяю его решениям.Бета[107], ты такая молодая. Не ставь крест на своей жизни. Силу навсегда останется ребенком. У тебя есть здоровый сын. Подумай о нем.

— Я пойду в полицию, — пригрозила я.

Отец ужаснулся.

— Что? Ты замужем за достойным честным человеком, — ответил он. — Хочешь опорочить его имя и пойти в полицию? И как они тебе помогут? Сама понимаешь, какой бред несешь?

Если даже мой родной отец и муж против меня сговорились, могла ли я надеяться, что безразличный инспектор, жующий табак и ковыряющий в носу, сумеет исправить ситуацию? Сирус держался так властно и убедительно, что ни один рядовой полицейский не устоял бы перед его влиянием и обаянием.

Я вернулась домой и слегла. Не вставала три дня. Прости, что не уделяла тебе внимание, Реми. Прости, что не смогла последовать совету отца и мужа и притвориться, что у меня только один ребенок. Дело не только в том, что я любила Силу; мне было невыносимо думать, что мир выбросил его, как грязный подгузник. Иногда мне казалось, что я одержимая, проклятая женщина с третьим глазом, иначе почему лишь я одна вижу его невинность и беззлобие, не обращая внимания на увечья? Временами у меня возникало ощущение, будто все вокруг сошли с ума, потому что не замечают его красоту. Но чаще всего я представляла, каково теперь Силу, если он думает, что я его бросила, что я тоже злюсь на него и презираю, и эта мысль причиняла мне такие муки, будто с меня живьем сдирали кожу.

А потом однажды утром я случайно зашла в спальню, когда Сирус говорил по телефону. Он сидел спиной к двери. Я хотела было уйти, но услышала имя сына.

— Скажи Дине, что я уже отправил чек за Силу. Деньги придут дня через два, — произнес он.

Меня затрясло, как от удара электрическим током. Я дождалась, пока твой отец уйдет на работу, и нашла в справочнике адрес Дины Мехты.

Я оставила тебя с горничной, хотя тогда боялась расставаться с тобой даже на пять минут. Когда я ушла, ты выбежал на балкон и стал кричать и звать меня. Горничная подхватила тебя на руки, а я помахала тебе и села в такси.

Офис Дины тогда находился на Ворли[108]. Я вошла в роскошную приемную; в глубине тянулся ряд кабинетов со стеклянными стенами. Даже тогда у Дины была успешная практика. Ко мне подошла молодая женщина.

— Чем могу помочь, мэм?

Я ее проигнорировала. Мой лоб пылал, щеки раскраснелись. Я ощущала в себе разрушительную силу; в меня будто демон вселился.

— Дина! — выкрикнула я. — Иди сюда и скажи, где ты прячешь моего сына.

Казалось, стены содрогнулись от моего крика; на меня уставились испуганные глаза. Младшие сотрудники, видно, решили, что я сейчас достану нож.

— Звоните в охрану, — прошептал кто-то.

Я повернулась на шепот.

— Охрана не нужна, — сказала я. — Просто скажите, где Дина? Где эта…

— Я здесь. — Дина ответила тихо, но я вздрогнула от неожиданности. Она стояла прямо передо мной. — Идем, Ширин. Поговорим наедине.

Она взяла меня за руку, и даже в своем обезумевшем состоянии я ощутила ее спокойствие, уверенность и, как ни странно, доброту. Она отвела меня в свой кабинет и закрыла дверь. Предложила мне кресло и сама села напротив. Она смотрела на меня с теплотой и сочувствием, но я все равно была настороже. Она открыла рот, но я заговорила первой.

— Где он? Где мой сын? Скажи, или, клянусь, я вызову полицию. Тебя арестуют за похищение, и я…

— Ширин, успокойся. Я… — Она подняла указательный палец, приказывая мне молчать.

Я сидела, ерзала, не знала что делать и смотрела на ее палец. Дина на миг отвела взгляд, а когда снова подняла на меня глаза, в них читалась решимость.

— Сирус меня убьет, — произнесла она, — но ты имеешь право знать.

Она подошла к столу и сняла трубку.

— Пусть водитель подгонит машину, — сказала она. — Пойдем. Я отвезу тебя к Силу.

По дороге в Бандру Дина объяснила, в каком затруднительном положении оказалась. Сирус пришел к ней и попросил помощи. Пообещал сделать крупное пожертвование, рассказал, что Силу бьет и кусает брата. Она никогда не видела его в таких расстроенных чувствах, он буквально рвал на себе волосы от беспокойства за твое благополучие. Он умолял ее воспользоваться влиянием на монахинь и устроить Силу в приют для сирот-инвалидов. Убедил ее, что это важно сделать до переезда в новую бомбейскую квартиру. Мол, тогда у нашей семьи будет шанс начать новую жизнь. Дина пыталась его увещевать, говорила, что он ошибается, но он не сдавался. Наконец она согласилась и отправила в аэропорт свою сотрудницу, чтобы та увезла Силу.

Она продолжала свой рассказ, но я ее уже не слушала. Я смотрела на ее красивый четкий профиль и думала: «Эта женщина по-прежнему влюблена в моего мужа».

Глава тридцать третья

Приют Святой Марии для мальчиков с ограниченными возможностями находился возле церкви Богоматери Горной, но Ширин раньше даже не догадывалась о его существовании. Дина попыталась подготовить ее к чистой, но спартанской обстановке приюта, но Ширин все же не сдержала слез, когда они очутились в коридоре. Единственным украшением белых стен служили изображения Иисуса, Ганди и папы Иоанна Павла II. Ширин невольно сравнивала сугубо утилитарную, аскетичную обстановку приюта со своей роскошной квартирой. Она сидела в офисе администрации и ждала сестру Хиллари, а внутри клокотала ярость.

— Где спальни детей? — спросила она Дину. Та сидела, схватившись за лоб, будто тоже только что осознала, как сильно изменились условия жизни Силу.

— В общежитии, — тихо ответила она. — Все мальчики спят в одной комнате.

— В общежитии, — с горечью повторила Ширин. — Как в тюрьме. А мог бы спать в своей прекрасной квартире на Непин-Си-Роуд. — Она не могла сдержаться и не плеваться ядом в Дину.

Зашла сестра Хиллари. Ее худое смуглое лицо обрамлял белый монашеский плат,

Но уже через секунду ее симпатия сменилась гневом: монахиня проигнорировала ее и обратилась к Дине.

— Мисс Мехта, — сказала она, — вы так редко удостаиваете нас визитом. Что привело вас к нам сегодня?

— Я — мать Сируса Вадии, — вмешалась Ширин, не дав Дине ответить. — Я хочу увидеть сына. Где он? — Ее вдруг охватило безумное отчаяние; она едва удержалась, чтобы не взять со стола Хиллари стеклянное пресс-папье и не вооружиться им на случай, если ей не позволят увидеть Силу.

Сестра Хиллари метнула на Дину быстрый взгляд и повернулась к Ширин.

— Приятно познакомиться, мисс Вадия, — сказала она. — Спасибо, что доверили нам уход за Силу. Нам очень нравится этот мальчик.

Слова, призванные успокоить, лишь раззадорили Ширин.

— Называете себя приютом, а сами крадете чужих детей! Вы же знаете, что он не сирота!

— Ширин, прошу, — проговорила Дина.

Хиллари покачала головой.

— Нет, всё в порядке. Я все понимаю. — Она повернулась к Ширин. — Пойдемте, отведу вас к сыну. Сами сможете оценить его прогресс. Таким детям, как он, нужна социализация, миссис Вадия.

Она провела Ширин по коридору, и они вошли в большую комнату, уставленную спортивными тренажерами. Там было человек пять детей, одетых одинаково: в белые рубашки и песочные шорты. Ширин тут же увидела Силу. Тот сидел в инвалидной коляске и тянулся руками к перекладине, пытаясь за нее ухватиться.

— Почему мой сын в коляске? — спросила она. — Дома он понемногу ходил, и нам говорили, что нужно почаще устраивать ему прогулки.

— Мы сажаем его в коляску, чтобы отвезти в спортивный зал и на занятия, миссис Вадия, — пояснила Хиллари. — Уверяю вас…

Но Ширин ее не слушала.

— Силу, — позвала она и поспешила к сыну. Он не ответил, но работавший с ним терапевт услышал ее, постучал мальчика по плечу, сложил его руки на груди и повернул кресло.

— Силу, — повторила Ширин, — это мама.

Она стояла в паре метров от него. Сотрудник подвез его ближе, и Силу запрокинул голову, чтобы на нее посмотреть. Этот жест был настолько знакомым и родным, что ее глаза наполнились слезами. Ширин опустилась на колени, чтобы их лица оказались на одном уровне.

— Мой Силу, — проговорила она и обняла его. — Мой милый маленький мальчик.

Он громко, испуганно вскрикнул и оттолкнул ее. Ширин оцепенела от стыда. А потом испугалась. Неужели он ее забыл? Или его накачали лекарствами? Как можно не узнать собственную мать?

— Миссис Вадия, — сказала сестра Хиллари, кашлянув, — дайте ему время. Ему нужно привыкнуть.

Ширин медленно и неохотно выпустила сына из объятий, но продолжала следить за ним. Силу бормотал что-то себе под нос и смотрел на свои руки. Он совсем не изменился, не считая уродливой стрижки. Раньше у него были красивые шелковистые волосы, чуть длиннее, чем у других мальчишек. Здесь же его подстригли слишком коротко, почти под ноль. Лицо у него осунулось. Кормят ли его пюре? Как тут вообще живется? Почти все обитатели приюта говорили на хинди и выглядели как дети из бедных семей. Почему Сирус выбрал для их сына это мрачное место? Хорошо хоть тренажеры недешевые и сделаны по последнему слову техники.

Ширин повернулась к терапевту.

— Как дела у моего сына?

— Неплохо, мэм. Он славный мальчик. Крепнет с каждым днем. Видите, какие мышцы? — Он дотронулся до бицепсов Силу, и тот захихикал.

— Мне нравятся ваши тренажеры. Они новые?

Сестра Хиллари улыбнулась.

— Да. И куплены на пожертвование вашего мужа. — Она указала на деревянную табличку на стене. — Все это крыло обустроено благодаря щедрости семьи Вадия.

Ширин отвернулась. Оказывается, Сирус тайком от нее создал целую вселенную.

— А он часто приходит навестить Силу? — спросила она.

Улыбка стерлась с лица сестры Хиллари.

— Э-э-э… нет. Но мы знаем, что ваш муж — очень занятой человек. — Она просияла. — А вот мисс Мехта приходит каждую неделю. Силу всегда ее очень ждет.

У Ширин вырвался глухой, утробный вздох. Хиллари обеспокоенно взглянула на нее.

— Миссис Вадия, может, воды?

— Нет. Да. Спасибо. Вода не помешает. — Ширин перевела взгляд с терапевта на монахиню. — На самом деле я хотела бы остаться наедине с сыном на пару минут. У вас есть какой-нибудь отдельный кабинет или комната, где нас никто не потревожит?

— Конечно. — По голосу Хиллари Ширин поняла, что та колеблется, но воспользовалась ее замешательством и взяла коляску Силу.

— Проводите нас, пожалуйста, — вежливо, но твердо попросила она.

Они свернули в другой коридор и зашли в пустой кабинет. Ширин подождала, пока монахиня закроет дверь, и повернулась к Силу.

— Привет, мой дорогой, — заворковала она. — Это твоя мамочка. Как ты,джаан?[109] Хорошо кушаешь? Не болеешь?

Силу склонил голову набок и посмотрел на нее. Потом вдруг улыбнулся и помахал левой рукой. Неужели узнал? Она не понимала.

— Мы по тебе скучаем, — продолжала она. — Я скучаю. И Реми тоже. — Ширин не нашла в себе сил произнести имя Сируса.

— Рем-м-м.

Неужели он попытался произнести имя Реми?

— Реми по тебе скучает, — повторила она.

— Рем-м-м.

Он повторял за ней имя Реми, она в этом не сомневалась. Она огляделась по сторонам: ей так хотелось, чтобы кто-нибудь это услышал. А потом ее пронзила мысль, внезапная и убийственная: что, если Сирус был прав? Сирус, считавший, что у каждой проблемы есть решение? Может, Силу действительно лучше именно здесь, среди таких же, как он? Может, социализация действует на него благотворно? Не слишком ли она его пестовала, тем самым затормаживая его развитие? Ширин закусила губу, чтобы не заплакать.

Потом ей пришла другая мысль: «Теперь я знаю, как нужно, и смогу создать такую же обстановку дома». Можно ведь приглашать детей, чтобы те играли с Силу. Оборудовать в гостевой комнате спортивный зал с тренажерами. Она в отчаянии огляделась. Дина. Ширин вдруг обрадовалась, что Дина тоже здесь. Она сделает все, что потребуется, — добьется своего хоть мольбами, хоть угрозами, но Силу сегодня же уедет с ней домой. Немедленно.

Она открыла дверь кабинета и обратилась к ждавшему в коридоре терапевту.

— Присмотрите за моим сыном, пожалуйста, — попросила она, — и покажите, где кабинет сестры Хилари.

Дина сидела там и пила кофе.

— Дина, — сказала Ширин с порога, — я хочу забрать ребенка. Сегодня. Я без него не уеду.

— Это не так просто, — начала Дина.

Ширин ощетинилась, заметив жалость в ее глазах.

— Мне всё равно. Просто, сложно, невозможно — неважно! Он мой сын! Я его мать. Я его родила. Все

— Ширин, — Дина спокойно посмотрела на нее, — ты не понимаешь. Сирус отказался от родительских прав. За вас обоих.

— Вы лишитесь лицензии, клянусь. — Краем глаза Ширин заметила, что Хиллари встает из-за стола. — Я подам на вас в суд! Посмотрим, что скажет судья…

— Ты не понимаешь, — повторила Дина. — Суд ничего не сможет сделать против желания отца. А если взять во внимание твое финансовое положение…

Ширин пронзил страх.

— Ты лжешь. Кем ты себя…

— Ширин, послушай меня внимательно, — сказала Дина. — Я знаю, ты расстроена. И мне жаль, что ты приехала сюда без Сируса. Поверь, он планировал взять тебя с собой. Как только…

— Как только что?

— Как только Силу поправится, — Дина посмотрела ей в глаза. — Ты разве не видишь, что ему лучше, Ширин? Такой прогресс, и всего за несколько месяцев. Не видишь, что он стал счастливее? Он не нападает на других детей, как на бедного Реми. Потому что здесь ему помогают специалисты.

Бедного. Бедного Реми. Вся решимость Ширин улетучилась разом. Ноги подкосились; она села на металлический стул и повернулась к сестре Хиллари.

— Скажите мне правду. Мой сын… Вы накачиваете детей лекарствами? Вы их наказываете?

— Никогда. Это не приют из романов Диккенса, миссис Вадия. Мы следуем учению Христа и относимся к детям с милосердием, любовью и уважением.

Обе женщины смотрели на нее честными серьезными глазами и ждали ее ответа. Ширин чувствовала, как в душу закрадываются сомнения и как она начинает колебаться. Ей всегда казалось, что нет на Земле более могущественной силы, чем материнская любовь. Но что, если это не так? Тем более что ей приходилось любить Силу тайком, вдали от испепеляющего взгляда Сируса.

Она заплакала.

— Не знаю. Я не знаю, как поступить.

— Ширин, послушай, — сказала Дина. — Ты нашла своего сына. Ты сможешь снова его увидеть. Давай поедем домой. Вам с Сирусом надо поговорить. Дай ему шанс объясниться. Может, вы вместе что-нибудь придумаете.

Сирус. Как он отреагирует, узнав, что она ворвалась в адвокатскую контору Дины? Впрочем, его гнев сейчас волновал ее меньше всего. Были другие, более насущные проблемы.

— Пока мой сын здесь, я буду регулярно его навещать, — сказала она, — и вывозить на улицу на несколько часов. Ему нужен свежий воздух.

Сестра Хиллари смущенно заерзала на стуле.

— Вообще-то мы пускаем посетителей только раз в месяц по субботам. Сегодня сделали исключение. — Ее лицо смягчилось. — Миссис Вадия, я понимаю, что ваша ситуация уникальна. Большинство наших детей — сироты. Я постараюсь вам угодить.

«Разве вы, бездетная монахиня, можете понять мою боль?» — хотелось сказать Ширин. Вместо этого она кивнула. Сочувствие во взгляде сестры Хиллари пробуждало в ней благодарность.

— А можно будет увозить его на несколько дней домой?

Хиллари посмотрела на Дину, моля о помощи. Серебряный крест на ее шее блеснул на солнце.

— Боюсь, это невозможно, — ответила она. — Для Силу это будет слишком большим потрясением. Но мы иногда берем детей в поездки; возможно, вы сможете к нам присоединиться. В день рождения ребенка мы пускаем к нему всех родственников. Я постараюсь вам помочь, миссис Вадия. Поверьте, я вам не враг.

Ни один поступок в жизни не дался ей так тяжело, как решение уехать домой без Силу. Она вышла за кованые ворота, села в машину Дины, впилась ногтем большого пальца в подушечку указательного и надавила так сильно, что пошла кровь. Боли она почти не чувствовала, всецело поглощенная этим моментом, расколовшим ее сердце надвое.

Глава тридцать четвертая

Когда я вернулась домой, твой отец ждал меня. Как только мы уехали из приюта, ему позвонили и всё рассказали. Никогда в жизни я не видела его таким взбешенным. Он узнал о сцене, которую я устроила в офисе Дины. Тут уж и я взорвалась, Реми. Сперва мы говорили на повышенных тонах, а потом я накинулась на него и стала бить кулаками в грудь. Прибежал ты и расплакался.

— Мама, не бей папу, — молил ты сквозь всхлипы.

Мы с Сирусом замерли, как разбуженные лунатики, которые очнулись и обнаружили, что стоят на краю крыши. Такова материнская любовь, Реми, — к моему собственному горю внезапно присовокупилось и твое. «Представь себя маленьким мальчиком, чьи родители скандалят у него на глазах. Какой ущерб для чувствительной детской психики!» — подумала я. Тогда я еще умела себя одергивать, вовремя останавливаться, чтобы не причинить тебе вред.

Но шли годы, и чувствительность, которую ты проявил в тот день, то самое качество, что тогда заставило меня замолчать, стало меня раздражать. Я закалила свое сердце, и оно больше не екало при виде твоего голодного до ласки лица. Прежде, стоило мне чуть смягчиться, ты подбегал ко мне и обнимал; но эти дни миновали. Как ни пыталась я этого избежать, не сравнивать твою легкую жизнь с жизнью твоего брата было невозможно. Я знала, что это несправедливо, но ничего не могла с собой поделать.

Но, Реми, было же и много хорошего, правда? Правда? Когда тебе было три, четыре, пять. Помнишь, как после обеда мы ложились вместе спать; твое маленькое тельце прижималось ко мне, и я дразнила тебя, называла «моим червячком», а ты смеялся и льнул ко мне еще сильнее. «У меня все еще есть сын, у меня все еще есть сын, — напоминала я себе и сгорала со стыда. — У меня все еще есть двое сыновей», — поправляла я себя.

До того дня, когда сын у меня остался один.

Отыскав Силу, я заключила с Сирусом сделку, как с дьяволом. Мы договорились, что по субботам он будет оставаться с тобой, а я — проводить целый день в приюте Святой Марии. Дина уговорила сестру Хиллари отступить от правил и позволить мне навещать Силу еженедельно. Я так ждала этих визитов, что начала воспринимать остальные шесть дней недели как ступени лестницы, ведущей к заветной субботе. Хиллари даже разрешила мне приносить домашнюю еду, и вскоре, не в силах видеть голодные глаза друзей сына — да-да, в приюте у него появились друзья! — я начала таскать угощение и другим мальчикам. Помню, когда тебе было лет шесть, ты спросил, зачем я отношу в церковь столько еды.

— Это для местных бродяг, — ответила я.

— Спасибо, что заботишься о бедняках, мамочка, — ответил ты и взглянул на меня так искренне и серьезно, что у меня перехватило дыхание.

В такие дни мне хотелось шепнуть тебе, что твой старший брат жив, и тайком свозить тебя с ним повидаться. Но Сирус взял

А еще, если быть до конца честной, меня одолевала жадность. Раз в неделю Силу всецело принадлежал мне, и мне это нравилось. Мне и так приходилось делиться им с другими детьми и монахинями; а если бы пришлось делиться еще и с тобой, я бы этого не выдержала. Даже в столь юном возрасте ты уже держался как принц, Реми. Я бы не вынесла, если бы монахини и учителя начали тобой восхищаться. Да простит меня Бог, я могла бы даже возненавидеть тебя за это. Тебя, заботливого, любящего мальчика, который воспринимал свою удачу как должное. Я знала, что неправильно так думать, но так уж влияют на людей горе и утрата,бета[110]. Они меняют человека до неузнаваемости.

Думаю, Сирус это понимал. Он дал мне время: время смириться с потерей, снова обрести себя, простить его и вернуться к нему. Бывало, на несколько блаженных минут мне это удавалось. Ты возмущался из-за какого-нибудь происшествия в школе, наши с Сирусом взгляды случайно пересекались, и мы оба улыбались. Или он, заметив, что я положила глаз на какой-нибудь товар на витрине, покупал мне его на день рождения, а я думала: «Как же внимательно он за мной наблюдает! Как сильно хочет, чтобы я была счастлива». Но потом вновь ощущала на себе груз его предательства, а в голове проносилось: «Зачем мне эти золотые серьги, если у меня нет моего Силу?» Или: «Красивые цветы, конечно, но как же там Силу — давно ли он нюхал розы?»

Вот в какой обстановке ты рос, Реми, с матерью, которую бросало из крайности в крайность, и с возрастом ты научился держаться от меня на расстоянии. Я видела страх в твоих глазах, когда была с тобой груба, и недоверие, когда была добра. Я все замечала и ничего не могла изменить. Со временем субботы начали внушать тебе ужас, в то время как мне их не хватало. Я прощалась с Силу около четырех и, как могла, старалась забыть о печали по пути домой. Но переступив порог квартиры и услышав ваш с Сирусом смех, моментально начинала вас ненавидеть.

И все же хорошо, что у тебя был папа. С тобой Сирус становился таким, каким был изначально, до того, как пуповина перетянула горло его первенцу и перечеркнула его мечты. Он был твоим добрым и сильным папой. Все надежды, что он когда-то питал по поводу нашего брака, всю свою любовь ко мне он перенес на тебя. Это случилось на моих глазах, и постепенно вы оба начали оберегать друг друга от меня.

А та непростительная фраза, которую ты однажды от меня услышал? Что я жалею, что ты у меня родился? Она сорвалась с языка в день, когда умер Силу. Даже Господь меня за это не простит. А ты — ты постепенно научился закрывать глаза, ожесточать сердце, и любовь твоя окаменела и превратилась в презрение. К тринадцати годам ты стал разговаривать со мной как с соседкой — вежливо и холодно.

Собственно, почему нет? Сирус был тебе и отцом, и матерью. Все замечали, как вы близки; старушки из нашего квартала благословляли вас, когда вы шли рядом по улице. Сирус всегда обнимал тебя за плечо, будто затягивая на свою орбиту. Он демонстрировал миру вашу особую связь. К четырнадцати годам ты обогнал его в росте, и он этому очень радовался: хотел, чтобы ты затмил его во всем. Почему, по-твоему, он приложил столько усилий, чтобы отправить тебя в Америку? Это стало его главной наградой.

Когда тебе было семь лет, Сирус однажды подошел ко мне и попросил сходить с ним в кино. Мы оставили тебя с горничной и ушли. Но он повез меня не в кинотеатр; он поднялся на Малабарский холм[111] и припарковал машину в тихом переулке. Повернулся ко мне, сложил руки на коленях и заплакал.

— Ширин, прошу, — взмолился он, — вымещай злобу на мне. Я все понимаю. Я причинил тебе страшную боль. Это мойпаап, мой грех, и я отвечу перед Господом. Но молю, не вымещай гнев на Реми. Он — невинная жертва. Взываю к твоим материнским инстинктам. Прошу.

Он много чего еще сказал, но сильнее всего мне запомнилось его искаженное горем лицо. В тот момент он казался таким старым и измученным и удивительно походил на классическую античную статую. «Сломленный человек», — подумала я. Он напомнил мне скульптуры древнегреческих богов, которые я изучала в колледже. Вот только он не был богом, он был Сирусом, мужчиной, которого я любила и за которого вышла замуж. Мне было невыносимо смотреть на его сложенные, как у кающегося грешника, руки и слезы, струившиеся по щекам. Его всхлипы стали саундтреком к моему собственному бесконечному горю.

— Обещаю, я постараюсь, — ответила я. — Я люблю Реми. Сам знаешь.

Тем вечером мы спустились к морю и прогулялись по пляжу, держась за руки, как подростки. Но мы были не подростками, а сломленными и побитыми жизнью взрослыми людьми, которым было в чем признаться друг другу и покаяться. Тем вечером во взгляде и словах Сируса чувствовались пылкость, настойчивость и сожаление. В нем пульсировала слабая надежда, что еще можно что-то исправить. Что, несмотря на боль, травмы и горе, мы еще сможем стать семьей.

Я стала стараться. По-прежнему навещала Силу по субботам, но теперь, возвращаясь домой, рассказывала Сирусу о своих поездках, а он слушал. Три раза он ездил со мной. Я видела, что в приюте ему не по себе, но он обнимал Силу, ерошил его волосы и помогал заниматься на тренажерах. Его лицо не сияло от радости и не лучилось гордостью, как когда он был рядом с тобой, но я заставляла себя не обращать на это внимания.

Силу стало намного лучше. Я уже понимала его речь, его ноги окрепли, он научился держать ложку и есть сам. А главное, его агрессия пошла на убыль. Я еще надеялась, что Сирус воспользуется своим влиянием и убедит сестру Хиллари разрешить нам свозить Силу куда-нибудь на несколько часов. Хотя бы в ближайший китайский ресторан в Бандре. При мысли о такой простой радости у меня щемило сердце.

Когда мы ездили к Силу в последний раз, Сирус сказал:

— Когда он подрастет, мы расскажем о нем Реми. Не хочу, чтобы он узнал

Помню, как в тот день в моей груди расцвела надежда. Я улыбнулась Сирусу и стала мечтать о будущем, в котором мои мальчики воссоединятся.

А через четыре дня в десять вечера к нам постучалась Дина Мехта. Ее лицо было искажено страданием; было видно, что до этого она много плакала. Увидев меня, она снова разрыдалась.

Я тоже заплакала, хоть и сама не осознавала почему.

Я заплакала, потому что догадалась о том, чего тогда еще не знала.

Глава тридцать пятая

В одной из комнат приюта случился пожар. Проблемы с проводкой. Погибли четверо мальчиков. Пожарные попросту не успели до них добраться.

Силу был одним из четырех.

Силу был одним из.

Силу был одним.

Силу был.

Мой бедный мальчик, только он окреп, только снова обрел маму и папу, только появилась надежда, что однажды он воссоединится с братом… и он умер один в своей кровати.

Я его видела.

Видела его тело.

Сирус мне запретил.

Сказал, что поедет вместо меня.

Я кричала и не могла успокоиться.

Ты спал, когда все это началось, и умер во сне.

Ты спал, мой милый невинный малыш.

Ты спал, не ведая о свершившемся кровопролитии.

Ты спал, безгрешный и несведущий.

Мы оставили тебя, Реми, со старой соседкой, Дилнаваз. На следующий день она увезла тебя в Лонавалу, где у нее был маленький домик.

А мы с Диной сели на заднее сиденье ее машины.

Сирус сел вперед, рядом с водителем Дины. За весь долгий путь он не произнес ни слова.

Я положила голову на плечо Дины. Кажется, на несколько минут я даже потеряла сознание — или мне только хотелось, чтобы так случилось. Помню, я думала: «Он умер, умер, умер», — и мечтала умереть сама, мечтала, чтобы смерть забрала меня, накрыла своим темным покрывалом. Я думала: «Вот что значит быть живым мертвецом». Я думала: «Все кончено, кончено, кончено».

Сестра Хиллари умоляла не смотреть на него. Сказала, что я никогда не смогу позабыть увиденного. Сирус пытался меня удержать, а я закричала: «Убийца!» Он убрал руки, будто обжегся. Он был в шоке. Он испугался меня.

Я его увидела.

Увидела его маленький трупик.

Увидела, что сотворил с ним огонь.

Я увидела его тело, презираемое и непонятое, искалеченное и скрюченное, отвергаемое и вызывающее лишь неприязнь. Увидела и рассмеялась. Сирус и Дина поморщились, а я все смеялась и смеялась. Ведь я увидела, что огонь с упоением полакомился его телом.

Его искалеченная нога полностью сгорела, и он наконец стал похож на обыкновенного мальчика. Обыкновенного мальчика без ног. Огонь поцеловал его обугленное левое ухо и спалил волосы. Забрался в розовые легкие и сжег их до черноты. Никто никогда не любил его тело так сильно, как этот огонь.

«Мерзкое отродье. Ублюдок, проклятый ты ублюдок. Пусть тебя черви сожрут. Ты будешь гнить в аду». Я даже не подозревала, что знаю такие слова, пока они не излились на Сируса. Больше у меня ничего не осталось. Когда он совершил этот чудовищный поступок, все встали на его сторону: мой отец, сестра Хиллари, Дина. Полицейские и суд, скорее всего, тоже его бы поддержали. А я была женщиной, у которой остались только слова. И я использовала их как оружие.

Я видела тело сына. Господь, за какие грехи ты низверг меня в эту бездну? Девять лет я любила сына; любила, когда он был рядом и когда был далеко. А теперь огонь мне почти ничего не оставил.

Меня поместили в психиатрическую лечебницу. Днем и ночью накачивали лекарствами. Когда их действие заканчивалось, я просыпалась и кричала. Помогал только крик.

Сирус приходил каждый день. Всякий раз с таким выражением, будто слишком туго завязал галстук на шее. Он плакал, говорил со мной и успокаивал. Прости меня, Реми, но я даже не спрашивала о тебе — ни разу за все это время. Я лишь пыталась стереть из памяти Силу, лежащего в кровати; один его глаз был еще открыт, а маленькое ушко, которое я так любила ласково теребить, сгорело дотла.

Из-за лекарств ночь и день путались, любовь и горе, вина и обвинения, жизнь и смерть — все для меня смешалось. Всякий раз, выныривая из забытья, словно пловец из воды, я кричала. Сирус по-прежнему навещал меня каждый день. Бывало, я просыпалась и видела его испуганный взгляд. Открывала рот, чтобы закричать. «Пожалуйста, Ширин, — твердил он. — Любовь моя, прошу. Умоляю…» Но я повторяла: «Убийца! Нелюдь! Ублюдок! Преступник! Ты убил его! Убил моего сына».

Похороны я пропустила — все еще лежала в больнице. Когда я наконец оправилась, Сирус сообщил еще одну дурную новость: Силу не разрешили похоронить в Башне молчания. Он был погребен по христианскому обычаю на приютском кладбище вместе с тремя другими погибшими мальчиками. Я поверить не могла, что сыну не провели парсийские похороны. Как будто его вообще никогда не существовало. Как будто я не рожала его.

Реми, я выжила лишь благодаря тебе. Ты потерял брата. Я не хотела, чтобы ты лишился и матери.

Наконец я вернулась домой. Каждый день давался с трудом. Мне тяжело было просыпаться, шевелиться, дышать. Есть я себя заставляла: при виде мяса и рыбы мне становилось дурно. Я не выносила звуков музыки: всего один минорный аккорд, сыгранный на виолончели, — и у меня начиналась истерика. Сирус ходил вокруг меня угрюмый, на цыпочках. Спал в комнате для гостей, и по ночам я часто слышала его плач. Я понимала, что с нашим сыном произошел несчастный случай. Но одновременно он был и убийством. Я знала, что Сирус горюет, пытается держаться на плаву ради бизнеса и улыбаться ради тебя. Но мне хотелось, чтобы он страдал, как я, и, как я, не жил.

Хуже всего было по субботам. Теперь вместо того, чтобы ездить в приют, я садилась в такси и ехала на кладбище. Брала с собой дюжину роз. На могиле установили надгробие, но на нем не было имен, только надпись: «В память о четырех жертвах пожара в приюте Святой Марии. Мы никогда вас не забудем». Потом я узнала, что этот камень поставил Сирус. Ну какой отец станет лишать сына именного надгробия?

Через полгода после смерти Силу я в сердцах спросила об этом Сируса.

— Я понимал, что его имя будет причинять тебе невыносимую боль, — сказал он. — Даже представить не мог, каково тебе будет, когда ты приедешь туда и увидишь…

— Неопровержимое, финальное доказательство его смерти.

Я потрясенно уставилась на Сируса.

— Не верю ни одному твоему слову, — наконец сказала я. — Ты просто не хочешь, чтобы мир узнал, что ты наделал. Какой ты на самом деле человек.

Он поморщился, а я была рада. Тогда я хотела лишь этого. Уничтожить его, как он уничтожил меня.

Поэтому, Реми, я и начала тебя щипать.

Впервые это случилось ненамеренно. Сирус несколько месяцев пробыл дома и наконец вышел на работу. Ты был безутешен. Стоял на балконе, плакал и отказывался заходить в комнату, хотя его машина давно скрылась за углом. Я разозлилась и ущипнула тебя за руку. Ты тут же затих и испуганно на меня посмотрел. Тогда я впервые причинила тебе боль в гневе.

Увидев потрясение на твоем лице, я испытала две противоречивые эмоции: вину, само собой, и ярость. Мне казалось, ты не достоин привилегии жить. Один мой сын покоился в безымянной могиле, а ты, семилетний здоровый мальчишка, испугался какого-то щипка. Чем ты заслужил такое счастье?

Я тогда одернула себя, сама устыдившись ненависти к своему единственному уцелевшему сыну. Я обняла тебя и заплакала. Поняла, что испугала тебя. В те дни ты пугался всего, что вытворяла твоя безумная мать.

Но через неделю я снова тебя ущипнула. Нарочно, из злости. Хотела ли я наказать тебя? Или себя? После этого я снова мучилась от чувства вины.

Когда я сделала это в третий раз, Сирус заметил след на твоем плече. Он побледнел от ярости.

— Реми сказал, что ты его щипаешь, — сквозь зубы процедил он.

— Он пришел из школы и не делал домашнее задание.

— И что?

— Я решила его проучить.

— В этом доме… — Он сглотнул и начал снова. — В этом доме детей не обижают. Поняла?

Меня охватило безумное злорадство; я будто заранее предвидела следующие шахматные ходы в этой партии.

— Не обижают, — медленно проговорила я, — а просто позволяют им сгореть заживо.

Он замахнулся и почти меня ударил: я даже ощутила легкий ветерок у щеки. Но Сирус быстро отдернул руку. Меня это даже разочаровало. Его глаза пылали убийственной яростью. А я именно этого и хотела: чтобы он ударил меня, убил, стер с лица Земли и прекратил мои мучения. Чтобы пустая оболочка, что от меня осталась, упокоилась в могиле рядом с сыном.

Но я усвоила урок. Стала щипать тебя так, чтобы Сирус не замечал. За бедро. Живот. Спину. Перед возвращением мужа с работы переодевала тебя в пижаму. И ты догадался, что это наш маленький секрет; мне даже не пришлось тебе об этом говорить. Иногда мне хотелось, чтобы ты пожаловался отцу, но ты стоически переносил мои нападки. Прежде ты был счастливым веселым мальчиком, но злая мать задавила в тебе природную радость, и ты стал серьезным и молчаливым. Бывало, я шла в спальню и кусала себя за руку, била по щекам в наказание, но никак не могла перестать щипать твое беззащитное тельце. Помнишь этот ужасный год, Реми? Надеюсь, что нет. Я до сих пор сгораю со стыда, когда об этом вспоминаю.

Все закончилось так же резко, как началось. Ты уронил масленку на кухне, я испугалась, что ты порежешься об осколки, вскрикнула и обняла тебя. Отнесла в гостиную и хотела уже вернуться на кухню, когда ты вдруг вытянул руку.

— Щипай, мама, — сказал ты.

Меня будто ударили под дых. Я даже подумала, что сейчас потеряю сознание. Ты стоял, вытянув руку, будто приготовился сдавать кровь. И в каком-то смысле ты и правда был донором. Жертвовал свое тельце, усеянное синяками, матери-садистке.

— Щипай, мама, — повторил ты, и вся злоба, что отравляла меня в последний год, улетучилась. С того дня я перестала тебя щипать. Перешла на обидные слова, но ни разу больше тебя не тронула.

У меня остался последний секрет, которым я хочу с тобой поделиться. Попав в больницу, я испугалась. Поняла, что проведу последние дни своей жизни здесь, в Бомбее, вдали от тебя. Мне стыдно об этом говорить, но я завидую Моназ, тому, как легко она стала частью твоей жизни. Скоро она поселится в твоем доме и будет наслаждаться твоим обществом несколько блаженных месяцев. Никогда бы не подумала, что меня так опечалит мысль, что я, возможно, никогда не увижу внука — а именно так я воспринимаю ребенка Моназ.

Зато между нами больше нет секретов. Я благодарна Силу, что он раздумал прятаться и сделал так, чтобы его фотография случайно выпала из моего молитвенника. На днях, может, вчера, а может, сегодня утром — время бежит, я за ним не успеваю — мы улыбнулись друг другу, и я будто перенеслась в далекое прошлое, в те времена, когда нас было четверо и мы жили в нашем маленьком бунгало в Джамшедпуре. Жизнь потрепала нас, но тогда мы еще были одной семьей. Ты все время улыбался. И всякий раз мне казалось, что вся красота и доброта этого мира отражаются на твоем лице. Господь подарил мне идеального второго ребенка. Но, к несчастью своему, я верила, что мой первенец тоже идеален.

На этом, пожалуй, всё. У тебя скоро будет своя семья. Все, о чем я рассказала, случилось очень давно. Удивительно: каждый человек за одну жизнь будто проживает несколько. Но в конце концов, когда все проходит, остается только одно.

Назовем это любовью.

Реми, я мечтаю, чтобы вы с Кэти и малышом прожили долгую счастливую жизнь.

Бета[112], ты так долго бередил старые раны. Мялся, выбирая сентиментальные открытки на День матери, которые у твоих друзей получалось выбрать так легко. Недоумевал, почему не испытываешь ко мне естественной привязанности. Откуда я это знаю? Считай, что это материнская интуиция. Но,джаан[113], ты многое сделал правильно. Женился на женщине твердой, как земля, и готовой свернуть горы, лишь бы тебя защитить. Она подарит твоему сыну детство, которого у тебя не было.

Вот что я хочу сказать: не трать жизнь на ненависть к отцу. Прости его.

И, если это возможно, прости и свою старую мать. Не ради нее, а ради себя. Мне ли не знать, какова цена ненависти.

Близится день твоего отъезда. Я слышала, как ты обзванивал авиакомпании, пытаясь купить билеты, — ты-то думал, я сплю, но я не спала. Уезжай с высоко поднятой головой, Реми. Оставь нас в прошлом со всеми нашими слабостями, тайнами и неудачами, постыдной и ущербной человеческой природой. Это наша история — моя и Сируса.

Не надо считать ее своей.

Это моя последняя просьба.

Глава тридцать шестая

Рассказав обо всем Кэти, Реми замолчал. Три дня он держал это в себе, не в силах ни с кем поделиться ошеломляющим открытием. Ему не хватало духу признаться, как разрывалось его сердце, когда мать сухим охрипшим голосом понемногу рассказывала ему эту историю. Но сегодня утром он все описал Кэти: и сцену в аэропорту, когда его семья прибыла в Бомбей из Джамшедпура; и субботние визиты матери в приют, и смертельный пожар. Он умолчал лишь о том, как мать просила у него прощения за щипки. Это была его личная история, и он хотел, чтобы она осталась между ним и Ширин.

Кэти еще долго молчала после того, как он закончил.

— Эй, — наконец окликнул он ее.

— Я слушаю, — ответила она. — Я просто… ох… Господи.

— Понимаю.

— Мы так ошибались на ее счет. Все эти годы. — Кэти заплакала.

— Знаю, Кэт. Знаю.

— В голове не укладывается.

— У меня тоже.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю.

А сделал он вот что: перед отъездом из Бомбея провел подготовку, чтобы максимально облегчить жизнь матери, когда он уедет. Встретился с Первезом, просмотрел счета и озвучил новые требования по уходу. Проследил за малярами и рабочим, который штукатурил потолок. Временно переселил маму в свою комнату, пока ее спальню ремонтировали, и ночевал в гостевой спальне. Нашел специалиста, чтобы заменить поврежденную плитку.

Он много ходил пешком. Ему всегда хорошо думалось в движении: лучшие идеи рекламных кампаний рождались, когда он гулял и выходил на пробежку. Теперь он бродил по улицам своего квартала, много думал, пытался припомнить хоть что-то о брате. Почти в тридцать семь лет он узнал, что его жизнь основана на лжи: естественно, это выбило его из колеи. Он не мог выполнить просьбу матери и не осуждать отца, не чувствовать, что тот его предал. Не мог не думать, что вся его чудесная жизнь строилась на костях погибшего брата. Не представлять ужас, охвативший Силу, когда тот беспомощно лежал в кровати, а к нему подбирался огонь.

А сегодня что-то промелькнуло в его сознании, как белая вспышка фотокамеры. Образ. Или звук? Реми замер. Подождал, пока уймется головокружение. Что же это было?

Имбирный корень.

Два слова и смех. Чей это смех? Что ему вспомнилось?

Еще одна вспышка. Рука мальчика со скрюченными пальцами; тот никак не мог сложить их в кулак.

Ну конечно. Он просто вспомнил руку Силу с фотографии. «Но нет, — подумал Реми, — не совсем».

А потом вдруг почувствовал знакомое покалывание — и пальцы сами сложились в привычную форму. Он вспомнил себя маленьким мальчиком: кажется, он пытался подражать увечью брата. А кто-то — возможно, слуга — смеялся, дразнил Силу и сравнивал его руку с имбирным корнем. Давно забытое воспоминание, доказательство, что Силу еще жил где-то глубоко в его подсознании.

«Брат, — подумал он. —Бхай».

День выдался прохладный, но Реми бросило в жар. Он вытер лоб; еще не хватало заплакать на улице, где полно народу. Но в глубине души он был рад и даже торжествовал. Кажется, он нашел способ возродить брата к жизни. Точнее, теперь он понял, что Силу всегда был с ним, что он, Реми, хранил его в памяти. Теперь он должен был наверстать годы, которых его брату прожить не довелось. Лучшим знаком почтения к матери и Силу станет его собственная жизнь, прожитая счастливо и полноценно.

Реми уже собирался домой, когда зазвонил телефон. Это был Джанго.

— Привет.

— Привет, пропащий, — сказал Джанго. — Где тебя черти носят? Ты на нас из-за чего-то злишься? Почему не перезваниваешь?

— Нет. Нет,йаар[114]. На что мне злиться? — Реми не знал, как объяснить свое молчание. — Я просто был занят. Понимаешь, маме после выписки нужен усиленный уход.

—Саала[115], ты бы хоть позванивал иногда, а? Чтобы мы знали, жив ли ты вообще. Шеназ места себе не находит.

— Ты прав. Прости.

Реми извинился, туманно пообещал скоро встретиться и, убедившись, что Джанго не обижается, повесил трубку. Он знал, что друзей огорчило его внезапное исчезновение. Джанго, Шеназ и Гульназ окружили его радушием и поддержкой. Почему же он не хотел с ними общаться?

Вопрос, конечно же, был риторическим, ведь он хорошо знал ответ: шок от откровений матери еще не прошел, и он не мог рассказать друзьям, что узнал о своей семье. Как признаться, что сделал отец? Как вынести потрясение в их глазах, тем более что сам он потрясен не меньше? Что бы ни случилось, он всегда будет сыном Сируса Вадии. Кровь отца всегда будет пульсировать в его венах. Никакие откровения этого не изменят.

Но Боже, как же ему надоели тайны.

Он вспомнил, что рассказала Гульназ о поведении его матери в субботу много лет назад, когда Ширин рассердилась, что Реми хвастается хорошими оценками. Теперь он видел эту историю совсем в иных красках. Мама навещала сына, всеми брошенного в приюте, пришла домой и услышала, как другой сын радуется каким-то оценкам. Неудивительно, что она сорвалась. Но Гульназ знала лишь половину этой истории — ту половину, где Ширин представала в невыгодном свете. «Непростительно продолжать вести себя так, будто ничего не случилось, — подумал Реми. — Надо хотя бы попытаться восстановить справедливость».

По субботам Реми и Кэти всегда завтракали гранолой и фруктовым парфе на крыльце. Остаток утра занимались домашними делами. После завтрака Кэти говорила: «Ладно, дорогой. Время наводить чистоту. Начнем».

Вот и сейчас Реми сказал себе: «Время наводить чистоту».

Живот скрутило при мысли о том, что́ он собирался сделать.

Глава тридцать седьмая

Реми написал сообщение Моназ и попросил зайти к ним после занятий. Она прибежала в четыре часа, слегка запыхавшись.

— Решила подняться по лестнице, — сказала она. — Не могла дождаться лифта.

— С тобой всё в порядке? — спросил Реми. — Ты бережешь себя? Отдыхаешь?

— Дядя Реми, да не волнуйтесь вы так, — она рассмеялась. — Со мной всё хорошо, и с ребенком тоже.

Он оставил ее в гостиной с матерью и ушел за стаканом лимонада. Когда вернулся, Моназ и Ширин тихо разговаривали, склонив головы друг к другу. Реми представил их в своей гостиной в Колумбусе. Имеет ли смысл взять маму в Америку вместе с Моназ? Не пригрозит ли Кэти разводом, если он это предложит? Выдержит ли мама долгий перелет? Не дико ли вообще думать о таком?

— Садись, — велела Ширин.

Он вручил Моназ ее напиток и

— Моназ, — сказал он, — в последние дни в моей жизни кое-что случилось. Это все изменило. Изменило меня. Я… я понял, как опасны семейные тайны. Тайны и ложь могут уничтожить всё.

Он заметил, что Ширин встрепенулась, но ничего не сказала. Ее глаза вспыхнули, но лицо оставалось непроницаемым. От страха у него взмокли ладони.

— Моназ, — заговорил он снова, — я не смогу взять тебя в Америку, если твои родители не узнают об этой ситуации. Я не согласен в этом участвовать. Я просто не могу. Это… это будет похоже на похищение. Они имеют право знать, что у них есть внук.

Моназ вскрикнула. Ее глаза наполнились слезами.

— Дядя Реми, — сказала она, — вы не понимаете, о чем просите! Мой отец будет в шоке. А потом придет в ярость. Вы его не знаете.

Реми тяжко вздохнул и повернулся за поддержкой к матери.

— Что скажешь, мама? — спросил он.

— Скажу, что ты ошибаешься, — ответила Ширин. — Ты не можешь навязать девочке свою волю.

Реми заколебался. Хотел было отступить, забрать обратно свое требование. Но потом вспомнил, что́ отняло у него молчание Ширин.

— Мне жаль, — сказал он. — Знаю, я прошу о многом. Но по-другому я не смогу. Не смогу начать новую жизнь с сыном, зная, что сам факт его существования окутан тайной и стыдом. Я… это мое условие для твоей поездки в Америку, Моназ.

— Да он меня убьет, — прошептала Моназ.

Реми пристально на нее посмотрел.

— То есть как? Буквально?

— Что? Нет. Отец меня пальцем не тронет. — Она была на грани слез. — Он просто перестанет со мной разговаривать, дядя Реми.

— Реми, не теряй голову, — сказала Ширин.

Он не обратил внимания на мать и продолжил разговор с Моназ.

— Ты этого не знаешь. Не знаешь, как они отреагируют. Но если ты не скажешь родителям, ты у них кое-что отнимешь. Неужели не понимаешь? Ты заберешь у них шанс сделать свой выбор. Расширить собственные ограниченные убеждения. — Все это время в его голове крутилась мысль: «Если бы отец рассказал мне, что сделал, я мог бы сам решить, прощать его или нет».

Моназ покачала головой.

— Из ваших уст это звучит просто и красиво, дядя Реми, — горько произнесла она, — и, может, в Америке это и сработает. Но вы не знаете Индию. Вы слишком долго тут не жили.

— Мы же не собираемся менять планы, — напомнил он. — Я просто считаю, что у родителей есть право знать о существовании твоего сына. Ты молода. Это слишком ужасная тайна, чтобы хранить ее всю жизнь.

— А что сказала Кэти? Она тоже считает, что это хорошая идея? — спросила Ширин.

— Она не знает, — устало ответил Реми. Он вдруг почувствовал себя несчастным. А что, если Кэти будет против?

— Ты бы с ней поговорил, — сказала Ширин, — прежде чем этачокри[116] вытворит какую-нибудь глупость.

Моназ встала.

— А если я не сделаю, как вы говорите, что тогда? Вы откажетесь от усыновления?

Реми подошел к ней и положил руку ей на плечо.

— Моназ, — произнес он, — я делаю это не потому, что я плохой человек. Просто я искренне считаю, что так правильно. Для всех нас. И ради твоего блага.

— Но вы не знаете всего, дядя Реми. — Моназ поцеловала Ширин в щеку, встала и повесила рюкзак на плечо. — Прощайте, бабуля, — сказала она и ушла.

Что это было? Неужели Моназ покинула их жизнь навсегда? Ему хотелось броситься за ней и попросить ее объясниться.

— Бедная девочка, — сказала Ширин.

Реми повернулся к матери.

— Думаешь, я обла… все испортил? Тебе разве не кажется, что лучше, чтобы бабушка и дедушка этого ребенка были в курсе?

Ширин долго на него смотрела.

— Не знаю, — наконец произнесла она. — Я устала, и я уже старая. Все почему-то думают, что люди с возрастом становятся мудрее. Но на самом деле происходит обратное. Все усложняется. — Она обессиленно потерла лицо, и у Реми защемило сердце. — Спроси Кэти, узнай, что она скажет.

Вечером он позвонил Кэти, и та новостям не обрадовалась.

— Реми, ты спятил? Ты сам мне сто раз говорил, что индийцы очень консервативны! Ты мыслишь как американец. А ты не думал, что отец может ее убить? Об убийствах чести пишут постоянно.

— Кэти, он ее не убьет. — разозлился Реми. — Он… он же парс, Господи. Мы не такие… ну, ты знаешь. Он образованный человек.

— Ладно, ладно. Но даже если он не убьет ее, а отречется. Такой риск есть, правда? И это случится по твоей вине, потому что у тебя, видишь ли, такие ценности. Это… да это же почти культурная апроприация.

— Господи, Кэт, — раздраженно ответил Реми. — Как это может быть культурной апроприацией? Я сам индиец, если ты не заметила.

— Неужели? Ты родился в Индии, это правда. Но у тебя американский менталитет, Реми. Твои родители — люди западного склада. А ее — нет.

— Знаю. И если она планирует рожать в Индии, будет большой скандал. Но неужели ты не понимаешь? Если мы увезем ее в Америку, мы дадим ее родителям повод остаться в стороне. Они всё равно узнают, но смогут умыть руки.

— Ты заставляешь Моназ делать то, чего она не хочет. Кто дал тебе это право?

В тот момент он понял, как должен поступить.

— Верно подмечено, — сказал он. — Я не могу решать за нее. Но я знаю, как это исправить.

— Я понимала, что будет сложно, — продолжала Кэти. — Но и представить не могла, что поднимется такая суета. Помнишь, как мы радовались, когда Джанго позвонил и рассказал про Моназ? А теперь… я даже не знаю, хочу ли всего этого. Слишком много препятствий.

— Кэт, — сказал Реми, — ты должна мне верить, хорошо? Я знаю, что делать.

— И что же? — В ее голосе слышалась настороженность.

— Есть простое и изящное решение. Я должен сказать правду.

Глава тридцать восьмая

Реми предупредил Ширин, что вечером пригласит на ужин близких друзей. Та, кажется, огорчилась, но ничего не сказала. Он видел, как она борется с собой, знал, что ей не хочется им ни с кем делиться, но понимал, что, возможно, еще не скоро увидится с друзьями.

Гульназ с Хуссейном пришли в восемь, следом — Первез и Рошан. Реми как раз их знакомил, когда явились Моназ и Шеназ. Последняя принесла большое блюдо своих фирменных куриных котлет.

— Где Джанго? — спросил Реми.

— Ищет парковку. — Шеназ улыбнулась. — Велел передать тебе, чтобы налил ему

Моназ была в свободной хлопковой рубашке, но Реми приметил округлившийся живот. Интересно, заметила ли Гульназ? Они ей пока не рассказывали.

— Рад, что ты пришла, — прошептал он Моназ. Та неуверенно улыбнулась. — Не волнуйся, я не допущу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

Расставив закуски и напитки, Реми заглянул в спальню, где отдыхала Ширин.

Манджу приветствовала его кивком.

— Она проснулась.

— Мама, привет, — сказал он и зашел в комнату.

Ширин сонно ему улыбнулась.

— Я могу поужинать здесь. А ты иди, веселись с друзьями.

Он отчаянно покачал головой.

— Нет-нет, мама. Выходи к нам, хорошо? Это очень важно для меня.

— Если настаиваешь.

— Спасибо. — Реми повернулся к Манджу. — Помоги маме приготовиться к ужину и приводи ее в гостиную.

В дверь снова позвонили. В коридоре стояла Дина Мехта. Она выглядела напуганной — точь-в-точь как Реми себя чувствовал. Утром Кэти сказала, что не одобряет его задумку, что он ведет себя импульсивно и нерационально. Сейчас, глядя на Дину, он подумал, что, возможно, она права.

Дина зашла в гостиную, и повисла тишина. Друзья Реми с любопытством смотрели на пожилую женщину. Наконец Гульназ встала.

— Здравствуйте. Я Гулу. Заходите, садитесь, пожалуйста, — она уступила Дине свое место, точно та была хозяйкой дома. Реми заметил это, стряхнул оторопь и представил Дину всем собравшимся.

— Хотите выпить? — спросил он.

Дина покачала головой, но тут же передумала.

— Немного виски, — попросила она и недоверчиво посмотрела на Реми. Тот притворился, что не заметил.

Манджу привела Ширин. Три пары гостей и Моназ подбежали к ней; за столом остались только Реми и Дина. Дина, казалось, вот-вот лишится чувств. Ширин ее пока не заметила и, кажется, была рада увидеть друзей сына, но не Первеза и Рошан.

— Как ваши дела, Ширин, дорогая? — спросила Рошан.

— Лучше, — холодно ответила Ширин.

Дина привстала.

— Здравствуй, Ширин, — проговорила она.

Ширин ахнула. Повернулась к сидевшему с несчастным видом Реми и с укором посмотрела на него. Ее лицо ожесточилось.

Что он мог сказать? Его благородный замысел вдруг показался абсурдным и даже безрассудным.

— Отведи меня обратно, — велела Ширин Манджу, — немедленно.

— О нет, тетя Ширин, — возразил Джанго, — вы же только пришли! Посидите с нами немножко, а?

Ширин поджала губы. Ее взгляд метался от Джанго к Реми. «Скажи ему, — казалось, просила она. — Объясни, к чему весь этот спектакль».

Реми встал.

— Всем привет, — выпалил он. — Я… я хотел…

Гости растерянно повернулись к нему, и он потерял мысль.

— Немедленно, — разозлившись, повторила Ширин.

— Мам, подожди. Пожалуйста. Ради меня. Позволь мне объяснить.

Ширин бросила на Дину испепеляющий взгляд.

— Почему эта женщина в моем доме?

Реми откашлялся и сунул вспотевшие ладони в карманы. Посмотрел на Моназ — та сидела в недоумении.

— У меня был старший брат, — наконец выпалил он. — Он умер. Мой брат. Он был инвалидом. Отец поместил его в приют. Хотя его родители были живы-здоровы.

Ему вдруг стало нечем дышать. Повисло молчание; Дина побледнела, Ширин обмякла на стуле. Но Реми знал, что должен добиться справедливости для матери — публичного признания родственниками и друзьями, которые всегда ее осуждали. Это был последний шанс переписать историю, в которой отец играл роль многострадального мужа, а мать — капризной, сварливой, злой женщины, которая третировала супруга и сына.

— Гульназ, — он повернулся к подруге, — помнишь, несколько дней назад ты вспомнила, как мама отругала меня за отличный табель? Знаешь почему?

— Хватит, — отрезала Ширин и зажала уши. — Прекрати немедленно, Реми. Я тебе запрещаю.

Он подошел к Ширин, встал за ее спиной и опустил руки на ее хрупкие плечи.

— Всё хорошо, мама. Пусть узнают наконец. Что ты вытерпела. Как ты выжила.

Нервная энергия влекла его вперед; он не обращал внимания на их неловкость, на потрясенное лицо Дины и страдальческие стоны Ширин. Он слышал лишь собственный голос. Слова изливались горячим безудержным потоком, кипевшим от негодования и праведного гнева. Реми не замолкал. Он не стал упоминать о причастности Дины, чтобы не унижать ее перед всеми. Наконец договорив — он не знал, сколько времени прошло, — он повернулся к ней.

— Дина?

— Это правда, — кивнув, сказала она. — Всё до последнего слова. Единственное, о чем Реми не упомянул, — моя роль в этой трагедии. Это я устроила Силу в приют. Я напрямую виновата в его смерти. Ни один бог мне этого не простит.

Ширин вскрикнула, подняла голову и посмотрела на Дину.

— Ты не виновата. — Она говорила так тихо, что им пришлось напрячься, чтобы ее услышать. — Благодаря тебе мне разрешили навещать сына по субботам.

Лицо Дины исказилось.

— Ширин…

Две женщины, сидевшие в противоположных концах гостиной, смотрели друг на друга со слезами на глазах. Никто не шевелился и не произносил ни слова; все затаили дыхание. В какой-то момент Дина открыла было рот, точно хотела что-то сказать, но потом передумала. Ширин сверлила ее взглядом. Они говорили на понятном лишь им тайном языке, который никто из присутствующих расшифровать не мог.

Хотя встречу организовал Реми, теперь он чувствовал себя лишним и понимал, что больше не контролирует ситуацию. Сам он представлял исход своей речи в более радужном свете: думал, что собравшиеся зааплодируют Ширин, а может, Первез даже вскочит и признает, что надо было лучше за ней ухаживать. Он никак не предполагал, что все закончится молчаливым слезным общением двух женщин, любивших одного мужчину.

Реми встал, подошел ближе и сел на корточки напротив матери. Посмотрел на нее. Ему захотелось положить голову ей на колени. Он сделал все, что мог, подвел ее к этому моменту и освободил их. А главное — продемонстрировал Моназ разрушительность лжи.

Ширин оторвала взгляд от Дины и посмотрела на Реми. Его поразила холодность в ее глазах.

— Хочу к себе в комнату, — проговорила она. — Отведи меня.

Пристыженный Реми проводил мать в спальню. Он уже забыл, каким резким и холодным бывает ее голос.

Он присел рядом с ней на кровать. Их лица оказались совсем рядом.

— Ты хотел унизить Дину, и поэтому ее сюда позвал? Или смерти моей добиваешься?

— Мама, я… я хотел отдать тебе дань уважения. Тебе и твоим жертвам. Хотел, чтобы все узнали, какая ты на самом деле. Другой цели у меня не было, клянусь.

Она долго смотрела на него, а он чувствовал, как съеживается под ее пристальным взглядом.

— Я ничем не жертвовала, — наконец ответила она. — Я всеми силами боролась за него. «Жертва» подразумевает, что я отказалась от него добровольно.

— Боже, мама, я знаю. Думаешь, я этого не понимаю?

— Зачем ты ее пригласил?

— Дину? Чтобы она подтвердила мои слова.

Ширин покачала головой.

— Нет. Ты привел ее, чтобы унизить. — Она отвернулась, потом снова посмотрела на него. — Хватит, Реми. Довольно боли и страданий. Понял? Мне не нужно признание. И не нужна их жалость. Дина тоже достаточно выстрадала. Нам всем досталось. Позови Манджу и иди к своим друзьям.

Реми растерянно на нее смотрел. Несколько дней назад она называла Дину ведьмой. Почему она вдруг передумала? А потом он понял: рассказав правду и увидев шок и отвращение на его лице, Ширин почувствовала себя свободной. Она вернула себе сына и больше ни в чем не нуждалась.

— Ты больше не выйдешь, мама? Не поужинаешь с нами?

— Я устала. Иди, веселись. Увидимся завтра.

— Спокойной ночи, мама. Прости меня. Я тебя люблю.

Она не ответила. Но когда он уже был в дверях, окликнула его, и он обернулся.

— Реми, — сказала она, — не смей очернять своего отца. Это мне не поможет. Помни: все мы стараемся как можем. Три года без Сируса научили меня этому.

Реми зашел в туалет, чтобы выиграть время и успокоиться. Вымыл руки, глядя на себя в зеркало. Заметил первую седину на висках. Он ощущал себя полным неудачником. «Все мы стараемся как можем», — сказала мама. Если и так, значит, этих стараний недостаточно. Он точно провалил самое важное испытание.

Он пожалел, что нельзя просто пойти спать и стереть из памяти воспоминания об этом ужасном вечере. Он хотел преподать Моназ важный урок: показать, что правда освобождает. Но, кажется, добился обратного эффекта.

Когда он вернулся в гостиную, Дина встала.

— Я пойду, — пробормотала она.

Реми взял ее за руку и умоляюще на нее посмотрел.

— Нет. Прошу. Умоляю вас, останьтесь.

— Но зачем? Я свое дело сделала.

Он виновато отвел взгляд.

— В том-то и проблема. Не хочу, чтобы вы решили, будто… Прошу, Дина, останьтесь и поужинайте с нами. Я… не знаю, о чем я думал. Позвольте вам возместить…

На ее лице мелькнуло понимание.

— Мой дорогой мальчик, ты так стараешься. Ты не виноват. Если это тебя порадует, я останусь.

За ужином Моназ села рядом с ним. Положила ему в тарелку кусок рыбы, и только потом — себе. Кивнула — мол, ешьте. «Она ведет себя так, будто мы с ней родственники», — подумал Реми и ощутил благодарность. Он полюбил эту девушку; доверив ему своего ребенка, она удостоит его небывалой чести. Он хотел, чтобы она это знала.

Гости старались поддерживать разговор. Хуссейн развлекал всех рассказами о ляпах своих учеников из школьных сочинений.

— Вчера один написал, что на раскопках археологи нашли черепки древних людей. Черепки! — Все рассмеялись, но вскоре снова воцарилась неловкость. Каждый по очереди старался оживить беседу, как будто та была знаменем, которое нужно было донести до финишной прямой.

Вечер закончился раньше обычного. Шеназ зевнула, и Джанго сказал:

— Она плохо спала последние пару дней.Чало[117], мы пойдем.

Дина тут же встала.

— У меня рано утром встреча. Рада знакомству.

— Водитель ждет вас внизу? — спросил Реми.

— Нет. У него выходной. Я вызову такси.

— Ерунда, — сказал Хуссейн. — Мы вас подвезем.

— Но вы не знаете, где я живу, — с улыбкой ответила Дина.

— Неважно, тетя. Еще не хватало садиться в такси в такой час.

Гульназ поднялась на цыпочки и чмокнула Реми в щеку.

— Завтра созвонимся, — она погладила его по спине. — Береги себя, ладно? Забудь, что было сто лет назад.

— Спасибо, Гулу, — прошептал он.

Подошел Первез и крепко обнял Реми.

— Соболезную, брат, — шепнул он ему. — Мы даже не догадывались. Мать ни слова нам не говорила. Бедная Ширин.

— Спасибо, — тоже шепотом ответил Реми. — Она очень сильная.

Кузен пристально на него посмотрел.

— Да. Мы… обещаем лучше о ней заботиться. В будущем. Ладно, мы пойдем. Но скоро еще поговорим, хорошо?

Пока другие расходились, Моназ собирала пустые бокалы. Шеназ вопросительно взглянула на племянницу.

— Ты идешь? — спросила она.

— Иди, тетя, — ответила Моназ. — Я через пару секунд подойду. Надо поговорить с дядей Реми.

— Подгоню пока машину, — сказал Джанго.

— Теперь я все поняла, — проговорила Моназ, когда они ушли. — Поняла вашу историю. — Она отвела взгляд и снова посмотрела на Реми. — В выходные я еду домой. Лучше рассказать им лично. А когда вернусь, давайте сразу уедем.

Он понимал, что должен быть благодарен, ведь Моназ отреагировала в точности как он надеялся. Но победа не принесла ему радости.

— Ты точно справишься? — спросил он.

Моназ пожала плечами.

— Думаю, да. Но справляться и говорить правду — это не вполне одно и то же, так ведь?

Реми приблизился и обнял ее.

— Ты самый замечательный человек из всех, кого я знаю, — пробормотал он.

— Неправда. Самый замечательный человек сейчас в соседней комнате.

Проводив Моназ, он заглянул к матери. Они с Манджу спали. Он зашел к себе в спальню, прилег, зарылся лицом в подушку и заплакал. Вцепился в простыню, совсем как в детстве, когда, несмотря на все попытки ожесточить сердце против колючих слов матери, он не выдерживал, срывался и плакал в постели. Тогда он часто фантазировал о том, что было бы, живи они с папой вдвоем. Как спокойно стало бы в квартире, как здорово было бы просто перешучиваться с Сирусом, не ощущая тяжести присутствия матери. А теперь… теперь ему хотелось ценить каждый миг, проведенный возле нее. Его возмущали несправедливость и невозможность исправить ужасный вред, нанесенный Ширин. В прошлое, как в опубликованную поэму, уже нельзя было внести правки.

«Но ты все еще здесь».

Голос в его голове прозвучал так отчетливо, будто кто-то рядом произнес эти слова вслух. Может, отец? Но отец умер. А с Кэти их разделяли двенадцать тысяч километров. Дина, Джанго и Шеназ ничего сделать не могли. «Есть только ты, — подумал он. — Лишь ты один можешь ей помочь».

Реми встал с кровати и тихо отворил дверь в комнату матери. Та лежала на боку, голова на приподнятой подушке — чтобы облегчить кашель. Манджу услышала его и открыла глаза, но Реми поднес палец к губам. Лег рядом с Ширин. Та шевельнулась; он легонько обнял ее за талию, и через миг она накрыла его руку своей ладонью.

Он проспал до трех часов утра, когда у Ширин случился новый приступ кашля. От пребывания в одном положении у Реми онемела рука, но ему было все равно. Он помог матери сделать несколько глотков воды. Растер ментоловой мазью ее шею и грудь, вспомнив бесчисленные эпизоды из детства, когда она сама так делала. Будто прочитав его мысли, Ширин произнесла:

— Ментоловая

Он улыбнулся: их тайный язык общения, сладкий, как поцелуй.

— Лучшее лекарство, — ответил он.

Он подождал, пока она уснет, и вернулся в свою комнату. В следующий раз он проснулся в половине седьмого, а когда переоделся в футболку и шорты, уже рассвело.

Глава тридцать девятая

За всю поездку Реми впервые выбрался в парк Приядаршини. Вставил в уши наушники, перешел на бег и пожалел, что не сделал этого раньше. Мимо пробежало несколько парочек; волосы женщин, стянутые в хвосты, ритмично раскачивались из стороны в сторону. Старики на лужайке занимались йогой и тайцзи. Вдали одинокий сборщик мусора бродил по большим валунам, служившим волноломами, то и дело нагибался и подбирал какой-нибудь пакет или бутылку. За ним тянулся огромный мешок, похожий на гигантский воздушный шар.

В первый приезд Кэти в Бомбей — они справляли здесь свадьбу — Реми привел ее сюда. Он так гордился этим большим благоустроенным парком с красивыми видами на море, аккуратными дорожками и высокими раскидистыми деревьями. Но Кэти этого не оценила. Ей понравилась пробежка, но она ничего не сказала об ухоженных дорожках и садах. Реми все понял по ее глазам: этот великолепный парк не шел ни в какое сравнение с парками, к которым она привыкла. А воды его любимого Аравийского моря казались мутными и серыми той, что привыкла любоваться искрящейся гладью Тихого океана. В утреннем воздухе висел смог.

Впрочем, благодаря отцу ее приезд прошел весело. На роскошном свадебном приеме в «Бомбей Джимхана»[118] Сирус с гордостью представил сноху гостям; Кэти блистала в темно-синем сари, которое ей подарила Ширин; потом по настоянию Сируса они отправились с ночевкой в священный город Удвада и заручились благословением для новобрачных, а по возвращении в Бомбей Сирус повел их на королевское чаепитие в «Тадж-Махал».

Реми сам не заметил, как ускорился, будто хотел сбежать от облака воспоминаний, несущего шокирующие откровения об отце и новую информацию, на обдумывание которой уйдут годы, а на понимание — и того больше. Его стопы отбивали быстрый ритм по парковой дорожке; и вскоре ему начало казаться, что сердце вот-вот лопнет; пот затуманил зрение. «Starman»[119] Дэвида Боуи сменился «Misty Mountain»[120] Фэррон, и энергичный ритм этой песни заставил его увеличить темп.

Он познакомился с творчеством Фэррон в первую зиму в Огайо и сразу полюбил ее музыку. По воскресеньям они с Кэти ставили ее альбомы на повтор и слушали их с утра до середины дня, пили кофе в постели, завернувшись в одеяло, и любовались метелью за окном. «Хорошее было время, — подумал Реми. — Дни, когда они просто жили, наслаждались музыкой, а будущее казалось полным возможностей».

Фэррон запела следующую песню, и, как всегда, тревожная мелодия отозвалась в его сердце дымной пустотой. Над головой вспорхнула птичья стая; он замедлил шаг и залюбовался прекрасным полетом. Хотя его мысли были далеко, он опешил, услышав строчку из песни: «Кем бы я была, если бы не умела петь?» Хотя Реми слышал ее много раз, сейчас она заставила его остановиться.

Бегущий позади человек чуть не врезался в него, но вовремя перешел на другую дорожку. «Осторожнее», — буркнул он, пробежав мимо, а Реми, все еще витавший в своих мыслях, махнул рукой в знак извинений. Он сошел с дорожки и задумался над словами песни.

Кто он теперь, раз поэтом быть перестал? Почему добровольно и так беспечно отказался от поэтического дара, ведь в детстве тот был его спасением? Десятилетиями Реми гордился, что бросил свои «детские забавы» и стал успешным бизнесменом. В первые годы их знакомства Кэти говорила, что хочет, чтобы он занимался только поэзией: мол, скоро она станет зарабатывать так хорошо, что хватит им обоим. Но эго не позволило принять ее предложение всерьез. Ему, эмигранту, важно было встать на ноги: будь он просто поэтом, он не смог бы смотреть Роуз в глаза, заявляя, что хочет жениться на ее дочери.

Все, что казалось неважным, пока они с Кэти сидели в его квартире с книжными шкафами от пола до потолка, — статус, деньги, одобрение окружающих — вдруг обретало огромную значимость, стоило ему открыть дверь и выйти на улицу. Там он сразу замечал пестрые торговые центры, предлагавшие приобрести американскую мечту; рекламные ролики, в которых утверждалось, что лучший способ заявить о вечной любви — купить самое броское обручальное кольцо с бриллиантом; новости, в которых репортеры взахлеб сообщали о буме на рынке недвижимости; и повсеместный стереотип — настоящий мужчина должен обеспечивать семью.

«Может, то же самое случилось с отцом?» — думал Реми, спускаясь к морю. Чем успешнее тот становился, тем важнее для него делался успех, и вскоре все, что вставало на пути его амбиций, включая собственного ребенка-инвалида, стало восприниматься как досадное препятствие. Что если, упаси Господь, ребенок Моназ родится инвалидом? Как отреагирует Реми?

Они с Кэти могли бы усыновить ребенка из Штатов, если бы хотели темнокожего малыша. Кэти предложила остановить выбор на Индии из благих побуждений: чтобы ребенок был похож на Реми. «Но если бы мы точно знали, что найдем белого ребенка в Америке, стали бы мы вообще связываться с Индией?»

Они с Кэти всегда гордились своими продвинутыми политическими взглядами: отправляли ежемесячные пожертвования в Центр по борьбе с дискриминацией, поддерживали разные прогрессивные инициативы. Почему же тогда не захотели усыновить чернокожего ребенка?

Реми знал ответ: в Америке тоже существовала кастовая система, и он успешно взошел на самый ее верх. Переехав в Штаты, он взял с собой привилегии, данные ему по рождении в Индии. Но в американской кастовой системе деление было еще более дробным. (Либералы этого не понимали, сваливая всех «цветных» в одну кучу. Пока Реми не переехал в Америку, он и представить себе не мог, что его однажды причислят к «азиатам».) Усыновив темнокожего ребенка, он окунулся бы в американский расовый котел, от которого все это время старался держаться подальше.

Последние отвратительные события в мире американской политики открыли ему глаза. Реми состоял в трех советах директоров, водил «Ауди», и под его начальством работали двенадцать белых американцев, но он все равно оставался эмигрантом. Из-за его светлой кожи его часто принимали за итальянца или грека, но все же… он не был белым.

Смуглый мужчина, белая жена с чернокожим ребенком: они бы привлекали внимание повсюду, даже незнакомцы в супермаркете смотрели бы на них и пытались разгадать загадку: как так получилось. Реми Вадия не хотел быть рекламой «Бенеттона» и —

Реми вскарабкался по темным валунам, отгораживающим парк от воды. Взглянул на горизонт, где грязное утреннее небо сливалось с кромкой Аравийского моря. Он видел другие океаны, искристо-синие; это море напоминало их бедного родственника. И все же рядом с ним он ощущал небывалый покой. Бомбей чаще навевал ему чувства растерянности и смятения, но, как всякий местный житель, он ценил близость моря. Сколько вечеров он провел на берегу, любуясь заходящим солнцем, оставляющим на небосводе свой смазанный отпечаток. Сколько раз прогуливал колледж в сезон муссонов и сидел на парапете в районе Нариман-Пойнт[121], повернувшись спиной к городу, курил и сочинял стихи. Он повел свою первую девушку на пляж в Джуху и там в маленьком убогом пансионе лишился девственности. Говорят, у бомбейцев в жилах течет соленая вода. Даже прожив вдали от дома несколько десятков лет, Реми нет-нет да испытывал внезапное желание прокатиться по набережной и лишь потом вспоминал, что город, который он теперь называет домом, со всех сторон окружен сушей.

Он сел на валун и стал смотреть на приливные бассейны меж прибрежных камней.Дом. Вспомнились темно-зеленые хосты у него во дворе в Колумбусе; по весне он черенковал их и рассаживал в саду. Жаль, нельзя сделать с человеком то же самое: отделить черенки и рассадить в разную почву.

Сборщик мусора возвращался, ловко переступая с камня на камень. Ветер раздувал его целлофановый мусорный мешок. Он приблизился, и Реми заметил, что это совсем молодой парень, лет девятнадцати. Глаза скользнули по его чумазому лицу и поношенной одежде. Реми отвел взгляд.

Парень прошел мимо Реми и вдруг обернулся. Его глаза округлились.

— Сэр! — воскликнул он.

— Да? — раздосадованно ответил Реми: сборщик мусора закрыл ему вид и нарушил редкий момент уединения.

Парень улыбнулся.

— Вы же сын Сируса-сахиба, да? — Он ткнул себе в грудь. — Вы меня не помните?

Реми присмотрелся.

— Нет, — наконец ответил он. — Извини.

— Ничего, сэр, — ответил парень и покачал головой. — Я Раджеш. Мой отец по утрам мыл машину вашего папы. У вас же была голубая «Хонда-Сити», да?

— Да, — Реми не знал, что еще сказать. Сунул руку в карман и хотел достать бумажник. Может, пара рупий убедят паренька уйти.

Раджеш проследил за его жестом.

— О нет, нет, сэр. Я просто хотел поздороваться. Мне не нужны деньги. Прошу, передайте привет вашей матушке, сэр.

— Передам.

Паренек снова улыбнулся.

— Скажите, что я помню, как она угощала меня шоколадом всякий раз, когда мы с папой к вам приходили.

Реми кивнул.

— Обязательно.

— Ладно, сэр. Не буду вас тревожить. Просто я так обрадовался, когда вас увидел. Эта работа в муниципалитете — я же получил ее благодаря вашим родителям.

Реми стало любопытно.

— Они помогли тебе найти работу?

— Они оплатили мое обучение в школе, сэр. Лишь благодаря им я закончил ее. А сейчас в Мумбаи даже сборщикам мусора нужно среднее образование, сэр. Так что, можно сказать, без них я бы на работу не устроился.

— Мой отец умер три года назад.

Раджеш встревоженно нахмурился.

— Соболезную, сэр. Да, я знаю. Мне тогда было всего шестнадцать. Отец пришел домой и так рыдал, что мы уж решили, бабушка в деревне умерла. Но он плакал из-за мистера Сируса. — Он робко взглянул на Реми. — Вы меня не помните, сэр, но я вас хорошо помню. Когда вы с матерью вернулись с похорон, вся наша семья пришла принести соболезнования. Я это очень хорошо запомнил.

— Прости, не припомню такого, — туманно ответил Реми, а сам подумал: «Если бы ты знал, сколько у меня забот, мальчик, насколько мой мир больше твоего, ты бы понял, почему я не запоминаю такие пустяки». Впрочем, он тут же устыдился своих мыслей.

Он встал и протянул руку.

— Спасибо, что поделился воспоминаниями. Мне это очень важно. Передай отцу наилучшие пожелания.

Раджеш недоверчиво на него посмотрел, улыбнулся, вытер руки об штаны и пожал чистую ладонь Реми.

— Спасибо, сэр. Передам. — Он снова перекинул через плечо мешок с мусором и пошел прочь.

— Раджеш, — окликнул его Реми, нащупал бумажник и подошел к пареньку, осторожно ступая по камням. — Примешь этот маленький подарок в память о моем отце? Купи своим родным сладостей от меня.

Паренек сначала хотел отказаться, но потом принял деньги.

— Вы совсем как ваш отец, сэр. Точно такой же. Благослови вас Бог, и вашу матушку тоже.

Реми снова сел, но появление Раджеша нарушило ход его мыслей. Он потянулся за телефоном и отправил сообщение в группу, где состояли Гульназ, Джанго и Шеназ.

«Прошу прощения за вчерашний вечер, — написал он. — И за то, что поставил вас в неловкое положение».

Гульназ тут же откликнулась: «Не извиняйся. Ты поступил правильно. А мне было приятно со всеми повидаться».

«Спасибо, Гулу», — ответил он.

Телефон просигналил. Джанго написал: «Я на совещании. Созвонимся».

Через секунду ответила Шеназ: «Люблю тебя. Всё в порядке».

Реми горько улыбнулся. Он не заслужил таких хороших друзей. Впрочем, теперь ему казалось, что все в жизни досталось ему незаслуженно.

Реми посмотрел на часы. Черт. Он просидел на берегу намного дольше, чем планировал. Мама, наверно, уже встала.

Он начал карабкаться по валунам, и тут к нему пришла одна идея. На пути домой из парка он хорошенько ее обдумал. Меньше всего ему хотелось повторения вчерашнего: чтобы благие намерения вновь обернулись сокрушительной неудачей.

Он решил обо всем рассказать матери, преподнести ей эту задумку, как букет цветов, и заручиться ее одобрением. В этот раз она будет касаться лишь их двоих — и никого больше.

Глава сороковая

В десять утра приехал водитель Джанго, помог Реми усадить Ширин в арендованное инвалидное кресло и переместить в машину. Глэдис встревоженно суетилась рядом.

— Не волнуйтесь, с ней все будет в порядке, — заверил ее Реми. — Я справлюсь.

— Я могу поехать с вами.

— Глэдис, всё хорошо. Мы всего на несколько часов.

— Ее ингалятор…

Реми похлопал по бумажному пакету, лежавшему на заднем сиденье между ним и Ширин.

— Он здесь. Мы справимся.

Дина подробно объяснила, как проехать к кладбищу приюта Святой Марии. Накануне по дороге домой из парка он позвонил ей, извинился за предыдущий вечер и спросил, что она думает насчет его плана.

— Но кладбища больше нет, по крайней мере, большей части территории, — сказала Дина. — И приют снесли.

— Как это больше нет?

— Католическая церковь продала землю застройщикам в две тысячи одиннадцатом году. Приют переехал в Пуну.

— А могила

— Она все еще там. Твой отец бился с епархией не на жизнь, а на смерть, и победил. В итоге ее оставили. Но я предупреждаю: не ожидай увидеть там зеленые холмы, поющих птичек и все такое, как в этой вашей Америке. Теперь это просто небольшой участок земли возле трассы.

Реми ощутил разочарование.

— А мама знает?

— Что? Да, конечно. Она же много лет продолжала ездить на могилу. Только в прошлом году перестала, скорее всего, из-за здоровья.

— Ясно. — Он немного помолчал. — А вы откуда знаете? Вы же с ней не общались.

Ответом была долгая пауза.

— Дина? — позвал Реми.

— Я тоже туда ездила. Не так часто, как твоя мама, конечно. Но когда было время. И на могиле всегда лежали свежие цветы.

У Реми перехватило дыхание; ему даже пришлось остановиться.

— Но почему? — наконец спросил он. — Почему вы туда ездили?

— Не знаю. Видимо, мучилась виной, раскаянием и… и любила Силу. Твоего брата невозможно было не любить, Реми. — Ее голос дрогнул. — И это меньшее, что я могла для него сделать. А после смерти твоего отца… Я так по-своему поддерживала Ширин. Чтобы она знала, что хотя бы один человек кроме нее еще помнит ее дитя.

«И зачем людям понадобилось придумывать рай и ад?» — подумал Реми. Всё уже есть здесь, на Земле: звезды и сточные канавы, Эдем и адское пламя. В каждом из нас воплотились все противоречия этого мира.

Каким же он прежде был незрелым, каким невеждой! Он прогуливался по саду своей жизни, довольный собой, и видеть не видел терний, опутавших его родителей и Дину. Он даже не догадывался о тайном общении Дины и матери, которые сначала уничтожили друг друга, а теперь переговаривались с помощью цветов на могиле.

«Мир слишком велик и сложен», — подумал Реми. Никогда еще он не чувствовал себя таким ничтожным и незначительным, как сейчас.

—Бета?Ты слушаешь? — Казалось, Дина стояла рядом и говорила с ним.

— Да. — Реми откашлялся.Бета. Сынок. Она назвала его сыном.

— Дина, — осмелев, начал он, — можно навестить вас перед отъездом? Попрощаться как следует.

— Конечно, — тут же ответила она. — Я буду рада. Когда ты уезжаешь?

— Скоро, — ответил Реми. — Скоро, — повторил он и в тот самый момент принял решение. Он сделает матери последний подарок и улетит, как только Моназ вернется в Бомбей.

Он оглядел улицу, где бурлила жизнь: фруктовые тележки с аккуратными пирамидками апельсинов и гуав; блестящую на солнце шерстку бродячего кота, сидящего на багажнике черно-желтого такси; школьников, согнувшихся под весом рюкзаков и перебегавших дорогу на красный свет. На одном квадратном сантиметре бомбейской земли было больше жизни и больше человечности, чем на восьмидесяти квадратных километрах в Колумбусе, и он вдруг понял, что заранее скучает по этому городу — любимому и ненавистному, прекрасному и ошеломляющему.

Он заставил себя вернуться в реальность.

— Так что скажете? — спросил он Дину. — Как вам моя идея?

Дина так долго молчала, что Реми окликнул ее еще раз:

— Дина, алло? Вы слушаете?

— Да. — Она еще немного помолчала и спросила: — Знаешь, что такое ломаный рис?

— Нет, — осторожно ответил он.

— Фрагменты рисовых зерен, которые никто не хочет покупать. Раньше ими питались бедняки во Вьетнаме. На хороший рис не хватало денег. Но потом кто-то решил популяризировать это блюдо. Теперь туда добавляют яйцо и свинину. Ломаный рис стал одним из самых модных яств во Вьетнаме.

— Хорошо, но какое это имеет отношение…

— Реми, ты что же, не понимаешь? Неделю назад ты угостил нас ломаным рисом. Неприятной новостью, которой никто не обрадовался. Теперь же пытаешься состряпать из этого ароматное вкусное блюдо. Есть ли в этом смысл?

— Думаю, да, — медленно ответил он. — А вы как считаете? Хороший план?

— Никто этого не знает, кроме Ширин. Спроси у нее.

Реми безрадостно усмехнулся.

— Ну уж нет. После того провального вечера я больше рисковать не хочу.

— Прости, Реми. Понимаю, ты хотел как лучше.

Неужели она его утешает? И это после того, как он унизил ее перед всеми своими друзьями?

— Дина, — сказал Реми, подыскивая нужные слова, — теперь я понимаю, почему отец вас так любил. Вы замечательный человек.

Он солгал; Сирус никогда не говорил ему о Дине. Но комплимент возымел действие. Голос Дины повеселел, и Реми обрадовался. В мире и так много печали; хватит ее множить. Мама сказала, что все стараются как могут. Чем не философия? И когда Ширин успела стать такой мудрой? Или она всегда была такой, а он, дурак, не замечал?

Закончив разговор, Реми ощутил на себе его странные и удивительные последствия: он проявил доброту к Дине, но это воодушевило его самого.

Теперь они с матерью сидели в машине Джанго и ехали в Бандру. Как ни хотелось Реми попросить водителя включить кондиционер, ради Ширин он сдержался. Она разглядывала окрестности в окно. Потом, должно быть, почувствовала на себе взгляд сына, повернулась к нему и спросила:

— А ты бы уехал в Америку, если бы Силу… остался с нами?

Уехал бы он? Одержала бы верх его соблазнительная манящая мечта? Или он остался бы в Индии из чувства долга перед братом-инвалидом? Если бы он перебрался в Америку, кто заботился бы о Силу после смерти его родителей? Возможно, в итоге тот все равно оказался бы в специализированном учреждении. Но если бы Реми не переехал, он не встретил бы Кэти. При мысли об этом голова шла кругом.

— От этого и пытался уберечь тебя отец, — заметила Ширин. — От этой ноши. И необходимости делать тяжелый выбор.

Реми представил, как все могло бы сложиться. Если бы отец принял свои семейные обстоятельства. Если бы не поместил Силу в приют, тот, вероятно, был бы еще жив. В их семье не произошел бы раскол. Они с Силу стали бы близки, Реми в этом не сомневался. Папе незачем было бы добиваться его переезда в Америку. В какой-то момент Реми влюбился бы в женщину — не в Кэти, в другую; у них бы родились дети. Они поселились бы рядом с родителями, он мог бы каждый день заходить и навещать маму, папу, брата. Его дети росли бы и знали, что такое крепкая любовь бабушки и дедушки. Реми находился бы рядом, когда отцу внезапно диагностировали рак; он смог бы помочь. При мысли о такой обычной жизни, полной простых радостей и трудностей, Реми ощутил тоску по всему, чего лишился.

— Я бы остался, — сказал он. — Думаю, я бы остался. Взгляни на Джанго и Шеназ. Они счастливы в Индии.

Ширин

— Не сравнивай себя с Джанго. Ты в десятки раз умнее всех своих друзей. Вспомни свои награды за литературное мастерство в колледже. Тебя бы никогда не устроило то, что может предложить тебе Индия. У тебя слишком беспокойный ум. К тому же после нашей смерти тебе пришлось бы отвечать за Силу. Это огромная ответственность, дорогой. — Она вздохнула. — Странно, с тех пор, как я рассказала тебе, что сделал Сирус, я стала лучше его понимать. Как это возможно?

— Не знаю, — Реми опустил руку ей на колено. — Мама, знаешь, тебе необязательно искать оправдания отцу. Он обокрал нас обоих. Забрал у меня возможность выбирать самому.

Ширин посмотрела на него в слезах.

— Мне жаль.

— Как бы то ни было, я рад, что мы наконец вместе навестим Силу. Давай хорошо проведем этот день, ладно, мама?

— Хорошо, — неуверенно проговорила Ширин. — Но наверно… там уже все травой заросло. Я так давно там не была.

Ее первенец умер, его тело давно рассыпалось в прах, а ее тревожило состояние его могилы. Реми проглотил ком в горле.

В голове всплыла непрошеная цитата из «Песни о себе»:

Я завещаю себя грязной земле,

Пусть я вырасту моей любимой травой,

Если снова захочешь увидеть меня,

Ищи меня у себя под подошвами[122].

Водитель резко затормозил, и Реми очнулся от забытья. Ширин обеспокоенно смотрела на него, будто ждала ответа.

— Не волнуйся, — он сжал ее руку. — Если надо, я уберусь на могиле. Я с тобой, помни. Теперь ты не одна.

Ширин тоже сжала его руку.

— Теперь уже нет, — ответила она.

Стоило съехать со скоростных полос морского моста[123] обратно на улицы города, как они встали в пробку, не уступающую центральным. В детстве Реми Бандра считалась престижным пригородом, где селились кинозвезды, а отец застал времена, когда это был мирный оазис, застроенный одноэтажными бунгало. Когда Реми подрос, Бандру облюбовали гоанские католики, и она стала модным хипстерским местечком. Он полагал, что легендарная богемная атмосфера Бандры по-прежнему никуда не делась, но, пока они стояли в страшном заторе, видел вокруг лишь застроенные шумные улицы и кишевшие людьми магазины и рестораны. Впереди тянулась свадебная процессия: жених ехал на белой лошади, вокруг танцевали барабанщики. Из-за них движение практически остановилось.

— Сверните здесь, — велел он водителю, следуя указаниям Дины, — а потом сразу направо. — Он повернулся к матери за помощью, но та откинулась на спинку и закрыла глаза. «Ну и хорошо, — подумал он, — пусть не вспоминает, как год за годом ездила тем же маршрутом одна».

Возле кладбища припарковаться было негде; водитель остановился как можно ближе к воротам и помог Реми поднять Ширин и пересадить ее в инвалидное кресло.

— Я пока покружу здесь, — сказал он, — а вы позвоните, когда вас нужно будет забирать.

Реми покатил Ширин к воротам. Она прикрыла глаза от солнца, и Реми мысленно отругал себя, что забыл ее солнечные очки. К ним подошел пожилой смотритель.

— Чем могу помочь? — спросил он и тут же радостно улыбнулся. — Мадам Ширин! Слава Богу. Рад, что вы живы и здоровы.

Ширин подняла голову и вгляделась в лицо стоявшего перед ней человека.

— Здравствуйте, мистер Пинто, — произнесла она. — Как ваши дела?

— Милостью Божьей я все еще здесь, мэм. А ваши?

— Как видите, я тоже еще здесь.

Пинто подошел к Реми.

— Позвольте, я повезу кресло, сэр, — сказал он.

В планы Реми не входило, что к могиле Силу их будет сопровождать пожилой охранник.

— Нет, не надо, — неуверенно произнес он. Но Пинто даже не шевельнулся.

— Дай ему чаевые, — проговорила Ширин на гуджарати. — В благодарность за предложение.

Ну разумеется. Реми смущенно и неуклюже открыл бумажник и достал пару хрустящих банкнот.

— Спасибо за вашу помощь, — произнес он.

— Благослови вас Бог, сэр. Показать вам место?

— Пинто, всё в порядке. Я помню дорогу, — резко осадила его Ширин.

— Конечно, мадам, конечно.

С первой минуты на кладбище стало ясно, что тут давно никто не бывал. Сорняки вымахали в человеческий рост, трава пожухла и побурела. Ни на одной из могил не было свежих цветов. Он не увидел вокруг ни души. Они брели по узкой тропинке, и Реми чувствовал, как в нем закипает гнев. Его брат заслужил лучшей судьбы. Его обделили и в жизни, и в смерти.

Ширин показывала дорогу, и они быстро нашли место захоронения Силу. На могиле стояло серое надгробие, и Реми ощутил новый прилив ярости.

— Погоди. У него даже нет собственного надгробия?

Ширин растерянно на него посмотрела.

— Нет. Всех четырех мальчиков похоронили вместе. Ты разве не помнишь? Я же говорила.

— Я… наверно, я забыл. — Он отвернулся, сморгнул слезы. — Значит, все эти годы, приходя сюда, ты не могла даже помолиться за сына на его собственной могиле?

— Реми, — тихо проговорила Ширин, — мне не надо было приезжать сюда, чтобы помолиться за сына. А другие три мальчика… они были сиротами. Я молилась и за них тоже.

— Это всё, конечно, прекрасно, мама, но… — Он осекся, не в силах слышать свой собственный разгневанный и разочарованный голос. — Ладно, знаешь что, — сказал он. — Давай закажем Силу новое надгробие. Мы могли бы…

— Нет,бета[124]. — Ширин покачала головой. — Пусть мальчики вечно покоятся вместе. Да и какая теперь разница? Думаешь, сколько еще раз я смогу прийти?

Печаль захлестнула Реми.

— Мамочка, я могу договориться с Первезом, и он будет привозить тебя сюда, когда захочешь. Я могу… — Он взглянул в ее печальные глаза. — Мама, я… — Но что он мог сказать? Она была права: в ее состоянии, по жаре, с такими пробками вряд ли она сможет часто посещать могилу.

— Так лучше,бета, — ласково проговорила Ширин. — Хорошо, что в последний раз я приехала сюда со своим вторым сыном. Я… мне теперь будет слишком грустно возвращаться сюда одной. После того, как мы побывали здесь вместе.

Он кивнул, признав, что она права.

— Реми, послушай. Давай… — Ширин остановилась и закашлялась.

— Хочешь воды?

— Нет. Всё в порядке, — прохрипела она.

«Дыши. Дыши», — взмолился он. Даже в некогда чистой Бандре воздух стал грязным.

— Реми, давай не будем портить этот день планами. Я… ты уже подарил мне то, что я не надеялась получить. Оба моих сына наконец вместе со мной. Мне хватит и этого подарка.

— Мы забыли цветы в машине, — вдруг вспомнил Реми. — Черт. Как же так? Давай позвоню водителю и…

— Оставь, — отмахнулась Ширин. — Силу и так знает, что мы здесь. Это лучше цветов. Подойди, Реми. Сядь

Реми присел на корточки возле ее инвалидного кресла. Ширин опустила руку ему на плечо. Через несколько минут странная тишина кладбища начала казаться ему невыносимой. Он наклонился вперед и начал голыми руками расчищать участок вокруг надгробного камня. Он яростно выдергивал клочки высокой травы и сорняков, и у него почему-то возникла ужасная ассоциация, будто он дергает за волосы Силу. Он резко остановился.

— Я… я не могу, — сказал он, и на глаза вдруг навернулись слезы.

Ширин понимающе на него посмотрела.

— Посиди спокойно, Реми. Не надо пытаться все исправить. Пусть останется как есть. Я тоже раньше все тут убирала. Но в этом нет нужды.

Они сели рядом. Полуденное солнце грело их лица. Рука Ширин лежала на плече сына. «Я мог бы тут вечно сидеть, — подумал он, — пустить корни, как эти сорняки, и быть счастливым, пока ее ладонь лежит на моем плече». Он ощутил, как проваливается назад во времена, когда их отношения еще не разладились, в дни полного доверия и безусловной любви, когда он прижимался к ней своим маленьким доверчивым тельцем, а она была его безопасной гаванью.

Пронзительный крик пролетевшей над головой птицы нарушил тишину. Реми поднял голову, и рука Ширин соскользнула с его плеча. Он наклонился вправо и достал из кармана записку. Взял маленький камушек и прижал ее к надгробию Силу.

— Что там? — спросила Ширин.

— Строки из поэмы Уолта Уитмена. Хочу оставить их для брата.

Реми закрыл глаза и наизусть прочитал:

Едва ли узнаешь меня, едва ли догадаешься, чего я хочу,

Но все же я буду для тебя добрым здоровьем,

Я очищу и укреплю твою кровь.

Если тебе не удастся найти меня сразу, не падай духом,

Если не найдешь меня в одном месте, ищи в другом,

Где-нибудь я остановился и жду тебя.

Открыв глаза, он увидел, что Ширин плачет.

— Прости, мама, — огорченно сказал он, — я не хотел тебя расстроить.

— Ты и не расстроил. Просто таким я тебя помню. Ты вечно сидел в своей комнате, читал или что-то писал. Помнишь свой блокнот в коричневом кожаном переплете? Я покупала его в книжном магазине «Кроссворд»[125]. Даже по тем временам он стоил очень дорого.

Реми даже взял этот блокнот с собой в Америку.

— А я и не знал, что это ты мне купила, — ответил он. — Я любил этот блокнот. До сих пор его храню.

— Я сказала твоему отцу, чтобы он подарил его тебе на день рождения от себя. Думала, так ты будешь больше им дорожить.

Похоже, Ширин не раз самоустранялась из их семейного любовного треугольника, добровольно вставая на второстепенные позиции и подталкивая его к отцу. Чтобы он не разрывался между ней и Сирусом, она назначила себя на роль антагониста их семейной драмы.

Реми вздохнул. Он не видел смысла вспоминать о прошлом: воспоминания ранили, как ядовитые дротики. Теперь история его матери обретет форму и смысл, только если он сам станет хорошим родителем. Он не мог изменить прошлое, но в его силах было построить будущее.

Им предстоял долгий путь домой; в любой момент могла образоваться пробка, а Реми не хотел рисковать. Он встал.

— Хочешь побыть одна, мама?

Ширин покачала головой.

— Нет, — ответила она, — но перед уходом давай дважды прочтем «Ашем воху»[126].

Он подождал, пока она начнет, и заговорил с ней в унисон.

—Ашем воху, вахистем асти, уста асти, — начали они, и Реми показалось абсурдным, что они произносят короткую зороастрийскую мантру на мертвом авестийском языке на католическом кладбище. С другой стороны, почему нет? Они же в Бомбее, где перемешались сотни религий и национальностей.

По пути домой Ширин повернулась к нему.

— Спасибо, — сказала она, — это был лучший и самый ценный подарок. Теперь, что бы ни произошло, я всегда буду о нем помнить.

Реми посмотрел в окно и сморгнул слезы. «Прошу, пусть с ней ничего не случится, — взмолился он. — Теперь, когда моя мама наконец ко мне вернулась».

Он долго не решался вновь на нее посмотреть.

Глава сорок первая

Через два дня в дверь позвонили. Реми открыл и расплылся в улыбке, увидев Моназ.

— Какой сюрприз, — сказал он. — Когда вернулась?

Моназ молча вошла, но не успел Реми закрыть дверь, как приехал лифт, и из него вышел высокий мужчина в рубашке с коротким рукавом. Моназ жестом пригласила его войти.

— Это мой папа, — сказала она.

Реми опешил, но быстро пришел в себя.

— О, здравствуйте, — он протянул мужчине руку. Тот крепко ее пожал. — Прошу, заходите.

Фируз выглядел старше, чем Реми его представлял. Его серебристые волосы были разделены ровным прямым пробором; на красивом квадратном лице поблескивали любознательные глаза. Сейчас они оценивающе изучали Реми. Его так и подмывало спросить, выдержал ли он экзамен.

— Спасибо, что пришли, — сказал он, будто сам пригласил Фируза. — Не знал, что вы в городе.

— Мы приехали вчера вечером, — ответил Фируз. — Я настоял на личной встрече с вами, когда дочь огорошила нас новостями.

Реми кивнул.

— Разумеется. Понимаю. Моназ приняла очень серьезное решение.

— Я хотел пожать руку человеку столь высоких моральных качеств, — продолжал Фируз, — убедившему мою дочь сказать нам правду, несмотря на риск лишиться ребенка. Только истинный парс обладает подобной честностью.

Реми взглянул на Моназ, не зная, что делать дальше. Он заметил, что ее глаза покраснели и опухли. Сердце екнуло. Почему она плакала? Неужели отец ее обидел?

— Я разочарован в одном: в том, что моя дочь не обладает такой добродетелью, несмотря на хорошее воспитание, — продолжал Фируз. — Мало того что она забеременела до брака, она была готова сбежать из Индии с совершенно незнакомым человеком, ни слова не сказав родителям.

— Мы с вашей сестрой Шеназ знакомы много лет, — запальчиво возразил Реми. — Джанго — мой друг детства. Так что, при всем уважении, я не «совершенно незнакомый человек».

Фируз улыбнулся.

— Не хотел вас обидеть. Напротив, ведь благодаря вам мы чудом спаслись от беды.

— Что вы имеете в виду?

Повисла тишина. Реми перевел взгляд с отца на дочь.

— Моназ? — позвал он.

Девушка, все это время сидевшая, склонив голову, виновато на него посмотрела.

— Он хочет оставить ребенка, — сказала она. От веселой девочки-подростка, которую он успел полюбить, не осталось и следа. — Мои родители воспитают его как своего сына. После родов я вернусь в колледж в Бомбее и доучусь там.

Реми затаил дыхание, будто его ударили в грудь. Такого он не ожидал. Но почему? Шеназ говорила, что ее брат

Он представил, как сообщит эту новость Кэти, которая уже начала готовить гостевую комнату к приезду Моназ. Кэти считала дни до их приезда. Он вдруг разозлился.

— Думаете, вашему внуку будет лучше в захолустном индийском городке, чем в Америке? — выпалил он.

Фируз с оскорбленным видом посмотрел на него. Даже Моназ обиделась.

— Я сама выросла в этом городке, дядя, — напомнила она.

— Извините, — торопливо произнес Реми. — Это было грубо. Но послушай, Моназ, тебе девятнадцать лет. Ты взрослая. Это твое решение, а не… не чье-то еще.

Моназ тихо заплакала. Ни Реми, ни ее отец не попытались ее утешить. Она вытерла слезы рукавом.

— Да, это мое решение, — наконец сказала она. — И если мои родители примут и полюбят моего ребенка, если я смогу видеться с ним, когда захочу, зачем отсылать его за тысячи километров? Вы можете усыновить кого пожелаете, дядя Реми. А это моя плоть и кровь.

Лицо Реми покраснело.

— Значит, ты решила? В этот раз пути назад не будет. Поняла?

— Да.

— Ясно. — Он закусил нижнюю губу. Он был в шоке. И что тут скажешь? Никаких контрактов с Моназ он не подписывал. И даже если бы у них был контракт, она — мать. И вынашивает свое дитя. — Шеназ в курсе? — спросил он.

— Нет, — ответил Фируз. — Мы пока ей не звонили.

— Ясно, — повторил Реми. Повисло неловкое молчание, и наконец Реми почувствовал, как слезы обожгли глаза. — Скажи, я никак не смогу тебя переубедить?

— Дядя Реми, мне очень жаль, — ответила Моназ. — Но так будет лучше. Я буду вечно благодарна вам за то, что заставили поговорить с отцом. Я и представить не могла, что все так кончится.

— Я тоже, — буркнул Реми. Продолжать это унижение было ни к чему. Он встал. — Что ж, тогда, пожалуй, всё. Спасибо, что пришли.

Фируз протянул ему руку.

— Удачи вам, — сказал он. — Я буду молиться за вас и вашу жену каждый день моей жизни. Я совершенно серьезно. Очень признателен вам за то, что вы наставили мою дочь на правильный путь. Мы навек у вас в долгу.

— Да никаких проблем, — машинально ответил Реми. Ему хотелось лишь одного — чтобы они ушли, а он закрыл эту главу своей жизни. В музее неудач стало одним экспонатом больше.

Моназ огляделась.

— А можно повидаться с бабулей? Попрощаться с ней?

— Она спит, — ответил Реми, — я передам, что ты приходила.

Моназ повернулась к отцу.

— Можешь оставить нас на пару минут, папа? Подожди меня внизу.

Фируз зашел в лифт и уехал. Реми повернулся к Моназ.

— Прошу, не надо меня ненавидеть, — взмолилась она. — Я понимаю, что разочаровала вас. Вы даже не представляете, как мне сейчас тяжело. Вчера я плакала всю дорогу из Навсари.

— Я тебя не ненавижу.

— И после возвращения в Бомбей я зайду проведать бабулю. Обещаю.

— Да необязательно, — сказал Реми. — Тебе скоро станет некогда. Как бы то ни было, я желаю тебе добра. Пусть все скорее разрешится. Живи счастливо.

После ухода Моназ Реми пошел в свою комнату и запер дверь.Правда освобождает человека— так в пословице говорится? Но он не чувствовал освобождения. Его самоуверенность сыграла с ним злую шутку. Ему оставалось лишь купить Моназ билет на самолет. Но он решил продемонстрировать всем свою высокую нравственность. И как ему это аукнулось?

При одной мысли о том, как разочарована будет Кэти и что придется рассказать обо всем маме, он захотел что-нибудь пнуть. «Ну ты и дурак», — сказал он себе. И мама, и Кэти пытались донести до него, что он ошибается, но он не слушал. Отец всегда говорил: не задавай вопрос, если не готов услышать ответ.

Он позвонил Джанго на работу и сообщил ему новости. В ответ тот выдал цветистый набор ругательств, озвучив все то, что Реми сам сказать не осмеливался.

— Босс, я больше не смогу смотреть тебе в глаза, — пробормотал Джанго. — Мы лишь добавили тебе бед.

— Не говори глупости, — сказал Реми. — Вы тут ни при чем. Если кто и виноват, то я сам. Надо было помалкивать и забрать Моназ с собой, как планировал.

— Согласен, брат, — честно ответил Джанго. — Ты поступил очень глупо. То есть я понимаю, почему ты так сделал, но всё же…

— А я не понимаю. Не знаю, что за муха меня укусила, что я заставил ее поговорить с родителями.

— Ерунда. Ты прекрасно знаешь, почему так поступил. Чтобы доказать себе, что ты не похож на отца.

Реми ахнул. Джанго одним ударом рассек бурелом его мыслей и добрался до истины.

Они попрощались, и Реми еще раз прокрутил в голове их разговор. Джанго был прав: отец умолял его стать лучше, чем он. И Реми попытался выполнить его просьбу.

Но дело было не только в этом: впервые в жизни Реми пытался доказать себе, что он достоин быть сыном Ширин Вадии.

Глава сорок вторая

Узнав, что Моназ изменила свое решение, Ширин расстроилась даже больше, чем он сам.

— Приведи девчонку ко мне, — велела она. — Я заставлю ее передумать!

— Мама, ты говоришь как мафиози, — Реми улыбнулся, хотя ему было совсем не весело.

Но Ширин не улыбалась.

— Кем она себя возомнила? Как посмела разбить сердце моему сыну?

Утром Реми получил короткое письмо от сестры Кэти Карен. Та выражала свои соболезнования. Она использовала именно это слово, будто Реми и Кэти потеряли ребенка. Впрочем, именно это и случилось, вот только они потеряли его, не успев обрести.

— Всё в порядке, мама, — сказал он. — Думаю, всё к лучшему. Мы с Кэти очень много работаем. Может, и не суждено нам было.

Ширин нахмурилась.

— В каком смысле?

— Думаю, мы сделаем паузу. Еще раз хорошо подумаем после моего возвращения. Даже если у нас не будет детей, это не конец света. В мире миллионы бездетных пар.

— И вы так легко сдадитесь? — Ширин отвернулась.

Мама не знала, сколько времени и денег они потратили на ЭКО, сколько надеялись и разочаровывались. И какой смысл теперь ей об этом рассказывать? Он же скоро улетает. Найти один билет вместо двух намного проще.

— Что говорит Кэти?

— Мы толком ничего еще не обсуждали. Она очень расстроена, как можешь представить, и перенаправила все силы на празднование моего дня рождения. Хочет устроить грандиозную вечеринку. — При мысли об этом ему стало дурно.

Ширин задумчиво

— Твой папа в твой день рождения непременно брал выходной, помнишь? У нас всегда были шикарные праздники.

Реми помнил. Он прекрасно все помнил.

Его охватила сладостная тоска. Он будто вновь ощутил вкус густого сливочного йогурта, который Ширин подавала к обеду, желтого дала с жареным чесноком, зирой и листьями карри и жареного помфрета.

— Я скучаю по твоим роскошным пиршествам, мама, — сказал он.

— Так оставайся подольше. Отпразднуем твой день рождения здесь.

— Хотел бы, но не могу. Я и так слишком долго задержался. Я нужен Кэти.

— Конечно. Понимаю.

Они долго молчали. Реми взял ее за руку.

— Но мне будет очень тебя не хватать.

Ее нижняя губа задрожала.

— Спасибо этой глупой девчонке хотя бы за это, — пробормотала она. — Благодаря ей ты остался со мной подольше.

«Надо же, — подумал Реми. — Он приехал в Индию за ребенком, а нашел мать».

Глава сорок третья

Реми сидел за столом и отвечал на письма. Эрик писал, что контракт с медицинским центром Уэкснера достался им. Реми торжествующе вскрикнул. Вместе с тем ему было жаль, что он пропустил столько интересного. «Не будь идиотом, — отругал он себя. — Скажи спасибо, что твоя команда заключает новые контракты, пока тебя нет».

Он напечатал ответ Эрику и откинулся на спинку стула. В голове вдруг родилась стихотворная строчка.

Он пошел на кухню, налил себе воды и вернулся к ноутбуку.

В безлесном печальном краю

Стану старше на год.

Он осознал правду, которая так долго от него ускользала: он хотел отпраздновать день рождения в Бомбее. Он вспомнил свое тридцатилетие: его родители не побоялись американской зимы и приехали в Огайо, Ширин сама наготовила пир для всех гостей. Вечером он пошел к ним в комнату поблагодарить ее, но она скромно отмахнулась и сказала: «Арре,не благодари. Это меньшее, что я могу сделать для сына». Какой же мама была гордой и счастливой на том празднике!

Ему не нужна была грандиозная вечеринка, которую планировала устроить Кэти. Он хотел спокойных радостей: проснуться утром и позавтракать с мамой; днем сходить в храм огня с Гульназ, пока мама будет спать, а если Ширин согласится, вечером позвать близких друзей на прощальный ужин и поблагодарить за все, что те сделали, чтобы облегчить ему эту поездку.

Но если он сейчас изменит планы, Кэти будет раздавлена. Сколько еще разочарований она сможет вынести? Она больше ни о чем его не просила, только хотела, чтобы он вернулся домой ко дню рождения.

Реми взглянул на экран ноутбука и написанное стихотворение. Закрыл файл и начал набирать письмо.

«Привет, дорогая», — начал он.

Он писал и писал.

Рассказал, как родители отмечали его дни рождения в Индии, вспомнил жареную рыбу и деревянную табуреточку, на которой даже стерлась краска в том месте, куда он вставал год за годом. На лбу ему рисовали маленькую красную точку и прижимали к ней рисовые зернышки.

Он писал и писал. Признался, что, несмотря на разделявшее их расстояние, чувствует, что они близки как никогда. Что мечтает скорее вернуться домой, к прежней жизни: к еженедельным походам в ресторан, отпускам, прогулкам в парке. Но перед возвращением хотел бы сделать матери последний подарок: отметить день рождения в Бомбее.

Реми остановился. Он сам был потрясен. Перечитал последнюю строчку, поразившись собственной смелости. Он не просил у Кэти разрешения. Рука зависла над мышкой: он думал стереть строчку или смягчить ее. Но осадил себя и решил: нет уж.

Нет уж.

Если он даст слабину, то будет всегда об этом жалеть. Правда была в том, что он изменился. Он видел, с какой тоской на него смотрела Ширин, как вглядывалась в его лицо, будто пытаясь запомнить его в преддверии предстоящих одиноких дней. Он знал, что, если останется в Бомбее на свой день рождения, она будет счастлива. Он мало чем мог помочь ей сейчас. Но как объяснить это жене, которая, пусть и обладала чуткостью и умом, знала лишь одну страну и один дом и никогда не переживала горе разлуки?

Чуть позже они могли бы устроить прелестную летнюю вечеринку в саду. Кэти столько раз повторяла, чтобы он возвращался домой без сожалений. Если он проведет еще пару недель с мамой, он точно не будет ни о чем жалеть.

Реми нажал «Отправить», пока не передумал. Всё. Дело сделано.

Глава сорок четвертая

Они сидели на парапете набережной Марин-драйв, спиной к морю. Реми обнял мать и притянул ее к себе. Ширин не хотела ехать, а теперь ей явно здесь нравилось.

— Скажи, когда устанешь, хорошо? — попросил он. — Водитель Джанго припарковался за углом. Он может заехать за нами хоть через пять минут.

— Всё в порядке, — ответила она. — Не волнуйся так.

Они сидели в безмятежной тишине и смотрели на ежевечернюю процессию прогуливающихся вдоль моря: пожилые парочки, молодожены, подростки, родители с детьми — все наслаждались остатками уходящего дня. Реми хорошо знал и любил такой Бомбей: плавильный котел, неустанно бурлящий человеческий муравейник на фоне неподвижного и вечного неба и моря. Он заметил нескольких женщин в черных никабах, и хотя от этой картины ему стало не по себе, другие их, кажется, не замечали и не обращали внимания. Мимо прошла дама средних лет в красных кроссовках и короткой юбке; она несла на руках белого пуделя. За ней бежали двое детишек и просили погладить собаку. Их родители неспешно прогуливались позади и не пытались приструнить малышей.

— Если родители не вмешаются, собака укусит ребенка, — заметил Реми.

Ширин, должно быть, услышала осуждение в его тоне, улыбнулась и покачала головой.

— Нелегко одновременно присматривать за двумя детьми. Поверь, я помню.

Он обнял ее крепче.

— А сложно было справляться со мной и Силу? С учетом всех обстоятельств?

— Сложно? — Ширин задумалась. — Иногда бывало сложно, да. Я боялась, что Силу причинит тебе вред. С другой стороны, ничто в жизни не давалось мне так легко. Я с радостью ухаживала за вами.

Реми чуть не озвучил промелькнувшую безумную мысль: «Жаль, что я был слишком маленьким и не мог тебе помочь».

— Есть новости о Моназ? — спросила Ширин. — Ничего не слышно?

Моназ вернулась в Навсари с отцом. Шеназ и Джанго заходили на чай и рассказали им об этом. Перед уходом Шеназ заверила Реми, что, когда он уедет в Америку, они будут регулярно навещать Ширин. После этого разговора ему стало легче.

— Вчера она прислала мне письмо, — ответил Реми. — Забыл рассказать. Передавала привет.

— Как у нее

— Сложный вопрос. Утверждает, что хорошо. Говорит, мать ее балует, готовит все ее любимые блюда. Но… — он пожал плечами, — как знать? Не могу представить ее в такой среде.

— Может, это ее судьба. Может, еенасиб[127] подсказала тебе, что ты должен обо всем рассказать ее отцу.

Реми обратил внимание, что индийцы очень часто говорят о судьбе. Видимо, это защитная реакция людей, которые чувствуют, что не могут контролировать свои жизненные обстоятельства. Удобно все свалить на богов. Но он никогда не слышал от матери таких рассуждений.

— Ты веришь во все это? — спросил Реми.

Ширин повернулась к нему. В свете уличного фонаря ее лицо казалось бледным.

— Мой сын родился умственно отсталым, потому что вокруг шеи у него обмоталась пуповина. Он был одним из четырех мальчиков, которые погибли в пожаре, — а всего в приюте их было двести пятьдесят восемь. Если бы я не верила в судьбу, я бы уже сошла с ума.

Реми похолодел.

— Мама… — начал было он, но Ширин покачала головой.

— Не надо, — сказала она. — Такой прекрасный вечер. Не будем портить его воспоминаниями о прошлом. Тем более что будущее еще впереди. — Она взяла его за руку. — Не сдавайся, Реми. Уверена, у тебя будет ребенок. Ты так много можешь ему дать.

— Не знаю, мама. Мы уже немолоды. Возможно, вся эта история с Моназ случилась для того, чтобы мы опомнились.

— Ерунда. Это просто неудачный опыт.

Реми не мог признаться, что перспектива стать родителем теперь его пугает. С тех пор, как он узнал правду о своей семье, в его душу закрались сомнения. Что, если он окажется таким же, как отец? Его пугала мысль, что вся жизнь ребенка может быть загублена, стоит лишь один раз свернуть не туда.

— Не переживай, — сказала Ширин. — Ты не похож на нас, хоть и взял от родителей лучшее. И Америка — не Индия.Арре, даже Индия теперь уже не та. Времена другие. Вы с Кэти станете прекрасными родителями, поверь.

Его снова поразило ее умение читать мысли. Но он уже не был подростком и теперь радовался, что она так хорошо ориентируется по карте его сердца.

— Спасибо, — ответил он.

— Мы жили в другое время, — продолжала Ширин, — тогда было очень много табу и приходилось хранить секреты. Но одно не меняется: у всех детей одинаковые потребности — им нужны еда, кров, одежда и любовь. Последнее самое главное.

Он все равно сомневался.

— Когда станешь отцом, поймешь, — добавила мать. — Нет ничего естественнее, чем любить ребенка. Это самое простое, что только может быть. Сам увидишь.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Реми и добавил: — Прости, что я столько лет так плохо к тебе относился. Эта поездка была… очень важна для меня. — Он закусил губу.

— Да. Можно сказать, случилось чудо. — Хотя Ширин смотрела прямо перед собой, по голосу он догадался, что она плачет. — Чудесно и то, что ради меня ты останешься в Бомбее на свой день рождения. Я должна поблагодарить Кэти за ее жертву.

— Нет, мама. Я делаю это ради себя. Я… хочу этого. Для себя самого.

Ширин улыбнулась.

— Тогда обсудим меню. И список гостей.

— Не переживай. Я все возьму на себя, ладно? А ты отдыхай, вечером повеселишься. Но в обед мы будем только вдвоем.

— Хорошо.

Они еще немного посидели в тишине. Наконец Реми произнес:

— Он мне вчера снился.

— Кто? Силу?

Реми кивнул. Ему снилось, что он стоял один на песчаном пляже, одетый как на парад, в костюме и кожаных туфлях. Вдали кто-то плыл, и, приглядевшись, он заметил, что человек отчаянно машет ему рукой. «Боже, он тонет», — подумал Реми и запаниковал. Даже издалека было ясно, что это Силу. Реми начал раздеваться, но все получалось очень медленно, пальцы не слушались и не могли развязать галстук, пряжка ремня не желала расстегиваться. Он разделся до трусов, зачем-то вытряхнул песок из ботинок и побежал в ледяную воду. Но чем быстрее он плыл, тем сильнее удалялся от него утопающий. Реми отчаянно греб, но расстояние все увеличивалось. Наконец он почувствовал, что больше не может. «Я сдаюсь», — подумал он. Лег на спину и посмотрел в голубое небо, усеянное белыми облачками. «Силу, брат мой, где ты?» — подумал он, глядя вверх. Тут под ним проплыл огромный дельфин и поднял его высоко, поддев своим носом. На миг он завис на самом верху и, прежде чем упасть — а это было неизбежно, — увидел все ясно, как на ладони: ущербную землю, иллюзорное небо, своих неидеальных родителей, брошенного брата и свое расщепленное «я». Он едва успел осмыслить полную панораму своей жизни, едва успел почувствовать, насколько на сердце полегчало от этого осознания, как резко плюхнулся в воду, подняв кучу брызг, и проснулся в холодном поту.

Ширин с любопытством на него посмотрела.

— Что это значит?

— Не знаю. Наверно, что я скучаю по нему. По брату, которого едва помню.

— Это потому, что ты пытаешься вспомнить мозгом, — предположила Ширин. — Вспоминай сердцем. Твой брат живет здесь. — Она указала на грудь.

— Надеюсь, мама. Трудно поверить, что я почти ничего не помню о первых годах жизни.

— Реми, ты и не можешь помнить. Ты же был очень маленьким. Ты не виноват,джаан[128]. Как бы то ни было, брат всегда рядом.

— Знаешь, чего я еще не понимаю? Почему больше никто никогда не упоминал о Силу?

Ширин вздохнула.

— А почти никто о нем и не знал,джаан. Кроме моего отца, никто из Бомбея не навещал нас в Джамшедпуре. Наши соседи никогда не видели Силу. И если до кого-то и дошли слухи, твой отец в то время обладал огромным авторитетом. Никто бы не осмелился тебе ни о чем рассказать.

— Ясно, — ответил он. — Слушай, я хочу тебе кое в чем признаться. Я говорил с доктором Билиморией.

— С Билли-боем? — переспросила Ширин: выписавшись из больницы, она придумала доктору забавное прозвище. — Зачем?

— Мы с Кэти поговорили… мам, я не хочу оставлять тебя здесь в таком состоянии. Я хотел спросить Билиморию, сможешь ли ты полететь со мной. Хватит ли тебе здоровья на такое путешествие.

— И что он ответил? — шепотом спросила Ширин.

— Сказал, что это рискованно. Что нужно будет заручиться согласием авиакомпании и взять на борт баллоны с кислородом. После пневмонии на ткани легких остаются рубцы, ты знала? — Он повернулся к ней. — Ты чувствуешь, что тебе хватит сил, мама? Сама знаешь, перелет долгий и утомительный.

Ширин долго молчала.

— Сейчас не время, — наконец произнесла она. Ее голос был тихим и

— До тех пор мы еще увидимся. Мы с Кэти надеялись приехать на Рождество. И тогда сможем забрать тебя с собой.

— То есть до Рождества вы ребенка не усыновите?

— Мама, — Реми рассмеялся, — я же сказал. Я пока сам не знаю, чего мы хотим. Даже если мы решимся, на это могут уйти годы.

Он уже представлял свой последний день в Индии: прощальное объятие и чувство, будто сердце вырывают из груди; путь от квартиры до машины, когда каждый шаг ощущается как маленькая смерть. Нереальное одиночество аэропорта, его худая фигура, рассекающая толпу и направляющаяся к большому самолету, которому предстоит отвезти его в другую галактику, в открытый космос, на Луну. Двенадцать тысяч километров или миллиард — какая разница, когда находишься на другом краю света? Он ясно представлял свой последний взгляд из окна самолета на город, полный призраков и историй о них; затянутый смогом метрополис, безумный, идиотский, но каким-то чудом сохраняющий над ним власть; город, чей пот, грязь, шум и хаос въелись в его кожу, наросли поверх нее дополнительным слоем, чьи волны шумели в его крови, превращая ее в соленую воду.

Тоскливое чувство усиливалось, но он не хотел, чтобы мать видела, как он грустит. Он притворился, что зевает.

— Манджу, наверно, уже ждет нас к ужину. Попросить водителя забрать нас через десять минут?

— Если хочешь. Я могу сидеть тут хоть всю жизнь.

За спиной мерно плескался океан. Какие истории помнили эти воды? Какие трагедии в себя впитали? Сколько потоков слез смешалось с этими темными волнами? Но море выдержало всё и продолжало жить своей жизнью; волны по-прежнему накатывали на берег. Вот и он после отъезда им уподобится.

Глава сорок пятая

Утром в свой день рождения Реми позвонил Кэти на мобильник. Та ответила через три гудка.

— Ты меня опередил, — сказала она. — С днем рождения.

— Спасибо, дорогая. Хотя я был бы намного счастливее, окажись ты рядом.

— Я тоже хочу быть рядом.

Он предложил ей прилететь на неделю, но у Кэти было запланировано несколько важных встреч. Она рассказала о разговоре с потенциальным спонсором. В ноябре прошлого года Кэти участвовала в конференции в Денвере, где представила свою научную работу по болезни Байлера. К ней подошел мужчина, миллиардер, чей сын умер от этого редкого заболевания, и они договорились встретиться и обсудить возможное финансирование ее исследований в больнице.

Реми внимательно ее слушал; голос Кэти ласкал ему слух. Даже спустя столько лет от него по коже бежали мурашки.

— Дорогая, я так тобой горжусь, — сказал он.

— Он пока не дал мне ни цента. Но посмотрим, — ответила Кэти. — Какие планы на сегодня?

— Ничего особенного. Пригласил ребят на ужин. С мамой пообедаем вдвоем, но вчера она заявила, что позвала кое-кого еще.

— Правда? Кого?

— Без понятия. Она молчит как рыба. Говорит, сюрприз.

— Может, Рошан и Первеза?

— Боже, надеюсь, нет. Она и сама от них не в восторге, так что вряд ли. Хотя в последнее время они окружили ее вниманием. Стараются.

— Это же здорово, — сказала Кэти. — Знаешь, я рада, что ты там. И счастлива за тебя.

— Я тоже. Хотя я готов отдать что угодно, лишь бы ты сейчас была рядом.

— Не переживай. Передай привет Ширин, пускай поправляется. Приедем на Рождество и возьмем ее с собой.

— Поскорее бы, Кэт.

— Я у нее в долгу, — проговорила Кэти. — Я должна с ней увидеться и извиниться.

Позже он скажет, что его мать не нуждается в извинениях. Она не воспринимала себя как героиню или мученицу. Но пока его грела мысль, что они вернутся в декабре. Если помнить об этом, расставаться в следующий вторник будет намного проще.

— Она будет очень ждать встречи, дорогая. Если, конечно, Роуз не расстроится, что нас не будет в Колумбусе на Рождество.

Кэти фыркнула.

— Мне все равно. Она может увидеться с нами в любой момент. А вот Ширин… — Она замолчала.

Повесив трубку, он пошел в мамину комнату и обнаружил ее в кровати: она сидела в подушках и читала газету.

— С днем рождения, мой дорогой мальчик, — сказала Ширин. — Счастливой жизни тебе.Сукхи редже[129], всегда.

— Спасибо, мама. — Он огляделся. — А где Манджу?

— В гостиной, — ответила Ширин.

Манджу стояла на табуретке и вешала на входную дверь торану[130]. Реми вдохнул аромат алых роз и белого жасмина — последний напомнил ему о жимолости, что цвела во дворе их дома в Колумбусе. Серебряный семейный сес — поднос с сосудом для розовой воды и конусом[131] — протерли от пыли и поставили на стол. Реми словно перенесся в свои семь лет, когда он стоял на красной табуреточке в фиолетовой бархатной шапочке и держал сес в руках.

— Давай помогу, — сказал Реми, потянулся за тораной и накрутил другой конец веревочки на гвоздик в двери. Отошел и оглядел результат. — Красиво, — сказал он, — где купила?

— Мадам вчера позвонила фулвалле[132] и заказала. Его принесли, пока вы принимали ванну.

Дверной звонок не умолкал все утро. Приехала Хема, принесла с рынка свежую рыбу и тут же пошла на кухню готовить рис в рисоварке. Курьер с парсийской молочной фермы доставил восемь глиняных горшочков с йогуртом. Ширин заказала несколько коробок ладду из лучшего бомбейского магазина сладостей — «Теварис».

— Мама, — сказал Реми, когда они сели завтракать, — зачем столько еды? Нас всего двое и еще твой секретный гость. Не многовато ли?

— Ты впервые за столько лет отмечаешь день рождения дома и еще спрашиваешь, не многовато ли? — воскликнула Ширин. — Этого мало! Для такого случая всего мало.

Реми положил на тарелку сладкой вермишели.

— Хема молодец, — похвалил он, — освоила парсийскую кухню.

— Вот видишь! — ответила Ширин. — Я же говорила, пусть она готовит праздничный ужин. Я бы ей приплатила. А ты зачем-то настоял на кейтеринге. Пустая трата денег.

— Всё хорошо, мама, — ответил он, — дай бедной женщине передохнуть. К тому же все любят еду из «Дели Дарбар».

Манджу собралась уходить, и Ширин всучила ей огромную коробку сладостей.

— Для твоей семьи, — сказала она. — И по пути занеси такую же коробку на третий этаж.

«Значит, Рошан и Первез не придут на обед», — подумал Реми.

— Ты так и не скажешь, кого пригласила? — спросил он.

— Увидишь.

— Ты так секретничаешь, можно подумать, это принц Чарльз или Бейонсе.

— Что еще за Бенонси?

Реми улыбнулся.

В час дня в дверь позвонили. Реми вскочил.

На пороге стояла Дина с букетом цветов и широко улыбалась.

— С днем рождения, — сказала она. Он уставился на нее раскрыв рот, и она улыбнулась еще шире. — Можно зайти?

Реми вспомнил о манерах и отошел в сторону, пропуская гостью. Дина подошла к Ширин; та взяла ее за руку.

— Спасибо, что пришла, Дина, — сказала она. — Проходи, садись рядом.

Реми переводил взгляд с матери на Дину. Он заметил, что они украдкой посматривают друг на друга и дружелюбно улыбаются.

— Мама, что происходит? — спросил он.

— Как ты, Дина? — Ширин проигнорировала его вопрос.

— Хорошо, хорошо. На работе много дел. А у тебя как дела? Ты выглядишь намного лучше, чем… в тот раз.

Повисла короткая пауза. Наконец Ширин спросила:

— Ты что-нибудь выпьешь? Сока или газировки?

— Чашку чая, пожалуйста.

У Реми застучало в висках. Что тут делает Дина? Мама сошла с ума? Как она могла так резко изменить свое отношение к женщине, которая много лет была ее злейшим врагом?

— Ступай, — беззаботно велела Ширин Реми. — Скажи Хеме, чтобы заварила нам чай. А потом посиди в своей комнате немного. Нам с Диной нужно поговорить.

— А как же обед?

— Мы тебя позовем, когда все будет готово.

Реми в полном смятении сделал как ему велели.

Когда в дверь снова позвонили, он проигнорировал: решил, что Глэдис откроет. Растерянность сменилась раздражением. Что за игру мама затеяла? Он был рад, что она простила Дину, но зачем планировать их великое примирение на сегодня? И если их цель была его порадовать, почему они прогнали его в комнату?

Вошла Глэдис.

— К вам пришли, сэр.

— Кто?

— Не знаю, сэр.

Он раздраженно заворчал и встал. Глэдис знала большинство его друзей; значит, это кто-то другой. Может, менеджер из банка прислал сотрудника, потому что Реми забыл поставить подпись? Последние несколько дней он занимался финансами. Реми подошел к гостиной и услышал оживленный разговор Ширин и Дины. Заметив его, они замолчали.

В коридоре стояла женщина средних лет. Ее волосы были стянуты в строгий пучок, но глаза смотрели добродушно. Ее одежда напоминала униформу, а заметив блеснувший на шее серебряный крестик, Реми догадался, что это монахиня.

— Вам помочь? — осторожно спросил он. Может, это новый и неизвестный ему ритуал в честь дня рождения — давать монахине деньги в обмен на благословение?

— Вы Реми? — с улыбкой спросила она.

— Да.

— Рада встрече. Я сестра Хиллари.

Он похолодел, услышав это имя. Она показывала на кого-то, кто прятался в уголке коридора, и у Реми замерло сердце и промелькнула абсурдная мысль, что он сейчас увидит брата, хотя такого, конечно же, быть не могло. В коридоре стоял другой мальчик: испуганный и худенький.

— А это… это Ананд.

Полуденное солнце осветило коридор и фигурку ребенка. Темные испуганные глаза Ананда вглядывались в лицо Реми.

Мир затих и замер. Реми знал, что Дина и Ширин смотрят на него, что все три женщины затаили дыхание и ждут, пока он что-то сделает. Он обернулся и заглянул в глаза матери. В них стояли слезы любви и гордости. Он смотрел на нее, пытаясь понять, что происходит, за какие ниточки она потянула, чтобы преподнести ему этот подарок на день рождения. Благодарить ли ее за то, что снова усложнила ему жизнь, или ненавидеть.

Шли секунды. Реми забыл, как дышать.

— Можно стакан воды? — попросила сестра Хиллари. — Поезд из Пуны задержался, у нас был тяжелый день.

— Да, конечно. Простите. Заходите, — затараторил Реми.

Дина встала при виде гостей, а мальчик спрятался за спину монахини. Ширин осталась сидеть, но улыбнулась Хиллари и помахала ребенку.

— Здравствуй, Ананд, — сказала она. — Ты, наверно, проголодался?

Мальчик не ответил.

— У нас есть для тебя сладкий дахи[133]. Сестра Хиллари сказала, что ты любишь йогурт. А на десерт — заварной крем.

— Он плохо говорит по-английски, — ответила сестра Хиллари. — Но быстро учится. — Она улыбнулась. — Рада встрече, миссис Вадия. Вы совсем не изменились.

Ширин закатила глаза.

— Вы давно не проверяли зрение, сестра? Епархия не оплачивает окулиста?

— Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? — спросил Реми.

— Что ж, Реми, — сказала Дина, — мы решили, что сегодня — лучший день для знакомства с этим мальчиком. Если, конечно, тебе это интересно. Он очень милый и очень умный.

— Ему четыре года, — добавила сестра Хиллари по-английски. — Сирота. Он пробыл у нас два года; все его обожают. Если… если вы с супругой заинтересуетесь, мы можем ускорить процесс.

У Реми голова шла кругом.

— Я возьму на себя оформление документов, — добавила Дина, — у меня есть контакты в американском посольстве. Мы постараемся как можно скорее раздобыть ему паспорт и визу. Разумеется, это займет несколько месяцев. Но, надеюсь, к концу года управимся.

У Реми потемнело в глазах; он оперся на спинку стула.

— Извините. Можно поговорить с тобой с глазу на глаз? — обратился он к Ширин.

— Мама, — сказал он, когда они остались одни в комнате Ширин, — я… у меня нет слов. Ты же знаешь, что через неделю я уезжаю. И… как? Когда?

— Как только ты решил задержаться, — объяснила Ширин. — Я подумала: этот приют отнял у меня одного сына. Почему бы ему не подарить мне внука? Все эти годы я платила приюту ежегодное пожертвование, даже после того, как он переехал в Пуну. Хиллари всегда присылала мне персональное письмо с благодарностями, и я знала, что она еще там работает. А когда ты пригласил к нам Дину, я поняла, что не держу на нее зла, и подумала: кто лучше нее мне поможет? Она сразу согласилась. Оказывается, до недавнего времени она состояла в попечительском совете приюта и ушла только три года назад.

— Мама, я знаю, ты хочешь как лучше, но ты ставишь меня в неловкое положение. Я не уверен, что мы с Кэти захотим снова поднимать тему усыновления. И я не могу сделать такой шаг, не посоветовавшись с ней. Что, если она откажет? Не хочу вредить этому ребенку, он и так довольно настрадался.

Ширин, кажется, расстроилась.

— Возможно, я ошиблась, — пробормотала она. — Я старуха, у меня бывают помутнения. Просто я… после всего, что случилось с Моназ, я очень хотела помочь. За всю твою жизнь я так мало для тебя сделала, Реми. И мне пришлось действовать быстро, чтобы до отъезда ты мог хотя бы познакомиться с ребенком.

— Я благодарен тебе за попытки помочь, мама, — ответил Реми. — Но Ананд… он живой человек, а не реквизит к моей истории, понимаешь? Я должен быть уверен, мама.

— Конечно.

— А потом?

Он взял ее за руку.

— А потом решим, что делать дальше.

Ананд облизал ложку с остатками йогурта.

— Хочешь еще? — спросил Реми на хинди.

Мальчик повернулся к Хиллари за разрешением. Та кивнула, и он ответил:

—Да. — Голосок у него был тоненький, как у героя мультфильма, и Реми улыбнулся.

— Держи, — сказал он.

Его наградой была улыбка, промелькнувшая на детском личике.

— Что надо сказать? — спросила Хиллари.

— Спасибо, дядя, — ответил Ананд по-английски, потупился и стал сосредоточенно доедать добавку йогурта.

За обедом Реми расспросил сестру Хиллари о мальчике. Оказалось, его чуть не усыновила одна австралийская пара, поэтому его дело прошло проверку. У него не было родственников, желавших забрать его к себе. Хиллари разрешили задержаться в Бомбее на несколько дней, чтобы Реми мог познакомиться с ребенком. Ширин предложила им остановиться в комнате для гостей, но добавила, что все зависит от Реми. (Тот поразился своей бестолковости: она организовала это все у него под носом.) Если он не согласится, Хиллари и Ананд поживут у сестры монахини в квартире в двадцати минутах на такси от дома Ширин. Если же Реми и Кэти решат, что заинтересованы в усыновлении, он прямо сейчас может подписать предварительное согласие и запустить процесс.

— А почему австралийская пара его не взяла? — спросил Реми у Хиллари по-английски.

Монахиня поморщилась. Покосилась на Ананда, но мальчик не обращал внимания на взрослых.

— Они хотели усыновить двух мальчиков, — вполголоса проговорила она. — Но в последний момент передумали и решили, что не справятся. Забрали того, что помладше.

— Боже, — Реми ахнул, — как жестоко.

Ширин вздохнула.

— Выходит, они просто его бросили?

Хиллари уставилась в свою тарелку, а когда подняла голову, ее нос покраснел.

— Увы, миссис Вадия. Люди иногда ведут себя… очень эгоистично.

— Даже не верится, — сказала Дина.

Реми попытался представить боль отвержения и перечеркнутые надежды. В четыре года этот мальчик пережил больше разочарований, чем большинство взрослых.

Он взглянул на трех женщин за столом, связанных нитями утраты и предательства. Теперь они отважно старались залечить былые раны, помогая ему. А этот мальчик… Какова его роль в этом процессе? Станет ли он их главной и последней надеждой или еще одной печальной главой их истории?

Реми приуныл и решил, что не хочет праздновать день рождения в таком настроении. Он повернулся к Ананду.

— Ты занимаешься спортом? — спросил он.

Мальчик не ответил.

Реми попробовал зайти с другой стороны.

— Кто твой лучший друг?

Хиллари улыбнулась мальчику и сказала что-то на хинди. Реми представил, как Ананду, должно быть, страшно сидеть за этим столом; какой непомерно роскошной кажется эта трапеза со сменой блюд по сравнению с простой пищей, к которой он привык в приюте.

— Ананд — чемпион по патангу[134], — ответила сестра Хиллари. — Он выигрывает даже у старших мальчиков. Правда, Ананд?

Ананд вдруг оживился.

— Недавно я выиграл у Гаутама, — ответил он, — а ему семь лет!

—Ача?[135] — спросил Реми. — А я думал, тебе десять.

Мальчик рассмеялся.

—Нахи[136]. Мне всего четыре года. — Он соскочил со стула и встал на цыпочки. — Я просто высокий.

Взрослые с улыбкой переглянулись, наслаждаясь детской непосредственностью Ананда. Реми решил: Ананд и Хиллари поселятся в гостевой комнате. К началу сегодняшней вечеринки мальчик, скорее всего, уснет. Оставалось лишь надеяться, что присутствие монахини не смутит его друзей.

Вечером он позвонит Кэти и покажет ей фото мальчика. Что до него самого, у него не возникло сильных чувств к Ананду. Он не ощутил к нему немедленной привязанности. Впрочем, даже если они с Кэти решат не усыновлять ребенка, тот хотя бы немного отдохнет от приюта. Ананд, кажется, не догадывался об истинной цели этой поездки, поэтому не должен был разочароваться. Вся эта ситуация ничем никому не грозит, решил Реми.

После обеда он проводил гостей в комнату, взяв с собой небольшой чемодан, который привезла монахиня. Показал комод, куда можно сложить одежду, объяснил, как включается свет, все время чувствуя смущение под пронизывающим взглядом Хиллари. Он так много хотел сказать этой женщине: растолковать, что не уверен насчет усыновления, а его приглашению остаться не стоит придавать большого значения; спросить, много ли она помнит о жизни и смерти его брата, умолять рассказать об отце хоть что-то, что оправдает его бессовестный поступок. Он вдруг осознал, что три женщины, которые сейчас находятся с ним в квартире, — единственные, кто может поделиться с ним воспоминаниями о Силу.

Он вернулся в гостиную. Ему все еще было непривычно видеть Дину и Ширин вместе: те сидели на диване, склонив друг к другу головы, и шептались. «Возможно, при других обстоятельствах они могли бы стать подругами», — подумал он.

— Плетете очередную интригу? — спросил он с напускной беззаботностью.

— Никаких интриг, — ответила Дина. — Я просто хочу привести в порядок документы перед твоим отъездом. Если ты, конечно, согласишься на усыновление.

Он откашлялся.

— Да в этом-то и суть… Я очень благодарен вам за то, что вы для меня сделали. Но не хочу, чтобы на меня давили. Решение слишком важное.

— Реми! Ну конечно. Мы бы никогда…

Мы. Он так обрадовался, услышав это «мы». Что бы ни случилось, у его мамы теперь гораздо больше поддержки, чем до его приезда. Шеназ, Гулу, Джанго, а теперь и Дина ей помогут. Даже если он уедет с пустыми руками — он по-прежнему горевал, что они с Кэти потеряли ребенка Моназ, которого уже начали считать своим малышом, — у матери теперь стало больше друзей. Как же странно все складывается: жизнь следует собственному сценарию и течет как ей угодно, независимо от желаний людей-актеров.

— Спасибо, Дина, — тихо проговорил он. — И тебе спасибо, мама. Я знаю, как долго вы это планировали.

— Не за что, — хором ответили они.

Глава сорок шестая

Ананд потерял в автокатастрофе не только обоих родителей. Его мать в тот момент была беременна, как рассказала нам сестра Хиллари.

Отец мальчика работал водителем грузовика и повез семью в двухдневный отпуск на своей машине. Не успели они выехать за черту города, как на дорогу выбежала корова. Отец резко повернул, чтобы не сбить животное, и грузовик опрокинулся. Родители Ананда погибли на месте. Сидевший между ними двухлетний малыш чудом остался жив.

— Пара царапин на запястье, — сказала Хиллари. — Мы прозвали Ананда чудо-ребенком. Но он получил психологическую травму. Все повторял, что корова цела. Раз за разом. Так он помогал себе пережить то, что случилось, понимаете? Признать

Реми онемел от ужаса и не мог произнести ни слова.

— Хорошо, что он сидел между родителями, — сказала Ширин. — Они, должно быть, защитили его своими телами. — Когда ни Хиллари, ни Реми не ответили, она добавила: — Родители для этого и нужны. — Тут Ширин повернулась к Реми. — Бедное дитя, — сказала она, — несчастный ребенок! Он заслужил еще один шанс.

Реми судорожно сглотнул. Он знал, о чем думала Ширин: она наверняка сейчас представляла своего первенца и другой, счастливый финал его жизни. Пыталась переписать сценарий судьбы Силу. И недоумевала, почему Реми не бросается его спасать, хотя наконец может это сделать.

Реми задал себе тот же вопрос. Почему он медлит? С его дня рождения прошло уже два дня, а он пока ни к чему не пришел. Кэти сказала, чтобы он принял решение самостоятельно.

— Ты намного лучше меня разбираешься во всем, что связано с Индией. Я тебе доверяю.

Наутро после дня рождения он позвонил Кэти по видеосвязи и показал Ананда, но мальчик весь разговор просто смотрел в экран и не улыбался.

— Что скажешь? — спросил Реми чуть позже, когда позвонил Кэти поговорить один на один.

— Он милый, — ответила жена. — Но… — Она вдруг замолчала.

Реми понимал, в чем дело. Кэти пыталась говорить с Анандом по-английски: естественно, разговор не складывался. Но даже языковой барьер не был главной проблемой. Они с Кэти хотели усыновить новорожденного малыша, начать с начала, с нуля, с абстракции, и не были готовы резко переключиться на другую реальность, в которой есть робкий четырехлетний мальчик, ребенок, травмированный не только аварией, но и двухлетним пребыванием в приюте среди незнакомых людей.

Это было настолько ответственное решение, что Реми впал в ступор. Последние два дня он пытался расшевелить Ананда, замкнувшегося в своей скорлупке, но на все вопросы мальчик отвечал непонимающим взглядом. «Дай мне хоть какой-то знак, малыш, — мысленно умолял его Реми. — Хоть что-то, чтобы я понял, что ты должен уехать со мной домой».

Если он уедет, не начав оформление документов, он разочарует многих. Всякий раз, общаясь с Анандом, он ловил на себе выжидающий, полный надежды взгляд сестры Хиллари. Монахиня призналась, что старалась подыскать для Реми самого «подходящего» из своих подопечных. Мало кого забирали из приюта. Реми охватывало отчаяние при мысли, что Ананд проведет все детство в казенном учреждении.

И все же он осознавал одну очевидную истину: нельзя усыновлять ребенка, если тобой руководят не любовь и искреннее желание. Пока что Ананд вызывал у него лишь жалость. Сочувствие. Но до любви было далеко.

Он сидел на кровати возле Ананда, пока тот спал. Смотрел на его спокойное лицо, длинные ресницы, изгиб губ, падающие на лоб черные блестящие волосы. Ему вдруг так захотелось погладить мальчика по голове, что аж пальцы зазудели.

Он почувствовал легкую дрожь: будто что-то смягчилось в душе. Вспомнил моменты из детства, когда родители проявляли к нему ласку. Было странно теперь проявлять ее самому. Реми наклонился, поцеловал мальчика и смущенно встряхнул головой, поймав себя на мысли, что словно бы наблюдает за собой со стороны и ждет, что в нем всколыхнется какое-то чувство.

Через несколько минут он вышел из гостевой комнаты и позвонил Джанго.

— Как дела у мальчика? — спросил тот.

— Не знаю. Он не слишком разговорчив.

— Могу вообразить. Точнее, не могу. Даже не представляю, каково это — быть четырехлетним сиротой.

Неужели Джанго его укоряет? Неужели они все молчаливо осуждают его и недоумевают, почему он медлит, почему не хочет дать малышу шанс, что выпадает раз в жизни? Подводит ли он мать? Симметрия ее мыслей была Реми понятна: она считала, что усыновление ребенка из того же приюта, который отнял у нее Силу, завершит круг и одновременно разорвет его.

— Слушай, — сказал Джанго, — я знаю, решение непростое. Тебя приперли к стенке. Мне жаль.

— Через четыре дня я улетаю, — сказал Реми. — Четыре дня. Как все понять за это время? Как решить?

— Босс, — ласково проговорил Джанго, — ты же согласился взять ребенка Моназ, когда еще не был с ней знаком.

— Это другое, — ответил Реми.

«Но почему? — вдруг задумался он. — Почему другое?»

Потому что Моназ — племянница Шеназ, а значит, ее можно считать «своей»? Потому что Реми был наивным, когда летел в Бомбей, а разочарования и открытия последних шести недель умерили его энтузиазм и прибавили недоверия?

— Своди его куда-нибудь, — посоветовал Джанго. — Езжайте на море или еще куда. Попробуй его разговорить.

— Пытался. Он ни на шаг не отходит от монахини. Не хочет даже держать меня за руку.

— Черт. Плохо дело.

— Может, и не суждено этому быть. Слишком большая разница культур… И этот мальчик столько пережил, я… Неудивительно, что он так напряжен и замкнут.

— Жаль, — Джанго вздохнул. — Я все еще виню Моназ. Ее ребенок идеально бы вам подошел.

— Слишком идеально, — ответил Реми, а сам подумал: «В Индии хоть что-то бывает без трудностей?»

Позже в тот же день Реми выключил компьютер и потянулся. Выглянул в окно. День выдался прохладный: редкость для Бомбея. Он взял ключи от квартиры.

— Пойду прогуляюсь, — сказал он Глэдис. — Я ненадолго.

Остальные еще спали.

Он бесцельно побрел по улицам. Остановился у тележки с фруктами и купил шесть саподилл. Продавец поздоровался с ним по имени, и Реми почувствовал себя не гостем, а местным жителем. Впервые за долгие годы в своем старом квартале он ощутил себя как дома. Он посмотрел на часы. Мама скоро проснется. Пора возвращаться.

Он почти добрался до дома, развернулся, вышел на главную улицу и отыскал один магазинчик. Стоя на тротуаре, заглянул в длинный узкий проход между полками и нашел взглядом то, что ему нужно. Кассир посмотрел на него.

— Мне, пожалуйста, красный и синий, — сказал он, указав на товар пальцем.

— Ананд, — Реми растолкал спящего мальчика. — Ананд, просыпайся. Вставай.

Мальчик открыл глаза и испуганно посмотрел на Реми. Инстинктивно отодвинулся к той стороне кровати, где спала Хиллари.

— Всё в порядке, — прошептал Реми. — Пусть спит. Слушай, я кое-что тебе купил. Подарок. Пойдем.

Глаза мальчика округлились. Не говоря ни слова, он скатился с кровати и встал.

Они вышли на террасу многоквартирного дома Реми. Кроме них, там никого не было; солнце согревало спину, рубашки трепыхались на ветру. Над их головами в бледно-голубом вечернем небе парили два воздушных змея. Это были дешевые ромбы из бумаги и кривых палочек, совсем не похожие на дорогих змеев, которых Реми запускал в Америке. Он не делал этого уже много лет, но мышечная память подсказала,

Мальчик из соседнего дома перегнулся через балконные перила и помахал им. Он что-то говорил, но ветер унес его слова.

Почти полчаса они запускали змеев, и за все это время Ананд не сказал ни слова, но язык его тела изменился: он как будто расслабился, меньше осторожничал и напрягался. Пару раз он даже рассмеялся детским голоском, и Реми умилился. Но в основном они молчали, держась за змеев и глядя, как те парят на фоне голубого неба. У Реми начали уставать руки, но он не хотел прекращать.

Щуплый мальчик прижался к нему, и Реми вдруг захотелось его защитить. Он представил, что заберет Ананда домой; они будут запускать змеев во Флориде или на берегах озера Эри. Представил, каково это — всегда быть рядом с этим робким молчаливым ребенком. Подарить ему любящий дом и хорошее образование. Он ждал подсказку сердца, но сердце молчало.

Он посмотрел на Ананда, и от движения веревка немного провисла.

— Сестра Хиллари не обманула, — сказал он. — Ты отлично управляешься со змеем. Как ты этому научился?

Любой другой ребенок заглотил бы наживку и начал хвастаться, услышав похвалу. Ананд же прищурился, глядя на солнце, напрягся и начал с усилием тянуть за веревку, перемещая вес с ноги на ногу.

— Подрезал! — воскликнул мальчик; его глаза горели. — Подрезал! — Он взглянул на Реми, быстро перевел взгляд на небо и указал на змея Реми, который стремительно падал.

Реми даже не сразу понял, что произошло. Под его изумленным взглядом Ананд смотал его катушку.

— Ах ты негодник! — он расхохотался. — Ты незаметно подрезал мою веревку?

Ананд завизжал от восторга, забегал по террасе, перебирая босыми ногами и торжествующе потрясая кулаком. Оба змея тянулись следом. Реми притворился, что гонится за ним.

— А ну стой, маленький проказник! — выпалил он, и Ананд зашелся смехом.

Через несколько минут Реми остановился, облокотился на ограду террасы и притворился, что ему нужно перевести дыхание. Ананд осторожно приблизился, не выпуская трофей.

— Что ж, — сказал Реми, — ты меня опередил.

Мальчик посмотрел на него. Хитро и лукаво улыбнулся, и кусочек сердца Реми, что потерялся и никак не мог найтись, внезапно встал на место.

— Я выиграл, — выпалил Ананд, — выиграл! — Вечернее солнце золотило его глаза и волосы.

Реми улыбнулся в ответ.

— Я еще отыграюсь, — пообещал он. — Завтра опять посоревнуемся.

Ананд уперся руками в бока и покачал бедрами.

— Тебе не выиграть, — дразнился он.

Мальчик преобразился, изумленно подумал Реми. Ананд стеснялся в чужой квартире в обществе монахини и женщины, годившейся ему в бабушки — и больше всего на свете мечтавшей ею стать. Но здесь, под открытым небом, он увидел настоящего Ананда — свободного, озорного, игривого мальчика.

Он сможет полюбить этого малыша. Научится любить все его шрамы и раны. Ведь история каждого человека написана шрамами. Начало жизни Ананда было трагичным. Но Реми вдруг преисполнился уверенности, что они с Кэти смогут сделать так, чтобы следующая глава была счастливой. Имя «Ананд» ведь и означало «счастье». Они с Кэти постараются воплотить это слово в жизнь.

Реми вспомнил все, что случилось с ним с момента приезда: водоворот событий, эмоциональные всплески, разоблачение семейных тайн. Подумал о Джанго, Шеназ и Моназ, Ширин и Дине, сестре Хиллари и Гульназ — обо всех, кто вошел или вернулся в его жизнь. Все они по-своему пытались ему помочь. Но здесь, на этой открытой террасе, где его волосы развевал ветер, а солнце было ласковым, как поцелуй, стоял четырехлетний мальчик, чья жизнь была в их с Кэти руках. И сам он сжимал их будущее в своем маленьком кулачке.

Так и складывается судьба, подумал Реми: не пишется на звездном небе далекими богами, а выстраивается под воздействием человеческого выбора, усилий и мужества. От него требовалось лишь одно — смелость.

Его мать была смелой и умела любить бесконечно, хотя ей и приходилось проявлять эту любовь тайно и отмерять ее понемногу. Он, напротив, был ничем не ограничен в любви к этому мальчику. От него требовалось так мало по сравнению с тем, что жизнь потребовала от Ширин. Он мог больше не бояться, что уподобится отцу, и попробовать стать бесстрашным, как мама.

Достоин ли он звания наследника Ширин Вадия?

Реми вскрикнул.

Ананд со всей силы хлопнул его по запястью.

— Поймай меня, — воскликнул он и убежал.

— Ах ты маленький негодник! — прорычал Реми, рассмеялся и побежал за Анандом. Накинулся на мальчика и поймал его, вдохнул едва уловимый запах мыла и пота. Ананду понадобилась ровно секунда, чтобы вырваться. Но за эту секунду Реми успел почувствовать, что его руки, обнимающие ребенка, на своем месте, а сердце полно любви.

Ананд рассмеялся, побежал, остановился и оглянулся. Несколько раз комично приподнял и опустил брови, дразня Реми.

Реми Вадия взглянул в его озорное лицо, и у него промелькнула странная мысль. «Надо же, — подумал он, — Ананд — вылитая Кэти».

Благодарности

Спасибо моей дорогой подруге и коллеге-писательнице Саре Уиллис за внимательную вычитку черновой рукописи и прекрасную идею, которую я тут же бесстыдно украла.

Глубочайшая благодарность моему агенту Гейл Хохман за дотошные комментарии. Гейл, ты для этой книги — что акушерка для ребенка.

Благодарю Центр гуманитарных наук Бейкер-Норд Университета Кейс-Вестерн-Резерв за грант, благодаря которому у меня появилось время написать этот роман.

Спасибо Кэти Порис за наблюдательность и правки.

Огромная благодарность команде импринта «Алгонкин» за сопровождение романа от рукописи до публикации.

Спасибо моим дорогим друзьям — всех и не перечислишь, но я слишком люблю их и не могу не упомянуть. Мы поддерживали и ободряли друг друга в темные и одинокие дни пандемии. Надеюсь, мы наконец сможем, как раньше, подолгу гулять осенними днями, собираться за вином и вкусным ужином, говорить о жизни, любви, политике и искусстве.

Вечная любовь и благодарность моей семье в США и Индии. Без вас моя жизнь не имела бы смысла.

Полка наPROтив

t.me/polkanaprotiv

Вы автор?

• Готовы поделиться своим опытом и экспертизой

• Мы поможем вам написать книгу с нуля или отредактировать рукопись

• Профессионально издадим и будем сопровождать на всех этапах работы

Альпина PRO — входит в издательскую группу «Альпина». Наше издательство стремится распространять знания, помогающие человеку развиваться и менять мир к лучшему.

Взяв лучшее из традиционного издательского процесса и привнеся в него современные технологии, издательство Альпина

Используя бутиковый подход к созданию авторского контента в формате 360 градусов, издательство издает и продвигает книги, написанные профессионалами для профессионалов.

Контакты: +7 (931) 009-41-95

Почта:[email protected]

Примечания

Пер. Д. Гергеля. —Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

Седре — традиционная белая нательная рубашка зороастрийцев (мужчин и женщин), сшитая из цельного куска ткани.

Саала — досл. брат жены (хинди); в переносном значении является аналогом русских слов «черт» или «блин».

Арре — индийское сленговое слово, обозначающее возглас удивления или раздражения, в зависимости от ситуации.

Парсы — живущие в Индии и Пакистане последователи зороастризма иранского происхождения, чьи предки покинули Персию до исламизации (около 720 г.).

Здесь: давайте начнем (хинди).

дружище (хинди).

Джуху — пригород Мумбаи (современное название Бомбея).

Девочка (хинди).

Кто вы? (хинди).

Бай — суффикс, который в Индии добавляется к женским именам в знак уважения.

Сахиб — уважительное обращение к мужчине в Индии, аналог английского «мистер» или русского «господин». —Прим. ред.

дружище (хинди).

О боже! (хинди).

господин (хинди).

сынок (хинди).

Будь счастлив, сынок (хинди).

хорошо? (хинди).

Давай (хинди).

Здесь: Правда? (хинди) —Прим. ред.

Баба — уважительное обращение к мужчине в Индии.

Башня молчания — закрытый комплекс в Мумбаи, куда по персидскому обычаю складывают тела умерших, чтобы те разлагались естественным образом (в зороастризме считается, что мертвые тела загрязняют почву, огонь и воду, поэтому похороны не должны быть связаны с погребением, сожжением или преданием тела воде).

«Гейлорд» — один из старейших и самых знаменитых ресторанов Мумбаи, основан в 1956 году.

Малай кулфи — традиционное индийское сливочное мороженое, отличающееся густой, кремовой текстурой.

Чёрчгейт — район южного Мумбаи, известный своей архитектурой ар-деко.

Нет, друг (хинди).

Болезнь Тея — Сакса — генетическое заболевание, вызывающее смерть нервных клеток и постепенное угасание психических и физических функций. —Прим. ред.

дружище (хинди).

Фенил — средство для дезинфекции. —Прим. ред.

дружище (хинди).

Черт (хинди).

Батата вада — картофельные шарики, жаренные во фритюре.

Дхансак — рагу с бараниной и чечевицей; папди — тонкие лепешки.

Жареной бомбейской уткой называют рыбу бомбиль из отряда ящероголовых.

Отсылка к знаменитой песне Фрэнка Синатры «New York, New York», в которой Нью-Йорк называется «городом, который никогда не спит». —Прим. ред.

Синдхи — этническая группа, проживающая на территории Индии и Пакистана; исповедует ислам и индуизм.

Желтый дал — индийское блюдо из разваренных бобовых.

Здесь: Здравствуй, сын (хинди).

дружище! (хинди).

Здесь: дитя мое (хинди).

дружище (хинди).

Община шейкеров — популярная в середине XIX века в Северной Америке христианская коммуна, чья численность сократилась с примерно двухсот тысяч до двух человек в наше время.

душа моя? (хинди).

Черт (хинди).

Речь идет о британской системе оценивания: средний балл диплома отличия второго класса — 60–69 %, первого класса — 70–100 %.

Грубые, нецензурные ругательства в хинди.

Свободный (хинди).

душа моя? (хинди).

Сали боти — томленая баранина с картофелем и специями.

Господи (фарси).

Силу — уменьшительное от имени Сирус.

Псалтирь Давида, пс. 22:4.

сынок (хинди).

Черт (хинди).

дружище? (хинди).

Кишор Кумар (1929–1987) — индийский музыкант, актер, продюсер и кинорежиссер. —Прим. ред.

Сынок (хинди).

Макбул Фида Хусейн (1915–2011) — один из величайших индийских художников XX века, кубист.

Речь идет об адвокатах, которые подкарауливают пациентов, поступивших в больницы на скорой помощи, и уговаривают подать в суд за травму.

«Ротари» — благотворительная организация предпринимателей и представителей профессиональной элиты, реализующая гуманитарные проекты.

Гуджарати — индоарийский язык, родной для жителей индийского штата Гуджарат.

Сидар-Пойнт — парк развлечений в Огайо.

Речь идет об Олентанги-трейл — прогулочной тропе в Колумбусе, протянувшейся вдоль одноименной реки. —Прим. ред.

«В дуновении ветра» (англ.).

Пер. М. Меклера.

госпожи (хинди).

Навджот — церемония посвящения в зороастрийскую веру.

Конкани — народность, составляющая основное население штата Гоа.

Господин (хинди).

Курта — рубашка до середины бедра, которую носят и мужчины, и женщины.

дружище (хинди).

Джалеби — индийский десерт, жаренные во фритюре нити из теста в сахарном сиропе.

Кошти — священный пояс у зороастрийцев, который повязывается поверх седре во время ритуала навджот.

«Месть и закон» — индийский приключенческий фильм 1975 года, один из самых популярных и успешных в истории Болливуда.

Ахурамазда — единое божество в зороастризме.

Дастур — зороастрийский священнослужитель высокого ранга.

Окра, или бамия, — съедобные плоды травянистого растения семейства мальвовых.

девчонки (хинди).

«Медная труба» — знаменитый исторический ресторан в Мумбаи, открытый в 1972 году.

«Авеста» — собрание священных текстов зороастрийцев.

Чоул — тип дешевого жилья в Индии, где быт организован по принципу коммунальной квартиры. Отличительной чертой чоула являются длинные общие коридоры-веранды, где протекает вся жизнь дома.

дитя (хинди).

Госпожа. Госпожа (хинди).

Садовник! (хинди).

душа моя (хинди).

сынок (хинди).

подруга (хинди).

дитя (хинди).

«Оставаться в живых» и «Глубока ли твоя любовь» (англ.) — песни британской поп-группы Bee Gees. —Прим. ред.

«Оставь мне последний танец» (англ.) — песня американской группы The Drifters. —Прим. ред.

Помфрет — вид лучеперых рыб.

Брат (хинди).

Здесь: малыш (хинди).

Кули — носильщик (хинди).

ладно? (хинди).

Ладду — сладкие шарики из нутовой, пшеничной или рисовой муки; джалеби — хрустящие спирали из теста, обжаренные во фритюре.

Чертов ублюдок (хинди).

Сет — уважительное обращение к более обеспеченному человеку в Индии.

замолчи (хинди).

100

Давайте, господин (хинди).

101

Чаупати-бич — один из популярных мумбайских пляжей, который славится своей уличной едой.

102

Дахипури — индийская уличная еда: хрустящая жареная круглая корзинка из пшеничного теста с разными начинками.

103

Здесь: Правда? (хинди).

104

Сойдет (хинди).

105

ведьма (хинди).

106

брата (хинди).

107

Дитя (хинди).

108

Ворли — один из семи островов, на которых стоит Мумбаи.

109

душа моя? (хинди).

110

дитя (хинди).

111

Малабарский холм — самая высокая точка южного Мумбаи.

112

Дитя (хинди).

113

душа моя (хинди).

114

дружище (хинди).

115

Черт (хинди).

116

девчонка (хинди).

117

Давай (хинди).

118

«Бомбей Джимхана» — старейший элитный частный клуб, существующий с 1875 года.

119

«Звездный человек» (англ.).

120

«Туманная гора» (англ.).

121

Нариман-Пойнт — престижный деловой район Мумбаи, который называют «бомбейским Манхэттеном».

122

Поэма Уолта Уитмена; здесь и далее в пер. К. Чуковского.

123

Речь идет о платном автомобильном мосте Бандра — Ворли через залив Махим.

124

дитя (хинди).

125

«Кроссворд» — индийская сеть книжных магазинов.

126

«Ашем воху» — одна из четырех главных молитв (мантр) в зороастризме.

127

судьба (хинди).

128

душа моя (хинди).

129

Божественного счастья (хинди).

130

Торана — декоративное панно, которое украшают цветами. Изначально его вешали для привлечения богини Лакшми (покровительницы богатства).

131

Конус — ритуальный предмет, в который вкладывали сахар или другие сладости.

132

Фулвалле — продавец цветов (хинди).

133

Дахи — индийский кисломолочный продукт, похожий на йогурт.

134

Патанг — битвы воздушных змеев (хинди).

135

Правда? (хинди).

136

Нет (хинди).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге