Мария Метлицкая

Московский вальс

Часть первая

Мария Метлицкая

Московский вальс

* * *

В тот вечер муж не вошел – влетел.

Алена с удивлением смотрела на его возбужденное радостное лицо. Что такое? Повышение в должности, прибавка в жалованье? Что может так возбудить и обрадовать спокойного, сдержанного человека?

Обычно он приходил усталым: что поделать, не мальчик. Хотя, чего там – всего-то слегка за пятьдесят, и все же годы брали свое. Алена, как умная и опытная жена, с вопросами не приставала. По крайней мере, первые час-полтора. Ждала, когда он придет в себя – плотно поест, выпьет кофе, пролистает газету, переберется на диван к телевизору, пощелкает пультом, повозмущается мировыми событиями, расстроится от плохих новостей (хороших теперь было мало), а уж потом обратится к ней:

– Аленка, ну что у нас нового?

«Аленка».

Иногда он звал ее так. Так, как звали ее в Москве – далекой, почти забытой Москве, – где она прожила свои самые счастливые и самые страшные дни: дни своего студенчества. Дни обретения новых друзей и нового, казалось, навеки любимого города. Самого красивого города на земле. Города, вошедшего в душу и сердце, навсегда изменившего жизнь и судьбу. И, как ни странно, радость и боль были так тесно связаны с этим временем и этим городом, что прекрасно существовали. Радость и боль. Навсегда.

– Учиться в Москве? – удивилась она тогда. – Как это, папа? Уехать из Братиславы на целых пять лет? Уехать из дома, от вас?

Алона расплакалась.

– Нет, ни за что! Что вы такое придумали?

Она плакала и качала головой: мол, и не уговаривайте!

– Зачем мне это «прекрасное образование и потрясающая перспектива»? А что, здесь, дома, я не смогу получить хорошее образование? Советский диплом больше ценится? Ну и черт с ним! – кричала она. – Значит, мой, чехословацкий, будет цениться меньше! Зато я буду дома, рядом со своими близкими и друзьями! И, папа, прошу тебя: закрой эту тему. Ни в какую Москву я не поеду!

Скандал был страшный. Следом заплакали мама и младшая сестра Дана. Все уговаривали отца забыть «эту дурацкую затею» и оставить девочку в покое. Но главным в семье был отец. Главным и упрямым – как осел, так говорила мама: если что вобьет в свою ослиную голову – ни за что не откажется.

Вечером, у себя в комнате, сестры снова ревели. Не включая света, обнявшись, сидели на диване и поочередно всхлипывали, ругая отца. Потом к ним зашла мама, села рядом и обняла дочек.

– Не делай трагедии, – сказала она, – отец хочет тебе добра! Да и потом: что тут плохого? Новая жизнь, новые впечатления! Говорят, Москва – красавица. Огромная, необъятная красавица! А театры, выставки, культурная жизнь? Сколько ребят мечтают учиться в Москве! Одна ты, дурочка, не можешь оторваться от старых привычек!

– Дом, семья, друзья – это ты называешь старыми привычками? А разве не это самое главное? Я думала, ты будешь за меня! – с обидой сказала Алона. – А ты, как всегда, на его стороне. И у тебя, как всегда, нет своего собственного мнения. Папа, папа! Как скажет папа. Как решит папа. Папа знает лучше… Мам, вы так хотите от меня избавиться? – всхлипнула она.

– Ложитесь спать, – махнув рукой, вздохнула мама. – При чем тут «нет своего мнения»? Просто я с ним согласна! С дипломом Московского института нефтехимии тебя с радостью возьмут на хорошую должность. Русский у тебя замечательный. Знаешь, как ценится советское образование? Ты талантливый химик, а у нас химфакультет слабенький, тебе там будет неинтересно. Это твое будущее, Алонка! Да и вообще ты глупенькая: у тебя же будет полная свобода! Ты только представь – никакого отцовского надзора, никаких «домой до десяти», никаких запретов на косметику, короткие юбки и челку до бровей!

Мама лукаво улыбнулась.

– Не знаю, лично я бы… – Она оглянулась на дверь и перешла на шепот: – Такой шанс ни за что бы не упустила! Учиться в Москве… – мечтательно повторила она. – Только дурочка может отказаться от этого! Да и потом, ты не будешь одна: там большое чехословацкое землячество, куча твоих соотечественников – умных и перспективных ребят. Там и найдешь жениха, не сомневаюсь!

Мама хихикнула, снова посмотрев на дверь.

– Кафе, танцевальные вечера… Музеи, театры, Алонка! А Ленинград? Эрмитаж, Русский! Ты же всегда интересовалась русской историей! А просторы, дочка! Сядешь в поезд – и едешь! Неделю, две, а страна не кончается!

– Ладно, ты просто подумай. А там разберемся. Все, по местам: время двенадцать.

Девочки молчали. Нарушила молчанье младшая Дана.

– А ведь правда, Алонка! – вдруг сказала она. – Я к тебе буду приезжать. А на каникулы будешь приезжать ты! И папа не будет над тобой командовать. – Дана громко вздохнула. – И вся его опека перейдет на меня… Меня бы он ни за что не отпустил: я не такая, как ты.

– А какая я? – удивилась Алона.

– Тебе доверяют. Ты скромница. На танцы не бегаешь, с мальчиками не встречаешься. Отличница, спортсменка. В общем, ты кругом положительная, Алонка! К тебе и придраться не с чем. Папа всегда говорит: бери пример с сестры. Думаешь, приятно?

Алона улыбнулась:

– А ты, оказывается, обижалась… На что, Данка? Я же не специально хорошо училась, просто мне было интересно. И математика интересна, и история, и литература. Но больше всего химия. А на мальчиков не заглядывалась, потому что…

Она вдруг замолчала, а потом выпалила:

– Да потому что комплексовала! Я выше всех в классе: то шваброй обзывали, то пожарной каланчой, то телебашней. Вот и… – Она махнула рукой. – К тому же отличница, а значит – выскочка…

Дана слушала сестру с изумлением.

– А я тебе завидовала, – продолжала Алона. – Ты симпатичная, изящная, невысокая. Ты кокетливая, остроумная, всегда можешь ответить. Не то что я: вечно теряюсь… Смущаюсь, краснею, вжимаю голову в плечи – и только бы проскочить, скорее проскочить и выбежать на улицу…

Алона смотрела в темное окно и не ждала никакого ответа.

– А может, папа прав? – сказала она, подумав. – Вдруг я избавлюсь от своих комплексов? Поступлю в институтскую баскетбольную команду и буду как все, а? Еще и наглой стану, надменной! Подбородок кверху – и никого не вижу, а? И меня зауважают.

– Да тебя и так зауважают, глупая! Ты умная и красивая. У тебя

– Разные ее девочки, – вздыхала пани Ковачова, – как от разных родителей. Старшая, Алона, с рождения была ангелом. Не ребенок – подарок Божий! А как младшая, Данка, родилась, так вместе с ней родились проблемы, тревога, беспокойство, неловкость и даже стыд. Данка дралась, отнимала игрушки, кидалась песком детям в глаза. Завидев ее, мамаши хватали малышню и убегали с детской площадки.

– Пани Ковачова! Пани Эва! – неслось со всех сторон. – Да успокой ты своего чертенка! Пани! Ваша Дана сломала любимую дочкину куклу! Эй, мадам! Это не ваш ребенок в синей куртке? Не ребенок, а дьявол какой-то! Вы бы сходили к святому отцу!

Пани Ковачова хватала младшую дочь и убегала домой.

Дома давала волю слезам. За что ее наказал Господь? За какие грехи? Ведь они с мужем образцовая семья – ни скандалов, ни пьянок, ни измен. Первая дочь – золото, а вторая… Дерется, плохо ест, ломает игрушки. Орет и скандалит: попробуй зайди с ней в магазин! Причем в любой – продуктовый, одежный, не говоря об игрушечном! Истерики везде. Хочу то, купи это, ты жадина! Может и на пол упасть, и ногами засучить – типичная истеричка. Люди оборачиваются и качают головами. А ей, маме, стыдно, боже, как же ей стыдно…. Вот и бежит она опрометью, только б исчезнуть.

А мужу не жалуется, не говорит. Заранее знает его ответ: сама виновата, избаловала.

Вечером, узнав об очередном Данкином поступке, сам начнет читать лекции, а бубнить он может часами. Дочка зевает, канючит, еле стоит на ногах – что с нее взять, ребенок! А он – бу-бу-бу, да еще за руку дергает, мол, стой и слушай! Я из тебя человека сделаю! Бери пример со старшей сестры!

– Алона! – кричит он. – Алона, где ты застряла?

Алона появляется через три минуты, но отец недоволен.

– Где ты застряла? – повторяет он. – Ты что, гонец за смертью?

– Уроки делала, – лепечет Алона, – математику.

– Подождет твоя математика! – злится отец. – Сестрой займись! Мать уже с ног падает, а этой хоть бы хны! Бери ее и втолковывай, что надо делать, чтобы стать человеком! Совсем распустилась!

– Пап, да она маленькая, – отвечает Алона. – Что она понимает!

– Что понимает? – Отец взбешен. – Она что у нас, дебильная? Тогда на учет – и в специнтернат! Поняли? – Он обводит глазами жену, старшую дочь и напоследок младшую. – А ей, похоже, все равно, посмотрите на ее наглую физиономию!

Дане действительно было все равно: ну, побурчит отец и перестанет. Ну, лишит сладкого. Алона все равно принесет. И мама супом накормит, еда к наказанию отношения не имеет. А не накормит – опять же потихоньку принесет сестра. Сэндвич с колбаской, кусок курочки, помидорку…

А конфеты и печенья есть у них к комнате, в тайнике. А тайник в пианино. Это придумала Дана. Алона тогда удивилась – она, мол, ни за что бы не догадалась! А все просто: открываешь широкую нижнюю крышку (там, где педали) – и прячешь что хочешь.

Туда же, по соседству с печеньем и конфетами, отправился и старый папин ремень, которым иногда, если не видела мама, папа шлепал младшую дочь. Ремень был старый и вытертый, мягкий, как тряпка, к тому же без пряжки: пряжка была утеряна, но все равно было обидно, когда папа приступал к экзекуции. Правда, и экзекуция не очень-то удавалась – Дана петляла по квартире, как заяц, а потом пряталась за диваном, попробуй достань!

А вообще-то с папой старались не связываться. Как начнет читать лекции! Бу-бу-бу, бу-бу-бу. Уснуть можно. Папа был занудой, но человеком хорошим: как все говорили – все для семьи.

И семья их считалась положительной и даже образцовой. Мама – хозяйка и чистюля, папа – на приличной должности и при высокой зарплате. Дача, машина, девочки прекрасно одеты. В отпуск ездят на море, по выходным за город – в гости к бабушке. Мама нарядная, красивая, в узких брючках и светлой кофточке, в руках корзинка с провизией, прикрытая накрахмаленной салфеткой. А из-под салфетки вырывается запах – замечательный запах теплого пирога со сливой из бабулиного сада.

Машина у папы блестит, переливается – нежно-голубая, ни пылиночки, ни царапинки: папа следит за машиной, полирует ее бархатной тряпочкой. И девочки чистенькие, глаз радуется, даже старенькие соседушки на лавочке перешептываются: сестры-то – в одинаковых платьицах, с большими бантами в косах, в лаковых туфельках! Куколки, а не девочки! Пани Ковачова вежливая, милая, всегда поздоровается, спросит про здоровье. А пан Ковачов – молчаливый, можно сказать, нелюбезный. Оно и понятно – начальник!

Бабуля жила в Смоленицах, недалеко от старинного Смоленицкого замка. Вокруг Карпаты, и воздух такой, что, выйдя из машины, мама замирает и закрывает глаза. Наслаждается.

К бабуле ездят с ночевкой, хоть папа и бурчит, что спать надо в своей постели. Мама делает «страшные» глаза и цыкает на папу. И тот, как ни странно, смиряется: бабуля для мамы святое.

Пани Ковачова, для своих Эва, считала себя женщиной счастливой. Да и кто может возразить? Трехкомнатная квартира в хорошем районе Ружинове, машина, бабушкин дом в Смоленицах, который для них просто дача. Муж человек строгий, но порядочный: не гуляка и не пьяница, хороший отец. Ну а две девочки, Алона и Дана, ее главное счастье. Младшенькая, Данка, конечно, непростой ребенок – непослушный и слишком активный, но разве от этого она перестает быть любимой? К тому же Бог наградил старшенькой: вот, кто точно был ангелом! И глупо просить у Господа двух ангелов – ей, Эве Ковачовой, и так досталось с лихвой.

У мужа был сложный характер. А у кого он легкий? Эва таких не встречала. Зато человек он ответственный, а для мужчины это самое важное. Да и ко всем можно приноровиться, к самым сложным и непредсказуемым людям, считала она. Но при

А у нее, Эвы Ковачовой, эторади чего,безусловно, было.

* * *

«Значит, все решено, – думала Алона. – Все решено за меня. Меня не спросили, преподнесли как факт: ты едешь в Москву».

А разве она не взрослый человек? Разве она не может, не должна принять участие в обсуждении? Это же важно! И это касается именно ее, а не кого-то другого. Выходит, что ее мнение не имеет никакого значения? Получается, так…

Все эти знакомые фразы – «папа знает лучше», «мы прожили жизнь», «своим детям мы желаем только добра», «потом ты скажешь спасибо» – она слышала часто. Но все предыдущие родительские решения были не очень-то важными, они не меняли Алонину жизнь, не поворачивали ее на сто восемьдесят градусов, поэтому она легко принимала то, что требовали родители, и в споры старалась не вступать.

Например – перевестись в другую, лучшую школу, пусть и добираться до нее на сорок минут дольше. Или поехать летом в спортивный лагерь, хотя она рассчитывала на море с родителями… Или купить на зиму не легкую модную куртку, а теплую длинную дубленку, которой, по утверждению мамы, сноса не будет. А в дубленке она выглядит как взрослая женщина, и длинная, до середины голени, дубленка только удлиняла и без того высокую девочку.

Но глупо было спорить и обижаться: дубленка стоила кучу денег и была в три раза дороже короткой модной куртки.

На день рождения ей подарили портфель. Черный, из натуральной кожи, на золотых замках. С такими ходили солидные министерские дяди – зачем ей, выпускнице, дорогой и пафосный, бросающийся в глаза, портфель? Одноклассницы носили яркие легкие сумки, рюкзачки или пакеты с учебниками. Портфель оттягивал руку, и Алона шла в школу как на эшафот. Больше всего ей хотелось провалиться сквозь землю.

Алона видела, какими насмешливыми взглядами ее провожают одноклассники, и в этот момент ей хотелось зашвырнуть дорогой и блестящий черный портфель подальше, да хоть за забор. Или за облака: чтобы он летел, крутился в воздухе, а потом свалился в кучу вонючего тухлого мусора. Может, сделать вид, что она его потеряла? Или что украли? А что, это мысль! Но как неудобно перед родителями, которые потратили кучу денег…

Но с того дня появилась мечта: чтобы портфель действительно украли, банально сперли.

И Алона небрежно швыряла портфель на подоконник, на скамейки, но портфель никому не был нужен – никто на него не зарился.

– На черта ты носишь такую тяжесть? – как-то спросила ее одноклассница.

– Папа подарил, – тихо ответила Алона.

Одноклассница пожала плечом:

– Ну и что? Тебе же неудобно, а не ему! Скажи, что тяжело таскать, и вообще, он какой-то… – одноклассница на минуту задумалась. – Неуместный. Даже мальчишки с такими не ходят! Оставь его, возьми легкую сумку. Сейчас модно холщовые, как у меня!

И она похлопала свою легкую серую полотняную сумку.

– Папа обидится, – вздохнула Алона. – Он же хотел как лучше.

Одноклассница смотрела на нее с сожалением.

– Ну-ну, – сказала она. – Ты и дальше будешь слушаться папу?

Алона пожала плечами.

– Ну ты и дура! – засмеялась одноклассница и пошла прочь.

С того дня Алона стала ей неинтересна.

Впрочем, и всем остальным она тоже была неинтересна. Молчаливая скромница, отличница – что там у нее в голове? На вечеринки не ходит, танцами не увлекается, на переменах застывает с книгой. На заднем дворе не курит, и парни ее не интересуют, да и одевается странно, не как современные девчонки. В школу ее подвозит папаша – видно, тот еще чувак: в строгом черном костюме и всегда при галстуке, наверняка какой-то чиновник.

Дома у нее никто не был. День рождения у Ковачовой летом, так что никому побывать у нее не довелось.

Вот младшая сестра у нее вроде нормальная, симпатичная, бегает на переменках, ржет во весь рот. А старшая ее, беднягу, отлавливает, хватает за руку и начинает отчитывать. Шепчет что-то, а сама красная, как сваренный рак. Стыдно ей за сестру. А чего стыдного? Вся малышня на переменах носится как ужаленная, все орут, тоже мне событие!

Да, странная эта Ковачова. Вроде и симпатичная, синеглазая, волосы красивые, черные, с отливом. Носик милый, вздернутый, с конопушками. Ротик бантиком, брови как нарисованные, но все равно желающих на нее нет. Потому что странная. Непонятная. Пресная. А зачем непонятные, когда есть куча понятных?

«Чего я боюсь? – спрашивала себя Алона. – По русскому я в классе лучшая».

Да нет, все понятно: кто б не боялся? Чужая страна, чужой язык. Как ее примет Москва? Говорят, люди там нетерпеливые, хамоватые и вечно куда-то спешат. Это нормально – большой город, большие расстояния, всем надо успеть. Да и с продуктами там непросто, Алона слышала, что за всем жуткие очереди. Правда, в институте есть столовая, и, говорят, хорошая. Но Алона не привыкла есть в общепите. Еще говорят, что иностранные студенты могут посещать магазин при посольстве и покупать знакомые продукты. Кажется, пару раз в месяц, но это не точно.

А готовить эти самые знакомые продукты? Алона не умеет готовить, совсем не умеет, потому что всегда готовила мама.

Но не это волнует ее, не еда. Говорят, что иностранца селят к советским студентам – ну да, дружба народов. К тому же иностранный студент быстрее учится русскому языку, а он сложный, хоть и есть в словацком и чешском знакомые слова. Да, еще ведь курсы и дополнительные занятия по русскому…

А еще говорят, что у них очень дружное землячество: ребята помогают девочкам, не оставляют новичков, и вообще все не так страшно.

Зачем она так удачно написала ту самую конкурсную работу по химии, после которой ее признали самой сильной ученицей города? Наверное, это и сыграло роль в предложении об учебе в Москве… Ни одной ошибки, нестандартное решение сложных задач. Вот ошиблась бы пару раз, напортачила, и ничего бы этого не было… Но разве она знала о последствиях? И разве могла написать по-другому?

Оказалось, что в Москву едут еще два соотечественника, парень и девушка: девушка едет поступать в театральный (по слухам, у нее необыкновенные способности), а парень – художник и едет учиться в главном художественном училище Москвы. Может, подружатся? Будут хоть два знакомых человека, два земляка…

Поезд отходил вечером.

Провожали Алону всей семьей. Данка хлюпала носом, терла красные от слез глаза и бросала на родителей ненавидящие взгляды.

– Бросаешь меня на съедение волкам? – прошипела она. – Как я с ними справлюсь? Они же меня совсем умучают, представь, а!

– А ты закончи школу и уезжай в Прагу! – шепнула в ответ Алона. – Поступи там и….

Данка замотала головой:

– Меня не отпустят, я же не ты. Мне нет доверия. Папа сказал, что будет держать меня на коротком поводке, представляешь! И не отпустит до самого замужества! А потом и мужа предупредит, что за мной глаз да глаз! Вот позор! И вообще, Алонка! Я не хочу учиться, не хочу получать образование! Зачем мне это?

– А что ты хочешь? – испуганно спросила сестра. – Сразу замуж?

Дана расхохоталась и поймала на себе обеспокоенный взгляд отца.

– Ну, это не сразу, лет через пять! А пока уеду в Прагу, пойду работать. Может, выучусь на косметичку или парикмахера, а может, на продавца в магазине косметики! Сниму квартиру, а уж потом буду искать жениха, чего торопиться? Хочу свободы, воли хочу!

И Данка мечтательно прикрыла глаза и раскинула руки.

– К тебе приеду! Может, там найду жениха! Или ты мне присмотришь, а, Алонка?

– Да ну тебя, – буркнула Алона, косясь на родителей.

В эту минуту раздался сигнал – объявили, что посадка в поезд номер пятьсот сорок четыре Братислава – Москва открыта: просьба предъявить билеты и заходить в вагоны.

Алона вздрогнула, испуганно посмотрела на маму и шагнула к вагону.

Папа внес чемоданы и устроил их в отделении под полкой.

Сумку с провизией мама примостила под столиком у окна: там было прохладнее.

Алона плюхнулась на полку и закрыла лицо руками.

Мама и Данка обняли ее. Отец говорил о чем-то со старшим проводником.

– Все будет хорошо, – шепнула мама, – я тебе обещаю. И не забудь: хорошенько поешь, слышишь, Алона?

И в который раз начала перечислять, что в сумке с едой.

Алона ее не слушала. Сердце бухало, как колокол.

– Ты трусиха, – шепнула ей сестра. – Ох, как бы я хотела быть на твоем месте!

Монотонный голос диктора объявил, что провожающие должны покинуть вагон.

В эту минуту в купе влетела девушка.

Девушка выглядела странно. Ярко-рыжие, в красноту, волосы, на глазах стрелки до самых висков, оранжевая помада, ногти в темном, почти черном лаке. Джинсы клеш с несвежей бахромой, майка с огромным вырезом спереди и сзади, и еще куча колечек, браслетиков, цепочек и кулончиков, которые мелодично позвякивали при любом движении.

Она закинула красный рюкзак на верхнюю полку, плюхнулась на нижнюю, напротив Алониной, и выпустила огромный надутый пузырь из бабл-гама. Пузырь надулся и со звуком схлопнулся, оставшись на губах. Но моментальным привычным движением рыжеволосая сняла его языком, показав ослепительно-белые зубы и наконец кивнув:

– Луция, – сказала она. – Можно Луцка.

– Алона, – прошелестела растерянная Алона.

Луция окинула взглядом соседкину семью и слегка скривилась.

Зашел папа и, увидев Луцию, вместо ответа на ее приветствие побагровел. Но Луция не обратила на это никакого внимания.

Всхлипывая и лепеча о приятной дороге, продуктах и звонках, мама тоже бросала недоверчивые взгляды на Луцию, которой все было по барабану. Луция с удовольствием листала журнал.

Папа стоял в коридоре и поторапливал.

Алона и Дана обнялись – и все наконец вышли.

Алона смотрела в окно. Папа, не оглядываясь, шел к выходу, и было понятно, что он расстроен и даже зол: это чувствовалось по его резкой походке. Мама махнула Алоне и поспешила за мужем.

На перроне стояла зареванная сестра, провожая глазами поезд, пока он не скрылся из виду.

Реветь было стыдно. Алона села поудобнее и достала книжку.

О чем говорить с этой странной девицей?

Неужели она и есть будущая актриса уникального дарования? Чудеса, да и только.

Через пару часов Алона проголодалась, но есть одной ей было неловко.

Рыжая соседка спала и даже похрапывала.

Алоне стало смешно.

Достав сумку с провизией, она разложила на столике куски жареной курицы в сладкой красной паприке, копченый овечий сыр, банку с любимым картофельным салатом и коробочку с ореховыми рогаликами, которые назывались «Братиславские». В фольге лежал хлеб с тмином. Мама не забыла положить и квадратную льняную салфетку с бабулиной вышивкой. Глядя на салфетку, Алона всхлипнула. Достала вилку, нож, пластиковые стаканчики и бутылку томатного сока, который очень любила. В отдельном пакете лежали два розовых яблока и две золотисто-янтарные груши, все из бабулиного сада, из любимой Смоленицы. И тут Алона не сдержалась и разревелась, закрыв рот рукой, – ах, как же стыдно…

Несмотря на все ухищрения, соседка проснулась и села на койке: смешная, с всклокоченными волосами, размазанной тушью и помадой, похожая на потрепанного клоуна.

– Ух ты! – хриплым от сна голосом вскрикнула она. – Столько жратвы!

Она громко сглотнула слюну и потерла руки.

– Ну что, приступим? – И, схватив куриную ножку, тут же откусила большой кусок. – Не возражаешь?

Алона не возражала.

Обглодав ножку, Луция хлопнула себя по лбу: вот же дура!

И полезла в рюкзак.

– Забыла, – сказала она, стащив рюкзак с верхней полки. – У меня тоже жратва! Правда, не такая, как у тебя, не домашняя… Зато самая вкусная!

И, бросив на столик палку копченой колбасы, уселась по-турецки. Колбаса была острой, об этом говорил ее насыщенный красный цвет.

– Не любишь? – спросила Луция.

Алона пожала плечами:

– Не знаю, мы дома колбасу не едим. Мама говорит, вредно.

Луция во весь голос расхохоталась.

– Жить вообще вредно, не слышала? Да и чего там вредного? Острота? Острое полезно, убивает микробы. А как вкусно, м-м-м! Попробуй, мамы сейчас рядом нет! И вот интересно, – Луция сдвинула брови, – а чем вас кормили? Кашками и супчиками, да? Могу себе представить!

«Хамка. Ест приготовленное мамой и еще ржет как кобыла. Ладно, ссориться не буду, дорога длинная. Но какая невоспитанная девица! Фу, противно. И ест руками, и пальцы облизывает. Посмотришь на нее – и есть расхочется».

И Алона отвернулась к окну.

– Знаю я такихправильныхдевочек! – усмехнулась Луция. – С виду паиньки, а в душе чистый ад! Только и думают о том, чтобы…

Алона не дала ей договорить.

– Чтобы что? – выкрикнула она. – По себе судишь?

Луция покачала головой:

– Нет, просто видела таких, как ты. При первой возможности бросались во все тяжкие, пили как лошади, трахались налево и направо… В один миг, вырвавшись на свободу, творили такое! И не остановить, не удержать. В общем, готовься. Скоро свобода, никаких предков рядом и никакого контроля! Ух, полетишь с самой высокой горки! Только смотри, не разбейся! Без опыта сложно.

– Ты ничего про меня не знаешь, – спокойно ответила Алона. – Тем более – что у меня внутри. Судишь всех по себе, а люди разные. И вообще, –

– Еду пожалела? – удивилась Луция. – Так все равно все бы назавтра стухло. А чего сама не ела, из-за меня? Я тебе настроение испортила?

«Дура к тому же, – подумала Алона. – Что с ней говорить».

Она аккуратно завернула остатки еды, убрала их в сумку, расстелила постель, переоделась в пижаму, заплела волосы в косу и легла.

Соседка еще долго чем-то шуршала, пару раз выходила в коридор, в купе запахло косметикой, лосьоном и кремом, – и вот наконец улеглась и она.

– Спокойной ночи, – сказала Алона.

– И тебе сладких снов, – буркнула та.

Через пару минут Луция уже сопела. А вот Алоне совсем не спалось.

«Хамка и грубиянка, раскрашенная развязная кукла, – не могла успокоиться Алона. – И как она поступит в театральное училище? Говорят, там конкурс пятьсот человек на место! А уж в России красивых девушек море! А здесь – ну никакой красоты! Рот до ушей, глаза уползли к вискам, нос курносый. Да и как там что разглядишь за тонной косметики! В цирк ей надо, рыжим клоуном, а не в театр! Наверняка и талантами Советская страна не обеднела. Очень странно, очень. Ну и бог с ней, завтра распрощаемся и больше никогда не увидимся. А жаль, я думала, что моя соседка окажется нормальной девушкой и у меня в незнакомой Москве будет подруга…»

Алона вспоминала дом в Смоленицах и квартиру в Братиславе. Уютную кухню со шторами в незабудках, большой цветной телевизор в гостиной и удобный диван, где они помещались втроем – мама, Данка и она. Папа сидел в глубоком кресле и цыкал на девочек, что они мешают слушать. Девочки прыскали, но замолкали.

Мама вязала свитер или платье, папа шуршал газетами, пахло кофе, ванильными булочками и теплом. Пахло домом, а что может быть слаще запаха дома?

Алона повздыхала, всплакнула и повернулась к стене. Поезд шел ровно, подрагивая на стыках, то притормаживая, то набирая скорость, яркие фонари придорожных станций на мгновение освещали купе, но тут же все гасло, и поезд вновь погружался в темноту. Что ждет ее там, за всеми этими километрами, полустанками, городами и городками, полями и лесами, мимо которых они проносятся?

Вскоре Алона уснула.

Проснулась она рано, потому что поезд резко затормозил. Алона поняла, что это остановка. Может, граница? Алона посмотрела в окно. Ничего не понятно: длинное желтое здание без опознавательных знаков, по перрону пробежали несколько мужчин в военной форме – не разглядеть, еще свои или уже чужие.

– Граница! – объявила проводница. – Приготовили паспорта! Граница, проверка! Потом доспите!

На часах было шесть утра.

– Эй, – сказала Алона соседке. – Эй, просыпайся! Граница!

Луция заворочалась и что-то заворчала.

В коридоре послышались громкие шаги.

В дверь постучали и тут же открыли. На пороге стояли чехословацкие пограничники – два молодых парня. Увидев сонных девушек, они разулыбались. Было видно, что они с удовольствием поболтали бы с девчонками.

Алона, натянув одеяло до подбородка, протянула паспорт, мечтая об одном: чтобы эти симпатичные и милые ребята поскорее ушли. А сонная Луцка, протирая глаза, села на койку, спустила ноги, ничуть не стесняясь своей «полуголой», на тонких бретельках, майчонки и голубых шелковых трусиков.

Смутились и Алона, и ребята, а Луция долго копалась в рюкзаке, чертыхаясь, и наконец выудила свой паспорт.

– Поспать не дают, – бурчала она, абсолютно не робея перед представителями власти.

Паспорта проверили, и Алона поймала взгляд одного из пограничников: покрасневший как рак, тот пялился на длиннющие стройные и красивые Луцкины ноги, на ее крепкую круглую маленькую грудь, на ее живот с ровным темноватым пупком, в котором торчало маленькое серебряное колечко.

– Все в порядке, – смущенно буркнул он, положив паспорта на столик. – Но укладываться не советую: сейчас придут советские пограничники!

Луция выругалась, легла и закуталась в одеяло. Ей, кажется, было плевать на советских пограничников. А Алона, как только закрылась дверь, тут же вскочила, протерла лицо влажной салфеткой, причесала волосы и надела спортивные брюки, лифчик и майку. Аккуратно застелила постель и села у окна. Почему-то дрожали руки.

И снова в коридоре раздались шаги и послышались разговоры. Теперь это был не чешский и не словацкий язык.

«Русский, – поняла Алона. – Мы въезжаем на территорию СССР».

Стало так тревожно, что она крепко сжала дрожащие руки. По спине потекла струйка пота.

«Вот и все, я в СССР. И почему мне так страшно? Это же самая лучшая в мире страна! Страна, первой построившая социализм, страна, спасшая мир от фашистов, страна, где все равны и царит всеобщая справедливость! Чего я боюсь? Да ничего! Просто я страшная трусиха, трясусь по любому поводу. А пример надо брать с этой, – она глянула на уютно спящую Луцию. – Вот это нервы и самообладание! На все плевать, даже на пограничников!»

Дверь открылась, и возникли два молодца, очень похожие на предыдущих.

Один из них – высокий, светлоглазый, с белесым чубом, падающим на глаз, – широко улыбнулся и громко сказал:

– Хорош ночевать!

Алона не поняла, но инстинктивно вздрогнула.

От его окрика проснулась и Луция. Неохотно повернулась, широко зевнула и протянула:

– Опя-я-ять?

С недовольным видом она села, взяла со стола паспорт и с кривоватой улыбкой протянула чубатому.

Тот листал документ, долго сверял фотографию с оригиналом, хмурил брови, снова листал, а потом улыбнулся и протянул паспорт владелице.

– Чего в Москву-то? – спросил он на русском.

На русском же услышал ответ. Луция скорчила гримаску и выученно, по слогам, отчеканила:

– На о-бу-че-ни-е!

– Хорошее дело, – усмехнулся чубатый. – На кого учиться-то?

Луция не поняла и пожала плечами.

Чубатый небрежно открыл паспорт Алоны, тут же хлопнул печать, козырнул и буркнул:

– Удачи!

И молодцы вышли из купе.

Алона громко выдохнула. Оказалось, что ничего страшного: парни как парни, улыбаются, шутят.

Луция зевнула и спросила:

– Чего он болтал?

– Спрашивал, на кого едешь учиться, – ответила Алона.

– А ты русский знаешь? – удивилась соседка.

– В школе учили, – ответила Алона. – А вы разве нет? Кажется, во всех школах был русский.

– Может, и был, – равнодушно ответила та. – Только я не ходила. Думала, зачем мне русский? Сейчас бы вот пригодился… Я вообще много пропускала. Болела много.

Алона кивнула, но уточнять ничего не стала. Не очень-то интересно.

Поезд стоял несколько часов. Пограничники ходили вдоль поезда, бродили по вагонам, курили на перроне, куда-то бегали, возвращались, – но и это закончилось.

По коридору прошла проводница.

– Все, скоро двинемся! – повторяла она, стучась в закрытые купе. – Кто хочет чаю и кофе?

Ох, как хотелось горячего кофе! Большущую чашку, а туда четыре ложки сахара! Да с

– И мне прихвати! – крикнула вслед Луция.

«Ага, ни “спасибо”, ни “пожалуйста”! Интересно, где ее воспитывали? Пусть поднимается и сама идет за кофе! А то нашла прислугу! Невоспитанная нахалка».

Но по доброте душевной кофе соседке взяла.

Они сидели друг напротив друга и во все глаза смотрели в окно. За ним другая страна – интересно же! Но пока ничего интересного не было. Мимо проплывали поля и речушки, серебрившиеся на только взошедшем, еще беловатом солнце. Сверкали зеркальной гладью озерца, темнел густой еловый лес. Все так же, как и у них, на родине. Пока все так же.

Но после Польши и Чехословакии деревни оказались другими. Домики низкие, темные, а заборы во многих местах высокие, но покосившиеся и некрашеные. Палисадники заросшие, неухоженные. Да, деревня очень отличалась от той, которую они видели на родине. Алона вспомнила Смоленицы, и ей стало грустно.

Теперь она хорошо разглядела свою соседку, благо та наконец предстала без боевого раскраса.

«А она красивая, – подумала Алона. – Лицо тонкое, нежное. Кожа фарфоровая, прозрачная, глаза с бирюзовым отливом, высокий чистый лоб… Словно девушка с полотен девятнадцатого века».

Ох, если бы не красно-рыжая грива! Но сейчас волосы были забраны – и взору открылось прелестное, нежное и грустное лицо.

– А кто тебя провожал? – спросила Алона. – Прости, я просто не видела.

Луция грустно усмехнулась:

– Да никто. Я сирота, детдомовка. С года в детдоме. И где мои так называемые родители, не знаю и знать не хочу! Пьянь деревенская, бутылка дороже ребенка, зачем мне они?

– Прости, – пролепетала Алона. – Прости, я не знала.

Луция небрежно махнула рукой. Но в глазах блеснули слезы.

Вот оно как… А Алона думала, что она просто девочка-оторва: интернат, ранее взросление, выпивка, сигареты, мальчики. Свобода, о которой так мечтали все юные люди. Без претензий, долгих и нудных лекций, дурацких разговоров о девичей чести, страшилок и пугалок. Свобода – не только от вечного занудства, называемого воспитанием, а от всего. Во всем! В одежде, музыкальных пристрастиях, прическе, выборе друзей… Во времени, наконец! Никаких ограничений, вроде «домой ровно в девять, и ни минутой позже». Или: «С кем ты идешь, из какой она семьи?», «А мальчики, там будут мальчики?».

Этот контроль и недоверие вызывали только одно – стойкую злость. Хотелось закричать: «Вы что, меня не знаете? Не знаете, как я учусь, не знаете о моих победах? Не в курсе, что я в городской команде по волейболу? Не знаете моих подруг наперечет?» Впрочем, какие там подруги, настоящих подруг у Алоны не было. Да и чем с верной подругой делиться? Делиться было нечем, только обидами на родителей. Кому это интересно?

Была сестра – она же, наверное, и подруга. Но и сестра посмеивалась над Алоной: говорила, что ее сломали, а вот она, Дана, хотя бы сопротивляется. Только сопротивление заключалось в том, что короткую юбку она запихивала в сумку, а переодевалась в подъезде. Там же и красилась. И так же боялась отца.

– Интересно, какая она, эта Москва? – тихо спросила Луция. – Говорят, огромная – с одного конца до другого пару часов, представляешь? А я, кроме Крумлова и Братиславы, нигде не была. В самом детстве нас возили в Прагу, на экскурсию, но я тогда заболела и мне было не до красот. Спала все время, даже из автобуса не выходила. Потом еще на какой-то курорт возили: озеро, деревянный дом, неудобные кровати, куча москитов. Мы ходили покусанные и расчесанные до крови, то еще удовольствие… А нескольким нашим повезло, их отправили в «Артек»! Знаешь, что такое «Артек»?

Алона мотнула головой:

– Кажется, слышала, но не помню.

Луция небрежно махнула рукой, типа, эх ты.

– «Артек» – это лагерь на берегу моря! Огромный лагерь на тысячи человек! В основном, конечно, советские, но много и иностранцев. Отбирают по успехам и немножко из сирот, но тоже отличников. Как понимаешь, я не попала, – засмеялась она. – Но ребята рассказывали такое!

И Луция сделала большие глаза.

– Какое? – заинтересовалась Алона. – Что-то страшное?

– Дурочка ты, – вздохнула соседка. – При чем тут страшное? Прекрасное, а не страшное! Песни под гитару, концерты, народные танцы в костюмах… Костер по ночам, а вокруг костра – огромного, до неба! – все собираются и разговаривают, поют, танцуют… Но самое главное – море! Прикинь, они купались в море! И ракушек набрали, потом нам раздавали. Я в своей ракушке иглой сделала маленькую дырочку и носила на веревочке, представляешь?

Алона кивнула. Ракушка на веревке, бедная Луцка. А ей на четырнадцатилетние родители подарили золотые сережки и тоненькую цепочку с буковкой «А» – первой буквой ее имени. А в пятнадцать – настоящие взрослые японские часы. А в шестнадцать… В шестнадцать они поехали на неделю в Париж – вот такой был подарок. Но об этом она, разумеется, умолчала.

– Перед моим отъездом братец явился. Старший, Вроцик. Всем же сообщили, что я еду в Москву! Вот он и сообразил, что мне денег дадут. И тут же явился, гад. Идет, шатается, вот-вот рухнет. Морда синяя, под глазом фингал. Брюки драные, на ногах резиновые шлепанцы… Короче, стыдоба. Стоит и ноет: есть, типа, нечего, голодаем, пожалей. Пить – есть на что, а есть – нет! А у него, между прочим, двое детей. Канючит, ноет, противно… А я понимаю, что деньги-то мои не на детей пойдут, а на пьянку! Ну и послала его подальше. А перед этим сказала: отдай детей в интернат, придурок. Там они голодать не будут. А он – нет, никогда, я не сволочь какая-то! Ну и поковылял обратно. Все они, эти родственнички, позор мой и страх…

Алона молчала.

– А знаешь, какая у меня мечта? – вдруг оживилась Луция. – Выучиться и остаться в Москве! Найти там хорошего парня, например режиссера, выйти за него замуж и остаться! На черта мне возвращаться? Ничего у меня там нет, даже угла своего, да и подальше от этих родственничков, правильно?

Алона кивнула:

– Конечно, правильно. И дай бог, чтобы все сложилось!

– Но еще надо поступить, сдать два экзамена. У нас, иностранцев, другая программа. Потом получить комнату в общежитии – и обязательно заработать стипендию! Ну здесь уж я постараюсь, не сомневайся! Без стипендии мне не выжить…

Алоне, между прочим, тоже нужна стипендия: папа сказал, что без стипендии никакой помощи, мол, пойдешь побираться, в России нищих любят, всегда подадут. Мама тогда глянула на него и покачала головой, типа, думай, что говоришь! А дурочка

Да нет, за стипендию она не волновалась, стипендия у нее будет, должна быть. Недаром она, Алона Ковачова, лучшая по химии и физике во всей округе. Ведь не зря именно ей предложили поехать в серьезный вуз в Москве. Хотя брали ее и в Прагу, и в Братиславу – да в любой институт, где профилирующими были физика и химия. Только, к несчастью, папе пришла в голову мысль отправить ее в Москву. И кто его надоумил?

– Химия и физика? – скорчилась Луция. – Ой, хуже и страшнее нет ничего! Я в них вообще ни гу-гу! Хоть сто раз мне объясняй, все равно мимо! Да и математика тоже, – призналась она.

– Ну ты же гуманитарий, – утешила ее Алона. – У тебя другой склад ума.

– Да нет у меня никакого ума! – засмеялась Луцка. – И нет никакого склада! Просто кривляться умею, притворяться: жизнь научила. Ну и пою неплохо. На конкурсе один раз первое место взяла, – смутилась она. – И два – второе.

И через минуту добавила:

– И четыре раза третье!

Луция закатилась от смеха, но тут же посерьезнела.

– Хочешь, спою тебе свою песню? Или не свою, какую-нибудь известную. Ты кого любишь?

Алона смущенно пожала плечами. Кого она любит? Да тех, кто выступает по радио и телевидению: Карела Готта, Ивету Бартошову, Гану Загорову, Гелену Вондрачкову, Петера Надя с его группой.

Она несмело принялась перечислять.

– С тобой все ясно, – вздохнула Луция. – А группу «Фламинго» слышала? А Алеша Брихту? А Далибора Янду?

Алона покачала головой. Ей стало стыдно.

– Ну тогда слушай! – обрадовалась Луция и достала из чехла гитару.

Минут пять она настраивала ее, припадала ухом, кривилась, мотала головой, потом лицо ее посветлело, разгладилось, она кашлянула и провела пальцами по струнам.

А дальше она запела.

Такого хрустального – негромкого, но при этом звонкого – голоса Алоне слышать не доводилось. Луция пела о несчастной девушке, оставленной парнем. Слова песни были несложными, если не сказать примитивными, высокой поэзией там и не пахло, но это было трогательно и, главное, достоверно. Перед глазами на морском утесе стояла брошенная девушка – с длинными темными волосами, серыми, как у косули, глазами, глядящая вперед. Перед ней расстилалось серое Балтийское море, на которое было холодно и страшно смотреть.

Неожиданно песня оборвалась.

Алона вздрогнула и хрипло спросила:

– Она… Бросилась с утеса, прыгнула?

Луция пожала плечом:

– Не знаю. Каждый додумает сам. Может, дойдет до нее, что парень этот козел и топиться из-за него большая глупость? – рассмеялась она.

Улыбнулась и Алона, хотя губы слушались плохо.

После минутного перерыва Луция запела следующую песню.

Это была совсем другая песня: не жалостливая, а резкая, отчаянная, призывающая к свободе. Песня о Яне Палахе и Рышарде Сивеце, которые совершили самосожжение.

Алона испуганно вздрогнула и посмотрела на дверь.

«Сейчас нас услышат и… Прощай, Москва, прощай, институт».

Слава богу, песня закончилась, и Алона выдохнула.

Луция с интересом смотрела на соседку.

– Понравилось?

– Да, – замялась Алона, – но все-таки я больше люблю что-то лирическое, ну ты поняла…

Луция усмехнулась и запела Yesterday группы «Битлз».

Эту песню Алона знала и принялась подпевать.

В дверь постучали, и Алона вздрогнула.

На пороге стояла немолодая проводница с нахмуренными бровями.

– Девочки! Время послеобеденное, люди отдыхают. А вы тут концерт устроили! Пойте после пяти вечера, когда буду разносить чай, договорились? – И она улыбнулась. – А поете вы хорошо, душевно!

И закрыла дверь.

Луция пела не просто «хорошо, душевно». Луция пела… божественно. Алона, не понимающая в музыке, прекрасно это почувствовала. Ее случайно-неслучайная соседка, смешная детдомовская Луцка, была настоящим талантом.

«Хорошо бы ей повезло, – подумала Алона. – Хватит с нее горя и неприятностей. И хорошо бы, если бы исполнились ее мечты, хотя бы некоторые…»

Спать легли притихшие, встревоженные. Назавтра была Москва. Что она принесет таким разным девочкам, какие сюрпризы приготовит? Примет ли их этот большой, незнакомый и пока непонятный город? Чужой город, с другими правилами, привычками, запахами…

Как ни странно, Алона уснула тут же. А у Луции со сном всегда был полный порядок: только валилась на узкую интернатскую койку – и моментально уплывала в неизвестные дали. А иногда эти самые дали были такими прекрасными, что просыпаться не хотелось…

И главное – они разительно отличались от привычной жизни.

Утром выпили кофе, съели пачку печенья, принесенную проводницей, оделись, причесались и замерли у окна.

За окном проплыли какие-то склады промзоны, потом начался пригород. Обычные малоприглядные пяти- и девятиэтажные дома, магазинчики. Работала техника, копошился рабочий люд: торопящиеся в детсады мамы с малышами, спешащие к автобусным остановкам мужчины и женщины. Обычная городская жизнь.

Поезд шел медленно, как будто устал.

По вагону прошлась проводница. Теперь и она была тщательно причесана и накрашена: синие ресницы, перламутрово-розовые губы. Проводница заглядывала в открытые двери купе и кивала, мол, готовы – молодцы! Затем барабанила в последнее купе, в котором, видимо, никак не могли прийти в себя после бурно проведенного вечера.

– Как русские – всегда пьянка! – негромко возмущалась проводница. – Никогда не добудишься!

– Ага, – усмехнулась Луция. – А как чехи – так сплошное общество трезвости!

И девочки рассмеялись. Уж пить-то чехи умели, что говорить.

И вот давно тормозивший состав наконец дернулся, вздрогнул и остановился на перроне.

– Тебя встречают? – тревожно спросила Луция и быстро добавила: – Меня нет.

– И меня нет, – вздохнула Алона. – Но у меня есть адрес папиных знакомых. Придется ехать туда… А неохота, я их не знаю.

– Так езжай сразу в институт! Вернее, в общежитие! Места для нас приготовлены, мы почти приняты, зачем тебе к каким-то незнакомым людям?

Алона задумалась. А ведь Луцка права! Что городить, терять время, беспокоить людей? Место в общежитии есть, даже номер комнаты сообщили. Надо приехать, принять душ, разложить вещи, обустроиться, перекусить, сходить в деканат, а к вечеру она позвонит этим самым знакомым и скажет, что у нее все нормально. Молодец Луцка, спасибо, что подсказала! Это все папины выдумки, а надо привыкать жить без опеки сразу, с первого дня. А ведь она бы поехала! И в голову бы не пришло сделать то, что предложила Луция! Послушная девочка, смиренная дочь… Даже здесь, в другой стране, за тысячи километров, родители продолжали ее контролировать.

Москва огорошила. Алона и Луция стояли на вокзальной площади растерянные и потерянные, как жители деревенской глубинки, впервые попавшие в крупный город. Нет, не крупный – огромный! Широченные улицы, по которым неслись разноцветные машины и торопливые люди, не замечавшие, казалось, ничего вокруг…

«Гастроном», «Почта», «Булочная-кондитерская», «Рыбный», «Кулинария», «Детская одежда», «Спортивный инвентарь», «Ресторан», «Кафе», «Кинотеатр». На первом этаже почти каждого дома – кафе, магазин, банк или кинотеатр.

– Ничего себе, – повторяла обалдевшая Луция. – И как нам во всем разобраться? Мы же тут потеряемся, Алонка! А как тут не потеряться? Где метро, и как там, в этом метро?

Оказывается, и она, бойкая Луцка, бывает растерянной.

– А поехали на такси! – с деланым задором сказала Алона. – Деньги у меня есть, не волнуйся. Адреса есть – сначала тебя завезем, а потом меня. Заодно и Москву посмотрим, мы же с тобой немного туристы?

За свободным такси отстояли минут сорок.

Протянули таксисту бумажки с адресами. Он громко вздохнул:

– Ох, девочки! Это ж в разных концах! Одно на Ленинском, на Бутлерова, – это юго-запад, а второе около ВДНХ – север, понимаете?

И он обернулся назад, где застыли окончательно раздавленные «туристки».

– Ну, что сникли? – снова вздохнул он. – Впервые в столице?

Девочки дружно кивнули.

– А денег-то хватит?

Алона открыла сумку и достала кошелек с пачкой обменянных в банке купюр: красных десятирублевых, сиреневых двадцатирублевых и нескольких зеленых – номиналом в пятьдесят рублей.

– Понял, хватит, – испуганно оглядевшись, быстро кивнул шофер и добавил: – Ехать будем долго, зато Москву посмотрите. Вы откуда? Из Прибалтики? Вильнюс, Таллин? В Таллине я был, служил там. Классный город! А какие товары!

– Мы из Чехословакии, – тихо сказала Алона. – Приехали в Москву учиться. Я – в институт Губкина, а она, – кивнула на Луцку Алона, – в институт театра.

– А-а-а! – удивленно протянул водитель. – Молодцы, девчонки! А моя балда учиться не захотела. Замуж захотела. Вот и вышла сразу после школы. И через год родила. А муженька в армию загребли, а из армии он не вернулся.

Алона ахнула:

– Как не вернулся? С ним что-то случилось?

Шофер молча кивнул:

– Случилось. То, что в армии случается. В гробу его привезли, в цинковом. А эта осталась вдовой в девятнадцать. Да еще с малым на руках.

Шофер от отчаяния крякнул и нажал на газ.

– И как она? – спросила Алона. – Извините, я задаю бестактные вопросы…

– Как? Да нормально. Внука на нас повесила. Жена с работы ушла, ро́стит его. Я вкалываю. А дочка жизнь молодую устраивает. Пока что-то не устроила. А слушала бы родителей – окончила бы техникум или какое училище, получила профессию, погуляла бы, а уж потом, лет в двадцать, можно и замуж… Правильно?

Алона задумалась.

– Да рано в двадцать. Это почти то же самое.

Вступила Луция, до того молчавшая и неотрывно смотревшая в окно:

– Зачем вообще замуж, что там хорошего? Одной точно лучше.

– Эх, девонька… – вздохнул шофер. – Это как сказать. Вот я со своей… Ой, вон, глядите! Направо, направо! Знаете, что это? Поэт наш великий, Александр Сергеевич Пушкин, слыхали? То-то! Ну, молодежь, как вам столица?

Девочки с восторгом загомонили.

– То-то же! – довольно сказал шофер. – Лучший город земли! А вы не пугайтесь: привыкнете! Привыкнете и полюбите, это я вам обещаю! В этот город нельзя не влюбиться. Я сам из приезжих. Правда, приехал давно, в пятидесятые, после смерти усатого. Другая она тогда была, Москва. Свободная, просторная, люди лбами не сталкивались, плечами друг друга не задевали. Машин было мало, наперечет. Воздух был чистый. Нет, ей-богу! Липы везде, ясени, тополя… А сирени сколько! Море сирени. Акация, черемуха! Ну и потянулись людишки. Заводов понастроили, фабрик. Моя на парфюмерной работала, духами пахла. Не знаете, что такое парфюмерная? А где пудру разную делают, ну, поняли? А по-русски вы хорошо говорите, в школе учили? И правильно, великий язык! И, вишь, пригодился!

Шофер засмеялся и вздохнул:

– Одно плохо: далеко вы друг от друга, в разных концах. Ну, ничего, в центре встречаться будете, посередине, чтоб никому не обидно, правильно? А центр у нас… – Он на секунду зажмурил глаза. – Центр вселенной! Не верите? Потом убедитесь! Красная площадь, Царь-колокол, Царь-пушка! А Оружейная палата? А Алмазный фонд, а Грановитая? Дух замирает – какие богатства в нашей стране! А музеев сколько, а театров? – Он покачал головой. – Да где еще такое есть? Говорю вам: влюбитесь – и уезжать откажетесь, вот увидите! Вспомните еще дядю Мишу!

– А в магазинах как? – с ехидцей спросила Алона.

Детдомовку Луцию это не очень интересовало.

– В магазинах? – переспросил дядя Миша. – Как, как… Хреновато!

Он рассмеялся.

– По-чесноку говорю: хреновато. С колбасой плохо, с мясом. С сыром не лучше. За всем очереди, это да. Но голодных нет, да и участки дачные для чего даны? А чтоб ро́стить, правильно? Мы со своей ростим, а потом закатываем. Огурцы, помидоры, ягоды всякие… Все, что растет! Так и живем, на природных, так сказать, богатствах родных просторов!

Дядя Миша бросил взгляд в зеркало и примолк: девчонки дремали. Вернее, дремала тощенькая рыжуха, смешная и пестрая. А высокая, дородная и красивая, держалась, но и ее глаза тоже были полузакрыты.

«Воспитанная, – подумал дядя Миша. – Силится, чтоб не уснуть: у нас же диалог…»

Он замолчал, приглушил радио и стал ехать плавнее. Пусть, мол, девчонки поспят, с поезда ведь.

«Хорошие девки, – думал дядя Миша. – Неглупые. За сто верст едут, чтоб образование получить. А моя – дура, тьфу! Все под боком, мамка, папка, а она…Тьфу, непутевая!»

Стало обидно.

Девчонки еще спали, когда дядя Миша затормозил у общаги на Бориса Галушкина возле ВДНХ.

«На выставку сходят, увидят, что да как в Стране Советов, – мелькнуло у него. – Эх, молодость! Пролетает, как…»

Слова не подобрал, ну и черт с ним. Просто любил он этот город и эту страну. Любил и гордился.

«Не за колбасу ж любят отечество, правильно? А за…»

– Приехали? – сбил его с мысли сонный голос смешной рыжухи.

– Станция Березай, кому надо – вылезай! – пошутил дядя Миша.

– Какая станция? – нахмурилась рыжая. – Мне такую не надо!

– Эх, иностраночки… Не понимаете нашего народного творчества! – вздохнул дядя Миша и подбодрил: – Твоя улица, не робей! Читай, – кивнул он на угол дома. – Вишь, что написано? Улица Бориса Галушкина! Ну, разглядела?

Читала по-русски Луция не очень, да и говорила куда хуже Алоны.

«Ну, ничего, подтянется, куда денется…»

– Алонка, – Луция потрясла подругу за плечо. – А я приехала…

Голос дрожал. Смелая-смелая, а страшно… С Алоной было спокойнее. Да и привыкла она к ней. Детдомовские привыкают быстро, а прикипают, глупенькие, еще быстрее.

Алона проснулась, огляделась, охнула и выбралась из машины.

– Я тебя провожу, – твердо сказала она. – Провожу и устрою, а потом спокойно уеду. Да, и самое

Луция кивнула. Губы ее дрожали, хотелось расплакаться. А это бывало нечасто…

«А она, эта избалованная домашняя девочка, – подумала Луцка, – сильнее меня».

И они вошли в здание.

Общежитие Керосинки, как называли институт нефти, оказалось старым и довольно обшарпанным, хотя сам дом солидным – с высокими потолками, большими окнами и приличными комнатами.

Алоне дали ключи от комнаты улучшенной, для иностранцев. Правда, иностранного студента селили со студентом местным, то есть советским, – так сказать, для укрепления дружбы братских народов и быстрого проникновения в суть и особенности русского языка, – то есть с носителем этого самого языка.

Улучшенная комната располагалась в конце коридора: вблизи туалета, душевых и подальше от кухни, с которой разносились разнообразные запахи. К тому же комната была угловой, а значит, соседи – одни, через стенку.

В комнате стояли две кровати – с одеялами в крупную красную клетку и стопками белья. Справа от двери был одежный шкаф. У окна – облезлый стол, шаткий стул и настольная лампа.

На окне криво висели давно не стиранные, кое-где прожженные шторы. Свежеокрашенный подоконник пыталась украсить стеклянная ваза с грязно-желтым ободком засохшей воды. На левой стене висело мутное, без рамы, зеркало, под ним – деревянная табуретка с забытой расческой.

На полу елочкой лежал паркет: крупный, настоящего дерева, но неухоженный и потертый.

– Выбирай! – кивнув на кровати, сказала суровая комендантша. – По мне так лучше левую, угловую: не будешь слушать соседей.

Алона покорно кивнула и шагнула к левой кровати.

– Вещи разберешь – чемодан приноси мне, уберу в кладовую. Хотя… – Тетка с сомнением покачала головой. – Сопрут, больно хороший! Лучше засунь под кровать!

«Что такое “сопрут”?» – не все поняла Алона, но снова кивнула.

– А холодильник? Он у вас есть? – спросила она.

– Есть, как не быть, – тяжело вздохнула комендантша. – На кухне. Но засранный, предупреждаю! Что они, моют его? Засирают только, а помыть некому!

И тетка махнула рукой.

– А ты что, продукты привезла? – И тут же, настороженно: – Как у вас там с продуктами?

– Нормально, – ответила Алона. – Нет, продукты все съели в дороге. Так, конфеты, печенье… По мелочи мама положила. Но им холодильник не нужен.

– Не нужен, – задумчиво повторила комендантша и оглядела новую абитуриентку с головы до ног. – Да и вряд ли ты будешь готовить. В столовку будешь ходить. Да и в очередях стоять не станешь, верно? Зачем тебе холодильник?

Алона растерянно кивнула.

– Душ неплохой, чиненный, – продолжала комендантша. – Туалет так себе, но привыкнешь, куда деваться.

– А кто у меня в соседках, вы знаете? – спросила Алона.

Комендантша кивнула.

– Тоже мне секрет. Маринка Антипова со второго курса, заедет сегодня. Шустрая девка, ловкая, тебе поможет. Но проходимка! Без мыла залезет!

Последние предложения Алона не поняла. Куда залезет? В душ? А почему без мыла? Грязнуля, что ли? И что такое «проходимка» Алона не знала, но это можно было посмотреть в словаре.

– Устраивайся и отдыхай! – сказала комендантша. – Чего надо – обращайся, Таисия Гавриловна я. Слушай…

И, понизив голос до шепота, как будто их мог кто-то услышать, Таисия Гавриловна наклонилась:

– У меня дочка – твоя ровесница, Нинка. На повара учится. Ну, в общем, если чего там… Ну, поняла?

Алона растерянно хлопала глазами: что поняла и при чем тут дочка, если она учится на повара?

Таисия Гавриловна оглянулась на дверь.

– Если чего…не нужно… Джинсы там, или кофта, или белье – ну ивсе остальное, поняла? Или деньги нужны – дуй ко мне! Только по-тихому, поняла? Чтоб никто! Я все возьму! И не обману! У нас же со шмотками плохо, – грустно вздохнула она, – а девке одеться-то надо! Ну, чтоб выглядеть поприличнее, врубилась?

Алонане врубилась. Ни про джинсы, ни провсе остальное, ни пропо-тихому. Сразу не поняла. Потом-то дошло, сообразила – вспомнила, что легкая промышленность в СССР так себе, тяжелая – да: военная, нефтяная, газовая, и золотодобыча на уровне, и меховая отрасль… А вот легкая – нет, это им говорили в школе. И намекала комендантша на ее, Алонины, вещи.

Ничего себе!Если чего не нужно или деньги нужны… Когда поняла, кинуло в жар. Ничего себе, – прямо так, с порога! Еще не хватало торговать своими вещами! Да и нечем ей торговать: все нужное, ничего лишнего.

Но стало как-то… противно. Или так: неприятно.

Потом-то узнала, какфарцуютв общагах иностранцы – все поставлено на поток. Возят и джинсы, самый ходкий товар, и кофты, и косметику. И сигареты возят, и даже спиртное, ликеры необычные, советскому человеку незнакомые. Возят все, потому что все в дефиците.

Да и выгодно обеим сторонам: иностранные студенты зарабатывают неплохие деньги, а покупатели, профессиональные фарцовщики-перекупщики и обычный люд, покупающий вещи для себя, тоже не внакладе.

Иногда иностранцы снимали вещи с себя: ношеное, но импортное, заграничное, – поэтому все равно ценное.

Знали наперечет и тех, кто занимался этим профессионально, с размахом. Знали и покупатели, иорганы. Договаривались с последними, но были и показательные дела: то есть иностранных фарцовщиков выгоняли из вузов и страны, но было это крайне редко, так как невыгодно.

Алона почувствовала, что очень устала. Вроде и подремала в такси, и устать было не с чего, а силы покинули – и она, не раздеваясь, упала на незастеленную кровать и тут же уснула.

Проснулась Алона от громкого стука двери и громкого же смеха:

– Ну ничего себе! Дрыхнет среди бела дня, без всякого зазрения совести!

Алона испуганно подскочила, села на кровати, потерла глаза и увидела перед собой высокую худую девицу с длинными волосами – гладкими, блестящими, белыми – и яркими зелеными глазами.

– Ну, привет! – рассмеялась девица. – Проснулась, спящая красавица? Я – Марина, твоя соседка.

Алона старательно улыбнулась и протянула руку.

– Очень приятно, Алона Ковачова!

Марина изумленно приподняла брови и почему-то вздохнула.

– У нас, Алона Ковачова, женщина женщине руку не пожимает, поняла? Руки пожимают мужчины. А женщины называют свое имя – заметь, имя! – без всякой фамилии…

Алона смущенно кивнула и быстро убрала протянутую руку.

– В общем, учить тебя и учить, – усмехнулась Марина. – Ну ничего, справимся! Ты вроде из понятливых.

У ног соседки стоял старый потрепанный чемодан, и Алона поняла, что имела в виду комендантша.

– Ну что? – спросила Марина, оглядев комнату. – Вполне прилично! Ага?

Алона не очень поняла, но на всякий случай кивнула.

– Так, моем пол и все остальное. Срываем, – Марина кивнула на окно, – эти сраные занавески, выбрасываем весь

Алона закивала:

– Да-да!

– Кстати, а ты жрать хочешь? Ну, в смысле, есть? – Марина поняла, что слово «жрать» иностранке может быть незнакомо.

– Да, – растерянно проговорила Алона. – Можно кофе и какой-нибудь сэндвич.

– Сэндвич! – передразнила ее Марина. – Забудь! Бу-тер-брод, поняла? А то будешь смешить народ, сказала тоже… Сэндвич – он же бутер – не обещаю, но сыр в холодильнике, кажется, есть. Если его, конечно, не сперли. А вот кофе – увы, закончился. Растворимый у нас дефицит, да и молотый тоже… А в столовке не кофе, а кошачья моча.

Сообразив, что такое «кошачья моча», Алона поморщилась и рассмеялась. А эта Марина шутница! Что ж, неплохо, сама она точно не из шутниц.

Через десять минут Марина притащила ведро, огромный металлический таз (Алона таких и не видела) и кучу тряпок.

Набрали воду и начали. Самым трудным было большое, высокое – под потолок – окно и его старые деревянные двойные рамы: с трудом открывающиеся, рассохшиеся, скрипучие.

– Хорошо, что мы с тобой не дюймовочки, – смеялась Марина, – а две коломенские версты!

– А что это? – по ходу дела спрашивала Алона.

– Дылды, вот что.

Разумеется, последовал вопрос о дылдах.

Окно, подоконник, шкаф, зеркало, пол… Выкинули старые грязные занавески, отмыли вазу.

– Пригодится, – сказала Марина. – Вдруг подарят цветы?

«Кто?» – подумала Алона, но вслух не сказала. Вдруг Марина догадается, что у соседки еще не было парня. У самой наверняка ухажеров – как перьев в подушке! Так говорила бабуля, и Алона грустно вздохнула.

После уборки (во время которой раз пять заглянула Гавриловна – как ее, явно по-дружески, называла Марина) плюхнулись на кровать. Красные, потные, уставшие, но очень довольные.

Марина улыбнулась:

– Не грусти. Купим шторы, поставим в вазу цветы, скатерть купим, – а что, слабо? И покрывала, обязательно покрывала! Застелем кровати – и будет у нас красота! Вот увидишь! Хотя… – она вздохнула. – Я понимаю, ты-то жила в других условиях… Но, мать, привыкай! Такая вот социалистическая реальность! Сплошной дефицит… Зато – Москва, институт! Театры, концерты! Ты любишь театры?

Алона радостно закивала.

– Ну вот, – почему-то грустно протянула Марина, – и я люблю. Достать бы билеты…

Сходили в душ.

Да уж, еще одно сильное впечатление… Алона вспомнила их с Данкой ванную – в розовой плитке, с зеркалом в золотистом ободе, с ковриком возле унитаза – и снова захотелось заплакать.

Переодевшись, решили перекусить. Марина обрадовалась половине банки растворимого кофе, оставшейся у Алоны, а еще больше – печенью и конфетам от заботливой мамы.

По коробке печенья и конфет Марина отложила в сторону – Гавриловне.

– Она так в руки и смотрит. Но и без нее мы никак, – объяснила Марина. – Гавриловна тут царь, бог и воинский начальник, с ней надо дружить и потихоньку подкармливать, поняла?

Алона поняла не очень, но на всякий случай закивала:

– Да-да, конечно! Она еще… – Алона замялась. – Про какие-то вещи говорила – для дочки, ну, продать… Но у меня лишнего нет, только все самое необходимое!

– Для ее дочки? – расхохоталась Марина. – Ты б ее видела! Маленькая и жирная, чистая бочка! Нет, дорогая, никаких дочек! И, если уж тебе что-то не очень, – то вот она я! Худая и длинная, мне-то с тебя в самый раз! Хотя ты, Алена, меня покрупнее.

«Алена».

Именно Марина впервые назвала ее Аленой. А потом уже все остальные. Даже свои, чехи. Так и повелось.

На кофе позвали и Гавриловну.

– Нам холодильник нужен, – намекнула Марина.

Алона кивнула, уловив связь между Гавриловной и холодильником…

Гавриловна пила кофе с «прихлебом» («А потому что вкусно!»). Хрупала печеньем и конфетами. И все удивлялась чистоте и порядку, наведенному девушками. А уж когда вручили сладости – захлебнулась от счастья.

– Господи, обычные печенье и конфеты, – удивилась Алона. – Ничего особенного.

– Да, наши не хуже, а может, и лучше, – согласилась Марина. – Только поди их достань! И у этих упаковка красивая, заграничная, а на яркое наши – как сороки…

За эти скромные дары к вечеру у них появился маленький холодильник – пусть без морозилки, да и зачем она им!

И еще коврик, потертый и страшноватый. Даже не чистили, сразу убрали, зачем эта гадость?

– Держись Маринки! – на прощанье шепнула Гавриловна. – С ней не пропадешь!

Это Алона уже поняла. И еще, всего за один день узнала много новых слов. Да уж, носители языка, не поспоришь…

Ну и зажили дружно. Конечно, верховодила Марина – оно и понятно, местная. Ловкая и практичная.

Да и Алону-Алену это устраивало: лидером она не была.

Марина приехала из Сибири, маленького городка Алзамай.

– Медвежий угол, – вздыхала Марина. – Делать там нечего.

Что такое «медвежий угол», Алена не очень поняла. Неужто по улицам ходят медведи?

– Ага, – рассмеялась Марина, – и по Москве ходят, не видела?

А потом добавила:

– Вообще-то могут забрести, было такое…

В Алзамае у Марины оставалась семья – мать, бабушка и две младших сестры.

– А папа? – спросила Алена.

– Отродясь не было! – усмехнулась Марина. – Я, Аленка, от проезжего молодца! Ну, врубилась?

На всякий случай Алена кивнула.

Не врубилась, но догадалась: от случайного мужчины, значит.

Про сестер не спросила, неловко. Раз нет у девочек отца – значит, тоже от случайной истории. А может, и историй…

Марина показала блеклые черно-белые фотографии. Мать – маленькая, кургузая, с широким скуластым лицом: ничего общего с красавицей-дочкой. И сестры в мать, на Марину непохожие.

– Кто мой папаша – точно не знаю, но бабка как-то проговорилась, что мать познакомилась с ним в Нижнеудинске. Вроде как командированный. Связь была короткой, и вскоре красавец-литовец из Сибири уехал… Повезло мне, да? Видно, в папашу пошла…

– И больше ничего про него не знаешь? – осторожно спросила Алена.

– Откуда? – мотнула головой Марина. – Мать молчит как рыба. Бабка тоже… Да и мать, думаю, сама про него ничего не знает. Она тогда в Нижнеудинске в гостинице уборщицей работала – ну, видимо, и переспали. Может, раз, а может, пару, она и залетела…

Марина помолчала, размышляя.

– Почему решила рожать? Время пришло, двадцать пять ей было, по-нашему – перестарок. А этот литовец наверняка ничего и не знает, давно забыл девушку из Нижнеудинска… Вот такие дела.

Алена слушала затаив дыхание.

– Мать даже имени его не помнит, у нее память плохая. А бабка, возможно, что-то путает: может, он латыш, а не литовец, – да и какая разница? Мамке спасибо, что родила, не вытравила. А прибалту – за гены спасибо, к нему точно никаких претензий!

У Марины была мечта – остаться в Москве. Доучиться,

Алена сдала единственный экзамен, даже не экзамен, а собеседование.

Преподаватели были дружелюбны и улыбчивы, девушка произвела на них прекрасное впечатление. Да и аттестат ее, и грамоты с олимпиад внушали уважение. Новоявленной студентке Ковачовой пожелали успешной учебы и обретения новых друзей.

Теперь Алона вполне официально числилась студенткой первого курса Института нефти и газа имени Губкина.

До начала занятий оставались считаные дни: последние свободные деньки, полные счастливых впечатлений.

По вечерам девушки гуляли по Москве, и Марина, словно завзятая москвичка, щедро делилась с подругой знаниями о городе.

Иногда заходили в кафе, ели мороженое и пили кофе, ловя на себе мужские взгляды. Конечно, больше смотрели на красотку Марину, да и слава богу: от повышенного внимания Алена смущалась.

Но кавалеров Марина решительно отвергала:

– Зачем нам нищие студенты, какой от них прок? Падать – так с высокого коня!

Ни с какого коня – ни с высокого, ни с низкого – Алена падать не собиралась: она собиралась учиться. Да и Марина не спешила заводить знакомства. Успеется.

Познакомилась Алена и с земляками – вошла в чешское землячество. Раз в месяц ребята из Чехословакии собирались в свободной аудитории и болтали, делились новостями, девочки приносили национальную выпечку. Пили чай и украдкой – вино. Все скучали по дому.

Звонила Алена и Луции, но застать ее было сложно.

«Интересно, где она прохлаждается, все ли у нее в порядке?» – беспокоилась Алена.

Решила, что съездит на ВДНХ и оставит на вахте письмо.

Но все откладывала… Да так и не собралась.

* * *

Родителям Алена звонила раз в неделю.

Рассказывала, что все хорошо: город прекрасный, народ замечательный, учеба интересная. И язык улучшается, и комната – большая, светлая, с удобной кроватью, а уж как повезло с соседкой, нечего и говорить!

На вопрос, где питается, Алена отвечала, что встоловке, при общежитии. Мама почему-то вздыхала.

В столовку и правда иногда ходили, Алена не врала. Но все-таки предпочитала питаться дома, у себя в комнате, всухомятку, – страстно полюбив плавленые сырки «Дружба» и бородинский хлеб. Еще ей нравилась докторская колбаса, но за ней надо было отстоять приличную очередь.

Запахи в столовке были не ахти: всегда пахло вареной капустой и горелым молоком.

– Что морщишься? – злилась Марина. – Подумаешь, цаца! Все очень даже неплохо. Уж лучше, чем твои плавленые сырки! Возьми вот перловый суп и голубцы, ей-богу, вкусно!

Алена брала, пробовала, но не ела. Марина подвигала Аленину порцию к себе.

– Какие мы нежные и избалованные! – фыркала она. – Как же, мы ж – иностранцы!

И презрительно хмыкала.

– Иностранцы-засранцы. Привыкай, иностранка, к нашей суровой действительности! А то заработаешь гастрит от своей сухомятки, помяни мое слово!

Марина была права, но… Естьперловыйсуп!.. Нет, спасибо.

Зато недалеко от института была замечательная шашлычная –стекляшка, как называли ее студенты. И, кроме шашлыка, который Алене очень нравился, там были замечательные чебуреки: большущие, сочные – съешь такой чебурек, и полдня сыт. И цены там были нормальные,не кусачие. Правда, тем, кто жил настипуху(так называли стипендию), шашлык был не по карману.

Стипуха была небольшая.

– Слезы, – говорила Марина, – не выживешь.

Да и как выжить? Молодым многого хочется и многое нужно, особенно есть: растущие организмы. А белье, а косметика, а колготки? В магазинах было не достать, приходилось переплачивать спекулянтам. Те терлись на улице и стреляли перепуганными глазами. Товар свой показывали осторожно, из-под полы, или на минуту открывая большую хозяйственную сумку. И если клиент, он же покупатель, готов был «нарушить закон СССР и вступить в заговор с перекупщиком», гуськом уходили в подъезд или в соседний двор, а то и просто в арку, коих на Ленинском в каждом доме было полно.

Пару раз Алена и Марина сходили на спектакль. Правда, непопулярный, как сказала Марина, – в Театр Гоголя, да один раз в Театр Пушкина. Обеим понравилось, хотя пьесы были так себе, скучноваты, если по правде… Но на самыеклевыеспектакли в самыеклевыетеатры – такие, как «Ленком» или «Таганка», «Современник» или Большой, – билетов было не достать. Так что довольствовались тем, что давали в билетном киоске.

– Эх, попасть бы в «Таганку» или в «Современник», – вздыхала Марина. – Там бы ты поняла, что такое настоящий русский театр и настоящие русские актеры!

Зато в Третьяковскую галерею и в Пушкинский музей надо было просто отстоять очередь. Были билеты и в зал Чайковского, и в консерваторию.

Правда, Марина ходить на классические концерты отказывалась.

– Не, эта тягомотина не для меня, – говорила она. – Я тут же засыпаю.

И на концерты Алена ходила одна.

Очень хотелось в Большой театр, но билеты достать не удавалось.

«Ничего, все впереди, – утешала себя Алена. – В конце концов, я здесь пробуду целых пять лет!»

Конечно, очень скучала по дому, по своим, по родной Братиславе. Но и к Москве привыкала: постепенно, шаг за шагом.

– И правда, необыкновенно прекрасный город! И правда, не влюбиться невозможно!

Где еще столько архитектурных памятников, столько бульваров и парков, столько музеев, театров, концертных залов?

Через полгода уже казалось, что все тут родное, понятное, – ну или почти родное и почти понятное, – уже хорошо.

Мечтали съездить в Ленинград – Марина предлагала в начале летних каникул. Но на каникулы Алена собиралась домой. Все (или почти все) студенты-иностранцы проводили лето дома. Правда, до этого надо было еще доползти: отучиться, сдать сессии, – словом, впереди длинный учебный год. Но мечтать не возбраняется, правда?

Марина говорила, что ехать на родину, в родной Азалкай, она не собирается – еще чего! Во-первых, дорого, а во-вторых… Во-вторых – неохота. И ни по кому она не скучает: ни по матери, ни по бабке, ни по сестрам.

Алена удивлялась и не понимала. Но ничего не говорила, видя, как Марина мрачнеет, вспоминая свою малую родину.

Учиться было нетрудно, жить было прекрасно. И правду говорят: студенческие годы – самые лучшие. Что может быть лучше свободы?

Только теперь Алена поняла, о чем ей говорили: свобода от родителей – это тоже отлично. И чего, дурочка, переживала? Чего сопротивлялась? Она живет в лучшем городе на земле – и она свободна!

– Я не поеду! – дрожащим голосом выкрикнула она. – И не вздумай меня уговаривать!

Муж покачал головой:

– Какие глупости, если ты о…

Он испуганно замолчал, увидев, как побледнела Алена.

– И это решать только мне, – ответила она и вышла из комнаты.

«Сколько лет прошло, а еще болит, – горько вздыхая, подумал муж. – Наверное, нам, мужикам, не понять. И все-таки надо пробовать, уговаривать. Такая возможность, жаль, если сорвется… Но и один не поеду. Очень хочется, но нет: не поеду. Аленка этого не одобрит, что бы она ни говорила. Уж кто-кто, а я ее знаю».

Алена ненавидела этот город. Она его ненавидела – зачем ей туда возвращаться?

«Не ври! – приказала она себе. – Ты себя ненавидишь. Иего. А город тут вообще ни при чем. Говорят, он стал еще красивее, еще ярче, еще прекраснее. Хотя, куда же еще?»

Ну да, может быть, может быть… Все можно украсить и преобразить – даже то, что, казалось бы, в приукрашивании не нуждается. Алена украдкой смотрела в интернете фоторепортажи и видео. Читала, что москвичи, коренные, – те самые, которых осталось немного, – недовольно ворчат. Их можно понять. Они любили другой город. Город в цветущих липах и ясенях, город, украшенный старыми мощными тополями. Алена помнила, как летал, кружил тополиный пух. Попадал в нос и в глаза, люди чихали и снова ворчали: надоел. И вот тополя срубили, а люди снова ворчат… Так устроен человек – всегда найдет повод для расстройства и недовольств.

Тополиный пух залетал и в их с Маринкой комнату. Стелился по полу, прятался в углах. И желтая липовая пыльца оседала на мебели… На их чахлой старенькой мебели общежитской комнаты…

Маринка ругалась, стирала желтые от пыльцы тряпки, два раза в день мыла полы и вытирала поверхности. Маринка была уникальной чистюлей. Алена совсем не такая. Марина сердито покрикивала на ленивую соседку, обзывала ее неряхой и тут же бралась за тряпки: мол, я – пыль, ты – пол, усекла, иностранка?

Сегодняшняя Москва была неузнаваема. Она сияла, сверкала, переливалась огнями, словно бесконечное Рождество, вечный праздник.

Но это в центре, а на окраинах все было по-прежнему, как и раньше. Те же пяти- и девятиэтажки, детские площадки – правда, теперь яркие, разноцветные, преображенные.

Появилось и множество новых высотных домов: современных, красивых (не то что раньше – сплошные типовые застройки). Застройщики демонстрировали огромные светлые кухни, окна во всю стену, роскошные санузлы с джакузи и мини-бассейнами. Интересно, откуда у людей деньги? Ах, да! Москва – город миллионеров! В ней столько богатых и успешных людей, стоит только посмотреть на машины, пролетавшие по московским улицам. А Алена помнила крохотную кухоньку вегоквартире…

«И как они тут помещаются? – думала она тогда. – Как ужинают за этим крохотным полустоликом на двух табуретках?»

А прихожая? Узкая, с низко нависающим потолком, мутным немытым зеркалом и вешалкой, кособокой от тяжести курток, плащей и пальто. С небрежно разбросанной обувью: разлапистой, разношенной, потертой – мужской, его и брата, и – скромной, маленькой, женской, тоже потертой и разношенной.

– Мамкина. У нее нога – тридцать третий. Попробуй достань! – смущенно бросил он и буркнул: – Вот, размещаемся… Мы – советские люди, не иностранцы. К хорошему не привыкли, уж извини. Сначала жили в бараке, потом комнату в общаге получили… И, представь, были счастливы: тепло, не надо печку топить, да еще и вода из крана!

Вздохнув, он махнул рукой.

– В общем, когда дали эту хату, – он мотнул подбородком, – счастью не было предела. Вряд ли ты это поймешь… И плевать на маленькую кухню, на смежные комнаты. И на сортир плевать, что туда только боком. Советский человек должен довольствоваться малым, слышала? Вот мы и довольствуемся…

И вдруг, глянув на Алену, с раздражением бросил:

– Ладно, закончили. И верни на лицо нормальное выражение!

– Какое? – испуганно спросила она.

– Нормальное, – ответил он еще более раздраженно. – А не это, испуганно-обалдевшее… Так все живут, понимаешь? И даже в сто раз хуже! Ты вот была в коммуналке? Нет? Хочешь экскурсию?

Алена замотала головой.

– Ну, тогда… – он выдавил из себя кривую улыбку. – Тогда пошли в мою комнату. Если, конечно, не страшно.

Ей было страшно. Очень страшно. Она понимала, что сегодня, сейчас,это произойдет.

Странно было другое: почему она так сильно этого хочет?

* * *

Алена сидела на краю большой семейной кровати в их с мужем спальне. Недавно, два года назад, они сделали ремонт и купили новую мебель. Красивую, цвета вишневого дерева. Широченная кровать – такая огромная, что можно потеряться, как шутил муж. Большой шкаф для одежды – мощный, просторный, под самый потолок. Комод для белья, на котором стояли фарфоровые фигурки барышень с зонтиками: у блондинки – ярко-голубой, у брюнетки – малиновый. Шкатулка с Алениными украшениями – в основном подаренными к различным памятным датам заботливым и внимательным мужем.

Внутри несколько колечек с небольшими камешками: Алена, несмотря на высокий рост и красивые крупные руки, кольца любила мелкие, неброские, скромные.

Еще браслет белого золота, преподнесенный в роскошно-синем бархатном футляре, – нежный, изящный, легкого кружевного плетения. Правда, красивый браслет Алене не полюбился: надевала лишь изредка, дабы не обидеть старательного мужа. Странно, но легкий, почти невесомый браслет ей мешал, хотя даже крупные часы, похожие на мужские, она вовсе не замечала.

Ну, и несколько пар сережек – тоже довольно скромных, некрупных.

В общем, все милое сердцу, памятное, но точно не дорогое. Алена и одевалась неброско: серое, бежевое, черное, темно-зеленое. Ни розового, ни голубого, ни сиреневого, ни уж тем более красного, в ее гардеробе не было. Юбки-карандаши и узкие, по фигуре, брюки. Простые водолазки, блузки безо всяких рюшей и жабо (максимум – планка с пуговицами). И скромная с виду, но совсем не дешевая обувь. На этом Алена не экономила, обувь – удобство и комфорт.

С годами она почти не поправилась, набрала лишь мягкой, приятной глазу, женской округлости, прибавила размер в бедрах и размер в груди, прекрасно сохранив талию и длинные стройные ноги. Это в молодости она стеснялась высокого роста: не много в то время было высоких девиц, они выделялись. А сейчас рост сто семьдесят пять считался не высоким, а первым, начальным срединормального.

И откуда взялось это высокое, длинноногое, словно специально выведенное поколение? Эх, родиться бы попозже, тогда б никаких комплексов и никакой зависти…

Тогда повезло с Мариной – тожеколоменской верстой. Вместе они смотрелись прекрасно.

– Девчонки, вы баскетболистки? – Сколько раз задавали им этот вопрос!

– Хоккеистки! – бросала находчивая Марина, оставляя в недоумении чересчур любопытных.

Онбыл невысоким.

Они были вровень, глаза в глаза. Ее это совсем не смущало, а вот его, кажется, да. Но и это он тщательно скрывал. Господи, сколько же он скрывал! Человек – тайная комната. Или подвал, подземелье, склеп, пещера…

Однажды она надела туфли на небольшом каблуке. И стала выше его.

Как же он разозлился! В тот день поругались они почти сразу же. Конечно же, ссору спровоцировал он. А до нее дошло только к ночи! Как до жирафа, как и положено…

Туфли она продала – тогда уже научилась выходить из положения. И больше никаких каблуков. Только обувь на плоской подошве.

С мужем было комфортно: его метр восемьдесят семь позволял каблук любого размера. Здорово, правда?

Они прекрасно смотрелись, Алена и Матей, – высокие, спортивные, моложавые, стройные.

Все говорили: какая красивая пара! Чудесная пара! Как смотрятся! Какие красивые, успешные, – словом, кому, как не им!

Все правильно, они прекрасно смотрелись. И были чудесной красивой парой. И были успешными, тоже чистая правда.

Прекрасные должности, отличная карьера. Ну, соответственно должностям и зарплата. Они хорошо зарабатывали. Два раза в год поездки по миру, красивая квартира, загородный дом, дача, небольшой коттедж. В Смоленицах, на бабулином участке.

Бабулин домик не снесли, сохранили, а себе построили новый. Пожилые родители в Смоленицу уже не приезжали – тяжеловато, а сестра жила в Праге, но за стареньким домом Алена ухаживала, следила. Там прошло все ее детство. Там жила бабушка…

Были и две новые немецкие машины. Алена водила не так давно и вообще-то водить не любила: побаивалась. Если б была возможность, с удовольствием пренебрегла бы этим занятием.

Но надо было привезти родителям продукты, свозить их к врачам, да мало ли что! В современном мире женщина за рулем – дело привычное, рядовое, обыкновенное, не то что в Алениной молодости.

И дочка росла спокойным послушным ребенком, почти беспроблемным, почти…

Но… Вглядываясь в дочь, Алена боялась увидеть, поймать, уловитьегочерты… Это и было ее самым страшным кошмаром. Не дай бог!

«Господи, обереги! Помоги, Матерь Божья! Разве я не заплатила? Разве не рассчиталась?»

Кстати, внешне дочка была копией Алениной матери. Бывает, что внук или внучка похожи на бабушек или дедушек. Так вот, Элишка была точной копией бабушки: зеленоглазая, русоволосая, с легкими конопушками на вздернутом носике.

Пожалуй, излишне худая, но, как говорится, жирок нарастет. И росту не очень высокого, среднего – всего метр семьдесят. И слава богу, что не такая верста, как Алена. Как бы ужасно смотрелась девушка (а потом и женщина) с ростом под метр восемьдесят и крошечным – тридцать пятым – размером ноги!

Тридцать пятый, ага. В ту, другую, родную по крови бабушку. Но незнакомую, да и слава богу, что незнакомую: мелкую, сгорбленную, не смотрящую на собеседника. Алена помнила ее ботинки,ботиночки,тридцать третьего размера. Поди, достань такую обувь…

Как звали эту маленькую, молчаливую, странную женщину? Надежда Васильевна? Или Наталья Васильевна? Точно Алена не помнила.

Было бы интересно посмотреть на новую Москву. Да что там: не просто интересно, Алена думала о ней очень часто.

Хотелось войти в здание родного института, который, кстати, теперь назывался по-другому… Многое переименовали. Новая жизнь, новые названия.

Хотелось прогуляться по любимому Ленинскому проспекту, заглянуть в общежитие. Наверняка там теперь все совсем иначе – эта отрасль стала необыкновенно популярной, не то что в их времена. Нефть! Добыча, переработка, черное золото. Газ – тоже золото, еще какое золото…

А как хотелось в московские театры! Любимые «Современник», «Ленком»… А зал Чайковского и консерватория? А Пушкинский, где Алена исходила все залы и ее узнавали старушки-дежурные! Любимые залы – там, где импрессионисты: Моне и Мане, Ренуар и Пикассо, Сислей и Гоген…

Любимого общепита в те времена особо и не было. Так, несколько кафе-мороженых на улице Горького (и ее теперь нет: есть Тверская) да пара недорогих шашлычных, где студенты могли скромно и с удовольствием до отвала наесться. Кофеен не было, но кофе подавали везде, в любом заведении…

Зато теперь и пекарен, и кондитерских хватает. Полно всего, на любой вкус и кошелек: заведения французские, японские, итальянские… Ну и русские, разумеется. И все новое, роскошное, модное – словом, как в лучших домах. ТановаяМосква, которую Алена видела с экрана компьютера или телевизора, была ей незнакома.

Это был другой город. Чужой и богатый, сверкающий витринами мировых брендов, поражающий огромными ценами, люксовыми машинами, и как следствие, другой, богатой и модной публикой.

Но разве дело в кафе и ресторанах? В сверкающих, почти беззвучных машинах с девицами-инопланетянками и их важными, напыщенными, прекрасно одетыми спутниками? Не в них дело – они и их жизнь Алену не интересовали.

Дело было в памяти. Во влюбленности в город, воспоминании о лучшем времени жизни: самом лучшем, самом кошмарном. Все это – память и молодость, вера и доверие, ложь и предательство, и ее побег, и многолетняя, почти привычная, боль (с болью тоже сживаются), – вот все это составляло ее жизнь. Ту – и нынешнюю, сегодняшнюю. И ничего – ничего! – сколько бы Алена ни старалась (опустим многолетние занятия с опытным психологом и прочитанные книги), вычеркнуть было нельзя, невозможно.

Потом она поняла почему. Потому что без прошлого не было бы сегодняшнего. И вообще не было бы той, нынешней жизни, в которой Алена очень счастлива.

И все-таки странно…

«Какое-то непрошедшее время, – думала Алена. – Прошло почти двадцать лет… Двадцать! Скоро четверть века! И все живо, свежо, так сказать, явственно… Как ни затирай, ни замазывай, ни сжигай…»

Образно, разумеется: такая кучка бумажек в медном тазу – и она, Алена, ее поджигает. Сладострастно. Уверенно. В том, что именно это поможет.

Черта с два! И этот продвинутый психолог, придумавший этот костер, оказался не прав. Ничего не прошло.

– Тогда носите с собой, – вздохнул психолог. – В конце концов, вы привыкли и давно с этим срослись. Просто живите.

Да она и жила! Просто – и непросто, как все.

Жила, радовалась, грустила. Стояла у плиты, заплетала дочке косы, водила машину, путешествовала, спала с мужем, в конце концов, любила его! Была счастлива и свободна. Но до поры, до той минуты, когда… накатывало – и не хотелось жить.

– Послушайте! – не выдержала однажды Алена. – Как же так? Полно людей пережили любовные драмы, отплакали, отстрадали и продолжают жить! Жить счастливо и свободно! А я…

Она замолчала.

«Не поймет, – подумала Алена. – Слишком молода докторица, чтобы понять».

Но та, молодая,

– Ну, во-первых, – нежно вздохнула докторица, – у всех разный болевой порог и разная психика. У вас очень тонкая настройка. Во-вторых – это обида. Вы человек гордый, и вами пренебрегли. Извините. Вы хотели помочь, быть рядом, а вас, снова простите, грубо послали. И навсегда вычеркнули из жизни. Не только вас, но и ваше дитя. А женщина не прощает такие обиды. В-третьих…

Докторица выразительно глянула на Алену.

– Ваша вина. Чувство вины, которое идет рядом с вами по жизни. Вас бросили, но вы, как вам часто кажется, должны былинастоять. Не послушаться, а сделать так, как велело сердце. То есть быть рядом с ним в тяжелые минуты. Но вы испугались, сбежали и всю жизнь стараетесь это забыть. И тут опять же натура: забыть вы не можете, потому что вы человек исключительно совестливый, честный и верный.

Алена молчала и смотрела куда-то вбок, напряженно вслушиваясь.

– Вы счастливы, но мешаете себе быть счастливой. Как бы не позволяете, потому что чувствуете вину, – продолжала докторица. – Такой вот сложный и противоречивый клубок. Вины, сомнений, обид, унижения.

Тогда уже появились новые термины: проработка, закрытие гештальта.

Алена должна была закрыть гештальт. То есть – окончательно разобраться и наконец поставить точку.

И вот тогда случится освобождение.

* * *

Алена боялась Москвы, но все отчетливее стала понимать, что тему пора закрывать. Гештальт пора закрывать. А это означало только одно: туда надо поехать. И, скорее всего, увидеться сним. Боялась ли она этого? Еще как. Но кажется, без этого было не обойтись… Только случая не было. Да нет, можно было просто взять билет и полететь! Но Алена все откладывала. Трусиха…

И вот случай представился. И первое, что она ответила, – «нет».

– Я никуда не поеду. Без меня, слышите? Без меня. Зачем мне себя специально травмировать?

А про себя уже честно:

«Для того, что все –через боль. Лечение через боль. В моем случае точно…»

Но – если последствия? Они могли быть. А если она его не найдет? Если его вообщеуже нет?.. С его-то историей жизни… Вполне. Тогда она просто пройдется поихместам, просто побудет в Москве, просто попрощается с ней и со своим прошлым, просто проведет время и…

И поставит жирную черную точку. У нее получится, она это чувствует.

А вообще – имеет ли человек право избавляться от воспоминаний? Замарывать прошлую жизнь? Кем – и с чем? – мы останемся, если из нашей жизни убрать воспоминания? Пусть самые горькие, самые болезненные, самые разрушающие…

И все-таки надо попробовать. Люди пишут, что помогает. Просто надо найти в себе силы и…

Потому что надоели походы по психологам, таблетки, бессонница, обеспокоенные глаза мужа, непонимающие глаза мамы и дочери. Ей самой надоело. Устала.

С Луцией, Луцкой-попутчицей, они встретились спустя пять месяцев: Луцка сама добралась до Алениного общежития.

Была зима. Разыгралась метель. Алена шла, опустив голову – не дай бог потекут подкрашенные ресницы. Низко надвинутый капюшон, шарф, закрывающий пол-лица… Хорошо, что идти всего ничего, но в такую погодку даже пятнадцать минут – большое испытание. Скорее бы домой, в теплую комнату… Согреть чайник, выпить кружку горячего сладкого чая и съесть припасенную из столовки булочку с повидлом, – а больше из еды у них ничего и не было.

Алена подняла голову, и метель тут же швырнула в лицо горсть мокрого снега.

Странно, но их окно было темным – выходит, Маринки нет дома? А может, легла спать: она обожала поспать при любом удобном и неудобном случае.

Алена не заметила тоненькую фигурку у входа в общежитие, но ее окликнули – на родном языке.

– Луцка! Наконец-то! Ну ты, подруга, и погодку выбрала! – обрадовалась Алена и обняла ее.

Марины и вправду не было дома. Луция оглядывала комнату и потирала озябшие красные ладони.

«Смешная, – думала Алена, поглядывая на красный от мороза нос и повисшие, намокшие от снега, рыжие волосы. – Кажется, стала еще худее…»

Алена вскипятила чаю, достала подсохший мармелад, ополовиненную, принесенную Гавриловной в качестве угощения, банку вишневого варенья, ну и, конечно, затвердевшие, замерзшие на улице булочки.

Луцка была голодной. Она жадно зачерпывала варенье, закусывая его мармеладом и булочкой. Алене стало стыдно: есть было нечего, булочка и варенье не в счет. Пойти на поклон к Гавриловне? У нее всегда что-то есть. Или постучаться к соседям, одолжить банку консервов и хлеб?

По соседству, напротив, жила очень хозяйственная девица из Ставрополья, Жанна Чубчик, и полька Маргося по кличке Карлсон.

На Карлсона Маргося и вправду была похожа: толстенькая, с короткими пухлыми ручками и толстым, «картошкой», носом. Ну а южанка Жанна славилась на всю общагу здоровенными, с ладонь, пышными свиными котлетами.

Она варила в огромной кастрюле борщ, отгоняя от общей плиты вечно голодных соседей.

– А ну, брысь! – замахиваясь половником, кричала Жанна. – Брысь, не то огрею!

Маргося-Карлсон поесть обожала и была счастлива, что ей досталась такая соседка. Но и сама платила сторицей, привозя Жанне из Польши тряпки и знаменитую польскую косметику. Словом, все были довольны.

Маринка злилась:

– Опять эта Жаннетт смущает всех запахами! Просто не пройти мимо кухни – иду и глотаю слюну! На весь корпус пахнет! Ну что, напросимся?

Иногда и правда напрашивались. Но идти и просить без Марины Алена стеснялась.

Но тут дверь распахнулась и на пороге возникла Марина.

– Ого! У нас гости! – удивленно сказала она.

– Голодные гости, – кивнула Алена. – А покормить нечем…

Скинув пальто, Марина кивнула.

– Понятно.

И вышла из комнаты.

– Куда она? – удивилась Луцка. – В магазин?

– К соседкам, – со вздохом ответила Алена. – Побираться…

Луцка не поняла слова «побираться», но уточнять не стала.

Скоро на пороге возникла Марина, торжественно неся перед собой приличную миску с какой-то едой.

– Та-дам! – пропела она, со стуком опустив миску на стол.

В миске дымилась тушеная капуста с сосисками. И как она пахла!

– Ничего себе! – пробормотала обалдевшая Луцка. – Вон у вас как!

И тут же, не стесняясь, схватила ложку и начала уплетать прямо из миски.

Марина с удивлением посмотрела на Алену. Та показала глазами: потом.

Качнув головой, Марина достала из сумки бутылку.

– Ром, – сказала со вздохом она. – Крепкий, зараза! Попробуем, девки?

«Девки» кивнули.

Напились в тот вечер они быстро, за час крепкий и незнакомый напиток сделал свое дело. Алену клонило в сон, и она мечтала об одном: не раздеваясь, рухнуть на кровать.

Наевшаяся пьяненькая Луцка объяснялась подружкам в любви и,

– Быстро ты, – хмыкнула самая крепкая из девчонок Марина. – И полгода не прошло! И кто этот герой? Небось сказочный талант и писаный красавец, будущая звезда Голливуда?

Луцка все подтвердила: и красавец, и точно будущая звезда, и вообще принц! А какой талант!

И с горечью добавила:

– Все девицы за ним увиваются, а он никого не замечает, ни на кого не смотрит, а уж на меня тем более!

– Ну и правильно! – опрокинув рюмочку с ромом, кивнула Марина. – Ты себя в зеркало видела?

Луцка замерла, не понимая вопроса:

– Видела, а что?

– А то, – отрезала Марина, – что ты похожа на чучело! Рыжий клоун, а не женщина, вот что. Приведи себя в порядок, а потом… Жди любви.

Луцка икнула. Марина махнула рукой.

– Тогда и посмотрим. Приведешь – получишь полный и бесплатный, – Марина подняла кверху указательный палец, – инструктаж по соблазнению. Ясно?

Словно ища одобрения и поддержки, Луцка посмотрела на сонно кивнувшую Алену.

– Ясно, – сказала Луцка, с сомнением протянув: – Наверное…

Утром всем было плохо. Занятия, разумеется, прогуляли.

В комнате пахло вчерашней тушеной капустой, крепким алкоголем и мокрым мехом воротников.

Метель закончилась, и на улице светило яркое зимнее солнце. Алена открыла окно, впустив вместе с морозцем свежий здоровый воздух.

Что-то недовольно буркнула Марина, повернувшись к стене и накрывшись с головой одеялом.

Всхлипнула, свернувшись клубочком и поджав под себя острые коленки, Луцка.

Сердце Алены сжалось от жалости:

«Бедная одинокая Луцка! А ведь она одна на всем белом свете… Чистая и светлая душа… Дай бог, чтоб у нее все получилось! Дай бог».

* * *

Встретились они в стенах родной общаги.

Почему у Алены сразу застучало в висках? Непонятно. Магия любви, пресловутые феромоны, что-то дьявольское? Ну уж точно не божья милость. Это была та самая любовь – роковая, убивающая душу, разбивающая сердце на мелкие осколки, вдребезги: не собрать, не склеить.

Любовь-наказание, любовь-испытание, любовь-убийца.

А ведь на первый взгляд ничего особенного, совсем ничего! Ростом с Алену, а ей всегда нравились высокие парни. Русоволос, сероглаз. Крупный прямой нос, красивые, но тонкие губы, широкий, с прорезью, подбородок. Широкоплечий, коренастый, с кривоватыми крепкими ногами. И руки – на них она сразу обратила внимание. Крупные сильные руки с красивыми ровными пальцами. Пожалуй, и все, ничего примечательного. Да, еще взгляд: пронзающий, острый, внимательный, проникающий вглубь, в самую душу. Или ей показалось?

Алена заскочила на кухню поставить чайник. Он стоял, прислонившись к подоконнику, скрестив ноги. Небрежно курил, хотя курить на кухне не разрешалось. Она заметила пачку «Мальборо», лежащую на подоконнике.

Он смотрел пристально, заинтересованно, с интересом.

– Ого, незнакомая девушка! – улыбнулся он.

Алена вздрогнула и слегка улыбнулась. Почему-то сделалось беспокойно, тревожно, и она, поставив чайник, поторопилась уйти с кухни. Не уйти – сбежать.

Влетела в комнату, плотно закрыла дверь и плюхнулась на кровать.

Сидя у окна, Марина красила ресницы.

– Ты чего? – спросила, не оборачиваясь. – Чего чайник не дождалась?

– Там… – Алена смутилась. – Там…

– Крокодил? – иронично уточнила Марина. – Или серый волк?

И наконец обернулась:

– Тебя кто-то обидел? Ты на себя не похожа.

Мотнув головой, Алена попросила:

– Сходишь за чайником?

Маринины брови взлетели вверх:

– А ты чего? Обезножела?

Алена не ответила.

Марина вздохнула, одернула халат и пошла на кухню.

Вернувшись с вскипевшим чайником, коротко бросила:

– Забудь!

И через минуту повторила:

– Забудь, поняла? Не для тебя этот черт, уж ты мне поверь. Не для тебя.

Марина налила чай, порезала хлеб и колбасу, села на край кровати и спросила:

– Ну и чего? Завтракать будем?

Только вечером Марина рассказала подруге о новом знакомце.

Герой Алениных грез – Лев Царев по прозвищу Царь – был из простой, бедной семьи: мать то ли почтальонша, то ли уборщица, отца нет и, кажется, не было. В институт поступил по квоте, то есть после армии. Правда, потом пошли слухи, что он быстро дембельнулся, и все его разговоры про афганские горы и реку Пяндж – чистой воды вранье, ни на какой войне он не был. Да и из института довольно быстро вылетел, там было много чего: и хвосты, и фарцовка, и пьяные драки. В общем, сплетни про него ходили разные, но обильные, и определенно не положительные.

Бабы Левку любили, почти боготворили, и он с ними был галантен, словно гусар. Но менял быстро, и в этом вопросе был жёсток и даже жесто́к. Все девки как на подбор, красотки, и не было ни одной, кто дал бы достойный отпор. Мог Левка и крепко выпить, но с виду как будто не пьянел, но это на неопытный взгляд, потому что становился агрессивен, и даже парни, его дружки, в те минуты Левку сторонились.

– Деньги водятся, но он их быстро спускает: кабаки, гулянки, подарки девицам. Щедр, этого не отнять, а больше ничего положительного! Ни-че-го! – громко и четко проговорила Марина. – Короче, в целом опасен. Ты меня поняла?

Алена промямлила:

– Да…

– Уверенности в голосе не слышу, – вздохнула Марина. – Знаешь, я и сама на него западала… Встретились пару раз, сходили в кабак. А потом я внезапно поняла: бежать от него надо! Как поняла – не знаю, нутром почуяла. И не жалею, что нашла в себе силы. Но и он особенно не настаивал, усмехнулся, типа «насильно мил не будешь», и тут же утешился. Тут же, на следующий день! – рассмеялась Марина. – Скрутился с Виолеткой-вуалеткой из пятой группы. Ты ее знаешь, модная такая – папаша дипломат, шмотки, цацки, все дела.

– И что? – тихо спросила Алена.

– В смысле? – не поняла Марина.

– В смысле Виолетты с дипломатом.

Марина махнула рукой:

– Да ничего. Виолетка тупая, это все знают, все быстро закончилось. А дальше я не в курсе, неинтересно. Дальше его приключения мне были по барабану. Но фрукт еще тот. Сюда приходит фарцевать, ну и делать дела. Точнее – делишки.

– Какие делишки? – испугалась Алена.

– Да черт его знает, – пожала плечами Марина. – Уж точно не светлые. Темный он, понимаешь? У нас про таких говорят «темная лошадка»: когда известно немного, да и то – не очень хорошее. Ну, поняла?

Алена молчала.

– Ох, господи, – снова вздохнула Марина. – Ну, короче! Не вздумай идти на сближение, ясно? Заканчивай думать о нем. Потому что ничего хорошего от этой связи не будет!

Алена вяло кивнула.

– Никого не слушай, – шептал он ей. – Никого, поняла? Нам хорошо, и это главное!

– Разве

Левка даже не понял:

– А что же еще?

Она ждала от него другого. Самого обычного, что говорят в таких случаях, но самого главного.

«Я люблю тебя».

«Мы будем вместе».

«Я хочу прожить с тобой жизнь».

«Я хочу, чтобы ты родила мне ребенка. Сына хочу, а ты?»

Но разве об этом скажешь, разве произнесешь вслух? Оказывается, главное – что им хорошо, и все!

Алене захотелось плакать, и она отвернулась.

Он что-то почувствовал, отстранился:

– Что с тобой? Что-то не так?

Нельзя спрашивать мужчину, любит ли он. Нельзя просить его говорить о любви. Нельзя, нельзя, нельзя! Они по-другому устроены, они другие. Алена читала про это, и Марина так говорила. Не ныть, не скулить, не унижаться. Не требовать, не просить, и точно не жалобить… Их это только раздражает. Но женщина все равно ждет этих слов, потому что любит. Потому что это ее первый мужчина. Потому что она хочет прожить с ним жизнь, родить от него детей, и ей все равно, дочь или сына, она готова на все…

Алена понимала: ради него она готова на все.

Левка спал, а она, не отрываясь, разглядывала его.

Ничего особенного, но ей все нравилось. И гладкий лоб, и прямой крупный нос, и тяжелые веки. И рот, ее любимый рот – твердые упрямые губы, жесткий квадратный подбородок с прорезью посередине. Русая мягкая челка, вечно падающая на глаза.

Ее первый мужчина. Ее любимый. Ее единственный. Навсегда, на всю жизнь. По-другому не будет.

Да нет, она не ныла и не портила ему настроение. Она старалась быть умной. Изо всех сил старалась не плакать и не задавать глупых вопросов. И, самое главное, не спрашивать «ты меня любишь?» или «мы поженимся?».

Пыталась не раздражать его. Левка был взрывной, резкий, чуть что не по нему – все, ссора.

– Не нравится – не держу, – бросал он и умолкал: попробуй, разговори!

У него было сложное детство, считала Алена, и оттого тяжелый, непримиримый характер.

Левка был не из болтунов, но все же однажды рассказал. Отец сильно пил, терзал мать, влетало и сыновьям. Трезвый – нормальный мужик, рукастый, смекалистый. А пьяный – зверье. Так и сказал: зверье.

Рассказал, как боялись отца. Как ждали, затаив дыхание: вот-вот откроется дверь, раздастся глухой мат, шум воды и звон – напившись, отец швырял стаканом о раковину. Вот-вот потянет папиросами, а после – снова шум воды, и снова звон… И, наконец, отец войдет в комнату, зажжет свет. Мальчишки съежатся, спрячутся под одеяло, накроются с головами: так, что станет трудно дышать. А он сорвет с них одеяло. «Подъем! – заорет. – Подъем!» От этого крика зайдутся маленькие сердца, заплачут мальчишки, и выскочит мать из своей комнаты, запричитает: «Сашенька, хватит! Сашенька, перестань! Сашенька, пожалей!» А Сашеньку, зверье Сашеньку, это только распаляет сильнее…

– Он бил вас? – тихо спросила Алена.

Левка затушил сигарету и резко бросил:

– Все, хватит. Чего меня понесло! Для тебя, избалованной девочки,иностранки, – скривил он рот, – из вашей спокойной и сладенькойзаграницы, это же дичь. Правильно?

Он презрительно хмыкнул.

– Интеллигентные папа с мамой, хорошая квартира с красивой мебелью, холодильник, набитый жратвой. А тут мы со своими…

Отвернувшись, она тихо плакала.

Левка чертыхнулся.

– Прости, Аленушка. Зря я вообще про это. Только не вздумай меня жалеть, поняла? Меня это только закалило. Папаше я врезал в четырнадцать. Так врезал, что он упал.

– Помогло? – спросила Алена.

Левка пожал плечом:

– А черт его знает! Проверить мы не успели. Через два дня он утонул. В Москве-реке утонул, напился и… Все, слава богу. Мать плакала, а мы с братом веселились. Все, кончились наши мучения и страхи, мы свободны!

Алена зажмурилась и передернула плечами.

– Похоронили папашу и зажили счастливо, – продолжал Левка. – Правда, мать тосковала, будто забыла, как он нас мучил. Черную ленту на голове носила – год не снимала! Плакала, причитала… Пока я кулаком по столу не стукнул и не прикрикнул: все, мол, баста. Она и замолчала. А после восьмого класса я в училище пошел, на автомеханика… Потом в армию.

Алена слышала рассказы про советскую армию и знала слово «дедовщина» – когда сильные издеваются над слабыми. Но вряд ли над ним издевались, разве он позволил бы?

После армии Левка поступил в институт – мать настояла. Но с третьего курса вылетел, не доучился. Пошел по первой специальности, автомехаником.

– Зарабатывал хорошо, да плюс дела-делишки, – засмеялся он. – Матери говорю: давай купим нормальную квартиру, вступим в кооператив, хватит жить как нищие. А она – ни в какую, представляешь? Типа, как это – купим? А эту куда? Как это – отдадим государству? Прямо так и отдадим? А ты знаешь, сколько мы ее ждали? Как мечтали о ней, как зарабатывали? Хочешь – себе покупай, а я отсюда никуда не уеду! Вот такая, представь, дура. Буду жить в говне, но свое не отдам…

Левка покачал головой:

– В общем, я строю кооператив, Аленушка. Однокомнатную квартиру у метро «Калужская». Хочешь, поедем посмотрим?

Еще бы! Она и не хочет! Через пару дней поехали. Дом только строился, вокруг площадки стояли подъемные краны.

– Через год, – сказал Левка. – Через год обещают ключи.

Она улыбнулась:

– Год пролетит – не заметишь.

В ответ он кивнул:

– Ну да… Не замечу.

Он не сказал ей, что в новой квартире они будут жить вместе.

Она обиделась, но виду не подала: глупо.

Пару раз Левка водил ее в ресторан. Гремела музыка, в воздухе висел плотный сигаретный дым, и на пятачке у ансамбля толкалась пьяная нарядная публика.

Алене хотелось на воздух. Левка видел, что буйное веселье, громкая музыка и пьяные выкрики ее раздражают. Громко вздохнув, он рассчитался и коротко бросил:

– Пошли.

Она продышалась, улыбнулась и взяла его за руку.

Он по-прежнему молчал.

– Пойдем на Ленинские горы? – спросила Алена, заглядывая ему в глаза.

Левка мотнул головой и остановился. Поднял руку, чтобы поймать такси.

Подъехала машина. Левка открыл дверь:

– Садись.

– А ты? – дрожащим голосом спросила Алена. – Ты не поедешь?

Левка протянул таксисту деньги и назвал адрес общаги.

– Дела, – бросил он и закрыл дверь.

Машина отъехала, и Алена горько заплакала.

С Маринкой они тогда отдалились. Та ничего не спрашивала, но, кажется, все понимала.

– Где шаталась? – сухо спросила Марина.

– У Луцки была, – покраснев, соврала Алена.

Марина кивнула:

– Ага. А чего ревела? Луцка обидела?

– Никто меня не обидел, – укладываясь в кровать, ответила Алена. – И с чего ты взяла, что я ревела?

– А ты на себя

– У меня аллергия, – ответила Алена, отворачиваясь к стене.

Марина только вздохнула.

Левка пропадал. На три дня, на неделю, на две.

Не приходил и не отвечал на звонки.

Алена бегала в телефонный автомат и слушала пустые гудки или голос его матери: «Але, вам кого? Вас не слышно!»

Потом он появлялся. Ни одного объяснения. Спрашивать она перестала – зачем раздражать?

После летней сессии и практики иногородние и иностранные студенты разъезжались по домам. Алена купила билет на второе августа. Маринка собиралась на Черное море. С большим удовольствием Алена поехала бы с подругой, но родители не поняли бы. Да и сестра скучала.

Ах, как не хотелось уезжать из Москвы! Алена обожала летнюю полупустую столицу. И как она почти целый месяц будет без Левки, как? Что-то придумать, сочинить какую-нибудь историю, соврать – так, чтобы поверили?

Вот Луцка оставалась в Москве. Счастливая!

Луцка здорово изменилась. Перестала красить волосы в оранжевый, перестала рисовать на глазах дикие стрелы. Теперь она выглядела как пай-девочка: скромный хвостик, чуть подкрашенные ресницы.

– Девочка-одуванчик, – смеялась Марина.

Маленькая худенькая Луцка была похожа на подростка четырнадцати, не больше, лет.

Влюбленность ее не прошла, но стала какой-то неотъемлемой частью, как рука или нога со старой хронической травмой: иногда боль утихала, а иногда становилась навязчивой, но со временем уже не такой острой.

– С этим можно жить, – горько вздыхала Луцка.

– Господи, какие же вы, девки, дуры! – стонала Марина. – Что одна, что другая – два сапога пара!

Луцка жалобно всхлипывала и соглашалась, а Алена фыркала и делала вид, что к ней это не имеет никакого отношения: при чем тут она?

Однажды Луцка примчалась внезапно, поздно.

Девочки были уже в кроватях, как в дверь раздался нетерпеливый настойчивый стук.

За дверью стояла запыхавшаяся, красная Луцка с горящими глазами.

– Меня взяли! – с порога закричала она. – Менявзяли, вы слышите?

Ничего не понимая, сонные девицы растерянно хлопали глазами.

– На роль! – вопила Луцка. – Меняутвердили!

Сон как рукой сняло. Девочки вскочили с постелей и бросились к Луцке.

Луцка ревела, а вслед за ней заревели и Алена, и Марина.

– Как, что, куда? Что за фильм, у тебя были пробы? И ты молчала? Вот же зараза! Нет, нет, правильно, мы не в обиде! Конечно, чтобы не сглазить, мы понимаем!

Поплакав и наобнимавшись, наконец успокоились и плюхнулись на кровать. Луцка принялась за рассказ.

Смотреть студентов приходили полгода назад. Отобрали несколько девочек, разговаривали с ними, делали фотографии, а потом сказали, что надо ждать. И честно признались, что шансов немного. Пробуются и известные актрисы, и неизвестные, и студентки, и старшеклассницы из обычных московских школ, и даже случайные девочки, остановленные на улицах.

Сценарий был написан по роману известного русского классика, и счастливице предстояло играть юную воспитанницу графини – бедную сироту, взятую на воспитание в богатый дом.

Разумеется, судьба сироты была сложной и даже трагичной, но в итоге заканчивалось все хорошо: юная дева, пройдя тяжелый путь, выходила замуж. Ее судьба обещала быть счастливой.

– Точно! – вопила Маринка. – Это же прямо твоя личная, собственная история! Ты – сирота, у тебя безответная любовь, а потом… – осеклась Марина.

– А что потом – пока неизвестно! – рассмеялась Луцка. – Но, девочки! Я уже счастлива!

Через три месяца Луцку пригласили на пробы на «Мосфильм». А еще через пару недель подтвердили: мол, вы одобрены, ждем тогда-то и тогда-то.

Конечно, роль не первого плана, но точно второго. А это уже – ой, какое счастье!

Главного героя, в которого влюблена сирота, играл известный советский актер, и, держа паузу и интригу, Луцка шепотом назвала фамилию актера.

Марина присвистнула. Алена актера не знала, но, видя лицо русской подруги, тихо ойкнула.

– Это точно, обратного хода не будет? – теребила вопросами бедную растерянную и счастливую Луцку Марина. – Ты подписала что надо? Ну, договор или что у вас там?

Луцка кивала и твердила как заведенная:

– Я должна справиться. Я должна справиться. Я не могуихподвести!

Марина махнула рукой:

– Справишься, деваться-то некуда! А роль сложная?

Луцка замотала головой и улыбнулась:

– В том-то и дело, что нет! Я там без конца плачу, а если не плачу, то брожу по саду с несчастным лицом!

– Что, роль без слов? – расстроилась Марина.

– Ну, конечно, есть сцены, где я говорю! – затараторила Луцка. – Даже сложные! Где, например, я объясняюсь герою в любви. Есть сцены, где я ругаюсь со своей попечительницей. Она-то мечтает выдать замуж за красавца свою собственную дочь, а тут какая-то неблагодарная сирота!

– Это она делает тебе гадости и строит козни? – нахмурилась Марина. – Эта твоя благодетельница?

– А что это – благоде… детельница? – растерялась Луцка. – И что значит «строит козни»?..

Летом начинались съемки, и умная Марина тут же сообразила, что жить Луцке лучше у них: до «Мосфильма» рукой подать.

– Девочки разъедутся, а уж с Гавриловной мы договоримся, не сомневайся! Гавриловна у нас вот где, – и Марина сжала кулак.

Луцка испуганно кивнула.

Ночью Луцка спала плохо, тревожно, вертелась и всхлипывала. Алене уснуть не удавалось. Она трогала Луцкин лоб – не заболела ли, – но нет, лоб был холодным, а руки и ноги вообще ледяными.

Поняв, что не уснет, Алена притулилась к стене.

«Остаться бы здесь, в Москве, с Луцкой», – думала Алена.

И что? Караулить телефон, прислушиваться к шагам в коридоре, каждые три часа бегать к автомату? Снова натыкаться на тонкий, уставший, недовольный и явно осуждающий голос его матери?

Да уж, лучше не придумать…

Нет, надо ехать. Купить подарки и ехать. В конце концов, надо иметьгордость и достоинство, как говорит Марина, а не превращаться в половую тряпку Гавриловны.

Алена поморщилась. Образ был сильным: огромная, неподъемнаяличнаятряпка Гавриловны была сделана из старого мешка из-под картофеля. Может, мыла она и прекрасно (в чем девочки сильно сомневались), но и воняла знатно – после так называемогомытья половдух в коридоре стоял кошмарный.

В ведро с водой Гавриловна добавляла хлорку, которой обильно посыпала и туалеты, и душевые.

– А душевые зачем? – вопили студенты. – Зайти же нельзя, с ног сшибает!

– Зато холерой не заболеете, – с достоинством отвечала Гавриловна, – и брюшным тифом.

Какой тиф, какая холера в Москве конца двадцатого века? Оставалось только смиряться и смеяться…

«Так что же делать? Найти в себе силы и уйти от Левки, закончить эту историю? Закончить решительно, переболеть, пережить – и попробовать быть счастливой…»

Алена понимала,

Но если бы он действительно любил ее и не мыслил без нее жизни? Если бы он любил ее так, как любит его она?

Ну да, все девицы хотят замуж. А все парни мечтают о свободе.

Да если бы даже… Ну, представить, нафантазировать, придумать, – что бы из этого вышло, что получилось бы?

Например, у него скоро будет отдельная однокомнатная квартира. Он купил машину – пусть старую, потертую…

– Но это только начало, – видя ее разочарованный взгляд, рассмеялся Левка.

Не обиделся, не разозлился, а рассмеялся. Потому что был уверен, что именно так и будет.

– И «Мерседес» будет, и «Кадиллак». Что, не веришь? – усмехнулся он.

Алена пожала плечом:

– Разве это главное…

В ответ только напряглись скулы и сжались в полоску губы.

– Тебе не понять, – наконец зло бросил Левка. – Ты же у насиностранка!

С презрением бросил, с пренебрежением.

Ему хотелось быть обеспеченным. Левка как мальчишка мечтал о богатстве, о квартире с высокими потолками и огромными окнами…

– Думаешь, жалкая однушка – это предел мечтаний? Вид из окна, понимаешь!.. Не помойка, не раздолбанные качельки, где по ночам пацанва пьет портвейн. Вид из окна! На зеленый парк или реку, по которой медленно плывут прогулочные пароходики…

Деньги для него – главное? Или он просто хотел вылезти из «того дерьма, где прожил детство и юность»?

– И соседи, понимаешь, со-се-ди! Не пьянь дядя Вася, лупящий сковородкой тетю Дашу, от криков которой мы просыпаемся. Не многодетные Васильковы – ободранные, оборванные, с зелеными соплями и обязательно вшивые, вечно голодные и клянчащиехлебушко, – которые потом еще и не уходят, ждут, пока им положишь «что-то на хлебушко».

Левка мечтал о модных вещах, хорошей обуви, красивой машине. О дорогих ресторанах, а не о тех, которые мог себе позволить. Он уважительно говорил о богатых – и с пренебрежением о бедных.

У них были совершенно разные ценности, и это Алену коробило, расстраивало и пугало.

Ее многое коробило, на то они и разные люди… Но она любила его. А он?

– Я привык к тебе, Аленка, – смеялся Левка. – Привык больше, чем нужно. А это плохо.

– Почему? – удивлялась она.

Он внимательно, с нежностью, смотрел на нее и, вздыхая, говорил:

– Потому что ты дурочка, Аленький. Маленькая глупая девочка. Хоть и пытаешься выглядеть умной и взрослой… Ты что, хочешь остаться в Москве?

Алена неуверенно кивнула:

– А почему бы и нет? Я люблю Москву, мне здесь нравится… – Она растерялась и замолчала: кажется, аргументы кончились.

Ну не вопить же сейчас о своей безумной любви, ради которой она готова на все! Радинего, Левки Царева – человека не очень хорошей, если честно, репутации, – она готова на все… Это было бы правдивей. Но он ненавидел признаки истеричной натуры, его коробили женские слезы и сопли. С ним было сложно. У него часто менялось настроение, никогда нельзя было знать, на что среагирует. За секунду он мог взбеситься и заорать, и тут же попросить прощения. На ровном – уж Алене казалось, что совершенно точно на ровном, – месте он мог сузить губы и надолго замолчать: на час, на три, на день, на неделю.

Мог просто сухо сказать:

– Не трогай меня. И вообще, оставь меня в покое.

Вот это, кстати, было самым обидным. Будто она бегала за ним, караулила, устраивала засады!

Алена научилась принимать его странные отъезды. Свыклась с отсутствием объяснений. Она ему не жена, все так. Но… в глубине души вполне допускала, что даже если бы она была его женой (она или другая женщина), вряд ли он делился бы с ней чем-то, открывал свои тайны.

– Любимая поговорка: меньше знаешь – крепче спишь, – шутил Левка.

Кстати, с этим она была согласна! Алена и не требовала подробностей, зачем ей подробности? Мучило другое: раз он что-то скрывает, внезапно и неожиданно куда-то срывается, – значит, занимается чем-то запрещенным, криминальным… Тем, что карается.

* * *

– Ты удивишься, – вдруг сообщил ей Левка, – я восстановился в институте!

Сообщил небрежно, со смешком, будто над самим собой насмехаясь.

Алена обомлела, обрадовалась. Охала и ахала, прыгала вокруг, танцевала, смеялась. Светилась от счастья.

Он смотрел на нее с удивлением и легким пренебрежением, а потом сказал:

– Не понимаю, чего ты так радуешься? Это вообщедля дела. И не придумывай себе всякие сказочки и глупости, все останется как было. И в институт ходить за ручку мы не будем, ты меня поняла?

Ну и пусть не за ручку. Зато теперь она могла видеть его каждый день! Пусть через день, ее это тоже устраивало. Видеть, говорить – вот что было главным! Он – снова студент, а это значит, забудет про своидела-делишки, получит профессию и будет жить как все люди!

В голове мелькало: «А в этом есть и моя заслуга! Сколько я ему говорила, что нужно восстановиться, вернуться – ради будущего, ради нормальной жизни!»

Душа ликовала, Алена была счастлива.

Но… ничего не изменилось. Почти ничего. Нет, он иногда забегал,заскакивалв институт. Пил кофе в буфете, иногда играл в настольный теннис в рекреации, болтал со старшекурсниками, с преподавателями, и… Исчезал. Ни на каких лекциях и коллоквиумах замечен не был. Да и на экзаменах тоже. Но в его зачетке стояли вполне осязаемые четверки и тройки. Хвостов у студента Льва (в отличие от других, даже более прилежных) не было.

Однажды, сильно на что-то обидевшись, Алена резко высказалась.

Левка угрюмо посмотрел на нее.

– Со мной так не надо, – тихо, но твердо сказал он. – Никогда, поняла?

Алена испуганно кивнула.

Она и вправду поняла. С ним так нельзя. С другими можно, но не с ним. В их семье папа был бесспорным авторитетом. Ссоры случались, в какой семье не бывает ссор? Мама не кричала, но сухо и чеканно, ледяным тоном выставляла отцу претензии. Отец на это – так же тихо, чтобы не слышали дети, – оправдывался. Извиняться он не любил. Вскоре наступал мир, но несколько дней мамадержала лицо иотвечала односложно. После серьезных ссор отец приходил домой с букетом цветов,

Алена подумала, что с ее Левкой такое не пройдет. Он не умел признавать вину.

В общем, никаких перемен не случилось. Если они пересекались, он максимум махал рукой: типа, привет! После таких приветов очень хотелось плакать.

«Он не такой, как все, – убеждала она себя. – Но ты полюбила именно его – такого непростого, колючего, странного, непонятного, неласкового».

Впрочем, последнее точно неправда: ласковым он был. Даже очень ласковым, только в других обстоятельствах.

В техобстоятельствахон не был ни сухим, ни колючим, ни непонятным. Он был самым нежным, самым терпеливым, самым трепетным. Он шептал ей такие слова, что она почти теряла сознание.

Впрочем, какой у нее был опыт? Но она, как женщина, чувствовала, даже была уверена (и откуда такая уверенность?): в техобстоятельствахон был самым лучшим.

Луцка проснулась такой же бледной, с синяками под глазами, и села перепуганно сжавшимся воробушком.

– Ну? – со вздохом спросила Марина. – А что теперь? Что нынче вас мучает и терзает, принцесса?

Луцка пожала плечами:

– Не знаю. Нервничаю.

Марина с осуждением покачала головой и снова вздохнула:

– Какие же вы… Соплежуйки! Ну все вам плохо, все не так! Даже когда все отлично – вам плохо! Даже когда сказочно волшебно – вам все равно плохо!

Девочки испуганно молчали. Маринка права.

Марина села напротив, глотнула кофе и оглядела подруг с нескрываемым презрением.

– Дуры вы, вот что я скажу. Дуры и идиотки! Ладно ты, Алена. Ты хоть росла в нормальной семье, могла избаловаться. Но ты, Луция! Ты! Откуда такая трепетность, такая… У тебя, девчонки из детского дома! Уж там-то вас закалили, должны были закалить. Сделать непробиваемыми, с бегемотьей шкурой. Там-то быстро учат дать отпор, урвать лучший кусок, занять лучшее место! А ты? Ты ведешь себя хуже, чем наша тихая домашняя Аленушка!

– Я просто нервничаю, – повторила Луцка. – А вдруг сорвется?

– Да ничего не сорвется! – заорала Марина. – Все будет отлично! Тебя снимут, ты станешь звездой, и твой этот, как его, сразу же обратит на тебя внимание! И вообще…

Марина презрительно оглядела бедную Луцку.

– Ты из одной крайности в другую! То рыжий наглый клоун, девочка-нахалка, то тихая неприметная серая мышь!

– Но это же вы посоветовали убрать все, что было, – жалостно пролепетала Луция.

– Ага, – усмехнулась Марина, – так и сказали: сними, Луцка, всю косметику, затяни на затылке хвостик и надень на себя онучи! Так, чтобы тебе у метро подавали! Ты в нищенки готовилась или в актрисы?

Луцка обвела себя взглядом с головы до ног.

– А что такое онучи?

– Примерно то, что на тебе! – фыркнула Марина.

К вечеру того же дня Луцка сказочно преобразилась. В основном ее преобразили Маринина ловкость, знакомства и умение контактировать с людьми.

Пока Алена зубной щеткой красила тусклые Луцкины волосы в золотистый блонд, Марина бегала по этажам общежития.

На кровати лежало чудесное сиреневое платье – шелковое, с девичьими воланами. И две нежные кофточки, синяя и розовая, с кружевом по воротнику. И короткая джинсовая юбка (сильно поношенная, но для джинсы это только в плюс).

Высушили волосы, мягкой волной опадающие на острые Луцкины плечи. Подкрасили ресницы, добавили немного румян и светло-розовую помаду.

А в сиреневом платье Луцка стала похожа на сказочную героиню.

– Подождите! – закричала Марина и открыла шкаф.

Через минуту она достала широкую ленту фиолетового шелка и повязала ее на Луцкины волосы.

Девочки молчали.

– Кукла, фарфоровая старинная кукла, – тихо сказала Марина. – Теперь бы еще босоножки или туфельки, а старые кеды – на помойку!

Алена тоже любовалась подругой – скромной и милой, нежной и трогательной. Юная хрупкая девочка с золотистыми локонами и тоненькими ручками.

Луцка хлопала огромными глазами, облизывала розовые блестящие губы, поправляла волосы и крутилась возле узкого зеркала.

– А деньги? – испуганно ахнула она. – Сколько ты заплатила?

Марина небрежно махнула рукой:

– Ерунда! За платье трешку: Верке оно мало, видела, как она разжирела? За кофты пятерку, а юбка вообще бесплатно! Косырева мне так отдала, должок за ней, вот и списали. Не переживай, Кукла!

Луцка улыбнулась.

– И не делай умного лица, – продолжала Марина, – тебе не пойдет! Ты сменила образ. Была заморенная серая мышь, а стала Кукла! Кукла-красавица: хорошенькая, стройненькая, чуть глуповатая, но загадочная, а самое главное – холодная и равнодушная, как все куклы. Попробуем? Мне кажется, сработает! – И тут же посерьезнела: – Девки, я, наверное, не ту профессию выбрала. Мне бы в стилисты или модельеры, как думаете?

Девочки еще долго любовались преображенной Луцкой. Изящная, хрупкая, нежная… Фарфоровая кукла с горячим пылким сердцем.

С того дня и пошло: Кукла. Не Луцка, не Луция, а Кукла.

Луцка быстро вошла в новый образ, и надо сказать, он ей пришелся впору, по душе. Скоро не только подружки из «керосинки» ее так называли – так ее звали теперь все.

Луцка преувеличенно часто хлопала большими, кверху загнутыми ресницами, а в глазах всегда стояло недоумение и удивление. И еще она перестала улыбаться: зачем кукле улыбаться, ею и так все восхищаются.

* * *

Накануне отъезда землячество собралось в аудитории – на прощальное сборище.

Обсуждали, какие подарки приготовили своим, что нужно привезти с родины. Перебивая друг друга, рассказывали, как соскучились по дому. Пили чай с тортом, галдели, спорили, но настроение у всех было прекрасным: впереди каникулы, семья и родной город!

Алена видела, что кое-кто на нее смотрит. Ловила взгляд и смущалась. Странный парень… Внешне красавец: высокий, стройный, со спортивной фигурой, еще и капитан в институтской баскетбольной команде. Одет всегда аккуратно, с иголочки, пострижен модно, густая челка падает на лоб. Красивые глаза, пухлые губы. Не наглый и не приставала, потому что все бабники были известны наперечет. И сплетен о нем не ходило, и с девицами она его не встречала. Чтоб у такого парня не было девушки? Хотя здесь возможны варианты: либо она – студентка другого вуза, либо есть невеста на родине.

Алена коротко глянула на него, снова поймала взгляд и увидела, как парень покраснел.

«Смешной, – вздохнула она. – И, видимо, очень хороший… Как же его зовут? Матей, кажется…»

Но тут же отвлеклась, забыла о нем, и принялась обсуждать, что везут ребята в подарки.

Оказалось, что везут икру: ее можно достать в магазине «Океан», иногдавыкидывают, но надо, чтоб повезло…

Везут воблу – деликатес, полюбившийся всем иностранцам. Воблу можно было купить на Черемушкинском рынке, у входа, где ее продавали поддатые мужички.

Везут конфеты,

Везут и кремы – это поведала шустрая Анка.

– Да-да, русские кремы – это что-то! – шептала она Алене в ухо.

Алена спросила, какие, и Анка снова жарко зашептала:

– Здесь все кремы на натуральных маслах, а стоят копейки! Возьми маме и еще кому-то – бабушке, теткам.

«Бабушки нет, – подумала Алена. – Сестра мала… Разве что тетка, мамина сестра?»

Алена записала названия кремов и поблагодарила Анку.

– И сушки не забудь, с маком! – заверещала Анка. – Мои просто в восторге! Всегда везу килограмма три, представляешь? И назавтра их нет! Как мыши, – Анка рассмеялась, показав ряд мелких и ровных зубиков. – Хрумкают и хрумкают, пока все не съедят!

– А отцу? – шепотом спросила Алена. – Отцу ты что-то везешь?

– Отчиму, – скривилась Анка. – Везу, куда деваться… Коньяк армянский – он классный, пила?

Армянский коньяк Алена пила, точнее пробовала. Пить она не умела и не любила, но вкус, растворившийся на языке, ей понравился: горьковато, мягко, ароматно. Хотелось закрыть глаза и… И ни о чем не думать. Допила маленькую рюмочку и тут же уснула.

Как Левка смеялся над ней!

– Ты как чукча, – хохотал он. – У тебя нет фермента, расщепляющего алкоголь! Короче, хороший продукт не переводи, нюхай пробку!

Да, папе коньяк, замечательно. Алена не любила собраний землячества – обычно они наводили грусть, но этот поход был явно на пользу.

Алена вышла на улицу с твердым намерением отправиться за подарками. В булочную за сушками (заодно и себе пару бубликов: любимых, коричневых, тверденьких, усыпанных зернышками поджаренного мака). Потом в гастроном за конфетами и коньяком для папы, а напоследок – в универмаг «Москва», огромный, четырехэтажный, там она купит кремы.

И тут кто-то смущенно кашлянул у нее за спиной:

– Алона! Привет!

Она обернулась и увидел Матея.

Немного натужно улыбнулась:

– Вроде уже здоровались.

Матей слегка покраснел:

– Ты по делам или на прогулку?

– По делам, – кивнула Алена. – За подарками. Инструкции от Анки получены, осталось только исполнить.

Он поднял голову и посмотрел на небо.

– Погода какая, правда?

Погода и вправду была прекрасная: двадцать два градуса – для города то, что надо. Чистое голубое небо, легкий ветерок и запах зелени: посреди проспекта были высажены цветы, и порывы ветра доносили их нежный аромат.

– Дела, – со вздохом повторила Алена. – Два дня до отъезда, а я не готова.

– А можно я тебя провожу?

Алена растерялась. В принципе, а что такого? Приятель, земляк, хороший скромный парень.

Да и на Левку она была здорово зла: опять пропал, ни ответа, ни привета, а ведь обещал предупреждать об отъездах! Да и ни о чем таком она не думает, еще чего, просто приятель. Просто хорошая погода, просто каникулы, и просто грустно одной.

И, кстати, неизвестно, чем и где занимается наш царь зверей? Алена старалась об этом не думать, но сейчас это было даже выгодно.

– Куда проводить, в магазин? Дела у меня прозаические: булочная, гастроном, универмаг. Мужчины не любят ходить по магазинам, или ты исключение?

Алена склонила голову набок и заглянула ему в глаза.

Матей улыбнулся и развел руками:

– Я тоже… не очень. Но, во-первых, мне тоже надо купить сувениры. А во-вторых… – на секунду он замолчал. – Мне приятно провести с тобой время.

Алена хмыкнула и решительно взяла его под руку.

– Зеленый! – сказала она, кивнув на светофор. – Нам на ту сторону!

Матей в первый раз ел бублик.

– Впервые? – удивилась Алена. – Ты серьезно? И тебе никто не сказал?

Он рассеянно повел плечом:

– Да я и не спрашивал…

Бублики закусили мороженым, самым любимым – пломбиром в вафельном стаканчике, украшенным кремовой розочкой. Розочка и была самым вкусным.

– Ну, – спросила Алена, – а мороженое хотя бы ты пробовал? Или тоже не спрашивал?

Он улыбнулся:

– Вот здесь я большой специалист! Перепробовал все сорта, и это оказалось самым любимым!

«Надо же, совпали, – подумала Алена. – А вообще он все же немного чудной. Воспитанный, симпатичный, но странноватый».

И еще было очень приятно поговорить на родном языке.

Он был родом из Брно, чех по отцу и словак по матери. Отец ушел, когда Матею было два года. А еще два года спустя мать встретила человека, который и стал для Матея настоящим отцом. Родились еще двое детей – двойняшки Берта и Весна, и вскоре отчима перевели в Братиславу.

– Я их обожаю, – признался Матей и тут же смутился.

Алена всплеснула руками:

– А им, двойняшкам, ты подарки купил?

Матей медленно покачал головой.

– Ну вот, какой я болван! – с горечью сказал он. – Никому ничего не купил. Ни маме, ни папе, ни сестрам… Нет мне прощения!

– Прощения нет, зато есть время! – сказала Алена и решительно поднялась со скамейки. – Ну, вперед? У нас уйма дел! И, между прочим, «Детский мир»! Это главное!

Он странно посмотрел на нее, как будто впервые увидев. С каким-то удивлением, что ли… С уважением и благодарностью. Лицо его порозовело, а глаза засветились.

Алена хмыкнула и взяла его за руку.

– Троллейбус! Побежали?

Он кивнул, и они побежали.

Алена безнадежно бегала в телефонный автомат. Левки по-прежнему не было. Иногда трубку брал брат и сонным зевающим голосом лениво цедил:

– Нет его дома.

Но брат хотя бы спрашивал, что передать.

Если трубку брала мать, Алена тотчас нажимала отбой.

«Как же так, – думала она, – он же знает, что я уезжаю? Неужели нельзя позвонить и передать на вахту два слова?»

И страдала, и злилась, и без конца ревела, окончательно превратившись в заядлую плаксу, – вот уж не думала, что станет такой нюней и истеричкой! И что истерики бывают и такие: без крика, топанья ногами, битья посуды и угроз покончить с собой.

Скорее бы домой! Уехать из этого города, забыть про него, забыть про все и всех, как будто ничего и не было.

Но понимала: не-воз-мож-но. Не получится. Да и как забыть эти три года, как вымарать институт, Маринку, Луцку, общагу, Ленинский проспект, Красную площадь, переулочки любимого Арбата, любимое Замоскворечье, Пушкинский, зал Чайковского, «Современник»?

Марина хмуро, исподлобья разглядывала ее. Жалости во взгляде не было, одно осуждение и брезгливость. Марина презирала ее – разбитую, заплаканную, униженную.

– Сломать бы все автоматы в радиусе двух километров, – усмехаясь, буркнула она и тут же вздохнула. – Хотя это тебя, к сожалению, не спасет! Ты поползешь по-пластунски, но доберешься до желанной цели. И никто тебя не остановит! Потому что остановить тебя может только здравый смысл. А у тебя его, к сожалению,

Алена молча лежала, отвернувшись к стене.

– Про гордость я не говорю, – хмыкнула Марина. – Потому что ненавижу речевки про девичью гордость. Но уважение, Алена! Уважение к себе! Из-за кого, милая? Да нет, я понимаю… Первый мужчина. Но чтобы позволить настолько себя втоптать? Так бегать за ним, такое терпеть? И, главное – не видеть! – повысила голос Марина, – не видеть, что он из себя представляет! Ладно бы был, ну не знаю… Какой-нибудь красавец, умница, богач. Вот правда, Аленка! Киноактер, например. Спортсмен, писатель! Что-то яркое и значимое, а неэто не пойми что!

Та по-прежнему молчала, уткнувшись в стенку.

–Нет, правда!Ни кожи ни рожи. Мелкий фарцовщик, копеечный деляга. Ага, восстановился в институте – подумайте, какой подвиг! Небось денег дал. А дальше? Ну, закончит он институт, и? Пойдет в НИИ «Гипротрубопровод», работать с девяти до шести на зарплату в сто двадцать рублей? Может, поедет в Сибирь, на разработки? Там деньги, не спорю. Но и пахота тоже. И, прямо скажем, условия… Климат и прочее. А наш Левчик привык к другому. Во-первых, не работать, а во-вторых – ходить в кабаки, ездить на тачках, модно одеваться. Какие уж тут разработки! Сказать тебе, что будет дальше, когда он закончит? Если, конечно, закончит. А ничего! Ни-че-го! Левчик по-прежнему будет фарцевать, красиво жить и прожигать эту жизнь! До поры – потому что, как у нас говорят, сколь веревочке ни виться, а конец виден! Засудят твоего Левочку, и поедет он на Колыму. Короче, Аленка, светлого будущего я не вижу, прости.

Марина достала лак для ногтей, хлопнув шкафчиком, села и внимательно посмотрела на Алену.

– Хотя… Попробуем пофантазировать… Допустим, вы поженитесь. Допустим. Ну, если ты, подруга, окажешься окончательной дурой и согласишься жить здесь, понимая, чем кончится дело. Что все равно его когда-нибудь возьмут, а ты будешь за тридевять земель возить ему передачи. Посылать посылки, писать письма, хлопотать. Быть одной – возможно, с ребенком, если у тебя хватит мозгов еще и родить от него… Хотя у тебя хватит, не сомневаюсь!

Марина, ноготок за ноготком, наносила лак. Алена слушала, не поворачивая головы.

– Ну да, все плохое когда-то кончается, и однажды он выйдет. Беззубый, больной, разбитый, полный обиды и ненависти уголовник. И вот тогда…. Наступит светлое будущее! Вы вместе прошли этот путь, ты не предала его и не бросила, – и он, наконец оценив силу твоей любви и преданности, возьмется за ум. Да? – Марина с сожалением покачала головой. – Нет. Не возьмется, не обольщайся. Ты что, думаешь, он побреется, отмокнет, наденет костюм и пойдет устраиваться на работу? Ха-ха. Во-первых, не устроится: его никуда не возьмут. Ну, может, грузчиком в магазин, и то вряд ли. Хорошо, допустим, грузчиком взяли. Работа тяжелая, а он давно развалина. Деньги крошечные, кругом пьянь – все грузчики пьянь, и он не откажется. Но спиться – не сопьется. Потому что максимум через месяц работу бросит: тяжело, да и не привык он к такому. В тюрьме небось варежки шил, а это не ящики таскать.

«Странно, – думала Алена. – Вроде бы просто маникюр человек делает. А как будто гвозди в крышку гроба вколачивает».

– Ну и заляжет Левчик дома, на диване, – невозмутимо продолжала Марина. – Прокурит всю квартиру – ему же плевать на тебя и ребенка. Будет пить пиво и смотреть телевизор. Ты вернешься с работы – прочесав перед этим все магазины, отстояв очередь, взвалив авоськи, втиснувшись в полный автобус, где тебе обязательно оторвут пуговицу, сбегав в садик за ребенком, – ну, и домой, домой, готовить ужин. Левочка же хочет кушать! Откроешь дверь и… нате вам, чудо в перьях! Точнее, в трениках и майке-алкоголичке. Лежит на диване, а вокруг плавает дым… Ночь в Крыму, все в дыму. Еще бы – смолить день напролет! – хмыкнула Марина. – Ты к тому времени точно научишься скандалить и откроешь такой рот, что чертям станет тошно! При этом – раковина, полная посуды, на полу пивные бутылки, а из пепельницы вываливаются чинарики! Класс? Ты орешь и разгребаешь завалы, да и он не молчит, отвечает. Ну, и дитятко ваше пугается и тоже орет. Кстати, от ваших скандалов он заикается и мочится по ночам, потому как уже неврастеник. А ты, милая, готовишь ужин и обливаешься слезами.

Марина дула на ногти, бросая в сторону Алены яростные взгляды.

– А потом вы садитесь за стол. Левка жрет жареную картошку и оживляется. Треплет дитятко за волосы, типа нежный отец. Перед тобой виноватится, даже просит прощения. Дескать, жизнь моя, Аленка, поломанная, судьба ко мне несправедливая, прости, детка, ты у меня золото! Потом ты купаешь ребенка и просишь папашу почитать книжку. Он соглашается, чувствуя себя виноватым, но дитятко не хочет папашу, не любит, а главное, боится его, и читать приходится тебе. Ты читаешь, потом, конечно, за посуду, и вот – кровать, сон… Но это чудовище хочет ласки! А что? Он не устал и вполне себе выспался! Гладит тебя, уже почти недовольный, и ты уступаешь. Не потому, что хочешь. А потому, что так проще: скорее отстанет – скорее уснешь. И в эти краткие минуты блаженства, – закатила глаза Маринка, – ты его ненавидишь. Так ненавидишь, что искры в глазах. И думаешь: хорошо бы, чтобы он снова сел. Потому что идти ему некуда, даже бабам он уже не нужен, работать не станет… И тебе от него иначе никак не избавиться. Ну, как тебе картинка?

Алена молчала.

– А я помню, какой ты приехала, – грустно вздохнула Марина. – Красивая, яркая, модная. Тряпки какие! Осанка, стрижка… Сразу видно – иностранка! Гордая, знающая себе цену! И во что ты превратилась? Во чтоонтебя превратил?

Алена резко обернулась.

– Все не так, слышишь! Мы уедем! Уедем в Братиславу, и все будет прекрасно!

– В Братиславу? – переспросила Марина – Ага, поняла! Тогда мой рассказ про Братиславу. Слушай… рассмеялась Марина: – А здорово у меня получается, правда? Эх, надо было идти на журфак!

Она закрутила лак, поставила на полочку и невозмутимо продолжила:

– Итак. Допустим, тебе удастся его уговорить. Уговорить, поняла? Потому что ни в какую Братиславу, Варшаву или Бухарест он не стремится. Почему? А потому что курица не птица, Болгария не заграница, – слышала такую пословицу? Ну да, жизнь у вас попроще и покрасивее, что говорить. Тряпки есть, те же пресловутые джинсы, например. Кроссовки! Предмет мечтаний советского человека, правильно? Продукты в магазинах, пожалуйста: сыр, колбаса, – и никаких очередей, точно? Только вот в чем проблема, Ален… – напустила Марина расстроенный вид. – Ему

Она небрежно махнула рукой.

– Джинсы у него есть, да не одни, берет у фарцы. Копченая колбаса? Вообще смешно! С заднего крыльца, как у нас говорят! Через знакомых, обычный блат, без которого советскому человеку не выжить. Точнее, выжить, но только с макаронами, картошкой и серой вареной колбасой, отвоеванной в местном гастрономе. Так и живут обычные люди. А кто может переплатить – те бумажную колбасу не едят. Они идут к знакомому продавцу, завсекцией, мяснику. Дают сверху трешку, а то и пятерку, – и все, полный порядок. В авоське и тщательно обернутая ароматная колбаска, и швейцарский остро пахнущий сырок, – а не плавленый или колбасный за два тридцать. Кстати, мы с тобой его любим, правда?

Алена вяло кивнула.

– И еще в пакете – вырезка, м-м-м! Не мороженая, парная! Кинешь на сковородку, пять минут – и готово. Или свиные отбивные на косточке… Самое вкусное – обгладывать косточку… Так можно достать все что угодно, от мяса до настоящего кофе. А, забыла! Еще есть валютная «Березка»! Ну, тут не мне тебе рассказывать, ты в ней была… Плюс кабаки, где твой Левчик открывает дверь ногой и никогда не стоит в очереди!

Марина задумалась, то ли вспоминая косточку отбивной, то ли размечтавшись о кабаке. По крайней мере, так это выглядело со стороны.

– Продолжу, чтобы до тебя дошло окончательно. Наша советская система построена на знакомствах, блате и взятках. Поэтому у нас много пословиц, типа «хочешь жить – умей вертеться» или «красиво жить не запретишь». Или вот: «от работы кони дохнут». Или: «нужда – мать изобретательности». Достать путем взятки, услуги, подарка (в виде коробки конфет или французских духов) можно что угодно! Не веришь? А зря. От ковра до мебели, от машины до места в институте, от должности до места в детском саду, от билетов в театр – до билетов на поезд. От и до! Было бы комудать, понимаешь? Датьна лапу.

– Почему на лапу? – монотонно, как автомат, спросила Алена.

Марина махнула рукой:

– Что-то из Франции, точно не помню. Кажется, из-за высоких налогов на свинину, сборщику давали взятку в виде куска сала, и это называлось «смазать лапу». Да какая разница! Главное, что здесь все – все, понимаешь? – построено на этом! Никакой бюрократии: занес – получил! Быстро и четко, без проволочек. Потому что дефицит порождает систему взяток. А дефицита у нас…

Марина вздохнула.

– Безусловно, есть люди принципиальные, которым эта система противна. Дед у меня такой был… Коммунист, прошел всю Отечественную… За что, говорил, я кровь проливал? За то, чтоб толстожопой Марьиванне в жилконторе подносить и кланяться?.. Делов там было – с гулькин нос, но нет, не пошел, куда там… Так о чем я? О том, что нашего Левчика эта система не просто устраивает – он в ней как рыба в воде. Все схвачено, за все уплачено…

– Тоже поговорка? – усмехнулась Алена.

– Кажется, из какого-то фильма. Не помню. – Марина снова вздохнула и устало добавила: – Не поедет он в твою Чехословакию. Так, на недельку-другую, и заторопится обратно. Здесь его страна, понимаешь? Здесь он ориентируется, умеет устраиваться и даже неплохо жить. А кто он будет там? И кем он будет там? Языка он не знает, о’кей, выучит. Но работать в том же НИИ, только с видом на Дунай, а не Москву-реку? Эх, Аленка… Какая же ты у нас дурочка…

Наконец Алена разревелась. Плакала она горько, уронив лицо в ладони. Слезы текли сквозь пальцы, ручьем стекая по шее, груди и падая в вырез рубашки.

Марина обняла ее и принялась утешать.

– Ну прости! Я же из лучших побуждений… Не реви, умоляю! У нас каникулы, послезавтра я провожу тебя на вокзал, ты сядешь в поезд и успокоишься! Стук колес всегда успокаивает! Посмотришь в окно, почитаешь, подрыхнешь – и к Братиславе придешь в себя! Причешешься, подкрасишься, и с гордо вскинутой головой – на перрон! А там упадешь в объятия своих, вокруг лето и твой родной город. А дома накрыт стол с твоими любимыми блюдами… Ну, что ты любишь? Что мама тебе приготовит?

Марина потрясла подругу за плечо.

– Эй, хватит! Морду раздует – и явишься к своим отекшая, с заплывшими глазами. Все, иди умываться, и будем пить чай! А может, винца? Забыла, у нас есть в заначке!

Алена умылась и посмотрела на свое лицо. А ведь Маринка права! Не лицо, а заплывшаяхаря. Значение этого слова Алена знала: так называли синие лица алкашей. Да уж, явиться с таким личиком к маме… Ее тут же заберут из института, и московская история закончится сама собой.

А может, и хорошо? Может, это и есть выход? В Москву она больше не вернется, переведется в какой-нибудь технический вуз, а еще лучше – уедет в Прагу, к Данке! Там и доучится. Родители привыкли жить без нее, наверняка разрешат. И рассказывать ужасы про Москву: продуктов нет, в столовке только травиться, общежитие без ремонта, стены клочьями, а на улицах полно хулиганов… Как терпела она, терпела, не желая расстраивать родителей, но терпенье кончилось.

Да, правильно, решено. Документы ей вышлют, а вещи пусть остаются Маринке. Потом она ей напишет и все объяснит. И сделает приглашение – пусть Маринка приедет!

Вечером пошла звонить Луцке, но той, как всегда, в общежитии не было. Попросила оставить записку: «Я уезжаю, напишу, обязательно ответь. Скучаю и люблю. Твоя Алона».

Почему именно Алона, от которой и сама давно отвыкла? Потому что Алена останется в Москве. Уедет Алона.

Повесила трубку и на минуту задержалась в телефонной будке.

Набрать? А вдруг повезет? Минут пять боролась с собой – и набрала.

Четыре долгих гудка. И его голос!

Усталый, тусклый, чужой.

– Ты? – спросил он. – Молодец, что позвонила. Я только приехал. Откуда?.. Отсюда не видать!

Левка коротко хохотнул, и у Алены сжалось сердце.

– Завтра вечером? – удивился он. – Уже завтра вечером? Что ж, хорошей дороги. Прости, приехать сейчас не могу, просто мертвый. Не обижайся, малыш. Встретимся через месяц. Отдохнувшие, с новыми силами. Почему совсем не соскучился? Да брось, не обижайся! Видела бы ты меня. В гроб краше кладут. Мне двое суток надо, чтобы прийти в себя. Ну что ты ревешь? Испугалась? Да это поговорка такая, глупая! Глупая моя иностранка. Все, малыш, все. Счастливого пути! И хорошо отдыхай, слышишь? В полный рост отдыхай!

Она медленно повесила трубку и вышла из телефонной будки.

Вот и

А он просто устал. Ну хорошо,ужасноустал. Отдыхай, милый. Приходи в себя, отсыпайся. Когда-нибудь ты поймешь, что любовь – это…другое.

Алена пыталась уговорить себя. Намеренно вспоминала все самое плохое и обидное. Его откровенное вранье. Его короткие и невнятные оправдания, явно состряпанные наспех, небрежно – для кого стараться? После этих объяснений становилось еще противнее и унизительнее.

Любит ли ее Левка?

Пусть он холодный, резкий, неэмоциональный, жесткий (наверняка жестокий – в этом она почти не сомневалась). Пусть вырос в скупой на эмоции равнодушной семье без всяких традиций. Да-да, она все понимает: алкоголик отец, несчастная забитая мать, брат с явными отклонениями…

И все же. Хоть неосознанно, подсознательно, но любой человек хочет, чтобы его любили. Несчастливый и душевно травмированный – особенно. Любой человек хочет преданного друга, ласковой верной женщины, в этом Алена была уверена.

Да, любовью Левка был обделен. Да, травмы остались, но ведь теперь он – взрослый, самостоятельный человек, мужчина. Может, он просто не способен ценить? Или все проще: не любит.

Когда любят, так себя не ведут. Потому что жалеют.

Кажется, сочувствие было не свойственно Левке от природы. Он, конечно, в этом не виноват. Но разве виновата она?

«Итак, подведем итоги, – скрепя сердце, размышляла Алена. – В мужья Лев не годится. Законопослушного гражданина из него не получится. Хорошим отцом будет вряд ли: другие приоритеты. К тому же наверняка он всегда будет не прочь гульнуть…»

Однажды со смехом сказал:

– Мужская измена? Да брось, ерунда! Мы в эти истории ничего не вкладываем, да это вообще не история! Просто мимо прошел, понимаешь? Мужик забывает об этом тут же, через час, как не было.

Как ей стало плохо тогда… Разболелась голова. Началась рвота.

Левка испугался, вымыл Алену под душем, отнес в кровать и напоил чаем с лимоном. Голова начала проходить, но легче на душе не становилось.

Как будто он готовил ее к этой самой – по его мужскому мнению –ерунде. Заранее предлагал не расстраиваться, если такое случится.

Он не звал ее замуж, но говорил, что такое у него впервые.

– Какое такое? – кокетничала она.

– Такое, – хмурился Левка. – Чтобы я был так привязан к женщине.

– Ты любишь меня?

Эти слова она не произнесла: выдохнула. Выдохнула ему в ухо.

И испугалась – вдруг не расслышал? Повторить будет сложно.

Он расслышал. Усмехнулся. Встал у окна, закурил. Смотрел в окно и молчал.

Потом сказал:

– Иди сюда. Такая метель! Красиво.

Когда подошла, обнял ее и кивнул на улицу:

– Здорово, правда?

Алена молча кивнула, боясь расплакаться. Выходит, ответа на свой вопрос она не услышит. Не заслужила.

– Февраль… – задумчиво произнес он. – Не люблю февраль.

– Почему? – удивилась она. – Чем он хуже января или марта?

– Тем, – отрезал он. – Тебе знать ни к чему.

Его любимые ответы: «тебе знать ни к чему», «ты не поймешь», «меньше знаешь – крепче спишь»…

Ее тихий вопрос был просто забыт. В душе Алены всколыхнулась незнакомая злость.

Через полчаса они снова любили друг друга. Левка стонал, крепко сжав зубы, и Алена знала, чувствовала, как он напряжен и собран, как весь, без остатка, отдается тому, что сейчас происходит… И вот тогда она приподнялась, обвив его шею, и прошептала:

– Ты меня любишь?

Жарко, настойчиво, требовательно.

И он ответил.

– Я люблю тебя, Аленький, – выдохнул он и повторил: – Я очень тебя люблю.

Она в блаженстве откинулась на подушке, чувствуя, как удовлетворенная улыбка расплывается на мокром – от обоюдного пота, от его поцелуев, от ее слез – лице. Она была счастлива.

Левка сел, закурил, с усмешкой посмотрел на Алену, качнул головой и сказал:

– Ну ты и зануда!

Потушив сигарету, он обнял Алену, поцеловал – и она снова застонала в его объятиях.

Все кончилось быстро. Судорога мускулистого тела, стон, выдох – и Алена положила голову на влажное плечо. Левка обнял ее одной рукой.

– Мне с тобой хорошо, – хрипло сказал он и повторил: – Мне с тобой очень, Аленький, хорошо. А это бывает нечасто.

Она подумала, что этой фразой он хотел перечеркнуть предыдущую, вырванную в минуту, когда мужчина себя не контролирует, когда властвует женщина, господствуя по-королевски.

– Но это лишь пара коротких минут, слышишь, Алена! А потом, милая, твоя власть кончается. Так, детка, устроена жизнь. И тебе стоит это принять.

Конечно, его неохотное признание было вырвано, выдрано, выцарапано.

«Выцыганила», – съязвила бы Маринка.

Вопреки его сущности ее эго было все же удовлетворено. Но Алена понимала цену словам, сказанным в порыве. В порыве злости, отчаяния, слабости… Или яркой любовной вспышки.

Она знала, что объяснение в любви должно выглядеть по-другому.

Оно, объяснение, должно быть торжественным и запоминающимся, с непременной атрибутикой: белыми розами, преклоненным коленом, протянутым кольцом…

Итак, попрощаться он не приехал.

«Подумаешь, месяц! Ерунда, никто не умрет и не сойдет с ума, – вспоминала позже Алена. – Ты едешь домой, к своим, развлекаться и отдыхать. А то, что мы на прощание не обнялись… Аленка, не будь эгоисткой! Я мертвый, честное слово. Трубку и ту взял случайно. Я не просто устал: шатает, в глазах черно, ноги не держат. Даже в душ не пойду, рухну как есть с поезда… А ты во сколько ту-ту? Вечером? Ну, хорошей дороги, девочка моя! Хорошей дороги, любимая».

Услышала. Наконец-то услышала. Что дороже: если бы он приехал – пусть на полчаса, на пятнадцать минут, даже просто обняться, – или то, что она впервые услышала?

Девочка моя, любимая…

«Да хватит, Алена! – одергивала она себя. – Ты и вправду зануда, редкостная зануда, как говорит Маринка.

Все считаешь-подсчитываешь: плюс – сюда, минус – туда! Взвешиваешь: что больше весит, что ценнее? Анализируешь, препарируешь, раскладываешь по ящичкам…

Хватит, ей-богу! Оставь. У тебя дел по горло: собрать чемодан, вымыть голову… Вечерами душ, как правило, свободен. Привести в порядок ногти, подщипать брови (Маринка, кстати, обещала помочь)… Простирнуть белье, лифчик, трусики, а главное – выспаться. Потому что в поезде ты, Алена, не спишь.

Тебе пожелали хорошей дороги и назвалилюбимой, что еще тебе надо, зануда?»

– Ну что, дозвонилась? – с усмешкой спросила Марина.

– Да, – улыбнулась Алена. – Сама удивилась: был дома!

Марина молча смотрела на подругу. В ее взгляде читались разочарование и брезгливость.

– Я про Луцку, – вздохнула она. – А

Алена беспечно махнула рукой:

– Да Луцки, как всегда, не было, ну я его и набрала. На всякий случай, попрощаться.

– Попрощались? – сузив глаза, уточнила Марина.

Алена кивнула.

– Ага.

И тут же, без паузы, оживленно спросила:

– Ужинать будем? У нас есть ватрушки, колбаса, два огурца и сметана. Можно сделать салат.

С осуждением покачав головой, Марина промолчала и уткнулась в книгу.

Прикидываясь легкой, довольной и веселой, Алена открыла шкаф и стала доставать вещи.

Не поднимая головы от книги, Марина пробурчала:

– Нет у тебя гордости, вот он себе и позволяет. Уехала бы без звонков и записок, может, занервничал бы. Дура ты, Алена. Не в коня корм.

– Почему не в коня? – Алена с удивлением посмотрела на Марину. – При чем тут вообще конь?

– Пословица, – сквозь зубы процедила Марина. – Типа, корми – не корми, толку ноль. Так же и ты. Учишь тебя, учишь. Уговариваешь, объясняешь. Но ты как ослица, как танк! Вперед и напролом! И плевать, что он о тебе подумает!

– Я попрощаться, – сев на кровать, тихо сказала Алена. – Просто попрощаться. Из вежливости.

От неловкости и унижения Алена чуть не заплакала.

– Вежливая ты наша! – усмехнулась Марина. – Ну, попрощалась, довольна?

И, видя, что у подруги дрожит подбородок, примирительно вздохнула.

– Ватрушки – раз. Колбаса – два. Салат не хочу, а чайник поставь, если не трудно.

Алена кивнула:

– Конечно.

В коридоре она столкнулась с Матеем. Он направлялся к их комнате.

– Ты к нам? – удивилась Алена. – Вроде уже прощались…

Он растерялся.

– Ну, извини, просто хотел…

Вздохнув, Алена кивнула на торт, который Матей неловко прятал за спину.

– Торт нам предназначался?

Краснея, он молча кивнул и протянул ей коробку.

– Иди в комнату, – махнула рукой Алена, – там открыто. А я на кухню. Поставлю чайник.

– Нет-нет! – испугался Матей. – Я тороплюсь! Времени совсем мало, прости! Просто купил торт, чтобы вы попили чаю, ты же любишь трюфельный, да?

Трюфельный! Нежный, пропитанный чем-то вкуснейшим, – говорили, что коньяком, – щедро посыпанный мелкой, как пыль, шоколадной крошкой…

Как он узнал? Может, заметил на чаепитии в землячестве?.. Ну да, откуда же еще? Алена не помнила, был ли там трюфельный торт, но если был – как Матей мог обратить внимание, запомнить?

– Как знаешь, – пожала она плечами. – Передумаешь – оставайся.

И, размахивая пустым чайником, с гордо вскинутой головой, Алена пошла на кухню.

Когда она вернулась, Матея в комнате не было. Зато был нарезан торт, и Маринка, глядя в окно, черпала куски столовой ложкой.

Маринка подняла на Алену глаза.

– Присаживайся. Очень вкусно.

В голосе сквозила задумчивость, во взгляде размышление.

Алена разлила чай, села на табуретку и взяла кусок торта. Прожевала восхитительную мякоть и промычала:

– М-м-м!..

Марина уставилась на нее.

– Вкусно тебе?

Алена кивнула.

– Ага.

– Вот тогда задумайся, милая. С кем будетсладко, а с кемгорько. Это, как понимаешь, про жизнь – не про тортик.

Прожевала, облизнулась и прибавила:

– Хороший парень этот Матей. Воспитанный, симпатичный. Внимательный. Ты же не дурочка, понимаешь, что нравишься ему. К тому же – твоего роду-племени, как у нас говорят. А это важно, это самое главное…

– Племени? – не поняла Алена.

Марина кивнула.

– Племени, да. Одна культура, одни традиции, одни обычаи. И это – ох, как немало!

Алена нервно рассмеялась.

– Да перестань! Ты хочешь сказать, что люди одной национальности и культуры никогда не разводятся? Если оба любят щи, смотрят одни и те же фильмы, говорят на одном языке и поют одни и те же песни? Русские не разводятся, чехи, словаки, поляки, грузины, англичане?

– Конечно, разводятся, – согласилась Марина. – Но общий язык и понимание им найти гораздо проще. Это же аксиома, Ален!

Алена медленно облизнула ложку и положила ее на стол.

– Аксиома, Мариша, – это то, что надо жить с тем, кого любишь. А не подсчитывать выгоду от традиций и вкусовых предпочтений.

Марина развела руками:

– Ну, значит, у нас с тобой разные представления о жизни.

Скоро легли, но обе знали, что не спят, ворочаются и вздыхают, думают… Каждая о своем. В который раз Алена подумала о скрытности самой близкой подруги: про нее, Алену, Маринка знает почти все. А про себя ничего не рассказывает…

А ведь бегает на свидания – не часто, но бегает. Но всегда говорит одну фразу: «Я по делам». По каким таким делам, если накрасилась, причесалась и приоделась? Может, ищет работу? Марина всегда подрабатывала – то мыла полы в гастрономе и общежитии, то сторожила ночной детский садик, то разносила по утрам телеграммы… Деньги зарабатывала небольшие, но часть всегда отсылала матери. Косметику покупала дешевую, тряпки, как правило, поношенные, общажные, но выглядела при этом шикарно: еще бы, такие внешние данные!

Однажды Алена решилась и спросила:

– А ты любила когда-нибудь?

Марина равнодушно пожала плечом:

– Не знаю.

– Как – не знаешь? – не поняла Алена. – Придуриваешься?

– Не знаю, была ли это любовь.

И Марина как-то сникла.

Алена поняла, что говорить на эту тему она не намерена.

Много лет спустя они с Маринкой встретились в Праге. Стоял теплейший ярко-зеленый май, из кафе неслись ошеломительные запахи кофе, корицы, ванили и выпечки, а они, соскучившись друг по другу, держались за руки и все время смеялись…

Только тогда, на тихой зеленой улочке в Малой Стране, неподалеку от Влтавы, где они присели отдышаться и отдохнуть, Марина внезапно посерьезнела и вдруг рассказала историю своей первой любви.

Оказалось, что роман у Марины случился с преподавателем – немолодым и, конечно, женатым профессором. Профессору было за сорок, Марине девятнадцать. Они так тщательно скрывали свои отношения, что никто-никто о них не узнал.

– Такая была конспирация, господи, – качала головой Марина. – В квартире у черта на рогах, за городом – в Малаховке… То была не квартира: полдома. Две комнаты, кухонька и душ с туалетом. Поздней осенью, зимой и ранней весной поселок был почти пуст, и мы гуляли… Выходили на улицу – и шли по тихим улочкам. Красота была такая, что я плакала от умиления и восторга. А еще тишина, шорох деревьев, и он, мой любимый, рядом со мной… Я была счастлива. А он все время страдал. Страдал, что врет жене, что сделал из меня нелегалку, что не может сходить со мной в театр, посидеть в кафе, погулять по Москве… А мне хватало того, что было. Встречи были редкими, всего-то пару раз в месяц.

Алена слушала не дыша.

– Встречались мы на Казанском

– Я не брала у него денег, хотя он предлагал. Не могла, – говорила Маринка. – Знала, что деньги эти небольшие отрываются от семьи, детей… А еще я не спрашивала его о родных и не задавала вопросов, но рассказывала о своем детстве… Представляешь, он плакал!

Казалось, Марина и сама сейчас заплачет – даже столько лет спустя.

– О будущем не говорили. Понимали, что его нет. Хотя однажды он сам начал этот разговор. «Ты, наверное, ждешь от меня каких-то решений?» – спросил. Я покачала головой, а он утверждал, что так не бывает, это противоречит здравому смыслу, все женщины хотят семью и детей… Я честно ответила, что живу настоящим и в настоящем счастлива… Мне кажется, он не поверил, – но к этой теме больше не возвращался… А ты… Ты совсем не помнишь его, Ален?

Ошарашенная рассказом, Алена покачала головой:

– Совсем. Он не читал у нас, откуда мне помнить.

Марина открыла кошелек и достала фотографию.

Она была черно-белой, старой, потертой.

– Странный портрет – в овале, как на памятнике, да? Знаешь, откуда? – Марина рассмеялась. – Со стенда свистнула! Наглым образом сорвала – и тикать! А потом подумала: неправильно. Могут что-то заподозрить. Вернулась – и сорвала еще две: какой-то тетки и мужика. Конспираторша… Ну, те-то, ненужные, сожгла, а эту… Подклеила сзади, обернула в целлофан и спрятала.

Алена разглядывала невнятную фотографию, но профессора так и не вспомнила. Хорошее интеллигентное лицо с бородкой. Волосы, зачесанные назад. Светлая рубашка, галстук, борта пиджака – все, что вошло на официальное фото.

– Он был чудесный! – вздохнула Марина. – Лучше я не встречала. Ни тогда, ни потом…

– Почему «был»? – осторожно спросила Алена.

– Умер, – буднично ответила Марина. Я сдала сессию и уехала к своим. Совесть замучила. Нагрузилась – и вперед. Мы с ним попрощались до сентября. В августе он собирался на море, разумеется, с семьей. И там, в поселке, я поняла, что беременна… Я была растеряна и счастлива одновременно. Как он отреагирует? Какое примет решение? Но рожать собиралась в любом случае: ребенок от любимого – счастье. Да и казалось почему-то, что он тоже будет рад… А когда вернулась…

Марина замолчала, отвела взгляд, но скоро взяла себя в руки и продолжила:

– Когда вернулась, зашла по каким-то делам в деканат. За справкой какой-то, не помню. Захожу, и первое, что вижу – его портрет, перетянутый черной креповой лентой. Возле портрета цветы, еще свежие, не увядшие. Значит, недавно… Да и не висят некрологи подолгу, сама знаешь: неделю-две, в зависимости от статуса… И я застыла. Из глотки крик рвется, я горло сжала, чуть сама себя не удушила: синяки остались. Стою и стою, ни туда ни сюда. Как статуя. А тут Верочка, секретарша, меня засекла – чего, мол, Антипова? Я и спросила… «От сердца, кажись, – сказала Верочка. – Заплыл далеко, а там вода холодная, ну и… Домой в цинке доставляли… Жена просила помочь с деньгами…» В тот день я просто напилась. Весь следующий – проспала. Хотелось одного: прийти на его могилу и поговорить с ним. Рассказать, как я скучала… И как люблю его.

Марина надолго замолчала.

– Пришла? – тихо спросила Алена.

Марина кивнула.

– Только легче не стало… Выкидыш случился на третьем месяце. Странно, да? Молодая здоровая баба – и нате вам. Не пила, не курила, ходила осторожно… Я очень, очень хотела этого ребеночка! Наверное, выкинула на нервной почве, из-за жуткого стресса. От страшного горя, которое жило во мне. Я его чувствовала, представляешь? Такой огромный, черный, овальный каменный шар, который шевелился, давил изнутри. Видимо, моему ребеночку не понравилось такое соседство…

Плохо Марине стало на улице. Она потеряла сознание – подобрала скорая помощь. Через день все закончилось, а через два она вернулась в общагу.

– Тебя тогда не было, – продолжала рассказывать Марина. – Ты была в Братиславе. Никого не было: ни его, ни тебя. Ни ребенка… Была только я, я одна. Но ничего, мы, бабы, живучи как кошки. Отвалялась и… Принялась за уборку – ты должна была скоро приехать…

Марина снова замолчала. Алена не торопила подругу.

– Только потом я поняла: он меня спас. Останься он жив, я бы никогда его не разлюбила. Никогда. Так бы все и тянулось – пять лет, десять… А мне надо было жить дальше, учиться, устраиваться на работу, жить! Или начинать пить, что было проще. Но ты меня знаешь, – улыбнулась Марина. – Я выбрала жизнь. Отпустило спустя годы, когда я закончила институт, пошла работать, стала делать карьеру, сняла угол, потом комнату, потом квартиру. Купила машину: сначала подержанную, а затем и новую. На Новый год поехала в Вильнюс – и сразу поняла, что корни мои отсюда. Все было родным… и как будто знакомым. В общем, родина. Там я и встретила Йозефа. Через десять лет. Когда поняла, чтоимею право.

Те несколько дней, проведенные с Мариной, были абсолютным праздником. Пять дней солнечной Праги. С погодой им повезло – стояло настоящее бабье лето: золотистые листья устилали брусчатку и кружились от легких коротких порывов ветерка, цепляясь за каблуки и носки сапог.

Гуляли допоздна, пока ноги держали, и еле доползали до гостиницы (слава богу, она была в центре, в пяти минутах от Староместской площади), еле ползли на второй этаж. Крошечный лифт, похожий на шкатулку из красного бархата, по ночам отключали. Портье – высокий, худой, галантный, словно из девятнадцатого века, старик – спал прямо в кресле у стойки, на которой стоял пустой стакан из-под чая. Старик громко всхрапывал, и Алена с Мариной, прыская как девчонки, пригибаясь, взбирались по узкой, устланной истертой дорожкой, лестнице.

В номере сразу же падали на кровать. Кровать была поистине царской, да и сам номер большим, даже огромным – с высоченными потолками, витиеватой лепниной, огромной хрустальной люстрой, старинным скрипучим шкафом и двумя разномастными креслами.

Стоило раздвинуть пыльные, сто лет не стиранные шторы, как взгляд упирался в окна соседнего дома. И возникало ощущение, что ты там же,

Что удивительно, хозяев, кажется, близость туристов ничуть не смущала. Они так же неспешно ходили по квартире, включали телевизор, усаживались на диван, пили чай или кофе, намазывали варенье на булку, – ни разу не повернув головы и не подняв глаза на очередных соседей.

– Привыкли? Но почему не зашторить окна? – удивлялась Марина. – Неужели приятно, что твою жизнь видят чужие люди?

– Экономия, – смеялась Алена. – Осень, темнеет рано, да и вообще здесь всегда темновато от скученности домов. Зашторишь окна – придется включать свет. А свет – роскошь для пенсионеров!.. Сама все знаешь про европейские пенсии и коммуналку.

Марина кивнула.

Да, знала, конечно! Но лично ее это пока не касалось – Йозеф отлично зарабатывал, да и она привносила в семью неплохую зарплату. Детей у них не было, в еде они были неприхотливы, дома только завтракали – кофе и булочка, обедали на работе, а вечером встречались и шли в кафе. Красота!

На неделе они жили в его квартире в Антакальнисе. Из окон было видно озеро и лес, по утрам звонко пели птицы, и сердце Марины замирало от счастья: и это ее жизнь? После всего, что было?

После общежития и бублика, разделенного на две части – одна на ужин, вторая на завтрак. После раздумий в институтской столовке, что взять, винегрет или первое, потому что и то и другое означало отсутствие ужина.

После барака в поселке, остывшей печки, стылого пола, пустых щей и жидкого чая, после криков матери, ора сестер, тяжелых вздохов бабки, после неподъемного, перелицованного пальто, разношенных, с заплатами, валенок, колючего коричневого платка, натиравшего нежные Маринкины скулы.

После самопальных брюк и юбчонок из копеечного ситца и штапеля, сто раз подбитых единственных туфель, после туши и теней, купленных в переходе у цыганок, ими же сваренных.

Послесворованныхиз душевой духов – вернее, их остатка, совсем на донышке, – даже вряд ли забытых кем-то из студенток, скорее просто оставленных на выброс. А она, дурочка, прятала их под подушку и каждый раз вздрагивала, когда стучали в дверь…

С приездом Аленки, этой словацко-чехословацкой девчонки, стало полегче. Но и тогда Марина страшно смущалась, когда Алена приносила продукты. Колбасу, сыр, масло, макароны, яблоки, сладкое.

Эта девчонка оказалась нормальной и совсем не жадной, ей бы и в голову не пришло есть одной! Хорошей, неглупой и доброй оказалась эта иностранная студентка. А среди них, иностранных студентов, попадались всякие. Но Марине повезло. Кажется, повезло и Алене. Так они стали подругами.

Но и понервничать Аленка Марину заставила. Да как, не приведи господи! Вместе такое пережили – врагу не пожелаешь. Сколько было слез, боли… Сколько страха! Марина тогда за подругу боялась, мало ли что придет в голову? Та была в жутком отчаянии, в ужасном, кошмарном… Но ничего, справились, нашли выход, нашли решение. Вернее, нашла его она, Марина… И, кажется, никто-никто – об этом не пожалел!

Вильнюс Марина полюбила сразу же, безо всяких там привыканий, сразу поняла, что это ее город.

– Значит, и вправду литовка, а не латышка, – смеялся Йозеф. – И вообще, посмотри на себя! Кто скажет, что ты не литовская женщина?

После шумной, перенасыщенной всем чем можно и нельзя, Москвы, маленький Вильнюс казался раем. Люди спокойные и вежливые, выдержанные и не болтливые, как и сама Марина. В душу не лезут, любопытства не проявляют, живут обособленно, тщательно оберегая свое и чужое личное пространство. Ее это очень устраивало. Нет, литовцы не были угрюмыми и нелюдимыми, ни в коем случае! И помогут, и посоветуют. Если попросишь. А с друзьями и близкими тут же преображаются, становясь обычными – теплыми, участливыми, готовыми все разделить.

У Йозефа были чудесные друзья: молодая интеллектуальная элита – художники, журналисты, актеры, писатели. Собирались по субботам в их с Йозефом загородном жилище, на хуторе, который они купили несколько лет назад. По меркам небольшой Литвы, хутор был дальним, за семьдесят верст от столицы. Зато вокруг – никого! Старый дом был еще крепок, еще бы, строился для нескольких поколений. Но получилось по-другому: старики умерли, дети разъехались, и хутор пришлось продать. Продали со всем, что было, – крепкой деревянной мебелью, посеченной древесным жучком, тяжелой керамической посудой: мисками, тарелками, чашками… Над огромной шестиконфорочной плитой висели потемневшие сковородки, сотейники, ухваты, тазы. На полках жили пузатые чугуны, от маленьких до огромных. Пол из широких, потемневших от времени досок, поскрипывал, широкие двойные рамы прилегали плотно, не пропуская холодный воздух. Потолок был слегка закопченным, но решили его не отмывать и не белить, а сохранить. Сохранить дух старого дома.

Они вообще ничего не выкинули, только отмыли, отчистили и с уважением поставили на прежние места. И дом их принял.

На втором этаже была спальня прежних хозяев. Низкий потолок с темными деревянными перекладинами, два маленьких оконца, чтобы дольше хранилось тепло. Полотняные занавеси с мережкой, сухие цветы в керамических кувшинах, связки полыни и лаванды. И кровать – огромная, жесткая, с высоким деревянным, темным от времени, изголовьем. Оказалось, что матрас набит сеном, и его заменили: спать на таком городскому жителю, может, и полезно, но не очень комфортно.

Хутор и дом они обожали и приезжали, как только появлялась возможность. По ночам выли волки, скулили лисицы, ухали совы. Поначалу Марина не могла заснуть и лежала, затаив дыхание, крепко взяв Йозефа за руку. Потом привыкла и перестала бояться.

А сколько грибов было в лесу у хутора! Приносили не корзинами – мешками. Чистили, варили, солили, сушили. И осенью по всему дому расползался чудесный запах сухих грибов. Потом раздавали друзьям, потому что с таким количеством не справлялись.

Летом, в хорошую погоду, купались в речке. Купались голышом – вокруг никого не было. У берега цвели розовые и белые кувшинки. С полей приносили охапки ромашек и васильков, и Марина расставляла их по всему дому. Огородом, конечно же, не занимались, а вот сад продолжал плодоносить. Обрывали огромные красные яблоки, мелкие, но сладкие груши, синие и желтые сливы. В августе Марина без устали пекла пироги – яблочные, сливовые, грушевые… Объедались лесной земляникой, ароматной малиной, осенью ходили на болото за клюквой. А уж черники было не просто много – ее было устрашающе много! Весь лес был устлан черничными кустиками, всю не

Иногда ходили на рыбалку, хотя рыбаки из них были так себе. Но возвращались с уловом: пусть мелочью, но для ухи в самый раз.

Уезжать с хутора не хотелось, и в отпуск за границу не хотелось. Где еще такой покой и такая красота?

Но главное – им было хорошо вдвоем. Настолько, что было страшно об этом думать.

Только ребенка не получалось. Как ни старались, сколько ни посещали врачей, ни-че-го… И вроде оба были здоровы, а не выходило… Такое бывает.

Решили уповать на небеса. Даст бог – счастье. Не даст – значит, такая судьба.

Они не говорили об этом, боясь ранить друг друга. Но однажды пришлось.

В родах умерла их подруга, оставив после себя крепкого славного малыша.

Мужа у подруги не было, женщина состоявшаяся и обеспеченная рожала для себя. Кто отец – никто из друзей не спрашивал. Подозревали, что ребенок зачат не естественным путем, а с помощью медицинских технологий.

Похоронив подругу, поехали на хутор.

В тот ужасный вечер сидели у камина, пили вино и молчали. Догадываясь, что думают об одном и том же.

Кто окажется смелее, кто начнет эту тему?

Смелее оказалась Марина.

– Послушай, – сказала она хриплым от волнения голосом, – а если…

Муж сразу кивнул.

– Да, – сказал он. – Это будет правильно. Правильно и здорово.

Больше в тот вечер они не говорили на эту тему, просто еще крепче держали во сне друг друга за руки.

А утром Марине показалось, что скоро начнется новая жизнь. Которая сделает их счастливыми и наполнит их дом новыми, самыми прекрасными звуками – звуками детского голоса.

Гедиминас – что значит под защитой Бога – появился в их доме через полтора месяца, когда были пройдены все комиссии и собраны многочисленные бумаги.

Марина не отходила от него ни на минуту. Няни были отвергнуты: кому можно доверить такое счастье?

И дом, как они мечтали, наполнился звуками. Правда, пока это был только яростный, требовательный младенческий крик.

Но они воспринимали его как самую нежную ангельскую музыку.

Да, те беспечные пражские каникулы были абсолютным счастьем. Говорили подруги без умолку. Вспоминали смешное из прежней студенческой жизни. Но и грустного было навалом.

И еще ждали со съемок Луцку. Луцка появилась накануне отъезда. У них оставался всего один день…

Как только она объявилась, схватили такси и поехали к ней. Никаких отговорок вроде «посидим в хорошем ресторане», «зачем тебе лишние хлопоты, ты и так устала», не принимались.

– Ко мне – и все, тема закрыта, – сурово обрезала Луцка. – Я пока в душ, а тут и вы подъедете.

– Надо же, – удивилась Марина. – Решительная такая: никаких вариантов, кроме ее, никакого плюрализма и обсуждений! Нет, ты подумай, Аленка! Тон важного руководителя! Неужели она так изменилась?

– Все мы изменились, – вздохнула Алена, усаживаясь в такси.

По дороге вспомнили, что едут с пустыми руками. Остановились у цветочного бутика, судя по оформлению, шикарного и дорогого. Скоро Алена вышла с большим картонным пакетом, украшенным перламутровыми сердечками. В руке у нее был небольшой, но очень изящный букет, обернутый в такую бумагу, что Марина присвистнула.

– А что в пакете? – поинтересовалась она.

– Конфеты, вино – все как положено, – улыбнулась Алена. – При нынешнем сервисе можно взять все и сразу за десять минут.

– Угу, – буркнула Марина. – Десять минут и кучу денег! Представляю, сколько ты заплатила! Половина моя, поняла? На халяву я не привыкла!

Алена беспечно махнула рукой:

– Брось, Мариш! Это тогда, в Москве, мы все делили пополам. Или платил тот, у кого было. Мы никогда с тобой не считались, давай уж не изменять нашим правилам! И вообще, подруга! Мы теперь все не бедные, как говорится, можем себе позволить. И это такое счастье, Маринка! Такое счастье не считать копейки! Такое счастье – пойти и купить, что понравилось! Ну, скажи!

Марина смотрела в окно.

– Ничего нет красивее Праги! Ни Париж, ни Вена, ни Лондон, ни Барселона – не лучше, скажи?

Алена кивнула.

– Согласна. Я и сама ее обожаю. Но, знаешь… – Она призадумалась. – Я тут на досуге поиграла в такую игру. Ну, что ты смеешься? Ты же знаешь, как паршиво я сплю! Вот и лежу до пяти утра и все вспоминаю, вспоминаю… А когда надоедает, начинаю что-то придумывать. Вот придумала ассоциировать города с людьми, поняла?

Марина растерянно качнула головой.

– Честно – не очень. С известными людьми?

– Не обязательно, даже скорее нет! Ну вот, например, Вена – царица. Статная, тонкая, с узкой, туго затянутой талией, в кремовом шелковом, густо расшитом золотистыми кружевами, платье. У нее длинная белая шея, на шее бархотка с огромной жемчужиной, а на прекрасных платиновых волосах, забранных кверху, бриллиантовая диадема. Она изящна, высокомерна, царственно красива. У нее холодный взгляд, – но там, в глазах, плещется огонь, понимаешь? Огонь желания, страсти!

– Ох, – покачав головой, усмехнулась Марина, – красиво. И да, очень похоже. Ну а Прага? Кто тогда Прага?

Алена загадочно улыбнулась.

– А Прага, девочка… Прагу я тоже придумала! Не знаю, согласишься ли, но мне кажется, так…

Итак, Прага. Молодая, грудастая и очень красивая прачка. Кровь с молоком, алые губы, жемчужные зубы, черные брови вразлет. Волосы темные, густые, блестящие, непослушные. Она их убирает под капор, а они все равно рвутся наружу и рассыпаются.

Росту она небольшого, но не коренастая, нет. Шея белая, мягкая, так и хочется дотронуться. А щеки! На персиковой нежнейшей коже горят румянцем пухлые аппетитные щечки! Глаза серые, внимательные, взгляд острый, осторожный: знает – на каждом шагу ждет подвох. Добрая, но расчетливая, хитроватая, потому что дается ей все тяжелым трудом. А по-другому она не согласна: не хочет легкого пути, не собирается себя продавать.

Вот идет она по улочке, сабо цокают по булыжной мостовой, покачивается грубая холщовая коричневая юбка, тонкая талия перевязана красным поясом. Блузка такая белоснежная, что слепит глаза – еще бы, она же прачка! А из этой кипенно-белой, простой ткани блузки видна полная сочная грудь, которая тоже покачивается вместе с бедрами под пышной юбкой. На вид наша девушка строгая, неприступная, осторожная, но в душе веселая, отчаянная, готовая к любви и приключениям.

Марина качнула головой:

– А что, здорово! Нет, правда, что-то в этом есть! Особенно для тех, у кого хорошее воображение! Слушай, подружка! А может, тебе начать книжки писать? У тебя бы получилось.

Она рассмеялась и потребовала продолжения:

– Так, ну еще кто? Давай про Москву! Вот интересно, что ты

– Про Москву я ничего не придумала, – сухо ответила Алена. – Еще не успела.

Машина притормозила у Луцкиного дома. Резная чугунная калитка была распахнута настежь.

Дом стоял в глубине участка, к которому вела извилистая дорожка, усыпанная розовым гравием. Вдоль дорожки цвели пионы: бордовые, белые, бледно-розовые, ярко-малиновые.

От запаха кружилась голова.

Они шли по розовой дорожке, и пионы касались их рук и коленей.

Дом был небольшой, в один этаж, с черепичной крышей и темными балками, украшавшими белые стены.

– Шале, – усмехнулась Марина. – Маленькое шале для маленькой куколки.

На крыльцо выбежала хозяйка. Тоненькая, длинноногая, с распущенными волосами, в коротких шортах и маечке на бретельках. Бретелька сползла, и стало понятно, что лифчика Луцка по-прежнему не носит. С расстояния пары метров она, казалось, не изменилась: та же девочка-подросток, не накопившая ни грамма жирка.

Она бросилась к подругам, обняла обеих и громко, в голос, разревелась.

Зашли в дом. Марина прошлась по комнатам.

Гостиная с камином, два мягких дивана, на одном из которых спали две кошки. Разномастные, разбросанные по полу, ковры и коврики. Настольные лампы, стоявшие, казалось, повсюду – на полу, на подоконниках, на журнальном столе, на кухонной столешнице, на камине. Лампы не подходили друг другу ни по стилю, ни по цветам, как будто были собраны из разных домов или куплены оптом, на распродаже. Но все эти коврики, неподходящие лампы, да еще занавески на многочисленных окнах (где из легкой тафты, где шелковые, а где и бархатные) создавали не хаос и дурновкусие, а странный, не вполне понятный, но все же уют.

В напольной китайской вазе жили засохшие побуревшие розы, а в бело-голубой – традиционно голландской – свежайшие белые гладиолусы. Мебель, казалось, тоже была не совсем совместима: грубый деревянный буфет в стиле кантри, а рядом, в метре от него, изящнейшее порождение ар-деко – низкая горочка для посуды.

Видя Маринино удивление, Луцка рассмеялась и махнула рукой:

– Кошмар, да?

И вздохнула.

– Сама знаю… Вкуса у меня никакого, да и откуда? Как появились деньги – хватала все, что нравилось! Ни разу не подумала хоть что-то про стили, эпохи, вообще ни про что! Нравилось – и брала! Дура, да?

Марина медленно покачала головой:

– Совсем нет, Кукла. У тебя странный, но очень интересный и красивый дом! Сплошная эклектика, а на выходе – оригинальность и притягательность. И стойкое ощущение, что в доме работал дизайнер! Может, с небольшим прибабахом, но явно модный и дорогой!

Луцка всплеснула руками и от души расхохоталась.

Расположились на диванах. Кошки, громко урча, недовольно сползли и с гордым видом отправились в кресло.

– Вот кто здесь хозяйки, – вздохнула Луцка. – Ну что? Голодные?

Подруги объяснили, что только от стола. Кажется, Луцка облегченно выдохнула. Призналась:

– Хозяйка из меня та еще. Холодильник всегда пустой, приезжаю после спектакля уставшая, не до еды, а уж с гастролей – тем более. А если хочу есть или гости – доставка! Но кофе, вино и конфеты у меня есть всегда!

Открыли бутылку вина, коробку конфет – те оказались ручной работы, такие красивые, что жалко есть. И пошел, потек разговор.

Разумеется, Марина знала, что Луцка стала известной чешской актрисой, примой. Актрисой театральной, – но иногда, если уж очень хорош был сценарий, могла сняться в кино. Кино она не любила, а вот театр…

– Театр – вся моя жизнь. Замуж так и не сходила, ребенка не родила. Несколько лет назад купила этот дом, который полюбила всем сердцем…

Стоил дом немало, потому что находился в самом дорогом, богемном районе, где обычных людей просто не было: сплошные актеры, певцы, известные художники и музыканты. Попадались еще медицинские светила, и модные экстрасенсы-целители, и олигархи, но последних было немного, у них были свои ареалы обитания. Участки у всех были небольшими, да и дома строили не из принципа «удивить и переплюнуть». За зеленью старых разросшихся садов виднелись только крыши, никаких дворцов с башнями и бойницами.

Соседи были приличные, но Луцка по-прежнему чувствовала себя самозванкой: мол, кто они, а кто я, деревенская девчонка из приюта? Нет, она ни с кем не дружила, не ходила пить чай или смотреть сад. Даже став известной, комплексы свои не изжила, они остались с ней навсегда. Прекрасная актриса – и маленькая, зажатая, вечно напуганная девочка.

Узнав, что Марина и Йозеф усыновили ребенка, Луцка порадовалась, но тут же скисла.

– Меня никогда нет дома: утром репетиции, вечером спектакли, да гастроли, да съемки. А еще… У тебя, Маришка, есть Йозеф, а я одна. И ничего менять в своей жизни не хочу. Потому что никому не верю и всех боюсь. Точнее, остерегаюсь…

Марина и Алена смотрели на нее с такой болью и сочувствием, что боялись расплакаться. Так и осталась их Кукла неприкаянной детдомовской девочкой.

Тогда, в Москве, после первого Луцкиного фильма, на юную чешку обратил внимание красавец-плейбой. Начался роман, и Луцка летала. Но, как случается с куклами, через пару месяцев плейбой наигрался и бросил ее, причем бросил жестоко, распустив про наивную девочку грязные слухи.

В те страшные дни она хотела покончить с собой, но, слава богу, на помощь пришли верные подруги – и забрали к себе. Утешали ее, под покровом ночи (днем Луцка стеснялась своего вида) выводили на улицу, пытались откормить, но та ела только мороженое. По три раза на дню Алена бегала в киоск и брала по три брикета сливочного за сорок восемь. Брикет Луцка съедала за раз. Объевшись, гладила вспухший живот и с блаженной улыбкой засыпала.

Через месяц заявила, что в институт она не вернется, и попросила подруг забрать документы.

– Вернусь в Прагу, – как заведенная повторяла она. – Вернусь домой – и начну новую жизнь.

И, как ни уговаривали ее оставить эти дурацкие мысли, как ни упрашивали по-плохому и по-хорошему, сколько бы ни приводили разумных доводов – дескать, не стоит этот козел твоих страданий и резких решений, – Луцка была непреклонна.

Наконец Алена набралась смелости и сказала:

– Домой? А у тебя есть дом, куда можно вернуться?

Луцка дрогнула, сжалась, громко выдохнула и с вымученной улыбкой сказала:

– На улице не останусь. Первое время поживу в детском доме – не сомневайтесь, меня устроят. Потом найду работу, например продавцом в магазине. Сниму комнату и… буду жить. Что-нибудь придумаю, совру, и уж там никто не узнает про мой позор!

– Узнают, – не согласилась Марина. – Из деканата обязательно придет письмо, где они все расскажут. Не сомневайся. Расскажут, что у тебя задалась карьера, тебя все хвалили, а потом

Луцка опечалилась, но тут же оживилась:

– Тогда не вернусь в детский дом! Первые дни буду ночевать на вокзале и искать работу. А как устроюсь – сразу комнату сниму…

– Ну и дура! – закричала Марина. – Из-за какого-то дерьма, из-за пустобреха, из-за ничтожества – ты будешь ломать свою жизнь? Ну и катись на свой вокзал, идиотка! А потом стой всю жизнь за прилавком и торгуй колбасой!

– Почему колбасой? – растерянно прошептала Луцка. – Я не собираюсь торговать колбасой. Я буду продавать одежду. Или косметику. Или ювелирные украшения…

– На продавца тоже надо учиться, – вздохнула Алена. – Ты можешь пожить у моих, в Братиславе. Родителям я все объясню.

Сказала – и тут же испугалась: нельзя человеку давать надежду, когда ты сам не уверен. Мама-то согласится, а вот отец… Вряд ли, с его-то характером.

– И эта туда же! – разозлилась Марина, спасая тем самым Алену. – Никуда она не поедет! Ни в свою Прагу, ни в твою Братиславу! Еще чего! И никакие документы мы забирать не будем, поняла? Господи, люди мечтают поступить в театральный! По пять-десять лет поступают, но от мечты не отказываются! А эта, гляньте! Бросили ее! Ее одну, вашу мать, на свете бросили! Она одна такая несчастная! Все, Луция, закончили. Собирай вещи – и марш в общагу! Это мое последнее слово.

Луцка перевела растерянный взгляд на Алену, но та, кажется, вставать на ее сторону не собиралась и отводила глаза.

– Бери себя в руки! – орала Марина. – Подумай о своих перспективах, о своей, наконец, дальнейшей жизни – и возвращайся! И хватит мороженое жрать килограммами. Посмотри на себя! Ножки тоненькие, ручки тоненькие, жопы и сисек нет, а пузо торчит! Как у рахитика торчит, встань в профиль у зеркала! Что смотришь? К зеркалу!

Алена покачала головой: дрессировщица, ей-богу. Сколько талантов в нашей Маринке! Но так резко нельзя, это неправильно. Луцка травмирована, ее очень жалко. Нет, так точно нельзя. Кажется, нельзя…

Луцка медленно сползла с кровати, подошла к зеркалу, встала боком и обтянула себя свитером.

В отражении стоял бледный подросток с руками-веточками и ножками-палочками. Коротко стриженная растрепанная голова одуванчиком покачивалась на тонкой длинной шее. Узкая спина, невидимая попа, крошечные грудки, обтянутые свитерком. Почти безрельефное тельце…

– Дитя войны, – заключила Марина. – С рахитичным пузом.

На этом хилом ненадежном «каркасе» действительно выделялся круглый, довольно значительный и очень наглый живот. Алена смотрела на Луцку, затаив дыхание: за все это время она впервые подошла к зеркалу.

Луцка между тем внимательно разглядывала свой силуэт. Она вертела косматой головой, вытягивая подбородок и свою без того длинную шею. Остановила взгляд на груди. Скорчила гримасу. Посмотрела на живот. Повернулась боком. Сильнее натянула тонкий свитер…

И вдруг начала хохотать. Даже на корточки опустилась, так залилась.

Истерика? Алена с тревогой глянула на Марину, а та вдруг тоже начала смеяться. Тут расхохоталась и Алена.

Смеялись до слез, до колик. Луцка вставала с корточек, поворачивалась боком, натягивала свитер – и раздавался новый взрыв хохота.

Потом валялись на кроватях, пытаясь прийти в себя. Успокаивались долго: во-первых, вид у подруги действительно был потешный, а во-вторых – окончательно сдали нервы. Еще бы, столько времени жить в страхе и печали!

Отсмеявшись, открыли бутылку вина, и Луцка впервые попросила «хоть чего-нибудь».

Из «чего-нибудь» нашлись банка сайры, плавленый сырок, вчерашний бублик и полбанки сметаны. Все было съедено в десять минут. Не съедено – проглочено.

– Жуй, – умоляла Алена, – ведь станет плохо! Ради бога, помедленнее, никто не отнимет!

Но остановить Луцию было нельзя.

– Ты как удав, не жуя, – качала головой Марина. – Вот будет заворот кишок, тогда узнаешь!

– Что такое заворот кишок? – с полным ртом поинтересовалась Луцка.

– Это когда очень плохо! – вздохнула Марина. – Это когда операция!

Луцка беспечно махнула рукой:

– Какое там плохо, когда мнетак хорошо!

После съеденного и выпитого Луцку срубило: рухнула на кровать, не раздеваясь, в том самом любимом свитере, который, кажется, сыграл свою главную роль…

Всю ночь Алена прислушивалась к ее дыханию, но оно было спокойным и размеренным, как у здорового сытого младенца.

Наутро Луцка собрала вещи, позавтракала яичницей из двух яиц, выпила кофе с тремя конфетами «Красный мак» и укатила на ВДНХ, к себе в общежитие.

А там ее ждал сюрприз в виде приглашения на пробу – на роль второго плана в картине об узниках концлагеря Терезиенштадт.

Видок у нее был… И готовиться не надо.

Пробу Луцка прошла – и в фильме снялась.

Это ее окончательно вылечило.

– Там такое горе, – говорила она. – А я? Разве у меня было горе? Так, неприятность.

Кстати, того самого плейбоя из института все-таки выгнали. Надоел. Таланта нет, одна фактура и скандалы – в общем, сплошная вонь.

Кажется, все облегченно выдохнули. И Луцка в первых рядах.

После окончания института Луция Крамблова вернулась на родину – и всю жизнь играла в одном театре. Театре имени Шванды, где была ведущей актрисой.

Были ли у нее романы? Наверное. Но она никогда о них не рассказывала. Казалось, так оно и было, что всю жизнь ее занимал только театр, и больше ничего не интересовало.

А вблизи, особенно после выпитого, все Луцкины морщинки и замятинки проявились.

Никого не щадит время, никого, даже вечно юную девочку-куклу… Такова закономерность.

Выпили в тот вечер крепко – две бутылки вина и полбутылки коньяка. Хорошо, что больше спиртного в доме не было.

Маринка держалась лучше всех: разливала, подрезала сыр, варила кофе. А две иностранки оказались слабоваты, впрочем, кто ж сравнит сильную сибирячку и чешек-словачек?

– Слабый народ, – смеялась Марина. – Быстро ломаетесь!

Шутила, понятно, что шутила. Какой уж слабый, сколько обеим пришлось пережить…

Нет слабых женщин на этом шарике, нет. Всем достается. И никого судьба не щадит. Так, иногда подкинет поблажку, бросит как милостыню, пожалеет, – когда увидит, что все, загибаешься. Разочарованно вздохнет: ладно уж… Поживи чутка, а там разберемся.

Никакой крепкий кофе не взбодрил. Первой вырубилась Алена – там же, на Луцкином бархатном, густо покрытом кошачьей шерстью диване. Свернувшись комочком (ей-богу, в корзинку уместится!), окруженная кошками, уснула и Луцка.

Марина оглядела комнату и поняла, что размер бедствия не мал. То есть уборка и все остальное – завтра. А сейчас она тоже отправится спать. По-человечески: приняв душ, смыв косметику, надев пижаму. Какую пижаму, Луцкину? Рассмешила. Кто, кроме десятилетнего ребенка, влезет в ее пижаму? Если только коты.

Марина укрыла подруг пледами, выбросила окурки

Спальня ее удивила, вернее, удивила кровать. Огромная, безбрежная – от стены до стены, – с высоким бархатным изголовьем, старинной лампой на низкой тумбочке и мягким пушистым ковром на полу.

Вздохнула и поняла: Луцка воплотила мечту. После всех общих спален в детском доме, узких кроватей, раскладушек, тюфяков на полу в родном доме, после переездов, гостиниц (не сразу же были шикарные номера для знаменитой артистки!)… Луцка сделала себе норку, волшебную пещеру, сказочный домик, куда никому нет хода. Марина была уверена, что даже редких мужчин Луцка туда не пускала.

Марина осторожно села на роскошную, крытую пледом из мягчайшего меха – неужели настоящая норка? – кровать, и замерла. Матрас, ненавязчиво и деликатно, тут же ответил ее телу. Она дотронулась рукой до подушки, и рука ее утонула в лебяжьем пуху. Провела рукой по покрывалу – и замерла от восторга.

«Пожалуй, в этой комнате я не останусь, – подумала Марина. – Слишком интимная зона, вторжение невозможно: это будет захват».

Марина вышла и заглянула в комнату напротив.

Вот здесь было нормально и привычно: полуторная кровать, вязаное покрывало, небольшое креслице, занавески в мелкий цветочек, торшер у кровати, скромная тумбочка. Словом, обычная гостевая комната – зайдешь и не застесняешься.

Марина разделась, откинула покрывало и осторожно легла.

Уснуть не могла долго, хотя рассчитывала на обратное, но вид Луцкиной спальни и осознание, что у Луцки внутри, ее потрясло.

Бедная девочка!

Там, в этой спальне, слишком роскошной для крошечной женщины, как тени витали все Луцкины беды и комплексы. Весь ее мирок, где только она, потому что никому верить нельзя. Потому что те, кому она верила, всегда предавали, обижали и уходили первыми.

«Как же ты одинока, бедная Кукла! Несмотря на комнату – сказочную шкатулку, созданную шикарным, и все же нездоровым воображением, ты так и осталась нищей брошенной сиротой… Дай бог, чтобы в этом святилище ты хоть на время забывала об этом.

А посидели душевно… Повспоминали чудесные молодые годы. Москву, в которой все хотели остаться, да так и не остались – ни одна не осталась. Чудно́…

Аленка, самая близкая подружка, – с которой и пуд соли, и ложка меда, словом, все! Как хорошо, что мы теперь близко друг от друга, полтора часа – и можно обняться! И все у нее есть: прекрасная квартира, заботливый муж, чудесная дочь… Но сколько надо было выплакать, сколько отстрадать, сколько раз почувствовать себя ненужной, выброшенной! Через что надо было пройти, чтоб иметь то, что она имеет! Чтобы быть той, кем стала.

А Луцка? Какое счастье, что сложилась ее карьера. Что она признана, востребована – в этом вся ее жизнь, другой нет… И ее милый дом, и маленькая, под размер, дорогущая машина, и материальное благополучие, и возможность многое себе позволить…

И я… Йозеф – мой мир, моя жизнь. Друг и учитель, брат и отец, которого никогда не было… Лучший муж и любовник в моей жизни…»

Ой, как страшно стало Марине даже мысленно произнести эти слова! Она была суеверна, и признание счастья очень ее испугало…

«Но ведь это правда! Почему мы не боимся говорить, что несчастны, а когда счастливы, испытываем неловкость? Как будто так быть не должно, как будто это неправильно, чему-то противоречит!

А этоправильно. Как там у классика? Человек создан для счастья, как птица для полета. И ничего не противоречит, и нечего стесняться. Разве мы не заслужили?»

Марина зевнула, повернулась на другой бок и подумала, что завтра поедет домой. К своим,мужу и сыну, к ее любимым, обожаемым и бесценным мальчикам.К семье.

Наутро все три бродили как призраки, тихо постанывая.

Луцка сетовала, что через два часа репетиция, а она в полной разрухе.

– Холодный душ, две чашки крепкого кофе и полчаса сна, – отчеканила Марина. – Проснешься как богиня утренней зари.

Алене тоже было не очень, и она молча глотала таблетки от головной боли.

– Короче, погуляли, старые дуры! – смеялась Марина, глядя на вялых подруг. – Эх вы, совсем пить не умеете! И что с вами стало?

– Ну, мы и раньше не очень-то умели, – вздохнула Алена. – А тут еще этот коньяк… Он точно был лишним.

Настала минута прощания.

– Как я это ненавижу, – простонала Марина. – Просто не выношу! Все, никаких пылких объятий, причитаний и слез. Господи, девки! Мы же живем в Европе! Полтора часа на самолете или пару часов на машине! Все, утрите сопли – и через полгода у меня в Вильнюсе!У насв Вильнюсе. И поверьте, наш Вильнюс ничуть не хуже вашей Праги!

И со вздохом добавила:

– Ну, если чуть-чуть…

Они доехали до стоянки, и каждая села в свою машину. Обнялись коротко, чтобы не разреветься.

– Действительно, – сказала Алена. – Мы так близко друг от друга, а как начнешь планировать – что-то обязательно не получается. То одно, то другое. И все вроде ерунда, пустяки, а не получается… Дурацкая жизнь, правда?

– Обычная, – пожала плечом Марина. – Обычная жизнь, переполненная всякой хренью. Из которой, увы, состоят наши будни.

Встречались они и правда нечасто. Но созванивались постоянно, и именно Алена поддержала подругу в таком непростом деле, как усыновление. После их долгого трудного разговора Маринины сомнения и страхи почти исчезли.

Через пару минут машины разъехались в разные стороны. Маринина в сторону литовской границы, а Аленина – в сторону ее дома.

Ехать было довольно долго, почти четыре часа, и то если повезет и не встанешь в пробке. Но дорогу эту Алена любила и знала наизусть: проехать Влашим, Йиглаву – и уже Словакия, Брно, Бржецлав… Почти дом.

На выезде из Брно остановилась у знакомого кафе. Выпила кофе, съела круассан и набрала Марину.

Та была бодрой и что-то жевала. Отчиталась, что все нормально.

– Будем на связи. Не пропадай!

Алена вздохнула:

– О чем ты? Кто у меня есть ближе тебя…

Часть вторая

Алена подъехала к воротам и выключила двигатель. Какое счастье, что у нее есть этот дом! Ее крепость, ее причал, ее пристань, где любят и ждут. Всегда и любую.

Этот дом они построили на участке бабули, в Смоленицах, где ей был знаком каждый кустик и камешек, каждая травинка и цветок.

Бабулин дом подправили, восстановили, сменили протекающую крышу, побелили стены – бабуля признавала только беленые стены, без примесей цвета. Но дух семейного дома удалось сохранить. Глиняную и

Дом считался гостевым, но иногда там жила мама. Отец умер три года назад, скоропостижно и неожиданно – а человеком он был крепким и, казалось, здоровым. На самочувствие не жаловался, лишь иногда держался ладонью за левую грудь, – и неизменно говорил, что это от усталости.

Он все еще занимал высокую и очень ответственную должность – замдиректора крупной компании, производящей бензин, моторные масла и дизельное топливо.

Умер отец у себя в кабинете. Расслабил тугой узел галстука, откинулся в кресле и…

За гробом шла длинная печальная процессия. Пан Ковачов давно стал символом города, его лицом, человеком сложным и неоднозначным, но точно известным.

После его смерти мама сдала: перестала тонировать волосы, забрав их в седой хвостик, не красила губы, забыла дорогу к маникюрше и вообще почти не выходила из дома.

– Знаешь, – сказала она однажды старшей дочери, – без него мне все стало неинтересно. Сама удивляюсь. Вроде всегда мы были разными. Я любила книги, музыку, театр, а его интересовала только работа. И вот он ушел, а мне ничего не хочется… И никаких обязанностей, и полная свобода, и делай что хочешь, – а нет, не делается… Не делается и не хочется…

В Смоленицы мама ездила неохотно. Именно там, в своем родовом и любимом гнезде, совсем уходила в себя и горько плакала.

– Мама, папа, муж… Вы с Данкой маленькие… И все, все напоминает о том счастье, когда быливсе, понимаешь?

Алена понимала, но все равно уговаривала маму поехать. Просто погулять, подышать, поговорить, посидеть за столом.

Иногда в голову приходили ужасные мысли: а если Матей?

И ей становилось так плохо – физически плохо, не то что страшно, а действительно дурно, начинало тошнить и слабели ноги. Она тут же садилась и начинала глубоко дышать, чтобы успокоить неровное сердцебиение.

«Значит, я люблю его? – спрашивала она себя. – Раз так боюсь, значит, люблю?»

И именно эта мысль приводила ее в чувство. Потому что этого она так долго ждала… И в ту же минуту отпускало.

Их новый дом был со всеми удобствами и новомодными приспособлениями, с камином и современной кухней, всевозможными нужными и ненужными гаджетами и приборами.

В доме Алена отдыхала. Из окна их спальни виднелись береза и старый разлапистый, давно умирающий, но все еще живой дуб. Алена закрывала глаза и слышала шелест ветвей, листьев, слышала запахи травы и цветов и засыпала в полнейшем умиротворении, как когда-то в бабулином доме далекого прошлого.

Дочка, проведя все детство в Смоленицах, к юности дом разлюбила. Алена знала: станет постарше и обязательно сюда вернется. Но сейчас ей было куда интереснее в городе, в квартире, куда можно было позвать друзей, собрать компанию и делать то, что делают все подростки, оставшись на свободе без пригляда родителей.

Алена медленно выбралась из машины, оглядела участок, закрыла глаза и глубоко вдохнула свежий душистый воздух.

Потом она пошла в дом, разделась, приняла душ и поняла, что проголодалась.

Открыв холодильник, улыбнулась: он был заполнен ее любимыми продуктами. Сыр, колбаса, творог, сметана, упаковка клубничного йогурта, буханка деревенского серого хлеба, пачка масла, и даже готовые макароны с мясной подливой.

«Ай да Матей! Да ты у меня, ей-богу, святой. Как же мне с тобой повезло! Нет мужа лучше. Честное слово. Только за что?..»

Алена разогрела макароны, от души наелась, налила большую кружку чая, помыла яблоко и ушла в спальню.

Легла на кровать, блаженно улыбнулась и потянулась к телефону.

– Я дома, – сказала она. – Немного устала. Ну да, уже легла, попробую поспать. И вечером встречу тебя свежей и бодрой. Как мы провели время? Да как всегда – прекрасно! Ты же знаешь, как я люблю девочек… И да, Матей! Спасибо за все. Как за что? Например, за макароны. Или это не ты, а святой дух?

Посмеявшись, попрощались до вечера.

И тут Алена вспомнила, что не достала из морозилки курицу, чтобы приготовить ее на ужин.

Матей всегда думал о ней и никогда ничего не забывал. А вот она… Ну да, кто-то любит, а кто-то позволяет себя любить. Суровая правда жизни.

Нет, все это глупости! Она очень любит его. Любит и ценит, и еще – очень ему благодарна. За все. И всегда-всегда это помнит. И твердит себе всю жизнь, что любит его, очень любит. И, кажется, сама поверила в это… Ну ерунда же, полная глупость! Они давно срослись в единое целое, проросли друг в друга, стали самыми родными и близкими. Алене сказочно, несказанно повезло с мужем. Ей с ним легко и понятно. Он как на ладони – и она видит его насквозь. Не ждет подвоха, вранья, недосказанности. Он таков, как есть, без секретов, уловок и тайн. Без всего того, что она больше всего боится. Потому что однажды… Ну все, все, проехали. И хватит уже, хватит, Алена!

* * *

Она вошла в свой вагон, засунула чемодан под полку и села у окна. Поезд отходил через пятнадцать минут.

В международном вагоне, идущем в Прагу, было три спальных места, и располагались они друг над другом. Аленино было среднее, между нижним и верхним.

Интересно, а где остальные пассажиры, ведь поезд вот-вот отойдет? Неужели ей так повезло и в купе она поедет одна? Да нет, вряд ли. Значит, кто-то подсядет позже. А пока можно переодеться в спортивный костюм, отнести бутерброды в холодильник и вообще расслабиться.

Она достала костюм, закрыла дверь на щеколду – и тут же постучали. Она открыла и увидела Матея.

– Ты? – изумилась Алена. – Как это?

– Прости, – смутился он. – Я поменял билет. Ты очень сердишься? Хочешь, я перейду в другое купе?

Растерянная Алена пожала плечами и села на полку. Матей стоял на пороге, не решаясь зайти в купе.

– Заходи, – вздохнула она. – Что уж теперь… Располагайся. Согласно купленным билетам.

И отвернулась к окну.

Надо же, такой скромный и тихий, а тут!..

– Ты извини, – кашлянув,

– Какая теперь разница, – пожала плечом Алена, – верю я или нет?

Она повернулась и посмотрела ему в глаза.

Попытавшись улыбнуться, он виновато развел руками.

– Но мог бы предупредить, – сурово сказала она, – о подобном сюрпризе!

– Ты никогда меня не простишь? – притворно вздохнул Матей.

– Никогда, – подтвердила она. – Никогда в жизни.

Они рассмеялись, и, кажется, неловкость почти испарилась.

Поезд набирал скорость. Они ехали по Подмосковью – вдоль темных еловых лесов, светлых березовых рощ, полустанков, переездов, полей, деревушек, поселков, огородов и садов. Третий пассажир так и не появился.

И Алена поняла, что злилась напрасно. Матей оказался приятным собеседником и замечательным ухажером: чай, кофе, вино из ресторана, кусок торта оттуда же, любимый лимонад «Буратино» и даже мороженое в металлической вазочке – немного подтаявшее, но Алена такое любила. На больших остановках он выбегал и приносил что-то вкусное – груши или вишню, пирожки или шоколадку, а однажды принес еще теплую палку румяного шашлыка и два здоровенных кривобоких сладчайших помидора.

– С тобой не пропадешь, – смеялась Алена. – Но главное, чтобы по приезде я влезла в свои вещи! Хватить меня кормить, нашел дистрофика!

«Странно, – думала она. – Мы так мало знаем друг друга, а ощущение, что уже лет сто. Даже не так: мы чувствуем друг друга. Когда надо начать разговор, а когда помолчать. И, кстати, молчать с ним не тягостно. Может, потому, что я ничего от него не жду? От Левки ждала, а от него нет. Он просто попутчик, ненавязчивый и корректный, с которым не надо поддерживать разговор просто из вежливости».

От Левки Алена все время чего-то ждала.

Объяснений в любви. Слов, что он не может без нее жить. Ждала предложения или хотя бы планов на жизнь (разумеется, совместных). Ждала поездок куда-нибудь – было все равно куда, лишь бы с ним. Мечтала сходить вместе в театр: красиво одеться, сделать прическу, взять его под руку…

Мечтала поехать с ним в лес. Долго бродить по устланной сухими иголками и прошлогодними листьями мягкой земле, вдыхать неповторимый аромат леса и радоваться найденному грибу. Устав, сесть на поваленное дерево, достать из корзинки бутерброды и бутылку молока, вместе жевать, пить из бутылки по очереди, а потом положить голову на его плечо и задремать.

Ей хотелось с нимвсе.

Пойти в ресторан! Не то чтобы она любила рестораны, но это совсем другое. Они бы ели какой-нибудь салат, запивая холодным шампанским, а в зале – полутемно, интимно, и тихо играет музыка. Потом они танцуют, и он держит ее за талию, а она кладет руки ему на плечи – любимые, крепкие, широкие плечи, – и закрывает глаза, и уплывает… Куда? А бог его знает. Наверное, в счастье….

Еще хотелось прокатиться с ним на лыжах, сходить на каток. Ах, как она завидовала парам, медленно скользящим вокруг Дворца спорта в Лужниках! Как это было красиво и романтично! Мягкий голубоватый свет фонарей, прекрасная Далида, поющая о несчастливой любви, и ровная поверхность катка – голубоватая, блестящая, переливающаяся, как речка на солнце…

Хотелось нырнуть в подмосковную речку – прохладную, с быстрым опасным течением и светлым песчаным дном. А потом выскочить из воды, дрожа от холода и стуча зубами, потому что и так не жаркое подмосковное солнце ушло, спряталось за низкие тучи, и появится ли – неизвестно… Но можно начинать жарить шашлыки, согреваясь у костра, который он уже – так быстро! – развел, а на нее, дрожащую и посиневшую, накинул свою рубашку, и – ах, как она пахнет! И как хочется есть! И вот уже тянет жареным мясом, и она нетерпеливо спрашивает: мол, когда же уже, когда? А он только посмеивается, сдержанной, чуть кривоватой улыбкой: терпи, обжора! И она делает вид, что обижается… Зато потом вгрызается в сочное мягкое мясо и запивает его сладковатым красным вином. А наевшись (объевшись!), ложится на расстеленное покрывало, укрывается полотенцем и майкой и, прижавшись к нему, засыпает. А вдали, сквозь сон, слышны какие-то звуки: шум лодочного мотора, собачий лай, крики отдыхающих, детский плач, – но ей это не мешает: она спит. Спит на груди любимого, согревшаяся и сытая, немного пьяная и точно самая счастливая на свете.

Ничего этого не было. Почти не было. Так, крохи. Он былзанят. Да, занятсвоими делами. Про которые Алена ни черта не понимала. Ни черта.

Почему? Почему все их встречи почти всегда проходили одинаково?

Его комната, если мать в отъезде. Ее комната в общаге, если нет Маринки. Но в общаге всегда было неспокойно, тревожно, Алена все время прислушивалась и смотрела на дверь.

Нет, иногда они выходилив свет. Местная знаменитость – кафе неподалеку. Редко-редко киношка, а после – короткая прогулка по Ленинскому. Вот, пожалуй, и все.

– Ну, детка, – говорил Левка, – по музеям точно не со мной. И в театры я не ходок. Ну а на море поедем, не хнычь! Даю слово. А свое слово я держу, ты в курсе?

И она ждала это море… Но не получалось.

– Прости, в июле никак. Да и на что мы поедем, если я не заработаю?

– У меня есть деньги, – горячилась Алена. – Я накопила! Родители присылали, да и стипендия у меня повышенная!

Левка качал головой и смеялся:

– Накопила, говоришь? А не секрет, сколько?

Смущаясь, Алена называла сумму, которая казалась ей вполне приличной. Назвав, быстро перечисляла:

– Снимем дешевую комнатку. Пусть не у самого моря, что нам стоит дойти? Питаться будем в столовых, там дешево, я узнавала! Или буду готовить сама. Что ты смеешься, я же умею!

Отсмеявшись, Левка вдруг раздражался.

– Ну, во-первых, – отчеканивал он, – жить в твоейдешевой комнаткея не собираюсь: хватит, нажился. До отрыжки нажился. Жить мы будем в гостинице со всеми удобствами. Ты, детка, не знаешь, – и слава богу, что не знаешь, – что такоеюг и сдаваемое жилье. Это ад, поверь на слово. Один сортир на двадцать голов, в смысле, задниц, и один душ. И не факт, что там будет вода.

Мотнув головой, он недобро усмехался.

– В столовых, говоришь? Южные столовки куда хуже институтских. Воруют, конечно, везде. Но там, на югах, да в сезон! Не просто воруют – воруют беззастенчиво! Да еще эти ложки-вилки в жире, котлеты из хлеба, супы из кошачьих хвостов… Плюс очереди, часа на два точно, плюс орущие дети. Что, нравится? Кстати, и до пляжа по жаре не находишься. Вот и возненавидишь ты этот так называемыйотдыхдня за два,

Алена смотрела на него с тихим ужасом.

– Правда из кошачьих хвостов?

– Что? – не понял Левка.

– Суп из кошачьих хвостов.

Он небрежно махал рукой:

– Ну не из кошачьих, а из собачьих. Какая разница! И еще, детка, – голос начинал отдавать металлом, – ехать за счет женщины? Это тымнепредлагаешь? Нет, миленькая моя. Мы поедем в купейном вагоне и заселимся в лучшую гостиницу. Завтракать, обедать и ужинать будем в ресторане. И ездить на дикий пустынный пляж – на личном, временно арендованном автомобиле с водителем, поняла? Чтобыпо-человечески, как нормальные люди. А не как несчастный, замученный бытом совок. А по-другому мне не надо. Да и тебе тоже.

В июле не получилось, а в августе надо было ехать домой…

Пообещал, что поедут в сентябре, в бархатный сезон, когда не будет маленьких детей и орущих мамаш. А будет пристойная, небедная и спокойная публика.

– Ты же у меня иностранка? – усмехался он. – Иностранный, так сказать, гость. Из братской республики. А гостю – все самое лучшее.

Вечером Алена рассказала Маринке, и та со вздохом кивнула:

– Чистая правда, летом юга – это ад.

Тогда немного успокоилась. Только будет ли в сентябре этот самый бархатный сезон, уже сомневалась.

Родители встречали в Праге. Увидев своих, Алена поняла, что соскучилась, и они долго не разнимали объятий.

Познакомила своих с Матеем, и мама пригласила его в гости, но он вежливо отказался.

– Кто он? – поинтересовался отец. – Приятный юноша.

– Мой институтский друг.

– Приятный и воспитанный, – подхватила мама. – Что у тебя с ним, роман?

– У меня с ним дружба, – отрезала Алена.

И настроение почему-то испортилось…

Дома, за накрытым столом, немного отошла: мама постаралась – все любимое, все самое-самое. И капустный суп, и пироги с брынзой, и картофельные блины, и жареная утка. Алена наелась так, что стало нехорошо. Ушла отдыхать. Легла на свою кровать и заплакала.

Странные существа женщины. Очень странные…

Она так скучала по дому, по своим, по любимой еде. А теперь до ужаса хотелось обратно в Москву, в их с Маринкой убогую комнату с обвисшими шторами, скрипучими кроватями и вечными сквозняками из старых рассохшихся рам. К надоедливым соседям, постоянному стуку в дверь с просьбами дать соль, сахар, маргарин и муку. Хотелось к сыркам «Дружба», твердым сладковатым бубликам, «Ленинградскому» мороженому. К занесенному снегом Ленинскому – бесконечному, как песня акына, и по Маринкиным словам: идешь, а он все не кончается. Широкий, просторный, и с двух сторон крепкие каменные дома, а в окнах горит теплый домашний свет, и под фонарями, стоящими вдоль проспекта, кружатся снежинки, как летние мошки под лампой на даче… Прекрасен он и весной, в только что распустившейся свежей и яркой зелени, в пышных кустах разноцветной сирени – белой, сиреневой, розовой, фиолетовой… Прекрасен и летом, зеленый, стремительный; хорош и осенью, расцвеченный разноцветными кленами и ясенями, тополями и березками. По нему можно идти бесконечно. Бесконечно и бесцельно, просто так. А можно зайти в магазинчик, в кафе-мороженое, в огромный четырехэтажный универмаг. Посидеть на лавочке и съесть пирожок, хотя он ужасно вредный – Маринка вот не ест. А потом вернуться в родную общагу, уставшей, но очень счастливой. И тут же услышать стук в дверь: «Эй, соседки! Вы дома?» – «Мы дома. Но нет у нас ни сметаны, ни яиц, ничего. И вообще вы достали, все, чао-какао, отвалите».

И еще нестерпимо, до дрожи, захотелоськ нему, своему Левке. Впрочем, какой он ее? Он ничей. Он никому не принадлежит, в том числе и ей, Алене Ковачовой – чехословацкой студентке из города Братислава, хорошей воспитанной девочке из приличной семьи, отличнице и будущему химику. Не принадлежит, не надейся.

Конечно, родители пытались ее развлекать: театр, цирк, ресторан, поездки к родне и знакомым. Но Алене ничего не хотелось, совсем ничего. Лежать бы вот так, лицом к стене, с закрытыми глазами, и ничего не слышать.

Но делала вид. Она всегдаделала вид. Сейчас – чтобы не расстраивать своих. Они и так о чем-то догадывались.

– Тебе там плохо? – спросила мама, зайдя перед сном к ней в комнату. – Тебя обижают?

– Мам, ты о чем? – засмеялась Алена. – Кто может меня обижать?

– Значит, одиноко, – вздохнула мама. – А я ведь была против… Алона, доченька! Давай ты останешься дома? Давай туда не вернешься? Я вижу, я чувствую, что тебе там плохо! Я мать, меня не обманешь… А с документами и переводом мы все решим. Жить будешь дома, с нами, учиться среди своих, и тебя всегда будет ждать горячий ужин! И ни о чем не придется беспокоиться, мы будем рядом и сможем тебя защитить!

– От кого, мама? – усмехнулась Алона. – Повторяю: меня там не обижают! И вообще, к иностранцам относятся с большим уважением, а уж студентов из социалистических стран считают простосвоими!

Она покачала головой:

– Нет, мамочка, никакого перевода не будет. Мне нравится их система образования, и преподаватели там действительно сильные, и программа хорошая, и с ребятами я дружу. А скоро практика, мама! Мы поедем в такие места, куда иначе я никогда бы не попала! Сибирь, места добычи, заводы по переработке… Даль ужасная, но это же здорово, когда еще я смогу увидеть Сибирь, ее природу? Говорят, там и люди другие. А Москва, мам? Она же прекрасна! Я влюблена в нее, правда. А какие театры, какие концертные залы, а выставки, мам! А Грановитая палата? Мамочка, там такие сокровища! А Ленинград? Эрмитаж, Русский? Нигде нет таких шедевров, нигде!

– На черта тебе эта Сибирь, – проворчала мама. – Там такие морозы! Люди другие… А тебе они зачем?.. Заворожила тебя эта Москва! Еще захочешь там остаться!

И внимательно посмотрела на дочь.

Алена молчала. Она бы осталась. Только ей не предлагали.

– Так я и знала, – всплеснула руками мама. – Так я и знала! И все этот баран, твой папаша! Ты там влюбилась, девочка? Скажи честно: у тебя кто-то есть?

Как же Алена ненавидела ложь, как не любила врать! Но сейчас это было необходимо.

– Мам! – рассмеялась она. – Какое там влюбилась! У меня и времени нет на такую ерунду!

– Ты говоришь правду? – нахмурилась мама и тут же выдохнула: Алена кивнула.

И пани Ковачова успокоилась. Ее старшая дочь никогда не лгала. Младшая, Данка, была еще той вруньей, а старшая всегда была честной и серьезной. Ее потому-то и отпустили.

Нет, ее Алона не станет врать – да и зачем? Что страшного, если б

«Кстати, почему он не приезжает? Мы же приглашали. Надо поговорить с дочкой и позвать паренька на воскресный обед. Хорошая мысль, – подумала пани Эва. – Нет, моя Алона врать не будет. Она не умеет».

Она не умела, это чистая правда. Но научилась, и это тоже чистая правда.

– Жизнь заставляет, – смеялась Маринка. – Не сбрехнешь – не проживешь.

Но с кровати надо было сползать, а то и вправду родители забеспокоятся. Еще к врачу потащат, впихнут таблетки и оставят в Братиславе. Папа это сделает на раз, Алена не сомневалась. Не поедешь – и все, будешь здесь, под контролем!

Алена встала, приняла душ, подкрасилась и вышла в столовую с улыбкой.

– Мамуль, а давай пройдемся по магазинам? А потом можно кофе попить в нашей любимой кафешке, с булочками с вишневым кремом!

Родители переглянулись и мать выдохнула:

– Ну, слава тебе, Пресвятая Дева Мария!

Походив по магазинам, Алена удивилась количеству и качеству товаров, таким привычным раньше. Купили каких-то мелочей: косметику для Маринки, тушь, разноцветные тени, блеск для губ; шелковые кружевные трусики (такие же в Москве продавались у спекулянтов по бешеным ценам), невесомую ночную рубашку – длинную, в пол, тоже отделанную цветным кружевом. Потом Алена вернулась и взяла вторую, для Маринки, уж очень хороша была та ночнушка.

Потом они с мамой шли по Старому городу, Торговой и Почтовой улицам, до площади Гвездослава, где и присели на лавочку передохнуть.

Купили мороженое, но, попробовав, Алена поморщилась:

– Московское вкуснее!

– Все тебе московское вкуснее! – с обидой сказала мама. – Совсем стала москвичкой!

В ответ на предложение позвать Матея на воскресный обед, Алена растерялась:

– Зачем?

На что мама вполне резонно ответила:

– Он твой земляк, и вы, кажется, друзья. В дороге – ты сама говорила – он тебя опекал. А еще ведь обратная дорога, надо смотреть вперед! – улыбнулась мама. – Ну что, зовем?

Дочь равнодушно пожала плечом:

– Как хочешь. Лично мне все равно.

«Жаль, – подумала пани Эва. – Очень жаль, такой славный парень. Серьезный, образованный. А главное – свой. Но нет, Алона в него точно не влюблена…»

Пани Эва чувствовала, что Матей – хорошая партия. А еще она чувствовала: с ее девочкой что-то не так. Явно не так. Другая она, ее Алонка. Чужая, непонятная. И точно что-то скрывает. А что можно скрывать в ее годы? Только влюбленность. Но зачем… Не отвечает взаимностью? Человек неподходящий? Ведь когда девушка влюблена и счастлива, она хочет кричать об этом на весь белый свет. У нее горят глаза, она возбуждена, окрылена… А ее дочь окрыленной не выглядела.

Воскресный обед прошел скучно и чопорно. Все стеснялись друг друга, хоть и старались найти общий язык. Матей поддерживал беседы отца о политике и учебе, о стремительных хамоватых москвичах, о богатой культурной жизни Москвы – и ее бедном снабжении.

В конце обеда отец поднял тост:

– Мечтаю, чтобы моя дочь поскорее вернулась домой!

Алена очень смутилась, а Матей, чокнувшись с хозяином, сказал:

– Да все иностранные студенты только об этом и мечтают – поскорее вернуться домой!

И, взглянув на Алену, спросил:

– Я прав?

Алена молча кивнула.

После обеда они отправились гулять, и Матей говорил, как хочет вернуться, как устал жить в чужом городе, и какое счастье, что остался всего год учебы. Год – и все встанет на свои места, они вернутся. Потому что нет ничего прекрасней родины и семьи.

Они встречались еще пару раз, ходили в кино и в Словацкий национальный театр на оперу «Тоска».

– Не «То́ска», а просто тоска, – сказала тогда Алена, выйдя на улицу. – Нет, опера не мое.

– А что твое? – усмехнулся Матей.

– Театр, – ответила она. – Например, «Ленком». «Юнону и Авось» смотрел?

Матей покачал головой.

– «Современник», – продолжала перечислять Алена. – «Художественный». А если уж опера или балет, то только Большой. Потому что это Большой!

Матей смущенно развел руками.

К окончанию каникул Алена совсем перестала спать, а тут еще и сестрица примчалась. Данка уже жила в Праге и, кажется, возвращаться обратно не собиралась.

– Свобода, – говорила сестра, – что может быть лучше свободы?

Перед сном они долго шептались, вернее, болтала Данка, Алона все больше слушала, так было всегда. Данка рассказывала про своих многочисленных поклонников, смеялась, что никак не может выбрать одного, да и зачем, так веселее, с одним в кафе, с другим в театр, а с третьим – в кино!

И, кажется, была так увлечена своей личной жизнью, что всего лишь однажды – как бы из вежливости и между делом, – широко зевнув, спросила Алону:

– Ну, а что у тебя? Есть ухажер?

Вопрос был дежурным, словно Данка была уверена: какие приключения могут быть у ее старшей сестры? Алона сухарь и прилежная ученица, она и романы? Да ну!

Алена переживала, что еще надо было купить подарки – всем, включая Гавриловну. Девочкам из группы и соседям по общаге – что-нибудь сувенирное. Луцке что-то родное, национальное, только вот что?.. Ну и ему, Левке. Только – как? Одна она нигде не бывала, мама или сестра все время увязывались за ней. А еще собирать чемодан будет мама. Ну или как минимум руководить процессом.

А вообще Алена была рада, что каникулы заканчивались. Она устала от безделья, от родни, хотела к Маринке… Как же она по ней соскучилась! И по Луцке соскучилась – бедная, пашет на съемках в какой-то далекой деревне…

«Левка… Где ты, любимый? Когда я тебя обниму?»

В предпоследний день мама – ура! – была занята. Данка закапризничала и сказала, что магазины ей надоели. В провожатые напросился Матей.

Сначала Алена хотела отвязаться, а потом подумала, что он может пригодиться. Хоть бы и пакеты таскать, ведь сегодня надо было купить много съестного: вафель, печенья, конфет, ветчины в банках… Колбасы в упаковке – вот лучший подарок!

Но главным был подарок Левке. А в голову ничего не приходило. Теплый свитер? Рубашка? Джинсы? Да нет, все не то, не то… Чешский свитер или рубашка вряд ли его удивят, а уж польские джинсы тем более. Вещи он носил фирменные, купленные у иностранцев. Унастоящихиностранцев, а не иностранных студентов родного института. Английская кашемировая шерсть, итальянские твидовые пиджаки, американские джинсы известных фирм – никаких «Супер Райфл» из московской «Березки»! И обувь у него была – будьте любезны: мягкие мокасины, строгие туфли из хорошей кожи, кроссовки «Найк» или дажеподлинный«Адидас», а не мечта советского человека, подделка СССР.

Матей, как верный

Когда они наконец присели отдохнуть, выпить кофе и что-то съесть, было уже время обеда.

– Послушай, – сказала Алена, – а что бы ты привез в подарок близкому другу? Ну, кроме вещей и обуви?

И, ничуть не смущаясь, выжидательно посмотрела на него.

– В подарок? – озадачился Матей и задумчиво протянул: – Ну-у-у… Это зависит…

Алена вскинула брови.

– От бюджета?

– И от него, – кивнул Матей. – Но не только.

Смущенно кашлянув, он посмотрел в сторону.

– Например, от того, насколько он тебе близкий друг. Что ты хочешь выразить этим подарком. Внимание или память – вещи разные…

Матей испытующе глянул на Алену, но та даже бровью не вела.

– Надо знать вкусы и пристрастия близкого друга, его интересы, – продолжил он. – Знаешь, я серьезно отношусь к покупке подарков. Если тебе все равно, возьми что угодно. А если важно, нужен серьезный подход. Ну, чтобы твой близкий друг не выкинул твой подарок, не засунул подальше, не передарил – такое бывает, и это крайне неприятно. В общем, составляющих много, ты поняла?

Алена с тоской посмотрела на Матея и зевнула.

Потом громко вздохнула и сказала:

– Какой же ты, Матей, зануда… Можно чокнуться с твоим серьезным подходом к жизни. Не обижайся, ну правда! Мне вот кажется, что надо брать то, на что упал глаз – и сердце забилось, а не прикидывать и размышлять!

Матей рассмеялся.

– Ну да, я зануда, мне все говорят. И у меня действительно серьезный подход ко многим вещам. А главное – к жизни. Мне кажется, если ты к ней несерьезно, то и она к тебе – понимаешь? – без уважения.

Алена махнула рукой:

– Ладно, демагог, пошли. Последний пробег, и я тебя отпущу. Или сейчас поедешь? Ради бога, я не обижусь! Оставлю сумки в камере хранения, а потом вызову такси. Езжай, если у тебя есть дела! И спасибо, ты мне очень помог!

Матей исправно довел ее до ячеек хранения, аккуратно уложил в металлический короб покупки и попрощался.

Честно говоря, Алена с облегчением выдохнула, проводив его взглядом. Нехорошо использовать человека, но… все мы друг друга используем. К тому же не хотел бы – отказался. Но как ее утомила его правильность, размеренность и разумность!

«Я и сама бываю занудой, но по сравнению с ним! Бедная его будущая жена, – усмехнулась Алена. – Наверняка будет требовать от нее полного отчета! Ежедневных записей о тратах, долгого обсуждения покупки нового пальто или сапог. Нет, он не жадный, но слишком уж правильный».

Алена и сама была правильной. Была. А теперь, похоже, перестала… Иначе почему бы правильные люди так раздражали, казались неживыми, пластмассовыми, не знающими полной жизни? В ее самом близком кругу таких больше не было. Маринка – точно неправильная, Луцка тем более, а уж про Левку нечего и говорить. Но все они были живыми. Живущими так, как заблагорассудится, чувствами, порывами. И Алене очень хотелось быть похожей на них.

Она остановилась у светящегося окна маленького ювелирного магазина. Под слепящим светом витрины расположились нехитрые украшения. Скромные сережки (мама называла такие девичьими), тоненькие цепочки с крохотными кулончиками. Такие же тонкие браслеты, на которых болтались всякие штучки: буковки, ромбики, сердечки, цветочки, куколки, котики…

Алена зашла в магазин. У прилавка стояла смешная девица с тремя хвостами на голове. Два обычных, сбоку, и один посредине. У девицы были ярко накрашенные глаза: зеленые тени, черные, к вискам, стрелки, густые, наверняка искусственные, ресницы. Пожевывая жвачку, девица, не смущаясь, выдула огромный розовый пузырь и после громкого хлопка ловко слизала его острым язычком.

– Привет! – улыбнулась девица. – На что-то запала?

Алена смущенно пожала плечом:

– Да нет, но… Но хочу! А вообще… Слушай, мне нужен подарок!

Надув и слизнув очередной пузырь, девица кивнула.

– И в чем проблема?

– Я не знаю, что купить, – громко вздохнула Алена.

– Понятно, – вздохнула в ответ девица и почти легла на прилавок, очень серьезно глядя Алене в глаза. – Рассказывай. Кому, сколько лет, на день рождения или просто так. Ну и… – тут она подмигнула: – Кто он тебе? Ну или она…

Алена почувствовала, что вспотела. Что с ней? Подумаешь, какое дело – выбрать памятный сувенир.

– Мне нужен… – Алена запнулась. – Подарок парню. Неброский, но запоминающийся. Элегантный! – подумав, она нервно усмехнулась. – Он, знаешь, такой пижон… Ну, модник, короче.

Треххвостая понимающе кивнула.

– Даже не знаю, что еще… – развела руками Алена. – Если честно, денег у меня тоже немного – я студентка.

Треххвостая снова кивнула и сползла с прилавка. Она встала в полный рост и обвела магазинчик глазами.

– Кажется, я поняла, – задумчиво сказала она. – Браслет! Браслет, а на нем буква его имени! Кстати, как его зовут?

– Лев, – тихо ответила Алена. – В смысле, царь зверей. Он русский, понимаешь! Там есть такое имя – Лев. Не Леон, не Лео, а именно Лев. Ласково – Левушка…

Алена порозовела, смутилась.

– А вообще ты здорово придумала. Браслет и буква! Но у тебя там, на витрине, браслетики тоненькие, на женскую руку. А у него руки сильные… Сильные и красивые.

И Алена порозовела еще сильней.

Треххвостая девица застучала узкими ящиками, наполненными коробками и коробочками.

– Покупательницы у нас в основном девушки, парни редко заходят… Но ты права, надо и для них товар выложить!

Она достала три картонные коробочки и кивнула:

– Ну, что замерла? Открывай!

Алена нерешительно открыла первую. Там лежал браслет – мужской, женский, не очень понятно. Браслет из второй был потолще, не меньше полсантиметра, и красивей.

– Нравится? – кивнула Треххвостая. – Хорош, да? И плетение необычное, «якорное» называется.

– Наверное, дорогой? – тихо спросила Алена.

– Взвесим! – бодро ответила девица. – Не волнуйся, он только с виду такой, а вообще-то полый, веса в нем немного.

Завесили. Девица назвала цену. Алена молча прикинула, хватит ли денег.

Видя ее растерянность, Треххвостая пообещала скидку и принялась искать букву L. Почти сразу же развела руками:

– Нету, прости! А, вспомнила! – закричала она вдруг. – Приходил тут один, кажется позавчера, ну и забрал на цепочку своей девушки. Все повторял, что ее зовут Лаура – Средневековье какое-то!

– И что же делать? – беспомощно спросила Алена.

– А я закажу! – обрадовалась девица. – Позвоню и закажу, дня через три привезут!

Алена покачала головой:

– Послезавтра я уезжаю. Не успею…

Ну вот… Только решила, что цепочку потянет, и букву – она почти ничего не весит! – тоже бы потянула… Наверняка бы Левке понравилось! У них нет таких штучек. Но буквы нет, а браслет без буквы – не то, скучно, грустно

– Эй, подожди! – встрепенулась продавщица. – Минутку!

И снова бросилась к своим ящикам и коробкам.

Вытащила одну, раскрыла – и перед Аленой появилась голова льва. Изящная, тонко выточенная, с роскошной гривой и оскаленной пастью.

Треххвостая возбужденно затараторила:

– Лев, царь зверей! Ну как, здорово? Понравится твоему Ле-вуш-ке? – произнесла она по складам и рассмеялась.

И тут же, без промедления, ловко продернула через браслет львиную голову. Сглотнув от волнения слюну, Алена кивнула.

– И сколько? Сколько все вместе?

Девица бросила львиную голову на весы, потом положила туда же браслет, тяжело вздохнула, покачала головой и наконец назвала цену.

У Алены не хватало. Не хватало – и все тут, причем порядком. И ничего не попишешь… Выходит, не судьба. У родителей она точно просить не будет, у Данки денег нет (она транжира еще та), а больше просить не у кого.

Не получается, как жаль… Этот подарок для него, абсолютно его вещица, он бы обрадовался, ему бы понравилось. И зачем она накупила этих конфет и печенья?

Хоть плачь, ей-богу…

Треххвостая смотрела на нее с сожалением.

Принялись вместе считать деньги.

– Нет, не получится, – вздохнула Треххвостая. – Даже со скидкой… Но… Может, одолжишь у кого? А я тебе та-а-ак упакую!

И тут у Алены возникла дурацкая, даже поганая мысль: одолжить у Матея.

«А что тут такого? – успокаивала она себя. – Я же не скажу на что, просто попрошу до первой стипендии».

Почему-то она была уверена, что деньги у него есть.

Она бросилась в автомат, но к телефону никто не подошел…

– Можно отложить до завтра? – вернувшись, спросила Алена. – До завтра я постараюсь достать.

Договорились. Завтра, до двух часов, браслет и львиная голова будут ждать незадачливую покупательницу.

Алена выскочила на улицу – и только потом вспомнила про свои сумки с подарками и побежала назад.

Через полчаса она была дома и весь день без конца набирала номер Матея.

Трубку он взял только к вечеру.

– Одолжить до Москвы? Да разумеется! Говори сколько.

Договорились на завтра, в двенадцать, у входа в торговый центр.

«Ну все, решилось».

Алена выдохнула, плюхнулась в кресло и посмотрела на свои руки. Руки дрожали, но Алена была очень, очень собой довольна. Левке точно понравится, она его знает! И как хорошо, что не было банальной буквы L – ничего интересного, а вот голова льва, да еще такого симпатичного!

На вокзале Алене стало стыдно, что совсем нет слез. Совсем. Одна только радость, ликование и счастье, что скоро, совсем скоро она будет в Москве.

Выйдет на знакомый перрон, и через час, даже меньше, окажется у здания родной общаги. Влетит туда – нет, взлетит! – поздоровается с вахтершей, а если это будет Гавриловна, даже обнимется, она уже почти родной человек. Взбежит по лестнице – и вот ее комната, их комната, их с Маринкой! Как же она по ней соскучилась! Она толкнет дверь, а Маринка будет, как обычно, сидеть на широченном подоконнике, красить ногти и глядеть в окно: что там на улице?

«Деревенская привычка», – посмеется Маринка.

А за окном будут шелестеть высоченные тополя, проезжать машины, будет торопиться народ – они всегда здесь торопятся. Будет как обычно, но все это – и тополя, и аптека напротив, и маленькая уютная булочная, где они покупают любимые бублики, вкуснее которых нет, и проходящие мимо люди, – все будет привычным и милым. И их комната с двумя кроватями, столом и кособоким шкафом, и дурацкая розовая герань на окне, подаренная Гавриловной («От мух, девки, лучше средства нет!»). И обертки от конфет, разбросанные по столу, и чашка от кофе, и кофточки с юбками на спинке стула, и босоножки, небрежно брошенные у двери… Все будет родным, и сердце защемит: неужели это когда-нибудь кончится? Неужели когда-то этого не будет? Ни этой улицы, ни тополей под окном, ни Маринки на подоконнике? Не будет всей этой жизни, в которой она так счастлива и так несчастна?

А пока… Мама и Данка плакали, и папа был ими недоволен.

С осуждением покачивал он головой, поглядывая вокруг: еще не хватало, чтобы эту плачущую компанию заметил кто-то из знакомых! Не на фронт ведь дочь провожают, а в столицу самого лучшего и справедливого государства на свете – Советского Союза! И чего ревут, дурехи? Сколько дочке осталось – всего-то год! И вернется их старшая с красным дипломом, да еще и такого вуза! И снова все будут рядом и вместе, только Алона будет работать в прекрасном месте и за приличные деньги, так как диплом советского вуза ценится везде.

Алена прятала глаза. Не то что слезы – какие там слезы! – она еле-еле скрывала дурацкую улыбку, которая так и норовила осветить лицо.

Скоро подошел Матей, и слава богу, мама и Данка переключили внимание на него. Кажется, Данке он нравился. Или показалось? А почему, собственно, нет? Парень высокий, ладный, симпатичный. Одет аккуратно, лицо мужественное, глаза большие, волосы темные, а очки придают интеллигентности. Впрочем, ее сестрица кокетничает со всеми подряд, даже со шкафом, как грустно шутила мама. А так-то Матей отличная партия, кто же спорит!

И вот прозвучал предупрежающий сигнал, все встрепенулись и потянулись в вагон. Уже в купе обнялись по сотому разу, поцеловались, и провожающие вышли.

Родные стояли на перроне и махали вслед уходящему поезду.

Прощаться всегда тяжело – особенно тем, кто остается.

– Уф! – с облегчением выдохнула Алена, когда кончился перрон и поезд, набирая скорость, помчался прочь от города.

– Что так? – удивился Матей. – Рвешься в Москву?

Алена нахмурилась.

– Не люблю слезы и расставания.

Про Москву она умолчала.

– Да, утомительно, – согласился Матей. – Приятно приезжать и встречаться, а вот прощаться…

Он покачал головой и тут же поинтересовался:

– Ну а в целом как, довольна каникулами?

Алена пожала плечом:

– Да нормально. Но я не очень люблю отдыхать, как-то без дела теряюсь. И знаешь, только не смейся, я соскучилась по учебе!

Матей недоверчиво усмехнулся и осторожно спросил:

– И еще по кому-то?

Алена смутилась: на что он намекает? Спросить или сделать вид, что никакого подвоха она не заметила?

– По Маринке, своей соседке. По Луции, подружке. Она домой не ездила, снималась. Да и нет у нее дома, некуда ехать… А ты? – перевела тему Алена. – Ни по кому не скучал? Ни по ребятам, ни по Москве?

Матей равнодушно повел плечом:

– По Москве точно не скучал. Город красивый, но все же

Алена растерялась. Кого он имеет в виду? Данку? Или ее? Нет, вряд ли Данку. К ней он, кажется, равнодушен. Вежлив, учтив, но не влюблен. Выходит, он говорит про нее, Алену?.. Но уточнять не решилась, зачем это ей?

Разложили вещи, переоделись, порадовались, что третьего пассажира опять нет, хотя и может еще подселиться.

Потом пили чай с пирожными, которые прихватил в дорогу Матей.

Болтали, что-то вспоминали, читали, смотрели в окно, и Аленино сердце рвалось от радости. Москва, ее любимая Москва, приближается с каждым километром, с каждым верстовым столбом, а значит, приближается и все остальное. Все остальное ивсеостальные.

Матей ее не раздражал. Он деликатно молчал, если видел, что Алена не хочет общаться, снова ухаживал, приносил чай или кофе, что-то вкусное из буфета. К ночи попросил прибавить температуру в вагоне, потому что стало довольно прохладно, а Алена всегда была мерзлячкой. Даже принес ей второе одеяло, которым заботливо укрыл, игнорируя сопротивление и смущение.

«Интересно, – думала Алена. – Он со всеми так галантен или все-таки я ему нравлюсь?»

Да, она находила его приятным и милым парнем, но все же хотела, чтобы их путешествие поскорее закончилось, вместе с его ухаживаниями и заботой. И потому, что было неловко, и потому, что все же – немного, совсем чуть-чуть, – но он ей надоел. Стыдно даже, но чистая правда.

Было что-то тягостное в их совместной поездке. Нет, Матей не был навязчив! И все-таки тяготил.

Москва встретила серым небом и мелким дождем.

Вбежали в метро, стряхивая дождевые капли. От метро взяли такси, доехали быстро, – и вот наконец родное здание общежития.

Алена выскочила из машины и задрала голову – окно в их комнату было закрыто. Маринки нет или из-за дождя?

С Матеем попрощалась торопливо, пробормотав дежурное «спасибо» и «до встречи» и, подхватив свои вещи («Нет-нет, не стоит, дальше я сама!»), вбежала в знакомый вестибюль.

Почему-то оглянулась. Матей стоял под дождем и расплачивался с таксистом. Вид у него был расстроенный и растерянный.

Нехорошо она с ним. Алена вспомнила и про одолженные деньги, и про внимание, и про заботу… Очень нехорошо.

Но через минуту вошла в лифт, нажала кнопку и даже думать забыла о своем попутчике. От нетерпения ногами притоптывала. Вот ведь дурочка!

Маринка была дома. Ура! Обнялись, расцеловались, Алена раскрыла чемодан, чтобы достать подарки.

Маринка заахала, восхищаясь бельем и косметикой. Кинулась перебирать подарки, крутиться у зеркала, и Алена с нетерпением ждала, когда подруга успокоится, намеряется и они начнут разговаривать.

Потом пили чай, и Алена махнула рукой:

– Обо мне нечего и говорить: ничего нового и ничего интересного. А, нет, – словно вспомнила она. – Почти весь месяц Матей рядом был, представляешь? Нет, ничего такого! Даже намека. И вообще он Данке понравился. А мы просто гуляли, ходили в кино, в оперу, пили кофе, пару раз он был у нас дома. Да ладно тебе! Какой ухажер? На правах друга, товарища и сокурсника, честное слово! Согласна, он симпатичный. И милый, и галантный. Только… Маринка, ну ты же все знаешь! Кстати, ты что-то слышала?.. А может, видела?..

Марина внимательно посмотрела на подругу.

– Жаль. Я думала, что-то изменится. Что до тебя дойдет. Но вижу, что нет. Поэтому жаль. Так с чего начинать? С моей поездки или с этого твоего Левы?

Оценив красноречивый взгляд, Марина вздохнула.

– Здесь он. Появился. Нет, к нам не заходил, извини. Видела его в вестибюле, – кивнул так, между прочим. Правда, потом крикнул вслед, типа, когда там уже соседка твоя появится… Прости, но я сделала вид, что не слышу. Мог бы и подойти, спросить по-человечески. Или я не права?

Алена обескураженно молчала.

– Чего, обиделась? Ну-ну, – усмехнулась Марина. – Тут говорят, Царев при деньгах: поил дружков в ресторане, хвастал, что бабок срубил. А сам нервный, вздрюченный, глаза безумные. Не знаю, Ален… Вернее, знаю – не кончится добром вся его темная деятельность. Гавриловна сказала, кто-то им очень интересовался, даже не менты, а кто поважнее. Не в форме, в костюмах черных! Вряд ли врет, тема-то серьезная. Спрашивали, что да как, часто ли в общаге болтается. С кем общается, в какие комнаты ходит… Пустой или со шмотом. И про девушку его спрашивали.

Марина замолчала и уставилась на Алену.

– Ты меня слышишь вообще? Про девушку спрашивали! С кем он встречается, ну и так далее.

– И что? – мертвым голосом спросила Алена.

Марина пожала плечами:

– А ничто! Гавриловна сказала, что про тебя она ни слова. Дескать, не знаю, не видела, бабы за ним бегают, а вот про девушку понятия не имею. Но тут я уже не уверена, что Гавриловна не брешет, – задумчиво сказала Марина. – Совсем не уверена… Она шкура продажная, если что – и своих заложит. Хитрая стерва. Вроде, и в хороших отношениях, а сдаст как пить дать. Ты это понимаешь? И слава богу, что у тебя с ним кое-как! А если бы все было по-серьезному? Если бы именно то, что имели в виду те, в черных костюмах?

– У нас все серьезно, – хрипло ответила Алена. – Мы любим друг друга.

– А-а-а! – с сарказмом протянула Марина. – Ну тогда поздравляю!

И горько вздохнула.

– Ничего ты не слышишь. Ни-че-го… Ладно, я свое дело сделала. И не один раз. А ты, моя дорогая… Поступай, как считаешь правильным, ты девочка взрослая. А я умываю руки.

– Ты от меня отказываешься? – вяло попыталась пошутить Алена.

Марина пожала плечом:

– Да нет. Ты моя подруга. А что дура набитая, за то не я в ответе.

В ту ночь не спалось обеим.

Алена строила планы по отлову любимого, а Марина… Марина думала о том, имеет ли она право осуждать подругу. Ведь у нее самой рыльце в пушку. Еще в каком пушку, не приведи господи! Разве она не делала того, что делать нельзя? Разве не вступила в связь с женатым мужчиной? Да ладно бы с женатым – отцом двоих детей! Да если подумать – она куда больше преступница, чем Аленка… Но разница все же была. Марина и не думала рушить чужую семью, прекрасно отдавая себе отчет, что он, ее любимый, семьи не бросит.

Да и ей, если

И почему она у нее всегда пригорала? Вроде мешала не переставая, стоя на стылом полу, и, перебирая замерзшими ногами, смотрела в окно. Но всегда пропускала. Молоко убегало, заливая плиту, а ведь молоко было в большом дефиците… И каша пригорала. Мать орала! «Опять? Чего в окно уставилась, чего там не видела?»

Да все она видела, все. И петляющую, занесенную снегом тропку, и соседний барак – такой же темный и тоскливый, как их собственный.

И укутанных женщин: платок по брови, шарф по глаза – и бегут, бедные, торопятся. В руках, как приросшие, авоськи и модные, привезенныес югов, пластмассовые сумки, трескавшиеся от мороза и перевязанные синей изолентой – та еще красота…

И толстые вязаные рукавицы видела, и одинаковые пальто из тяжелого драпа – черные, синие, коричневые, с обязательным меховым воротником. Кто побогаче – пожелтевшим песцовым, победнее – обычным цигейковым. И валенки на ногах. Какие там сапоги! В сапогах, сколько носков ни поддевай, все равно ноги отвалятся.

И кожу их отмороженную видела. Все они были с красными лицами: женщины-краснокожие, женщины-индианки. Но и эти, замученные работой, детьми и пьющими мужиками тетки пытались следить за собой. Все как на подбор делали химическую завивку и красили в парикмахерских ресницы и брови.

Черные брови, синие тени, помада какая уж есть, не до выбора. Красная, оранжевая, розовая – любая. Собирали остатки, ковыряя пластмассовые тюбики, смешивали, подогревали на огне, чтобы расплавилось и смешалось получше. Горячую смесь заливали обратно, в пустой тюбик – и на полчаса в холод. Все, помада готова.

Была она странных цветов, эта розово-красно-оранжево-бордовая помада, и на губы ложилась неровно, комками. Среди розового возникал вдруг бордовый отблеск, зато был еще целый тюбик… И не выбрасывать же такую роскошь как остатки!

Марина смотрела в окно и замирала от ужаса.

«Неужели и моя жизнь – моя единственная бесценная жизнь – пройдет так же, как у этих женщин? А ведь и они наверняка были хорошенькими и стройными!

Неужели и я превращусь в такую же красномордую тетку с распустившейся химией и черными, насурьмленными бровями? Надену такое же тяжеленное страшнючее пальто, влезу в валенки, замотаюсь платком – и, опустив от ветра голову, не разбирая дороги, понесусь в хлебную лавку, а после в хозяйственный?

Неужели буду радоваться двум брускам вонючего хозяйственного мыла и куску перемороженного мяса, как радуются норковой шубе и бриллиантовому кольцу?

Нет, такого не будет».

Тогда, лет в четырнадцать, помешивая у окна манную кашу, Марина дала себе слово: с ней такого не будет. Точка.

Вырваться! Только уехать и вырваться, сесть в поезд и… Уехать, уехать. Вспоминался Чехов: в Москву, в Москву…

Мать обомлела, узнав о ее планах.

– Как – уедешь? В какую такую Москву? А мы с бабкой, а девки? Да я ж без тебя пропаду, не справлюсь! Не, – мотала она головой, – не пущу.

– А я разрешения не спрашиваю, – усмехалась Марина. – А ты меня спрашивала, когда не пойми от кого рожала? Ты меня спрашивала?

Конечно, уехала.

Хорошо, что медаль серебряная и голова варила. Еще как варила! Учеба ей давалась легко. А вот с другим случилась беда… Влюбилась Марина по уши. Ну и закрутилось у них – не сразу, нет, через полгода.

Говорите, любовь – это счастье? Смешно. Любовь – это горечь. Едкая горечь на губах. И еще чувство вины: «Что же я делаю?» Да, именно так. Горечь, вина и короткое, невыносимое счастье – в редкие, считаные, украденные часы, когда они вместе…

И все же преступницей она себя не считала: была к себе снисходительна. Что поделать, если так получилось? И разве в этом только ее вина? О чем думал он, взрослый, серьезный, женатый человек? Вот и пусть отвечает, пусть мучается укорами совести. А она человек свободный, ей по барабану! Конечно, ни по какому барабану ей не было, но из главных виновных она себя исключила.

Но почему она так нетерпима с Аленкой?

Да потому, что ее, Маринина, любовь, еепреступныйроман, ей не угрожал. Она знала, что когда-нибудь они расстанутся, и в глубине души была к этому готова. Он не ее судьба, она не рвет ему сердце, ничего не требует и, главное, ничего не ждет.

А вот с Аленой другое дело. Она ждет. Ждет этого неуловимого хитреца, этого прощелыгу, этого непонятного ненадежного человека. Он – большая опасность, этот Царев. Хитрый, наверняка жестокий, но главное – непонятный. Всем ясно, что занимается он делишками темными, ладно бы банальной фарцой, ею занимались многие. А чем занимается этот Царев, было не ясно, но Марина чуяла, что чем-то гораздо более опасным. Может, валютой? Он был той самой темной лошадкой, скользким ужом, хищником на мягких лапах – и он был угрозой. Угрозой для любимой подруги, вот в чем дело.

И чем все это закончится? Ведь сколько веревочке ни виться…

Как это коснется наивной влюбленной Алены, не желающей видеть и чувствовать опасность?

«Как-то все не очень у них, – подумала Марина. – Совсем не очень. Причем, у всех троих, Луцка тоже в этом печальном списке. Но она хотя бы увлечена работой и вроде (тьфу-тьфу, не сглазить!) перестала страдать по своему красавчику. Ладно, дай бог, все наладится… Но какой славный парень этот Матей! А дурочке Алене не нравится, и тут ничего не попишешь…»

Алена тоже не спала. И, разумеется, думала о Левке. Решила, что завтра поедет к нему. И плевать на всякую там гордость, главное, увидеть его и обнять, сказать, как соскучилась. И еще – отдать золотого льва, самой надеть на его руку.

Но ехать не пришлось. Лев Царев, Левка-Царь, явился собственной персоной.

Счастье, что Маринка успела уйти.

Алена стояла в дверном проеме, обвив его шею руками. Крепко-крепко, не вырвешься.

– Эй! – смеялся Левка. – Пусти, задушишь! Аленький, ну правда, пусти!

Она отпустила.

– Ждал тебя, – сказал он. – Ждал и скучал. А ты? Как отдохнула? Небось шлялась по дискотекам и кабакам, а, признавайся!

Алена кивнула.

– Ну да, танцевала до упадку!

– До упаду! – прыснул Левка. – Эх ты, иностранка!

А потом они закрыли дверь на ключ.

Левка обнял ее и закурил, и тут Алена вспомнила про подарок. Вспомнила, заверещала, вскочила с кровати и бросилась к чемодану,

– Это тебе, – сказала она, протянув коробочку. – Тебе от меня.

Он удивился, взял коробочку, осторожно открыл ее и, вскинув брови, присвистнул.

– Ничего себе! – пробормотал он. – Ты что, офигела? Такой подарок, Ален! Это ж… недешево!

Алена покраснела от смущения и радости. Ему понравилось!

Левка внимательно разглядывал, вертел в руке, прикладывал и снова разглядывал.

– Класс! – выдал он наконец. – Надо же, и где ты нашла моего собрата? Это же дорого, Аленка! Это ж золото!

Она махнула рукой:

– Разве это важно?

– Не важно.

– Наденешь?

– Еще бы!

Он был все еще ошарашен и, кажется, немного смущен.

Она надела на него подарок, застегнула замочек и повторила:

– Это тебе на память от меня. Чтобы ты меня помнил…

– На какую такую память? – рассмеялся Левка. – Может, мы с тобой проживем долгую счастливую жизнь? Или ты в это не веришь?

Алена молчала, не понимая, что ответить. Она же счастлива, очень счастлива, тогда почему в горле застряли слезы?

– Ну вот, – расстроился Левка. – А я тебе ничего не привез… Правда, там, где я был, ни хрена не было.

– А где ты был? – не надеясь на ответ, тихо спросила Алена.

– Там, где меня нет, – как всегда ответил он. – Зачем тебе знать? Ничего интересного. Был по делам, дела сделал – вернулся. Узнал, когда ты приезжаешь. Думал, пусть выспится, а поутру заявлюсь. Вот и все, Аленка, все дела.

Он усмехнулся и наконец оторвался от подарка.

– Иди ко мне, моя девочка! Иди ко мне…

И только это было важно. Его руки, обнимавшие крепко и нежно. Его губы, шептавшие в ухо какие-то слова, не расслышав которые она просила повторить, а он лишь улыбался, мотая головой, мол – не-а, не повторю, глухая тетеря, Аленькая моя!

Его волосы, щекотавшие ей лицо, грудь, живот. Его шепот и стоны, горячее любимое тело в капельках пота, которые ей хотелось слизать, но она стеснялась…

Ее мужчина. Онеемужчина. И он любит ее, разумеется, любит! Потому что женщина всегда это чувствует, ее не обманешь, не проведешь. И он сказал про долгую счастливую жизнь.Он это сказал.

* * *

В октябре Алена заболела ангиной. Болела тяжело, два раза вызывали неотложку. Даже пила с трудом, через соломинку. Маринка делала сладкий теплый чай, горячее и кислое доктора запретили.

На третий день Марина сварила ей манную кашу, и она впервые не подгорела.

Алена непрерывно спала: день, ночь, все смешалось. Прибегала Марина, меняла ей ночную рубашку, протирала обмякшую бессильную подругу тряпочкой, смоченной в водке, поила, пыталась накормить. Алена сопротивлялась, а потом сдавалась, с Мариной не очень поспоришь.

Навещала ее и Гавриловна. Принесла банку протертой черной смородины, требуя развести ее в теплой воде.

– Сплошной витамин! И чистый, без химии! Свой, личный, коровьим дерьмом удобренный!

Воду с вареньем Алена пила с удовольствием, и Гавриловна считала себя главным «виновником» ее выздоровления, рассказывая всем проходящим и пробегавшим мимо ее рабочего места студентам:

– А эту чехословачку, ну длинную, – я вылечила, слышали? Совсем доходила девка, а тут я со своими лекарствами! Какими, какими! Какими надо!

Левка не приходил.

Маринку Алена просить не хотела, знала ее реакцию, а вот Гавриловне потихоньку шепнула:

– Гавриловна, дам телефон – позвоните?

Та, как заправский филер, оглянулась и молча кивнула.

Вскоре вернулась и молча покачала головой: типа, никого нет. Или его нет, Алена не поняла… Но переспрашивать не стала.

Зато появился Матей. В руках – пакет с апельсинами и две бутылки сока, морковного и яблочного. На бутылках были импортные этикетки, и Алена поняла, что сок он купил на валюту.

Матей был смущен. Присесть отказался, спросил, что нужно, лекарства там или что-то еще, и быстро ушел.

«Хороший, – подумала Алена. – Но… Мало ли на свете хороших. Нужны-то любимые».

Левка появился под Новый год. Как снег на голову.

Было совсем бесснежно, промозгло и сыро, совсем как на Алениной родине. Европейская зима русских не устраивала. Русские привыкли к пушистому хрустящему снегу, здоровому морозцу, а главное – предвкушению любимого народного праздника.

Но серые мокрые дороги и голые черные деревья праздничному настроению не способствовали. А русские готовились к Новому году серьезно: наряжали елки, убирали и украшали квартиры, шили новые платья, записывались в парикмахерские и, конечно, заранее закупали-доставали продукты. Баночки с майонезом, маринованными огурцами и зеленым горошком стояли в укромных местах, не дай бог открыть заранее.

Салат оливье, который Алена успела полюбить, был главным блюдом и украшением стола. Кажется, все в нем было. Соленые или маринованные огурцы (или свежие, если удавалось достать), зеленый горошек, морковка, картошка, лук, яблоко и мясная основа – вареная колбаса, курица или мясо. Маринка рассказывала, что в ресторанный оливье кладут даже крабов. Крабов Алена не пробовала, но по Маринкиному лицу и закатанным глазам поняла, что это что-то необыкновенное.

У русских вообще было много праздничных салатов. Например, салат со свеклой и селедкой, который назывался смешно – «Селедка под шубой», – но оказался очень вкусным (как-то Маринка делала – слопали за один присест!). Еще был салат с сыром и чесноком, свекла с грецкими орехами и черносливом, с рыбными консервами. С черной редькой, невыносимо пахшей старой обувью, но в салате преображавшейся и вполне съедобной. Главной добычей хозяек была копченая колбаса, да еще гусь и утка на горячее.

Ну и, разумеется, сладкое. Шоколадные конфеты, торт… Но хорошая хозяйка пекла сама. Готовый, из магазина? Нет, это было не то, даже неловко.

Многослойные наполеоны, медовики, «мишки», да еще и пирожки с различными начинками…

«Боже, – думала Алена, – эти русские женщины совсем себя не жалеют!»

И при всем дефиците, при пустых прилавках, праздничные столы накрывали шикарные.

– А что ты удивляешься? – объясняла Марина. – Ничего нет, вот и придумывают, изощряются. А так пирогов напекут, салатов наделают – вот все и сыты! Не, не привыкли русские бабы сачковать, не привыкли. И поверь мне, даже если – сложно, конечно, представить, но допустим, – если завтра на прилавках появится все, наши женщины глянут на это презрительным взглядом и встанут к плите! Не веришь? А ты поверь. Встанут как миленькие и начнут месить тесто и резать салаты. Это традиция, Аленка. Чтоб столы ломились. Наверное, слишком долго наш народ голодал…

Все равно Алена не понимала. Зачем убиваться, валиться с ног, думая только о том, когда все закончится, чтобы наконец вымыть посуду, рухнуть в кровать… Когда можно купить готовое или сделать что-то совсем простое, один-два салата, курицу, и все?

– Традиция, – повторяла

Приглашений на празднование было несколько. Девочки из соседней комнаты, мальчики с четвертого этажа и большая компания на втором. И как они все разместятся в небольшой комнате?

К соседкам идти не хотелось: девчонки быстро напьются, начнутся сплетни и разборки. На второй этаж тоже – куча народу, «сборная солянка», как сказала Марина. Шум, сигаретный дым, парочки,кадрежка, пьянка. В общем, сплошной балаган.

Решили пойти к парням на четвертый. Парни пообещали сладкое шампанское и торт, а за девочками был оливье, селедка, картошка, ну и еще «по вашему желанию».

Парни были неприхотливыми,кадритьсяне собирались, потому что отношения с девочками были сугубо дружескими. Да и один из них, Гоша Туманов, хорошо играл на гитаре и вполне прилично пел.

Утром тридцать первого девочки резали салат, чистили селедку и картошку. Марина сбегала на рынок, купила квашеной капусты, маринованного чеснока – острого, сочного и очень вкусного, и маленьких крепеньких соленых огурчиков. «Под картошечку и на закусь», – объяснила она.

Все носились по коридорам, хлопали дверьми, теряли бигуди, из кухни валил чад и по всем этажам расползались запахи. Головы мыли в комнатах, над тазиками, в душевые было не пробиться. Кто-то даже скандалил, когда наглая первокурсница заняла кабинку без очереди.

Часов в семь легли отдохнуть. Настроение у обеих было ужасным.

Отвернувшись к стене, молча лежала Маринка, думая о своем женатом любимом. Как она была счастлива с ним, как хорошо им было вместе, вдвоем. И как все страшно и быстро закончилось. А потом, после него, ничего серьезного не было – так, ерунда. Пустые истории, из которых она быстро сбегала, секс без обязательств, не о чем говорить. Все быличужими, никаких совпадений. Или она не старалась заметить?

Но сегодня все будут пить за хорошее. И все, все без исключения, будут надеяться, что новый наступивший год будет лучше предыдущего. А что там впереди, никто не знает… Но всегда остается надежда.

Марина вздохнула и сглотнула слезу. Ничего там хорошего нет.

И, скорее всего, будет…

Тихо давилась слезами и Алена.

Левки снова нет, а ведь это главный, самый любимый праздник. Праздник, которого все так ждут, к которому готовятся! Заранее покупают подарки…

Кстати, и она тоже купила: в красивой бумаге, перевязанной атласной ленточкой, лежал одеколон. Пусть всего лишь югославский, французский достать не удалось, но ведь и югославский неплохо. Обещали, что пахнет он вкусно, держится долго, да и флакон вполне соответствовал европейским стандартам.

Но, кажется, дарить этот подарок ей будет некому. Некому и, честно говоря, незачем. Какой смысл в их отношениях? И вообще – разве это отношения? Для чего они вместе? Для того чтобы она страдала? Да и вместе ли они? Если посмотреть правде в глаза?

В половине одиннадцатого Марина со вздохом слезла с кровати и предложила собираться.

Вылезать из-под теплого одеяла не хотелось. Может, не пойти? Сказать, что болит голова, знобит, нет сил? Но подводить Маринку было нельзя.

Алена нехотя сползла, расчесала волосы, заколола их заколкой и неохотно взяла косметичку.

– Эй! – усмехнулась Марина. – Бодрее, бодрее! Что ты как сонная муха? Неохота? И мне неохота. А не пойти нельзя. И не потому, что обещали. Можно отдать им половину салата и все остальное. Шампанского у нас нет, зато есть бутылка вина. Салат и вино, радио и бой курантов. Халаты и некрашеные кислые физии. Можно. Но нельзя!

И она рассмеялась.

– Нельзя, понимаешь? Выпьем вина, порыдаем, бухнемся спать… Не, не дождутся! Сейчас мы накрасимся, нацепим новую бижутерию, красивые платья и каблуки. А еще надушимся французскими духами, это пренепременно! И пойдем на четвертый этаж. Красивые и нарядные. Самые красивые, слышишь? И все вокруг штабелями, штабелями!

– Чем? – не поняла Алена.

– Ничем, – махнула рукой Марина. – Ерунда, это из фильма! Короче, подруга! За тушь – и вперед. Пусть будет хуже тем, кто нас не оценил! А у нас все хорошо и даже отлично. И будет еще праздник на нашей улице, не сомневайся! Когда-нибудь точно! А пока мы не позволим портить нам этот. Слышишь?Мы не позволим!

И в эту минуту раздался громкий стук в дверь.

Девочки переглянулись.

Марина открыла – и увидели Левку.

– Эй! Вы что как сонные тетери? Ну и видок! – хохотал он. – Аленка, на сборы десять минут! Десять, и ни минутой больше! Жду тебя в машине на улице. Увезу тебя я в тундру! Давай, давай, шевелись! Ну вы даете, бабоньки! Через три часа Новый год, а эти тетехи в халатах!

И, осуждающе качая головой, закрыл дверь.

Алена смотрела на подругу не мигая.

– Что смотришь? – усмехнулась Марина. – Тебе же сказали: десять минут! Давай, пошевеливайся! Царь ждать не будет, – с иронией хмыкнула она. – Ты его знаешь.

Через десять минут Алена стояла на пороге комнаты, все так же беспомощно и виновато глядя на Марину.

– А ты? – всхлипнув, спросила она. – Может, я не поеду?

– Еще чего! – возмутилась Марина. – Не поедет она! Беги вниз, дурочка! Не ровен час уедет! Беги и…

Марина запнулась.

– И дай тебе бог хорошего Нового года!

– А ты? – повторила Алена.

– А что я? – удивилась Марина. – Пойду к мальчикам. За меня не переживай, ты меня знаешь, я выплыву в любой ситуации. И вообще – чего переживать? Мужиков полно, я красавица, шампанское есть, оливье целый таз, что еще надо?

И добавила:

– Пусть хоть одна из нас сегодня будет счастливой! С Новым годом, подружка! И да, с новым счастьем!

Новое счастье… Да, вот оно, вот! Совсем рядом, Алена слышит его дыхание. Не все понимая, улыбается Левкиным шуткам, а он в настроении, острит и смеется, что бывало с ним редко, да что там, почти не бывало!

Он за рулем, и это не старые «Жигули», а новая, сверкающая серебристой краской машина. Точно иностранная, они уже появились на улицах города. В салоне удобные кресла, совсем не пахнет бензином и резиной, в переднюю панель, тоже красивую, сверкающую огоньками, встроена магнитола, из которой раздается ее любимая песня. «Вечная любовь». Шарль Азнавур, Мирей Матье…

Дороги почти пусты, все уже за столами: народ разливает шампанское, накладывает салаты,

Горят нарядно украшенные елочки – у кого под потолок, у кого маленькие, настольные. Поочередно мигают разноцветные лампочки, гирлянда вспыхивает то зеленым, то красным, то синим.

Алена не замечала, что на ее лице застыла счастливая и немного глупая, даже дурацкая, улыбка.

Лев вел машину ловко и нагло, а она пыталась остановить его, придержать, тихо гладя по руке.

– Куда мы едем? – спросила она наконец.

– В тундру, я же сказал, – ответил он и рассмеялся: – Ну, почти. Увезу тебя в лес, а там…

– Что там? – тоже рассмеялась Алена.

– Ну, что бывает в лесу? Вспомни сказки. Волк съедает Красную Шапочку. Разбойник убивает принцессу. Если, конечно, не поспевает прекрасный принц и не спасает бедняжку!

– А ты разбойник?

Он кивнул:

– Ну разумеется! А ты надеялась, что прекрасный принц?

Алена вздохнула, не очень понимая, как отвечать.

– Да, я надеялась, что принц. Но, кажется, ты и вправду разбойник…

Они выехали за город – и полетели вдоль густого темного леса, бесснежных полей, мимо населенных пунктов со светящимися окнами.

Алена посмотрела на часы: без десяти двенадцать. Через десять минут Новый год. А дорога все не кончалась, и впереди только петляла бесконечная черная лента…

Левка включил радио и услышал речь старого генсека.

– О господи, – забормотал он. – Тебе давно на кладбище ставят прогулы! А ты все никак не угомонишься!

И смешно передразнил шамкающего старика.

– Левка, мы пропустим Новый год! – жалобно сказала Алена. – И мне все равно, кто ты, разбойник или прекрасный принц! Что будем делать? Я согласна даже на темный лес!

Очень хотелось загадать желание. Маринка сказала, если загадать в Новый год, оно точно сбудется. Загадывать надо под бой курантов, которые через минуту начнут отбивать свой торжественный равномерный звон. И все замрут у телевизоров и радиоприемников, замрут с надеждой и твердой верой, что в Новом году, который через минуту наступит, все будет по-другому – лучше, надежнее, веселее. Кто-то будет считать гонг курантов про себя, кто-то вслух, хором. А когда прозвучит последний удар, все радостно завопят «ура!», начнут обниматься и целоваться… Наивные люди. Как дети верят в Деда Мороза, так взрослые верят в исполнение загаданного новогодней ночью…

Левка резко притормозил у обочины, выскочил из машины, открыл багажник, и Алена услышала приглушенный хлопок.

Она вышла из машины и увидела Левку с открытой бутылкой шампанского.

В эту минуту раздался последний удар кремлевского гонга и раздался гимн Советского Союза.

По очереди они хлебнули холодного кисловатого шампанского, и Левка протянул конфету. Откусив половину, Алена отдала остаток ему.

Он обнял ее и неожиданно взял за талию.

– Приглашаю вас, мадемуазель, на тур вальса!

И закружил ее по обочине, по размякшей хлюпающей кромке земли, разделяющей лес и асфальт, напевая мелодию вальса: там-там-тарам, там-тарам!

Алена закрыла глаза и откинула голову. А когда открыла – увидела черное небо, на котором висели неяркие мелкие звезды, а чуть поодаль серебрился узкий и острый клинок молодого месяца. Там, там-тарам, там-тарам….

Они были одни. Одни среди этой нескончаемой темной дороги, среди стены устрашающе темного леса, под черным звездным небом. Одни на всем свете – и куда все пропали? Города, дома, машины, поезда, люди… Казалось, за много километров вокруг никого. Только эти двое: чуть хмельные, танцующие, забывшие обо всем…

Их было двое на этой земле, и самое главное – им никто не был нужен.

Левка остановил полубезумное кружение среди пустынной дороги, прижал Алену еще крепче, поцеловал – и отпрянул. И совершенно обычным, будничным голосом, посмотрев на часы, сказал:

– Ален, все, рванули. Ехать осталось минут сорок, хотя теперь уже можно не торопиться. Новый год мы встретили как положено, под бой курантов и шампанское, но очень хочется есть! Я с утра ничего не жрал. А ты? Ты есть хочешь?

– Хочу! – закричала она. – Я все хочу! Есть, пить, танцевать! Обнимать тебя, целовать, любить бесконечно, уснуть с тобой! И проснуться! Потому что я…

Он перебил ее:

– Ну, тогда вперед! Прыгай в машину! По коням, Аленькая!

Она хотела сказать ему о своей любви, о том, как она ждет и скучает, какой пустой без него кажется жизнь, но он оборвал ее, перебил, не дослушал. Может, он не понял, что она хотела сказать такие важные слова? Или ему все равно?

От шампанского и тепла сморило, и Алена уснула. Проснулась, когда машина остановилась в глубине леса у небольшого дома.

– Приехали, принцесса! – сказал Левка, открывая пассажирскую дверь и подавая руку.

Алена увидела, что и земля, и крыша дома, и ветки деревьев – все вокруг – было покрыто белым, только что выпавшим снегом.

– Как это, когда? – растерянно спросила она. – Когда он выпал?

– По дороге, когда ты, принцесса, дрыхла как суслик! – улыбнулся Левка. – Причем так неожиданно и красиво, что я хотел тебя разбудить! Но, – он притворно вздохнул, – пожалел… Увез прекрасную принцессу, затащил в лес, напоил, закружил, повез неизвестно куда… Пусть уж поспит напоследок.

– На какой последок? – спросила Алена и улыбнулась. – Значит, ты точно разбойник!

Он держал в руках коробку и большую спортивную сумку.

Вид у него стал серьезным.

– Слушай, а не бывает и принц, и разбойник в одном лице, как ты думаешь?

Алена мотнула головой:

– Нет, не бывает.

– А я сомневаюсь, – с той же серьезностью ответил Левка. – Одно другому совсем не противоречит. Например, бедный принц вынужден стать разбойником! Ну как Робин Гуд!

– Робин Гуд не был принцем, – усмехнулась Алена. – Он был бедняком.

– Принцы тоже бывают бедняками, – вздохнул Левка. – Ты плохо знаешь народные сказки. Но ты у меня – точно принцесса.

Он взял ее за руку.

– Ну что, принцесса! Пошли в дом?

Они поднялись по широким и шатким ступенькам. Левка достал из кармана ключи, долго разбирался с ними, все не мог найти нужный, но наконец дверь открылась – и они вошли.

В доме пахло поленьями, какими-то травами, пылью, смолой, хвоей.

Левка нащупал выключатель и зажег свет. Алена увидела квадратную прихожую. На полу стояли валенки и сапоги, а на гвоздях, выполняющих функцию вешалок, висели старые куртки, плащи и полушубки.

Зашли в комнату, и Алена поежилась:

– Холодно!

– Сейчас-сейчас, – забормотал Левка. – Через полчаса будет тепло. Печка здесь знатная, а пока включим обогреватели.

Два обогревателя и правда довольно быстро нагрели комнату.

Алена разбирала коробку и пакеты с праздничной едой.

«Ничего себе!» – ахнула Алена, доставая еду.

Аккуратно упакованные салаты, соленая красная рыба, банки черной

И как это все можно съесть?

– Ты собираешься здесь зимовать? – спросила Алена.

Левка встал с корточек, любуясь разгоревшейся печкой. Посмотрел на нее и беспечно кивнул.

– Ага, собираюсь. А ты что, против?

Алена замотала головой и ответила:

– Я с тобой. Там, где ты скажешь. Всегда.

Он посмотрел на нее с удивлением, вздохнул и сказал:

– Ну что, начнем праздник живота, порадуем плоть?

Алена кивнула:

– Пора!

Все было прекрасно на исходе этой самой странной новогодней ночи.

Они и вправду страшно проголодались, и ресторанная еда казалась им верхом кулинарного искусства, а может, так и было.

Они рвали руками цыпленка, столовыми ложками жадно черпали салаты, мазали черную икру на разрезанный, пахнувший весной свежий огурец. Хватали все подряд: пирожки, какие-то трубочки со странной чесночной начинкой, селедку, холодную картошку… И снова пирожок, попадавшийся то с капустой, то с мясом.

Наевшись, откинулись на диванных подушках.

– Я сейчас лопну, – простонала Алена.

Усмехнувшись, он кивнул.

– А я и не знал, что ты такая обжора! И как я тебя прокормлю?

Сердце Алены сладко заныло.Он собирается ее кормить. То есть он все решил и они будут вместе?

От выпивки и усталости кружилась голова и закрывались глаза. Спать, спать, спать… Рухнуть в кровать, обнять любимого за шею и улететь в сладкий сон.

Но после такого обжорства вряд ли спокойно уснешь. И что она так наелась, зачем пихала в рот все подряд? На минуту стало стыдно: девушки так есть не должны.

А может, они должны делать как хочется, наплевав на нормы и приличия? Ведь выдуманы они черт-те когда, для кисейных корсетных барышень-дворянок, а она – современная девушка. Да и вообще – нужно уметь расслабляться, ведь только так можно почувствовать свободу. А свобода – это и есть счастье.

Кое-как убрали со стола главное – продукты. Посуда подождет до утра.

– Ну что? – бодро спросил Левка. – На улицу?

– На улицу-у-у? – протянула Алена. – Ой, что-то не хочется.

На улицу совсем не хотелось. Снова одеваться, напяливать кофты, штаны, сапоги, шарф и шапку, бр-р-р!

А в доме было так тепло и уютно. Печка разошлась в полную силу, жужжала, шипела и стреляла в своей ненасытной утробе, требуя еще и еще. Ее беленые, в трещинах, бока были горячими – не дотронуться.

– На воздух, – повторил Левка и вышел в сени, одеваться.

И крикнул оттуда:

– Там же красота невероятная! Снег нам в подарок! Специально для нас, слышишь? Да и растрястись надо, как уснуть с таким брюхом? Пройдемся, продышимся, а уж потом ляжем спать. Хоть до самого вечера, обещаю не будить и не тревожить! Ален, ты меня слышишь?

Она его слышала. Натягивала свитер, теплые носки – и слушала.

Конечно, он прав, пройтись необходимо. Но поняла и другое: она всегда будет делать то, что он скажет. Всегда, во всех случаях и ситуациях. Беспрекословно. Потому что контраргументы не принимались, разумные доводы тоже. Он мужчина – и решать ему. А она постепенно научится маленьким женским хитростям, любая женщина это умеет. Научится уговаривать, предоставлять аргументы, прикидываться нездоровой, выкручиваться… Точно научится. Но как ей не нравилось слово «выкручиваться»! А если на паритетных началах, если по-честному, с доказательствами?

Вспомнилась семья. Мама умница – из тех, кто умеет настаивать. Она занимала хорошую должность, с приличной зарплатой, хорошо одевалась, но… Всегда слушала отца и поступала так, как он скажет. Хоть триста раз с ним не согласна.

– Берегу свои нервы, – отвечала она дочерям. – Не хочу в доме скандала. Но все, что мне надо или хочется, я имею, уж поверьте! Только повторюсь: без скандала. Через его твердое убеждение и ощущение, что он глава семьи и все поступят, как скажет он! Пусть мужчина ощущает себя победителем. Тем более, когда в доме одни женщины. Он царь, но мы все равно останемся царицами.

Глядя на недовольные дочкины лица, мама расстраивалась.

– Ну, что вы раскисли? Задумайтесь, вам нужен мужчина или какой-нибудь бесхребетный подкаблучник, которого вы и сами будете презирать?

Тогда от маминых слов Алене стало грустно. Всю жизнь притворяться и хитрить? Она видела, как мама снимает ценники с дорогих вещей и прячет чеки. Алена так не хочет, не хочет нечестно. И хитрить она не умеет, а главное, тоже не хочет.

С Левкой также не очень поспоришь: он тот самый мужчина, который считает себя главным. Он лидер, а значит, лидером будет везде.

Вздыхая, Алена повязала шарф и вышла на улицу.

Левка стоял у крыльца и смотрел в небо. Оно поменяло цвет, из черного став серо-синим. Понемногу светлело. Исчезали черные краски, все ярче и насыщенней проявляя синие, и тихие звезды как будто аккуратно гасила чья-то заботливая рука.

Снег не растаял и вкусно хрустел под ногами. Когда они проходили под высокими темными елками, задевая пушистые ветки, снег осыпался и падал на лицо, на шапки и воротники курток.

Вышли на широкую просеку, и Алена оглянулась: никаких домов не было и в помине! Лес и дорога, а позади, за спинами, их теплый загадочный дом.

– А почему никого нет, ни людей, ни домов? – удивленно спросила Алена.

– Это же не деревня и не поселок. Это дом лесника, поэтому стоит в лесу.

– Лесника? – переспросила она. – Ты что, устроился лесником?

«Ах, вот куда он уезжает! – подумала Алена. – Вот в какие командировки! Он лесник… Обходит угодья, чистит лес от бурелома и мусора, следит, чтобы не было браконьеров. Делает благородное честное дело, а все подозревают в каких-то аферах! Но почему он скрывает? Стесняется?»

Услышав про лесника, Левка с удивлением посмотрел на нее, словно не веря сказанному, а потом расхохотался. Да как! Он приседал, вскакивал, вытирал слезы, всхлипывал, ойкал и продолжал хохотать.

Алена совсем растерялась. Обидеться и уйти? Да что она такого сказала, чтобы вызвать дурацкий взрыв истерического нездорового хохота?

Левка начал успокаиваться. Обтер лицо снегом, пожевал его, скривился и наконец посмотрел на Алену.

– Ты что, серьезно или шуткуешь? Такая смешная новогодняя шутка, да, маленькая?

Алена обиженно молчала.

– Ладно, не злись, – примирительно сказал он, усмехнулся, качнул головой и добавил: – Ален, ну как ты себе это представляешь? Я – лесник? Я похож на лесника? Похож на того, кто ходит с топором и пилой, рубит сучья, обрезает деревья, убирает мусор? Да я ни пилу, ни топор в руках не держал! Просто знакомый сказал,

Алена поежилась.

– В общем, собрала она манатки и уехала на юга, кажется в Краснодар, к сыну. А дом продала, – рассказывал Левка. – Лесник сам его строил, а лесничество предложило копейки. Жена обиделась и послала их к черту. Только боится, что из вредности дом сожгут, и цену снизила, лишь бы продать. Услышал я этот разговор, взял приятеля за шкирку – и потащил смотреть дом. Не дворец, конечно, но домик крепкий, еще постоит. А за такие копейки не взять – быть идиотом.

– А для кого ты его купил? – тихо спросила Алена. – Нет, я все понимаю, и домик хороший, и печка. И все в доме есть. Но кто здесь будет жить, кто будет следить за всем этим?

– Например, мы с тобой, – хохотнул он. – Что, не хочешь? Маму привезу, пусть в огороде копается, за грибами и ягодами ходит. С подружкой пусть приезжает, с сестрой.

Левка кашлянул и серьезно добавил:

– Мне иногда надо побыть одному. Подумать, отоспаться, отдохнуть от людей. Там еще погреб такой! – оживился он. – Не погреб: подвал! Грузовик можно спрятать! Или танк, если захочется!

– Танк? – переспросила Алена. – Ну и мысли у тебя! Танк! Зачем тебе прятать танк, Левка?

Неумолимо светлело небо, приближая первое утро нового года. Исчезли звезды, а вместе с ними и ощущение волшебства.

И Алена почувствовала разочарование.

Если бы ее спросили, в чем дело, вряд ли она дала бы четкий ответ, вряд ли смогла бы объяснить. Но настроение у нее упало, и пропали силы. Захотелось раздеться, лечь в кровать и просто уснуть, безо всяких там нежностей.

Дело, наверное, в ее плохом характере. Вечно она всем недовольна. Вечно цепляется к чему-то, что и сама объяснить не может. Зануда она, правильно говорит Маринка. А Луцка вторит, что надо научиться быть счастливой…

Смешно, кто бы говорил. Не было среди них счастливых. А еще говорят, что молодость – лучшая пора в жизни… Нет. Молодость – это сплошные страдания, непонимание, недовольство, неправильные поступки и завышенные ожидания.

Но это она поймет спустя много лет, когда и положено – в зрелости.

Через полчаса они вернулись домой.

Левка постелил белье на неширокую, с деревянной спинкой, кровать. Взбил подушки, откинул красное шелковое одеяло, одетое в нарядный белый пододеяльник, и церемонно поклонился:

– Ваше высочество, ложе готово!

Все-таки умеет он быть милым и остроумным, веселым и нежным. Но так нечасто…

Это были счастливые дни.

«Три счастливых дня было у меня, было у меня с тобой»[1], как пела певица… Целых три дня он принадлежал только ей. Не сбегал по неотложным делам, не испарялся как дым, не торопился, не исчезал. Три дня вместе, целых три дня! Вместе засыпали и просыпались, вместе готовили завтрак, вместе варили кофе, вместе чистили дорожку у дома, играли в снежки, бродили по лесу, слушая его таинственные звуки… Вот хрустнула ветка – и с нее упала огромная куча снега. А вот пискнула какая-то смелая зимняя птица, а вдалеке, в глубине леса, раздался стук дятла.

– А представляешь, как здесь летом, – восторженно повторял Левка. – Цветы, трава по пояс, грибы, земляника! И никого окрест, вообще никого!

– А мы с тобой даже елку не нарядили, – всхлипнула Алена. – Здесь столько елок, а мы про них и не вспомнили…

Он смотрел на нее с нескрываемым удивлением.

– Господи, Аленький! Ты о чем? – растерянно бормотал он. – Ну, не нарядили, отвлеклись, забыли, подумаешь! Разве нам было плохо без наряженной елки? Кругом одни елки, обернись! А ты ноешь, что мы забыли! Ну хочешь, нарядим сейчас? Лучше поздно, чем никогда.

Она вытерла слезу и кивнула.

– Хочу. Только чем? Вряд ли здесь есть игрушки.

Игрушек не оказалось, – но маленькую, не больше метра, елочку, стоявшую у самого крыльца, все-таки нарядили. Как говорится, из подручных материалов.

Фольга от конфет, пробки от шампанского с остатками серебрянки. Несколько мандаринов, закаменевших на морозе. Бантики, ловко скрученные из старой бархатной наволочки – нарядные, красные, в середине перевязанные золотистой лентой от коробки с пирожными. А в старом комоде, в самой его глубине, нашелся клубок шерстяных желтых ниток, – и нитки превратились в дождик, опутавший елочку.

– Ну что, довольна? – оглядывая елочку, спросил Лев. – Нравится?

Со счастливой улыбкой Алена кивнула.

Левка громко вздохнул.

– Дитя. Какое же ты еще дитя, Аленькая.

И, покачав головой, взялся за лопату.

К концу третьего дня все было подъедено и выпито.

– Пора собираться, – с явным облегчением объявил Левка. – Вроде бы нагулялись.

И стало так грустно, так невыносимо печально, что Алена, уйдя на кухню, заплакала.

Он тут же возник у двери.

– Ну? – раздраженно спросил он. – Что опять не так? Чем ты недовольна? Странный у тебя характер, Алена. И в печали, и в радости у тебя всегда наготове слезы. Непросто с тобой…

Левка вышел и уже из коридора крикнул:

– Посуду домывай и собирайся. Выезд через полтора часа.

Разозлился. Ну и правильно сделал. Она и вправду невыносима, нервна, плаксива, грустна и ничем не бывает довольна. Даже после этих прекрасных дней, после настоящего, нежданного праздника, после всех его сюрпризов, горячих ночей и нежных слов – как жаль, что она их не расслышала…

Невыносимая, все правильно. Мужчина ждет от женщины легкости, радости, улыбок. А от нее исходит одна печаль и тоска. Один только страх, что завтра он снова исчезнет, пропадет, испарится, а она будет ждать его как солдата с войны: вернется – не вернется…

Вот поэтому слезы, только поэтому, – а не потому, что она такая капризная и неблагодарная. Алена знала причину, о которой Левка и не догадывался. А попробуй заяви! Разозлится.

Скажет (а точнее, в сотый раз повторит):

– У меня, Аленький, кроме тебя есть еще масса важных дел. Как у всех нормальных, между прочим, мужиков. Или тебе нравятся пришпиленные к бабской юбке в ожидании указаний? Тогда меняй адресата.

– Мне тебя не хватает! – в сотый раз пролепечет она. – Я по тебе очень скучаю!

Он усмехнется.

– Тогда придется смириться. Я не изтех, понимаешь? В общем, так, милая. Или ты согласна на то, что есть, или… Я тебя не неволю, Алена. Главная ценность для человека – свобода.

И в сотый раз Алена подавленно замолчит.

– Я не отслеживаю тебя, не

И Алена попробует улыбнуться.

Да на все она согласна, на все! Лишь быбыл. И былее.

Только годы спустя Алена поймет, что Левка из тех мужиков, которые не могут быть чьими-то и кому-то принадлежать. В том смысле, о котором мечтает почти каждая женщина. И еще: такие, как он, не для семейной жизни. Маринка была права.

* * *

Возвращались молча. Лев пару раз коротко глянул на Алену, вздохнул и недовольно притопил. Он выкроил три дня – целых три! – посвятил ей, а она опять в печали. Ну, как существовать с этой капризной мадемуазель, как?

«Или все бабы такие? – думал он. – Накидывают на шею удавку – и душат любовью, душат, затягивают сильнее… Черт их поймет, этих баб!»

Эти вязкие отношения, в которых Лев увязал все больше и больше, напоминали ему топкое болото. Метр пройдешь, выдохнешь, – и снова увяз.

«Или не все такие, просто не повезло? Попадались же нормальные, без слез, разговоров, нытья, претензий… – вспоминал он. – Позвонишь – в кабак так в кабак! С удовольствием!»

И правда ведь с удовольствием! И лопали вовсю, и пили бокалами, и плясали так, что чертям тошно! Уже в такси в брюки лезли, а уж что творили на месте… Искры из глаз! И не названивали, не бегали, не спрашивали, где он был… Но не такой уж Левка был великий специалист, хоть и девиц было много.

«На черта эта любовь, если от нее одни проблемы? – мучительно думал он. – Ну, не только проблемы, конечно… Чего-то в ней такое… Сладко-острое, с горчинкой, с перчинкой. Но сладкого, земляничного больше, такие дела…»

Запал он на эту печальную иностранку. Влюбился. Скучал по ней, вспоминал, представлял ее лицо, тело.

И удивлялся: такое с ним было впервые.

Дома, увидев печальное исхудавшее лицо, Марина усмехнулась:

– Тебя там не кормили?

– Кормили, – ответила Алена. – На убой, как вы говорите.

Она медленно разделась и залезла под одеяло.

– Понятно, – вздохнула Марина. – Отчета не будет. Ну и черт с тобой. Хоть три дня отдохнула от твоей постной физиономии. Давай, уткнись в стену и хнычь о своей несчастной судьбе. Три дня с любимым, целых три! И нет, опять все не то и не так! Пошла ты, подруга, куда подальше!

Марина схватила чайник и отправилась на кухню. Шарахнула дверью так, что посыпалась штукатурка.

В Новый год она напилась. С горя, от одиночества. Хотя сама выбрала его, сама так решила. Сама выбрала отношения без обязательств, тогда почему такая тоска, почему так плохо?

К себе вернулась под утро. Поплакала и уснула.

Спустя пару часов в дверь постучали. Неужели Аленка вернулась? Нет, вряд ли. Так деликатно она бы не стучала. Да и ключ у нее был.

– Кто? – зевая и злясь, крикнула Марина.

– Дед Мороз, – пошутили за дверью.

Какого черта, какой дед Мороз?

В комнате было полутемно от задернутых штор и низкого серого неба. Накинув халат и чертыхаясь, Марина пошла открывать.

На пороге стоял Сашка Рогов – один из тех, кто был во вчерашней компании.

Рогов был натуральным киношным красавчиком: зеленые глаза, черные кудри, нахальные усики, яркие сочные губы. Высокий, ладный, да еще и лучший баскетболист институтской команды. Девицы проходу ему не давали. Когда-то он нравился и Марине, пока она не влюбилась в своего преподавателя.

– Чего тебе? – хмуро спросила она.

Рогов обворожительно улыбнулся и, как иллюзионист, достал из-за спины кофейник.

– Кофе тебе принес, дорогая, – потупив взгляд наглых глаз, сказал он. – Думал, проснешься – захочется кофе. Ну что, угадал?

Марина хмыкнула. Подумайте, какая забота! Но кофе хотелось.

– Ну, проходи.

После кофе выпили по стакану шампанского – чуть выдохшегося, но все равно вкусного. О чем-то болтали, после она так и не вспомнила, о чем именно: Рогов был так себе собеседник. А потом он ее поцеловал.

Она растерялась, но не отпрянула, а спустя минуту, когда опытный бабник совсем уже увлекся, оттолкнула его и хрипло сказала:

– Спятил, Рогов? Давай, вали. И захвати свой кофейник!

Кружилась голова – мутная, тяжелая, отупевшая. Зачем они пили шампанское?

– Да ладно тебе! – улыбнулся Рогов. – Будет хорошо…

Он снова потянулся к ней и стал целовать ее ухо.

А ей вдруг стало смешно. Господи, что она делает? Да еще с кем – с Сашкой Роговым, дурачком-красавчиком?

– Обещаешь? – строго уточнила Марина. – Точно будет?

– Угу, – промычал млеющий Рогов.

«Ну и черт с тобой, – подумала она, откидываясь на кровать. – Черт с тобой, черт со мной, и черт сним. Будь что будет. В конце концов, а если действительно станет легче?»

Легче не стало. Но, положа руку на сердце… Противно не было тоже. Рогов и впрямь был умелым – чувствовал женщину.

Да и свалил потом почти сразу, без соплей и разговоров. Не забыв прихватить кофейник, отчего Марине опять стало смешно.

Закрыв за ним дверь, она выдохнула и поняла, что проголодалась. В холодильнике нашлась холодная отварная картошка, пара кусков колбасы и два маринованных огурца. Сказка! Марина крепко солила картошку, хрустела огурцом, поочередно откусывая то одно, то другое, и настроение у нее улучшалось. Никаких мук совести, ну вот вообще никаких! Еще чего! Она свободная женщина и никому ничего не должна. И, кстати, Рогов вполне подходит для роли краткого утешителя! Наевшись, улеглась и снова уснула.

Следующий день провалялась в постели, со страхом прислушиваясь ко звукам в коридоре. Не дай бог припрется Рогов: сегодня она ему не откроет. Но Рогов припираться и не думал, – и к ночи она облегченно выдохнула. А третьего утром пошла сдавать зачет. Сдала, зашла в булочную, напала на трюфельный торт, схватила его и почти побежала домой.

Сегодня вернется Аленка, ура! Они будут болтать, рассказывать друг другу про новогодние приключения и пить чай с трюфельным тортом! Вот оно, счастье!

Кстати, при дальнейших случайных встречах с Сашкой Роговым они просто кивали друг другу. Ни разу не притормозили, не остановились и не поболтали. Не такой уж он дурак, этот Рогов, все понял правильно. А может, ничего не понял, потому что об этом не думал: ему было глубоко плевать на Марину и случайный новогодний секс.

Странное дело, но этот неожиданный и очень дурацкий поступок принес ей облегчение. И стыдно ей не было, что тоже довольно странно. И совесть не мучила. Да что с ней такое? Потом поняла: бывает в жизни такое, о чем просто не надо задумываться и уж точно не стоит анализировать. И еще определенно не надо сожалеть. Как в песне поется? Было-было-было, было – и прошло. Вот и все.

И правда, все.

* * *

В январе сдавали сессию.

Зима была по-прежнему бесснежной. Иногда валилась мелкая и колкая снежная крупа, иногда моросил дождь, тоже колючий и противный. Черные тротуары хорошо сочетались с такими же мокрыми черными деревьями, все ждали снега, а его все не было. Даже крещенские морозы в том году отменились. Ну и настроение было под стать погоде – такое же серое, мрачное и тоскливое.

В конце февраля Алена поняла, что с ней что-то не так. Прислушивалась к себе, пытаясь определить, что болит, найти причину недомогания. Вроде и не болело ничего, а сил не было, и есть не хотелось. От вида любимых жареных пирожков чуть не вырвало прямо в буфете. Хотелось одного: лечь в кровать, завернуться в одеяло, оставив наружи только нос, и спать, спать, спать…

«Погода, – уверенно утверждали все, – это погода». Все снулые, хмурые, стремятся домой, в тепло, к телевизорам и горячему чаю. Марина прибегала домой, и ее глазам представлялась одна и та же картина: закутанная по самые брови Алена, сладко похрапывающая во сне.

Марина тормошила ее, ругала, обзывала ленивой коровой, предлагала пойти в кино или в кафе, но Алена вяло отмахивалась:

– Ради бога, оставь меня в покое!

Два месяца она не видела Левку. Два! Звонила, и, в который раз, ей раздраженно отвечали, что его нет, и когда будет, не знают. Кстати, на звонки отвечала мать. Брат трубку ни разу не взял. Тоже уехал?

Марина уговаривала Алену сходить к врачу.

– Скорее всего, гастрит, – говорила Марина, – все твоя сухомятка! Поэтому мутит и отвращение к еде…

Недалеко была платная поликлиника. Туда Алена и записалась.

Гастроэнтеролог, пожилая женщина с большой темной бородавкой у носа, выслушав Алену, спросила:

– А что к нам, да за деньги? У вас же своя поликлиника, для иностранцев?

Алена пробормотала, что, мол, это далеко, а вы совсем близко, да и какая разница?

Докторица вздохнула. Внимательно выслушала Алену, уложила на кушетку, помяла живот, попросила показать грудь.

– Зачем? – стягивая кофту, удивилась Алена.

Докторица бегло ее осмотрела и ничего не ответила.

– Одевайтесь, – коротко бросила она и стала что-то писать.

– Сдайте анализ мочи на ХГЧ, – сказала врач. – Слышали о таком? Его еще называютна мышку.

– На какую мышку? – спекшимися от волнения губами спросила Алена. – При чем тут мышка?

Врач сняла очки, положила их на стол и уставилась на недогадливую пациентку.

– Девушка! Вы живете половой жизнью? – В ее голосе сквозило раздражение.

Сглотнув, Алена кивнула. Докторица покачала головой.

– Ну надо же! И все мы такие скромницы! – усмехнулась она. – А как с мужиком ложиться – о скромности забываем! И у врача прикидываемся, прямо сама невинность… Анализ на ХГЧ, – жестко повторила она, – илина мышку, как говорят в народе, покажет, есть ли у вас, милочка, беременность. Но я уверена, что есть. А вам это в голову не приходило? Вы же живете с мужчиной!

Алена испугалась, что сейчас расплачется. Какая беременность? Ах да, Новый год…

Но почему эта врачиха разговаривает с ней как с преступницей или воровкой? Ей, между прочим, не тринадцать лет! И жить ли половой жизнью – ее личное дело.

Алена взяла направление на анализ и, не попрощавшись, вышла из кабинета. Ах, как было жалко пяти рублей, уплаченных за визит! Но врачиха права: она последняя дура… И Маринка-умница не догадалась.

Но что теперь делать? Гоняться за Левкой? Бессмысленно и бесполезно, после Нового года она его не видела. Говорили, что он снова в отъезде. Что делать? Надо писать диплом, защищаться – и возвращаться домой, в Братиславу.

С красным дипломом и животом? Здорово… Нет, надо что-то придумать. А пока – домой, к Маринке. Хоть бы она была дома!

Маринка спала. Алена сняла влажную куртку, поставила на газету сапоги и вымыла руки. Надо попить чайку. Вечная русская привычка – Алена и не заметила, как ее обрела.

Что-то случилось? Поговорим за чаем. Неприятности? Ставь чайник. Обсудить важное? Наливаю чай!

Пока заваривала, проснулась Маринка. Опухшая со сна, со спутанными волосами, потерянная и растерянная.

– Господи, это ж сколько я проспала!

Алена молча разливала кипяток и ругала себя, что не зашла в булочную: как бы сейчас пошел кекс с изюмом или теплые бублики! Зато есть вафли лимонные и творожный сырок.

Марина уселась напротив и уставилась:

– Ну что? Гастрит? Что сказал врач?

И вдруг Алена расхохоталась. Смеялась она до слез, до икоты. Все понятно, истерика. А сонная Маринка все никак не врубалась и с явным испугом смотрела на подругу.

– Может, ты не к тому врачу пошла? – спросила она. – Может, к психиатру надо?

– Точно, не к тому! – радостно согласилась Алена. – Ты права! Но не волнуйся, меня перенаправили. Только не к психиатру, а к гинекологу! Я просто дверью ошиблась.

– Да ты что! – прошептала Марина.

Она закрыла рот ладонью и стала медленно раскачиваться из стороны в сторону. И наконец спросила:

– Что будем делать?

Продолжая смеяться, Алена развела руками.

– Прекращай истерику! – закричала Марина. – У нее земля под ногами горит, диплом на носу, мужика нет, а она ручками разводит! Срок какой? Ты меня слышишь? Какой срок, идиотка?

Вот тут Алена и разревелась.

Сколько они просидели, обнявшись? Час, два? Алена ревела, дрожа как осиновый лист, руки – ледышки, а лицо красное, горячее, на лбу испарина.

Марина взяла себя в руки и стала прежней, всегдашней Мариной: четкой, решительной, знающей, что надо делать.

– Так, считаем, – бормотала она, загибая пальцы. – Если в первых числах января, – а это было именно в первых числах января, – срок небольшой, успеем! Так, давай, умойся, и все разложим по полочкам. У Зойки Зайцевой есть хороший врач. Мужик, ну и что? Говорят, мужики даже надежнее! Вся операция пять-семь минут, потом полчаса полежать и тю-тю, домой, никто тебя задерживать не будет! Выходишь – а там я с машиной, и едем домой, полчаса – и мы дома! А дома чистая постелька, свежий чаек с лимончиком, бублички с маслом, а? Красота! Отлежишься день-два, а

Алена кивнула.

– Ну и все, – облегченно выдохнула Маринка. – Сделаем и все забудем, не мы первые, не мы последние!

Она задумалась на минуту и пробормотала:

– Какие же мы, бабы, дуры. Им, мужикам, хрен по деревне, а нам расхлебывать… Ну все, все, не реви, мы же решили! Решили ведь?

Алена всхлипнула и кивнула.

– А теперь давай по стаканчику, для восстановления, так сказать, душевного баланса! Как хорошо, что осталось!

И она вытащила недопитую бутылку белого сухого вина.

Алена уже не плакала, а тихо сидела, уставившись в одну точку. Марина вздохнула и разлила по чашкам вино. Сделала большой глоток, поцокала языком, покачала головой:

– А ничего, вкусненько! Совсем не кисло, как я и люблю! Эй, ты чего? Пей, полегчает!

– Я не буду, – тихо ответила Алена. – Мне нельзя. Я беременна.

Ну а дальше был скандал. Да какой! Аж забарабанили по дверям и потолку. В итоге кто-то настучал вахтеру, что в двести тринадцатой убивают, а дежурила не подружка Гавриловна, а суровый мужик-отставник по кличке Железная Маска.

Его лицо – рубленое, неживое, без единой эмоции – и вправду было похоже на железное. Маску боялись даже ребята. Ни на какие «здрасте» Маска не отвечал, только провожал входящих и выходящих металлическим взглядом немигающих, без ресниц, оловянных глаз, что-то отмечая в своем кондуите – огромном, как амбарная книга.

Железная Маска стоял на пороге и молча оглядывал комнату и девушек. Ничего не спросив, резко повернувшись на каблуках, сквозь плечо бросил:

– А теперь – тишина.

И, как робот, с прямой спиной и негнущимися ногами пошел вниз по лестнице.

И тишина наступила: оглушительная, пугающая. Общежитие замерло. Все медленно, на цыпочках, расползлись по своим комнатам.

Тихо скуля и вытирая слезы, постепенно успокоилась и Алена, а Марина, выкурив две сигареты подряд перед распахнутым окном, наконец сказала:

– Ты права. Это дело твое. Но, Аленка! – шепотом взмолилась она. – Я же не против ребенка! Не против, хотя знаю, что это такое… Сопли, крики, грязные пеленки, бессонные ночи… Но все равно люди мечтают о детях – и рожают, рожают, рожают…

Марина со вздохом махнула рукой.

– Но это твой выбор. У тебя есть родители, квартира, вы обеспеченные люди. Не бросят, помогут…

Марина надолго замолчала. А потом вскинулась и принялась вполголоса причитать:

– Но от кого, Аленка!От кого? От этого темного типа, скользкого и непонятного? Которого надо вылавливать, караулить, выслеживать, сторожить! А это ведь унижение, Ален! И вообще – что ты знаешь о нем? А ведь он занимается криминалом! Кри-ми-на-лом, детка! А если его –того?.. Убьют его же подельники? Что-то не поделят – и грохнут, вывезут в лес и закопают… А ты будешь ждать. Ждать и верить, что он вернется!

Алена слушала до странного спокойно, молча. Марина покачала головой и продолжала:

– Или другой вариант: он будет вынужден скрываться. От ментов или от своих деловых – какая разница? А если его вообще закроют? Ты меня слышишь? Посадят, и все! А там дела серьезные, он не жвачкой торгует или какими-то джинсами…

Она уставилась на Алену.

– И вообще: ты у него-то спрашивала, хочет ли он ребенка? А если нет – на что ты надеешься?.. Царь!.. Ну, какой из него отец? Ты останешься здесь, в Москве, с его мамашей в проходной комнате? Или уедешь домой – и он не увидит ребенка? Хотя… Это точно будет к лучшему.

Марина вздохнула.

– Ответь, сделай милость! Уважь. Как ты видишь свою будущую жизнь? Как, Алена?

Алена молчала, уставившись в стену. На ее лице не было никаких эмоций: ни грусти, ни тоски, ни страха. Пустые глаза ничего не выражали.

– Никогда не думала, что у тебя может быть такое дебильное выражение лица, – попыталась пошутить Марина. – Понимаю, ты растеряна. Я тебе помогу. Итак, сначала ты пойдешь в женскую консультацию вставать на учет. Дальше. Скажешь родителям. Третье. Что будем делать с Царем? Сообщать ему или?.. Мне кажется, лучше не сообщать, мало ли что.

Алена посмотрела на подругу и ровным, спокойнейшим голосом заговорила:

– В консультацию пойду на следующей неделе. Встану на учет. На диплом постараюсь выйти пораньше: надеюсь, мне пойдут навстречу. Родителям скажу перед отъездом домой. А если…

Она запнулась и замолчала.

– Если что? – уточнила Марина. – Если вдруг выйдешь замуж за Царева и останешься в Москве? Знаешь, что будет? Примчатся все – папа, мама, сестра. Еще и прихватят кого-нибудь для утяжеления: родственников или товарища отца. Ты говорила, что у тебя строгий папаша. Ты думаешь, они все оставят как есть? Нет, дорогая. Вы цивилизованный народ, морду бить не будете. Вы просто пойдете в милицию и напишете заявление на того, кто виноват и не желает отвечать. Еще твои предки устроят скандал в институте. Разнесут все в клочки. А дальше увезут тебя в родную Братиславу – и поминай как звали. Не дадут они тебе выйти замуж за этого Царева и остаться здесь, не дадут! Они же не идиоты! А уж если узнают, что он тебя бросил… Даже представить не могу размеры бедствия…

Марина покачала головой.

А Алена бесстрастно отвечала:

– Для начала я поеду к нему. Не застану – оставлю письмо, а застану – поговорю, глядя в глаза. А потом будет ясно, что делать. Сейчас рано рассуждать о его реакции. Ты напрасно так плохо думаешь о нем.

Марина махнула рукой.

Все безнадежно. У этой дуры совсем крыша поехала. Ну да, еще и гормоны. Ладно, пусть ставит сети на своего Царева. Посмотрим.

На февральских каникулах половина общежития опустело. Кто уехал домой, кто в спортивный лагерь от института. Студенты побогаче – в пансионат.

По пустым длинным коридорам слышались редкие гулкие шаги оставшихся. Душевые и кухня были пустыми.

Наконецдействительнонаступила зима.

На улицах выросли долгожданные, выше человеческого роста, сугробы. Уставшие дворники чистили дорожки и, громко матерясь, проклинали снегопады.

Только детям было раздолье! Горки, санки, ледянки, лыжи и прочие зимние удовольствия. То и дело во дворах появлялись снежные бабы и снеговики всех калибров. Матери с трудом затаскивали отпрысков домой: счастливых, краснощеких и мокрых до самых трусов.

А верная Марина выгуливала свою беременную подругу, крепко держа ее под руку.

– Свежий воздух и здоровое питание – самое важное! – поучала она Алену. –

Под главной отрицательной эмоцией подразумевался Царев. Потому что Марина знала: стоит ей выйти на занятия или по делам, как Алена тут же побежит на «Коломенскую».

Иногда ей открывала Левкина мать.

Маленькая, сгорбленная, с косынкой на птичьей головке. Одетая в байковый халат непонятного цвета и разношенные тапки – огромные, видимо, сыновьи.

– Нету его, – бурчала она. – И не знаю, когда будет! Он мне не докладывает!

Презрительно хмыкала, но записки брала.

Отдавала ли она эти записки, кто знает. Но Алена была уверена: они тут же отправлялись в помойное ведро. И еще ей казалось, что согбенная тетка ее не узнает.

Но однажды та горько вздохнула:

– Опять ты!..

* * *

В мае собиралась приехать сестра, но Алена под любым предлогом ее отговаривала. Нет мест в общежитии, защита диплома, да и вообще она скоро приедет, вернется, зачем тратить деньги?

Данка обижалась, бросала трубки и впервые не поздравила сестру с днем рождения.

Родилась Алена в марте, накануне Женского дня, седьмого числа.

Подруги решили не отмечать. Просто купили торт, яблочный сок и бутылку вина для Марины и Гавриловны: та уж точно заявится.

Приехала Луцка – тощая, бледная, как всегда замученная. Ну да, диплом, показы в театрах… В общем, сплошная суета и нервы.

Гавриловна подозрительно косилась на Алену:

– Чего не пьешь? А крем с торта чего слизываешь?

Кажется, она обо всем догадалась и весь вечер буравила Алену строгим осуждающим взглядом.

Луцка ничего не заметила. Выпив рюмочку и съев чайную ложку торта, прилегла на кровать и тут же уснула.

С тортом не без удовольствия расправлялась Гавриловна, приговаривая: «Ай, хорош, ай, свежак!» Опьянев, она захрапела в кресле.

Алена с Мариной переглянулись и улыбнулись – хорош день рождения! Да уж, веселье так веселье…

– Невыносимое веселье, – грустно добавила Алена.

В девять вечера к ним постучали, и, вскочив, Алена бросилась открывать.

За дверью, на пыльном полу, лежал огромный букет розовых тюльпанов. Молодые, нераспустившиеся, с крепенькими твердыми головками, тюльпаны пахли весной. Алена расплылась в счастливой улыбке и уткнулась в прохладный букет.

Марина вздохнула, положила тюльпаны на подоконник, прикрыла их полотенцем и толкнула Гавриловну:

– Эй, охрана порядка! Хорош храпеть, стены трясутся! Иди, милая, к себе. А то хватятся и стуканут, а стукачок всегда найдется.

Сонная, растерянная и перепуганная Гавриловна заохала и, переваливаясь как утка, уковыляла к себе.

Букет она не заметила. Девочки выдохнули.

Луцка, маленькая и беззащитная, словно ребенок, по-прежнему крепко спала, и будить ее девушки не решились. Тюльпаны поставили в вазу, полюбовались на невозможную красоту, и Марина осторожно спросила:

– Думаешь, он?

Алена удивленно вскинула брови.

– А кто же еще?

Она порозовела и улыбнулась.

– Не забыл… Помнишь, как было на Новый год? Он так всегда. Нежданно-негаданно, сюрпризом. Я сердцем чувствую: скоро появится!

Марина кивнула и принялась убирать со стола.

«Ну да, кто же еще, – зло думала она. – Вот же скотина! Ни письма, ни записки. Кинул букетик – и люби меня дальше, иностранная дурочка! Так и будет нервы мотать. А что будет с Аленкой?»

Мелькнула подлая мыслишка – написать ее родителям, рассказать всю правду, а там уж пусть решают. Скорее всего, увезут, и правильно сделают. Добра отэтогождать нечего, одни беды, а дома она скорее его забудет. И он далеко, и другая обстановка, и семья, а скоро и ребеночек. Закрутится в хлопотах – и забудет.

Хотела Марина написать, ой как хотела… Но это было бы предательством. Понимала: если от самой близкой и верной подруги предательство, то как вообще жить в этом мире?

* * *

К концу марта живот (пока еще аккуратненький животик слегка поправившейся женщины) для особо внимательных стал немного заметен. Но подобрали широкий раскидистый свитер – мягкий, уютный, век бы не вылезать! А к свитеру полуспортивные фланелевые штаны: можно и на улицу, и на занятия, и в кафе. На теплую погоду купили широкую майку и рубашку. Самирасставилиджинсы, поставив в поясе широкую резинку.

– На время прикрылись, – вздыхала Марина, – а дальше посмотрим! Что-нибудь да придумаем.

А про себя хмыкала:

«Что уж тут придумаешь… Попрет живот – ничем не скроешь».

Алена чувствовала себя неплохо, только все время хотела спать. Еще один пунктик, слава богу, был разрешаем: лопать руками, из банки, – чтобы стекало и капало, потому что так вкуснее, потому что ждать невмоготу. Квашеную капусту, за которой ходила раз в три дня на Черемушкинский рынок, брала по два, а то и по три килограмма. Соленые помидоры, вонючие мятые бочковые огурцы… Черный хлеб! Чтобы разламывать горбушку и обдирать румяные корки, добираясь до влажной кисловатой мякоти…

Разглядывая себя в зеркало, Алена видела, что до смешного распух нос и вздернулась верхняя губа. А на белоснежном лице – без единого прыщика! – расплылись три коричневых пятна, одно из которых обгоняло размерами трехкопеечную монету. Такое замазывай, не замазывай…

– Девка будет, – буркнула мимоходом Гавриловна. – Вот те крест, что девка!

Алена, опустив голову, проскочила мимо.

Догадалась, значит, старая стерва. А скоро и все остальные догадаются. Вот будет позор… Начнутся вопросы, сплетни, шушуканья по углам. В общаге не церемонятся. Может, снять комнату и съехать? Но в институт ходить надо, и защищаться придется. Как поет Маринка – от людей на деревне не скроешься. А общага ничуть не лучше деревни: глазастых, ушастых и языкастых доброжелателей навалом.

Маринка уговаривала отсрочить защиту. Такое возможно, тем более что диплом написан и оценен, репутация отличная, да и к иностранцам у нас всегда относились трепетно.

– Езжай домой, повинись! Что-то придумай! Ну, например, что твой любимый погиб, а ты осталась в положении. Родители простят, куда им деваться. Родишь, откормишь грудью и приедешь защититься. Лучший выход, Алена! И, по-моему, единственный. Дома, в своей квартире, рядом мама, сестра… И ты еще думаешь?

Алена, конечно же, думала. А вдруг Левка вернется?

Постучит в дверь, улыбнется и скажет:

– Привет, мой Аленький! Как ты тут без меня?

А потом увидит ее живот и присвистнет:

– Ни фига себе! Аленький, и ты молчала?

Она молчала! Ха-ха. Да она стучалась во все двери, била во все колокола, моталась к нему, писала записки, указала Гавриловне ловить его, если появится! Матери его говорила, что это письмо – страшно, жизненно важное, мол, вы уж, пожалуйста, передайте Леве! Вы не забудете? Большое спасибо! Правда, последнее – уже закрытой, точнее, захлопнутой перед носом дверью.

Да нет, при чем тут его странная мать?

– Ну что же ты не сказала? – повторит Левка и обидится.

Нахмуренный лоб, сжатые губы, озабоченный взгляд. Думает, что делать дальше. Да и так понятно, что делать: снять квартиру в тихом зеленом дворе, чтобы с коляской… С коляской! Эх…

Еще надо будет купить новую мебель. Новую, а не старье, что обычно в съемных, оставшихся после померших дедов и бабок. И непременно ремонт: его семья будет жить по-человечески. И, кстати, тянуть нечего, надо искать квартиру и делать все, что надо – сегодня, сейчас!

«Господи, в каких условиях живет его любимая и будущий ребенок! – подумает Левка. – Чертова общага!»

– Жди, – коротко бросит он. – Я скоро.

У двери обернется:

– И собирай вещи. Потихонечку, полегонечку, без усилий. Низко не наклоняйся, тяжелого не поднимай! Жди. Приеду, как только освобожусь, привезу тебе витамины.

А она замашет руками:

– Никаких витаминов, все у нас есть! И яблоки, и мандарины, даже медом соседки угостили! И свежие огурцы Маринка достала. И творог ем, хочешь, покажу?

Левка махнет рукой и исчезнет. Как ветер, туман, привидение. Призрак, сквозняк…

На прощание обернется и усмехнется:

– Жди, жена!

Жена. Он сказалжена? Или ей послышалось? Нет, слух у нее отличный.

– Жена. Жена! – повторяла мысленно Алена. – Же-на…

Потому что была уверена: так все и будет. Сама еще оценит, какой была умницей и провидицей, – никуда не уехала, никому ничего не сказала, а просто ждала. И дождалась!

Просто ты умела ждать, как никто другой…[2]

Эти стихи они учили еще в школе. И строчка запомнилась, врезалась в сердце.

А потом Левка заберет ее в красивую светлую квартиру и будет причитать: какой он дурак, что купил однокомнатную! Куда им теперь однокомнатная, когда скоро их будет трое?

В квартире будут светлые стены, шелковая полупрозрачная занавеска и мягкий приглушенный свет. Алена будет ходить в кружевном пеньюаре и ждать его – своего мужа. Разумеется, с ужином: расставленными тарелками, двумя свечками на маленьких блюдечках… В духовке будет томиться здоровенный, сочащийся ароматным соком большущий оковалок отличного рыночного мяса, потому что без мяса мужик не мужик. А в кувшине, в холодильнике, будет ожидать своей очереди вишневый компот, потому что он обожает компоты, а уж вишневый!

А она будет ждать. Ждать мужа. Потому что все женщины, во все времена и века, и в мирное время, и в военное, ждали любимых. Своих мужей. Му-жей…

Ну не просто же так он прислал ей на день рождения розовые тюльпаны! Он не забыл ее, он послал ей знак: «Я люблю тебя, жди».

Увы, это были фантазии, а в реальности все было по-прежнему.

Левки не было, а живот был. Маринка смотрела на Алену жалостливым тревожным взглядом, контролировала питание, выводила гулять. Ходила с ней в женскую консультацию и по-прежнему настаивала на своем: домой, в Братиславу, к семье. Другого выхода нет.

* * *

Однажды у института Алена столкнулась с Матеем.

Он обрадовался, был возбужден и словоохотлив. Алена слушала вполуха и делано улыбалась – она же была воспитанной и вежливой девушкой. Поняла, что он поступил в аспирантуру: занятий немного, а свободы прибавилось.

– Ну, еще пару лет, и защищусь. Вернусь с научной степенью, – торопливо рассказывал он, – а там… И жалованье приличнее, да и должность наверняка: московская аспирантура ценится.

Потом сказал, что собирается домой.

– Нет, ненадолго, на пару недель. Заболел отец, кажется, что-то серьезное, – погрустнел Матей.

Алена посочувствовала, пожелала отцу скорейшего выздоровления и собралась уходить.

– Тебе не надо что-то отправить своим? – спросил Матей, назвав дату отъезда.

«Четыре дня, – подумала Алена. – Пожалуй, успею. Маме бы „Столичные“ конфеты, но за ними надо в центр, а там еще очередь… Данка любит вафли с кислой начинкой, „Лесная быль“ – тоже дефицит. Что еще?»

Обещала подумать, поблагодарила за предложение и протянула руку, чтобы попрощаться…. Тут пальто распахнулось – и открылся прилично выпирающий животик, уже обтянутый когда-то просторным свитером.

Не отводя глаз, Матей смотрел на живот.

Алена разозлилась, смутилась, растерялась, запахнула пальто – и, кивнув, со всей силы дернула ручку тяжелой входной двери.

– Подожди, – поймав ее за руку, тихо сказал он. – А тюльпаны – они раскрылись? Мне обещали, что точно раскроются.

Она замерла. Отпустила дверь, и та глухо стукнула.

Алена медленно повернула голову, посмотрела на Матея и еле слышно, одними губами сказала:

– Раскрылись. Тебя не обманули. – И добавила: – Большое спасибо, они были прекрасны. И очень долго стояли…

Матей широко улыбнулся, радостно закивал и сказал, что будет ждать ее с передачкой.

– А если тебе тяжело, – отведя взгляд, сказал он, – напиши список, и я все куплю.

– Я подумаю, – ответила она и быстро пошла вперед.

Вперед, по Ленинскому проспекту, самой длинной улице Москвы. Бесконечному Ленинскому проспекту – широкому, светлому, просторному, с солидными красивыми домами, со множеством магазинов, перекрестков и кафе. С освещенными витринами, с желтоватыми, на длинных ногах, фонарями, липами и тополями, кустами сирени и жасмина, и всем, всем остальным…

Алена шла быстро, забыв, что ей нужно было зайти по делам в институт. По делам? Она и не помнила по каким… Она вообще ничего не помнила и не понимала. Только плакала, плакала, плакала…

На нее оборачивались, качали головами, усмехались, вздыхали с сочувствием – и шли дальше, у всех были свои дела и свои неприятности. А в молодости все проходит быстро. И у этой девчонки пройдет, как грибной дождик.

«Кажется, Маринка права, – думала она, постепенно успокаиваясь. – Но надо еще посоветоваться с Куклой. Правда, Луцку мало что волнует, она живет в своем мире… Однако посоветоваться надо, хуже не будет. Вдруг что умное да и придет в ее нетривиальную головку?»

Позвонила на вахту – и попросила передать.

Луцка приехала на следующий день. Встревоженная, запыхавшаяся.

– Что случилось?

Увидев подруг, распивающих чай, плюхнулась на кровать и громко выдохнула:

– Уф-ф! Как же вы меня напугали! Нет, умницы прямо – «передайте Луции, что срочно!». И три восклицательных знака! А сами сидят, чаек попивают! Здоровые и веселые. Нет, ну надо же!

Переглядываясь, подруги пока молчали.

Луцка взяла банку с растворимым кофе и бросила две ложки. Налила из остывшего чайника, положила четыре куска рафинада, хорошенько перемешала, попробовала и, скривившись, добавила еще один.

Подруги прыснули, но Марина тут же нахмурилась.

– Нет, моя милая. Никакие мы

Луцка хлебала свой кофе, переводя взгляд с одной на другую, и ничего не понимала.

– Да что случилось-то? – наконец возмутилась она. – И хватит говорить загадками! Перлась к вам полтора часа, а они тут шутки шуткуют!

– Какой прогресс! – покачала головой удивленная Марина. – Надо же, «шутки шуткуют»! Ну ты, мать, даешь!

Луцка шмякнула чашкой о стол.

– Не злись, – сказала Алена. – Мы не просто так тебя вызвали.

По-прежнему ничего не понимая, Луцка хлопала круглыми глазами.

Тогда Алена встала в полный рост – и натянула на живот свитер. Ее круглый, прилично выпирающий живот оказался напротив глаз сидящей Луции.

Не мигая, Луцка таращилась на него. До нее стало доходить.

– Ты беременная? – громко сглотнув, хрипло спросила она и, потрясенная, повторила: – Ты правдабеременная?

– Как видишь. Или у тебя есть сомнения? – хмыкнула Марина и потянула Алену за рукав. – Садись уже, пособие по акушерству! Все всё поняли, успокойся.

Бедная Луцка никак не могла прийти в себя и все бормотала:

– Ну как же так, Алонка? Ты же такая разумная!.. А… кто отец? – наконец сообразила она. – Он в курсе? Или сбежал?

– Он не в курсе, – спокойно ответила Марина. – Но он сбежал.

– Он не в курсе, но сбежал, – повторила Алена и вдруг расхохоталась.

Марина подхватила – и с обеими случилась форменная истерика.

– Не в курсе, но сбежал! – повторяли они на разные лады, закатываясь смехом.

– Как же так? – не понимала наивная Луцка. – Если не в курсе, зачем сбежал?

И снова взрыв хохота.

Тут Луцка догадалась.

– А-а-а, – протянула она. – Это тот, с оловянными глазами? Ну, за которым ты бегала!

Алена помрачнела, хотя отлично знала подругу: Кукла болтает, не задумываясь. Не потому, что вредная или дура, а просто не думает, что слова могут принести боль или заставить краснеть.

– Не оловянными, а серыми, – мрачно сказала Алена.

Луцка растерянно перевела взгляд на Марину, даже не понимая, почему Алена разозлилась.

– Вы решили, что делать дальше?

– Что дальше, Кукла? – удивилась Марина. – Доходим положенный срок – и в роддом! Есть еще варианты? Алона Ковачова готовится стать матерью. Ну и станет, конечно… Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить…

Дальше говорили уже спокойнее. Про все еще ничего не знающих родителей Алены, будущих бабушку и дедушку… И снова – про нерадивого папашу.

– Как же он может быть не в курсе, – продолжала удивляться Луцка. – Ведь он учится с вами! Он что, уехал? Надолго? И не оставил адреса? Разве нельзя ему сообщить? Нет, так не бывает! Не смешите! А если с ним что-то случилось, если он в беде? Почему вы не обратились в милицию?

В милицию… Да как объяснить наивной подруге, что милиция и есть главный враг Льва Царева? И то, что он пропал, – так это не в первый, а в сто первый раз. Что дела у него темные и грязные, вообще все знают. Только не знают какие. Потому – да, с ним могло что-то случиться.

Луцка слушала подруг и вдруг сказала:

– А если все так – зачем он тебе? Тебе и ребенку?

И почему-то эта мысль поразила Алену. Именно сейчас, когда она была высказана так просто, безыскусно. Не как бесконечные Маринкины претензии – как обычный вопрос.

Алена будто проснулась. Ей стало страшно. Она уже все понимала, но каким-то краешком сознания попыталась увернуться: ну, ерунда же! Напридумывали! Ее Левкана промысле, как сам иногда шутил. Зарабатывает! Потому что хочет жить «по-человечески, а не как все советские люди»…

– А как живут все советские люди? – однажды спросила она.

Левка ухмыльнулся.

– Херово. Все под копирку, понимаешь? Школа, ПТУ, техникум или институт. Комната в коммуналке, и это в лучшем случае. А так – в общаге или с родителями, на сорока метрах. Жопами на пятиметровой кухне, где на плите пятилитровая кастрюля со щами. После ужина – «Время» со своим враньем: успехи, достижения, элеваторы, небывалые урожаи, почетные грамоты… Потом фильм про рабочий класс или колхозное крестьянство. Нет, там есть про любовь, иначе кто будет смотреть? Есть честный мастер цеха или директор совхоза, и, разумеется, есть саботажники, враги народа и просто лентяи. И идет вечная борьба добра со злом, у нас всегда идет борьба со злом. И всегда побеждает добро, – думаю, ты не сомневаешься. А на деле…

Левка презрительно хмыкнул.

– На деле и пшеницу, и картошку страна закупает в других странах. И это – при наших просторах, бескрайнем черноземье, гигантских полях и садах… Да что там говорить! Страшно обидно, понимаешь! За богатейшую страну, за людей. За обычного труженика, живущего от зарплаты до зарплаты, за крестьянина, занимающегося непосильным трудом. А ты знала, что до поры у сельских жителей ни паспортов, ни зарплат не было? Почему? Так решила Советская власть. Былитрудодни, такие палочки в книжечках.

Он зло усмехнулся.

– А ты слышала, например, о таком: дали людям садовый участок. Шесть соток, зато бесплатно! Бесплатный кусок земли, надел, так сказать. Построили люди домишко, маленький, летний, но все равно счастье. Внуки летом на воздухе, речка, лес, красота! Шашлыки на природе, если мясо достанут. И они посадили кусты, деревья, чтобы ягоды, яблоки там, вишни. Закатки свои, варенье, компоты…

– И что в этом плохого? – удивилась Алена. – Что здесь-то не так?

– А то, – рассмеялся Левка, – что даже там, на своем участке, онине могутпостроить дом выше и больше положенного! Только определенный метраж, этажность, размер веранды. И кустов определенное количество, и деревьев. Чтобы все как у всех, понимаешь? Пять яблонь, шесть кустов. А если они, например, не хотят сажать яблони? Крыжовник не любят, на смородину аллергия? Нет! Обязаны. А то как придут десять выживших из ума маразматиков, как начнут посадки проверять! Как не сажали, как не надо? Есть предписание! Картошечку посадите: будете есть – и нас вспоминать! Какое «купим на базаре»? Лишим участка! Отдадим нуждающимся! И, кстати, надо дом измерить. Видится нам, что он превышает норму положенного! Семья большая? Возможность имеется? Ага. Зарплата – как у всех, а возможность больше? Подозрительно! А что за камин в доме, кто разрешил? Камины не положено!

Алена молчала. А что тут сказать… Уравнивание, обезличивание, все так, но… Есть же много хорошего! Детские сады, пионерлагеря, санатории для трудящихся… Бесплатные квартиры! Такое бывает только при социалистическом строе. Понятно, что есть перекосы, недоработки, ошибки. Но сколько хорошего!

– В общем, – продолжил Левка, – после ужина наши советские люди дружно зевают перед теликом и мечтают

– И что в этом плохого? – тихо спросила Алена. – Отдохнули же люди, накупались, позагорали. Что дальше?

– А что дальше? – усмехнулся Левка. – Да все тот же конвейер, беспрерывный и беспросветный. Работа, дом, работа. Выходные, когда охота поспать, но дети-родители не дают. Потому что засолки, компоты, закатки. Мешок картошки, которую дворник за бутылку потащит в подвал. Коллективный поход в кино, непременно всем кагалом. А они, может, все – это дворники-дети-родители, осточертели? Может, хочется покоя, тишины… Разве это не нормальное желание человека? Но нет, все вместе. А огород? Задом кверху – и на прополку. Потом по грибы, по яблоки, по сливы… Мешки сахара, и банки, банки, банки!

Алена покачала головой:

– Не знаю, но… как-то не очень убедительно, извини. Не все задом кверху, есть те, кому это не нужно. И закрутки эти – тоже не у всех. Хотя моя бабуля тоже банки закатывала, что в этом плохого? Зимой свежая вишня в собственном соку… Да я ее обожала! А деревня? Кроме работы, там еще и вольница. Да, на огороде и мы помогали, зато потом! Всей компашкой – в лес, на озеро! Костер, сосиски на огне, картошка… Лучшие воспоминания детства! А у тебя все в черных красках…

Левка махнул рукой и тут же нашел новый повод для черноты:

– А, вот еще! Новоселье! Прикинь, событие: получили наши советские люди квартиру. Свою, отдельную, через десять лет общаги или барака, когда друг друга уже возненавидели. Но не развелись, выстояли! Правда, квартирка говно, так себе квартирка: две смежные комнаты, та же малюсенькая кухня и пятый этаж без лифта. С тусклыми обоями и пластиковой мебелью. Да, и еще ковром, который рабочий коллектив ей к новоселью подарил. О, этот ковер! Огромная ценность, мечта всей маминой жизни. Такая синтетическая, красно-золотая и буро-зеленая ценность. И начинают наши советские людиремонт, который вы тоже делаетевместе. Батя, мама, брат и сват, задвинув старые обиды, созидают новые, ремонтные. Спорят, ругаются, хлопают дверьми, но наконец заканчивают. «Красота!» – восклицает полумертвая советская мама, любуясь: жить одним, без дворников-детей-родителей. И вдруг понимают, что любовь их давно прошла. Ссорятся. Но все по-прежнему: работа, дом. Огород, банки. Огурцы да яблоки…

Левка внимательно посмотрел на Алену.

– Ну, ты поняла?

Она кивнула.

– И так всю жизнь, понимаешь? Я еще не рассказывал про работу. Скучную, нудную, а главное, бесполезную. Все эти НИИ, бюро, управления, ты думаешь, там что-то решается? Нет, есть и спецы, и асы, и таланты – все есть. Но вопрос – дают ли им проявить себя, дают ли развернуться. Про разговоры в курилке, вранье о куче баб и выигрыше в карты. Противно. Всем хочется выглядеть лучше, мужественнее, сильнее. А сами жалкие, нищие, в потрепанных костюмах с дешевыми сигаретами. И глаза – затравленные, как у побитых собак, жену боятся, начальника тоже. После работы – по пивку в соседней пивной. Пиво там полное говно, креветки воняют тухлятиной, но эти «смельчаки» бегут туда, чтобы утвердиться хотя бы в собственных глазах, они же свободные люди! А дальше, Аленький, старость. Болезни и старость. Дряхлость, мечты о пенсии и домике в деревне. И все, Аленка, жизнь кончается. А что в ней было, ну, если задуматься? Труд за три копейки, отдых для нищих и сплошные разочарования. Все.

– А ты уверен, что где-то по-другому? – усмехнулась Алена и тут же поправилась: – Да, немного по-другому: наверное, не так трагично. Жизнь обычного человека. Работа, семья, болезни… И, знаешь, ты удивишься, но денег всегда не хватает! Всем и всегда, понимаешь? И работа – та же рутина, и дача – тот же труд, если у тебя нет садовника и прислуги. А у обычного человека их, увы, нет. Так что зря ты так уверен!

– Я уверен, – повторил Левка упрямо. – Этосовок, понимаешь? Даже у вас, в странах соцлагеря, разрешены мелкий бизнес и частная торговля, развито фермерство. В магазинах есть продукты, одежда и обувь. Ваши пенсионеры ходят в кафе, ездят по миру. У них человеческая жизнь, че-ло-ве-че-ская! Социализм с человеческим, заметь, лицом! А у нас все против обычного человека, все так, чтоб жизнь ему усложнить, а не упростить. Но есть, безусловно, элита. Та, которая и за границу, и в распределители, и на курорты. Про слуг народа вообще молчу – там своя жизнь и свои представления о прекрасном. Вот тебе и всеобщее равенство. За них не решают, какое количество кустов сажать на дачах! Вот скажи, ты носила сережки в школе? Красила ресницы?

Она улыбнулась.

– И сережки, и колечки. Даже волосы красила! И джинсы носила, представь!

– Вот я об этом, – кивнул он. – О маленьких, крошечныхсвободках. О, казалось бы, ерундовых, но собственных решениях, собственном выборе! И правильно, вы же живете не в тюрьме?

– Давай уедем в Чехословакию, – тихо сказала Алена.

Левка со вздохом махнул рукой:

– По сути, все то же, но обертка точно красивей.

Он помолчал, глядя в сторону, а потом вдруг закричал:

– Послушай! Я знаю, что рискую. Думаешь, из-за денег? Да брось! Их здесь и потратить-то негде! Ну, не каморка в Дагомысе, а «Жемчужина» в Сочи. Кабаки, тряпки у фарцы. Путевки в соцстраны, в ваши чехословакии. Квартира получше, кооперативная. «Жигули» последней модели. Все! Все, понимаешь? Я делаю это, потому что… – Он запнулся. – Потому что это жизнь. Адреналин, глоток воздуха, риск. Не пресная застывшая вчерашняя каша, не спитой бледный чай, не очередь в собственный сортир, не полный автобус, везущий тебя на постылую, за три копейки, работу, а жизнь. Фортуна, дерзость, авантюра! Шанс! Возможность почувствовать себя не таким дерьмом, как все. Не манной кашей, не трусом с опущенной головой, понимаешь? Ну, и деньги, конечно… Да, деньги. Они никогда не мешают. Деньги

Уронив голову в ладони, он замолчал.

– А мы? – спросила она тогда. – Как же мы? Ну, если риск?

– А это твой выбор, – спокойно ответил он. – Я тебе все рассказал. Все, что ты должна знать.

– Подожди, – мягко возразила она. – Но есть же много хорошего! Театры, книги, музеи. Друзья. Огромная и красивая страна – езжай куда хочешь! Есть Ленинград, Рига, Владивосток! Великие реки, моря и горы. Есть жизнь, которую ты не хочешь замечать. Ты думаешь, где-то легче и проще? Ну да, в бытовом смысле легче и проще, согласна. Элегантней, удобней, радостней глазу. Но и природа глаз радует, и картины в музеях… Ты отрицаешь все это – или не хочешь замечать. Мне кажется, человек сам делает свою жизнь ярче и интереснее. А тебя манит то, что ты не очень себе представляешь…

– Ну да, – коротко хохотнул он. – Человек сам кузнец своего счастья! Это я уже слышал. Аленький, это ты, тепличное растение, не очень понимаешь. Ты, выросшая в хорошей семье с хорошим достатком. Ты, имеющая право поехать, куда тебе хочется! А знаешь ли ты, что за запрещенную книгу здесь дают срок? Знаешь, что Америку или Францию советский человек никогда не увидит? Я не говорю про крошечную прослойку творческой интеллигенции, чиновников и дипломатов! Но обычный, рядовой человек об этом и помыслить не может! А те, кто делает деньги, – сразу «цеховики», «спекулянты», «деляги»… Во всем мире есть слово «бизнес», согласна? А здесь его нет. Здесь за это дают хорошие сроки. Как и за высказанное мнение. Слышала такое слово – «диссидент»?

Алена мотнула головой:

– Нет, но догадываюсь.

Левка хмыкнул, потом помолчал и наконец задумчиво произнес:

– Знаешь, что самое ужасное? Советский человек не может распоряжаться своей судьбой. Жить как хочет. Ездить куда хочет. Читать что хочет. Смотреть. Одеваться как нравится.

Он усмехнулся, вспоминая.

– У нас в школе при входе стояла завуч и линейкой измеряла длину волос. У кого длиннее, чем положено, – вон в парикмахерскую! И однажды мы, старшеклассники, скопом обрились наголо, представляешь? Так что ты думаешь,ихэто устроило? Как же. Закатили скандал, что теперь мы похожи на уголовников! И снова выперли из школы – теперь всех, кто побрился! А у девчонок из ушей вынимали сережки. Крошечные такие девичьи сережки. Они их под волосы прятали, атепроверяли и вынимали. И не всегда нежно.

Алена бессознательно коснулась пальцами мочки уха.

– Ты скажешь: перегибы. А я скажу: тюрьма, – жестко продолжил Левка. – Я не хочу, чтобы моей дочери из ушей вынимали сережки, а моего сына выпирали из класса за то, что прическа не соответствует представлениям о норме. Не хочу жить по их правилам, понимаешь? Не хочу шептаться по кухням. Но больше всего я не хочубояться.

Это Алена понимала. Не понимала она другого: где ее место в его жизни?

А ведь она тоже боялась. За него.

– Живи как все, – сказала она в ответ. – Не нарушая закон. Тогда не будешь бояться.

Как же он разозлился!

– Ты, законопослушная девочка из хорошей семьи! Что ты знаешь о бедности, что ты вообще понимаешь?

– Но ты же не борец с режимом. Ты не дис-си-дент, – по слогам выговаривала она трудное слово.

Алена знала,какборются люди. Знала про Гавела[3], про шестьдесят восьмой год и советские танки, вошедшие в Прагу. Знала про Яна Палаха[4] и Яна Зайица[5], вот они были борцами. Да, она жила в спокойной, благополучной стране. Но разве она виновата?

Ведь и Лев не выходил на площадь, не расклеивал листовки, не обличал власть. Он занимался своимиделамии говорил, что именнотаквыражает протест. Но на борьбу с режимом это не тянуло.

Как много она теперь спала! Как только появлялась возможность, ложилась и засыпала. Сон был спасением от дурных мыслей, тоски и неопределенности. Во сне не было больно.

Вот и сейчас она спала, но в дверь постучали. Кого еще принесло? Наверное, кто-то из соседей: за солью или сахаром, спичками или хлебом.

Но как неохота было вставать! Алена осторожно перевернулась на другой бок, и ребеночку, кажется, это не очень понравилось.

Она положила руку на живот, погладила его и прошептала:

– Тихо, мой миленький. Тихо, мой хороший.

А про себя подумала: «Не встану. Пошли вы все к черту», – и закрыла глаза.

Но стук в дверь продолжался. Не наглый соседский, а тихий, деликатный. И все же настойчивый.

Опираясь на обе руки, покрякивая и постанывая, Алена села на кровати. Пару минут посидела, прислушиваясь, – вдруг незваный гость потеряет терпение и уйдет? Но нет. Стало даже интересно: кто у нас такой настойчивый? И, придерживая рукой живот, Алена медленно пошла к двери.

– Кто там? – недовольно спросила она.

– Это я, Алона, – ответили ей.

Матей? А, ну да, он же ездил домой! Делать нечего, нужно открывать. Алена пригладила волосы, одернула халат и отодвинула щеколду.

Матей стоял на пороге – высокий, элегантный, красивый. Не парень – картинка, как сказала бы мама. И вправду хорош.

– Проходи, – вздохнула Алена.

Ребеночек заворочался, и она чуть скривилась. И тут увидела себя в зеркале.

Толстая неповоротливая корова в старом халате. Из-под халата торчит ночнушка. Опухший нос, на лице ненавистные темные пятна. Растрепанные волосы. Красавица, глаз не оторвать.

«Ну и черт с ним, – подумала она. – Я его не ждала».

Она вообще никого не ждала.

Матей вынул из-за спины букет: пять белых роз.

– Как невесте, – усмехнулась Алена.

Надо же, поди достань здесь белые розы. Только на рынке у говорливых кавказцев, но по таким ценам, что страшно подумать.

Матей кивнул.

– Именно так: невесте. Я попросил у твоих родителей твоей руки, – хрипло сказал он. – И… они согласились.

Матей опустил глаза.

Алена рассмеялась.

– Ты издеваешься или шутишь! Попросил руки у моих родителей? Матей, ты в своем уме?

– Вполне, – кивнул он, доставая из кармана брюк овальную бархатную коробочку. – А это тебе. Для подтверждения серьезности намерений.

Не понимая, что происходит, Алена взяла в руку коробочку. Открыла и увидела, что в ней лежит золотое колечко с тремя прозрачными камешками.

«Помолвочное, – сообразила она, – что за бред?»

– Матей, – повторила она, – что происходит?

Закружилась голова, Алена схватилась за стену, потом дошла до кровати и села.

– Что с тобой? – испугался Матей.

– А ты не заметил? – указательным пальцем Алена дотронулась до своего живота. – У тебя плохо со зрением? Со зрением, юмором и вообще с головой? Ты

И вдруг Алена горько расплакалась.

Продолжая бормотать что-то невнятное, она кивала на свой живот, крутила пальцем у виска, повторяла, что он слепой или сумасшедший, и плакала, плакала… Слезы лились рекой, словно прорвало плотину. Вся ее боль и отчаяние, все унижение и тоска выливались в эти бесконечные реки слез.

– Так будет правильно, – словно не слыша ее, говорил он. – Так будет правильно!

Гладил ее по голове и опять повторял:

– Так будет правильно! У ребенка будет отец. У тебя муж. У нас – семья. Так и должно быть. Я тебя люблю и буду хорошим мужем. Ты защитишься, и мы уедем домой, сразу уедем. Но сначала зарегистрируем брак, – здесь, в посольстве: это возможно, я все узнал. Домой вернемся мужем и женой, и скоро у нас родится ребенок. Я думаю, что будет мальчик. А ты? Но я буду рад и девочке, очень рад, слышишь? Девочка, похожая на тебя, Алона! И все у нас будет хорошо, ты мне веришь? Хорошо и правильно, как и должно быть. Ты перестанешь страдать и бояться. Я люблю тебя, слышишь? Очень давно, с первого курса!

– Нояне люблю тебя, Матей! – сказала Алена, посмотрев ему в глаза. – Я люблю другого человека.

– Он недостоин тебя, – отведя взгляд, жестко ответил Матей. – Он тебя мучает. Мы уедем – и ты все забудешь. Весь этот ужас…

– А если нет? – прошептала она.

– Я тебя люблю, – твердо ответил он. –Покаэтого достаточно.

Марина узнала все вечером.

Отреагировала так спокойно, будто предчувствовала этот неожиданный поворот.

– Ты не удивлена? – усмехнулась Алена.

Марина пожала плечом:

– Удивлена. Твоей разумности, – улыбнулась она. – Но я в тебя верила!

И тут же, нахмурившись, добавила:

– И да, между прочим: Царя закрыли. Пока он в предвариловке, но, говорят, там все серьезно.

– Когда? – беззвучно спросила Алена.

– Неделю назад, – равнодушно ответила Марина. – А кто, собственно, сомневался? Как веревочке ни виться, помнишь?.. Не говорила тебе, чтоб не расстраивать. Но вот выдался случай, прости. Чтобы тебе до конца стало ясно.

Алена ничего не ответила. Она поторопилась, но все поправимо. Завтра она вернет Матею кольцо и все объяснит. Теперь все встало на свои места: Левку посадили, он в тюрьме, поэтому и не пришел. Но это не имеет значения. Он в беде, и она будет рядом. Будет носить передачи, ждать свиданий. А потом поедет за ним в заключение. Как у них говорят: в зону? Родит – и поедет за ним. А все остальное не обсуждается.

…Скорую вызвали через два часа, – когда Алена, корчась от боли, уже не могла терпеть, а главное, сопротивляться. Перепуганная Марина бегала вокруг, заламывала руки, просила, кричала, умоляла вызвать врача. Но Алена, скрюченная, стонущая, бледная как простыня, с холодным потом на лбу, качала головой и сквозь сцепленные зубы и побелевшие губы повторяла, что нет, никаких врачей и тем более скорых, все пройдет. Через два часа измученная Марина кинулась на вахту.

Скорая приехала быстро. Фельдшерица и доктор. Оба стройные, молодые, красивые, ладные, не пара – загляденье. Они и поглядывали друг на друга так, что было понятно: у них роман.

Марина горько вздохнула. У всех все как у людей. Только у них с Аленкой сплошные муки и несчастья…

Алене сделали укол, и фельдшерица стала заполнять бумаги.

– Как – иностранка? – испугалась она и замотала головой: – Не, это не наш контингент! У вас, иностранцев, своя больница, туда и везите. Оттуда и вызывайте. А то нам по шапке: мы иностранцев не возим, не-не, и не уговаривайте! Прав таких нет.

Доктор померил Алене давление и тихо, но четко сказал:

– Без разговоров, Свет. Светлана Васильевна, – смущенно поправился он. – Времени нет. Пока то да се, могут и не успеть.

Светлана Васильевна смотрела на него не мигая. Потом очнулась, затараторила:

– Петь, ты чего! Не примут ее, ты же знаешь! Привезем – и не примут! Ты что, не знаешь инструкцию? Нельзя, Петь!

– А я сказал, повезем. Зови водителя, носилки и укладывайте больную. Быстро! – гаркнул доктор Петя, взяв больную за вялую холодную руку. – Мухой!

Светлана Васильевна словно очнулась, отмерла. Мелко закивав, бросилась вниз и через пару минут вернулась с водителем и носилками.

Марина поехала с ними.

Алена была в забытьи. От боли, от узнанного, от страха… Невозможно было смотреть на ее застывшее лицо, посеревшие губы, на глаза – полузакрытые, впалые, словно проваленные.

«Это я, – думала Марина, – я во всем виновата. Зачем сказала про Царя? Какая я дура! Сказала из лучших побуждений, а чем все кончилось, господи…»

* * *

Их спасли – и Алену, и малыша. Слава советским врачам.

А через пять дней сопротивляющуюся пациентку перевезли в больницу для иностранцев. Невелика птица: студенточка, да еще и незамужняя, да из Чехословакии, а не из какой-нибудь Великобритании или, не дай бог, Соединенных Штатов, главного конкурента и врага… Но делать нечего, инструкция есть инструкция, ничего не попишешь. Да и пришла в себя студенточка. Выкидыш остановили, к таблеткам прописали покой. Вот и лежи себе где положено, не занимай бесценные места. Там же санаторий, а не больница! Палаты отдельные, белье накрахмаленное, мебель полированная, а питание? Ресторанное, но с учетом проблем. Кашки-малашки, телятинка отварная, суфле из судачка, ягодные муссы, икорка черная – кому, разумеется, положено. Но и без нее красота. А тишина какая! Персонал не ходит – скользит по натертому паркету. И все улыбаются. В общем, рай, а не больничка. Только рай это не для своих. Свои вон – валяются под застиранными простынями на зассанных матрасах! Едят суп из пшена и гречку с подливой. И ничего, пока не померли. Потому что наши советские врачи – лучшие в мире. А эти, которые в поликлиниках ведомственных и больничках цековских – все блатные ипозвоночные. Как народ говорит: «полы паркетные, врачи анкетные». И ведь чистая правда.

Марина и Матей – вот кто был все эти дни возле Алены. Разговаривать ей не хотелось, да и не было сил, хотя обиды на подругу она не держала. Марина хотела как лучше. Только лучше не получилось.

Почти все время Алена спала, а Матей сидел на стуле у ее кровати. Читал, дремал, пытался накормить.

– Надо, – мягко настаивал он. – Подумай о малыше!

Однажды не выдержала, сорвалась:

– А тебе-то что до чужого ребенка? Какое дело? Строишь из себя святого! Ну как же, Матей такой положительный, такой заботливый! Всех обаял: маму, что не сложно, Данку, что еще проще, но отца? Моего строгого сурового

Как потом выговаривала ей Маринка!

– Злая несчастная баба, богом и судьбой обиженная. Бросил тебя твой возлюбленный, отец ребеночка! Бросил и забыл – ни весточки, ни записки! А кто он, твой любимый? Уголовник! Сидит в тюрьме. Или как там – в камере предварительного заключения. А еще будет суд, и он, твой прекрасный возлюбленный, отправится в лагерь, на зону, к черту на рога, за тридевять земель! А ты, стерва, – шипела Маринка, – срываешь злость на хорошем человеке и настоящем друге. И, кстати, ты согласилась выйти за него замуж, забыла? Память отшибло? Стерва ты, Алена, и дрянной человек.

Потом, спустя время, когда Алена пришла в себя и вернулась в общагу, Марина попросила у подруги прощения.

– Да брось, – усмехнулась Алена. – Думаю, мне это было необходимо – знать. А перед Матеем я уже извинилась. Он человек благородный и великодушный: сказал, понимает, я была не в себе. Жаль, что ребенок страдал. А то, что страдала я – так это правильно, справедливо. За мое упрямство и нежелание видеть реальность. Так что спасибо тебе. До меня наконец дошло… Что если я буду ждать Левку, то потеряю самое главное – моего малыша. Я пришла в себя, Мариш. Ты можешь не волноваться.

Фигушки!

Бросало из огня да в полымя, и снова звучало: никаких замуж, поеду за ним, не предам…

– Куда ты поедешь? – в очередной раз отвечала Марина. – Кстати, тебе, наверное, будет интересно. Ребята были у него, Проценко и Яскин. Посылку передавали, коллективное, – Марина хмыкнула, – письмо поддержки. Смешно, правда? Ему на письмо и поддержку начхать, ты ж понимаешь! Ну и он в ответ черканул записочку: мол, спасибо, не стоит, все нормально, жду суда, настроение бодрое. Как тебе, а? Настроение у него бодрое! Клоун на арене, цирк с конями!

Марина замолчала и принялась красить ресницы.

– Это все? – не выдержала Алена. – Больше в записке ничего не было?

Марина вздохнула, отложила тушь и зеркало, посмотрела Алене в глаза.

– Было, – сказала она. – Тоже в две строчки.

– Что? – закричала Алена. – Мне, про меня?

– Про тебя, – спокойно подтвердила подруга и вновь принялась за ресницы. – Было так: «Передайте Ковачовой, чтобы уезжала домой».

Воцарилась мертвая тишина.

В окно залетела здоровенная зеленая муха. Муха кружилась по комнате, тыкалась в шкафы, стены, садилась на люстру, снова взлетала, жужжа и гудя, – гулко, монотонно.

– И все? – прошептала Алена. – Больше ничего?

– Больше ничего, – кивнула Марина, даже не взглянув на Алену. – А ты чего ожидала?

Она обернулась на Алену: та побледнела, села на край кровати и закрыла лицо руками.

– Поплачь, дорогая, – вздохнула Марина. – Поплачь и пойми, усвой, вбей себе в голову, что тывсе сделала правильно. И наконец успокойся.

В посольстве расписали без промедления: еще бы, невесте скоро рожать.

– И где вы были все это время? – покачав головой, не удержался ехидный консул.

– Писали диплом, – сухо ответил Матей. – Уважительная причина.

В начале июня Алена защитилась. Защитилась на «отлично», получив, разумеется, красный диплом.

На шестнадцатое июня были куплены билеты на поезд: купе на двоих, вернее, на троих.

Луцка была на очередных съемках где-то у черта на рогах, в Смоленской области, и проститься с ней не удалось.

Марина собиралась навестить своих (пусть страшно неохота, но выбора не было), а уж потом выходить на работу. Повезло: сняла комнату рядом с научным институтом, где и собиралась работать. Брали выпускников Керосинки легко, да и нефтехимик – профессия будущего.

Провожали молодоженов ребята из чехословацкого землячества, Ян и Адам. Вещей с собой было так много, что растерянная Алена беспомощно разводила руками: господи боже, и откуда такое количество?

Нет, это были не шмотки, их-то как раз было мало – перед отъездом Алена все раздала.

Девочки смущенно заглядывали в двести тринадцатую, спрашивая ненужные старые вещи. Явилась и тяжелая артиллерия – Гавриловна собственной персоной. Бесцеремонно отодвинув «плюгавок», вахтерша резко толкнула дверь и заорала:

– Ален, я пришла! Ну, че? Собрала?

«Плюгавки» вздохнули и молча разошлись. Запыхавшаяся Гавриловна, расставив больные толстые ноги и беззастенчиво демонстрируя длинное бежевое трико, по-хозяйски шуровала по открытым чемоданам и сумкам.

– Ну? – вопрошала она с нажимом, доставая из раскрытого чрева чемодана очередную тряпку. – И зачем тебе это старье? Чего тащить в такую-то даль?

Словно немного брезгуя, она держала кофту или брюки двумя пальцами, не сводя глаз с замученной Алены.

Алена махала рукой:

– Забирай!

Вступать с наглой бабой в дискуссию не было сил, и плевать Алене на все эти джинсы, кофточки и майки. На все плевать. В голове стучала, колотилась и не выключалась всего одна мысль: поскорее бы уехать из этого города. Унести ноги, спасти свою душу и своего дитятю. После больницы, строго отлежав положенное время без всяких попустительств и глупостей, она понемногу приходила в себя. Даже в туалет на этаж Маринка ее не пускала: под кроватью стояло желтое эмалированное судно.

Казалось, Матей был счастлив.

Он с удовольствием варил кашу, выносил судно, стирал и менял постельное белье. Делая вид, что спит, Алена потихоньку, сквозь ресницы, поглядывала на Матея. Красивый, не поспоришь. Умное интеллигентное лицо, красивые глаза, четко вырезанные скулы и рот, красивые уши. Матей все делал красиво: красиво ел, красиво писал, вежливо разговаривал, – в общем, истинный аристократ. При этом был неприхотлив, не капризен, рад хлебу с маслом и чашке чаю.

Однажды пропал. Часа три его не было. Оказалось, стоял за свежими огурцами – длиннющими, парниковыми и совсем невкусными, и за зелеными, еще каменными, бананами.

– И что с ними делать? – со вздохом спросила Алена. – Гвозди забивать?

– Зачем гвозди, – усмехнулся Матей и, ловко обернув бананы в газету, сунул их в шкаф.

И правда: дней через пять бананы дозрели, сочась из шкафа сладким запахом. А ведь забыли и чуть не пропустили, доведя до стадии распада.

Ах, с каким удовольствием Алена поглощала бананы! Лопала и постанывала от удовольствия. А Матей сидел напротив – и так смотрел, что она отвернулась, чтобы не разреветься.

«Это и есть любовь, – поняла она вдруг. – Жалость, забота и нежность. А я принимаю все это как должное, даже не удивляясь. А что будет дальше? Как потечет наша жизнь? Говорят, если мужчина любит женщину, обязательно полюбит и ее ребенка…»

Но ведь бывает и по-другому. Порой чужой ребенок каждую минуту напоминает мужчине о сопернике – биологическом отце, которого женщина когда-то любила. И это грызет, гложет,

Но зачем думать о плохом? Матей хороший человек, они уже столько вместе прошли… И он говорит «нашребенок», и Алена знает наверняка: он не двуличный, да и зачем ему врать? Можно подумать, она принцесса крови и в придачу к ребенку он получит титул, дворец и сундуки с золотом. Нет, она верит ему. Он хороший, ее Матей. Ей сказочно повезло. Так повезло, что даже не бывает.

Как он сказал ей однажды?Я Всегда Буду Рядом. И она поверила ему.

Только скорее отсюда, из этого города, где все-все напоминает о том, кто предал. О том, кто не просто ненадежен – опасен для жизни.

Черная страница, белая, снова черная. Говорят, они чередуются. Но Алене казалось, что беспросветно черных страниц куда больше. Белые – легкие, воздушные, почти невидимые, – пахли балтийским ветерком и свежим бризом, они эфемерны и ненадежны… Черные – тягучие как вар, с горьким удушливым запахом, неистребимым, как предательство.

Может, она пережила свои черные дни, отстрадала, отплакала, и теперь все будет по-другому, и она будет счастлива? Они будут счастливы и спокойны, вместе, как семья…

Только в поезде Алена поняла, как устала. Не за последние дни: за все эти годы. Не от учебы и суматошной жизни в общаге. Не от зачетов и экзаменов, практик и коллоквиумов. Она устала отнего. От того, кто делал ее самой счастливой – и самой несчастной. Как мало было хорошего! Как вообще было мало нежности, объятий, заветных слов! Как мало было любви…

Отрывки, обмылки, осколки. И никогда, никогда она не прощалась с ним с легким сердцем. Всегда ждала чего-то плохого.

Пожалуй, только те три дня – в странном доме у черта на рогах, в странный Новый год, – она была по-настоящему счастлива. Только три дня.

Поезд медленно выбирался из города – когда-то любимого, а теперь ненавистного. Больше она сюда не вернется. Никогда.

А Маринка приедет к ней, точнее, к ним, к чете Елинек, потому что теперь она пани Елинекова, вот так.

Поезд прибавил ходу, и за мутноватым окном замелькали леса и пролески, поля и полустанки, деревеньки и дачные поселки… Алена уснула, уронив голову на жесткую подушку.

Проснулась от запаха кофе. Не открывая глаз, сладко потянула ноздрями: к кофе прибавился запах теплого хлеба, колбасы и, кажется, сдобных булочек.

Алена потянулась и открыла глаза. Так и есть, завтрак. Неужели она проспала всю ночь и ни разу не проснулась? Не раздеваясь и не умываясь, не почистив зубы, не приняв витаминки, не пожелав мужу спокойной ночи. За окном было светло, сквозь облака настойчиво продиралось летнее солнце. Матея в купе не было.

Алена скинула одеяло, надела тапки и поспешила в уборную.

Он стоял в коридорчике у окна и смотрел на пролетающий пейзаж. Он был здесь. Ее Матей, ее муж. И она облегченно выдохнула. Подошла и прислонилась к его спине. Почувствовала, как он замер, как напряглась его спина.

– Иди умывайся, – не поворачиваясь, сказал он. – И давай завтракать, а то все остынет.

Алена кивнула и, покачиваясь, ушла в глубь коридора.

В купе, глядя в окно и попивая остывший, но все равно вкусный кофе, она впервые за долгое время испытала что-то вроде облегчения, успокоения, освобождения. Она свободна. От всей прежней жизни: института и шумных соседей общаги, магазинных очередей и неприветливой врачихи женской консультации. От косых взглядов и шепотка в спину, от сплетен, бесконечного ожидания. Она свободна от всего, что было там, в том городе, от плохого и хорошего, грустного и смешного, обидного и унизительного. От всего. Она едет домой. И она, кажется, счастлива… Нет, не так – онабудетсчастлива. Потому что впереди у них долгая счастливая жизнь.

* * *

И, собственно, эта жизнь началась.

Надо сказать, все – абсолютно все: ее семья, семья Матея, даже ленивая и эгоистичная сестрица Данка, – носились с ней, как курица с яйцом. Все суетились, крутились, заглядывали в глаза, вздыхали, тревожились. Пытались уговорить съесть лишний, но, по мнению мам, самый полезный кусок. Осторожно и нежно гладили Аленин живот, прислушивались, как кувыркается-переворачивается младенец, и, конечно, дружно обожали и очень-очень ждали его.

Мама ездила с ней по врачам, а папа даже выводил на вечернюю прогулку! Матей, возвращаясь с работы, обязательно приносил цветы, или огромный бордовый гранат, или невероятных размеров малину, маленькую куколку или ее любимое пирожное.

Алена возлежала как царица, сложа руки на груди и глядя в темный, с проблесками от проезжавших машин, потолок. Впрочем, машины были редко: народ рано ложился спать. И вообще здесь, в Братиславе, жизнь была совершенно другой. Тихой, спокойной, размеренной.

Алена слушала дыхание и сопение мужа, который спал чутко, тревожно, боясь задеть и нарушить покой. Но купленная родителями кровать была просторной, и Матей спал с краю, на расстоянии вытянутой руки. Алена думала о том, как и где проходили бы ее последние дни перед родами там, в Москве, если бы она осталась. И ей становилось страшно.

«Не думать, не думать, – повторяла она про себя. – Не думать и не вспоминать!»

Потому что так от этого становилось плохо, так больно и страшно, зачем она опять вспоминает, зачем? И почему это все не проходит, не отпускает, не проявляет к ней милосердия? Какое-то непрошедшее время, непроходимая боль…

Но не думать она не могла. Где сейчас Левка, в СИЗО или уже на этапе? Наверняка прошел суд и вынесен приговор, и она не знает, сколько ему присудили. Она ничего про него не знает. Да и не хочет знать! Да и откуда, собственно? Из прошлой жизни она ни с кем, кроме Маринки и Луцки, не общается. А для них эта тема табу.

А если Левка на свободе? Нашел хорошего адвоката, его вытащили из тюрьмы… Если он ищет ее? Вряд ли… Он знает, что Алена вышла замуж и уехала. Сам же написал: «пусть Ковачова уезжает». Какие унизительные, болезненные слова.Пусть Ковачова уезжает. Он распоряжается ее жизнью, он так решил. Он! Вот только это было ее решением.

Где она была бы сейчас, сложись все иначе? В его родительской квартире с нелюдимым братом и такой же странной мамашей? Или впоместье, как он шутливо называл избушку, где они встречали Новый год? Наверное, там, где же еще. Он убедил бы ее, что в тишине и на свежем воздухе, им – ей и ребенку – будет прекрасно. Он умел убеждать. Или это она сама смотрела ему

– Это, Аленький, женская доля – ждать своего мужчину, – шутил он. – Так было во все времена. С охоты, с войны. А Пенелопа – сколько она ждала своего муженька? Еще и от любовницы!

А если бы понадобилось к врачу, если бы что-то заболело, если б стало плохо? Куда бежать, в какую сторону? Да и как?

Нет, все правильно. Он выбрал свой путь, она выбрала свой. Их пути разошлись. Но эти слова – «передайте Ковачовой» – она не забудет. Никогда.

Ей было хорошо здесь, в родной Братиславе. А ведь она почти изменила ей, влюбившись в чужой город. Здесь не было толп, очередей, спешки, торопливости, почти не было хмурых обиженных лиц, всегда готовых к хамству. Здесь, забираясь в переполненный автобус, не пинали локтями и кулаками, не осыпали матом. Да и переполненных автобусов тоже не было. За кусок колбасы не дрались, а если случайно задевали локтем или плечом, улыбались и говорили «препак»[6].

По воскресеньям они с Матеем шли в парк, сидели на лавочке, пили сок или ели мороженое.

– А помнишь, – говорил он, – как мы ели его тогда, на Ленинском? Кажется, «Ленинградское», или я путаю? И было так холодно, помнишь?

Алена, положив голову на мужнино плечо, притворно вздыхала:

– Не-а, не помню.

Матей удивлялся, но вопросов не задавал.

«Забыла – ну и хорошо, – думал он. – Значит, так нужно».

Странное дело: уже несколько месяцев они были женаты, а близости между ними до сих пор не было. Он не просил и уж тем более не настаивал. Алона беременна. Конечно же, он хотел ее, очень хотел, но… Что-то мешало. Мешало обнять, прижать к себе, проявить физическую нежность. Он знал, что вышла она за него без любви, переживая глубокую личную трагедию. Нет, он не считал, что поступил благородно. Он предложил помощь, поддержку, потому что давно, много лет, любил ее и страдал, видя, как она несчастна. А уж когда случилось все, что случилось!.. Когда взяли этого жулика, когда Матей увидел ее живот…

Наверное, кто-то мог подумать, что он, Матей, воспользовался ситуацией. Девушка оказалась в беде, а он, проявив благородство, не обидел и себя, женившись по любви. Обычный корыстный поступок.

Но нет. Он вовсе не думал о себе. И, честно говоря, совсем не был уверен, что она согласится. Скорее даже готовил себя к отказу. И уж точно не тешил себя иллюзией безоблачной совместной жизни.

В одном он не сомневался: ребенка он точно полюбит. И откуда была такая уверенность? О том, что ребенок может оказаться точной копией отца, став ежечасным напоминанием, Матей старался не думать.

Да и что он знал про Левку Царева? Невысокого, кряжистого, спортивного, широкоплечего. Такого обычного русского парня, сероглазого и светловолосого, немногословного, с каким-то шальным и пугающим огнем в глазах? Точно знал, что его, Левку, побаивались. Что ему завидовали – за то, что полно девок (и девок самых отборных), полно денег и кутежей. Знал Матей, что Левка не жадный, но деньги считает. Бывает щедр, а бывает скуп. Что носит не банальный «Супер Райфл» из местной валютки, а настоящие американскиевранглеры, и ужинает в ресторанах, а не в институтской столовке. Пьет не портвейн, а хороший армянский коньяк. И тачка у него есть. Купил кооператив, и этому Матей верил. Левка был фарцой, но не мелким перекупщиком тряпкок и жвачек, а кем-то поважнее. Только чем он занимался на деле? Слухи ходили разные, а правду не знал никто. То ли машины, то ли валюта, то ли что похлеще. Понятно было одно: Левка вне закона. Поэтому одни сторонились и избегали его, другие – восхищались и ходили по пятам. Говорили, что по общаге шуршали, наводя справки, милиционеры, а может, и сам комитет. Беседовали с дружками Царева, с вахтерами, обитателями общаги. А вот Алону не тронули. Просто побоялись, потому что иностранка? Все знали, что у них был роман, а ее не задели. Хотя мало ли, с кем у Левки были романы…

Они были из разных миров, Лев Царев и Матей Елинек, – два полюса, две абсолютные противоположности.

Матей не презирал его, не восхищался и не завидовал, даже не ненавидел. Скорее, жалел. За что? Да черт его знает… За то, что вот так получилось. За что-то же Алона любила его…

Лето пролетело как один миг: сон, свежие соки, прогулки, врачи. Мама и папа, по-прежнему кружившие над своей Алоной.

Отец гордился старшей – не разочаровала. Вернулась с красным дипломом, вышла за хорошего парня, слава Мадонне, что не за русского, а за своего, земляка, да и внучка скоро родится. Все вовремя, как положено. И не спилась в Москве, и не скурвилась. Все сделала дочка как надо, но и он в нее верил. И зять ему нравился, и сваты нормальные, по крайней мере свои. А когдасвои– это важно. Это самое главное – говорить на одном языке. Как в прямом, так и в переносном смысле.

Алена не задумывалась о том, что у них с Матеем ничего еще не было. Они обнимались, целовались, он не был ей противен. Ей было даже приятно. Но теперь она постоянно думала о ребенке. Какой уж там секс, вы о чем!

Хотя, если честно, не только о ребенке…

Алена продолжала воображать, что было бы, останься она в Москве. В голове постоянно крутилось одно и то же кино – под названием «Итак, она осталась». И было оно многосерийным.

Итак, она осталась.

В первой серии Алена просит свидания, а ей не дают.

– Вы ему кто? Невеста? Невеста – не жена, не считается. Не успели? Ну это, дамочка, не наше дело. Что ж не поторопились, пузо, вон, на нос лезет!

Свиданий не разрешают, но передачи принимают. Раз в неделю или месяц Алена едет к черту на кулички, в Лефортово, стоит в длинной очереди, чтобы приняли. Теперь она хорошо разбирается, что можно и что нельзя. Сколько штук сигарет, сколько печенья и карамелек, сколько чая, соли и сахара. Белье, носки, тапочки, спортивный костюм. Лекарства, зубная паста, шампунь, туалетная бумага. Книги, канцелярские принадлежности. Все в прозрачных пакетах.

Часами она стоит в нескончаемой очереди, руками поддерживая живот. Тянет низ, страшно тянет, опухли и болят ноги. Иногда ей удается посидеть, недолго,

Потом она плетется домой, еле-еле передвигая ноги, похожие на бетонные тумбы. На такси денег нет, потому что передачи.

Алена доползает до дома и исполняет мечту: наливает горячий чай, отламывает кусок батона (резать сил нет), мажет его вареньем и наконец ложится в постель. Блаженство. Самое большое, которое она когда-то испытывала. Отходят ноги, успокаивается низ живота. Успокаивается малыш, утихает, он тоже устал…

Вторая серия называется «Суд».

Левка за решеткой, в клетке, рядом милиционер. Алена смотрит, стараясь встретиться с Левкой глазами – на долю минуты, ей много не надо. Он все поймет, она все успеет сказать. «Я люблю тебя. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. И наш ребенок тоже». Но Левка не смотрит на нее, вернее, не ищет глазами. Он думает, что ее нет? Вряд ли: она писала, что обязательно, непременно приедет на заседание. Тогда почему он не смотрит на нее, почему не ищет? Ему стыдно, и это все объясняет.

Алена оборачивается – и видит его семью, мать и брата. Оба сгорбленные, с опущенными головами, как две нахохлившиеся мокрые птицы. Им тоже стыдно.

Подойти к ним или не надо? Да и что она скажет им?

– Здрасьте, я жена вашего сына!

– У моего сына нет никакой жены, – буркнет старуха.

И чудной брат засмеется.

Героиня этого сериала ужасно, ужасно устала. Снова тянет живот и болят опухшие ноги. Почему? Она же сидит. Правда, сидит четыре часа, и все затекло. В зале невыносимо душно, это чувствует и ребенок: он так неспокоен, так сильно ворочается… Им надо на воздух. Просто необходимо на воздух. Еще им необходимо есть, пить, спать… Но до этого еще далеко.

Алена слушает, что говорят прокурор, адвокат, судья. Но почти ничего не понимает. Она думает только о Левке, по-прежнему буравя его глазами.

Потом судья – высокая, крупная, полная женщина с милым домашним лицом, удаляется. Алене кажется, что женщина с таким лицом не может быть злой. Наверняка у нее дети, а может, и внуки, внукам она печет пирожки, и они крутятся вокруг нее, такой доброй, уютной, домашней, пахнущей тестом и бульоном.

Алена выходит в коридор и чувствует, как кружится голова. Она хватается за стену, крашенную темно-зеленой краской, и ползет вниз. Не дай бог упасть. Она удержалась, не упала, но ни один человек в коридоре не подошел, не спросил, нужна ли ей помощь, не дал воды, не поддержал за локоть. Почему? Люди шли мимо, бросая на беременную измученную женщину короткие равнодушные взгляды, и тут же их отводили. Наверное, у всех свое горе…

На оглашении приговора Алена почти ничего не слышит: в ушах стоит монотонный омерзительный гул. Неужели подскочило давление? Давление – это опасно, очень опасно. А если что-то с ребенком?

Из всего прочитанного и сказанного судьей с домашним лицом Алена услышала одно:

– Осужден на восемь лет с переводом в колонию строгого режима.

И дальше про подачу апелляции. Но Алена плохо слышит сквозь тот же гул.

Почему нет рядом Маринки? Почему не приехала Луцка?

«Ах да, – вспомнила героиня сериала. – Маринка уехала с новым возлюбленным в Таллин, а Луцка в Праге».

Алена вдруг задрожала от мысли, что осталась совсем одна, в этом огромном чужом городе, в этой бескрайней непонятной стране. Его мать и брат? Не смешите. Они странные люди, да и кто она им – очередная девица сына?

Стало так страшно, что захотелось кричать. Алена зажала рот рукой – и посмотрела на Левку.

Он стоял, опустив голову, и лицо его было спокойно и равнодушно, как будтовсе этопроисходило не с ним. В зал он по-прежнему не смотрел.

Сзади завыла женщина, и Алена поняла, что это мать. В изнеможении опустившись на жесткий деревянный стул, Алена закрыла глаза. Сил не осталось. Совсем.

В голове было пусто и гулко. И там, в пустой и гулкой голове, крутилась одна-единственная мысль: как добраться до дома? На метро не получится, не хватит сил, и она просто рухнет на каменный пол. А дальше приедет скорая, и ее заберут в больницу. От падения и удара она потеряет ребенка. Ой, господи, что за мысли! Она сходила с ума. Но как дальше жить, Алена не знала.

И вдруг она услышала:

– Аленький! – и открыла глаза.

Его уводили из-зала суда. Руки за спиной, на руках металлические скобки. Его уводят, а он повернул голову и зовет ее.

Алена вскочила, рванула через ряд, зацепилась плащом, ударилась животом и закричала:

– Левка! Я буду рядом! Я буду рядом с тобой, ты меня слышишь?

Не поняла, слышал он или нет, – его уже вывели.

Алена вышла на улицу, часто и глубоко задышала и наконец улыбнулась. Теперь она знала,какжить. Онпозвалее.

В следующих сериях Левку этапируют в колонию, и она поедет за ним. Там они распишутся, и Алена снимет комнату в избе у какой-нибудь баб-Нюры.

Потом она родит. Если успеют довезти, то в областной больнице. Но скорее всего – в баб-Нюриной избе. В лучшем случае в медпункте, под надзором крикливой фельдшерицы.

Допустим, успели… Тогда в одной из серий Алена попадает в больницу – с ободранными стенами, кроватями с металлической сеткой, зассанным старым матрасом и огромными, с палец, зияющими дырами в оконных рамах.

Дай бог, чтобы с ребенком все было в порядке, чтобы его не простудили, чтобы не уронили. И вот тогда, после всего, что пришлось пережить, укрывшись с головой одеялом, она наконец-то поспит. А вечером ей принесут тарелку остывшего пшенного супа, холодные слипшиеся макароны со страшного вида подливой и стакан бледного сладкого чая.

Да, так кормят в поселковых больницах, об этом рассказывала Марина…

А еще принесут на кормление ребеночка, и она впервые сумеет его разглядеть. Кто это будет – мальчик, девочка? На кого он, ребеночек, будет похож? Она попросит бумагу и ручку, но принесут карандаш, исписанный и тупой, однако письмо она все же напишет.

«Ты – папа! – напишет она. – Мы стали родителями. Как назовем? Жду твоего ответа!»

А если у нее будет мало молока? Ведь смесей тут нет. То есть бывают, но на прилавок их не выкладывают. Ей придется здорово переплачивать заведующей магазином, и где взять деньги?

Дней через пять или шесть, если все будет в порядке, она вернется в свою комнату, к баб-Нюре, – которая вроде и полюбит ребенка, но все равно будет ворчать.

Зато им дадут свидание. Пусть через месяц или два, но Левка увидит

А она увидит его глаза. И станет понятно, что все былоне зря.

Словно очнувшись, Алена мотнула головой, провела по лицу руками – жестом, будто снимающим паутину. Показалось, что страшно душно, она резко встала, распахнула окно и застыла возле него.

Ну и фантазии у тебя, Алона…. Фильм ужасов, а не фантазии. Какую-то баб-Нюру придумала, и местную больничку, и заведующую магазином… Прямо сценарий!

Алена обернулась, оглядела комнату и с облегчением выдохнула: она дома. В родительской квартире, на кровати с теплым пуховым одеялом, в комнате со шкафом, телевизором, тумбочкой, настольной лампой… И тарелкой с почищенным мамой яблоком.

Она провела рукой по знакомым, таким родным обоям: на голубом фоне разноцветные, разных размеров, тропические бабочки. Какое счастье, что дома! Какое счастье, что этот страшный сериал, который она придумала, – плод больного воображения! Какое счастье, что онане осталась!

Алена заплакала.

«Не ври, не обманывай себя. Ты лживая приспособленка, трусиха и лгунья. Ты чувствуешь себя счастливой? А может, наоборот? Ах да, ты же умеешь себя уговаривать!

Вот теперь живи.

Живи, а потом посмотрим, как оно вышло. Единственное, в чем ты точно права: дитя – это главное».

Девочка родилась в срок, не заставляя нервничать и без того нервную родню.

– Чудесная девочка! – сказала румяная, как персик, педиатр. – Глаз не отвести! Пухленькая, глазастая, а какая крикунья! Кричит громче всех в отделении! Я очень люблю активных детей, а то есть такие слабаки, пищат как мыши и грудь не берут.

– А наша? – с тревогой спросила новоявленная бабушка.

– Ваша? – рассмеялась педиатр. – Ваша не берет: хватает! Ищет за полчаса до кормления! И кричит, кричит, требует! Поднесешь – хватает, как жадный щенок… Бедная мать! Грудь-то болит, да еще трещины…

Дедушка с бабушкой переглянулись.

Новообразованный дед кашлянул и строго спросил:

– Когда мы можем их увидеть?

– Так через полчаса и зайдете, как кормление кончится. На кормление мы не пускаем, – улыбнулась педиатр.

Полчаса спустя дедушка с бабушкой осторожно, на цыпочках, зашли в палату. Алена спала. На ее бледном исхудавшем лице застыла гримаса усталости.

Внучка лежала тут же, на пеленальном столике. Сытая девочка бодрствовала, водила глазками и, в отличие от замученной матери, выглядела очень довольной жизнью.

Пани Ковачова подошла к ней и стала внимательно и пристально рассматривать. И что хорошенького нашла в ней доброжелательная румяная врачиха? Пани Ковачова ничего хорошенького не заметила. Обычная девочка, в меру упитанная, щекастенькая, с редкими бесцветно-серыми, мышиного цвета, волосиками, молочными серыми глазками, пуговичным, как у всех младенцев, носиком и круглым кукольным ртом. Обычный ребенок, ничего примечательного. Пани Эва отлично помнила своих только рожденных детей, Алону и Данку.

Обе темноволосые, кудрявые, смуглые. С длинными, темными, загнутыми ресницами, прямыми носами и ярко-красными, как нарисованными, губами. Но если честно, особенно хорошенькой была Данка, младшая. Вот уж кто был похож на красивого пупса! Вся больница бегала смотреть на черноволосую девочку. Данка и выросла настоящей писаной красавицей, а старшая, Алонка, – милой, приятной, и все-таки довольно обычной.

Пани Эва была человеком реалистичным. И знала, что красота ничего не определяет. Определяет судьба, написанная где-то сверху… Вот ее старшая разве что синими глазами хороша. Конечно, у нее еще и густые темные волосы, и отличная белая кожа… Но, если по-честному, – высоковата, угловата и совсем не кокетлива. А парня нашла – загляденье! И умница, и красавец, и смотрит на жену, как на принцессу.

Младшая – Данка – красивая, стройная, хорошего роста. Ухажеров полно, а постоянного парня нет.

«Господи, о чем я! Она же совсем девочка, наша Данка!» – отругала себя пани Эва и переключилась на внучку.

Девочка широко зевнула, наморщила носик и, неожиданно громко, без всякого намека на недовольство, раскричалась.

Тут же проснулась Алена: встревоженная, беспокойная, суетливая. Вскочив с кровати, схватила девочку и принялась укачивать. Отцу и матери просто кивнула. Теперь, когда она стала матерью, все остальные отошли на задний план – муж, родители, сестра… Впрочем, муж на первом никогда и не был, но эта участь его вполне устраивала.

От больницы ехали минут двадцать. Молчали.

– Жалко ее, – всхлипнула пани Эва. – Измученная, слабая.

Пан Ковачов недовольно фыркнул:

– Ну хорош! А у всех остальных не так, по-другому? Два дня как родила, а ты хочешь, чтобы она танцевала? – И он с осуждением покачал головой. – Да и помощников куча! Мы, Матей, Данка! Вспомни, как мы с тобой вдвоем!..

– Не придумывай! – возразила пани Эва. – Когда родилась Алона, приехала моя мама и прожила у нас пять месяцев.

– Пять? – удивился пан Ковачов. – Всего пять месяцев? А мне казалось, пять лет.

Поморщившись, жена махнула рукой. Юмор мужа ей никогда не нравился.

– А когда родилась Данка, – вздохнула пани Эва, – тогда да, мы были одни. Но нам помогала Алона. И няня, между прочим! Няня гуляла по четыре часа, а за это время я переделывала все дела… И еще умудрялась поспать.

Она задумалась, а через пять минут спросила:

– Скажи, а ты понял, на кого похожа малышка? Мне кажется, – она замялась, – ни на кого. Алонка яркая. Матей красавчик. А девочка – бесцветная какая-то, белесая… Ни бровей, ни ресниц, ты заметил? Некрасивая девочка, – повысив голос, сказала она. – Как не нашей породы.

– Да как ты можешь? – возмутился пан Ковачов и передразнил ее: – «Не нашей породы»! Нашлась графиня! Порода у нее, видите ли! Какая порода, Эва? Ты не забыла, откуда ты родом?

Она хмыкнула, ничего не ответив.

– Ребенок как ребенок, – продолжил пан Ковачов. – Обычный хороший ребенок. Тебе и врачиха сказала: прекрасная девочка! «Не похожа»… Я смотрю, у тебя сплошные красавицы!

– Так же, как и у тебя, между прочим, – хмыкнула пани Эва и спросила: – Слушай, а Матей у Алоны был? Что-то она ничего не сказала.

– Матей в командировке, – ответил пан Ковачов, – позавчера уехал.

Жена качнула головой и усмехнулась.

– В командировке! А мог бы и не ехать в командировку! Когда жена вот-вот родит…

И, снова покачав головой, отвернулась к окну.

Да глупости все это. Красивая, некрасивая. Яркая, неяркая. Была бы здорова их кроха, а все остальное – полнейшая ерунда.

И куда ее понесло? Старость, наверное, а точнее – климакс.

* * *

Ни в какую командировку Матей не уехал. Соврал.

Соврал, потому что боялся встречи с Алоной и новым членом семьи, родившейся дочкой.Егодочкой, как он обещал. Ему казалось, что ему все равно,КТОпроизводитель этого ребенка. Пока ребенок, невидимый и незнакомый, был в утробе матери – его

Он повторял как мантру:

– Мне нужно время.

Сколько времени тебе нужно, храбрый Матек? Полгода, год, пять? Он не знал. Знал одно: ему страшно войти в палату к жене и взять на руки этого ребенка. Вдруг он похож на отца…

Он снял номер в гостевом доме, в дальней деревушке у подножия Карпат. Расстояние от деревушки до дома было не таким уж большим, но расстояние между ним и Алоной сейчас было огромным.

А если ребенок похож на отца и Алона, увидев это, вспомнит его и… Что «и»? Уедет в Москву? Прогонит – или разлюбит, будет просто терпеть?

«Разлюбит. Ну, рассмешил».

Матей криво усмехнулся.

Разве она говорила, что любит его? Или обещала полюбить? Не было этого. А было одно: отчаяние, стыд и унижение брошенной беременной женщины. И еще непонимание, как дальше жить. На что, где? Отец ребенка в тюрьме, она оканчивает институт, из общежития ее попросят, а денег нет. Родителям сказать правду невозможно, это их просто убьет. Вот она и согласилась, понимая, что в Москве ей не выжить. Деньги на съем квартиры, деньги на ребенка, на еду… Надо было возвращаться домой – там семья, квартира, родители.

Ужасное положение, можно сказать, кошмарное, лютому врагу не пожелаешь.

И тут подвернулся он, очень удобный жених. Жених, готовый на все, лишь бы она была рядом. Взять с чужим ребенком, смириться с ее нелюбовью, только бы они были вместе, только бы с ним, только бы, только бы…

«На что ты, Матей, подписался? Сам не понял. А сейчас, когда она родила, дошло, значит? И что дальше, что будешь делать? Скрываться в горах?

А ты трус, Матей. Хорошо замаскированный трус. И обычная сволочь. Корчил из себя благородного, а на деле – дерьмо.

Бедная, бедная Алонка! Как тебе не повезло! Один сволочь, второй… за что тебе это?

Да нет, не ври, Матей, себе хотя бы не ври. Да ты рядом с ним… Никто. Потому что было что-то в этом Цареве, было. Чувствовалось, что он другой, особенный, не такой, как все. Сила духа в нем чувствовалась, наглая и настойчивая уверенность. Бесстрашие, наплевательство, сопротивление».

Столкнувшись с Царевым взглядом – спокойным, считывающим, – любой ощущал, что он все про него знает. Даже мысли. Он моментально оценивал, и, скорее всего, не ошибался. И с ним считались. Все, от студентов до профессоров. Ему улыбались, кто заискивающе, кто – подавляя страх. Но всегда уступали дорогу.

И бабы от него млели, от юных и бестолковых первокурсниц – до хорошо поживших и все понимающих буфетчиц и педагогинь. Увидев его, подтягивались, выпрямляли спину, вытягивали шеи, одергивали жакеты. Ходили слухи, что, когда Царев был первокурсником, в него влюбилась молоденькая лаборантка, недавно вышедшая замуж. Лаборантка влюбилась, развелась с хорошим мужем, ушла из его квартиры, сняла койку у какого-то деда и была счастлива. А когда Царь бросил ее, пыталась покончить с собой. Слава богу, откачали, да и вены по счастливому незнанию она порезала неправильно. Но сколько было разговоров, сколько сплетен!

«А ведь его, этого чертова урода, никто в лицо не обвинил! Боялись – или считали, что ни при чем?»

Почему его нежной и тихой Алоне попался именно он – этот жулик, фарца, простолюдин? Какая была в нем сила, какое притяжение? Ответов у Матея не было, да и вопросы были риторические. Ни перенимать, ни подражать, ни разгадывать магические секреты Матей не собирался. Да разве это возможно?

Слышал однажды – не про Царя, нет, – просто в троллейбусе болтали две женщины.

– От него так мужиком пахнет! – громко шептала одна. – Не пахнет: несет! С ног сшибает, понимаешь?

Вторая вздохнула и покачала головой, в голосе послышалось разочарование:

– А со мной такого никогда не было…

– Бедная, – посочувствовала первая. – Не повезло…

– А может, наоборот? – грустно пошутила вторая. – Вон как ты страдаешь!

Матей напряг слух и чуть наклонился, чтобы услышать ответ.

– Ни на миг, ни на секунду не пожалела! – страстно прошептала первая. – О чем ты, какие страдания по сравнению со всем остальным?

Троллейбус остановился, открылись двери, а Матей все стоял и думал, что это значит – по сравнению со всем остальным? Тогда он остановку свою чуть не проехал: рванул к выходу, соскочил с верхней ступеньки, чуть не грохнулся.

На улице выдохнул и рассмеялся: вот же придурок! Слушает каких-то теток, расстроился, что не расслышал, смешно. Совсем голову снесло от любви. От любви к его неповторимой Алоне, которая здесь стала Аленой.

Матей прошелся по молодому, недавно высаженному парку (скорее даже леску), сорвал большую красную сыроежку. Понюхал ее, размял в руке хрустящую полую ножку, глубоко вдохнул и выдохнул. Посмотрел на темнеющее небо, на котором постепенно, одна за другой, загорались мелкие алмазные звезды, и пошел к отелю. Все, хватит прятаться. Да и смысл? От себя все равно не уйдешь, а он не подонок. Может быть, трус, но точно не сволочь.

И вообще, не нужно откладывать казнь.

Господи, какой же он идиот! Какую казнь, при чем тут казнь? У него радость – родилась дочь! Его Алона родила дочь, и у них все нормально! Он примет эту девочку, полюбит и станет ей самым лучшим отцом. Потому что главное – счастье и спокойствие любимой. А для этого он сделает все.

* * *

Матей еле прорвался в больницу, куда его не хотели пускать: еще бы, время посещений давно закончилось.

– Ужин прошел, все готовятся ко сну. В общем, пан, приходите завтра.

Девушка, терпеливо объяснявшая прописные истины, уступать не собиралась и начинала терять терпение.

Уж как он ни уговаривал ее, как ни увещевал, как ни умолял, она была непоколебима. Молодая, неопытная… Пожилая бы точно пустила. Но не устраивать же скандал!

Матей вышел из холла больницы, сел на лавочку и закурил. Курил он крайне редко, в минуты сильных душевных волнений. Домой идти не хотелось, но становилось прохладно, и он поднял воротник куртки.

Дверь открылась, и на улицу вышла немолодая полная женщина в белом халате. Она села рядом, достала пачку сигарет и зажигалку, смачно закурила и посмотрела на Матея.

– Чего сидишь? – поинтересовалась она. – Сторожем устроился?

Ему вдруг стало смешно, и он объяснил свою ситуацию.

Женщина докурила, бросила окурок в урну и со вздохом сказала:

– Ну, пойдем, молодой папаша. Провожу тебя до палаты, полюбуешься на своих. Только недолго, слышишь? Мне тебя еще вывести надо. А

Женщина провела его темными коридорами и боковыми, пахнувшими табаком, лестницами. На некоторых этажах было так тихо, будто закончилась жизнь. Но на этаже, где они притормозили, тихо не было: там пищали, кряхтели и орали младенцы.

Матей стоял у палаты, не решаясь открыть дверь.

Он обернулся на добрую женщину, словно ища поддержки. Она постучала пальцем по наручному циферблату, и Матей тихонько постучал – вдруг уже спит? – и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

В палате стоял полумрак, горел маленький стенной светильник. Его жена лежала с закрытыми глазами: спала, дремала?

Матей тихо позвал ее:

– Алонка, милая!

Она тут же открыла глаза, увидела его, улыбнулась, заплакала и протянула к нему руки:

– Матей!..

Они обнялись, и он поцеловал ее бледное усталое лицо, холодные руки, спрашивая:

– Тебе холодно, ты замерзла?

– А девочка? – всхлипнула Алена. – Ты возьмешь ее на руки?

Матей вздрогнул, горячая кровь бросилась ему в лицо, обдала жаром, и он забормотал, быстро, рассеянно:

– Да-да, ну конечно! А можно?

Люлька с девочкой стояла в метре от кровати. Матей навис над ней, не в силах решиться.

– Она же проснется, – беспомощно сказал он. – Я ее разбужу!

Алена медленно покачала головой.

Что это значило? Он не понял, но все-таки наклонился. Медленно и неловко поднял крепкий тяжеленький сверток, прижал к себе и снова посмотрел на Алену.

– Тебе нравится? – тихо спросила Алена. – Она тебе нравится?

Свет был тусклым, а ребенок запеленатым до подбородка, и на головке шапочка, сползшая по самые бровки. Разглядеть ее было нельзя, невозможно. Только почувствовать тяжесть, тепло и сладкий, неповторимый, молочный запах: запах младенца. Матей наклонился, вдохнул его, провел губами по теплой щечке, и тихо сказал:

– Очень. Она мне очень нравится. А как иначе? Она жемоя.

Что он почувствовал, впервые малышку взяв на руки?

Нет, не ослепительное яркое счастье отца, державшего свое продолжение. Не было и дикого биения выскакивающего из груди сердца. Матей не ощутил, что перехватило горло и стало трудно дышать. Ему не захотелось громко, по-идиотски, закричать во весь голос: «У меня родилась дочь!» Хотя это было бы простительно…

Он не повторял жене, как заведенный, «спасибо за дочь», как делают многие. Просто молча смотрел на девочку, не вглядываясь и не пытаясь разглядеть ее личико, ее черты, сравнить ее схожесть с тем, с другим. Нет.

Он просто испытывал нежность. Нежность к такому хрупкому, беззащитному созданию, рассчитывающему только на них, своих родителей, потому что ближе, роднее и сильнее никого не было. Они, эти люди, были теперь навсегда.

В любой момент, в любую секунду готовые защитить, броситься на помощь, вырвать из лап неприятностей, взять их на себя. Оберегать, охранять и, осторожно направляя, быть всегда рядом. В детстве – на расстоянии вытянутой руки, а может, и ближе, просто чтобы слышать ее дыхание. А в юности и дальше – стоять за спиной: несгибаемо, вечно, пока не придет их печальный и естественный час. Но и тогда, в те черные дни, и даже потом, когда печаль понемногу отпустит, а горе отступит, – она все равно будет чувствовать их. Спрашивать мнения, советоваться, предполагать, как бы поступили они, ее родители, ее самые верные и надежные друзья. И вот тогда, спустя годы, когда пройдет целая жизнь, – наконец осознает и поймет,кемони были для нее.

– Хорошенькая? – с улыбкой спросила Алена. – Нет, скажи! Она правда хорошенькая или мне кажется?

Честно говоря, девочка ему показалась обычной, ничего примечательного. Ни длинных темных волос, ни круто загнутых ресниц, ни яркого, словно малинка, ротика. Она была славной, крепенькой даже на вид, и точно на ощущение.

– Тяжеленькая такая посылка, – улыбнулся он. – Увесистая!

Он понял, что жена разочарована: не таких слов она ожидала.

Что значит – увесистая? И это все? Алена обиделась, но виду не подала. Кажется, мама думала так же… Ребенок и ребенок, лишь бы был здоров.

Но Алене она казалась красавицей. Это они, родственники, ничего не понимают. А Алена уверена. Потому что видела других деток из соседних палат. Разве кто-то сравнится с ее дочкой?

Матей все понял, спохватился, видя, как темная тень пробегает по Алениному лицу.

– Да, настоящая красавица! – торопливо добавил он. – Не просто хорошенькая, а именно красавица! Ты что, сама не видишь?

Алена закрыла лицо руками и счастливо рассмеялась.

– Да нет, я вижу. Конечно, вижу! Но я знаю, что матери необъективны! Вот и хотела проверить, ну, подтвердить!

«Глупенькая моя девочка, – подумал Матей. – Да кто же тебе, матери, скажет другое? Что девочка у тебя обычная, рядовой такой ребенок, да и вообще – о какой красоте можно говорить, когда ребенку три дня от роду? Здорова, и слава богу, а с красотой разберемся потом».

Позже, уже бредя по ухоженному больничному парку, Матей размышлял:

«Хорошо хоть, хватило ума не сказать „а на кого дочка похожа?”. Ну это еще впереди», – вздохнул он.

Все впереди, и вопросы типа: «А на кого у вас похожа дочка? Ну надо же, ни в мать, ни в отца!»

Он предвидел эти вопросы, так сказать, предвкушал. И его заранее передергивало. Только бы не на него, не на этого уркагана, не на Царя. Хорошо бы на Алонку: она яркая, темноволосая, синеглазая. Можно на тещу, та тоже вполне. На тетку Данку, та о-го-го. Или на деда – он не красавец, но мужчина видный, фактурный, на него до сих пор заглядываются дамы.

Только не натого. Но надежда есть: его мышино-серые гены наверняка проиграют ярким генам Ковачовых.

Но самое главное – самому не искать в ней черты биологического отца. Забыть о его существовании.

Его просто не было.

Когда Матей полюбил ее как родную? Когда понял, почувствовал, ощутил, что Элишка – его дочь?

Довольно скоро. Было две истории.

Первая: в восемь месяцев Элишка подавилась. Засунула в рот пластмассовый шарик и начала задыхаться. Конечно, вызвали скорую. А до ее приезда пытались перевернуть ребенка вниз головой, стучать по спинке, поить… Ничего не помогало, дочка синела и задыхалась. Алена кричала, как кричит раненый зверь. Как кричит мать, видя умирающего ребенка. Все кончилось хорошо: злополучный шарик был вынут в одно мгновение, кажется, каким-то крючком, Матей помнил плохо. Девочке сделали успокаивающий укол, строго велели убрать все ненадежные мелкие игрушки, отчитали полуживых нерадивых родителей и вкатили невменяемой матери успокаивающий укол.

Алена уснула. Дочка похныкивала, то засыпая, то просыпаясь. Плакала, отказывалась

Алена проспала до позднего вечера, а пока он стелил дочке постель, грел молоко, подмывал и надевал памперс, кормил, пел песни и рассказывал сказки.

На сказке малышка уснула. Он послушал ее дыхание, убедился, что оно ровное и спокойное, приоткрыл форточку, в который раз поправил одеяльце и наконец вышел из комнаты.

Плюхнулся в кресло, и только тогда почувствовал, как безумно устал. Устал так, что не было сил поднять руку, встать из кресла, налить себе чай. Так в кресле и уснул.

Разбудила его жена: всклоченная, перепуганная, обалдевшая.

Она металась по квартире, бегала к дочке, зачем-то трогала ее лобик, то закрывала, то открывала форточку. Будила Матея, а пока он тер заспанные глаза, горько плакала, сидя рядом.

Тогда он обнял ее – и сидели они так долго, час, два, три, пока за окном не начало светать. И в те часы он понял, что нет никакогочужогоребенка, а есть его дочь. Его дочь, его жена, его семья.

Второй случай был, когда Элишке исполнилось три.

Она слетела со ступенек – не с лестницы, какая там лестница, – три деревянные ступеньки дачного домика. Никто и не думал нервничать, пошла и пошла. Алена посмотрела на дочь и, даже не подумав о плохом, продолжила чистить картошку.

Через минуту раздался душераздирающий крик.

То, что девочка скатилась со ступенек, было пустяком, ерундой, – ну подумаешь, испугалась, испачкалась, поревела.

Дело было серьезнее: в траве торчал невидимый кусочек камня – небольшой острый уголок крупной гальки. Этот уголок разбил дочкин лоб, место нестрашное, но кровавое – надбровье. Кровь лилась ручейком, заливая глаз, нос, попадая в рот.

Матей схватил девочку, крепко прижал ее к себе и начал с ней кружить, как в танце, сильнее, еще сильнее, еще…

Алена с трудом вырвала дочь из его рук, перепуганную, испачканную кровью, смешанной со слезами и соплями.

– Дурак, – прошипела жена. – Вымыть и обработать, а не кружить, чтоб еще и затошнило!

Матей растерянно кивнул, закурил, ушел в глубь участка и понял, что обиделся. Он же хотел только отвлечь, чтобы она… Нет, Алена была права. Но в те минуты он не подумал об этом! Он вообще ни о чем не подумал: только бы успокоить ее, только бы она улыбнулась! И вправду дурак…

Когда он вернулся, Элишка – чистая, отмытая, с пластырем на лбу, с распухшим ртом и красными глазами, сидела на стуле и, всхлипывая, ела яблоко.

Алена на него не глядела. Злилась.

– Папочка! – закричала дочка. – А ты меня еще покружишь?

И он, действительно балбес и дурак, кинул победный взгляд на жену.

Конечно, он считал Элишку дочерью. Родной и самой любимой дочерью. И она отвечала ему взаимностью: бежала навстречу, караулила у двери, бросалась на шею, целовала. Обижалась, если он задерживался, плакала, когда уезжал в командировку… В общем, эта любовь была взаимна.

Постепенно Матей перестал искать сходство стемчеловеком. А когда перестал, его отпустило.

Элишка былаегодочерью. Его любимой девочкой, его куколкой, принцессой, зайчаткой, сладкой булочкой, – и все остальное было не важно. Матей не спал ночами, когда она болела. Возил ее к врачу. Ходил в парк на прогулки: сначала в коляске, а потом за руку. Дочка крепко держалась за его руку, и он млел от счастья. Он купал ее, покупал ей подарки, научился разбираться в девичьей одежде, читал на ночь сказки, плавал с ней в бассейне. Матей был рядом всегда и везде, и часто ему казалось, что он видит свои черты в этой маленькой девочке. Ну если не внешние, то внутренние точно.

Он забыл лицотогочеловека. А вот проглоченный шарик и рассеченную бровь помнил отлично. И когда вспоминал, у него холодела спина.

Часть третья

Через два года Елинеки купили квартиру. Три комнаты, большая удобная кухня и огромный, на всю квартиру, балкон. Это был так называемыйдом нового типа– совместный проект Чехословакии и Германии. Деньги на первый взнос дали родители, а ипотеку платили сами. Сначала было тяжело, но потом Элишка пошла в детский сад, Алена на работу, и они немного выдохнули.

Жили хорошо. Что включало это самое «хорошо»? Да все: от почти безмолвного понимания – до совместного принятия решений. При несовпадении взглядов не ругались, а пытались найти компромисс. Домашнее хозяйство вели сообща, обязанности не делили. Разве что мусор выносил он, а на ней был завтрак.

Обедали на работе, а вечерами старались обойтись чем-то легким, не требующим усилий. Матей ловко делал салат, резал рыбу или ветчину, накрывал стол. По выходным старались обедать вне дома: казалось глупостью посвящать кухне долгожданный отдых. В непогоду, когда выбираться на улицу категорически не хотелось, просто валялись на диване, смотрели кино, а на обед, как правило поздний, переходящий в ужин, заказывали пиццу или пиро́ги – вареники с брынзой, словацкое национальное и всеми любимое блюдо.

Наевшись, Алена засыпала. Матей делал звук тише, и еще тише, а вскоре, слегка приобняв ее, засыпал и сам – осторожно, чтобы не потревожить ее.

Такие выходные без суеты он любил больше всего.

Тихое семейное счастье. Своя квартира, удобный раскладывающийся диван в гостиной, толстенный и мягкий уютный плед. На столике остатки купленного накануне сливового пирога, две чашки недопитого чая и догорающая, вкусно пахнущая черникой и воском свечка. Алена очень любила зажженные свечи – с тонким, еле слышным ароматом.

И ничего-ничего больше не надо.

«Только бы все оставалось на этой ноте… Только бы ничего не менялось… Только бы ничего не случилось… Только бы все были здоровы…» – думал Матей, как молитву повторяя эти слова.

Дочка у родителей, они вдвоем, в своей уютной и теплой норе, и она – его жена, его любимая женщина, – рядом. Он любит ее, и глупости, что чувства проходят, сменяясь привычкой.

Матей знал, понимал и ощущал, что с годами, со всем пережитым, любил Алену сильнее. Да, по-другому – физическое отошло на второй, и даже на третий план, но от этого не стало хуже. Просто возраст, просто усталость. Но ему по-прежнему не нужна была другая, пусть самая молодая и свежая, женщина. Только она. Рядом, поблизости, так, чтобы окликнуть – и она ответит. И он выдохнет: все в порядке.

Конечно, цапались, живые же люди! Но по таким незначительным поводам, что назавтра

Спорили по поводу будущего отпуска. Алена всегда хотела теплого моря, горячего песка и абсолютно «тюленьего» времяпрепровождения. Матей обожал пешие прогулки, далекие уголки островов, деревушки в горах, дикие пляжи, полеты на дельтаплане, поездки на лошадях, походы в горы… Нет, он не был альпинистом – просто искал неизведанного и экстремального. Какого-то адреналина. Вот где были серьезные расхождения и даже ссоры… Но всегда приходили к общему знаменателю. Алена плакала и говорила, что отпуск уже испорчен, потому что она будет нервничать и ждать неприятностей, а Матей убеждал, что бояться нечего.

Решили так: год – отпуск по ее желанию, год – по его. «Или давай отдыхать порознь», – предложила Алена. Как же он возмущался, как долго не мог успокоиться!

Еще Матей любил делать сюрпризы и внимательно отмечал, что понравилось жене. Например, если она со вздохом откладывала сумку или кольцо («Нет, это дорого!»). Поэтому всегда знал, что подарить на день рождения, Рождество или годовщину свадьбы. Увидев подаренное, Алена ахала, всплескивала руками, порой даже плача от умиления и радости…

А вообще им повезло: у обоих были хорошие, несварливые и терпеливые характеры. Оба были сангвиниками с меланхолическим уклоном, как говорила Алена.

Сколько раз, любуясь спокойным красивым лицом мужа, его размеренными жестами, грамотной интеллигентной речью, манерами общения – с дочерью, со вспыльчивым тестем, – Алена говорила себе, что все сделала правильно. Не расчетливо: мудро.

А любовь… Однажды она ее испытала.

Говорят, память сохраняет только хорошее. У Алены было иначе: вспоминалось лишь то, что хотелось забыть. Особенно ярко, когда она видела царевское в дочке.

Нет, похожа на Левку она не была. Дочке, по счастью, достались синие ковачовские глаза и маленький пухлый рот, который Элишке активно не нравился.

– Какой бутон, дедушка? – вопила она и передразнивала смеющегося деда: – Не бутон, абу-тон-чик? Розовый бутончик… Фу, какая гадость!

И ростом Элишка была в Алену, и длинными ногами. Только с волосами не повезло. И если русую неяркость еще можно было исправить, то густоту…

– Надо же, – удивлялась бабушка. – У отца-матери волосы шикарные, а у нее – волосенки! И как угораздило?

Но, помимо волос, было еще кое-что, известное только Алене. Застывший пугающий взгляд в никуда, кривоватый мизинец на левой руке – и темное родимое пятно под правой лопаткой. И еще жесты, мимика, кивок головы…

А как она засыпала? Правая рука за щеку, ноги на ширине плеч, – и не до конца смеженные веки, совсем чуть-чуть… Видеть это было жутковато: будто за тобой наблюдают. И такое странноеощущеньицезнавала Алена и раньше…

Все она сделала правильно, ни доли сомнений. Алена разлюбила Левку, давно разлюбила, а то, что вспоминает… Наверное, это нормально, если у человека нет амнезии и ему не делали лоботомию. В конце концов, он был ее первой любовью и первым мужчиной, и это многое объясняет. Не многое: все. Но обиды проходят. Пусть не бесследно, но с годами уже не болят…

У нее все хорошо. Прекрасная уютная квартира. Две, между прочим, машины. И даже дача, дом, – пусть небольшой, но самый любимый. Как душевно там, в Словеницах, в ее родовом фамильном гнезде! У них достойная работа и приличные заработки. Они путешествуют по миру. Алена может позволить себе красивые вещи. Но главное – Матей по-прежнему любит ее. Любит, жалеет, уважает, считается с ней, восторгается ею… Любая женщина позавидует – и, кстати, правильно сделает. А дочка? У них чудесная девочка, лучшая девочка в мире. Как жалко, что Алена не смогла родить второго ребенка, и это ее главная боль…

А как она все эти годы боялась! Просыпалась в холодном поту. Гены, гнилые и страшные гены когда-нибудь да проявятся – так пишут. Проявятся неожиданно, когда ты выдохнула и утратила бдительность. И Алена ждала. Но ничего такого не происходило. Может, среда и воспитание взяли свое?

Элишка была высокой, но все же не такой, как Алена. Обычные по нынешним временам метр семьдесят – большое везение. В модели она не стремилась, а быть высоченной в обычной жизни непросто: Алена это прекрасно помнила.

– Выкинь из головы и живи спокойно! – злился муж, видя, как Алена приглядывается к дочери. – Ну, что у тебя за характер? Всю жизнь в ожидании худшего!

При всем внешнем спокойствии и некой холодности в душе она по-прежнему оставалась пугливой девочкой и паникершей.

Маленькую Элишку любили все. Мать и отец – безусловной любовью, бабушки с дедушками – очарованной и безоглядной, тетка Дана подкалывала племянницу, но тоже любила: ведь Элишка была единственным выпестованным и лелеемым ребенком в семье.

И все же иногда, заставая дочку в застывшей позе со странным взглядом, Алена пугалась. Что там, в ее голове, какие мысли? При всех прекрасных отношениях, откровенной с родителями Элишка не была…

Матей успокаивал:

– Какой странный взгляд, для кого странный? Она же подросток!

Безусловно, Алена, как и все родители, боялась переходного возраста – простым пубертат не бывает. Осторожно интересовалась у коллег, и те вздыхали: да, очень сложно и очень тревожно, – и это немного успокаивало.

«Какой у меня ужасный характер, – корила себя Алена. – При такой благополучной жизни порхать надо! А я как всегда…»

С подругами, Мариной и Луцкой, виделись редко.

Марина была далеко, хотя грех жаловаться: в Европе все сейчас близко – сел в самолет, и через пару часов уже в Вильнюсе. Но правила диктовала обычная ежедневная рутина, а не желания.

Луцка была еще ближе – какие-то триста километров и три часа на машине. Но у нее то гастроли, то спектакли, то съемки… Куклу рвали на части, а если и был выходной…

– Сил нет, извини. Мечтаю об одном: выпить бокал вина – и целый день проваляться на диване, – признавалась она.

В отпуск Луцка не ездила. Говорила, что лучший отдых дома, в одиночестве, хватит с нее самолетов и поездов.

– Отключу телефон, запасусь провизией и буду дрыхнуть. Смотреть дурацкие фильмы и читать журналы. Какие книги? – возмущалась она. – Я на третьей странице засыпаю!

Вот и встреться с такой подругой! Сходить в театр не предложишь, в кафе спокойно не посидишь: Луцку тут же узнают и начнут мучать – автографы, фото…

Однажды Марина предложила втроем съездить в Москву, побродить по местам «боевой славы», посидеть в кафе, походить в театры… Луцка обрадовалась и согласилась: в Москве она не

Алена сказала твердое «нет».

Больше к этой теме не возвращались.

– Нет и нет, – жестко сказала Алена. – И прошу тебя больше не обсуждать это!

– Это почему? – возмутился Матей. – Господи, Алона, прошла целая жизнь! Может, хватить ненавидеть этот город? Ни за что не поверю, что там, в Москве, ты была только несчастна! И потом – разве не там мы с тобой встретились? Разве не в Москве началась наша любовь? Ответь почему, и я от тебя отстану.

– Просто не хочу, – пожала плечом Алена. – Я имею на это право?

Матей покачал головой и продолжил агитацию.

Что сказать, он был красноречив и убедителен. Москва за эти годы преобразилась и стала другой… Все, кто там побывал, были в полном восторге… Чистота, красота, новые здания, все утопает в цветах и зелени…

– Особенно зимой, – хмыкнула Алена.

Матея это не смутило.

– А театры, а рестораны? А музеи, Алонка? Вспомни, как ты любила Пушкинский! Такая возможность, боже мой! И Элишка посмотрит. Представляешь, сколько она получит удовольствия и впечатлений?

– А в Париже или в Лондоне, – язвительно интересовалась Алена, – впечатлений у нее будет меньше?

– В Париже она была, – парировал муж. – А в Лондон может поехать в любое время. Да и вообще, при чем тут Лондон? Я говорю про Москву, раз выпадает такая возможность!

Алена подняла глаза на мужа и четко и медленно сказала:

– Я. Не. Хочу. Ты меня понял?

– С тобой говорить… – Матей вздохнул и махнул рукой. – Со стеной легче. Не хочешь – не езжай. А я хочу! Друзей повидать, город. Сходить в Третьяковку, в «Ленком»! И дочку сводить, она тоже имеет право!

– Вот и отлично, – сухо сказала Алена, поднимаясь из кресла. – Свози и своди. А я поеду на дачу. Знаешь, там тоже неплохо. И ты, кажется, забыл, что мы это планировали.

Она развела руками, вздохнула и вышла из комнаты.

Вот и поговорили, как сказала бы Марина. Да уж…

«Нет, ни за что. Этого не будет, – повторяла она про себя. – Съезд бывших студентов, надо же! Как интересно на вас посмотреть, как все ждали этой встречи!»

Понятно, что на такие мероприятия ходят только успешные. Ну или те, кто совсем на краю и просто хочет дармовой еды и выпивки. Понятно и то, что столы будут шикарные: как же – нефтяная отрасль, одна из самых богатых! В приглашении сказано, что ждут с супругами, тоже не хило! Поди прокорми такую орду!

Ну, с супругами точно придут не все. Не всем охота показывать пожилых потертых теток и помятых неудачливых мужей. С женами явятся те, кто преуспел в бизнесе, – заодно поменяв супругу для целостности картинки.

Когда мужик богатеет, он демонстрирует свою успешность – для него это ничуть не менее важно, чем должность и капитал. Роскошный дом, шикарный офис и брендовая одежда, личный водитель, охрана и прислуга… Это не все, нет законченности образа. А вот когда по правую руку, в дорогом костюме выступает молодая длинноногая красавица, – считай, дело сделано. Правда, все этиновые женыпочему-то на одно лицо. Прям однояйцевые близнецы какие-то.

Уновых женсвои каноны красоты, свои гласные и негласные правила, свои установки. Носик, глазки, скулы и, разумеется, рты. Здесь не ошибешься. Ну и фигура, конечно. Рядом с этими томными девицами любая нормальная женщина почувствует себя каракатицей. Небесные существа, инопланетянки, сказочные феи! Знакомы ли им фразы «наварить борща», «прокрутить котлеты»? Да они даже не знают, что такое мясорубка! Но возникает вопрос: где они жили «до», где родились, в каких семьях выросли? Ведь девушки эти, как правило (хотя бывают исключения), приехали в столицу из небольших городков и поселков. Их бабушки и матери тоже не слыхивали про мясорубку? Но если уж на крючок попался такой жирный карась, это веский повод напустить на себя загадочность и забыть про мясорубку и борщ.

Конечно, в их жизни остается место прозе: принять косметолога и педикюршу, дать указание повару, что подавать на ужин (а это уже требует работы мысли), посетить с подругой парочку магазинов… А устав – ох, как устав, просто ноги не держат! – плюхнуться на бархатный диванчик в любимом ресторанчике и наконец отдохнуть. Их жизнь тоже наполнена, не сомневайтесь, забот и хлопот хватает. Но главная забота – быть в форме. Иначе… Страшно подумать! На подходе свеженькие, молоденькие…

Одно хорошо: мужья очень заняты. Ни на день не выпасть им из обоймы. Попробуй заболей, не проконтролируй, расслабься! Тут же сметут. Подставят. Предадут. Сложно им очень, таким мужьям.

Ну, хоть новой женой гордиться можно. Лишь бы рот на замке держала…

– И не хлещи проссеко, слышишь? Не больше двух бокалов! – строго предупреждает муж.

«О господи, а что делать в такой скукоте?» – хмыкает молодая жена.

Да все она слышала! И все видела. Поболе, чем хотелось бы. И знает, как варится борщ, и близко знакома с мясорубкой. И вообще со многим знакома слишком близко, подальше бы.

Ей повезло: уродилась длинной, тощей – не зря в школе дразнили мотыгой. Дураки! Они и остались там, в ее тухлом поселке. Вышли замуж, нарожали детей и теперь караулят пьяных мужиков, чтобы отобрать зарплаты. А многие остались одни, потому что мужики разъехались по городам, по вахтам, а там создали вторую семью…

Да, незавидная участь у ее соседок и одноклассниц. А она, мотыга, рванула в Москву и поступила в модельное агентство. Не, никаких амбиций у нее не было. Тяжелый это кусок хлеба – быть моделью. У нее были другие планы: онаучилась. Училась себя вести, правильно говорить, красиво есть, покупать там, где надо, а не там, где закупаются лохи. И искать себе мужа. Не папика, не спонсора – мужа. Чтобы на всю жизнь и законно, с брачным контрактом, она же не дура.

Через полтора года тощую бледную мотыгу было не узнать: она превратилась в нимфу с томным, слегла «запыленным», задумчивым взглядом. А еще через три года вышла замуж. И не за старика с баблом и грязным прошлым, а за вполне достойного зрелого мужчину из нефтяной отрасли – топ-менеджера «нефтянки», как говорят в народе. И все у нее появилось: и дом, и прислуга. И машинка-красавица, и пара подружек для проведения, так сказать, досуга, – тоже из новых жен мужниных коллег. И даже ребеночек родился, чудный такой мальчишечка, вылитый муж! И тогда она успокоилась. Или почти успокоилась: сынка муж обожает, но терять бдительность? Ни за что.

Сколько пройдено, мама дорогая! А она, Марьиванна, Маша, всегда была рядом. И в далеком холодном Нефтеюганске – в бараке, когда он был еще бригадиром, а не дядей в костюме. И в отпуске на мутноватом Азовском море, потому как Ницца и Карловы Вары еще не по карману.

И когда она, милая, колбасилась на кухне, чтобы из говна, мороженой свеклы и такой же картошки сварить самый вкусный на свете борщ. И когда радовалась польским трусам и венгерским макаронам, словно бриллиантам в пару каратов.

Она была рядом всегда, во все времена. И в те непроглядные, темные, страшные, очень холодные. И что теперь? Теперь, когда времена изменились и стали вполне позолоченными, он ее бросит? Ее, родившую ему двоих детей? Ее, самую теплую, уютную, знакомую до боли? И самую умную, кстати. Не самую образованную, но точно самую умную. От скольких бед она его удержала, от скольких ошибок спасла! Да он ее, свою Иванну, на самую сладкую бабу не променяет. Потому что знает цену всему.

Но Марьиванны такие сборища выпускников не привечают. «Да ну, – говорят, – что мне там делать? Я лучше кино посмотрю да с внучками пообщаюсь. А ты иди, только смотри, чтоб лицо от улыбочек не скривилось!»

Кто-то придет с подружкой, но это редкость: кому охота светиться? Подружка не жена. Кто-то придет один. А если спросят, где, мол, законная, что-то придумает – заболела, улетела, да мало ли…

А что касается бывших однокурсниц…

Обычные рядовые тетеньки будут долго готовиться. Обязательно купят новый наряд и новые туфли. Сумку попросят у дочки: вот еще тратиться на новую, да еще выходную, – куда ее потом, на антресоли? Сделают массаж лица, ресницы-брови, прическу-укладку. Нервничать будут страшно, еще бы – такой выход! Но как интересно на всех посмотреть, со всеми поболтать, посплетничать, а потом еще полгода вспоминать этот вечер!

Мужей тетеньки с собой не возьмут, еще чего, не заслужил. А ну как напьется? Да и костюма приличного нет.

Несколько действительно успешных женщин – а таких единицы, еще подумают: а стоит ли? Что они, тарталетки с шампанским не пробовали? Чего там не видели? Ах, бывших одногруппников! Так это ж счастье, что не видели. Они и тогда-то были пустым местом, а уж сейчас…

Еще и в одиночку… Начнутся разговоры да подколочки – чего развелись, чего снова не вышли? А потому и развелись, что работали с утра до ночи без продыху. Не так-то все просто, еще и среди мужиков – волков и бультерьеров. Сколько им понадобилосьвсего, чтобы оценили и зауважали… От этоговсегосемьи и раскололись, а замуж больше не хотелось. Свобода дороже. Да и кто таких бизнес-леди выдержит?

Любовников-то у них навалом. От молодых красавцев (для здоровья) до побитых жизнью ровесников-зануд. Есть, конечно, равные, но и с ними сплошные разговоры про осточертевший бизнес. Так что успешные бывшие студентки останутся дома, перед теликом, с бокалом винца.

В общем, из женщин никого интересного там, скорее всего, не будет. Да и кто Алене интересен? Девочки из соседней комнаты общаги? Да она и не помнит, как их звали… Оксана и Лена? Или Наташа и Оля?.. Вечно чего-то клянчили – то хлеб, то сахар, то соль. Алена и лиц-то не помнит, как будто все смазано…

Но дело было, конечно, не в банкете и не во встрече выпускников.

Матей рвался в Москву. Такой шанс! Сам бы ни за что не собрался. А ей, Алене, и не заикнулся бы: знал реакцию.

А в Москву очень хотелось, очень. Юность, старые друзья… Как они продирались в «Ленком» и Пушкинский!

Он прошелся бы по улице Горького, которая теперь Тверская. Дошел бы до Красной площади и съел мороженое с «шапочкой» в ГУМе. Погулял бы по Ленинскому, по Арбату… А тут еще зима, и Москва сама как елка – сверкает, горит, переливается, светится как сказочная планета.

А больше всего хотелось московский бублик: твердый, а на морозе просто каменный, зато загорелый, посыпанный маком, чуть сладковатый…

Но Алена не поедет: он знает свою жену. Сказала как отрезала. У нее характер. А дочка поедет. Да с какой радостью! Значит, поедут вдвоем, и он покажет ейсвоюМоскву. Ту, которую он помнит и любит. Ту, где встретил главную любовь своей жизни. Еще и поэтому ему так дорог этот город, еще и поэтому…

– Зря, Алонка, – с сожалением говорит Матей. – Все-таки зря… В конце концов, на встречу выпускников ты можешь не пойти. Зато будет Москва, впечатления, эмоции, воспоминания, – неужели какие-то давние фобии и обиды важнее? Ты просто ответь, и я даю честное слово, что я от тебя отстану! Поеду с Элишкой. Всего-то пять дней, не о чем и говорить! Но я буду очень скучать…

– Не будешь, – усмехнулась Алена. – Когда человек уезжает и плотно занят, он не скучает. Скучает тот, кто остается.

– А я буду, – упрямо произнес муж и добавил: – Ну, милая? Пытаешься зубы заговорить? А я жду ответа.

Алена пожала плечами:

– Какого ответа, Матей? Почему я не хочу ехать в Москву? Ты серьезно думаешь, что есть какие-то веские причины? Правда считаешь, что я до сих пор не пережила того, что там случилось? Что думаю об этом, мучаюсь, страдаю и все никак не могу отпустить? – Алена мотнула головой. – Да я бы давно оказалась в психушке! Столько лет носить в себе боль и обиду? Нет, милый. Это не так. Просто…

Она замолчала и посмотрела в окно.

– Просто…

Матей с интересом смотрел на нее, гадая, что же она ответит. Не так легко найти причину для решительного отказа.

Вдруг она как очнулась, вышла из ступора, и, тряхнув головой посмотрела на мужа.

– Причину? – улыбнулась она. – Да нет никаких причин! Просто хочется тишины, запаха дров из камина, снега – свежего, хрусткого. Леса, прогулок наших, глинтвейна по вечерам, тихой музыки. Рук твоих и дыхания… Потому что только там, в Словеницах, в нашем доме, я действительно отдыхаю и прихожу в себя. И еще, Матей. Ты знаешь,какя не люблю менять планы! Ну надо же, позвали! Соизволили! И даже оплатили половину! И отель в самом центре, и билеты в театры для гостей столицы! Ну просто сказочные условия, кто от такого откажется? Правда, предупредили поздновато,

Алена покачала головой.

– А еще… Маринка не поедет. Не вовремя сломала ногу, увы… Но самое главное – я понимаю, что не отдохну, а устану. Еще больше устану, а у меня был такой сложный год…

Она подняла на мужа глаза.

– А причины никакой нет. Та жизнь… Ей-богу, смешно! Шестнадцать лет прошло! Мы другие, страны другие. Дочка выросла. Мы прожили хорошую и достойную жизнь. А ты на полном серьезе думаешь, что я ещетам? В том кошмаре, откуда ты меня вывез? Нет, Матей. Та жизнь не просто в прошлом – она изъята из моей памяти. А насчет поездки… Дай мне подумать, о’кей? До завтра, не больше.

Он молча кивнул.

Бывает, что брак строится на благодарности. Алена пронесла благодарность к Матею через всю жизнь.

И в этом не было ничего унижающего. Никаких «Ах, пожалел-подобрал, взял беременную! Какой благородный поступок!». Онвзялее (боже, какое дурацкое слово) не из чувства врожденного благородства. Он предложил ей себя, потому что любил. И искренне считал, что ему невероятно, просто сказочно повезло.Тотчеловек, его соперник, сошел с орбиты Алениной жизни, – благодаря чему он, Матей, на ней появился.

Он любил ее с первого дня их знакомства, с того самого вечера, когда впервые увидел на чаепитии землячества. И жалел, как может жалеть старый добрый друг, ни на что не рассчитывающий, ни на что не претендующий. Страдал, как страдает безнадежно влюбленный. Пытался заводить романы – вышибать клин клином, но ничего не получалось. Правда, один раз показалось! И даже что-то стало получаться, появилась девушка…

Но пару месяцев спустя случайно столкнулся с Аленой в булочной. Она покупала теплые бублики и не видела его. Очередь в кассу была бесконечной, кажется,выбросилисвежие торты, и Алена, видимо, очень голодная, не сдержавшись, смущенно откусила кусочек бублика и покраснела.

И почему-то это обычное дело, такое житейское и пустяковое, тронуло Матея до глубины души, просто до слез. Эта голодная девочка в синей с белым горохом вязаной шапке, прячущая лицо в теплый шарф, – девочка из его детства, как будто из его двора. Родная, понятная, говорящая с ним на одном языке. Матей посмотрел на нее и решил, что сегодня же – да, сегодня! – он скажет той девушке, что они расстаются.

О том, что когда-нибудь Алона Ковачова станет его женой, Матей не подумал ни разу – ей-богу, смешно! – как и не думал ее отбивать. Даже в мечтах не фантазировал связать с ней жизнь. Он ее просто любил.

* * *

Врала ли Алена? Конечно, врала.

Названные причины не были главными, хоть и являлись чистой правдой. Да, она мечтала об отдыхе на любимой даче. Да, ее взбесила поспешность приглашения. Да, любимая подруга действительно сломала ногу… И все-таки Алена врала.

Все эти годы она мечтала забыть о когда-то любимой и близкой Москве. И у нее получилось.Почтиполучилось. Алена не боялась, что там, на банкете, встретитего, эта вероятность была минимальной. Но все же была…

В последние годы Алена ничего о нем не знала, потому что запретила себе узнавать. Что-то мимоходом роняла Марина, но Алена не реагировала, не отвечала, и умная Марина быстро замолкала.

Правда, никаких подтвержденных слухов и не было – так, невнятные отголоски. Отсидел, вышел, опять крутится. Были и такие: упал на дно, спился, просит милостыню у метро. Встречались и противоположные – разбогател, имеет влияние, вхож в высшие сферы. Тогда в России такое было вполне возможно, и никакое криминальное прошлое не мешало, даже наоборот: помогало завоевать вес и влияние.

Россия вообще казалась Алене странной. Ее родная страна разделилась спокойно и без эксцессов. Просто распалась на две – и никаких возмущений, никакого кровопролития.Бархатным разводомназвали распад Чехословакии, и так оно и было. СССР же распадался кроваво, с жертвами и конфликтами. Впрочем, в России всегда было непросто…

Пару раз, не более, Алена набирала данные Левки в поисковике. Но странное дело – там не было ничего! Совсем ничего, никаких сведений. Выходит, слухи о его падении, скорее всего, реальность. Ведь если человек богат и успешен, то хоть какие-то сведения интернет обнародует. Копать глубже Алена себе запретила.

В общем, ничего о нем она не знала, и слава богу: так было легче жить.

Так что случайная встреча на встрече выпускников, скорее всего, невозможна. Институт Левка так и не окончил. Посадили его на последнем курсе, и вряд ли после заключения он вернулся для получения диплома.

А встретить случайно, на улице или в музее, – просто смешно! В городе с населением в тринадцать миллионов?

Нет, этого Алена не боялась. Тогда чего? Чего можно было вообще бояться? Что снова накроет? Ну, это полная глупость. Стоит ли затевать ссору, огорчать дочь, наводить мужа на дурацкие мысли?..

Она поедет. Поедет и отлично проведет время. В конце концов, Матей прав: в Москве есть чем заняться. И показать Элишке город не помешает. И поход в театр и музей лишним не будет. А то рехнулось ее поколение на «рилсах», играх и «Тик-Токе».

«В конце концов, надо закрыть гештальт, – усмехнулась Алена. – И еще будет о чем потрепаться с Маринкой». И Элишка там, без нее? А если вдруг? Кто ее защитит?

Ночью она смотрела на мужа, и сердце ее разрывалось от нежности и благодарности. Как же ей повезло!

И никогда она не забудет, как он однажды сказал: «Элишкамоядочь. Просто ты родила ее от другого». И его «я всегда буду рядом». Так и было, он, ее муж, всегда был рядом, как говорят, и в горе, и в радости.

Жалко, что не получилось общих детей.

Через четыре года после свадьбы они обратились к врачам. Оказалось, что проблемы у Матея. Пробовали лечиться. Не помогло. Но Алене казалось, он не очень расстроился. Тогда-то Матей и сказал эту фразу…

Она и вправду была его дочерью. А от кого Алена ее родила – она постаралась забыть. У нее получилось. Почти получилось.

Итак, Алена объявила, что едет в Москву.

Элишка, забыв о том, что пару лет назад объявила себя взрослой, захлопала в ладоши и запрыгала:

– Мама! Ты гений! Я всегда в тебя верила!

Растерянный Матей долго сидел в гостиной, не понимая причины безоговорочного согласия. Обычно она твердо – тверже не бывает – отстаивала свои решения. И вдруг передумала, согласилась? Что перевернулось в ее голове? Боялась, что он обидится? Вряд ли. Алена

Алена и вправду устала, Матей видел это. Она действительно мечтала о тихом дачном отдыхе, уже отказавшись и от гор, и от Вильнюса, где жила любимая подружка: сил не было.

А тут – Москва. Шумный суетливый мегаполис размером с небольшое государство, с безумным, почти нью-йоркским трафиком.

Они, чета Елинеков, – провинциалы, привыкшие к тихой размеренной жизни. От работы до дома, со всеми пробками и усложненным движением, двадцать минут езды или полчаса ходу.

Матей понимал, что встреч с бывшими одногруппниками Алена не ждала, потому что ни с кем, кроме Марины и Луцки, не дружила. Да и банкет, наверняка пышный, роскошный (еще бы, ведь он был оплачен людьми из «нефтянки»), Алену точно не интересовал. Как и не интересовало чужое мнение, хотя тут ей было чем похвастаться: размер за все эти годы прибавила один-единственный, лицо сохранила гладким и ухоженным. Одевалась она, как и положено начальнице крупного отдела большой компании, дорого и строго, не придерешься. Стриглась у лучшего в городе парикмахера – призера каких-то европейских конкурсов, приложившего руку к делегатам Словакии на «Евровидении».

Алена была симпатичной барышней, а стала красавицей, которой возраст даже шел. Пани Елинекова, в девичестве Ковачова, выглядела изящной, утонченной и элегантной. Матей любовался ею (и, судя по мужским взглядам, не только он). Уважал, гордился успешной карьерой Алены, ее отношению к деньгам и, главное, людям – коллегам и подчиненным, родителям и подругам, к памяти ушедших… Вообще ко всем, вот что было бесценно. Не для нее – для него.

И все-таки, почему она решилась на эту поездку? То, что смущало ее, он понимал – по всем перечисленным пунктам. Но что решило в пользу поездки? То, что они будут вместе? То, что с ними будет их дочь и они покажут ей город и театры, музеи и места «боевой славы», что познакомят со своими приятелями?

«Наверное, – с долей сомнения подумал Матей. – Наверное…»

Думать о другом – страшном, невыносимом, унизительном, – он себе не позволял. Потому что запретил себе эти мысли, зная их разрушительную силу, тогда, шестнадцать лет назад, когда родилась их дочь. А еще Матей знал, что его Алонаникогдане вернется в прошлое. Ни в каком виде. Ни старым другом, ни матерью общей дочери, ни тем паче любовницы. Иначе это была бы не его Алона. Та, которой он верит – и верил всегда. Для нее это невозможно. Недопустимо.

* * *

Отъезд должен был состояться двадцать шестого декабря – сразу после Рождества.

Самолет улетал в девять утра. Время удобное: полночи можно поспать, если здоровые нервы, в самолете добрать еще часик-другой, прилететь засветло. И впереди весь вечер, а к вечеру жизнь в мегаполисе разворачивается в полную мощь, раскрывает свои объятия и принимает всех желающих: милости просим!

Милости просим в наши мягкие, ласковые, но крепкие объятия! Уверены, что вы получите море впечатлений, обалдеете от нашего шика, гостеприимства, нашего блеска и наших цен!

Для наших гостей мы сделаемвсе. Ибо вы приехали в лучший город на свете: с лучшим сервисом, лучшими ресторанами, самыми знаменитыми театрами, самыми шикарными магазинами и с самыми гостеприимными людьми – москвичами. Особенно теми, кто работает на вас, дорогие любезные гости! Ну а других, хмурых и раздраженных, вы просто не встретите на своем пути: это мы тоже вам обещаем.

Они, эти хмурые и раздраженные, будут трястись по своим автобусам и вагонам, потухшие и потерянные в собственном городе. Они будут спешить домой, на выселки, в свои Марьино и Бутово, – а вы, дорогие наши гости, будете ходить и ездить по совершенно другим маршрутам!

До отъезда оставалось две недели.

«Нет, никаких новых выходных платьев и туфель не будет, – думала Алена. – Перебьются!»

Полный шкаф такого добра. И некому демонстрировать свой тонкий вкус и финансовые возможности, не перед кем хвастаться: всегда найдется кто-то постройнее, помоднее и помоложе. И вообще, нечего привлекать к себе внимание, Алена этого не любит.

А вот что касается дочки… В приглашении четко написано: выбор одежды – вечерний, смокинги по желанию.

Смокинг у Матея был, но Алена рассмеялась:

– Туда – смокинг? Зачем? Не смеши людей, сойдешь и в костюме!

А вот дочка… Длинное платье Элишка не захотела: и так дылда дылдой, а еще длинное платье, значит, и каблуки!

Выбирали не один час. Уставшая Алена, не любившая шопинг и магазины, ждала дочку в кафе.

Наконец та появилась. Слава богу, в руках пакет известной и неплохой фирмы. Алена с облегчением выдохнула:

«Купила – и отлично. Ругать не буду, потому что следующего захода просто не выдержу. Даже если в пакете будет полнейшее, отстойнейшее дерьмо».

Но нет, ничего криминального не было, даже наоборот – красивый элегантный брючный костюм: вишневый сюртук, покроем напоминающий фрак, а это модно, и узкие шелковые темно-зеленые брюки.

– Ух ты! – искренне удивилась Алена. – Браво, Элишка! Честно говоря…

Алена запнулась.

– Ты от меня такого не ожидала? – В голос расхохоталась довольная дочь.

Пока смущенная Алена робко оправдывалась, дочь потребовала большую порцию суши.

– А что, не заслужила?

Время неумолимо бежало.

Справили Рождество. Собрались в родительской квартире, приехала сестра, было по-семейному тепло и мило. Алена видела, как постарела мама и с каким усилием ей дается то, что раньше было полной ерундой.

Постарела и вечная девочка Данка, постарела и погрустнела. Не складывалось у младшей сестры, а годы, меж тем, брали свое…

Изо всех сил Данка скрывала свои переживания. Как всегда, громко смеялась, шутила, рассказывала анекдоты, с аппетитом ела, но глаза оставались печальными и пустыми.

Вышли на лестницу перекурить.

Алена обняла сестру за плечи.

Та напряглась, сжалась и вдруг сказала:

– Про детский приют думаю. Представляешь? Девочку взять. Два года, не старше, чтобы забыла прежнюю жизнь. Как думаешь, – Данка выкинула сигарету и посмотрела на сестру, – у меня получится?

Алена громко вздохнула.

– Сперва крепко подумай. Ребенок, сама понимаешь, – это серьезно, обратно не сдашь. Знаю, что понимаешь, но не знаешь насколько. Позвони Марине, поговорите. Уж если кто даст дельный совет, то это она.

Данка и приемный ребенок? Ох, страшновато. Сестра привыкла жить для себя, своими удовольствиями, романами, путешествиями, а тут ребенок! Кстати, а родить самой? Неужели не может?

Не удержалась, позвонила Марине и попросила сказатьвсюправду, про все сложности и проблемы.

– Разумеется, по секрету: я тебя не просила, – добавила Алена, когда они все обсудили. И, не удержавшись, сболтнула о Москве.

– Летишь? –

– На что? – нервно усмехнулась Алена. – Походить по музеям и театрам, посидеть в ресторанах?

– Ну-ну, – усмехнулась Марина. – Надеюсь на твое благоразумие. И все-таки умоляю тебя…

– Перестань, – перебила ее Алена. – О чем ты, какая глупость! То, о чем ты подумала,не-воз-мож-но, понимаешь? В принципе невозможно. Да и где он, подумай. Может, его вообще уже нет.

«Обычная туристическая поездка, – успокаивала себя Алена. – Ничего особенного. А на банкет я, скорее всего, не пойду. Пусть идет Матей со своей элегантной молодой спутницей в малиновом фраке и зеленых брюках. Уверена, на них обратят внимание».

И вдруг она испугалась.

Не надо обращать внимания на ее дочь! Ни в коем случае! Зря она это затеяла, зря…

Или надо к врачу за таблетками от тревожности? Кажется, не помешает.

Две недели сомнений и душевных мук, бесконечные разговоры с Мариной… Теперь подруга поддерживала:

– Я же вижу, что тырешилась! Тогда к чему писать в столбик «за» и «против»? Послушай, – увещевала она, – ну, хочешь я прилечу, чтобы тебе было легче? И, если что, будем отбиваться моим костылем!

Посмеялись.

Все решено. И хватит рефлексировать и мучить окружающих. Чемодан почти собран, осталось немного, такси заказано, чек-ин сделан.

Матей заходил в спальню, смотрел на раскрытый чемодан, громко вздыхал, но вопросов не задавал.

Следом влетала возбужденная дочь, и вот та принималась кричать, – мол, мама, чего ты ждешь, почему до сих пор не собрана, зачем треплешь нам нервы, решила испортить праздник, спасибо, мама, – ну и так далее, все в таком духе.

«Хорошо, что самолетом», – думала Алена.

Долгая дорога в поезде усугубляла бы тревожное состояние, страхи… Какие страхи, что она напридумывала?

Аэропорт Домодедово соответствовал современным европейским стандартам. Служащие были корректны и вежливы и даже слегка, краешком рта, улыбались или пытались это делать.

Елинековы немного растерялись на улице, пытаясь поймать такси. К ним подходили странного вида мужчины и таинственным шепотом, наклонясь к самому уху, убеждали, что цены у них самые лучшие, таких больше нет, машины супер…

– Поедем на городском такси, – решительно сказал Матей. – А все эти деляги… Я много читал о них: мафия.

Желтое такси вскоре обнаружилось, и они с облегчением уселись в теплое нутро нормальной корейской машины.

По дороге молчали. Все смотрели по сторонам.

– Первый раз в столице? – осведомился водитель.

Матей покачал головой:

– Нет. Мы с женой здесь учились.

Почему-то водитель вздохнул. Может, понял, что этих ушлых не проведешь и не повезешь кругами и огородами?

Трафик был жесточайший. В будний день, в рабочее время, машины не ехали – толкались бамперами.

– И так всегда? – спросил Матей.

Водитель радостно, словно ему это нравилось, бодро ответил:

– Ага! В любое время суток!

– Тяжело, наверное, – посочувствовал Матей. – Почти вся жизнь в пробке…

– Да привыкли, – усмехнулся водитель. – Куда деваться? Все едут в Москву, валят валом – Средняя Азия, регионы, белорусы, молдаване, весь бывший Советский Союз! Все собрались, скопом! Их можно понять. Где еще заработаешь? Правильно, только в Москве! Но спрашивается: если у вас так фигово, чего отделялись? Чего орали «хотим свободы и независимости»? Вот и доорались! Свобода есть, а жрать нечего и заработать нельзя. Вот вы мне скажите, – водитель посмотрел на Матея. – Что плохого было в Советском Союзе? Ведь вы учились еще при Советах?

Матей кивнул.

– При них… Для нас ничего плохого не было. Магазин при посольстве, валютные «Березки»… Мы были гостями. А вот простым советским людям было непросто. – Матей вздохнул. – Я видел студентов, живущих на стипендию. Видел, как полмесяца они ели макароны с подсолнечным маслом или пустую картошку.

– А обеды в столовой за тридцать копеек не видел? – разозлился водитель. – А батон за тринадцать?

– Да все видел, – пожал плечами Матей. – За пять лет всего насмотрелся.

– То-то, – угрожающе ответил водитель и замолчал.

Диалог с иностранцем ему не понравился. Водитель даже обиделся: «Нечего продолжать, – думал он. – А то настучат еще, нажалуются… Эти любят: у них в крови».

Алена Москву не узнавала. Сколько новых зданий, огромных торговых центров, ресторанов, детских площадок!

Дороги убраны и расчищены, а машины? Сплошь иномарки, никаких «Жигулей» и «Волг», как было когда-то. О количестве нечего и говорить…

Элишка тоже смотрела в окно. Молчала. Было видно, что ее потрясает размер города, его высоченные здания, яркие витрины и вывески.

Женщины в меховых шубах, мужчины в модных куртках и дубленках. Зажиточность (и даже богатство) горожан бросались в глаза: не зря говорили, что Москва теперь центр вселенной. Это правда.

«Кажется, не зря папа так любил этот город и скучал по нему», – подумала Элишка и бросила взгляд на маму.

Та смотрела в окно, но лицо ее было странным, каким-то застывшим, отрешенным. Ни грамма эмоций, а ведь здесь прошла ее молодость, здесь они встретились с папой, началась их любовь… Даже ее, Элишку, они «привезли» из Москвы!

«Странная все-таки мама… Может, просто растерялась?»

Остановились у гостиницы.

У входа стоял высоченный пожилой красавец-швейцар, похожий на генерала. Тут же выскочилбэлбой, быстро и ловко подхватил багаж, аккуратно уложил его на багажницу.

Быстро оформились. Милейшая девица восхитилась их русским, рассказала о завтраке, бассейне, фитнес-центре, пообещала прекрасный вид из окна и пожелала чудесного отдыха.

Номер находился на шестом этаже. Маленькая гостиная с диваном, телевизором, мини-баром, и спальня с большой, крытой золотистым бархатным покрывалом, кроватью.

Не переставая восхищаться, Элишка ходила по номеру, выглядывала в окна, открывала мини-бар и включала телевизор. Наконец плюхнулась на кровать, широко раскинув руки и мечтательно закрыв глаза, и объявила, что счастлива. Но спать она будет здесь, в спальне, с мамой.

– Надеюсь, ты не обидишься, – сказала она отцу.

Тот только развел руками.

Разобрали вещи, сходили в душ и легли отдохнуть.

Элишка обняла Алену и жарко зашептала, что очень счастлива и благодарна.

– Это точно будут самые лучшие каникулы в жизни! Ни минуты не сомневаюсь! Мам, – теребила она Алену, – ты меня слышишь?

Алена слышала, как в тумане: она засыпала.

«Совершенно кончились душевные и моральные силы, – успела подумать она. – Просто как выпотрошили. А впереди еще целых пять дней. Как их прожить?»

После сна стало повеселее. Решили, что пора пойти перекусить, а уж потом выйти на улицу. Потому что за окном, за дверью отеля, была Москва.

– Самый прекрасный город на свете! Да, пап?

Матей неопределенно кивнул и уточнил:

– Один из самых, – ты любишь преувеличивать. А Венеция, Лондон, Париж, Барселона?

– Вот-вот, папа прав, не преувеличивай, – усмехнулась Алена. – От завышенных ожиданий бывают большие разочарования.

Зал ресторана был

Элишка украдкой дотронулась до листка.

– Надо же, натуральный… Значит, и розы натуральные? Сплошь белые, ничего себе размах!

Меню подавал официант во фраке, изысканный и стройный, как голливудский актер.

– Красиво начинаем, – вздохнул Матей. – Слишком красиво.

Мама тоже вздохнула и ничего не ответила.

Элишка долго читала меню на английском, и на ее личике была написана серьезная работа.

– Бери уху из осетра, – посоветовал отец. – И блины с икрой.

– А кто такой осетр? – уточнила дочь.

– Царская рыба, – сказала мама. – Из него добывают черную икру, главный деликатес, – помнишь, ты пробовала?

Элишка напрягла память, но почему-то не вспомнила.

«Ладно, попробуем», – решила она. В Москве надо пробовать русскую кухню. А пасту или запеченную дораду она попробует в любом другом месте.

Главное – десерт. Она читала, что московские десерты, мороженое и пирожные, вкусней французских и итальянских. Неужели такое возможно?

Оказалось, что возможно: ничего не соврали. И сервис был выше всяких похвал, и еда. И малиновый обжигающий борщ с островком желтоватой сметаны, и белые маринованные грибы со сладким красным луком (вообще восторг!). И осетрина, которую Элишка никогда не пробовала: оказалось, что эта рыба не имеет костей, а ломти ее сочные и толстые, как куски мяса. А пирожки? Крохотные, с мизинец, – с мясом, яйцом, зеленым луком, капустой и грибами – их можно было есть без остановки.

До десерта «доползли» полумертвые: какой десерт? Может, после прогулки? Хотя, о прогулке было страшно подумать…

«Донести бы себя до кровати и рухнуть», – думала Элишка.

Но нет: мама есть мама, и она настояла на прогулке.

– Иначе мы просто умрем, – улыбнулась она. – Вот к чему приводит обжорство!

А на улице было довольно тепло и волшебно красиво.

Сыпал мелкий редкий снежок, падая на асфальт и тут же исчезая. Под желтыми витыми фонарями кружились, как мошки под лампой, медленные снежинки. Дома были подсвечены – синим, малиновым, желтым. Витрины сверкали елочными украшениями, движущимися ковчегами, фигурками Марии, Иосифа, волхвов и младенца Иисуса.

Народу было много, в основном молодежь: модная, веселая, чересчур громкая. Девушки в распахнутых шубах, парни в коротких куртках – все толкались, гомонили, обнимались, целовались, дразнили друг друга и исчезали в дверях очередных заведений.

Элишка смотрела на них во все глаза. Кажется, ей хотелось в эти шумные красивые компании.

Мимо проносились машины, и тут уже вздыхал и присвистывал Матей.

– Да, – бормотал он, – такого, пожалуй, не встретишь и в Дюссельдорфе.

Элишку машины не волновали, а вот витрины – еще как. Она замирала перед очередной, где хотелось всего: и узких элегантных брючек (клетчатых, с разрезами), и пушистого бежевого, с высоким горлом, мягчайшего даже на глаз, свитерка, и большой сумки-шоппера – оливково-золотистой, с пряжкой в виде обычного амбарного замка. А сапоги и ботинки? Невозможные произведения обувного искусства, – наверняка из лучшей ягнячьей кожи, что тоже видно на глаз.

Нет, в Словакии тоже все было! Но там, дома, она не разглядывала витрины дорогих магазинов, отчетливо понимая, что это не для нее. Да и вообще тряпичницей не была, надевая то, что покупала мама – сообразно своему классическому вкусу. Они вместе ходили по магазинам, и мама всегда соглашалась, что в современной молодежной моде она профан.

– Что с тобой? – с насмешкой спросила Алена. – Ты вроде девушка из Европы, а пялишься, как приезжая из далекой деревни! Эля, очнись! И посмотри на цены! Здесь, в центре Москвы, они запредельные!

Но разве она что-то просит? Да ей бы и в голову не пришло! Просто яркие витрины, красивые вещи, и они просто гуляют. Вон, папа ахает, увидев очередную машину, и ничего, мама его не корит! А ей сразу подколка.

Элишка с детства была обидчивой.

«Взяли с собой, – и ходи теперь за ними, как собачка на поводке! Лучше бы дома осталась».

Она дернулась и вскинула голову, но ее тут же догнал папа.

Папа всегда был добрее мамы, всегда ее понимал. Это мама строгая и зачастую вредная, зато папа – лучший на свете. Элишка помнила рассказы подружек про своих отцов и знала, как сказочно ей повезло.

Подхватив отца под руку, Элишка немного взбодрилась и обернулась на маму с победным взглядом.

«Странное дело, – думала Алена. – Я хожу по городу, в котором хотела жить. Строить семью, любить мужа, растить ребенка, работать… Быть полноценной москвичкой. Оставить родину, воспоминания, привычки, любимые места… Интересно, на что я надеялась?»

Алена вздохнула.

«У меня крепкий брак, прекрасный муж, я во всех смыслах успешная счастливая женщина… Но все-таки я не забыла его. И мне непонятно, как такое возможно. Наверное, все дело в дочке – ежедневном напоминании истории моей любви, моего унижения и моей боли. При этом я ни на минуту – ни на минуту! – не пожалела, что поступила именно так.

И вот я иду по знакомым, но совершенно чужим улицам и чувствую себя иностранкой. Туристкой. Будто и не жила здесь пять долгих лет, не была счастлива, не говорила почти без акцента. Иду – и удивляюсь странному блаженному чувству, чтоничего не болит…

Какая же я дура, господи! Сколько лет я боялась этого города! А его нет,тогогорода. Его просто нет! А значит, и нет моих воспоминаний. И вот от этого мне весело и легко.

Нравится ли мне он теперь, этот город? Не знаю. Он стал во всемслишком. Слишком богатым, слишком пафосным. И, при всей кажущейся открытости, – отчужденным, недобрым, опасным… Этакой блестящей каруселью, которая летит, летит и летит под громкую музыку, и ее невозможно остановить. И спрыгнуть нельзя: разобьешься.МояМосква была живой, теплой, родной.

Все правильно. Давно нет той страны, все поменялось, и поменялось на корню. Я вижу другие лица, других людей. Хорошо это или плохо – не важно: я гость, пятидневный турист, и скоро улечу в свою жизнь, которую очень люблю.

Зато моя дочь увидит прекрасные музеи и театры, пройдется по красивым ухоженным улицам, и это будет для нее приключением. Моя резкая звонкая девочка запомнит эту поездку. И еще никогда не узнает, что могла бы здесь родиться и жить… Могла быть москвичкой, как ее родной отец. Но этого она никогда не узнает».

Снегопад усилился.

Алена надела капюшон, застегнула верхнюю пуговицу пальто, поежилась и окликнула своих, идущих метрах в двух от нее:

– Эй, словацкие туристы! Вы не замерзли? Не пора ли нам

Они остановились и поравнялись.

– Нет, мам, – ответила Элишка. – Мы наметили дойти до Большого театра. Дойдем и вернемся, согласна?

– Ты устала? – заботливо спросил муж. – Или замерзла? Давай зайдем в кафе, выпьем чаю. Ты отдохнешь и согреешься.

Алена кивнула. Кафе нашлось сразу же, минут через пять. С заведениями здесь было прекрасно. Наверное, так же, как и со всем остальным. Наверное…

Дочь восхищалась всем: и пирожным «картошка», и чаем с алтайскими травами, поданным в прозрачном чайничке с разноцветными шишечками и ягодами. Было действительно красиво и вкусно.

Чуть позже она замирала перед Большим театром и гостиницей «Метрополь», перед огромным, в семь этажей, «Детским миром». Восторгалась Старой Никольской и Красной площадью, до которой они уже еле дошли. А потом Матей затащил их в ГУМ: поесть знаменитого мороженого с «шапочкой», о котором он мечтал столько лет.

В гостиницу вернулись на такси, ноги не ныли – выли, и тут же упали в кровати. Сил не было даже на обмен впечатлениями.

Перед сном Алене вдруг подумалось:

«Я победила еще одну фобию. А значит, поездка уже не напрасна».

На следующий день все было расписано так плотно, что Алена занервничала: везде не успеем, куда-то точно опоздаем, что-то пропустим… Внешне спокойная и уверенная, в душе она оставалась тревожной и мнительной.

Муж, как всегда спокойный, рассудительный и обстоятельный, возражал:

– Везде успеем и план выполним.

– Ты забыл про трафик! – возмущалась Алена. – Мы не в Братиславе! Здесь от квартала до квартала можно тащиться полдня!

– Но все же в центре. В конце концов, есть метро, необязательно ездить на такси. И вообще, успокойся и не заводи отдыхающих!

Итак, Пушкинский.

«Бегом, проездом, ничего не чувствуя», – хмыкнула Алена.

Но в зале любимых импрессионистов застряла, застыла и перестала смотреть на часы. Замерла у любимых Писсарро, Моне, Матисса. Как давно она их не видела, как скучала!

Элишка, побывавшая к тому времени и в Прадо, и в Лувре, и в Дрездене, ходила потрясенная, с полуоткрытым ртом.

– А есть еще Русский и Эрмитаж, – шепнул ей отец. – Что будем делать?

Элишка горько вздохнула.

– Это в Петербурге, – улыбнулся отец, – не переживай!

На Пушкинский они закладывали два часа.

На четыре были билеты в Грановитую палату, – а перед этим надо было и перекусить, и посетить небольшую обзорную экскурсию по Кремлю.

А вечером ждали билеты в театр: в «Ленком», на «Юнону и Авось».

И пусть нет уже крепкого молодого Караченцова и нежной глазастой изящной Шаниной, но песни остались… Алена и Матей помнили их до сих пор.

День не прошел, пролетел, – и в сладком, торопливом и утомительном полете было понятно одно: они были счастливы.

Вернулись после спектакля и заварили чай. Уселись в кресла и молчали, переваривая случившееся, не сказав друг другу ни слова.

Что думал каждый из них, что вспоминал?

Им было что вспомнить.ТуМоскву, Москву их юности. Влюбленность, растерянность, даже испуг, но все-таки еще и вера. Вера в то, что все будет прекрасно, что впереди – долгая и точно счастливая жизнь…

Элишка думала о любви.

Кто не думает о любви в свои шестнадцать… Кем будеттотчеловек, с которым она будет счастлива? Где она встретит его, как познакомится? А главное, как они оба поймут, что предназначены друг для друга, что судьба столкнула их не напрасно?

«Интересно, а вдруг все это – самое главное – произойдет здесь, в Москве, как у мамы с папой? Было бы романтично. Вот бы встретился человек, похожий на папу!..

А ведь он был прав: город прекрасен. Просто рог изобилия, а не город – все тут есть. Даже огромные книжные, работающие среди ночи, где можно сесть в кресло, взять чашечку кофе и читать, листать, выбирать, и никто тебе слова не скажет. И театры, и Кремль, и дворцы какие-то – что там говорил экскурсовод? Столько всего, что кружится голова. А еще цирк, говорят, лучший в мире…»

Элишке очень хотелось в цирк, но она понимала, что вряд ли получится. Может, получится в зоопарк?

Пять дней очень мало. Ужасно мало для такого города.

Вот бы Элишке приехать сюда на лето! Съездить в Петербург, прокатиться по Волге на пароходе. Поехать к Пушкину в Святые Горы, потому что он самый великий поэт: Элишка знает его стихи.

А эти пять дней только подразнят, раззадорят, похвалятся издали. Но спасибо и за этот подарок, неожиданный и прекрасный! Все это папа, Элишка уверена. Это он, папочка, настоял, чтобы взяли ее.

Мама бы вряд ли.

Назавтра была снова суета и тревога, но опять все успели. Третьяковку прошли бегом, быстрым шагом («с одышкой», как сказала Алена). Днем пробежали Арбат и Замоскворечье, которые Алена так любила раньше, что теперь украдкой вытирала слезы.

И погода была чудесная: сухо, солнечно и безветренно – не прогулка, а одно удовольствие. Потом Элишке захотелось зайти в «Детский мир», родители посмеялись, но все же, под усмешки и подколки Алены, пошли.

«Детский мир» был огромным, как город. Город детей и удовольствий, настоящий Город счастливого детства.

– Вот бы попасть сюда лет в двенадцать, а, мам?

Алена пожала плечом:

– Я здесь не была, не было надобности. Да и в мое время здесь были сплошные очереди. Причем, за всем.

Сейчас очередей не было, но было столько народу, что от мелькания, детского плача, криков и смеха маме стало нехорошо. Они вышли на свежий воздух, продышались и дружно решили, что проголодались.

Пообедали в маленьком грузинском кафе – и снова в театр. Да, в таком темпе больше пяти дней вряд ли выдержать…

Матей звонил старым московским приятелям, пытаясь достать билеты в Большой, а Алена с Элишкой собирались в «Современник».

Алена рассказывала о том, как создавался театр, какие прекрасные актеры и режиссеры тамслужили, и о том, что билетов никогда – «Никогда, слышишь!» – достать было нельзя, невозможно! Только с рук, у перекупщиков, а там цены не для студентов…

– Или если проведет кто-то знакомый и усадит на галерку – на самый верх, на приставной стул, – и это большая удача.

– Ты прямо русская, мам! – хмыкнула дочь, вдевая сережку. – Как будто всю жизнь тут прожила, все знаешь, все помнишь! Мне кажется, ты очень любила Москву. Ты была здесь счастлива?

Алена отвела взгляд и ответила не сразу и не на все.

– Чему удивляться: здесь прошла моя молодость, студенческие годы. Говорят, – она слегка усмехнулась, – лучшие годы жизни.

Вздохнув, она замолчала.

– И что? – поинтересовалась дочь. – Оказалось, не лучшие?

Алена взглянула на дочь, нахмурилась

– Давай не копайся, через полчаса выходить.

Элишка пожала плечом и вздохнула.

«Значит, не лучшие. Все-таки странная мама. Вроде и радуется поездке, всем восхищается и тут же грустит о прежнем. И взгляд странный, застывший».

Ладно, мама для Элишки вообще была женщиной со странностями, и она ее часто не понимала. С папой было проще – он без тайн и секретов.

А вот у мамы – Элишке так кажется, – есть сундучок, набитый секретами. А может, это и не секреты, мама просто делает вид, ведь женская загадочность всегда привлекает мужчин.

«Сколько лет женаты, а папа до сих пор смотрит как влюбленный. И все-то ему в ней нравится, и цветы дарит просто так, без повода. Счастливая мама. Вот где найти такого мужа, как папа? Таких, кажется, больше нет…»

На следующий день они никуда не торопились, – во всяком случае, до обеда. После завтрака решили поваляться и отдохнуть. Алена так вообще заявила, чтобы ее не трогали, потому что полдня она будет лежать, а часам к четырем спустится в салон – сделает массаж, укладку и маникюр.

– Хочешь со мной? – спросила она у Элишки.

Та растерялась. Она никогда не была у «косметички» или маникюрши, ногти не наращивала, массажей и масок не делала, да и мама не разрешала: «Молодой и свежей коже не нужна „косметичка“, если нет прыщей. А у тебя их нет!»

Матей опять говорил по телефону, заказывал такси на половину седьмого, гладил брюки, подбирал галстук.

Алена лежала, уставившись в потолок. Вид у нее был какой-то странный, потерянный, а лицо скорбное, будто собиралась она на поминки, а не на веселое мероприятие.

«Все-таки мама с чудинкой, – удивлялась Элишка. – Вместо того чтобы радоваться, что увидит друзей, лежит как бревно и вздыхает. Нервничать-то ей не о чем. Выглядит молодо, всем бы мамам так выглядеть. Муж красивый. Дочь, – хихикнула Элишка, – тоже красавица!»

Да нет, она знала, что до красавицы ей далеко. Элишка была обычной современной девушкой. Но высокой и длинноногой, с модной стрижкой и хорошей кожей, а это уже кое-что!

«Ну и ладно, – подумала она, снова посмотрев на маму. – Хочешь страдать – страдай».

Часам к четырем вечера Алена окончательно и не на шутку раскапризничалась. И голова у нее разболелась, и, не дай бог, мигрень, потому что накрыла слабость, и холодно, и знобит. Элишка со скепсисом наблюдала, как папа терпеливо накрывал маму вторым одеялом, задергивал шторы, приносил крепкий сладкий чай, грел ее руки в своих ладонях и что-то шептал – так тихо, что из соседней комнаты было не слышно.

«Эх, папа, – вздохнула Элишка. – Всю жизнь ты танцуешь вокруг нее!»

Нет, мама не была капризной и понапрасну внимания не привлекала, да и не жаловалась, если действительно болела. Но даже если болезнь пустяковая, ерундовая, типа простуды, папа все равно крутился и хлопотал. Чай, что-нибудь вкусненькое – то яблочко порежет, то виноград принесет, ну и по хозяйству управится: и посуда, и пылесос, и что-то на ужин. А ты, мол, лежи, Алонушка, отдыхай!

Мама и пользуется. А интересно, какой дурак бы не пользовался? И она, Элишка, воспользовалась бы, что она, дурочка? Только вряд ли ей так повезет.

Элишка давно поняла: ничто не зависит от красоты или характера. Только от везения. «От судьбы», – как, вздыхая, говорила тетка Данка. Вот и пример: мама, конечно, очень даже ничего – симпатичная, стройная, моложавая, но тетка-то – просто красавица, глаз не оторвать. С густыми длинными волосами, большими глазами, высокой грудью и очень тонкой талией. И что? А ничего, никакого мужа: ни хорошего, ни плохого, вообще никакого. Бабушка говорит, слишком разборчивая была, всех женихов просмотрела. Сама тетка смеется, что замуж никогда не хотела, – мол, зачем? Стоять у плиты, подавать и слушать попреки? А глаза – грустные-грустные…

Тетка всегда повторяла, что хотела свободы. И получила – в полном, так сказать, объеме. Одна как перст, некому чашку чая подать. И ребенка нет: раньше не хотела, а когда захотела – не получилось, поздно. С виду все у нее хорошо, зарабатывает неплохо, и одевается модно, машина, квартира, но одиночество… А это плохо. Тетка как выпьет – в слезы. Ревет, как рожающая корова, по ребеночку неродившемуся и несбывшемуся мужу.

Хотя она не одна (еще бы, такая красавица!). Есть у нее любовник, Элишка сама его видела. Ничего так дядечка, солидный и симпатичный, но – женатый, семейный, как говорится, и на тетке никогда не женится. Тетка ругается с бабушкой: бабушка твердит, что надо с этим паном завязывать, не терять время, и холостого искать, выходить замуж, потому что «последний шанс». А тетка кричит, что ничего и не последний, и еще спрашивает: где искать, где? И выходит скандал… Мама сестру жалеет, но ничем не может помочь – тетка сама виновата.

«Ой, ладно, – встрепенулась Элишка, – отвлеклась. Надо в душ и собираться. Конечно, молодых там не будет, одни старики, но все равно хочется быть красивой. Чтобы все говорили: “Пан Матей, неужели это ваша дочь? Боже, какая взрослая и какая прелестная!” Хотя кто их знает, этих русских, говорят ли они комплименты…»

И, вздохнув, Элишка осторожно заглянула в спальню.

Та же картина. Мама с закрытыми глазами и скорбным лицом, а папа, понурый, расстроенный, с опущенной головой, сидит на краю кровати и держит ее за руку.

Правильно тетка говорит: «Матей, разбаловал ты ее! Распустил!»

«Ладно, в душ, а там – будь что будет. В конце концов, пойдем вдвоем с папой».

Матей долго молчал. Знал, что уговаривать Алену бесполезно. И все-таки начал.

Начал банально, а как еще? Говорил то же, что и сотни раз до этого, только раньше это было абстрактно, а сейчас реально: здесь, рядом, только руку протяни. Не попрекал фразами «зачем ты тогда поехала», или «что ты устраиваешь цирковое представление», или «зачем портить праздник дочке». Или вообще – «да кто тебе сказал, что он там будет?».

Нет, ничего этого Матей не говорил.

Просто взял Алену за руку – холодную, почти безжизненную, и тихо сказал:

– Алонушка, у тебя через полчаса укладка и ногти. Вставай, милая, а то пропустишь!

– Позвони им, – еле слышно ответила она. – Пожалуйста, позвони и скажи, что я заболела и не приду.

Он громко вздохнул. Значит, все-таки решила. Не пойдет.

– А Эля? – спросил он. – Тебе дочку не жалко?

– Для нее ничего не поменяется, пойдет с тобой. Ей так даже лучше, – вяло усмехнулась Алена. – С тобой ей всегда лучше,

– Это ты-то «все остальные»? – Матей усмехнулся и качнул головой. – Ну, ты как скажешь иногда…

Помолчали. Потом он снова начал:

–Еготам не будет: я уверен. Нашла любителя пообщаться с бывшими одногруппниками! Он – и коллектив, ей-богу, смешно! Да даже если и да. И что? Знаешь, сколько там будет народу? Две сотни, три, или больше… Он может тебя не увидеть, просто не увидеть или не узнать!

– Мне надо бояться? – спросила Алена. – Оглядываться по сторонам и бояться? Увидит – не увидит, подойдет – не подойдет, узнает – не узнает… Так? Спрятаться за колонной, закрыть лицо? Кстати, – она усмехнулась. – А если маска? Ну, как в Венеции, а что, вариант! А может, проще не пойти? Проще остаться здесь, чем…

Алена замолчала.

– Вот ты думаешь: «И зачем она поехала?» Наверняка думаешь, я знаю. И ты прав! Зачем я поперлась сюда, вместо того, чтобы… Отвечаю. В какой-то момент показалось, что я готова, что мне плевать.

– А тебе не плевать? – удивился Матей. – Тебевсе ещене плевать?

– Да разумеется плевать! – от возмущения Алена резко села. – Миллион раз плевать! Сколько лет прошло! Я счастливая женщина, я…

И вдруг она расплакалась.

Матей обнял ее и прижал к себе, чувствуя, как бьется ее сердце.

Жалость, в нем была одна только жалость. Никакой злости и раздражения: он знал, что Алена не манипулятор и не капризная дурная баба.

– Да, плевать! – всхлипывая, с жаром повторила она. – Он гнусная сволочь! Но если эта сволочьтам– и подойдет? А Элишка? Я думаю только о ней! Зачем мы ее взяли?

– Посмотреть Москву, – со вздохом ответил Матей. – Сходить в музеи и в театры. И взял я ее тогда, когда ты отказалась. Ты забыла? Она напросилась, раз ты не едешь, а мне будет скучно.

Алена как будто не слушала.

– Если он будет там, если увидит Элю, он… догадается. Может догадаться. Он дьявол, понимаешь? Он видит насквозь!

Матей покачал головой:

– Все, Алонка. Достаточно. Достаточно твоих фобий и фантазий. Вставай и иди в душ. В салон я позвоню. Не хочешь – не ходи, у тебя и так все прекрасно. Но вставай, милая. Не надо расстраивать дочь. Мы там не задержимся, обещаю. Да и как не пойти? Я со всеми созвонился, сообщил, что приехал. С женой и дочкой. В общем, вставай.

И он снял с нее одеяло.

«А иногда он бывает жестким, – подумала Алена. – И правильно делает: со мной только так и надо».

Почему она так разнюнилась? Чего испугалась? Что бывший возлюбленный появится на встрече? Да и черт с ним, жизнь давно расставила точки над i.

Да и чего ей бояться? Самое страшное, что он узнает ее, подойдет… Но ведь вряд ли: гордыня у него больше его самого. Но если и да – действительно, что тут такого? «Привет-привет, как дела, как жизнь?» Все, говорить им больше не о чем. Просто не о чем говорить. «Ты здесь с семьей?» – «А ты?»

Нет, никогда она не задаст такого вопроса. Какая разница, с кем он?

И, скорее всего, Матей прав: Левки там не будет. Он и правда не любитель подобных сборищ. Он – волк-одиночка.

«Как могла сложиться его жизнь? – лихорадочно гадала Алена. – Он стал, как в кино – руки в наколках, зубы стальные, взгляд тоскливый и острый, – или ничем не отличается от рядового гражданина?..

Но на встрече ему делать нечего в любом случае. Потому вряд ли ему есть чем похвастать, а для него это трагедия…

Ладно, встаю и иду в душ. Никакого салона: сама причешусь-накрашусь, тоже мне барыня!»

– Ты позвонил в салон? – спросила Алена, выйдя из ванной. – Отменил?

Матей ответил, что да. Можно было и не уточнять: муж всегда точен и ничего не упустит из виду.

Дочка укладывала волосы, что-то бурча.

«Всегда чем-то да недовольна, – подумала Алена. – И в кого это, а?»

Матей оглядел своих девочек и, кажется, остался доволен. Красавицы. Не потому, что он муж и отец, а потому, что и вправду – красавицы.

Обе высокие, стройные, длинноногие. Когда рядом – полное ощущение, что сестры: старшая и младшая. Даже оттенки волос со временем стали схожи. А что глаза разные, да и губы тоже… Ну, и уши, пожалуй…

Так кто на уши смотрит?

Такси подвезло их ко входу высокого здания гостиницы на Ленинских горах. Вход был украшен традиционными разноцветными шариками и большим баннером:

Добро пожаловать, дорогие выпускники Государственной академии нефти и газа!

Керосинка, Губка– так называли их институт в те далекие времена, когда они были студентами. Теперь академия… Что ж, здесь любят громкие названия.

Швейцар на входе вежливо поклонился и внимательно рассмотрел их пригласительные билеты.

На пригласительные не поскупились: атласная бумага, золотое тиснение и золотые же буквы, ну и нефтяная вышка в углу, – все как положено.

– Второй этаж, – сказал швейцар, – а там уж вас встретят.

Поднялись на второй этаж. Двери лифта открылись – и они увидели нескольких молодых людей, парней и девушек, с растянутыми до ушей улыбками.

Они снова попросили пригласительные и радостно сообщили, что их с нетерпением ждут.

– Просим, проходите в зал! Скоро начнется официальная часть, потом концерт, а потом праздничный ужин!

Алена взяла мужа за руку. Он чуть пожал ее, как бы успокаивая, – мол, не дрейфь, милая, все будет отлично, я с тобой.

Растерянная дочь взяла отца за вторую руку. Рука была влажной, вспотевшей.

«Волнуется девочка, – подумал Матей. – Хотя ей-то что? Ну да, чужая страна, большое скопление людей. Русский она знает плохо, точнее, вообще почти не знает. Зато знает английский, а говорят, что сейчас и в России многие говорят на английском».

К ним подошел распорядитель и провел в раскрытые двери зала для конференций. Там было душновато, и Алена нервно расстегнула две верхние пуговицы нарядной блузки – кремовой, с легкой, почти незаметной золотой нитью, высоким воротником и рюшами сверху донизу. Блузка была заправлена в узкую, изумрудного мерцающего цвета юбку-карандаш, замечательно подчеркивающую прекрасную фигуру. Стройную талию перехватывал светло-зеленый, переливчатый, неширокий ремень. В ушах, на пальце и запястье сияли украшения из зеленого аметиста и вермарина, которые Алена очень любила.

Чуть выдохнув, она успокоилась и наконец взглянула на дочь. Элишка, длинная и сутуловатая, как все подростки, очень смущенная и растерянная, крепко держала отца за руку.

«Смешная, – подумала Алена, – но славная. Старается держаться привычно, естественно, и все-таки видно, что стесняется. Из-за роста?

А вот наряд дочери ее расстроил, слишком взрослый наряд. Ну да ладно.

Их усадили на третий ряд сбоку, да и какая разница? Матей оглядывался, вертел головой, пытаясь найти знакомые лица, что-то писал в телефоне, – в общем, был занят. Вытянув длинные ноги, Элишка расположилась в кресле и оглядывала зал.

– Слишком много золота, – шепнула она Алене. – Здесь вообще любят пышное и блестящее, правда? Наш отель, например, – прям царские хоромы! И почему, как ты думаешь?

Сцена и вправду блестела золотом: на парчовых занавесях, пышных бантах, завитушках кресел…

– Да уж, – хмыкнула Алена, – не Швеция. Минимализм здесь не в почете. Ну, знаешь, страна богатая, золота и алмазов много, а это показатель успешности и богатства. Видела бы ты царский дворец в Петербурге! Вот где бьющая по глазам роскошь! А почему бы и нет, куда это все, если не им, правителям? Помнишь, во Франции, в Версале? Там тоже роскошь и пафос. Рококо, барокко. Такие традиции. А здесь… – Алена вздохнула. – Здесь тоже есть люди небедные. Нефть – черное золото, как говорится.

Народ постепенно занимал места.

Алена видела, что публика разная: богатая, расфуфыренная и обычная, попроще. Были женщины и в длинных вечерних платьях, с колье на шеях, в меховых накидках. Этих рассаживали на первые ряды. Ну, разумеется. Здесь всегда уважали богатство. Но самое главное – здесь с радостью и как будто отчаянием его демонстрировали. Понимая, что все это может однажды закончиться? А пока – чем больше, тем лучше… Автомобиль люксового класса, шуба того же уровня, одежда, обувь, сумки. На сумках особенно отрывались. Алена читала глянцевые журналы и посмеивалась. Курорты самые топовые, дома – исключительно за́мки. Жить скромно – означало жить бедно.

Алена подумала о богатых людях других стран. Стран, где кичиться, демонстрировать свое богатство, свои возможности просто неприлично. Нет, миллионеры не ездили в старых корейских машинах! Но и всякие «Майбахи» и им подобные считались ненужными, неуместными. Чем плох, например, «Мерседес»?

И зачем нужен замок с бойницами, когда можно построить комфортный, уютный, современный, а главное –функциональныйдом? А может, и правильно: слишком долго русские жили бедно, при полнейшем дефиците – ничего не могли себе позволить. Вот и отрываются, доказывая всему миру, что у них все в порядке.

Кроме шикарных женщин в вечерних платьях были и другие, в нарядных, но обычных костюмах, с еще теплыми, только сделанными укладками, на обязательных каблуках. Туфли без каблука считались здесь повседневными, не выходными, какими бы модными и недешевыми они ни были.

Алене было интересно разглядыватьновуюпостсоветскую публику, ту, которую она совершенно не знала. А времена изменились, да еще как!

Алена помнила, как при Советах небедные люди из торговли боялись демонстрировать свои возможности. Да и что, по большому счету, тогда можно было продемонстрировать? Автомобиль «Волгу», а не «Жигули»? Костюм, сшитый у частного мастера, а не на фабрике «Большевичка»? Чешскую, а не советскую обувь? Да, заработать деньги в Союзе было сложно, но потратить – еще сложней.

У Матея звякнула эсэмэска. Открыв ее, он радостно сообщил, что пришел близкий приятель и ждет в вестибюле, – после чего вскочил и выбежал из зала.

Алена недовольно хмыкнула, мол, нашел время. Сейчас все начнется, а он…

И вправду, сцена вспыхнула ярким огнем. На заднем плане загорелся экран, по которому медленно поплыли кадры с видами Ленинского проспекта и близлежащих домов, и вот появилось здание самого института – еще со старой, советской вывеской: «Институт нефти и газа им. Губкина». Зимние кадры сменялись летними, в институтском дворике кучковались студенты. Затем камера двинулась в само здание, демонстрируя холлы и кабинеты, аудитории и лаборатории. Названия факультетов были сняты крупным планом, и, увидев свой, Алена почему-то занервничала и даже расплакалась.

Дочка смотрела на экран с интересом, что-то спрашивала у матери. Чувствуя ее волнение, взяла за руку.

Приятный закадровый голос комментировал происходящее на экране: столовая, актовый зал, кабинеты декана и ректора, фотографии профессуры, академиков, лучших студентов… Алена жадно вглядывалась, но знакомых не находила.

Камера оказалась на улице – и мелькнуло здание общежития. Алена подалась вперед, вынула руку из дочкиной ладони (мешает) и жадно вглядывалась в мелькавшие лица. Нет, снова никого из своих. Наверное, фильм был снят уже после ее отъезда.

Общежитие она не узнала: свежие светлые стены, новый лифт, новая кухня с новыми плитами, новые душевые. Камера заглянула в одну из комнат.

«Надо же, – удивилась Алена. – Разве сравнить с тем, что было у нас? У нас была нищета и убогость, почти разруха, по крайней мере, в местах общего пользования. А здесь красота: свежее, чистое, человеческое».

И, самое удивительное – в общаге появилось кафе! Не столовка с кислыми щами и липкими кашами, а вполне приличное место, где можно и пообедать, и поужинать, и просто выпить кофе с пирожным. И холодильники теперь, как сказал диктор, есть в каждой комнате, и даже кондиционеры!

Алена вспомнила, как где-то читала: проживание в общежитии теперь обходится дорого, не каждому по карману. Но и перемены, как говорится, налицо.

Экран погас. На сцене появился ведущий. По залу прошел восхищенный шепоток, и Алена поняла, что ведущий – человек известный, возможно актер или телеведущий.

Ведущий объявил, что сейчас («Да-да, прямо сейчас!») на сцену выйдут самые известные выпускники. Алена вжалась в кресло, не заметив, как вернулся муж и взял ее за руку.

На сцену поднимались те самые, с первых двух рядов, в костюмах от «Бриони» и рубашках от «Китон». Все понятно, успешные – это богатые. Алена хмыкнула и откинулась в кресле. Матей усмехнулся тоже.

Только дочка с прежним интересом во все глаза смотрела на сцену, куда поднимались важные, холеные дяди, – посматривающие и на ведущего, и на зал не то чтобы с презрением, но с высокомерием точно.

Алена пересчиталамощных(как подобострастно назвал их ведущий) мужчин. Дядьки все возрастные, примерно их с Матеем возраста. Ну да, все сходится: выпустились они за пару-тройку лет до событий, а потом кончился Советский Союз, пошла перестройка – и то, что по праву должно было принадлежать народу, досталось счастливчикам, успевшим отрезать сочный кусок пирога.

Кто-то из выпускников сказал короткую речь, кто-то поблагодарил родной вуз («За возможность стать тем, кем мы стали!»), кто-то попытался пошутить, но зал почему-то молчал. На все им хватило пятнадцати минут, и они с явным облегчением спустились со сцены и отправились на свои места.

Потом

Матей все понял. Он сжал Аленину руку, чуть наклонился и сказал:

– Все, выдохни. Сейчас будет короткий концерт – из сплошных, между прочим, звезд! А потом ужин – и все, мы свободны! Зато я увиделся с Борькой и Денчиком, с Мишкой Авдоленским и Ларой Красниковой! Так тепло потрепались! – И, видя ее напряженное и, кажется, обиженное лицо, добавил: – Извини. Я тоже страшно нервничал. Поэтому и сбежал.

Алена с удивлением посмотрела на мужа и усмехнулась:

– Странно. Тебе это не свойственно.

Будто Борька и Денчик важнее собственной жены. Настроение снова испортилось, но тут снова заиграла музыка и на сцену выплыла танцовщица.

После короткого, слава богу, концерта (звездного, судя по реакции зала), вспыхнул свет и на сцену вернулся ведущий. Он стал жарко и многословно благодарить организаторов, перечисляя фамилии, и вдруг перешел на таинственный шепот:

– Ну, и того, кто по скромности пожелал остаться неизвестным, – господин инкогнито, так сказать!

И обвел зал победным взором.

Публика зашумела, требуя имя героя.

Впереди, на двух первых рядах, где сидели «важняки» со своими красавицами, Алена уловила еле скрываемое волнение.

А, ну да! Их не назвали! Не зачли как причастных к «великолепному празднику». Ну надо же, а? Господин инкогнито!

«Бывает, – усмехнулась Алена. – Хотя в таком контексте это смешно».

Солидные дяди в «Бриони» тяжело и неохотно выпрастывались из кресел, забывая подавать руку своим прекрасным спутницам. Лица были растерянными. Дяди пожимали плечами, корчили гримасы неудовольствия и качали головами, явно кого-то осуждая. Их женщины, тоже расстроенные, что-то искали в крохотных сумочках, приглаживали и, позабыв о этикете, причесывали волосы, посматривая на часы. Они кривили накачанные губки и вяло перекидывались короткими фразами.

Толпой народ последовал в банкетный зал.

Вместе с простыми смертными – инженерами НИИ, рядовыми химиками, технологами, кандидатами, даже докторами наук в бородках и старомодных костюмах, – медлительно двигались они: успешные, довольные судьбой и молодыми спутницами. Вливались в общий поток – радостный и растерянный, оглядывающийся, голодный; со стертой и потекшей непривычной косметикой, распавшимися прическами, шлейфом поддельных духов и тайными мозолями под новыми туфлями.

Натыкаясь взглядом на мятый костюм, какая-нибудь из холеных голов наверняка боролась с навязчивой мыслью: неужто этот, кошмарно пахнущий (чем-то знакомым и, слава богу, забытым) – тот самый красавец Сашка? Да нет, невозможно.

Да не в костюме и запахе дело, нет! Дело в том, что на месте вот этого – пожилого, с козлиной бородкой – мог оказатьсяон сам, собственной персоной. Да, мог! Если бытуда, откуда все и пошло, пригласили бы не его, а этого Сашку… Ну просто повезло быему, карта легла бы иначе, и поехал бы Сашка в заповедные места. А он бы сидел тихонько да радовался, что остался в Москве – в научном институте, с перспективойзащититься. А это плюс к зарплате – сколько там, двадцать рублей? Двадцать рубчиков, такая подмога семье! И такие возможности! Просочиться в очередь на квартиру и даже на «Жигули» – возможно, одиннадцатую или даже (ну это, конечно, сладкий сон!) третью модель…

А это могло быть, могло. Если б не свезло. Если б не почувствовал, проглядел… Да что он мог почувствовать! Кто мог представить, в самом страшном фантастическом сне, что рухнет страна, распадется на осколки, и все, все изменится! Но рванули бедолаги – от безнадеги, отсутствия московской прописки, от нищенской зарплаты НИИ, – в эти чертовы Самотлоры, Ромашкинские, Приобские. В эти Уренгои и Юргу, Заполярные, Лянторские и Ванкорские, Ямбургские и Чаяндинские! Горе мыкать, жить в бараках, корчиться от морозов и ветра, пурги и снежных заносов…

Там и зарплата побольше, что говорить. Но как вспоминался им родительский дом, центральное отопление, мамин борщ…

Копили, конечно. На кооператив (ставший почти осязаемым) и на «жигуленок», на фирменные тряпки и кабаки, на Сочи и Ялту. А там, в отпуске, уже отрывались! По полной, через край, бабки же! Красиво гуляли, широко, по-купечески. На зависть всем этим хлюпикам, канцелярским крысам – привыкшим к докторской колбасе, бельэтажу в театре и очереди в закрытое ателье (по великому блату за бешеные деньги) на пошив демисезонного пальто любимой жене.

Все изменилось. И их, самых старательных, самых решительных и крепких, отчаянных,взяли. Их приняли! Допустили, предоставив такие места, такие посты, что ехала крыша.

Были и везунчики от бога, и новообретенные родственнички, или же земляки (о, это козырь!), которым доставалось самое сладкое. Самое невозможное, не представляемое в принципе: стать хозяином, владельцем. Не руководителем высшего звена, хотя и это неплохо, – владельцем. Заводов, газет, пароходов. Капитализм же, верно? Ка-пи-та-лизм. А чтоб всем повезло, так не бывает. Ее превосходительство госпожа удача сама выбирает, кому дать, а у кого отнять (отжать, если по-нашему). Кому в сыру землю, кому на мягкую перину.

Кто-то уехал и вернулся, – но с тем, за чем ехал. И все у него хорошо. Кто-то остался, привык к суровому краю, прижился. Кто-то пропил,профурыкалпо Сочи и Ялтам, оставив все в кабаках и борделях. Всяких полно, все люди разные. Иной смотрит и от зависти корчится, теряя сон, – разворовали, мол, народное, общее. А иной так высоко заберется, что не дотянешься: проклинай его, не проклинай – на здоровье.

Наконец все прошли в банкетный зал. Рты пораскрывали, глазами захлопали и смущенно расселись. Холеные фыркнули, окинув презрительными взглядами всех удивленных, да и сели за свои столы: большие, полукруглые, с туго накрахмаленными скатертями, жестко скрученными салфетками, солидными приборами, хрусталем, цветами и услужливыми чернофрачными официантами в белых манишках.

И все, от скромных и сереньких – до чванливых и позолоченных, почувствовали, что страшно проголодались. Ну, и приступили. Быстро наевшись, начали беспорядочно-броуновское движение: хождение от стола к столу с рюмочкой или бокалом, шаткое и блаженное.

«Хождения по мукам, – подумала Алена. – Робость прошла, отступила… Все мы, в конце концов, люди!»

– Привет, узнаешь? Неужели так изменился? Узнал? Да все нормально! Жена, дети, внуки. Ага, моя, в синем платье. С соседнего курса, Светка, не помнишь? Да все за ней бегали, и ты в том числе! Не помнишь, ха-ха? А, память подводит!

Алена, невольно подслушав чужую болтовню, вспомнила первую красавицу курса Светку –

«И эта тетка в дурацком синем платье и сапогах, – с недоумением осознала Алена, – обычная толстая тетка с укладкой – Светка? Да ладно. Не верю. Не хочу верить. Кошмар…»

Выпускники поочередно брали микрофон. Говорили заздравные тосты, вспоминали студенческие годы, рьяно рассыпались в комплиментах. Какой-то пьяненький мужичонка в пегой бородке и пластиковых кривоватых очках намертво вцепился в микрофон и заплакал, вспоминая Советский Союз.

Алена выпила три рюмки коньяка – хорошего, французского – и наконец расслабилась. Надо же, они и вправду не поскупились, эти нефтяники и газовики, в грязь лицом не ударили. Что им французский коньяк, мясные и рыбные закуски, тарталетки с красной икрой, грибные жульены? Но неплохо, достойно, местами даже красиво.

К их столу подошла женщина и, строго глядя Алене в глаза, назойливо и требовательно повторяла:

– Неужели ты меня не помнишь?

Алена не помнила. Не узнавала. Женщина злилась, кривила губы, а потом выдала:

– Ну да, ты всегда задавалась!

– Что? – сквозь шум переспросила Алена. – Что вы сказали?

Та наклонилась, обдав Алену сильным запахом коньяка, и повторила:

– Ты всегда была высокомерной. Ты и твоя Марина, обе!

И тут Алена ее узнала. Лидка же, точно! Жила в комнате наискосок, завистливая и вредная, напрашивающаяся на дружбу и отвергнутая, – она! Откуда-то, очень издалека, мечтающая зацепиться в Москве и без конца повторяющая: «Им можно, а нам нельзя?» Что имелось в виду? Да бог ее знает.

«Все, концерт окончен, – поняла Алена. – Пора уходить».

Лидка поставила жирную точку.

– Пойдем? – Алена дотронулась до руки Матея. – Я устала.

Матей кивнул и наклонился к дочери. Та отвела взгляд от очередного выступающего – высокого, красивого и явно пьяного дядьки, пытающегося спеть песню.

– Там, где клен шумит, – красивым баритоном, покачиваясь, выводил мужик, – над речной волной, говорили мы о любви с тобой. Отшумел тот клен, в поле бродит мгла, а любовь, как сон, стороной прошла…[7]

Мужику нестройно подпевали. Подскочила какая-то женщина – худая, в узком обтягивающем платье с голыми плечами и немолодым, «пожившим» лицом, – и они стали петь вместе. Получалось, как ни странно, красиво и трогательно.

И вдруг Алене стало невыносимо больно. Так больно, что она машинально схватилась за сердце и тут же встала, – настолько резко, что Матей испугался, вскочил, взял ее за руку, и они быстро пошли к выходу. Только у двери Матей обернулся и увидел, что Элишка, слава богу, семенит за ними, но все оглядывается на поющих. Что многие плачут, совсем не стесняясь, – и женщины, и мужчины.

– Вот и все, – сказал Матей.

«Вот и все», – повторила про себя Алена.

На улице шел снег, и сразу стало легче дышать. Алена расстегнула две верхние пуговицы пальто, сбросила с головы платок и мотнула головой, когда Матей хотел подойти к такси.

– Давай немного пройдемся!

– Конечно, пройдемся, прекрасная мысль! После выпитого и съеденного, после духоты и волнений, – согласился Матей. – А погодка-то, погодка! Как по заказу!

Они пошли по Ленинским горам, а снег все падал и падал – редкий, крупный, пушистый. Снежинки опускались на лоб и ресницы, на щеки, подбородок и губы, и Алена слизывала их, словно хотела напиться.

Элишка слепила снежок и запулила в отцовскую спину. Матей обернулся, расхохотался и принялся отвечать.

Алена смотрела на них, думая, что она самая счастливая женщина на всем белом свете.

И еще очень захотелось домой. В любимые Словеницы, всем вместе, хотя вдвоем даже лучше.

А оставалось еще три дня. Точнее – два с половиной, третий не считается, там вечером уже самолет. Хотя, почему? Очень даже считается. В последний день можно много успеть, например, сходить в зоопарк, о котором мечтает дочка. И они это обязательно сделают.

И стало легко. Она пережила это. Справилась с собой. Со своей болью, своими страхами. Закрыла гештальт. Значит, все было не зря.

Они дошли до смотровой площадки Воробьевых гор, которые Алена знала как Ленинские.

Перед ними лежала Москва. Сбоку притулилась очаровательная церквушка, странно, но Алена ее совсем не помнила.

Матей обнял Алену и закружил в танце.

Алена закрыла глаза. Мир плыл, и плыл город, и проплывала вся жизнь, такая короткая и такая длинная, и падал снег, и почему-то было странно тихо.

– Мам! – услышала Алена и очнулась. – Мам, пап!

Они остановились, и Алена пошатнулась от головокружения.

– Мам, пап! – повторила дочь. – Вы что, совсем?

– Совсем, – кивнул Матей и стал протирать очки.

Уже в такси Матей взял жену за руку. Удивился, что рука была теплой, даже горячей.

Назавтра Алене показалось, что она заболевает.

«Только этого не хватало! Последние дни расписаны по минутам, а тут такое!»

Болела она редко, но, как говорится, метко. Если простуда, то с температурой и затяжным бронхитом. Если першит горло, жди настоящей ангины: с гнойными пробками, не позволяющими даже глотнуть воды, и нестерпимой болью от любого движения. Если грипп – вообще пиши пропало. Он протекал тяжелейшим образом, поражая все, что можно и нельзя, и Алена валялась как тряпка: ни руку поднять, ни до туалета доползти.

Алена категорически отказалась от врача: пока, кроме небольшого упадка сил и еле ощущаемой ломоты в мышцах, ничего не было.

– Это все вчерашняя прогулка по Ленгорам! – с отчаянием сказал Матей. – Ты еще распахнулась, скинула платок… Вот говорил тебе, но ты же упрямая, как ослица!

Алена махнула рукой:

– Да мне было жарко… В общем, идите по своим делам. Куда вы там запланировали? Дарвиновский музей, зоопарк? Ну и отлично! Ни в коем случае не меняйте планы!

Матей мотнул головой и вышел за дверь, а Элишка явно оживилась. Она обожала бывать вдвоем с отцом. Он интересно рассказывал разные истории, покупал по два-три мороженых, исполнял любую прихоть и всегда был в хорошем настроении. Мама же могла закапризничать, устать, а уж про три порции мороженого и разговора быть не могло! «Эля, у тебя слабое горло!»

«Ну конечно! – подумала Элишка. – Вот интересно, чем оно слабое? А если и да, холодное – это закалка! Но мама есть мама. Точно, упрямая, как ослица. И прав папа про расстегнутое пальто и сброшенный шарф, – как ребенок, ей-богу! На вечере была напряженная, как будто боялась кого-то встретить. А вышла на улицу – и разгулялась, даже танцевала… Ой, а классно, что сегодня мы будем вдвоем с папой! Здорово просто! Мамуля, прости.

Конечно, я их обоих люблю. Но все-таки папу чуть больше. Совсем чуть-чуть, со спичечную головку. А мама походу догадывается…

– Да идите уже! – разозлилась Алена, когда муж в очередной раз подоткнул ее одеяло. – Матей, ну сколько можно, отстань! Подумаешь, слабость! Я просто устала. И звонить мне не надо, я буду спать!

Выкатились. Ушли наконец. Алена поставила градусник и глотнула чай с лимоном, приготовленный заботливым мужем.

Чудесное изобретение природы – лимон. А уж лимон в чае – просто восторг. Как, кстати, и в кофе.

Немногие понимают, как это – кофе с лимоном. Кофе ведь может быть с молоком или черный. Так было раньше. Конечно же, настоящий – это черный, без всякого там молока или сливок. Турецкий, на песке, или армянский, из зерен. Лучше всего – смолотый на ручной кофемолке, а еще лучше – передающейся по наследству, от бабушки или прабабушки…

У Алениной бабули тоже была ручная. Деревянный корпус, маленький ящичек для уже смолотого кофе, и овальная фарфоровая накладка на корпусе: кремовый медальон с потертыми зелеными листочками. Бабуля садилась на крыльцо и начинала медленно крутить ручку – сначала с усилием, потом легче. Пару раз она чуть приоткрывала деревянный ящичек и разглядывала помол: крупноват или достаточно мелок? Потом, прижимая свою кофемолку, как драгоценность, вставала и, переваливаясь, торопилась в кухню, чтобы пересыпать кофе в турку. Кофе всегда мололся на раз.

«Никаких запасов, ты что! Как это впрок? Кофе – и впрок? Нет, моя милая. Даже через час он уже будет не тот, понимаешь? Запах! – Бабуля поднимала глаза к потолку и тянула носом воздух. – Запах исчезнет! А в кофе, Алонка, запах ничуть не менее важен, чем вкус. Какой это кофе – без запаха? Нет, – повторяла она, качая головой в кипенно-белом ситцевом платке. – Только на раз, и только тут же, за минуту до варки!»

Колодезная вода, маленький огонек. Турка тоже была старой, медной, закопченной и опаленной огнем: ее бабуля почему-то никогда не чистила. Кастрюли и чугунки чистила – яростно, до блеска, а турку нет. Нельзя.

Алена следила как завороженная. Вот медленно, совсем медленно, поднимается кудрявая пенка. Доходит почти до края – и бабуля ловко, в секунду, снимает ее. Пенка тут же оседает, плавно опускаясь, и бабуля – хоп! – возвращает турку на огонь. И так три раза.

«Зачем три? Так положено, так меня учили, – важно поджимает губы бабуля. – Ну, что застыла? Идем пить кофе!»

Они садятся за деревянный, очень старый, покрытый скатеркой с вышивкой стол. Скатерка вышита кем-то из женщин, бабуля не помнит кем. То ли мамой, то ли теткой, то ли старшей сестрой. Ткань из серого льна, повседневная. Праздничные всегда были белыми, с кружевом и мережкой. Такие приходилось отстирывать кипятком, нашатырем, щелоком – ох и морока!

Кофе разлит по чашечкам. Нет, не по драгоценным фарфоровым, они же не богачи. Но маленьким, тяжеленьким, похожим на половинки апельсинов, – потому что оранжевые, круглые, с круглой же удобной ручкой. Как будто разрезанный пополам апельсин: верхняя крышечка срезана, нижняя – вот она: пей, моя девочка, пей.

Алена вытащила градусник – ну да, как и думала, 37,1. Это теперь не считается температурой. Когда-то считалось, а теперь норма. Как и черный кофе, сваренный в турке, перестал быть единственно правильным. Сколько теперь разновидностей? Все и не упомнишь. Эспрессо, латте, макиато, ристретто, фраппе, ну и по-турецки (что всегда был обычным правильно сваренным кофе). Бывает капсульный и растворимый. Про американский кофе в огромных стаканах не говорим – это смешно.

«Все изменилось, – думала Алена. – Люди, мир, ощущения. Все. Не изменились только воспоминания. Даже обиды и боль трансформировались, приняли другие смыслы и очертания, а воспоминания оставались такими же.

Куда меня понесло? Ладно, хватит. И все-таки зря я поехала. Зря. Хотя ничего страшного не случилось, даже наоборот… Ну, доказала себе, что сильная? Нужно было подтверждение? И что изменилось? Да ничего.

Все, спать. И надеяться, что проснусь здоровой. Потому что никаких признаков простуды или там гриппа нет. Просто организм дал сбой, срыв. Столько стрессов… Но теперь все позади».

Алена повернулась к стене, натянула одеяло и закрыла глаза. Блаженство.

Странно, но снился ей чудесный сон.

Так редко бывает в болезни, когда накрывает холод и мрак, или удушливая духота, тошнота и самые страшные воспоминания. Да что воспоминания: ужасы, от которых человек вскрикивает, обливается потом, просыпается, и еще долго, минут пять (а они тогда вечность), не может понять, что это всего лишь сон, морок, все не по правде. Человек оглядывается, и видит, что он дома, в своей кровати, и с облегчением выдыхает, чувствуя, как постепенно успокаивается сердце, не так страшно бухает, не рвется из груди. Выравнивается дыхание, и человек ощущает одно: огромное, просто великое счастье, что все приснилось. Он жив, его не мучают, и здоровы дети, и не сгорел дом, нет никаких похорон и закрытых черными тряпками зеркал. И он смотрит на свои руки, во сне покрытые сочащимися язвами, а язв нет, и засохшей крови тоже. Он дома, в своей кровати, а сон – лишь следствие болезни, высокой температуры, которая скоро, как и положено, пройдет. Но еще долго, неделю или две, он будет бояться ночи.

Страшные сны, сколько их было в Алениной жизни… Сейчас ее сон был спокойным и светлым. Как будто в дедушкином проекторе допотопных времен крутили скрипучую от времени пленку со старым домашним фильмом, с самыми лучшими воспоминаниями.

Вот они с сестрой Данкой: маленькие, еще дошкольницы, в деревне у бабули – лучшем месте на свете. Бабуля отпустила их погулять, но не дальше поля.

– В лес заходить нельзя, слышите, галделки?

Бабуля смотрит строго, но в глазах плещется море любви, и сестры не боятся. Знают, что в худшем случае их лишат вечерней прогулки, – а это нестрашно, потому что там они все равно торчат у скамейки старушек-соседок. Там прогулки-то – три метра вправо и три влево. Или, например, на ужин бабуля подаст скучную яичницу с хлебом, без домашних колбасок и соленых огурчиков, и уж точно не напечет любимых блинчиков с ягодами. Но все это можно легко пережить, потому что в их с сестрой комнате есть запасы. Да-да, запасы сладостей! Печенье, конфеты, вафли, орешки… А назавтра бабушка все забудет.

В лес, оглядываясь, иногда забегали, но тут же выскакивали: страшно. Мало ли, кто бродит по лесу?

А ведь такие случаи были…

Давно, сто лет назад, когда бабуля была еще девочкой, пропала ее подружка – Весна. Рыженькая, курносая, конопатая, очень смешная. Ушла в лес и пропала. И ничего не нашли, а как искали! Все деревни в округе искали, жандармы, полиция, начальство из города, и никаких следов.

Значит, увели Весну.

– Кто, куда? – затаив дыхание, спрашивали сестры. – И, главное, зачем?

Бабуля горько вздыхала:

– Лесной человек. Или бандит какой. Или в прислуги бесплатные, кто ж знает?

Про лесного человека они слышали: он бывает и злой, и добрый. Смотря какое настроение. Захочет – поможет и выведет из леса заблудившегося, укажет дорогу. Захочет – погубит, уморит, заставит кругами бродить, пока тот не помрет от голода и усталости. Вот такой он, лесной человек.

– А может, он на ней женился? – догадывается Данка. – Понравилась ему, он и женился.

Бабушка машет рукой:

– Идите уже! Только в лес ни ногой!

Им хватало и поля – засеянного то горохом, то овсом, и светлой кромки у начала леса, и петлястых дорожек, пригорков с ромашками и васильками. Деревенских улиц, широких и чистых, палисадника у дома – с огромными шапками пионов и высокими стрелками гладиолусов. Хватало даже заднего двора и сада, где ровно в ряд стояли раскидистые старые вишни и сливы, яблони и груши, и всегда, в любую погоду, была тень и прохлада. С двух сторон от сада был огород: бесконечный, во всю длину участка, с кабачками и тыквами, баклажанами и помидорами, огурцами, перцами, зеленью, капустой, картошкой. А позади, у заднего забора, выходящего в поле, росли ягодные кусты. Крыжовник, смородина, жимолость, облепиха…

Вкуснота и раздолье – вот чем было их детское лето. Свобода…

Алене снилось поле, светло-зеленое, только взошедшее. Как они бегут, раскинув руки, и кричат. Что кричат? Да ничего, какое-нибудь глупое «А-а-а!», и ветер разносит крик, и развевает волосы, и путается в коленках платье, а в сандалии набиваются мелкие камешки, трава и земля. Но это ерунда – сандалии они вытряхнут, косы переплетут, а вот свобода! Такой свободы больше не будет нигде.

Они возвращаются – растрепанные, чумазые, с оторванными карманами на платьях, с синяками на ногах, с травинками в волосах, усталые и голодные. Бабушка гонит их умываться и переодеваться в чистое, говорит, что они поросята и жить им нужно в хлеву, рядом с толстой и вредной свиньей Мартой, там им самое место.

После обеда они плетутся в свою комнату, а совсем не в свинарник (где, кстати, отвратительно-кислый запах). В деревянных кроватках уютно и мягко, и пахнет чистым бельем, а им хочется спать…

Еще снится парк, где они с Матеем катят коляску с дочкой. Моросит мелкий дождик, но еще тепло. Разноцветные листья устилают дорожки, и воздух яркий и вкусный, напоенный свежей влажной землей, прелыми листьями, покоем и счастьем, их младенцем.

Снится Рождество и вечерняя Прага, от красоты которой замирает сердце. Данка снова уговаривает их переехать, потому что «Прага столица, а Братислава деревня – неужели не ясно?», а Матей, патриот Братиславы, снова спорит. Данка машет рукой, кривит лицо и повторяет, что не променяет Прагу ни на Париж, ни на Лондон. А Алена просто счастлива, что рядом сестра, муж и дочка. А дома, у Данки, ждут папа и мама и праздничный стол: жареный карп, рыбный суп, картофельный салат и сдобная ванночка с изюмом и миндалем.

И украшена елка, а под елкой стоит белоусый добродушный Санта, в красной куртке и красных штанах, в колпаке и смешных очках на толстом носу. А в мешках и мешочках – подарки, всем без исключения. Подарки ждет Элишка и в нетерпении дергает взрослых: «Когда мы домой?»

Алена блаженно улыбается и выпрастывает затекшую руку.

Просыпаться не хочется, она будет спать дальше. Только бы не разбудили, только бы…

И в эту минуту раздается телефонный звонок.

Ну разумеется, кто бы сомневался! Как всегда, вовремя, у мужа есть такая способность. Алена злится, нашаривает телефон под подушкой и, не открывая глаз, принимает вызов.

– Привет, – слышит она незнакомый голос. – Ну, как ты? Всем довольна?

Она привстает на локтях, встряхивает головой, откидывает волосы и наконец открывает глаза.

– Кто это? – механическим голосом спрашивает она и смотрит на экран.

«Номер не определен», – написано на экране.

Алена резко садится и хрипло повторяет:

– Кто это?.. Кто вы?

Анонимный абонент усмехается:

– Что, не узнала?

Узнала. Она узнала Левку.

– Ну как ты, Аленький? Не разочарована?

От этогоАленькийона вздрогнула. Она сто лет как неАленький. Для мужа она Алона, и это принципиально, ну а для всех остальных друзей изтойжизни, Маринки, Луции, она по-прежнему Алена, Аленка. Но точно не Аленький.

Решила сделать вид, что не заметила.

– Нормально, – сухо ответила она и поспешно добавила: – У меня все хорошо.

– А что не гуляешь с семейством? Надоела столица, утомила?

Она испугалась. Ей-богу, испугалась – так, что руки заходили ходуном.

– А ты следишь за нами? В курсе, где мы и что?

– Не слежу: наблюдаю, – спокойно ответил он. – Хотя да, немного слежу. Но в самых мирных целях, чтобы все у вас было хорошо и чтоб без эксцессов. Москва город такой. Иногда с ним можно не справиться, ушибиться. И тогда появлюсь я.

– Скромненько, – усмехнулась Алена. – Теперь понятно, кто ты. Сплошной гуманизм и спасательные миссии, так? Ты Бэтмен!

– Никакого гуманизма, – хмыкнул Левка. – И какой из меня, прости господи, спаситель человечества? Ты меня знаешь. Просто вы… – он замолчал ненадолго. – Просто ты и дочь мне не чужие.

– До-о-очь? – нараспев произнесла Алена. Сердце забилось как ненормальное. – Позволь уточнить: у тебя есть дочь?

– Перестань, Аль, – он сразу сник, и голос сник, и шуточки-прибауточки закончились. – Ты думала, я не знаю про дочь?

– К тебе, Царев, – жестко ответила Алена, – моя дочь не имеет ни малейшего отношения. И глупо пытаться пробить меня на жалость и понимание. Ты как-то жил без нее шестнадцать лет? Надеюсь, не плакал. Вот и живи дальше. Кстати, а дети у тебя есть?

– При чем тут это? – Казалось, его удивление было искренним. – Есть – и что? Что это меняет? Есть сын пяти и сын восьми лет, и?..

– Я искренне рада за тебя. За вас. Ну и ты порадуйся за нас, Лева, господин инкогнито! У нас крепкая, очень крепкая и надежная семья. Она прошла проверку на все, что только можно. И дочь,моядочь, не имеет к тебе никакого, уж ты мне

– И что будет? – беззлобно усмехнулся он. – Ты меня что, шантажируешь?

– Какое там шантажирую, – бессильно сказала Алена. – Тем более здесь, на твоей территории… Я просто прошу тебя. Просто прошу! Не трогай нас, а? Забудь и оставь в покое.

«С ним нельзя по-плохому, – вспомнила она. – С ним можно только по-хорошему. Просить, убеждать, но главное – не прогибаться. Он сразу это почувствует, и тогда…»

Что будеттогда, она старалась не думать.

– Нет, правда, Лева! Эля не знает про тебя, да и что я могла ей сказать? «Твоего отца посадили, и он не узник совести, а обычный спекулянт, деляга, фарцовщик»? Ты думаешь, эта информация ее бы обрадовала? Тебя никогда не было в ее жизни, и она счастлива. Ты можешь разрушить ее мир, ее покой, ее жизнь. Прошу тебя как мать, ну и во имя… Во имя того, что было. Потому что было… – тихо сказала Алена. – И я все помню.

– И ты считаешь, что я не имею права видеть свою дочь? Которую ты, кстати, без моего ведома увезла. Ты посоветовалась со мной, ты сообщила мне? Ты…

– Царев! – почти выкрикнула Алена. – Куда я могла тебесообщить? В СИЗО?

– Хотела бы – сообщила, – ответил он сухо. – Не придумывай. Знаешь, когда я думал о тебе, первая мысль была, что ты другая. Вы, иностранки,другие. Вот русская баба: как бы она поступила, если б любила? Ну, во-первых, точно бы не сбежала и точно бы ждала. Приезжала бы на свидания, посылала передачки, писала письма. Даже поехала бы за мной, сняла комнату на поселении, родила бы и ждала меня там, все ближе. А ты? Как только узнала, что меня закрыли, – тут же сбежала. Вышла замуж и вернулась порядочной женщиной. Ловко. Классный план, и самое удивительное – он сработал. А со мной ты даже не попрощалась, не черкнула и пары строк, зная, как мне хреново. А я ждал, очень ждал. Хотя бы письма, письмишка, записки.

– И я ждала, – ответила она. – В руки так и не получила, а вот содержание его мне передали. «Скажите Ковачовой, чтобы она уезжала». Ну что, было? Было такое? Но знаешь, что меня больше всего возмутило? То, что ты назвал меня по фамилии. Ни Алона, – мол, передайте Алоне, – ни Алена, ни Аленькая. Ковачова.Передайте Ковачовой. Мне и передали.

– Что? – спросил он. – Это я написал? Передайте, чтобы уезжала?

Он замолчал.

Алена услышала, как щелкнула зажигалка. Как Левка затянулся, выдохнул дым и наконец сказал:

– Ты видела это письмо?

Алена растерялась.

– Нет… Мне передали.

– Кто? – коротко спросил он.

Алена замялась.

– Соседка.

Маринино имя произносить не хотелось.

– Соседка, – повторила она. – Ей его показали ребята, – ну, которые у тебя были, забыла, как их зовут.

– Не важно, – ответил Левка после минутного раздумья. – Не важно, как их звали. Важно, как звали ту соседку. И как ее звали?

Алена молчала.

– Я понял, – усмехнулся он. – Ее звали Марина. Я прав? Ну да, а кто же еще. Твоя верная подруга Марина. Алферова, кажется?

– Антипова, – еле проговорила Алена.

– А тебе не приходило в голову найти ребят и самой прочесть письмо?

Алена молчала.

– Ну да, ты права. Теперь-то какая разница… – глухо сказал он. – Ну и ее можно понять, эту Антипову. Подруга хотела тебя спасти. Спасла?

– Спасла, – хрипло сказала Алена.

– Ну и славно, – скрипуче рассмеялся он. – Цель достигнута, а средства… Средства не так уж важны.

– Я тебе писала, Лева. До получения твоего письма.

– Мне ничего не передавали, – мрачно ответил он.

В ответ Алена только вздохнула.

– А кому ты передавала письма? – вдруг спросил он.

– Твоей матери.

– Ну да, – сказал он. – Ты писала, мне не передавали. Я не писал, тебе передали. Но на словах, а письма ты не видела. Здорово, да?

Он рассмеялся.

– Теперь все понятно. Кто в этом участвовал – и кто надоумил тебя уезжать. Подруга уговорила, так?

– Уговорила, – согласилась Алена. – Она, эта подруга, еще отвезла меня в больницу на сохранение. И ухаживала за мной. Мы вместе сохраняли ребенка. А вскоре присоединился мой будущий муж. Приятель… Уговорил меня стать его женой и вернуться домой.

– И она же, твоя верная подруга, пугала тебя будущим рядом со мной и красочно расписывала жизнь на поселке. Ты приняла ее аргументы и… Свалила. Вышла замуж – и свалила.

– Да, – с вызовом ответила Алена. – Я приняла ее аргументы – и мы уехали! Я поняла, что не смогу жить там, понимаешь? Не смогу там растить ребенка, не смогу ждать тебя! Сколько – год, пять, десять? И что потом, куда мы вернемся? В квартиру твоей матери? И что будешь делать ты, Лева? Купишь костюм и устроишься на службу в научный институт? Или пойдешь преподавать в школу? Кстати! Ты ведь так и не окончил институт? Или я что-то путаю? И сейчас ты хочешь увидеться с дочкой, рассказать ей нашу историю, – где, по твоему представлению, все испортила я, а ты был несчастный, униженный и одинокий? Так все и будет, верно? Именно так ты видишьтуситуацию? Я чуть не потеряла ее тогда… Да у меня вообще не было никакой картины будущей жизни! Даже предположительной! И ты мне предлагал рисковать своим ребенком?

– Я ничего, если ты помнишь, не предлагал. Потому что не мог ничего предложить. Недостроенная однушка в Чертанове пошла на адвоката, жить с моими не вариант, я понимаю. Оставалось одно: жить в домике лесника, помнишь? Но вам одним, в глухом лесу… Тоже не вариант. Вот я и написал тогда: «Делай, как посчитаешь нужным, решение за тобой». И просто надеялся. Но письмо тебе не отдали. Ведь не отдали, Алена?

– Не отдали, – помолчав, ответила она и тут же быстро заговорила: – Послушай, теперь ты хочешь сделать меня виноватой? Меня, Маринку, кого еще? А, ну да, моего мужа! Как же, воспользовался ситуацией! Нет, Лева, не так! Они, Марина и Матей, меня спасали, понимаешь? И я знаю, что была права! Вот только от мук совести и страданий это не избавляет… Да, – опомнилась Алена, – а как ты узнал, что мы согласились приехать? И вообще:как ты узнал?

Левка рассмеялся. Долго, пару минут, клокотал своим странным, немного пугающим смехом. Чуть скрипучим, с хриплым покашливанием.

Она вздрогнула.

– Я сказала что-то смешное?

– Нет, – ответил он, отсмеявшись. – Ты сказала наивное. Ты мне всегда казалась наивной, Аленка. Немного смешной и наивной, и очень благополучной девочкой

Алена почувствовала, что он улыбнулся.

– Для таких, как твоя Марина, Москва была Эверестом, несбыточной мечтой. Москва! Столица нашей родины. Но и тебе она нравилась, правда? Но вы были из соцлагеря, это дело упрощало. А для наших друзей, – он иронично хмыкнул, – из стран третьего мира – здесь было Эльдорадо.

Левка ненадолго замолчал.

– Как я узнал, говоришь? Ну а как ты, Аленький, думаешь? Кто это придумал, кто финансировал, кто рассчитывал на то, что ты приедешь?

– Шутишь? – недоверчиво усмехнулась она. – Прямо так и знал, что я приеду? Да я и не собиралась. Муж уговорил. Дочка. Он столько рассказывал ей про Москву, что она заранее была очарована. А я не хотела, вообще не хотела. Видишь ли, мои самые лучшие воспоминания были стерты, уничтожены, сожжены после последних событий. После твоего поведения. После этого «Передайте Ковачовой».

Громко сглотнув, Алена замолчала.

– Так что не ври, что был уверен. Кто ты, Лев Царев? И чего я не знаю?

И Алена стала слушать затянувшееся молчание.

Снова щелкнула зажигалка, Левка глубоко затянулся и наконец ответил:

– Я, Алена, не из тех, кто сидит в президиуме и демонстрирует костюмы от «Брунелло Кучинелли» и туфли от «Сантони». Мне на это, прости, насрать. Я с удовольствием хожу в старых джинсах и кроссовках. Когда надо, мне есть что надеть.

Он коротко хохотнул.

– Не хуже, чем у тех, кто этими костюмами страшно гордится. И машины у меня есть, и все остальное. И имя в известных кругах. Но у меня нет, увы, важной должности, и в списках «Форбс» я не значусь, мне это не нужно.

– Ну да, а главное – скромность, – усмехнулась Алена. – Это я поняла.

– Как хочешь это называй. Можно и так. Мне это не нужно, лишние хлопоты. А что до понтов… Ты помнишь это слово? Еще в юности я изжил эту слабость. Тюрьма научила – и умные люди. Сиди тихо и делай свое дело. А как это назвать – да какая разница? Ну, поняла? – спросил он и снова затянулся сигаретой.

– Пытаюсь, – вздохнула Алена. – Ты что-то типа теневого босса теневой экономики, так?

Усмехнувшись, он ответил:

– Скажем, человек с большими возможностями. Тот, кого боятся и уважают, так понятнее? Поэтому я и придумал всю эту фигню. То есть придумал не я, я допридумал. Встречи эти случаются примерно раз в пять-шесть лет, и, если добавить бонус в виде оплаты билетов и половину стоимости хорошего отеля, плюс билеты в театры – в «Современник», «Ленком», в Оружейную и Грановитую палаты, то вы, иностранцы (большие, заметь, любители халявы и скидок, бонусов и привилегий), подпишитесь на это легко и с удовольствием. Без обид. Я не прав?

– Обобщаешь, – ответила Алена. – Хотя в целом… И что, ты, великий и могучий, следил за нашими действиями?

– Ну, не я. Мои люди, – скромно ответил Лев.

– Я не собиралась лететь, – сказала Алена. – Меня уговорили.

– Но ты прилетела, – констатировал он. – Это и было моей целью.

– Странное чувство, – сказала Алена, – и малоприятное. Знать, что за тобой следили.

– Не преувеличивай, – хмыкнул Царев. – Мыотслеживали, а не следили. Подтвердили ли вы приезд, сколько взяли билетов. Кстати, вы всем довольны? Отелем, сервисом? Я хотел организовать машину с водителем, но подумал, что это будет слишком навязчиво. Тем более что с такси проблем нет.

– Спасибо, – сухо сказала она. – Все отлично. На высшем, так сказать, уровне. Можешь не волноваться.

– А я не волнуюсь, – рассмеялся он. – Я знаю своих сотрудников. Я в них уверен. Кстати, билеты в Большой лежат на ресепшен. Балет. Мне показалось, балет интереснее оперы. Или хочешь на оперу?

– Спасибо, – повторила она, – большое спасибо. Все отлично, балет лучше оперы, по крайней мере для девочки.

– У тебя есть какие-то просьбы? – осторожно спросил он. – Любые, ты не стесняйся.

– Какие просьбы, о чем ты! – возмутилась она. – Разве я из тех, кто по просьбам?

– Я тоже не из тех, – вздохнул Левка. – Но у меня просьба есть.

Кажется, Алена понимала, что это за просьба.

– Ты хочешь увидеться с дочерью? – хрипло спросила она.

Помолчали.

– Кстати, а почему ты не пришел на вечер? – прервала молчание Алена.

– Я там был, – усмехнулся он. – Только в костюме человека-невидимки.

– Вот как… То есть ты нас видел, а мы тебя нет?

– Угу, – развеселился он. – Именно так… И да, мы не закончили с просьбой.

– Нет, Лева. Нет, – быстро ответила Алена. – Это невозможно. Ты должен меня понять и принять это за непреложную данность. Элишка обожает отца. Если она узнает правду… Тебе же не безразличны ее чувства?

– Я не прошу представления. Я – твой старый знакомый, друг юности, коллега. И я пригласил вас на ужин. Тебя, ее и твоего мужа. Такой вариант тебя устраивает?

Она тяжело вздохнула.

– Нет, Лева. Совсем не устраивает. А ты подумал о моем муже?

– Приходите без мужа, вдвоем, – раздраженно ответил он. – Что в этом такого?

Алена почувствовала, что ее трясет. Дрожат ноги, мелко трясутся руки. Лоб покрывается холодной испариной. А главное – силы. В один миг они покинули ее, в одну секунду. Она поняла, что не сможет встать, дойти до туалета, налить воды.

– Прошу тебя, – зашептала она. – Нет:умоляю. Не дай мне пожалеть о том, что мы приехали. Я тебя не о многом просила, Левка! А сейчас очень прошу! Не унижай меня, умоляю! Я больна, я валяюсь, как тряпка. Я просто не поднимусь, понимаешь? Не умоюсь, не оденусь, не дойду. Прошу тебя… Все было прекрасно! И еще билеты в Большой! Элишка мечтала увидеть Большой! Но только… – Она почувствовала, что начала задыхаться. – Только не это, я тебя очень прошу!

– Господи, Аленький! Да успокойся! Не нервничай, слышишь? Да неужели я пойду против тебя, наврежу дочери? Да если бы я хотел!.. Ты понимаешь, что долететь

– Царь! – прошептала Алена. – Не сейчас, умоляю! Ты сделал все хорошо, у тебя получилось. Но пожалуйста, не мучай меня, мне очень плохо!

Алена нажала отбой и отбросила телефон.

Сердце стучало в горле. Все правильно, с ним не может быть по-другому. Он всегда делал то, что хотел. И брал то, что хотел. Тогда! А что говорить про сейчас? Бежать, надо бежать. Срочно менять билеты и уезжать. Ночью, рано утром, и черт с этим Большим! Со всеми его благами и бонусами!

«Какая я дура, господи! Зачем мы приехали?»

– Что с тобой? – слышалось из телефона. – Чем ты больна? Сейчас будет врач, слышишь? И наплюй на страховку!

Не выключила.

Слабо нажала на кнопку. Она потянулась за телефоном, поднесла его к уху и тихо сказала:

– Не надо. Какой-то вирус или простуда… Все есть, муж был в аптеке. Да пью я, пью все, что надо! Все, Лева, все. Я очень устала. Матерь Божья! – заплакала она. – Зачем ты появился в моей жизни! Зачем ты опять появился?

– Я у твоей гостиницы, Аленький. Выйди, прошу тебя. Выйди на одну минуту. Я просто гляну на тебя, в последний раз, честное слово. Просто посмотрю. Я принимаю все твои условия. Не видеться с дочерью, никогда не объявляться, не пытаться найти с ней контакт, никогда не искать ее, если ты сама не решишь ей признаться. Я мог бы – и очень бы хотел – помогать ей. Как понимаешь, возможности у меня есть. Учеба в любой стране мира, квартира, машина, безлимитная кредитка. И взамен ничего, клянусь, ни-че-го! Я больше не побеспокою тебя, вас, и ничего не попрошу взамен. Я просто посмотрю на тебя и отдам подарок для дочки. Ну скажи, я имею право хотя бы на это? А ты решишь сама, когда ей отдать мой подарок, сама придумаешь, откуда он взялся. Мне не так важно, чтобы она знала, что он от меня. Мне хотелось бы, чтобы она это носила, чтобы он был у нее, ну как бы, прости за сентиментальность, частица меня. Это много? Это то, что невозможно выполнить? Поверь, я не многих людей просил об одолжении. По пальцам пересчитать. Но сейчас прошу, представь… – Он усмехнулся. – Представь, что я стою перед тобой на коленях!

Он хрипло рассмеялся.

– Что, сложно? Мне тоже… Я жду тебя, Аленький. Жду в машине внизу. Пять, ну десять минут, не больше. Все. Я жду.

Теперь она сильно нажала кнопку отбой и два раза проверила. Отключила.

Она бессильно откинулась на подушку и провалилась в темное забытье. Матерь Божья, как же ей плохо!

Потом встала. Держась за стены, дошла до ванной, умылась, кое-как причесалась и внимательно посмотрела на свое отражение. Ну и видок. В гроб краше кладут, как говорила Маринка. Запавшие глаза, бледность, отдающая в синеву. Синяки под глазами, Не синяки – чернота. Бледные сухие губы, торчащие скулы.

Алена взяла дочкин блеск для губ и провела кисточкой по губам. Облизнула их. Блеск был липкий, противный и сильно пах какой-то невыносимой карамелью. Гадость. Провела щеткой по сразу опавшим, поникшим и тусклым волосам.

– Ну что, стало лучше? – спросила она себя и грустно усмехнулась. Куда там…

На ней был домашний костюм – серый, с зеленым кантом, в самый раз, под «чудесный» цвет лица.

С трудом она влезла в кроссовки, но шнуровать не было сил. Задышала тяжело, хрипло, но поднялась. Еле влезла в рукава куртки и замерла перед зеркалом.

Куда, зачем? Он молчал столько лет! Знал и молчал. Молчал и тогда, когда ей было плохо. Очень тяжело и очень плохо. Потом этот цирк с этой поездкой! Ну надо же, какой креатив! «Иначе бы ты не приехала»! Заманил в ловушку, разыграл из себя брошенного и несчастного, ее отъезд расценил как предательство: вот вы какие, чужеземные бабы! Пока он, бедный, погибал, гнил в застенках. И она должна была гнить и погибать. Вместе с дочкой. А по-другому не любовь. Она просто расчетливая иностранная тварь – выскочила замуж, прикрыла стыд, всех обманула и слиняла, прикрываясь животом. И все у нее хорошо, никакого несчастья. Жизнь прожила как по писаному, он следил. Следил своим незримым оком,контролировал. Ее и, главным образом, дочь: все ли в порядке, сыта ли, одета? Хорошая ли у нее мать?

«Просто увидеть, в последний раз посмотреть»!

«Ты же видел меня, Царев. Ты наблюдал за нами, за моей семьей из своей секретной комнаты! А ты плохой сценарист, Лева. Плохой. Куда бы эффектнее было выйти там, на вечере, объявиться, показаться, представиться. А, ты не хотел влезать в мою жизнь бестактно и грубо, я поняла! Ты разыграл по-другому. Но что-то пошло не так, да? Вот чувствую, что не все у тебя получилось. Не так, как ты запланировал.

И дочку, ну надо же, тебе не представили, и ужин со старым другом не получился. И я, – ну какая же дура, еще и заболела! В общем, сорвалось. Сорвался красивый спектакль о благородном Робин Гуде, о графе Монте-Кристо, которого предала возлюбленная. Да все предали, о чем говорить».

Алена даже не поняла, в какой момент внутренний монолог перешел во внешний. Будто сменился кадр после жесткой монтажной склейки – бац! – и она говорит что-то в трубку. И долго еще непонятно, кому на самом деле: ему – или самой себе. Наверное, снова температура…

– А ты, бедный, любил меня всю жизнь, да, Лева? Любил и страдал. Только знаешь, я этого не чувствовала. Совсем не ощущала, понимаешь? А знаешь, что ощущала? Что я тебе нужнаиногда, когда… Да нет, речь не о сексе, с этим у тебя проблем наверняка не было. А для чего я была тебе нужна, Лева? Просто знать, что тебя любят. Любят и ждут. Всегда, в любую минуту. И дурочка эта готова бежать за тобой, только свистни. Когда удобно тебе. Ты и свистел. А она и бежала, не задумываясь.

Да, снова температура, и все равно непонятно, почему она стоит у зеркала, опираясь на дверной косяк, и говорит, говорит… Все, что хотелось высказать все эти годы.

– И еще, полагаю, тебе было приятно, что твоя девушка иностранка. Вы,

Возможно, в этот момент Левка действительно выглядывал из приспущенного окна белого дорогого автомобиля. Смотрел на гостиничные окна, пытаясь вычислить, в каком из них следует искать силуэт Алены.

– Это не красивые жесты и не красивая игра, Лева. Это месть. Признайся: держал в голове? Было обидно? Вот и пришло время ткнуть носомэту. Конечно, обидно, еще бы! Сбежала – да еще и замуж выскочила! И, кажется, не пожалела, прожила счастливую жизнь. Это самое обидное, что не пожалела, – выдохнула Алена и какое-то время молчала.

Левка молчал тоже.

– Ты хотел красивого финала этой давней истории. Ну и ткнуть побольнее заодно, разумеется. Ты все прошел, про это и говорить страшно, – но остался человеком. Даже разбогател, хотя и не это главное. Главное – стал влиятельным. У тебя власть. Власть над людьми. Что может быть слаще? – усмехнулась Алена. – Кто ты, Царев? Чиновник? Вряд ли, это ты всегда презирал. Ты точно имеешь вес. Вор в законе, третейский судья, крупный решала, теневой бизнесмен? Кто-то из них, не разбираюсь, но не сомневаюсь.

Царь слушал, смотрел на окна и курил. Молча, даже не пытаясь спорить.

– Сначала все шло как по маслу, да, Лева? И дурочка эта согласилась, приехала. Бабье любопытство, – ты на него и рассчитывал. И на бал пришла. А потом, когда ты должен был эффектно выйти, все сорвалось. Ну да ладно, – зло выплюнула Алена, – переживешь. Тоже мне горе. Но ты ненавидишь незавершенные дела, я это помню. Решил завершить? Завершить и просто выкинуть прочь эту историю. Она бы давно забылась, не о чем и говорить. Но обида, обида! Предательство. Разве это забудешь? И ты, даже при всей твоей бурной и насыщенной жизни, нет-нет да вспоминал, верно? Такой незакрытый гештальт, мне это знакомо.

Алена перевела дыхание и прислушалась: то ли к трубке, то ли к себе.

– И еще одно, кроме предательства, – продолжала она. – Дочка. Родная кровь. Ты рос без отца, ты все про это помнишь. Да, дочка. А значит, надо поставить точку. Дочка-точка, стишок…

Левка начал что-то говорить, но Алена быстро перебила его:

– Нет, Лева. Я не спущусь, уж прости. Не получится твойкрасивый финал. Сорвалась режиссерская задумка. Потому что нет больше той дурочки, глупой девицы. Кончилась. И твои манипуляции закончились, господин Карабас-Барабас.

Только сейчас Алена заметила, что говорить уже не так трудно: дыхание выровнялось, пульс унялся, даже жар, кажется, наконец начал спадать. Тогда она поняла, что все делает правильно.

– И еще, Лева. Ты не расстраивайся. Я тебяочень любила. Долгие годы любила. И помнила. А сейчас все прошло, извини. Так получилось. Невозможно всю жизнь носить обиду и боль… И еще… – Она помолчала. – Я вышла замуж не по любви, это правда. Но потом я полюбила своего мужа. Потому что было за что любить. Он не причинял мне боли, он старался приносить покой и радость. А со временем это начинаешь ценить. Со временем и с опытом, Лева.

Алена нажала отбой и тут же ощутила дикую слабость. Она скинула кроссовки и бросила на пол куртку, открыть шкаф и повесить не было сил.

Зашла в комнату и упала на кровать. Закружилась голова. Да ерунда, это от слабости. Сейчас все пройдет. Вообще все пройдет. Когда-нибудь…

И она уснула.

Сколько она проспала? Кажется, не больше часа.

Проснувшись, глянула на телефон – тишина. Странно, что не звонил муж. Очень странно. Наверное, не хотел ее будить. Не может же быть, что он не волновался, это не про него. Просто не хотел беспокоить.

Очень хотелось в туалет. И пить. Алена облизнула сухие губы, нашарила бутылку воды, отпила, не открывая глаза. Перевернулась на бок и снова начала засыпать. Бессилье, полнейшее бессилье.

Разбудил ее стук в дверь. Алена осторожно сползла с кровати, качаясь и держась за стену, очень медленно дошла до двери и спросила:

– Матей, это вы?

Ей не ответили.

– Кто там? – спросила она. – Что вам нужно?

– Это я, – услышала Алена голос Левки.

Она привалилась к стене.

– Я принес тебе еду и лекарства. И еще подарок дочери.

– Я не открою, – сказала Алена. – Оставь все под дверью.

– Хорошо, – покорно ответил голос. – Я ухожу. Прощай, Аленький.

Сколько она простояла в маленькой прихожей, прислонившись к стене? Ей показалось, что очень долго.

Алена осторожно повернула замок и прислушалась. В коридоре было тихо. Она открыла дверь: никого. Выдохнула. На полу стояли два крафтовых пакета и еще один, из серебристой плотной бумаги, с неизвестным ей логотипом. «А, подарок дочери», – дошло до нее.

Она наклонилась, качнувшись от нового приступа головокружения, но устояла и, взяв пакеты, захлопнула дверь.

Алена села на кровать и заглянула в пакеты. Какая-то еда, таблетки, – не стала даже вынимать, что она понимает в местной фармакологии? Она смотрела на глянцевый подарочный пакет и не решалась заглянуть в него. Но не только кошку сгубило любопытство. Оно сгубило и женщину.

Алена осторожно, как будто внутри могло быть взрывное устройство, открыла пакет.

Зашуршала подарочная тончайшая калька.

«Боже, как ее много…»

Один слой, второй. Третий.

И вот наконец футляр. Красивый, кожаный, кораллового цвета, с жемчужиной в замочке.

«Ого!»

В футляре лежал браслет. Золотой браслет тончайшей работы. С двумя подвесками, от которых брызнули яркие искры.

Алена поднесла его ближе – и увидела бриллиантовую голову львицы и солнышко, какое рисуют ювелиры и дети. Смешное, улыбчивое, с волнистыми короткими лучиками. И солнце, и лучи были усеяны камнями.

Львица и солнце – вполне символично. И вполне перекликается с тем браслетом, который когда-то подарила Алена. Там лев, здесь львица. Львица и солнце: его дочь.

Алена громко вздохнула и с громким щелчком захлопнула футляр. Открыла чемодан и положила футляр на самое дно. Сверху прикрыла

Села на кровать. Устала так, будто разгружала вагоны.

Попыталась резко встать, но тут же плюхнулась обратно. Поднялась медленно, подошла к чемодану, вытащила футляр, упаковала его в три пакета, снова прикрыла одеждой.

«Рано, – подумала она. – Еще рано, не время. А там разберемся».

Спать, спать, спать. А потом все остальное.

Но вдруг она встрепенулась, взяла телефон и набрала номер мужа.

– Матей! – возмущенно сказала она. – Почему ты не звонишь? А если мне плохо? А если я… умерла?

Матей стал оправдываться, что не хотел беспокоить. Сказал, что звонил на ресепшен – спросить, не просила ли она чего-то, и вообще, сама же сказала не будить…

– А шутки, милая, у тебя идиотские. Уж прости… Представь, беспокоюсь! Алона, на что ты обиделась? Послушай, у нас все прекрасно, будем минут через двадцать. Ну все, дорогая. Все. Хорошо, извини! Алона, ты плачешь?

А Алена в ответ кричала, что надо ехать домой, завтра же, и поменять билеты. Да, доплатить, но – домой, и никакие доводы не принимаются…

Уезжали назавтра днем. Обиженный муж и расстроенная дочь разговаривали сухо.

«Ничего, переживут. Успокоятся».

Температура тридцать восемь решения не изменила.

– Упрямая ослица! – повторял муж. – И нет на тебя управы! Еще два дня, всего два, – и ты бы пришла в себя! Вызвали бы врача, пила бы лекарство, и через два дня была бы здорова! Возмутительно! Ты просто чокнутая! У тебя начался климакс?

Алена не реагировала.

Пусть попылит, она его понимает. Попылит, повозмущается, и… И скоро они будут дома.

А дома, как известно, и стены лечат. Как она помнит русские поговорки! Маринкино учение: она их обожала.

Такси в аэропорт ждало у входа.

Алена изо всех сил – последних, надо сказать – держалась. Было непросто.

Но настроение, как ни странно, было вполне себе бодрое.

«Только бы не свалиться, только бы продержаться… До самолета, а это еще далеко…»

Девушка на ресепшен ее окликнула:

– Госпожа Елинекова! На ваше имя конверт с билетами в Большой театр! Что с ними делать, раз вы уезжаете?

– Оставьте себе, – отмахнулась Алена. – Сходите с мамой, ей будет приятно…

– Там три билета! – растерянно пробормотала девушка.

– Ну, тогда прихватите и папу! – усмехнулась Алена и махнула рукой.

В аэропорту все прошло на удивление быстро: никаких очередей и проволочек, просто повезло. На их рейс, несмотря на рождественские каникулы, людей было мало.

– Не самое туристическое направление, – объяснил муж.

В самолете Алена села у окна (повезло), укрылась курткой и закрыла глаза.

Полет проспала. Проснулась, когда Матей осторожно потряс ее за плечо.

– Все? – удивилась она.

– Все. Долетели. Как ты? – Он дотронулся до ее лба. – Кажется, опустилась. Лоб холодный, аспирин.

– Стены, – возразила Алена.

– Какие стены? – не понял он.

– Домашние.

Он не понял, пожал плечом и вздохнул.

На улице было тепло и сухо. Светило солнце и совсем не пахло зимой.

Дочка тут же нацепила темные очки, расстегнула куртку и заулыбалась.

Москва Элишке очень понравилась. Кажется, она ее даже полюбила. Она побывала в театрах, Третьяковке и Пушкинском. Увидела институт и общагу родителей, старых друзей отца. Попробовала самое вкусное мороженое, поела знаменитых русских пирожков. Накупила море сувениров для друзей (ну, и себя не обидела). Дочка была полна впечатлений и как будто счастлива. Позже она признается, что это были ее лучшие каникулы.

– Даже лучше, чем римские? – удивится Алена.

А ведь прошлая рождественская поездка удалась более чем. Рим был сказочно украшен к большому празднику. Народ подставлял бледные лица солнцу, на улицах стоял привычный туристический гомон, магазины ошеломляли масштабами распродаж. Элишке тогда накупили всего, от одежды до обуви, и даже чудесное колечко, от которого она не могла оторваться.

– Ну, если не лучше, то точно не хуже Рима, – ответит дочь.

Накануне, в гостинице, Элишка расплакалась от переполнявшего ее счастья, прижалась к матери, хлюпала носом и благодарила. От умиления разревелась и Алена, а потом пришел Матей. Увидев разнюнившихся «девчонок», обнял их и тоже громко шмыгнул.

Но, если честно, и она была рада вернуться. Не то чтобы ей надоело, нет, – два дня вообще ни о чем. Просто она соскучилась по подружкам, по своему району, по комнате. И еще слегка утомили родители.

Елинековы сели в свою машину, оставленную на парковке, и поехали по знакомому шоссе, вдоль родных мест, и каждый затаенно радовался, что путешествие закончилось.

А через пару дней Новый год, и дача, и, может быть, выпадет снег. А если и не выпадет – тоже неплохо, уж снега они навидались!

Алена дремала, но вдруг открыла глаза, посмотрела в окно и сказала:

– Матей! Мы бургерную еще не проехали?

Муж мотнул головой.

– А давай заедем, я что-то проголодалась!

– Мам! – удивилась Элишка. – Ты – и бургерная?

– А что? – улыбнулась Алена. – Да, захотелось! Между прочим, я три дня ничего не ела!

Матей посмотрел на нее, вздохнул и улыбнулся в ответ.

Обрадованная дочь завертелась на заднем сиденье. Какой подросток откажется от бургерной?

Но больше всех была спокойна и счастлива Алена. Она была свободна. Окончательно.

Это самое главное. Свобода и чистая совесть.

И сейчас она съест здоровенный бургер, большой картофель фри, салат и молочный коктейль. Большой молочный коктейль. Ванильный или клубничный?

У нее будет время подумать.

Сноски

Автор текста (слов):Резник И. Композитор (музыка): Пугачева А. «Три счастливых дня» (1989 г.).

Строчка из стихотворения Константина Симонова (1915–1979).

Ва́цлав Га́вел– чешский писатель, драматург, диссидент, антикоммунист, правозащитник и государственный деятель. Последний президент Чехословакии и первый президент Чехии.

Ян Па́лах– студент философского факультета Карлова университета в Праге. 16 января 1969 года совершил самосожжение на Вацлавской площади в Праге в знак протеста против оккупации Чехословакии войсками Советского Союза и других стран Варшавского договора.

Ян Зайиц– чешский студент, совершивший самосожжение в центре Праги после ввода советских войск в Чехословакию.

Извините(слов.).

Слова Л. П. Шишко (1923–1983).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге