Минская сказка о влюблённом волшебнике

Часть первая

Эли Александр ФИНБЕРГ

МИНСКАЯ СКАЗКА О ВЛЮБЛЁННОМ ВОЛШЕБНИКЕ

- Витька, а ты диван выключил?

- Да.

- Что-то мне в голову ерунда какая-то лезет.

Аркадий и Борис Стругацкий. «Понедельник начинается в субботу»

Утреннее купание в отделении длительного ухода Тель-Авивской больницы Шаарей Шамаим (Врата небесные) подошло к концу несколько минут назад. Распаренное тело пациента из 15-й палаты вернули в заправленную заново кровать так быстро, что он даже не успел как следует замерзнуть от работающего на полную мощность кондиционера. Санитаров ждал завтрак, они заметно спешили, тем не менее работали слаженно, пахли куревом, потели, обменивались шутками, смачно ругались матом по-русски. В их действиях явно чувствовался годами отлаженный профессионализм. Свежевыбритый и приятно пахнущий Сибелиус Райский был готов встретить свой очередной, 3698-й день в больнице.

Вечером предыдущего дня в кровати напротив умер его 25-й по счёту сосед по комнате. Умер настолько незаметно, что был искупан, будучи уже мёртвым. Новенький санитар с вечерней смены не заметил, что купает и укладывает в постель труп до тех пор, пока его внимание на это не обратила дежурная медсестра. Похоронные клерки забрали тело в морг около полуночи и поэтому с момента своего пробуждения и до следующего обхода в 11:00 рассматривать Сибелиусу будет некого, а с 11:00 до следующей пересменки персонала в 15:00 ему вообще придется любоваться серой стеной, на которой висело только одно выцветшее от солнца фото его жены.

Последний раз она приходила к нему 1028 дней назад. Её ежедневные до этого 2669 визитов ничем примечательным не запомнились, она всегда появлялась в одно и тоже время, оставалась ровно два часа тридцать четыре минуты сорок пять секунд, в основном проводя это время за чтением у его кровати, затем вставала, поправляла свои длинные светлые волосы, смотрела на него одним и тем же влюблённым взглядом, целовала в губы одинаковым, слишком длинным поцелуем после чего удалялась. Единственное, что менялось в ней ежедневно это её одежда. Она ни разу не пришла в наряде, который надевала до этого. Таким образом, если бы кому-то пришло бы в голову вести учёт, то накануне её последнего визита она поменяла 2668 разных комбинаций обуви, брюк, платьев, блузок и белья. Сибелиус Райский каждый раз наблюдал за этим с незаметным никому беспокойством. Он прекрасно понимал, что её поведение безрассудно и странно и способно вызвать если не подозрение то, как минимум удивление, но предъявлять претензии, в данном случае, было некому. Жена его была довольно простым кибернетическим роботом, созданным только с одной и очень банальной целью. Сострадание к превратившемуся в полуживой и недееспособный кусок мяса мужу в её программу заложено не было, поэтому все эти долгие 2669 дня она функционировала в состоянии фактического сбоя. Тем не менее ей удалось удивить Сибелиуса, имитация чтения у кровати (читать она сроду не умела) было в его глазах более чем трогательно. В эти моменты он ощущал по отношению к ней некое подобие симпатии и жалел, что не был к ней более внимателен до того, как был повержен тяжелым инсультом, оставившим его полностью парализованным, фактически овощем, только что бессмертным.

Сибелиус Райский родился в семье профессионального волшебника Виекослава Родкевича и посудомойки Епистимы Ясинской в 1654 году в Мозыре незадолго до того, как город пал жертвой очередной войны. Оставляя позади горящий дом, семья Сибелиуса покинула Мозырь, когда мальчику исполнился месяц. Так как речь шла о сыне волшебника и доказать материнство в данном случае не представлялось возможным, судьба Епистимы была предрешена. Виекослав поступил единственно правильным в его глазах образом - воспользовавшись уже тогда устаревшим параграфом в кодексе ежедневности Европейского магического общества, отец мальчика, без видимого сожаления, отрубил жене голову, а Сибелиуса передал на воспитание в замаскированное под монастырь магическое общество Вайчулевича в Менске.

На собственные хлеба закончив учёбу Сибелиус вышел за 100 лет до своего рождения в 1554-м и ожидаемо быстро зарекомендовал себя как крепкий и порядочный волшебник. Он был человеком дела весьма далёким от теорий вселенского смысла. Сибелиус любил рутинную работу, всегда отдавая предпочтение ей, а не отвлечённым исследованиям так популярным в среде творящих чудеса. Его привлекали путешествия, разные языки. География его странствий была впечатляющей - Викторианский Лондон, революционная Москва, растоптанный военными Буэнос Айрес. Были и курьезные назначения, например в Берлин, где он служил тигром в зоопарке в течение трёх месяцев в 1936 году. Никакого практического смысла или академической пользы это задание не несло, но подобное проявление сверх возможностей принесло ему высшую категорию и соответственно высокую зарплату.

Работа под прикрытием в мире обычных людей поставила его перед необходимостью выбора человеческого имени и фамилии (до этого с самого рождения, как и полагается волшебнику он обходился непроизносимым набором букв и цифр). Скучные имена, предлагаемые в отделе кадров, его не устраивали, перебрав десятки вариантов, он долго не мог остановиться на чем то, чтобы ему бы понравилось. Наконец работая в Финляндии в 1903 году, он попал на премьеру пьесы Арвида Ярнефельта «Смерть» музыку к которой написал Ян Сибелиус. Грустный вальс (Valse triste) произвел на него такое сильное впечатление, что он решил стать Сибелиусом. Фамилию он позаимствовал у дирижера эстрадного оркестра белорусского радио Бориса Райского, великолепного музыканта с которым познакомился во время своей первой командировки в Минск в 1969 году. Таким образом, неизвестно через сколько лет после своего физического рождения этому миру явился Сибелиус Райский - волшебник, романтик и шпион.

Часть вторая

Ко второй каденции в Минске Сибелиус подошёл уже опытным, зарекомендовавшим себя волшебником с безупречным послужным списком и репутацией. Пост в Минске стал венцом его карьеры, собственно на этом назначении его карьере и суждено было фактически завершиться. Он отработал в Минске с марта 1979 года до лета 1992-го.

Работа в брежневском, а позже в горбачёвском перестроечном Минске была уникальным для Сибелиуса опытом по двум причинам. Во-первых, потому что в условиях проведения исследования был прописан запрет на использование любого волшебства - мгновенных перемещений во времени и пространстве, волшебных палочек, гипноза и прочих манипуляций. По уровню экстремальности предстоящую работу Сибелиуса можно было сравнить с первым выходом космонавта Леонова в открытый космос. Во-вторых, тематика работы.

Любовь всегда занимала волшебников, поэтов и философов. Вся история человечества крутится вокруг тщетных попыток понять, объяснить, ощутить это таинство. Неудачные попытки научиться управлять любовью описаны в художественной литературе неоднократно. Поколения трудились над созданием эликсира любви. Вся человеческая культура отношений, искусство, литература, наконец вся история крутится вокруг неё. Из-за

Указанный исторический период, конкретно восьмидесятые годы в Минске, в своё время привлёк чьё-то внимание в департаменте Любви после чтения многочисленных и аутентичных свидетельств современников, не оставивших сомнения у аналитиков: это было особенное время, полное болезненных, пронзающих сердце и душу массовых переживаний.

Особенный, противоречивый и красивый белорусский народ выделялся своей изысканной чувственностью даже на фоне традиционно славившихся тем же русскоязычных соотечественников из других республик СССР.

Так было принято решение направить в Минск представителя проникновения для проведения полномасштабного исследования. Происходило это так: первое совещание научного магистрата состоялось в Минске в отдалённом от 1980 года примерно на тысячу лет будущем, точнее в 2978 году. После этого коллегия магистрата собиралась ещё дважды: тоже в Минске в 1630 году и в Москве в 1811 году. На этих совещаниях обсуждались кандидатуры для миссии и были совершены все необходимые бюрократические процедуры, необходимые для её запуска.

Хоть он уже и работал немного в советском Минске, выбор не сразу остановился на Сибелиусе. Он был талантливым и исполнительным волшебником, но речь шла о проекте департамента Любви. Тематика его была противоречива и амбициозна. Изучение любви с позиции волшебной науки с нулевым использованием магических инструментов, сложнейшие на уровне алгоритмов выстроенные схемы взаимодействия индивидуумов - здесь нужен был волшебник высшей категории. Сибелиус был именно таким, но начальство сомневалось. Искали кандидата, преданного делу, миссии и способного функционировать в рамках, очерченных другими, не допуская никакой самодеятельности. Вот в этом Сибелиусу действительно не было равных - он был солдатом по сути и смыслу своего существования. И поэтому, несмотря на то что ни с чем подобным он раньше дела не имел, из финального списка из пяти кандидатов выбор пал на него.

Получив добро от самых высоких инстанций, Сибелиус Райский не раздумывая согласился. Согласно неписаной традиции волшебника никогда не посвящали в детали его будущих назначений. В то время, когда его кандидатура обсуждалась, Сибелиус не имел об этом никакого понятия и находился в отпуске в подмандатной Палестине, чтобы посетить 26 декабря 1936 года первый концерт только что созданного израильского филармонического оркестра, которым дирижировал великий и ужасный Тосканини.

Все волшебники знали, что в департаменте Любви работают лучшие умы. В профессиональных изданиях магического общества, на которые Сибелиус был подписан, иногда публиковались материалы об их безумных исследованиях. Их задачи и цели, тем не менее, были всегда убедительно глубоки, и работать над ними, он полагал, будет одним удовольствием - то есть удовольствие само по себе тоже станет предметом его исследований.

Сибелиусу не терпелось окунуться в этот новый, таинственный, притягивающий мир.

Часть третья

У Сибелиуса Райского, как и у всех других волшебников, не было возраста. В канцелярии департамента статистики хоть и вёлся нигде и никогда не публикуемый учёт ими прожитых отрезков времени, сам он не имел даже приблизительного представления о том, сколько ему лет. Владыки времени, определившие задолго до рождения Сибелиуса, как будет выглядеть магический мир, справедливо полагали, что вечная жизнь - это тяжёлое бремя, и знание возраста не облегчит его, а скорее наоборот. Поэтому волшебники стали появляться на свет с запрограммированным отсутствием интереса к количеству прожитых ими лет. Это, кроме всего прочего, накладывало определённый отпечаток на то, как они воспринимали себя, как понимали и оценивали мир, их окружающий.

Сибелиус думал, что видел и знает всё - и был прав по сути, но, приехав в Минск во второй раз, понял, что не видел и не знает ничего. И причина этого была в том, что ничего и никогда в своей жизни он не воспринимал через призму отношений и любви. Сибелиус Райский как будто заново родился в этом городе, в другой версии которого он вырос в своё время. Минск был полон таинств и неожиданностей, перед лицом которых этот маститый волшебник сразу ощутил себя маленьким ребёнком, потерявшимся в лесу.

О любви и отношениях Райский не знал практически ничего, поскольку человеком в привычном понимании этого слова не являлся. Его единственный профессиональный опыт, когда он действительно изучал человеческие отношения, ограничился увиденным и услышанным в короткой командировке в Чикаго 1924 года, где он превращался в позолоченную трубу Henry Selmer, на которой играл Луи Армстронг в период, когда тот ухаживал за своей второй женой, пианисткой Лил Хардин. Задание было технически трудным и невероятно скучным: он долгими часами пролеживал в темноте закрытого футляра и поэтому многого не увидел и не узнал. Вообще превращение в неодушевлённый предмет, кроме неописуемой сложности исполнения, является ещё и очень опасным трюком. Дело в том, что из неодушевлённого состояния в обычное сами себя волшебники вернуть не могут - здесь нужен партнёр, которому ты полностью доверяешь. «Книга времён», самая полная когда-либо изданная книга по истории магии, полна историй про волшебников, оставшихся навсегда безымянными артефактами или пропавших без следа именно после превращения в неодушевлённый предмет.

Первое назначение в Минск было тактической командировкой, во время которой Сибелиус с помощью боевого заклинания убил человека, написавшего анонимку в ЦК Компартии БССР на дирижёра оркестра радио Бориса Райского - того, у кого позже Сибелиус позаимствовал фамилию. В анонимке утверждалось, что закончивший Высшую музыкальную школу имени Глазунова в Харбине Райский не имеет высшего музыкального образования. После этой истории у Бориса Ипполитовича случился инфаркт. В «Книге времён» инфаркту незаметного сутулого дирижёра Райского была посвящена целая глава, описывающая, как провалилась - или, вернее, достигла лишь частичного успеха - операция, задача которой была предотвратить случившееся.

В первоначальном варианте никакой анонимки вообще в принципе быть не должно было. Но что-то пошло не так, и в результате потрясения, пережитого им из-за чудовищных по лживости обвинений и последовавшего за ним инфаркта, дирижёр Райский скончался. Скоро после его безвременной смерти эстрадно-симфонический оркестр белорусского радио был расформирован, вследствие чего вся запись музыки к фильмам на киностудии «Беларусьфильм» перешла к другим оркестрам. В частности, музыку Евгения Глебова к фильму «Последнее лето детства», вышедшему в 1974 году, записал созданный годом ранее Государственный оркестр БССР под руководством молодого дирижёра Финберга. Знаменитый саундтрек зазвучал как цирковая реприза стараниями целой группы минских джазменов, пришедших за Финбергом в новый оркестр из цирка.

Но проблема была, конечно, не в этом. Дело в том, что во время работы над саундтреком «Последнего лета

Много столетий спустя в кабинет начальника оперативного отдела санкционной службы департамента обороны магического общества, магистра Абельского, вошёл его возбуждённый помощник и сообщил неприятное известие: один из ваших прямых предков не родился. С этого момента всё происходило очень и очень быстро. Чтобы себя спасти, в нарушение всех мыслимых и немыслимых правил Абельский послал в Минск целую вооружённую инструкциями до зубов бригаду, чья задача была предельно проста - не допустить, чтобы анонимка была послана. Анонимщика нашли очень быстро, но договориться с ним не удалось. Переговоры велись потому, что в наскоро собранной команде появились разногласия. Сторонники силового решения остались в меньшинстве, уступая сцену адептам мирного варианта. Но уговоры столкнулись с упрямым, почти безумным одиночеством, из недр которого зияла дыра ненависти и зависти ко всему талантливому и живому. Это был умудрённый опытом, но совсем ещё не старый музыкант. И он был непреклонен. Когда он понял, что эти странные люди много говорят и мало делают, он спокойно дописал свою кляузу и послал её с Минского почтамта, улыбаясь, на глазах у следящего за ним агента. Анонимка проделала свой путь и попала по назначению.

Взбешённый, почти отчаявшийся Абельский собрал совещание всех штабов и взмолился о помощи. Так это дело попало к Сибелиусу, который предложил гораздо более элегантное решение. Он довольно быстро выяснил, что в описываемый период, ещё до истории с анонимкой, от Райского ушла жена, что и стало тем самым критическим триггером, сломавшим дирижёра. Сибелиус отправился в Минск и немедленно направился к Борису Ипполитовичу домой на Карла Маркса. Там он долго пил чай с супругами Райскими. Борис Ипполитович понравился Сибелиусу. Ни дирижёр, ни его супруга не задавали вопросов. Их даже не удивило, что этот совершенно чужой человек сидит с ними за одним столом, смеётся, рассказывает байки. Вопрос с женой Сибелиус решил без всяких усилий - лишь один раз посмотрев ей в глаза и прошептав несколько слов заклинания, когда Борис Ипполитович вышел в туалет. Сибелиус с помощью довольно простого психотропного трюка заставил её пересмотреть своё уже принятое на тот момент решение.

Месяц спустя, когда кляуза на Райского уже делала свой путь в ЦК, Сибелиус встретил анонимщика возле филармонии на площади Якуба Коласа и убил его боевым заклинанием Эстергази прямо среди толпы. Несчастный выронил из рук мешок с продуктами, только что купленными на Комаровке, и футляр с инструментом и упал замертво возле пешеходного перехода. Приказ об этой элиминации в будущем Абельский лично подписал кровью.

Борис Ипполитович вскоре пережил инфаркт, но не умер. Он руководил оркестром радио ещё много лет после этого - до 1988 года. Умер Борис Ипполитович Райский в Минске в 1993 году. Сразу по возвращении из этой командировки, находясь под впечатлением от произошедшего, Сибелиус взял себе фамилию Райский. Он также был награждён крестом Мужества всех времён по личному распоряжению Абельского.

Часть четвёртая

10 человеческих и бог знает сколько волшебных лет спустя Сибелиус Райский вернулся в Минск. 10 сентября 1979 года он въехал в свою двухкомнатную квартиру по адресу Ленинский проспект, 29. Из его окон на 5-м этаже открывался великолепный вид на проспект и плохо освещенное в темное время суток здание цирка. За ним он мог легко рассмотреть ещё только начинающие желтеть деревья парка Горького. Слева от цирка стояло грубое здание цирковой гостиницы, но общего вида оно не портило.

Сидя на обширном подоконнике в вечерние часы, Сибелиус вглядывался в этот вроде бы знакомый ему город и не узнавал его. Именно оттуда, с этого подоконника, началась трансформация личности Сибелиуса. Сначала через волевое усилие, а потом уже сам по себе его взгляд на вещи начал постепенно меняться. Он учился прислушиваться к ветру, провожал взглядом троллейбусы и смотрел на посаженные на проспекте деревья.

Лежа в кровати перед сном, он наблюдал за следами автомобильных фар, ползущих по стенам его спальни. Сибелиус Райский никогда не носил очки и вообще на зрение не жаловался, но при этом оставался полностью слеп.

Но теперь, двигаясь взглядом по торцу здания напротив, Сибелиус стал способен открыть для себя, насколько оно красиво. В первый раз в жизни он начал замечать детали отделки, архитектурные вставки, мемориальные доски. Его глаза отличались от глаз обычных людей, и, моргнув в определенной последовательности, он мог рассмотреть, что происходит за стеной или закрытым шторой окном. Иногда он этой своей способностью пользовался, да, был грешен.

Его соседями по площадке были пожилая супружеская пара Вагнеров и семья Федотовых. Последних было трое, папа, мама и семилетняя дочь. Оба родителя физики, отец директор лаборатории в академии наук, жена просто научный сотрудник в другом отделе. Дочь Юля, обладательница великолепной косы, только что пошла в первый класс 24-й английской спецшколы, здание которой находилось прямо в их дворе, хоть официальный ее адрес был на Интернациональной.

Вагнер, невысокого роста старик с седеющей буйной шевелюрой и с покрытым многочисленными оспинками лицом, представился композитором. Эта ошеломляющая новость буквально взбудоражила Сибелиуса. Он подумал, что его разыгрывают, (Белорусский композитор Вагнер? Да ладно…), что перед ним сложно запрограммированная галлюцинация. В его опыте случалось разное, у координаторов миссий было очень своеобразное чувство юмора.

Чтобы развеять свои сомнения, он послал запрос в информационный центр. Вместо ответа через несколько мгновений на кухонном столе перед ним образовалась книга в коричневом переплете издания 1997 года. Книга называлась «Легендарная Ордынка», мемуары братьев Ардовых и актера Баталова. Из книги виднелась небольшая закладка.

Сибелиус открыл на нужной странице и быстро пробежался по отрывку, описывающему, как Генрих Вагнер лежал в правительственной больнице в Минске, а его сосед по комнате, услышав про его фамилию и род деятельности, видимо не поверил, демонстративно скучая отвернулся от него и включил радио, в котором голос

Генрих Матусович был живым классиком белорусской симфонической музыки, много лет служил секретарем союза композиторов БССР. Не в последнюю очередь взлету своей карьеры он был обязан своей жене, которая была дочерью звездной пары белорусского театра, народной артистки СССР Лидии Ржецкой и Леона Рахленко. Сибелиус сразу подружился с Генрихом Матусовичем, они время от времени гоняли чаи и прогуливались перед сном вдоль берега Свислочи.

В октябре Сибелиус Райский поступил на службу в Миноблкниготорг и был направлен на должность продавца розничного товара в нотный магазин на улице Ленина. Эта точка в Минске была выбрана не случайно. Лучшего места для знакомств и сбора информации придумать было сложно.

Прямо за углом находилась консерватория, рядом ресторан Потсдам, через дорогу одиннадцатилетка, в сквере через перекрёсток стратегическая пивная минского бомонда, и, конечно, кафе мороженое Пингвин напротив, с его мягким мороженым в изящных стаканчиках на ножке и хиппи сообществом. В нотный магазин постоянно приходили студенты и студентки консерватории, а также преподаватели и ученики 10-й музыкальной школы, которая тоже располагалась совсем рядом. Магазин обслуживал фактически весь город, Сибелиус постепенно начал обрастать знакомствами.

Вообще 1979-й год прошел для минчан и гостей столицы без каких-то из ряда вон выходящих происшествий. Ещё живой Пётр Миронович Машеров сидел в кресле первого секретаря ЦК КПБ. Минчане по дороге на дачу в выходные все еще ездили по Парковой магистрали, а не по проспекту Машерова. Минск был сыт, красив и в основном благополучен.

Сибелиус Райский с большим энтузиазмом приступил к исполнению своих обязанностей. Он кропотливо, как дисциплинированный студент, изучал искусство человечности. Он читал, смотрел фильмы, ходил на концерты и любимую им оперу.

Оперный театр в Минске находился в 15 минутах ходьбы от его дома, и он использовал это с завидным постоянством. Это было, как казалось новому Сибелиусу, странное, но величественное здание. Ещё не вылизанный реконструкцией 2006 года, минский оперный театр выглядел местами даже старым. Но все равно очень и очень красивым. Архитектура Лангбарда несла на себе печать гениальности, и на неё можно было смотреть бесконечно.

Ещё одной причиной, из-за которой Сибелиус приходил сюда часто, стала его первая робкая влюбленность, которую он переживал с молодой балериной по имени Ольга. Они познакомились случайно. Уже была зима.

Сибелиус гулял в свой выходной и, проходя по парку, окружающему театр, заметил ее, стоящую возле заднего входа на улице в группе таких же, как она, курящих артистов. Все танцовщицы были ярко накрашены и одеты в сценические наряды. Чтобы не мерзнуть, они набросили поверх костюмов шубы или пальто. Это, видимо, не очень помогало, все заметно дрожали и поэтому кроме дымящихся сигарет держали в руках стаканы с горячим кофе.

Это был перерыв во время генеральной репетиции балета Глебова Тиль Уленшпигель. Взгляды Сибелиуса и Ольги встретились, и он даже кажется немного прослезился, потому что запретить волшебнику читать мысли не могла никакая, даже самая страшная инструкция.

Часть пятая

Ольга. Прелестное дитя земли белорусской. Наивная и прекрасная. Они провели вместе около двух месяцев. Ольга даже жила у него какое-то время. Она была умна, высока и упруга, гармонично сочетая хрестоматийную женственность со спортивно-аристократической статью.

Родилась в Рогачёве. Танцевать начала в шесть лет, а с двенадцати жила в Минске. Прожив почти десять лет одна в общежитии хореографического училища, к своим двадцати трём годам она была уже полностью сформировавшейся личностью.

Сибелиус вёл себя с ней настороженно и галантно, но при этом относился к ней как к подопытному кролику. Каждый этюд их отношений был утверждён и заверен двумя подписями, а результаты зафиксированы и переданы кураторам в строгом соответствии с инструкцией. По окончании срока эксперимента он с сожалением приготовился проститься с ней. Но его чудесная балерина преподнесла сюрприз - и ему, и аналитическому центру. Минчанка Ольга ушла от Сибелиуса сама, однажды утром прикрепив к двери холодильника «Минск-10» на кухне его квартиры прощальную записку:

«Сибелиус. Прости… Ольга»

Он воспринял её уход болезненно, загрустил. Но ненадолго. Потому что почти сразу был втянут в затяжной процесс анализа случившегося и составления объяснительных. С точки зрения Учёного совета Сибелиус провалил своё первое задание. То, что отношения прервала партнёрша, а не он сам, как было предусмотрено планом архитекторов миссии, стало поводом для служебного расследования.

Он написал длинную объяснительную, участвовал в двух бесконечно скучных совещаниях, на которых обсуждали материи, в которых никто ничего не понимал. Когда стало ясно, что ничего не ясно, Сибелиусу вынесли предупреждение и для отчётности порекомендовали сделать новую коррекцию внешности.

Чтобы изменить внешность, волшебник не обращался к хирургам. Коррекцию делали в Институте красоты Ирвинга Берлина, легально функционировавшем в Братиславе с 2201 по 2237 год. В скрытом от обычных посетителей помещении работали специально обученные техники магии, способные выполнять невероятно сложную процедуру, необходимую каждому волшебнику бесчисленное количество раз в течение их бесконечной жизни.

Речь шла о старинном, болезненном и тяжёлом для восприятия ритуале. Вечная жизнь прежде всего отражалась на внешности. Волшебники не старели, но то, как их воспринимали окружающие, нуждалось в постоянной корректировке с помощью древних европейских методик. У волшебников не было возраста, был лишь его образ в чужом восприятии. Суть братиславского заклинания заключалась в том, что внешность, точнее её восприятие, подгонялась под миссию, обстоятельства и желания волшебника.

Несмотря на частое использование, пройти процедуру можно было только имея официальное разрешение, так называемый разовый сертификат Берлина. Бюрократия и коррупция вокруг братиславского салона красоты процветали круглосуточно. Именно в Братиславе волшебники получали заветный билет в мир обычных людей. Без коррекции их лица были мёртвыми и отталкивающими, не было в них ни возраста, ни эмоций, ни жизни.

Сибелиус уже проходил процедуру однажды. Его зарегистрированная внешность соответствовала тому, как принято выглядеть тридцатилетнему мужчине. В Братиславе волшебники не получали новую внешность, они получали возможность наложить заклинание на окружающую реальность. Фигурально выражаясь, они делали так, чтобы их видели так, как они сами этого хотели. Без этого заклинания функционировать в обычном мире было невозможно. Если человек не попадал под действие братиславского эффекта, он не только не мог определить возраст волшебника, он мог попросту испугаться.

Именно это иногда становилось причиной разоблачений. Волшебники старались держаться подальше от художников и фотографов. В Англии, например, веками определяли ведьм по странной, нечеловеческой внешности, именно по этой причине охота на ведьм разгорелась с такой силой. Самым известным случаем разоблачения стал описанный

Вторая коррекция понадобилась из-за высказанного кем-то предположения: Ольга могла заметить нечто подозрительное во внешности Сибелиуса и именно поэтому ушла. Это вряд ли соответствовало действительности, но Сибелиус не стал возражать и переместился в Братиславу 2219 года. Он стоически выдержал новую процедуру, и в качестве бонуса получил возможность выглядеть на пару лет моложе.

Это его обрадовало. Ведь флиртующий Минск конца семидесятых начала восьмидесятых уже дал ему понять: тридцать это порог старости.

Часть шестая

Запрет на использование волшебства стал самым тяжёлым испытанием для Сибелиуса. Этот запрет в случае его нарушения грозил ему санкциями вплоть до увольнения. С большим трудом он подавлял в себе позывы выкинуть что-нибудь этакое, и когда встречал выпившие компании на стометровке возле Цирка, его рука всё еще тянулась в карман за палочкой, ношение которой в городе было категорически запрещено.

Стометровкой в Минске называли в народе тротуары с обеих сторон Ленинского проспекта между площадью Победы и Цирком. По этим тротуарам в двух направлениях после определенного часа начинали дефилировать представительницы самой древней профессии. Сибелиус, не испорченный человеческим воспитанием, обожал этих женщин, испытывал к ним глубокую жалость и большую симпатию. Он уважал их достоинство и независимость, преклонялся перед их отсутствием страха.

С одной из них, молоденькой красавицей по имени Марина, Сибелиус подружился. Она пришла к нему в магазин купить племяннику флейтовую хрестоматию Платонова для третьего класса. Магазин только что открылся, и, даже не залезая к ней в голову, Сибелиус сразу понял, кто и что перед ним стоит. Завязавшаяся между ними сугубо платоническая связь настолько сблизила их, что он стал разрешать ей отсыпаться у себя после работы. Она приходила чаще всего около четырёх часов, принимала душ и спала, обычно, в зале, на всегда заблаговременно застеленном для неё диване. Иногда, когда ей было особенно грустно, она приходила к Сибелиусу в спальню и тихонько забиралась под его одеяло, и так они спали крепко прижавшись друг к другу.

Это продолжалось некоторое время, пока однажды Марину не забрала милиция. Приближалась Московская олимпиада, и с проституцией в Минске стали активно бороться. Среди ночи ему позвонили из Центрального РОВД, Марина в отчаянии дала его имя и адрес. Сказала, что живет у него, что он ее дальний родственник. Сибелиус все подтвердил, но разнервничался, когда узнал, что его знакомой едва исполнилось 16. Запутавшись в показаниях, когда понял, что ещё немного и его тоже задержат, был вынужден применить гипноз. Он владел им мастерски, гипноз ведь даже не считался волшебством, обычная техника. Окаменевший следователь порвал протокол и извинился, после чего отпустил их обоих восвояси. Сибелиус забрал рыдающую Марину, и они вместе ушли из отделения. Он жалел ее и, не желая больше бездействовать, предложил деньги, если пообещает бросить стометровку и вернуться к родителям в Борисов. Девушка, некоторое время подумала и, наконец, согласилась. Сибелиус вызвал такси. Марина взяла деньги и, не задавая вопросов, уехала на вокзал прямо к первой электричке на Борисов. За деньги, которые он синтезировал для неё, 5000 советских рублей в 100 рублёвых купюрах, Сибелиус получил своё второе предупреждение. Он впервые ощутил раздражение от общения с начальством именно в истории с Мариной. Его куратор с самого начала скептически отнесся к этому знакомству. Чувствовалось, что он читает не те книги. Удивительно, но никогда до этой командировки он не относился с пренебрежением к приказам, всегда принимал критику как должное. Но это был уже совсем другой Сибелиус.

Минск изменил его, и это не обещало стать проще со временем.

Старая привычка по случаю и без размахивать волшебной палочкой, собственно, это был небольшой пластиковый предмет желтого цвета, похожий на указку или французскую ручку фирмы BIC, однажды все же сыграла с ним злую шутку. В один из поздних вечеров середины весны 1980 года, возвращаясь пешком со свидания с очередной минчанкой, на этот раз живущей на улице Первомайской (его куратор требовал от него влюблять в себя женщин без применения волшебства и фиксировать каждую деталь их отношений), он стал свидетелем душераздирающей сцены, произошедшей на стоянке со стороны служебного входа в Цирк. Несмотря на почти полную темноту, от его волшебного зрения не скрылась нешумная, но жестокая потасовка между двумя людьми, в финале которой один из них ударил другого кулаком в грудь, а потом всадил ему в глаз отвертку.

Пытаясь скрыться незамеченным, незнакомец пересек улицу Янки Купалы, быстрым шагом прошёл возле Молочного Кафе, перешел пустынный проспект в сторону дома Сибелиуса через пешеходный переход. Уходящего в сторону его дома, а потом свернувшего налево после гастронома в арку его двора убийцу звали Маркус Айзенштадт. Это был агент израильской охранки, прибывший в Минск из Москвы неделей раньше. Сибелиус рассмотрел через одежду во внутреннем кармане пиджака идеально выполненный паспорт ГДР на имя Дитера Ольбауэра. В руке Маркус прятал небольшой заряженный пистолет. Ошеломленный увиденным, уверенный в себе, но забывший, что не вооружен, Сибелиус последовал за Маркусом в нарушение самого главного правила своей работы. Он вмешался в событие, имеющее статус «Меняющее поток времени» в реестре Айхенвальда.

Он настиг Маркуса во дворе, забрал пистолет, применив простейший, почти ученический набор волшебных команд, и сбил его с ног сильным ударом по голове. Приставив пистолет к затылку Маркуса, Сибелиус заломил ему руку и прижал его коленом к земле, затем попытался вытащить из кармана несуществующую палочку, чтобы сделать что? Возможно, забросить его на верхушку телебашни или… Опомнись, черт тебя возьми… Сибелиус выругался, его отпустило, когда пальцы ощутили пустоту ткани, и, растерявшись, он все же понял, что изменил будущее. Вместе с осознанием происходящего перед его глазами начали вырисовываться одна за одной картины того, что должно было случиться, если бы не его безответственный позыв. Сибелиус увидел умирающего от многочисленных огнестрельных ранений Маркуса, лежащего в луже собственной крови. Вокруг

Никогда не случившаяся смерть Маркуса Айзенштадта в Минске могла сорвать заголовки «Вечернего Минска» и расследование «Советской Белоруссии». Но не судьба. Сибелиус задержал его в этом тёмном дворе и спас от неминуемой, но быстрой гибели…

Немного позже раздался сильный взрыв. Энергия, которая высвободилась в результате вмешательства Сибелиуса, хоть и была ничтожной, но вдребезги разнесла двухэтажный сарай, стоящий торцом к 24-й школе. Опомнившийся от аффекта и уже сообразивший, что натворил, Сибелиус оставил полубессознательного Маркуса на мокрой земле и медленно испарился в воздухе. Во двор со стороны Интернациональной потянулись милиционеры, привлечённые взрывом. Но Маркуса там уже не было - минутой ранее его нашла молодая женщина, вышедшая из подъезда слева от арки в доме с гастрономом. Девушка склонилась над ним и, как старому знакомому, протянула руку. Он поднялся, неловко обнял её за плечи и, незамеченный милицией, прихрамывая, последовал за ней в подъезд.

Сибелиуса спасла его почти безупречная репутация. До этого, скандального согласно любым меркам случая за ним числились только два предупреждения, и оба они были получены совсем недавно, то есть их можно было списать на проблемы привыкания и высокую сложность миссии. Ограничились крупным штрафом. За Сибелиуса многие вступились, чтобы защитить провинившегося волшебника, образовалась очередь желающих.

Его командировка привлекала много внимания в ассоциации департаментов, некоторые его отчеты зачитывались вслух в обеденные перерывы, часто срывая аплодисменты. В итоге на заседание дисциплинарного суда в качестве свидетелей правды были приглашены трое - эксцентричный научный руководитель департамента Любви, куратор Восьмидесятых годов в СССР из департамента истории и всесильный заведующий отделом кадров. Профессор из департамента Любви полушутя, полусерьезно высказал предположение, что на Райского оказал плохое влияние научный материал, с которым ему приходилось работать - в частности, низкого качества советская водка и средней паршивости болгарские сигареты, которые любили курить объекты его экспериментов. “Вы что, не видите, в каких условиях он работает?” - в сердцах высказался и на этот раз выпивший помятый волшебник из департамента истории.

На этой ноте судья объявил заседание закрытым. В длинном, на пятьдесят страниц, вердикте главной причиной легкого наказания была указана незначительность изменений, вызванных интервенцией Сибелиуса. После своего чудесного спасения в 1980-м году Маркус Айзенштадт больше не женился/не размножался, не разводился, никого не убивал, просто любил, мечтал и спокойно работал до самой пенсии, иногда принимая участие в тех или иных незначительных для истории событиях.

“Едва ли потянет на сюжет для пары коротких рассказов”, - уточнил судья с презрением, завершая приговор.

Часть седьмая

Несмотря на пережитый стресс,

Сибелиус вернулся к исполнению своих обязанностей как будто заново окрылённый. Он любил эту командировку и готов был вкладывать в неё всю свою «душу». Сибелиус Райский любил Минск, любил этих людей. Он знал, что спустя буквально десять лет здесь всё с ног на голову перевернётся. Ему были известны, он видел своими глазами все детали будущего этого города. Он знал также, что город Минск начала восьмидесятых, тот самый Минск, который улыбался ему своими чистыми улицами, пылал огнями молодых улыбок, пленял его сердце своими весенними запахами, через годы многие будут вспоминать с презрением как тёмный, невыразительный каменный мешок. Знание линейного будущего часто становилось невыносимой ношей, потому что привязанность к месту и людям, субстанция новая для Сибелиуса, в сочетании со знанием каждого мгновения будущего этого места и этих людей рождала страшную, взрывоопасную смесь. Сибелиус знал всё про всех и про каждого. Особенно пугающим это знание было, когда речь шла о людях, с которыми он сближался. Ведь изменить неизбежное Сибелиус не мог.

Молочное Кафе, ресторан находившийся напротив Цирка, на углу проспекта и улицы Янки Купалы, стало одним из его постоянных мест времяпровождения. Как минимум раз в неделю он не отказывал себе в удовольствии зайти сюда. Он приходил в свой обеденный перерыв, как правило один, и просто наслаждался вкусом простой минской еды. Его стандартный обед состоял из молочного супа, свекольного салата с чесноком и сметаной (запах чеснока он удалял просто щёлкнув два раза пальцами правой руки), блинчиков с творогом со сметаной или блинчиков с яблоками, посыпанных сахаром, и сырников. Он всегда пил чёрный чай, который официантки подавали в белом чайничке. Сидя возле окна лицом в сторону выхода, он мог рассматривать Цирк, машины, стоящие под уклоном у светофора, чтобы повернуть налево или поехать прямо в сторону Оперного театра. Но больше всего ему нравились прохожие, спешащие домой школьники, часто мамы с детьми или скучающие мужчины с сигаретами у кончика рта. В это время года Минск был празднично зелён. Что не могло не радовать Сибелиуса. Теперь уже не могло.

В течение следующих лет Сибелиус то и дело находил себя в более или менее серьёзных отношениях, даже женился и развёлся по заранее оговоренному сценарию, написанному амбициозными стажёрами, работающими над его проектом. Так как отсутствием воображения в департаменте Любви не страдали, его семейная жизнь была полна неспонтанных драм и эмоционально насыщена. Но этот брак не стал для него последним. Особенным стал его второй брак, заключённый летом 1985-го в ЗАГСе на Коммунистической. Это были его самые длинные в Минске, самые значительные отношения.

Звали её Наташа, и он полюбил её всем сердцем в нарушение всех существующих правил. Их первая встреча, совершенно не случайно, случилась в Молочном кафе. Сибелиус не смог пройти мимо этих играющих светом зелёных глаз и этой прекрасной улыбки. У Наташи было красивое, открытое лицо, буквально сиявшее ему навстречу. Сибелиус проходил между рядами столов, когда увидел её, сидящую, как и он, лицом к выходу, прямо возле окна. Они сразу заметили друг друга и с этого момента больше не расставались.

Наташа жила с родителями в доме над Молочным кафе, буквально тремя этажами выше, наискосок, в угловом подъезде. Окна её комнаты выходили во двор, а из окна зала можно было увидеть квартиру Сибелиуса в доме напротив. В первое время, когда он галантно ухаживал за ней, они каждый день после того, как прощались, смотрели друг на друга через проспект, смотрели и улыбались. Как дети.

Когда они познакомились, Наташа заканчивала Консерваторию и уже преподавала фортепиано в 10-й музыкальной школе, тогда ютящейся в ветхом от старости, неухоженном здании на площади Свободы. Всё, что происходило между ними в начале знакомства, происходило естественно, само по себе. Их отношения развивались медленно как дыхание спящего здорового человека. Их любовь была изящна и понимание её хрупкости

Часть восьмая

Друзей Сибелиус заводил очень осторожно, старался окружать себя людьми умными, но деликатными. Такими, кто не будет задавать лишних вопросов. А вопросы появлялись с завидным постоянством. Одинокий мужчина со странным именем, живущий в доме номенклатурной элиты, без видимой для этого причины. Вагнер, правда, долгое время был убеждён, что Сибелиус сын Бориса Райского, и они с супругой даже посмеивались над странным выбором имени для ребёнка.

То, что у Сибелиуса водятся деньги, было более чем заметно. Он питался в ресторанах, часто перемещался по городу на такси. Дарил своим поклонницам подарки. И это всё с зарплаты продавца-консультанта в государственном нотном магазине.

Кроме кафе «Молочное», где он, как правило, предавался собственным мыслям, с января 1985 года он стал завсегдатаем ресторана и бара гостиницы «Планета» на Парковой магистрали, к тому времени уже переименованной в проспект Машерова.

В первый раз его привела туда Анжела Рубинштейн, в прошлом его приятельница по стометровке, а сейчас процветающая валютная проститутка. Зайти в «Планету» просто с улицы, не имея какого-то знакомства, не представлялось возможным. Но, похоже, нужные знакомства имелись у очень многих, ресторан на втором этаже и бар на первом по вечерам были всегда переполнены.

Несмотря на присутствие своеобразно характерной для гостиницы «Интуриста» публики, речь шла о престижнейшем и недешёвом месте, где вечерами собирались люди разные, но в целом приличные. Причиной ажиотажа вокруг «Планеты» были музыкальные группы, игравшие в баре и ресторане. В баре работало джазовое трио Александра Бурштейна. На дворе был 1985-й год, во главе СССР ещё стоял, хоть и в основном лёжа, Константин Черненко, а здесь, среди бела дня в Минске, три простых парня играли джаз, причём совершенно легально. Послушать их собирались студенты, люди постарше, иностранцы, ночующие в гостинице, и всегда некоторое количество проституток с клиентами и без, и покрывающие их комитетчики. В баре иногда организовывались настоящие джем-сейшены, на которых можно было послушать лучших музыкантов города. Сибелиус с удовольствием посидел немного у бара за рюмкой водки. Трио Бурштейна действительно играло совсем неплохо.

Но настоящий сюрприз ожидал Сибелиуса, когда, простившись с уже пьяной вдрызг Анжелой, он поднялся на второй этаж в ресторан. Он вошёл в тёмный зал и не поверил своим ушам. Освещённый софитами ансамбль играл фирменный американский грув. Он не ожидал услышать что-либо подобное в 1985 году в Минске. Здесь так не играли, но это не могло быть ошибкой, из колонок вживую звучал хит Джино Ванелли The River Must Flow. Нет, не может быть, это невозможно. Сибелиус прошёл к своему заказанному заранее столику, заказал еду, выпивку и стал слушать, постепенно осознавая великолепие и уникальность происходящего здесь, прямо сейчас.

Эти музыканты поразили Сибелиуса до глубины души. Они играли американский репертуар Motown на очень высоком уровне. Сибелиус сразу обратил внимание на барабанщика, молодого блондина с модной причёской, одетого в чёрный T-shirt с белым крупным принтом Zildjian, светлых брюках и кроссовках на белый носок. Звали его Саша Сапега. Сибелиус сразу услышал, как он талантлив. Он играл очень эмоционально, качественно. Было в его игре ощущение ответственности, он был самый молодой на сцене, и было заметно, что он волнуется. Но тем не менее грув он держал.

После Ванелли играли Opus d’Opus Spyro Gyra. Исполнение этой пьесы было полностью построено на балансе между высокотехничной способностью музыкантов к импровизации с одной стороны и их способностью к ансамблевой игре с другой стороны. Не будь одного или другого, и всё могло просто развалиться. Но барабанщик и тенор-саксофонист, выкладываясь по полной, великолепно справились со своей задачей. Руководитель, бас-гитарист Анатолий Архипов, даже руку им обоим пожал в перерыве.

Время от времени посетители подходили к музыкантам и заказывали музыку. Позже ему рассказали, что это называется «больной». Заказы на песни принимал саксофонист, очень прилично одетый парень лет тридцати.

В Сибелиусе не было и не могло быть стеснения. Но неожиданно он ощутил, что ему тяжело решиться подойти к сцене и заказать песню. Всё же, переборов себя, он подошёл к саксофонисту, которого звали Толик Радюков, и при ближнем рассмотрении Сибелиус отметил, что перед ним стоит человек вообще не похожий на минского музыканта. Толик выглядел очень не по-мински, он мог легко сойти за иностранца. Подчёркнуто элегантный, в безупречно отглаженном костюме, в туго затянутом галстуке, на белоснежной рубашке. На ногах у него были полусапоги с острыми носами. Радюков был очень чисто выбрит. Волосы на голове были аккуратно подстрижены. Толик обладал очень привлекательной внешностью. Анжела потом всегда описывала его как писаного красавца с волевым подбородком.

Сибелиус заказал What’s Going On Марвина Гэя и протянул Толику купюру, сложенную вчетверо. Тот положил деньги в карман, сказал музыкантам негромко название песни, и они заиграли. Солировал Фучик, певец с опытом и фирменной позой. На этой песне закончилось первое отделение.

В ресторане зажгли свет, и музыканты вышли на перерыв. Сибелиус, расслабленный от музыки и алкоголя, никуда уходить сначала не собирался, но потом всё же спустился вниз, чтобы проверить, как дела у Анжелы. Убедившись, что она уже сидит в обнимку с рыжим бородатым немцем, похожим на капитана дальнего плавания, он снова поднялся на второй этаж.

Когда он вернулся на своё место, к нему прошёл и присел рядом Толик.

«Слушай, чувак, я думаю, мы знакомы, - начал издалека Толик. - Я, кажется, знаю, где ты работаешь… Слушай, мы тут с ребятами посоветовались, и нам кажется, мне кажется и ребята согласились, что 100 рублей больного за песню это многовато. Ты пойми, мы зарабатываем честно, но мы за вечер можем сделать сотенку, а ты заплатил её за одну песню. И не спорь. Вот, 70 рублей сдачи. Спасибо. Мы, я оценили. Старик, это круто, но мы не хотим и не будем наглеть. Ты хороший парень, я уже понял».

Толик подвинул стопку мятых купюр в сторону Сибелиуса.

«Ладно, будем знакомы, меня зовут Анатолий, можно Толик». Сибелиус тоже представился и предложил своему новому знакомому выпить.

«Да ты что, я на работе, у нас с этим строго. Наш шеф, - он указал в сторону Архипова, - меня просто сразу уволит. После работы, с удовольствием». И вернулся на сцену.

Опять погас свет, и второе отделение открылось чем-то из репертуара Джо Дассена. Второе отделение, как и во всех ресторанах СССР, было практически полностью ресторанно-попсовым. Люди платили больной и танцевали. Мало занятый Радюков

Программа закончилась после полуночи, после двух номеров на бис за 10 рублей. Когда публика начала расходиться, Толик подсел к Сибелиусу. Они выпили двухсотграммовый графин водки на двоих. Подошёл попрощаться Саша Сапега и неожиданно спросил:

«Слушай, мы с тобой точно где-то виделись раньше, и я не имею в виду нотный магазин. Я не шучу».

Сибелиус засмеялся.

«Нет, не виделись, конечно. Не может быть».

Но про себя заметил, что Сапега прав. Они встречались в 2015 году в Марокко, где Саша играл джаз в лобби гостиницы La Mamounia в Маракеше. А Сибелиус его там слушал. И они даже разговаривали в перерыве между сетами. Сибелиус притворялся американцем, а Саша объяснял ему, что Беларусь это Not Russia.

Это своеобразное Déjà Vu, когда человек вспоминает что-то, что с ним ещё не произошло, Сибелиус потом описал в отчёте и даже получил похвалу от начальства, потому что речь шла о системном явлении, требующем внимания со стороны великих мира сего. Таких погрешностей в мирах, в которых жили волшебники, было довольно много, и находить их в волшебной среде считалось очень престижным. Это необычное Déjà Vu также косвенно объясняло, почему Сапега не узнал Сибелиуса в 2015-м.

Спустя ровно три месяца после этого вечера, в апреле 1985 года, Сибелиус сделал Наташе предложение. Произошло это в той же «Планете», под песню You Are All I Need to Get By, которую новые друзья Сибелиуса сыграли для них совершенно бесплатно.

Часть девятая

Наташа. Невысокого роста с каштановыми, убранными в пучок волосами, что подчеркивало тонкую шею. Под прядями волос почти скрывался лоб. У нее были чёрные брови и зелёные большие глаза, те самые, сияющие глаза, которые она не опустила, когда встретилась взглядом с Сибелиусом в Молочном. Они были украшены длинными пушистыми ресницами. Вздёрнутый носик и мягкие подвижные губы, которые привлекли его внимание сразу после глаз, завершали картину. Все в ее внешности транслировало мягкую женственность и подчеркнутую чувственность.

В свадебном платье, с фатой уже в левой руке и с сигаретой в правой, она стояла прислонившись к ротонде на набережной Свислочи, прямо напротив ЗАГСа, где они только что расписались. Все со всеми уже сфотографировались, шампанское распили и теперь свидетели и другие приглашённые ждали их возле машины, припаркованной на Коммунистической возле дома музея первого съезда РСДРП. Это, кстати, была настоящая правительственная Чайка чёрного цвета. За относительно небольшие деньги Сибелиус снял ее вместе с шофёром.

Сибелиус любовался Наташей сидя на ступеньках напротив Ротонды. Он любил её всеми фибрами своей несуществующей души. Наташа была удивительно красива в этом платье. Сибелиус осознавал величественность и трагичность момента. Чудо свершилось, и этому не было объяснения и не было этому прощения.

Эта хрупкая девушка светилась ему навстречу, её голос звучал как музыка, и ему хотелось петь. Сибелиус ощущал любовь. Он сам стал этой любовью и поэтому разрыдался прямо на глазах у Наташи, которая тоже, естественно, заплакала вслед за ним. Так они и стояли потом, обнявшись, оплакивали их ещё не случившееся будущее.

«Влюблённый волшебник, субстанция нелепая, неправильная, вредная, она разрушает существующий порядок вещей, наносит удар по фокусу исследования». Эти тезисы Сибелиус услышал довольно скоро после свадьбы на совещании своего аналитического совета, куда явились несколько шишек из департамента. «Сибелиус, друг мой, вы не человек и вы на работе, а вы ведёте себя, как будто вы пьяны. Советую вам немедленно протрезветь, живите, играйте в куклы, но возьмите себя в руки. Мы получаем очень негативный фидбэк от вашей группы. Вы заставили своего куратора, как вы это сделали оставим на вашей совести, разрешить вам жениться на Наталье Мицкевич, 1963 года рождения. Хотя вам вообще не подтвердили запрос на эксперимент с ней. Это должностное преступление господин Райский. Делайте выводы, иначе мы не можем ручаться за последствия!»

Сибелиус раздраженно встал из-за стола и спросил: «Вы угрожаете мне, профессор? Да, я люблю эту женщину и я лучше умру, чем брошу ее». Мэтр Боровский, который говорил до этого, разочарованно покачал головой. «Вы все равно рано или поздно расстанетесь, но расстаться можно по разному. Вы прекрасно знаете, о чем я говорю. Просто хорошо подумайте, что вы творите. И пожалуйста, не надо пустых слов о смерти, вы не умрете, это невозможно. А вот Наталья ваша умереть может, ещё как может. Вы потеряли голову и совесть. Вы волшебник без совести, вам должно быть стыдно, и прежде всего перед этой невинной девушкой. Она любит вас, что вы себе там выдумали, во что вы ее втянули? Если вы ее любите, то извольте ее разлюбить и немедленно».

Уже выходя из комнаты Сибелиус обернулся и произнёс: «Мой отец любил мою маму…». Десять шокированных взглядов как один обратились в его сторону. «Теперь я точно вижу, что мы разговариваем со стенкой. Вы решили пойти по стопам Виекослава Родкевича? Не советую. Вы плохо кончите господин Райский», - выдавил из себя председательствующий на заседании.

Сразу после свадьбы, которую они сыграли в июне 1985 года, Наташа переехала к Сибелиусу. Благо для этого ей понадобилось только перейти дорогу.

К концу июля она уже была беременна.

Два милейших мальчика, близнеца, Кирилл и Мефодий, появились на свет 20 марта 1986 года во втором минском роддоме на Бельского.

Часть десятая

Шесть счастливых лет прожили Сибелиус и Наталья вместе. Шесть спокойных, благополучных лет. Прожили в любви и понимании, как образцовая советская семья. После рождения близнецов не осталось и намёка на странное, необъяснимое или подозрительное. Эпоха походов по ресторанам и разбрасывания деньгами сменилась на глажку пелёнок, бессонные ночи и стирку руками. Сибелиус с блеском исполнял роль среднестатистического советского служащего, у которого только что родились дети. Райский искренне любил Наташу. Он буквально на руках ее носил. Заботился о ней, убирал, готовил еду. Они вместе пережили Чернобыль, вместе аплодировали идеям Перестройки и Гласности, на их глазах рухнула берлинская стена и пошёл по швам громадный колосс под названием СССР. Именно тогда, в конце восьмидесятых, Минск двинулся семимильными шагами в сторону скоро грядущих грандиозных перемен.

Эти смутные послечернобыльские годы, годы неопределенности и надежд, хоть и полные неуверенности в завтрашнем дне, были очень счастливыми для Сибелиуса и Наташи. Мальчики росли. Свекры Сибелиуса, жившие по соседству, помогали от всей души, часто брали близнецов к себе, и, когда братья немного

Но было одно Огромное, нет, просто Гигантское Но, висевшее как дамоклов меч над головами Сибелиуса и Натальи. Наташа пребывала в абсолютном неведении по поводу личности человека, с которым она связала свою жизнь. Сибелиус так никогда и не признался ей, кем был на самом деле. Ему даже мысль такая в голову не пришла. Фактически Сибелиус предал её. Он врал своей возлюбленной с первого и до последнего дня. Печальная реальность была таковой, что несмотря на огромную любовь, существовавшую между ней и Сибелиусом, он не просто жил с ней. Он с ней работал. Его командировка не закончилась в день их свадьбы. Сибелиуса не освободили от его обязанностей. Она, Наталья, его первая настоящая любовь, стала его тематикой. Его карьерой. Он, как и был обучен в своё время, действовал в строгом соответствии с протоколом, писал отчеты и беспрекословно исполнял указания едва ли знакомых ему исследователей. Такую тактику он выбрал, на первый взгляд, из лучших побуждений. Он пытался тянуть время, легализовав свой брак в рамках своего министерского проекта. Но это была дорога в никуда, оттягивать неизбежное до бесконечности было невозможно. День расплаты неумолимо приближался.

Все было завязано на так любимых ими обоими Кирилле и Мефодии. Они и были той грандиозной, нерешаемой проблемой, из-за которой Сибелиус не спал по ночам.

Смертные женщины больше не рожали волшебников. Эта практика была практически уничтожена тысячи лет назад. Новых волшебников штамповали в специальной автоматической лаборатории, расположенной в приличном временном и пространственном удалении от планеты Земля 20-го столетия по христианскому летоисчислению. Появление на свет волшебника в результате физического контакта между волшебной субстанцией и смертной земной женщиной являлось анахронизмом, пережитком прошлого. Была в этом определённая логика: родившиеся в лаборатории мастера чуда приходили в этот мир сразу, чтобы приступить к работе, в то время как волшебников вроде Сибелиуса необходимо было растить и воспитывать в специально организованных для этого учреждениях. Образование рождённых у смертных женщин детей было чрезвычайно дорогим и трудоемким процессом, для которого необходимо было создавать миссии, воспитывать кадры. Поэтому в высших мирах волшебного мира делали всё, чтобы количество кадровых волшебников вроде Сибелиуса сошло на нет.

Еще одна причина, которая делала естественно рождённых волшебников нежелательным элементом, была их, все же, излишне человеческая сущность. Они всегда были более дружественно настроены по отношению к обычным людям. Существовало также множество примеров трений между волшебниками разных происхождений. Это объяснялось неким подобием «культурных» различий. Но Волшебному миру не нужны были различия, ему было нужно единство и преданность Идее. А лояльность живорожденных часто подвергалась сомнению.

Для урегулирования ситуаций, похожих на ситуацию с Сибелиусом, на протяжении веков были написаны очень четкие, скрупулёзно соблюдаемые правила. Волшебный мир был миром правил и инструкций. И согласно одной из них, прекрасно известной Сибелиусу и всё ещё существующей, детей из таких семей, так же, как это случилось когда-то с ним самим, передавали на воспитание в спецучреждения, а их матерей убивали.

Тем не менее, Сибелиус сознательно это проигнорировал, когда встретил Наташу, женился на ней, а после позволил ей забеременеть. Тем самым подписав ей смертный приговор.

Часть одиннадцатая

Начиная с лета 1987 года, когда пришло первое официальное требование о передаче детей, Сибелиус вёл переговоры о смягчении приговора для Натальи. Оставить детей не представлялось возможным, чем старше они становились, тем большую опасность они представляли в первую очередь для самих себя и, конечно, для окружающих. Не знающий о своих возможностях волшебник это бомба замедленного действия с механизмом, который может сработать в любой момент. Ситуация с Кириллом и Мефодием усугублялась тем, что они были братьями. Они могли легко испепелить друг друга в ходе обычной детской игры.

Сибелиус тяжело переживал неизбежность расставания с сыновьями, но перспектива прощания с Натальей его просто убивала. Всё, что происходило, происходило и осмысливалось им впервые, ведь в любовных материях Сибелиус был настоящим сопляком, неопытным птенцом, неудавшимся подмастерьем.

Точно так же, как он не знал, как всё это начинается, он тем более не знал ничего о том, как это заканчивается. Он, не знакомый с понятием законченности бытия, обречённый жить вечно, был просто не в состоянии осмыслить, что его ожидает, когда Наташи не будет. Райский не мог даже предположить, насколько это будет невыносимо знать, что вот-вот всё закончится. Исчезнет…

И поэтому как мог запутывал переговорщиков, ведущих с ним диалог от имени соответствующих инстанций. Он постоянно менял требования, двигаясь от абсурдного к невозможному. Негибкие по образу мышления, воспитанные в очень консервативных традициях, а чаще не воспитанные, а запрограммированные в инкубаторе, переговорщики менялись регулярно, как правило, отчаявшись добиться хотя бы видимости согласия. Сибелиус категорически отказался убивать Наташу, и, так как в законе ответственность за смерть матери волшебника возлагалась на её супруга, одним этим Сибелиус поставил переговоры в ступор, длившийся около года. Когда они всё же продолжили обмен мнениями, Сибелиус уже сосредоточился на том, как жизнь Наташи будет сохранена. И он не отступил от своего требования до тех пор, пока в начале 1991 года на специальном заседании, прошедшем в Варшаве, не было найдено решение, устроившее всех.

Судьбы детей Сибелиуса и Натальи Райских были плюс-минус известны. Традиция и правила волшебного сообщества предусматривали их воспитание вдали от родителей, вдали от времени, в котором они родились. С Натальей всё было сложнее. Компромиссный вариант, долго рассматриваемый, предусматривал уничтожение её памяти, то есть искусственную амнезию и закрытое отделение в Новинках, и значительно позже реабилитацию в Минске, новую жизнь без Сибелиуса и без памяти о нём и детях. Этот грубый сценарий предполагал завершение командировки Сибелиуса и коррекцию памяти нескольких сотен людей. В конечном итоге Сибелиусу удалось убедить своих оппонентов, что необходимо более элегантное решение. На раздумье ушёл ещё один год, но зима 1990 - 1991 стала последней зимой Сибелиуса и Натальи Райской.

Вечер пятницы 18 января 1991 года они провели дома. Для Натальи это был обычный вечер в кругу семьи. Днём Сибелиус ездил на Комаровку за овощами и фруктами. Они плотно поужинали, немного посмотрели телевизор. Мальчики уснули рано, ещё до восьми часов. Около десяти супруги тоже были уже в постели. Относительно ранний отбой был связан с предстоящей Наталье и детям с утра поездкой на дачу к родителям. «Спокойной ночи, мой любимый», сказала Наташа и поцеловала мужа. После чего повернулась

Домой Наташа и мальчики больше никогда не вернулись. По дороге на дачу свёкров Сибелиуса в Ждановичах для Натальи и детей была инсценирована автоавария, в которой они «погибли». Инсценировка была сделана с голливудским размахом. Выезжающий на встречную полосу грузовик, разбитая вдребезги сгоревшая машина, кровь и «настоящие» тела погибших превратили смоделированное заклинанием волшебника высшей категории место происшествия в совершенно аутентичное зрелище для зевак и для прессы. Ни у кого не возникло и намёка на сомнения. Всё выглядело как реальная человеческая трагедия. Хотя на самом деле никто в этой аварии не пострадал: Кирилл и Мефодий уже находились в школе, свободные от сыновьих чувств и воспоминаний, водитель грузовика был обычным одноразовым биороботом, а Наташа… Наташа была далеко.

Хоронили Наталью и близнецов на Северном кладбище на участке, расположенном прямо напротив крематория, через дорогу. Собралось много людей, друзья-музыканты организовались в оркестр. Это были душераздирающие похороны, Сибелиус, совершенно не притворяясь, рыдал как ребёнок, плакали женщины, мужчины. В конце концов у Сибелиуса закружилась голова, и он потерял сознание ещё до того, как могильщики закончили свою работу. На поминках его не было, он вернулся домой один. Он просто не хотел никого видеть. Ему хотелось зарыться в землю вместе с куклами, которые только что закопали на Северном.

Некоторое время спустя после похорон раздавленный Сибелиус вышел в неоплачиваемый отпуск, во время которого, без консультации с ним, было принято решение о его переводе в Израиль. После серии интервью и двух дисциплинарных комиссий ему также категорически запретили вступать в какие-либо отношения с минскими женщинами. Вместо этого по возвращении в Минск летом 1991 года ему представили Светлану, базовую модель кибернетического робота, неотразимо, почти до неприличия красивую, неживую куклу.

Часть двенадцатая

Светлана Резник, безотказная, безмозглая, преданная дура. Она буквально проглотила Сибелиуса в паутине своей синтетической любви. Раздавленный Райский униженно сдался этой полностью идеальной женщине, действия которой были вероломны, но до неприличия приятны.

Они расписались в Троицком предместье без гостей, только со свидетелями. Сибелиус позвал своего приятеля Валеру Щерицу, трубача из оркестра Финберга. Его жене Вере поручили быть свидетельницей. После ЗАГСа поехали на такси домой к Щерицам, на их квартиру на Западе. Все блюда на свадебном столе были приготовлены самим Петровичем, как все называли Щерицу. В своё время их познакомил Толик Радюков. Они вместе с 1987 года работали у Финберга. Щерица был невысоким, крепко сложенным, лысеющим парнем лет сорока. Он носил бакенбарды а-ля Мулявин и чем-то отдалённо напоминал его.

Сибелиус сблизился со Щерицей, он ценил его талант и потрясающе ненавязчивую манеру общения. Щерица действительно был выдающимся музыкантом, суперпрофессионалом, грамотным и очень техничным трубачом, легко играющим ноты самого высокого регистра. Обладая великолепным звуком, он легко справлялся с любым романтическим репертуаром для флюгельгорна или трубы. Он стал любимцем Лученка и Глебова ещё с поздних семидесятых. Он неизменно солировал во всех их джазовых опытах, профессионально оформленных аранжировщиком Долговым, на протяжении почти двух десятилетий.

Слушать его было одним удовольствием. Но Сибелиуса на данном, завершающем этапе его минской командировки интересовал не Щерица-звезда, а Щерица, молчаливый собутыльник и надёжный друг. Валера и стал для Сибелиуса той самой необходимой ему отдушиной, спасающей от приторной идеальности Светланы с одной стороны и трагических мыслей о Наташе и детях с другой.

Это был прекрасный вечер, о лучшей свадьбе с нежеланной ему женщиной Сибелиус и мечтать не мог. Они слушали пластинки, сидя на диване, за журнальным столиком, уставленным едой и выпивкой. Пластинки крутились на вертушке Pioneer, которая была частью суперпродвинутой чёрной раздельной стереосистемы, недавно привезённой Петровичем из Италии. Из крупных колонок, стоящих в углах зала, весь вечер играли Чак Манджони, Джордж Бенсон, Эл Джерроу и другие фирмачи.

Ближе к полуночи после халтуры приехал Толик. Он понимал, в каком тяжёлом состоянии находится Райский. И Радюков, и Щерица были в курсе того, что новая женщина Сибелиуса увозит его из Минска навсегда. Даже не зная истинную природу вещей, Толик и Петрович чувствовали, что Сибелиус уезжает не по своей воле. Они видели разбитого судьбой человека, буквально тень самого себя, сдавшегося чужой воле, облачённой в костюм укротительницы судеб. И они не были далеки от истины.

Таким образом, камерная свадьба Сибелиуса и Светланы стала фактически прощальным обедом Сибелиуса. Они очень прилично выпили, не пьянея, и разошлись только утром. Нет, они ещё виделись много раз, но что-то сломалось, откуда-то выросла незримая стена, и уже никогда не вернулась та интимная дружественная атмосфера, столь характерная для всех отношений и связей Сибелиуса в этом волшебном городе, который сейчас он покидал навсегда.

После нового 1992 года он уволился с работы и время проводил в основном в медленных прогулках по минским улицам и за телевизором. Документы на выезд они подали в ОВИР на углу Купалы и Интернациональной. Их оформление происходило относительно быстро. У Светланы был очень убедительный вызов от «дяди» из Иерусалима и не менее убедительные улыбка и декольте. Когда декольте не помогало, в ход шли наличные.

Звезда удачи Сибелиуса Райского окончательно закатилась 30 июня 1992 года, когда он в слезах спустился по трапу самолёта польской авиакомпании ЛОТ в аэропорту имени Бен-Гуриона в Тель-Авиве. Сибелиус Райский понял, что фактически умер. И искусственная счастливая улыбка его кукольной жены была лишь ещё одним этому подтверждением.

Часть тринадцатая

Израиль Сибелиусу сразу не понравился. Проживший жизнь длиною в вечность, всё буквально видевший и почти везде побывавший, он не находил для места, куда его сослали, другого определения, кроме как дыра. Ранее, листая картинки своего будущего, он не смог рассмотреть, насколько глубоко будет его падение. Его новая миссия была бессмысленной и издевательской, очевидно придуманной в качестве наказания.

Это была ссылка, вольное поселение, фактически тюрьма. Кому-то было очень важно, чтобы страдание Сибелиуса было не только физическим, но и эстетическим. И поэтому прожившего последние счастливые 13 лет в красивом сталинском доме на минском проспекте Франциска Скарыны (проспект Ленина был переименован в 1991-м году) Сибелиуса поселили в пригороде Тель-Авива, Холоне, на улице ХаХистадрут. В 1992 году эта улица являла собой бесконечно уродливую помойку, заставленную невысокими домами на сваях не выше двух-трёх этажей. В одном из таких домов Сибелиус поселился со Светланой, чьё появление, конечно же, внесло смятение в души сроду ничего подобного не видевших соседей.

Поначалу Сибелиус решил не падать духом и к работе приступил даже с неким подобием энтузиазма. Департамент Любви передал его файл в так называемый Отдел особых

В работе Сибелиуса в Израиле был ещё один существенный нюанс. В рамках компромиссного договора, подписанного Сибелиусом и инстанциями волшебного мира, на него был наложен вечный запрет на посещение Минска, и поэтому ему было запрещено работать с бывшими минчанами и их жизнями. Это было жестоко. Без Минска не было утешения и не могло быть смирения. Минск снился ему, и невозможность увидеть его со временем превратилась в одну нескончаемую боль. Он скучал по своей жизни там и ненавидел свою жизнь здесь.

Только присутствие Светланы немного спасало. Она была великолепна, и довольно специфическое с ней общение было весьма интересно. Сибелиус развлекал себя, изучая ошибки, сделанные создателями этого очень обычного робота. Он составил список из 100 вопросов, ставящих Светлану в тупик и после которых она всегда беспомощно замолкала и усаживалась ему на колени или начинала раздеваться. Среди них его любимыми были вопросы о смысле человеческой жизни. Сибелиус считал её «ответы» проявлением высшего уровня мудрости, и в эти моменты она ему особенно нравилась. Светлана была единственным «человеком», с которым он делился своими переживаниями. Она внимательно выслушивала его и ничего не понимала. Её покорный влюблённый взгляд хоть и раздражал порой, но был для Сибелиуса скорее симпатичен, чем неприятен.

Она не имела своего мнения ни по одному вопросу, была всегда внимательна и покорна. Её существование именно в этом базовом сетапе было однозначным, ещё одним свидетельством того, как в кругах магистрата относились к «результатам» его минской миссии. Они делали всё, чтобы высмеять его. Он не мог ничего с собой поделать, но хлопающая глазами игрушка Светлана нравилась ему всё больше и больше. «Вот тебе, Сибелиус, любовь, мать твою», как будто говорили ему те, чьи эго он оскорбил, полюбив Наталью и провалив один из самых престижных проектов нового времени.

Со Светланой можно было часами смотреть футбол, и она любила сидеть, прислонившись к его плечу, даже когда он не хотел разговаривать. «Да пляча майго прытулiся», вспомнил Сибелиус слова песни, когда-то звучавшей на одной из его свадеб… Время шло, и с ним обрела очертания бездна депрессии, поглотившая Сибелиуса и сожравшая остатки его когда-то улыбающейся «души».

Часть четырнадцатая

В конце концов в Израиле Сибелиус запил, чего не позволял себе даже в традиционно пьющем Минске. Запои его стали частыми и с каждым разом становились все длиннее. Он завёл себе друзей-алкоголиков, с которыми проводил дни напролёт в своей холонской халупе или в пыльных забегаловках рядом с домом. Работу он фактически забросил, на Светлану внимание перестал обращать вообще, благо, что в еде она не нуждалась.

Запои продолжались довольно долго. С ним пытались разговаривать волшебники из Управления, отделом особых поручений, но он просто отказывался их видеть. Они настаивали на встрече, но переубедить его было невозможно. Он пил с воодушевлением на протяжении всего 1993 года.

Закончилось это неожиданно и в один день. Холодным февральским утром 1994 года Сибелиус исчез из своей квартиры. Светлана привычно открыла глаза в 6 часов утра. Она никогда не спала, просто ложилась в полночь и, если была в постели одна, неподвижно лежала шесть часов с закрытыми глазами. Она прошла в салон, где с прошлой недели Сибелиус заседал со своими русскими собутыльниками. Сейчас его дружки спали друг на друге прямо на полу. Их было, кажется, пятеро, но Сибелиуса среди них не было. Убедившись, что он не в ванне, не в холодильнике и не в кухонном шкафу, она приняла единственное решение, на которое была способна в силу примитивности своей модели. Она вернулась в постель, закуталась в одеяло и закрыла глаза.

К вечеру, осознав, что пить больше нечего и наливать больше не будут, разошлись и гости. Все 10 дней, пока Сибелиус отсутствовал, Светлана оставалась в постели без движения.

Сибелиус вернулся совершенно другим, даже Светлана смогла заметить, как сильно он изменился: подтянутый, загоревший, как будто светящийся. Он выглядел моложе и более уверенно. Даже одет был иначе, более опрятно. За десять дней отсутствия он успел немало. Сибелиус прибыл в Берлин 2941 года, где в течение месяца загорал в городских парках и купался в озёрах. Но прибыл он туда не только ради европейского ласкового загара. В Берлине он провёл десять длинных встреч с Магистром Отдела особых поручений Арвидом Боргом, на которых они обсуждали его прошлое, настоящее и будущее.

Сибелиус более чем пронзительно выразил сожаление обо всём, что произошло в Минске, и в слезах попросил амнистировать его. Это было очень убедительное и эмоциональное раскаяние. Магистр Борг смягчился и в качестве жеста доброй воли разрешил Сибелиусу переехать в другой, более приличный тель-авивский квартал. Сибелиус обязался больше не пить и вернуться к работе, желательно к настоящей, а не к эзотерическому навозу, с которым ему приходилось возиться сейчас. Магистр обнадёживающе пообещал подумать. Сибелиус заполнил и подал официальное прошение о помиловании и реабилитации, что ранее было просто невозможно. Сейчас его прошение приняли к рассмотрению после распоряжения Магистра. Воодушевлённый своими успехами, Сибелиус переместился в Братиславу на коррекцию возраста, а потом вернулся домой к Светлане.

Он появился 10 дней спустя во времени своей миссии по причине того, что просто не смог вспомнить, какого числа он отбыл в Берлин. Ему повезло: он вполне мог вернуться и на 10 дней до своего исчезновения, и тогда могли бы возникнуть проблемы. Для Светланы, кстати, времени как понятия не существовало. Она могла прождать его и несколько месяцев, она была идеальной партнёршей с вечным запасом терпения.

Со дня своего возвращения Сибелиус не притрагивался к

Но особенно важным днём недели для Сибелиуса стала пятница, день, когда он ходил на вечерний спектакль в национальный театр Гамима.

Это было его особенное время, ради которого, собственно, и было затеяно это представление с раскаянием.

Раз в неделю, в пятницу, когда он находился внутри театра, обычно после первого акта, во время антракта, он заходил в мужскую уборную, закрывался в дальней кабинке и оттуда перемещался в Минск восьмидесятых годов. Во время до и после знакомства с Натальей. Он хотел видеть её, он искал встречу с ней. Он больше не мог без неё жить. И поэтому принял решение вернуть её.

Это было очень рискованное предприятие, нарушающее все писанные и неписанные правила, но цветущий снаружи и мёртвый внутри Сибелиус Райский мечтал и думал только об одном, вернее об одной, только о ней. Все его мысли, все его устремления были обращены туда, где ещё жила женщина, сделавшая его человеком.

Часть пятнадцатая

Сибелиус не знал всех деталей произошедшего с Натальей во время и после аварии. Единственное, что ему было известно, это что она жива и находится в безопасности. Тогда он сознательно отстранился и не вникал в подробности того, как будет украдена у него его семья. Это было малым, но все же утешением его преступной совести. Самообманом, оправдывающим его малодушие. Он понимал, что над ней потом наверняка потрудилась не одна бригада психологического моделирования и при встрече с ним, если она состоится в том времени, где она живет сейчас, она вряд ли его узнает. Селективное уничтожение памяти было страшной неизбежностью. Чтобы спокойно и счастливо жить свою другую, но все же жизнь, ей необходимо было забыть своих детей и мужа, их, ей подарившего и позже забравшего.

Её поселили в Минске, только в другом времени и в другой реальности. Когда на пике одного из своих эпических запоев Сибелиус начал обдумывать свой грандиозный план реабилитации собственной совести, он уже тогда сообразил, что ему нельзя появиться перед забывшей его Наташей без предварительной подготовки в Минске прошлого. Его план формировался вместе с каждой выпитой им бутылкой водки Кеглевич. Этот чудовищный продукт израильской виноводочной промышленности и стал тем чудо эликсиром, с помощью которого план Сибелиуса из набора бредовых идей превратился в замысловатый творческий замысел.

Итак. Прежде всего примирение с властью и ослабление штрафных протоколов. Вставший на путь истины Сибелиус Райский будет менее интересен и таким образом ему будет легче ускользать от всегда обильного, но скучающего наблюдения. Сделав это, Сибелиус, с более-менее спокойной душой, впервые, со времени ссылки в Израиль, переместился в Минск.

Это была проба пера, зарисовка художника. Пока ему необходимо было просто вздохнуть в себя это чудо, именуемое Минском. И он сделал это, в первом антракте пьесы Фридриха Дюрренматта «Визит старой дамы». Главные роли в начале девяностых в этом спектакле Габимы играли невыносимый Йорам Гаон и великолепная Гила Альмагор. Гаон как всегда с лоснящимся, но популярным лицом, Альмагор обычно драматически обильно накрашенная в габимовском иконном стиле. Надо отдать должное Сибелиусу. Каждый раз возвращаясь из Минска в ту же туалетную кабинку он всегда шёл в зрительный зал и досматривал спектакль до конца. Он вообще питал слабость к израильской театральной сцене, его особым уважением пользовалась именно Габима, с ее все ещё русским размахом и большим чем в Камерном традиционализмом. По мнению Сибелиуса это был Театр с большой буквы.

Минск встретил Райского приветливой свежестью осени. Это было ещё совсем раннее утро и его материализация во дворе дома, торцом стоящего к немецкому консульству прошла совершенно никем не замеченной. Он осмотрелся, вышел из двора, обогнул дом против часовой стрелки и вышел на улицу Захарова. Его взгляду открылся стоящий в центре площади величественный монумент Победы, 38-метровый, в египетском стиле обелиск облицованный гранитом и увенчанный украшенным камнями изображением ордена. Сибелиус прошёл ещё немного вперёд и заглянул за стекло ещё закрытого газетного киоска возле булочной, его интересовали вчерашние газеты. Все правильно, 12-е сентября 1984 года, значит сегодня 13-е, четверг. Он не ошибся.

Ему нужно было как-то убить время до открытия хоть какого-нибудь продуктового магазина и поэтому он спустился в переход, а затем в метро. В кассе за 10 копеек он купил два розовых жетона и прошел на перрон. Метро в Минске было совершенно новым, только-только в июне запустили первую и пока единственную линию. Сибелиус сел в поезд чтобы проехать одну остановку до станции Октябрьской. Он собирался выйти, прогуляться немного по любимому Александровскому скверу, а потом к открытию зайти в Центральный универсам чтобы съесть что-нибудь на завтрак.

Вагон метро в этот ранний час был полупустым, он присел на сиденье справа от двери и прикрыл глаза. «Асцярожна дзверы зачыняюцца. Наступная станцыя Кастрычнiцкая», объявили в поезде. Растроганный Сибелиус улыбнулся и открыл глаза. Прямо перед ним стояла и смотрела на него лет двадцати симпатичная девушка с распущенными волосами в синем элегантном расстегнутом плаще. Под ним на ней было светлое короткое открытое платье. На ногах у девушки были туфли на довольно высоком каблуке. В ее лице читалось неподдельное удивление.

«Сибелиус? Что ты здесь делаешь?» произнесла она вплотную приблизившись к нему так, что он отчетливо ощутил запах ее духов.

Часть шестнадцатая

Ее звали Вика Могилевская. Осенью 1984 года она была студенткой четвёртого курса французско-итальянского факультета Института иностранных языков и счастливой обладательницей самого эффектного декольте в Минске. Ее незабываемые линии достаточно долго кружили голову Сибелиусу в те времена, когда он систематически влюблял в себя минских женщин в качестве научного эксперимента. Ей еще предстояло быть завербованной пятым управлением КГБ и погибнуть при исполнении служебных обязанностей в 1994 году в Москве, в постели военного атташе при французском посольстве. А пока ее хорошенькое личико то и дело мелькало везде и всюду, где танцевали, смеялись и наливали.

Встреча с Викой в метро едва ли могла обрадовать Сибелиуса, потому что, увидев ее, он немедленно понял, какую кашу заварил, появившись в Минске во времени, в котором его первая версия находилась в командировке от департамента Любви. Ведь именно этой

На метро Вика ехала домой, на Карла Маркса. Она жила в номенклатурном доме, в квартире, которую после войны получил ее дед, Арон Могилевский, известный в сталинской Белоруссии своей жестокостью следователь НКВД. Вику клонило ко сну, но она буквально подскочила, когда на Площади Победы в вагон зашел смотрящий в пол Сибелиус. Не заметив ее, он уселся, прислонил голову к окну и, блаженно улыбаясь, закрыл глаза. Потомственная чекистка, внучка садиста и дочь профессора кафедры марксизма-ленинизма в БГУ, сразу поняла, что перед ней нечто за гранью здравого смысла, нечто не поддающееся объяснению. Брата-близнеца у Сибелиуса Райского, насколько ей было известно, не было. Если допустить, что она все же не совсем пьяна и еще не окончательно сошла с ума, то она быстренько подсчитала, что, только что простившись с ней на площади Калинина, чтобы успеть войти в метро сейчас на станции Площадь Победы и сесть в тот же поезд, в который она села 20 минут назад, Сибелиусу пришлось бы лететь на вертолете. Вика сделала пару шагов в сторону сидящего Сибелиуса. Приблизившись к нему вплотную, она наклонилась и заговорила с ним. Сибелиус открыл глаза, и их взгляды встретились.

Вика знала его уже не первый месяц, они время от времени виделись на светских раутах ночного Минска. Они симпатизировали друг другу, и она несколько раз у него ночевала. Ничего особенного, просто секс. Но сейчас, заглянув в его глаза, она почувствовала это нечто, сразу захватившее, ошеломляющее, буквально сносящее мозг. Это ощущалось как сильнейший наркотик, взрывающийся изнутри, разрушающий и доводящий до блаженства. Мысль о необъяснимости его присутствия в этом вагоне метро, в этом месте, была сметена обрушившимся на нее головокружительным желанием. Это было так сильно и неожиданно, что она даже ненадолго испугалась. Вика уселась Сибелиусу на колени и, не обращая внимания на немногочисленные взгляды, обращенные в их сторону, сгорая от желания, прижалась к нему всем дрожащим телом. И сразу, почти стоном, прошептала ему на ухо:

— У тебя или у меня?

Сибелиус действовал инстинктивно и жестоко, ему даже стало жалко Вику, когда он увидел и почувствовал, что с ней происходит. Но выбора не было, его ошибка могла обойтись ему слишком дорого, и поэтому он просто приворожил ее, как только их взгляды встретились, видимо слишком эффективно. Приворот был запрещенной практикой, но Сибелиус пустился во все тяжкие, поэтому о последствиях даже не думал. Он обнял ее, и они целовались все время, пока поезд двигался по перегону до станции Октябрьская. Из метро они вышли на углу проспекта Ленина и улицы Энгельса и, в обнимку немного кругом, прошли через Александровский сквер в сторону Викиного дома, минуя Мальчика с лебедем и Купаловский театр. Ее дом стоял углом прямо напротив главного входа в театр по адресу Карла Маркса 36. Это был знаменитый дом, в котором с 1973 года жил великий белорусский писатель, автор «Дикой охоты короля Стаха» Владимир Короткевич. Квартира Короткевичей была в том же подъезде, что и квартира Вики. К сожалению, встретить его там сегодня было уже невозможно, в июле 1984 года Владимир Семёнович умер.

Несмотря на неловкую ситуацию, появление Вики было на руку Сибелиусу. Необходимость слоняться по городу, рискуя встретить самого себя, отпала. Поэтому он с легким сердцем провел в Викиной квартире почти весь день, полностью подчинившись ее прихотям и уже не пытаясь регулировать уровень наваждения, охватившего эту, без всякого сомнения, замечательную девушку. В течение дня он то и дело баловал ее вкусной едой и выпивкой, которая появлялась на кухонном столе в мгновения, когда Вика этого не видела. Она покорно ела и пила и не задавала вопросов. Они смотрели телевизор, занимались любовью, спали, слушали музыку и снова занимались любовью. Вика курила сигареты Lucky Strike, не вставая из постели, и Сибелиус заботливо тушил их в фарфоровой пепельнице, явно оставшейся ей в наследство от деда.

Квартира Вики была аккуратно отремонтирована, но мебель была все же старой, хоть и хорошо сохранившейся. Коричневая чешская стенка доминантно определяла, как выглядит зал. Тут же стояла пара массивных кожаных кресел по двум сторонам нового журнального стола и, конечно, как без него, полусложенный стол-книга в углу. В спальне стояла старая, очень большая двойная кровать. Импортная и скрипучая. Обстановка чувственного гостеприимства буквально висела в воздухе этой аккуратной минской квартиры. Сибелиус наслаждался этой женщиной, этим воздухом, этими запахами, этими мгновениями. Он неожиданно скоро ощутил себя совершенно счастливым. Минск обласкал его буквально, с ног до головы.

После 18:00 он искупал совершенно обессилевшую Вику в ванной, как ребенка. Потом, укутанную в огромное махровое полотенце, он отнес ее полуспящую в только что застеленную постель. Сибелиус бережно укрыл ее одеялом, присел у изголовья и засмотрелся, долго гладил ее по только что аккуратно расчесанным им волосам. Вика уснула безмятежно, с уставшей улыбкой на лице.

«Спи солнышко, спи».

Он аккуратно поцеловал ее и тихо вышел из спальни, прикрыв за собой дверь.

Часть семнадцатая-памяти Валерия Петровича Щерицы 16.03.1947 - 15.09.2021

Убедившись, что Вика уснула, Сибелиус Райский начал собираться. На часах было 18:30. Если бы речь шла не о волшебнике, а о человеке, живущем в обычно линейно текущем времени, то ему, пожалуй, стоило бы поторопиться. Концерт, ради которого он был здесь, именно сегодня начинался через полчаса. Но Сибелиус был серьёзным волшебником, а не каким-то там пишером. Полчаса. 30 минут. 1800 секунд. Звучало как целая вечность. Он не спеша сменил одежду на более праздничный костюм тёмно-серого цвета, туго завязал модный алый галстук под воротником белоснежной рубашки и перенёсся в свою квартиру, вернее квартиру другого Сибелиуса на перекрёстке Ленинского проспекта и улицы Янки Купалы.

На этот раз он был более внимателен, поэтому сначала убедился, что дома никого нет. Теперь, сосредоточившись, ему удалось сделать воспоминание об этих днях более ясным. От Тамары он вернётся только через два дня. Он вспомнил, как брал отгулы на работе, ссылаясь на неважное самочувствие. Да, он не ошибся, её звали Тамара. И она выходила

И всё же он опять ошибся в расчётах. Вместо того, чтобы появиться на диване у себя в зале, он шумно материализовался на лестничной клетке. При этом больно ударился о древнюю, как его жизнь, внешнюю обивку шахты лифта. Видимо, то, что он двигался не только в пространстве, но и во времени, сыграло какую-то роль. 13 сентября 1984 года в 15:30 по минскому времени он появился ниоткуда в совершенно тёмном подъезде у порога собственной квартиры. Его появление сильно испугало его соседку, ученицу шестого класса, всё ещё с длинной косой, Юлю, которая в момент его материализации находилась в подъезде.

Она была не одна. Когда включился свет, Райский увидел, что рядом с ней стоит её одноклассник, симпатичный непричёсанный мальчик в школьной форме московского образца. На Юле было обычное школьное коричневое платье с чёрным передником. Платье, украшенное спереди кружевным воротничком, смотрелось неглаженным. Пионерский галстук отсутствовал. Юля и незнакомый Сибелиусу мальчик выглядели испуганными, но неясно чем больше: появлением из воздуха соседа или тем, что кто-то из взрослых заметил их детское смущение, отпечатанное сейчас на их раскрасневшихся лицах.

Опомнившись, Юля совершенно спокойно произнесла: «Здравствуйте, дядя Сибелиус. Вы появились прямо из воздуха, как вам это удалось?» Она всегда была такой рассудительной умной девочкой с чёрными пуговками глаз. Он не ответил и, мгновенно оценив ситуацию, просто сразу стёр и ей, и мальчику из памяти момент своего появления в подъезде. Дети продолжили ещё какое-то время стоять перед ним с пустым, обычным для такой ситуации, взглядом. Сибелиус уже было собрался зайти в свою квартиру, но напоследок ещё раз повернулся к девочке. «Юленька, в классе за партой прямо за тобой сидит Виталик. Обрати на него внимание. Он влюблён в тебя, но стесняется признаться. Он уже два раза собирался пригласить тебя пойти после школы в Лакомку. Но не смог решиться. Понимаешь, Юля… Как тебе лучше это объяснить? Не должно в жизни всё лучше доставаться только самоуверенным наглецам. Это неправильно.» Сибелиус выразительно посмотрел на ещё более раскрасневшегося мальчика. «Просто обрати внимание. Не пожалеешь». «Я обещаю, дядя Сибелиус», - с улыбкой ангела произнесла Юля. И тоже вошла в свою квартиру, оставляя своего кавалера в недоумении снаружи.

Квартира изнутри была точно такой, как он её запомнил: аккуратное беззаботное убранство, не без понятной роскоши - 21-дюймовый японский телевизор JVC чёрного цвета с открывающимися по сторонам колонками. Не интегральная стереосистема, а в частях, тоже JVC - двухкассетный магнитофон, усилитель, эквалайзер и проигрыватель. Всё серебристого цвета, в соответствии с модой того времени. В углах зала стояли чёрные крупные стереоколонки. Сибелиус включил музыку, выбрал пластинку, стоящую первой. Джордж Бенсон «In Your Eyes», альбом 1983 года. Первая песня «Feel like making love» была знаменитым кавером, перепевкой оригинальной песни Роберты Флек, записанной ей ещё в 1974 году. Но версия Бенсона была, конечно, великолепна, она обрушивалась на слушателя эмоциональным водопадом, заполняла пространство своей потрясающей чувственностью и особым звучанием. Не зря в год выхода этого альбома эта песня Бенсона была 28-й в Британском хит-параде.

Сибелиус сидел и слушал музыку, не спеша обдумывая происходящее с ним. Лёгкое пощёлкивание иглы проигрывателя играло с его воображением, и иногда, закрывая глаза, он летел далеко-далеко, при этом оставаясь и стремясь только сюда, только в этот город, только в это время. После первой песни Сибелиус передвинул иглу на безусловную жемчужину этой пластинки Бенсона, третью композицию «Lady love me (one more time)».

Под эту музыку Сибелиус отправился осматривать квартиру более подробно. Но сразу застрял на кухне, удивлённо отметив большое количество грязной посуды в умывальнике и не только. Кажется, он принимал здесь гостей накануне. Ему не понравился этот бардак, и он встал к умывальнику и принялся отмывать засохшее масло с тарелок и остатки спиртного и лимонада со стаканов. Он не помнил себя живущим с горами немытых тарелок. Но сейчас это не имело значения. Ему хотелось сделать себе самому приятно. «Я вернусь, а посуда помыта. Я буду рад и Fuck it», - думал Сибелиус, намыливая очередную кастрюлю с засохшими внутри макаронами.

Он прервался, чтобы поменять пластинку. На этот раз внимательно пересмотрел всё, что стояло у него на полке. Многие названия были ему незнакомы, вероятно забыты. Он неожиданно для себя выбрал авторский альбом белорусского композитора Игоря Лученка, который так и назывался «Игорь Лученок. Песни и инструментальная музыка». Это была пластинка фирмы Мелодия, выпущенная в 1983 году. Типичный для того времени сборник - Песняры, оркестр Райского, оркестр Финберга, тогда ещё цирковой состав плюс струнники из Консерватории.

Просмотрев внимательно все аннотации, он остановился на последней на второй стороне. «Ночной оркестр» в исполнении оркестра Финберга. Он не мог вспомнить, что вообще слышал эту пьесу, но сейчас его внимание привлекли фамилии солистов, Анатолий Гилевич и Валерий Щерица. Валера! Петрович. Его в прошлом будущий лучший друг. С которым в 1984-м он ещё не был знаком и поэтому, скорее всего, тогда просто не дослушал эту пластинку до конца. Он помнил, как купил её в магазине Мелодия на Советской, напротив театра Горького. Купил и, похоже, сразу забыл. Ничего особенного тогда он в ней не обнаружил.

Но сейчас, по прошествии всех этих лет… Сибелиус даже разволновался. Он открыл прозрачную крышку проигрывателя, аккуратно вставил пластинку стороной Б и не с первой попытки попал иглой в разделяющую дорожку перед последней композицией. Пластинка характерно зашумела, и заиграл ночной оркестр. Довольно длинная композиция, 7 минут 35 секунд, простая мелодия, облачённая в безупречную оркестровку Виталия Долгова. И, конечно, доминирующие над всем этим пианист Гилевич и Валера с флюгельгорном.

Его исполнение было безупречным. Великолепная техника, звук. Духовик, джазмен, музыкант с большой буквы. Сибелиус прослушал дорожку «Ночного оркестра» ещё несколько раз, уже на большой громкости. Лёжа на диване, он перебирал в голове людей, играющих с Валерой на этой записи. Просматривая свою память, он с любопытством заглянул и в их будущее, в будущее Петровича, Валеры…

Ох… Будто обжёгшись, Сибелиус встал с дивана, надел на себя передник и вернулся на кухню домывать посуду. Пластинка закончилась, и игла, шурша по конечной дорожке, вернулась в начальную позицию. Сибелиус вернул пластинку в конверт и поставил её на полку рядом с телевизором.

Он вернулся

«Это тебе, Валера, за тебя, в твою память, мой дорогой друг… Пусть земля тебе будет пухом…» произнёс Сибелиус тихо, но торжественно. После чего растворился в воздухе совершенно бесшумно.

Часть восемнадцатая

Наверно, он потерял сознание во время перехода во времени. Потому что очнулся на полу в полуобнимку с унитазом. Ожидаемо болела голова. Ну хотя бы он не ошибся в координатах, таким образом виртуозно приземлившись в туалетной кабинке, из которой отправился в Минск ранее. С трудом собравшись, он встал и вышел к умывальникам. Взглянув на себя в зеркало, он даже вскрикнул от неожиданности: на него оттуда смотрел какой-то совершенно чужой, помятый, бледный, с испуганными глазами человек. Он помыл лицо и прошёл в зрительный зал, чтобы досмотреть спектакль. Но усталость победила в нём театрала, в течение всего второго акта он довольно крепко спал.

Пережитое им потрясение, связанное с известием о смерти друга, очень сильно встряхнуло его. Он как будто на части развалился. Потому и вернулся, отложив запланированное.

Через неделю, которую Сибелиус почти полностью провёл со Светланой в постели, он снова пошёл в Габиму и в антракте отправился в Минск из той же полюбившейся ему туалетной кабинки на втором этаже национального театра Израиля. Но на этот раз не в 13 сентября 1984 года.

Все эти игры со временем, знание будущего и неизбежность смерти, чужой смерти, всё это вместе ранило его в самое сердце. Превращение волшебника в человека оказалось неприятным и очень болезненным опытом. Чтобы немного прийти в себя, в качестве лекарства Сибелиус выбрал Минск конца семидесятых, точнее бабье лето в Минске 1978 года, когда его там ещё не было и ничто не могло помешать ему, гуляя, спокойно дышать и не оглядываться по сторонам, опасаясь ненужных взглядов.

Он много и достаточно хаотично ходил по улицам, магазинам и предприятиям общественного питания в течение долгих часов. Сибелиус не искал встреч со знакомыми и не знакомился с женщинами, только улыбался им, совсем немного.

Он несколько раз проехал на трамвае от Железнодорожного вокзала до Зелёного Луга и обратно. Трамваи и раньше, несколько лет вперёд, привлекали его своими запахами и звуками. Минский трамвайный парк в 1978 году формировался только за счёт поставок Рижского вагоностроительного завода, и они все были одинаковой красно-жёлтой расцветки. В более старых трамваях уютно скрипели пружины сидений, старые металлические детали были аккуратно подкрашены, и немного пахло мазутом.

Ему нравилось смотреть, как работает водитель. Как правило, это были относительно молодые женщины, иногда в оранжевых жилетах, иногда просто в обычных нарядах. Некоторые были вызывающе ярко накрашены, некоторые курили в водительской кабине. Бесстрашные женщины, умеющие переключать трамвайную стрелку вручную с помощью лома. Стрелки эти иногда заедали. И тогда водитель спускалась наружу и двигала их, чтобы не пропустить поворот или, наоборот, продолжить двигаться прямо на перекрёстке. Наблюдать за их работой было настоящим удовольствием.

Для Сибелиуса трамвайное время было сродни терапии. Звук разгона рижского трамвая звучал для него как музыка. Когда разгон заканчивался и трамвай после рывка катился на нейтральном ходу, Сибелиус закрывал глаза и, кажется, даже летел, приподнявшись на пару сантиметров над своим сиденьем.

Не связанный никакими обязательствами и идиотскими расписками, сразу после полудня он начал творить чудеса направо и налево. Это произошло совершенно спонтанно: он обедал в кафе в Троицком. Работало радио, на белорусском канале началась программа «У абедзены перапынак». Голоса ведущих, музыка, атмосфера программы были настолько жизнерадостными, что решение действовать в голове Сибелиуса созрело мгновенно.

С этого момента везде, где он появлялся, люди влюблялись друг в друга, смеялись и дарили друг другу цветы. В карманах прохожих появлялись деньги, хорошие американские сигареты и даже импортные презервативы. Он творил запахи, наряды и настроение. При этом сам оставался в тени, выглядел очень мило, но из толпы не выделялся. Расхаживая по своей духовной альма-матер, он наконец осознал, что полностью счастлив.

Минское бабье лето в 1978 году было канонически красиво. Красно-жёлтые кроны деревьев, в море которых погрузился его любимый город, действовали на него завораживающе. Мягкая осень его мечты. Он ощущал себя в точке, которую можно было сравнить с моментом перед тем, когда человек засыпает. Момент абсолютного счастья, когда вся ночь впереди и ты ещё не спишь, но в предвкушении и поэтому оттягиваешь сон. Так и Сибелиус. Его ещё нет в Минске, а вот он есть. Покупает пирожок с мясом возле входа в ГУМ.

«Боже мой, для чего», думал Сибелиус, спускаясь по ступенькам института Белпромпроект в сторону Немиги, «для чего существует вся огромная структура волшебного мира, все департаменты, управления, координационные центры? Десятки или сотни тысяч бессмертных и всесильных, постоянно что-то делающих, пишущих, запоминающих, проводящих эксперименты. Ради чего? Зачем? Ради гор бумажного мусора и зарплат…

Департамент любви… который не помог ни одному влюблённому и не предотвратил ни одного разбитого сердца. Или департамент здоровья, не спасший ни одного ракового больного. Что там ещё есть? Горы номенклатурного мусора, раздающие приказы и протоколы, а потом следящие за их исполнением. И конечно великие магистры. Объединив усилия, они могли бы изменить мир, историю. Если бы они захотели, в этом мире не было бы ни голодных, ни обиженных. Но вместо этого они руководят громоздкой машиной без смысла и без предназначения, позволяя целым народам терять свободу, даже не пытаясь предотвратить ужасные, чудовищные преступления, да что там… просто не пробуя сделать мир лучше, таким, где есть меньше слёз горечи и разочарования.

Дойдя до общежития БГУ, он поиграл с толпящимися возле двери, более чем скромно одетыми студентками с периферии. С помощью изящного заклинания он сменил их наряды и украшения. Сказочная перемена внесла некоторую сумятицу в этот и так всегда людный пятачок на Парковой магистрали. Засиявшие несоветским светом девушки сразу привлекли к себе массу внимания.

Не дожидаясь завершения этого шумного импровизированного бала, Сибелиус почти бегом пересёк дорогу и быстро зашагал в сторону Верхнего города. Он знал, что его самодеятельность скоро будет замечена и полицейские появятся с минуты на минуту.

Его первоначальный план потерял свою актуальность. Выбора не осталось, сейчас необходимо было действовать быстро и решительно.

Он уже бежал в сторону Консерватории между домами площади Свободы, когда его окликнули.

Никто

Часть девятнадцатая

Скорее всего, это были обычные патрульные из полиции времени, прибывшие по стандартному вызову. Кто им позвонил, значения сейчас не имело, важно было, что в Департаменте безопасности ещё не были в курсе происходящего, ведь от них так легко скрыться ему вряд ли бы удалось. Так или иначе, его будут искать, потому что сделать вид, что ничего не произошло после зафиксированной жалобы о массивном использовании магии и волшебства не в соответствии с инструкцией, и особенно после нанесения тяжёлых увечий сотруднику полиции, не удастся. Но до тех пор, пока не выяснится, что речь идёт о нём, знаменитом Сибелиусе Райском, всё будет происходить вяло и скучно.

Это давало ему какое-то время на ещё один историографический манёвр. Собрав в кулак все свои силы и знания, он совершил очередной и снова далеко не изящный переход во времени, причинивший ему заметное физическое страдание. Буквально плачущий от боли, Сибелиус вернулся в 13 сентября 1984 года в Минск, чтобы наконец увидеть свою Наташу. Ощущение утекающего, как вода, времени подстёгивало его и вело в опасном, по сути безумном направлении.

В малом зале Филармонии в 19:00 должен был начаться концерт минского ансамбля старинной музыки Кантабиле. Сибелиус специально выбрал именно этот концерт, потому что знал, что Наташа туда придёт. Его план, тот большой план, родившийся в пьяном бреду его израильских застолий, был довольно простым, но чтобы приступить к его исполнению, ему необходимо было её увидеть. Сибелиус мечтал об этой встрече, но и опасался её, особенно после безумного дня, проведённого с Викой. И всё же он ни на секунду не сомневался в целесообразности своего присутствия здесь и сегодня. Сибелиус Райский находился в Минске, чтобы взглянуть на Наташу, чтобы решить для себя, наконец, стоит ли эта игра свеч, хотел почувствовать, прислушаться к себе. Ведь на кону было многое. Поэтому он был здесь, в этом максимально нейтральном времени, где Наташа его ещё не знает, но уже выглядит точно так же, как во время их чудесной встречи несколько месяцев спустя.

Наташа обожала Кантабиле. Не пропускала их нечастые концерты в Минске на протяжении всех лет, начиная с самого первого, состоявшегося 9 марта 1976 года, когда ей только исполнилось 14 лет, и до самой своей «смерти» в 1991-м. Наташина мама, Елена Григорьевна, дружила с женой солиста Кантабиле, Генриха Гедыльтера, Женей Видановой. Женя, Евгения Анатольевна, преподавала гармонию и сольфеджио в музыкальном училище с 1959 года. Наташина мама вела там общее фортепиано с конца шестидесятых.

Их семьи часто собирались вместе. Наташа очень любила Генриха, или, как его все называли, Гену Гедыльтера. Он был высокопрофессиональным талантливым флейтистом, уважаемым педагогом и удивительно добрым весёлым человеком. Невысокого роста, всегда с бородой и сигаретой в углу рта, он постоянно хохмил, неизменно срывая хохот окружавших его людей. Рано поседевший, Гедыльтер тем не менее никогда не выглядел старым.

Застолья с ним всегда были шумными и весёлыми. Это были традиционно огромные, обильно заставленные столы, которые накрывались в квартире Гедыльтера и Видановой на Цнянской, совсем рядом с Комаровским рынком, стратегической точкой, где обычно покупались все необходимые ингредиенты успешного минского стола. Наташа с родителями бывали в этом доме многие десятки раз. Там, очарованная особенной, нигде больше не существующей атмосферой, Наташа приняла решение тоже стать музыкантом.

Генрих Гедыльтер был первой флейтой Государственного симфонического оркестра БССР. Именно из солистов этого коллектива и был им создан Кантабиле. Это были лучшие, самые сильные солисты, личности, чей талант озарял души минской публики на протяжении десятилетий. Виолончелист Виктор Хальфин, скрипачи Михаил Барановский и Пётр Сакин, органист и клавесинист Фисейский и позже Константин Шаров, гобоист Валерий Фролов и, наконец, флейтист Генрих Гедыльтер. Талантливый энтузиаст своего дела, автор всех аранжировок Кантабиле, его душа и энергия. Собранные им за годы существования ансамбля, часто уникальные ноты, со временем превратившиеся буквально в горы нот, хранились у него дома в огромном шкафу, ставшем его прижизненным памятником.

Многолетний стоический труд соратников Гедыльтера был высоко оценён критиками и публикой. Кантабиле были настоящими звёздами, разъезжающими по гастролям по всему СССР. Именно они первыми начали исполнять Полацкi Сшытак (Полоцкая тетрадь), включив в свой репертуар не один десяток пьес белорусской барочной школы, только в начале 80-х годов XX века нашедших путь к слушателям благодаря Кантабиле. Даже само название Полацкi Сшытак родилось в Кантабиле после того, как свою находку им показал исследователь Мальдис. В русифицированном советском Минске многие смеялись над Гедыльтером, раз за разом включающим номера из Сшытка в программу концертов. Благодаря Генриху Яковлевичу Гедыльтеру и его коллегам белорусская классическая музыка стала легитимно исполняемой, а белорусскость в музыке перестала восприниматься только через призму этнографии и фольклора. Это был своего рода гражданский и культурологический подвиг, то, что сделали Кантабиле с Сшытком.

Генрих Яковлевич вырос в музыкальной семье. Его отец, Яков Гелыльтер, до войны играл на виолончели в симфоническом оркестре БССР, а после войны возглавил ОМА (отдел музыкальных ансамблей), где за суровый нрав получил от дрожащих от его взгляда, зависящих от него музыкантов кличку Дегитлер. Его сын Генрих, напротив, был серьёзным, но очень мягким человеком. Он умел ладить с коллегами, начальством, со студентами. Это был добрейший, хрестоматийно хороший, интеллигентный человек. Знакомство и общение с ним было одним непрекращающимся фейерверком удовольствия.

Сибелиусу тоже довелось познакомиться с этим выдающимся во всех смыслах человеком в своё время, и несколько раз они с Наташей вместе присутствовали на этих гедыльтеровских минибанкетах. Некоторые блюда Генрих Яковлевич готовил сам и потом, улыбаясь, расхваливал, сидя с дымящей сигаретой и налитой рюмкой спиной к балкону во главе стола.

Как обычно перед концертами Кантабиле перед малым залом Филармонии толпились люди. Это был бывший и будущий костёл Святого Роха, закрытый в 1930 году и в шестидесятые приспособленный под концертный камерный зал. Он располагался на так называемой Золотой горке, участке, в послевоенные годы оказавшемся во дворах построенного немецкими военнопленными проспекта Сталина.

Сибелиус, не приближаясь к зданию, произнёс заклинание и исчез, стал полностью невидимым. Пользуясь этим, он легко и совершенно бесплатно прошёл внутрь, никем не замеченный, и расположился в районе сцены. Зрители собирались и рассаживались по местам. Зал был совсем небольшой, два десятка рядов по двум сторонам

Появилась Наташа. Своей статной аккуратной походкой она прошла к своему месту в первом ряду. Весь её вид излучал эмоциональный подъём, она, как часто потом замечал Сибелиус, светилась этим своим особым духовным светом, присутствующей красотой, сражающей и беспощадной. Её кресло было почти в самом центре ряда, она сидела, склонив голову, и с игривой, но чистой улыбкой смотрела на сцену, ещё пустую. Невидимый Сибелиус съедал её глазами. Внутри его уже всё бушевало, в ушах стучали литавры раскаяния. Он едва сдерживал себя, чтобы не плакать. «Наташа, милая Наташа. Мой милый ангел, моя Наташа… Что же я наделал, как я мог так поступить… С тобой, как я мог…»

Он встал с места, прошёл в её сторону, остановился прямо напротив, может, в метре.

Когда свободных мест уже не осталось, музыканты вышли на сцену. От Гедыльтера традиционно пахло табаком и одеколоном. Он поднял флейту к губам, взглянул налево, направо, после чего расправил плечи и головой с инструментом показал остальным музыкантам вступление. На зрителей полился какой-то чрезвычайно техничный Скарлатти. Обаятельный Гедыльтер быстро и очень впечатляюще победил третью октаву своими крупными нефлейтовыми пальцами. Наташа смотрела на него с нескрываемым восторгом. В то время как из своего таинственного небытия на неё смотрел невидимый Сибелиус.

После Скарлатти играли Сшытак, что-то очень грустное. С многочисленными фермато и длинными нотами. Звучало это интересно, но не жизнеутверждающе. Бытовая музыка для домашнего флирта, как иногда, подшучивая, отзывались о Сшытке в очереди в виноводочный на Немиге.

Когда Гедыльтер уже почти закончил своё плотно размазанное, первооктавное соло, произошло то, что никто не ожидал. Сибелиус возник, неожиданно для всех и себя самого, прямо посреди сцены, по правую руку от гобоиста Фролова. Сибелиус, похожий на призрака, стоял на коленях с опущенной головой. В зале несколько человек испуганно закричали. Наташа, полностью погружённая в музыку, из-за крика перевела взгляд на Сибелиуса, но лицо его рассмотреть не успела и, ещё не испугавшись, услышала, после того как в зале погас свет и музыка прервалась, как почему-то знакомый ей голос произнёс:

«Наташа, я люблю тебя. Прости меня…»

Когда свет вернули, Сибелиуса на сцене уже не было. Немного растерянный, но не потерявший самообладание, Гедыльтер дал отмашку музыкантам, и они заиграли по памяти что-то энергичное в тщетной попытке сгладить тяжёлое ощущение, охватившее всех присутствующих.

Часть двадцатая

Ошибки навигации, боль, которую он всё более явно испытывал, перемещаясь во времени и в пространстве, и теперь ещё это, заклинание невидимости, переставшее действовать, не дойдя и до середины цикла. Сибелиус хоть и осознанно спился в своё время, квалификацию, тем не менее, не терял. В умении совершать чудеса волшебник высшей категории номер 14ST25CGFNTE1401MFFF27654765667548, aka Сибелиус Райский, был безупречен.

С самого начала своей карьеры он славился своей виртуозной и элегантно фривольной, но в высшей степени профессиональной манерой колдовства. Его стиль считался эталоном точности и глубины. В учебнике Магии для академий усовершенствования тонкостям его мастерства был посвящён целый образовательный раздел, правда без указания его имени. Таким образом, и иначе объяснить это не представлялось возможным, нынешние сбои скорее всего были следствием недоброжелательного вмешательства. Кто-то, могущественный и имеющий доступ к его реплике, играет с ней и с издёвкой «подкручивает в ней какие-то гайки». Это значило также, что его ведут и его передвижения известны. Похоже, с ним играли в какую-то злую игру, как будто держали на ниточке, периодически отпуская на допустимое расстояние. Классический стиль аппаратчиков из карательных органов волшебного мира. Ну что же… Хотите так, значит будет так. Сибелиус не знал страха и был настроен решительно. Сдаваться он не собирался.

Прямо со сцены, прилично испугав зрителей и музыкантов Кантабиле, после того как легко обесточил здание малого зала Филармонии одним шёпотом произнесённой чарой, под покровом кромешной темноты, Сибелиус направился из 1984 го в 1991 й. На этот раз переход произошёл почти гладко, если не считать того, что вместо полудня он появился в телефонном автомате возле магазина Океан в 9:00 утра. Но это было скорее приятной мелочью, подарившей ему дополнительное время в ситуации полного цейтнота. Сибелиус точно знал, что приближается к краю бездны, за которым неизвестность.

18 января 1991 года в Минске была пасмурная рабочая пятница. Зимы конца восьмидесятых и начала девяностых в белорусской столице не были слишком снежными и слишком холодными. Говорили, что это из-за Чернобыля.

С утра город погрузился в туман, который рассеялся часам к восьми. Солнце так и не появилось, и этим утром небо предстало перед идущими на работу минчанами, совершенно серым, почти чёрным. Было не холодно. Температура с утра поднялась немного выше нуля, и выпавший неделей раньше снег беззвучно таял, по всему городу, придавая уличному асфальту ярко-чёрную, местами блестящую окраску. Утренний перекрёсток ещё не переименованного Ленинского проспекта и улицы Козлова был переполнен машинами. В январе 1991 это был всё ещё советский, нетронутый грядущими переменами автопарк, состоящий из Волг, Жигулей и Москвичей. Все изменится очень скоро, и буквально через два три года город будет не узнать. Но пока это яркое месиво гудело и дымилось приятным глазу Сибелиуса советским светом.

Он зашёл в Океан. Полки были оптимистично заставлены одним единственным видом консервов, причём на зеркальных стеллажах за спинами продавцов они были эффектно выстроены в виде пирамид, создающих ощущение хоть какого-то отсутствующего присутствия. Но Райский пришёл сюда не для того, чтобы что-то купить. Он понимал, что это, возможно, его последний шанс увидеть это знаменитое, позже нередко называемое культовым, место. Для минчан и для Сибелиуса в том числе, это был больше чем просто рыбный магазин. Его интерьер был изящно оформлен, стены и колонны были покрыты сверкающей отделкой похожей на рыбью чешую, превращающую магазин Океан в океан в буквальном смысле слова. Сибелиус не отказал себе в удовольствии и потрогал чешую руками и даже, дурачась, прижался к ней щекой. В своё время, возле Океана он назначил Наташе одно из их первых свиданий, это было невозможно забыть. Океан был символом времени, знакомым каждому живым воспоминанием. Долгие годы, как почти каждый уважающий себя минчанин, Сибелиус приносил отсюда домой и на застолья консервированную морскую капусту, заменившую для целого поколения советских людей в Минске запятнанные западным духом, несуществующие

Выйдя из магазина, Сибелиус повернул налево и не спеша пошёл вниз по тротуару в направлении площади Победы. На площади, чтобы перейти дорогу, он спустился в мрачный подземный переход и на углу Захарова зашёл в булочную, ту самую, напротив которой десятилетиями располагался газетный киоск. Магазин состоял из двух помещений, зайти в которые можно было через один общий предбанник. Уже с него на посетителей обрушивался потрясающе приятный запах свежего хлеба. Запах этот не был синтетическим трюком, которым уже очень скоро станут массово пользоваться в крупных и не очень магазинах по всему миру для того чтобы провоцировать аппетит и соответственно увеличивать средний размер покупки, это был настоящий запах свежего, только что испеченного хлеба, ждущего покупателей и покупательниц на полках. Слева, с окнами на Захарова, располагалась сама булочная, продающая батоны, чёрный хлеб, выпечку и сладости, справа же находился прототип будущих минских кофеен эпохи Лукашенко. Из-за высокого прилавка девушка лет двадцати в форме торговала вкуснейшим кофе с молоком и пирожными. Вкус этого кофе сопровождал Сибелиуса все годы его жизни в Минске и связанные с ним восторг от встреч, поцелуи знакомства, объятия прощания, слёзы любви, сейчас кружились вокруг него, опьяняя и сбивая с толку. В полупустом кафетерии Сибелиус некоторое время пил кофе с молоком из крупного гранёного стакана за высоким столиком, заедая его эклером. Он думал. Ему было о чем.

Так незаметно наступил полдень. Оставляя за собой 4 пустых стакана и щедрые чаевые, Сибелиус вышел из кафе и продолжил свой путь по переулку, ведущему прямо в парк Горького.

Он шёл домой, вдыхая запахи и цвета родного города. Знакомые вывески, таблички и надписи, каждая мелочь имела сейчас значение. Любая деталь, попадающая в поле его зрения, воспринималась им через призму опыта, через стук сердца и глубину дыхания. Сначала, слева, вечная парикмахерская Наутилус, куда он водил стричься мальчиков и где знойная парикмахерша Вера стригла его тоже когда то, пока пока Кирилл с Мефодием играли в комнате ожидания или в гардеробе. Потом справа, скамейки среди елей в сквере, прилегающем к площади, хранящие память о запахах и смехе его подружек. И наконец, прямо напротив входа в парк, на углу Фрунзе маленький овощной магазин, продающий самый вкусный томатный сок в его бесконечной жизни. Сок наливали в стакан, помытый на специальном фонтанчике под крышкой. На соковом прилавке, который находился прямо у входа в магазин, держали стакан с солью и стакан с водой, из которого торчали чайные ложки, предназначенные для соления. Мокрой ложкой набирали соль, после чего она возвращалась на место, до тех пор, пока к ней не протягивалась рука следующего покупателя. В этом овощном кроме мороженой картошки большую часть года мало что продавали и поэтому чаще всего, покупка Сибелиуса там ограничивалась стаканом томатного сока, обильно посоленного, естественно.

Последние несколько сот метров он сделал по Стометровке, от моста через Свислочь до цирка, со стороны с которой открывался вид на реку, ротонду, генштаб и дом со шпилем. Классическая Минская открытка в реальном времени. Великолепная и родная. В последний раз.

Сибелиус шёл не спеша. Светофор. Остановка 57го и 75го автобуса. Арка. Наконец он у себя во дворе.

Он устроился в беседке, достаточно далекой чтобы не привлекать к себе внимание но достаточно близкой чтобы видеть кто входит и выходит из его подъезда.

Через какое то время другой Сибелиус спустится вниз и пойдёт на метро, чтобы ехать на Комаровку за овощами для их последнего с Наташей ужина. Завтра с утра она уезжает к родителям на дачу. Это их последний день вместе. Сибелиус номер два ощутил редкое для себя волнение, почти страх и, чтобы сосредоточиться, перестал дышать. Это помогло ему согреться и успокоиться.

Ну вот, наконец то. Первая, задумчиво подавленная версия Сибелиуса Райского вышла из подъезда и скрылась в проходе между домами со стороны проспекта. Смотреть на себя со стороны показалось Сибелиусу довольно забавным. Ну что же. Время пришло. Сибелиус, заметно спеша, приблизился к своему подъезду. Он набрал код домофона, зашёл внутрь. Лифтом он решил не пользоваться. Просто бегом поднялся по лестнице на свой 5-й этаж. Возле своей двери Сибелиус немного замешкался, но потом, всё же собрав в кулак всё своё мужество, длинно позвонил в дверь.

Часть двадцать первая

Наташа очень быстро открыла дверь и знакомо расплылась в улыбке, той самой незабываемой улыбке, так свойственной ей, так точно её характеризующей. «Наташенька, милая…» Сибелиус прямо с порога рухнул перед ней на колени и, рыдая, прижался к её ногам.

Даже в этот обычный день, который она целиком провела, занимаясь домом, Наташа выглядела великолепно. Как всегда была просто, но тщательно накрашена, волосы причесаны и аккуратно собраны сзади в пучок. Её глаза привычно светились. Полыхающим пламенем от неё исходила яркая аура женственности. Всеми струнами запаха и света с миром говорила женщина. Она всегда была такой, эффектно нежной и ненавязчиво желанной. Болезненное, убивающее душу воспоминание обрело наконец человеческий облик.

Одета она была по-домашнему элегантно, простая юбка выше колена, тёмные с переливом колготки. Верхом служил не слишком плотный, но не вызывающе подчеркивающий отсутствие бюстгальтера светлый гольф.

Поведение Сибелиуса не удивило её, она всегда воспринимала его эксцентричную чувственность как одно из его главных достоинств. Прижавшись лицом к её коленям, он целовал их, и его руки и мысли уже устремились вверх. Он начал раздевать её прямо в коридоре. Следуя за его ласковыми руками, Наташа подчинилась своему желанию. Не обладая какой-то слишком замысловатой чувственностью, она всё глубже и глубже дышала от его точных прикосновений и не стесняющихся поцелуев. Тонущие в охватившей их обоих страсти Наташа и Сибелиус шумно соединились полураздетые, не дойдя до спальни, на незастеленном в зале диване.

Они долго ласкали друг друга, прислушиваясь к своим сердцам и смакуя собственные ощущения. Не произнося ни слова, они одержимо любили и, упиваясь друг другом, хрипели в унисон времени, которое внимательный Сибелиус остановил, как только понял, что умрёт прямо здесь, в этой минской квартире, если будет вынужден

Наталья Мицкевич-Райская. 1963 года рождения. Единственная в своём роде. Волшебница, божественное существо. «Вот она, любовь с трёхэтажной буквы, здесь перед вашим носом, господа магистры. Обычная минская женщина творит чудеса без ваших дипломов и печатей. Но процесс для вас важнее результата. Синтетика красивее живого. Как я мог позволить вам забрать её у меня… Как я мог…»

Наконец пришла и Наташина очередь, видимо под грузом охвативших её эмоций, после сильнейшего возбуждения только что пережитого. Ещё не прекратив стонать от удовольствия, счастливая и обессиленная, она тоже заплакала.

Позже, немного придя в себя, она спросила:

«Сибелиус, ты же не успеешь на рынок, а забрать мальчиков из сада? Что случилось, почему ты вернулся?»

«Наташенька, я не вернулся, меня здесь нет…»

«Ты с ума сошёл, Сибелиус. Ты странно шутишь…»

«Я не шучу, Наташенька. Прямо сейчас я на Комаровке, в крытом рынке, стою возле мясного ряда и разговариваю с Валерой Ивановым, помнишь этого скромного парня в очках, композитора, ты познакомилась с ним совсем недавно, на концерте в Филармонии. Финберг сделал ему авторский вечер. Помнишь, какой был замечательный концерт? Долина пела во втором отделении в фиолетовом платье. Ты же всегда любила его песню из фильма «Тихие троечники». Он ещё «Мой звёздный тополиный сад» написал, да тот самый, который Успенская поет на своем американском альбоме. Да, прямо сейчас я с ним разговариваю. Возле свиных голов».

Наташа рассмеялась.

«Сибелиус, ты что… Который час вообще? Не может быть…» Часы на стене показывали семнадцать минут второго. Она поискала и нашла свои часы. То же самое.

«Сибелиус, этого не может быть, нет, это просто невозможно. Когда ты позвонил в дверь, я посмотрела, было четверть второго. Что происходит?»

«Наташа, думаю, нам нужно поговорить…»

Часть двадцать вторая

Он говорил долго, минут тридцать, наверное, но когда его переполненный эмоциями монолог подошёл к концу, часы по-прежнему показывали 13:17. В комнате разразилось напряжённое молчание. Всё ещё не одетая, немного сгорбленная Наташа сидела на стуле возле недавно ими купленного чёрного кабинетного рояля. Она беззвучно нажимала клавиши указательным пальцем правой руки. Желая разрядить обстановку, Сибелиус предложил ей чай и уже было засуетился у плиты, но Наташа остановила его своим ласковым голосом.

«Я, конечно, подозревала, что ты не от мира сего, но то, что ты мне сейчас рассказал, это нечто. Я как будто книгу прочитала. Очень интересную книгу. Я не знала, что ты настолько одарён своей фантазией. Тебе нужно писать, любимый мой. Подумай, твоими романами будут зачитываться, я буду ими зачитываться… Я всё понимаю… Может быть, ты пытаешься меня впечатлить, возможно, что-то тебя беспокоит. Спасибо, да. Ты добился того чего хотел, вот я например, в шоке. Всё прозвучало очень убедительно, ты так аккуратно всё разложил по полочкам. И всё же ты меня, конечно, извини, но некоторые вещи, знаешь, это за гранью юмора. Это не смешно. Слушай, может, мы ещё успеем погулять с детьми сегодня… Что там за погода на улице?».

Она приподнялась с места и отодвинула штору, чтобы выглянуть наружу, но застыла в молчании, испуганно сжалась, медленно осела на пол и по-девичьи потеряла сознание. Сибелиус, не удивившись, быстро и легко поднял её с пола и на руках перенёс на диван. Прикрыв её тёплым покрывалом, он тоже выглянул в окно.

Неудивительно, что она так расчувствовалась. Вместо обычно подвижного вида на загруженный в это время перекрёсток улица выглядела как разорванный и неаккуратно склеенный мятый постер. Куски троллейбусов и машин, висящие в небе или вдавленные в асфальт, люди, разделённые на неравные части, как будто вырезанные неряшливыми ножницами из картона. Половинки деревьев, части мемориальных досок. Некоторые куски открывающегося вида были совершенно чёрными, как испорченный частично фрейм фотографии.

В центре этой композиции выделялась обезглавленная фигура председателя Союза композиторов БССР Игоря Лученка, стоящая на переходе со стороны дома родителей Натальи. Сибелиус узнал его по газете «Правда», которую он прижимал к себе левой рукой, и всем известным в городе роговым очкам, приклеенным в воздухе в районе предполагаемой переносицы. Правой руки не было, так же как и обеих ног. Он как будто парил в воздухе без движения. Взгляд Сибелиуса скоро нашёл и голову Игоря Михайловича, непропорционально большую, заваленную на бок около верхушки здания цирка. Голова классика белорусской песни была, как всегда, украшена утеплённой плоской кепкой, из-под которой по сторонам выбивались волосы. Он жил по соседству, в доме рядом со Свислочью, прямо напротив парка Горького. В момент излома линии времени Лученок, видимо, шёл на работу в контору Союза композиторов на улице Ленина возле одиннадцатилетки.

Здание цирка было наклонено влево, и часть купола отсутствовала. Вместо него была зияющая чёрная безжизненная дыра, вокруг которой видны были то ли люди, то ли птицы. Вполне себе добросовестно склёпанный ад, отметил про себя Сибелиус.

Когда Наташа очнулась, Сибелиус приступил ко второй части своей презентации. Он создал богато накрытый стол с бутербродами с икрой, шпротами и печенью трески, включил музыку, не притрагиваясь к проигрывателю. На глазах у уже совершенно потерявшей дар речи Наташи пластинки сами вылетали из конвертов, приземлялись на проигрыватель, и игла сама опускалась на дорожки песен, которые Сибелиус заказывал.

Из воздуха появились её любимые книги: дефицитные издания Ремарка и Хемингуэя, Довлатов. Но особенно сильно впечатлила Наташу пластинка Владимира Горовица 1989 года с сонатами и фортепианными концертами Рахманинова, украшенная сверху исполненным почерком отличника автографом знаменитого пианиста, а на обороте конверта аккуратным автографом Рахманинова.

Сибелиус спросил Наташу, хочет ли она узнать своё будущее. Спросил и, не дождавшись ответа, поднялся в воздух. Он полетал немного по комнате, сначала сам, потом вместе с обнажённой Наташей. Она, оставившая попытки что-что понять, просто расслабилась, пробуя овладеть испугом, и уже не пытаясь скрывать всё больше захватывающий её пьянящий интерес.

Сибелиус сотворил бутылку французского розе. Бутылка сама открылась и в воздухе разлилась в два крупных бокала, в это время облетающих их чешскую хрустальную люстру. Сибелиус и Наташа, парящие в обнимку, медленно выпили и длинно поцеловались. После чего, окончательно потеряв голову, и они снова начали заниматься любовью, на этот раз прямо в воздухе, не опускаясь на землю.

Часть двадцать третья

Они попрощались, и второй Сибелиус уже было собрался уйти, оставляя Наташу наедине с мыслями и конвертом с подробными указаниями перед завтрашним днём, когда его внимание привлекла ранее им не замеченная фотография Наташи на стене рядом с дверью в коридор. Это было небольшое, может

Сибелиус рассмотрел фото со всех сторон и обнаружил на обратной стороне рамки наклейку IKEA: Made in China. Теперь он не сомневался, он готов был поклясться, что, когда вошёл в квартиру, фотографии на стене не было. Он не стал тревожить Наташу вопросами, на которые у неё, очевидно, не было ответов. Судя по стилю одежды, причёски, интерьеру ГУМа, а главное, модели телефона, фото было сделано примерно в 2019-2020 году. До 2018 года такую модель телефона вообще не производили.

Не было простого объяснения у всего этого. Вставить в рамку, которую ещё не произвели, купленную в магазине, который ещё не открылся, фото, которое будет сделано только 30 лет спустя, и повесить в минской квартире в 1991 году. Кроме этого, судя по фото, в 2019-2020 году Наташа не выглядела старше, чем в 1991-м. Только волосы были немного длиннее. Слишком замысловато для того, чтобы быть реальным. Это работа серьёзных волшебников, не любителей. Размышляя, он вернул фото на место. Даже не вникая в подробности, ему было ясно, что дела плохи. Наташа не жила в Москве в 2020 году в известной ему линии жизни и в той, которую он для неё запланировал. И появление этого фото, сам факт его существования, доказывали, что его план провалился. Решение нужно было принять немедленно, и сейчас, и он сделал это, как был в своё время обучен, как диктовали его рефлексы. Ничего не сказав, он просто вышел из квартиры. Когда дверь за ним закрылась, никакой фотографии на стене уже не было.

С момента появления второго Сибелиуса прошло уже несколько часов, и совершенно разбитая, как после межконтинентального перелёта, Наташа попыталась привести себя в порядок. Смыла косметику и слёзы, приняла душ. Убедившись, что время снова запущено и за окном бушует родной послеобеденный Минск, Наташа прибрала немного в доме и, чтобы отвлечься, стала смотреть телевизор. Там шёл её любимый советский фильм «По семейным обстоятельствам». Во время эпизода с логопедом в исполнении Ролана Быкова Наташа привычно посмеялась до слёз. Это помогло на некоторое время отогнать плохие мысли.

Около четырёх первый Сибелиус вернулся с детьми и покупками и сразу начал готовить. Они сели за стол около шести. Совершенно обессилевшей от этого фантастического джетлага, ведь для неё уже давно должна была наступить ночь, Наташе еле-еле удавалось скрывать от мужа своё состояние. Встать к детям после стола она была просто не в состоянии. Сибелиус уложил мальчиков спать, и они ещё некоторое время смотрели телевизор. Заснули около 22:00. Наташа поцеловала мужа и, пожелав ему спокойной ночи, повернулась на другой бок. И только тогда, убедившись, что первый Сибелиус спит, заплакала как маленький ребёнок.

С утра они собрали и накормили Кирилла и Мефодия, Сибелиус подогрел чай. Сделал бутерброды на стол и собрал им в дорогу. Потом помог спустить вещи в машину. Всё выглядело обыденно. Они попрощались возле подъезда коротким поцелуем без слов.

Наташа старательно и успешно скрывала волнение. Улыбалась, избегая взгляда мужа. Впрочем, какой он ей муж после всего, что он сам только что ей рассказал? Её сердце билось сильно, почти до боли. Ощущение нереальности происходящего всё сильнее влияло на неё. В Наташиной голове, как колокольный звон, растекались сомнение и страх. Внутри её трясло, и порой ей казалось, что сознание покидает её. Вести машину в таком состоянии было очень страшно.

Её красная Лада 2106, Жигули-шестёрка, начала медленно отъезжать от подъезда. Сибелиус отстранённо помахал рукой мальчикам на прощание. Потом всё же подбежал к водительской двери, открыл её на ходу и поцеловал Наташу в губы, когда машина полностью остановилась. Это был очень странный поцелуй. Холодный и пустой. Наташе пришло в голову, что второй Сибелиус ей нравится больше. «Боже мой, я, кажется, схожу с ума…» Она почувствовала головокружение. Но вида снова не подала. Дала Сибелиусу закончить, закрыла дверь и, через окно дотронувшись двумя пальцами до его лица, произнесла неуверенно: «До свидания, Сибелиус. Я скоро вернусь». И нажала на газ, выкручивая тупой жигулёвский руль на зигзаге поворотов дворового переулка.

Она выехала из двора на Интернациональную и на Янки Купалы, вместо того чтобы повернуть на светофоре налево, чтобы ехать в сторону Троицкого предместья через мост, повернула направо и сразу перестроилась в левый ряд. На светофоре возле цирка она поехала налево по Ленинскому проспекту на восток. Она ехала медленно, соблюдая все правила, Сибелиус предупредил её, что контактировать с милицией ей ни в коем случае нельзя. Мальчики, с утра сонные, сидели на заднем сиденье почти беззвучно.

На площади Якуба Коласа Наташа свернула направо и довольно скоро нашла стоянку за Филармонией. Из машины она вышла только с сумочкой, с документами и кошельком, всё остальное: вещи, одежда, игрушки, еда, всё осталось в багажнике машины. Быстрым шагом они втроём прошли вдоль Филармонии в сторону площади. Там спустились в подземный переход и сразу зашли в метро. В переходе и кассах людей было немного. Дети не задавали вопросов, покорно следовали за ней, иногда переругиваясь между собой. На перроне они сели в поезд, который шёл до конечной станции Восток. Их место назначения. Там, возле лестницы по ходу поезда, их должен был встретить Сибелиус.

Поездка предстояла короткая, буквально три-четыре станции: Академия наук, Парк Челюскинцев, Московская и… неизвестность. На каждой остановке людей в вагоне становилось всё меньше и меньше, пока на последнем перегоне они не остались совсем одни. Последние пару минут до Востока тянулись целую вечность. У Наташи сильно болела голова. Ей было плохо. Она была раздавлена физически и морально. Она, закрыв глаза и прижимая мальчиков с двух сторон к себе, дышала медленно и неглубоко.

Поезд остановился. Магнитофонная запись минского метрополитена объявила по-белорусски конечную остановку. Мальчики потянули Наташу за

Они медленно обошли перрон, проверили, что Сибелиуса нет и возле противоположной лестницы, хотя станция Восток, совсем небольшая, легко просматривалась с любой точки. Присели на скамейке рядом с табло.

На лестнице, по которой должен был спуститься Сибелиус, теперь находящейся в противоположной от них стороне, появились два незнакомых типа в странных длинных плащах. В руках они держали предметы, похожие на что-то среднее между дубинкой и автоматической винтовкой. Наташа увидела, как они буквально прошли сквозь турникеты. С их стороны это выглядело глупо и неосмотрительно, потому что не оставило у Наташи никаких сомнений, кто находится перед ней и что произойдёт дальше. Вернее, что не произойдёт. Она слово в слово запомнила то, что ей рассказал вчера тот, кого в последние годы она называла своим мужем. Было очевидно также, что Сибелиуса она больше не увидит.

Утончённо хмурые гэбэшные лица незнакомцев, одно небритое и молодое, второе, наоборот, старое, в тяжёлых морщинах, показались ей знакомыми. Это помогло ей преодолеть страх, она встала со скамейки и медленно зашагала в их сторону, Кирилл и Мефодий тоже поднялись со своих мест и, как будто в оцепенении, остались стоять возле скамейки.

Она краем глаза заметила свет фар приближающегося из депо поезда метро. Обернувшись, Наташа взглянула на счётчик левого перрона, показывающий время до следующего поезда. Он дошёл до 10 секунд. Это помогло ей рассчитать свои следующие движения. Она сделала ещё ровно 6 шагов в сторону приближающихся к ней незнакомцев до момента, когда поезд до конечной Институт Культуры не въехал на станцию. Ещё три быстрых шага в направлении левого перрона, и она взлетела с края посадочной площадки перед заходящим на станцию составом, чтобы в последнюю секунду рухнуть ему прямо под бушующие жаром колёса.

Часть двадцать четвёртая

На этом месте в своё время стоял талантливый, работы Лангбарда и Манизера, памятник Ленину. Семиметровый бронзовый убийца миллионов, тиран и злой гений русской революции располагался на трибуне, возвышавшейся над окружавшей его, а теперь отсутствующей, площадью.

Тогда величественное здание Дома белорусского правительства вместе с памятником являло собой гармонически завершённый архитектурный ансамбль, по праву считавшийся шедевром советского зодчества в течение нескольких столетий. Но с течением времени перемены, постигшие Минск, камня на камне не оставили от былого модернистского великолепия этого места.

Когда-то Дом правительства, а ныне сомнительного вида здание с облезлыми и почти совершенно чёрными стенами, на бумаге общежитие для иностранных рабочих, де-факто бордель для военнопленных, располагался на просторной площади, подчёркивающей его архитектурные линии. Сейчас же он был со всех сторон, почти впритык, окружён разной высоты, от двух до десяти этажей, постройками, похожими на что-то среднее между жилыми домами и сараями. Строения эти, похоже, пустовали, некоторые стояли с разбитыми окнами или были частично разрушены.

Другая минская жемчужина, Красный костёл, вообще отсутствовала. Его взорвали отступающие из города части коалиции Северо-Запада. После завершения оккупации прошло уже месяца два, но на месте костёла всё ещё оставалась неубранная гора обугленных кирпичей и песка.

Обойдя эту свалку стороной, Сибелиус очень скоро вышел на знакомый его памяти пятачок, на котором уже не существующая площадь Ленина/Незалежнасці смыкалась с Ленинским проспектом. Слово проспект, кстати, вышло из употребления лет триста назад и было заменено французским бульвар.

Теперь, когда то главная улица Минска, была не проспектом, а бульваром, бульваром Финберга.

Об этом свидетельствовала табличка на здании по левой стороне. «Заслужил, заслужил Михаил Яковлевич, всю жизнь свою, всю душу вложил в этот город…». Сибелиус задержался ещё немного и теперь грустно взирал на потрёпанный войной и временем, чудом переживший уличные бои и бомбардировки памятник маэстро, установленный на тротуарном постаменте прямо напротив входа в гостиницу, всё ещё носящую простое, но гордое название Мiнск. У подножия памятника с трудом, но всё ещё можно было прочитать надпись, сделанную несколько десятилетий после смерти маэстро и гласящую: «От благодарных поклонников».

Он не мог больше задерживаться. Времени на лирику совсем не осталось. Почти бегом он вошёл во двор дома, в котором должен был встретить Наташу. Первый подъезд, 10-й этаж. Лифт, естественно, не работал. В городе были постоянные перебои с подачей электроэнергии. Сибелиус уже буквально летел по ступенькам. Пролёт за пролётом, этаж за этажом.

Это был, как ему казалось, его последний шанс. В 2478 году в этой квартире Наташа уже несколько лет жила после своей инсценированной смерти в 1991 году. Сибелиус сделал почти всё, что мог, по крайней мере ему казалось, что всё, чтобы никогда не увидеть, как Наташа открывает эту дверь и не узнаёт его. Он не знал что скажет ей, как убедит её себе поверить. В этом мире она жила одна с серым, как мышка, котом. Кажется, она работает в городской управе. И не пользуется успехом у мужчин. Счастлива. Во время оккупации была два года в эвакуации в Париже.

Наконец её квартира. Он отдышался и в присущей ему манере длинно позвонил. Дверь открыли не сразу. За порогом стоял высокий старик с рыхлым морщинистым лицом, в тёмном костюме странного покроя. Сибелиус сразу понял, что перед ним волшебник. Тот же, недолго думая, сверкнул кастетом и сильно ударил Сибелиуса кулаком в грудь. Задохнувшийся от неожиданности и боли Сибелиус Райский начал медленно оседать на колени. Стоящий перед ним со страшным лицом старик со всего размаха ещё раз ударил его, на этот раз по голове. Удар был такой сильный, что Сибелиус отключился ещё до того, как распластался на покрытом советским паркетом полу.

Незнакомец ещё долго пинал лежащего без сознания Сибелиуса ногами. Рядом с ним из квартиры, молча наблюдая за этим, стоял молодой, лет двадцати, парень в костюме с длинной накидкой. «Ладно Кирилл, хватит, заканчивай…» Кирилл оглянулся на раскуривающего сигарету своего брата-близнеца Мефодия, но всё же не сдержался и ещё раз сильно ударил Сибелиуса ногой прямо между ног. «Это тебе за маму, тупой, предсказуемый подонок…»

Часть двадцать пятая

Сибелиус Райский очень медленно шел от рынка по улице Кульман, мимо знакомых ему ещё с конца семидесятых корпусов завода вычислительных машин. Потом на Якуба Коласа свернул направо, вдоль сто лет назад заводского, а сейчас, похоже, пустующего здания с массивным, мигающим белорусским орнаментом. От перехода метро, прямо за спиной сурового поэта, ему открылся хороший фотографический вид на, стоящее фасадом в сторону ЦУМа, здание. Когда то на нем горела надпись "Квiтней мая краiна!" Сейчас там установили

Сибелиус спустился в подземный переход. Слева ступеньки к трамваю на Вокзал, магазин цветов, справа трамвай в Зеленый Луг, билетная касса, магазин сувениров, торговец барахлом, нищий, монашка собирает для церкви, магазин, афишы, афишы, юноша с гвоздикой в застывшей руке. Вход в метро напротив стены, увешанной рекламой, никогда не меняющийся. Запах. Особый, нигда больше не встреченный им запах минского метро. Он приходит порывами каждый раз, когда дверь открывается и очередная цепочка пассажиров двигается, позже распадаясь в толпе, позволяя каждому идти по своим делам, своим квартирам, своим жизням.

Подгоняемый толпой Сибелиус поднялся из перехода на площадку перед Филармонией чтобы продолжить двигаться в сторону площади Победы. Вот он оставил за собой киоск Союзпечати, магазин суверниров, магазин ткани, аптеку, проезд во двор и еще один, кафетерий, магазин, магазин, большой продовольственный магазин с сигаретами за доллар. А дальше фотоателье, ЗАГС, дверь, сувениры, бар, магазин канцтоваров, бар и, наконец на углу, редакция Вечернего Минска. Улица Козлова переходящая в Машерова, бывшую Варвашени (да, это точно 2015й) незнакомые модели трамваев.

Справа от Сибелиуса бурлящий проспект, непрекращающийся поток машин движется по уклону вверх ему на встречу от площади. Издалека, очертания освещенного памятника на фоне знакомой панорамы вечернего города, выглядят величественно, почти трогательно. В спустившихся сумерках новое здание слева, с темными окнами, перед цирком совсем не видно, нетронутый временем образ проспекта Независимости плавно заново рождается из его памяти из его вен.

Воспоминания несут его, Сибелиус почти не чувствует ног, они давно оторваны от тротуара и у него кружится голова.

Позади дом его первой минской жены, когда то любимой в качестве эксперимента. Впереди обелиск Победы и поворот на улицу Захарова.Но сегодня ему не сюда. Он спустился в традиционно мрачный переход и сделал полный круг по нему. Снова теплый запах минского метро, несущийся вслед за выходящими из дверей студентками с тонкими сигаретами в руках. Он уже на улице. Долго и внимательно смотрит на скамейку, на которой когда то сидел с одной тонкой поклонницей.

Сибелиус дышит ровно и глубоко. Он дышит и не может надышаться. Ноги сами ведут его дальше по родным улицам его собственной души.

«Все по настоящему, это место все еще существует. Этот город мной не придуман. Я снова приехал к нему и снова уеду. И так будет всегда...»

«Нет папа, к сожалению так больше не будет…» - пылающий смесью запахов курева, водки и одеколона, небритый красавец Мефодий разбудил его лёгким поцелуем в щеку. Его престарелый брат близнец отсутствовал. Окровавленный Сибелиус сидел связанный на довольно уютном кресле. Если бы не до порезов закрученные пластиковые наручники и боль от побоев его престарелого сына, он вполне мог счесть свою позу удобной. Мефодий не переставая курил. Он прикуривал сигареты одну от другой и запивал водкой прямо из бутылки. Несмотря на это, весь его вид располагал к доверию. Он улыбался, был подчёркнуто вежлив и почти не пьян.

«Папа, пожалуйста не обижайся на Кирилла. Понимаешь, уж очень у него работа нервная. Он следователь в Бобруйском НКВД… наш Кирилл палач. Работает там уже лет пять. Сейчас у него вроде бы 1951 й в календаре. Его назначили после войны. Материал свежий, есть где разгуляться. Он своими руками уже человек триста прикончил. Странно, что он ещё не свихнулся. До этого? До этого он… Я даже не знаю как сказать тебе, но в общем он был в полку СС Дирлевангера. Почти всю войну с ними прошёл. Зачем? Сам он себя туда не посылал. Все как обычно. Миссия Департамента истории. Кто-то там, конечно, реально свихнулся. Послать волшебника сжигать Хатынь, насилывать женщин и расстреливать стариков? Невероятно. Он хорошо там, кстати, вписался в компании этих убийц. В общем твой сын отличился, можно сказать проявил себя. Вернулся из этого ада с железным крестом. Он представлялся и к нашим медалям, но кто то сверху опомнился и указ подписан не был. Как он мог? Ну папа… Будь серьезней. Он же подонок, такой же как ты. Только ты подонок исподтишка, а он сделал на этом карьеру. Он старый, буквально, солдат. Преданный делу и генеральскому сапогу.

А я? Что я? Что я делаю? Чем занимаюсь? Да ничем. Да. Совсем ничем. Я, даже не знаю как это объяснить, но не получилось из меня волшебника. Не сложилось. Бутылку качественной водки не могу себе сотворить самостоятельно. Могу плохую, паленую, хорошая не получается. Приходиться просить Кирилла о помощи. Я закончил академию, конечно, все подтвердил. Ещё бы, сын знаменитого Сибелиуса Райского. Как я мог не закончить. После выпуска я не работал ни одного дня. Послал все к черту. Шанс у меня был, но я решил, что не стоит. Да, иногда меня вызывают. Как сейчас. Живу я… Не спрашивай. В основном в Нью Йорке. В восьмидесятых. Жуткое место, жуткое время. Нет, не женат. Детей нет…

Папа послушай. Я специально попросил Кирилла уйти, чтобы спокойно с тобой поговорить. Он вернётся чтобы завершить все формальности когда мы закончим.

«То, чему суждено случиться, обязательно случится.» Это твои слова, я запомнил их. Не помню точно, что вы с мамой тогда обсуждали, но ты это сказал. И я, хоть и был совсем ещё маленьким, запомнил эту фразу. В академии есть целый курс такой: «Безальтернативная Неизбежность». Очень интересно нам его преподавали. На лекциях все сидели открыв рты. Все эти совершенно безумные истории о всадниках времени раз за разом разбивающихся о стену неизбежности. И этих историй тысячи. И это не философский дискурс, это материализм в чистом виде. Как например почему ты сейчас сидишь и слушаешь меня хотя мог бы легко освободиться и скрыться?

Мефодий выпил ещё глоток и выразительно посмотрел на отца.

«Я не спрашиваю, я констатирую факт. Ты ведь тоже смирился. Знаешь это потрясло меня когда я вырос и узнал, что мама жива и испытывает некое подобие счастья в Минской жизни в этот страшный век. Да, я был именно потрясён. Я подумал тогда, что ты не просто волшебник высшей категории, ты больше чем магистр. Спасти жену от неминуемой, неизбежной, узаконенной в кодексе ежедневности смерти.

Я ощутил тогда нечто неописуемое. Я подумал, что я сын самого господа Бога. Да, именно так. Это сопровождало меня каждый день моей заурядной жизни. Ты только подумай. Волшебник, не способный творить чудеса. Тфу… Но

Он как будто знал что-то.

Меня вызвали неожиданно, нашли с подругой во Франции в 1893 году. У меня там дом в деревне. Дача. Шале. Кирилл смастерил мне простой карманный портал, выглядит как ключ от почтового ящика, если прикоснуться к нему мизинцем и указательным пальцем и произнести заклинание он переносит меня и моих подруг туда. Только нужно крепко обняться. Иначе… Не спрашивай.

Мефодий нервно рассмеялся.

В общем нас обоих вызвали и сообщили, что есть ордер на твой арест. За предательство, нарушение клятвы итд. Мы долго не могли понять что ты натворил или ещё натворишь, но когда поняли сначала подумали, что все обойдётся. Заберем маму из метро, потому что было ясно, что ты туда не приедешь увидев эту фотографию на стене. Осталась только встретить маму и маленьких нас в метро и дело сделано. Мама бы благополучно переместилась в своё будущее а мы спокойно бы тебя арестовали где нибудь или когда нибудь. И ты все равно бы остался для меня великим и ужасным.

Но неизбежность победила. Ты рассказал маме что ее ждёт. А она прыгнула под поезд. Умерла по настоящему. Как и должна была согласно закону. Все встало на свои места. Неизбежное случилось. Мой бог был низвержен. Я понял, что тебя переиграли. Посмеялись. Они же всегда знали, что в конце концов ты сам и убьешь свою Наташу. Поэтому и согласились ее помиловать. А ты не понял. Своей самоуверенной глупостью убил нашу маму. Ты убил ее ещё в тот день, когда встретил в Молочном кафе. Как и должен был. Все произошло так как и должно было произойти. Без сюрпризов и без дерзкой смелости духа. Мы не смогли ее спасти. Неизбежное неизбежно.

Ладно. Пришло время. Прощай папа. Извини меня». Мефодий отошёл в сторону закурил и вышел из комнаты через стену.

К Сибелиусу приблизился только что материализовавшийся в квартире Кирилл. В руках у него был небольшой свиток. Он раскрыл его и начал читать медленно раскачиваюсь в ритме чтения. Сибелиус слушал невнимательно. Он знал каждую букву своего приговора наизусть. Его внимание задержалось на последнем предложении: карается терминальным параличом. Он ещё услышал как Кирилл произнёс слова Овощь, Израиль, вечная вегетативность, паралич и этерналтная невербальность.

После этого Кирилл направил в его сторону в левой руке волшебную палочку и элегантный чекистский Маузер в правой. Он сделал 5 выстрелов из пистолета в сторону Сибелиуса. Четыре в грудь и один в голову, прямо между глаз. После этого, не переставая целиться в него, Кирилл подошел к окровавленному Сибелиусу, достал из его внутреннего кармана его волшебную палочку и демонстративно сломал ее.

«Дело сделано… Прощай папа»

Бессмертный Сибелиус просто закрыл глаза в ожидании. А потом, когда Кирилл произнёс короткое и предсказуемое боевое заклинание, он испытал страшную разрывающую изнутри боль.

Он беззвучно застонал и рухнул в чёрную бездну беспамятства.

Часть двадцать шестая

Муха Коля приземлился на лоб нового пациента в пятнадцатой палате и стал задумчиво прохаживаться от одной залысины к другой. Он думал о выпивке, женщинах и бренности бытия. Настроение у Коли было чудесное, он улыбался утреннему солнцу и напевал себе под нос что-то жизнеутверждающее. Ощущение кожи под лапками, однако, Коле не понравилось, новенький бедолага потел, и Коля как-то слишком заметно прихрамывал, когда одна из лапок прилипала к поверхности. Уже хорошо знакомый со всем, что происходит в отделении длительного ухода, Коля сразу понял, что этот человек сдвинется с места только если санитары на смене будут иметь хоть какое-то подобие совести и повернут его.

Коля, семеня лапками и не оглядываясь, не спеша переместился со лба через изувеченную и сейчас неровно зажившую переносицу на нос. Не опасаясь быть прихлопнутым, ничем не рискуя, Коля в развалочку достиг кончика носа и деловито забрался в ноздрю, чтобы подкрепиться. Там его ждал настоящий деликатес, подсохшие выделения, обильно скапливающиеся на стенках носа у всех лежащих здесь овощей в эти полные солнца дни.

Ощущение счастья, переживаемое Колей, было абсолютным. Опьянённый удачей, отменно насытившийся, он вывалился из ноздри и полупьяный от обжорства неудачно поскользнулся на потрескавшейся верхней губе и провалился в приоткрытый беззубый рот. Там с ним ничего, однако, не случилось, рот изнутри был полностью пересохший, почти каменный. Коля подремал какое-то время на зелёно-синем, недавно, видимо, травмированном и распухшем языке. Во время сна Коля почесывал свою чёрную голову всеми передними лапами.

Коля превратился в муху не очень давно, что-то около месяца назад. Ему не повезло. Он неосторожно влюбил в себя хорошенькую девушку по имени Клара, уложил её в постель, а потом бросил. Ну откуда ему было знать, что Клара практикующая ведьма… Впрочем, Коля быстро освоился и строил планы прожить оставшиеся ему недели две жизнью полной и счастливой. Благо буквально напичканная больными и продуктами их жизнедеятельности тель-авивская больница Шаарей Шамайм (Врата небесные) с мухами боролась вяло и малоэффективно. Призывы убивать Колиных соплеменников в отделении, где Коля проводил большую часть времени, последовательно саботировались русскими санитарами.

Коля уже было собрался покинуть приютивший его рот, но язык начал двигаться, и, не удержавшись, Коля рухнул в пищевод, откуда выбраться было практически невозможно. Перед тем как задохнуться, Коля ещё немного поборолся, но так, для приличия. После чего собрался сложить крылья. Он было уже начал вспоминать родителей, сестру, свою первую любовь…

Его спас неожиданно охвативший пациента кашель. Он кашлял и отхаркивался так сильно, что буквально подпрыгивал в кровати. Кашель спровоцировал рвотный рефлекс, и Колю подбросило, как в скоростном лифте, в район рта. Там он, измазанный с ног до головы, всё-таки выбрался наружу из тела всё ещё кашляющего пациента, теперь окружённого санитарами и медсёстрами, ведущими обход для пересменки.

Незамеченный никем, Коля вытер крылья и высушил их в ярких лучах солнца. Он взлетел и, пролетая возле изголовья кровати, рассмотрел искажённое не ясно страданием ли или безразличием лицо нового пациента. Коля сделал ещё один неуверенный круг в сторону ножной секции кровати и прочитал на именной карточке, приклеенной к спинке, имя пациента. Сибелиус Райский. «Ну и имечко», успел подумать Коля прежде чем был раздавлен и разорван на части быстрым хлопком немолодого усатого санитара в крупной роговой оправе.

«Нет, вы видели,

«Фима, не …те мозги и не теряйте время на лишние разговоры». Медсестра Вера, после почти 45 лет на передних линиях борьбы за здоровье трудящихся сначала в России, а теперь в Израиле, не выглядела как человек, который собирается шутить.

«От вашего больного воняет, его нужно поменять. И ещё, Фима, голубчик милостивый, поверните его потом на правый бок, он у вас на левом с утра лежит. Исполняйте. Да, прямо сейчас…»

Часть двадцать седьмая

Сибелиус так никогда и не узнал, сколько времени он пробыл без сознания. Хотя его и не очень интересовало, как был разыгран его фиктивный инсульт и как убивалась над его, распластанным на полу их тель-авивской квартиры, телом полуодетая Светлана, то, что произошло до этого, после выстрела в его лицо из пистолета его сына, это да, было очень интересно.

Его наверняка держали где-то какое-то время, чтобы привести хоть немного в порядок его лицо; выстрел в которое был явной самодеятельностью Кирилла. Кроме этого, и это выяснилось, как только он очнулся, в своей новой ипостаси он являл собой не более чем полуживой труп, всё же отдалённо напоминающий человека, но никоим образом не похожий на волшебника. Что именно с ним сделали, он понимал не до конца, но то, что способность творить чудеса покинула его, было более чем очевидно. Колдовать, не имея возможности произнести вслух или хотя бы прошептать заклинание, было невозможно. Ахиллесова пята любого волшебника выстрелила в Сибелиуса очередью.

Существовали, конечно, и другие техники. Но увы, у Райского не получался даже примитивный гипноз. Это было ужасно. Пожалуй, впервые в своей бесконечно длинной жизни он готов был опустить руки. Тело не функционировало. Он мог только моргать, и его недавно красивое лицо, сейчас изуродованное, совершенно ничего не выражало и выглядело как застывшая в гримасе боли маска.

Престижная тель-авивская богадельня, куда Сибелиуса определили, носила пафосное, но многозначительное название, Шаарей Шамаим, по-русски «Врата Небесные» или «Дом Смерти» (Бейт Хамавет), как его именовали бомжи, ночующие неподалёку. Смерти Сибелиус не боялся. Пожалуй, впервые он готов был умереть. Смерть для него сейчас могла бы стать неплохим решением. Но увы, подобного сценария в программе жизни волшебников не предусматривалось. Оставалось только думать, лежать без движения, глотать питательную дрянь через трубку в животе и писать через катетер в двухлитровый мочесборник.

Каждое утро, около пяти тридцати, Сибелиус, как и все остальные больные, получал клизму, испражнялся и ещё два часа, до купания, проводил лёжа на левом боку. В Доме смерти купали ежедневно, и со временем, пережив поначалу шок от манер обслуживающего персонала и привыкнув к ним, он полюбил эти купания и даже начал ждать их с нетерпением. По сравнению со всей остальной его рутиной эти перемещения, почти в полёте, с кровати на купальный стул, купание, полное намыливание, бритьё, полёт обратно в заново заправленную кровать, чаще на руках санитаров, реже на кране и всё это под тщательно подобранную музыку, которую включала из своего кабинета старшая медсестра Вера, для него сейчас стало настоящим, желанным приключением. Он видел людей, слушал их разговоры, часто становился свидетелем их ссор, реже драк. Бывало разное. Пару раз его роняли.

Его пробуждение не было замечено. Для всех окружающих он так и остался полуживым коматозным овощем. Светлана навещала его ежедневно. Сибелиус насчитал 2668 её визитов к себе. До своего исчезновения она приходила в больницу каждый день в течение более семи лет. Цирк с её ежедневно меняющимися нарядами не нравился Сибелиусу, но это было не самое ужасное, с чем ему пришлось смириться, ведь Светлана была единственным, хоть и не живым, существом, которому было хоть какое-то до него дело.

2668 разных, ни разу не повторившихся нарядов. Он знал, что с ней что-то не так, но глубоко внутри себя эта безмозглая кукла его восхищала. 2668 разных лифчиков, трусов, пар обуви, блузок. Сотни платьев, джинсов и курток. Один раз она всё же что-то перепутала и пришла к нему в одном белье. Она была так красива, что её не решились задержать на входе в больницу, и так она и зашла в отделение под аплодисменты врсхищенного персонала.

Обычно она сидела возле его кровати с книгой. В течение всего первого года это был «Алмазный мой венец» Катаева. Потом кто-то из санитаров подсунул ей «Дикую охоту короля Стаха» Короткевича. Получилось смешно: Светлана, не умевшая читать, книгу иногда держала вверх ногами, что вызывало справедливые насмешки. Развал личности, деградация, системный, но управляемый сбой этой примитивной модели робота дали себя знать также в романах, которые Светлана начала крутить с санитарами и врачами.

Ничего не соображающая, не живая, но яркая и очень красивая, она покорно исполняла все их желания, иногда прямо в палате Сибелиуса. Это не было случайностью. Сибелиус знал, что это часть изуверской пытки, которой его сейчас подвергают. Особенно отличился врач по имени Владимир, обладатель купленного диплома Киевского мединститута, бывший сидевший вор, сдавший в Израиле врачебный экзамен с помощью ташкентского издания «Справочника молодого врача» 1983 года. Он имел неосторожность влюбиться в Светлану и даже попытался на ней жениться. Несоответствие их эмоционального содержания привело, ожидаемо, к взрыву. И, конечно, к серьёзной драке, в которой были замешаны все приближённые к телу Светланы мужчины. Даже Сибелиусу досталось.

Конец этому безобразию положила сестра Вера. Узнав о происходящем вокруг и внутри пятнадцатой палаты, она, недолго думая, уволила всех санитаров, которые хотя бы пальцем притронулись к Светлане. Доктора Владимира, который после драки не появлялся на работе месяца два, тоже в конце концов уволили.

А Светлана вскоре исчезла. Она не прощалась. Просто перестала приходить. Кто знает, может, у неё батарейка закончилась. Вроде бы её пытались искать. Но безрезультатно…

Прошло ещё три года. Соседи Сибелиуса по комнате умирали регулярно: 129 разных человек за 10 лет. 129 людей с разными темпераментами и запахами прошли через его комнату. А он всё так и оставался неприступно полуживым, безмолвным и никому не нужным.

13 июля 2017 года, а именно на эту дату выпал 2668-й день Сибелиуса в этой комфортабельной тюрьме, произошло событие, повлиявшее на все, что произошло далее. Вера приняла на работу нового санитара по имени Лёва.

Лёва Главацкий никогда в больнице до этого не работал. Был он щуплый блондин невысокого роста. Его печальные глаза были опущены. Вера сразу обратила внимание на его длинные, как у пианиста, пальцы. Он не выглядел подходящим для должности. Вера про себя подумала:

- Молодой человек, как вас по имени-отчеству, Лев Владимирович? Лев Владимирович, скажите, пожалуйста, как вы относитесь к говну?..

Часть двадцать восьмая

Джоанна Кесслер пролежала в 15-м отделении 21 год после того, как весной 1996-го, на родах, ее вместо кислорода подключили к закиси азота. Веселящий газ полностью убил ее мозг, и поэтому она никогда не увидела своего сына, благополучно родившегося с помощью кесарева сечения. Мальчика назвали Шон, и он вырос в уверенности, что его мама умерла, после того как подарила ему жизнь. Что, впрочем, не сильно отличалось от действительности.

Джоанна умерла в начале лета 2017 года. До ее последнего дня к ней приходила только мама, красивая моложавая женщина с всегда заплаканными глазами. После смерти Джоанны Сибелиус официально взял пальму первенства по продолжительности «жизни» в 15-м отделении. В день ее похорон Сибелиус находился в Доме смерти уже больше десяти лет. Положение обязывало: теперь его показывали начальству, с ним пытались заниматься клинические терапевты и, главное, его начали представлять первым только что нанятым работникам.

Так было и с Левой Главацким. Как только завершилась их философско-фекальная беседа, Вера проводила его в комнату Сибелиуса. «Это наш самый крепкий, самый живучий больной, с ним мы пойдем на рекорд, это уже очевидно. Он лежачий мертвец с положительными показателями жизненно важных функций. Он весь иссох, от него и не пахнет уже, но он жив, черт возьми. Жив… Подойди, вот. Пульс нормальный. Я бы сказала, подозрительно нормальный. И давление 120/80. Я сама проверяю. Да его в космос можно посылать. Да, можете знакомиться: Сибелиус Райский, наш вечный больной, Лев Владимирович Главацкий, наш новый санитар».

Вера шутливо, не по-израильски, назвала его по имени-отчеству. Лев Владимирович. Главацкий? Сибелиус не впервые слышал это имя. Так звали баритон-саксофониста, который до 1977 года работал в оркестре минского цирка. Это его в начале шестидесятых принял на работу… да, тот самый Борис Ипполитович Райский. Сделал он это по просьбе Олега Лундстрема. Дело в том, что Главацкий был единственным музыкантом из оригинального китайского состава оркестра Лундстрема, которого репрессировали. Он отсидел 6 лет по ложному обвинению, был реабилитирован. Но пятно до конца смыто не было. Когда оркестр Лундстрема обосновался в Москве после Казани, Главацкому в праве поселиться в столице было отказано.

Желая помочь своему верному другу и соратнику, Олег Лундстрем попросил уже живущего в Минске Бориса Райского, тоже шанхайца, взять Главацкого на работу в его цирковой оркестр. Так Минск обрел хорошего музыканта, очень хорошего, доброго человека, а музыкальный мир города Минска - своего, пожалуй, самого лучшего переписчика нот. Главацкий обладал воистину каллиграфическим почерком. Сделанные им партитуры были великолепны. Долгие годы после его смерти люди, знакомые с ним и его работой, вспоминали его добрым словом.

Внутри Сибелиуса впервые за много лет затеплилась надежда: появление возле его кровати человека, полного однофамильца другого знакомого ему, реального человека, жившего в его время в Минске, не могло быть случайным. Ведь Сибелиус даже был один раз дома, на Уманской, у того Главацкого, курил с ним сигареты «Орбита» и пил чай с вареньем, любезно приготовленным его женой, всегда курящей, величественно крупной Аллой Вячеславовной. Лева, со своей стороны, тоже обратил внимание на имя лежащего перед ним пациента. Словосочетание «Сибелиус Райский» произвело на него, любителя хорошей музыки и бывшего минчанина, должное впечатление.

«Он что-то понимает?» - спросил он Веру, на что та, пожав плечами, неожиданно произнесла: «Да кто его знает…» Заинтригованный Лева подошел к изголовью кровати, близко наклонился к лицу Сибелиуса и тихо произнес: «Здравствуйте, Сибелиус. Мне очень приятно с вами познакомиться». Прощаясь, Главацкий погладил Райского по голове.

Утро следующего дня началось неожиданно. После пересменки из динамиков, размещенных по всему периметру коридора в отделении, заиграла классическая музыка. Обычно Вера предпочитала совсем другой репертуар, но сегодня пластинки впервые выбирала не она. Довольный Лева Главацкий, уже готовый к купанию, в желтом фартуке и сапогах, в наряде, делавшем его очень похожим на мясника, стоял у двери ее кабинета с совершенно счастливым лицом. Это он принес этот диск и уговорил Веру его включить. Вера, еще не решившая, нравится ей этот мальчик или нет, тем не менее не смогла ему отказать.

«Ну, Лева, Фима, Олег. Быстро прошли на мужскую сторону. Фима, Лева с тобой. Учи его мыть жопы как следует. Чтобы намыливал и не стеснялся. Ты меня понял?» Так они и проследовали по коридору под звуки музыки. Это был Грустный вальс (Valse Triste) Яна Сибелиуса.

Сразу после первых трагических и так много значащих для него аккордов у себя в кровати, в пятнадцатой комнате, Сибелиус Райский не мог сдержать слез. Он плакал беззвучно, но слезы полились по его щекам ручьями. Это не осталось незамеченным. Никогда до этого дня ничего подобного с этим пациентом не случалось. Позвали Веру. Она, любящая больных до глубины души, тоже не смогла сдержать слез. Потом взяла себя в руки, подошла к Леве и обняла его.

Все присутствующие понимали, что на их глазах происходит маленькое чудо. Они, правда, не могли и предположить, предвестником какой бури и какого масштаба это чудо является. Сибелиус плакал, но внутри себя, как будто ликуя, он рождался заново, точно так же, как когда-то, дождливыми вечерами в Минске начала восьмидесятых.

Часть двадцать девятая

Лёва Главацкий родился и вырос в Осиповичах. В маленьком белорусском городке, полном любви и хороших намерений. Единственный сын в семье Маши и Аркадия Главацких. Маша, в девичестве Кацнельсон, работала на хлебозаводе в бухгалтерии, Аркадий был мастером на заводе автоагрегатов. Жили они без денег, но преисполненные достоинства. Аркадий говорил, что главное в жизни это не быть вором, а остальное устроится как-нибудь. Остальное устраивалось не очень, что тем не менее не мешало Главацким быть счастливыми.

Лёва рос незаметно, слыл всегда ребёнком благополучным и тихим. Школу, как все и предвидели, закончил с золотой медалью и, особо не утруждаясь, поступил в академию МВД в Минске, на следовательский факультет. Закончил в 2001 и распределился в Осиповичский РОВД. Сначала всё выглядело очень оптимистично. Форма была ему к лицу, родители и родственники гордились, осиповичские красавицы выстраивались в очередь, чтобы пригласить его на танцы или на рюмку чая в баре Юность. Лёва был показательно благополучен и честен. Но мироздание требовало баланса.

Года через три после окончания института, когда он уже был старшим лейтенантом, он возглавил группу, расследовавшую

Уже на следующий день после случившегося Лёву вызвал на ковёр начальник РОВД и приказал найти способ освободить подозреваемого из-под стражи. Левин начальник, полковник Авраменко, хоть и был пьяницей, человек был очень хороший и честно признался, что получил соответствующий приказ из Минска. Папа задержанного был со связями.

«Лёва, выбора нет. Этого парня нужно отпустить».

Лёва категорически отказался и прямо в кабинете написал рапорт об увольнении.

Подозреваемого в убийстве освободили, как только Главацкий покинул здание РОВД. Но об этом Лёва узнал уже из газет.

Вскоре он переехал в Минск. Устроился в фирму папиного брата и постепенно несбывшаяся мечта стать честным милиционером в основном перестала его занимать.

Дядина фирма устанавливала рекламные щиты, юридическое образование и Левина светлая голова очень пригодились. Дела шли совсем неплохо. У Лёвы появились деньги, женщины и светская жизнь. Он купил небольшую квартиру прямо за Филармонией. Когда ему хотелось послушать какой-то интересный концерт, он делал это так, как будто спускался в магазин за хлебом.

Еду покупал в Кулинарии на Золотой Горке, 12, той, которая находилась буквально за углом. Это необъяснимо вкусное место предлагало каждый день широкий выбор свежайших драников, блинов, беляшей. Селёдка под шубой, оливье и винегрет находились в ежедневном ассортименте. Также салаты нескольких сортов, котлеты, супы. Сладкое. Вечный обломок старого советского общепита осветлял неженатую жизнь Лёвы Главацкого светом колеблющегося на солнце холодца.

С Вероникой Лёва познакомился в филармоническом буфете. Это популярное заведение славилось своей дешёвой водкой, бутербродами со шпротами и неповторимой атмосферой, в нём царящей. Встречи в буфете Филармонии, до и во время концертов, являлись традицией для нескольких поколений минчан. Там всегда можно было увидеть знакомых, познакомиться с интересными людьми и, в конце концов, просто прилично выпить.

Именно это в тот вечер Лёва и собирался сделать. Может, настроение было неважным, сейчас и не вспомнить. Он пришёл в Филармонию один, без билета прошёл со служебного входа. Оркестр Финберга играл джаз, но Лёва мечтал о зубровке.

Он сразу прошёл в буфет, заказал себе чекушку и пару бутербродов. Степенно присел за стол и уже было собрался выпить.

Но его рука с наполненной рюмкой, как при замедленной съёмке, застыла в воздухе, не донеся содержимое до рта.

Дело в том, что из-за столика напротив на него пристально смотрела незнакомка.

Их взгляды встретились и они улыбнулись друг другу.

Воздух в буфете как будто сгустился, поглощая их, покрывая туманом их бесстыдную, уже кричащую страсть.

Часть тридцатая

История любви Лёвы и Вероники была великолепна и стремительна. Они любили друг друга и, не стесняясь, обнажили друг перед другом не только свои тела, но и души. Открывшись, они соединились в одно неделимое целое. Они так сильно и без оглядки любили друг друга, что пронзительные краски их привязанности изменили для них всю окружающую действительность, по крайней мере ее восприятие. Совсем непростой Минск начала третьего тысячелетия выглядел для них как уютная сказка, не просто приютившая их чувство, но и подпитывающая его, подчеркивающая грани этого чудесного бриллианта, как будто речь шла о сияющем в свете софитов музейном экспонате.

Он любил ее запах. Не запах духов, а тот уникальный, единственный в своем роде аромат, присущий каждому человеку. Именно на этот слой накладывается запах духов, сигарет и т.д. Он восхищался ее умом, ее глубиной восприятия, образностью ее мышления. Она все время что-то придумывала, записывала в блокнот зацепившие ее наблюдения. Рассказывала, сияя своей широкой улыбкой.

Лёва дышал ей, порой задыхаясь от чувства, его охватившего, и плакал от счастья, когда Вероника засыпала возле него. Были ночи, когда он смотрел на нее, не смыкая глаз, до самого утра. Их любовь была безгранично огромной, как планета, летящая к солнцу.

Как и Лёва, Вероника не выросла в Минске. Она приехала из Гомеля, где оставались ее родители и брат. Открытая, не жадная, окрыленная девочка. Своим присутствием освещавшая любую компанию. Успешная у мужчин, она тем не менее выбрала скромного, одного с ней невысокого роста, Лёву. Вероника зачитывалась русской и зарубежной классикой, постоянно делилась впечатлениями о только что прочитанном, ее впечатлившем. Ее интерпретации, ее понимание текстов и стихов, их явного и скрытого смысла служили отдельным источником Левиного любовного вдохновения.

Ее проницательность не знала предела. Не будучи писаной красавицей, она была великолепно красива. Светилась и освещала все и всех вокруг.

Большую свадьбу не играли.

Расписались в ЗАГСе на Коммунистической, сделали несколько душещипательных снимков с Ротондой, вечным огнем и на мосту с видом на Свислочь и Генштаб, после чего улетели на месяц в Европу. Две с половиной недели они переезжали из страны в страну, пытаясь собрать как можно больше впечатлений, но потом сдались и закрылись в номере гостиницы в австрийском Инсбруке, из которого не выходили в течение 11 дней.

Когда вернулись домой, внутри Вероники уже зарождалась новая жизнь. Сама она еще ничего не знала, но Лёва, глядя на нее, каким-то неизвестным шестым чувством догадался. На этот раз его проницательность и внимание к деталям позволили ему увидеть, как незаметно, но существенно изменилось лицо Вероники. Что-то стало по-другому в ее зеленых глазах, в мимике.

Едва взглянув на нее, он все понял. Его даже шатнуло немного, и ему пришлось взяться рукой за стенку.

Ровно через три недели после завершения их медового месяца Веронику сбила машина на пешеходном переходе возле посольства ФРГ на улице Захарова. Водитель скрылся с места происшествия и никогда не был найден. От полученных ран Вероника скончалась, не приходя в сознание, на операционном столе приемного покоя Первой минской больницы.

Часть тридцать первая

Иногда Сибелиусу Райскому снились сны. Это были полные красок и переживаний полотна, на которых во всей своей красе перед ним и вокруг него представал город его страданий, город его любви.

Его Минск.

Где каждый камешек говорил с ним, каждый прохожий выглядел знакомым, каждый запах напоминал о чем-то или о ком-то. Он болезненно переживал своё расставание с

Например, эта девушка на высоких каблуках, стоящая на ступеньках консерватории, ну не совсем на ступеньках, скорее рядом с колонной фасада. Высокая, худая, одетая в аккуратное синее, на вид слишком лёгкое для этого времени года пальто и длинный светлый шарф, покрывающий плечи. Она мёрзнет, но не уходит, видимо, кого-то ждёт. В левой руке, в кожаной чёрной перчатке, она держит элегантный скрипичный футляр. В правой, между указательным и безымянным пальцем, тонкую сигарету. Её кожа аристократично бледна, ногти ухожены и аккуратно пострижены. Она эмоционально курит, артистично затягивается и выдыхает так, что кажется, дым поднимается почти до самой крыши. Это происходит, потому что воздух холодный и влажный, и её выдох, как и дыхание других прохожих, графически оформлен для смотрящего со стороны.

На лице этой голубоглазой скрипачки аккуратный грим, румяна, щёки припудрены, губы горят алым огнём, оставляющим след на белом сигаретном фильтре, особенно эффектно смотрящемся на окурке, совершающем свой путь в сторону урны после того, как она отправляет его туда умелым скрипичным щелчком. Сибелиус, как тень, незамеченный проходит возле неё, почти дотрагивается до её длинных светлых волос, непокрытых, несмотря на почти нулевую температуру. Он хочет обнять её, но не решается. Просто вдыхает излучающийся от неё запах хороших духов. Этот аромат пьянит его, он погружается в него, погружается в воспоминания.

Ещё одна ночь, ещё один год, ещё один Минск. Молодые и постарше минчанки носят другие платья, ездят в других автобусах. Другие минские троллейбусы больше не ходят по проспекту, вместо них пустили длинный, грязноватого оттенка зелёный автобус со злой кондукторшей на задней площадке. Стометровка очищена от деревьев и проституток, проспект выглядит вылизанным, но холодным. Все фасады домов на нём вечерами освещены зловеще шикарным, ослепляющим светом. Город напряжённо безмолвен. Очень холодно. Ему неожиданно неуютно в этой минской сияющей мгле.

Смена декораций. Другая зима, в других дворах за той же филармонией, вечер летит через небо. Лица идут в ниоткуда. Сибелиус на улице один. Минск неузнаваем. Дворы сильно изменились, вместо знакомых пятиэтажных хрущёвок 10-15-этажные дома. В окнах видны люди, которым тепло, некоторые улыбаются. Какая-то незнакомая выпившая женщина громко разговаривает по телефону и курит, перегнувшись наружу через подоконник. Сибелиус уходит из двора через овальную арку и снова попадает на вечерний проспект, который и в этом времени бурлит машинами. Город знакомый, родной и одновременно чужой.

Ему кажется, что Минск ускользает у него между пальцев, рассыпается, как могилы, отстоявшие тысячелетия, он глохнет от музыки, диссонирующей среди таяющей нити произошедшего, снизошедшего.

Всё смешивается, бьёт наотмашь, ласкает, обнимает, приподнимает над землёй и уносит снова по волнам болезненно обнажённой памяти.

Часть тридцать вторая

Похоронили Веронику на Северном кладбище, на старом участке напротив крематория. Лёва в организации похорон не участвовал, из дома не выходил, пил и никого к себе не подпускал. Не плакал, но внутри был разорван в клочья. Родители Вероники из Гомеля на похороны, конечно же, не приехали, сослались на здоровье. В последний раз они видели дочь, когда она поступила в университет, 8 лет назад.

Ехать на кладбище Лёва поначалу отказывался. Только приехавший из Осиповичей отец, буквально встав перед ним на колени, смог вытащить его со дна рюмки чая, в которую его сын погрузился.

Могилу вырыли прямо возле дорожки, разделяющей участки. Соседним захоронениям уже исполнилось лет по 30-35, некоторые были заброшены. На невысоком чёрном памятнике, прямо возле ямы, приготовленной для Вероники, ещё можно было прочитать имя её соседа по кладбищу - Евгений Гришман.

Фамилия этого, когда-то знаменитого автора многочисленных песен и звуковых дорожек к десяткам советских фильмов, была знакома Лёве. Не совсем трезвый, он присел на корточки возле могилы Гришмана, и в его голове, с характерно открыто, как в оркестре Дома пионеров, звучащими трубами, эпохально заиграл «Солнечный вальс». Этой пьесой Гришмана оркестр Финберга открывал второе отделение концерта, на котором они познакомились с Вероникой. И именно под неё, под эту полуфранцузскую штучку безвременно умершего в 1970-м году минского композитора, Лёва впервые поцеловал Веронику в губы, длинно и не стесняясь.

Вдребезги пьяный, раздавленный горем Лёва Главацкий, наблюдая, как засыпают песком его жизнь, уже ничего не видящий, всё же пришёл в себя, когда могильщики закончили свою работу. Он отделился от остальных и присел на небольшую скамейку, смотрящую прямо на цветочную гору, только что образовавшуюся над могилой Вероники. Протрезвевший Лёва в конце концов осознал, какой виртуозный финт только что разыграла судьба, похоронив его возлюбленную по соседству с таинственным автором «Солнечного вальса».

После похорон все отправились на поминки. Лёва ехать не согласился. Не помогло ничего, никакие уговоры. Он сухо простился с родителями и первым укатил в Минск, к себе домой, не исполнив всех формальностей семейной вежливости.

Всю дорогу он сосредоточенно обдумывал детали произошедшего с ним. Его не покидало ощущение какой-то особой, скрытой значимости всего этого. Он перебирал в голове свои мысли и ощущения. Он никогда не был суеверным, с выраженным скептицизмом относился к религии. Но сейчас, возможно под влиянием выпитого, не мог избавиться от ощущения, что всё происходящее нереально, придумано, происходит не с ним…

На подъезде к дому к нему пришло озарение. Он вспомнил, как некоторое время назад смотрел по телевизору документальный фильм о Гришмане. И вспомнил, как ведущий рассказывает про памятник на могиле композитора, установленный на… Восточном кладбище.

Дорога назад на кладбище, после того как он шумно развернулся через сплошную полосу на Проспекте, напротив магазина «Столичный», хоть он и выжимал педаль газа до пола, показалась ему целой вечностью. Бросив машину на стоянке, он почти побежал в сторону засыпанной ямы, где теперь лежала Вероника.

Никакого Евгения Гришмана он, естественно, рядом с Вероникой не нашёл, не было и чёрного низкого памятника с похожей фамилией. Лёва даже не удивился. Он просто прилёг на скамейку возле могилы Вероники и, растеряв последние остатки сил, забылся в беспокойном сне.

Часть тридцать третья

Около четырёх утра пьяный кладбищенский сторож заметил спящего Лёву и, предусмотрительно решив не связываться, вызвал милицию. Сонный, но многочисленный наряд прибыл к воротам Северного около пяти. И уже в четверть шестого под ударом Лёвиного кулака

Главацкий дрался отчаянно, но силы были неравные. Ему удалось уложить троих, но не на шутку испугавшиеся стражи порядка пустили в ход дубинки и подошвы милицейских кирзовых сапог. Под синхронно обрушивавшимися на него со всех сторон ударами в живот, пах и в голову Лёва скоро потерял сознание. Окровавленного, в разорванной грязной одежде, его, как мешок картошки, погрузили в милицейский УАЗик и увезли на Окрестина.

Лёва, почти неузнаваемый и избитый, едва придя в себя, начал вести себя, тем не менее, нагло и цинично, чем вывел из себя практически всех причастных к его оформлению милиционеров. Его жестоко избивали в течение всей последующей недели. А он, как будто специально, продолжал нарываться, выковыривая своим языком самый чувствительный нерв белорусского милиционера, его деревенское, закомплексованное самолюбие.

Возможно, Лёва хотел умереть. И ему это почти удалось. Но вмешались знакомые родителей из МВД. Кто-то кому-то позвонил, и от Лёвы отстали. С Окрестина перевели в Жодинскую тюрьму, где он провёл ещё три месяца в ожидании суда.

Освободить Лёву из-под стражи не получилось. Даже влиятельные друзья родителей разводили руками, ознакомившись с протоколом Лёвиного задержания. Но на скромную взятку судье деньги родители всё же нашли. Собирали со всего мира, буквально. Деньги прислали родственники из России, Израиля, Северной Америки и даже из Австралии. Скинулись осиповичские соседи, и коллеги по работе. Взятки хватило, чтобы смягчить приговор.

Лёва получил три месяца тюрьмы за хулиганство, и, учитывая уже отсиженный срок, его освободили прямо в зале суда.

В Жодино, как бывший сотрудник правоохранительных органов, Лёва сидел в одиночной камере с железной кроватью, телевизором, показывающим только канал «Беларусь 3», умывальником и унитазом. Чтобы не сойти с ума, Лёва читал книги и, лёжа в кровати, писал письма… Веронике.

Часть тридцать четвёртая

Первое письмо Веронике

Здравствуй, моя дорогая.

Странное чувство посещает меня, когда я смотрю на этот лист бумаги, постепенно покрывающийся словами, из которых рождается письмо, которое я пишу тебе, не имея никакой уверенности, что ты его прочитаешь. Всё случившееся с нами - это безумная несправедливость. Чудовищное недоразумение. Не усмешка даже, а болезненная гримаса нашей судьбы, счастливо сведшей нас и так быстро и жестоко разлучившей.

Любовь наполняла всё наше с тобой существование, ежедневно поила нас росой наших поздних пробуждений, звучала музыкой твоего и моего дыхания. Наша любовь пахла свежайшим рождественским пряником, полыхала желанием в наших восхищённых глазах, которыми мы смотрели друг на друга с самого первого мгновения. Слова не понадобились, всё было ясно и без них. Воздух наполнялся любовью, когда им дышали мы вместе. И вот неожиданно пусто, темно.

Люди говорят, что там, где ты сейчас, нет места для радости, всё подчиняется условностям и нелепым правилам. Мне сказали, что, наблюдая за мной оттуда, ты жалеешь меня. Не забываешь и по-прежнему любишь. Я не знаю, как относиться к этому. Смеяться мне или плакать?

И тем не менее я не собираюсь смириться с твоим отсутствием. Я всё исправлю, я верну тебя. Ты увидишь.

Твой плачущий, любящий

Лев

P.S. Тебе было больно?

Восьмое письмо Веронике

Здравствуй.

Любовь пронизывает пространство, она не аморфна. Почему-то о любви говорят как о душевной субстанции, о неком облаке, несущем энергию. Но мне она больше напоминает массивный блестящий рояль в центре освещённой сцены. Рояль, рождающий действо. Сам являющийся этим действом. Изнутри него генерируется чудо, транслируется в темноту, среди которой Любовь сияет, как молодая Луна.

Любовь можно потрогать, её можно увидеть. Её можно почувствовать и попытаться пережить. Только любовь имеет смысл, только ради неё стоит жить. Только ради неё стоит умереть. Любовь прекрасна и удивительна в своём великолепии и ничтожестве. Она демократична, готова подчиниться и открыться любому, готова накрыть и приласкать любую потерянную душу. Любовь дарит радость и вдохновение, открывает горизонты. Она убаюкивает. Успокаивает. И никогда не исчезает.

Настоящая любовь она навсегда.

Из клетки, твой

Лев

Семьдесят второе письмо Веронике

Здравствуй, Вероника.

А ведь мы так и не попали на море. Минское море ведь не считается? Оно ведь и не море совсем, а искусственно созданное водохранилище.

Море. Мы обязательно туда поедем.

Я хорошо помню, как ты, мечтая, описывала в мельчайших подробностях, как это произойдёт. Как мы будем одеты, о чём будем разговаривать. Твоя фантазия работала так бурно, что иногда мне казалось, что ты описываешь что-то, что с тобой уже случилось. Но нет, ты никогда не была на море, как и я, впрочем.

Я помню твои слова.

«Будет поздний вечер, над нами сгустится и поглотит нас кромешная мгла. Мы растворимся в ней, но любовь осветит наш путь. На неосвещённом берегу будет полная тишина, в которой будет подчёркнуто нежно звучать музыка накатывающихся волн. Стоя по колено в воде, в полной темноте мы едва ли различим друг друга. Тогда мы возьмёмся за руки. Кончики пальцев, ладони сомкнутся. Мы будем любить друг друга без слов».

Раздавленный

Лев

P.S. Нет утешения в этом страдании…

Вскоре после своего освобождения, оставив оформление своих дел на родителей, с одним-единственным чемоданом, заполненным неотправленными письмами Веронике и её фотографиями, Лев Главацкий улетел в Израиль. Поближе к морю…

Часть тридцать пятая

За завтраком, напротив Лёвы, в своей обычной крупной роговой оправе и в плохом настроении сидел санитар Фима и сосредоточенно, со всех сторон, объедал луковицу. Луковица была огромная, сладковатая и сочная. Её сок сочился по Фоминым усам вокруг рта, распространяя по кухне характерный аромат. Не обращая внимания на слезящиеся глаза, Фима с аппетитом хрустел и закусывал луковицу лепёшкой, которую аккуратно макал в магазинный хумус, стоящий перед ним в круглой коробке с яркой надклейкой. Привычку завтракать луком Фима приобрёл, работая на стройках победившего сионизма. Его коллегами там были в основном арабы из сектора Газы. Эти униженные, нищие, босые, но гордые аскеты, как и их предки на протяжении десятков поколений, на завтрак ели чаще всего просто лук с хлебом и хумусом. На выпускника философского отделения Кременчугского университета, ленинского стипендиата выпуска 1977 года, цитирующего Маркса по памяти, Фиму Вайнштейна эта деталь ближневосточного пролетарского быта произвела такое впечатление, что он, наплевав на протесты жены, немедленно сделал её и своей рутинной обыденностью.

К работе своей санитаром в Шаарей Шамаим Фима относился философски и философией этой охотно делился с окружающими. В частности, с Лёвой. «Лев, послушай меня. Послушай человека, который видел жизнь. Как ты думаешь, кто ты здесь такой, кто

Лёва жевал свою яичницу и напряжённо молчал. Спорить с Фимой он не хотел, он знал, что тот пережил в Израиле тяжёлую травму и поэтому не хотел его обижать. Он и так в последнее время в больнице разговаривал только с Сибелиусом. От некоторых коллег воняло дном, и ссориться с всё-таки более-менее адекватным Фимой ему не хотелось. Иногда в свободные минуты он заходил пообщаться с Верой, но, когда та была занята, всегда возвращался в 15-ю палату, где уже фактически создал для себя собственную с Сибелиусом территорию, защищённую от чужих глаз и грубых мыслей.

Он купил Сибелиусу небольшой телевизор, оплатил приличный пакет каналов и заботился, чтобы телевизор работал по им же составленному расписанию. Новости, политика, немного природы и, наконец, старые советские и не только фильмы, как правило раз в день. И всегда с 22:00 до 23:00 музыка, через стереосистему, которую Сибелиусу когда-то принесла Вера, или прямо из Лёвиного айфона, всегда лежащего в наружном кармане его формы. Форма у санитаров в Шаарей Шамаим была ангельски белая, что, надо отметить, придавало этой специфической реальности своеобразный шарм.

Лёва построил своё расписание таким образом, чтобы по утрам в больнице почти не появляться. Только если попросит Вера. А так, он работал 4 двойные смены в неделю, вечер-ночь. Это было физически непросто, но денежно выгодно. Кроме этого, это давало ему возможность общаться с Сибелиусом. Так расцвела их необычная для случайного наблюдателя, но такая естественная для них обоих дружба.

И так всегда чистенький, как младенец, Сибелиус под Лёвиным присмотром заблестел как музейный экспонат, как кубок Стэнли в музее хоккейной славы или как фарфоровая кукла, немного побитая, правда. Всё своё свободное время Лёва одержимо посвящал ему. Они разговаривали. Вернее, говорил только Лев. Чаще говорил шёпотом, чтобы никто не услышал. В этом шёпоте Сибелиус сразу почувствовал какой-то надлом, в Минске бы сказали - сумасшедшинку. Сибелиус подозревал, откуда в его жизни появился старший лейтенант милиции Главацкий, но и его представлениям о границах невозможного вскоре представилась возможность пройти проверку на прочность.

Случилось это февральским вечером 2018 года, работа в отделении для вечерней смены уже закончилась, санитары попрятались по своим углам, курилкам и любовницам. Медсёстры в ожидании ночной смены разместились привычно на сестринском посту с телефонами в руках. Лёва, как всегда, возился у Сибелиуса, что-то долго прикручивал к стене напротив его кровати, а потом, как будто невзначай, как что-то неважное, произнёс следующее:

«Я думаю, я знаю, кто ты такой, Сибелиус. Я не могу быть уверен, но очевидно, что ты не просто пациент, с тобой всё непросто. Я это чувствую. Всё, что связано с тобой, странно, необъяснимо, твоё имя, история госпитализации, пропавшая жена, да и не только. Не волнуйся, я никому не скажу. Просто, просто мне нужна помощь, мне очень нужна твоя помощь, чья-то помощь. Я хочу, чтобы ты помог мне вернуть Веронику. Я обещал ей. Я поклялся. Думаю, поэтому я встретил тебя. Я не думаю, что я ошибаюсь. Помоги мне. Пожалуйста, помоги мне вернуть её. Она была чудесная девушка, ласковая, добрая, чистая, как утренняя роса. Я уверен, что ты поймёшь. Кто, если не ты? В общем, давай немного ещё украсим твою комнату и вот здесь повесим её фото… И начнём работать. Не сегодня, конечно».

С этими словами он достал из пакета крупный, где-то 40 на 50 см, в серебристой рамке снимок под стеклом. Уже молча он повесил его на до этого вкрученный в стенку болт. Потом он медленно повернул Сибелиуса на спину, аккуратно подтянул его кверху кровати и уложил прямо по центру. И наконец приподнял головную часть, так чтобы он мог видеть фотографию, сейчас украшавшую стену.

На цветном фото очень высокого качества, в короткой дублёнке, тёмных перчатках, светлых джинсах, коротких сапогах и с непокрытой головой, девушка стояла, опершись на знакомое любому минчанину узорное бетонное ограждение у Свислочи. Фоном для фото служила классическая композиция Троицкого предместья под сводом совершенно голубого осеннего минского неба.

Взгляд её больших зелёных глаз был устремлён прямо на Сибелиуса, каштановые волосы распущены, и раскрасневшиеся щёки излучали жизнь. Она улыбалась широкой улыбкой, с ямочками у уголков своего чувственного рта.

«Вероника великолепна, она… она должна вернуться. Этот мир ничего не стоит без неё». Взволнованный Лев присел возле Сибелиуса и уважительно к моменту замолчал.

Внешне невозмутимый, всё так же парализованный, Сибелиус закричал безмолвным воплем. Внутри его всё обрушилось в неописуемой гамме боли и чувств.

С фотографии на него смотрела Наташа.

Его Наташа.

Часть тридцать шестая

Сибелиус редко удивлялся. Как вообще можно удивить кого-то, кто умеет не дышать, не спать и никогда не испытывает чувства голода? Что может произвести впечатление на того, кто уже прожил бесконечное количество лет и впереди у него как минимум столько же? Что вспыхнет болью в сознании того, кто знает всё обо всех?

Короткое воскрешение Натальи из мёртвых, однако, произвело должное впечатление.

Сибелиус чуть не задохнулся от неожиданности. Сомнений не было. Это была она. Его единственная и неповторимая Наташа. Несмотря на то, что 18 июня 1991 года её минская линия жизни прерывалась уже дважды, в том числе физической смертью под колёсами поезда метро на станции Восток, на фото, сделанном позже 2000 года, она была вполне себе жива. То, что Лев настойчиво называл её Вероникой, вызвало недоумение, но, безусловно, имело какое-то объяснение. Предчувствие грядущего открытия,

Так и случилось. Причём немедленно. Как только Лев вышел из комнаты на пересменку, прямо посередине палаты сначала замерцали, а потом обрели реальные контуры знакомые Сибелиусу испокон веков черты. Только что появившийся в комнате человек подошёл к его кровати и очень ласково погладил его по голове. Он улыбнулся Сибелиусу своей знакомой грустной улыбкой. Перед ним, с дымящейся сигаретой во рту, одетый в яркий парадный наряд магистра стоял не кто иной, как он сам, Сибелиус Викославович Райский.

«Слушай старик, я тут ненадолго… Понимаешь, в чём дело… В общем…» Это был какой-то очень странный Сибелиус. Несмотря на элегантный наряд, он выглядел тенью себя. Постаревший, ему можно было дать лет 60. С лицом сильно пьющего деятеля искусств. Был он также небрит и выглядел уставшим. Он с трудом составлял предложения и неудачно шутил. «Как думаешь, что они со мной сделают? Встреча с самим собой это похлеще… Не знаю даже, какую аналогию подобрать для этого. Я знаю, ты ждёшь объяснений. Ну ты удобно сидишь, в смысле лежишь», засмеялся…

И продолжил: Не думаю, что открою для тебя Америку, но игры с правом выбора могут быть очень опасны. Представь, что ты находишься в комнате, перед тобой две двери. Выбрав левую, ты выбираешь счастливую спокойную жизнь, выбрав правую, ты обрекаешь себя на трудную судьбу, полную боли и разочарований. Ты знаешь и понимаешь последствия своего выбора. Ты принимаешь очевидное и ожидаемое решение. Но законы сбалансированной материи работают и для волшебников. Выбрав левую дверь и счастливую жизнь, ты вскоре обнаруживаешь, если не понял этого заранее, что, обретая своё счастье, ты обрекаешь на несчастье кого-то другого, возможно дорогого для тебя человека, человека, для которого дорог ты сам.

И тогда как порядочный волшебник ты, естественно, решишь это изменить. Ты захочешь всё переиграть, сделать другой ход. Волшебник может, хоть это и запрещено, вернуться во времени и попробовать всё исправить. Что ты и сделал. Но ты упустил одну очень важную деталь. Тот же самый ты, открывший левую дверь, никогда не откроет правую. Правую дверь может открыть только Сибелиус, пришедший из будущего (или из прошлого). Тот Сибелиус, предавший Наташу, предаст её снова и снова и поплатится за это, сколько бы раз ты ни вернулся в тот день и сколько бы дверей ни открыл. Поэтому ты и пошёл к Наташе домой в тот день, а не к себе самому накануне вашего знакомства. Ты ещё раз предал её, потому что только предотвратив ваше знакомство, ты мог её спасти. Но увы, ты лишь хотел «её увидеть», замолить грехи, возможно. Я понимаю, что ты паниковал, но никогда не поверю в то, что ты не понимал, что натворил ещё раз.

Выбор, единожды состоявшись, становится зерном, вокруг которого строится новый мир. Этого не исправить. Можно только создать другую, люди называют её параллельной, реальность. Надо признать, ты пытался что-то сделать, но в твои расчёты, как я уже сказал, закралась серьёзная ошибка. Вспомни, как это работает. Тебе же это объясняли в школе. Реальность никогда не меняется только в одном направлении, изменяя прошлое, ты немедленно меняешь будущее и, главное, своё настоящее. Настоящее меняется, потому что параллельные реальности взаимосвязаны и влияют друг на друга, изменяют друг друга и взаимодействуют. И чем больше этих реальностей, тем сложнее оперировать материей и духом.

Ты пришёл к Наташе, чтобы предупредить её, но ты должен был предвидеть, что когда ты, то есть я, вернусь с рынка, Наташе не удастся ничего скрыть от меня. Так и случилось. Наташино московское фото из будущего появилось на стене, как только ты вошёл в квартиру. Так это работает. Ты же, его увидев, малодушно не приехал забрать Наташу из метро. Я тоже увидел это фото, когда пришёл. Это и есть искривление временного порядка. Парадокс инертности потока. Это трагедия, Сибелиус. Она сильнее любой техники магического мастерства.

Я вернулся с Комаровки и встретил совсем другую Наташу. Вымотанную, почти прозрачную, как будто уже перешедшую в другое измерение. Я сразу понял, что она всё знает. Внутренне я был к этому готов. Ведь всё когда-то началось именно с меня. Это я писал отчёты о её запахе и её вредных привычках. Я дал ей себя полюбить. Это я погубил этого нежного ангела. Я именно тот, кто мог всё это предотвратить. Но предпочёл плыть по течению. Как последняя сволочь. Наши мальчики, близнецы, в своём маскараде явились в метро не для того, чтобы арестовывать Наташу или пугать, они хотели ей помочь, они хотели её спасти. Они всю жизнь скучали по маме. Из-за меня, из-за нас. Хотели обнять её, поговорить с ней. А вместо этого стали свидетелями её смерти. Все четверо, близнецы дети в первый раз, а взрослые во второй.

Наташа должна была умереть. Я знал это. И этот её поцелуй перед сном. Она никогда так не делала. Утром, когда она уехала, я последовал за ней. Плюнув на правила, перенёсся в другой конец города. Не дал умереть. Я забрал её бессознательную прямо из под колес поезда. Я взял её в другое время. Но снова для себя. Строил планы. Я думал, может быть, это станет нашим новым началом. Но ничего не вышло. Она очень злилась, хотела видеть детей, всё время плакала. Моё сердце было разбито. Тогда я подарил ей новое имя и новые воспоминания и оставил в 2001 году в Минске, где позже она встретила Лёву.

Бог мой, какая яркая у них была любовь. Есть в ней этот дар озарять мир сиянием своей души. Но реальности взаимодействуют. Она была обречена. Всё, что с ней происходило начиная со знакомства с Лёвой и заканчивая аварией, в которой она погибла, было частью некой программы, как будто спущенной для неё из резервуара Беды. Но в её смерти был всё же заложен и ключ к её спасению. И этим ключом является твой новый знакомый Лёва Главацкий. Он пообещал, что вернёт её. Он приподнялся над реальностью, смог увидеть в тебе твою светлую сторону. Он понял, что она где-то рядом. Это чудо, Сибелиус. Ты настоящий волшебник. Ты

Часть тридцать седьмая

Минск дышит любовью. Ей пропитано всё. Всё, что было, есть и будет. Тротуары и парковые скамейки. Переулки и мгновения. Троллейбусы и стойки баров. Дожди и воспоминания. Минск, вдохновенно сияющий, вечный, согревающий сердце.

Он и сейчас похож на город, в который мы влюбились безутешно, в котором мы любили и мечтали, который снится до сих пор, но не терзая, скорее обнимая не спеша. Душа телесная, хоть и не доказано, что она есть, не сможет позабыть то лучшее, что было и что будет, по крайней мере до тех пор, пока мы не уйдём на повышение любить.

Минский воздух, пьянящий эликсир, летящий незаметно, наполненный теплом и нежностью прохожих. В горящих линиях своих рыдающий от счастья клавесин. Мелодия прекрасного, дыхание возвышенного чувства, родившегося прямо посреди рыдающей толпы. Величественный, но не помпезный, влюблённый, любящий, влюбляющий в себя. Неслышно меркнущий и всё ещё далёкий. Любимый город, нас создавший, ты прекрасен.

Это было удивительное время. Позднесоветский Минск с его тёмными колготками, короткими юбками и помадой по блату. Аншлаговые Финберг и Спиваков в Филармонии, стеклянный ВДНХ, журнал «Рабочая смена» и, конечно, восхищённая молодёжь с сияющим оптимизмом и взглядом в будущее. Минск поздних восьмидесятых и начала девяностых был полон романтики и любовного авантюризма, часто граничащего с безумием. Ещё не изменившийся до неузнаваемости в результате массовой эмиграции, минский социум любил без оглядки. Со своим особенным, неповторимым шармом.

И в этом тоже была твоя заслуга, Сибелиус. Да, дорогой. Твоя работа, твоё присутствие изменили этот город. Вспомни, как родилась эта командировка. Как много ожиданий было от неё. С каким восторгом говорили о белорусской столице в кулуарах ваших стратегических собраний. Уникальное время. Время удивительных людей. Подписавший приказ о твоём назначении профессор знал, что посылает тебя изучать явление, не в последнюю очередь тобою самим и созданное.

Классический парадокс наших технократов умственного труда. Конечно, дело не только в тебе, но действующий волшебник, как и любая харизматическая личность, меняет реальности и создаёт новые. Минск изменился немедленно, как только ты впервые вышел выбросить мусор и столкнулся с соседкой со второго этажа. Она стояла к тебе спиной у той самой беседки, в своём ситцевом платье, и курила. Но от твоего взгляда обернулась, ещё не осознавая, что город, её окружающий, больше никогда не будет прежним…

Лёва вернулся с пересменки немного расстроенный. Не замечая второго Сибелиуса, он неспешно навёл в комнате порядок, несколько раз убедился, что его подопечному лежать удобно и сухо. Потом попрощался с ним, сославшись на неправильно составленное расписание. В ночном графике он оказался лишним, и его попросили уйти. Ещё раз расправив одеяло, он, оставляя только небольшой ночник, раскланялся.

«До скорого…»

«До скорого…» про себя ответил подавленный грузом свалившейся на него ответственности Сибелиус. Было ясно, что скоро увидеть Лёву Главацкого, ему именно вряд ли удастся.

«Ну что, приступим?» Снова материализовавшийся в комнате Сибелиус номер два щелчком сотворил и с улыбкой откупорил бутылку водки «Столичная», после чего наполнил две элегантные рюмки до краёв.

Часть тридцать восьмая

«Извини меня, пожалуйста, дурака, надо же было сначала тебя привести в порядок». Улыбающийся второй Сибелиус немного поколдовал над первым, шепотом произнес довольно длинный текст заклинания, после чего сделал вполне себе дирижерскую отмашку волшебной палочкой темно-оранжевого цвета. Как говорили когда-то в Минске - талант не пропьешь. И он действительно его не пропил.

Несколько секунд спустя до этого полностью парализованный и полузасохший Сибелиус смог приподняться в постели и свесить ноги с кровати. Он сам достал из своего живота питательную трубку, вылечил рану и сотворил себе набор одежды, носки, белье и спортивный демисезонный костюм. «Здесь так холодно…» произнес он впервые за долгие годы собственным голосом. Они еще немного вместе поработали над лицом, уж слишком жалкое оно являло собой зрелище.

«Ну давай уже выпьем, это надо отметить», оживленно подбодрила Сибелиуса его собственная постаревшая версия. И они выпили, причем очень прилично. Литровую бутылку «Столичной». Закуска волшебникам практически не понадобилась. Они ограничились черным хлебом и большой порцией селедки под шубой, появившейся на столе в чешской хрустальной вазочке, видимо, родившись из недр их лучших воспоминаний.

Сибелиус не пьянел. Его собутыльником был он сам, и поэтому, осознавая это, он расслабляться не собирался. Он обдумывал свои дальнейшие действия. Дверь, заблокированная заклинанием Борухиса, гарантировала то, что как минимум до утра их никто не побеспокоит.

«Ну что, дорогой, шутки шутками, а время деньги. Надо уже решить, как тебе разгрести весь этот бардак. Если ты меня слушал внимательно, и вроде бы так и было, я уверен, что ты уже знаешь, что делать. Приступай немедленно. Не останавливай время ни в коем случае, никаких больших чудес не делай до последнего. Что бы не случилось, все должно произойти в один и тот же момент. Когда в департаменте узнают, что ты ожил, сюда явятся Кирилл с Мефодием. Они хорошие, милые мальчики, но Кирилл совсем с катушек слетел и, конечно же, все испортит. В общем, времени у тебя совсем не осталось. Со мной? Со мной все будет так, как будет, не беспокойся, просто предоставь случиться тому, чего не миновать. Представь, что меня нет и никогда не было. По крайней мере попробуй.

Да, кстати. Хочу, чтобы ты знал, все эти проблемы с навигацией, сбои чудес и боль, это результат этих раздвоений и растроений. Когда твоя мама родила тебя, она родила единственного и неповторимого Сибелиуса. Не могут так много версий тебя обладать одинаковыми талантами и возможностями. Всесилие не безгранично. Тебя слишком много для нашей Вселенной, мой милый друг. Прими это тоже к сведению и сделай правильные выводы.

Не будет преувеличением сказать, что твоя ситуация уникальна, ни о чем подобном я не слышал и не читал. Смотри в оба, а то загремишь в лабораторию к Колондёнку, он там из тебя быстро сделает «человека» - не советую». Опять засмеялся. «И вот еще, хорошо, что Лева ушел домой. А то мало ли… Если здесь все взорвется… Ну ты понял. Прощай, может, еще увидимся, хотя надеюсь все же, что нет». На этой ноте, как на постановках студенческого театра, он просто очень эффектно растворился в воздухе.

Часть тридцать девятая

Вероника спала, лежа на спине поперек крупной кровати, занимавшей большую часть их с Лёвой спальни. Выходящая из комнаты на балкон дверь была открыта, и свисающая поверх нее белая занавеска плавно колыхалась при каждом дуновении ветра. Легкая простынка, которой до этого

Первые утренние лучи уже почти добрались до её ног, готовые подарить им свою ласковую негу. Вероника спала без одежды уже с ранней весны, совершенно не мерзла, предпочитая держать дверь открытой даже в прохладные ночи. Её обнаженное тело, преисполненное достоинства и утреннего одиночества (Лёва накануне улетел в командировку в Москву), с его расслабленным ровным дыханием было прекрасно, как фарфоровая игрушка.

Её безмятежный сон не прерывался звуками оживающих улиц, уже ясно доносящимися снаружи. Приглушенный шум машин, движущихся по проспекту Независимости, задерживался и терялся в кронах лип, которыми был обильно засажен двор их дома на Золотой горке. Звуки утренней улицы сейчас состояли в основном из отголосков работающих телевизоров, радиоприемников и, кое-где, полных надежды утренних электробритв.

Вероника проснулась, тем не менее, не от уличного шума, а от неожиданно посетившего её озноба, некой смеси тревоги и уличной прохлады. Вдруг в её голове отчетливо прозвучала только что посетившая и, видимо, разбудившая её мысль:

«Я не хочу умирать, нет, не сегодня. Пожалуйста, не сегодня».

Вероника приподнялась в кровати и, уже сидя, испуганная, склонив голову вперед, все еще не открывая глаза, прислушалась.

Снаружи слышались глухие поцелуи и шептания, смешанные с шуршанием одежды. Оставаясь в кровати, разобрать, о чем там говорили в перерывах между поцелуями, не представлялось возможным. Вероника отчетливо слышала только повторяющееся, как лейтмотив, «Прости». Менялась лишь интонация. Порой произносящая его женщина на выдохе не говорила, а почти простанывала буквы, возбужденно играя ими, как кусочками настольного пазла.

Любопытство победило страх и утреннюю усталость. Вероника накинула на себя первую попавшуюся под руку Лёвину рубашку, тихонечко подошла к двери и аккуратно выглянула наружу, прислушиваясь.

На соседском балконе стояли в обнимку двое, незнакомый симпатичный парень и высокая незнакомка в бордовом брючном костюме. Они страстно целовались. Людей из этой квартиры Вероника видела впервые. До этого дня она была уверена, что там никто не живет. Но сейчас, на высоте пятого этажа, на этом балконном пятачке, жизнь играла и бурлила, простукивая стенки сосудов до ста ударов в минуту. У девушки, похоже, эта цифра была даже выше. Её щеки пылали, и глаза, видимо, открывались только в редких передышках между поцелуями, когда обнимающий её парень что-то деловито шептал ей на ухо. Она же, задыхаясь, тем не менее ясно произносила:

— Я не могу, прости… Пожалуйста, прости меня.

«Мне грустно», вдруг произнес он.

Она отреагировала резко:

«Не грусти, лучше злись. Злость более резонансна. В ней больше энергии».

«А любовь?» как-то буднично произнес он. «Какая энергия у любви?»

«Любовь это все, она абсолютна. Любовь это Бог».

«Я люблю тебя…»

Она не ответила, помолчала.

«Я растерялась, прости. Не злись, пожалуйста. И я не стану. Даже неудобно как-то злиться, когда говорят о любви».

Вероника не уходила, уже почти не скрываясь, пристально наблюдала за происходящим. Еще не до конца понимая, она почувствовала, что происходящее перед её глазами весьма необычно, почти нереально. Целующиеся незнакомцы были одеты в выходную, но как будто несвежую одежду, что намекало на то, что спать они не ложились. Но кто они? Молодой мужчина выглядел знакомо. Лицо стоящей к ней спиной девушки, прикрытое светлыми прядями, рассмотреть было невозможно.

Что же не так? Возможно, некая деловитость в их движениях смутила её. Нет. Или эта киношная чувственность. Нет, это что-то другое.

Она задумалась и, когда поняла, уже вообще не стесняясь вышла наружу.

Это было очень необычное ощущение. Даже воздух стал казаться гуще. Она сосредоточилась на репликах, звучащих в еще более коротких паузах между поцелуями. Эти двое уже буквально слились в объятиях, тяжело дыша, тем не менее произносили свои фразы с правильной, поставленной интонацией.

«Ты красавица».

«Спасибо».

«Твоя красота это не набор соединившихся линий, это гораздо больше. Это и то, чего не видно, то, что можно только почувствовать».

«Уже поздно, я должна идти».

«Пожалуйста, останься».

«Прости меня, Мефодий».

«Мефодий?» почти выкрикнула немедленно узнавшая его Вероника.

А он, наверно её услышав, посмотрел в её сторону, но никого не увидел. Она же, начиная понимать, что происходит, стояла перед ним полуобнаженная, но невидимая.

Вероника поняла, что это ей напоминает. О чем-то подобном она читала у братьев Стругацких в «Понедельник начинается в субботу», где один из главных героев путешествовал в описываемое будущее. Пафосные диалоги встреченных им, то и дело не полностью одетых людей, принадлежащие перу создавших их и забывших в описании некоторые детали одежды писателей, всегда смешили её. И слушая разговоры не обутых влюбленных с соседнего балкона, она поняла, что уже слышала нечто подобное, где-то читала, или…

Конечно. О боже мой. От этого открытия у неё закружилась голова.

Да, конечно она это слышала. Еще бы. Она сама участвовала в этом. Это их с Лёвой недавний телефонный разговор. Вложенный в уста двух незнакомых, нет, одного знакомого парня и одной незнакомой девушки.

Радость открытия сменилась страхом и ознобом. У неё сильно заболела голова.

И вот снова это.

Как скрежет, издаваемый гвоздем, царапающим металл.

«Я не хочу умирать. Нет, не сегодня. Пожалуйста, не сегодня…»

Все померкло. Диалог постепенно стал тише и тише, пока не затих. Она закрыла глаза и… проснулась поперек своей кровати от смеси тревоги и уличной прохлады.

Часть сороковая

Сибелиус ровно, но часто дышал, прикидывая в уме количество энергии, которая освободится в процессе выполнения серии команд, только что им записанных в небольшой блокнот, лежащий перед ним. Почти все его страницы сейчас были усыпаны уравнениями и цифрами. Получилось изящно, но длинно. Сибелиус был собой недоволен, нервничал и потому снова и снова что-то зачеркивал, вырывал листки и нервно прохаживался по комнате в раздумье. Наконец, всё ещё недовольный, он оставил вычисления и аккуратно переписал всё начисто, чтобы по старинке, в уме, запомнить последовательности.

Его беспокоил эквивалентный показатель энергии, той самой остаточной массы, возникающей в результате искусственного вмешательства в порядок вещей, обычно незаметной, но сейчас столь значительной. Речь шла об энергии, на которой строится мироздание в самом простом его понимании. Он уже три или четыре раза всё пересчитал, сомнений не было: если он нажмёт на все кнопки здесь, в палате, от отделения ничего не останется, его просто разнесёт взрывом. Конечно, существовал определённый шанс, что здание устоит, но от половины этажа, на котором он находился сейчас, сомнительно, если вообще что-то останется. Сейчас ночь, на смене три дремлющих санитара и две медсестры-сплетницы на посту, плюс больные. Эти несчастные уж точно

Сибелиус не спешил. Он хоть и сразу сообразил, что оставаться здесь больше не представляется возможным, что нужно перемещаться в какой-нибудь заброшенный сарай, который не жаль будет превратить в руины, или подыскивать какое-нибудь поле, но, умея всё предвидеть, просто застыл в ожидании неизбежного. В несвойственной ему манере он задумался о вечном. Оказалось, творить добро это очень ответственно. И очень страшно. Сибелиус всегда понимал, что его добрые намерения будут в конце концов наказаны. Он посмотрел на часы, отсчитал несколько раз по десять секунд и, наконец, от десяти по убывающей. В момент, когда он дошёл до нуля, в комнате выключился свет.

***

Напротив кровати Вероники, с дымящейся сигаретой в углу рта, удобно расположился уже знакомый ей молодой мужчина, тот самый с балкона, целовавший недавно белокурую чувственную красавицу. «Странно, он ещё не родился, а уже курит», подумала Вероника. Ситуация не казалась ей странной, и она не испытывала стеснения, даже несмотря на свою наготу. Она всё же решила нарушить молчание и спокойно произнесла:

«Пожалуйста, не курите. И, если можно, отвернитесь, я бы хотела одеться».

Гость покорился, даже извинился, уже отвернувшись. Недокуренную сигарету он ловко запустил в противоположную стену, где она благополучно исчезла в электроточке. Потом Мефодий заговорил. Вероника послушала его некоторое время без особого интереса. Она, переполненная новым, постигшим её знанием, в деталях сомнений не нуждалась. Поэтому прервала его вопросом, который мучил её всё это время:

«Кто была эта женщина?»

«Если честно, мы не знакомы. Она студентка в академии музыки, пианистка кажется, мы совершенно случайно вчера познакомились. Хорошая девушка».

«Где она сейчас?»

«На репетиции, что-то готовится в Филармонии. Вряд ли она сюда еще вернется. Поэтому потом она поедет домой, сначала на трамвае до вокзала, а оттуда на троллейбусе, даже не уверен куда. Может на Притыцкого?».

«Как вы познакомились?»

«Я же сказал, совершенно случайно. Она позвонила в мою дверь по ошибке. Перепутала подъезд. Тут один парень знакомый её живет, снимает такую же квартиру только в первом подъезде. Она задумалась и зашла не туда. Смешная, ветреная… он расплылся в улыбке. Позвонила в мою дверь. Бум… глаза его загорелись. Я её почти сразу поцеловал. Не с порога, конечно. Она опешила, покраснела, но не ушла, осталась со мной. Это было вчера. Всё это очень безрассудно, но… Мама, я здесь не для этого. Понимаешь?»

«Да, это я хорошо понимаю. Но почему ты решил, что можешь просто, вот так, без причины, изменить чью-то судьбу? Она ведь не случайно пришла в этот дом, ты же сам сказал. Это отвратительно. Её ждали, она ждала этой встречи. Как ты посмел? Какое воспитание ты получил? Если бы она пришла туда, где её ждали, где её возможно любят… Но сейчас уже поздно. Я возмущена до глубины души. Где твой брат?»

«Вот об этом я пока предпочитаю не говорить. И тебе не советую».

«Хорошо, давай рассказывай, что вам от меня нужно».

«Совсем немного, практически ничего».

Мефодий снова закурил. На этот раз вместе с Вероникой.

«Сынок, сбегай за пирожными в магазин, я пока приготовлю нам кофе».

***

Свет не включился. Кирилл появился скоро, освещая своим силуэтом расступившуюся темноту. Выглядел он зловеще торжественно. Привычно безумное лицо пьющего подонка сейчас было выбрито, волосы аккуратно причёсаны. Глаза иногда сверкали красным огнём. Одет он был в парадный чёрный костюм штандартенфюрера СС. В комнате запахло жжёной серой.

«Я вижу, ты прямо из ада, сынок».

Кирилл, не обращая внимания на неловкую попытку Сибелиуса пошутить, молча присел к столу. Взял в руки блокнот Сибелиуса и застыл, читая.

«Кошмар, что ты здесь наворотил, папа. И с энергией ты ошибся. Здание не устоит. Нет шансов. Боюсь, здесь только больницей не ограничится. Вам, сударь, с вашими формулами полигон понадобится».

Кирилл рассмеялся и закурил, глубоко затягиваясь. Крепкие немецкие сигареты с фильтром Oberts винтажно воняли. Кирилл докурил до самого фильтра, растоптал окурок сапогом, после чего очень деловито, хорошо поставленной правой ударил отца в лицо.

Часть сорок первая

Сибелиус, видимо, долго был без сознания, потому что, когда открыл глаза, уже ярко светило солнце. Кирилла не было. Рядом с кроватью на стуле сидела Наталья. Или Вероника. «Здравствуй, дорогой», тихо произнесла она сквозь слезы. Сибелиус не ответил. Просто было нечем. У него отсутствовали нижняя челюсть, язык, часть зубов была выбита или сломана. Не было левого глаза. То, что осталось от его лица над рваной кровоточащей раной, из-за побоев превратилось в один сплошной кровавый синяк. И, естественно, он был снова парализован.

Зрелище было не для слабонервных. Все вокруг было залито кровью. Комната выглядела как операционная хирурга-психопата из фильма ужасов. Постель под Сибелиусом вместо белого приобрела неопределенный оттенок серо-красного, впитав в себя жидкости, которыми он изошел, когда невменяемый Кирилл расчленил его, как быка в скотобойне. Сибелиус умирал, он впервые ощущал происходящее с ним именно так. Он почти ничего не слышал и правым глазом видел все очень приблизительно. Он даже не узнал Наталью сначала. Взгляд не фокусировался, картинка была размытой. Беспомощный, буквально разорванный на части, он угасал.

Наташа плакала. «Я хочу попрощаться, мой хороший. Мефодий сказал, что нужно спешить. Я пойду. Найди в себе силы, пожалуйста, сделай что сможешь. Мефодий скоро все объяснит. Прощай…»

Она еще какое-то время прижималась к нему, что-то шептала, но он, ничего не слышащий, прикосновений не чувствовал. Черный безмолвный колодец поглотил его. Он ослеп и оглох. Его окутал более страшный, чем смерть, мрак. Это и была смерть. Наверное.

Вскоре перестало ощущаться и время. Он оставался один в этом безмолвии, пока не услышал говорящего Мефодия. Голос слышался сначала глухо, а потом более отчетливо. В темном тоннеле сознания Сибелиуса Мефодий Райский говорил взволнованно, но без страха, его голос звучал вполне и неожиданно уверенно.

«Папа. Не смогу сейчас это объяснить во всех подробностях, но кое-что из того, что я рассказал о себе, не соответствует действительности, мягко выражаясь. Видишь ли, я все же многое умею делать, я твой сын, в конце концов. Мало кто в курсе моих талантов, но сейчас самое существенное в том, что этого не знает Кирилл. Я никогда не афишировал этого и не хвастался. Так было удобнее. Я хочу помочь тебе. Полагаю, вы с мамой этого заслуживаете. Особенно мама. Она достойна быть счастливой и живой.

Я видел твои вычисления. Я понимаю, чего ты хочешь, но твоя цель, при всей ее благородности, по сути, и чему тут,

Я удивлен, что ты как будто специально не обратил на это внимания. Ведь ты же обсуждал это с тем, другим Сибелиусом. Ладно, спишем на возраст и обстоятельства. И, папа, разве ты не хочешь, чтобы и мы, твои дети, познали радость, на которую способны только те, кто любит. Я все еще мечтаю об этом. Даже Кирилл, я уверен, мечтает об этом. Вдруг он раскается? Разве можно отказать ему в этом праве, разве ты готов лишить его этого шанса? Он ведь не зря тебя не испепелил. Неизбежное неизбежно, и он тоже часть этого плана. Мы ведь знаем, чем все это закончится. Всегда знали.

Маму, однако, он спасать не собирался. Даже когда попросил меня не позволить ей выйти из дома в тот день, когда она погибнет на Захарова. Он просто играл с ней, прекрасно понимая, что она обречена умереть в этой конструкции судеб. Зато поднял уровень страданий в ее последние мгновения. При этом испортив и изменив жизнь Леве, которого дома должна будет ждать совершенно чужая ему женщина. Этот момент обреченности, хочу оговорить еще раз. Без твоего вмешательства ее шансы равны нулю. Кирилл, согласно линии своих поступков, уверен сейчас, что ты нейтрализован, и, значит, когда тот Лева вернется из командировки через какое-то время, мамы все равно не станет. Ей некому помочь. Так ему кажется. И даже если ее запрут в квартире, она умрет от сердечного приступа или выпадет с балкона. Чтобы это изменить, нужно сломать эту закономерность. Это можешь сделать только ты, но не для себя. Ты обсуждал это с тем, Сибелиусом номер, не знаю какой.

У нас есть Лева-санитар, поверивший в чудо. Вера в чудо должна быть вознаграждена. Нужно распутать этот узел. Для него. И только для него. В твоей схеме заложен совершенно противоположный посыл. У тебя мама знакомится с совершенно другим Левой. Это не решит проблему. Это создаст миллион новых. Неразрешимых. Да, Веронике, только что узнавшей, что ее зовут Наталья, предстоит привыкнуть к новообретенной грусти от потери недавно полностью забытого человека. Но я уверен, она справится.

Тут я подхожу к главному. Секвенция превращения московского Левы в санитара Льва Главацкого должна сохраниться. Мамина смерть изменила Леву и заставила его поверить в чудо. Но мы не можем позволить ей умереть еще один раз. А баланс жизни и смерти не может нарушаться. Если мама останется жить, значит, умрет кто-то другой. Не случайный прохожий, а кто-то действительно важный. Я долго думал и боюсь, что у нас нет выбора. Умереть должен московский Лева. К сожалению. И да, это серьезное, подсудное, уже плевать, нарушение правил, но Лева Главацкий, тот, который здесь, тебе придется сделать так, чтобы он не исчез, когда умрет несколькими годами раньше. Тогда он сможет перенестись в Минск к своей единственной и неповторимой Веронике. И хотя их ближайшее будущее не сулит живущим в Минске людям ничего хорошего, 2020 год случится очень скоро, их сыновья только-только закончат школу. И тогда нет уверенности, что они спокойно доживут до лучших времен. Еще одна эмиграция. Возможно… разное. Зачем… Они и так много пережили. Я подыскал им другое, лучшее время. В Минске, конечно…

И последнее, папа. Не открою никакого секрета для тебя, что игры с причинно-следственным порядком сопряжены с освобождением энергии, и ты прекрасно понимаешь, что взрыва избежать не удастся и в новом варианте. Вернее, его можно будет избежать, только если ты решишь все оставить как есть. Да, ты можешь сделать и так, ты можешь принять решение ничего не делать. Только это предотвращает взрыв. Иначе прямо в этой комнате бахнет не слишком сильно, но некоторые люди погибнут. Другого варианта, увы, нет. И не медли. Жми на кнопку на счет 10. Скоро сюда явится Лева. Любая задержка дольше нескольких секунд может стоить ему жизни. Хуже варианта я даже представить не могу, он умрет и сейчас, и тогда, в прошлом. Одно это может разнести нам тут полмикрорайона. Вот это будет настоящий кошмар, папа.

Когда я закончу говорить, ты увидишь кнопку красного цвета, никаких вычислений больше делать не надо. Просто представь, что ты на нее нажимаешь. Или подумай о чем-то другом и не нажимай. Будет так: слева от нее включится таймер, и, когда счет дойдет до 10, действуй. Это все. Прости меня, пожалуйста, и прощай. Не забывай меня…»

Часть сорок вторая

Двери лифта с привычным грохотом распахнулись, и навстречу Леве шагнула, как всегда полная энергии, медсестра Вера. «Лёвушка, привет, дорогой. А ты что здесь делаешь в такую рань?». Засмеялась и, улыбаясь, исчезла за дверью директорского этажа. Пока Лева раскланивался, лифт уехал, и поэтому его пришлось вызвать снова. Ожидая, он обернулся, чтобы еще успеть увидеть целыми окна четвертого этажа, прежде чем от оглушающего взрыва они эффектно разлетелись на тысячи мелких кусков. Взрыв был настолько сильным, что разнес вдребезги всю конструкцию внешней стены. Стекло и куски разорванной кладки обрушились вниз, скрывая внутренний двор и всех находящихся в нем под облаком строительной пыли…

Мы живем в ожидании чуда. Всем хочется однажды загадать золотой рыбке или даже какой-нибудь щуке свои три самых сокровенных желания. Почему не одно, а сразу три? Даже на встрече с волшебным мы сомневаемся. А вдруг не сработает? И поэтому идем наверняка, чтобы хотя бы одно сбылось и сделало нас счастливыми. Некоторые наши цели настолько амбициозны, что порой только чудом можно объяснить их достижение. Оно же, чудо, являясь

Наш мир несправедлив, это аксиома, осознание которой знаменует наше взросление. Лучшие не заслуживают лучшего, чем больше и тяжелее работаешь, тем меньше платят, влюбленных не всегда любят в ответ. И мечты, они сбываются так редко. Поэтому с самого детства нас учат их остерегаться. С самого рождения мы учимся быть счастливыми в рамках возможного, в рамках доступного, в рамках понятного.

С Левой все было иначе. Он, убитый горем, но не потерявший надежду, со свойственной белорусским отличникам дотошностью день за днем просил у мироздания одну-единственную вещь. Он просил вернуть ему Веронику. Он, видимо, так никогда и не повзрослевший, уверовал в то, что это случится. И просил очень убедительно. Мироздание это не фигура речи, это взаимодействующая структура, где каждый винтик имеет значение, где каждое движение, каждая мысль приводит в действие другие части системы.

Каждый день Лева просыпался с мыслью о Веронике. Каждый день разговаривал с ней. В течение этих долгих лет он помнил, мечтал и писал о ней. Лева, не как любой другой на его месте, не попытался увидеть в смерти Вероники ничего положительного, он отказался принять постулат открывшейся, вместо старой закрывшейся, новой двери. Он скрупулезно, день за днем подыскивал ключ к старому входу. Просиживая часами на берегу моря в вечерние часы, он мечтал о её возвращении, о том, как они встретятся. Он представлял её выходящую из воды ему навстречу в облегающем легком наряде, живую. Невозможное возможно, говорил он себе. И оказался прав. Однако реальность превзошла все его даже самые смелые ожидания.

Светало. Нешумный проспект, скрытый за кронами каштанов, медленно просыпался. Часы на электронном табло, расположенном на доме, видном с того места, где сидел Лева, показывали 06:00. Только что, оглушенный взрывом и ослепший от прилипающей к поту строительной пыли, скорчившись от боли, он лежал в больничном дворе, придавленный к земле куском арматуры, в Тель-Авиве. А сейчас, нет, не похоже, что он сошел с ума, он на парковой скамейке в утреннем, прохладном, родном… Минске… «Боже мой, какое счастье», подумал Лева и улыбнулся.

Минскую площадь Победы, если не считать практически круглосуточно целующиеся пары на скамейках скверов по обе стороны проспекта и свадебные кортежи, приезжающие для традиционного возложения цветов, назвать местом одухотворяющим можно было с большой натяжкой. Но на Леву эти дома и обрамляющие их огни воспоминаний подействовали как лекарство. Всматриваясь в них, он ожил, освободился от сковывающего его панциря чужой, навязанной ему обстоятельствами жизни. В одно мгновение он сбросил с себя все опостылевшее и ненавистное. И неудивительно, ведь величественно талантливый ансамбль площади, постепенно сформировавшийся на месте когда-то безликого перекрестка, превратился со временем в один из важнейших символов Минска, в его визитную карточку, смотря на которую даже полуживой Лева вздохнул полной грудью.

С места, где он сидел, был хорошо виден дом, расположенный с правой стороны от обелиска, тот, в котором во времена СССР располагалась номенклатурная «Березка», а в годы их с Вероникой знакомства, хорошее кафе с лучшим в городе горячим шоколадом. В еще не исчезнувших полностью утренних сумерках над домом сияло огромными красными буквами выложенное слово. Те же красные буквы, но… Это было даже более странно, чем его мгновенное перемещение на 2 тысячи километров. Нет, этого не может быть, ему это снится. Или все же нет? Может быть, он умер. Он сильно зажмурился, вспоминая, как все вокруг потемнело, и он потерял сознание, погребенный под строительным мусором буквально только что. Лева сосчитал до десяти и, когда открыл глаза, снова посмотрел на надпись. Он не ошибся. Слово БЕССМЕРТЕН, которое он помнил с раннего детства, сейчас отсутствовало. Горящие алым огнем 10 букв, установленные сейчас на доме, вместе звучали как НЕСМЯРОТНЫ.

Еще не осознавший, что только что увидел, Лева, испуганный и дрожащий, пошел неуверенно в сторону моста, медленно поднялся по ступенькам и вышел на тротуар проспекта, ровно в том месте, где начиналась историческая стометровка. В этот час минские бабочки либо уже разошлись по домам, либо уехали с клиентами, поэтому Лева был на улице совершенно один. Он, стоя перед пешеходным переходом, наблюдал за изредка проезжающими машинами. Он не двигался, ему было холодно. Долго ждать не пришлось.

Старинный Мерседес появился как будто ниоткуда. Величественная машина медленно двигалась со стороны цирка по крайнему ряду. На её сияющем вишневом корпусе отражался свет фонарей. Наконец, поравнявшись с Левой, она остановилась. Задняя дверца сразу со скрипом открылась. После небольшой паузы на тротуар ступил высокого роста человек, в котором Лева без труда узнал Сибелиуса.

Понимание грандиозности момента грохотало в Левиной голове чудовищной мигренью. Облаченный в нетронутый влагой утреннего тумана плащ, Сибелиус опирался на крупную трость. Уже ничему не удивляясь, Лева обнаружил, что каким-то образом перенесся на противоположную сторону улицы. Сибелиус подошел к растерянному Леве и как-то неожиданно, по-отцовски обнял и поцеловал его в голову. Еще какое-то время они так и стояли молча, обнявшись.

Часть сорок третья

Это был очень долгий поцелуй. Как и обещала, Наташа пришла к мосту ровно в семь. Поверх летнего лёгкого платья на ней было светлое распахнутое пальто. От метро она шла быстрым шагом, а после троллейбусной остановки почти бежала.

Когда Наташа приблизилась к Лёве, стоящему, прислонившись к чугунной решетке моста, они слились в долгожданном поцелуе. Она, хоть и была немного ниже ростом, поцеловала его первая, спокойно и уверенно. Он ответил сначала сдержанно, потом в свободном парении.

Их сердца замерли поначалу лишь для того, чтобы потом взорваться и забиться чаще. Она даже слегка застонала и прослезилась.

С закрытыми глазами, дрожа в сладком напряжении, они начали замедлять время. Свидетельством этому было охватившее их ощущение счастья. Теперь они знали, что это возможно - остановить время, быть счастливым. Да, всё что угодно.

Вокруг сначала исчезли уличные шумы. Потом редкие прохожие и спешащие по проспекту машины замедлили ход и, наконец, совсем остановились. Во всем мире оставались только их дыхание и притягательный вкус неизвестности. Им было легко и тепло целоваться в это раннее минское утро. Всё было именно так, как им обоим хотелось. Абсолютное счастье. Настоящая любовь как разрешение всех их переживаний.

Мысли оставили их, закружились где-то рядом, отдельно от них и всего на свете.

Что изменилось за этот день длиной в пятнадцать лет? Не пытаясь искать ответы, Наталья предалась его ласке, полностью забывшись, не обращая внимания на то, как далеко всё заходит. Его

«Пожалуйста… Давай пойдём домой. Сейчас, да, прямо сейчас, прошептала Наташа из последних сил. Я думаю, что больше не выдержу… И пусть время больше не останавливается».

Подхваченные силой своего желания, Лёва с Наташей, всё ещё в объятиях друг друга, поднялись в воздух. Закружились. Их понесло вверх в сторону покрытого серым мрамором памятника, до самой, им с детства знакомой, сияющей на вершине звезды, над родными, недавно заново выложенными крышами.

Как только слившиеся в поцелуе Лёва с Натальей скрылись из поля зрения наблюдавшего за всем этим Сибелиуса, в декорациях оставляемой ими позади театральной сцены начали выключать свет. В городе светало. Блестящие, как в витрине сувенирной лавки, машины привычно заспешили по своим делам по, как всегда, аккуратным минским улицам.

Часть сорок четвертая (эпилог - часть первая)

«Проходите, пожалуйста, присаживайтесь, располагайтесь поудобнее, да вот здесь», сказала стоявшая у входа девушка, указывая на расположенное в центре комнаты крупное кресло, освещенное ярким софитом.

«Мисс Софи скоро присоединится к вам».

Сибелиус прошел к креслу и неуверенно присел на край. Сверху зажегся еще один прожектор, осветив второе, еще пустое кресло, обращенное в сторону Сибелиуса. Кроме этих двух предметов мебели больше ничего видно не было.

Немного успокоившись, Сибелиус уселся поудобнее, закрыл глаза и стал ждать, закинув ногу на ногу.

Обещанная Софи вскоре возникла в своем кресле напротив. Ощутив ее присутствие, Сибелиус открыл глаза и внимательно рассмотрел ее. Это была светлокожая брюнетка, на вид лет двадцати, худая и идеально красивая. Сибелиус подумал, что обладательница такой внешности могла украсить модные журналы в любом столетии после двадцатого, но и быть сожженной на костре в другие, менее философские времена.

Хотя чему тут удивляться, мисс Софи была сотрудницей департамента Наследия, издающего Книгу дней. Большая часть сотрудников этого департамента были искусственно созданные, внешне ничем не отличающиеся от людей, роботы. Все они были моделями миссии призвания. То есть не примитивными экспонатами вроде Светланы, а субстанциями, способными мыслить, анализировать и творить. Они превосходили человека физически и, конечно, обладали куда более совершенным интеллектом. С волшебниками они пока не конкурировали, но Сибелиус слышал уже о первых модификациях роботов, творивших чудеса. Скорее всего, Софи была именно такой.

Девушка выглядела идеально, эталонной формы нос, скулы, шея. Пышные волосы до плеч, чувственный рот. Ее как будто срисовали с божественного плана для идеальной женщины.

Софи хлопнула в ладоши, и свет стал более матовым, менее агрессивным.

«Вы знаете, мы все снимаем на видео».

Сибелиус кивнул.

«Также мы вживую транслируем наш разговор в десяти разных эпохах и, думаю, в около ста разных измерениях, ну то, что мы иногда называем реальностями. Вас увидят сто миллионов владельцев VIS-абонемента. И да, традиционная бумажная Книга Времен с транскрипцией нашей беседы будет издана и распространена по обычным каналам. Ну вы знаете, библиотеки тайных обществ и клубы магической самодеятельности.

Будут и те, кто послушает вас на кассете, кто-то уже слышал вас по радио. Я своими глазами видела, как печатали граммофонные пластинки с вашим сегодняшним выступлением. Настоящий раритет, я одну оставила для себя, на память. Не удержалась, правда еще не слушала. Ну это понятно.

Техник наш показывал мне книгу лирической фантастики, изданную на русском языке, там это интервью использовали в качестве эпилога. Да, представляете? Где и когда это издано, я не вспомню сейчас, но обязательно выясню.

Спасибо вам, что согласились поучаствовать в этом проекте. Прямые эфиры мы начали делать совсем недавно. Но выпуск с вами, он, без сомнения, особенный. Предыдущие, как некоторые их по старинке называют, стримы были более общими по содержанию. Сегодня впервые мы будем вживую транслировать тематический контент Книги Времен.

Не скрою, ваше участие вызвало определенный ажиотаж», она улыбнулась.

«И поэтому впервые аудитория наша настолько разнообразна, а цифры рейтинга такие впечатляющие. Это успех, да. Денег на вас мы заработали очень много. Некоторые пойдут на повышение», вздохнула. «Триумф. Еще бы. Сам Сибелиус Райский…

Ну, приступим?»

Убедившись, что он готов, она кукольно улыбнулась и замерла, отсчитывая пальцами 20 секунд, за которые освещение в помещении изменилось еще раз. Добавились новые линии света и новые цвета, разбавляющие доминирующий нуар и принесшие ощущение комфорта. Комната выглядела пустой, никаких камер или другого оборудования, кроме плоского экрана в руках Софи, он не заметил.

Когда отсчет закончился, она, на этот раз тепло, улыбнулась и произнесла красивым чувственным голосом:

С: Здравствуйте, господин Райский. Хочу сразу задать вам вопрос, который чаще всего встречался в сообщениях, которыми нас буквально завалили после того, как мы анонсировали ваше участие. Какая из версий Сибелиуса это вы?

СР: Прекрасный вопрос, на который, с вашего позволения я отвечу немного позже, вы потом поймете почему. Замечу лишь, и это очень важно. Существует только один Сибелиус Райский и в то же время их, Сибелиусов, великое множество. Правда, в минском контексте можно выделить лишь четверых, вернее, пятерых. Но об этом позже, хорошо?

С: Хорошо. Мы к этому еще вернемся. А пока давайте поговорим о Минске. Мне кажется это важным.

СР: Да, конечно, о Минске…

(Мысли Сибелиуса начали путаться, он замялся, неожиданно не находя нужных слов. Пауза продолжалась какое-то время, после чего он заговорил в своей привычной манере.)

С первого взгляда Минск на меня впечатление не произвел. Обычный, средних масштабов, советский город, ничего особенного. Но, он вздохнул, эти тонкие сигареты, помада, колготки, короткие юбки. Даже в холода. Они вскружили мне голову и окрасили мой мир совсем другими красками.

Города, они ведь лишь отражение людей, в них живущих. Минские женщины как будто осветили свой город для меня, сделали его ярким и незабываемым. Как они смеялись, как радовались жизни. И это несмотря на весьма непростую реальность.

Позднебрежневский Минск, снаружи очень советский, почти скучный. Но, едва присмотревшись, за оболочкой упадка я быстро обнаружил сияющий добрый мир. Я потерял голову и без памяти влюбился в этот город. И люблю его до сих пор.

Софи растроганно молчала, но, собравшись, задала свой следующий вопрос.

С: Была ли ваша миссия успешной? Было что-то, что вы поняли о нашем мире, чего не понимали раньше? Может быть, разрешилась какая-нибудь историческая дилемма?

СР: Вы ведь хорошо знакомы с моей биографией. Я не лабораторный гном и не тупой аналитик. Я просто достаточно талантливый исполнитель. Я делал то, что от меня требовалось. Я на самом деле старательно работал в соответствии со своим мандатом. Я не говорю вам сейчас ничего нового.

Чтобы ни случилось, я уверен, что одному из Сибелиусов точно разрешили подать окончательный рапорт. Может, и наградили даже. Там, в департаментах этих, повадки еще те, советское Политбюро обзавидуется. Не смейтесь, это так.

А разногласия появились совсем не по поводу результатов. Дело в том, что я многое понял во время этой командировки. Во-первых, и это разозлило многих профессоров, я пришел к выводу, что любовь является неоспоримым доказательством существования человеческой души.

Я смотрел на влюбленных в меня минчанок и их ревнивых ухажеров с изумлением и восхищением. Открытие было революционным, и я даже нервничал, когда сдавал окончательный доклад в регистратуре департамента.

На протяжении всей человеческой истории люди пытаются понять, существует ли душа. Оказывается, ответ находился буквально перед их глазами. Да, это важный результат этой командировки. Правда, ни один магистр не подписался под моими выводами.

У волшебников есть проблема с признанием существования божественного в человеке. Они видят людей как материал для исследований, не больше. И это несмотря на то, что многие волшебники, это дети обычных смертных. Да, я доказал существование человеческой души.

С: А потом вы полюбили сами. Расскажите про Наташу, пожалуйста.

СР: Она потрясающая. Умница. Красавица. Хотя сама себя такой не считает. Этот сияющий, негаснущий даже на усталом лице, взгляд. В ней столько нежности, столько любви. Любовь с первого взгляда, это про нас. Улыбка, взгляд, вечность. Настоящая вечная любовь…

С: Но, Сибелиус, как это вообще возможно, что вы ее полюбили? Нужно отдать должное вашим оппонентам. Департамент посылал вас в Минск для того, чтобы вы влюбляли в себя этих уникальных женщин. Нигде в реквизитах командировки не было сказано, что кто-то собирается анализировать любовь волшебника. Что это вообще такое? Волшебник не способен полюбить, и если это не так, то это косвенно противоречит и вашей теории. Вы же не станете утверждать, что в Минске обрели душу?

СР: Я рад, что вы сформулировали свой вопрос именно так. Какая вы умница.

Понимаете, люди верят в волшебную составляющую чудес. Они не знают, что за каждым «чудом» стоит очень сложный и обычно сухой математический расчет, что превращения совершаются по схемам команд, которые волшебники заучивают наизусть, что реальные магистры магии больше напоминают завхозов и партийных работников, чем волшебников из серии книг про Гарри Поттера.

При ближайшем рассмотрении магический мир больше напоминает проектный институт времен позднего СССР чем какой нибудь придуманный Хогвартс. И именно поэтому, столкнувшись с чем-то новым, не имеющим объяснения, все волшебники при регалиях входят в ступор и сопротивляются очевидному.

Влюбленный волшебник, в данном случае я, один из таких примеров. Они знают как превратить авторучку в сигару, они понимают что за этим стоит, процесс превращения предмета в предмет им ясен и понятен. Но они не принимают Любовь. Тем более когда речь идет о волшебнике. Она им чужда. Потому что непонятна. Они требовали, чтобы я разлюбил Наташу. Мотивировали косвенными обстоятельствами, связанными лишь с задубевшими от времени правилами, сводами, традициями. При этом никто в департаменте не понимал очевидное, что так просто не бывает.

Любовь невозможно генерировать, опыты Бальзамо и Калиостро уже давно признаны антинаучными. То же самое и наоборот. Требование департамента было совершенно абсурдным. Их возмущала глубина Наташиного чувства, их поражала необъяснимая сказочность происходящего. Они не могли понять, не могли принять, что невозможно разлюбить, если любишь. Что настоящая любовь, это навсегда.

Я понимал, откуда это идет. Многие волшебники, особенно функционеры, считают себя всесильными, они ведь действительно часто совершают невозможное. Но не на этот раз. Разлюбить Наташу я был не в состоянии, даже если бы захотел.

С: Сибелиус, я и многие мои коллеги, мы все восхищаемся вами. Скажите, пожалуйста, не знаю, как это спросить… Наташа догадалась? Она поняла, что произошло?

СР: Конечно поняла, она все поняла как только его поцеловала...

Часть сорок пятая (эпилог - часть вторая)

Когда Лёва с Наташей скрылись за крышами и красными буквами, Сибелиуса на площади уже давно не было. Исчезла его машина, исчезло само воспоминание о нём. Сам он тем временем уже подъезжал на такси к Минской привокзальной площади в июне 1979 года. Электричка в Осиповичи отходила через 10 минут, и из-за спешки ему пришлось заплатить трёшку без сдачи, что сильно обрадовало болтливого и грузного таксиста Иннокентия. Его имя Сибелиус прочитал со стандартного удостоверения, прикреплённого к приборной панели над бардачком. На чёрно-белом паспортном фото, слева от анкетных данных, Иннокентий улыбался в водительской фуражке и выглядел значительно моложе.

Заметив, куда смотрит Сибелиус, таксист с самодовольным видом произнёс: «Годы уходят, а мы не меняемся. Товарищ, хотите купить водку? Есть Столичная, Московская, Пшеничная. Цены социалистические, дешевле только даром». Сибелиус вежливо отказался. Он, кстати, частенько покупал спиртное у таксистов и поэтому предложению совершенно не удивился. Самой популярной водочной точкой в Минске была стоянка такси напротив института физкультуры на площади Якуба Коласа. Если алкоголь был нужен срочно и не в рабочие часы виноводочных, в центре города другого варианта у минчан просто не было. И поэтому страдающая от жажды местная молодёжь и гости столицы массово съезжались туда каждый вечер. Таксисты-спекулянты большую часть ночи проводили, торгуя, и не только спиртным. Все в городе знали, что при желании на Якуба Коласа можно было заказать проститутку или даже, страшно подумать, купить марихуану. Именно поэтому наивно случайных клиентов такси там брали крайне неохотно. На площади Якуба Коласа после 9 вечера было легче поймать такси, голосуя с тротуара, чем взять мотор с официальной стоянки, где постоянно находились как минимум три «свободные» машины. Иннокентий был, видимо, из этих рисковых дельцов, поэтому, подобрав голосующего у Академии наук Сибелиуса, вёз его с выражением подчёркнутой отрешённости, тем самым показывая, что таксист он в этой жизни только с точки зрения отдела кадров таксопарка.

Сибелиус уже по настоящему опаздывал, и поэтому по второму перрону к осиповичской электричке ему пришлось бежать. Пройдя прокуренный тамбур, он вошёл в плохо освещённый вагон и присел на свободное место возле окна. Электричка была старая, с неудобными, отделанными деревом сидениями на троих по обе стороны от прохода. Сидения стояли парами лицом друг к другу, в каждой секции помещались шестеро. Два места рядом с Сибелиусом были свободны. Лицом к нему, напротив, сидела молодая пара. Невысокого роста, на вид очень скромная девушка и белокурый, хорошо сложенный, с мулявинскими бакенбардами, усатый парень в очках. Им было лет по двадцать, ну, может, чуть больше. У них были счастливые,

Это были Маша Кацнельсон и Аркадий Главацкий, милая и очень свежая осиповичская пара. Они недавно начали встречаться и сейчас возвращались со своего первого совместного длинного уикенда в Минске. Время в столице они провели, в основном занимаясь любовью в номере на тринадцатом этаже недавно построенной на Партизанском проспекте гостиницы Турист. Правда, в первый вечер, в субботу 9 июня, они были на Гамлете театра на Таганке с Высоцким в главной роли. Эти исторические спектакли московского театра должны были состояться в минском Доме офицеров. Казалось Минск замер в ожидании великого актера.

Аркадий был очень тонким кавалером и поэтому сразу понял, что только цветами и апельсинами Машу не возьмёшь. Эта девочка выросла за кулисами бобруйского драматического театра, где её папа работал механиком сцены. Маша оценила жест с билетами на Гамлета, которые Аркадий достал через какой-то трёхэтажный блат. После спектакля, находясь под сильнейшим впечатлением от увиденного, как оглушенные, они до полуночи гуляли по городу. Ощущение чуда окружало их. Даже в поздний час улицы Минска были оживлённо-торжественны.

В гостиницу Маша с Аркадием вернулись на такси и из неё уже выходили до вечера понедельника. Еду заказывали прямо в номер, реже спускались в гостиничный ресторан. Стоило это всё больших денег, и это тоже не осталось незамеченным. Аркадий Главацкий не был жадным и за Машей ухаживал очень достойно. Она ему очень нравилась. Милая, скромная девушка из хорошей семьи. Образованная. Бухгалтер. Аркадий, немного старше её, недавно из армии, но уже начал работать слесарем на заводе автоагрегатов. Стандартная история знакомства, в клубе на танцах. Любовь с первого взгляда? Возможно. Их отношения очень быстро стали серьёзными. Ну а сейчас, после этих полных смысла дней, тем более.

Сибелиус в разговоры ни с кем не вступал и следующие полтора часа провёл наедине со своими мыслями. Но не только. Он заглянул также в головы своих влюблённых попутчиков и, конечно же, захваченный увиденным, задержался там какое-то время. Воспоминания о последних днях у обоих были настолько графическими, а переживания настолько сильными, что уходить не хотелось.

В Осиповичи электричка прибыла вовремя. Было довольно поздно, и немногочисленные пассажиры, доехавшие до конечной станции, скоро разошлись, оставляя Сибелиуса одного на плохо освещённой привокзальной площади. Прямо напротив вокзала была припаркована милицейская Лада и две выцветшие жёлтые Волги такси. В одной из них водитель спал, откинувшись на переднем сидении. Второй устало махнул Сибелиусу и, не дождавшись реакции, стал делать вид, что что-то ищет на заднем сидении. Из милицейской машины вышел тоже сонный, неопределённого возраста неприветливый лейтенант. Он подозрительно посмотрел на спускающегося по лестнице Сибелиуса и попросил показать документы. Документы ему вроде бы понравились, по крайней мере лицо его осталось таким же хмурым.

«Вы к нам надолго?»

«Ещё не решил», не задумываясь соврал Сибелиус.

Часть сорок шестая (эпилог третий)

Софи: До того, как мы поговорим о том, что произошло в Осиповичах, я бы хотела еще раз попросить вас подробнее остановиться на схеме разветвления ипостасей Сибелиуса Райского. Мы уже касались этой темы в нашем разговоре и договаривались обсудить это в деталях.

Сибелиус Райский: Конечно, Софи. С удовольствием. Надо отметить, это очень занимательная головоломка. И в ней ключ к пониманию того, что позже произошло в Осиповичах и вообще во всей этой истории. Сибелиусом номер Один в минском контексте мы обозначаем Сибелиуса Райского, работавшего в белорусской столице с 1979 по 1991 год и позже жившего в Израиле с 1991 по 2017. Именно он несколько раз путешествовал в минском времени. Его действия привели к тому, что, существуя параллельно с самим собой, он повлиял на свою первую версию в отрезке времени минской миссии. Так произошло его первое превращение в Сибелиуса номер Два. Это же раздвоение стало причиной второго превращения первой версии Сибелиуса, но на этот раз в Сибелиуса номер Три. Это случилось, когда он вытащил Наташу из-под колес поезда метро на станции Восток. Еще раз обращаю ваше внимание на факт, что первый Сибелиус дважды прекратил свое существование в этой реальности, только в разное время, вернее, в разные дни. В первый раз, когда прибыл в 1991-й год из середины девяностых в Израиле, а второй - путешествуя в пространстве в том же 1991-м. Второй Сибелиус стал парализованным пациентом Тель-Авивской больницы, а Третий Сибелиус, в которого превратился Первый после того, как Второй пришел к Наташе, используя отсутствие Первого, позже навещал его, второго Сибелиуса, в больнице накануне событий, предшествовавших большому взрыву в его палате. Взрыва, перенесшего Лёву из Тель-Авива в Минск.

С: Я должна это осмыслить. То, что вы рассказываете, натурально выносит мой мозг… Хорошо, господин Райский… Значит, вы пятый? И еще. Какой из Сибелиусов прибыл в Осиповичи в июне 1979 года? Какой обнимал Леву на площади? Извините, у меня столько вопросов, а зрители шлют еще и еще. Например, такой: если первый Сибелиус стал Третьим, переместившись в метро за Наташей, то как первый Сибелиус попал в Израиль, чтобы стать Вторым? И вот еще: столько серьезных чудес, меняющих судьбы, и ни одного взрыва? До этого вы утверждали, что эти освобождения энергии неизбежно детонируют, буквально взрывая предметы. Это вопрос от зрителя, смотрящего нас в Париже в 2026 году.

СР: Отличный вопрос. Действительно, первый Сибелиус прекратил свое существование дважды в момент своего превращения, но превращение в Третьего на станции метро произошло позже. То есть в условной линии существования Сибелиуса Райского 1991-й год наступил позже 1994-го. Это довольно странное обстоятельство, вам следует принять как данность. Тем более что вы, Софи, наверняка не видите никакого противоречия. Но наш зритель или, может быть, зрительница, возможно, речь идет об обычном человеке, который тоже смотрит ваше шоу. Такие ведь тоже есть, я полагаю. Насчет взрывов. Кто сказал, что их не было? Просто при правильной подготовке можно регулировать их географию. В мире столько аварий и войн. Можно замаскировать любую судьбоносную афёру. Конкретно 18 января 1991 года шел второй день американского вторжения в Ирак. Взрывалось так много и громко, что добавить туда еще одно скромное освобождение энергии никакого труда не составило. Это день появления третьего Сибелиуса. Второй появился 17-го. 17 января 1991, кроме только что начавшейся войны в Ираке, начал извергаться вулкан Хекла в Исландии. В общем, вы поняли. Надеюсь, я ответил на вопрос.

С: Невероятно. Теперь, пожалуйста, если можно, расскажите про каждую версию Сибелиуса более подробно.

СР: С

Сибелиус засиял своей волшебной улыбкой, глядя на завороженную, застывшую в ожидании, Софи.

«Сибелиус… у меня просто нет слов», - только и смогла она произнести, еще ближе приближаясь к нему…

Часть сорок седьмая (эпилог четвертый)

Чтобы избавиться от милиционера, Сибелиусу пришлось купить ему две бутылки водки в, на удивление, поздно работающем вокзальном кафе. Выйдя на улицу, он через окно увидел, как сразу повеселевший, без ремня, с рубашкой навыпуск и без фуражки лейтенант щедро разливает водку по стаканам себе и своим собутыльникам. От вокзала до гостиницы на улице партизана Сумченко, где у него был заказан номер, было минут пятнадцать ходьбы. Несмотря на поздний час, Сибелиус не отказал себе в удовольствии подышать воздухом нового города.

Осиповичи пахли недавно прошедшим летним дождём и свиным помётом. Типичная советская провинциальная застройка осиповичских улиц, такую в те годы можно было встретить повсеместно, даже в соседней Польше, перемежалась с частным сектором, где из-за покосившихся заборов то и дело слышались характерные возня и хрюканье, не оставлявшие сомнений в том, что и кого хозяева едят на обед.

Гостиница Осиповичи располагалась внутри обычного жилого квартала. Заказанный Сибелиусом заранее номер люкс оказался не слишком просторным, но его это не интересовало. Не желая терять время, он оставил чемодан у входа и сразу уселся за массивный письменный стол, расположенный напротив окна.

Из внутреннего кармана Сибелиус достал несколько авторучек, небольшой конверт и волшебную палочку. Затем, сначала высыпав содержимое конверта на стол, разложил перед собой разлинеенные листы и приступил к работе. Когда первый лист уже был весь исписан его выразительным почерком, он краем глаза взглянул на молчащую пластмассовую радиоточку. Этого было достаточно, чтобы оттуда заиграла музыка, для таких случаев у него всегда был наготове плей-лист. Качество звучания было неважное, но это было лучше, чем ничего.

Так он провел еще несколько часов, продолжая исписывать лист за листом шариковыми ручками разного цвета. Иногда он прерывался на раздумья, и тогда с закрытыми глазами откидывался на спинку кресла. Только около трех ночи он наконец поднялся из-за стола, очень внимательно рассмотрел себя в зеркале у входа, после чего молча растворился в воздухе.

***

Второго декабря 1903 года в Гельсингфорсе (Хельсинки) целый день шел снег. Город, как будто что-то предчувствуя, выглядел величественно мрачным. Температура, обычная для этого времени года, не падала ниже минус четырёх. Ветра не было. Как обычно зимой, рано и мгновенно стемнело. Вместе с дневным светом постепенно с улиц исчезли и прохожие.

Возле национального театра Финляндии, однако, было многолюдно. Многими ожидаемый первый показ пьесы «Смерть» (Kuolema) Арвида Ярнефельта был назначен на 19:00. Ажиотаж вокруг премьеры подпитывался двумя обстоятельствами.

Во-первых, это был крайне напряженный момент в истории финской идентичности. Бессовестная русификация насаждалась московской короной в Финляндии последовательно и повсеместно. Российские институты власти, не стесняясь, оказывали жесткое давление на враждебно настроенную к российскому влиянию местную интеллигенцию. В таких условиях любое значительное финское культурное событие, тем более такого уровня, Арвида Ярнефельта в Финляндии люди со вкусом любили и уважали, не могло остаться незамеченным.

А во-вторых, «Смерть» была не просто очередной театральной постановкой, а плодом совместного творчества Ярнефельта с его близким родственником, уже известным композитором Яном Сибелиусом. В итоге Ярнефельт и Сибелиус совместными усилиями создали совершенство. Пьеса «Смерть» была идеальной формы бриллиантом, в котором музыка и сценическое действие существовали совершенно на равных правах.

Музыка не была лишь декоративным элементом постановки. Она не только украшала действие. Она сама была действием. В «Смерти» творческие слияния миров привели к своего рода культурной сингулярности. Единство звука и действия было абсолютным и неоспоримым. Со временем, однако, музыка Сибелиуса зажила своей собственной жизнью. Пьеса из первого акта «Грустный вальс» стала визитной карточкой всего творчества композитора и сделала его мировой знаменитостью. Благодаря бесконечному успеху музыки Сибелиуса оба создателя «Смерти» заслуженно обрели свое место в истории Финляндии, её культуре, в вечности. Но всё это произошло позже.

А пока хельсинская публика толпилась на ступеньках и у входа в здание театра. Приезжали экипажи, иногда сани, запряженные лошадьми. Немало направляющихся в театр людей приезжали на трамваях, которые останавливались по требованию на площади Раутиентори, на которой располагались и хельсинский железнодорожный вокзал, и национальный театр.

Одетый в длинное, русского покроя пальто, только что прибывший из Осиповичей Сибелиус Райский стоял возле левой, одной из трех дверей театра, пытаясь сдержать неожиданно охватившее его волнение. Он уже ничем не рисковал, вернее, ему было плевать на любые риски, но быть задержанным патрулем времени не входило в его планы, ведь ему еще нужно было вернуться в Осиповичи, чтобы завершить самую ответственную часть его плана.

Конечно, более безопасно было бы просто сюда не возвращаться, но что-то случилось в гостиничном номере, когда он работал под музыку. Сибелиус уже не в первый раз ощутил желание еще раз пережить то, что пережил уже однажды. Но на этот раз это было непреодолимо.

Он хорошо помнил этот вечер в Хельсинки, вечер, после которого он стал называть себя Сибелиусом. Он неожиданно понял, что этот опыт это не просто приятное воспоминание. Как взрыв, озаривший его разум, пришло понимание, что вечер в финском драматическом театре определил его судьбу, и поэтому находящийся фактически в конце своей линии времени, съедаемый миллионом сомнений, Сибелиус захотел убедиться, что не ошибается, что правильно подобрал ключ, с помощью которого он сможет открыть еще одну, пожалуй, самую важную в его жизни дверь.

Он прошел внутрь театра через украшенный афишами вестибюль. Он хорошо помнил эти многочисленные запотевшие с мороза очки, тающий на одежде снег, ощущения тепла, когда заходишь в помещение с мороза. В театральном фойе уже толпилась многочисленная,

Сдавая пальто в гардероб, Сибелиус старательно избегал разговоров и зрительного контакта с окружающими, даже с гардеробщиками, на вопросы отвечал тихо и коротко. После этого он быстро вернулся в фойе и, чтобы не привлекать внимание, встал спиной к стене недалеко от лестницы, ведущей на балкон. Разглядываяй людей, он отметил, что среди публики немало русских. Это было и удивительно, и неудивительно в одно и то же время. Но доминировала местная финская интеллигенция, врачи, художники, учителя. Одеты все были не броско, но торжественно.

Очень скоро публика приветствовала аплодисментами приехавших авторов, Арвида Арнефельта и Яна Сибелиуса с женами. Раскланявшись, композитор прошел за кулисы к своим музыкантам. Он сам дирижировал оркестром на премьере. Арнефельт с женой и её сестрой, женой Яна Сибелиуса, проследовали в почетную ложу.

Сибелиус Райский довольно быстро отыскал глазами и себя самого в хельсинской версии облаченного в дорогой черный фрак с белой бабочкой. Избегая с ним встречи, Сибелиус ушел в противоположную сторону фойе, чтобы дождаться, когда откроются двери.

В зал Сибелиус специально зашел последним и пристроился ниже правой ложи, немного сзади, в проходе. Он никому не мешал, и с места, где он стоял, у него был идеальный вид на сцену. Вскоре погас свет, и затаившая дыхание публика устремила свои взгляды и мысли туда, где прямо сейчас перед ними должно было произойти чудо.

Когда в полной тишине открылся занавес, перед зрителями открылась очень простая мизансцена. В полумраке ночи, спящая на большой кровати женщина и сидящий напротив нее мужчина, который вскоре тоже засыпает.

И тогда из тишины родились первые звуки. На раз-два-три. Очень тихое виолончельное пиццикато. Низкий соль диез на раз, на два и три, пауза. И еще один низкий соль диез на раз, на два и три, пауза. После этого четыре такта с соль диезом на раз и высоким ответом на два, и паузой на три. Всё это очень тихо, на пианиссимо.

И еще два такта, чуть громче, с двумя уже полными струнными аккордами на два и три. И наконец, главная тема и пробуждение женщины. Хроматическое чередование звуков, всё еще низкие регистры, доминирующие альты. Фа диез на такт, ми диез на такт и снова фа диез, длинно, с постепенным крещендо с третьего такта.

Незамысловатая мелодия, которая в свое время с первого взгляда показалась Сибелиусу позаимствованной из чего-то русского и романтического. На сцене умирающая женщина просыпается и танцует с тенями, пришедшими к ней.

Вторая часть. На первый взгляд торжественная. Та таа та та таа. Та та та та таа. Татата татата тата та таааааа… раз два три, закрыв глаза, пропел про себя уже знакомую мелодию Сибелиус.

И наконец, очень романтическая третья часть с новой темой в исполнении всего оркестра. Потом повторение и скорый, неизбежный конец. Женщина танцует со смертью, явившейся за ней в облике ее покойного мужа, и которую уже не избежать. Она умирает.

Сибелиус помнил очень отчетливо, как почти расплакался тогда. Но сегодня музыка произвела на него еще большее впечатление. Несмотря на её кажущуюся простоту, «Valse triste» величественно нес в себе нечто, на первый взгляд незаметное, но очень страшное. Что-то темное, тревожное было в этом на первый взгляд легкомысленном вальсе.

Но не только в музыке было дело. Визуальный ряд для Сибелиуса, прибывшего из будущего, выглядел совершенно иначе. Сибелиус был в курсе, при каких обстоятельствах Мефодий встретился с Вероникой на Золотой горке. Большая кровать, спящая нагая Вероника и… её неизбежная смерть.

Пазл сложился для Сибелиуса в виде неожиданно сильной головной боли, от которой он почти потерял сознание и, пошатнувшись, чтобы не упасть, ему пришлось опереться рукой на стенку.

Дело было сделано. Пришло время возвращаться. Сибелиус получил ответы на свои вопросы. Он уже было собрался выйти из зала, но вместо этого, повинуясь какому-то неожиданному импульсу, пользуясь темнотой в зале, Сибелиус пошел между центральной и правой секциями партера и подошел сзади к сидевшему в кресле возле прохода Сибелиусу Райскому, вернее к волшебнику номер 14ST25CGFNTE1401MFFF27654765667548 первой хельсинской версии 1903 года.

Положив ему руку на плечо, Сибелиус присел на корточки позади кресла и, близко приблизившись, что-то прошептал ему на ухо. После чего, пользуясь темнотой в зале, легко исчез, не позволив своей старой версии рассмотреть себя.

Часть сорок восьмая (эпилог пятый, предпоследний)

Следующие несколько дней Сибелиус провёл в Осиповичах, в основном слоняясь по городу и знакомясь с людьми. Город был очень маленький, и поэтому Сибелиус успел очень много за относительно короткий срок. Один из его новых приятелей устроил ему экскурсию на завод агрегатов, где он «случайно» столкнулся с Аркадием и даже был ему представлен. Он дважды заходил на хлебокомбинат в бухгалтерию, оба раза что-то врал про наряды и накладные. Приходил он, конечно же, чтобы увидеть Машу. Чтобы проанализировать Аркадия, ему хватило одной встречи, где они перебросились парой коротких фраз. К Маше пришлось сходить дважды, она была куда более сложно устроена. И на Агрегатах, и на Хлебозаводе, пока его рот произносил какую-то ахинею, глаза и уши фиксировали все необходимое.

Сибелиус очень подробно изучил город. Его интересовало все. Он заходил в милицию, школу, городскую библиотеку, обедал в нескольких столовых, пробежался по магазинам, купил пару безделушек в «Подарках для женщин» и даже зашел в родильное отделение районной больницы. Он восемь раз обошел со всех сторон центральную площадь Осипович, в центре которой, спиной к горисполкому, стоял маловыразительный унылый Ленин. В кинотеатре «Родина» Сибелиус посмотрел мрачную советскую трагикомедию о любви «Вас ожидает гражданка Никанорова» с Гундаревой и Брондуковым в главных ролях. Один раз он побывал на танцах в доме культуры, где весь вечер протанцевал с молодой и очень симпатичной брюнеткой, утром представившейся секретарем по идеологии Осиповичского горкома партии.

Когда Аркадий Главацкий сделал предложение Маше, Сибелиус стал одним из свидетелей того, как Аркадий, влюбленный юноша в модной джинсовой курточке, в темных очках, аккомпанируя себе на гитаре, поет колыбельную Александра Градского из фильма «Романс о Влюбленных», стоя напротив проходной хлебокомбината, в ожидании Маши, которая вот-вот должна была выйти после рабочего дня. Эта грустная песня («Ночью за твоим окном ходит сон… По свежей пороше ходит сон хороший, ах, какой хороший тот сон…») в несколько легкомысленном исполнении Аркадия звучала довольно романтично. Уставшая после тяжелого дня, обычно очень сдержанная Маша при виде Аркадия с гитарой заплакала. Его владение инструментом и умение петь стало для нее полной неожиданностью. Впрочем,

Пришло время вернуться в Минск и совершить последнее, самое важное чудо. «Совершить чудо» звучит обыденно, не правда ли? Но на самом деле это не просто техника и знания, чудо это прежде всего духовность. Бездуховная магия преступна, и трудно даже представить, какая бездна может открыться, если чудеса совершаются не от чистого сердца.

Софи: Кажется, мы подошли к кульминации нашего вечера?

Сибелиус Райский: Перед тем, как я расскажу вам, как все это закончилось, у меня есть вопрос к вам. Разумеется, в производстве вашей программы используется музыка, какую вы включили сейчас? Да, именно сейчас.

С: Зависит от моды конкретной эпохи, реальности и носителя информации, на котором нас смотрят или слушают. В прямом эфире сейчас поставили Valse Triste. Конечно. В этом подкасте он звучит доминантным лейтмотивом. Для молодежи в прямом эфире на стыках между мини эпизодами мы включаем Angine de Poitrine. Но это лишь известные мне варианты. Думаю, их сотни на самом деле. Да.

С.Р: Спасибо, Софи. Именно это я хотел услышать. Это очень логично подводит меня к моей следующей мысли. Что же произошло дальше? Мы хорошо помним, как Наташа умирала. Даже превращение в Веронику не спасло её. То есть, просто представьте, и в тысячи разных доступных реальностей, ей суждено было умереть снова и снова. Сибелиус обрёк её на смерть, потому что позволил ей полюбить себя. И только его формальный отказ от их любви и его активное участие в возвращении нового Лёвы в Минск, только это могло, должно было разорвать эту болезненную, совершенно порочную петлю времени и оставить её в живых.

С: Почему Сибелиус считал сначала, что сможет обхитрить закономерность неизбежных последствий, спрятавшись в другой реальности?

С.Р: Вы наверняка в курсе, как делают деньги, просто копируя реальности. Вы не знаете, как? А знаете, но все равно рассказывать? Хорошо. Вот представьте. Допустим, есть некая территория, скажем Минская область. И компания, например производитель электротехники для дома, удерживает объем продаж, составляющий 50% рынка стиральных машин на данной территории. Если Минскую область продублировать, очень может быть, что эта фирма сможет увеличить не только свой оборот, но и охватит больший процент рынка в абсолютных цифрах. Причем заметьте, если даже во второй реальности продаж будет меньше, чем в первой, то в конечных цифрах их будет все равно больше. Чистая одежда нужна всегда и всем, чтобы не происходило вокруг.

А если Минская область существует в сотнях версий, и в каждой стирают, что совершенно естественно, то возможности и перспективы этого бизнеса становятся бесконечны. Этим многие успешно пользуются, например ваша организация продает абонементы, и нас сейчас смотрят сотни тысяч платных подписчиков. Или возьмите, например, волшебников, мы все знаем их имена, которые имеют по две или три семьи одновременно. Тут даже комментировать нечего. Или бизнесы, торгующие оптом. Я знаю как минимум о трех случаях умышленного дублирования реальности для того, чтобы сбыть больше товара. Тогда, кстати, речь шла о запонках и авторучках.

А почему бы не торговать чем-то более интересным, человеческими душами, например? Да, иногда создаются миры для очень специфических целей. Да, это делается специально. Именно поэтому реальность часто выглядит настолько вызывающе необъяснимой, настолько оскорбительно обидной, что иначе, чем сбоем в копировании, происходящее объяснить невозможно. Но даже в изуродованной реальности людям нужно есть, пить и покупать машины. Чем все эти аферисты мультиреалисты и пользуются. Просто оглянитесь вокруг себя. Вы сами увидите, о чем я сейчас говорю.

Так рассуждал и Сибелиус, путешествуя во времени, раздваиваясь и вольно или невольно копируя реальности. В попытке перехитрить правила. И все безрезультатно. Потому что фактически проблема Сибелиуса была неразрешима. Его присутствие в жизни Наташи для неё означало одно, неизбежная смерть. Но ранним осенним утром на площади Победы в Минске, уже отчаявшись, вглядываясь в парящих в воздушном поцелуе Наташу и Лёву, Сибелиус неожиданно нашел одно единственное, уникальное решение.

Часть сорок девятая (предпоследний шестой эпилог)

Из Осиповичей в Минск Сибелиус уехал налегке. Кроме сложенной вчетверо пачки исписанных листов бумаги, спрятанной за поясом, и волшебной палочки во внутреннем кармане пиджака, у него ничего с собой не было. Чемодан с теперь уже бесполезным барахлом он оставил в гостинице. На площади перед зданием вокзала он столкнулся с обыденно уставшим милиционером, тем самым, которого поил в день своего приезда в Осиповичи. Лейтенант Сибелиуса не помнил, он не мог помнить того, кого видит впервые, поскольку встретились они 11 июня, а сегодня было Девятое, о чем свидетельствовало информационное табло перед выходом на перрон. Их короткая встреча сегодня также объяснила Сибелиусу, почему этот уставший от жизни лейтенант так подозрительно отнесся к его появлению в Осиповичах спустя 48 часов.

Да, Сибелиус снова путешествовал во времени, но на этот раз он переместился всего лишь на несколько дней. Большую часть пути от Осипович до Минска электричка проехала не останавливаясь. Из остановок самая длинная была в Лапичах, Сибелиус еще в прошлый раз обратил внимание на это нежное, как вкусные блины, название: Лапичи, с ударением на А. Пассажиров было немного, в тишине движущегося вагона характерный стук колес звучал канонически правильно. Сибелиус, хоть и был взволнован, на некоторое время все же задремал.

На конечную станцию «Минск пассажирский» электропоезд прибыл ровно в 19:00. Солнце еще не зашло, вечер был теплым. Красные рижские трамваи разгонялись со звуком точившихся ножей. Многочисленные прохожие выглядели по-летнему расслабленно. Сибелиус поймал такси на привокзальной площади, у подножия и в 1979-м году величественных Ворот города.

«Гостиница Турист, без счетчика…» коротко бросил он в сторону водителя и стал смотреть в окно, всем своим видом показывая, что разговаривать не хочет. Таксист понимающе вздохнул и не спеша молча закурил от эффектно загорающихся спичек. «От зажигалки вкус не тот, я только так, по-простому», не сдержавшись, стеснительно произнес водитель. У сигарет «Орбита», извлеченных им из мятой пачки, был отвратительный, ни на что не похожий запах, но Сибелиус так ничего и не сказал до самого конца поездки.

Такси прибыло в гостиницу около 20:00. Сибелиус легко получил желаемый номер на 12-м этаже и уже в 20:24, не раздеваясь, лег на застеленную кровать и стал пристально смотреть в потолок. Этажом выше, прямо над ним, находилась

Несмотря на то, что сложность трюка, который ему предстояло совершить, не была исключительно географической, а скорее следовала из обилия постоянно меняющихся данных, Сибелиус решил не рисковать и действовать в непосредственной близости от сцены. Задуманное им было грандиозной и беспрецедентной аферой. Всегда готовый говорить о преимуществах и возможностях, на этот раз Сибелиус был настроен скептически и не брался предсказывать даже самое ближайшее будущее.

Он еще раз, одному богу известно в какой, прошелся по своим записям. Перепроверил все уравнения и голосовые подсказки, прочитал вслух все отсылки и сноски. Отрепетировал перед зеркалом произношение основных заклинаний, без палочки, разумеется. Ну что же. Кажется, все готово. Оставалось только ждать.

Сибелиус снял с себя всю одежду, принял долгий и тщательный душ и наконец полностью нагой лег на кровать. Его взгляд устремился прямо в потолок в ожидании. Часы прозвонили полночь.

На протяжении своей карьеры Сибелиусу неоднократно приходилось превращаться, это не было рутинной обязанностью, но в его послужном списке значились преображения в животных, людей и даже в неодушевленные предметы. Про его опыт превращения в мундштук трубы Луи Армстронга знают практически все, кто интересуется историей магии. И это не единственный пример. Да и вообще сама физическая сущность волшебника это переход из стадии неживой субстанции в очень убедительную модель человека.

На протяжении всей истории магического мира велись дискуссии о том, насколько живы волшебники или живы ли они вообще. Со временем установившимся консенсусом стало признание факта наличия живого в волшебниках при его полном отсутствии. Именно в эту нелепость стало принято верить на протяжении целой вечности. С появлением роботов, похоже, этому вопросу предстоит быть снова поднятым, потому что, и это кажется неизбежным, чем больше роботов, творящих чудеса, появится в коридорах магических академий и чем меньше волшебников будут рождаться естественным путем, тем сложнее будет избежать этой дискуссии. Уже сейчас отличить кибернетического робота, умеющего сотворить яблоко, от волшебника, выращенного на биологической ферме, очень тяжело, а со временем, увы, станет просто невозможно.

То, что очень скоро произошло с Сибелиусом, вернее, начнет происходить начиная с этой ночи, было за рамками принятого и известного. И это в первую очередь пугало его самого. Не будучи способным замерзнуть, он тем не менее весь дрожал в ожидании неминуемого.

В 12:27 такси Аркадия и Маши подъехало к гостинице. Сибелиус сначала услышал а потом легко разглядел их из окна. Машин смех был хорошо слышен и на таком расстоянии. Аркадий что-то эмоционально рассказывал ей, обходя такси со всех сторон. Сибелиус заметил, что он босиком и в руке у него уже открытая бутылка шампанского. Ну вот, наконец он поцеловал ее, в то время как державший в руке бокалы водитель такси вежливо отвернулся.

Когда они все проследовали в холл гостиницы и скрылись от его взгляда, Сибелиус отметил, что в его расположении ровно 5 минут. Он прошел к столу, достал свои записи. На последней странице были приклеены прозрачной клейкой лентой два волоска. Один короткий и один подлиннее. Это были волосы Маши и Аркадия. Он хранил их волосы с тех пор, как проехался с ними в электричке из Минска в Осиповичи.

Сибелиус аккуратно соединил их пальцами, затем положил на письменный стол и направил на них волшебную палочку. Волоски вспыхнули ярким сиянием, которое застыло прямо посреди комнаты в виде сверкающего шарика, похожего на шаровую молнию. Обойдя его стороной, Сибелиус присел на край кровати с волшебной палочкой в руке, направленной в потолок. Аркадий и Маша должны были войти в свою комнату на 13-м этаже с минуты на минуту. Сибелиус напряженно ждал.

Когда часы показали 12:35, его дверь распахнулась, и на пороге комнаты, на этот раз без привычного нацистского маскарада, а в обычном сером, в соответствии с модой сороковых, костюме, украшенном значком со свастикой, появился его помолодевший лет на 40 сын Кирилл с автоматом Шмайсера, наведенным на сейчас стоящего возле кровати Сибелиуса. Тем временем рука которого опустилась вниз, и сейчас все еще искрящаяся волшебная палочка смотрела прямо по направлению Кирилла, который сразу понял, что одно неверное движение и он останется без головы. Так, без очевидного преимущества одной из сторон, они стояли какое-то время в полном молчании до тех пор, пока не услышали, как в комнате сверху очень сильно стукнула входная дверь.

Часть пятидесятая (Финал)

В итоге обошлось без перестрелки. Вскоре появившийся Мефодий из-за спины без труда разоружил Кирилла. Одним взглядом забрал и в воздухе разрядил его Шмайсер. Кирилл не сопротивлялся, от него исходило какое-то смирение. Оставшись без оружия, он просто вяло опустился на пол, там же, где стоял.

Пользуясь моментом, нагой Сибелиус исчез. Без эффектов, дыма и миганий. Не испарился, а именно исчез. Как слайд диафильма. Вот он был, а вот его нет. Следом за ним последовал до этого висевший посреди комнаты сверкающий солнечным светом шарик из ДНК Маши и Аркадия.

«Ты ненормальный, честное слово, Кирилл. Почему с оружием, он же совершенно непредсказуем, мог вполне и в крысу тебя превратить. Договорись же… А сейчас из-за тебя даже не попрощались по-человечески».

«Извини, брат, привычка. Но ты прав, конечно. Жаль, что не попрощались. Моя вина. Извини ещё раз. Кстати, смотри, он нам тут кое-что оставил!» - Кирилл встал с пола и взял два конверта, до этого лежавших у изголовья кровати. На первом было небрежно выведено «Кириллу и Мефодию, с любовью». Второй, более увесистый, предназначался Веронике. Оба её имени были трепетно выписаны очень аккуратным, каллиграфическим почерком. Мефодий, не мешкая, разорвал первый конверт и прочитал вслух адресованную им небольшую записку.

Здравствуйте, дорогие Кирилл и Мефодий.

Извините, что ушёл не попрощавшись. В остальном без изменений, действуем по плану, как договаривались.

Мефодий. Когда встретишься с мамой в Минске, веди себя прилично, не увлекайся. Помни, чей ты сын. После того как она увидит меня в больнице, пожалуйста, передай ей второй конверт, это письмо от меня. Скажи, чтобы открыла прямо

Кирилл. Пожалуйста, не перестарайся в больнице. Мы и так катастрофически опаздываем из-за твоей самодеятельности. Мы не можем себе позволить ещё одну, даже самую минорную задержку. Пришло уже время поработать над твоими манерами. Настоятельно советую тебе также начать избавляться от нацистского мусора. Войну твои товарищи скоро проиграют, а тебе ещё жить и жить. Всё это мы уже неоднократно обсуждали.

Обнимаю вас.

Прощайте.

Ваш Сибелиус Райский

Прямо над их головами, в комнате на 13 этаже, как будто начали двигать мебель, после чего что-то шумно обрушилось на пол. В установившейся на долю секунды тишине сначала негромко, постепенно переходя на крик, ритмично и счастливо застонала женщина. Кирилл с Мефодием понимающе улыбнулись друг другу и синхронно растворились в воздухе в порыве блестящего ветра.

⸻

Последнее письмо Веронике

Здравствуй, моя хорошая, здравствуй, любовь моя.

Ты даже представить себе не можешь, как я волнуюсь, когда пишу эти строки. У меня захватывает дыхание от мысли о том, что совсем скоро ты это прочтёшь. Мне страшно и радостно одновременно. Я дрожу от волнения. Я волнуюсь и наверно схожу с ума. Я люблю тебя.

Знаю, что на твою голову свалилось слишком много в последние дни, и понимаю, что тебе сейчас нелегко. Даже мне, учитывая все обстоятельства моей сущности, сложно представить, как можно иметь дело с подобного рода открытиями. Ведь у тебя со всем этим новым знанием впереди целая жизнь. И поэтому хочу сразу попросить твоего прощения, но я обязан рассказать тебе ещё кое-что. Что-то очень важное, что Мефодий специально опустил, потому что это тебе следует услышать только от меня. Именно сейчас, когда к тебе вернулось твоё настоящее имя, постепенно возвращается память о той другой твоей жизни, когда ты снова становишься той, кем была, пока буря перемен лета 1991 года не смела тебя, я считаю нужным поделиться с тобой информацией, которая является немаловажной деталью этого нового старого пазла событий и мыслей.

Скорее всего, то, что я сейчас расскажу, тебя шокирует, я даже допускаю, что тебе будет сложно найти оправдание для моего поступка, но, с другой стороны, общая картина произошедшего с нами станет более полной. Имея всю информацию, ты сможешь лучше её осмыслить. И я хочу, чтобы ты знала, я не ищу оправдания или прощения, я просто хочу, чтобы между нами не было больше недосказанностей и лжи, даже если это ложь во благо.

Я пишу тебе это письмо 9 июня 1979 года в электричке, следующей из Осиповичей в Минск, куда я еду, чтобы творить чудеса, вернее, одно очень важное чудо. Это будет беспрецедентное, никем ещё не исполненное действо. Сегодняшний вечер станет пиком моей бесконечной карьеры. И своего рода окончанием истории Сибелиуса Райского. Казалось бы, за плечами тысячи лет, да, моя дорогая, именно тысячи. И всё равно самыми главными, самыми значительными были именно эти последние годы, проведённые с тобой, здесь, в этом, иногда невыразительном городе. Я помню каждое наше мгновение, каждую твою улыбку. Каждую твою морщинку. Помню твой смех и редкие слёзы… Наши прогулки и мечты. Никакие регалии или профессиональные успехи не могут сравниться с одной улыбкой твоих прекрасных, как жемчужины, глаз. Я прекрасно понимаю, что события сегодняшнего вечера будут иметь далеко идущие последствия для науки и истории магии. Даже не сомневайся, Сибелиус Райский будет канонизирован магическим сообществом. Но не это, а только желание быть с тобой, любить тебя и быть любимым тобой привело меня к решению действовать именно так, а не иначе.

История моих поступков неоднозначна, но моя мотивация была всегда мотивацией без памяти влюблённого, потерявшего голову волшебника. С самого первого дня, с первого нашего поцелуя, первого взгляда. Кстати, о взгляде. Я знаю, ты читаешь это письмо на кухне твоей квартиры перед рассветом. Знаю, что ты не спала всю ночь, понимаю, как трудно было тебе удержаться и не открыть этот конверт раньше. Понимаю и разделяю боль, испытанную тобой в больнице сегодня. Я плачу с тобой и сейчас, моя любимая. Скоро ты увидишь Лёву, он 15 лет ждал этой встречи. За несколько минут до этого я тоже был на площади, я был обязан его поблагодарить, просто взглянуть на него.

Лёва Главацкий подкупил меня своей почти мальчишеской готовностью горы свернуть, чтобы вернуть тебя с того света, своими трагическими письмами, тем, как думал о тебе ежедневно и еженощно, и главное, своей аномальной верой, что невозможное возможно, верой, которая в итоге спасла тебя от смерти, буквально вытащила с того света. И если раньше я просто восхищался им, то там, на площади, ранним минским утром, в момент прощания, меня скрутило, я буквально задохнулся от зависти. Это было совершенно новое, незнакомое для меня чувство. Я неожиданно для себя понял, что не готов уйти, не могу отказаться от тебя. И это несмотря на то, что моё решение уступить ему место в твоей жизни не было спонтанным, а стоило мне многих страданий. Повинуясь явно безумному полёту мысли, я стал думать о том, как сделать так, чтобы занять его место, Лёвино место. Опьянённый, как будто под влиянием какой-то субстанции, я решил стать им, да, именно стать Лёвой Главацким, чтобы остаться с тобой. Навсегда.

Я взглянул ему в глаза и ахнул, ужаснувшись. Одного этого взгляда было достаточно, чтобы понять, что передо мной… Сибелиус Райский. То есть я собственной персоной, только в Лёвином обличии. Я поразился своему открытию и восхитился гением Сибелиуса. Я быстро сообразил, что никакого другого Лёвы никогда не существовало, это всегда была ещё одна, я бы сказал, особенно изысканная версия Сибелиуса. С этого момента я знал точно, что должен делать, куда ехать и с кем встречаться. Моё озарение было немедленным и сбивающим с ног.

Ну ты уже начинаешь понимать, почему я пишу тебе из осиповичской электрички? Ты ведь помнишь, Лёва родился в марте 1980 года в Осиповичах, ровно 9 месяцев спустя после очень чувственного викенда, который провели его родители в Минске в июне 1979 года. Я хочу ещё раз подчеркнуть, я не убил Лёву, не превратился в него, не заменял его. Моё спонтанное решение на

Сейчас ты знаешь правду. Осталось только, чтобы её узнал и он. Лёва понятия не имеет о том, что я здесь тебе рассказал. Он был искренен и честен с тобой. Всегда. Как, впрочем, и ты с ним. Наташа. Не надо ничего говорить, просто поцелуй его первой, и я вернусь к тебе. На этот раз навсегда.

До скорой встречи.

Не забывай меня.

Сибелиус

Наташа отложила письмо и, закрыв лицо двумя руками, разрыдалась. Это были слёзы радости, чувства переполняли её, и она еле-еле нашла в себе силы, чтобы успокоиться. Собиралась быстро перед большим зеркалом, в котором можно было рассмотреть себя полностью. Высушила волосы, наложила тональный крем, румяна, покрасила губы яркой алой помадой. Платье выбирала долго, то и дело оставаясь перед зеркалом в одном белье. Остановилась на летнем с полностью открытой спиной. Немного поразмыслив и вспомнив о погоде, она накинула сверху светлое пальто. Ещё раз рассмотрела себя в зеркале и, оставшись довольна, вышла из квартиры, захлопнув за собой дверь. Не дожидаясь лифта, Наташа очень быстро спустилась по лестнице и толкнула парадную дверь от себя. Утренний город встретил её дружелюбной прохладой и ласково принял шагающую навстречу своей судьбе.

Послесловие

Сибелиус Райский: - Надеюсь, Софи, вы и ваша публика получили ответы на все ваши вопросы?

Софи: - Почти на все. Вы ещё обещали уточнить, какой из Сибелиусов это вы. Наше интервью подходит к концу, и это будет очень удачной концовкой, мне кажется. По крайней мере, так говорят те, кто уже видел или слышал нашу программу. В прямом эфире, кстати, нас смотрят больше, чем вначале. Да, так это сейчас работает, многие подключаются в середине или даже ближе к концу. Некоторые ваши поклонники путешествуют во времени, чтобы увидеть всё это в реальном времени, поэтому цифры постоянно меняются.

Сибелиус Райский: - Спасибо Софи. Конечно, я выполню свое обещание и всё расскажу. Так получилось, что за все прожитые мною годы, в Финляндии я работал только один раз. И, если честно, эта командировка больше походила на отпуск. Я около четырёх лет читал, ходил в театр, на концерты, катался на лыжах и очень редко готовил сухие, малоинтересные субъективки. Главной причиной этого удобного назначения был успех моей самой первой миссии в Минске конца шестидесятых. За успешную операцию в белорусской столице магистр Абельский наградил меня не только орденом, но и финским комфортом в виде этой должности. Возможно вы слышали, какой бардак тогда творился в Минске и какие осложнения могли возникнуть, в том числе и у Абельского лично, если бы миссия не увенчалась успехом.

В Хельсинки, кстати, я был знаком с Эйгеном Шауманом. Да, тем самым, который в 1904-м застрелил российского генерал-губернатора Бобрикова. Но это знакомство было чистой случайностью, история национально-освободительного движения в Финляндии никого в магическом обществе не интересовала. А я просто делал свою работу, вернее, не делал практически ничего, ограничиваясь выпивкой и чтением. Так тоже бывает, представьте себе.

Софи: - Расскажите, пожалуйста, что случилось во время спектакля, я имею в виду на премьере «Смерти» Ярнефельта.

Сибелиус Райский: - Да, конечно. Грустный вальс, Ян Сибелиус. Прекрасный зимний вечер. Моё новое имя. Великолепная музыка. И потом неожиданно прикосновение мужской руки к моему правому плечу и знакомый голос. Я даже не обернулся, в этом не было никакой необходимости, этот голос я бы узнал из тысячи. Это был мой голос.

Софи: - Что он сказал?

Сибелиус Райский: - Он сказал, что, когда Департамент любви предложит мне командировку в Минск, я должен отказаться.

Софи: - И?

Сибелиус Райский: - Когда спустя много лет после Хельсинки, а это действительно произошло очень-очень не скоро, Департамент Любви предложил мне поехать в Минск, я отказался.

Софи: - Вы отказались?

Сибелиус Райский: - Да, отказался.

Софи: - Я не понимаю…

Сибелиус Райский: - Софи, но что тут непонятно? Я не поехал в эту командировку. Подумал и не поехал.

Софи: - Но почему? Неужели одного предложения, произнесенного уверенным шепотом, было достаточно? Он как-то мотивировал свой совет?

Сибелиус Райский: - Нет не мотивировал. Сказал лишь то, что сказал. Понимаете, Софи, волшебник высшей категории знает свое будущее, если не в деталях, то в общих чертах. Я, например, обычно могу видеть последствия каждого принятого так или иначе решения. Поэтому моя мотивация всегда не спонтанна. Но в данном случае предупреждение пришло не из знания, а напрямую из моего собственного будущего, и оно пришло от меня, от от меня самого. И когда пришло время принять решение, я подумал, что, если я пошёл на такой риск для того, чтобы лично предупредить себя, значит, у меня была для этого хорошая причина.

Софи: - Боже мой, если вы отказались от Минской командировки, это значит, что вы никогда не жили в том угловом доме над гастрономом, не работали в Нотном магазине на Ленина, не пили пиво на Паниковке, не смотрели закаты на Минском море. Не восхищались нарядами пианистки Светы и коленками переводчицы Кати. Не вы уговаривали скрипачку Марину прогуливать утренние пары в консерватории для того, чтобы послушать, как вы читаете стихи под проливным дождём стоя на ступеньках оперного театра. И, конечно, вы не познакомились с Наташей и в слезах не расписались с ней в ЗАГСе на Коммунистической. Вы не дружили с Толиком Радюковым и Валерой Щерицей, не смеялись с шуток Гены Гедыльтера и не вы водили в школу его

Сибелиус Райский: - Милая Софи. Я Сибелиус Райский. Кстати, если мы вспомним так понравившийся вам подсчёт Сибелиусов, то, возможно, я и есть Первый. Но, чтобы сохранить уже принятую нами хронологию, можете считать меня Нулевым. Я уже говорил, возможно, Сибелиусов Райских может быть очень много, и одновременно он останется один. Всё, что происходило, происходило и со мной тоже. Вы же сами пригласили меня сюда, чтобы поговорить обо всём. Каждый человек - это собрание противоречивых выводов и неожиданных выборов. Мы все принимаем решения и потом проживаем с любовью или кае минимум с пониманием последствия этих решений. Но, безусловно, разные реальности волшебника, во-первых, более понятны и, главное, напрямую связаны. Люди не могут увидеть свою другую жизнь, ту которую они живут в другой реальности. Им остаётся только фантазировать на эту тему и утешать себя обрывками увиденного во сне. Я же наблюдал за Минским собой со стороны с пристальным постоянством и огромным интересом. С другой стороны минский Сибелиус был в курсе того, что я существую. Поэтому было совершенно естественно, когда я принимал участие в минских событиях собственной жизни, ведь это была и моя жизнь тоже. Понимаете, о чем я говорю?

Софи: - Вы вмешивались или только наблюдали? Вы улыбаетесь. Я, кажется, знаю ответ…

Сибелиус Райский: - Есть что-то еще, что бы вы хотели спросить, милая Софи?

Софи: - Почему четвертый Сибелиус, нет не так. Почему вы, Сибелиус Райский, посоветовали себе, сидящему в зрительном зале хельсинского театра, отказаться от будущей Минской командировки?

Сибелиус Райский: - (После короткого раздумья.) Будет лучше если на этот вопрос, каждый ответит себе сам.

Софи: - Ну что же, тогда на сегодня всё.

Спасибо всем, кто смотрел, смотрит и будет смотреть. Спасибо вам большое, Сибелиус. Спасибо, что пришли…

Это было произнесено холодно и с аккуратной дежурной улыбкой. Софи взглядом показала кому-то, что можно заканчивать. Свет в помещении снова изменился на буднично-приглушенный, софиты один за другим стали выключаться и в помещении стало медленно темнеть. Не произнеся ни слова, Софи поднялась со своего места и уже было собралась уходить, но передумав, обернулась и со всего размаху влепила Сибелиусу громкую пощечину, вложив в неё всю силу, на которую была способна, после чего бесшумно растворилась в воздухе, оставляя Сибелиуса одного в полной темноте.

Конец

© Эли Александр Финберг

Монреаль, июнь 2026 года