Мидвест

глава 1. 2022

Сергей Давыдов

МИДВЕСТ

Мультимодальная повесть

№ 211

Freedom Letters

Берлин

2026

© Сергей Давыдов, 2026

© Freedom Letters, 2026

Фотографии из архива автора

Меня всегда увлекало

Освоение Среднего Запада,

Вечного межземелья,

Потому что всю свою жизнь

Я осваиваю какой-то там Мидвест

Как триумфальный нувориш,

Как любопытный индеец

И пионер-аутсайдер,

Которого привязали к земле.

И пока ты её не освоишь,

Не сделаешь ей

Хорошо так и ласково

И по её правилам,

Известным лишь только ей, —

Она не отпустит.

Я родился в западной середине

Огромной русской степи,

На огромной и вечной реке.

Я живу в западной середине

Снова и снова.

И где бы я ни был,

Я всегда в межземелье,

Я мидвест-бой.

Я люблю эти все

Пролётные штаты,

Лиминальное поле,

Стальные утопии,

Съедаемые травой и тоской,

Глотающий душу ландшафт

Вечной степи

С её ураганами

И вечной усталостью.

Люди шли в эти земли долго и долго,

Превращаясь в ледяные скульптуры

В нескольких метрах от дома.

Они смотрят на дом сквозь метель

Снова и снова.

И снова и снова

Не могут двинуться с места.

Они терпят жару и песчаные бури,

Тишину среди катастроф.

И они остаются

Дышать той же землёй,

Что их кормила.

Задыхаться землёй,

Скрипеть на зубочках,

Проглатывать бурю вместе с надеждой.

И весь этот текст будет об этом —

О ласке и нежности новой земли

И её освоении.

У меня нет никакого волшебного слова, которое может помочь нам всем, но у меня есть простые человеческие слова. Вот они.

В конце уходящего года, когда объявили мобилизацию, я складывал горку сильнодействующих препаратов в мамину пиалку на случай, если ко мне снова придёт полиция. Все бежали, но у меня не было такой опции. Я хотел закинуться таблами быстро, если полиция решит снова меня увезти, и пока они везли бы меня, я бы гарантированно отрубился и умер. И я точно знал, что делаю, потому что я точно понимал, из чего я состою и без чего не смогу жить дальше. Я очень любил эти мамины пиалки из Таджикистана, потому что они сочиняли мне настоящий дом и радость, которых у меня не было. И я скучал по маме. А ещё у меня уже был «Спрингфилд», который все боялись брать, и я думал, что он важнее, потому что идеи важнее человека. Я так думал.

Тогда я уже лишился всей работы в театре из-за моей антивоенной позиции, и участковый меня откровенно пас. Я сказал себе: даже если я поставлен в невыносимые обстоятельства, я окажусь сильнее. Никто не сможет оказаться сильнее моей воли. Они рассчитывают, что смогут распоряжаться моей жизнью, но они этого не получат ни при каком варианте. Это мой принцип и моя последняя власть. У каждого есть последняя власть над обстоятельствами.

А потом мне фантастически помогли друзья. И я никогда этого не забуду. Я не верил, что люди могут так помочь именно мне. Мы часто не понимаем, насколько мы кого-то радуем просто тем, что мы есть.

Я не буду тут называть имена, но среди них были художники, режиссёры, психиатры, кадровики, менеджеры и даже бывшие сотрудники полиции — это неважно. Там были ребята, с которыми я делал спектакли, и те, с кем мы переживали худшее время у ночного ларька в Самаре. И я буду бесконечно благодарить каждого, кто оказался тогда живым человеком, а не функцией.

Тут три морали:

Даже самое плохое проходит.

Нет ничего важнее людей.

Мы ходим по жизни очень неуклюже,

но мы не модели Victoria’s Secret, чтобы

ходить как положено.

Смерть в России — это услуга,

предоставляемая государством.

От неё нельзя отказаться,

как от уборки подъезда

или вывоза мусора.

Такие у нас общедомовые

расходы.

На частичные войны

люди ходят частями,

частично мобилизуются

и так же всегда возвращаются —

частями.

В частичную эмиграцию —

ну то есть временную, ну посмотрим,

до лучшего —

люди тоже отправляются по частям:

отдельными чемоданами и

бандеролями,

пакетами документов,

а потом собираются или совсем

рассыпаются.

На родине у всех них любимые —

тоже частями:

там и тут,

в себе и отдельно,

живые и мёртвые

в течение дня.

Но люди однажды всегда собираются

в большое рукастое тело

из частей иммигрантов и

мобилизованных,

живых и мёртвых,

чемоданов и бандеролей —

без исключения

собираются.

НИКТО НЕ ХОТЕЛ СТАТЬ ЧАСТЬЮ ИСТОРИИ

Никому не становится лучше от мысли,

что он стал частью истории.

Никому не становится лучше

оттого, что он — как в том фильме «Наши матери, наши отцы».

С начала войны я живу в Германии,

вынужденно учу язык, перебиваюсь в общагах

с другими вынужденно уехавшими.

В Германии всё пропахло историей,

и иногда я не понимаю, как немцы с этим живут.

Рядом с моим хаймом в Германии

был концлагерь.

Рядом с моим домом в России

всё время стоит моя русская боль,

и её хорошо видно, как одинокую новостройку

в степи пригорода.

Как скалу на тарелке.

Россия во мне — это степь,

в которой ты обречён быть беззащитным и голым.

Германия рядом со мной стоит чёрным лесом,

я в нём — маленький сжавшийся камень,

осколок древней скалы, оставшейся с древнего моря

и поросшей

шварцвальдским мхом.

На самом деле в Германии

я чувствую каждый день моё большое раскаяние

и такую же большую надежду,

и это нас точно объединяет.

Это сложно объяснить, но я буду стараться.

Германия — это безмерная страна.

Россия — это безмерная страна.

И всем нам с этим ужасно тяжело жить.

Я постоянно об этом думаю.

Что никто не хотел быть частью истории.

И я всегда думаю, как я должен

с этим быть.

Мэт и Андрюша расставались.

Один слушал грустную Бритни,

другой — Behind Blue Eyes Limp Bizkit

и уехал из Самары на мобилизацию.

А второй ещё оставался бояться

и потом тоже уехал.

В другую страну.

Потом они горевали на разных концах

страны и планеты,

и они были общим чувством необратимости.

Прости, но мы стали частью истории.

Прости меня.

Прости меня.

Дорогой друг,

единственная маленькая вещь, которую я могу сделать, —

это быть для тебя маленьким самураем

и всегда

от таких же, как я, крохотных бед.

Прости меня.

Прости меня.

В истории моя роль очень маленькая.

Я постоянно об этом думаю.

Что никто не хотел быть частью истории.

И я всегда думаю, как я должен

с этим быть.

Когда рука полна звёзд,

кто-то бросает их, словно кости.

Каждая звёздочка — это один человек,

которого вижу или читаю,

и я мучительно думаю, чем обернётся это движение.

Мы части истории.

Мы части истории.

Так просто сложилось.

Мы части истории.

Это надо понять прямо сейчас,

но с этим мало что можно сделать.

Прости меня.

Прости меня.

глава 2. 2023

Однажды мы будем такие —

«люди с побережья Балтийского моря»,

одного европейского моря.

Мы будем курить международные сижки

на берегу в Юрмале,

которую любим как кинозвезду ещё с СССР.

Я буду рассказывать, что мы будто из фильма

какого-то Бергмана,

и вытаскивать из своего не слишком русского рта

вместе со звуками

твои длинные стопроцентно русские волосы,

и они будут сплетаться в тонкую красную линию,

проходить под нашими кадыками,

как у всех теперь русских, даже у тех, кто не слишком.

Я буду шутить про то, как однажды я продал

поношенные турецкие трусы извращенцу с «Авито».

Ты — цокать, великомудро говорить про генетику,

тыкая в телефон из Китая.

И мы будем смотреть на эту вечную серую воду,

вспоминать немецкие, русские и прочие

подорванные войной корабли

в её толще,

которой так повезло —

не иметь никакого происхождения,

записывать в пращуры Большой взрыв и Вселенную

и всякие звёзды,

целоваться

и ласкать тонкую красную линию

на наших телах,

которая не пропадает и пачкает,

даже когда мы молчим

на русском.

А сейчас

я говорю, что на днях я уеду,

а ты говоришь, что я вкусно пахну.

Мы стоим на перекрёстке Москвы очень долго,

и какой-то мужик на нас столько же пялится

от непривычки к нежности,

но молчит —

по привычке терпеть и притворяться бетоном.

И я чувствую себя большим тёплым деревом,

прогретым солнцем,

которое обнимают дети и шепчут всякие тайны.

Я вспоминаю, что существуют деревья,

способные унять боль,

осуществить желание,

восстановить запас жизненных сил,

и я не думаю,

что что-то из этого с нами сейчас происходит.

Мы просто не знаем, куда нам идти,

все трое,

и вместе с травой у пыльной дороги

становимся старше.

БРОНЯ

Когда я вернулся из лагеря беженцев,

куда меня по ошибке отправила миграционная служба,

и я еле смог вырвать свой паспорт

у печального турка,

ласково меня записавшего

в беженцы из резидентов,

к чеченским, ливийским, сомалийским парням,

потому что никто не готов тут услышать что-то другое, —

моей первой покупкой в Германии стала

джинсовая рубашка

из провинциального секонда.

На спине и на вороте там следы

от сала и пота:

кожа высокого широкого немца

забилась за ворот

и точно мне впору.

Я надел её на голое тело,

не сказал danke schön — сказал «сенкью»,

не ответил на tschüss — сказал bye,

и я сразу влюбился в неё,

в эту шкуру.

Спасибо тебе, высокий широкий немец,

как я,

за твою кожу.

Теперь у меня есть броня,

чтоб быть кем-то другим,

а не немцем.

***

Так, из России я уехал, из лагеря выбрался, давлю улыбку, а мои антидепрессанты подходят к концу. Как достать без рецепта в Турции/Германии или по российскому? Или дайте, пожалуйста, контакты френдли-психиатра в Германии. Можно зум, можно рецепт почтой.

В моей немецкой квартире на русском — только паспорт. Читаю антивоенные пьесы «Любимовки». Олжас Жанайдаров, как всегда, грандиозен. Да все, в общем-то, грандиозны.

МЫ СОСТОИМ ИЗ РОССИИ

Я вспоминаю,

что ты пахнешь мятой,

когда я тебя типа в шутку целую

в этом баре на Чистых,

и все черти делают вид,

что они не здесь.

Это моё любимое место

для первых свиданий —

меня привёл сюда первый московский парень,

который теперь где-то в Сибири

не по прописке

и не по повестке.

Мы спускались ночью к реке,

смотрели на Кремль и так же, вот так целовались

летом

и считали, что это протест,

потому что мы состоим из России

куда больше и твёрже.

Я больше тебя не целую.

Я просто хочу

приехать в Россию,

в родную Самару, Москву,

и мы бы ходили туда и сюда

от друга к подруге

и парню в смешном капюшоне с усами,

праздновали смерть этого самого,

кто нас разлучил,

засыпали под утро в какой-то постели —

постель пахнет «Ленором», мятой и чипсами,

и чтобы вся моя сила,

которая есть,

которой на двух мужиков, если честно

(времена такие, что всех хватает на двух),

шла на этот наш простой тупой быт

с чипсами и «Ленором».

Я обнимал бы тебя утром,

ты говорил бы мне: «Отъебись, я воняю с похмелья»,

и я бы думал про мяту.

Ветер эмиграции сделал мне причёску принцессы Дианы. Да и взгляд почти такой же. Самое время обратиться к принцу Гарри. Гарик, ты заебал, бросай эту воблу, мы всем миром её ненавидим. Поехали на шашлыки. Видосы посмотрим, музыку послушаем. Сколько у тебя игр на планшете? У меня больше. Одна называется «Госуслуги». Она будущее предсказывает. Там надо смотреть, пиздец тебе или нет. В общем, остросюжетно. Но шашлыки, конечно, прикольнее. Ты щас ляля опять начнёшь, что на бенз дорого до Москвы. А я не в Москве, я под боком. Но всё равно хуй с тобой, дрочилой.

0

Выселили из квартирки и принудительно переселили в контейнер с чеченцем и палестинцами. Знай место.

ТРОИЦА

Раньше я легко вмещал

судьбы сотен людей.

Я брал интервью снова и снова

и делал людей героями пьес,

плакал с ними, смеялся и оставался

спасительно безразличным.

Когда война началась,

мой внутренний хайм переполнился

беженцами настолько,

что мне нечем их всех кормить.

Я смотрю на персону —

она говорит мне, что требуют,

делает всё, чтобы выжить,

а думает что-то другое,

что не собирается в слово.

В ней живёт троица,

плотное заселение,

она ест меня за троих,

и я это ненавижу.

Я смотрю на себя —

у себя я один,

и потом я раскалываюсь на прошлое

и настоящее,

на желанное и нежеланное,

аффективное и всякое бытовое,

и это я тоже всегда ненавижу.

Во мне нет к себе милосердия,

и

ТОНКАЯ КРАСНАЯ ЛИНИЯ

Когда мне было примерно шестнадцать,

Я, как и все, смотрел и вёл «Тамблер».

И однажды я увидел фотографии пожилых женщин,

которые всю свою жизнь были вместе.

Я запомнил их строгие блузки и шерстяные юбки —

и другой вестиментарный мир в кадре.

И я им невероятно сочувствовал,

потому что две смелые женщины

всю жизнь отстаивали простое,

но кулачное право свободы

в своих строгих блузках и шерстяных юбках.

И я вспомнил забытый фильм «Тонкая красная линия» —

про солдат уже забытых войн, умирающих ни за что.

И в этот момент я подумал,

что нет разницы между бытовым сопротивлением

и военным.

Все мы немного солдаты.

Но никто не должен быть солдатом.

Люди должны носить свои строгие блузки

или звёзды,

расшитые стразами,

как они захотят.

И никто не должен бороться за право

жить с тем, с кем он хочет.

Недавно я чувствовал,

как по телу проходит тонкая красная линия.

Я не мог понять и проснулся — она как-то болела

между мной и ещё кем-то.

И потом я понял,

что эта тонкая красная линия,

как в том военном фильме, —

это то, что нас уже не отпустит.

Это шрам на нас всех.

И будут же прокляты те, кто нам её придумал.

ИЗ ВЕЖЛИВОСТИ

Однажды один русский парень

остался в России.

В квартире умершей бабушки.

Он долго шутил на кухне друзьям,

что все заветы отцов

теперь

сошлись в одной сраной бумажке,

ведущей на смерть.

Однажды одна мудрая красивая женщина

осталась в России —

красила луком пасхальные яйца,

и парень ей говорил, что они налиты кровью,

как лицо гипертоника,

как старый, зарытый в земле

ржаво-красный кусочек металла.

Ржавление — это горение.

Так говорили на химии в школе,

и он это помнил.

И им было весело оттого, что все эти фразы,

эти заветы отцов,

напоминали слова одного полудохлого мужика в телевизоре.

Слова одинаковые, заученные,

как школьниками к Девятому мая,

и рассказанные целой страной

громко и на отъебись.

Однажды другой русский парень

(русский на девяносто четыре процента —

он проходил генетический тест)

уехал в Германию и рассказывал,

как ему трудно,

как он ходил в церковь

и постоянно писал на трёх языках

в книге желаний у выхода

(он так её называл):

«Хуй войне, хуй войне, сбереги всех людей,

услышь меня, Бог, через гугл-транслейт,

Господи, я тебя так прошу,

но мне нечего тебе дать», —

и брал бумажные пасхальные яйца,

на которых на местном написано

для таких же, видимо, одиноких:

«Любимый» и «Друг».

Их нужно вешать в гирлянду,

эти бумажки.

И там было много слов, очень скучных

для парня и девушки,

и в целом разговор был из вежливости,

потому что парень был очень навязчив,

и церковь для девушки — это чистое зло.

И яйца лежали в воде очень долго,

становились темнее.

И этот вот парень на девяносто четыре процента

всё время орал, что он ненавидит

этот вот цвет —

как у гвоздик на поминках,

некрофилический цвет.

Они не знали, что делать,

они не знали, как жить,

и больше не могли слушать песни из юности,

не могли повторять заветы отцов,

всё побледнело и онемело,

как перевязанная рука.

Всё стало шумом

от стиральной машинки.

И тут они вспомнили,

что вместе чего-то хотят

очень сильно,

потому что давно ничего не хотели.

И они взяли,

подумали,

но так и не поняли.

Потом помолчали,

сказали «пока» хором в Зуме

и поклялись, что однажды

они все

вместе

вспомнят,

но пока так не получилось.

глава 3. время сновидений

СОН ПРО РОМАН НИКИТЫ ХРУЩЁВА И БИВИСА БЕЗ БАТТХЕДА

Персонажи: Никита Хрущёв, Бивис из «Бивиса и Баттхеда».

Молодой председатель профсоюза металлистов Никита Хрущёв грезит о кукурузе. Он часами рассматривает крепкие толстые початки в энциклопедии, которую он украл из Библиотеки Донбасса. Его жизнь меняется, когда на Донбасс приезжает такой же молодой и чертовски талантливый агроном Бивис Корнхолио, так же одержимый кукурузой, которую он называет полевым жемчугом. Между молодыми коммунистами завязывается дружба. Они целыми днями дёргают початки на чернозёме, пыжатся до самой ночи и, кончив работу, идут на перекур, чтобы снова испытать страсть и приняться за любимое дело вместе. Но однажды Бивис Корнхолио сообщает Никите горькую правду. Дело в том, что отец недоволен его поведением. Отец говорит, что Бивис, как и он, должен стать селекционером орхидей и любить нежное лоно цветка, а не грязные початки и морковки. Молодой красавец вынужден вернуться в Штаты, но Никита сохраняет в памяти профиль любимого. Таким он его и запомнил — в профиль. И хотя дружба закончилась, Никита сохранит любовь к кукурузе на всю оставшуюся жизнь…

СОН ПРО ВЛАДИМИРА СОЛОВЬЁВА

Сергей: Мне сегодня снилось, что моей соседкой по квартире стала студия Владимира Соловьёва, и он приходил ко мне и угрожал. Хотел, чтобы я заткнулся в собственной комнате, потому что разговоры мешают записывать ему эфир. Я проснулся ночью в поту и громко так сказал: «Слышь, бля!». А когда уснул обратно, его передачу уже закрыли.

ОТЛИЧНЫЙ ПАРЕНЬ

«В общем, даже стыдно как-то рассказывать.

Будто я попадаю в параллельный мир, а в этом мире есть я и мой брат-близнец.

И я как бы попадаю в себя, который не я —

я раньше в другом месте был с друзьями какими-то.

И я сижу с матерью у неё на работе, и там подружка какая-то.

Не знаю какая, я в этом мире вообще ничего не знаю,

но делаю вид,

что знаю.

Я её спрашиваю:

— Как брат поживает?

А я помню, что у меня, типа, был брат, и звали его

Франц.

Хуй знает почему — Франц.

И он был гений,

типа как Сноуден —

хакер, враг государства.

Он всё об этом мире знал, вообще всё,

всякие военные тайны и заговоры,

ну вообще всё.

Но ему не верил никто,

а он упрямый был и всем свою правду доказывал:

что мир ваш абсурдный и живёте вы в страшном сне.

И вот я спрашиваю мать:

— Как мой брат?

А она смеётся и говорит,

что умер.

Точнее, пропал без вести

и, наверное,

умер.

И, мол, слава Богу.

И, такая, гладит меня по головке и говорит:

— Зато ты у меня есть.

А у меня прям душу на части рвёт,

я зубы стиснул, чтоб не заорать от тоски —

и что, типа, я — это их «я»,

а не из другого мира «я»,

и что, типа,

а их я.

Я понял, что тут нельзя по моему брату Францу плакать.

А потом она дала мне салат какой-то, типа оливье.

И я начинаю его жрать усердно, чтоб не зарыдать и не спалиться.

А я смотрю — в нём колбаса какая-то не колбаса,

жёсткая очень,

волокнистая.

Я спрашиваю:

— Чё за колбаса странная?

А она говорит:

— Так это мой член.

Я просто, блядь, охуел с этого.

Типа — как член?

Откуда, мам?

Фрейд какой-то.

А она, такая, типа:

— Мне он больше всё равно не нужен,

вот, я его в салат покрошила.

Тебе пригодится.

Ты кушай, кушай,

хороший мой,

тебе нужнее —

у тебя миссия,

ты отличный парень, Серёжа,

ты должен быть отличным

и делать так,

чтобы никто не мог сказать обратного,

иначе спалят тебя, Серёжа,

и съедят.

А я жру этот салат и еле сдерживаюсь, чтоб не блевать.

А потом

я сидел и думал, как мне найти брата.

Я должен,

я просто

обязан.

Хотя бы руку пожать.

Он такой крутой у меня был —

мой брат,

хоть я его не видел ни разу, но чувствовал:

он крутой,

это у него миссия,

а я тут по ошибке, как бы по роковой случайности, —

он как бы настоящий,

а я как бы нет.

А потом я вспоминаю, что это из-за меня он пропал.

Что, типа, когда меня занесло в этот мир,

моего брата из него выкинуло чёрт знает куда,

и это я виноват.

И я уже не помню, чё было дальше, но, в общем, я в этом мире застрял.

Я так ни хуя и не понял, чё в нём надо делать,

я просто…

я просто косил умело,

что, типа, знаю, чё делать,

кто есть кто

и как жить.

Мне просто говорили, чё делать,

и я делал.

Мама с подружкой.

И вот помню,

что я живу уже, кажется, год,

десять,

и миллион

этой вот чужой жизнью другого Серёги.

И вроде всё ок, но хочется умереть.

Но это плохо.

Я хороший мальчик.

Я очень, блядь, хороший мальчик.

Я не дерусь, не курю при маме и делаю всё, что мне скажут.

Когда мама плачет, я всегда её утешаю,

потому что она не должна из-за меня плакать.

Я — идеальный парень.

Я больше ничего не могу.

Нет, я не понимаю: зачем она всё время завязывала мне шнурки?

Надо мной вся команда смеялась.

Взрослый лоб, спортсмен на хуй, а ему мама шнурки завязывает.

Но маму нельзя обижать.

Она одна ведь воспитывала,

она больная, ей нельзя стрессы.

Я должен быть хорошим, иначе мама умрёт.

Она так мне и говорила:

— Серёжа,

будь хорошим, ты моя надежда,

иначе я умру,

я ради тебя живу.

И вот я живу этой жизнью, которая мне не нужна и не принадлежит.

Живу, пока она живёт».

Всё это мне приснилось однажды.

И я правда так думал:

что нельзя умирать раньше мамы,

дяди

и их глупой собаки —

иначе как же они?

А потом я подумал: ну хватит

мнить себя Богом

всем нам.

ОБРЕТЕНИЕ ВЛАСТИ

Мне снилось, что я стал сыном

Владимира, его клона из телевизора,

и другого военного деда,

и мы готовим ритуальный

новогодний стол —

крошим салаты, нарезки из

подмороженных кусочков людей,

чтобы удобнее резать,

ставим их в больших блюдах

в большой тёмной гостиной.

В мраморном телевизоре

показывают новогоднее обращение,

и они, эти трое, названные отцы,

смотрят друг в друга и улыбаются.

В новогоднюю ночь мы проводим

тёмный обряд

по привлечению новых магических

сил

на будущий год.

А я заменяю плоть человеков в закусках на собственную,

чтоб обессилить одного названного

ублюдочного

навязанного отца.

Он боится, но улыбается,

даёт пробу любимому,

говорит: «Ты — мой Кощей, я — твоя игла».

И тот меня раскусил,

потому что мясо моё на вкус словно

глина.

Они выбрасывают меня на холодный

холмистый пустырь,

окружённый узеньким рвом, —

это место как крепость без замка и стен,

только горки, —

и держат подмёрзшим на мокрой

земле, пока размышляют,

что со мной делать,

и я не могу от неё оторваться,

как при электроударе нельзя

оторваться

от источника тока.

Ко мне приходит молодая красивая

девушка,

похожая на журналистку из

телевизора.

Она объясняет: «Я всё понимаю.

Я тебя разделяю.

Я тоже ведь против.

Но папы решили убить тебя

лучшими ядами

и травить будут долго.

Они любят, когда всё длится

подольше.

А перед смертью тебе положен

психолог

по видеосвязи

и песня Газманова».

Они травили, меня вертолётило, как в

детстве от клея

или во взрослом запойном сне,

морозило, будто вот-вот уже,

но я никак не мог умереть —

отлетал, трясся, но жил

стабильно

под ядом.

И тогда все решили,

что меня нужно оставить,

чтоб изучить этот странный эффект.

Меня привели на собрание в

главный дворец,

погладили по головке, сказали:

«Это правильно, что так трясёшься,

теперь ты усвоил урок, сынок,

иди посиди там подальше, ублюдок,

а мы пока порешаем», —

и стали праздновать, что все снова

остались

в стабильности на подольше.

А потом моё внутреннее

напряжение тока,

моё внутреннее землетрясение,

трясучка ёбаная

прошла через ноги в мрамор

и землю —

меня так сильно знобило, что

от ударов согрелась земля.

Все испугались,

толкались, хватались за то, что

кажется твёрдым,

дрались за надгробные камни,

потому что не строили

аварийные выходы,

и только я один знал,

куда мне идти.

И я смог оттуда уйти,

потому что я уже был

на сырой и мёрзлой

свободе,

но тогда я просто не понял

в крепости, у которой нет стен,

что я умею

подчинять себе свою землю.

ИСТОРИЯ О СИЛЕ

Давай я лучше войсом запишу. Да. Странно, что не рассказывал. Хотя, вообще-то, я просто её забыл.

Я стал королём выпускного бала в школе. Хотя был главным лузером и открытым геем. Единственным. Меня аутнули, спалили порно на флешке. Я постоянно сбегал с уроков, я был полным лузером. Начал курить сознательно в девятом классе. Я всегда курил один, представляя, что я, типа, Курт Кобейн или какой-то одинокий панк. Короче, я вообще не хотел проводить время в школе. И тут, значит, выпускной бал. А чё может быть хуже, чем выпускной бал, если ты аутсайдер?

Ну, пришёл на бал в паре со своей одноклассницей, которая, как потом оказалось, была лесбиянкой. И мы очень старались быть парой.

Мне было так хреново, что я решил нажраться. Я нажрался вина, шампанского и всего, и потом в какой-то момент объявляют: «Сейчас у нас конкурс на короля и королеву бала», и я думаю: «А чё бы мне

«Пойду, короче». Иду к столу, где сидит мой бывший «А» класс, вытягиваю рандомную одноклассницу Яну. Она говорит: «Я не пойду», а я говорю: «Пойдёшь, блин», и тащу её за руку. А соревновались пары в основном все такие — звёзды и мажорчики. У меня был очень буржуазный бывший класс. Ну всё, думаю, погнали, мне похуй. Там были всякие конкурсы. Где шляпу надо было вырывать — я вообще пёр, всех спортсменов, на хуй, расталкивал и выхватывал эту шляпу; где нужно было стихи рассказывать — рассказывал до хрена, потому что у меня семь лет сольного академического пения, и я знаю очень много стихотворений. Я даже не думал, что столько знаю. Я думал, я тупой.

Все конкурсы я повыигрывал. И тут классы должны голосовать. За кого больше проорут в зале, тот и победил. Ну, я думаю: тут я точно просру, кто будет за меня хлопать. Я, может, ковбой, но меня никто не любит. И тут говорят: «Кто за эту пару?». И зал как взорвётся! Оказалось, что за нас хлопает и «А» класс, в котором училась Янка, и «Б» класс, в котором учился я. Это было идеальное политическое решение — взять Яну из другого класса. В итоге я вырвал эту победу, я стал королём!

А потом — последний танец. Мы стоим с Яной, я говорю: «Я танцевать не умею и не хочу». Она говорит: «Я тоже. Оно тебе сильно надо?» — спрашивает. «Вообще нет, я пидор», — отвечаю. И мы просто уходим, пока остальные лохи танцуют.

В общем, я ушёл с ленточкой короля бала. Я такой похмельный иду домой и думаю: «Победил. Я вас, сука, всех победил! Я победил вас вашим оружием».

Такая вот история о силе. Вообще как-то забыл. Ща вспомнил. Про силу.

ОБРЕТЕНИЕ ЯЗЫКА

Sie trinkt eine Dose Bier,

geht wieder ins Bett

und schläft lange und lange,

immer und immer wieder,

bis zu steinernen Beinen

und Korbarmen,

um nicht zu bemerken,

wie sie die Geschichte ausblutet.

Она выпивает банку пива,

снова ложится в постель

и спит долго-долго,

снова и снова

до каменных ног

и плетёных рук,

чтобы не замечать,

как кровоточит историей.

глава 4. 2024

ДОРОГОЙ КОРТНИ-И-КУРТ

В Германии

у меня теперь есть любимый —

замужний

Кортни-и-Курт.

Мы ходим в библиотеку тут, в Штутгарте,

в которую я сбегаю от своей общаги чеченцев

и пустого холодного поля меж городов.

И он,

этот Кортни-и-Курт,

для меня словно дом.

Я никогда не скажу, что один араб меня бьёт.

Я хочу быть сильным твоим самураем.

Но кого я обманываю.

Дорогой Кортни-и-Курт,

ты пахнешь импортным шмотом

в моей постсоветской квартире из детства,

как адвент-календарь чем-то вкусным и надеждой на чудо,

который мама привозила в подарок и уходила,

рассказывала про приключения,

про пляж Барселоны и Альпы,

музеи Берлина,

Нью-Йорк.

Звала куда-то и не возила,

улыбалась, как принцесса Диана,

и я считал,

что именно так ощущается дом,

который не знаю, но жду.

Я вижу в тебе всех своих бойфрендов,

которых придумывал юным,

смотрел MTV, сидел на диване

в Тольятти.

Я смотрю на тебя и страшно люблю

всё родное,

потому что всё забываю, тоскую

и хочу найти снова.

Потому что ты, как и я, из России.

И в России самый реалистичный план —

это несбыточный план.

Потому что в России

всё хорошее принято откладывать на потом.

Потому что в России

никто давно не в России,

и в том числе мы.

Мы спорим о стоимости «Балтики тройки».

Да и о чём говорить,

если все мои планы

трезво кончаются

этими выходными у тебя дома

и этими вот хохотушками

самого умного, со спиной худой, как весь этот год,

странного красноголового русского парня

по имени Кортни-и-Курт.

Я сижу на железной кровати,

чеченский сосед говорит про войну и джихад,

хочет внимания, диалога,

но я продолжу писать

свои антидоты к Армагеддону.

Мне очень радостно думать

эту тупую поэзию влюблённого парня.

Ведь всё сейчас очень просто:

не отпиздили день — гребёшь дальше.

Не прибили — будут приколы и солнце.

И сейчас

ты для меня как ночной ларёк на районе —

светлый и тёплый, знающий всё.

Он — друг, разделяющий самое стыдное и весёлое,

он слышал всю твою музыку, шутил все твои шутки.

Только твой волшебный ларёк,

там не бывает лихого.

И гулять к тебе всегда очень волнительно,

а в конце всегда пиво.

Тебе точно не делали таких комплиментов, я знаю.

Тебе говорили про звёзды какие-нибудь, глаза как лесные озёра,

греческих всяких богов

и всякое конвенционально красивое,

потому что не придумали своего

из школьной программы,

но я люблю говорить только о том, во что верю и что понимаю.

Мой образ, может, хуёвый, но свой —

я сурово сермяжный,

я сумрачный простофиля,

но я полностью прав.

Я спросил тебя:

«Что, если я проколю соски?».

Ты сказал,

что тогда всегда будешь видеть боль

на моей груди.

Моя грудь тебе кажется очень раздольной.

Ты шутишь, что ты Русалочка с красными волосами,

и мы обнимаемся на длинном тугом эскалаторе

белого куба библиотеки.

Твои волосы солёные от моей кожи,

как у Русалочки

от тёплого моря.

Когда я тебя обнимаю,

я чувствую своё тело

большим и громко работающим,

переливающим холод, тепло и циклоны.

Я — большое тело воды

для Русалочки.

Я хочу быть для тебя домом и силой,

как ты для меня.

А потом я возвращаюсь в общагу

к чеченцам, арабам и курдам

и думаю, что хочу улететь куда-нибудь в космос.

Я думаю:

какой невероятный контраст —

сидеть в пропахшей гей-сексом футболке

и слушать про смерть за Аллаха

с лицом радостного

за то, что позволено иногда

жить

и любить всё в этом мире.

Один мой знакомый писатель сказал,

что лучший путь к интеграции —

это влюбиться.

Какой невероятный контраст —

быть в футболке «Придурков» из MTV,

беречь крупицы свободы в свободной стране

и выносить мусор за всё общежитие,

будить на работу соседа-чеченца каждое утро,

жить по почти олимпийским режимам:

воркаут, двадцать подходов в отказ эвридэй

на голодный желудок,

толкая твёрдой спиной и локтями

тяжёлый воздух зимы в припаркованные неподалёку автомобили.

Боль в теле и голод возвращают чувство контроля,

я люблю чувство боли.

Посмотри, какой я стал химбо.

Я буду стараться быть лучше.

Сдавать от и до все экзамены

в языковой школе,

отращивая, как хвост, новую идентичность.

Слышишь,

замужний любимый

Кортни-и-Курт?

WOHNUNGSGEDICHT

Sehr geehrte Damen und Herren

Я Mieter, вы — сладкий Vermieter.

Люблю вас, пишу вам поэму о съёме

квартиры.

Коротко обо мне:

одинок в ФРГ

не беженец, нет — политическая защита,

известный антивоенный писатель,

тупой Ausländer.

Да, понимаю, у вас таких же, как я, —

двести котят на коробочку,

но я

уважаю страну и имущество, работящий,

есть не прошу, сам всё по жизни раскидываю,

мне нравится.

И всю инфу обо мне

можно найти в интернете.

В общем, всё есть.

А вот чего нет:

Нет животных.

Нет имущества и обратной дороги.

Нет детей и нет чёткого плана.

Но есть я, надежда, и вот мои буквы,

разбросанные, как фишки для покера.

Чистоплотный, и в доказательство —

пахну, как этот ваш

свежий ветер из форточки

в экологически чистом районе.

Иногда пахну хлопком китайским,

стабильным и сильным

фоном гормонов,

плохими дорогами

и маленькой доброй надеждой.

Лицо такое — ну, будто бы

нецелованное,

но побитое.

Ну, представляете,

как у молодого учителя или

семинариста —

в общем, хочется доверять.

Так говорят, я не знаю,

я незаметный, как привидение,

меня даже не остаётся на зеркале.

Я не оставлю следов на

поверхностях, обещаю.

Характер такой — ну, прикольный,

смешной,

как что-то с домашнего огорода,

как лапа-морковь и носатый мутант-патиссон —

стрёмный, но свой.

Ещё обещаю никого не водить,

обещаю выучить Dativ и Akkusativ,

обещаю быть в десять раз лучше,

чем местные, —

ведь мне это просто, я так уже делал

в России.

Сдайте мне эту квартиру — увидите,

как похорошеет со мной ваша

Москва.

Ну, что ещё тут добавить...

Ртом я ем и курю.

А мой хуй очень удобен в быту.

Mit freundlichen Grüßen,

Sergei Davydov

НЕЗАВИСИМОСТЬ

(Из голосового сообщения другу в Россию)

Я добился свободы. Я свободен. Я сбежал из этой тюряги на улице Rainwiesen. Кстати, переводится как «край лугового поля». Неважно, слушай. Я жил в этом контейнере, в этой контейнерной общаге в чистом поле, и не мог оттуда никак выбраться. Меня туда просто запихнули. Моим соседом был чеченец. Огромный двухметровый чеченец, который укуривался в жопу с утра до ночи и слушал про скорый джихад и что во всём виноваты евреи и пидорасы. Он несколько раз сидел в тюрьме во Франции и в Германии. И говорил, что во Франции ужасная тюрьма, и мне туда не стоит садиться, лучше сидеть в немецкой, там хорошо. Потом уезжал обратно в Россию и снова возвращался. И нет, он не был никаким политическим беженцем или квиром, он был просто аферистом, каких много. Я знал всех его братьев, всех его друзей. Они приходили по несколько раз в неделю без стука и спрашивали, как мои дела и когда уже я женюсь. И всё это время мне ужасно везло, что ему не приходило в голову меня загуглить или вообще не хотелось выяснять никаких деталей моей жизни. Я был этому очень рад, потому что иначе меня бы уже не было. Я врал про Кортни-и-Курта, что он «моя девчонка», потому что тогда у меня было две большие силы и радости: Кортни-и-Курт и турник по имени Гриша. Но Кортни-и-Курт замужем, и я всегда временный, а Гриша — братушка, и он со мной всегда. Я чувствую боль в опухших предплечьях, и в этом наша с ним близость. Боль не подводит и не бросает.

Каждый раз я просыпался раньше чеченца, примерно в пять утра, по тысяче его будильников, которых он не слышал, потому что был слишком накуренный. Я будил чеченца. Он вскакивал, подрывался, убегал на работу, говорил спасибо, предлагал мне траву. Но я траву не курю, ты знаешь. И всё это время, больше года, в этой ужасной контейнерной общаге посреди чистого поля около реки Неккар, я думал только о том, как отсюда вырваться, и о том, кого я люблю. Но никто не сдавал мне жильё, потому что я одинокий молодой иностранец, который недавно приехал, сидит на джоб-центре, плохо говорит по-немецки, и никто не понимает, какой профессией я занимаюсь. И, в общем, всё это время я делал всё для того, чтобы выйти как можно быстрее на самообеспечение, чтобы полностью обеспечивать себя, чтобы не просить абсолютно ничего у государства и небезразличных людей. Я хотел вернуть своё уважение. Нет ничего ужаснее, чем оказаться в несвободе и самоненависти, бежав от них в другую страну.

Я это сделал.

Но перед этим мне выпили всю кровь, потому что, как ты понимаешь, немецкая бюрократия — это полный ад. И каким бы умным ты ни был, ты всегда ауслендер, ты всегда дурачок, ты всегда полный кретин. И ты всегда равен всем остальным, с кем ты разделяешь участь приезжего. Я просился на одну стипендию, на вторую и третью, на первую, вторую и третью. Я искал все любые рабочие места с возможностью переезда, аренды и смены земли с теми ресурсами, что у меня есть. И в итоге я это сделал. Я получил сразу две стипендии. Это офигенные бабки, это просто огромные деньги. Они позволяли мне полностью заниматься моей непосредственной работой, преподаванием и всем прочим. Это всё, чего я так сильно и страстно желал. И я не хотел больше засыпать каждую ночь под хлопанье дверьми, крики из коридора и разговоры на телефоне соседа о скором джихаде и о том, какие евреи пидорасы, и все вокруг пидорасы, и пидорасы тоже пидорасы, и скоро мы отправимся в ад. Но мне нужно было разрешение на смену земли, мне нужно было разрешение на год уехать в Кассель, сменить Баден-Вюртемберг на Кассель, но по закону я крепостной. И это решает ауслендербехерде. Это типа министерства по делам иностранцев.

Я просил их снова и снова, и снова, и снова. Они требовали всё новые и новые документы, подтверждающие место проживания, финансирование и всё прочее. И всё медленно, невероятно медленно. Ты спросишь: почему я не просил переселить меня от чеченца? Я просил много раз, даже приезжал в самый главный, там, офис. Говорил: угроза жизни. А мне отвечали: а в чём проблема? Вы же соотечественники. Говорили и отправляли.

И вот я уже отчаялся. Моя стипендия должна была вот-вот наступить. И если я не получу одобрение сейчас, то мои стипендии просто сгорают. Они не вступают в силу. И всё, за что я боролся больше года, пропадает.

И вот буквально последние дни. Я лежу в общаге на кровати после турника и слушаю тишину. Только Грише я могу рассказать свою ярость, и он отвлечёт меня болью. И мне приходит e-mail. Я засыпаю, а мне приходит e-mail. И там говорится: Сергей, а вы успеете в течение получаса прибежать в ратхаус? Я смотрю на это чистое поле, понимаю, что ни один автобус не довезёт меня сейчас дотуда за полчаса, и отвечаю: да, я бегу.

И тут просто беги, Форест, беги.

Я бегу через поля, через какие-то леса, чуть ли реку не перепрыгиваю, настолько мне хотелось во что бы то ни стало быстрее оттуда вырваться. И в итоге я прибегаю, прибегаю в последние минуты работы ратхауса. Я весь абсолютно мокрый, и они ставят мне разрешение в эту зелёненькую бумажку, и я обретаю свободу. Я купил пива и стал собирать вещи. Я вышел из крепостных.

глава 5. 2025

НАКОНЕЦ!!! Моя собственная квартира!

Я не проебался!

ИСТОРИЯ ПРИКОСНОВЕНИЙ

Сегодня звонила мама и плакала. Говорила:

— Давай мы будем встречаться по видео хотя бы раз в неделю, я боюсь, что совсем забуду, как ты выглядишь.

Раньше она меня спрашивала: «Когда ты приедешь?» — снова и снова. А я отвечал:

— Мама, ну как я приеду? Я не могу, я окажусь в тюрьме.

И пока она спрашивала про приезд, она не грустила, она так же, как всегда, как всю мою жизнь, била и гладила, била и гладила. Дотягивалась руками через километры. Такая у нас история прикосновений.

Теперь она, видимо, всё предельно признала. Ей шестьдесят шесть. Я вижу, как она стареет одна

Каждое утро уже четвёртый год я шлю ей любую херню — любой смайлик, стикер с целующимся динозавром или вопрос: «Что сегодня готовить?». Ответила — полегчало. Я очень боюсь больше её не увидеть.

Я никогда не рассказываю ей про свои беды. Как кто-то в другой стране меня бьёт и гладит.

Я пишу этот текст в футболке фильма «Fall Guy», того фильма с Гослингом, потому что всю жизнь бьюсь, глажусь, отряхиваясь, и снова бьюсь.

Я пойду готовить манты, точно как моя мама. Я угощу ими человека, которому я, кажется, нравлюсь. Я буду рассказывать ему про свою непонятную родину и учить есть манты. Он — о том, как спасал беженцев.

Я спросил его однажды:

— Зачем? У тебя такая сложная жизнь, у тебя куча забот, зачем тебе чужое горе?

Он ответил:

— Я хочу сделать в жизни что-то по-настоящему важное.

Я пишу это, думая о нашей истории прикосновений.

Я бьюсь за то, чтобы он меня гладил. Я — Fall Guy.

И нас таких тысячи тысяч — тех, кто не может увидеть родных и близких.

И мы знаем цену прикосновений.

И каждому я желаю преодолеть разлуку.

КАК ВЫ ВСТРЕТИЛИ ДРУГ ДРУГА

(Оригинальный текст написан на английском языке и является частью пакета документов для заключения международного брака в Королевстве Дания.)

Мы встретились с Яспером 7 января 2025 года, на православное Рождество. В то время я переживал тяжёлую депрессию. Незадолго до этого я вернулся из долгого путешествия по Скандинавии. Это было чудесно. Меня пригласил стокгольмский книжный магазин Interbok, и я получил стипендию от шведского правительства как профессиональный писатель на две недели. Также у меня были чтения в Международной библиотеке Стокгольма. После этого я отправился в Осло, затем в Мальмё навестить друзей, потом в Копенгаген, снова в Мальмё и опять в Стокгольм. В Мальмё мы с друзьями отлично провели время в сауне на берегу Балтийского моря, прыгая в ледяное море — я, как человек, рождённый в России, очень это люблю. Но после меня снова накрыла депрессия, потому что, к сожалению, я страдаю циклическими депрессиями, которые приходят и уходят.

Я начал расспрашивать друзей о контактах кого-то, кто мог бы помочь мне найти хорошего психотерапевта и разобраться с некоторыми бюрократическими трудностями. Мне дали контакт Яспера, так как он работает здесь, в Касселе (Германия), в социально-культурном центре. Впервые мы связались 7 января. Я позвонил ему в состоянии полной разбитости, говоря на смеси русского и английского, а он ответил с акцентом: «Чуть помедленнее, я редко практикую русский». После этого мы решили встретиться. И оказалось, что он действительно замечательный парень. Уже во время нашей самой первой встречи в баре мы поцеловались, и вскоре я начал приглашать его к себе.

Он очень увлечён русской культурой, так как он историк, изучающий Германию XX века, и учил русский язык, чтобы читать оригинальные исторические документы, написанные по-русски. Сначала он учил его в школе, а затем продолжил в университете. Позже он начал читать мой известный роман «Спрингфилд», и он ему безмерно понравился. Он даже начал его переводить. Позже, когда весной мы вместе поехали в Берлин на моё выступление на Берлинской книжной ярмарке и остановились у моего друга Андрея, моя коллега Александра посмотрела перевод романа, сделанный Яспером, и сказала, что он превосходен. Я в этом и не сомневался. Оказалось, что мы общаемся на смеси трёх языков. Вы сможете увидеть это на скриншотах наших чатов в WhatsApp и Telegram, которые я приложу, вместе с глупыми валентинками, что я сделал для него на 14 февраля.

Мы стали проводить много времени вместе. Как я уже упоминал, он очень интересуется русской культурой. Я люблю готовить, поэтому стал приглашать его и угощать блинами с икрой и разными начинками. Я люблю готовить ему солянку, пельмени, гречку, борщ и другие традиционные русские блюда, которые он ест с большим удовольствием. Он очень худой, думаю, ему нужно больше есть. Затем случилось так, что мне пришлось лечь в клинику из-за депрессии. И именно Яспер был тем человеком, который помог мне в ту мрачную раннюю весну снять новую, хорошую квартиру, принадлежащую его родителям. Пока я был в клинике, я мастерил для него шкатулки из дерева, украшенные рисунками вампиров (он любит вампиров), самодельные записные книжки — разные бытовые вещи, и дарил их ему, когда он меня навещал.

Когда я вышел из клиники, я заселился в квартиру, она занимает третий этаж в доме его родителей. У них очень большой дом. Я снимаю целый этаж с собственной кухней, столовой, гостиной и шучу, что я барин Савва Морозов. Поскольку это его родители, Яспер часто приходит к ним в гости, и мы видимся постоянно. Он часто остаётся у меня на ночь, по нескольку дней подряд. Я не могу сказать, что это в чистом виде «сожительство», но в каком-то смысле я чувствую себя частью семьи. Я могу приложить договор аренды, и вы увидите, что контракт заключён с его отцом, носящим ту же фамилию — Хиллеян. Я чувствую, что знаю его родителей лучше, чем своих собственных. Я живу в Германии уже три года и иногда чувствую, что начинаю забывать, как вообще выглядят мои родители.

Я не могу вернуться в Россию, к сожалению. Мои книги были запрещены Роскомнадзором по решению генпрокурора из-за так называемой «пропаганды ЛГБТ». Я больше не могу вернуться в Россию и потому, что я открыто выступил против войны, развязанной в Украине. Я построил здесь новую жизнь, и Яспер дал мне ощущение дома. Позже мы оба поняли, что просто хотим легализовать наши отношения, нашу семейную связь, потому что мы любим друг друга, и мне с ним очень хорошо. И, кажется, он чувствует то же самое по отношению ко мне. Он называет меня по-русски «Мишка», что означает «маленький медведь». Для меня Яспер — это дом. И я думаю, это самое главное.

P. S. Некоторые фотографии будут приложены с лёгкой цензурой, так как они носят слишком личный и интимный характер. Прошу прощения.

Время важного, но тихого признания: я официально помолвлен.

Я не могу в это поверить, но очень рад. Теперь Сергей Давыдов — официально жених Яспера Хиллеяна, и мне бы очень, очень хотелось быть хорошим таким мужем для моего блондинистого северо-немецкого красавчика Яспера. Не быть дисфункциональным, как моя семья. Это был один из самых больших моих страхов, из-за которых я рвал все отношения, стремившиеся к серьёзным. Но хватит.

Нам ещё предстоит подождать окончательного одобрения документов и всей вот этой вот лажи международной бюрократии, но I want to believe. Очень интересно, как загс будет читать наши переписки на трёх языках (мы всегда общаемся на миксе трёх наших языков).

I really hope for the best. Wünscht uns Glück.

P. S. Яспер (наверное, шутит) хочет взять мою фамилию. А я шучу, что в таком случае я стану Sergei Igorevich Davydov-Hillejan, потому что это справедливо, красиво, и потому что на твоего брательника Клеменса я не надеюсь! Это всё, конечно, шутки. Но мы видим, до чего доводят шутки.

ПАУЛЬ ЯСПЕР

Когда я думаю о Яспере,

я думаю об отце,

которого у меня не было.

Я думаю, как бы я мог заменить

своего батю.

Яспер рассказывал,

что отец был врачом и полностью его принимает,

что они устраивают обеды,

что они играют в настольные игры,

перебирают семейные документы и вспоминают,

как оно было.

Даже если всё было плохо.

Я думаю, что если бы я был отцом,

я был бы ужасно проблемным,

я бы болел от людей.

Но, с другой стороны, я бы учил

всегда и всегда только тому,

чего у меня не было.

Я бы учил

милосердию и мудрости неудачников.

Заниматься на турнике, читать книжки,

прощать, быть прощённым.

Всегда смотреть в горизонт,

целовать любимых — парня и девушку, —

даже если на тебя падает государство.

Быть

Готовить вкусные завтраки и обеды,

спать как мишка и вставать как принцесса,

любить своих парня или девчонку,

приводить их ко мне на блины.

И шутить про общие неудачи.

И это всё.

Это всё, что я знаю.

РАССКАЗЫ ЯСПЕРУ

Мало кто знает, но часть детства я провёл с мамой в Испании, в Барселоне. Она работала по какой-то программе, и поэтому мы всё время были то в Испании, то в России. В Испании я научился плавать: это был шторм, мне было пять, и меня унесло от берега. Волна нас разбила. А я просто взял и поплыл — я забыл спросить себя, умею ли. Мне понравилось ощущение, что я могу просто взять и совладать со стихией. Я доплыл до берега и хотел ещё приключений. Мы ездили во Францию, но оттуда я помню только аквапарк. И я никогда не скучал по Испании.

Я помню, что меня всё время тошнило от жары и горела кожа. Один раз я загорелся буквально, потому что у меня был друг-пироман, и мы взрывали самодельные бомбочки в ванной. И один раз бомбочка загорелась прямо на моей ноге.

Из всех своих путешествий я скучаю только по одному — по неделям в Стокгольме. Я могу целый час говорить, как круто прыгать в ледяное декабрьское море после бани, плавать по городу на кораблике (как если ты в Самаре плывёшь с Полевой до Ширяево) и как приятно видеть за окном примерно район станции «Войковская», где жила Маша, только никто никого не грузит в автозак. Из всех путешествий именно Швеция кажется родной, и если бы жизнь не связала меня с Германией, я бы точно пытался наладить быт северного мишки.

Когда я был в Стокгольме, я впервые не скучал по Германии. Всегда, когда уезжаешь, — хочешь обратно сюда. Она тебя бьёт, а ты хочешь обратно. Но не в Швеции. Мне казалось, что если плыть по городу достаточно долго, то приплывёшь в Петербург. А может быть, тебя разобьёт по дороге волна. А может — запрёт Россия. А может, ты совладаешь, как всегда. Я знаю, что умею.

Яспер, ты говоришь: «Ты такой мишка. Как ты никогда не мёрзнешь? Как можно любить прыгать в ледяную воду и вот это вот всё?». Ну блин, мы с тобой делаем примерно то же, когда ходим в Saunawelt im Auebad.

Со многим можно совладать. Даже со штормом.

Когда я был маленьким, мамы не было. Она всегда была то в Испании, то с приятелями, то ещё где-то. Она говорила мне «чао-какао» в дверях подъезда в своём кожаном пальто по моде, золотых серьгах и помаде Yves Saint Laurent, и это всё, что я о ней помнил. Я не знал её лет до пяти-шести, до этого у меня была буйная баба Оля, её подруга юности. Она умерла, когда мне было семнадцать, и кошмар прекратился.

Иногда мама любила меня бить. У неё случалось что-то компульсивное, и я помню, как несколько раз она без единой очевидной для меня причины начинала кричать: «Ты мне не сын, ты подонок!», била и уезжала в слезах на своей красивой дорогой машине из нашего загородного дома, а я плакал в подол неродным людям, что теряю маму, и не понимал — я никогда не понимал, в чём моя вина, кроме существования.

А ещё, когда я был в десятом классе, ко мне подкатывал умный янг-дэдди со сросшимися бровями, но я это понял только через двенадцать лет. Только потом мне стало понятно, зачем он встречал меня около класса каждый день в этих белых штанах и рассказывал про науку, которую любит.

Я говорю об этом для одного: иногда людям просто тяжело. Иногда люди вокруг ведут себя жестоко. Но это не повод не любить людей, потому что...

Потому что...

Потому что...

Сидим вчера с Яспером и пьём пиво, значит. Он — в радужной футболке «Fuck AfD», а я — в чёрной «Revolution is my boyfriend». Я его спрашиваю:

— Какой в России национальный спорт?

Он подвисает и отвечает:

— Na ja... — он говорит это междометие каждые двадцать минут. — Айс-хоккей?

— Гуд трай, — отвечаю. — Унижение. А немецкий знаешь? Нет, не футбол. Фрустрация. Вот главный спорт. Пора менять программу Олимпийских игр. Чтоб были не летние или зимние, а бесконечные.

Мы смеёмся.

— Я не люблю Германию, — он отвечает. — Я люблю фатерланд, это Кассель, и тех, кто тут есть. И семью.

— То есть если я поеду в Баден-Вюртемберг, ты перестанешь меня любить? — я player и люблю доёбываться.

— Не. Потому что ты семья.

Я расплываюсь, потом думаю, что он не отучился меня переоценивать, и перебиваю тёплое чувство холодной прагматикой. Я накладываю ему горячие итальянские фрикадельки, потому что согревать едой для меня проще, чем словами через рот.

— Нам надо обсудить показ в Werkstatt. Ешь ещё. Ты слишком худой красавчик, ты — голодающее Поволжье.

Он не понимает шутку, но с радостью ест, потому что правда всегда голоден, и я это знаю. Я всегда знаю, что нужно сделать практичного, и не очень знаю, что говорить.

Он ест, я пью пиво. Он — в радужной футболке «Fuck AfD», а я — в чёрной «Revolution is my boyfriend». Я лысый и забитый кровью после спорта, я похож на гей-скинхеда, а он — интеллектуальный левый историк с длинными волосами. Меня очень смешит этот контраст, и я говорю что-то о том, что это разрушает стереотипы и что контрапункты — это красиво, но вообще можно снять фетиш-порно.

Мы вместе смеёмся, и фрикадельки вкусные. А потом мы идём разбирать архив его дедушки, и он рассказывает про историю. Он рассказывает про историю стран и своей семьи, и я чувствую счастье.

НЕ СТЕРЕТЬ ЧЕЛОВЕКА

Моя семейная память —

это бесконечное государственное насилие,

и я его ненавижу.

Моя личная человеческая история —

это снова насилие.

Я думаю обо всём, о всех судьбах,

и у меня начинается тошнота,

как когда перегрелся на солнце,

как в Таджикистане и Казахстане,

где долгие годы

в горах и пустынях

жила

вся моя репрессированная семья.

В Российской империи были ссыльными,

в двадцатые — раскулачены,

в тридцатые стали врагами народа,

расстреляны или сосланы.

И никто в итоге не смог жить в России.

И теперь никто их не спросит ни на одном языке —

ни на русском,

ни на казахском,

ни на персидском

или немецком —

как они жили.

На фотографиях тридцатых годов

никто не может их вспомнить.

Моя мать узнаёт свою маму.

Моя бабушка узнавала отца.

Дед не узнавал свою мать, потому что не видел,

и больше никого не узнать, не найти по архивам,

кроме возможной сестры моей бабушки, жившей в Риге.

Я просто продолжил эту историю.

Так просто сложилось

в новых двадцатых

и новой войне.

Никто не хотел стать частью истории —

Niemand wollte Teil der Geschichte werden, —

думаю я, как они,

на двух языках.

Но я очень хочу, чтоб меня узнали в архиве

и всех тех, кто был рядом.

Не быть частью истории,

а быть простой доброй памятью,

и, наверное, я поэтому всё время перечисляю

людей в своих текстах.

Чтоб они не отняли у нас власть памяти.

Чтоб никто больше не стёр человека.

Мода, ну и вообще вестиментарный мир как политическое послание — вот что меня занимает.

Кейс такой: есть моя старая приятельница, академическая музыкантка, по происхождению из рабочего класса и всего добилась сама. Она очень ригидна в убеждениях и гордится тем, что мало разбирается в актуальной культуре. Ну, как пример, она не знает ни одной песни Леди Гаги и даже не смотрела «Титаник», потому что она «за серьёзное», а Кельвин Кляйн — это какой-то актёр. Она искренне не понимает, когда я говорю о том, что одежда — это послание, которое человек совершает каждый день, и это очень важное послание. Не понимать его — себе вредить.

И тут я решил разобраться с косоворотками. Почему мне так важно надеть именно эту рубашку, которая, как ни крути, с доставками и наценками

Итак:

Это производство именно независимого бренда. В чём политическое послание? Носитель скорее капиталист (ценит малый бизнес) и скорее либерален, чем авторитарен (ненормативный в Западной Европе, совсем не популярный фасон). Мы можем понять примерное место в системе политических координат.

Это именно косоворотка. Это не украинский фасон, не белорусский, не сербский, не польский, не какой-то условный косплеерский, а именно русский этнический фасон, и он используется на важном событии и в важном контексте — на заключении однополого брака между гражданином России и гражданином Германии в Западной Европе в 2025 году. Политическое послание следующее (и наиболее важное): я заявляю, что никто не отнимет у меня мою идентичность, я её помню, и никто не может меня исключить. Никто из квасных и «правильных» великодержавных ура-долбоёбов не лишит меня того, что дано по рождению. Это противопоставление аутентичной идентичности идеологизированному образу «правильного русского», который насаждают истеблишмент и РПЦ. Мысль старая как мир: те, кто громче всех кричит «мы защищаем чё-то там», на деле защищают не людей, а власть и её интересы. Если я кого-то и защищаю (вряд ли), то определённо людей, а не Путина.

Это современный крой и современный материал. Это не костюмерная народного ансамбля. Политическое послание: я современный человек и уважаю наше разнообразие. Я целую самого левого и прекрасного в своей ненормативности человека, и для меня это потрясающе ценно. По вечерам мы смотрим South Park, Fargo и те мультики типа «Вуншпунш» и «Принцесса Сисси» на трёх наших языках, потому что одинаково взрослели в глобальном мире и смеялись над одними и теми же персонажами на расстоянии тысяч километров. А ещё я говорю, например: «Брось читать Достоевского, он неутомимый мозгоёб» и «Как ты мог не смотреть Фассбиндера? Вы вообще не знаете своих великих киношников, я щас расскажу». Это же так здорово, когда есть и общая глобальная культура, и обмен, и при этом твёрдая память о том, откуда ты.

СЕРГЕЙ: Ты выглядишь таким декадентом в моих футболках и с табаком. Тебе можно зарабатывать на печали.

ЯСПЕР: А тебе идёт быть рыцарем.

СЕРГЕЙ: Это ты рыцарь по титулу, это твой герб. Я всего лишь жених, я из репрессированных сословий.

ЯСПЕР: Ты — моя семья.

СЕРГЕЙ: Я всегда хотел семью. И быть рыцарем. И лошадь. Но у нас всё пиздец.

ЯСПЕР: Wird schon.

СЕРГЕЙ: Ну ок.

Заплёл Ясперу косички — и ему идёт. У его фамилии красивый рыцарский герб с царицей небесной. А я — высшее кулачество. Я смеюсь, что у нас с ним династийный брак: с тебя титул, с меня бабки.

Ненавижу доказывать своё право на жизнь, на нормальную жизнь. Это приходилось делать в России, и я продолжаю это делать в Германии. Никто не понимает, что такое «политическая защита», каждый шаг — это миллион избыточных бумаг и доказательств в любом, абсолютно любом деле. А ты просто хочешь жить как нормальные люди, ты хочешь семью, мужа, домик и продолжать свою честную работу о гуманизме, в которую веришь. В конечном счёте, ты действуешь в интересах страны, демократии, экономики, блин, это же очевидно.

Я не хочу пересказывать нудную бюрократическую линию и не буду, это правда скучно и мучительно, это такая бесконечная игра на выносливость, про что я пишу в своём новом сценарии. И да, это связано с моим брачеванием в том числе. Но просто меня бесконечно бесит эта несправедливость. Ты оставил всё хорошее, что у тебя было, на родине, ты не ехал за хорошей жизнью, ты ехал, чтобы выжить, и всё ради того, чтобы тебя продолжили пиздить и держать в страхе в другой стране, потому что у тебя «нетипичная» ситуация... Ну и вообще: ты ауслендер и сиди жди снисхождения.

Я ненавижу быть жертвой, я много раз про это говорил. Я ненавижу стоять с протянутой рукой, я лишь хочу, чтобы мне не мешали. И это, кстати, вообще черта эмиграции моей волны, по крайней мере в моем профессиональном и дружеском кругу. Мы в России ничего не просили и сейчас ничего не просим. Просто не мешайте нам справляться, когда можно не мешать.

Простите, это, наверное, плохое начало дня, но что поделать. Ничего и никогда не будет просто. Но, как пела Монеточка: «переживу». Мы столько раз должны были сдаться и смириться, а может, просто помереть, и не сделали этого. Так почему мы сделаем это сейчас?

Посмеёмся. Кто-то помнит мой гей-фанфик про молодого Никиту Хрущёва и американца Бивиса?

Так вот. Яспер заставил меня написать фанфик про Наполеона и Александра I, чтоб прям вот сладкий, как торт «Наполеон», и наивный, как восьмиклассник. Ну, барин сказал — я сделал.

«Для своей эпохи он был очень высок — сто семьдесят восемь сантиметров. Философ на троне, бурый медведь в бою и романтик с Напи. Они встречались несколько раз, и тогда, в июне 1807-го, Наполеон впервые обнял будущего победителя в борьбе за сердце архитектора нового мира, кем мнил себя этот крепыш.

— Я ненавижу англичан так же, как вы ненавидите их, — сказал Наполеон, думая: „Я люблю тебя, как луна любит ночное небо“.

— Братишка, — ответил Александр. Ему нравилось говорить как обычный солдат.

Александр почувствовал через толстую ткань камзола тепло его ладони. Наполеон был старше на восемь лет, Александр был крепким молодым мужчиной, и каждая женщина хотела быть с ним. Но Александр любил лишь троих — державу, память о безвинно убитом отце и этого амбициозного, капризного, похожего на большую падающую слезу, которую роняют в разлуке, француза.

Уже много позже, после Бородино и отречения Наполеона, Александр тайно пробрался на остров Эльба в костюме дельфина и помог сбежать любимому. Он раскинул свои широкие плечи, израненные собственной плетью в молитве (потому что Александр не мог простить себе порочной любви и такой же порочной нелюбви к законной жене), взял любимого на руки, посадил в лодку рядом с собой, и уже скоро они вновь причалили к берегам Европы.

— Дальше сам, дружище, — сказал Александр, как всегда, по-солдатски.

— Не забуду, — сказал Наполеон и нервно сглотнул.

— Чё, по хую уже скучаешь? — усмехнулся монарх.

— А ты?

— Не без греха, — ответил Александр.

И больше они не виделись.

Этим вечером Александр прыгнул в холодное море, чтобы охладить свою страсть. Его засохшая сперма хлопьями сыпалась с живота. Наполеон же всё ещё чувствовал вкус любимого на губах. И думал, что от любви до войны один шаг…»

Надеюсь, это достаточно пиздец.

Когда я был маленький,

меня учили стрелять

из боевого маминого пистолета,

который лежал в сейфе.

Я стрелял очень плохо,

я думал о себе как о захолевшем недоученном Бонде,

и только сейчас

я вспомнил,

как это делается.

Я был в баре около дома,

просто расслабиться, выпить пива,

шутить шутки с футбол-фанами

на двух иностранных

и просто не думать о том, что мне делать.

И вот я пошел играть в дартс

в ощущении как дрожащий микроб и Джеймс Бонд в одно время.

И все сеты я забил в яблочко.

Я даже не думал,

я даже не знал,

но мои точные руки меня не подводят.

И я бы очень хотел

так же точно всё делать,

когда буду мужем.

Мне всегда говорили,

что личное счастье — для неудачников,

и что я его не желаю.

Но на самом деле

только этого я бы хотел.

Нашёл фотки, сделанные 10 лет назад. Каким же уродливым и «недостаточным» я себя считал и не верил ни одному человеку, который утверждал обратное. Я думал: ну, люди в принципе любят казаться хорошими. И всё время искал в этом злой умысел (это отдельная история).

Можно было бы смотреть на фото и говорить, как какая-нить бабка Нюра: «Все молодые красивые».

Но я не скажу, потому что этот текст — не жалоба в жанре «эх, а вот раньше как было хорошо». Наоборот, если честно, всё было довольно хреново. Да. Наоборот, всё лучшее наступило, когда я стал старше и прошёл часть этой

Написал микропьесу «Декапитация и фрустрация». По мотивам политических событий.

Б: Я раб фрустрации. Чё-то хорошее жду, жду, а чё — не знаю.

А: А у меня голова опять от новостей болит.

Б: Ударься мизинцем об косяк, и голова пройдёт. Мне от фрустрации помогает. ЛФК — всему голова.

А: Да, можно и так, на худой конец. Раз профессиональная декапитация пока недоступна.

Б: Эт чё?

А: Отсечение головы. По-медицински.

Б: Нам нужен персонаж Декапиташка. Это как всадник без головы, только наш, православный. Декапиташке всегда говорили, что выше головы не прыгнешь. А он смог.

А: Хах, и фрустрации у него нет.

Б: Да, главное — голову не потерять. От головокружительного успеха.

А: Бля, это смешно, но черно. И я узнала новое слово.

Б: А я вот мечтаю, может, о декапитации. Я считаю, что голова — это атавизм.

А: Ну правильно, у мужчин же допмозг в хуе. А нам, женщинам, приходится довольствоваться головным, спинным и жопным.

Б: Вот видишь, сколько у человека мозгов, кроме этого атавизма. Ещё же костный есть.

А: У Декапиташки должен быть антагонист. Человек-огромная-голова. То есть Колобок.

Б: Похожий на Трампа. Тоже с румяной корочкой. Колобок-республиканец.

конец

Яспер меня бросил. Потому что бюрократия заставила меня вернуться в Баден-Вюртемберг, и он «не выдерживает разлуки». Я боролся за то, чтобы остаться с ним, полгода, но я обязан снова жить в ебучей общаге. Я всё равно добьюсь свободы от земли. А пока свадьбы не будет. Никто не виноват, так случается.

глава 6. 2026

МЫ НИЧЕМ НЕ МОЖЕМ ВАМ ПОМОЧЬ

Мам, привет. Я записываю тебе это сообщение, чтобы рассказать всё, что со мной произошло. Я добился того, что нас расселили. Это, да, этот ужас, кошмар, насилие, бездомность прошли. Я реально был бездомным. То есть я не хотел говорить и расстраивать... я вот эти недели, я просто не рассказывал, жил на улице.

Сперва он, в общем, когда у него там же обострение, там где-то с февраля совсем начались вот эти вот... Что его преследуют якобы и хотят убить. И он стал просто выкидывать меня из общажной комнаты по ночам без ничего. И блокировать дверь изнутри. И сколько раз я вызывал на него полицию. Вот что они мне говорили, то есть они видят его припадки, что он там замахивается, орёт, но всё время так ведёт себя. Вот. И говорят, очень печально, но

мы ничем не можем вам помочь.

И уезжали. Я писал в ратхаус снова и снова. Я говорю, пожалуйста, я рассказываю эту историю снова и снова. Я ненавижу эту историю, чтобы больше, блядь, никогда её не вспоминать. И вообще, они говорят, it takes time, it takes time. А пока

мы ничем не можем вам помочь.

Они сами меня сюда запихнули. Я жил свою лучшую жизнь в шикарных апартаментах в огромном доме родителей жениха, у меня был жених, который разорвал нашу помолвку, помнишь, потому что не выдержал разлуки, я же полгода бился. Говорю: смотрите, я сделал карьеру, жильё, бабки, жених, просто открепите меня от земли. Нет. Ты обязан, ты именно обязан вернуться в эту общагу в БаВю. Иначе преступление. Я подумал: чёрт с вами, я выбью свободу попозже и всё равно уеду к Ясперу. Я буду свободным. И сейчас март, я только что правда получил свободу, и меня открепили от земли, я, как и прежде, на полном самообеспечении, и я думал: ок, пускай невозможно ничего снять тут и сейчас, мне не сдают, но в апреле я всё равно уеду к Ясперу, и вместе мы найдём мне квартиру. Ага, конечно, в итоге я без крыши над головой. Ну в общем.

Потом ночью сосед снова меня выгонял там из дома и баррикадировался. То есть он как бы вставлял свой ключ с другой стороны двери так, что я не мог её открыть. Вот. Но потом всё стало совсем уже плохо. И в общем, он меня выкинул, он просто выкинул мой рюкзак и замахивался.

А перед этим была ночь, когда он меня опять в припадке выгнал, я спал. Это был, типа, пятый час утра. Ну просто потому, что ему так захотелось. Потому что я встал, пошёл пописать. И дверью похлопал там типа того что.

Я загуглил шелтер, короче, для бездомных в Штутгарте. Я поехал на первом же у-бане в Штутгарт. Я приезжаю. Мне дали поспать ночь, а потом сказали: у вас есть регистрация, значит формально вы не бездомный, и сегодня вы должны уйти. Я говорю: это формально, а фактически у меня нет денег. И полиция не помогает. А они смотрят сочувствующе и говорят:

простите, мы ничем не можем вам помочь.

Я вернулся в общагу и спал на этом кресле дурацком в подъезде у двери, в холодном подъезде своего же дома, где я живу. Ну, где я жить не могу, короче говоря. Меня прогоняли, мне пришлось спать в общественном туалете один раз при кафе.

Там меня и ограбили, у меня спиздили рюкзак, там лежали мой макбук, айфон, деньги, карточка, удостоверение. Просто стащили, пока я спал. Это ужасно холодно. На улице март, ночью минус. Я даже позвонить не мог никому и попросить о помощи. Я тогда, короче, начал забухивать, потому что, ну все, мне уже было невыносимо, просто никакого просвета.

Я столько месяцев в этом аду живу, что я просто, ну, я больше не могу, у меня кончились силы слушать

«простите, но мы ничем не можем вам помочь».

Ничего не решается. Это просто такая обречённость. Кстати, в шелтере были очень хорошие люди. Там вообще прям дружбанство. Это абсолютно нормальные люди, которым либо не повезло, либо из одного места они выписались, а во втором просто ещё не прописались. Ну или у нас был там дед, который, наоборот, жил годами. Он был художником, и всюду стояли его картины и лежали краски. Мировой был мужик.

Социалка там дала мне какие-то контакты в Ремзеке этом. Людей, к которым я должен пойти, чтобы вот они-то решили этот вопрос. Спойлер: всё оказалось неправдой. Всё. Абсолютно всё оказалось неправдой. Это типичная история Германии: иди туда не знаю куда, и всё равно ничего не будет работать. А у меня ещё до ограбления тупо уже не было денег, поэтому я поехал в шелтер. Я просто всё потратил на это временное размещение в отелях и хостелах. Всё.

У меня остался на счету вот на банковском 1 евро. 1 евро 29 центов. Так у меня было до сегодняшнего дня. Я просто всё это время старался строго держаться инструкций херра Шмида из ратхауса, делать всё чётко по правилам и верить, что это правда takes time и надо просто подождать.

Я продолжаю спать на этом кресле.

Мне уже соседка Ания из Судана, — она хорошая, — она мне подарила штаны. Просто чистые штаны, потому что я не могу снять свои штаны и постирать, потому что тогда я буду сидеть в подъезде с голой жопой. И чем дальше ты как бы в этой... как бы мягче... Эта спираль беды бездомности очень быстрая. Она очень, очень быстро закручивается.

Вот прям считанные недели, дни. С каждым днём твоё положение становится всё хуже, потому что ты-то выглядишь всё хуже. И всё больше тебе говорят просто уходи. Тебе кричат «raus!». Тебе никто даже 1 евро не хочет подать. Мне было страшно унизительно, я прямо ненавидел себя. И тут мне, короче, в какой-то момент явился ангел. А тогда мне, когда я... Когда у меня спиздили сумку, я наугад

И потом он решил поехать со мной к этому соседу вечером. У меня уже просто... Прям ПТСР, короче. Я говорю ему: это ничего не даст. Как бы... Миша, дорогой, ты хочешь тупо испытать стресс? Но он непреклонно так: а вдруг? Ну, приезжаем. Сосед начинает орать. Выбегает соседка Ания, меня защищает.

Он пытается драться с соседкой. Я оттаскиваю Мишу, я переживаю за него. И остаюсь спать в подъезде. Я соврал Мише, что у меня есть деньги на отель, потому что мне было западло нагружать их полный дом с Асей. Он и так много сделал.

Он больше ничем не может мне помочь.

А потом ко мне явился ангел.

Я сидел на этом кресле ебучем холодном. Я пытался спать, но очень сложно спать в таких условиях. Я ходил, собирал вот эти вот бычки с земли. Мне же нужно что-то же курить. Просто собирал и курил бычки сигаретные. Это уже ночь, и ко мне подходит незнакомый какой-то парень. Я никогда не видел его в общаге. И он говорит: а хочешь пойти ко мне? У меня нет соседа дома, я могу тебя положить на его кровати.

Я говорю: я очень хочу. Мне очень холодно. Мне невероятно холодно, и я очень хочу есть.

Он меня накормил. Он приготовил для меня рыбные стейки с помидорами порезанными. Но я настолько долго не ел, что мне хотелось бы съесть больше, но я как бы не мог. Желудок не принимал. Поэтому половину я не съел. Потом мы приходим в его комнату, а там просто роскошная кровать. Это такое невероятное явление. Роскошная кровать.

Потом я пытался спать, но я не мог. Я сейчас вообще очень плохо могу спать, я слушаю каждый шорох. А утром он сказал, что уходит на работу, и я должен уйти. И я снова стал бездомным.

Я просто уже выбирал железнодорожный путь, под который я буду прыгать. Ты не видишь выхода. Нету его. Ты на себя смотреть уже не можешь. Я своровал йогурт в магазине один раз. Потому что я просто умирал с голоду.

Люди говорят: эти плохие бездомные, они воруют и употребляют наркотики. Господи, да с любым это может случиться. И ты будешь воровать, у тебя нет другого выбора. Просто не будет, потому что

никто не может тебе помочь.

И сам ты можешь просто не встать, так упав до крайней нищеты. Полное падение произойдёт мгновенно, это произойдёт буквально за несколько недель.

Ночью я снова сижу в ледяном коридоре, я не могу спать. Уже полдевятого утра. И я решаю:

пиздец, всё, последняя попытка добиться справедливости. Иначе мне пиздец. Я предприму последнюю попытку, короче говоря, как-то решить этот вопрос. Я просто моментально встаю и просто бегу в этот чёртов ратхаус. А у меня очень сильно натёрло бедра. Ну, от отсутствия гигиены, вот этого всего. Я потом увидел, что мне протёрло бедра до таких размашистых пятен крови с ладонь. Мне было очень больно ходить.

Я чешу в ратхаус.

Там неприёмный день, он закрыт.

Я нахожу на интеркоме на входе кнопочку. Что-то там «экстренный звонок в бюргер-бюро», что-то такое. Рассказываю эту историю коротко. Я заебался рассказывать эту историю. Я хочу больше никогда её не рассказывать. Там тётя молчит и явно охуевает. Потом говорит: подождите, мне нужно поговорить с мэром. С мэром! Я стою, значит, опять чего-то жду. Смотрю, есть ли тут бычки. Хочу пить.

Выходит какая-то высокопоставленная тётя. Я не знаю, мэр она или не мэр, мне было всё равно. Спрашивает: что у вас случилось? Я опять рассказываю эту историю. Она говорит: очень вам сочувствую. Говорит с очень грустным лицом. Говорит: но в городе нет свободных мест.

Мы ничем не можем вам помочь.

Я говорю: а так что мне делать? Я через два дня погибну. По-настоящему. Так жить невозможно. Я полагаю, замёрзну на улице. Говорит: вам нужно идти в полицейский участок. Там четыре остановки где-то. Там вам помогут. Я говорю, что уже много раз обращался. Но ок. Я всё равно бегу в этот полицейский участок. Меня встречает офицер. Что случилось? Я опять рассказываю эту историю. Он говорит: подождите. Выходит другой офицер. Проводит меня в кабинет.

Спрашивает: что случилось? Я опять рассказываю эту историю. Он смотрит по базе. Говорит: да, действительно были вызовы полиции. А почему она не разобралась? Я говорю:

потому что мы ничем не можем вам помочь.

Вам нужно идти в другое место. На хуй вам нужно идти.

Он, значит, звонит в ратхаус и потом говорит мне: в городе нет свободных мест.

Они ничем не могут вам помочь.

Я говорю: это не благотворительность. Я плачу за это жильё. Я плачу за него. Понимаете? Я могу платить. Я живу там только потому, что мне, одинокому ауслендеру, селф-эмплойеру очень сложно снять чего-то. Так вот. Я просто жил там. Я зря игнорировал, что его психоз становится всё хуже, хуже, хуже. Но я ждал апреля, я хотел навсегда оттуда уехать, став полностью свободным. А полицейский говорит: вы можете пойти в ратхаус в любом городе.

В Штутгарте, в Людвигсбурге. Потому что теперь вы не привязаны к конкретному месту жительства. Вы свободны! Какая горькая ирония. Я добивался того, чтобы стать свободным от чего? От жизни? К тому же я знаю, я точно знаю, что места у них есть. У каждой общаги висят бумажки со списком жильцов, и там видно, как много свободных мест. Это ложь. Я говорю ему: офицер, давайте будем реалистами. Пока я буду ходить по всем ратхаусам крайса, положение станет только хуже. Я не ел три дня. И в каждом ратхаусе мне будут говорить одно и то же:

простите, мест нет, мы ничем не можем вам помочь.

И он со мной согласился.

Я нервничаю и перебираю документы в сумке, достаю книжку. Мне пришла книжка из Лондона. Публиковали мои тексты в авторском переводе. Вот. И он говорит: какая красивая книжка. Я говорю: это прислали из Лондона, меня там публиковали. Он говорит: вы известный писатель? Отвечаю: неважно, помогите не умереть на улице. Это вопрос жизни и смерти. Он говорит: хорошо, хорошо, сейчас выйдите, пожалуйста, подождите, я буду пытаться вам что-то всё-таки найти.

Я без какой-то особой надежды выхожу и сажусь на бордюр. Часа два, примерно так, я точно не знаю, висел в воздухе. Сижу, значит, около этой полиции.

Тут он выходит и говорит: херр Давыдов, подойдите. Я подхожу. И он говорит: мы нашли вам жильё.

Я говорю: спасибо! Спасибо! Я знал, что в городе и в округе полно жилья. Я знал это.

Он продолжил: сегодня мы отвезём вас во временное размещение. Вы там будете до понедельника. Потом оказалось, что это домик для буйных и городских сумасшедших, они дерутся, а мне плевать, это тепло! Он продолжил: а потом вы должны сходить в ратхаус и получить ключи от нового жилья. Я говорю: спасибо, я не верю в это. Сегодня вы меня отвезёте? Он говорит: хах, сейчас! И я залетаю к ним в машину. Я просто еду в этой полицейской машине, понимаешь, и чувствую себя Пэрис Хилтон на каком-нибудь красном кабриолете с крутыми пацанами. Ветер развевает мои грязные волосы.

Крутой полицейский смог мне помочь.

И потом я приезжаю сюда. Это маленький домик. Здесь всего 10 комнат. Полностью убитый домик. В каждой комнате есть только одна кровать и больше ничего. Даже шкафа нет. И это просто роскошь для меня, потому что это кровать. Чистая тёплая кровать.

Полицейский говорит: только примите душ. Я говорю: слушайте, я себя в стиральную машину сейчас запихну. И я первым делом, естественно, пошёл, помылся. Двое трусов, две футболки — это всё, что у меня было, и я всё постирал. И я просто лежал на этой кровати. Я лежал, я чувствовал огромное счастье.

Даже неважно, что у меня 1 евро. И... Потом я пошёл... Думаю, ну я сейчас просто реально совсем уже умру от голода, мне надо что-то найти. Там была очень странная дверь: она открывалась изнутри, но не открывалась снаружи без ключа, а ключ мне полиция не оставила. Поэтому чтобы выйти из дома, я специально оставлял окно настежь открытым и потом забирался

И я всё ещё, как назло, был без связи. Я перезагрузил айфон, а он решил просить у меня пин-код от сим-карты, иначе она заблокирована. А я, естественно, не знаю, блин, этот пин-код. Этот пин-код записан на карточке. А эта карточка в комнате с остальными документами, в моей комнате, в которую я не могу зайти.

Я думаю: ладно, короче, всё равно как-то я проживу. Есть тепло и туалет, значит, уже можно жить. Я вижу бекерай. Я далеко не выходил, чтобы не заблудиться. А там ещё был Wi-Fi, то есть я смог в интернет зайти. Вот. Но у меня 1 евро. Я смотрю на цены и понимаю, что я на 1 евро даже воды не попью. Я подхожу к одному парню, прям на горло себе наступаю и просто говорю: простите, я не ел три дня. Я к тому моменту, правда, не ел три дня. Дайте мне хоть что-то, чтобы я купил еду. И он мне дал 2 евро. Думаю: здорово, у меня уже есть 3 евро и 29 центов. Я захожу и понимаю, что я всё равно ничего не куплю. Я говорю продавщице: слушайте, у меня есть 2 евро тут, 1 евро тут. Чего-нибудь хотя бы поесть получится? А она просто берёт стаканчик и вынимает из него несколько монет, докладывает мне и покупает роскошный сэндвич с ветчиной. И всё. Я прям помню... Я прям воскликнул: супер, я могу есть! И я пошёл его есть, короче.

И тут, когда я нашёл Wi-Fi, наконец, я открыл банковский аккаунт и почту. И я увидел уведомление, что всё это время одна прекрасная женщина хотела отправить мне 50 евро. Мне нужно подтвердить перевод. Я заполняю там какую-то анкетку, и мне приходит уже 50 евро. Понимаешь, я чистый, я в тепле, я сытый. И у меня есть 50 евро.

И я даже могу купить сигареты и дёнер на ужин. А потом мне прислали долг в тысячу, а потом, может, мне ещё пришлют все мои гонорары, которые британцы задерживают! Только надо всё же понять, как этого придурка выкурить, чтобы просто собрать вещи и уйти. Я наверняка опять буду приходить с лучшей полицией в мире, которая

никому не может помочь.

Но приезжает зато за три минуты. Это бесспорно. Хотя в итоге мой крутой полицейский смог мне помочь. Я больше не бездомный, понимаешь?

А потом меня заселили в контейнерную общагу. Мне обещали, что я буду жить в комнате один, и это невероятно, обещание сдержали. Тут живут одни арабы и вообще халифат, и я тебе больше скажу: я именно из этой общаги так рвался уехать в Кассель. Именно отсюда. Но тогда тут был жуткий срач и вечный торс-балаган. Всю ночь дверью ебашили по мозгам и орали. А сейчас тут чисто и как-то... по-братски, что ли. Очень тихо, уютно, и все как-то друг другу так помогают. Может, всех долбоёбов просто депортировали? Не знаю. Но мне очень нравятся эти ребята. И больше всего мне нравится быть в безопасности. Пускай пока и без вещей.

И, в общем, всё будет нормально.

Вот что я хочу пожелать миру. Чтоб у всех был дом, и там не было ебанутых. Вот что я хочу пожелать миру. А ещё я хочу больше просто никогда не рассказывать эту историю. Я надеюсь, что ты не будешь у меня ничего спрашивать. Я заебусь это опять всё рассказывать.

ИНДЕЕЦ

Как маленький одинокий индеец

может согреть пыльную степь

жарким потом своего маленького мягкого тела,

«Олдспайсом», футболкой, подержанным «Рено Логан»

и двумя мыслями о горячей еде, —

так и каждый из нас

может обогреть весь бетон

своей маленькой комнаты.

Все мои тексты,

все мои войсы друзьям

и все заметки в айфоне —

это маленькие домики из камней

в одной большой степи.

Они летят пылью, как от костра,

пахнут «Олдспайсом», футболкой,

остывают в дороге,

и я просто надеюсь,

я всегда очень надеюсь,

что для кого-то

это будет как память о доме.

Мне кажется, настоящий День защитника отечества (прости господи, как заебало это словосочетание, но другого пока не имеем) — это 24 февраля, и причастны к этому, конечно, две категории людей.

Первые — это героические и невероятно стойкие украинцы. Вторые — люди из России, которые тихо или громко, резко-радикально или в режиме сумрачной нормы, но отстаивают кулачное право свободы от диктатуры. Цель у всех одна: уберечь себя и близких в бесчеловечной ситуации.

И в этот день, кажется, нечего праздновать, это один из худших дней. И всё же мы выжили, нам очень повезло.

Я во Франкфурте с Яспером. Мы не вместе — он разорвал помолвку. Но мы вместе.

Мы ехали в эс-бане, и дедушка напротив спросил Яспера: «Откуда твой муж?» (Woher stammt Ihr Mann?). Я говорил, как всегда с ним, на смеси трёх. Мы давно не помолвлены, но Яспер ответил: aus Russland. Дед ответил: «Красивая страна и плохое правительство».

А потом мы были в еврейском музее, и я написал наши имена на иврите (оч хуёво написал, как смог). А потом видели чертей в немецких фильмах времён Веймарской республики. И потом мы объелись грузинской еды, и пришёл его одноклассник. Ну и вообще случилась роскошная жизнь.

И вот Яспер познакомил меня с другом и одноклассником, который пережил рак и решил профессионально помогать другим в качестве социальарбайтера. Мы едим всякое вкусное — вроде хинкали, шкмерули, сочных гранатов, и чтоб по рукам текло от удовольствия. Я хочу отпраздновать жизнь и всем нам желаю помнить о необходимости праздновать жизнь.

Это всё, наверное.

24 февраля 2026, ровно 4 года. Ещё один

год.

глава 7. всегда

Беседа с аргентинским медиа Infobae.

Журналист — Nel Gómez.

Я понимаю, что вы живёте в Германии, хотя и не знаю, с какого времени и почему вы решили переехать туда. В любом случае, я хотел бы начать интервью с вопроса о том, почему вы так решили, по чему скучаете и чему рады, что оставили позади.

Это очень долгая история, но я попробую рассказать её коротко. С началом войны, в феврале 22-го года, я сразу же выступил против, я и многие мои коллеги подписывали коллективные письма, выходили на улицы. У меня не было опции молчать, это категорически против моих убеждений. Я понимал, что у меня в лучшем случае больше не будет работы ни в кино, ни в театре — последний мой спектакль в Москве отменили той же весной в день премьеры по звонку из «вышестоящих органов». Я де-факто стал запрещённым автором, но мне было плевать на карьеру, премии и премьеры. Какие премьеры, когда людей убивают? Какие премии, когда моих друзей сажают в тюрьму за гуманизм? Это, говоря по-русски, не по-пацански в моей системе ценностей. Жизнь просто рухнула, потому что я человек, который почти полностью живёт своей работой и своими ценностями. Всё, во что мы верили, все институты, гражданское общество, демократичные пространства вроде литературных школ и театральных лабораторий — в общем, всё, что мы делали в России многие годы, было уничтожено одним днём.

Потом ко мне домой снова стала ходить полиция и угрожать. Она и раньше ходила ко мне после митингов или спектаклей, но тут мне стало уже совсем ясно: очень скоро я окажусь в тюрьме. Потом была мобилизация, тотальное безденежье, закон о полном запрете ЛГБТ... тогда я просто выложил на Facebook свой роман в открытый доступ и сказал, что закрою доступ в день, когда закон о «запрете ЛГБТ» вступит в силу. Я так и сделал. И тогда же я сделал тотальный каминг-аут для всех. И для меня тогда было принципиально важно не только дописать роман, понимая, что его, как мне казалось, никто не издаст и не прочитает, но и сделать его доступным, публичным. Потому что слово — это последняя власть, и я её не отдам.

Позже я обратился в МИД Германии, и мне дали политическую защиту. Я не беженец, нет, но я политический эмигрант. Германия меня приняла, и поэтому я сюда направился. Я живу тут три года, и у меня

Несмотря на свою краткость «Спрингфилд», как мне кажется, охватывает множество вопросов на своих страницах. Он относится к жанру «роман взросления», но в то же время является книгой, в центре которой — любовные отношения. Она показывает реальный мир через воображение, но также и самые суровые стороны российского общества. Нашлось место даже для рассказов, написанных главными героями. Трудно ли было уместить всё это на столь малом количестве страниц?

Совсем нет. По первой и главной профессии я драматург театра и кино, а значит, я люблю концентрированный текст. Я не люблю и не умею писать длинный текст только ради увеличения толщины книжки, я считаю это старомодной гигантоманией. И я никогда не хотел писать прозу, так просто получилось, «Спрингфилд» был моей дипломной работой в магистратуре, я не шучу. И вот я думал: окей, мне надо написать роман, но как? Я пишу драматургию и поэзию, это всегда концентрированные тексты. Поэтому я придумал метод: текст рассказчика Андрея я писал концентрированными верлибрами, а потом просто «разбавлял» их прозаическими связками. Диалоги я писал, как если бы писал пьесу. Структура романа строилась очень просто, потому что если ты драматург или сценарист, ты всегда хорошо мыслишь структурой и ритмом. В общем, метод был каким-то таким.

Как проходил процесс создания Андрея и Матвея и их личностей? Что вам было интереснее всего рассказать о них?

Они оба состоят из самых разных мальчишек, которых я знал на протяжении жизни. Мне меньше всего хотелось (это был один из моих принципов), чтобы на текст хотелось мастурбировать. Нет, нет, это путь в «эксплуатационную литературу», хотя она, наверное, хорошо продаётся. В то же время мне было крайне важно называть секс сексом, описывать телесность — несовершенную и прекрасную в своём несовершенстве, потому что, как мне кажется, любовь — это когда тебе нравятся несовершенства другого. Очень просто восхищаться конвенционально прекрасным, например работами Микеланджело, Лувром или, не знаю, тем известным порноактёром с телом образцового бройлерного петуха на забой. Очень легко написать, почему всё это красиво, это сделали два миллиона раз до тебя, метод известен. Но попробуй любить пустоту родной степи в пригороде умирающего отравленного города и описать эту невысказанную любовь. Попробуй любить каменный сад на фоне атомной электростанции. Одним словом, это другой тип поэзии, предельно правдивой, может даже грубой, но всё равно поэзии. И её нужно изобрести как свой персональный язык любви. Мне было важно всё это, потому что люди сложносочинённые.

Очень интересно наблюдать, как два человека, которые видят, как общество отвергает их сексуальную ориентацию, осмеливаются любить и желать таким прямым способом. Будет ли этот роман очень полезен для других Андреев и Матвеев в России, которые не решаются показать себя такими, какие они есть?

Я хотел бы в это верить, читатели мне писали много добрых слов. Я не могу предугадывать такие вещи, но могу сказать о том, какие цели я перед собой ставил и ставлю до сих пор. Первая — это сохранять память о нормальности, о нормальной жизни до полномасштабной войны и всех последовавших законов, санкций и репрессий. О том, что рай под кухонным столом всё ещё возможен. Поэтому мне было так важно дописать роман. Второе — быть в контакте с россиянами, остающимися в России по разным причинам. Из страны не могут уехать сто сорок пять миллионов человек, многие люди просто в заложниках. Если бы я не понимал, что тогда, в 2022-м году, я стою на пороге тюрьмы, я бы ни за что не уехал из России. Мне грустно думать, как моя пожилая мама стареет на этой границе стран и что я могу больше её не увидеть и даже не смогу похоронить. Мне грустно думать о моем дяде с ментальной инвалидностью. Мне грустно думать о своих друзьях, которые не могут уехать и не могут оставаться, не могут ничего изменить. Но я очень хочу верить, что я могу быть им полезен своими текстами, своей работой и чем-то ещё. А ещё важно помнить, что ты совсем не Бог.

Насколько важно для человека иметь в городе места, где он может быть самим собой? Города, которые появляются в «Спрингфилде», напоминают то, что в Испании мы называем «провинциальными городами». Происходит ли нечто подобное в России? Являются ли Москва или Санкт-Петербург гораздо более развитыми в социальном плане местами?

Да, конечно, в России говорят: «Москва — это не Россия». Потому что Москва — это совершенно отдельное государство. А ещё говорят: «В автозаке не катался — Москвы не видел», потому что полиция постоянно хватает людей в Москве целыми десятками и сажает в свои машины с решётками на окнах. В России существует сразу много времён: кто-то всё ещё живёт в 70-х, в СССР, кто-то застрял в выдуманном далёком прошлом, в котором даже не жил, в некоем «золотом веке», и не знает реальную историю страны, кто-то вспоминает 2010-е, потому что это была молодость и было меньше репрессий, а кто-то фантазирует о будущем, несмотря ни на что. Вы спрашиваете: «Насколько важно для человека иметь в городе места, где он может быть самим собой?». Конечно, бесконечно важно. Я расскажу вам один интересный факт: ещё в СССР по всей стране были места, где встречались геи и лесбиянки. Я писал об этом в романе. Это настолько сильные и давние квир-традиции, что они сохранились до сих пор. Я сам помню много случаев, когда, например, на одном таком историческом месте встречаемся мы с моими квир-знакомыми, там же стоят мои друзья-антифашисты и панки, недалеко от нас стоят молодые мамы с детьми, церковь, полиция — и все мы существуем в одном пространстве, и никто никому не мешает. Это удивительная ситуация, но она была реальна для России.

Пространства, которые появляются в романе, — это прежде всего пространства диссидентства. Как вы соотносите такие вопросы, как городское распределение или город и власть? Считаете ли вы, что это что-то особенное для России и других постсоветских пространств, или это можно экстраполировать на более общий уровень?

Я не очень понимаю вопрос и боюсь дать неверный ответ. Вы говорите о том, насколько город должен зависеть от центрального государственного аппарата? Если

В романе Запад и Соединённые Штаты кажутся утопическими местами, учитывая свободу, которую там обретают герои. Однако на самом деле положение многих людей с иной сексуальной или гендерной идентичностью там тоже не кажется идеальным.

Конечно. Но эти фантазии — способ выживания. И слава Богу, что он всё ещё у нас есть. Мы всё ещё умеем мечтать, разве это плохо? Понимаете, российский человек научен быть очень адаптивным. В СССР не было двоемыслия, в СССР было «троемыслие», когда дома ты говоришь и делаешь одно, на партийном заседании ты вынужден говорить и делать второе, а хочешь ты чего-то третьего. В этом нет ничего хорошего, но это навык выживания, который был забыт, и теперь его снова вспомнили. Но я так не умею. В моей семье ненавидели Советский Союз, и меня никогда не учили молчать и прятаться, я плохо умею повторять советские поведенческие практики.

В настоящее время, по крайней мере в Испании, мало кто читает современную русскую литературу. Поэтому неизбежно эта книга заставляет нас хотя бы отчасти составить представление о том, каким является российское общество. Я хотел бы спросить вас, являются ли герои романа, например мать Андрея, «типично» русскими персонажами, из которых можно извлечь более общее прочтение.

Россия — очень сложная страна, очень сложно говорить о «типичном». Возможно, типичность россиян в их нетипичности. Я имею в виду, что все травмированы как-то по-своему, но всех объединяет факт боли. Травма типична. Россия, как любая страна со сложной историей, как те же США, Германия или Испания, кажется чем-то единым и монолитным только с расстояния тысяч километров. Нет, мать Андрея точно не является «типично» русской. Хотя бы потому, что она родилась и выросла в Таджикистане, в совсем другой культуре, и она говорит в романе: «Мы — другая Россия». Она не считает себя «сто процентов русской». После депортаций в 20-е годы (мои предки были в дореволюционной России «высшим кулачеством», то есть богатыми предпринимателями и, следовательно, «врагами народа» для большевиков) моя семья тоже оказалась в Таджикистане. Я храню очень старые фотографии, где мои предки с выгоревшими добела волосами и сгоревшей кожей под яростным южным солнцем стоят в саду, который они отвоевали у гор и пустыни. Отчасти я писал мать Андрея со своей матери, и поверьте, наш быт, наши традиции и взгляд на жизнь были совсем не «типично русскими». Но, сказав всё это, я хочу добавить, что, как мне кажется, Андрей и Матвей очень, очень типичные молодые взрослые для своего времени и места. Родители Матвея (отец-алкоголик и вечно уставшая мать) — достаточно типичные люди возраста сорок плюс. Но повторюсь, Россия — сложная страна.

В какой степени отсутствие свободы является определяющим фактором в повседневной жизни российского населения? Как вы думаете, вашу книгу там когда-нибудь прочитают?

Мою книгу очень активно читают! Читают с того дня, как я выложил её в открытый доступ. Спасибо пиратству, «Спрингфилд» активно ходит из рук в руки, и его легко скачать в интернете. Более того, в прошлом году мы с моим российским издателем Георгием Урушадзе сделали такую художественную акцию: мы зачеркнули чёрными полосами в тексте романа абсолютно всё, что может быть запрещено по современному законодательству, и Георгий стал продавать эту версию книги в России. Открыто. Это был ограниченный тираж, потому что для меня и для Гоши это был акционизм, это был «артефакт эпохи репрессий» и насмешка над цензорами. Я даже жалею, что у меня нет такого экземпляра книги в доме. На память. Я просто хочу сказать, что живое всегда побеждает мёртвое. И мои читатели, мои коллеги и друзья — это живое. Они выиграют. А мёртвые проиграют.

В издательствеFreedom Lettersвышли книги:

Проза

Владимир Сорокин СКАЗКА

Владимир Сорокин НАСЛЕДИЕ

Владимир Сорокин ДОКТОР ГАРИН

Владимир Сорокин ГОЛУБОЕ САЛО

Владимир Сорокин ТРИДЦАТАЯ ЛЮБОВЬ МАРИНЫ

Владимир Сорокин СЕРДЦА ЧЕТЫРЁХ

Дмитрий Быков ЧЁРНАЯ РЕЧКА

Дмитрий Быков VZ. ПОРТРЕТ НА ФОНЕ НАЦИИ

Дмитрий Быков VZ. ТРИ ГОДА ВОЙНЫ

Дмитрий Быков БОЛЬ/ШИНСТВО

Дмитрий Быков ДУГА

Дмитрий Быков ЖД

Дмитрий Быков КВАРТАЛ

Александр Генис НАШИ

Александр Генис ЛИЧНОЕ

Александр Генис ПУТЕВОЕ

Александр Генис КОЖА ВРЕМЕНИ

Сергей Давыдов СПРИНГФИЛД

Сергей Давыдов МИДВЕСТ

Андрей Бильжо АЗБУКА 2022–20…

Грег Блейк Миллер ЭФФЕКТ КУЛЕШОВА

Перевод с английского Екатерины Кевхишвили

Предисловие Дмитрия Быкова

Илья Данишевский ДАМОКЛОВО ТЕХНО

Предисловие Ольги Романовой

Александр Ильянен ДОМИК НЯНИ

Предисловие Дмитрия Волчека

Александр Ильянен И ФИНН

Рассел Уоркинг ПОВСТАНЕЦ

Перевод с английского Нонны Уоркинг под редакцией Макса Немцова

Russell Working THE INSURRECTIONIST

Юлий Дубов БОЛЬШАЯ ПАЙКА

Первое полное авторское издание

Юлий Дубов МЕНЬШЕЕ ЗЛО

Послесловие Дмитрия Быкова

Нателла Болтянская КАПИТАН СОБАЧЬЕЙ ЯХТЫ

Пётр Турёхин ЛАНДШАФТЫ УТРАЧЕННОГО ВРЕМЕНИ

Сборник рассказов МОЛЧАНИЕ О ВОЙНЕ

Игорь Наровский СМЕЮЩИЙСЯ КРАСНЫЙ

Игорь Наровский ДУРАК В СТРАНЕ БЕЗ НЕБА

Ваня Чекалов ЛЮБОВЬ

Ваня Чекалов ОДИНОЧЕСТВО

Николай Йорданов НЕ ГОВОРИ МАМЕ

Перевод с болгарского Анастасии Эм

Ася Михеева ГРАНИЦЫ СРЕД

Катя Капович КТО СПАСЁТ БЭТМЕНА?

Алексей Макушинский ДИМИТРИЙ

Михаил Боков АНАРХИСТЫ

Серия «Лёгкие»

Иван Филиппов МЫШЬ

Иван Филиппов ТЕНЬ

Ольга Романова ИГРА В БУТЫЛОЧКУ

М. Петрович ПОБЕДА БУДЕТ ЗА НАМИ

Елена Козлова ЦИФРЫ

Юрий Троицкий ШАТЦ

Айм Сорри (Глеб Гаркуша) АРЕСТОВИЧ

Предисловие Дмитрия Быкова

Сергей Мостовщиков, Алексей Яблоков

ЧЕРТАН И БАРРИКАД. Записки русских подземцев

Иван Чекалов, Василий Тарасун

БАКЛАЖАНОВЫЙ ГОРОД, или Бутылочные эпизоды

Валерий Бочков БАБЬЕ ЛЕТО

Серия «Пока»

***** ****** МУЖСКОЕ ГОСУДАРСТВО

Владимир Севриновский ЖИЗНЬ ДМИТРИЯ МАРКОВА

Сорин Брут РОМАН НЕОТПРАВЛЕННЫХ ПИСЕМ

Игорь Золотарёв УГОЛОВКА

Предисловие Дмитрия Быкова

Евгения Урсу ПОЕЗД НА БАЛИ

Серия «Круги»

Саша Василюк ЯВКА СТРОГО ОБЯЗАТЕЛЬНА

Перевод с английского Макса Немцова

Леонид Бершидский ПРОВЕРЕНО НА ЖИВОТНЫХ

Авторский перевод с английского

Серия «Крафт»

Ксения Букша МАЛЕНЬКИЙ РАЙ

Илья Воронов ГОСПОДЬ МОЙ ИНОАГЕНТ

Михаил Сегал ГУМАННОЕ ПРОЩАНИЕ

Константин Куприянов НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

Серия «Эрика»

Виктор Шендерович ИЗБИТЫЕ ИСТИНЫ

Freedom Letters x «Лысы чэрап»

Владимир Козлов. ЛЕТО ЛЮБВИ

Андрэй Дудко СУПЕРДАДА. СФАГНУМЫ. ДЖОН ДУЛЬКО НА ТЫМ СВЕЦЕ

Язэп Гніль ПСІХАРАМАН

Ганя Фак’ю MУЖЫКI

Константин Стешик КАЖДЫЙ ОХОТНИК

Константин Чарухин ЗВЕЗДА И ВОР

Игорь Савченко ДОКАЗАТЕЛЬСТВО

Кравченко КРЕСТИК

Слава Пресняков КВИРТ

Детская и подростковая литература

Александр Архангельский ПРАВИЛО МУРАВЧИКА

Сборник рассказов для детей 10–14 лет СЛОВО НА БУКВУ «В»

Ясминка Петрович ГИГА ДЕЛАЕТ МОРЕ

Перевод с сербского Марии Беркович

Рисунки Аны Петрович

Ксения Туркова РУССКИЙ В ПОРОШКАХ

Рисунки Александра Макарова

Серия «Отцы и дети»

Александр Пушкин, Тарас Шевченко, Николай Карамзин, Евгений Баратынский, Михаил Лермонтов, Григорий Квитка-Основьяненко БЕДНЫЕ ВСЕ

Предисловие Александра Архангельского

Лев Толстой ХАДЖИ-МУРАТ

Предисловие Дмитрия Быкова

Александр

Предисловие Артёма Ляховича

Поэзия

Бахыт Кенжеев ИЗБРАННОЕ. 1972–2024

Предисловие Сергея Гандлевского

Вероника Долина НЕПОПРАВИМОЕ

Дмитрий Быков ПОДЪЁМ

Дмитрий Быков НОВЫЙ БРАУНИНГ

Демьян Кудрявцев ЗОНА ПОРАЖЕНИЯ

Вадим Жук СЛИШКОМ ЧЁРНАЯ СОБАКА

Дифирамб Владимира Гандельсмана

Евгений Клюев Я ИЗ РОССИИ. ПРОСТИ

Вера Павлова ЛИНИЯ СОПРИКОСНОВЕНИЯ

Аля Хайтлина ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО ВЕСНЫ

Алина Витухновская ТИХИЙ ДРОН

Ксения Букша ТРЭШАЧОК И КРИНЖАНИНА

Предисловие Дмитрия Кузьмина

Татьяна Вольтская ТЫ ДОЖИВЁШЬ

Виталий Пуханов РОДИНА ПРИКАЖЕТ ЕСТЬ ГОВНО

Двуязычные издания

Сборник современной поэзии КАК НАМ ЭТО ПЕРЕЖИТЬ / HOW ARE WE MEANT TO SURVIVE THIS

Составитель Татьяна Бонч-Осмоловская

Александр Пушкин НЕВОЛЬНЫЙ ЧИЖИК / A CAPTIVE FINCH

Перевод на английский Леонида Бершидского

Предисловие Татьяны Малкиной

«Слова Украïни»

Олександра Крашевська

КОЛИСКОВА ПО МАРIУПОЛЮ.

30 снiв без пробудження

Передмова Лiнор Горалiк

Александра Крашевская

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПО МАРИУПОЛЮ.

30 снов без пробуждения

Предисловие Линор Горалик

Александр Кабанов ЧУДЕСНЫМ ОБРАЗОМ

Александр Кабанов СЫН СНЕГОВИКА

Генрі Лайон Олді ВТОРГНЕННЯ

Генри Лайон Олди ВТОРЖЕНИЕ

Генрі Лайон Олді ДВЕРІ В ЗИМУ

Генри Лайон Олди ДВЕРЬ В ЗИМУ

Генри Лайон Олди ОСОБЕННОЕ ВРЕМЯ

Генри Лайон Олди ЧЁРНАЯ ПОЗЁМКА

Максим Бородін В КІНЦІ ВСІ СВІТЯТЬСЯ

Андрій Бульбенко, Марта Кайдановська

СИДИ Й ДИВИСЬ

Мария Галина ВОЗЛЕ ВОЙНЫ

Одесса. Февраль 2022 — лютий 2023

Мария Галина НИНЕВИЯ

Предисловие Марка Липовецкого

Андрей Краснящих БОГ ЕСТЬ +/–

Андрей Краснящих ВСЁ ЕЩЁ ГОРИТ

Сборник современной украинской поэзии ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА

Анатолий Стреляный ЧУЖАЯ СПЕРМА

Ирина Евса ДЕТИ РАХИЛИ

Ольга Гребенник ВОЕННЫЙ ДНЕВНИК

Алексей Никитин ОТ ЛИЦА ОГНЯ

Борис Херсонский POST PRINTUM

Борис Херсонский ТВЁРДАЯ ФОРМА

Предисловие Марии Соццани-Бродской

Юрий Смирнов РЕКВИЗИТОР

Андрей Костинский ДОМ ПОГИБШИЙ МОЙ

Станислав Бельский ЗАФИКСИРОВАНЫ ПУСКИ РАКЕТ, ОСТАВАЙТЕСЬ В УКРЫТИЯХ

Олег Ладиженський БАЛАДА СОЛДАТІВ

Вірші воєнних часів

Олег Ладыженский БАЛЛАДА СОЛДАТ

Стихи военных дней

Валерий Примост ШТАБНАЯ СУКА

Артём Ляхович ЛОГОВО ЗМИЕВО

Драматургия

Светлана Петрийчук

ТУАРЕГИ. СЕМЬ ТЕКСТОВ ДЛЯ ТЕАТРА

Предисловие Михаила Дурненкова

Сергей Давыдов ПЯТЬ ПЬЕС О СВОБОДЕ

Сборник ПЯТЬ ПЬЕС О ВОЙНЕ

Составитель Сергей Давыдов

Литература нон-фикшн

Павел Кушнир МАЗУРКИ ПО СРЕДАМ

Предисловие Дмитрия Волчека

Дмитрий Быков ДЕМОН ПОВЕРЖЕННЫЙ

Российская культура XX века

Николай В. Кононов КРИПТОПОПУЛИСТ

На кого работает Павел Дуров

Александр Генис

АМЕРРИКА. Новый Свет с акцентом

Роман Лейбов, Олег Лекманов

«СТАЛИН ДУМАЕТ О НАС»

Хрестоматия для первоклассников «Родная речь»: комментарий. С приложением цикла Льва Рубинштейна «Всякой вещи своё место»

«Новая газета-Европа» ГЛУШЬ

Людмила Штерн БРОДСКИЙ: ОСЯ, ИОСИФ, JOSEPH

Людмила Штерн

ДОВЛАТОВ — ДОБРЫЙ МОЙ ПРИЯТЕЛЬ

Анастасия Полозкова КОНЕЦ СВОБОДНОЙ ЭПОХИ.

Голоса российского феминизма

Илья Бер, Даниил Федкевич, Н. Ч., Евгений Бунтман, Павел Солахян, С. Т. ПРАВДА ЛИ

Послесловие Христо Грозева

Серия «Не убоюсь зла»

Натан Щаранский НЕ УБОЮСЬ ЗЛА

Выступления российских политзаключённых и обвиняемых НЕПОСЛЕДНИЕ СЛОВА

Выпуски 1, 2, 3

Валерия Новодворская ПО ТУ СТОРОНУ ОТЧАЯНИЯ

Послесловия Ольги Романовой и Юлия Рыбакова

Саша Скочиленко при участии С. М. Фаворски

МОЙ ТЮРЕМНЫЙ ТРИП

Илья Шакурский ЗАПИСКИ ИЗ ТЕМНОТЫ

Серия «Кода»

Андрей Козырев ЖАР-ПТИЦА

Нина Хрущёва ХРУЩЁВ. Полная авторская версия

Серия «Очевидцы»

Анна Каретникова МАРШРУТ

Анна Каретникова Я — СОТРУДНИЦА ФСИН

Ирина Новик Я — ДЕЗЕРТИР

Олеся Герасименко НЕ ЗАКРЫВАЙ ГЛАЗА

Серия «Режим речи»

Риккардо Николози ВОЕННАЯ РИТОРИКА ПУТИНА

Перевод с немецкого *** *****

Серия «Версии»

Михаил Крутихин ИГРА В РЕВОЛЮЦИЮ

Иранские агенты Кремля

Михаил Крутихин

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ШАХСКОГО ИРАНА

Михаил Бакланов КГБ МЕЖ ДВУХ АМЕРИК

Хаим Бен Яаков

ЧЕМОДАН, ВОКЗАЛ, ИЗРАИЛЬ

К истории антисемитизма в СССР

Вступительное слово Тамары Эйдельман

Предисловие Давида Маркиша

Серия «Память медиа»

«Я САМ СТАЛ РУССКИМ ЗАРУБЕЖЬЕМ»

Заграничные беседы об изгнании и послании

Составители Иван Толстой и Игорь Померанцев

ТОТ САМЫЙ «СОБЕСЕДНИК»

Предисловие Дмитрия Быкова

GORBY. ОТБОРНОЕ

Серия «Учебники рассеянных»

Дмитрий Быков СТРАШНОЕ. ПОЭТИКА ТРИЛЛЕРА

Серия «Документы века»

1000 NAMES. A LIST OF POLITICAL PRISONERS IN RUSSIA

Николай Бобринский, Глеб Богуш, Григорий Вайпан, Наталия Секретарёва, ********* ***** СТО ДНЕЙ ПОСЛЕ ПУТИНА. Пакет решений для переходного правительства

Серия «Февраль/Лютий»

Александр Генис ФАШИЗМЫ

Михаил Эпштейн ПЕРЕД КОНЦОМ ИСТОРИИ?

ГРАНИ РУССКОГО АНТИМИРА

Андрей Архангельский

СТРАНА, РЕШИВШАЯ НЕ БЫТЬ

Леонид Никитинский ПОНЯТИЯ

Светлана Еремеева МЁРТВОЕ ВРЕМЯ

**** ******* У ФАШИСТОВ МАЛО КРАСКИ

Андрей Мовчан ОТ ВОЙНЫ ДО ВОЙНЫ

Сборник эссе НОСОРОГИ В КНИЖНОЙ ЛАВКЕ

Сергей Шелин ЗАНИМАТЕЛЬНАЯ РОССИЯ. 228 ОТВЕТОВ

Sergey Shelin RUSSIA AFTER PUTIN AND TRUMP

Сайт издательства freedomletters.org

Телеграм freedomltrs

Инстаграм freedomletterspublishing

Издатель Георгий Урушадзе

Технический директор Владимир Харитонов

Редактор Александра Ксенофонтова

Обложка и иллюстрации Татьяна Рауд

Вёрстка Гера Ж.

Корректор Марина Куликова

Сергей Давыдов. Мидвест: Мультимодальная повесть. Берлин: Freedom Letters, 2026.

ISBN 978-1-80665-076-7

Мидвест — это не штат и не страна. Это состояние: вечное межземелье, в котором ты всегда эмигрант. Автор знаменитого «Спрингфилда» Сергей Давыдов написал книгу об этих четырёх годах так, как их прожил, — в рваной смене жанров, голосов и состояний. Верлибр, проза, сны, монологи, один евро на счёте и очередь за лучшей долей. Книга заканчивается не победой — возможностью жить дальше. Что, в общем, одно и то же.

© Сергей Давыдов, 2026

© Freedom Letters, 2026

Фотографии из архива автора