Кэндзи Уэда

Магазинчик нужных слов

Глава 1. Вечное перо

Кэндзи Уэда

Информация от издательства

Original title:

銀座「四宝堂」文房具店

GINZA SHIHODO BUNBOGUTEN

Kenji Ueda

На русском языке публикуется впервые

Уэда, Кэндзи

Магазинчик нужных слов / Кэндзи Уэда; пер. с яп. А. Федюрко, А. Хайретдиновой. — Москва: МИФ, 2026. — (Романы МИФ. Магия книжных страниц).

ISBN 978-5-00250-611-8

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Original Japanese edition published by SHOGAKUKAN.

Russian language edition arranged with SHOGAKUKAN, through EMILY BOOKS AGENCY LTD.

[1]

Наконец-то закончилась стажировка для новых сотрудников, начавшаяся первого апреля. Первые две недели мы жили прямо в учебном центре и слушали лекции, а с третьей недели формат сменился: нас делили на группы, и мы по очереди объезжали главную контору, заводы, филиалы продаж, исследовательские центры, а затем презентовали выученное перед всеми.

Группы, обычно организованные по пять человек, велено было перетасовывать при каждой смене места визита, чтобы новички успели пообщаться со всеми своими сокурсниками по найму[2]. Но оттого что спутники каждый раз менялись, у меня, человека застенчивого, стресс был чудовищный. Настолько, что сил уже не оставалось.

А сверх того или, вернее, вдобавок к этому тяжелее всего была борьба за лидерство среди ровни. Ну, знаете, эта игра в «кто выше». Отдел кадров, конечно, твердил: «Стажировка для новичков — это место учебы, а не оценки способностей и профпригодности», но и в вопросах на объектах, и в обсуждениях внутри групп, и в самих презентациях неизбежно становилось видно, кто лучше, а кто хуже. Из-за того, что это повторялось раз за разом, среди сокурсников по найму незаметно начала выстраиваться иерархия. Атмосфера испортилась настолько, что в перерывах за спиной уже можно было услышать и такое: «И как его вообще взяли к нам в компанию?» или «Небось, по блату?» В итоге еще до окончания стажировки для новичков трое уволились.

— Мы же одногодки, давайте помогать друг другу и жить дружно. — Я столько раз порывался это сказать. Но слова так и не сорвались с губ. Со мной всегда так: не могу вымолвить главное в нужный момент. А потом еще долго переживаю из-за того, что не сказал, не сумел передать. В таком состоянии смогу ли я выдержать торговую стажировку[3], которая начнется после выходных?

По пути домой, в комнату, где меня никто не ждет, меня переполняла смутная тревога. Я только что получил первую зарплату, завтра начинаются длинные выходные в честь Праздника весны[4]… и все равно на душе было неспокойно.

В поезде метро меня вдруг осенило: я вспомнил слова старшего коллеги, сказанные во время стажировки: «А на что вы потратите свою первую зарплату? В принципе, можно на что угодно, но, если купите подарок тому, кто вам помог, этому человеку будет очень приятно. Так что рекомендую поступить именно так». Точно. Завтра поеду куда-нибудь и найду подарок для госпожи Нацуко. Но еще я хотел купить подарок для кое-кого другого, не менее важного! Но куда же лучше отправиться? Где найти вещь, которая порадует госпожу Нацуко? Если уж говорить о Токио, то таким местом наверняка можно было назвать магазин письменных принадлежностей «Гиндза Сиходо».

Госпожа Кисима проводила меня до главного входа в универмаг «Мацукия», выходящий на улицу Гиндза-Тюодори[5].

— Э-эх, вам вон в ту сторону. Вы точно справитесь? А то я могла бы приставить кого-нибудь из молодых сотрудников. Сама бы проводила, но у меня сразу после этого встреча… Вы уж простите. — Госпожа Кисима, вышедшая проводить меня до входа, выглядела обеспокоенной.

— У меня есть карта, которую вы дали, так что все в порядке. Да и смартфон есть, так что как-нибудь разберусь, — ответил я как можно более непринужденно.

— Ну, если вы так говорите… Ах да! Я сейчас же позвоню в магазин, как только зайду. Там о вас обязательно позаботятся! — добавила она торопливо. В мягком взгляде госпожи Кисимы было что-то очень похожее на взгляд госпожи Нацуко.

— Спасибо вам большое. Ну, я пошел.

— Не спешите. Спокойно, никуда не торопитесь. Если что, то сразу звоните мне на мобильный. Что-нибудь придумаем, — попросила Кисима-сан, кивнув мне на прощание.

Ну прямо как мать с ребенком, который впервые в жизни отправился за покупками. Мы ведь познакомились с Кисимой-сан всего несколько часов назад, а казалось, что знаем друг друга уже целую вечность.

Я двинулся по карте, которую она набросала мне на бумажке. Судя по всему, поначалу нужно было просто идти прямо по Тюо-дори. Пройдя немного, я оглянулся; госпожа Кисима все еще стояла в углу у входа. Я слегка поклонился, и она помахала мне рукой. Если уж на то пошло, рукописную карту мне дали впервые в жизни. В наше время обычно скажут: «Зайдите на сайт магазина», и дело с концом. А на листке с нарисованной картой были еще название магазина, адрес и вдобавок номер телефона госпожи Кисимы.

Я миновал два перекрестка со светофорами, на третьем пересек центральный проспект и свернул в переулок. В отличие от нарядной главной улицы, здесь тесной чередой стояли высотные здания, и место напоминало настоящий лабиринт. Я прошел немного прямо, повернул на втором углу и наконец увидел цилиндрический почтовый ящик. Наверное, его регулярно красят заново: яркий киноварный цвет[6] ударил в глаза. Такие ящики я видел только в кино или старых телесериалах. И действительно, ориентир что надо. Прямо напротив него и оказался нужный мне магазин.

— Вот оно, значит… — невольно вырвалось у меня вслух.

Шел я, должно быть, минут десять. Теперь-то, когда я добрался, я понял, что все было ровно по карте, но для меня, недавно перебравшегося в Токио, это все равно стало маленьким приключением.

Мне говорили, что это старая лавка[7] письменных принадлежностей, однако трехэтажное здание, хоть и источало ощущение возраста, ничуть не выглядело обветшалым. В нем чувствовалось благородство и вместе с тем какая-то умиротворенность; совершенно особая атмосфера. Вход представлял собой застекленную дверь, а посередине золотыми буквами было выведено: «Сиходо».

Едва я ступил внутрь, меня

— Добро пожаловать!

В этом голосе было что-то родственное мягкости благовоний. Чувствовалось, что он от всего сердца рад моему приходу. Я впервые слышал такое искреннее, такое теплое «Добро пожаловать!».

Вообще, одна из вещей, которая меня раздражает в Токио, — как раз это «Добро пожаловать!». Там, в глубинке[8], где я родился и вырос, мы даже покупателям говорим просто «Здравствуйте». Если утро, то «С добрым утром!», если вечер — «Добрый вечер!». Думаю, тут сказывается и то, что большинство жителей знают друг друга в лицо. А скажи у нас «Добро пожаловать!» — это запросто могло бы прозвучать как: «О, а не впарить ли ты мне чего задумал?» Конечно, с улыбкой. Вот и получалось, что именно это меня раздражало и в круглосуточных магазинах, и в фастфудах, и в сетевых изакаях[9], и даже в банках и в окошках госучреждений! Везде эти противно-звонкие выкрики «Добро пожаловать!».

Но «Добро пожаловать!» в этом магазине было особенным. В нем не было ни капли той тошнотворности. Почему? Я и сам толком не понимал. Может, просто от облегчения, что благополучно добрался, мне так показалось. Хозяин голоса, заметив, видимо, мою неуверенность и растерянность, сразу появился. Светло-голубая рубашка, серые брюки, однотонный темно-синий галстук, простые черные кожаные туфли на шнурках. Волосы ни длинные, ни короткие, с естественным пробором. Лет, наверное, за тридцать пять?

— Простите… это и есть магазин «Сиходо»?

Хотя я и проверил название еще перед тем, как войти за стеклянную дверь, с моих губ все равно сорвался совершенно бестолковый вопрос.

— Да, это наша лавка «Сиходо». Извините за нескромность, вы, случайно, не господин R?

— А… да, — кивнул я не очень уверенно.

— Мы вас ждали. Не заблудились?

— Нет, дорога не была сложной. К тому же мне дали вот это.

Мужчина, взглянув на листок в моей руке, слегка кивнул.

— Ну и славно. Только что звонила Кисима-сан. Сказала, что порекомендовала одному важному гостю, господину R, магазин «Сиходо». Велела встретить со всем возможным радушием, когда вы появитесь. — С этими словами он достал из кармана портмоне для визиток, вытащил одну карточку и протянул мне. — Меня зовут Такарада Кэн, я из «Сиходо». Будем знакомы, прошу любить и жаловать.

— Ах! Э-э… с-с моей стороны тоже… очень приятно… — промямлил я не очень уверенно.

Для меня, человека застенчивого, нет ничего более напряженного, чем приветствие при первой встрече. Знал ли он о моих чувствах или нет, но Такарада-сан не переставал мягко улыбаться и продолжал:

— Но, прежде всего, по какому вы делу? Наша Кисима-сан сказала только: «Кэн-тян[10], короче, полагаюсь на тебя!» — и повесила трубку. Впрочем, с ней это каждый раз так… Так что я не в курсе, зачем вы пожаловали.

Тут я наконец очнулся:

— Ах да! Э-э… мне нужны почтовая бумага[11] и конверты…

Такарада-сан, с видом человека, который говорит: «Ну конечно, я так и думал», — глубоко кивнул, выдержал паузу и ответил:

— Слушаюсь.

Затем плавным, неторопливым жестом он повел рукой в глубину магазина и добавил:

— Пожалуйста, сюда. Основные сорта почтовой бумаги и конвертов расположены вон на тех полках.

Сам не знаю почему, но неторопливое, до мельчайших деталей учтивое обслуживание Такарады-сан было мне приятно. Суетливый подход, когда с клиентом обмениваются только сутью дела, меня сбивал с толку. Возможно, это порождение ума горожан, которые вечно куда-то спешат. Однако такой подход бездушен, словно ты имеешь дело с торговым автоматом, и мне с ним не сжиться.

Полки, куда он меня провел, были плотно уставлены самыми разными наборами бумаги и конвертов. Тут были и дорогие, с первого взгляда узнаваемые образцы, вроде бумаги ручного изготовления, васи[12], и нарядные — с вкраплениями засушенных цветов, и западного образца — с четкими красно-коричневыми линейками на бледно-голубом фоне. Одних только названий было достаточно, чтобы настроение само собой поднималось.

Рядом с каждым сортом бумаги лежали конверты того же дизайна. К бумаге для вертикального письма[13] прилагались конверты «нагагата»[14], для горизонтального — «ёгата»[15]. Беглым взглядом я прикинул и насчитал не меньше двухсот видов.

— Помимо того, что представлено здесь, у нас есть наборы с сезонными рисунками и так далее. А так называемые поздравительные карточки находятся возле отдела с открытками. — Такарада-сан окинул свои владения довольным взглядом.

— Как много… Честно говоря, я растерялся.

— Благодарю вас, — скромно улыбнулся он. — Площадь торгового зала у нас ограничена, так что выставить все, что хотелось бы, мы не можем. Зато ассортиментом бумаги васи и привозной из-за границы мы гордимся! Даже в Токио нас можно пересчитать по пальцам. Разумеется, если чего-то нет у нас, мы можем порекомендовать другие крупные магазины письменных принадлежностей. Например, в Гиндзе, в Нихомбаси, вокруг Токийского вокзала. Просто скажите, чего желаете. Ассортимент в других магазинах я в целом знаю, да и по-соседски попросить их отложить товар для вас по телефону тоже могу.

— Да нет, что вы, — смутился я еще больше. — Даже из того, что здесь, выбрать уже непросто, а уж ходить смотреть еще и в другие места… Куда мне. М-м-м…

Такарада-сан, не переставая мягко улыбаться, взял в руки один из наборов.

— Вот этот, «Таёри»[16], — на вертикальную строку десять строк, фон нежно-белый, линейки едва намечены, так что подойдет на любой случай. Кстати, это наш оригинальный товар.

— О, вот оно что… — с интересом пробежал я взглядом по предложенному образцу. И правда, очень изящная работа.

Такарада-сан снял с полки двумя ярусами выше другой набор.

— А это — «Хагоромо»[17]. Его тоже можно купить только у нас. Один мастер бумаги васи решил, что хочет создавать не только произведения искусства, но и вещи для практического пользования. С тех пор все и началось. Но количество экземпляров очень маленькое… Бумага высококачественная, линованная особым способом[18]. Тоже на все случаи. А еще… Ах, простите! Я что-то без спроса рекомендую лишь то, что нравится мне самому.

Такарада-сан выглядел лет на тридцать пять, но от его педантично-вежливой манеры веяло чем-то неуловимо необычным.

— Оба варианта очень простые, но благородные. И смотрятся так элегантно! Правда, замечательные… — задумчиво проговорил я.

Я прекрасно знал за собой, что я нерешительный до невозможности.

— Способов выбрать бумагу и конверты по большому счету два. Первый: когда отправитель выбирает по своему вкусу. Обычный, так сказать, — подсказал Такарада-сан. — Второй: когда выбирают то, что, вероятно, порадует получателя. Те два набора, что я рекомендовал вам вначале, —

— Да… возможно, вы правы…

Я понимал, что совет дельный, но писать настоящие письма, то есть письма именно в конвертах, а не открытки, мне не доводилось. Открытки на Новый год — самое большее из того, что я писал.

— Раз вас рекомендовала госпожа Кисима, вы, наверное, собираетесь вложить что-то в подарок? — Заметив, что я не могу связать и двух слов, Такарада-сан пришел мне на помощь.

— Ах да, точно! Видите ли, я получил первую зарплату и хочу потратить ее на подарок бабушке в деревне. Выбрался в Гиндзу, походил туда-сюда, поглазел, но что подарить, ума не приложу… Когда я совсем отчаялся и забрел без цели в гастроном универмага, ко мне обратилась продавщица и…

Тут Такарада-сан неожиданно фыркнул:

— Неужели она сказала: «Эй-эй, парень, ты в порядке?»

— Да! Точно-точно! — воскликнул я пораженно. — «Парень, ты в порядке? Весь в поту, вид усталый. А вот ледяной гёкуро[19], как раз сейчас самый сок», — и протянула мне стаканчик. Я опешил, а она вытащила откуда-то стул и говорит: «Садись давай, передохни малость». И усадила меня прямо у витрины…

Такарада-сан одобрительно кивнул, явно забавляясь:

— Госпожа Кисима именно такая: заметит уставшего или растерянного человека — и не может пройти мимо.

— Вот как… Но чай, который она мне дала, был правда очень вкусный. Нет, без преувеличения! Я никогда в жизни не чувствовал такой сладости. — Я невольно шумно выдохнул. — И она, доливая мне еще, спросила: «Что стряслось? В Гиндзу приехал и вздыхаешь. Что-то случилось?»

Право слово, удивительно. Мы знакомы с Такарадой-сан всего несколько минут, а говорить с ним оказалось неожиданно легко. Да и с госпожой Кисимой тоже. Может, сегодня у меня вообще день встреч с добрыми людьми?

— Скажите… а сколько госпоже Кисиме примерно лет? — поинтересовался я тише, будто хотел узнать что-то секретное.

— Ну что вы, спрашивать женщину о возрасте неловко, так что понятия не имею. Но она работала в универмаге «Мацукия» с тех самых пор, как я себя помню, — задумчиво ответил Такарада-сан. — Так что, наверное, возраст солидный. Точно, несколько лет назад она достигла пенсионного возраста, а теперь работает по контракту: занимается обучением персонала и служит этаким консультационным окном для особо важных клиентов. Ах да… она, кажется, одна из немногих, кто может обращаться к президенту Мацукии на «-кун»[20].

— Ого… и вот такой замечательный человек меня окликнул, — выдохнул я коротко, только сейчас осознав все свое положение в тот миг.

Такарада-сан, слегка покачав головой, улыбнулся:

— Но если вы назовете ее замечательным человеком, она рассердится: «Ну вот, как страшная тетя, да?» А на самом деле строга она только к себе и к работе. А к людям, ко всем без исключения, она очень добра. Хотел бы я сам быть таким. Как торговец… нет, как человек.

Такарада-сан заговорил так, словно убеждал самого себя, и глубоко кивнул, но вдруг, будто очнувшись, почесал затылок и добавил поспешно:

— Простите, это я отвлекся.

— Нет… Мне просто хотелось с кем-нибудь поделиться тем, как добра ко мне была госпожа Кисима. Я рад, что вы выслушали, — улыбнулся я мужчине вежливо.

Если подумать, то с тех пор, как я переехал в Токио в конце марта, я, возможно, впервые рассказал кому-то о том, что случилось за день. Раньше я всегда рассказывал госпоже Нацуко все подряд, без связи, без смысла. Однажды за обедом во время стажировки я ляпнул, что запаниковал, когда автоматическая дверь не открылась. В ответ меня кто-то спросил: «И где тут соль?» Я растерялся, на меня посыпались холодные усмешки, и никто меня не поддержал. С тех пор я боялся разговаривать с людьми.

Лицо Такарады-сан дышало мягкостью: он слушал с тихой улыбкой, слегка кивал и подталкивал меня продолжать.

— Я выпил чай, немного успокоился и честно рассказал, что хочу на первую зарплату купить подарок бабушке, которая меня вырастила, но понятия не имею, что именно. Она тогда стала предлагать то одно, то другое, и в конце концов мы остановились на чае.

— Сейчас сезон нового чая, к тому же каждый раз, заваривая его, бабушка будет чувствовать вашу заботу, так что, думаю, выбор отличный. — Ответив так, Такарада-сан пробормотал про себя: «Новый чай… здорово. Надо потом тоже купить».

— Да, чай мне бы и в голову не пришел, так что я очень благодарен госпоже Кисиме, которая его посоветовала. Но вот подарок я выбрал, а она говорит: «Ты бы лучше письмо добавил». Мы с бабушкой же в LINE[21] на связи, я думал, достаточно будет написать: «Чай я отправил из универмага». Но госпожа Кисима возразила, сказала, что хоть короткое, но надо написать. И добавила, что это ее особая просьба.

Такарада-сан, тихо протянув «М-м-м», задумчиво кивнул.

— Вот, значит, как… Поэтому вам и рекомендовали заглянуть в наш магазин.

— Да. Она сказала, что у них в универмаге, конечно, тоже есть канцелярский отдел, но ассортимент там не очень. И рассказала о лавке «Сиходо». Сказала, здесь можно посоветоваться насчет наиболее удачного выбора. Она и дала мне эту карту.

Такарада-сан чуть улыбнулся и ответил:

— Какой приятный отзыв.

— Вот, собственно, поэтому мне и нужны почтовая бумага и конверты, — закончил я короткую предысторию своего появления здесь.

— Слушаюсь. Тогда, может быть, вот это? Прошу прощения, что рекомендую в основном только наши фирменные товары… Но здесь ширина линий чуть больше обычного, можно писать свободно, не тесно. Для вашей сегодняшней цели, мне кажется, самое оно.

С этими словами он протянул мне набор бумаги с бледно-зелеными линейками, всего восемь строк. На конверте поле для индекса было того же цвета, что и линейки, а в месте для марки были нарисованы молодые листья, растущие от ветки.

— Этот цвет называется «цвет молодой листвы»[22]. Дизайн линеек одинаковый, а цветов представлено двенадцать видов. Этот набор называется «Послания по месяцам». Линии становятся светлее к нижнему краю.

Такарада-сан перевернул обложку набора, который я держал в руках. Линии были проведены так, словно их нарисовали тонкой кистью: книзу они становились все светлее и тоньше, а в самом низу почти исчезали.

— Этот набор появился по заказу одного нашего клиента, художника-япониста[23]. Он попросил сделать бумагу для писем, которая была бы украшена, но в меру, чтобы он мог добавлять к письмам небольшие рисунки, — с нежностью в голосе пояснил Такарада-сан. — Кстати, эти линейки и миниатюра в месте для марки — его рук дело! Он сказал, что раз уж он первый предложил, то он и

С этими словами Такарада-сан показал мне другие цвета «Посланий по месяцам». То, что я увидел, было и правда поразительно хорошо подобрано! Цвет бобов адзуки с пурпурно-красным[25], гвоздичный, синий глицинии, хурмовый коричневый, кармин, цвет бамбуковой сажи[26], серебристо-серый и золотой.

— Только золотой — с использованием сусального золота, поэтому цена у него особая, — сразу предупредил Такарада-сан. — Прошу прощения, но при том, как золото продолжает дорожать, тут уж ничего не поделаешь… Да и мастеров, умеющих это делать, становится все меньше. Возможно, когда-нибудь придется отказаться от тиснения фольгой.

Все цвета были прекрасны и при этом мягки для глаз. Удивляло то, насколько удачно они были подобраны. Их нежная гамма будто успокаивала мой взгляд, словно исцеляла меня.

Конверты на полках были упакованы по пять штук в набор, перетянутый бумажной лентой. Миниатюры на месте для марки были разными, но каждая была очаровательна: на цвете бобов адзуки были изображены три боба адзуки, на цвете утренней зари — лучи восходящего солнца, а на золотом — гора Фудзи.

Такарада-сан, заметив, что мой взгляд прикован к этим миниатюрам, сказал:

— Некоторые покупатели говорят, что жалко закрывать такой рисунок маркой, и клеят ее чуть в стороне. Наш почтальон, который приносит корреспонденцию, даже несколько раз ворчал и просил, чтобы мы говорили клиентам, чтобы те клеили марку как положено.

— Но я их прекрасно понимаю, — заметил я тихо. — Ах, впрочем, я буду отправлять чай вместе с письмом, так что марку клеить не придется. Тогда… дайте мне, пожалуйста, вот этот набор, с цветом молодой листвы.

Такарада-сан ответил:

— Слушаюсь. Благодарю вас.

Он взял у меня из рук товар и, приглашая следовать за собой, произнес:

— Тогда пройдемте сюда. Простите за бесцеремонность, но… у вас есть чем писать? — спросил Такарада-сан, направляясь к кассе.

Я, несмело кивнув, ответил:

— Да, я и об этом хотел спросить. Мне нужны чернила, которые подойдут вот к этому.

Я запустил руку в рюкзак и достал длинную узкую коробку. Это был подарочный футляр в черном чехле с белым логотипом, внутри которого лежала перьевая ручка.

Такарада-сан зашел за стойку, отложил в сторону выбранные мной бумагу и конверты и сказал: «Одну минуту», после чего достал из ящика белые перчатки. Затем он вынул нечто вроде продолговатого подноса, положил его на стойку и надел перчатки на обе руки. Внутри подноса был наклеен фетр; похоже, это был специальный столик для работы с ценными предметами.

— Позвольте взглянуть. — Коротко бросив эту фразу, он взял протянутую мной коробку обеими руками. Затем аккуратно поставил ее на рабочий стол, придвинул стоявший в углу стойки стул и сел.

— Прошу прощения. Если работать стоя, по неосторожности можно повредить вещь. Поэтому позвольте мне, хоть это и неучтиво перед покупателем, сесть. Если желаете, присаживайтесь вон на тот стул. — Такарада-сан указал взглядом на стул у края стойки. Я передвинул его и сел напротив.

— Montblanc… Но это не современная модель.

— Да, вы правы, — кивнул я уже увереннее.

Такарада-сан осторожно извлек подарочный футляр из чехла. На лицевой стороне подарочного футляра была изображена белая звезда — фирменный знак компании[27]. Когда он открыл крышку, внутри оказались инструкция по использованию и гарантийный талон, а под ними, поперек коробки, покоилось вечное перо. Ручка лежала на подложке из ткани, а клип на колпачке и кольцо мягко поблескивали золотом.

— Я, честно говоря, мало что понимаю в авторучках… — признался я тихо. — Но ведь это дорогая вещь, правда? Я слышал, такие даже известные писатели используют.

Такарада-сан слегка кивнул.

— Ну, если говорить в общем, то да, это так. Это модель Montblanc Meisterstück Classic[28]. У нее тонкий корпус, поэтому, если вставить ее во внутренний карман пиджака, она не будет мешать. К тому же, по сравнению с европейцами, у японцев руки меньше, так что для нас она подходит идеально.

— Вот оно что, — закивал я часто, внимая информации. Странное чувство: слушать пояснения о собственной вещи.

— Те, кто зарабатывает на жизнь писательским трудом, например, как те писатели, о которых вы говорили, они, кажется, предпочитают модели с корпусом чуть потолще. Например, вот эта. Тоже Meisterstück, но называется LeGrand 146.

С этими словами он достал из витрины у стойки авторучку. Силуэтом она была очень похожа на мою, но в целом чуть крупнее. Особенно корпус выглядел ощутимо толще.

— У вашей Classic диаметр корпуса составляет двенадцать миллиметров. А у этой — тринадцать целых и три десятых миллиметра. Говорят, такая толщина удобна для долгого письма, — продолжил рассказ, как настоящий профессионал, Такарада-сан.

Я взял протянутую Такарадой-сан модель ручки, покрутил в пальцах.

— Действительно толще. Мне и моя казалась толстой по сравнению с шариковыми ручками или механическими карандашами, которыми я обычно пользуюсь. А эта ощущается еще массивнее.

Такарада-сан, ответив согласием, достал еще одну ручку.

— Самая толстая модель в линейке. У нее диаметр пятнадцать целых и две десятых миллиметра. Модель Meisterstück 149. Ее тоже любят литераторы, а еще используют на церемониях подписания международных договоров или при заключении крупных контрактов между компаниями. Для повседневного использования она, пожалуй, слишком внушительна, но для решающего момента в самый раз: солидности ей не занимать, — с доброй усмешкой заметил мужчина.

Протянутая мне модель 149 была толщиной с фломастер. Пока я разглядывал эти ручки, Такарада-сан снял колпачок с моей авторучки, которую я ему доверил. Затем он повернул корпус, разобрал ручку примерно пополам и извлек длинную тонкую деталь.

— И перо, и конвертер в идеальном состоянии. Скажу больше, — сделал он небольшую паузу. — Ими, похоже, ни разу не пользовались.

— Да, я действительно ни разу ею не писал, — подтвердил я с легким смущением.

Такарада-сан, кивнув в ответ на мои слова, взял картридж с чернилами из коробки, поднес его к свету и слегка встряхнул.

— С этими чернилами, если быть честным, никогда не знаешь, как пойдет дело. Подойдут они или нет. Так-с… дата на гарантийном талоне… Ага. Двенадцать лет назад, однако, — поднял он на миг взгляд в удивлении.

— Да, мне подарили ее, когда мне было десять лет. Это подарок от бабушки.

Такарада-сан слегка вскинул брови:

— Десять лет… Это, получается, четвертый класс начальной школы? Простите за бесцеремонность, но для младшего

— Вот именно, правда? Поэтому я, хоть и получил ее в подарок, в школу с собой не брал… Так и пролежала в глубине ящика. Я и сам о ней забыл, пока недавно не наткнулся.

— Понятно. Раз она не использовалась и, судя по всему, повреждений нет, думаю, достаточно будет залить новые чернила, — улыбнулся Такарада-сан. — И вы сможете пользоваться ею без проблем. Кстати, если вы собираетесь использовать вот этот конвертер[29], я бы рекомендовал чернила во флаконах. Но если вы часто бываете вне дома, то удобнее будут картриджи. Как вам удобнее?

— А за какими проще уход? — тут же уточнил я, руководствуясь именно этим фактором.

— Если привыкнуть, и те и другие не доставляют хлопот, но если выбирать, то картриджи, пожалуй, удобнее.

— Тогда дайте мне картриджи, — решил я не раздумывая.

— Одну минуту.

Такарада-сан вышел из-за стойки, взял с полки, где, по-видимому, был отдел письменных принадлежностей, несколько маленьких коробочек и вернулся.

— В последнее время у Montblanc появились чернила разных цветов, с игривым оттенком, так сказать, — усмехнулся он тихо. — Но для письма, которое вы собираетесь написать, лучше, пожалуй, взять нейтральный цвет. Справа налево: Mystery Black[30], Midnight Blue[31], Royal Blue[32]. Чем левее, тем светлее и синее. Есть еще зеленые, фиолетовые и так далее, но они могут не подойти, да и в целом используются в более… неформальных случаях.

— Какой самый нейтральный? — поинтересовался я, задумчиво рассматривая чернила.

— Однозначно сказать трудно, но тот же цвет, который был в комплекте изначально, — это Midnight Blue. Раньше он назывался Blue Black.

Действительно, на старом картридже, который Такарада-сан не рекомендовал использовать, по-английски было написано: Blue Black.

— Тогда дайте мне тоже этот, — не стал придумывать я ничего нового.

— Слушаюсь.

Общая сумма покупки составила чуть больше двух тысяч иен[33]. Чай, который я купил в универмаге, вместе с доставкой тоже обошелся в несколько тысяч. Я отправился в Гиндзу, ожидая, что подарок бабушке и поиск чернил для авторучки выльются в приличную сумму, но на деле все оказалось удивительно дешево. И должно быть, потому, что мне повезло встретить таких добрых людей. Я передал деньги и ждал сдачу, как вдруг Такарада-сан спросил:

— Простите, письмо вы будете вкладывать вместе с чаем? То есть сначала напишете его где-нибудь, а потом вернетесь в универмаг «Мацукия»?

— Да, так и планирую. Если я передам письмо госпоже Кисиме до шести, она сказала, что вложит его в коробку с чаем и сегодня же отправит, — кивнул я.

— Тогда, может быть, такое предложение… Если хотите, вы можете написать письмо у нас на втором этаже. Обычно мы сдаем его как открытое пространство для мастер-классов по бумажным ремеслам, каллиграфии, резке печатей[34], но на сегодня ничего не запланировано. Там есть стол и стулья — самое то, чтобы спокойно писать.

От неожиданного предложения я слегка растерялся. Но мне было приятно.

— А м-можно? Честно говоря, я как раз думал спросить, нет ли поблизости тихого кафе или чайной, где можно устроиться.

Такарада-сан, слегка покачав головой, ответил:

— Пожалуйста, воспользуйтесь нашим вторым этажом. Ах да, конечно, я могу порекомендовать вам и хорошие чайные по соседству, — добавил он торопливо. — Есть, например, заведение «Хоходзуэ», где я сам постоянный клиент. Там, разумеется, подают кофе и чай, а легкие закуски тоже очень вкусные. Так что, если вам хочется просто промочить горло или чуть перекусить, я с удовольствием вас туда направлю. Но для того чтобы написать важное письмо бабушке, оно не подойдет. Потому что, как ни крути, столы и стулья в чайных сконструированы так, чтобы было удобно отдыхать и наслаждаться напитком… Думаю, вы понимаете, о чем я, — улыбнулся Такарада-сан, словно зная, что я точно должен понимать, о чем он говорит.

— …Что-то мне неловко, — сказал я и поклонился. Хотя по-хорошему надо было просто сказать: «Большое спасибо».

Такарада-сан замахал руками и с растерянным видом произнес:

— Не надо, не надо, если я заставлю покупателя так кланяться, меня боги накажут, — рассмеялся мужчина тихо. — Ну-с, а перед этим — вот ваша сдача и чек.

Такарада-сан выложил сдачу на кожаный поднос. Купюра в тысячу иен, новенькая, хрустящая, и монеты, такие блестящие, словно только что отчеканенные. У меня невольно вырвалось:

— Ого! Красота какая… Монеты, оказывается, такими красивыми бывают, да? — сказал я.

— Да, я тоже так думаю. Особенно монета в пять иен[35]. Она просто сверкает. Хоть делай из нее подвеску и носи на шее. Кстати, — добавил он с видом знатока, — вы знали, что монета в пять иен — это сплав: шесть частей меди, четыре части цинка…

— Скажите, а вы всегда так выдаете сдачу новенькими монетами?

Такарада-сан ответил «да» таким тоном, словно это само собой разумеется.

— Это и хлопотно, и комиссию платить приходится. Но я продолжаю, потому что хочу видеть, как покупатели удивляются и улыбаются. Правда, в последнее время все больше клиентов предпочитают безналичный расчет, так что мой «выход» выпадает нечасто, — сказал он с едва заметным сожалением в голосе.

— Как-то жалко класть такую красоту в кошелек, где она перемешается с другими монетами. Да и купюру складывать пополам тоже как-то не хочется, — замялся я, не зная даже, как поступить с такой красотой.

У меня кошелек-книжка, с внутренним отделением для мелочи. В студенческие годы можно было просто сунуть его в задний карман джинсов. А теперь кладешь во внутренний карман пиджака, и приходится тянуться глубже, доставать неудобно.

— Тогда давайте так, на скорую руку, — сказал Такарада-сан, положил монеты в маленький полиэтиленовый пакетик на застежке, а новенькую купюру аккуратно вложил в бумажный конверт размером с почтовую открытку.

— Что-то мне опять неловко…

Я все время, с самого начала, только и делаю, что говорю «неловко» и «простите». Это, наверное, уже привычка. Бормоча так, я достал из рюкзака недочитанную зарубежную детективную повесть[36] и заложил новую купюру между страницами. Мелочь засунул вглубь рюкзака.

— «She rides shotgun»… — окинул взглядом книгу Такарада-сан. — Хорошая книга, правда?

Хотя на книге не было обложки, Такарада-сан с одного взгляда прочитал название.

— Вы ее читали?

— Да. Судя по тому, где у вас закладка, вам предстоит еще некоторое время получать удовольствие.

Мне почему-то стало приятно. Раньше вокруг меня почти не было людей с такими же интересами. В интернете, в соцсетях, конечно, есть сообщества любителей зарубежных детективов, но я только читаю комментарии и никогда ничего не пишу сам. Знакомые смотрят на меня с недоумением, но, в конце концов, выкладывать сокровенное незнакомцам мне было как-то боязно.

Хотя сейчас, наоборот, таких, как я, встретишь редко. Некоторые

— Ну, тогда провожу вас на второй этаж.

Я погрузился в раздумья и очнулся только от голоса Такарады-сан.

Выйдя из-за кассы, он поставил на стойку настольный звонок и табличку: «Я на другом этаже. Если понадоблюсь, пожалуйста, позвоните». Затем, приглашающим жестом сказав «Прошу сюда», повел меня в глубь магазина. Мы миновали уголок с бумагой и конвертами, куда он провел меня в первый раз, и уперлись в лестницу в самом конце. У лестницы стояла табличка: «Мастер-класс на сегодня окончен».

Мы прошли мимо нее и начали подниматься. На полпути оказалась просторная лестничная площадка, примерно в три квадратных метра, где стояли одно кресло и маленький кофейный столик. Если сесть в это кресло, отсюда, должно быть, очень удобно бесцельно разглядывать торговый зал.

— Среди наших постоянных покупателей есть один, который очень любит сидеть здесь и пить чай, — пояснил Такарада-сан, проходя дальше.

— И правда, уютно, — озираясь с интересом, кивнул я.

Такарада-сан чуть улыбнулся уголками губ и, подбадривая: «Ну, еще чуть-чуть», пошел дальше. Прямо как в горы поднимаешься. Мне стало смешно, и я тоже улыбнулся.

На втором этаже окна были шире, чем на первом, и, несмотря на то что свет не горел, весеннее солнце заливало все вокруг. Площадь, наверное, такая же, как на первом этаже, но из-за отсутствия стеллажей с товаром казалось гораздо просторнее. С правой стороны от окон была устроена небольшая приподнятая платформа в четыре с половиной татами[37].

Посередине комнаты стояли шесть столов на колесиках, похожих на обычные рабочие верстаки, расставленных буквой «П», и к каждому прилагалось по два стула. У левой стены от пола до потолка теснились ящики самых разных размеров.

— Вот тот стол. — Такарада-сан указал вдаль. Там меня ждал массивный, основательный письменный стол со стулом из той же древесины. На столешнице ничего не лежало; она купалась в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь щели жалюзи.

Я последовал за Такарадом-сан и подошел к столу. Видно, им много пользовались: там и сям виднелись мелкие царапины. С правой стороны было черное пятно. Наверное, когда-то перевернулась чернильница. Такарада-сан отодвинул стул и сказал:

— Пожалуйста, присаживайтесь.

Я, как велено, сел. Сиденье было кожаное, с довольно жесткой набивкой, но эта жесткость оказалась приятной. Я поставил оба локтя на стол. Поверхность столешницы была глянцевой, но сквозь прикосновение ощущались тонкие, живые переливы древесной текстуры. Такарада-сан открыл средний ящик в левой тумбе. Внутри лежало около десятка книг.

— Здесь основные словари, а также книги о том, как писать письма, и о правилах этикета, — заботливо подсказал он, кивнув на открывшийся вид.

Я немного успокоился. Мне казалось, что без какого-нибудь подспорья я не справлюсь.

— Большое спасибо. Я напишу быстро. — Ответив на ходу, я достал из рюкзака, стоявшего на полу, только что купленные бумагу и конверты, картриджи с чернилами и коробку с авторучкой.

— Нет-нет, не торопитесь. Вы договорились с госпожой Кисимой на шесть? Времени еще достаточно. Постарайтесь писать как можно медленнее и аккуратнее. Потому что, как ни крути, в рукописных буквах есть выражение лица. Особенно в тех, что написаны вечным пером. Улыбающееся лицо, плачущее, сердитое, радостное, нежное… Чувства, которые вы испытываете в момент написания, так и проявляются: как выражение лица.

— …Выражение лица? — переспросил я с удивлением.

Мне это и в голову не приходило. Но ведь и правда! У каждого почерк свой. А я так привык переписываться в LINE и по электронной почте, что возможность видеть чей-то рукописный текст выпадает все реже.

Такарада-сан, попросив немного времени, отошел к ящикам рядом со столом, достал что-то и вернулся. Похоже, ящики, которыми была уставлена вся стена, служили складскими ячейками.

— Пожалуйста, возьмите. Это благодарность за ваш визит и… как бы сказать? В память о встрече с собратом по любви к переводной литературе, — протянул он тетрадь. — Наша фирменная тетрадь в очень удобном формате[38].

— А м-можно мне взять?

— Обязательно. — Такарада-сан слегка кивнул.

Тетрадь, которую он положил на стол, была в тонкой серой обложке с маленькой надписью NOTE и едва намеченными линиями в том месте, где обычно пишут название и имя. Корешок ее был черный, с кремовой наклейкой. По толщине она была примерно вдвое больше обычной.

— Как-то жалко ее использовать…

Я открыл только что полученную тетрадь. Бумага оказалась не слишком толстой и не слишком тонкой, приятной на ощупь.

— Сначала я советую вам просто выписывать все подряд: слова и фразы, которые приходят в голову. А соединять это в связный текст можно потом, — улыбнулся Такарада-сан, словно ощущая мое волнение. — Ах да! Если где-то ошибетесь или покажется, что не то, просто зачеркните одной чертой. Важно оставить возможность перечитать и подумать: «А ведь это мне, пожалуй, пригодится». Эту тетрадь никто, кроме вас, не увидит, так что писать аккуратно вовсе не обязательно. Главное — без остановки выписывать все, что рождается в голове. Это самое важное.

Выписывать, значит… Пожалуй, это и впрямь можно было назвать дельным советом.

— Если писать без остановки, ручка тоже привыкнет к руке. Кстати, вставьте, пожалуйста, картридж. Хорошо бы, чтобы чернила пошли как следует, — подсказал Такарада-сан учтиво.

Я, как велено, достал из коробок картридж и авторучку.

— Простите, а как это делается?

— Сначала снимите колпачок. У Montblanc он на резьбе, так что его нужно открутить. Затем открутите корпус от секции с пером. Да, вот так, — кивнул он, наблюдая за моими движениями. — А теперь вставьте узкий кончик картриджа в секцию. Вначале будет небольшое сопротивление, но не переживайте, просто протолкните его до конца.

Я попробовал сделать, как он сказал. Действительно, ощущалось легкое сопротивление, но, нажав чуть сильнее, я довел картридж до упора.

— Кстати, запасной картридж можно положить внутрь корпуса, — добавил Такарада-сан с вежливой улыбкой.

Следуя инструкции, я вложил один запасной картридж в корпус и снова соединил его с секцией. Затем надел колпачок на «голову» ручки и взял ее в руку.

— Пожалуйста, попробуйте написать что-нибудь, — попросил Такарада-сан. — Например, нарисовать круги или зигзаги, чтобы чернила распределились равномерно.

Такарада-сан достал из ящика стола блокнот, оторвал один лист и протянул мне. Я, как велено, провел ручкой по бумаге. Перо с золотой окантовкой легко скользнуло по поверхности. Вскоре чернила, словно послушно следуя за пером, вывели круг.

— Ого! — Я удивился. Ощущения при письме были совсем не как

— Как вам? — с интересом уточнил Такарада-сан.

— Я впервые в жизни пишу вечным пером, так что не могу толком объяснить, но… это какое-то новое чувство, — оторвал я взгляд от бумаги, не сдержав улыбки. — Нажим можно менять почти без усилий, и, не знаю, как сказать… мне кажется, будто почерк стал красивее.

Такарада-сан радостно закивал, словно похвалили его самого.

— В отличие от карандаша или шариковой ручки, которые нужно прижимать к бумаге, вечное перо — инструмент, использующий капиллярный эффект[39]; ему достаточно, чтобы перо просто касалось поверхности, — принялся пояснять мужчина. — Если площадь соприкосновения шире, то линия получается толще и насыщеннее, если уже, то тоньше и легче; можно легко регулировать нажим. В этом смысле оно близко к кисти, пропитанной тушью.

— …Вот оно что. А я ничего этого не знал.

— Прошу прощения, что говорю лишнее. Ну вот, чернила уже, наверное, достаточно распределились по перу. Пожалуйста, пользуйтесь тетрадью. — С этими словами он указал на дверь у лестницы, по которой мы только что поднялись. — Туалет вон там, пользуйтесь, пожалуйста, свободно. Я буду на первом этаже. Потом принесу вам чай. Ах да, конечно, наш магазин не кафе и не чайная, — усмехнулся он, — так что вкус не гарантирую. Поскольку это бесплатная услуга, платить тоже не нужно.

В завершение он добавил:

— Ну, я внизу. — И спустился на первый этаж.

Когда Такарада-сан скрылся из виду, я снова выпрямился и повернулся к тетради. По совершенно белой бумаге тянулись линии бледно-серого цвета. Расстояние между ними было около сантиметра. Я заглянул на заднюю обложку, где значились формат и ширина разлиновки. Такую, как здесь, я, признаться, встречал впервые. Но для того чтобы бегло записывать приходящие в голову мысли, такая ширина, наверное, подходит идеально.

Я снова взял Montblanc и поставил дату в левом верхнем углу страницы. М-да, писать по-прежнему приятно. Затем дописал: «Черновик: письмо бабушке». Что-то во мне при этом почувствовало себя крутым, совсем чуточку. Потом, как научил меня Такарада-сан, я зачеркнул слово «бабушке» одной линией и сверху написал: «Нацуко-сан».

Моей бабушке было пятьдесят, когда я родился. Возможно, поэтому она не хотела, чтобы я называл ее бабушкой? Или, может быть, не желая напоминать мне о моих родителях, она, позволяя мне звать себя бабушкой, все же держалась за обращение «Нацуко-сан»? Не знаю, какова была ее истинная причина. Но она упрямо настаивала, чтобы я называл ее именно «Нацуко-сан». И при этом сама же говорила: «А имя Нацуко я не очень-то люблю». Дескать, в семье было четыре сестры, она была второй, а старшую назвали Харуко. Вот ей и досталось имя Нацуко[40].

Нацуко-сан часто говорила, что много размышляла над своим именем и именами сестер: «Старшая родилась в марте, значит, Харуко. А я, вторая, — Нацуко? Что за ерунда? Потому что я-то родилась в декабре. Младшая, Акико, родилась в апреле, а самая младшая, Фуюко[41], и вовсе родилась в июле. Они обе тоже жаловались примерно на то же. Но что поделаешь — имя дается тебе без твоего согласия». Нацуко-сан много раз рассказывала мне эту историю. «А вот твое имя — Рин — придумала я. Я вложила в него пожелание, чтобы ты всегда был человеком достойным и собранным»[42].

Я вспомнил, как Нацуко-сан рассказывала мне это. Точно! Это было летом, когда я учился в четвертом классе начальной школы.

Осенью на школьном культурном фестивале[43] мы должны были проводить церемонию половины совершеннолетия[44], и в рамках этого нам дали задание: спросить у родителей о происхождении своего имени. Теперь, оглядываясь назад, я думаю: у каждой семьи своя ситуация, и хотелось бы, чтобы учителя тогда проявили чуть больше такта. Уже тогда я смутно догадывался, что мать, не сумев воспитывать меня одна, оставила меня Нацуко-сан и с тех пор так и не забрала. Мне было десять, и во мне жило сложное чувство: вроде и хотелось узнать о своем имени больше, а вроде и нет. И то, что меня заставляли выуживать это почти насильно, в рамках домашнего задания, вызывало у меня отторжение.

Но Нацуко-сан, ничуть не выказывая беспокойства, все рассказала: как ее единственная дочь, уже на сносях, вернулась домой с огромным животом; как мой отец был женатым человеком, у которого уже была семья и дети, и он нарушил обещание развестись и жить с матерью; как мое рождение было тяжелыми мучительными родами; как мать, когда мне исполнился год, устроилась на работу в соседний город; как вскоре она вышла замуж за другого мужчину, но тот воспротивился тому, чтобы маленький я жил с ними; как мать, которая до трех лет навещала меня примерно раз в месяц, после переезда из-за перевода мужа постепенно перестала появляться. И потом…

— Ты хочешь ее увидеть? — спросила она меня.

— Не особенно, — только и смог выдавить такой уклончивый ответ.

— Но тебе уже десять… Как быстро летит время. Еще недавно ты был таким маленьким. Неудивительно, что я уже бабушка, которой стукнуло шестьдесят, — горько усмехнулась Нацуко-сан, сказав это. — Однако церемония половины совершеннолетия — надо же, школа придумала такое изящное название.

— Ты так думаешь? В отличие от настоящего совершеннолетия, ты не начинаешь вдруг уметь то, чего не умел раньше… Только лишнюю мороку с домашним заданием подкидывают. Ничего хорошего в этом нет, — проворчал я не очень довольно.

— Ну, не знаю. А мне приятно, что появляется лишний повод отпраздновать твой праздник, Рин. Потому что к тому времени, когда тебе исполнится двадцать и наступит настоящая церемония совершеннолетия, мне уже будет семьдесят. Еще вопрос, жива ли я буду.

— Что ты такое говоришь! — заволновался я. — Накликаешь беду? Все равно будешь бодренькая, вот увидишь.

— Ну, если так, тогда ладно… — Нацуко-сан на мгновение задумалась, потом решительно кивнула. — Ладно! Слушай, давай что-нибудь отметим вдвоем.

— А? Что отмечать? — не понял я, захлопав глазами.

— Ну, во-первых, то, что ты стал наполовину взрослым, а во-вторых, мои шестьдесят лет. Точно! — С этими словами Нацуко-сан внезапно выдала совершенно безумную идею: — Вот как сделаем: завтра я закрою магазин, и мы поедем на поезде куда-нибудь.

Кстати, до того дня у меня не было ни одного воспоминания о том, чтобы мы с Нацуко-сан куда-то выбирались; потому что она держала на первом этаже нашего дома аптеку и крайне редко закрывала магазин.

«Это хоть и маленькая аптека, но единственная в городе. Болезни и травмы не разбирают, выходной у

Я тоже, возвращаясь из детского сада или школы, сидел на скамейке у входа и ждал покупателей. Мне не было скучно: я смотрел на людей, велосипеды, машины доставки, снующие туда-сюда по улице. Поэтому, когда Нацуко-сан сказала «поедем куда-нибудь», я не сразу понял, о чем речь. Настолько редко мы с ней выбирались.

На следующий день, позавтракав, Нацуко-сан протянула мне новенькое поло и сказала:

— Переоденься в это.

Я удивился: когда она успела его приготовить? Однако я хорошо помню, как обрадовался: на груди поло была вышита эмблема моей любимой футбольной команды.

— Ты, Рин, почти не ездил на поездах и автобусах, так что на всякий случай выпей это.

Помню, как я впервые в жизни принял таблетку от укачивания. Тридцать минут на автобусе до станции, потом час на поезде — и в город с универмагом мы приехали еще до полудня.

— Давай сначала перекусим. — Сказав так, Нацуко-сан направилась в большой обеденный зал на самом верхнем этаже.

Здание было высотой, наверное, этажей в десять. Мы сели в зале с красивым видом и до тех пор, пока не принесли еду, смотрели в окно.

— Вон там здание префектуры… Сегодня воздух прозрачный, далеко видно. — Нацуко-сан была в прекрасном настроении и показывала мне то одно, то другое.

— Простите за ожидание, — раздался голос официанта у нас над головами.

Мы вернулись взглядом к столу и увидели большую тарелку, где рядом лежали сочный говяжий стейк-гамбургер и креветки фри. Это был набор ёсёку[46].

— И гамбургер, и креветки фри дома, конечно, тоже можно приготовить, но до ресторанного вкуса им далеко. Раз уж едим вне дома, то однозначно стоит выбирать только ёсёку. — С этими словами Нацуко-сан, пребывая в отличном настроении, с аппетитом уплетала креветки фри, щедро полив их соусом тартар.

Потом мы спустились на эскалаторе, поочередно заглядывая на каждый этаж.

Подробностей я не помню, но это был универмаг в нашем городе. Там было все: постельное белье и мебель, туристические принадлежности, кухонная утварь и посуда, бытовая техника, игрушки, одежда и косметика. Настоящий «универсальный магазин» — вывеска не врала. Нам было ужасно интересно просто ходить и глазеть, восклицая: «Ого!» или «И кто только такое покупает?»

По пути попался отдел письменных принадлежностей. В витрине лежали авторучки и шариковые ручки, которые с первого взгляда казались очень дорогими. От них исходила такая аура, что даже ребенку становилось ясно, что просто так, бездумно, к ним не подойти. Рядом был отдел наручных часов и ювелирных украшений. Меня, не говоря уже о Нацуко-сан, там ничего особенно не интересовало.

Нацуко-сан прошла в самый дальний угол отдела авторучек и, уставившись в витрину, долго стояла молча. Наконец она пробормотала:

— Да… все-таки Montblanc.

— Что? Montblanc? — не понял я. — Звучит как пирожное.

— Не обращай внимания. Пошли. — С этими словами она быстро отошла от прилавка.

Потом мы нашли отдел игрушек, и она сказала:

— Я хочу посмотреть косметику и всякое такое, можешь подождать здесь? Я вернусь, даже пятнадцати минут не пройдет.

И ушла одна.

На этом мои воспоминания о той поездке обрываются. Кажется, Нацуко-сан вернулась довольно быстро, не прошло и получаса, и вскоре мы отправились домой, но точно я не помню. Это было единственное мое воспоминание о том, как мы с ней куда-то ходили вдвоем.

В начале октября на школьном культурном фестивале в рамках программы провели церемонию половины совершеннолетия. Как именно проходила церемония, я точно не помню, но запомнил, что Нацуко-сан закрыла магазин и пришла посмотреть.

В тот вечер на ужин Нацуко-сан сварила красный рис[47]. И еще, что тоже было редкостью, приготовила сок, и мы чокнулись.

— Когда тебе исполнится двадцать, будем чокаться настоящим алкоголем, — пообещала она с улыбкой.

— Не знаю, стоит ли объявлять об этом уже сейчас, — со смехом ответил я.

Когда я засмеялся, Нацуко-сан протянула мне маленький сверток:

— Это тебе. Подарок.

Оберточная бумага была из того самого универмага, куда мы вдвоем ездили летом на каникулах.

— Что это? — удивленно спросил я.

— Разверни и посмотри.

Я снял ленту, аккуратно развернул бумагу и увидел красивый слип[48], а в нем коробку, которая с первого взгляда выглядела очень дорогой. На коробке была белая звезда. Я осторожно поднял крышку. На блестящей ткани лежало вечное перо.

— …Это же то самое, которое мы видели в универмаге?

— Да. Montblanc.

Я взял ручку в руки. На корпусе маленькими золотыми буквами было выгравировано «R & N».

— Я попросила выгравировать твои инициалы. Вернее, оказалось, есть такая услуга. Сначала продавец предложил: «Можно выгравировать инициалы дарителя, чтобы было “N to R”». Но мне было неловко, я отказалась. — С этими словами Нацуко-сан улыбнулась.

— Ничего себе… А это же дорого, наверное?

— Ну, дешево не дешево. Но, говорят, если хорошо ухаживать, она прослужит всю жизнь. К тому же, кажется, Икэнами Сётаро[49], знаменитый писатель исторических романов, сказал: «Ручка для современного мужчины все равно что меч». Я хотела подарить тебе настоящую вещь, — пояснила свой выбор Нацуко-сан с улыбкой.

— Понятно. Спасибо. Я буду беречь ее. Но в школу с собой такую не возьмешь… — с грустью вздохнул я.

— Ну, когда у тебя появится любимая девушка, используй ее, чтобы написать любовное письмо. А до тех пор можешь просто хранить. Она же не испортится, — рассмеялась она. — Ну, давай есть красный рис.

Я мельком взглянул на нее: Нацуко-сан улыбалась, но глаза ее были полны слез, готовых вот-вот пролиться. Обычно я бы поддразнил ее: «Чего плачешь?» — но почему-то почувствовал, что не стоит сейчас этого делать.

Я посмотрел на тетрадь перед собой. Там было написано: «Универмаг», «Гамбургер и креветки фри», «Церемония половины совершеннолетия», «Красный рис», «Montblanc». Я обвел все это большим кругом.

Вдруг меня отвлек оживленный говор. Я выглянул в окно на улицу внизу. По тротуару, перекидываясь футбольным мячом, прошла группа подростков в школьной форме, наверное, ученики средней школы. В Гиндзе такая шумная компания смотрелась непривычно. Я загуглил на телефоне: неподалеку от станции Симбаси оказалась средняя школа. Видимо, они возвращались оттуда.

В средней школе у меня не было особенно выраженного периода бунта. Я рос послушным ребенком, думаю. Может быть, в глубине души я чувствовал себя виноватым перед бабушкой Нацуко-сан за то, что она воспитывала меня вместо матери? Только один раз, когда я учился во втором классе

И в старшей школе, и в университете мне повезло: можно было ездить из дома. Правда, дорога занимала два часа в один конец, и в старшей школе это было тяжело совмещать с клубной деятельностью[52], а в университете — с подработкой и экспериментами в лаборатории. С оплатой учебы помогли стипендии, так что кое-как выкручивались, но проситься на квартиру было неловко. Тем более что Нацуко-сан не говорила «уезжай», а вставала рано утром, завтракала вместе со мной и готовила мне обед в контейнер[53].

— Не дам твоим друзьям сказать, что твой обед пахнет старичьем! — С этим самопровозглашенным девизом она каждый день готовила мне яркие, красочные бенто, используя книги, журналы и интернет. — Заодно и мой обед становится разнообразнее. Одним выстрелом двух зайцев.

Она смеялась, говоря так, но ей, наверное, было нелегко. Ее курица карааге[54], мини-гамбургеры и мильфей-кацу[55] были просто божественны, и друзья часто клянчили: «Дай одну штучку!» Гарниры — картофельный салат, морковь сирисири, толченый репейник, лопух кимпира[56] — тоже были очень вкусными, и я всегда с нетерпением ждал обеда.

Кроме этих обильных закусок, она клала два больших онигири[57]. Один был неизменно с умэбоси[58], другой — с солеными водорослями комбу[59]. Умэбоси был обернут листом нори, а соленый комбу обычно она оборачивала сушеными тертыми водорослями тороро-комбу[60]. Каждый онигири был в два раза больше обычного, так что даже после занятий в клубе мне хватало до самого ужина.

Когда я начал жить один, я стал покупать онигири в круглосуточном магазине. Первый раз, взяв его в руку, я поразился тому, какой он легкий. Ничего удивительного: в Токио много людей, которые беспокоятся, что едят слишком много. Я, если честно, и пять штук съем и все равно не наемся, но они дорогие, так что приходится ограничиваться тремя. Поэтому в последнее время мне даже снятся сны, где я вгрызаюсь в онигири, которые налепила для меня Нацуко-сан.

Но вот что обидно: переехав в Токио по случаю устройства на работу, я с новой силой осознал, как много я не умею. За месяц до переезда Нацуко-сан устроила мне интенсивный курс домашних дел: с уборкой и стиркой я еще кое-как справляюсь, но с готовкой у меня полный провал. По крайней мере, я хотя бы научился пользоваться рисоваркой. А все остальное оставляло желать лучшего, поэтому я ограничивался растворимым мисо-супом и покупными готовыми блюдами. Вокруг моей квартиры полно круглосуточных магазинов и супермаркетов, я перепробовал готовую еду из разных мест, но вкус был все равно чужим, непривычным. Голод утолить можно, но чтобы на душе стало спокойно и легко — такого нет. С тех пор как я переехал в Токио, может быть, ни разу не случалось, чтобы, отведав что-то, я почувствовал, как оттаивает сердце.

Поэтому сегодня в обед я расщедрился; пошел в старый ресторан западной кухни и заказал фирменный куриный рис[61] с креветками фри. К ним прилагались консоме[62] и маленький салат. Цена за этот небольшой набор была даже немного шокирующей, но я решил считать это наградой самому себе. Вкус был безупречный, и почему-то я вспомнил гамбургер с креветками фри, которые мы ели с Нацуко-сан, когда ходили в универмаг. И еще я подумал: хорошо бы съесть это все вместе с ней. А что она ела сегодня в обед?

Я поднял взгляд от тетради. На краю стола стояли чайная чашка, белоснежное влажное полотенце, аккуратно свернутое в длинной бамбуковой корзиночке, и на деревянной тарелочке лежали дораяки[63]. Рядом была приклеена записка: «Пожалуйста, отведайте, когда будете отдыхать».

Когда Такарада-сан успел это приготовить? Я совершенно не заметил. Надо мной и друзья по студенчеству, и новоиспеченные коллеги смеются: «Рин, когда ты сосредоточен, ты вообще перестаешь замечать, что вокруг происходит». В этом есть доля инфантильности, и уж мне-то, человеку, который пользуется любезностью и столом в первом же попавшемся магазине, такое поведение совсем не к лицу. Мне стало стыдно за себя.

В тетради у меня появились новые записи: «Трехсторонняя встреча», «Первая ссора», «Карааге», «Морковь сирисири». Кое-где чернила расплылись, кое-где — подсохли. Я и раньше замечал, что из глаз текут слезы. Но если прикоснуться к ним рукой, они, наверное, хлынут неудержимо. И это пугало больше всего, потому я не решался прикасаться к лицу.

Полотенце было приятно прохладным. Из чашки поднимался пар. Похоже, с тех пор, как он все это принес, прошло не так много времени. Я развернул полотенце и закрыл им лицо обеими руками. Прохлада приятно легла на распухшие от слез веки. В последний день перед отъездом в Токио Нацуко-сан сказала: «Я ведь какое-то время не смогу кормить тебя тем, что сама приготовила» — и наготовила кучу всего, что я люблю. А еще она приготовила красный рис, впервые со дня церемонии половины совершеннолетия.

Ее семидесятилетие и мое совершеннолетие[64] прошли незамеченными. Мы так и не смогли их отпраздновать, потому что у нас не совпали планы. Если честно, это я просто не смог подстроиться, потому что ставил подработки и лабораторию превыше всего…

Пока я без разбора набрасывался на еду, которая покрывала весь стол, Нацуко-сан смотрела на меня с удовольствием.

— Нацуко-сан, ты тоже ешь, — кивнул я на блюда, которые она не тронула.

— …Хорошо. Потом. — Она отпивала глоток за глотком остатки пива, которое мы налили, когда чокались, и кивала.

— Ну что с тобой? Какая-то ты невеселая.

— А? Да… м-м, наверное, слишком усердно готовила, немного устала. — Нацуко-сан слабо улыбнулась. — Рин, слушай.

— М?

— Нет, ничего… Токио, наверное, будет здорово. — Сказав это, она добавила: — Токио… интересно. Хотелось бы и мне съездить.

— Так приезжай в гости, чего тебе стоит?

Нацуко-сан молча покачала головой:

— Если речь о поездке просто так, я и сама бывала в Токио. Только это было много десятков лет назад.

— …Ну и ладно.

Разговор снова прервался. Только старые маятниковые часы, висящие на столбе[65], отбивали «тик-так», разносясь по столовой. Сколько же прошло минут? Я отложил палочки и посмотрел на Нацуко-сан.

— Нацуко-сан, слушай.

— М?

— Я вот… все хотел спросить… меня давно это

Нацуко-сан на мгновение удивилась, но сразу же тихо улыбнулась:

— Ты об этом переживал?

— Да, потому что я сказал ужасные вещи.

Нацуко-сан слегка покачала головой и повернулась ко мне:

— Честно говоря, тогда мне было немного больно. Но потом я подумала: твоя мать не раз осыпала меня куда более жестокими словами, так что по сравнению с ними это ерунда. Скорее, мне даже было немного приятно.

— Приятно?

— Да. Потому что ты всегда ко мне относился с такой осторожностью, с такой вежливостью… Мог бы и почаще капризничать, ничего страшного не случилось бы…

— Что ты такое говоришь… — удивился я, но дальше слова не шли. На самом деле было еще кое-что, что я хотел сказать. Но почему-то я снова не смог вымолвить это.

— Слушай, Рин. Я тоже должна перед тобой извиниться. — Нацуко-сан поставила стакан и выпрямилась. — Когда тебе было десять, в ту пору с церемонией половины совершеннолетия… твоя мать объявилась. Сказала, что хочет забрать тебя обратно.

— Вот как…

— Да. Сказала, что ее муж уезжает в заграничную командировку и она не знает, ехать ли с ним. Говорит, он может уехать один, а она останется в Японии, заберет тебя, и вы будете жить вдвоем. А если она уедет за границу, то не вернется ближайшие десять лет, и тогда второго шанса жить с тобой у нее, наверное, уже не будет.

Я слышал это впервые. И слушал, кажется, не дыша.

— Меня это взбесило. Такая эгоистка, — выдохнула Нацуко-сан шумно. — Но она твоя родная мать, и я не знала, что делать. Она просила: «Дай мне поговорить с Рином». Но ребенок в десять лет… это такой чувствительный возраст, о каком спокойном решении может идти речь? Я была против. В общем, наши разговоры ходили по кругу. И тогда я предложила пари.

— Пари?

Нацуко-сан кивнула и продолжила:

— Помнишь, как мы летом ездили в универмаг вдвоем?

— Да… — с трудом выдавил я из себя.

— Помнишь, я оставила тебя в отделе игрушек и ненадолго ушла?

— А, ну да. Ты сказала: «Посмотрю косметику, скоро вернусь, подожди здесь».

— В тот момент твоя мать стояла прямо перед тобой.

У меня не нашлось слов.

— Мы договорились: если ты окликнешь ее и скажешь «мама?» — я отдам тебя… — Глаза Нацуко-сан наполнились слезами. — Мне тогда только что исполнилось шестьдесят, некоторые мои одноклассники уже умерли. Я боялась, доживу ли до того дня, когда ты встанешь на ноги. И в то же время мне так хотелось продолжать жить с тобой. Поэтому, когда она пришла ко мне, я действительно растерялась. Я предложила пари… но так боялась узнать результат, что убежала наверх, словно это могло спасти меня от того результата, которого бы я не хотела… И тогда же заказала ту самую авторучку.

Нацуко-сан, сама того не замечая, все продолжала называть свою дочь «она». Промокнув глаза салфеткой, Нацуко-сан тихо продолжила:

— Минут через двадцать я вернулась в отдел игрушек и увидела, как ты стоишь у витрины с пластиковыми моделями и внимательно их разглядываешь. Мне стало так легко… я чуть не рухнула там же, на месте. До сих пор помню это чувство. Потом она позвонила и сказала, что так и не решилась заговорить с тобой. «Видимо, не видеться с ним семь лет все же было ошибкой…» — сказала она тогда.

— Угу… — ответил я тихо, не зная даже, что должен чувствовать сейчас.

— Рин, прости меня. Наверное, все-таки стоило устроить вам встречу, чтобы вы поговорили. Если бы я так сделала, у тебя, возможно, была бы другая жизнь. Прости… — прошептала Нацуко-сан, совсем закрыв глаза.

— …Нет, все нормально, — едва выдавил я из себя эти слова. — Спасибо за угощение. — Сказав это, я оставил Нацуко-сан и ушел к себе в комнату.

Комната, из которой я уже отправил большую часть вещей, была пустой и гулкой. Вспомнив о подарке, я порылся в ящике стола и нашел авторучку Montblanc, которая все это время лежала без дела. Я осторожно положил ее в рюкзак и, под звуки того, как Нацуко-сан мыла внизу посуду, незаметно провалился в сон.

Когда я закончил переписывать письмо начисто, была уже половина пятого. Начал я так:

Я хочу пропустить вступления[66]. Нацуко-сан, как вы поживаете? У меня все хорошо.

Затем я написал, что получил первую зарплату в пятницу; что старший коллега посоветовал: «На первую зарплату стоит купить подарок тому, кто тебе помог», и я поехал за покупками в Гиндзу; что в Гиндзе я оказался впервые и был поражен количеством людей; что от обилия магазинов и товаров я растерялся и не знал, что выбрать. Написал и о том, что в универмаге ко мне обратилась опытная продавщица по имени Кисима-сан и я посоветовался с ней. И что чай, которым она меня угостила, оказался настолько вкусным, что я решил подарить его Нацуко-сан.

Я написал о том, как Кисима-сан посоветовала: «Хорошо бы добавить письмо». И о том, как она дала мне нарисованную от руки карту и я отправился за бумагой и конвертами в «Сиходо» — старую лавку письменных принадлежностей. Конечно, я упомянул и то, как владелец магазина, Такарада Кэн — имя, словно созданное для такого места[67], — обслужил меня с вниманием и заботой. И как благодаря его доброте я сейчас сижу за столом на втором этаже и пишу это письмо… Словом, я описал все, что произошло за сегодняшний день.

— Прямо дневник какой-то… — пробормотал я и горько усмехнулся.

А потом добавил: «В Токио тоже много добрых людей. Не волнуйтесь».

Закончив письмо, я с облегчением потянулся прямо на стуле. Но, опуская руки, задел коробку с авторучкой, и она с глухим стуком упала на пол. Я поспешно встал и присел на корточки. Тканевая подложка выскользнула из коробки, а рядом лежал маленький сложенный листок. Я поднял все это, снова сел на стул и развернул бумагу.

Почерк был Нацуко-сан. Его я узнал бы из тысячи, только она писала с нежными завитками, напоминающими цветочные лозы:

Рин.

Я не могу передать тебе это чувство сейчас, поэтому тихо спрячу его здесь.

Рин, с тех пор как ты родился, я была по-настоящему счастлива. Сколько нам еще суждено быть вместе? Я не знаю, потому что я на пятьдесят лет старше тебя. Да и никто, наверное, не знает. Если бы желания сбывались, я хотела бы всегда быть рядом и смотреть на все, что с тобой происходит.

Каким взрослым ты станешь?

Кем будешь работать?

Мне даже интересно, кого ты полюбишь. И страшно: вдруг тебя обманет плохой человек? Ты ведь очень добрый… Но я понимаю, что такая забота может быть тебе в тягость, поэтому, пожалуйста, расправь крылья и лети высоко.

И всегда оставайся достойным и собранным человеком.

Но… пока ты не вырос, позволь мне еще немного побыть рядом.

Нацуко

Сколько времени прошло? Слезы никак не хотели останавливаться. Я перечитал письмо раз пять и только тогда заставил себя остановиться. Если продолжу, буду читать его бесконечно. Я вытер лицо влажным полотенцем, аккуратно сложил письмо от Нацуко-сан и спрятал его обратно под подложку. А затем разорвал только что переписанное начисто письмо.

Я встал со стула и посмотрел на небо над Гиндзой, уже окрашенное закатным красным. Сделал три глубоких вдоха, чтобы успокоиться, снова взял в руку вечное перо и повернулся к совершенно чистому листу.

Я отбросил все черновики и, позволив перу следовать за движениями души, начал писать заново. Я не только попытался передать благодарность, ту самую, что все время ускользала, сколько ни подворачивался случай, но и вылил в слова все, что думаю о Нацуко-сан. Даже то, что никогда не смог бы произнести вслух, странным образом удалось написать. Наверное, в этом вечном пере есть немного ее волшебства.

Когда я опомнился, около семи листов[68] уже были исписаны. В конце я написал:

Мне, уже взрослому, стыдно в этом признаваться, но… Если бы можно было, я бы сейчас же прилетел к вам, Нацуко-сан. Наплакался бы до изнеможения, а потом наелся бы досыта вашей стряпни.

Но вы не позволите мне бросить работу, поэтому я постараюсь еще немного. Вам, наверное, тоже одиноко, я понимаю, но потерпите еще чуть-чуть. На О-бон у меня будет отпуск. Пожалуйста, подождите меня до тех пор. Я напишу вам еще. Той самой ручкой, которую вы мне подарили.

Ну, до встречи.

Я глубоко вздохнул и в тот же миг услышал голос за спиной:

— Закончили?

— Да… наконец-то. Спасибо большое за чай и дораяки — было очень вкусно, — поблагодарил я, кивнув.

— Что вы, что вы, — замахал смущенно руками Такарада-сан.

— Скажите, а что писать на конверте? Раз письмо отправляют вместе с чаем, адрес, наверное, не нужен…

— Имя получателя лучше указать. А на обратной стороне достаточно вашего имени, как отправителя, — охотно подсказал Такарада-сан. Он достал из ящика книгу, открыл ее и положил передо мной. — Вот образец.

Я, сверяясь с ним, написал: «Госпоже Нацуко R», а на обороте — «Рин». Сложил письмо втрое, вложил в конверт, заклеил клапан и нарисовал сверху значок, означающий «запечатано».

— Фу-у-ух… — Вздох вырвался сам собой.

Такарада-сан чуть улыбнулся и протянул мне бумажный пакет с логотипом магазина:

— Передайте госпоже Кисиме, чтобы не испачкалось.

Раньше я бы, наверное, только пробормотал: «Простите за беспокойство». Но сейчас, сам того не заметив, я встал, поклонился и сказал:

— Большое вам спасибо.

И сам удивился этой перемене.

— Не надо, не надо. Мне приятно, что я смог вам помочь, — скромно улыбнулся Такарада-сан. — Ну, поспешите в универмаг «Мацукия». Остался последний рывок.

Пока я складывал вещи в рюкзак, Такарада-сан протянул мне маленький сверток, перевязанный простым узлом.

— Простите, но не могли бы вы передать это госпоже Кисиме? — попросил он негромко.

— А это что?

— Так… небольшая благодарственная записка.

На узле было написано: «Госпоже Кисиме», а на обороте — «Кэн». «Все-таки люди в Гиндзе особенные», — подумал я.

— Хорошо, передам, — согласился я, взяв записку.

Я положил ее в пакет вместе с письмом. Почему-то возникло чувство, будто мне поручили что-то важное. По дороге сюда я блуждал, не находя пути, но обратно идти оказалось куда легче. До универмага «Мацукия» я добрался быстрее, чем за половину того времени. Когда я спустился на эскалаторе в подземный этаж, Кисима-сан стояла там, словно поджидая меня.

— С возвращением, — улыбнулась она вежливо и тепло.

— Извините, что задержался.

Совсем как разговор с Нацуко-сан. Мне стало смешно, и я невольно улыбнулся.

— Простите за ожидание. Вот, передаю. — Я достал письмо из рюкзака и протянул его Кисиме-сан. К моему удивлению, она приняла его обеими руками и поклонилась так, словно молилась.

— Хорошо, я передаю на хранение, — ответила она тихо. Ее лицо в этот момент было прекрасно своей сосредоточенностью. Я невольно залюбовался, но тут же вспомнил о поручении Такарады-сан.

— И еще… вот, мне передали в «Сиходо». — С этими словами я протянул бумажку, завязанную простым узлом.

Кисима-сан, увидев ее, с неожиданной фамильярностью заметила:

— Ого, Кэн-тян и сам научился делать такие изящные вещи, — и тут же развязала узел.

— А что там написано? — спросил я, не удержавшись.

— Ой, а вдруг это любовное письмо? Невежливо спрашивать, знаешь ли. Шучу-шучу, — рассмеялась она, развернув письмо. — «Благодарю вас за рекомендацию такого замечательного клиента. Получена большая партия новых открыток. С нетерпением ждем вашего визита в ближайшее время». Мог бы написать что-нибудь и пособлазнительнее. Но для Кэна-тян и так отлично. — Она весело рассмеялась.

Я выпрямился и поклонился Кисиме-сан:

— Огромное спасибо за все. Вы мне очень помогли.

Кисима-сан на мгновение удивилась, но сразу же ответила красивым поклоном, выпрямив спину:

— Помилуйте, что вы. Это я должна вас благодарить.

Я смог сказать «спасибо» именно тогда, когда хотел. Может быть, это мелочь, но для меня это стало, пожалуй, самым главным приобретением за сегодняшний день.

* * *

Дождливая Гиндза напоминала гравюру в стиле син-ханга[69], но из-за отсутствия крытых галерей и подземных переходов покупателей было немного. Такарада Кэн, владелец магазина письменных принадлежностей «Сиходо», закончив приготовления к открытию, выставил у входа стойку для зонтов.

Мокрая от дождя молодая зелень ив ласкала глаз, а киноварный цвет старого почтового ящика перед магазином казался еще ярче. Он немного постоял, глядя на безлюдную улицу, затем вернулся внутрь. Когда он уже собирался закрыть двустворчатую стеклянную дверь, к магазину подошел молодой покупатель. Кэн придержал дверь рукой и мягко произнес:

— Добро пожаловать.

— Вы меня помните?

Молодой покупатель с улыбкой озорного ребенка аккуратно сложил пластиковый зонт, который держал в руке, и поставил его в стойку.

— Конечно помню, господин R. Добро пожаловать.

Глава 2. Органайзер судьбы

Я вроде старалась не пить слишком много в самом заведении, но все равно пришлось составить компанию на «после»[70]. В итоге, когда я усадила последнего клиента в такси, было уже далеко за три. Надо было вернуться в комнату, принять душ и сразу сесть за стол, но я поддалась соблазну «только на минутку» прилечь на диван. Мне казалось,

Я поспешно прошла на кухню и открыла ноутбук, который так и остался лежать без дела. Почта накопилась ровно так, как я и ожидала. Почти все письма были с вопросами и согласованиями: «По поводу планировки этажа», «Как будем выбирать дизайн логотипа», «О найме сотрудников-мужчин». Среди множества непрочитанных одно сразу бросилось в глаза:«Прошу выполнить до завтрашнего дня в обязательном порядке».

Достаточно было увидеть тему и отправителя, чтобы, даже не открывая письмо, я поняла, о чем речь. Я и сама хочу поскорее с этим разобраться. Но не понимаю, с чего начать. В отчаянии, хотя и осознавая, что это вряд ли поможет, я полезла в интернет, искала тут и там. Но везде попадались лишь общие слова, ничего такого, что пригодилось бы прямо сейчас.

Прежде всего, у меня нет нужных вещей. Говорят, раньше хостес[71] обязательно должна была быть сдержанной и вежливой в переписке. Но сейчас, когда у всех вокруг есть телефоны и письма приходят просто постоянно, излишняя вежливость была бы неуместна. Письма и так воспринимаются как нагрузка, а если добавить к ним слишком много официальности, то и вовсе с ума сойти можно.

— …Наверное, сначала нужно купить? — Я сама не заметила, как произнесла это вслух.

Я из тех, кто входит в дело через вещи, будь то хобби или работа. Пока не подберу инструменты и «образ», нужное настроение не приходит. Думаю, в этом на меня сильно повлияла мама Бун[72]. Едва я решила прикупить кое-какие вещи, как на душе сразу стало в разы легче.

Я насыпала зерна в кофеварку, поставила хлеб в тостер. Выложила на сковороду бекон, разбила яйцо, руками нарвала листья латука. Добавила стакан апельсинового сока. Довольно скоро вкуснейший завтрак был готов.

Неукоснительно следуя заветам мамы Бун, я по диагонали просматривала пять общенациональных газет и две спортивные, на которые подписана уже много лет, и одновременно доедала завтрак. Затем переоделась в сдержанный брючный костюм, быстро нанесла легкий макияж и, прикинув, что покупки придется нести с собой, сложила в большую сумку-шопер кошелек, смартфон и любимую тетрадь-органайзер на кольцах.

Проверив свой вид в большом зеркале в пол у входа, я выбрала туфли на низком каблуке. В последнее время, за исключением дороги в заведение, я стараюсь по возможности пользоваться общественным транспортом, например поездами и автобусами. Для меня, при моей занятости и невозможности регулярно ходить в спортзал, даже самая короткая прогулка — это ценная физическая нагрузка.

От моей квартиры до Гиндзы на такси можно доехать меньше чем за тридцать минут, но, если ехать на поезде, с учетом дороги до станции и двух пересадок уходит около пятидесяти. К тому же, в отличие от окрестностей седьмого-восьмого кварталов[73], я плохо ориентируюсь там, куда направляюсь сегодня. Я пошла по переулкам, сверяясь с картой на смартфоне, и вскоре нашла ориентир: тот самый круглый почтовый ящик.

Обрадовавшись, я ускорила шаг, приближаясь к входу. Но… «Выходной день». На деревянной табличке, висевшей с внутренней стороны стеклянной двери, это было четко выведено тушью. Я в панике снова открыла сайт магазина, который только что смотрела. Там ясно значилось: «Выходной — каждую среду». И часы работы: «с 10:00 до 19:00». Сейчас было чуть больше девяти утра среды. Внутри магазина не было не только посетителей, даже света не горело.

— Черт… Вот так облажалась… — почти простонала я от досады. Но поспешные выводы всегда были моим грехом.

— У вас что-то случилось? — раздался вдруг за спиной мужской голос, и я подпрыгнула от неожиданности.

Я быстро обернулась; передо мной стоял мужчина лет тридцати пяти в сером поло и бежевых чиносах[74]. То ли из-за моих резких движений, то ли сам по себе он отшатнулся и замер с полуоткрытым ртом.

— Да нет… Ах, простите, что напугала. Просто я пришла сюда, а магазин оказался закрыт. Вот и растерялась.

— О-о, извините, пожалуйста. Приношу извинения, но сегодня выходной. — Мужчина с искренне виноватым видом низко поклонился.

— Ах… простите, вы, случайно, не здешний? — спросила я, не сумев удержаться. Хотя и понимала, что вопрос, наверное, бестактный.

— Да, но…

— Извините, пожалуйста. Я понимаю, что сегодня выходной, но мне совершенно необходимо написать заявление об увольнении. Мне нужна хорошая, приличная бумага и конверт… ну, знаете, такой, чтобы не было стыдно. Я понимаю, что сегодня выходной, но, может быть, можно что-то сделать?

Мужчина слегка наклонил голову, словно на мгновение задумался, но затем кивнул:

— Хорошо, тогда сюда. Вы специально пришли, и, судя по всему, у вас серьезные обстоятельства. Не могу же я отказать. — С этими словами он пошел вперед, показывая дорогу.

Я последовала за ним. Мы обогнули магазин с тыльной стороны, и передо мной оказались старые деревянные ворота, совсем не вязавшиеся с атмосферой магазина. На столбе висела маленькая табличка: «“Сиходо”, служебный вход». И еще одна: «Такарада». Значит, его зовут Такарадой-сан. Я прошла за ним через ворота, и он закрыл за мной калитку.

— Пожалуйста, проходите сюда.

Такарада-сан открыл раздвижную дверь у входа. Внутри, на земляном полу[75], и слева, и справа были еще раздвижные двери. Он открыл правую.

— Сюда.

Там оказался торговый зал.

— Извините за беспокойство, — тихо произнесла я, следуя за ним.

Когда я вошла, Такарада-сан закрыл дверь за моей спиной. Пустой магазин, что естественно, был погружен в абсолютную тишину; даже товары на полках, казалось, спали. К тому же было еще довольно раннее утро: солнечный свет с улицы проникал слабо, и зал, где не горела подсветка, выглядел почему-то печально-темным. В моем заведении, хоть это тоже магазин, все наоборот. В рабочее время там горят мягкие лампы теплого света, приглушенные. А после закрытия включают яркие белые светодиоды, и тогда находишь даже сережки и клиентские запонки, которые днем обыщешь все — и не найдешь.

— Ну, сюда, пожалуйста. — Такарада-сан пригласил меня жестом следовать за ним.

Он провел меня мимо стеллажей с самыми разными товарами, и в конце пути показалась лестница. В слабом свете наверху едва виднелся освещенный второй этаж.

— Простите за неудобство, но давайте поднимемся наверх. Если мы будем разговаривать на первом этаже, кто-нибудь из клиентов может подумать, что мы работаем. — Он кивнул на второй этаж и пригласил: — Пожалуйста, проходите.

Хотя мы поднялись всего на один этаж, наверху оказалось очень светло. Возможно, потому, что жалюзи были подняты до конца и помещение выглядело удивительно открытым. Справа была небольшая приподнятая платформа, застеленная татами[76], а вся противоположная стена была уставлена ящиками

В центре комнаты стояло около шести длинных столов, расставленных буквой «п». Они походили на офисные конференц-столы, но были чуть глубже и шире; столешницы были сделаны из прочной фанеры, ножки и царги[77] массивные. Колесики столов были резиновыми, как у складских тележек, с крупными тормозными скобами. Все это почему-то напоминало театральные декорации. У левого дальнего окна стоял большой письменный стол. Он выглядел основательно, с налетом времени и выделялся в светлой, залитой солнцем комнате своей особой статью.

— Тогда, пожалуйста, сюда. — Такарада-сан отодвинул стул у одного из центральных столов.

— Спасибо.

Я послушно села. Поставила под ноги шопер, достала из него тетрадь и шариковую ручку Cross[78], положила на стол. Не то чтобы мне нужно было что-то записывать, но у меня уже привычка: стоит сесть за стол, как я автоматически их достаю.

— У вас красивый голос. И интонация, с которой вы говорите «спасибо», очень приятная. Должно быть, вы много тренировались. — Сказав это, Такарада-сан улыбнулся и добавил: — Одну минуту.

Он подошел к ящикам, встроенным в стену, достал оттуда несколько видов бумаги и конвертов и разложил их передо мной.

— Вот это простые, они подойдут для любой цели. Возможно, они покажутся слишком скромными, но для заявления об увольнении, пожалуй, это даже к лучшему… Простите за бестактный вопрос: вы имеете в виду именно «прошение об увольнении», а не «уведомление об увольнении»[79]?

— А?.. Да, я имела в виду прошение. А разве это не одно и то же?

Такарада-сан слегка кивнул.

— «Прошение» — это предварительное обращение с просьбой разрешить увольнение. «Уведомление» же больше напоминает официальный документ, который подают уже после предварительного согласия.

— Вот как… — удивленно кивнула я. — Я не знала.

— Простите… вы еще не говорили с начальником о том, что хотите уволиться? Обычно сначала люди сообщают об этом устно и лишь затем пишут заявление или прошение об уходе по собственному желанию…

Я не знала, что ответить.

— Я просто… как бы сказать… хочу, но не могу решиться. Поэтому и подумала: сначала попробую подать прошение.

Такарада-сан издал задумчивое «м-м-м…» и на некоторое время замолчал.

— Простите за бесцеремонность, но, похоже, у вас какие-то особые обстоятельства? Если позволите, не расскажете ли мне немного? Должно быть, это тоже своего рода связь[80]. Я хотел бы, по-своему, подумать, что можно сделать.

— Ну… но вам это не доставит хлопот? — уточнила я осторожно. Мне было довольно неловко.

Такарада-сан слегка покачал головой.

— Нет, у меня и так дом и работа — это одно и то же. Особых планов на остаток дня нет. Разве что после обеда думал заняться заменой товаров. Так что не беспокойтесь, пожалуйста. — С этими словами он убрал обратно в ящики товары, которые показывал мне.

Я невольно встала и поклонилась. Такарада-сан засуетился:

— Не надо, не надо. Если я заставлю клиента так кланяться, меня боги накажут! — И, помолчав, добавил: — Так вот, прежде чем мы начнем разговаривать… могу я принести чай?

— Чай? Да, конечно, пожалуйста. Это я тут со своими капризами.

Такарада-сан с облегченным видом кивнул.

— Тогда я схожу приготовлю. Я быстро, подождите немного.

Он скрылся за дверью. Я невольно выдохнула. Выпрямленная спина ослабла, и я откинулась на спинку стула. Все-таки, наверное, из-за недосыпа я не могу сосредоточиться.

Я взяла тетрадь и, заложив палец на разделитель «To Do», открыла его. Там были записано: «Справка о печати»[81], «Выписка из домовой книги», «Черновик объявления об открытии», а следом — «Заявление об увольнении». Перед этими пунктами стояла красная звездочка, и они были подчеркнуты волнистой линией. При одном взгляде на них я снова вздохнула. Я сидела в задумчивости, как вдруг послышался звук открываемой двери. Я поспешно выпрямилась. Попадись я сейчас в таком виде маме Бун, она всыпала бы по первое число. «Дело не в том, видит тебя кто-то или нет. Вырасти внутри себя “вторую себя”, которая всегда наблюдает за тобой со стороны. Потому что себя, в конце концов, не обманешь» — вот что она бы сказала, наверное. Как же я еще зелена, как мне не хватает выучки… Может быть, то, что я задумала, и вправду безумие.

— Извините за ожидание.

Такарада-сан вернулся с продолговатым подносом в руках. Поставив его на стол, он достал из кармана портмоне для визиток, вынул одну карточку и протянул мне.

— Прошу прощения, что не представился сразу. Я владелец магазина письменных принадлежностей «Сиходо». Меня зовут Такарада Кэн. Будем знакомы, прошу любить и жаловать.

От столь церемонного приветствия растерялась уже я. Я сунула руку в сумку, но, второпях собираясь перед выходом, не положила туда портмоне для визиток. «Ах!» — мелькнуло у меня в голове, но я, стараясь сохранять невозмутимость, достала запасную визитку из кармашка тетради.

— Из клуба «Фуми». Меня зовут Юри.

— Клуб, вы говорите… Это тот самыйэлитныйклуб, ну, вы понимаете?

— Да, именно.

— Вы так по-особенному произносите это слово… — заметил Такарада-сан с улыбкой.

Я невольно рассмеялась. Сама не знаю почему, но мне показалось, что из уст Такарады-сан слово клуб, произнесенное кокетливым голосом, прозвучало бы странно. Он, немного смутившись, сказал:

— Простите, что перебил.

— Нет-нет. Клуб «Фуми», где я работаю, — одно из самых известных заведений в Гиндзе. Мама Бун, которая им владеет, открыла его в год прошлой Токийской Олимпиады[82], так что у него уже более чем полувековая история.

Такарада-сан тихо выдохнул:

— А-а… Мне очень стыдно, но я, хоть и прожил в Гиндзе много лет, совершенно не имею дела с клубами. Но даже я знаю название «Фуми». Его часто упоминают в журналах-путеводителях по Гиндзе и в телепередачах о клубах, верно? — Внимательно слушая меня, Такарада-сан положил заварку в чайник.

— Да. Мама Бун соглашается на интервью только в тех случаях, когда это помогает повысить статус людей, работающих в нашей так называемой индустрии ночной жизни[83] в Гиндзе. Но камеру в сам клуб она, кажется, ни разу не пускала. Журналистов всегда принимает в гостиной своего офиса.

Пока мы обменивались этими репликами, Такарада-сан разлил чай по пиалам и чашкам, понемногу переливая из одной в другую, чтобы цвет стал равномерным. Хотя мы сидели на некотором расстоянии, по комнате разнесся мягкий, густой аромат. Я удивилась: как одна чашка может наполнить такую большую комнату столь богатым запахом.

— Пожалуйста. — Обеими руками взяв чашку с блюдцем, Такарада-сан протянул ее мне. Я невольно низко поклонилась:

— Благодарю вас.

Совсем как на чайной церемонии! Понимая, что это, возможно, излишне, я сразу сняла крышку и взяла чашку в руки. Стоило поднести ее к лицу, как

Теплая жидкость, скользнув сквозь сомкнутые губы, мягко обежала рот и ушла в горло. Вкус оказался слегка сладковатым, с выраженным умами[84], а аромат, проходящий через нос, был еще глубже и богаче.

— А-а… как вкусно! — Вздох вырвался сам собой с моих губ.

— Я рад. — Такарада-сан чуть улыбнулся. Затем, словно мягко подталкивая меня к продолжению, тихо сказал: — Тогда, если вы не против… я бы хотел вас послушать.

Я слегка кивнула. И правда, лучше было начать с самого начала.

С мамой Бун я познакомилась вскоре после переезда в Токио. Тогда я только устроилась в цветочный магазин в Гиндзе, и помогла мне в этом рекомендация старшей знакомой еще со школы[85]. Моей задачей была доставка живых цветов в рестораны и заведения: клубы, банкетные залы, караоке.

Но Гиндза — настоящий лабиринт переулков. Адреса, указанные в накладных, никак не складывались в понятную картину. У меня тогда был старый кнопочный телефон, и, конечно, никаких карт в нем не было. В тот день я снова не могла найти нужное место. Стояла растерянная, держа в руках бумажную карту из магазина и накладную. С момента выезда прошло уже больше получаса, а время доставки неумолимо приближалось. Стоял конец апреля, было не особенно жарко. Но от долгой ходьбы по лбу стекал пот.

— Что случилось?

Я вздрогнула и обернулась.

— Ах… простите. Мне нужно вот сюда… вы не подскажете, где это? Похоже на ресторан темпуры[86]… — Забыв о вежливости, я протянула ей накладную.

Женщина была одета в явно дорогой костюм, и от нее исходил тонкий, изысканный аромат. В тот же момент я остро почувствовала собственную неловкость из-за пота, из-за растрепанного вида.

— О, какое совпадение. Я как раз направляюсь туда. Хотите, пойдемте вместе? Это совсем рядом, — Она легко поманила меня за собой пальцем. — Сюда, — и пошла вперед. — Вы, наверное, из цветочного магазина? Подработка? — спросила женщина, оглянувшись через плечо.

— Ах да. Я только с прошлой недели начала.

— Вот как? Тогда, конечно, пока не освоишься в районе, тяжело. Зато и движение есть, и цветы радуют глаз. Это помогает развить чувство вкуса. Да и у клиентов многому можно научиться. В общем, хорошая подработка. Держись. Смотри, вот оно. Видишь? Совсем рядом.

И правда! До места мы дошли буквально за три минуты. Сама я бы плутала дольше.

— Ну, давай, заноси.

— Ах… простите. Пожалуйста, проходите первой, — неловко остановилась я у двери.

— До срока окончания доставки еще есть время, с запасом. Благодаря вам я быстро нашла дорогу… хотя и так сильно заблудилась. Простите, я даже не поблагодарила. Большое вам спасибо, — поспешно поклонилась я.

Женщина весело рассмеялась и покачала головой.

— Слишком торжественно. Но мне приятно, что смогла помочь. И вообще, ты такая вежливая, внимательная, искренняя… В наше время это редкость. Ну что ж, может, еще увидимся.

Она не стала заходить в заведение и уже собиралась уходить.

— Простите, а вы не зайдете?

— М? Ах да… Вспомнила, мне нужно срочно кое-куда заглянуть. Зайду позже. Ну, пока! — С этими словами она повернула назад и пошла по той же дороге, откуда мы пришли.

В этот момент из ресторана темпуры вышел хозяин.

— О, цветочница! Отлично, что пришла. Ты это с кем сейчас разговаривала?

— С той женщиной, — указала я на удаляющуюся фигуру. — Я заблудилась, а она меня проводила.

Хозяин, заметив ее, резко выпрямился:

— А-а! — и громко крикнул: — Добрый вечер!

Женщина удивленно обернулась, слегка поклонилась и помахала рукой.

— Кто это? — спросила я.

— Как кто? Ты не знала, кто тебе дорогу показывал? Хотя… для такой юной особы… неудивительно. Это мама Бун. Можно сказать, лицо элитных клубов Гиндзы.

Закончив в тот день работу, я попросила в магазине завернуть для меня один алый гибискус. Обычно сотрудники забирают цветы, которые не продались и уже полностью раскрылись, но в тот день я, настояв, выпросила лучший ярко-алый цветок, пообещав заплатить полную цену. Всего один бутон, а стоил целую тысячу иен![87] С ним в руках я отправилась к дверям клуба «Фуми».

Был пятый час вечера, посетителей еще не было. И все же, будучи тогда восемнадцатилетней девчонкой в джинсах и кроссовках, без грамма косметики, я выглядела там совершенно не к месту. Даже сейчас меня бросает в холодный пот, когда я это вспоминаю. Безрассудство чистой воды, но мне отчаянно хотелось отблагодарить ее как следует.

Дверь открыл мужчина в темном костюме, как я узнала позже — генеральный менеджер. Услышав, что я хочу увидеть маму Бун, он удивился, но проводил меня к стойке у входа и позвал ее. Мама Бун появилась уже совсем другой, не такой, как днем: в кимоно, с тщательно уложенными волосами.

— Ой, да это же наша цветочница. Что случилось? — улыбнулась она, увидев меня.

— Ах… сегодня вы мне очень помогли. Я хотела вас отблагодарить…

В углу стойки стояла большая ваза с пышным букетом, а дальше — еще одна роскошная композиция. И на их фоне мой единственный цветок казался до невозможности жалким. Мне было неловко до боли.

— Дай-ка посмотрю, что у тебя там. — Она сразу все поняла. Я робко протянула ей цветок. — Ты даришь его мне? Можно?

— Простите… Я узнала, где находится клуб, от хозяина ресторана темпуры. Я не знала, что это такое роскошное место… Спасибо вам за сегодняшний день. — Я подала гибискус.

Мама Бун приняла его обеими руками и низко поклонилась.

— Что ты, что ты. Это мне нужно тебя благодарить! Ты принесла такой прекрасный цветок. Ну-ка, присядь вон туда.

Генеральный менеджер тут же пододвинул мне высокий стул.

— Ах нет, не нужно, я только помешаю. Я уже ухожу… — попыталась спиной пойти я к двери, сгорая от стыда и неловкости.

— Что ты говоришь. Это же клуб. Я не могу отпустить человека, который переступил мой порог, не угостив его. Кстати, сколько тебе лет?

— Восемнадцать, — ответила я, смутившись еще больше. Хотя казалось, что больше просто некуда!

Она рассмеялась:

— Ну вот, даже предлога открыть шампанское не нашлось! — и тут же обратилась к бармену: — Сделай, пожалуйста, фирменный фреш.

Потом добавила:

— И поставь-ка этот цветок в хрустальную вазу.

Мы молча наблюдали, как бармен с подчеркнутой почтительностью принял цветок и бережно поставил его в узкую вазу. Тем временем другой сотрудник поставил передо мной стакан с соком, а перед мамой Бун — высокий бокал-флют[88]. Генеральный менеджер, разлив шампанское, произнес:

— Похоже, у вас завязывается прекрасная дружба.

— Ой, какой щедрый жест! Благодарю.

Словно подтверждая эти слова, вазу с гибискусом она аккуратно поставила между нами.

— Скажи, ты знаешь язык цветов? Что означает один алый цветок, подобный этому?

Мне стало неловко, я покачала головой.

— Любовь с первого взгляда.

Я, должно быть, покраснела до самых корней волос. Но это было правдой: я и правда влюбилась в маму Бун с первого взгляда.

— Ну что, давай чокнемся. Ах да, мы же толком не познакомились! — Мама Бун взяла визитку, которую почтительно протянул ей генеральный менеджер, и передала ее мне. — Я Бун, мама этого заведения. Будем знакомы.

Я приняла визитку обеими руками:

— Каваи Юри.

— Юри-тян… Юри-тян подарила мне одну-единственную розу. Прямо сюжет для романа. Хорошо еще, что это была не лилия.

— Простите… стыдно признаться, но я, хоть и работаю в цветочном магазине, совсем не разбираюсь в языке цветов. А что означает одна лилия?

Генеральный менеджер, стоявший чуть поодаль, вмешался:

— Прошу прощения, что вмешиваюсь… Если не ошибаюсь, это означает «посвящение умершему».

— П-правда? — не сумела сдержать я своего слишком яркого удивления.

Мама Бун с явным удовольствием наблюдала за моей реакцией и добавила:

— Ну да. Некоторые злые языки так меня и называют, мол, не иначе как привидение или ёкай[89]. Но умирать я пока не собираюсь!

Ее легкий, игривый тон невольно рассмешил меня.

— Слушай, а не хочешь подрабатывать у меня, когда тебе исполнится двадцать? Впрочем, не отвечай сразу, хорошенько подумай. Лучше так: когда исполнится двадцать, загляни по адресу на обратной стороне визитки. Там написано «Офис». Ты очень искренняя, в тебе есть обаяние, харизма. Ты мне нравишься. Запомни эту девушку, ладно?

— Слушаюсь, — поклонился генеральный менеджер.

Так вышло, что я начала работать в клубе «Фуми» после Золотой недели на третьем курсе университета. С тех пор прошло уже десять лет. Вообще говоря, хостес в клубах могут работать с восемнадцати лет, но в «Фуми» принимают только с двадцати. Поэтому мне пришлось ждать два года. Как говорила мама Бун:

— Это ведь место, где подают алкоголь? Нельзя же сказать клиенту: «Извините, я не пью». Конечно, можно быть слабой к алкоголю, никто не заставляет пить через силу. Но я не могу ставить клиента в положение, где он нарушает закон.

Кстати, мама Бун не берет на работу курящих; ни хостес, ни мужчин-сотрудников. «Посадить некурящую девушку к курящему клиенту не проблема. А вот наоборот? Если клиент не курит, а девушка курит, то это уже недопустимо!» Причина, в общем, вполне разумная. Но, говорят, одно время с наймом было непросто. Более того, если уже после устройства кто-то начинал курить, мама Бун, чрезвычайно чувствительная к запахам, сразу это замечала и жестко ставила условие: либо бросаешь курить, либо уходишь из клуба. И действительно, несколько хостес и сотрудников ушли именно по этой причине.

Наш клуб стал некурящим задолго до появления соответствующих постановлений столицы[90]. А к тому времени, когда я пришла, уже была оборудована отдельная курительная комната. Клиентов, которым было трудно терпеть, мы просили переходить туда. И при всех этих ограничениях «Фуми» продолжает процветать. Удивительное место.

Впрочем, большинство постоянных клиентов были людьми, следящими за здоровьем. Курящих среди них немного. Да и те чаще предпочитают не сигареты, а сигары или трубки, используя их ради аромата. Такие гости, оказавшись в курительной комнате, порой могут провести там по часу. О чем они разговаривают — одному богу известно, но беседы у них, судя по всему, оживленные. Иногда невольно думаешь: зачем тогда приходить сюда и платить такие деньги?

Я поймала себя на том, что отвлеклась, и вернулась к сути. Для студенток-подработчиц действовало немало ограничений.

«Учеба — главное для студента. Мне достаточно, чтобы вы работали понемногу. И зарабатывать вы все равно будете. Если не тратить на глупости и не кормить сомнительных мужчин, то на жизнь вам хватит» — так мама Бун четко разделяла подработку и полноценную работу хостес. И тогда, и сейчас студенткам запрещено сопровождать клиентов до открытия и ходить на «после».

— Простите… а что такое «сопровождение»[91] и «после»? — неожиданно перебил Такарада-сан.

— А? Ах да… вы же не знаете. Сопровождение — это когда клиент приглашает тебя на ужин до открытия клуба, а потом вы вместе приходите на работу. Формально это еще не рабочее время, но, по сути, ты уже работаешь, просто вне клуба. «После» — это когда после закрытия клуба идут выпивать вместе. По сути, это тоже внеурочная работа, — пояснила я охотно, совсем забыв на миг, что передо мной человек, который совсем не связан с барами и подобными заведениями.

— Хм… Значит, приходится работать с клиентами и вне клуба. Тяжело, наверное, — со вздохом сочувствия заметил Такарада-сан.

— Если идешь на сопровождение, в ресторан или банкетный зал нужно приехать уже к шести вечера, — кивнула я. — А значит, в Гиндзе надо быть к четырем, чтобы успеть подготовиться. В такие дни занятия с полудня до вечера автоматически выпадают. «После» начинается уже после закрытия клуба, так что с клиентами приходится оставаться минимум до двух ночи. Потом дорога домой, душ и в кровать попадаешь только под утро. О первой паре, конечно, можно забыть. — Я усмехнулась, вспоминая несколько таких безумных дней. — Если так живешь постоянно, постепенно отрываешься от учебы и в итоге бросаешь ее. Мама Бун этого не терпела.

«Раз уж учитесь, то заканчивайте как следует. Даже если сейчас вам кажется, что учеба не имеет смысла, придет день, когда вы будете благодарны себе за диплом», — поучительно поднимала она палец вверх, привлекая наше внимание. Она внимательно следила за графиком работы студенток. Во время экзаменов, семинаров или выездных лагерей кружков[92] можно было без колебаний брать выходные.

Более того, если принести маме Бун копию табеля, она из собственного кармана давала деньги. Сумма зависела от оценок: за «отлично» — три тысячи иен, за «хорошо» — тысячу, за «удовлетворительно» и «зачет» — ничего. За «неудовлетворительно» она отнимала пятьсот, а за «провал» уже была минус тысяча. В итоге набегало примерно десять-двадцать тысяч. Для мамы Бун это были небольшие суммы, но для студенток это был приятный бонус и, конечно, дополнительная мотивация.

При всей строгости в разделении подработки и полноценной занятости она не допускала послаблений в обучении: семинары обязаны были посещать все — и новички, и опытные сотрудницы.

— Семинары? Вы приглашаете лекторов со стороны? — удивление Такарады-сан было вполне естественным.

— Да, примерно раз в месяц. Причем это всегда специалисты высокого уровня. И они умеют подать материал так, что скучно не бывает, представляете? Я даже жду этих встреч. — Губ моих коснулась улыбка при воспоминании о последних семинарах. —

— Ого, как здорово! — Такарада-сан подпер рукой подбородок и, казалось, искренне восхищался.

— Да, говорят, они специально продумывают программу так, чтобы мы могли сбалансированно получать знания, которые помогут клиентам чувствовать себя комфортно за разговором. Кстати, после того, как лектор уходит, мама Бун всегда добавляет: «Итак, то, что вы сейчас узнали, уберите в мысленный ящик[93]. И пожалуйста, не хвастайтесь своими знаниями без остановки перед клиентами, — грозит она пальцем. — Не забывайте, что вы учитесь для того, чтобы разговор с вами как собеседницей шел гладко. Даже если клиент скажет что-то, что расходится с тем, чему вас только что научил лектор, ни в коем случае не спорьте с ним. Договорились?»

— После такого разговора мне стало еще страшнее ходить в клубы, — сказал Такарада-сан, тяжело вздыхая.

— М-да, это проблема, — кивнула я задумчиво. — Но первоклассные хостес все прекрасные слушательницы, так что большинство клиентов этого даже не замечают. Ну, как бы то ни было, мама Бун всегда поддерживала хостес и сотрудников, которые учатся.

Да, мама Бун всегда замечает тех, кто старается, даже в мелочах. Когда я начала работать в «Фуми», примерно через две недели я впервые поучаствовала в учебном семинаре. Тема тогда была… кажется, «Суперкомпьютеры». Я гуманитарий, и для меня это была китайская грамота, честно говоря, я ничего не поняла, но я все равно записывала лекцию в тетрадь. Там было столько непонятного, что тетрадь была почти сплошь заполнена хираганой и катаканой[94]. По-детски нелепо, никому не покажешь. Но я решила хотя бы выписать слова, которые меня зацепили, чтобы потом дома поискать.

Когда лекция закончилась и лектор ушел, мама Бун подошла ко мне.

— Умница, что ведешь конспекты.

Я держала в руках тетрадь и шариковую ручку, купленные до прихода в клуб в магазине за сто иен.

— Семинары будут раз в месяц, так что сделай это привычкой. Лекторы наверняка видят, как ты разворачиваешь тетрадь, делаешь пометки и серьезно слушаешь. Во-первых, им приятно. Во-вторых, для тебя полезно.

Мне было приятно, что мама Бун похвалила меня. Я поблагодарила ее с вежливой улыбкой.

— Но… эти тетрадь и ручка никуда не годятся. Первоклассная хостес окружает себя только первоклассными вещами. Ах да, не пойми меня превратно: первоклассное не обязательно дорогое. Как бы ни была высока цена, безвкусную вещь первоклассной не назовут».

А затем мама Бун сказала:

— Ну, удачи.

И отошла.

Мне было приятно, что мама Бун заговорила со мной, но ее слова оказались непростыми. Я долго прокручивала их в голове, пытаясь понять, что же она имела в виду. В тот вечер, возвращаясь домой, я сделала небольшой крюк и заглянула в витрины универмага. Подумала: может быть, если всмотреться в эти роскошные, сияющие дисплеи, я пойму, что значит «первоклассное». Но сколько ни смотрела, яснее понимать не стала ни на грамм.

На следующий день, придя на работу и открыв шкафчик, я увидела внутри аккуратный пакет, перевязанный лентой. Развернув его, я увидела тетрадь, что лежала внутри. К ней была приложена записка, которая, судя по почерку, была написана мамой Бун.

Юри-тян.

Это награда за твои вчерашние старания. И впредь рассчитываю на тебя.

Бун

Тетрадь была роскошной! Ее обложка напоминала настоящую кожу. Я раскрыла ее: на первой странице было написано: Filofax Notebook Classic[95]. Рядом лежала золотистая шариковая ручка. В гарантийном талоне значилось: Cross Ballpoint Pen Classic Century, 14K gold plated N1502[96]. Сбоку, у клипа, скромной гравировкой было выведено: Yuri.

До того дня мне никто никогда не дарил ничего «в награду». Я растерялась, но вместе с этим почувствовала радость. Настолько сильную, что даже стало немного неловко. В тот же день мы с мамой Бун случайно остались вдвоем в лифте; я возвращалась в клуб после проводов клиента. Я поспешно поблагодарила ее.

Она чуть улыбнулась:

— Не за что.

И легко похлопала меня по плечу.

В ту ночь, вернувшись домой, я переписала свои конспекты с лекции. Те, что накануне делала в дешевой тетради за сто иен. Ручка оказалась чуть тяжелой, но именно этот вес создавал приятное ощущение: шарик мягко скользил по бумаге, и писать было легко, очень легко. С тех пор на всех семинарах я пользуюсь тетрадью Filofax и ручкой Cross, подаренными мамой Бун. Тетрадь я давно исписала, но нашла такую же и продолжаю покупать. Это уже пятая.

— Вот как… Значит, поэтому вы пользуетесь тетрадью на кольцах от Filofax, — заметил Такарада-сан.

Хотя мы сидели на расстоянии, он сразу определил марку. Впрочем, от владельца старой лавки письменных принадлежностей это было ожидаемо.

— Ах нет. Этот мне подарили позже, — улыбнулась я. — Тоже мама Бун.

— Все больше хочется познакомиться с этой мамой Бун, — сказал он. — Дарить письменные принадлежности на самом деле очень трудно. У каждого свой вкус: дизайн, цвет, размер. А еще, — задумался он, подбирая слова, — ощущение письма. И у ручки, и у бумаги оно разное. Если не знаешь человека, легко ошибиться.

— Вот как… — Я задумалась. — Мама Бун вообще настоящий маньяк подарков. Она постоянно что-то дарила и хостес, и сотрудникам. Не только по особым поводам вроде дней рождения или годовщин, но и просто так. Особенно когда кто-то расстроен… или, наоборот, слишком беспечен.

— М-да… удивительно. Прямо мать родная, — пробормотал Такарада-сан.

Да. Для всех нас она и была матерью.

Помимо семинаров внутри клуба, мама Бун поддерживала обучение в любом виде. Например, генеральный менеджер и несколько управляющих получили квалификацию сомелье. Среди барменов были настоящие профессионалы, такие, что могли бы работать в серьезных барах без всяких хостес. Некоторые даже занимали призовые места на международных конкурсах.

Кстати, в «Фуми» обязанности четко разделены: внутри стойки работают бармены, снаружи — персонал зала. Мама Бун поощряла не только то обучение, которое напрямую связано с работой клуба. Внутренним сотрудникам она советовала получать дипломы повара или диетолога, внешним — бухгалтера или специалиста по трудовому администрированию. В некоторых случаях даже оплачивала обучение, как своего рода стипендию. Она часто говорила:

— Я, конечно, хочу, чтобы вы работали у меня как можно дольше. Но когда-нибудь вы выйдете замуж, у вас появится семья… и, в зависимости от этапа жизни, вам придется менять образ работы. Верно? В ночной индустрии трудно совмещать работу с семьей — времени вместе почти не остается, — понимающе кивала она. — Поэтому рано или поздно может возникнуть желание перейти на дневную работу. И тогда одного «я работала в “Фуми”» будет недостаточно.

Она говорила спокойно, но очень твердо.

— Лучше

Она как-то объясняла мне это, почти теми же словами. Я невольно улыбнулась, вспомнив.

Ах да… было еще кое-что.

— Если начнешь учиться, времени на развлечения не останется, верно? Гораздо лучше, чем от скуки пускаться в азартные игры или ударяться в сомнительные хобби, — сказала она со смехом.

И каждый раз было непонятно: где в ее словах правда, а где она просто пытается скрыть смущение. Короче говоря, маму Бун можно было с чистой совестью назвать тревожной женщиной. Она постоянно переживала за хостес и сотрудниц. Услышит, что у кого-то из персонала брат или сестра сдает экзамены, сразу специально едет в храм Юсима Тэндзин[97] молиться и всегда привозит оттуда обереги. Если какая-то девушка скажет: «Что-то голова разболелась», мама Бун уже бежит с аптечкой. Настоящая «мама» для всех.

Для меня она, конечно, как мама в Токио. Я рассказывала ей обо всем: об учебе, о друзьях, о парнях. А она всегда заботилась обо мне. Девчонка, приехавшая из глубинки в двадцать с небольшим, — это просто сгусток наивности. Если бы я не встретила маму Бун, меня бы сейчас, наверное, не было.

— Говорят, нет ничего, что влияло бы на жизнь сильнее, чем встречи с людьми. — Такарада-сан сказал это и глубоко кивнул.

— Да, — коротко ответила я и продолжила рассказ.

Под защитой мамы Бун все шло гладко. Я уже почти окончила университет, когда пришло время поиска работы. Я собиралась после окончания института сразу же пойти на полный день хостес в «Фуми». Но мама Бун ответила холодно:

— Попробуй сначала поработать на обычной работе. Неважно, в какой сфере, но по возможности устройся в серьезную компанию. Там тратят время и деньги на обучение новичков, так что лучше, если это будет публичная компания[98]. И проработай там три года. Если после этого все равно захочешь вернуться, то с удовольствием возьму тебя обратно.

Честно говоря, я была уверена, что она рассчитывает на мое возвращение сразу после выпуска, и немного разочаровалась. Но, наверное, это тоже была ее забота.

— Если встретишь хорошего человека среди коллег или партнеров, выходи замуж. Если ты не вернешься, так даже лучше… — сказала она с чуть грустным лицом.

В итоге я устроилась в компанию по производству металлообрабатывающего оборудования. Когда я сообщила, что получила предложение, мама Бун достала справочник компаний «Сики хай» и начала изучать. Минут через пять, пробежав глазами, она глубоко кивнула.

— Неплохо. Ничего броского, но бизнес, похоже, стабильный. Судя по именам директоров, не слышно, чтобы они особо кутили в Гиндзе. Ну, наверное, можно не бояться.

В наше время много тех, кто любит кабаки в Роппонги или является членом клубов в районе Адзабу[99], так что нельзя гарантировать, что человек не развлекается, только потому, что не шумит на всю Гиндзу. Но я промолчала.

В марте, сразу после выпуска и церемонии вручения дипломов, мама Бун вызвала меня в офис. Помимо «Фуми», она владела винным баром, итальянским рестораном, кафе и еще несколькими заведениями, а также была представительным директором компании «Ретта Боксу», которая всем этим управляла. Офис находился в старом многоквартирном доме на границе седьмого и восьмого кварталов. Комната скромная, но убрана безупречно. Когда я пришла за пять минут до назначенного времени, мама Бун была в строгом костюме, совсем как в нашу первую встречу, и в очках. Совсем не похожа на себя в клубе.

Как только мы встретились, она протянула мне конверт с завязанными полосками[100] — «Поздравление с поступлением на работу» — и коробку, завернутую в подарочную бумагу.

— Немного, но это тебе на радость, — улыбнулась она ласково, даже заботливо.

Позже я заглянула внутрь конверта; там оказалось целых двадцать тысяч иен. Слишком много для подарка хостес-подработке.

— Купи себе три пары хорошей обуви, — посоветовала мама Бун. — Ухаживай за ней как следует, чтобы в любой момент можно было показать свои ноги с лучшей стороны. Я говорю это как человек, который всю жизнь смотрел клиентам под стол, так что не ошибаюсь. Среди тех, кто носит хорошо начищенную добротную обувь, нет людей ниже третьего сорта.

Когда я открыла подаренную коробку, внутри оказалась новая тетрадь на кольцах.

— Новых сотрудников-гуманитариев обычно отправляют в отдел продаж, если только у тебя нет какого-то особого таланта, — деловито продолжила мама Бун. — А продажи в конечном счете зависят от того, как тебя полюбят клиенты. Ты, Юри-тян, в усердии никому не уступишь, так что за это я спокойна.

Органайзер был черный, из кожи, формата А5, с тиснением золотой фольгой Yuri в правом нижнем углу обложки.

— Сюда приходят самые разные продавцы: и маститые, и полные профаны. Но знаешь, первое впечатление определяет половину успеха. А остальную половину — обмен визитками и непринужденная беседа перед тем, как приступить к делу. И последним штрихом будут твои заметки и записная книжка. По тому, на чем ты делаешь пометки, видно, можно ли тебе доверять. Хуже всего те, кто пишет на полях принесенных с собой материалов или каталогов. У таких людей обещания всегда только пустой звук, — выразительно махнула она рукой.

Мама Бун даже беспокоилась о том, как пойдут мои дела на новом месте, и приготовила для меня органайзер. Я так растрогалась, что слезы закапали прямо на красивую кожаную обложку.

— Ах, так ведь пятна останутся! Ну что ты! Кожа, конечно, материал прочный, но воды боится. Ну а внутренние блоки, думаю, легко найти в больших магазинах канцтоваров или в интернете. Используй все свои возможности по максимуму и быстрее делай карьеру! — С этими словами она проводила меня.

Как мама Бун и предсказывала, после устройства на работу меня отправили в отдел продаж. Я отвечала за один из районов, объезжая небольшие промышленные предприятия. Почти везде заправляли директора с очень твердыми убеждениями: «Наши детали поставляют в NASA», «Если мы перестанем разрабатывать новые компоненты, все смартфоны перестанут развиваться» — и тому подобное. Заказы у них были капризные, хлопотные, зато интересные.

Удивительно, но именно в этих компаниях с сильным характером сотрудники называли директора «оя-дзи-сан», а его жену, которая вела бухгалтерию, — «оками-сан»[101]. Хотя формально это был средний и малый бизнес, на некоторых предприятиях работало больше сотни человек. И все равно владелец первым приходил в офис поутру, подметал перед воротами и приветствовал каждого сотрудника, а его жена заваривала всем чай. Они действительно относились к сотрудникам как к семье. Прямо как

Мои знания о товарах были не очень глубокими. По сути, знала я только то, что выучила на курсах. О клиентах я не знала вообще ничего. Поэтому, куда бы я ни приезжала, я делала пометки в своей кожаной тетради, которую подарила мама Бун. Я завела разделители на каждого клиента, записывала историю визитов и строго выполняла обещания, данные на переговорах. Однажды хозяйка компании, та самая «оками-сан», которая долго не хотела ничего у нас заказывать, взяла у меня из рук проспект и сказала проникновенно:

— Каваи-сан, вы удивительная!

Я не поняла, о чем речь. В голове, наверное, роились вопросительные знаки. Мое растерянное лицо, должно быть, позабавило ее, и она рассмеялась.

— У тебя на лице написано: «За что хвалят, не понимаю!» Понимаешь, — сказала она, — из десяти клиентов, которых я прошу: «Принесите каталог в следующий раз», только один действительно его приносит. В наш век, когда каталоги можно просто скачать с сайта в PDF, конечно, это не удивительно… Но мне приятно, что ты запомнила мою просьбу.

С этими словами она впервые поставила передо мной чашку чая:

— Каваи-сан, ты вечно делаешь пометки в своей большой тетради, правда?.. Наш директор говорит: «Это, наверное, тетрадь Эммы![102] Если будешь болтать ерунду, она тебя засмеет!» А мне нравится в тебе твое усердие и такой взгляд, будто ты не хочешь упустить ни слова из того, что мы говорим.

Это было в те времена, когда дела с продажами у меня шли из рук вон плохо. Ее слова были такими теплыми, такими радостными, что я разревелась.

— То, что подарок действительно пригодился человеку, случается нечасто. Но об этом всегда так приятно слышать… — проникновенно сказал Такарада-сан.

— …Да, наверное, — кивнула я задумчиво. — Я рассказывала об этом маме Бун, но она сказала: «Это потому, что Юри-тян была очень усердна и делала пометки. Инструменты здесь ни при чем». Может быть, она просто скрывала смущение.

— После того как вы устроились на работу, вы продолжали поддерживать связь с мамой Бун?

— Да. Скорее не я с ней, а она со мной. Она словно мать, которая печется о дочери, уехавшей из родного дома, — улыбнулась я невольно с теплотой. — Часто мне писала и звонила.

И правда, мама Бун часто присылала сообщения в LINE и звонила: «Ты нормально питаешься?» или «Вдруг похолодало, не простудилась?» Но мне было приятно осознавать, что она не забыла меня. Иногда она присылала мне сезонные фрукты, сок, желе, всегда с припиской на маленькой записке: «Мне подарили клиенты много, делюсь». Я живу одна и обычно не покупаю себе фрукты — это дорого, так что подарок был очень кстати. Наверное, на самом деле это были не от клиентов, а она сама специально для меня покупала.

Иногда клиенты действительно что-то приносили из съестного. И чаще всего это была рыба. Клиенты-рыболовы, когда ловили много ставриды или сморка[103], привозили целые пенопластовые ящики, полные рыбы. В такие дни наш бармен, который раньше работал поваром, ловко разделывал рыбу, жарил ее и угощал клиентов горяченькой. А то, что оставалось, хостес и сотрудники могли забрать домой. Но в некоторые вечера мне звонили специально.

— Юри-тян, можешь забежать ненадолго?

В такие дни мне всегда доставалась вкуснейшая рыба. Жареная ставрида или темпура из сморка, которые готовили так, чтобы они поспели к моему приходу. А к рыбе еще давали рис и мисо-суп… Один из старых постоянных клиентов, с которым мы уже были на короткой ноге, подшучивал надо мной: «Как будто дочка домой вернулась!» Так или иначе, три года корпоративной жизни пролетели незаметно. В январе третьего года я договорилась о встрече с мамой Бун и пришла к ней в офис. Когда меня проводили в приемную, я, ожидая, достала свою тетрадь открыла страницу с вопросами и ответами, которую подготовила заранее. Я перечитывала эти заметки столько раз, что уже выучила их наизусть. Когда мама Бун вошла, ее взгляд сразу упал на тетрадь, лежавшую у меня на коленях.

— Дай-ка взглянуть, — попросила она. — Не бойся, что там написано читать не буду.

Я закрыла органайзер и протянула ей. Мама Бун взяла его обеими руками, словно драгоценность, и погладила обложку. Я, конечно, старалась обращаться бережно, но кое-где уже появились мелкие царапинки. Она проводила по ним указательным пальцем так нежно, будто говорила каждой: «Спасибо за работу».

— Да, спасибо. Я хорошо поняла, как ты старалась все эти три года, Юри-тян. — С этими словами она вернула органайзер мне обеими руками. И добавила: — И ручкой ты тоже все это время пользовалась.

После этого мы обе какое-то время молчали, словно не находя слов. Совсем недолго, наверное меньше трех минут, но мне показалось, что целую вечность.

— Слушай… ты правда хочешь вернуться? Я, конечно, рада, и мне как владельцу бизнеса взять тебя, готового специалиста, да еще с большим потенциалом, очень заманчиво. Причин отказаться у меня нет совершенно, — заговорила она первой. — Но три года… они, с одной стороны, длинные, а с другой — пролетели мигом. И что… хорошего человека так и не нашла?

Когда я ответила: «Потому что человека, который был бы круче мамы Бун, не так-то просто найти», она тяжело вздохнула, протянула мне руку и сказала:

— Ну, тогда будем хорошо работать вместе.

Я до сих пор хорошо помню, как ощущалась ее рука в моей.

— Чем больше слушаю, тем больше хочется познакомиться с этой мамой Бун.

Такарада-сан, который до этого в основном слушал, лишь вставляя короткие реплики и переспрашивая незнакомые слова, тихо пробормотал эти слова.

Обычно в такой момент я должна была ответить: «Пожалуйста, приходите в любое время!» — но я едва смогла опустить взгляд и промолчать.

— Вот как… значит, поэтому вы и пишете заявление об увольнении.

Я слегка кивнула и продолжила свой рассказ.

Когда я вернулась, то быстро добилась результатов и стала вносить вклад в выручку клуба. В общем, каждый день был мне в радость, и я собиралась работать в «Фуми» вечно. Конечно, я совершала кучу ошибок, и мама Бун много раз меня ругала. Но как бы сильно она меня ни корила, мне не было больно. Потому что в каждом ее слове чувствовалась любовь ко мне. Почему так — я и сама толком не знаю. В ругани от учителей или начальников есть что-то другое. Не могу хорошо объяснить… но это похоже на то, как ругают ребенка: «Не выбегай на дорогу — опасно!» Оттого что она боится, как бы мне не было больно, она невольно и ругалась на меня. И я это чувствую.

Впрочем,

В тот день после ужина с деловыми партнерами и изрядной выпивки в винном баре на второй точке он пришел к нам один. Думаю, он был уже изрядно пьян. И, словно игнорируя маму Бун, которая пыталась его утихомирить, начал издеваться надо мной, ведь я работала с ним первый раз. Он забрасывал меня вопросами со всех сторон, настойчиво выпытывая, где я училась и кем работала раньше. Мама Бун попыталась незаметно подменить меня на опытную хостес, но он не отпускал:

— Нет-нет, эта как раз интересная! — возразил он, продолжив свои расспросы. — Ты рожей не вышла, а в Гиндзе хостес работаешь… Не стыдно? — наконец спросил он и такое.

— Что вы такое говорите, у нас же все девушки красавицы, — возразила мама Бун.

Но это, кажется, только испортило ему настроение, и после он продолжал пить в еще более бешеном темпе. И вот, когда мама Бун на минуту отошла от стола, чтобы проводить другого клиента, этот клиент сказал:

— Слушай, а твои родители знают, что их дочка работает в таком заведении? Небось думают, ты все еще на своей прошлой, честной работе?

…И начал приставать. Мои родители развелись, когда я училась в средней школе, но я была в хороших отношениях с обоими и после переезда в Токио продолжала с ними общаться. Поэтому я и о том, что работаю подработкой в «Фуми», и о том, что уволилась из компании и вернулась, им рассказала. Так что я спокойно ответила ему:

— Родители все знают, так что не беспокойтесь.

— Заставлять дочь работать в Гиндзе… и на эти деньги родители что, живут? Просто отвратительно.

Думаю, у меня в тот момент лицо переменилось. Сейчас я бы рассмеялась и отшутилась: «Да ладно, я же прекрасная дочь, забочусь о родителях!» — но тогда я только недавно вернулась и не была так уверена в себе.

— Что с твоим лицом?

В следующее мгновение клиент выплеснул содержимое своего бокала мне в лицо. Девушка, которая сидела с нами, вскрикнула, сотрудники быстро подбежали. Тут же пришел администратор зала и спросил у клиента, не случилось ли какой оплошности с нашей стороны.

— Эта дура смотрела на меня с капризным лицом, вот я и помог ей умыться! — заорал он.

Администратор растерялся. В этот момент вернулась мама Бун.

— Похоже, вам не понравилось, как с вами обращались наши сотрудницы. Приношу извинения. — С этими словами она низко поклонилась.

Клиент, с довольным видом, будто у него камень с души упал, снова уселся на диван.

— Однако плескать напитком в лицо — это нападение. Если подать в суд, это уголовно наказуемое преступление. Вы это понимали, когда так поступили? — спросила она уже в разы холоднее.

— А-ай, да нет… просто случайно рука соскользнула…

— Не надо искать таких жалких оправданий, взрослый человек! Признайся честно в том, что сделал!

От этой отповеди хмель с клиента как ветром сдуло! Он совершенно остолбенел. Мама Бун глубоко выдохнула — «Фу-у-у» — и, вернувшись к своему обычному спокойному голосу, произнесла:

— К тому же наши сотрудницы для меня как семья. Тот, кто способен поднять руку на мою семью, мне не клиент. Пожалуйста, уходите. И больше никогда не возвращайтесь. Ах да, за сегодня можете не платить.

Затем она велела персоналу:

— Проводите его до выхода.

Клиент ушел под конвоем двух сотрудников. Мама Бун обошла каждый столик с другими клиентами, извиняясь, и от себя угостила их фруктами и напитками. Я торопливо вытерла мокрое лицо и платье полотенцем и влажной салфеткой и, как велела мама Бун, последовала за ней. За каким бы столиком мы ни останавливались, везде меня встречали добрыми словами.

— Тяжело тебе пришлось, ты молодцом держалась.

Тут мама Бун не удержалась:

— Ой, так ты все слышал?

— Ну да, тот тип так орал, что куда ж денешься.

— Раз слышал, мог бы и помочь!

— Я уже было собрался вмешаться, подумал, что сейчас самое время. А этот гад как плеснет ей в лицо! Я уже рукава засучил — глядь, а тут Бун-тян как выскочит. Не успел, опоздал.

— Да ладно, у тебя же пиджак надет, какие рукава ты закатывать собрался-то?

Этот пустой, ничего не значащий треп был мне так дорог. Обычно мама Бун после работы шла на «после» с кем-нибудь из постоянных клиентов. Но в тот день она пригласила меня к себе домой в роскошную квартиру на высоком этаже в Цукисиме. Она наполнила для меня ванну и сказала:

— Залезай, не спеши.

Я хорошо помню, как смотрела на красивый ночной пейзаж, лежа в горячей воде. Когда я вышла из ванной, мама Бун сказала:

— Давай поедим вместе? — и приготовила чадзукэ[104], залитый крепким ходзитя[105], с нарезанными соленьями нудзукэ[106], солеными водорослями комбу и крупной соленой сливой умэбоси. Это было приятно, очень. И для тела, и для души.

Я взглянула на маму Бун, сидевшую напротив, и увидела, как по ее щеке скатилась слеза.

— Прости, что не смогла тебя защитить. Откуда я только взяла такого в наше заведение? Я виновата, прости… — Она поклонилась.

Я вскочила со стула и обняла ее. Так мы и сидели, плача в объятиях друг друга. Наконец я подняла голову от ее груди и посмотрела на ее свитер. На нем было написано: «Don’t worry!»

— Что это на тебе? — прыснула я. — Мама Бун, это у тебя дома, конечно, но это же ужасно безвкусно!

— Ну и что? Кто ж меня тут увидит?

— Слушай, а в клубе-то ты перфекционистка!

С тех пор на день рождения мамы Бун я дарила ей стильные спортивные штаны или пижаму. Потому что хотела, чтобы всегда и везде она выглядела потрясающе.

Так, стараясь изо всех сил помочь маме Бун и превратить «Фуми» в еще более престижное заведение, я работала не покладая рук. Молодость давала о себе знать: я совсем не уставала от сопровождений и «после». Пять лет я просто неслась вперед, не отвлекаясь ни на что, кроме работы.

Мои старания не пропали даром: в Гиндзе я стала довольно известной хостес. В нашем мире много охотников за головами, и несколько лет назад мне начали поступать предложения пойти на работу «мама-сан» по найму. Но среди них не было ни одного, ради которого стоило бы уходить

Однако около полугода назад мне поступило предложение создать все с нуля, включая саму концепцию заведения. Сначала меня насторожили слишком хорошие условия. Но, наведя справки через разные связи, я выяснила, что предложение поступило от предпринимателя, который владеет несколькими ресторанами и барами в Гиндзе и Симбаси.

Я думала-гадала и наконец около месяца назад поехала встретиться с ним в его офис в Симбаси. Он основал свой бизнес в двадцать пять лет: начинал с маленького кафе, а потом одно за другим открывал рестораны, бары, идзакаи — все в разных форматах. Сейчас у него около пятидесяти заведений, расположенных в основном в Симбаси, Гиндзе, Нихомбаси, Яэсу и окрестностях. В ближайшее время он планирует вывести компанию на биржу и к этому моменту купить целое здание в Гиндзе, где на каждом этаже от первого до самого верхнего откроет заведения с разными концепциями.

На первом этаже располагалась бы кондитерская в европейском стиле с японскими ингредиентами: матча, адзуки, васанбон… На втором — чайная с настоящим английским чаем. Третий и четвертый этажи были бы отданы под тэппан-яки[107] из японской говядины и морепродуктов, выловленных у берегов Японии. Пятый этаж — суши. Ресторан тэппан-яки и суши-бар будут работать под одной вывеской: между блюдами на тэппане можно перекусить нигири-дзуси[108], а говядину с тэппана использовать как начинку для суши. Шестой и седьмой отдавались бы под клубы.

Прямо из офиса, не откладывая, мы поехали смотреть здание, где шел ремонт. Работы шли полным ходом, включая усиление каркаса на случай землетрясений, везде торчали балки и металлические стержни, стены из голого бетона. Но расположение и площадь были роскошными. «С таким зданием можно будет развернуться как душе угодно», — подумала я.

Условия были настолько хороши, что меня охватило недоверие. Я не выдержала и спросила, когда мы возвращались оттуда в офис:

— Почему именно я?

— Несколько человек, которые ходят в «Фуми», говорили мне, что мама Бун доверяет вам безгранично. А «Фуми» — это само название ночной Гиндзы. И ее хозяйка выбрала вас. Это и есть главная причина.

— Мама Бун…

Мы сидели рядом на заднем сиденье скромной отечественной машины, даже слишком простоватой для предпринимателя, который вот-вот выведет компанию на биржу, и продолжали разговор.

— Короче говоря, я никого, кроме вас, не рассматриваю. Давайте работать вместе.

В его серьезном взгляде и протянутой руке была уверенность, и потому руку я ему пожала.

— Вот как… значит, так все и было, — сказал Такарада-сан, задумчиво подперев рукой подбородок.

— Да. Но я не знаю, как сказать маме Бун… Поэтому я решила сначала написать письмо.

— М-да, я понимаю, что вам трудно, но внезапно заявлять об уходе письмом я бы, честно говоря, не советовал.

— Понимаю, но… Я несколько раз порывалась сказать. А как вижу лицо мамы Бун — и не могу.

— Даже так, я считаю: сначала все-таки надо сказать лично. Чем больше слушаю, тем сильнее в этом убеждаюсь. — С этими словами Такарада-сан начал собирать со стола разложенные инструменты. — Не хотите ли еще раз все обдумать? Подумайте о чувствах мамы Бун, которой вы вдруг подадите заявление. Тем более от вас, кого она так опекала. Когда нужно сказать что-то тяжелое, смотреть в глаза просто необходимо!

Такарада-сан выпалил это так, что нечего было возразить. Еще минуту назад он казался таким мягким, а теперь вид у него был какой-то ехидный.

— Я считаю это неправильным, потому что может оказаться ударом из-за угла. Впрочем, она, кажется, всегда очень внимательно следит за сотрудниками, возможно, уже заметила. Но вас она так опекала и, возможно, убеждает себя, что ей показалось, и винит себя. И такой маме Бун вы вдруг суете заявление об уходе? Это жестоко, — покачал мужчина головой.

Я невольно тяжело вздохнула и уставилась в потолок. Выпрямившись, я встала, повернулась к Такараде-сану и поклонилась.

— Я понимаю, что капризничаю и прошу невозможного. Но я прошу вас. Научите меня, как писать заявление об уходе тому, кому я обязана всем, что у меня есть. В случае, если другого выхода не останется. Отправлять его или нет я решу, посмотрев на маму Бун. Обещаю, я не положу на стол в офисе, не оставлю менеджеру. Просто… просто прошу вас. Я хочу носить его с собой как талисман, как напоминание о своем решении, чтобы не размякнуть.

Он было порывисто встал, но так и замер, а затем снова сел. Помолчав, тихо сказал:

— Садитесь. Итак, вы решили уйти из «Фуми» и начать все заново?

— …Да, — кивнула я чуть сдавленно.

— Тогда, может быть, даже по телефону, но сказать ей сейчас?

«Какой же вы упрямый», — подумала я с досадой. Мой собственный тон стал резче:

— Я не могу этого объяснить, но это не то же самое, что увольняться с обычной работы… Я… поймите меня.

Такарада-сан закрыл глаза, скрестил руки на груди и замер. Внезапно он открыл их и коротко сказал:

— Делать нечего.

Затем встал и продолжил:

— Мне это не по душе, но коли уж ввязался, то помогу. Я принесу нужные вещи, подождите немного.

С этими словами он поставил на поднос мою чашку и вышел. Я тихонько выдохнула. Посмотрела на часы — прошел уже час с лишним. Такарада-сан вернулся через несколько минут. В руках у него были белая бумага без рисунка и конверт.

— Прошу сюда.

Он подвел меня к большому столу у окна. Я взяла свою тетрадь, ручку и шопер и подошла к столу. Такарада-сан положил бумагу и конверт, отодвинул стул, приглашая меня сесть.

— Для заявления об уходе, я думаю, лучше всего взять самую простую бумагу. Вы сказали: «Научите, как писать заявление об уходе для того, кому я обязана». Но я считаю, что никто не может научить такому. Вы должны сами мучиться, до последнего, и вплести свои чувства в слова. Даже если в письме будут ошибки и странные обороты, если вы писали от души, ваши чувства обязательно дойдут. Тем более что получатель — мама Бун.

— Если бы я могла так, я бы уже давно купила бумагу в соседней лавке и все сделала, — насупившись, заметила я.

— Тогда, кроме как подать обычное, ординарное заявление и после этого сесть за разговор, я не вижу другого пути. Обычное заявление — это не много букв. И конверт, если не испортите, понадобится один. Но вы, похоже, ищете не этого. Поэтому покупать что-то специально было бы, пожалуй, неловко, так что вот, это мое, но возьмите. И еще…

С этими словами Такарада-сан достал из ящика стола

— Образец берите вот с этой страницы. Ручкой, я думаю, можно вашей, шариковой.

— Ах, спасибо. — Я кивнула благодарно, выдохнув. Еще минуту назад он так упирался, а теперь вдруг задвигался. Я даже растерялась.

Но вот передо мной лежат совершенно чистый лист бумаги и конверт. Осталось только открыть образец и написать. И все равно рука не двигалась.

— Как ни стыдно просить после того, как вы столько мне помогли… но я, наверное, все равно не смогу написать красиво. А попросить написать за себя… так ведь нельзя?

Такарада-сан слегка покачал головой:

— В таких формальных письмах не бывает «красиво» или «некрасиво». Главное — писать аккуратно. Прочитайте образец внимательно и пишите не торопясь.

— …Да, хорошо…

Я чувствовала себя как ученица, которую оставили после уроков переписывать двойку.

— Вам, наверное, трудно, когда за спиной стоят. Я схожу по делам ненадолго. Вернусь через час. Можете присмотреть за магазином? — неожиданно попросил Такарада-сан.

— Что? — Я опешила. Присмотреть за магазином?!

— На телефон и на дверь можно не отвечать. Ах да, туалет находится вон там. Ну, я пошел.

И он правда ушел. Я осталась одна. На столе терпеливо ждали своего часа бумага, конверт, моя ручка, моя тетрадь. Я бросила взгляд в окно: там в летнем воздухе колыхалось марево.

— Ах, кучевые облака…

Я подняла глаза; в разрыве между зданиями синело небо, и белые-белые кучевые облака медленно тянулись вверх.

— Когда же я в последний раз видела такие красивые кучевые облака?

Мои мысли, произнесенные вслух, ударились в потолок опустевшего второго этажа и рассеялись под вентилятором. Да, последний раз я видела большие кучевые облака в прошлом году, в августе, на праздник поминовения усопших[109]. В «Фуми» в это время был выходной, ведь большинство клиентов уезжали в отпуск. Мама Бун пользовалась возможностью и устраивала поездку на один день и одну ночь для хостес и сотрудников, у которых не было семей. В прошлом году мы ездили на море в Тибу.

Хотя поехали одни хостес, которые не любят загорать, мама Бун заявила: «Устроим конкурс по разбиванию арбуза!» — и ни в какую не соглашалась отступать. В итоге сотрудники купили огромный арбуз и заодно раздобыли в магазине сувениров деревянный меч. Мы разложили на полу у бассейна отеля виниловые коврики и устроили самый настоящий конкурс.

Мама Бун — хотя сама все это затеяла — заявила: «Я все-таки не хочу загорать» — и надела длинные брюки и рубашку с длинным рукавом, большую соломенную шляпу, солнечные очки, маску и перчатки. В общем, полный комплект защиты. Все смеялись над ней: «Подозрительная личность!» Но всю поездку мама Бун выглядела такой счастливой. И все тоже были счастливы. И я, конечно, тоже.

Я открыла тетрадь и нашла страницу с кармашком для фотографий. Вот наша групповая фотография с той поездки: в центре мама Бун, все вокруг. Вот она в дельфинарии, радуется, трогает дельфина. А вот наше совместное фото несколько лет назад у цветов, присланных в честь годовщины открытия. На кармашек закапали слезы. В итоге я так и просидела, глядя в небо, и не написала ни единого иероглифа. Посмотрела на часы — прошел еще один час. Такое чувство, что я совершила скачок во времени: между моим ощущением и тем, что показывали стрелки, был разрыв.

Вдруг снизу донесся голос: «Я вернулся». Я поспешно схватила ручку и сделала вид, что пишу. Через несколько секунд на лестнице раздались шаги. Но шагов было двое.

— Юри-тян.

Я вскочила и обернулась. На пороге стояла мама Бун. А рядом с ней топтался Такарада-сан с виноватым видом.

— …Почему? Почему вы здесь? — только начала говорить я, а слезы, которые только что высохли, потекли снова. Я прижала к ним тыльную сторону ладони. Но они не останавливались.

— Владелец этого магазина связался со мной. Он искал среди своих знакомых, кто может бывать в клубах, обзванивал их всех, а потом ему передали, что вы хотите поговорить со мной, и он мне позвонил. Ужасно хлопотная получилась история…

Я посмотрела на Такараду-сан. Он молчал, опустив голову.

— Слушай, Юри-тян, прости, что молчала, но я знала, что тебе сделал предложение господин Итики из «Ямато Энтерпрайз».

Мама Бун подошла и усадила меня на стул. Такарада-сан придвинул стул от одного из рабочих столов и предложил его маме Бун.

— Где-то за месяц до того, как он позвал тебя, господин Итики пришел ко мне. Ах да, днем, в офис. Только встретились, как он сразу, без обиняков: «Не могли бы вы уступить мне вашу Юри-сан?» — изобразила его голос мастерски мама Бун. — Представляешь? Но я, как только его увидела, сразу поняла, что этому человеку можно доверять. К тому же я уже давно слышала о «Ямато» от людей.

Мне оставалось только онеметь. Ни господин Итики, ни мама Бун ни намеком не обмолвились о том, что говорили между собой.

— Но я хозяйка своего дела, пусть и со стороны. Я не могу так запросто отдавать конкурентам ценных сотрудников. Поэтому я сказала ему: «И хостес, и персонал — все они работают по собственной воле. Если кто-то захочет уйти, я не в силах его удержать. Вы просите уступить вам ее, но Юри не вещь». Тогда он мне с серьезным лицом заявил: «Вы совершенно правы. Приношу глубочайшие извинения», встал с дивана и низко поклонился. Признать свою неправоту, когда ты неправ, — это так трудно на самом деле. Я еще больше в него влюбилась. Так что господин Итики пошел к тебе напрямую, без посредников.

Я оглянулась — Такарады-сан и след простыл.

— Но почему ты сразу мне не сказала? Я ждала каждый раз, когда видела твое лицо, не скажешь ли ты сегодня. А ты тем временем становилась все мрачнее и мрачнее. Ты что, думала, я буду против? Глупенькая, ты же получила шанс, который выпадает раз в тысячу лет. Давай, рассказывай мне все подробно. Чем я могу помочь?

Я не могла вымолвить ни слова. Достала из сумки носовой платок, закрыла им лицо и продолжала плакать.

— Ой-ой-ой, если так плакать, глаза распухнут же. Ты сегодня в клуб не собираешься?

Я только и могла, что кивать. Прошло, наверное, около часа нашего разговора. Мы спустились вниз, где Такарада-сан переставлял товары на полке с открытками.

— Уже все? — спросил он.

— Да, мы еще обсудим детали позже, но главное решено: Юри-тян покидает мой клуб. Спасибо вам огромное, что сообщили мне. Я вовек не забуду вашей доброты. Обязательно как-нибудь загляните к нам. — С этими словами мама Бун низко поклонилась. Такарада-сан тоже молча поклонился.

— Вот так самовольничать! — возмутилась я,

— Простите, что я все решил за вас. Пожалуйста, простите меня. — Такарада-сан выпрямился и поклонился. Жест его был красив, в нем чувствовалась сама стать Гиндзы.

* * *

Из черного хода магазина «Сиходо» вышел его владелец Такарада Кэн. Сегодня среда, выходной в «Сиходо», поэтому на нем были чиносы, худи с капюшоном, а поверх — полевая куртка[110]. Было половина десятого. Для Кэна, привыкшего рано ложиться и рано вставать, это было настоящим поздним подъемом.

Обычно Кэн двигался плавно, как актер на сцене театра но[111], однако сегодня его походка напоминала оловянного солдатика, у которого вот-вот кончится завод. Путь до кафе «Хоходзуэ», что располагалось в каких-то пяти минутах от магазина, показался ему вечным и тяжелым. А двери кафе и вовсе напомнили крепостные ворота, тяжелые и непреодолимые. Шатаясь, он добрался до своего обычного места.

Тут же к нему подошла Ёсико — дочь хозяина «Хоходзуэ» и его давняя подруга детства. В руках она держала влажное полотенце, стакан холодной воды. Кэн залпом осушил стакан и прижал к лицу холодное полотенце.

— У тебя лицо как у утопленника, — заметила Ёсико не очень весело.

— …Ты так говоришь, будто когда-то видела утопленника.

— Откуда ж мне его видеть? — жестко отрезала Ёсико. — Я просто говорю, что ты ужасно выглядишь. Завтракать будешь?

— Ну… мне только тост. Британский, тонко нарезанный, обжаренный до хруста. И запить… молочный чай. И я выпью много холодной воды, так что поставь мне кувшин целиком, ладно?

— Ла-адно, — бросила она безразлично и вернулась за стойку. В тот же момент к нему подошел сам хозяин с кувшином воды. — Как прошло? Ну, твой первый поход в клубы?

— Да никак. Сколько я выпил в первом же, в «Клубе Ямато»? Чокнулись шампанским, потом меня угощали красным вином, бренди… в общем, всяким разным, — махнул слабо рукой Такарада-сан. — Потом за мной приехали из «Клуба Фуми», и я заглянул туда. А очнулся уже в своей постели. Совершенно не помню, как вернулся. Воочию убедился, что у человека есть инстинкт возвращения домой.

— Завидую. Надо было тебя попросить, чтобы и меня с собой взял.

Кэн осушил половину нового стакана воды и тяжело вздохнул.

— Ни в том, ни в другом мне не дали заплатить. Сколько же там было?

— Уже невежливо о таком спрашивать. — Хозяин кафе слегка покачал головой. — Если так уж хочешь узнать, то сходи еще раз. Ах да, главное, чтобы Ёсико ни слова. Тут утром пришел один посетитель и ляпнул некстати: «Вчера вечером видел в седьмом квартале твоего Кэна-тян, красотки его окружили, а он аж растаял. Редкость, интересно, неужели наш твердый орешек Кэн-тян тоже начал ходить по клубам?» С утра из-за этого Ёсико злая, хоть караул кричи.

— А при чем тут Ёсико? Почему она должна злиться? — удивился Такарада-сан, сделав еще пару жадных глотков.

Хозяин легонько усмехнулся в усы, покачал головой и вернулся за стойку. Кэн вздохнул, развернул газету, которую по привычке захватил со стойки у входа. Но слова, похоже, не доходили до сознания; взгляд блуждал за окном. Там, куда он смотрел рассеянно, быстро шли прохожие: кое-кто уже в пальто, яркие шарфы мелькали.

С осени к зиме сменялся сезон. В ясный солнечный день в магазине письменных принадлежностей «Сиходо» в одном из уголков Гиндзы висела табличка «Выходной день», и тишина окутывала его изнутри.

Глава 3. Университетская тетрадь

Чайник, в котором было целых две полных кружки, опустел до дна. В кофейне «Хоходзуэ» в Гиндзе, должно быть, из-за того, что дело было во вторник после полудня, оказалось безлюдно. Я смотрела на улицу из окна у столика на двоих; все прохожие выглядели занятыми, и только я одна бесцельно сидела без дела.

Эта кофейня, «Хоходзуэ», была местом, где мои родители в молодости назначали свидания. К тому же мы дружили семьями с хозяевами. Поэтому, когда мы всей семьей выбирались в Гиндзу, почти всегда заходили сюда. Но это было, когда я училась в начальной школе. Если подумать, я не была здесь целых шесть лет.

Однако Ёсико-тян узнала меня.

— Ты ведь Нанами-тян? Да? — окликнула она. — Как же я удивилась! Потому что ты вылитая Руми в старшей школе! Ты хоть не носи эти формы! — шутливо возмутилась она. — Но ведь это твоя собственная форма, правда?

Да, я хожу в ту же старшую школу, которую окончили мои родители. И кстати, Ёсико-тян тоже наша выпускница. Поэтому она со смешанным чувством долго и пристально разглядывала мою форму.

— Ностальгия по этой ничем не примечательной школьной форме… Значит, наша школа форму до сих пор не сменила. Такая форма была редкостью даже в мои времена, а сейчас она, наверное, уже уровня национального сокровища[112]. Десятки лет одна и та же форма для девочек, — покачала Ёсико-сан головой, тихо цокнув. — А мальчики по-прежнему в тужурках-цумээри[113]? Ого, ничего не меняется? А мне почему-то приятно.

Прошел уже час с того момента, как мы заговорили. Потом еще некоторое время подтягивались запоздавшие обедать посетители, а теперь я осталась пить чай в одиночестве. За другими столиками гости сменяли друг друга. Один за другим сыпались заказы на неаполитанские спагетти, карри, сэндвичи, хот-доги — Ёсико-тян была страшно занята.

Я, смакуя молочный чай, перебирала десять тетрадей, которые достала из сумки, и вздыхала. Когда я закончила, было уже за два часа дня. «Пожалуй, пора выходить», — подумала я.

— Вот, это комплимент. До вечера у нас свободно, так что не торопись. — С этими словами Ёсико-тян поставила передо мной большую чашку. — Это фирменный кафе-о-ле[114] с сахаром. Твои папа и мама его обожали.

На Ёсико-тян была белоснежная блузка, черный галстук-бабочка, жилет, облегающая юбка и туфли-лодочки на низком каблуке. Стрижка короткая, макияж сдержанный, но черты лица были такими, что всякий сразу признал бы в ней красавицу. Мама говорила: «Ёсико была первой красавицей в школе, на школьном фестивале к ней толпами приходили парни даже из других школ!»

— Ах, спасибо большое!

Я вскочила и поклонилась. Но Ёсико-тян, смеясь, сказала:

— Ой, не надо, не надо! Если я заставлю клиента так кланяться, боги меня накажут.

Затем она поставила пустые чашку и чайник на поднос и села на стул напротив.

— Слушай, а почему ты все время вздыхаешь и смотришь на это? — Ёсико-тян посмотрела на разложенные на столе тетради.

— Ах, это…

— Рукописные дневники тренировок? Для клуба? Я думала, современные школьники все в специальных приложениях делают… так, на раз-два. Немного неожиданно. Ах да, в каком ты клубе?

— В стрельбе из лука — кюдо[115].

— Ого, кюдо! Ну надо же. Что именно «надо же» сама не пойму, но почему-то кажется, что это хорошо сочетается с рукописными тетрадями. Но ты сказала, что уже ушла, а уход в середине июня… — Ёсико ненадолго задумалась. — Разве не рановато?

— Да, недавно прошли официальные соревнования, и мы проиграли, на межшкольные не попали. Поэтому я уже закончила.

Ёсико-тян сказала:

— Вон оно что, жаль. — И продолжила: — А что, в кюдо каждый день тренировки после уроков? У нас, кажется, так было. Сейчас тоже так? — Услышав ответ, она часто закивала. — Ах, в этом мире ничего не меняется. И раз у тебя появилось свободное время после ухода, ты решила сделать крюк по пути домой?

— Ну, что-то в этом роде, — пожала я плечами.

В некоторых клубах тренировки проходят по-разному: большинство собирается три раза в неделю, но кюдо — один из немногих, где занимаются каждый день. Пока я была в клубе, я завидовала подругам из других клубов, потому что они задерживались по пути в Харадзюку или Сибуя. Но теперь, когда у меня появилось свободное время, настроение куда-то пропало. Утром у нас не было уроков, и я могла никуда не спешить, но вместо удовольствия испытывала только чувство потери и досады.

Наконец я свернула с привычной дороги в школу на пересадке и побрела по улицам Гиндзы. А дальше просто пошла, куда ноги несут, и вдруг вспомнила о кафе «Хоходзуэ» — так я до него и добралась.

— Сколько у тебя этих тетрадей? — Ёсико кивнула на небольшую стопку.

— Десять. В среднем по одной в месяц получается.

— Хм. Каждый день-то писать рукой, наверное, тяжело? Ты одна все это ведешь?

— Нет, мы с капитаном чередуемся.

Ёсико-тян, казалось, было очень интересно. Она забрасывала меня вопросами, но ни капли высокомерия или чего-то неприятного я не испытывала, а словно разговаривала со старшей родственницей, двоюродной сестрой, которая старше на много лет.

— Я была вице-капитаном. Раньше, говорят, была традиция, чтобы капитаном был юноша, а вице-капитаном — девушка. Но несколько лет назад стали выбирать по чистой стрелковой силе. Кстати, мой напарник, с которым мы вместе были, юноша, но это просто совпадение. Для капитана со следующим номером и капитан, и вице-капитан были девушки. А еще раньше капитан был девушкой, а вице-капитан юношей, — рассказывала я, видя интерес в ее глазах.

— А, гендерный принцип, значит? Время такое, что поделать…

Мы бы говорили и дальше, но тут вошли новые посетители, потому Ёсико-сан пришлось отвлечься.

— Добро пожаловать! — крикнула она звонко, а потом тише обратилась уже ко мне: — Ну, правда, отдыхай и никуда не торопись. — С этими словами она встала и ушла с подносом.

Из моей чашки поднимался теплый пар, пахло кофе, молоком и сахаром. Мягкий, сладкий аромат. Я подула на него, сделала глоток. Оказалось слаще, чем я ожидала, и молока чувствовалось больше, чем кофе. В этот миг почему-то вспомнился один вкус.

Вкус банки с кофе, который мы пили с Такуми после тренировки, сидя на скамейке у булочной перед школьными воротами. Тот кофе, которым часто угощал меня Такуми, когда мы бились об заклад: «Кто проиграет в “Камень, ножницы, бумага”, тот угощает».

Я не заметила, как потекли слезы; капли скатывались по щекам и падали на обложки тетрадей. Я быстро вытерла тетради платком, промокнула веки. Но, возможно, это было ошибкой, потому что меня прорвало на рыдания. Сколько же минут прошло? Ёсико-тян подошла к столу с кувшином холодной воды.

— Успокоилась?

— Простите, что доставила хлопоты.

Ёсико-тян слегка покачала головой и села напротив.

— Ничего страшного. Сейчас время тихое, остались только постоянные клиенты. Все они добрые дедушки и бабушки, не переживай. Но что случилось?

Я не знала, что ответить, и молчала.

— А-а, это, кажется, называется дежавю? — задумчиво произнесла Ёсико-тян. — Помню, очень давно твоя мама тоже плакала в нашем кафе, когда возвращалась из школы. У вас в роду, что ли, генетическая привычка приходить сюда в матроске и рыдать?

От ее насмешливого тона я невольно прыснула.

— Ну, рассказывай. Это связано с этими тетрадями? В своих делах я полная растеряша, а вот в чужих романах чутье у меня острое. Давай, выкладывай.

Я слегка кивнула.

— Капитана зовут Морикава Такуми.

— Такуми-кун, значит. Какими иероглифами пишется?

— Таку — первый иероглиф — «открывать» (как «открывать дорогу»), второй — «море», — ответила я, а перед глазами сразу предстало его имя.

— Ничего себе, Такуми-кун и Нанами-тян? По крайней мере, имена звучат как-то созвучно.

— Совсем нет!.. Такуми популярный. Скромная я не чета ему, — отрицательно помотала я головой.

— Интересно, а фотографии есть?

Я достала из сумки смартфон, показала несколько снимков, сделанных во время летнего лагеря.

— Ого, красавчик! Неудивительно, что популярен. И в тренировочной форме выглядит достойно, и нет в нем никакой карикатурной развязности. Это радует, — деловито кивнула Ёсико-сан. — По одной фотографии характер, конечно, не угадаешь, не настолько я натренирована, но по внешности — твердый «зачет», пожалуй.

На самом деле была у меня одна фотография еще лучше, с соревнований, но мне стало как-то неловко, и я не стала ее показывать.

— Итак, этот Такуми-кун и Нанами-тян вместе вели дневники тренировок. Прямо-таки аромат эпохи Сёва[116].

— …Да, пожалуй. Похоже, еще прежние сэмпаи[117] вели такие же тетради, и несколько штук осталось в зале для тренировок. Но уже много лет назад появились специальные программы и приложения, и, когда мы только вступили в клуб, мы пользовались ими.

— Ну что ж, время. Сейчас даже младшим школьникам в школе раздают планшеты и компьютеры…

Ёсико-тян в нужных местах вставляла реплики, задавала вопросы. Это было удивительно приятно, и слова сами собой лились у меня изо рта.

— Конечно, то, что лучше записывать в цифровом виде, мы тоже делали с помощью приложений. Количество попаданий, результаты соревнований. Или снимали свою стойку на видео, чтобы проверить ошибки… — Заметив непонимающий взгляд, я поспешила добавить: — Ах, извините, стойка — это положение тела при выстреле из лука.

Ёсико-тян коротко вставила «Хм» и взглядом подтолкнула меня продолжать.

— В июне прошлого года ушли третьекурсники, и с июля мы приняли руководство клубом. Сначала мы просто копировали методы старших, но многие члены клуба никак не могли добиться успеха, и мы с Такуми очень переживали.

— Но руководитель клуба по кюдо, кажется…

— Раньше командой руководил учитель с опытом участия в общенациональных соревнованиях, но, говорят, он вышел

— Вот как… тяжело, наверное. — Ёсико покивала. — Ответственность у капитана и вице-капитана, должно быть, огромная.

Да, было действительно тяжело. Первый месяц после того, как мы приняли бразды правления, я была в каком-то забытье и почти ничего не помню. В августе стало чуть полегче, но результаты контрольных игр не радовали. Нас встречали одни провалы.

И вот в один из дней после тренировки Такуми меня окликнул:

— Ты не боишься опоздать?

Дни стали длиннее. Вечером, отправив остальных по домам, мы сидели на скамейке перед булочной у школьных ворот. Такуми купил в автомате две банки кофе и одну протянул мне.

— Сегодня я угощаю. Следующий раз давай на «Камень, ножницы, бумага» — кто проиграл, тот платит.

Объявив это и не дождавшись моего согласия, он с шумом начал пить, и выглядело это так, будто ему было очень вкусно. Я тоже открыла банку, попробовала. Помню, как меня передернуло от сладости.

— Слушай, на днях я убирал на складе в тренировочном зале и нашел старые дневники тренировок. Ну, их вели еще те сэмпаи больше тридцати лет назад. Вот один из них.

Такуми протянул мне тетрадь. На синей обложке маркером было написано название школы и «Тетрадь дневника тренировок по кюдо», а ниже были имена капитана и вице-капитана.

Это была тетрадь Kokuyo Campus[118]. Синяя обложка, формат B5, расположение логотипа не такое, как я привыкла, наверное, потому, что она очень старая.

— Посмотри сюда. Они подробно записали недостатки каждого члена команды и даже методы, как их исправить. Здорово, правда? А я вот прочитал и пристыдился. Я думал, неужели они так серьезно относились к каждому, вот так вот?

Такуми сел рядом со мной, листал страницы и комментировал:

— И здесь! Смотри, они фотографировали захват руки, хороший и плохой! Когда появлялась дурная привычка, они рано замечали и советовали… Вот что значит «вовремя». Потрясающе.

Или:

— За неделю до соревнований они вообще запрещали становиться к мишени до основной тренировки, а готовили к бою и имитировали реальную ситуацию. Нам в нашем поколении надо обязательно перенять эту идею. Интересно, почему такой хороший метод не передали дальше?

Короче, в тот день час пролетел незаметно. Я начала переживать, что мы нарушим комендантский час, но все же спросила у Такуми:

— Значит, ты хочешь сделать то же, что и те сэмпаи?

— Да, примерно. Ну, тетради я уже купил!

Такуми достал из сумки новенькую тетрадь Campus, даже цвет тот же — синий. На ней уже было написано название школы и «Тетрадь дневника тренировок по кюдо».

— Ну, раз я предложил, я первый напишу свое имя.

Он написал на обложке «Капитан: Морикава Такуми» и, не закрывая маркер, протянул мне.

— Давай, Савамура, пиши и ты.

Я, взяв маркер, спросила его:

— Тебе ведь все равно меня записывать, мое имя и так будет. Может, не надо?

— Чего ты говоришь? — тут же возмутился Такуми. — Ты мой вице-капитан. Мне без тебя не обойтись.

Не выдержав его настойчивого взгляда, я маленькими буквами написала: «Вице-капитан: Савамура Нанами».

— Ну что ты так мелко!.. Ладно, все равно через месяц новую брать будем. В следующей пиши покрупнее, ладно?

Такуми аккуратно убрал тетрадь в сумку, встал со скамейки:

— Ну, пошли домой.

Так все и началось.

— Хм, значит, Такуми-кун довольно пробивной тип. Слушай, Нанами-тян. Мне даже как-то неудобно уточнять, но ты ведь ему не признавалась, что он тебе нравится? — Ёсико-сан подвинулась поближе, понизив голос.

Я только начала рассказывать, как появились наши дневники тренировок, а Ёсико-тян уже вон о чем спросила.

— Э… — Я не нашлась что ответить. Вот что значит «онеметь от неожиданности».

— Ну, знаешь, в этом ты тоже вылитая Руми.

Я только молча кивнула. Ёсико-тян театрально вздохнула и уронила голову.

— Мать и дочь, чьи любовные переживания я выслушиваю в двух поколениях… — вздохнула Ёсико-тян. — Вот это честь, конечно. Но нельзя ли хоть немного эволюционировать? Или ДНК такая сильная штука? Ах, я, кажется, уже говорила нечто подобное? Слышала, что если начинаешь повторять одно и то же, то это первый шаг к старости… Ой, не хочу, не хочу. — Она рассмеялась сухо, звонко. Я невольно улыбнулась в ответ.

— Почему ты не признаешься? Я не в курсе современных нравов старшеклассников, так что не совсем понимаю. Но возможностей, наверное, было полно?

Я слегка покачала головой. Он нравится мне уже почти три года, но признаться… нет, такого шанса не было. Нет, может, и был, но у меня не хватало смелости.

В первом семестре девятого класса я вместе с мамой пошла на день открытых дверей в ее школу, которая стала и моей будущей. Там я и встретила Такуми. Мама, неимоверно возбужденная оттого, что снова попала в родные стены, как только закончилась лекция в актовом зале, бросила мне: «Осматривать клубы ты и одна справишься? Когда нагуляешься, напиши в LINE» — и отправилась в учительскую навещать своего бывшего наставника.

Делать нечего. Я побрела по школьному двору с буклетом, который дали на лекции, заглянула в спортзал, в музыкальную комнату. И в конце концов, без особой цели, подошла к тренировочному залу кюдо, стоявшему в углу территории. У входа первокурсники наперебой зазывали: «Заходите, посмотрите!» — и я поддалась на их уговоры.

На входе лежала регистрационная книга, где нужно было вписать школу и имя. Я нацарапала что-то в ней, и меня проводили в комнату ожидания за стрельбищем. Далеко-далеко, за распахнутыми настежь дверями, виднелась маленькая мишень. На стрельбище старшеклассники натягивали луки. Как раз в тот момент, когда один из них натянул тетиву до предела и пустил стрелу под красивым звуком, я и вошла. (Позже, уже вступив в клуб, я узнала, что звук, который издает лук при пуске стрелы, называется «дзурунэ» — «звук тетивы». Настолько знаменитая вещь, что даже стала названием популярного аниме.)[119] Этот звук и напряженная, собранная атмосфера зала очаровали меня.

— Фу-ух… — выдохнул кто-то рядом.

Я мельком взглянула в сторону и увидела мальчика, который пристально, серьезно смотрел на стрельбище. Похоже, он тоже затаил дыхание. Его лицо было загорелым, и в сочетании с короткострижеными волосами он казался скорее бейсболистом или футболистом, чем лучником. Мне стыдно это говорить, но я влюбилась в него с первого взгляда…

Сначала я думала: «Посмотрю минут пять-десять и пойду». Но мой сосед не двигался, и я тоже осталась на месте. Вернее, мне не хотелось уходить. К счастью, из-за того, что тренировочный зал стоял в дальнем углу школьного двора, других посетителей,

— Я решил. Пойду в эту школу, вступлю в клуб кюдо. А ты что решила? — спросил он вдруг минут через тридцать после того, как мы присели рядом друг с другом.

— А?.. — удивилась я, услышав его голос. — Ну, я… я не знаю. Я еще даже не уверена, смогу ли поступить.

Сейчас я понимаю, что он, может быть, и не ждал от меня ответа.

— Не «если смогу», а «поступлю». Я поступлю в эту школу и вступлю в клуб кюдо.

Слова самоуверенные, взрослые не по годам — «упрямый парень, каких мало», — но почему-то они звучали чертовски здорово.

— Ну, я пойду. Увидимся в апреле.

Бросив это с таким видом, будто он все за меня решил, он встал, молча поклонился старшеклассникам и вышел из додзе. Оставшись одна, я упустила момент, чтобы уйти, и просидела еще минут пятнадцать. Наконец пришла семья с ребенком, и только тогда я смогла подняться.

В книге регистрации у входа прямо над моими каракулями было аккуратно вписано: «Морикава Такуми». Такие взрослые, красивые, чистые иероглифы! Даже не верилось, что их написал мальчик того же возраста, что и я. Так мое сердце было пронзено Такуми.

Я и сама удивилась, но у меня появилась цель: поступить в ту же школу, что и Такуми, и вступить в клуб кюдо. Я упорно готовилась к экзаменам. И поступила. Сейчас я понимаю: у него тогда не было никаких гарантий, что он поступит именно в нашу старшую школу, а я поверила ему без тени сомнения. И он, как и обещал, поступил.

После церемонии поступления меня почему-то потянуло в зал для тренировок. Я испытывала такое чувство, будто Такуми ждал меня там. Так и оказалось: он стоял у окна и наблюдал за тренировкой старшеклассников. В тот год весна пришла поздно, и сакура, которая обычно уже давно осыпается, все еще цвела. Как передать то волнение, которое охватило меня, когда я увидела его спину на фоне кружащихся лепестков? Я не знаю.

Когда я тихонько подошла, Такуми обернулся.

— Здравствуй, — сказала я.

Такуми молча кивнул. А потом пристально посмотрел на меня и спросил:

— Сколько же месяцев прошло? С того самого дня в школе, да?

— …Ты запомнил?

Такуми кивнул.

— Ага. Потому что в тот день здесь, кроме тебя, никого не было. А зовут тебя, кажется, Нанами? Пишется так же, как «семь морей». Когда я уходил, я посмотрел в книге регистрации, и там так и было написано. Меня самого зовут Такуми, так что подумал, что у нас похожие имена, да.

— …Ага, вот как, — кивнула я как можно более спокойно.

За моим сдержанным ответом поднималась волна радости. Он запомнил мое имя.

— Ну, и что ты решила? Я, как и сказал тогда, вступаю в клуб. Просто не хочу высовываться, так что подожду до дня пробного вступления. А ты?

— Пока думаю.

Дура! Почему ты не можешь сказать прямо: «Я поступила в эту школу и пришла в этот клуб только потому, что ты поступил и пришел сюда!»

— Понятно. Ну, всякие бывают кружки. Нормально сомневаться, выбирать, — ответил Такуми, выдержав паузу.

— …Да, наверное.

И так я упустила свой первый шанс. А потом, пока мы не стали капитаном и вице-капитаном, было еще много возможностей — и все я проворонила.

— Слушай, Такуми. Мне опять девчонки из класса сказали: «Дай нам его LINE».

Это случилось примерно за неделю до летнего лагеря, сразу после собрания, на которое собрались только старшие ученики. Когда все уже собирались расходиться, один из парней обратился к Такуми.

— …Ну, и что ты им ответил? — безжизненным голосом спросил Такуми.

— Не волнуйся, я сказал, что нет. И разболтал, что ты ужасно необщительный и скучный. Заодно порекомендовал себя, мол, я отвечаю быстрее и вообще интересный собеседник.

— Ну и правильно.

— Ну ты даешь… — тихо присвистнул парень. — Тебе вообще неинтересно, кто это был?

Такуми кивнул.

— Скорее не «не интересно», а «интересоваться бесполезно». Я решил, что, пока я капитан клуба кюдо, ни с кем встречаться не буду, — пожал он плечами. — Даже если мы выйдем на межшкольные соревнования в следующем году, осталось только чуть больше года. Я хочу целиком посвятить себя клубу. Поэтому, даже если бы я с кем-то встречался, я бы не мог водить ее на свидания, не мог бы подолгу болтать по телефону или переписываться в LINE. Это было бы неуважением к ней.

Услышав эти слова, я испытала очень сложные чувства. С одной стороны, можно было не бояться, что кто-то уведет у меня Такуми. Но с другой — это означало, что у меня самой нет никаких шансов. Я горько пожалела, что не призналась ему еще на первом курсе. И все же наряду с этим сожалением во мне отчаянно жила и уверенность: «Такая, как я, ему не пара. Наверняка он считает меня только товарищем по клубу, не больше. Лучше уж промолчать, чем признаться и все испортить». Так мое сердце металось из стороны в сторону.

— Хм… Серьезный парень этот Такуми-кун. Не знаю, почему я так подумала, но мне казалось, что нынешние старшеклассники относятся к этому проще. Неожиданно, — хмыкнула Ёсико-сан тихо.

— По-разному бывает. У нас в клубе тоже есть пары.

Тут я мельком взглянула на хозяина кафе; он нахмурился, вздохнул и покачал головой.

— Нанами-тян, извини, что перебиваю. Ёсико, ты же совсем забыла про доставку для Кэна-тян? Он же с голоду помрет. — С этими словами он протянул ей термос и корзинку.

— Ах, черт! Совсем забыла… — Ёсико поспешно встала и потянула меня за руку. — Слушай, пошли со мной! Тут рядом, магазин называется «Сиходо». Мне нужно туда доставить заказ. Если я пойду одна, он начнет меня пилить за то, что опоздала. Ну пожалуйста, прошу!

— Не говори ерунды, особенно с Кэном-тян, — вздохнул хозяин, качая головой. — Да, кстати, Кэн-тян тоже выпускник твоей школы. Он учился в одном классе с твоими родителями и Ёсико. Он, наверное, удивится, так что покажись ему. А за сегодня с тебя плата не берется, все бесплатно.

— Бесплатно? — переспросила я, не подумав.

— То есть «за так», — пояснила Ёсико-сан. — Ну, пошли, скорее!

Ёсико-тян поставила термос и корзинку на стойку, накинула темно-синий кардиган, который достала из шкафа. Я тоже поспешно побросала тетради и телефон в сумку и вышла вслед за Ёсико-тян из «Хоходзуэ».

— Осторожнее там, передавай привет Кэну-тян! — крикнул нам вслед хозяин.

Мы зашагали по переулку, где ветви ивы мягко покачивались на ветру. Минут через пять мы увидели цилиндрический почтовый ящик, точь-в-точь как на картинках, а напротив него оказался тот самый магазин письменных принадлежностей.

— Кэн-тян, прости-прости! — Еще на пороге «Сиходо» Ёсико-тян сложила ладони в молитвенном жесте. Хозяин,

— …Не прощу! В наказание будешь торчать здесь и сторожить магазин, пока я не доем!

Его театрально-преувеличенный тон явно был просто шуткой, чувствовалось, что они с Ёсико-тян давние приятели.

— Ах! Д-добро пожаловать… — произнес он торопливо, увидев меня (я пряталась за спиной Ёсико-сан). Хозяин магазина поспешно разжал руки, которые были скрещены на груди, и попытался поздороваться. Но тут же замер, а потом выпалил: — Э-э-э! Ру-Руми?

— Да, правда? — подхватила Ёсико-тян. — Похожа, да? Но это дочка Руми и Савамуры, Нанами-тян.

— Здравствуйте. Я Савамура Нанами…

Когда я поздоровалась, он растерянно забормотал:

— Ах, ну вот… Извините, это я так, растерялся от неожиданности. Приношу извинения. Меня зовут Такарада Кэн, я владелец магазина «Сиходо». Будем знакомы, прошу любить и жаловать, — и низко поклонился.

Мы с Ёсико-тян невольно рассмеялись.

— Ну вот. Если так, могла бы хоть в LINE предупредить, прежде чем идти… — проворчал он, но тут же добавил: — Ладно, да, это дочка Руми. Ах, меня можете называть просто Кэн-тян.

— М-да, точно, — кивнула уверенно Ёсико-сан. — Руми же вышла замуж за Савамуру.

— Ага. Сразу после школы она переехала к нему, и вскоре родилась Нанами-тян. Встретились в старшей школе, сразу поженились, родили ребенка еще до двадцати — довольно редко, правда? Но настолько они друг друга любили… В каком-то смысле даже завидую.

— В каком смысле «в каком-то смысле»?

— Ну… Не важно, — повел плечом Такарада-сан.

Болтая так, Ёсико-тян расстелила скатерть на маленьком столике у кассы, поставила овальное блюдо из нержавейки и белую кофейную чашку. На блюде лежали сэндвичи из поджаренного хлеба и картошка фри. Затем она положила влажное полотенце на бамбуковую подставку, поставила сахарницу и молочник, напоследок налила кофе из термоса в чашку.

— Простите за ожидание. Ну, приятного аппетита.

— Извините, что при гостях… неудобно получилось, простите, — обратился ко мне Кэн-тян, придвинул складной стул, вытер руки полотенцем, сказал «Приятного аппетита!» и в ту же секунду впился зубами в сэндвич.

— Ой-ой, если так жадно есть, рубашку испачкаешь, — смеясь, предупредила его Ёсико-сан.

— Но я же заказал доставку к половине второго, а она опоздала больше чем на час. Я уже проголодался. Хотя, если честно, до этого я так крутился, что, даже если бы мне принесли вовремя, я бы все равно не смог есть. — Кэн-тян показал язык. — Ах да, Нанами-тян, ты, получается, дочка Савамуры, вылитая Руми. Как это ты вместе с Ёсико оказалась на доставке? Нет-нет, я не жалуюсь, даже рад. Все-таки школьницы — самые активные покупатели канцтоваров!

Ёсико-тян вздохнула.

— Хорошо быть предпринимателем. Не слишком ли рьяно ты продаешь даже старшеклассницам?

— Нанами-тян, мир взрослых суров… да ладно, шучу. Кстати, как там Савамура и Руми, живы-здоровы?

Я вкратце рассказала, что отец уже три года в командировке в Осаке, а мать работает медицинским секретарем в больнице.

— Можно я немного посмотрю магазин? — спросила я, закончив короткий рассказ.

— Конечно! Пожалуйста-пожалуйста, смотрите не торопясь.

Голос Кэна-тян вдруг стал вежливым. Он в мгновение ока переключился на рабочий лад.

— Не надо покупать то, что не нужно, даже если уговаривают! — засмеялась Ёсико-тян.

— Могла бы и не говорить лишнего, — буркнул Кэн-тян.

Как же я завидовала их теплым отношениям…

…Прямо перед официальными соревнованиями мы с Такуми впервые серьезно поругались из-за порядка стрельбы в мужской командной стрельбе. Это было в ноябре. На октябрьском турнире Такуми пробился в пятерку личников, но в тройку призеров не попал. В командных соревнованиях (стрельба из трех луков) мы выставили четыре мужские и четыре женские команды, и все вылетели в предварительных заездах. Результатами похвастаться не могли.

— Я хочу поставить на «даймаэ»[120] того, кто не мажет первый выстрел. Самая высокая точность с первого раза у меня, поэтому в даймаэ встаю я, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

Мы сидели тогда на нашей обычной скамейке. В тот раз я опять проиграла в «Камень, ножницы, бумага» и как раз отхлебнула горячего кофе из банки. На этот раз в команде было пять стрелков. Каждая школа выставляла только по одной мужской и одной женской команде, и участвовать могли только семь человек от каждой, включая запасных, которых регистрировали заранее. Отбор зарегистрированных стрелков все второкурсники проводили вместе, а вот порядок был полностью предоставлен на усмотрение капитана и вице-капитана.

— Но тогда кто будет стрелять последним?

Во многих командах капитан занимает последнюю позицию, чтобы руководить командой сзади. А Такуми, капитан, заявил, что хочет стрелять первым. (Кстати, меня довольно быстро назначили последней в женской команде, почти без споров.)

— Пусть Кихара стреляет последним.

Кихара-кун был единственным парнем из первого курса, кого отобрали в командные соревнования.

— Он же впервые участвует в официальных командных и сразу последний… — удивилась я. — Это невозможно.

Я возражала. На самом деле в борьбе за семь мест участвовало семнадцать человек: восемь со второго курса и девять с первого. Мы отбирали, исходя из результатов за последние две недели «обычных тренировок», куда записывались попадания, и результатов официальных турниров. И здесь Такуми сильно пропихивал Кихару-кун, втиснул его в заявку. Из-за этого двое второкурсников не попали в команду.

— Может, ему и тяжело, но, если поставить его в середину, толку не будет. В Кихаре-кун я вижу будущего капитана после меня. И хочу, чтобы он уже сейчас привыкал к большой ответственности.

— Ему и так тяжело! Он один среди первокурсников, все вокруг завидуют ему, а ты еще такую ответственность на него перекладываешь!

— Кихара не из тех, кто сломается от такой мелочи. А если сломается, значит, такой уж он человек, — отрезал Такуми холодно.

— Это на тебя не похоже, Морикава-кун… Никто не согласился бы на такой «порядок».

— Сегодня ведь твоя очередь заполнять тетрадь, Савамура? Попробуй записать туда порядок выступления юношей так, как ты считаешь правильным. Я посмотрю и еще немного подумаю… — сказал Такуми, смотря прямо перед собой. — Я знаю, как много ты берешь на себя ради клуба. И я понимаю, что наш клуб, который был на грани распада, все еще как-то держится вместе именно потому, что ты всех поддерживаешь… Прости меня. Я все время веду себя как эгоист.

У меня снова чуть не выступили слезы, и я поспешно прижала платок к глазам.

— Что такое? Опять линза съехала?

— Д-да все нормально! — выдавила из себя я, изо всех сил стараясь держаться как можно естественнее.

В тот вечер я от корки до корки перечитала уже четвертую и почти до конца исписанную тетрадь. От самого начала первой тетради до последних страниц четвертой я заново проследила записи о состоянии каждого стрелка и постепенно начала понимать, что именно хотел сказать Такуми.

Когда я еще раз сравнила дни, в которые записи вел Такуми, с теми

Техника стрельбы из японского лука немного различается в зависимости от школы, но в основе лежит так называемоесяхо-хассэцу, восемь этапов выстрела.

Сначала идетасибуми, когда стрелок определяет место и расставляет ноги. Затемдодзукури, когда он накладывает стрелу и выстраивает корпус. Потомюгамаэ— подготовка лука, при которой пальцы правой руки ложатся на тетиву. За ним следуетутиокоси, подъем лука над головой, ихикивакэ, когда происходит равномерное натягивание тетивы. Далее —кай, полное натяжение, в котором стрелок окончательно выбирает цель. Затемханарэ— выпуск стрелы с широко раскрытой грудью. И наконец,дзансин, когда стрелок, не нарушая позы, следит за тем, куда ушла стрела. Основываясь на этих восьми этапах, Такуми пристально следил за каждым членом клуба, подмечая разницу в технике выполнения во время свободных тренировок, обычных тренировок и тренировочных матчах. Было видно, как одни участники показывали хорошие результаты во время свободных тренировок, но стоило начать вести счет, как процент попаданий падал. Другие участники уверенно себя чувствовали на школьном додзё, но стоило тренировочной площадке смениться, и они уже не могли показать результат. Мои же записи в основном состояли из заметок о том, что мы обсуждали с членами клуба, как во время тренировок, так и в перерывах: настрой участников, моменты, на которые я обратила внимание при разговоре. Разговоры, которые я не хотела, чтобы оставались в тетради, я записывала на клейких стикерах, внизу которых подписывала: «Выкинь, когда прочитаешь», поэтому такого рода важные разговоры оставалось только хранить в памяти.

В итоге я закончила с описанием расстановок только под утро. Я почти не спала и пришла на утреннюю тренировку и передала тетрадь Такуми. Он бросил на нее взгляд и тихо произнес:

— Значит,омаэ— это я, а Кихара —нитэки…— Чуть помолчав, он добавил: — Объясни почему.

— Если мы хотим подтянуть Кихару-кун, ему лучше быть там, откуда он сможет ближе всего видеть, как ты держишься и двигаешься. И еще я подумала, что ты прав: первым надо ставить того, кто не промахивается первой стрелой. А если ты будешь стоять на позицииоти, то, куда бы мы ни поставили Кихару-кун, он уже не сможет за тобой наблюдать.

Такуми коротко кивнул, улыбнулся и ответил:

— Понял. Принимаем твой вариант, Савамура.

Магазин «Сиходо» оказался неожиданно просторным. Внутри стояли высокие стеллажи, и все пространство напоминало небольшой лабиринт. Слушая, как у кассы весело переговариваются Ёсико-тян и Кэн-тян, я стала неторопливо обходить торговый зал.

Рядом с наборами писчей бумаги, открытками и поздравительными карточками находился уголок с записными книжками.

Там были незнакомые мне тетради и блокноты, а рядом с ними стопкой лежали и привычные Kokuyo Campus. Конечно, там был и хорошо знакомый мне формат B5 с разлиновкой B, который мы использовали для тетради тренировочных наблюдений. Одних только видов разлиновки оказалось целых пять: A, B, C, U и UL. А кроме них, были еще тетради в клетку, с вертикальной разлиновкой, без разлиновки и с точечной разметкой.

— Ничего себе, сколько видов… — вырвалось у меня.

Такуми для записей всегда использовал Kokuyo Campus B5 в линейку размера B и отказывался использовать другие тетради. Однажды мы с ним вместе зашли в канцелярский магазин неподалеку от школы, тогда Такуми сразу взял привычную тетрадку, расплатился и сразу вышел из магазина.

— А ты не хочешь попробовать какую-нибудь новую тетрадку? Более милую или более красивую, там же даже ватодзи[121] были! — сказала я, но Такуми решительно помотал головой и с уверенностью в голосе ответил:

— Я из тех, для кого важно, чтобы все было правильно. Если уж и подражать кому-то, то подражать во всем. Сэмпай, которого я выбрал себе в пример, всегда использовал эту тетрадку Kokuyo Campus B5 в линейку размера B. Я, к сожалению, не могу встретиться с сэмпаем и узнать у него, почему он всегда выбирал именно эту тетрадку, но наверняка на это была какая-то причина. Поэтому, пока не найду тетрадку, которая подходит именно мне, я хочу писать в этой.

Иногда Такуми начинает говорить о сложных вещах. Не найдя что на это ответить, я молча кивнула. Хоть Такуми и говорит, что хочет во всем подражать сэмпаю, записи Такуми полны его разными приписками и советами на полях, и меня всегда впечатляло, как он использует разные по цвету ручки для каждой темы. Для обычных записей он использовал черную шариковую ручку. Для подмеченных плюсов — синяя ручка, для минусов и вопросов, которые нужно решить, — красная ручка и подчеркивание волнистой линией. Самое важное он крупно записывал кистью или маркером и подчеркивал текстовыделителем. Несмотря на то что кроме меня никто эту тетрадь читать не будет, он максимально подробно и удобно записывал каждую деталь. До таких аккуратных записей, как у Такуми, мне было далеко, поэтому я дополняла тетрадь графиками и иллюстрациями. Такуми смеялся, смотря на мои записи: «Не слишком ли столько работы для обычной тетради наблюдений?» Но позже, внимательно просмотрев мои записи, обязательно подписывал на полях: «О… а я и не заметил, хорошо ты это подметила» или «Да, точно! Ты очень права», «А тут не могу с тобой согласиться, давай потом обсудим». Это были короткие комментарии, но я была рада, что он внимательно читает все то, что я написала. Я тоже хотела как-нибудь прокомментировать записи Такуми, но его наблюдения были безупречными, поэтому ничего, кроме ответов вроде «согласна» и «принято», мне оставлять не удавалось. Напротив стеллажей с блокнотами и тетрадями были полки с письменными принадлежностями: механические карандаши, шариковые ручки, текстовыделители, кистевые ручки. Стеллажи были разделены по производителям, а полки стеллажей по толщине пера и цвету. Выбор был настолько богатый, что невольно задумываешься, сколько же здесь на самом деле собрано разных видов. Даже, казалось бы, привычные ручки здесь были представлены в фиолетовых, желтых и коричневых цветах, и толщину пера можно было выбрать от самой тонкой до очень толстой. Я так удивилась: среди ручек фудэ-пэн были не только строгие, черного цвета, которыми обычно пользуются взрослые, но и яркие, разноцветные, которые как будто специально были сделаны для рисования. Наверное, для старшеклассниц, которые не ходят ни в какие кружки и после уроков привыкли гулять где-нибудь по городу, такое разнообразие канцелярии — это что-то вполне привычное и совсем неудивительное. А может быть, и Такуми, побывав когда-то в таком большом магазине канцтоваров и внимательно рассмотрев разные варианты тетрадей, выбрал именно Kokuyo Campus. И ручки, которыми он пишет, он, наверное, выбирал с таким же усердием. Может быть, он и не играл

После стеллажей с тетрадями и ручками на глаза мне попался постер: «Сезон прощания с клубной жизнью! Оставьте послание сэмпаям, которые так много для вас сделали, и милым подопечным кохаям!» Под ним, помимо обычных досок для пожеланий, в тесноте выстроились доски с разным дизайном, а также альбомы и карточки с сообщениями — в форме баскетбольных, волейбольных и регбийных мячей, шлемов для американского футбола, теннисных и пинг-понговых ракеток, бадминтонных воланов.

Были и такие, что явно предназначались для духового оркестра — в форме музыкальных инструментов и нотного стана, для клуба рок- и поп-музыки — в виде гитар и барабанов, а еще, похоже, для театрального и танцевального клубов — в виде прожекторов и сцены.

Тут же были разложены яркие фломастеры, маркеры и штампы. Но вещей, которые ассоциировались бы с кюдо, среди них не было. Из товаров для боевых искусств нашлись разве что альбом для подписей с изображением защитного снаряжения для кэндо на обложке да лист для пожеланий, сделанный в виде формы для дзюдо или, может быть, карате. Впрочем, в нашем клубе кюдо не было каких-то особых торжеств по случаю выпуска. Как только было официально заявлено о нашем проигрыше в официальном турнире, третьеклассники[122] перестали ходить на тренировки, и уже по заведенному обычаю клуб переходил к управлению второклассников. Поэтому мы не обменивались альбомами и памятными листами с пожеланиями. Разве что позже, где-то перед выпускной церемонией или после нее, третьеклассники передавали младшим тренировочный инвентарь: подставки для стрел, стойки длямакивары[123] и тому подобное.

Исключением было объяснение и передача дел председателя и вице-председателя клуба. Она была назначена на ближайшую субботу. Ключ от додзё Такуми уже передал Кихаре, который должен был стать следующим председателем, но оставались и другие вещи: банковская книжка и печать для счета, на котором хранились клубные деньги, а также список контактов других школ, с которыми мы регулярно проводили тренировочные матчи. С этим тоже нужно было тщательно разобраться.

Это была последняя работа, которую как председатель и вице-председатель мы с Такуми должны были выполнить вместе.

Помню, как около года назад, когда сэмпаи передали нам все дела, Такуми обратился ко мне с предложением:

— Слушай, можно тебя на минутку?

Он окликнул меня в додзё, когда мы проводили сэмпаев и остались вдвоем.

— Да?

— Я тут подумал… Пока мы с тобой капитан и вице-капитан, давай постараемся сделать так, чтобы всякую мелкую работу в основном брали на себя старшие. Я не хочу критиковать наших сэмпаев, но мне кажется, пора перестать перекладывать всю подготовку и уборку на младших, а самим, только потому, что мы старше, отдыхать в стороне.

Его неожиданное предложение немного меня удивило.

— Мы ведь тоже через это проходили. Первоклассники и без того изо всех сил стараются привыкнуть к новым тренировкам. Если еще заставлять их делать всю подготовку и уборку, они могут возненавидеть кюдо. Понимаешь? А я просто не могу смотреть, как товарищи бросают клуб на полпути. Это… тяжело.

Я немного удивилась.

— Эй! Ты чего смеешься? — возмутился Такуми.

— Я не смеюсь. Просто немного удивилась. Мы ведь в свое время тоже целый год сами готовили все к тренировкам и потом убирались, разве нет? И мне кажется, что именно ты старался больше всех: приходил пораньше, чтобы сэмпаи нас не ругали, все заранее подготавливал, а потом оставался допоздна и идеально все убирал… Почему тогда ты хочешь все изменить именно с этого года?

— …Потому что я не хочу оставлять как есть то, что мне кажется неправильным. Мы отнимаем у младших время на тренировки, а старшие при этом ничего не делают. Это же странно. Поэтому в период моего… нет, нашего руководства я хочу это изменить… Ну как? Что скажешь о моем предложении? Странное?

Я задумалась. В словах Такуми был смысл, но я не была уверена, что все с этим согласятся.

— Я понимаю твои чувства, Морикава-кун. Но… а что говорят остальные ребята нашего года?

Такуми удивленно посмотрел на меня.

— Что говорят?.. Я еще ни с кем не советовался, так что не знаю.

— Как это? Ты решил такую важную вещь, ни с кем не посоветовавшись?

— Не то чтобы я вообще ни с кем не советовался. Я же вот сейчас говорю с тобой, Савамура. И потом, я еще ничего не решил. Я же сказал: это предложение.

Я растерялась. Такуми говорил правильные вещи, и сама идея создать новую традицию, где начиная с нашего поколения старшие и младшие готовятся к тренировкам и убирают после них вместе, казалась мне привлекательной. Проблема была в том, как добиться согласия всех ребят нашего года…

— С парнями я поговорю сам, с каждым по отдельности, и постараюсь их убедить. А ты, Савамура, поговори с девочками. Если получится, я хочу объявить об этом решении на собрании перед началом тренировки в следующий понедельник. Сможешь поговорить с ними сегодня и завтра?

— …Да. Попробую.

Неожиданно Такуми протянул правую руку. Потом мягко взял мою правую руку в свою, накрыл ее левой и крепко сжал.

— Рассчитываю на тебя. Самое главное — начало. Давай сохраним хорошие традиции клуба, а все, что нам самим кажется несправедливым, переделаем. Сделаем наш клуб кюдо лучшим за всю его историю.

— …Угу.

Я понимаю, что это было всего лишь обычное рукопожатие, но, когда Такуми взял меня за руку и попросил об этом, я уже не могла отказаться. В тот вечер я чувствовала себя окрыленной, поэтому стала горячо убеждать каждую из девочек нашего года.

— Знаешь, звучит не столько как мнение Морикавы-кун, сколько как твое собственное, Нанами…

В конце концов все, хоть и немного ошарашенные моим напором, согласились.

— Ой, да это же отдел прямо для тебя, Нанами-тян!

Я обернулась и увидела рядом Ёсико-тян. В руках у нее были корзинка и термос.

— С доставкой уже все?..

— Да, он так быстро ест. Сколько ни говорю: «Ешь помедленнее, прочувствуй вкус», все равно не исправляется.

Тут подошел Кэн-тян.

— Если бы было невкусно, я бы с такой скоростью есть не смог. Я, можно сказать, всем телом говорю: «Вкусно!» Порадовалась бы лучше.

— Что-то мне подсказывает, что ты не до конца искренен…

Пока Ёсико-тян с досадой качала головой, Кэн-тян обратился ко мне:

— Если вас что-нибудь заинтересует, пожалуйста, обращайтесь без стеснения. Самые ходовые товары выставлены как образцы, но мы можем распаковать и другие, чтобы вы их посмотрели.

Похоже, после позднего обеда Кэн-тян снова пришел в себя.

— Простите, а у вас нет каких-нибудь товаров… связанных с

— Да, одну минуту, пожалуйста… Сейчас…

Кэн-тян сделал паузу, а потом достал откуда-то из глубины магазина предмет в форме мишени.

— Это оригинальный товар нашего магазина. Хотя, вопреки ожиданиям, продается он не так уж хорошо… Как вы знаете, настоящая мишень для кюдо обычно выполнена в черно-белых цветах. Но на черной части трудно писать сообщения, поэтому мы сделали ее светло-голубой. Однако люди, знакомые с кюдо, заявляют, что такая расцветка кажется им неестественной, и отзывы, мягко говоря, не самые восторженные. К тому же из-за круглой формы ее неудобно ставить, и, вероятно, это тоже одна из причин непопулярности.

Сказав это, Кэн-тян пробормотал:

— Размер-то мы сделали настоящий, один сяку два сун…[124] Но, видимо, в следующем году придется пересмотреть…

— Кроме того, если возникнет необходимость, можно сделать специальный заказ. У нас есть несколько знакомых независимых художников, так что, если попросить, они могут нарисовать иллюстрацию на листе для пожеланий или, например, изготовить наклейки.

— Н-нет, спасибо, все в порядке. Я пока не знаю, действительно ли мне это нужно…

Я поспешно замотала головой.

— А может, стоить подарить открытку или письмо председателю клуба? Написать: «Спасибо за все!» А заодно и в чувствах признаться? Как тебе идея?

Ёсико-тян неожиданно прошептала это мне прямо на ухо. Наверное, мое лицо тут же стало пунцовым. Кэн-тян посмотрел на меня с легким недоумением, но почти сразу вернул себе обычное выражение лица и сказал:

— Если мы можем чем-то помочь, пожалуйста, не стесняйтесь. Чем угодно. Я сделаю все, чтобы вам помочь.

Не знаю почему, но мне вдруг показалось, что в этой его серьезной манере говорить, а может, в самом отношении к своему делу Кэн-тян чем-то похож на Такуми.

Это случилось в самом начале третьего семестра второго года старшей школы. После Нового года температура резко упала. В додзё, где, несмотря на крышу, двери были распахнуты в сторонуямити[125], стоял такой холод, что можно было промерзнуть до костей. От холода тело коченело, и зимой все больше членов клуба начинали стрелять мелко и скованно, словно сжавшись всем телом. Впрочем, я и сама плохо переносила холод, а поэтому и техника выстрела тоже стала хуже.

Однажды в тетради, которую мне передал Такуми, были подробно перечислены замечания к моей стрельбе. Крупными буквами, фудэ-пэном, он написал то, что, кажется, беспокоило его больше всего:

«Кай слишком короткий! Это уже хаякэ[126]».

— М-м-м…

Я сидела у себя в комнате, смотрела на тетрадь и мучительно мычала, когда раздался звук уведомления на смартфоне. Посмотрев на экран я, к своему удивлению, увидела сообщение в мессенджере от Такуми.

Тетрадь видела?

Может, Такуми не любил печатать на телефоне, но его сообщения всегда были короткими.

Только что посмотрела

Не желая уступать, я тоже ответила коротко.

Можем немного поговорить?

Что? Сейчас? Вдруг?

Не успела я толком удивиться, как, не дожидаясь моего ответа, он позвонил.

— Э-э, да, что такое?!

А-а-а, ну почему я не могу ответить приветливее и милее?

— А, прости, что так поздно. Я слышал, что, если хаякэ входит в привычку, его потом трудно исправить, вот и забеспокоился.

— А, да… Понимаю. Я и сама заметила, но… Как ты и сказал, в последнее время, похоже, стало совсем заметно, и я как раз тоже думала, что же с этим делать.

— Значит, ты тоже заметила. Тогда нужно подойти к этому серьезно и исправлять. Что будешь делать?

Никакого конкретного способа исправить это я пока не нашла, так что ответить было нечего. Я молчала, и он тут же поддел меня:

— Ты слушаешь?

— А, да-да, слушаю. М-м… А как ты считаешь, что мне делать?

— Ну, я подумал об этом в поезде по дороге домой. Наверное, лучше вернуться к основам и делать субики.

«Неужели…» — подумала я. Он правда по дороге домой в поезде думал обо мне?

— Субики?.. Прямо как первоклассница.

Субики — это упражнение, когда натягиваешь лук без стрелы.

— Да, поэтому я думаю, лучше тренироваться не в школе, а дома, перед сном, например. Правда, тогда придется каждый день забирать лук домой.

Японский лук имеет длину семь сяку три сун, то есть целых двести двадцать один сантиметр. С ним нужно быть осторожной при посадке в поезд и выходе из него, иначе можно задеть людей вокруг. Во время соревнований, когда члены клуба передвигаются с луками, следить за тем, чтобы все шли аккуратно и не задевали людей вокруг, тоже входило в обязанности вице-председателя.

— …Субики дома, значит. Звучит тяжело, но, наверное, правда может помочь.

Я ответила так, словно речь шла о ком-то другом, и сама поразилась собственной сухости.

— Да, наверное, будет непросто. Поэтому я буду тренироваться вместе с тобой. Давай заниматься вдвоем.

— Что?! В каком смысле?

Я и сама услышала, как у меня сорвался голос.

— Мне как-то неудобно заставлять одну тебя заниматься дополнительными тренировками. К тому же для меня это тоже хороший повод пересмотреть свою технику. Давай так: примерно месяц мы каждый день будем забирать луки домой и тренироваться дома, когда тебе будет удобно, напиши мне в LINE. Я тоже заранее подготовлюсь и буду делать субики в одно время с тобой. Для начала… как насчет тридцати раз? Натягиваем лук, проверяя каждый из восьми этапов, а кай держим ровно десять секунд. Важно следить за каждым этапом внимательно, так что тридцати таких подходов в день, думаю, вполне хватит.

— …Да, Морикава-кун, ну… можно попробовать.

Так началась наша особая парная тренировка.

Скоро начну

Стоило мне отправить сообщение, как Такуми сразу отвечал коротким:

Понял

Следуя его советам, я тщательно делала тридцать натяжений, и на это уходило примерно от тридцати до сорока минут. Когда я писала:

Закончила

в ответ приходил стикер:

Молодец!

Обмен был совсем коротким, но все равно очень меня радовал.

Кстати, чтобы поднять японский лук для утиокоси, нужна высота примерно три с половиной метра, и у нас дома подходящее для этого место нашлось только в прихожей с высоким потолком. Позже я узнала, что Такуми дома заниматься не мог и, кажется, натягивал лук в саду. Глубокой ночью, посреди зимы. Наверняка ему было ужасно холодно.

Так к весеннему турниру в феврале мое хаякэ прошло. И вот однажды вечером, когда я отправила сообщение, что закончила субики, вслед за привычным стикером «Молодец!» пришло еще одно сообщение:

Думаю, хаякэ у тебя уже исправилось. Поэтому сегодняшнюю тренировку сделаем последней

А потом стикер:

Так наша парная тренировка внезапно закончилась.

Нужно было что-то ответить, но я продолжала снова и снова перечитывать историю сообщений, состоящую из одних и тех же повторяющихся фраз. Когда я опомнилась, экран смартфона был мокрым.

Наконец, собравшись с силами, я отправила в ответ глупый стикер:

спасибки:)

— Эй, ты в порядке?

От голоса Ёсико-тян я пришла в себя. Оказалось, я опять плачу. Сегодня со мной и правда творилось что-то странное.

— Ёсико, сегодня второй этаж свободен. Может, вам там немного отдохнуть?

Ёсико-тян коротко ответила: «Угу», мягко подтолкнула меня в спину и повела к лестнице на второй этаж.

На втором этаже были большие окна, и все пространство окутывал мягкий солнечный свет. В правом дальнем углу находилось что-то вроде приподнятой площадки с татами, а в центре просторной комнаты стояли рабочие столы, расставленные буквой «П». Левая стена была от пола до потолка плотно занята ящиками и раздвижными дверцами, и в целом здесь царила атмосфера школьного кабинета рисования.

Вдруг я заметила в левом дальнем углу большой старый письменный стол. Видимо, Ёсико-тян поймала мой взгляд и сказала:

— Впечатляющий стол, правда?

По ее приглашению я подошла к столу, а Ёсико-тян выдвинула стоявший перед ним стул.

— Садись.

Стул был тяжелый, основательный, с кожаным сиденьем. Кажется, он был сделан из того же дерева, что и стол. Я положила руки на столешницу и провела по ней ладонью. Шероховатая поверхность приятно ощущалась под пальцами. На миг мне показалось, что, если я сейчас просто уткнусь лицом в стол и выплачусь, мне станет легче. Но перед Ёсико-тян я, конечно, не могла себе этого позволить.

— Извини, мне нужно ненадолго вернуться в магазин. Отнесу вещи и, если там не слишком много народу, сразу вернусь. Ладно? Подожди немного здесь.

Сказав это, Ёсико-тян шумно сбежала вниз по лестнице. Наверное, она не заметила, но сказала: «Сразу вернусь». Значит, для Ёсико-тян это место, наверное, тоже было чем-то вроде дома.

Я достала из сумки тетради с записями тренировок. На корешок каждой, с первой по десятую, Такуми наклеил кремовую этикетку, на которой было написано: «Тетрадь тренировочных записей клуба кюдо». Все надписи были выведены его ровным, педантичным почерком. Когда я разложила рядом все десять тетрадей, от первой до десятой, этикетки оказались наклеены совершенно одинаково: те же слова, в том же месте, без малейших отступлений. Из верхнего обреза каждой тетради торчали стикеры. Ими Такуми отмечал важные места и то, что он, по его мнению, должен был проверять снова и снова. Сами стикеры пестрели мелко вписанными датами пересмотра и прочими пометками. Записи на каждой странице были выделены разными цветами, линиями разной толщины и буквами разного размера. И в каждой из этих пометок хранились воспоминания о тренировках. Как Такуми и обещал всем ребятам нашего года, весь свой год в роли председателя он посвятил клубу кюдо. Эти десять тетрадей были словно доказательством этого.

Я открыла в десятой тетради страницу с последней записью Такуми. Воскресная дата. День, когда наш уход из клуба стал окончательно решен.

В тетради были записаны результаты соревнований отдельно для юношей и девушек, а затем шли подробные комментарии о каждом стрелке. Токийский отборочный турнир Интерхая[127] был устроен так, что при поражении третьеклассники сразу завершали участие в клубе. В командных соревнованиях выступали по пять человек: каждый стрелок делал четыре выстрела, и восемь команд с лучшим результатом из двадцати выстрелов проходили в полуфинал. К сожалению, и юношам, и девушкам не хватило всего одного попадания, чтобы выйти в полуфинал.

Кстати, командный отборочный турнир одновременно служил и отбором в личные соревнования, и Такуми, попавший всеми четырьмя стрелами, прошел дальше. Но, видимо, поражение команды в отборочном туре стало для него слишком сильным ударом: в финале он попал только двумя стрелами из четырех и не смог занять призовое место.

И все же в тетради ни слова не было сказано о том, хорошие это были результаты или плохие. Там было сказано только о том, насколько каждый стрелок смог показать на соревнованиях плоды тренировок, над которыми работал перед турниром. Мне было странно, как Такуми, который выступал как капитан клуба и наверняка переживал это поражение больнее всех, мог оставаться таким спокойным.

О моей стрельбе он тоже написал:

Несмотря на то что Савамура была занята множеством клубных дел, ее форма выстрела оставалась верной основам. Хаякэ не проявилось ни разу, стрельба была спокойной, и как вице-капитан она держалась достойно.

— Прямо как учитель…

Слова сами сорвались с губ.

В самом конце страницы было написано:

Вице-капитану Савамуре Нанами.

Спасибо за этот год. Я только и делал, что обращался к тебе с разными просьбами и наверняка доставил тебе немало хлопот. Прости. И спасибо. Я правда бесконечно тебе благодарен.

Очень жаль, но нам так ни разу и не удалось занять место в тройке лучших на официальных соревнованиях и получить грамоту. Но я думаю, мы можем гордиться тем, что ни один человек, ни нашего года, ни из младших, не ушел из клуба. И это тоже благодаря тебе, Савамура. Наверное, если бы ты не была заместителем капитана, все давно бы от меня отвернулись и бросили бы клуб.

И все же мне становится стыдно, когда я думаю о том, как весело ты могла проводить школьное время за пределами клуба. Наверное, у тебя было много всего, чем бы ты хотела заняться. Прости, что все это время только и делал, что втягивал тебя в свои дела.

Впереди вступительные экзамены в университет, так что спокойно отдохнуть вряд ли получится, но надеюсь, ты хотя бы немного насладишься оставшейся школьной жизнью.

И еще раз:спасибо!

Капитан Морикава Такуми

Последнее«спасибо!», наверное, было написано фудэ-пэном: крупными, сильными буквами. Сколько бы я ни перечитывала эти строки, на них снова падали слезы, и кое-где чернила уже расплылись. Сегодня я опять оставила на странице несколько мокрых пятен.

Вчера, когда я пришла в школу, эта тетрадь лежала в моем шкафчике для обуви. Вообще-то я должна была еще вчера написать в ней ответ и вернуть Такуми, но никак не могла заставить себя это сделать.

В конце концов я забрала из книжного шкафа в додзё остальные девять тетрадей, где они хранились, и перечитала их все. Но так и не поняла, что мне написать.

Нет. Неправда. Что именно написать, было не так уж и неважно. Дело было не в этом. Просто, если я отвечу, наш обмен этой тетрадью на этом закончится.

Я посмотрела в сторону и вдруг заметила Кэна-тян. Он стоял рядом с подносом в руках.

— Я заварил чай. И еще тут мамэ-дайфуку[128]. Угощайтесь, если хотите.

С этими словами он расставил на столе чашку с чаем и маленькую тарелку с дайфуку. Я попыталась встать со стула, но он жестом остановил меня и, бросив взгляд на лежавшие на столе тетради, продолжил:

— Может быть, это прозвучит невежливо, но тетради Campus очень уж напоминают старшую школу. Наверное, формат B5 только усиливает это впечатление.

— …Правда? А взрослые разве не пользуются тетрадями?

Кэн-тян слегка склонил голову и задумался.

— Думаю, для заметок ими все-таки еще пользуются. Но сейчас многое можно легко сделать на смартфоне или планшете, так что людей, которые регулярно пользуются тетрадями, постепенно становится меньше. Хотя, конечно, все равно есть те, кто предпочитает именно тетради. У таких покупателей популярны дорогие варианты из особой бумаги, а также тетради на заказ, где можно свободно выбрать все: от обложки и внутренней бумаги до способа переплета. У нас в магазине тоже есть собственные оригинальные тетради, и заказы мы тоже принимаем.

— Правда? Вот как…

Если подарить Такуми тетрадь на заказ, он, может быть, обрадуется.

— Наверное, странно говорить такое, когда мы сами делаем оригинальные тетради, но серия Kokuyo Campus действительно очень высокого качества. Если сравнивать с точки зрения «цена и качество», перед ними можно только снять шляпу. К тому же тетрадь, по сути, и существует для того, чтобы в нее писали, писали и исписывали до конца. У вас их, кажется, около десяти, верно? Думаю, используя их до последней страницы, вы и обращаетесь с тетрадями именно так, как им было бы приятнее всего.

Взгляд, которым Кэн-тян смотрел на наши с Такуми тетради тренировочных записей, был очень теплым и мягким. Наверное, это естественно для человека, который держит магазин канцтоваров, но все равно чувствовалось, как сильно он любит эти вещи.

— …Но в воскресенье мы проиграли соревнования и ушли из клуба. Поэтому и эта тетрадь тренировочных записей тоже подошла к своему концу.

В раскрытой передо мной тетради было написанное Такуми слово«спасибо!». Оно было таким крупным, что Кэн-тян, наверное, мог прочитать его даже стоя.

— Что ж… Даже не знаю, что сказать. Если у чего-то есть начало, значит, есть и конец. Но именно потому, что есть конец, может начаться что-то новое. Может быть, вам стоит попробовать посмотреть на это так?

Немного помолчав, Кэн-тян добавил:

— А пока, пожалуйста, выпейте чай и попробуйте дайфуку. А я скоро вернусь.

Сказав это, он спустился по лестнице. Что Ёсико-тян, что Кэн-тян — все только и делают, что говорят: «Сразу вернусь» или «Скоро вернусь», и бегают по лестнице вниз.

Мне стало немного смешно, и я невольно улыбнулась. Я закрыла десятую тетрадь, положила ее поверх остальных девяти и взяла в руки чашку. Зеленый чай был ароматный и вкусный. К дайфуку лежала палочка куромодзи[129], но возиться с ней было лень, поэтому я взяла сладость пальцами и откусила примерно половину. У моти была приятная упругость, сладость анко была сдержанной — это был удивительно удачный мамэ-дайфуку, и он тоже оказался очень вкусным.

Еще недавно я была готова разрыдаться прямо здесь, а стоило съесть сладость, и настроение сразу улучшилось. Я сама себе показалась ужасно легкомысленной.

Услышав, как кто-то стремительно поднимается по лестнице, я поспешно вытерла уголки губ платком.

— Простите, что заставил ждать. Пожалуйста, воспользуйтесь вот этим. Ах, платить не нужно. Позвольте преподнести это вам на память о визите в наш магазин.

С этими словами Кэн-тян протянул мне совершенно новую тетрадь Campus. Это была тетрадь формата B5 с разлиновкой B, точно такая же, как те, что мы с Такуми использовали для тренировочных записей.

— Что? А… э…

Я растерялась, а Кэн-тян, успокаивая меня словами «Ну-ну, не волнуйтесь», продолжил:

— Я не знаю всех обстоятельств, поэтому могу ошибаться, но мне показалось, что вы хотели бы продолжить разговор через тетрадь с тем молодым человеком, с которым обменивались записями.

— Но…

Почему я сказала «но», я и сама толком не понимала. Кэн-тян не стал ни соглашаться, ни возражать, только коротко кивнул на мой тихий отклик.

— Я не видел ничего, кроме обложки и крупных слов, выведенных на странице, которую вы перед этим раскрыли, так что, возможно, я совсем не прав. Но если судить по тому аккуратному и в то же время свободному почерку… Его зовут Такуми-кун, верно? Мне кажется, он человек прямой и очень старательный. Наверное, весь этот год он вам, как заместителю капитана, предлагал самые разные идеи и по-лидерски вел вас за собой. Но сейчас, после ухода из клуба, вы оба уже освобождены от ролей капитана и заместителя. А значит, теперь, Нанами-тян, думаю, вы сами можете предложить что-нибудь ему.

Кэн-тян положил передо мной тетрадь Campus, которую держал в руках.

— Откройте средний ящик справа. Там лежат разные письменные принадлежности: перманентные маркеры, шариковые ручки, цветные карандаши и многое другое. Если понадобится — пользуйтесь свободно. Обычно в таких случаях я предлагаю набор писчей бумаги, конверт с листами или что-нибудь еще, подходящее для того, чтобы выразить чувства. Но для вас, Нанами-тян, лучше тетради Campus, думаю, вряд ли что-нибудь найдется.

Я смотрела на синюю обложку новой, совершенно чистой тетради перед собой.

— Позвольте мне купить ее. Я очень благодарна вам за ваше внимание, но мне кажется, если это не будет вещь, за которую я заплатила сама, я не смогу с гордостью передать ее Такуми.

Я сама не заметила, как поднялась со стула, чтобы произнести это.

— Вы уверены? Боюсь, потом Ёсико отругает меня за то, что я навязал вам покупку…

Голос Кэна-тян вдруг стал таким слабым и неуверенным, что я невольно рассмеялась.

— Все в порядке! Я сама как следует все объясню Ёсико-тян.

— Хорошо, тогда рассчитаемся позже, когда вы будете уходить.

Кэн-тян слегка поклонился и тихо спустился вниз.

Оставшись одна, я аккуратно положила новую тетрадь в левый верхний угол стола и подтянула к себе тетрадь под номером 10. Медленно, глубоко вдохнув, я еще раз перечитала последнюю страницу, написанную Такуми. Потом достала из сумки пенал, взяла привычную гелевую ручку и коснулась кончиком пера соседней страницы.

Вспоминая по порядку все тетради тренировочных записей, начиная с первой, я продолжала писать все, что приходило в голову о клубных делах и о своих чувствах. И то, и это, и еще вот это… Каждый день, кроме воскресенья, были заняты только

Радость, грусть, досада… Столько всего было, но я, никогда не умевшая говорить о своих чувствах, так ни разу не сказала вслух, что у меня на душе.

Однажды Такуми сказал мне вот что. Это было по дороге домой после тренировочного матча, где мы с треском проиграли:

— Сегодня результат опять ужасный… Почему же я все равно продолжаю стараться? Наверное, это потому, что ты, Нанами, стараешься вместе со мной.

На мгновение мне показалось, что я ослышалась. Обычно он называл меня просто «Савамура», по фамилии, без всяких суффиксов, а тогда назвал по имени: «Нанами»[130].

Это было так внезапно, что я сделала вид, будто не расслышала, и ничего не ответила.

Я стараюсь только потому, что стараешься ты, Такуми.

Вот бы я тогда смогла сказать это честно. За все эти три года именно об этом я жалею больше всего.

Когда я опомнилась, написанное уже заняло больше десяти страниц разворота. Я вдруг посмотрела в окно. Солнце клонилось к закату, и вечер уже почти переходил в ночь. Я глубоко вдохнула.

Капитану Морикаве Такуми.

Спасибо за этот год. Пусть на соревнованиях нам и не удалось добиться результата, думаю, все понимают, как много ты как капитан сделал, чтобы наш клуб кюдо стал лучше. Именно поэтому все шли за тобой, даже когда ты говорил строгие вещи или выбирал стрелков независимо от их года обучения.

Мы, конечно, не сможем вернуться, но я уже скучаю по тем дням, когда каждый день стояла рядом с тобой на тренировках, натягивая тетиву лука. Если бы у нас было хотя бы еще немного, еще чуть больше времени, я уверена, мы бы обязательно достигли результатов. Может быть, в следующем году, может, через год, а может, когда-нибудь еще позже, уже у следующего поколения, но однажды результаты твоей работы обязательно проявятся. Поэтому, пожалуйста, гордись собой как нашим капитаном. Никто, кроме тебя, точно не смог бы им стать.

Честно говоря, я немного волнуюсь: кажется, если отнять у тебя клуб кюдо, ты потеряешь весь интерес к жизни и, не дай бог, заболеешь. Я надеюсь, в скором времени ты найдешь что-то новое, что будет разжигать в тебе такой же интерес. Мне самой удивительно, что такая робкая и застенчивая девушка, как я, не просто вступила в такой строгий клуб, как кюдо, но продержалась до третьего года. И больше того, пусть и не очень умело, но целый год смогла прослужить заместителем капитана. Все, абсолютно все это благодаря тебе, Морикава-кун. Спасибо.

Заместитель капитана Савамура Нанами

Дописав все на одном дыхании, я достала из пенала маленький желтый стикер, вывела на нем:«Продолжение в новой тетради!»— и приклеила в самый низ страницы. Затем я открыла первую страницу совершенно новой тетради Campus и честно написала, что любила его все это время, с нашей самой первой встречи на дне открытых дверей три года назад.

Странно, но стоило мне написать слово «люблю», как во мне появилась какая-то смелость, и фраза«Давай будем встречаться»далась удивительно легко. Наверное, это тетрадь Campus меня поддержала.

Потом я добавила:

Если ты можешь ответить на мои чувства, пожалуйста, дай этой тетради название и верни ее мне. Так же, как тогда, когда мы только начали вести тетрадь тренировочных записей. И пожалуйста, напиши не фамилию, а только свое имя — Такуми. Все эти три года я мечтала однажды назвать тебя Такуми. И я хочу, чтобы мы перестали быть капитаном Морикавой-кун и заместителем Савамурой и стали просто Такуми и Нанами.

— Прости-и, я задержалась! Простишь меня?

Ёсико-тян взбежала по лестнице как раз в тот момент, когда я закрыла новую тетрадь. Я мельком посмотрела на смартфон, было уже больше шести.

— Но! Руми тоже к нам присоединится! Она сказала, что была бы совсем не против поужинать в нашем ресторанчике перед возвращением домой.

— Что? Вы связались с мамой?

— Да… Не надо было? Просто мы ведь задержали тебя допоздна. И еще мне очень хотелось, чтобы она повидалась с Кэном-тян. Мы так давно не виделись.

Я поспешно убрала все одиннадцать тетрадей в сумку.

— Эм…

— Да поняла я, поняла!

Ёсико-тян улыбнулась. Кэн-тян, стоявший за ее спиной, тоже глубоко кивнул.

Стояла непривычно низкая для этого времени года температура, и люди, идущие по переулкам Гиндзы, шагали торопливо. Среди них Ёсико с корзинкой и термосом в руках быстро прошла под качающимися ветвями ивы и вошла в «Сиходо». За ней внутрь прошмыгнули еще две тени.

— Прости-и, я опять опоздала! — закричала Ёсико, едва зайдя.

— Слушай, я не хочу язвить, но отсюда до «Ходзуэ» всего минут пять. Но несмотря на это, ты продолжаешь каждый раз опаздывать. Ты ведь специально это делаешь, да? — с усталым недоумением произнес хозяин «Сиходо» Такарада Кэн.

— Простите, Кэн-тян, это мы виноваты. Так что, пожалуйста, не ругайте Ёсико-тян, — сказала Нанами, вошедшая в «Сиходо» следом за Ёсико.

— А-а, Нанами-тян, добро пожаловать. Кажется, мы не виделись около месяца. Э?.. — начал было говорить Кэн, но потерял слова.

— З-здравствуйте…

Юноша в школьной форме, выглядевший по-своему очень подтянуто и достойно, немного запинаясь, вежливо поклонился.

— З-знакомьтесь… Это Морикава Такуми-кун, — сказала Нанами и тут же покраснела до кончиков ушей.

— А-а… д-добро пожаловать. Я Такарада Кэн, владелец «Сиходо». Надеюсь на ваше расположение.

Пока трое неловко обменивались приветствиями, Ёсико распаковала принесенные сэндвичи.

— Ну вот, прости, что заставила ждать.

Когда Ёсико обратилась к Кэну, Нанами добавила:

— Кэн-тян, прости, что пришлось ждать. Сначала поешь. А мы с Такуми пока походим по магазину.

Сказав это, она взяла Такуми за руку:

— Слушай, тетрадей Campus, оказывается, столько разных видов! Пойдем, сюда-сюда!

И вместе с ним исчезла в отделе тетрадей.

— …Как здорово, правда?

В голосе Ёсико, провожавшей их взглядом, звучало глубокое облегчение.

— Руми и Нанами-тян… Ты, выходит, для двух поколений, матери и дочери, сыграла Купидона. Как заботливо с твоей стороны.

Кэн сказал это, откусывая сэндвич.

— Ну… да.

— Но, знаешь, может, тебе уже пора перестать заботиться только о других?

Ёсико тяжело вздохнула и, качая головой, тихо пробормотала:

— Да уж…

В магазине канцтоваров «Сиходо», стоявшем в уголке токийской Гиндзы, меж стеллажей струился мягкий, тихий воздух, бережно укутывая разговоры двух пар.

Глава 4. Открытка

— Папа, ты в порядке?

Дочь смотрела на меня с тревогой. И неудивительно: я сам только

— А… да. Все нормально.

Я поднялся и тяжело вздохнул.

— Прости, я все-таки не пойду сегодня вечером на поминки. Мне нужно немного прийти в себя и подумать.

Я обратился к жене, лежавшей в гробу:

— До завтра. Увидимся завтра.

— Пап, ты точно в порядке? Не надо себя пересиливать. Поминальная речь может быть самой обычной. Если ты будешь слишком усердствовать и сам свалишься, всем будет только хуже.

— Ну зато можно будет обойтись одними похоронами на двоих. Удобно же.

Дочь вздохнула так, будто ей оставалось только развести руками, и тихо покачала головой.

— Ран-тян и Жасмин тебя отругают. В общем, смотри не переусердствуй. Похороны ведь будут скромные: мы позвали только родственников и самых близких друзей.

— Что, маминых коллег не приглашали?

— Нет. Мама сказала: «Я уже больше десяти лет как ушла на пенсию, не нужно их звать». Да и если бы все дошло до того, что пришлось бы арендовать большой траурный зал и устраивать совместные похороны с компанией, представляешь, сколько было бы хлопот? Она не хотела нас обременять.

— Как это на нее похоже…

Я снова невольно вздохнул. До самого конца она только и делала, что думала об окружающих… И почему она никогда не поступала так, как хотелось ей самой?

— К тому же, если бы церемония получилась слишком официальная, разве бывший муж смог бы читать траурную речь?[131] А ведь это было ее главным желанием — чтобы траурную речь прочитал именно ты.

— Странная, конечно, история. Но если это единственное завещание, которое она мне оставила, ничего не поделаешь. Только вы-то сами правда не против, чтобы это был я?

— Да. Сейчас траурную речь вообще часто пропускают. Обычно ведущий зачитывает несколько соболезнований, и на этом все. Поэтому мы не собираемся искажать мамино желание и просить читать речь кого-то другого.

— …Вот как.

В глубине души я надеялся, что дочери будут против. Постыдная мысль, но она мелькнула. Однако, похоже, пора было смириться.

Я тихо кашлянул и направился к выходу. Дочь пошла следом и еще раз напомнила:

— Пожалуйста. Сегодня по возможности отдохни и ляг спать пораньше. Завтрашняя церемония прощания начнется в десять, но тебе, папа, лучше приехать примерно к девяти.

— Понял.

Я сел в такси, которое мне вызвали в похоронном зале, и назвал ближайшую станцию. Водителем оказался молодой мужчина. На мгновение я подумал, что не хотелось бы нарваться на лихача, но, вопреки ожиданиям, он вел машину аккуратно и спокойно. Я с облегчением выдохнул и откинулся на спинку сиденья.

Когда машина тронулась, я посмотрел в окно. Небо было ясным, синим, без единого облака.

— Жена умерла, а тут такая безупречная японская ясная погода…

Слова сами сорвались с губ. Не то чтобы я хотел ливня, но хотя бы мелкий осенний дождь мог пойти, подумал я.

Вдруг мне кое-что пришло в голову, и я обратился к водителю:

— Простите, вы не могли бы отвезти меня в Гиндзу?

— Э… да, конечно. Сейчас только включу навигатор.

Водитель прижал машину к обочине и стал вводить маршрут на экране навигации. Я тоже достал смартфон, выбрал один из сохраненных контактов и позвонил.

Дорога заняла, наверное, минут сорок. Водитель, хорошо знающий токийские дороги, скорее всего, добрался бы меньше чем за полчаса. Но сегодня аккуратная езда моего таксиста была для меня в самый раз.

— Как будете платить?

Я достал из кошелька десятитысячную купюру и протянул ему.

— Сдачу оставьте себе.

Молодой водитель удивился и поспешно сказал:

— Это слишком много.

— Все в порядке. Оставьте себе.

Оставив смущенного водителя позади, я вышел на тротуар, обсаженный ивами. Видимо, он уже ждал меня у входа: почти сразу из магазина канцтоваров «Сиходо» вышел его хозяин, Кэн-тян.

— А, Кэн-тян. Прости, что так внезапно.

— Что вы, что вы. Добро пожаловать.

С Кэн-тяном мы, кажется, не виделись около месяца. В прошлый раз я заходил обсудить новогодние открытки, которые заказываю у него каждый год. Но теперь нужно было подумать, что делать и с ними. Обычно к середине ноября я получал уже отпечатанные открытки и на каждой от руки добавлял несколько приветственных строк. Но как быть в этом году?.. Хоть мы и развелись несколько десятков лет назад, можно ли спокойно рассылать новогодние поздравления, когда бывшая жена умерла?

Я прошел через стеклянную дверь, которую Кэн-тян открыл для меня, и вошел в магазин. Обычно я сначала неторопливо бродил по первому этажу, рассматривал сезонные открытки и новые письменные принадлежности, но сегодня, конечно, был совсем не в том настроении.

Закрыв дверь, Кэн-тян повернулся ко мне и глубоко поклонился.

— Примите мои соболезнования. Искренне скорблю вместе с вами.

— …Спасибо. Хотя знаешь… Когда мне говорят такие слова, это как-то совсем выбивает из колеи.

— П-простите.

Кэн-тян торопливо снова склонил голову.

— Да нет, что ты. Это я сам на себя не похож, растерялся. Тебе не за что извиняться.

Сказав это, я прошел вглубь магазина.

— Можно я сразу поднимусь на второй этаж?

Обычно я, пользуясь привилегией давнего постоянного клиента, который уже больше полувека ходит в этот магазин, самовольно поднимался на второй этаж. Но сегодня я пришел внезапно, и почему-то мне показалось, что нужно как следует спросить разрешения.

— Конечно. Сегодня мастер-классов нет, так что второй этаж полностью в вашем распоряжении.

— Это хорошо. Только вот среди преподавательниц, которые проводят здесь занятия, так много красавиц. Жаль, что сегодня никого не увижу.

Я заставил себя отпустить шутку. Но, видимо, прозвучал не так, как обычно: выражение лица Кэна-тян осталось напряженным. Я слегка покачал головой и начал подниматься по лестнице на второй этаж.

Как всегда, я остановился на лестничной площадке и посмотрел вниз, на торговый зал. Сам не заметив, я пробормотал:

— Здесь все как обычно… Слава богу.

— Слава богу? Что именно?

Кэн-тян подхватил мои случайно сорвавшиеся слова:

— А? Да нет, ничего особенного. Как бы сказать… Просто атмосфера магазина такая же, как всегда. Я это понял и немного успокоился. Обычно мы ведь сами для себя решаем: здесь все устроено вот так, а этот человек всегда делает вот так… Но на самом деле все ведь совсем по-другому. Просто я сейчас как-то заново, по-своему это прочувствовал.

— Вот как…

Да. Сейчас я был больше всего благодарен за то, что здесь ничего не изменилось.

Я сел на стул, стоявший в углу лестничной площадки, и перевел взгляд на кофейный столик рядом. На столике стояла маленькая вазочка с одним цветком, в ней была темно-красная роза. Казалось, ее поставили туда только этим утром: каждый лепесток держался свежо и прямо.

— Вообще-то я бы сейчас с удовольствием просто посидел здесь, выпил чаю и рассеянно наблюдал бы за городом в окно. Но сегодня так не получится. Как-никак мне нужно написать такую вещь, как траурная речь.

Кэн-тян молча коротко кивнул.

На втором этаже жалюзи были подняты, и солнечный свет, проходя между окружающими зданиями, заливал комнату ярким сиянием. В правом дальнем углу находилась приподнятая площадка с татами, примерно в четыре с половиной татами. С противоположной стороны, у окна в левом углу, стоял старый письменный стол, который вполне можно было назвать хозяином этого магазина.

Я направился прямо к столу и сел на стул с довольно жесткой подушкой. Кэн-тян, последовавший за мной, открыл один из ящиков, встроенных вдоль левой стены от пола до потолка, и достал оттуда футляр для письменных принадлежностей. Футляр, который я хранил в этом магазине.

— После вашего звонка я сразу проверил чернила. Думаю, все в порядке. Бумагу для письма взять ту, которой вы обычно пользуетесь?

Кэн-тян спросил это, ставя футляр на стол.

— Да. Главное, чтобы человек, который будет переписывать речь, смог ее прочесть, верно?

— Да. Там работают профессионалы, так что подойдет что угодно.

— Вот и хорошо. Тогда привычной бумаги будет достаточно.

— Хотя сейчас, думаю, уже редко кто передает рукописный черновик… Если хотите, я могу набрать текст вашей речи в Word. Но в таком случае вам все-таки нужно будет поделиться со мной содержанием, Сё-тян.

— …Да, пожалуй. Если честно, я не был уверен, что смогу написать речь один. Так что, если ты поможешь, я буду благодарен. Но как же магазин?

— Все в порядке. Я уже позвал Ёсико. Сегодня в «Ходзуэ», похоже, спокойно, так что заодно с доставкой кофе она согласилась помочь мне с магазином до вечера. Вот-вот должна прийти.

Кэн-тян передвинул письменный футляр в угол стола, вернулся к стене и достал из другого ящика ноутбук и мышку. Потом снял стоппер с одного из рабочих столов и подвинул его ко мне. Сев напротив, через стол, он включил ноутбук и кивнул, глядя мне в лицо.

— Тогда начнем. Рассказывайте, пожалуйста.

Я выпрямился, положил левую руку на столешницу и легко провел кончиками пальцев по шероховатому узору дерева, словно стараясь почувствовать его поверхность.

— …Хм.

С чего начать? Пока я думал об этом, рот сам собой начал рассказывать о том, как мы познакомились с моей женой.

С женой я встретился в Сингапуре. Благодаря деньгам, которые я успел скопить, работая в компании, и тем связям, что мне удалось завезти, я тогда только основал небольшую торговую компанию. Мне было тридцать. Жена работала в киоске при отеле, где я остановился. Она свободно говорила по-английски, по-малайски и на китайском, поэтому сначала я решил, что она сингапурка. У нее было круглое лицо, и она очень мило выглядела, когда улыбалась.

В те годы заграничные поездки еще не были привычным делом, а потому деловые партнеры очень радовались, когда я отправлял им открытки из очередной командировки. По этой причине я почти каждый день покупал открытки в гостиничном киоске. Видимо, из-за того, что я ежедневно покупал одни открытки, она решила, что я какой-то странный.

Однажды, заворачивая открытки в бумажный пакет, жена вдруг сказала:

— И кому вы отправляете их в таком количестве?

Я удивился: она неожиданно заговорила со мной по-японски.

— Ты говоришь по-японски?

Вместо того чтобы ответить на ее вопрос, я задал свой. Жена коротко кивнула, с трудом сдерживая смущенную улыбку, словно ребенок, чью шалость раскрыли.

— Ну… моя мама японка.

— …Вот как.

— Так кому вы их отправляете? Каждый день покупаете по пять, а то и по шесть штук. Наверняка разным женщинам по всему свету, да? Плохой вы человек.

Она сказала это, пристально глядя мне в глаза. И в тот самый миг я подумал: «А, все. Пропал. Я точно влюблюсь в эту девушку»

— Что ты такое говоришь? Я отправляю их японским деловым партнерам. Заодно сообщаю: «Я здесь в Сингапуре стараюсь изо всех сил!» Я ведь уже несколько месяцев не появляюсь в Японии, и они, наверное, беспокоятся: «Все ли в порядке с этой компанией? Их директор вообще чем занимается?» Вот я и посылаю открытки как доказательство, что действительно работаю.

— Поэтому вам нужны открытки, на которых прямо видно: это Сингапур?

— Именно. Если наклеить на них сингапурские марки и отнести на почту, на них поставят настоящий почтовый штемпель, верно? Более убедительного и при этом дешевого доказательства просто не найти.

— Хм, вот оно как… А? Постойте. Вы сейчас назвали себя директором?

Жена сказала это так, словно только что заметила. Вопрос был довольно бесцеремонный, но, странно, я совсем не рассердился. К тому же мне было чуть за тридцать, лицо у меня было мальчишеское, никакой солидности не имелось, и даже в Японии меня редко воспринимали как директора. Так что удивляться было нечему.

— Ну… да. Правда, компания у меня маленькая. Если считать меня самого, всех сотрудников едва хватит на бейсбольную команду.

Я достал из кармана визитку и протянул ей одну. На лицевой стороне по-японски, вертикальным письмом, было написано: «Акционерная компания “Охаси Сёдзи”. Президент и представитель компании Минатогава Сётаро». На обороте то же самое было указано по-английски.

— Надо же, какая солидная визитка. Я слышала, что после поражения в войне Японии пришлось очень тяжело, а сейчас молодые директора уже могут носить с собой такие впечатляющие визитки.

— Ну да. Я, честно говоря, сильно потратился и заказал их в старом магазине канцтоваров в Гиндзе, самом оживленном торговом районе Японии. Ты права, я молодой, и, когда говорю, что я директор компании, люди неохотно верят, и мне бывает не так-то просто заслужить доверие. Поэтому на вещах, которые передаешь партнеру, экономить нельзя.

— Ой, а компания у вас называется «Охаси Сёдзи»?[132] Хотя вы Минатогава-сан.

— Да. Я хотел, чтобы компания стала большим мостом, соединяющим людей и страны, поэтому и назвал ее «Охаси Сёдзи». Иногда встречаются люди вроде тебя, которые это замечают, а еще такое название помогает запомниться: «Вот странный человек». Думаю, я правильно сделал, что не стал просто называть компанию по своей фамилии.

— Надо же, вы о многом думаете.

Сказав это, жена вернула мне визитку, которую я только что ей протянул.

— Я ее вам верну. Жалко без особой нужды тратить такие хорошие визитки, правда? Мне достаточно знать ваше имя, Минатогава-сан.

— Как-то это некрасиво с моей стороны… Я постараюсь как можно скорее сделать компанию достойной, чтобы уж хотя бы визитки люди могли принимать от меня без стеснения.

С этими словами я взял

— Зовите меня Фудзико. Все японцы и люди японского происхождения зовут меня так.

— Фудзико-тян, значит. Тогда меня, пожалуйста, зови Сё-тян. Это номер твоего дома?

Жена слегка нахмурилась и покачала головой.

— Это номер магазина. Если домой начнет звонить мужчина, отец поднимет страшный шум. Если что-нибудь понадобится, звоните сюда.

Как раз в этот момент подошел другой покупатель, и она начала обслуживать его по-английски. Это был по-настоящему красивый Queen’s English, и по сравнению с моим ломаным английским с сильным американским акцентом — просто небо и земля. Когда я выходил из магазина, жена украдкой мне подмигнула. С тех пор я потерял голову.

На следующий день я снова пошел в гостиничный киоск. В конце концов, у меня был прекрасный предлог: купить открытки, так что заходить было легко. Стоило мне войти, как она сразу приветствовала меня по-японски: «Охаё» или «Коннитива». С другими покупателями она говорила по-английски, и мне было приятно думать, что для меня она делает исключение.

Дня через три после нашего разговора о визитках я первым делом с утра зашел к ней в магазин и пригласил ее на ужин.

— Я рада, но у меня «комендантский час», вечером нужно быть дома… И потом, у нас принято ужинать всей семьей. Если я во что бы то ни стало хочу поесть с другом, мне велено приглашать его домой. Мне неловко это говорить, но я никогда не ужинала с мужчиной в ресторане. Максимум в старшей школе обедала с кем-нибудь в кафе.

Тогда я подумал, что она, видимо, очень бережно воспитанная дочь из строгой семьи.

— Тогда давай так: будем вместе обедать во время твоего перерыва.

— Но меня обеденный перерыв каждый раз в разное время. Тебе правда подойдет?

— Конечно. Как-никак я президент компании.

Я, конечно, больше выпендривался, называя себя директором, но в командировку приехал один, так что, если подстроить встречи и переговоры, все как-нибудь устраивалось. Так мы стали обедать вместе, подстраиваясь под ее перерывы. Постепенно я узнавал жену все лучше, и она тоже узнавала обо мне все больше. Но, как ни крути, обеденный перерыв длился всего шестьдесят минут. Спокойно поговорить получалось самое большее минут тридцать. Каждый раз, когда разговор наконец оживлялся, время заканчивалось. Это было досадно, и я с нетерпением ждал следующего дня. Когда расстояние между нами как-то незаметно сократилось и мы уже без неловкости называли друг друга Фудзико-тян и Сё-тян, моя запланированная командировка тоже стала подходить к концу. За день до отлета в Японию я сказал жене:

— Мне пора возвращаться в Японию. Завтра рейс обратно.

В ее глазах промелькнула тень грусти, но жена все равно улыбнулась изо всех сил.

— Я думала, командировка на целый месяц — это так долго, а теперь кажется, что все пролетело в одно мгновение. С работой все прошло хорошо?

— Да, благодаря тебе. Все переговоры, которые я планировал, удалось довести до соглашения. Когда вернусь в Японию, нужно будет заняться отправкой товаров по заключенным договорам. Да и переговоры внутри страны я все это время оставлял на сотрудников, которые держали оборону в офисе, так что придется заняться и этим. Здесь я мог спокойно обедать с тобой, а вернусь в Японию, и, наверное, снова начнутся дни, когда лапшу соба приходится проглатывать за пять минут.

— Но ведь у тебя и здесь не было времени спокойно пообедать, правда? Прости, что заставляла тебя подстраиваться. Но было очень весело. Спасибо.

Я взял жену за руку.

— Что ты такое говоришь? Это же я тебя насильно приглашал. Это я должен тебя благодарить. Спасибо. Есть что-нибудь, что ты хочешь из Японии? Месяца через три я снова собираюсь приехать сюда. Тогда и привезу.

Жена накрыла другой рукой мою руку, которую я держал в своей, и сказала:

— …Ничего. Мне ничего не нужно. Если ты будешь здоров, этого достаточно.

Я был уверен, что она попросит косметику или какой-нибудь бытовой прибор, и потому немного растерялся.

— Правда ничего не нужно?

— Угу. Если через три месяца ты снова приедешь ко мне живой и здоровый, мне этого хватит.

Для меня, человека, который дошел до основания собственной компании почти на одном только жадном, голодном стремлении выбраться наверх, ее слова были чем-то новым. Тут я сдался окончательно и влюбился в нее всем сердцем.

Я не находил слов и молча продолжал держать ее за руку. Тогда жена легонько хлопнула меня по руке и решительно кивнула.

— Точно! Я придумала кое-что хорошее. Можно я все-таки кое о чем попрошу?

— Конечно, проси что угодно!

Жена пристально посмотрела мне в глаза и сказала:

— А присылай мне открытки. Не обязательно каждый день, но… пожалуй, одну в неделю я бы хотела получать. За три месяца это будет двенадцать штук примерно, так? Ты ведь говорил, что и в Японии часто ездишь в командировки. Даже в одном Токио, наверное, есть самые разные открытки. А еще Осака, Киото… и, кажется, Хоккайдо с Кюсю? Я ведь никогда не видела тех мест, о которых ты мне рассказывал. Мне было бы очень радостно получить оттуда открытки.

С этими словами она вырвала страницу из записной книжки и написала мне свой адрес.

— Хорошо, понял. Я обязательно буду выбирать самые красивые открытки и присылать тебе.

Тогда я впервые поцеловал жену. Пока нас обдувал легкий, приятный ветер.

— Хорошая история, но вы же ее немного приукрасили, да?

Сказав это, Кэн-тян перестал стучать по клавиатуре.

— Ни капли. Будь у меня талант сочинять такие сценарии, я бы не стал так морочиться с торговой компанией, а открыл бы кинокомпанию. В общем, в те времена я был еще невинным мальчиком и отчаянно старался привлечь ее внимание.

— Вот как. Зная ваше поведение, Сё-тян, мне в это трудно поверить с ходу. Кстати, та визитка, о которой вы рассказывали, была сделана у нас?

— Да, у вас. Потом компания выросла, и твой дедушка, Кенсуй-сан, сказал, что уже не сможет брать на себя визитки для всех сотрудников, так что мы перестали их заказывать. Кажется, это было, когда сотрудников стало больше трехсот. Визитки были великолепные: хорошая бумага, высококачественная печать. Где бы я их ни показывал, все сразу делали лицо: «Ого!» Они мне очень помогли, эти визитки Кенсуя-сан.

— Уже довольно давно мы не печатаем их у себя в магазине, но в подвале все еще остались печатный станок для высокой печати и литеры. Я думаю, что когда-нибудь надо бы привести их в порядок и снова начать самим печатать визитки, пусть и небольшими партиями… — сказал Кэн-тян, приложив руку к

— Очень надеюсь, что так и будет. Буду ждать.

— И что, вы отправляли открытки, как обещали?

— Конечно.

Да. Даже по пути в Японию я отправил по одной открытке из Хошимина, Макао и Гонконга, куда наш корабль заходил по дороге, а едва прибыл в Иокогаму, тут же послал еще одну. Есть такое выражение — «монах на три дня[133]», о тех, кого хватает ненадолго. Но если продержаться до четвертого раза, превратить это в привычку уже нетрудно. Вернувшись в Японию, я продолжал покупать открытки днем, в местах, куда приезжал по делам, а перед сном, как в дневнике, писал на них то, что случилось за день. Так это стало моим ежедневным занятием. До этого я почти каждый день пил до полного отруба. Но когда я думал, что должен написать открытку жене, темп выпивки сам собой становился спокойнее, и я перестал пускаться во все тяжкие. Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что в холостые годы не посадил печень именно благодаря этой привычке писать открытки.

В те времена у меня было много командировок в Кансай: Осаку, Киото, Нару. Поэтому среди открыток было много рассчитанных на туристов видов вроде Осакского замка, Золотого храма или Большого Будды в Тодайдзи. Они были совсем как обычные туристические сувениры и не отличались особой изысканностью, но я думал, что жене, никогда не видевшей Японию, они, может быть, понравятся. Хотя, если подумать, удивительно, что меня не покарали небеса за то, что на обороте фотографий с буддами я писал всякое вроде «люблю тебя» и «хочу увидеть тебя прямо сейчас». Немало открыток я отправил и с Хоккайдо, Кюсю, Сикоку и других мест. Конечно, и из Токио тоже: почти все основные достопримечательности, вроде Каминаримона в Асакусе или моста Нидзюбаси у Императорского дворца, я ей тоже отправил. Так, за всеми этими делами, три месяца пролетели в одно мгновение. Примерно за две недели до отъезда из Японии я окончательно подтвердил рейс и стал писать на открытках день, когда должен прибыть в Сингапур.

Трудно описать, что я почувствовал, когда после нескольких дней пути я сошел с корабля и наконец-то увидел жену, стоящую по ту сторону зоны иммиграционного контроля. Словами тех чувств не передать. В порту было полно людей, все вокруг кишело толпой, но людской поток словно исчез из моего поля зрения, и я видел только ее. Я бросил чемодан, набитый образцами, контрактами и другими важными вещами, и побежал. Жена тоже бросилась ко мне и припала мне на грудь. Мы обнялись и еще долго не могли сдвинуться с места. В ту командировку я взял с собой двух подчиненных, и они, конечно, стали свидетелями этой сцены. Потом какое-то время мне от них здорово доставалось: «Вы были прямо что-то! Прямо как сцена из фильма».

В тот вечер мы с женой впервые поужинали вместе и всю ночь до утра были вместе.

— М-м… Кажется, я понимаю ваших подчиненных. Правда, как в кино.

Кэн-тян с выражением легкого недоумения покачал головой.

— Ну… может быть. Если ты продолжишь смотреть на меня таким лицом, рассказывать дальше мне будет трудновато, — смущенно почесал я голову.

Кэн-тян тихо усмехнулся и подтолкнул меня:

— Ну все-все, рассказывайте, пожалуйста, дальше.

Во время второй командировки в Сингапур переговоры тоже шли гладко. Однажды, за день до того, как мне нужно было возвращаться в Японию, мы, как обычно, обедали вместе, и жена сказала:

— Слушай, сегодня вечером приходи ко мне домой. Отец велел пригласить тебя на ужин.

В тот вечер я пораньше свернул работу, тщательно принял душ, надел свой лучший костюм и направился в гостиничный холл. Я подумал было о каком-нибудь гостинце, но вкусов хозяев не знал, а неудачный подарок мог оказаться невежливым, так что решил ничего не брать. Как выяснилось позже, это решение было правильным.

Я спустился в холл чуть раньше назначенного времени. Жена уже ждала меня там, одетая так элегантно и сдержанно, что казалась совсем другим человеком. Я остановился посреди лестницы и просто смотрел на нее словно зачарованный. Она была так красива, что мне хотелось еще какое-то время вот так на нее смотреть. Видимо, заметив мой взгляд, она помахала рукой.

— Прости, что заставил ждать. Сегодня ты особенно красива. Даже подойти страшно, такая ты великолепная.

— Ну не нужно мне льстить.

Смеясь, жена вставила ярко-красную розу в петлицу моего пиджака.

— Это что такое?

— А, ты не знаешь? Ты ведь все равно не привез с собой смокинг, правда? Даже деловой костюм выглядит наряднее, если вот так вставить цветок. Ну, пойдем.

Она взяла меня под руку, и мы вышли из гостиницы. У подъезда стояла большая машина, а водитель в форме уже ждал, открыв дверь.

— А это что за машина?

— Это машина отца. Он одолжил ее, чтобы нас подвезли.

Усадив меня первым, жена села рядом и сказала по-английски: «Поехали». Машина неспешно двинулась по дороге вдоль моря.

— Еще рано, так что я подумала: поедем в объезд, по дороге, откуда видно море и заходящее солнце.

Водитель что-то сказал по-малайски и рассмеялся. Жена вспыхнула до ушей и что-то быстро ответила. Оба говорили так быстро, что я ничего не разобрал.

— Джимми говорит: «В честь красивого заката я закрою глаза, так что можете взяться за руки. Господину я ничего не скажу». Издевается надо мной.

Немолодой водитель вел машину, довольно улыбаясь.

— Джимми был водителем папы еще до моего рождения. Он ни разу не попадал в аварию, а во время войны защитил папу, когда тот едва не оказался в опасности. Для нашей семьи он очень важный человек. И этот самый Джимми сказал, что ты прошел проверку.

Наверное, она сказала это, заботясь обо мне, потому что я сидел напряженный, как доска. Совсем немного, но я все-таки расслабился. Вскоре мы свернули с прибрежной дороги в сторону холмов. По пути у дороги стояли большие каменные столбы, похожие на остатки ворот, но после них встречных машин не стало совсем.

— Машин совсем нет…

На дороге не было ни одного фонаря, солнце уже село, вокруг стало темно, и мне было немного не по себе.

— Ну конечно. Это ведь наша земля. По дороге были остатки ворот, помнишь? Створки ворот исчезли во время бомбежек, а папа, кажется, не собирается их восстанавливать, так как соседям стало так удобнее ходить.

Вот что значит «потерять дар речи от изумления», подумал я тогда. Машина проехала через тихий лес, и вдруг впереди открылось пространство. Перед глазами возник дом в колониальном стиле. Его наружные стены были ослепительно-белыми, и казалось, будто он парит в воздухе. У подъезда стоял дворецкий во фраке. Он открыл дверцу машины

Стыдно признаться, но до того самого момента я совершенно не знал, что жена была дочерью господина Чэня, одного из самых успешных предпринимателей Сингапура. Господин Чэнь встретил меня в смокинге и угостил полным ужином в столовой с великолепным столом, за который легко могли сесть человек двадцать. Весь разговор шел по-английски. Говорили в основном об искусстве, музыке, театре и тому подобном, и тогдашний я совершенно не мог за ними поспеть.

Когда ужин закончился, господин Чэнь пригласил меня в свой кабинет. Я слегка подмигнул жене, смотревшей на меня с тревогой, и пошел за ним. В кабинете мне предложили сигару, а затем подали стакан виски со льдом.

— Итак, как давно ты знаком с моей дочерью?

Когда мы оба устроились в креслах, господин Чэнь сразу перешел к делу.

— Мы познакомились около четырех месяцев назад. Я управляю небольшой торговой компанией в Токио и приехал сюда по делам. Пока мы только переписывались и иногда обедали вместе. До отношений, о которых вам бы стоило беспокоиться, дело еще не дошло.

Всю правду я, конечно, сказать не мог. Достав визитку, протянул ее господину Чэню.

— Охаси Сёдзи… Прошу прощения, но слышу впервые.

Это было неудивительно. Передо мной сидел человек такого масштаба, что даже директор филиала крупной компании не смог бы просто так добиться с ним встречи. Он не обязан был знать какого-то мелкого торговца, открывшего свою фирму всего несколько лет назад. Я рассказал, что потерял отца и мать во время войны, научился работать, помогая перепродавать товары с черного рынка, на заработанные деньги окончил университет, несколько лет проработал в крупной торговой компании и после открыл свое дело. Честно сказал и то, что в Сингапуре нахожусь второй раз и завтра возвращаюсь в Японию.

Господин Чэнь слушал молча, не перебивая. Когда я рассказал все до конца, он пристально посмотрел мне в лицо и глубоко кивнул.

— Думаю, ты добьешься успеха в торговле. У меня есть что-то вроде интуиции в таких делах, и мое чутье почти никогда меня не подводило. Но твое трудолюбие, боюсь, обернется тем, что спокойной семьи ты построить не сможешь. Возможно, это предубеждение, но ты рано потерял родителей и, к несчастью, вырос, не зная, что такое семья. Иными словами, ты вырос, не зная, что значит быть отцом и что значит быть матерью. А значит, вы с Фудзико, скорее всего, будете ждать от семьи разного. Прости, но я вынужден просить тебя остаться с Фудзико друзьями. Скажу прямо: я не хочу, чтобы ты больше с ней встречался.

Мне нечего было ответить. В двадцать с лишним лет у меня, конечно, были отношения с женщинами, но, как и сказал господин Чэнь, я всегда ставил работу на первое место. Отчасти поэтому дело так ни разу не дошло до брака.

— А ее чувства для вас не имеют значения?

Я спросил это скорее от отчаяния, и господин Чэнь тихо покачал головой.

— Я считаю, что позволял ей достаточно. Хотела учиться — я дал ей учиться. Хотела поработать — я разрешил и это. Закрыл даже глаза на то, что она стала работать в месте, не имевшем никакой связи с нашей семьей. Но отношения с мужчиной ведут к браку. А значит, она должна выбрать человека, достойного стать членом семьи Чэнь. Прости, но, хотя в тебе, безусловно, есть задатки достойного бизнесмена, успеха, достаточного для того, чтобы доверить тебе мою дочь, ты еще не добился. Впрочем, если ты готов войти в нашу семью как зять, тогда разговор другой. В таком случае тебе придется ликвидировать свою компанию и приехать сюда с решимостью навсегда остаться в Сингапуре.

Сказав это, он поднялся, словно давая понять, что разговор окончен, подошел к стоявшему у окна граммофону и опустил иглу. Вскоре в комнате тихо зазвучала фортепианная соната. Я низко поклонился и вышел из кабинета.

В коридоре меня ждала жена. К моему удивлению, она уже переоделась из вечернего платья в повседневную одежду, будто собралась в дорогу. Взявшись за руки, мы вышли из дома. Там нас ждал Джимми. Он тоже сменил форму на простую рубашку и джинсы, а вместо роскошной машины, которая привезла нас сюда, стоял старый «Шевроле». По его приглашению я сел в машину, и жена, приблизившись, прошептала мне на ухо:

— Увези меня. Я поеду с тобой в Японию.

Я едва не вскрикнул от изумления, но жена остановила меня поцелуем. Джимми присвистнул и нарочно качнул руль.

— Джимми по доброте своей одолжил нам свою машину. Все-таки сбегать с любимым, используя машину отца, было бы как-то неловко, правда?

Мы проехали по темной частной дороге и выбрались к побережью. В небе ярко-белым светом сияла луна.

Глядя на нее, Джимми что-то пробормотал.

— Джимми говорит: «Не знаю, как господин, а вот луна этих двоих благословляет».

На обратный путь в Японию я раскошелился и взял каюту первого класса. Потом я узнал, что из-за побега жены в семье Чэнь поднялся страшный переполох. Впрочем, сам господин Чэнь, кажется, сохранял полное спокойствие и только сказал: «Оставьте ее». Возможно, он верил, что когда-нибудь она вернется.

Путешествие в каюте первого класса было по-настоящему великолепным. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: это был первый и последний раз, когда я по-настоящему сделал что-то для жены. Тогда еще, главным образом в Европе, сохранялась культура путешествий на роскошных пассажирских лайнерах. Ужин был устроен по всем правилам: каждый вечер требовалось надевать костюм. На борту даже был портной, и именно тогда я заказал себе свой первый смокинг. Но после прибытия в Японию я только и делал, что заставлял ее помогать мне с работой. Нормальной супружеской жизни я ей дать так и не смог. Жена прекрасно владела языками и, как и положено дочери господина Чэня, отлично понимала саму суть торговли. Поэтому я поручил ей руководить продажами на азиатском направлении. Из-за этого наши отношения все больше напоминали не отношения мужа и жены, а отношения начальника и подчиненной. Похоже, работа ей тоже была не противна, и я, пользуясь этим, стал все больше и больше на нее перекладывать.

И все же мы были молоды. Уже на следующий год после свадьбы родилась старшая дочь, а еще через год мы были благословлены второй. Но и воспитание детей я целиком взвалил на жену, а сам все глубже погружался в работу. Нет, скорее, бежал в работу. У меня почти не было воспоминаний о жизни с отцом. Поэтому я не понимал, как должен вести себя в

— Звучит как смесь истории успеха семьи предпринимателей эпохи бурного экономического роста и юношеской любовной драмы. Но все-таки, если ваша жена была настолько замечательной, почему вы расстались? У вас ведь была такая большая любовь, что вы даже сбежали вместе.

Кэн-тян посмотрел на меня с недоумением.

— …М-м. Тут мне и возразить нечего. Как бы это объяснить… Такому безалаберному человеку, как я, становится тяжело, когда рядом слишком идеальная женщина.

Я совсем не думал о семье, в компании только и делал, что требовал невозможного, а потом жена узнала, что я потерял голову из-за другой женщины. Наверное, это было лет через восемь после свадьбы. Но жена ничего не сказала. Она улыбалась и обращалась со мной как обычно: и в компании, и дома. Тогда для меня это оказалось невыносимым.

В конце концов в тот год, когда младшая дочь должна была пойти в начальную школу, я предложил развестись. Жена долго сопротивлялась, но, после того как мы вчетвером, всей семьей, сделали фотографию перед вывеской на школьной церемонии поступления, она все-таки поставила печать на заявлении о разводе. Тогда жена заявила, что уходит и из компании. Вот тут я, честно говоря, оказался в затруднении. Как-никак она была ответственна за все азиатское направление, входила в совет директоров и руководила больше чем сотней подчиненных…В день, когда она уходила с должности директора, старые члены правления и сотрудники меня как следует отчитали.

— Это президент должен уйти!

И ведь они были правы, так что мне нечего было возразить.

Мне тогда было тридцать восемь. Развод я переживал тяжело и решил тогда, что больше никогда не женюсь. Но в сорок лет женился снова. Ее звали Ран[134]. После Фудзико снова было цветочное имя. Фудзико была младше меня на три года, а Ран — на целых двенадцать.

Опираясь на прошлые ошибки, Ран к делам компании я не подпускал вовсе. Возможно, поэтому сотрудники сами собой стали называть ее просто «оку-сан», «жена хозяина». Как говорили старые члены правления и сотрудники:

— Называть кого-то другого «оками-сан» все-таки как-то не по себе.

Что ж, я вполне понимаю, что им хотелось таким образом меня немного уколоть.

Позже жена рассказала мне, что незадолго до нашей регистрации брака бывшая жена специально пришла с ней встретиться.

— Сё-тян хороший человек, но он добр ко всем. Если сказать прямо, с женщинами он распущен. Конечно, он умеет работать и зарабатывает неплохо, но как муж и отец он худший вариант. Ты все равно готова выйти за него замуж?

По словам жены, она начала разговор именно с этого. И все же, убедившись, что решение моей будущей жены твердое, она сказала: «Понятно. Тогда поздравляю» — и тут же вручила ей свадебный подарок. Причем на такую сумму, что глаза на лоб лезли. А потом добавила:

— Если что-нибудь случится, ты всегда можешь обратиться ко мне за советом. Давай дружить. У меня в Японии совсем нет родных. Станешь моей младшей сестрой, хорошо?

Услышав эту историю, я подумал: да, она человек куда лучше, чем я. И я тогда невольно восхитился ею. Обычный человек, по-моему, так бы не смог.

Кстати, после развода жена на полученную при разделе имущества долю купила небольшую косметическую компанию. Бизнес-модель оказалась успешной: натуральная косметика из органического сырья, без добавок делалась женщинами и продавалась исключительно женщинами. Теперь эта компания выросла в один из ведущих японских глобальных брендов. Тут уж ясно: как предприниматель жена была на голову, а то и на две выше меня.

Пытаясь исправить свою первую ошибку, я стал по возможности проводить больше времени дома. Так у нас с Ран тоже родились две дочери, одна за другой. Я удивлялся, почему у меня рождаются одни девочки, а один мой приятель сказал:

— У мужчины, который заставлял женщин плакать, рождаются одни дочери.

Возразить я не мог: звучало справедливо.

Первые лет пять все шло гладко, и я даже думал, что умение сделать из прошлой ошибки урок и использовать его в следующий раз применимо ко всему. Но как раз в те годы компания вышла на биржу, мы открывали все больше филиалов в Японии и за рубежом, и дел становилось все больше. Приходилось то принимать деловых партнеров, то самому быть приглашенным, так что ночная «клубная деятельность» тоже процветала… И как результат — в сорок семь лет я развелся во второй раз. В этот раз бывшая жена молчать не стала, и это было по-настоящему страшно. Когда дело касалось ее самой, она, пусть и с тихой яростью внутри, держалась спокойно. Но почему-то в тот раз была вне себя от гнева. Она вызвала меня в лаунж отеля неподалеку от компании. Когда я пришел, там меня ждала жена в костюме Chanel. Она была красива, но за ее спиной будто колыхалось пламя, и мне стало по-настоящему страшно. После развода она уже несколько раз вызывала меня и читала нотации, когда слышала дурные слухи обо мне или о компании. Но этот раз был особенным. В лаунже кондиционер работал так сильно, что было почти холодно, а я все равно ясно чувствовал, как по спине катятся струи пота.

Кстати, во время второго развода сотрудники уже не смотрели на меня с упреком. Зато дочери от первого брака стали ко мне очень холодны. У меня не было родственников, да и у жены в Японии никого из братьев и сестер не было, так что, естественно, у наших дочерей не было племянников. Возможно, именно поэтому дочери жены и дочери второй жены общались между собой почти как кузины. Так, выбравшись из этой истории едва живым и став дважды разведенным, я начал наслаждаться холостяцкой жизнью и еще глубже ушел в работу. В компании имелись немалые денежные средства, на дворе была эпоха экономического пузыря[135], и бизнес рос с невероятной скоростью. Но недаром говорят: удача часто притягивает беду. Я заболел. Я всегда

Медсестра, которая тогда была закреплена за моей палатой, стала моей третьей женой. Мне как раз было пятьдесят. Ее звали Жасмин. Фудзико, Ран, а теперь Жасмин. Я в очередной раз подумал, что мне удивительно везет на женщин с цветочными именами.

Она приехала из Филиппин учиться сестринскому делу, и, поскольку японский у нее был еще не очень, в пациенты ей выбрали меня, хорошо говорившего по-английски. Если подумать, странная история… Молодая медсестра и я, немолодой пациент, который из осторожности разговаривает с ней по-английски. Так я жил, наверное, около полугода. Сначала наши разговоры были скованными, как и положено пациенту и медсестре, потом мы стали друзьями с большой разницей в возрасте, а по мере того, как ее японский становился лучше, между нами возникли романтические отношения. Она была младше меня больше чем на два круга зодиака[136] и ровесницей моей старшей дочери от первого брака. Уж тут-то, думал я, все четыре дочери наверняка с землей меня сравняют, но, вопреки ожиданиям, они нас поздравили. Наверное, это Фудзико и Ран создали такую атмосферу.

Первую жену я называлками-сан,вторую —оку-сан, поэтому третью решил называтьwife.Я подумал, что так и ей, родившейся на Филиппинах, будет понятней. Так я женился в третий раз. Но семейная жизнь, похоже, все равно была не для меня, и к шестидесятилетию я развелся в третий раз. Во время обсуждения условий развода Фудзико и Ран встали на сторону Жасмин, так что я с самого начала поднял белый флаг. Я потерял всякую волю к борьбе, до такой степени, что даже мой адвокат удивлялся: «Вы не обязаны соглашаться на все условия другой стороны…»

Но мне, даже если бы я остался без гроша, хотелось просто поскорее покончить с этим. И тогда я решил: «Теперь, что бы ни случилось, до самой смерти останусь холостым».

— Простите, что так задержалась…

Вдруг со стороны лестницы донесся мягкий голос. Я сразу понял, кто это.

— А, Ёсико-тян, добрый день.

Похоже, она принесла кофе.

— А, спасибо. Ну что, может, немного отдохнем? — сказал Кэн-тян.

— Да, пожалуй. Давай сделаем перерыв.

Я поднялся со стула и потянулся. Ёсико-тян поставила на один из рабочих столов плетеную корзинку и термос, подошла ко мне и глубоко поклонилась.

— Сё-тян, примите мои соболезнования. Искренне скорблю вместе с вами.

— …Спасибо.

Я тоже выпрямился и поклонился.

— Куда все поставить?

Когда Ёсико-тян спросила об этом, Кэн-тян указал на площадку с татами.

— Поставь где-нибудь там, пожалуйста.

Ёсико-тян коротко ответила: «Хорошо» — и поставила плетеную корзинку у края площадки. Потом из основания этой площадки, устроенного как выдвижные ящики, достала тябудай[137] и дзабутоны[138].

— Я помогу.

Кэн-тян взял у нее тябудай, разложил ножки и поставил его на татами. Глядя, как слаженно они действуют, я почувствовал, что на душе немного теплеет.

Ёсико-тян разложила дзабутоны, достала из корзинки белоснежную скатерть и накрыла ею тябудай. Потом расставила чашки с блюдцами, маленькие тарелки и вилки, следом поставила сахарницу, молочник и подставку с целой стопкой бумажных салфеток. В конце положила на подставку влажное полотенце. На глазах все превратилось в такую сервировку, будто кофейня «Ходзуэ» приехала сюда с командировкой.

Передвинув корзинку и термос поближе к дзабутону у нижнего места, Ёсико-тян опустилась на татами.

— В корзинке есть угощение от мастера. Он сказал: «Сё-тян наверняка твердит, что у него кусок в горло не лезет, и пьет одно спиртное». Ну ладно, я тогда буду внизу присматривать за магазином. Кэн-тян, оставляю Сё-тян на тебя, ладно?

— Угу, спасибо.

Кэн-тян коротко ответил. Я выпрямился и поклонился Ёсико-тян.

— Спасибо. С удовольствием угощусь. И передай мастеру, что я благодарен.

— Да, и еще. Понимаю, что какое-то время будет трудно, но, когда все немного уляжется, заходите к нам в гости.

— Да, обязательно зайду. Хотя с мастером мы иногда видимся в Юсиме.

Я сделал движение, будто ударяю кием по шару. В Юсиме был бильярдный зал, куда мы давно ходили.

— Похоже на то. Когда погода плохая и посетителей мало, он иногда говорит: «Я ненадолго выйду», а потом полдня не возвращается. Я подозревала, что это бильярд, но теперь все ясно.

Затем Ёсико-тян добавила:

— Ну, тогда до встречи. — И спустилась на первый этаж.

Когда фигура Ёсико-тян скрылась за лестницей, я присел на край площадки, развязал шнурки и поднялся на татами. Напряжение немного отпустило, и я почувствовал облегчение.

— Сегодня я вроде как гость, так что позволю себе занять почетное место.

Сказав это, я первым сел на дальний дзабутон. Следом сел и Кэн-тян.

— И все-таки, Кэн-тян, долго ты еще будешь держать Ёсико-тян одну?

Я прямо спросил о том, что давно меня беспокоило. Кэн-тян, похоже, был застигнут врасплох и не сразу нашел слова для ответа.

— …Держать одну? Да Ёсико просто моя подруга детства.

— Хм, ну если так, тогда ладно. Только она девушка редкая. Наверняка со всех сторон зовут, да и мастер говорит, что у ней очередь из женихов выстроилась. Так что смотри, чтобы однажды ты не оглянулся, а ее уже увел кто-нибудь другой.

Я подумал, что, может, сказал лишнее, но слова уже были произнесены.

— М-м…

Уклончиво ответив, Кэн-тян достал из плетеной корзинки коробку с пирожными, открыл крышку и показал мне, что внутри. Там лежали один эклер, одно пирожное с заварным кремом и два плотных пудинга, как следует запеченных в духовке.

— О-о, как аппетитно.

Слова сами сорвались с губ. Забота мастера тронула меня до глубины души.

— Вам эклер, наверное, Сё-тян? Или сегодня, для разнообразия попробуете пирожное с кремом?

— Дай подумать… Пирожное, конечно, выглядит аппетитно, но сегодня все-таки эклер.

— Возвращаясь к тому, о чем я говорил: если твоей спутницей будет Ёсико-тян, я буду спокоен. Она-то уж точно сможет приглядывать за таким рассеянным парнем, как ты. Понимаю, что лезу не в свое дело, но советую тебе как следует об этом подумать.

— …М-м.

Все так же уклончиво ответив, Кэн-тян протянул мне тарелку с эклером.

— Тогда не буду отказываться.

Сказав это, я взял эклер руками и откусил большой кусок. Потом сделал глоток только что налитого кофе, черного, без сахара и молока.

— …Вкусно.

Кэн-тян коротко кивнул и, так же как я, взял пирожное с заварным кремом руками и откусил. После этого мы оба некоторое время молча ели сладости и пили кофе. Я был по-настоящему благодарен Кэну-тян за то, что он просто тихо сидел рядом со мной и молчал.

Когда эклер и кофе немного вернули мне силы, вдруг в голове всплыла одна мысль. И я, сам того не заметив, произнес ее вслух:

— …Знаешь, после всего, что я тут рассказал, может, странно так говорить, но… — Я вытер испачканные пальцы влажным полотенцем, выпрямился и повернулся к Кэну-тян. — Думаю, все-таки траурную речь лучше сделать самой обычной.

Кэн-тян слегка удивленно посмотрел мне в глаза.

— …Понимаешь, слишком личный текст… Мне будет слишком неловко читать такое перед Ран, Жасмин и дочерьми… Не смогу я… Прости, что заставил тебя все это выслушивать.

— Об этом не беспокойтесь. Но… вы правда считаете, что так будет лучше?

Я коротко ответил: «Да». И сам удивился, насколько слабым прозвучал мой голос.

Кэн-тян немного растерянно посмотрел на меня, потом сказал: «Подождите минуту», поднялся к рабочему столу за ноутбуком и сразу вернулся.

— Хорошо, тогда… обычно такие речи начинаются примерно так: «Госпожа такая-то, вы покинули нас и отправились в свой последний путь…»

Говоря это, он показал мне несколько шаблонов.

Некоторое время мы вдвоем переходили с одного сайта на другой и сравнивали разные примеры. Потом выбрали два текста, не слишком жестких, но и не слишком мягких, и я попросил Кэна-тян смешать их и сделать что-то среднее на их основе.

— Вы правда уверены? Выберите совсем нейтральный вариант? Может, немного переработать? Добавить, например, историю о том, как вы встретились в Сингапуре, она, ведь, очень романтичная.

— Нет-нет… Я не смогу читать такое, глядя на траурный портрет. Просто попроси, чтобы к иероглифам добавили фуригану[139]. И еще чтобы буквы были покрупнее. Без очков я мелкий текст не прочту. Не хочу перед микрофоном возиться с очками.

Я выдавил из себя улыбку. Наверное, лицо у меня при этом было перекошенное и оттого еще более жуткое.

— Понял. Тогда я договорюсь с компанией «Цукуси-кай», с которой мы давно работаем и которая занимается чистовым письмом. Они уже несколько раз принимали ваши заказы, Сё-тян. Думаю, в этот раз смогут все устроить так, чтобы текст написал тот же человек, который и раньше занимался вашими заказами. В этом смысле они работают очень внимательно и деликатно, так что можете не беспокоиться.

— Поручаю это тебе. Только попроси, чтобы писали нормальным шрифтом, без всяких странных трудночитаемых изощрений.

Когда-то, в годы, когда я еще активно участвовал в жизни компании, какое-то время мне выдалось быть председателем отраслевой ассоциации. Однажды в день мероприятия мне вручили поздравительную речь, но почерк оказался слишком искусным, и читать ее было ужасно трудно. К сложным иероглифам не было фуриганы, и я то и дело запинался и чувствовал себя страшно неловко. Даже иероглифы, которые в обычной жизни читаешь без труда, перед большой аудиторией от волнения могут начисто вылететь из головы. Тот, кто сам этого не испытывал, вряд ли поймет.

— Разумеется.

Я достал бумажник из внутреннего кармана пиджака.

— Не хочу потом в суматохе забыть оплатить. Давай я сразу оплачу заранее.

Кэн-тян на мгновение задумался, но тут же покачал головой.

— Нет-нет, все в порядке. При таком объеме текста сумма будет совсем небольшой. Достаточно будет рассчитаться, когда зайдете к нам в следующий раз.

— Правда? Извини.

— Не беспокойтесь. С «Цукуси-кай» мы, конечно, рассчитаемся заранее, так что за это можете быть спокойны. Думаю, именно это вас больше всего тревожит, Сё-тян, но такую сумму «Сиходо» вполне может временно покрыть.

— …Так ты помнишь?

Когда компания была маленькой, мне пришлось немало намучиться с оборотными средствами, поэтому я старался, если сам кому-то платил, передавать деньги наличными, и как можно скорее. Кэн-тян помнил даже такую мою мелкую привычку, и от этого он показался мне особенно ответственным.

— Тогда надеюсь на тебя.

— Да, принято. Завтра я тоже буду присутствовать на церемонии, поэтому привезу готовую речь прямо на место. Начало в десять, верно? Постараюсь быть к половине десятого.

— Нет-нет, можно прямо в последний момент. Если текст примерно такой, как ты сейчас показал, я и без предварительного чтения справлюсь. Не хочу заставлять тебя приезжать так рано. Давай к девяти пятидесяти пяти.

— Разумеется.

Я допил оставшийся кофе и обулся.

— Вы ведь сейчас не собираетесь идти пить? — окликнул меня Кэн-тян в спину.

— М-м, даже не знаю… А, кстати, как удачно все сложилось с той девушкой у мамы «Фуми»… как же ее звали? Точно, Юри-тян.

Я вспомнил, как недавно Кэн-тян неожиданно позвонил мне и сказал, что хочет связаться с хозяйкой клуба «Фуми».

— Ах, точно!

Кэн-тян тоже обулся, выпрямился и поклонился.

— Благодаря вам, похоже, все удалось уладить. Спасибо вам большое.

— Вот видишь, если моя «клубная деятельность» кому-то помогает, значит, она все-таки не совсем бесполезна.

— Ну… да, но…

Увидев тревожное лицо Кэна-тян, я не удержался и рассмеялся.

— Не переживай. Сегодня я пойду прямиком домой. Приму ванну и лягу спать пораньше.

— Уж пожалуйста, так и сделайте. А возьмите с собой пудинг. Понимаю, будет лишний багаж, но у вас дома наверняка все равно из запасов только алкоголь да чай.

Кэн-тян заново упаковал коробку, положил ее в бумажный пакет и протянул мне.

— Ложка лежит в коробке. Когда будете убирать пудинг в холодильник, не забудьте вынуть хладагент.

— Спасибо. Кстати, пудинг из «Ходзуэ» отлично сочетается с бренди.

— Да, сочетается. Но сегодня вечером много пить строго запрещено. Завтра у вас важная работа.

Я послушно кивнул на слова Кэна-тян и сразу отправился домой.

После ванны я съел пудинг, понемногу прихлебывая бренди, и на какое-то время лег в постель. И хоть я и должен был устать, но сон никак не шел.

Около полуночи я одну за другой ставил играть старые пластинки и рассеянно смотрел в окно. Из моей комнаты на третьем этаже хорошо было видно людей, проходящих по улице. Громко смеясь и держась за руки, мимо проходила молодая пара. Чуть

— Давай попросим нас сфотографировать.

В те годы почти в каждом туристическом месте были уличные фотографы. Они делали снимок, проявляли его, печатали и потом отправляли готовую фотографию по почте. Такой был у них промысел.

— Если нужна фотография, я сам сниму. У меня ведь даже автоспуск есть, — сказал я, но жена покачала головой.

— Ну что ты, нет. Посмотри внимательно на вывеску. Здесь написано, что они сделают из фотографии открытку. А ведь я никого не предупредила, ни друзей, ни людей, что обо мне заботились, просто убежала из дома. Хочу хотя бы открытку с сообщением о свадьбе отправить.

Так и появилась эта открытка.

На снимке жена была в платье в горошек с белоснежным воротником, а я — в льняном костюме-тройке, с канотье в руке. Фотография была черно-белой, но я отчетливо помню яркий синий цвет ее платья. Сколько открыток мы тогда заказали, я уже не вспомню, но ту единственную, что осталась у меня, я прижал к груди и лег с ней в постель.

— Простите, что заставил ждать.

Кэн-тян появился в зале, когда часы показывали девять пятьдесят. Найдя меня взглядом, он достал из бумажного пакета траурную речь и передал мне.

— Прости, что доставил тебе столько хлопот.

Я взял речь, убрал ее во внутренний карман и поклонился.

— Что вы, ничего. Ну тогда… до встречи.

Покачав головой, Кэн-тян торопливо отошел на задние ряды. Обычно он задержался бы со мной еще немного, и это показалось мне странным.

После того как монах закончил читать сутры, настала очередь траурной речи. Я застегнул пуговицу пиджака и выпрямился.

— Теперь мы просим произнести траурную речь. По настоятельному желанию покойной, речь произнесет ее давний друг, господин Минатогава Сётаро. Господин Минатогава, пожалуйста.

Ведущий, сотрудник похоронного зала, пригласил меня, и я направился к микрофонной стойке, установленной перед алтарем. По пути я поклонился дочерям, сидевшим среди родственников, и всем присутствующим. Дочь говорила, что похороны будут скромными, но гостей собралось больше двухсот человек. Хотя жена уже больше десяти лет как отошла от делового мира, я снова почувствовал, каким уважением она пользовалась.

Когда я встал перед микрофоном, прямо передо мной оказался ее погребальный портрет. С тех пор как я вошел в зал, я видел его уже много раз, но теперь, когда стоял перед ним официально, лицом к лицу, меня охватило волнение. Я открыл конверт с траурной речью, который подготовил Кэн-тян, и вынул аккуратно сложенный листок. Убрав конверт в карман, и приблизился к микрофону.

— Траурная речь…

Но дальше я сказать ничего не мог. Лист был пуст. И только на приклеенном к нему маленьком стикере было выведено:

Сё-тян!

Я прошу прощения. Но все-таки шаблонная траурная речь вам совсем не подходит, да и оками-сан, думаю, этого бы не позволила. Проститесь с ней своими словами.

Кэн

— …Вот ведь подставил.

Помню только, как пробормотал эти слова, а что именно я говорил дальше — как в тумане. Единственное, помню еще, что где-то посреди речи по щекам потекли слезы и остановить их я уже не мог. Кэн-тян, закончив возложение благовоний, прошел мимо меня и, тихо шепнув «простите», сразу вернулся на задний ряд. Честно сказать, мне хотелось выругаться, но голос тогда плохо меня слушался.

— Теперь мы подготовимся к выносу гроба. Просим вас возложить к покойной цветы, которые были преподнесены всеми присутствующими.

Под голос ведущего сотрудники цветочной службы начали коротко подрезать цветы из траурных композиций и передавать их присутствующим. Алтарь, еще недавно утопавший в цветах, в мгновение ока стал пустым и одиноким. Зато все тело жены в гробу, кроме лица, оказалось окутано цветами.

— Пап, можно тебя на минутку?

Дочь с красными, опухшими от слез глазами потянула меня за рукав. В руках у нее была жестяная банка, похожая на коробку из-под сладостей.

— Речь была очень хорошей. Мне кажется, я впервые услышала, что ты на самом деле чувствовал к маме. И еще я была рада узнать о вашей истории до того, как мы родились. Когда я услышала, что вы так полюбили друг друга, что даже сбежали вдвоем, и как потом у вас появились мы, я уже не могла остановить слезы.

— …Вот как.

Наверное, можно было сказать что-то получше, но мне ничего не приходило в голову.

— Знаешь, я всегда думала, что Ран-тян и Жасмин ты любил больше, чем маму. Но оказалось, что это не так. Я поняла, что маму ты тоже по-настоящему любил. И мне стало немного радостно. Спасибо.

— А… вот как.

— И еще… Я хочу, чтобы ты это увидел.

Дочь подняла жестяную банку, которую держала в руках, на уровень лица.

— Знаешь, о чем мама попросила меня первым делом, когда в больнице ее состояние немного стабилизировалось?

— …Нет. О чем?

— Принести вот эту банку. Она была спрятана в самом дальнем углу шкафа в маминой комнате. Мне было ужасно трудно ее оттуда вытащить. Но когда я ее принесла, мама так обрадовалась… Честно говоря, я даже немного рассердилась. Потому что этой старой потертой банке она, кажется, радовалась больше, чем цветам, которые мы ей подарили.

Я внимательно посмотрел на банку. Но совершенно ее не узнавал.

— Ну и я спросила: «Что это за банка? Мне было так трудно ее принести, так скажи хотя бы, что внутри». И тогда, хотя ей было плохо и лицо у нее было совсем бледное, она вдруг покраснела… А потом сказав: «Это секрет. Никому не говори», показала, что внутри. «Это мое сокровище», — сказала она.

Я, совершенно не понимая, о чем речь, склонил голову набок.

— Открой.

С этими словами дочь передала мне банку. Она была очень старая: кое-где помятая, местами потускневшая, покрытая мелкими царапинами.

Я открыл ее. Внутри лежала открытка с нашей фотографией, сделанной в Камакуре. А под ней — открытки, которые я отправлял жене.

Хошимин, Макао, Гонконг — те, что я послал по дороге обратно в Японию. Иокогамский порт, Осакский замок, киотские Кинкакудзи и храм Ясака, майко, часовая башня на Хоккайдо и памятник доктору Кларку, Хаката, водовороты Наруто,

— Это открытки, которые ты до свадьбы отправлял маме из Японии в Сингапур, да? Помнишь, сколько всего ты их отправил?

Я молча покачал головой.

— Девяносто девять. А если прибавить открытку с фотографией, которую вы сделали в Камакуре, чтобы сообщить о свадьбе, получается ровно сто. Мама сказала, что это ее сокровище.

Дочь потрясла меня за плечо.

— Пап, положи их к маме. Своими руками. Она наверняка захочет взять их с собой.

Я понял, что все оставшиеся смотрят на меня с поддержкой. Молча кивнув, я подошел к гробу.

Лицо жены было спокойным, и она была так же прекрасна, как в тот день, когда я впервые встретил ее в гостиничном киоске. Дрожащими руками я одну за другой осторожно положил открытки ей на грудь. Слезы капали на них, но буквы, написанные шариковой ручкой с масляными чернилами, чтобы не расплылись даже в пути через широкое море, стойко отталкивали их от себя.

Последней я оставил открытку, сделанную в Камакуре. Я осторожно положил ее обеими руками. Может быть, это было из-за слез, застилавших глаза, но мне показалось, что жена улыбается.

— Слушай, сколько ты еще собираешься стоять?

— Правда, так и простудиться можно.

За спиной послышались голоса Ран и Жасмин. Когда я пришел в себя, я стоял перед печью в крематории.

— Все нормально. Оставьте меня еще немного, — ответил недовольным голосом.

— Что ты такое говоришь? Слез ты уже достаточно выплакал. А голос как охрип, ничего же не разобрать, — сказала Ран с усталым раздражением.

— Знаешь, а я с какого-то момента так страшно начала ревновать. Фудзико-тян, прости, конечно, но я ведь ни одной открытки от него не получила. Как же я ей завидую. Слушай, когда в следующий раз куда-нибудь поедешь, пришли и мне открытку.

С этими словами Жасмин зацепила мой мизинец своим и самовольно начала клятву на мизинцах.

— Да уж, я тоже ни одной не получила. Хотя мне, пожалуй, открытка не нужна. Мне лучше траурную речь. Все-таки траурная речь, с которой бывший муж обращается к тебе, рыдая навзрыд, это как-то… трогает, правда? Слушай, на моих похоронах тоже прочитай речь. И не вздумай самовольно умереть раньше меня, не прощу.

Сказав это, Ран ущипнула меня за щеку.

— Эй, ну-ка не щипать.

— Молчи! Это вместо Фудзико-тян. Ну правда, какой же ты дурак!

— Точно! Так его, Ран-тян!

С этими словами Ран и Жасмин бросились ко мне и обняли.

— Фудзико-тян! Почему тебя здесь нет? Я так соскучилась, Фудзико-тян… — произнесла Ран, и Жасмин зарыдала.

Не знаю, как долго я гладил их по спинам.

— Успокоились?

Когда я окликнул их, обе кивнули.

— Да… немного полегчало, — сказала Ран, Жасмин кивнула и вдруг рассмеялась.

— Ран-тян, у тебя весь макияж поплыл.

— На себя посмотри, Жасмин, у тебя тоже ужас что.

Они обе начали показывать друг на друга пальцами и хохотать, держась за животы. Я тоже невольно рассмеялся вместе с ними. Наверное, жена, поднимаясь сейчас на небеса, тоже смеялась.

— Ну все, пойдемте в комнату ожидания. Если он заболеет в таком холодном месте, Фудзико-тян нас отругает.

— Точно, точно! Ну же, держись крепче.

Поддерживаемый с обеих сторон Ран и Жасмин, я двинулся в сторону комнаты ожидания.

* * *

За несколько дней до Рождества в старый магазин канцтоваров «Сиходо» в Гиндзе пришло заказное письмо.

— Merry Christmas!

Немолодой почтальон, смеясь, протянул письмо.

— Да-да, Merry Christmas. Вы теперь еще и Сантой подрабатываете?

Хозяин «Сиходо», Такарада Кэн, с улыбкой принял заказное письмо.

— Вот скоро все равно Новый год, и тогда придется уже танец льва изображать, — с улыбкой сказал почтальон и торопливо вышел из магазина.

Кэн проверил имя отправителя, с недоуменным видом достал ножницы и вскрыл конверт. Внутри лежали письмо и бумажный футляр с напечатанным на нем словомGIFT, похожий на те, в которые кладут подарочные каталоги.

Внутри конверта был лист бумаги, исписанный аккуратным почерком.

Без вступительных приветствий.

Кэн-тян, на днях ты мне очень помог. Когда я развернул траурную речь, я, конечно, подумал: «Вот ведь подставил!» Но результат, как говорится, оказался хорошим, так что я тебя прощаю.

Речь была сплошной импровизацией и, наверное, вышла ужасной, но благодаря тебе я смог как следует проститься с женой. Дочери и многие другие, кто присутствовал на церемонии, сказали: «Хорошая речь. Я невольно расплакался вместе с вами». Даже похвалили.

Хотя, признаться, я и сам не знаю, как реагировать, когда хвалят за речь, придуманную на ходу. Как бы там ни было, все это благодаря тебе, Кэн-тян. Спасибо.

В знак благодарности, а заодно и в качестве ответной мести посылаю тебе подарок. Прими его с улыбкой и обязательно используй.

Я трижды женился и трижды развелся, но все-таки брак — вещь хорошая. Так что, Кэн-тян, тебе тоже обязательно стоит хотя бы раз попробовать.

А, конечно, попробовать стоит именно брак. Разводиться не советую.

В конце года и на Новый год у вас в магазине наверняка будет много дел, но когда мацу-но ути[140]закончится и все немного уляжется, обязательно найди время и выберись куда-нибудь с Ёсико-тян. Если нужно будет присмотреть за магазином, я сам этим займусь. Возможно, нескромно так говорить, но я считаю, что торговать умею лучше тебя. Ну а если выручка упадет, я возмещу тебе убытки.

В общем, не стоит думать, что важные для тебя люди всегда будет рядом. Вот это я могу сказать с полной уверенностью.

Если человек тебе дорог, его нужно крепко держать в объятиях, иначе однажды он куда-нибудь уйдет.

И точно так же, если дорогой человек захочет на тебя опереться, обязательно прими это. Не сбегай, как это делал я. Это говорит человек, который трижды совершил одну и ту же ошибку. Так что тут я точно не ошибаюсь.

Сейчас сезон гриппа, так что, пожалуйста, береги себя. До встречи.

С почтением.

В футляре лежал подарочный сертификат на сто тысяч иен и явно самодельная листовка с заголовком: «Строгий выбор Сё-тян! Рекомендованные гостиницы в окрестностях Канто».

Кэн тихо улыбнулся и слегка покачал головой.

— Сё-тян, ну это уже какое-то бесцеремонное вмешательство в чужие дела… Но спасибо.

Он пробормотал это себе под нос, и тут в магазин вошла Ёсико, девушка-лицо кофейни «Ходзуэ».

— Кэн-тян, мне тут от Сё-тян кое-что пришло…

В руках у Ёсико были письмо и футляр для билетов, очень похожие на те, что получил Кэн. Кэн указал на футляр.

— А в этом что?

— В этом?

Кэн слегка склонил голову, будто задумался. Через некоторое время на его губах появилась тихая улыбка.

— А мне вот что пришло. Сертификат на проживание. Сумма та же, сто тысяч.

— Что? А… и правда!

Ёсико взяла футляр из рук Кэна и стала внимательно его рассматривать.

— Слушай, а нам правда можно это принять?

— Ну… думаю, да. Раз уж нам его прислали.

Услышав ответ Кэна, Ёсико расплылась в счастливой улыбке и достала смартфон.

— Слушай, куда поедем? Хотя подожди, а ты сможешь закрыть магазин на выходной?

В магазине канцтоваров «Сиходо», стоявшем в уголке токийской Гиндзы, хозяин и его подруга детства пытались понемногу сократить хрупкое расстояние между ними. А сам магазин был словно укутан любовью людей, осторожно присматривавших за ним.

Глава 5. Блокнот

— Все кухонное оборудование установлено, работа завершена. После обеда зайдет специализированная клининговая компания, потом мы проведем последнюю мелкую проверку и завтра утром, как и планировалось, сможем передать вам помещение, — сказал прораб.

— Простите, что замучил вас постоянными просьбами.

Я поклонился.

— Да уж, было непросто. Но я еще и подумал: а вы действительно внимательно следите за нашей работой. Было тяжело, но в то же время интересно. Даже немного грустно, что этот объект заканчивается, — засмеялся прораб.

Заведение маленькое, всего на восемь мест у стойки, но для меня это был первый собственный «замок», поэтому я никак не мог не придираться к мелочам. При этом спонсоров у меня не было, деньги были ограничены, и прорабу, наверное, пришлось сильно постараться, чтобы уложиться в этот бюджет. Я чувствовал себя виноватым за то, что вынудил его столько раз идти мне навстречу. Каждый раз, когда я заходил на объект, я обязательно приносил сладости, напитки и прочие угощения, но этого, конечно, было недостаточно. «Если ресторан благополучно откроется, надо будет однажды пригласить его к себе», — подумал я.

Заказчик, находясь долго на объекте, только мешает своим присутствием, а потому я поспешно поклонился и ушел. Прораб в ответ легко поднял руку.

Когда я вышел на улицу, было чуть больше двух часов дня. Заведения, работающие до обеда, как раз убирали норэн[141] до вечера, и прохожих было мало. Я достал из кармана блокнот Rhodia и просмотрел записанные там заметки. Подготовка к открытию подходила к самому концу, и дел, которые нужно было закончить, почти не осталось. Все, с чем я уже успел разобраться, было зачеркнуто. Оставался только один пункт.

Проверив его, я закрыл Rhodia и убрал обратно в карман. Затем достал смартфон и нажал на номер, по которому в последнее время звонил уже много раз.

— Магазин «Сиходо». Слушаю.

После трех гудков ответил хозяин, Такарада-сан.

— Алло, это Фуда. Я заказывал у вас чистовое письмо для пригласительных карточек.

— А, господин Фуда, спасибо, что обращаетесь к нам.

В голосе Такарады-сан прозвучало легкое удивление.

— Простите, что раньше назначенного времени, но можно я сейчас подъеду?

— Да, конечно. Заказ как раз недавно доставили, так что вы уже можете его проверить.

От этого ответа я почувствовал облегчение. Быстрым шагом я прошел через аллею ив и направился к старому магазину канцтоваров «Сиходо», приметой которого служил круглый почтовый ящик у входа.

— Ванно Тацуо-сама… На этом все, это последний адресат из переданного нам списка, — сказал сидевший по правую сторону Такарада-сан и протянул мне последний конверт. Я сверил его со списком и убедился, что в адресе и имени нет ошибок.

— Да, все в порядке. Ошибок нет.

С этими словами я передал конверт женщине, сидевшей слева. Внутрь уже были вложены приветственное письмо и информация о заведении.

Женщина привычным движением заклеила клапан конверта, а поверх поставила печать с декоративно оформленным иероглифом 寿[142]. Затем перевернула конверт лицевой стороной вверх и аккуратно наклеила праздничную марку. Наверное, на все это ушло не больше десяти секунд.

— Благодарю вас, — поднявшись со стула, сказал Такарада-сан.

— Нет, что вы, это я должен вас благодарить. Несмотря на то что я обратился к профессионалам, вы все равно позволили мне лично все проверить… Все написано очень красиво, но главное — ни одной ошибки ни в одном письме. И ни одного испорченного конверта. Честно говоря, это действительно впечатляет. Я восхищен.

И это были мои искренние слова. Когда в заведении, где я работал прежде, открывали филиалы, мне уже доводилось заниматься письмами с уведомлением об открытии, но из ста таких писем в одном-двух обязательно находилась какая-нибудь ошибка. К тому же несколько конвертов обычно оказывались испорчены при письме. Именно поэтому я и попросил о проверке, почти как при приемке товара, но мои опасения оказались совершенно напрасными.

Когда я решил открыть собственное заведение, один телесценарист, оценивший мое мастерство, вызвался взять на себя общий продюсинг. Именно он и познакомил меня с этим старым магазином канцтоваров, «Сиходо». Говорят, магазин был основан в пятом году Тэмпо[143]. Если перевести это на западное летоисчисление, получается 1834 год. Я потом посмотрел: это почти то же время, что и 1824 год, когда, как считается, Ханая Ёхэй, создатель нигири-дзуси[144], открыл свое заведение.

Я шел туда с некоторым волнением, представляя ветхого старика хозяина, но, к моему удивлению, владелец оказался довольно молодым, и я даже немного растерялся. На вид ему, пожалуй, было около тридцати пяти. Кстати, звали его Такарада Кэн, и он сам объяснил: «Пишется иероглифом “камень для растирания туши”, 硯, а читается “Кэн”».

Сначала он показался мне ненадежным, но ко всем моим запросам он относился внимательно и обстоятельно, а если что-то было трудно выполнить, честно говорил: «Это будет сложно». Расчеты стоимости и сроков тоже были абсолютно добросовестными. В подвале здания магазина, построенного, как он сказал, в седьмом году Сёва[145], сохранился старый станок для высокой печати, но по поводу заказанных мной уведомлений об открытии он честно сказал: «У нас это выполнить не получится. Но не беспокойтесь. Среди моих знакомых есть отличный печатник». И взялся это устроить. Заодно он договорился, чтобы адреса на конвертах написали от руки.

Женщина, сидевшая слева, тоже поднялась и изящно поклонилась.

— Искренне благодарю вас за то, что в столь занятое время перед открытием вы лично проверили заказ.

Это была Сиракава Кикуко-сан, глава «Цукуси-кай», взявшейся за каллиграфическую подпись адресов. Ее довольно короткая подстриженные волосы были совершенно белыми и очень подходили к рубашке без воротника, похожей на одежду цвета туши. Черные брюки и туфли на низком каблуке дополняли образ, и

— Прошу прощения, если вдруг заставил вас думать, будто я вам не доверяю. В следующий раз можно будет обойтись без проверки.

Я тоже поднялся и поклонился Сиракава-сан.

— Что вы, ни в коем случае. Я считаю, что такие вещи, напротив, обязательно нужно проверять заказчику. Ведь такие заказы делаются для редких, значимых событий, которых в жизни бывает не так много. Конечно, мы и сами проверяем все по многу раз, но абсолютной гарантии не бывает. Поэтому для нас очень ценно, когда заказ проверяют при получении.

Сиракава-сан ответила так и мягко улыбнулась.

— В любом случае большое спасибо за ваш заказ. Когда вернусь, я передам каждому, кто работал над этим заказом: «Фуда-сама удостоил нас похвалы». Думаю, все будут очень рады.

Такарада-сан, наблюдавший за нашим разговором, глубоко кивнул.

— Работа сотрудников «Цукуси-кай» всегда безупречна. Но я каждый раз думаю: как им удается поддерживать мотивацию? Ведь от них ждут, что все будет сделано идеально, что ошибок не будет вообще. Это воспринимается как само собой разумеющееся…

С этими словами Такарада-сан пригласил нас:

— Я заварю чай. Проходите туда, пожалуйста.

Второй этаж магазина, где мы находились, как я слышал, сдавали для занятий по гравюре и бумажным поделкам, но сегодня его предоставили мне. Более того, вообще-то сегодня был выходной день магазина, но ради меня его специально открыли: «Так вы сможете спокойно все проверить».

Пол на втором этаже был деревянный. В центре шесть рабочих столов стояли квадратом, в форме буквы «П». За одним из них мы и занимались проверкой. Справа от окна находилась приподнятая площадка в четыре с половиной татами; на ней были приготовлены тябудай и три дзабутона.

— Ах, дораяки из «Усагидо»!

Голос Сиракавы-сан поднялся, наверное, на целую октаву. Между ее собранной, строгой манерой во время работы и этой милой непосредственностью в повседневной жизни был удивительный контраст. Я поймал себя на мысли, что хотел бы уметь стареть также красиво.

— Я оказался неподалеку, и мне как раз повезло купить их в удачный момент, — ответил Такарада-сан, наливая горячую воду из чайника в юдзамаси[146] и чайные чашки.

«Усагидо» — старая японская кондитерская в Нихонбаси, известная тщательно отобранными ингредиентами и ручной работой. Она хранит традиции настоящих сладостей для чайной церемонии, но при этом делает и их более повседневные версии, которые легко купить и съесть без особой церемонности: дораяки, дайфуку и другие. Все они популярны благодаря сдержанной сладости и мягкой текстуре. Особенно популярны дораяки, в центре которых выжжен рисунок резвящегося зайца, они распродаются еще до полудня. Мне тоже удавалось купить их всего лишь пару раз.

— По правде говоря, нынешний хозяин «Усагидо» учился со мной в начальной и средней школе. Но их сладости настолько популярны, что даже мне неловко просить его отложить что-нибудь только потому, что мы старые приятели. Так что и я сам ем их впервые за долгое время.

— Да уж, по субботам и воскресеньям люди еще до открытия аж в очереди выстраиваются. И в канмидокоро[147] на втором этаже никогда нет свободных мест. Ах да, сейчас это, кажется, называют «кафе»?

Такарада-сан кивнул, заваривая чай, а потом раздал нам дораяки, каждый на небольшом белом листке бумаги.

— Примерно в то же время, когда у нас шли работы по сейсмоусилению, они перестроили все здание целиком. Если мне не изменяет память, было это лет пять назад. В прежнем магазине было всего три столика, а сейчас, кажется, на втором этаже уже около тридцати мест. Как владелец бизнеса я, конечно, им полностью проиграл.

Когда перед каждым из нас оказались чай и сладости, Сиракава-сан сложила ладони и сказала:

— Итадакимас[148].

Я невольно повторил за ней.

Когда я снял крышку, из чайной чашки поднялся сладкий аромат зеленого чая. Я сделал маленький глоток, лишь слегка смочив губы, и тут же почувствовал богатый аромат чая.

— Как вкусно…

Слова сами сорвались с губ. Такарада-сан выдохнул так, будто у него отлегло от сердца.

— Рад это слышать. Пока заваривал чай, я все думал, что явно где-то просчитался с чаем. Как-никак вы первоклассный суши-мастер, Фуда-сама. В вашем заведении тоже подают чай, и чувство вкуса у вас, само собой, острое. Я уже жалел, что не выбрал кофе или черный чай, там, может быть, удалось бы как-нибудь выкрутиться.

— Понимаю. Но раз уж удалось раздобыть такие вкусные дораяки, тут уж, конечно, только чай, верно? — с довольной улыбкой подметила Сиракава-сан.

— Именно так! Но все равно я рад, что вам понравилось.

— Простите, что заставил вас так переживать. Но не сказать чтобы я так уж хорошо разбирался в чае. Конечно, как человек, связанный с едой, я знаю какие-то базовые вещи. К тому же в суши-ресторанах подают конатя[149], заваренный горячей водой. Поэтому такой дорогой чай, как сейчас, мы не используем.

Откусив дораяки, Сиракава-сан протянула:

— Вот как… Кажется, я слышала по телевизору или где-то еще, что горячий конатя лучше смывает жир от рыбы. Это правда?

Жуя дораяки, я ответил:

— Да. Конатя кладут в ситечко и заливают довольно горячей водой. Благодаря этому получается чай с низким содержанием теанина, компонента, который придает чаю мягкий насыщенный вкус.

— Теанина?

Голоса Сиракавы-сан и Такарады-сан совпали. Мы невольно переглянулись втроем. Сиракаву-сан я видел впервые, а с Такарадой-сан хоть мы и встречались несколько раз на обсуждениях заказа, но познакомились всего несколько месяцев назад. И все же с ними было удивительно легко и приятно. Наверное, даже несколько часов совместной работы помогают людям почувствовать друг друга. Тем более что оба они были профессионалами в своих областях: канцелярских товарах и красивом письме от руки.

— Теанин — это разновидность аминокислоты. Его много в гёкуро и хорошем сэнтя[150]. Это компонент с выраженной сладостью.

— То есть этот компонент придает чаю насыщенный вкус, это ведь хорошо?

Сиракава-сан, первой доевшая дораяки, задала этот простой вопрос.

— Да, вы правы, но именно эта насыщенность и мешает. В суши-ресторане от чая ждут, что он уберет вкус, оставшийся во рту. Конечно, гёкуро или сэнтя с высоким содержанием теанина тоже, думаю, могут убрать запах и вкус рыбы. Но вместо этого они оставят после себя сильную сладковатость. А это уже проблема.

— О-о…

А они умеют слушать, подумал я. Теперь за стойкой я буду работать один, так что мне тоже нужно научиться лучше слушать людей. С этой мыслью я положил в рот оставшийся кусок дораяки. И все же

— Чай очень вкусный, но дораяки просто великолепные. Теперь понятно, почему они так популярны. Вкус совсем отличается от обычных дораяки. Тесто, например, по вкусу и текстуре будто вобрало в себя все лучшее и от вагаси, и от западных сладостей.

Такарада-сан, держа в руках чашку с чаем, глубоко кивнул.

— Насколько я слышал, они действительно используют ингредиенты и приемы западной кондитерской традиции. Как я уже говорил, хозяин «Усагидо» — мой друг детства. Летом второго года старшей школы он вдруг самовольно заявил: «В университет я не пойду» — и с бешеным напором начал учить английский, французский, итальянский и другие языки. Он решил, что после окончания школы отправится по миру и попробует все вкусное, что только есть на свете. Так называемая кулинарная стажировка за границей.

— Надо же. Принять такое решение еще школьником, впечатляет, — сказала Сиракава-сан. Я был полностью с ней согласен. Я в подростковом возрасте жил одним днем.

— В прошлом «Усагидо» был заведением, которое занималось только традиционными вагаси. Дела шли хорошо: продавались и сладости для чайной церемонии, и ёкан[151] с аманатто[152] для подарков. Но друг тогда заявил, что не видит в этом будущего. Он сказал, что попробует все вкусное в мире, изучит разные техники и своими руками превратит «Усагидо» в заведение, способное выйти на мировой уровень. И ведь он действительно сделал то, что сказал. Это поражает.

И правда, сейчас у «Усагидо» два филиала в Париже и по одному в Нью-Йорке и Лондоне. Такарада-сан добавил, что в каждый из заграничных филиалов отправляют мастеров, прошедших обучение в главном магазине Японии, потому во вкусе нет ни малейшего изъяна. А благодаря нынешнему буму японской кухни все филиалы процветают.

— Кстати, Фуда-сама, вы ведь тоже, кажется, работали за границей? Я читал статью в журнале.

— Я тоже читала. «Необычный суши-мастер: Фуда Гин». Фотография была такая эффектная. Правда, подробностей о том, где именно вы проходили обучение, там не было.

Я едва не поперхнулся чаем. Вот что значит покрыться холодным потом. Да, сценарист, взявшийся быть моим продюсером, продвигал меня в разные медиа, и несколько журналов действительно брали у меня интервью.

— Пожалуйста, не спрашивайте. Это совсем не тот уровень, что у хозяина «Усагидо», который отправился учиться кулинарии с грандиозным видением. Если уж говорить честно, правильнее было бы сказать, что я просто скитался. Поэтому подробностей я рассказать не могу, — ответил я, качая головой.

— Ой, вы только посмотрите на время! Как неловко, я будто только поела и сразу сбежала, но мне правда уже пора.

Сиракава-сан вдруг взглянула на часы и поднялась.

— Большое вам спасибо. Думаю, я еще не раз буду к вам обращаться. Надеюсь на наше дальнейшее сотрудничество.

Я отодвинул дзабутон, выпрямился на татами и поклонился.

— Что вы, не стоит. Для меня было большой честью получить вашу работу. А, Кэн-тян, конверты я заберу.

Такарада-сан вслед за ней приподнялся, убрал несколько конвертов, оставшихся на рабочем столе, в бумажный пакет с ручками и передал его Сиракаве-сан. Писем было много, и Такарада-сан посоветовал не бросать их в почтовый ящик, а отнести прямо в почтовое отделение. Сиракава-сан предложила сделать это за нас.

— Простите, воспользуюсь вашей добротой.

Такарада-сан поклонился.

— Да что ты. Мне все равно по пути в офис. Ну тогда до встречи.

— Прошу меня извинить! — бросила Сиракава-сан на прощание и исчезла на лестнице. Это был самый что ни на есть эффектный уход.

Проводив Сиракаву-сан взглядом, я достал из кармана Rhodia и посмотрел на свои заметки. Затем вынул шариковую ручку и одной линией вычеркнул единственный оставшийся пункт: «Уведомления об открытии». Но запись в скобках под ним оставил как есть.

— Rhodia номер двенадцать, верно?

От хозяина старого магазина канцтоваров другого, наверное, ожидать не стоило, но все же он смог определить модель с одного только взгляда на обложку.

— Да. Размер удобный: можно делать заметки даже стоя. Обложка с водоотталкивающей обработкой, так что не страшно трогать мокрыми руками. При этом писать в нем приятно, а перфорация сделана как раз так, что лист удобно отрывать.

— В нашем магазине они тоже продаются. Их часто покупают шефы французской и итальянской кухни, а также сомелье.

— И компания-производитель тоже французская.

Я мельком опустил взгляд на Rhodia и тихо вздохнул. В скобках, которые я так и не смог вычеркнуть, было написано: «Отправить приглашение тайсё»[153].

— Что-то случилось?

Я поспешил было сделать вид, что все в порядке, но, глядя в лицо Такарады-сан, невольно расслабился.

— Нет-нет, просто… Приглашения наконец-то разосланы, большая часть дел уже закончена, и теперь мне бы сосредоточиться только на меню и заготовках. Но осталось одно дело, которое я так и не довел до конца… Вот я и думаю, как быть.

Такарада-сан тихо кивнул и молча ждал, пока я продолжу. Я поймал себя на мысли, что иногда такая реакция — просто слушать, не вставляя лишних слов, — бывает самой правильной.

— На самом деле есть один человек, которому я все никак не могу решить, отправлять приглашение на открытие или нет.

Такарада-сан молчал и только взглядом предложил мне продолжить. Я обвел шариковой ручкой слова в скобках, снова и снова водя вокруг них круги.

— Как вы знаете, в моем возрасте открывать собственное заведение… как мастер я, конечно, поздно расцвел.

Такарада-сан слегка покачал головой.

— Фуда-сама, я думаю, в жизни ничего не бывает слишком поздно. Поэтому, пожалуйста, не говорите так.

Его слова глубоко меня тронули, и я послушно кивнул. А взамен решил и сам кое о чем попросить Такараду-сан.

— Хорошо. Но тогда у меня тоже будет к вам просьба, Такарада-сан.

— …Какая же? — удивился Такарада-сан и выпрямил спину.

— Не нужно так официально. Не могли бы вы перестать называть меня «Фуда-сама»? Я как-то не привык… Да и «Фуда-сама» произносить, наверное, неудобно. Зовите меня по имени. Например, Гин-сан или Гин-тян. И посетители моего заведения, и партнеры, все меня так называют.

Такарада-сан глубоко выдохнул и улыбнулся с облегчением.

— Слава богу, я уж подумал, что вы попросите о чем-то гораздо более серьезном… Тогда, с вашего позволения, буду называть вас Гин-сан. Все-таки называть клиента «-тян» мне было бы неудобно… Хотя, правда, есть один клиент-исключение. Но его я зову Сё-тян еще с тех пор, как сам пошел в начальную школу… Тогда взамен, Гин-сан, пожалуйста, называйте меня Кэн-тян. Это будет моим условием.

— Договорились, Кэн-тян.

— Вот так-то лучше, Гин-сан.

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Так что же вас тревожит?

Я закрыл Rhodia и погладил пальцами оранжевую обложку.

— На самом деле есть человек, которого я не включил

Казалось бы, мелочь, но стоило нам начать звать друг друга Кэн-тян и Гин-сан, как дистанция между нами словно резко сократилась. И речь сама собой стала мягче.

— Вот как… Неожиданно. Мы с вами, Гин-сан, знакомы совсем недавно, да и общались в основном по работе, но у меня сложилось впечатление, что вы человек искренний и прямой. Не думаю, что вы могли бы проявить такую невежливость просто так. Кто же этот благодетель, которого вы не внесли в список?

Я назвал старый ресторан западной кухни в Асакусе.

— А, это тот, что знаменит своим хаяси-райсом[154]? И еще свиным соте и жареными креветками. Я несколько раз там был.

— Да, три блюда, которые ты назвал, конечно, вкусные. Но там еще замечательные гамбург-стейки, напоритан[155], кацу-сандо[156]. И крабовые сливочные крокеты с мэнти-кацу[157] тоже превосходные.

Лицо Кэна-тян так размягчилось, что, казалось, у него вот-вот потекут слюнки. Он всегда был мягким, но в деловых разговорах действовал быстро и четко, поэтому я и не думал, что он из тех, кто любит просто поболтать. Похоже, я ошибался.

— От таких разговоров сразу есть хочется. Ах, как было бы хорошо: холодное пенистое, налитое в маленький стакан, и жареные креветки, щедро политые вустерским соусом… А после пива — холодное сакэ. Никакого вычурного вина. Просто сакэ комнатной температуры в стакане и мэнти-кацу, густо намазанный горчицей… Ох, пальчики оближешь.

Это тоже оказалось неожиданностью. Раз он подал дораяки, я почему-то решил, что он, наверное, не пьет. Хотя, конечно, бывают и такие мастера на два фронта: любят и сладкое, и выпить.

— Но это ведь ресторан западной кухни, верно? Как он связан с вами, Гин-сан, суши-мастером?

— Ох, это долгая история. Но именно благодаря тайсё мне удалось попасть в ресторанный мир.

— Вот как. Значит, начинали вы с европейской кухни? В статье об этом не было ни слова.

— Конечно. Я ведь специально об этом не рассказывал.

— Расскажите, если это не секрет, — мягко подтолкнул меня Кэн-тян.

Мне показалось, что, если рассказать эту историю Кэну-тян, мне станет немного легче. Я начал говорить, перебирая в ладони Rhodia.

Это сейчас я с серьезной физиономией называю себя суши-мастером, но лет тридцать назад меня бы назвали обычным хулиганом. В последнее время стало нормально рассказывать о своем темном прошлом, но мне до сих пор слишком стыдно. Окончив среднюю школу, я поступил в местную старшую, но не продержался даже до летних каникул и бросил учебу. По знакомству я приехал в Токио, но для хулигана без ремесла работы, на которой можно было бы надолго задержаться, не находилось. Даже если мне изредка удавалось найти место, долго я там не задерживался и все болтался без дела. Сейчас мне самому странно, но я почти не помню того времени. Первый год я ночевал то у друзей, то у знакомых, то у людей, с которыми знакомился в увеселительных кварталах. Из вещей у меня был один только рюкзак, а одежда изо дня в день была той же самой.

В то время меня и подобрал тайсё. Мне было семнадцать, а ему, кажется, около сорока. Я сам уже давно перешагнул сорокалетний рубеж, но до сих пор не могу поверить, что стал старше, чем был тогда тайсё. Я встретил его в Уэно. Мне негде было переночевать, и предыдущую ночь я провел на скамейке в парке Уэно. Стояла летняя жара, солнце палило с утра, и я перебегал от одной скамейки к другой в поисках тени. Там я случайно подобрал входной билет в Токийский национальный музей. Наверное, его вырвало порывом ветра у какого-нибудь гида или сопровождающего группы, а ветер унес билет ко мне. Сначала я подумал: «Тьфу, лучше бы уж это был билет в кино». Но чем выше поднималось солнце и чем жарче становилось, тем привлекательнее выглядела идея побродить по охлажденным кондиционером залам музея. До того мне такие места были совершенно неинтересны, поэтому я вообще не знал, что из себя представляет Токийский национальный музей. Глядя на него из-за ограды, я думал только о том, что здание у музея, конечно, внушительное. Но когда я вошел, то поразился. Там была такая атмосфера, что невольно хотелось выпрямить осанку. Казалось, будто ты вдруг стал умнее и даже немного благороднее. В самом воздухе витало что-то такое.

Я и сейчас хожу туда несколько раз в год, и каждый раз мне кажется, будто меня отбрасывает к исходной точке. Почему, я сам не знаю. Когда прохожу через ворота и окидываю взглядом территорию или когда вхожу в главный корпус и смотрю на большую лестницу прямо перед собой, во мне поднимается чувство, которое трудно выразить словами. Наверное, потому, что я возвращаюсь к себе тому, каким был в день первой встречи с тайсё.

Я и сейчас хорошо помню: тайсё тогда внимательно рассматривал оттиск с «Предисловия к павильону орхидей»[158]. В те годы я не знал ни самого «Предисловия к павильону орхидей», ни Ван Сичжи, и понятия не имел, что такое оттиск. Я только подумал: стоит какой-то мужик и пристально смотрит на черную бумагу с белыми буквами.

Сначала я просто заметил тайсё, потом какое-то время походил по другим залам и вернулся, а он все еще смотрел. Я подумал, наверное, вещь и правда стоящая, остановился рядом и тоже попробовал как следует посмотреть. Некоторые знаки я даже мог прочитать, но смысл, конечно, мне был совершенно не понятен. Иероглифы, однако, были и правда красивые.

— Нравится? — вдруг обратился ко мне тайсё.

Он лишь на мгновение скользнул по мне взглядом. На нем был костюм в мелкую «гусиную лапку», белая рубашка и черный вязаный галстук. Выглядел он стильно.

Нужно было что-то ответить, но ничего умного в голову не приходило, поэтому в итоге я сказал то, о чем действительно думал:

— Иероглифы красивые…

— Да. Было бы неплохо научиться писать так же красиво…

Ответив так, тайсё снова стал пристально смотреть на оттиск. Так еще минут пять стояли рядом и молча смотрели на «Предисловие к павильону орхидей».

И вдруг тайсё сказал:

— Там есть еще одна хорошая вещь, — и двинулся вперед.

Я последовал за ним, и мы подошли к низкой горизонтальной витрине.

— Это текагами.

— Текагами?

Тайсё коротко кивнул и объяснил:

— «Тэ» здесь значит почерк, проще говоря, буквы. А «кагами» — тот же иероглиф, что в слове «дзукан», иллюстрированный справочник. Он означает «пример», «образец». То есть текагами — это собрание образцов почерка.

— Образцы почерка…

— «Предисловие к павильону орхидей», которое мы смотрели, — это оттиск с каменной стелы, на которую перенесли знаки, считающиеся письмом Ван Сичжи.

— …Вот как.

Он сказал «учились», но для меня это все было впервые, и я не знал, что ответить. А тайсё потом еще минут тридцать смотрел на ту витрину. В какой-то момент он достал из кармана блокнот с оранжевой обложкой и начал что-то записывать шариковой ручкой.

— Что вы пишете?

— А? Это? Переписываю объяснение с таблички. Потом хочу поискать информацию в библиотеке.

— …Вот как.

Я по-настоящему удивился, потому что никогда раньше не видел такого взрослого. Вокруг меня не было никого, кто бы делал записи в записной книжке.

— Я ведь дурак, — сказал он. — Если не запишу, сразу забуду. Но странное дело: стоит записать, и уже не забываю. Интересно, почему так?

Я не знал, что на это ответить.

После всех этих разговоров мне было неловко просто сказать: «Ну ладно тогда, до свидания» — и уйти. Так что я остался и вместе с ним смотрел дальше. Вдруг тайсё сказал:

— Обеденное время. Пойдем поедим.

— Я не голодный, — ответил я машинально. Думаю, тогда у меня при себе не было и ста иен.

— Да ладно тебе, пошли.

Сказав это, тайсё первым направился вперед, и мне ничего не оставалось, кроме как пойти за ним.

Мы пришли в ресторан примерно в десяти минутах ходьбы от музея. Тайсё, похоже, бывал там много раз: он совершенно привычным движением последовал за официантом к предложенному месту. Я же шел за ним, чувствуя себя не в своей тарелке.

Деревянный пол, столы, покрытые белоснежными скатертями, а на каждом месте — красиво сложенная салфетка на декоративной тарелке. Я от всей души порадовался, что, перед тем как выйти из комнаты, где мне разрешили переночевать, я успел постирать вещи и принять ванну. Настолько светлым и чистым был этот ресторан.

— Выбрал что-нибудь? — глядя в меню, спросил тайсё. Меню дали и мне, но стоило мне увидеть цены, как я сразу занервничал.

— Нет, ничего…

— Тогда я сам что-нибудь закажу.

Тайсё подозвал официанта и заказал салат, фрай-ассорти, гратен с креветками и гамбург-стейк.

— И еще мне пиво, а ему большую порцию риса.

Так он завершил заказ.

— Я с ним не знаком, но думаю, владелец этого ресторана — человек достойный. Хорошие продукты использует щедро, готовит тщательно, а цены при этом честные, — сказал тайсё, с удовольствием потягивая поданное первым пиво.

Все блюда, которые принесли, были изящными и очень вкусными. Тайсё ел, время от времени бормоча: «Вот оно что» или «Да, это хорошо», а иногда доставал тот самый блокнот и что-то записывал.

— Простите, а что вы так комментируете?

Голод был утолен, и я немного расслабился, а потому осмелел настолько, что задал этот наглый вопрос. Сейчас я бы ни за что не смог такое спросить.

— А? Ах, да. Я повар. Держу ресторан европейской кухни в Асакусе. Так что еда в других заведениях для меня вроде стажировки. Помнишь, нам подали пасту в форме бантиков? Она называется фарфалле. Так вот, ее заправили бальзамическим уксусом и перцем и подали к фрай-ассорти. В обычном ресторане к жареному обычно кладут шинкованную капусту и помидор, и на этом все. Ну, еще, может, лимон добавят для цвета. А здесь к шинкованной капусте добавили огурец, чтобы в зеленом появились разные оттенки, вместо помидора положили редис с декоративной нарезкой, а там, где обычно отделались бы жареными спагетти с кетчупом для вида, они придумали нормальную деталь с фарфалле. Вот я и восхитился, и «вот оно что» само вырвалось.

— Ого…

Тайсё всерьез отнесся к вопросу, который я задал почти случайно.

— По этому видно, что человек, отвечающий здесь за кухню, из тех, кто внимательно относится к мелочам. И при этом все сделано так, чтобы гарнир не выходил за рамки своей роли и только подчеркивал главное блюдо — ассорти фрай. Картофель фри к гамбург-стейку тоже подали свежим, только что из фритюра. Морковь, зеленый горошек и кукуруза, обжаренные в сливочном масле, тоже аккуратно подобраны по размеру, видно, что всю эту утомительную подготовку выполнили как следует. А это заслуживает уважения.

Мне стало стыдно. Я ведь просто жадно ел вкусную еду, абсолютно не обращая внимания на такие детали.

— Этот ресторан тоже одна из причин, почему я прихожу в музей.

— Но вы же сами держите ресторан европейской кухни… Вам все равно интересно ходить в похожие заведения?

Тайсё глубоко кивнул.

— Конечно. Где бы и что бы я ни ел, это все часть обучения. И японская кухня, и западная, и китайская — любая. Я ем и фастфуд, и горячие бенто из сетевых магазинов. Потому что во всем этом есть изобретательность: как, будучи ограниченным в возможностях, все равно сделать еду питательной и вкусной.

Тайсё был уверен в собственной кухне, но никогда не говорил плохо о чужих заведениях. Даже если видел или слышал что-то, что не вызывало у него восхищения, он молчал. Самое большее, что он говорил:

— Давай сделаем так, чтобы у нас такого не было.

Когда мы закончили с едой, он заказал мне кофе. Ни во время еды, ни после нее тайсё не закурил. В те годы, в отличие от нынешнего времени, курить можно было почти во всех заведениях общепита, да и среди взрослых вокруг меня курящих было много.

— Вы не курите?

Тайсё резко поднял брови и слегка покачал головой.

— Нет, не курю. Работа повара — это работа на ногах, труд тяжелый, поэтому среди поваров много тех, кто любит курить, но я этого не одобряю. Запах табака все-таки въедливый. Как ни мой потом руки, он все равно остается на кончиках пальцев. И на одежде, и в волосах тоже. Так можно и блюдо испортить, над которым столько работал. А ты куришь?

— Если есть лишние деньги… Ну или когда угощают.

— На таком уровне лучше сразу бросать. Ты и сам понимаешь, что для здоровья это плохо, к тому же еще и деньги на это нужны. Если привычка уже въелась и человек не может бросить, тогда ничего не поделаешь. Но если ты можешь терпеть, когда нет денег, лучше скорее завязывать.

— …Да. Наверное, вы правы.

У меня совсем не было ощущения, что мне читают нотацию. Разница в возрасте между нами была почти как между отцом и сыном, но скорее казалось, что со мной разговаривает старший брат. Наверное, поэтому я смог принять его слова без сопротивления.

— Кстати, чем ты занимаешься? В будний день ты гулял по музею, значит, вряд ли работаешь обычным офисным служащим. Да и молод ты еще. Тебя

Странная история, если подумать: просто так накормить парня, имени которого даже не знал, и рассказывать ему разные истории за едой. Но таким уж он был человеком.

Я рассказал, что приехал из провинции, что постоянной работы у меня нет и живу я одним днем. Люди, с которыми я знакомился в увеселительных кварталах, и раньше спрашивали, кто я такой, но я всегда как-нибудь выкручивался и уходил от ответа. Где-то внутри мне было стыдно за самого себя, такого потерянного и неприкаянного.

Но тайсё я сказал все без утайки: что работы у меня нет и жить мне негде. Было немного тревожно, но я почувствовал, что этому человеку лгать нельзя.

— Вот как…

Пробормотав это, тайсё сложил руки на груди, уставился на чашку с кофе и какое-то время молчал.

Я не помню, сколько это длилось. Наверное, несколько секунд, не больше минуты. Но мне показалось, что прошло очень много времени.

— Тогда приходи ко мне в ресторан. У меня как раз один человек недавно уволился.

— …Что?

Предложение оказалось таким неожиданным, что я растерялся. Максимум, что я мог вообразить, — он скажет, что у него есть знакомый, готовый предложить мне подработку,

— Н-нет, подождите. Я же никогда не готовил. Даже нож в руках не держал. Я вам буду только мешаться.

Тайсё опустил руки, сложенные на груди, и на его губах появилась легкая улыбка.

— «Мешаться» для начала же будет неплохо. Сначала ты, наверное, вообще ничего не будешь понимать, так что максимум, на что тебя хватит, — стоять и смотреть в пустоту. Но не беспокойся. В начале никто ничего не умеет. У нас почти все когда-то пришли с нуля, я в том числе. Есть, правда, несколько человек после кулинарного училища, но и такие сначала ничего толком не могут. Так что о технической стороне не переживай.

— …Вот как.

Тайсё попросил сотрудника принести счет и продолжил:

— Технике я тебя сколько угодно научу. Но все остальное зависит от самого человека. Какой бы умелой ни была рука, человек с гнилой душой вкусной еды не приготовит. И наоборот: даже если мастерства пока мало, все будет в порядке, если есть честность и желание расти.

Тайсё проверил поданную квитанцию, достал из внутреннего кармана пиджака длинный бумажник и вынул новую купюру в десять тысяч иен. Он плавно положил ее на конверт с чеком и передал официанту.

— Сумма небольшая, но сдачу оставьте на чай.

Затем он поднялся из-за стола и похлопал меня по плечу.

— Ну, пойдем. Сегодня у нас выходной, так что в ресторане никого не будет, но в квартире, которую мы используем как общежитие, кто-нибудь, думаю, найдется.

— Хороший человек ваш тайсё, — вдруг сказал молча слушавший меня до этого Кэн-тян.

— Да, хороший. У него было сильное чувство прекрасного, что ли… он был очень утонченным. В общем, что бы он ни делал, все у него выглядело… правильным. И движения у него были красивые. В ресторане тайсё кухня и зал были строго разделены, так что гости не видели, как работают повара. Но когда он стоял за плитой, всегда с прямой спиной, и управлялся с кастрюлями и сковородками, казалось, будто он танцует.

— Судя по всему, ваш совместный поход в ресторан случился довольно давно, но даже тогда, думаю, почти никто не оставлял чаевые. А уж сделать это так изящно — такое не каждому дано.

В Японии, конечно, тоже встречаются люди, которые оставляют на чай в знак благодарности. Но, как и сказал Кэн-тян, таких немного. К тому же во многих заведениях плату за обслуживание включают в счет принудительно, и, с точки зрения гостя, платить сверх этого еще и чаевые, наверное, незачем.

— В бумажнике тайсё всегда лежали только новые купюры. Он говорил, что платить чистыми, красивыми деньгами приятнее. А ведь в «Сиходо» тоже сдачу дают новыми купюрами и новыми монетами. Может, в этом смысле у вас есть что-то общее.

Кэн-тян тихо улыбнулся и кивнул.

— Да, вы знаете, мне нравится видеть лица покупателей, когда они удивляются или радуются. И что было дальше?

Тайсё привел меня в квартиру совсем недалеко от ресторана. В дальней комнате на первом этаже жил сам тайсё, а остальные пять комнат были для сотрудников. Хозяйка дома, как он сказал, была постоянной клиенткой, жившей неподалеку, и сдавала ему это жилье почти за бесценок. Тайсё платил аренду сразу за все шесть комнат и бесплатно селил там работников.

Три комнаты на втором этаже были полностью заняты старшими сотрудниками, а на первом обе комнаты пустовали. В итоге мне разрешили занять ближайшую к входу комнату. Из вещей у меня были только сменная одежда и зубная щетка в рюкзаке за спиной, так что никакого переезда, собственно, и не было.

— Футон я тебе завтра как-нибудь устрою, а сегодня спи в этом.

Тайсё достал из шкафа спальный мешок и передал мне.

— Этого будет вполне достаточно. Футон — это слишком…

— М? Скромничаешь?

— Нет, не то чтобы…

Тайсё ухмыльнулся.

— Такое впечатление, будто ты уже планируешь свой побег. Ну да ладно, делай как тебе спокойнее. Зимой, конечно, будет холодно, но какое-то время продержишься.

В тот вечер, когда старшие вернулись после выходного, тайсё представил меня и сказал, что устроит приветственную вечеринку у себя в комнате. Когда он успел сходить за покупками, я не знаю, но все уже было готово для сукияки[159].

— Его зовут Фуда Гин. Прошу любить и жаловать. Давайте-ка… звать его просто Гин? Фуда все-таки произносить не очень удобно.

После этих слов тайсё старшие тоже стали звать меня Гином. Все трое были из провинции. Даже самый старший из них был старше меня всего на три года. Двое других были старше на год, а опыт работы в ресторане у них был меньше года. Все трое оказались добродушными людьми, никто меня не травил и не цеплялся ко мне. Даже об этом тайсё заранее позаботился: его внимательность и чуткость проявлялись в каждой мелочи.

В тот вечер, закончив убирать после ужина, впятером мы пошли в ближайшую общественную баню. Сейчас даже в самой маленькой однокомнатной квартире обычно есть хотя бы душ, но в те времена в деревянных апартаментах ванная была редкостью.

Тайсё сказал женщине за стойкой: «Это наш новенький, Гин. Прошу его принять» — и прошел в раздевалку, не заплатив на месте. Потом я узнал, что счет за пятерых выставляли в конце месяца, и тайсё оплачивал все разом.

Такая система «в долг» работала во многих местах по соседству. Не только в лавках, где продавали овощи, мясо, рыбу, приправы и прочие продукты,

Правда, если я шел стричься, меня без разговоров стригли налысо. Такова была политика тайсё: «О девчонках и моде будешь думать, когда работу выучишь». Пока я жил в той квартире, выбирать прическу по вкусу мне не полагалось. Зато благодаря этому и желание развлекаться не появлялось. Все-таки с бритой головой в диско или клуб особо не пойдешь.

Помимо моих троих соседей, на кухне ресторана работали еще два приходящих повара, и основную готовку вели тайсё и эти двое. Самый старший из живших при ресторане сэмпаев занимал положение вроде ученика-повара, а двое остальных в основном занимались подготовкой продуктов и изо всех сил старались хоть немного приблизиться к готовке. Я же, конечно, как новенький, отвечал за мытье посуды. День за днем я мыл тарелки, стаканы, кастрюли и котлы.

И все же, как члену кухни, мне выдали белоснежную поварскую форму и колпак, поверх я надевал большой прорезиненный фартук и шел сражаться с грязной посудой. Сначала я мыл так, как учили старшие, но постепенно понимая, в чем тут вся хитрость, стал придумывать собственные способы. Я пробовал разные моющие средства, щетки, губки, менял то одно, то другое, и чем больше пробовал, тем больше было открытий. Это оказалось даже интересно.

Кастрюли, сковородки и прочую кухонную утварь важно было отмывать от жира, пока они еще горячие. А вот тарелки, наоборот, стоило сначала хорошо соскрести резиновой лопаткой, убрав остатки еды и соус, а потом замочить в теплой воде с нейтральным моющим средством. Тогда грязь отходила, и дальше достаточно было быстро пройтись губкой. Если слишком сильно тереть посуду, можно повредить стекловидное покрытие или роспись, поэтому главное было сначала заставить грязь отойти, а потом быстро все вымыть.

Еще я очень обрадовался, когда обнаружил, что от способа вытирания сильно зависит окончательный вид. В ресторане приходится вытирать огромное количество посуды, и времени на каждую вещь почти нет. Но если вытирать неумело, даже идеально вымытые тарелки и стаканы не будут блестеть. Я экспериментировал с тем, как держать полотенце и в каком порядке протирать посуду, и в итоге придумал свой способ: быстро, но без пропущенных мест.

Благодаря этим усилиям время, уходившее на мойку, постепенно сокращалось. Казалось бы, мелочь. Но я сам думал, пробовал, и результат был виден: после обеда мойка стала занимать на тридцать минут меньше, уборка после закрытия — на пятнадцать минут меньше. Такие зримые изменения радовали меня.

И тайсё все это замечал.

— О, теперь после тебя все выглядит чище, чем раньше.

Или:

— В мойке у тебя порядок как следует наведен.

Казалось, будто меня признали.

Я занимался всем этим, пока однажды он не сказал:

— Эй, Гин, если руки свободны, помоги.

И так понемногу стал пускать меня чуть дальше мойки, внутрь кухни.

Конечно, сначала это были совсем простые вещи: помыть овощи с прилипшей к ним землей, которые получали напрямую от фермеров, порвать руками листья для салата. Что-то вроде подготовки перед подготовкой. Но когда я думал, что то, что вымыл я, потом попадет в блюдо, у меня в груди все радостно замирало. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: я был наивным. Радовался любой новой вещи, которую мне впервые доверяли.

Зимой, само собой, вода становилась холодной. Для мытья посуды нам разрешали пользоваться водонагревателем, но овощи приходилось мыть холодной водой, и это было довольно тяжело. Но жаловаться было нельзя. Если я не вымою их быстро и четко, пострадает вся кухня. К тому времени я уже стал думать именно так.

Конечно, можно было пользоваться резиновыми перчатками, но тогда теряешь ощущение материала. Разницу, которую глаза могут пропустить, руки сразу чувствуют. И этим правилом я руководствуюсь до сих пор: плохой продукт я понимаю, просто положив его на ладонь. Поэтому именно на мытье овощей я усвоил: как бы холодно ни было, нужно обязательно касаться продукта голыми руками.

Примерно через год после того, как я начал работать у тайсё, накануне выходного он сказал мне:

— Гин, я хочу, чтобы завтра ты сходил со мной в одно место.

На следующее утро мы отправились в Каппабаси. Тайсё повел меня в специализированный магазин ножей, куда сам часто заходил, и попросил показать шеф-ножи.

— Возьми несколько, попробуй подержать.

С этими словами он дал мне по очереди взяться за несколько ножей.

— Наверное, этот… И вес, и то, как он лежит в руке… Такое чувство, будто прилипает к ладони.

Тайсё глубоко кивнул.

— Этот, пожалуйста. И еще подберите к нему подходящий точильный камень.

Когда я попытался взять завернутую покупку, тайсё сказал: «Не надо, сам понесу» — и не отдал мне ее.

Потом он сказал: «Давай перед возвращением выпьем кофе», и мы зашли в киссатэн. Когда сделали заказ, тайсё с непривычно серьезным лицом сказал мне:

— Эй, у тебя есть пять иен?

От неожиданности я, наверное, посмотрел на него с недоумением.

— Если к твоей и без того глупой физиономии добавить еще и это подозрительное выражение, твой глупый вид становится только заметнее. Ну что, пять иен-то найдется? Давай быстрее.

— Ну… наверное.

Я достал из карманного кошелька монету в пять иен.

— Хорошо. Тогда я продаю тебе это за пять иен.

Тайсё протянул мне бумажный пакет, который держал на коленях.

— Что?

— Давай мне эти пять иен. А сам бери пакет.

Я ничего не понимал, но оставалось только сделать, как он сказал.

— Продал!

— Спасибо.

— Да не так. Ты должен сказать: «Купил!»

— …Купил.

Так наконец-то сделка состоялась. Но если сложить нож, точильный камень и все остальное, сумма выходила немалая, и я совершенно не понимал, какой смысл менять все это на пять иен.

— Ну вот. Теперь это твое. Пользуйся бережно и не забывай ухаживать за ним. Инструмент не предаст тебя, покуда ты будешь тщательно заботиться о нем.

— …Спасибо. Но зачем вся эта морока с «продал» и «купил»?

Тайсё преувеличенно вздохнул и посмотрел на меня с усталой досадой.

— Слушай, а поучиться тебе бы не помешало. Ах да, точно. Это я тоже собирался тебе отдать.

Тайсё достал из кармана блокнот с оранжевой обложкой и шариковую ручку.

— С этого дня носи с собой блокнот не только на работе, но и в выходные. И записывай все подряд: что тебя зацепило, что тебе кто-то сказал, за что тебя поправили. Блокнот может быть каким угодно, но я пользуюсь Rhodia номер двенадцать. Он помещается в

Я взял протянутые мне Rhodia и ручку.

— Учеба, знаешь ли, — это не только арифметика и родной язык, которые проходят в школе. Когда ты чего-то не знаешь, ты все время теряешь. Прямо перед тобой может оказаться огромная удача или же, наоборот, глубокая яма, а ты ни того ни другого не заметишь. Впрочем, учеба дело такое, нужно самому захотеть учиться, так что сильно давить я не буду. Просто записывай все, чего не понимаешь, чего не знаешь, что впервые видишь или слышишь. Все.

— Понял…

— Так вот, возвращаясь к разговору: ножи людям дарить нельзя. Говорят, что они «разрезают связь». И это касается не только кухонных ножей, но и ножниц. Еще гребней. У них звучание совпадает с дурными словами вроде «страдание» и «смерть».

— Ого, впервые слышу.

Я сразу открыл Rhodia и записал: «Ножи и гребни нельзя дарить людям». Тайсё с довольным видом посмотрел, как я пишу, и продолжил:

— Хотя и про ножи, и про гребни есть разные толкования. Кто-то говорит, что ножи, наоборот, хороши в подарок, потому что они «прорезают путь в будущее». А про гребни некоторые настаивают, что они «распутывают». Но все-таки, если в подарке чувствуется хоть малейшая тень дурного предзнаменования, лучше его не дарить. Поэтому пусть это и лишние хлопоты, но в случае с ножами правильнее будет как следует за них заплатить.

— Спасибо. Но все равно неловко. Такой дорогой нож, а вы продали его мне всего за каких-то пять иен.

Тайсё звонко рассмеялся и сказал:

— Это награда за то, что ты хорошо продержался целый год. Первый нож я во что бы то ни стало хотел выбрать вместе с тобой. К тому же тем магазином заведует до глупости честный старик, так что хорошие вещи он продает по справедливой цене. Если тебе и дальше что-нибудь понадобится из ножей, советуйся там. Они хорошо запоминают лица клиентов и подбирают именно то, что человеку нужно.

Потом по дороге обратно тайсё показывал мне разные места: «За кастрюлями лучше сюда», «За сковородками сюда». В каждом месте я записывал название магазина. За совсем короткое время заметки перевалили за десять страниц.

— Вот так и продолжай записывать. Этот блокнот можно купить в «Таматамая».

«Таматамая» была той самой канцелярской лавкой, где можно было покупать в долг на счет тайсё.

Со следующего дня мне начали доверять помогать с подготовкой продуктов, и день за днем я сражался в основном с овощами: чистил, резал, шинковал. Кстати, в ресторане тайсё кастрюли, разделочные доски, половники и тому подобное были общим инвентарем заведения, но ножи и сковородки каждый повар приносил свои, любимые. И сам тайсё, и двое поваров приносили по нескольку собственных ножей и переносили их в специальных запирающихся кейсах. После работы все трое обязательно точили ножи и обращались с ними очень бережно. Глядя на это, мы, ученики, тоже, естественно, начали бережно относиться к ножам. Тайсё был холост, поэтому после работы часто собирал нас, живших в квартире при ресторане, и буквально за руку учил ухаживать за инструментами. Конечно, все, что он рассказывал, я до единого слова записывал в Rhodia. Большая часть того, чему я тогда научился и что тогда усвоил, до сих пор поддерживает меня как повара. В итоге за год с начала использования больше тридцати блокнотов Rhodia были полностью исписаны моими заметками.

— Какая хорошая история. Кажется, я слышал по телевизору, как один известный повар говорил что-то вроде: «Шеф-владелец должен быть не только поваром, но и управленцем. Управлять — значит вести дело, раскрывая людей, а в конечном счете судьба ресторана зависит от способности растить людей», — все время кивая, говорил Кэн-тян.

— Когда я открывал собственное заведение, я тоже думал о том, чтобы нанять людей, но в итоге отказался. Я решил начать с маленького ресторана: без обеденной смены, только вечером, восемь мест и всего одна посадка. Именно потому, что так можно обойтись без сотрудников. И когда я думаю об этом, понимаю, насколько невероятным был тайсё: только на кухне шесть человек, а вместе с четырьмя сотрудниками зала он держал десять работников. Теперь, когда у меня самого пусть маленькое, но свое заведение, я по-настоящему понимаю, насколько это было серьезно.

— Да… Я тоже могу спокойно вести магазин именно потому, что работаю один и делаю все по-своему. Но если меня спросить, смог бы я управлять канцелярским магазином с наемными сотрудниками, уверенности у меня совсем нет.

Я глубоко кивнул и продолжил рассказ.

Прошло больше трех лет с тех пор, как я начал работать в ресторане тайсё, и наступало уже четвертое лето. Из трех старших двое уволились, а еще один женился и съехал из квартиры. Я и сам не заметил, как у меня появились уже трое младших, но все они ездили на работу из родительского дома, так что в квартире остались только мы вдвоем: тайсё и я. Мне было интересно и радостно, поэтому я все быстрее осваивал поварскую работу. Заметки в Rhodia действительно очень помогали. К тому времени у меня даже появилась привычка перед сном переносить дневные записи в большую тетрадь и приводить их в порядок. Еще несколько лет назад я жил одним днем, но встреча с тайсё изменила все.

Так день за днем, проживая наполненную жизнь, я постепенно начал получать более серьезные задачи: мне стали доверять приготовление базовых супов и заправку овощных гарниров. Я думал, что буду и дальше учиться, набираться мастерства и когда-нибудь смогу стоять рядом с тайсё и так же уверенно работать сковородой.

Но этого не случилось.

Сразу после приезда в Токио я какое-то время жил у человека, с которым познакомился в Синдзюку. Позже я понял, что он был тем, кого сейчас называют хангурэ[160], и зарабатывал большие деньги на делах, почти неотличимых от преступлений. Напрямую я ему не помогал, но сидел в офисе вроде сторожа и получал за это деньги. Нет, «карманными» эти деньги было трудно назвать. Думаю, это была скорее плата за молчание. В конце концов того человека арестовали. Потеряв место, где мог находиться, я перебрался в сторону Уэно. Поначалу мне казалось, что я влип, но если бы я так и остался в Синдзюку, то, наверное, и сам втянулся бы в опасные дела. Этот человек отбыл срок и вышел из тюрьмы. И видимо, в каком-то журнале, случайно попавшем ему в руки, оказалась статья о ресторане тайсё. На групповой фотографии сотрудников перед заведением он заметил меня.

Когда я вышел

— Давно не виделись. Ничего себе, солидный стал. Это что, поварская форма? Идет тебе.

Под уличным фонарем он улыбался неприятной, жутковатой улыбкой. А потом добавил:

— После работы зайди ко мне ненадолго.

С этими словами он протянул мне спички из соседней закусочной.

Когда работа закончилась, я кое-как прибрался и поспешил в назначенное место. Это было захудалое заведение, словно срисованное с картинки, и кроме нас посетителей не было.

— Работа нравится?

Я молча кивнул.

— Я вот тоже думаю снова взяться за дело. Ну как, поможешь?

Сидеть в офисе и просто отвечать на звонки, а денег получать в несколько раз больше, чем моя месячная зарплата у тайсё. Прежний я, наверное, сразу бы согласился.

— Простите, но я не собираюсь бросать нынешнюю работу.

Я попытался подняться, но он остановил меня:

— Да подожди ты.

Он пристально посмотрел мне в глаза.

— Когда меня взяли, я твоего имени не назвал. Отговорка вроде «я просто сидел в офисе и отвечал на телефон» не прошла бы. И все это потому, что я считал тебя своим.

— Не говорите за меня. Да, я жил у вас в офисе, но ни разу не помогал вам с работой.

— Деньги-то получал.

Я лишился дара речи. То, что он тогда давал мне со словами «Будет тебе на карманные расходы», он теперь называл оплатой.

— Н-но вы же сами говорили: «Возьми на карманные»!

Он прикурил сигарету и медленно выпустил дым.

— В тюрьме, знаешь ли, алкоголь и табак под запретом. Конечно, лазейки есть, иногда покурить удавалось. Но вот так, не торопясь, затянуться — такого не было. Это было скорее как у школьника, который украдкой курит, пока учитель не видит. Скука смертная, честное слово. Кстати, ты что, бросил курить?

— Да. Для повара в этом нет ничего хорошего.

У него заметно вытянулось лицо. Он затушил сигарету и одним махом допил виски с водой.

— Вот как. Понял. Тогда заставлять не буду. Но взамен есть одно условие.

— …Какое?

— Верни деньги, которые я тебе давал. В те времена у меня водились деньги, так что, думаю, за раз я давал тебе по две, а то и по три дзуку, разве нет? Даже по самым скромным подсчетам меньше трех миллионов не выйдет, верно?

Дзуку на языке игорных домов означало пачку из десяти купюр по десять тысяч иен. И правда, за раз я получал от него не меньше ста тысяч, а иногда и около пятисот тысяч.

— У меня нет таких денег…

Он слегка покачал головой.

— Ты же честно работаешь, нет? Я не говорю, что все сразу. Для начала принесешь миллион. Остальные два миллиона разрешу выплатить в пять заходов, по пятьсот тысяч в месяц.

— …Но три миллиона только что стали тремя с половиной.

Он с удовольствием широко покачал головой.

— Надо же, считать в уме научился. А когда ошивался у меня в офисе, даже телефонный номер толком запомнить не мог.

Я молча поднялся.

— Завтра принесешь сюда миллион. Где ты работаешь, я, конечно, знаю. И хату твою тоже пробил. Вздумаешь дернуться, заявлюсь в ресторан.

Потом он достал из-за пазухи визитницу и протянул мне одну карточку.

— Я тоже перестал быть полумерком. Встретил человека, которого хочется назвать отцом.

На визитке был отпечатан герб группировки, известный каждому. Сейчас за одну такую визитку можно было бы сразу попасть под подозрение в пособничестве организованной преступности, но тогда времена были мягче.

Я совершенно не помню, как потом вернулся домой. Но когда я дошел до улицы перед квартирой, то случайно столкнулся с тайсё, который как раз возвращался из сэнто.

— Эй, ты где прохлаждался? Поторопись, а то баня закроется.

Когда я увидел его лицо в лунном свете, такое открытое и веселое, я подумал: этому человеку нельзя доставлять неприятностей.

Кэн-тян, похоже, слушал, затаив дыхание, и вдруг тяжело выдохнул.

— Развитие такое резкое… Я распереживался, пока слушал.

Я слегка кивнул.

— Ну да. В итоге я той же ночью собрал вещи и уехал из Токио. Взял только самое необходимое: сменную одежду, наличные, банковскую книжку, нож, который купил мне тайсё, записи в Rhodia, тетради — все, что было для меня по-настоящему важным. Я вырвал лист из Rhodia и написал: «Простите за внезапность, но я увольняюсь». Потом вместе с ключом от квартиры тихо опустил записку в почтовый ящик у комнаты тайсё. Оттуда сразу пошел к остановке междугородних автобусов у выхода Яэсу и сбежал в сторону Кансая.

— …Как-то слишком просто все оборвалось, — с грустью сказал Кэн-тян.

— Да. Мне казалось, будто меня вдруг заставили расплатиться за все, что я до тех пор оставлял мутным и неясным. Я приехал в Токио, плыл по течению, брал деньги, хотя понимал, что они какие-то неправильные, и тратил их на всякую ерунду. Я понимал, что был дураком, но уже ничего не мог поделать.

— Почему вы не рассказали тайсё? Когда вы были связаны с тем странным человеком, вы ведь были несовершеннолетним, верно? К тому же это было просто притянутое за уши обвинение. Если бы вы обратились в полицию, возможно, они бы что-нибудь предприняли.

Кэн-тян был совершенно прав.

— Да. Но тогда я ничего не знал. Я просто вбил себе в голову: если останусь здесь, то причиню неприятности тайсё. Я был дураком. Все как тайсё и говорил. Я не учился, поэтому ничего не знал и ничего не понимал. Меня запугали, я затрясся от страха и тут же сбежал. Вот таким я был жалким и мелким человеком.

Кэн-тян резко покачал головой.

— Не может быть, чтобы вы были таким человеком. Если бы это было так, вас нынешнего не было бы.

— …Может быть. Надеюсь, что это так. В общем, когда я добрался до Кансая, работу нашел довольно быстро. Часть сбережений потратил, чтобы устроить себе место, где можно было бы спокойно жить, а все, что осталось, отправил тому человеку заказным письмом. Конечно, это была не сумма в миллион, но я отправил все, что мог. Потом, каждый раз, когда получал зарплату, почти всю ее вкладывал в переводы. В итоге примерно за полтора года я отправил ему всю сумму, которую он назвал.

— …Невероятно. Но он не приехал за вами в Кансай?

Я слегка кивнул. Честно говоря, я все время боялся, что он снова появится передо мной. Но в итоге он так и не появился. Раз я сам отправлял деньги, ему, видимо, не было смысла тратиться на дорогу и ехать меня запугивать…

— Интересно, а что сейчас с тем злопамятным человеком?

— Умер. Его втянуло в разборки. Почти в тот же самый момент, когда я полностью расплатился

— Вот как… Наверное, нехорошо так говорить, но раз уж ему все равно было умирать, лучше бы он умер раньше. Тогда вам, Гин-сан, не пришлось бы работать как проклятому и возвращать непонятно откуда взявшийся долг.

— Нет, хорошо, что он дожил до того, как я все выплатил. Для меня это означало, что я смог поставить точку. Хотя, конечно, было в этом и какое-то разочарование. После этого мне стало противно оставаться в Японии…

Кэн-тян хлопнул в ладоши, словно все наконец сошлось.

— Так вот почему вы отправились скитаться.

— …Ну, примерно так.

Лицо Кэна-тян, только что просветлевшее, вдруг омрачилось.

— Но тогда вам обязательно нужно отправить тайсё приглашение на открытие.

— Да… Вот я и мучаюсь.

Кэн-тян стал убирать на поднос чашки и прочее и добавил:

— Гин-сан, это моя просьба. Все-таки отправьте тайсё приглашение. Бумагу и конверт я подготовлю. Подождите немного.

Мягкая атмосфера, царившая до этого, вмиг исчезла. С решительным видом Кэн-тян произнес эти слова, взял поднос и вышел из комнаты.

«Ну вот, — подумал я, — похоже, разболтался и сказал лишнего». Невольно я посмотрел за окно. По небу тянулись ряды перисто-кучевых облаков, похожих на рыбью чешую. Из наполовину открытого окна входил чуть влажный, приятный осенний ветер.

— Простите, что заставил ждать.

Кэн-тян, видимо, прибежал из торгового зала на первом этаже — он немного запыхался — и протянул мне что-то.

— Думаю, вот эта бумага и конверт подойдут лучше всего. Они изящные и годятся почти для любого случая. А ручку лучше эту. Я выбрал ту, у которой мягкий ход письма. Я самовольно все подобрал, поэтому денег не нужно. Пожалуйста, напишите тайсё обо всем, что произошло, и сообщите ему об открытии. Ах да, конверт с приглашением и само письмо можно вложить в конверт чуть большего размера и отправить прямо так. Об этом не беспокойтесь. Я все как следует устрою.

Кэн-тян уже полностью вернулся к лицу хозяина «Сиходо».

— Спасибо… Но я ведь никогда писем не писал.

Собственный слабый голос показался мне таким жалким, что стало стыдно.

Кэн-тян почти силой вложил мне в руки бумагу, конверт, ручку и усадил на стул перед большим старым столом, стоявшим напротив приподнятой площадки с татами.

— Я не буду вам мешать. Пишите спокойно. Чуть позже принесу вам стаканчик свежезаваренного чая. — С этими словами он спустился на первый этаж.

Оставшись один, я волей-неволей оказался лицом к лицу с белым листом бумаги. Сначала я подумал, что, наверное, надо начать с какой-нибудь приличной вступительной фразы, но в итоге решил начать так: «Простите, что пишу без долгих вступлений. Я очень давно не давал о себе знать». Прежде всего я прямо извинился за то, что самовольно исчез. Затем объяснил причину: якудза, с которым я был связан до встречи с тайсё, стал выбивать из меня долг, и мне пришлось бежать. Потом написал, что теперь, оглядываясь назад, жалею: надо было честно посоветоваться с тайсё. Рассказал, как я сбежал в Кансай, работал изо всех сил сразу в нескольких местах — в киссатэне, удонной и других заведениях — и полностью выплатил долг. Что, когда я расплатился, внутри словно все оборвалось, и я почти наугад уехал в Европу. Что работал, копил деньги, переезжал дальше и так скитался по разным местам. Что в каждом городе находил работу в заведениях общепита и сначала снова начинал с мойки посуды и подготовки продуктов, но благодаря тому, чему меня научили в ресторане тайсё, везде быстро становился человеком, к которому относились с уважением.

Что, объехав разные места, я изучил основы французской, итальянской и немецкой кухни. Что за это время исписал, наверное, сотню блокнотов Rhodia номер двенадцать, а потом заново свел эти записи в десять больших тетрадей. Что после этого перебрался в Америку, где случайно познакомился с владельцем ресторана в супермаркете японских продуктов. Тот почти насильно переманил меня к себе со словами: «Ты же японец, значит, умеешь готовить японскую еду, верно?» Что я готовил все подряд: суши, темпуру, сукияки. Но из-за того, что никогда не изучал основы японской кухни, во мне рос комплекс, и в конце концов мне захотелось вернуться и начать заново с нуля. Что с того дня, как я ушел из ресторана тайсё, до возвращения в Японию прошло целых десять лет. Что потом я заново начал обучение в суши-ресторане с самых основ и теперь наконец дошел до того, что открываю собственное заведение… Что и после возвращения в Японию я все так же не расставался с Rhodia, и сейчас у меня под рукой больше десяти картонных коробок, доверху набитых этими заметками…

Все, что было до сих пор, одно за другим поднималось в голове, и мне казалось, оно вот-вот меня переполнит. Я не знал, о чем именно писать, и ручка никак не шла дальше. Когда я думал о том, что человек, который и представить себе не мог, что когда-нибудь будет зарабатывать на жизнь готовкой, был подобран тайсё и терпеливо им обучен, я понимал: без этой встречи меня нынешнего бы просто не было. И чем сильнее я это чувствовал, тем сильнее дрожала рука и тем труднее было писать дальше.

Когда я вот так, строка за строкой, стал смотреть в лицо собственной жизни, я ясно понял: тайсё учил меня не только готовить. Он научил меня делать заметки, учиться, да и вообще тому, каким должен быть человек. После того как я сбежал из его ресторана, меня принимали и в Кансае, и в Европе, и в Америке, и в суши-ресторане, в дверь которого я постучался после возвращения в Японию. И все это, без сомнения, потому, что тайсё заложил во мне человеческую основу.

«Ножи, разделочные доски, кастрюли и котлы — это твои рабочие инструменты. Обращайся с ними бережно, как с собственными руками. Иначе они не будут тебя слушаться».

«Человек, который небрежно обращается с продуктами, никогда не вырастет. Овощи, коровы, свиньи, рыбы — все они были живыми. Мы забираем их ради человеческих нужд. Иными словами, отнимаем жизнь. Поэтому нужно использовать все без остатка и принимать это с благодарностью. К тому же фермеры, рыбаки, молочные хозяйства и другие производители трудятся с огромными усилиями. Если ты им благодарен, ты просто не сможешь обращаться с продуктами грубо».

Все это я слышал десятки лет назад, много раз. И до сих пор отчетливо помню.

«В парикмахерскую ходи минимум раз в три недели. У тебя все

Теперь вспомнил: он ведь нашел в ломбарде дешевый утюг и отдал мне.

«“Доброе утро”, “здравствуйте”, “спасибо”, “прошу прощения” — эти четыре фразы произноси так, чтобы тебя ясно слышали. Если они не дошли до ушей собеседника, считай, что ты их не сказал».

«Половину зарплаты вкладывай в себя. Знаешь, что значит “вкладывать”? Прежде всего собирать хорошие инструменты. Качественные инструменты, если за ними ухаживать, можно использовать всю жизнь. Еще ходи в первоклассные рестораны и ешь там как гость. Так ты научишься смотреть на заведение глазами клиента и сможешь перенимать чужие находки».

«Смотри хорошие вещи в музеях и художественных галереях, ходи в кино и театр, читай книги. Приучи себя к тому, чтобы так называемое образование и культура стали для тебя привычкой. Те, кто говорит “не понимаю” или “неинтересно”, просто ни разу не пробовали разобраться до конца».

«Если сходить в музей сто раз, глаз сам собой начнет развиваться. Когда ты начнешь видеть, тебе станет интересно и само полотно, и художник. Начнешь разбираться, и одно за другим полезет то, чего ты не знаешь. Особенно западная живопись: там много сюжетов из истории, греческой мифологии, христианства. И от того, знаешь ты хоть немного об этом или нет, удовольствие будет совершенно разным».

«Короче говоря, учись красоте. Кулинария — это синтетическое искусство. Если не задействовать все пять чувств, хорошего блюда не создать».

«И в конце концов все упирается в то, есть ли у человека желание расти. А понять, есть оно или нет, очень просто. Делает человек заметки или нет. Только и всего».

Все это было для меня драгоценными наставлениями. И я все это время берег их. Когда я опомнился, оказалось, что я исписал уже больше десяти листов.

— Думаю, так будет лучше.

Кэн-тян вложил приглашение и письмо в конверт чуть большего размера, потом достал из шкафа весы и взвесил его.

— Больше ста граммов, но в пределах ста пятидесяти. Значит…

Он достал из альбома, где хранилось множество марок, праздничные марки и аккуратно наклеил их.

— Все готово. Теперь остается только опустить его в почтовый ящик перед магазином.

Я поднялся со стула, выпрямился и поклонился.

— Спасибо. Ты помог мне во всем, от начала и до конца. Я правда очень тебе обязан.

Кэн-тян замахал руками в явном смущении.

— Н-не надо, пожалуйста. Это я, наоборот, позволил себе слишком много. Боюсь, я мог быть невежлив. Если я вас чем-то задел, пожалуйста, простите.

С этими словами он глубоко поклонился, и я растерялся.

Кэн-тян вышел проводить меня до улицы, и прямо у него на глазах я опустил конверт в почтовый ящик.

— Все будет нормально?.. Правда, так было правильно?

— Все будет хорошо.

Голос Кэна-тян прозвучал особенно надежно.

Я слегка кивнул, достал из кармана Rhodia и зачеркнул оставшийся пункт: «Отправить приглашение тайсё».

* * *

В один из декабрьских дней, хозяин «Сиходо» Такарада Кэн медленно подметал дорогу перед магазином. Похоже, работа для корпоративных клиентов немного улеглась, и у него наконец появилось чуть больше свободного времени.

Тут появился суши-мастер Фуда Гин, и Кэн тут же поздоровался:

— Доброе утро.

— Привет, доброе утро.

Гин протянул Кэну бумажный пакет.

— Я сделал тираси-дзуси[161]. Захотелось, чтобы ты попробовал.

Ресторан Гина был дорогим заведением, где подавали только так называемое омакасэ[162], и один ужин стоил не меньше тридцати тысяч иен с человека.

— Я правда могу это принять?

Кэн с опаской взял пакет, и Гин, широко улыбнувшись, ответил:

— Конечно. Мне просто хотелось хоть немного тебя отблагодарить.

— Отблагодарить?..

Гин смущенно почесал голову и пробормотал:

— Вчера тайсё пришел ко мне в ресторан.

— Что? Правда?

— Да, правда. Выбрал довольно раннее время.

— И? Как все прошло?

Гин смешливо улыбнулся и успокоил Кэна:

— Все прошло хорошо. Открываемся мы в шесть, а где-то без пяти пять смотрю: перед рестораном кто-то ходит туда-сюда. Мне стало интересно, я вышел посмотреть, а там стоит тайсё. У меня в голове все побелело. Я поклонился и сказал: «Д-давно не виделись». А он тем же голосом, каким говорил раньше: «Понимаю, что у тебя, наверное, ресторан по записи, но можно ли попросить тебя принять меня сейчас?» Подготовка уже была закончена, а первые гости по брони должны были прийти только к семи, так что я без лишних слов пригласил его внутрь.

Кэн слушал и, кажется, сам начал нервничать: он сглотнул.

— И? И?

— Он вошел, сел на ближайшее к двери место и сказал: «Одну порцию суши, пожалуйста. Из напитков — чай». Я сразу подал чай, полотенце для рук и начал готовить нигири. Обычно у нас курс: закуски, сашими и всякое другое, да и я под напитки обычно все подбираю… А тут я весь извелся: смогу ли я впечатлить тайсё одними суши? Но оставалось только делать и верить в себя.

— И-и… как он отреагировал?

— Вот в том-то и дело. Что бы я ни подавал, он ничего не говорил. Просто молча ел. Я чувствовал, что живым из этого не выйду. Ну, иногда он глубоко кивал или говорил что-то вроде: «Понятно». И при этом вдруг доставал Rhodia и что-то записывал. Само собой, я понятия не имел, что именно он пишет. Я весь извелся.

Кэн слегка покачал головой и пробормотал:

— Даже страшно слушать, что было дальше.

— В моем ресторане я сам смазываю рыбу соевым соусом, иногда посыпаю солью и сбрызгиваю цитрусом, так что гостю остается только взять и отправить суши в рот. А тайсё ел очень быстро. Стоило мне положить суши на стол и сказать: «Тунец» или «Уни», как он тут же брал, раз — и клал в рот. Потом медленно жевал, проглатывал, очищал рот чаем и смотрел на меня так, будто говорил: «Давай следующее». Ни о каком моем темпе уже речи не было.

— И что потом?

— В конце я обычно завершаю норимаки. Так вот, думаю, на одиннадцать нигири и

Гин сложил руки на груди и замолчал, а Кэн внимательно следил за выражением его лица.

— Я заменил чашку с чаем на новую. Тайсё сделал глоток и поднялся. Аккуратно поправил спинку стула, прямо посмотрел мне в глаза, выпрямился и со словами «Я многому научился» поклонился. А потом сказал: «Было вкусно». Я понимал, что должен что-то ответить, но в голову ничего не приходило… С трудом выдавил только: «Спасибо».

— …Как хорошо.

Слова сами сорвались у Кэна с губ.

— А потом он достал из внутреннего кармана конверт с поздравительными деньгами и вот так, легко, положил его на стойку. Сказал: «Это совсем немного, но прими». А потом: «Ты хорошо постарался». И так же спокойно ушел.

Гин опустил руки, снова поклонился и сказал:

— Все это благодаря тебе, Кэн-тян. Правда, спасибо.

— Что вы, совсем нет. Но я рад, что смог хоть чем-то помочь.

— И вот, раз уж я снова пользуюсь твоей добротой… Можно мне опять занять стол на втором этаже? Я хочу отправить тайсё письмо с благодарностью за визит. Прости, но подбери мне, пожалуйста, новую бумагу и конверт.

— С радостью, — ответил Кэн, открыл стеклянную дверь магазина и пригласил Гина внутрь.

Старый канцелярский магазин «Сиходо» в уголке Гинзы. Сегодня он, похоже, снова будет оживлен присутствием постоянных клиентов, так полюбивших человеческое тепло его владельца, Такарады Кэна.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: mif.to/prose

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/proza-letter

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группыАнна Сиваева

Ответственный редакторАнна Феликсова

Креативный директорЯна Паламарчук

Арт-директорДарья Игнатова

Иллюстрация на обложке и авантитулеВероника Петрова

Оформление блокаOskolock

КорректорыДарья Ращупкина, Яна Лысь

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2026

Примечания

Вечное перо — японское название авторучки. Дословно: «кисть на десять тысяч лет». В японском языке это слово обладает мягким элегантным, чуть старомодным оттенком (ассоциация с качественным письменным прибором, престижем, каллиграфической традицией).Здесь и далее прим. пер.

Сокурсники по найму — ключевое социальное понятие в японских компаниях. Означает людей, принятых на работу в один и тот же год. Отношения между такими коллегами часто ближе, чем с другими сотрудниками, и могут сохраняться на протяжении всей карьеры.

Торговая стажировка — в японских компаниях торговая стажировка означает не просто «торговля» или «продажи», а деятельность сотрудника отдела продаж, которая включает визиты к клиентам, переговоры, поддержание отношений.

Праздник весны — имеется в виду «Золотая неделя», период с конца апреля по начало мая, когда в Японии подряд выпадает несколько государственных праздников (День Сёвы, День Конституции, День зелени, День детей). Многие компании и школы закрыты примерно на неделю.

Тюо-дори — центральный проспект, главная улица Гиндзы.

Киноварный цвет — традиционный яркий красный цвет с оранжевым оттенком, характерный для синтоистских святилищ (тории) и некоторых почтовых ящиков старого образца.

Старая лавка — японский термин для компании или магазина с долгой историей, часто семейного, передаваемого из поколения в поколение. Обычно подразумевается возраст не менее 100 лет, но может использоваться и для более молодых, но уважаемых заведений.

В глубинке — здесь не просто «деревня», а противопоставление большому городу (Токио).

Изакаи — японские пивные-закусочные, традиционные бары с едой.

Кэн-тян — уменьшительно-ласкательное обращение от старшей коллеги Кисимы к Такараде. Суффикс «-тян» обычно используется для детей, близких женщин, домашних животных или в шутливо-фамильярном ключе между взрослыми.

Почтовая бумага — в японском контексте обычно означает набор высококачественной бумаги для писем, часто с линовкой или узором, продаваемый вместе с конвертами.

Васи — традиционная японская бумага, изготавливаемая вручную из волокон дерева кодзо (тутовник), гампи или мицумата. Отличается прочностью, долговечностью и текстурой.

Для вертикального письма (縦書き татэгаки) — традиционное направление письма в японском языке: столбцы сверху вниз, столбцы идут справа налево. Конверты для таких писем имеют особую форму.

Нагагата — «длинная форма» — тип японского конверта для писем в вертикальном исполнении.

Ёгата — «западная форма» — тип конверта для горизонтального письма, близкий к стандартным европейским конвертам.

«Таёри» — название бумаги. Иероглиф означает «весточка, письмо, известие». Омофонично слову «удобный», но здесь — именно письмо.

«Хагоромо» — название бумаги. Буквально «крылатое одеяние», «оперение». Это отсылка к известной легенде о небесной деве (тэннин), чью хагоромо (волшебную накидку из перьев) украл смертный.

Способом водяного знака — в японском бумажном деле: линию для письма не печатают и не тиснят, а создают в процессе отлива бумаги, делая волокна в этом месте более разреженными (так что линия видна на просвет).

Гёкуро — высший сорт японского зеленого чая. Выращивается в тени за несколько недель до сбора, что дает ему сладкий, умами-вкус и низкую терпкость.

Обращение на «-кун» к президенту компании — в японском деловом этикете суффикс «-кун» обычно используется для обращения к младшим по статусу или равным (чаще к мужчинам). Называть президента компании — кун — чрезвычайная фамильярность, возможная только при исключительно близких, многолетних отношениях, когда вышестоящий позволяет себе снижение дистанции в знак особого доверия и расположения либо когда говорящий занимает настолько высокое положение, что формальные правила для него не писаны.

LINE — популярное в Японии (и во всей Восточной Азии) мессенджер-приложение, фактически стандарт общения.

Цвет молодой листвы — нежный желто-зеленый оттенок, символизирующий весну, рост, начало жизни. Один из традиционных японских цветов.

Японские традиционные цвета — система цветов, сформировавшаяся в японской культуре, многие из которых имеют поэтические названия, связанные с природой, сезонами, растениями, животными. В отличие от западной цветовой системы (например, Pantone), здесь важны не точные коды, а культурные ассоциации.

Цвет бобов адзуки — красновато-коричневый, цвет вареных бобов адзуки.

Цвет бамбуковой сажи — теплый темно-коричневый с серым оттенком, цвет бамбука, который много лет коптился над очагом. Традиционный японский цвет, связанный с деревенским бытом и старостью.

«Белая звезда» (White Star) — официальное название белой звезды с закругленными лучами — логотипа бренда Montblanc. Символизирует вершину горы Монблан (высочайшая вершина Альп), покрытую снегом.

Montblanc Meisterstück Classic — модель авторучки. Meisterstück (нем.«шедевр») — флагманская линия Montblanc. Classic — классическая версия с тонким корпусом.

Конвертер — сменный поршневой механизм для заправки авторучки жидкими чернилами из флакона.

Mystery Black — «Таинственный черный». Стандартный черный цвет чернил Montblanc.

Midnight Blue — «Полуночная синева». Темно-синий с черным отливом, классический «сине-черный».

Royal Blue — «Королевская синева». Яркий, насыщенный синий, более светлый, чем Midnight Blue. Традиционный «школьный» цвет чернил во многих странах.

Две тысячи иен — около 1200–1300 рублей по текущему курсу. Для японской экономики сумма небольшая, сопоставима с походом в недорогой ресторан.

Резка печатей — искусство вырезания иероглифов на печатях (ханко) из камня, дерева или других материалов. Традиционное японское ремесло, тесно связанное с каллиграфией.

Пятииеновая монета — монета достоинством 5 иен. В японской культуре считается «счастливой», потому ее название звучит так же, как и слово со значением «связь», «судьбоносные отношения», «кармическая связь». Ее часто кладут в синтоистских святилищах, когда бросают пожертвование (в переводе на русский иногда шутливо называют «монетой удачи»).

Зарубежная детективная повесть — то есть детектив/мистерия зарубежного (не японского) происхождения. В контексте японского читателя «зарубежный» почти всегда означает «европейский или американский».

Четыре с половиной татами — площадь, равная 4,5 стандартной циновки татами (размер одного татами — примерно 1,8 × 0,9 м ≈ 1,62 м²). Итоговая площадь — около 7,3 м². В японской архитектуре едзехан (4,5 татами) — классический размер маленькой комнаты.

Университетская тетрадь — в Японии так называют тетради формата А4 или B5, обычно с линовкой, на пружине или с клеевым креплением, объемом около 30–50 листов. Стандартная тетрадь для студентов, отсюда название.

Капиллярный эффект — физическое явление, благодаря которому чернила поднимаются по каналам пера и поступают на кончик. Именно это отличает авторучку от шариковой (где чернила выдавливаются под давлением) и от пера-вставки (перьевой ручки с картриджем).

Харуко — «дитя весны». Нацуко — «дитя лета».

Акико — «дитя осени». Фуюко — «дитя зимы».

Достойным и собранным — устойчивое японское выражение, описывающее человека с прямой спиной, ясным взглядом, который не теряет присутствия духа, вызывает уважение своей манерой держаться.

Культурный фестиваль — ежегодное мероприятие в японских школах, когда ученики представляют творческие проекты, ставят спектакли, организуют выставки и т. п. Обычно проходит осенью.

Церемония половины совершеннолетия — современная японская традиция (появилась в 1990-е годы), проводимая для десятилетних детей. Название отсылает к церемонии совершеннолетия в 20 лет: 10 лет — это половина. Детям дарят пожелания, они рассказывают о своих мечтах, пишут письма будущим себе.

О-бон — буддийский праздник поминовения усопших, отмечается в середине августа. В этот период многие японцы возвращаются в родные края, посещают могилы предков.

Ёсёку — японская кухня западного влияния, адаптированная под японский вкус.

Красный рис — традиционное японское блюдо из клейкого риса, приготовленного с семенами адзуки, отчего рис приобретает красноватый цвет. Красный рис подают в радостных случаях: дни рождения, свадьбы, праздники, а также на церемонии половины совершеннолетия.

Слип — картонный или бумажный поясок (обертка), которым охватывают коробку с дорогим товаром, часто с логотипом бренда.

Икэнами Сётаро — один из самых известных японских писателей исторических романов (XX век). Автор серий «Сёгун Хатори Хандзо», «Мастер меча», «Клинок Акабо». Известен также как гурман и любитель хороших вещей.

Второй класс средней школы — в японской системе это 8-й класс (13–14 лет).

Трехсторонняя встреча — встреча родителей, учителя и ученика для обсуждения успеваемости, поведения и планов на жизнь.

Клубная деятельность — внеурочные занятия в школьных клубах (спортивных, культурных и т. д.), которые в Японии требуют огромной самоотдачи и времени.

Обед в контейнере — бенто, домашний обед, упакованный в коробку.

Курица карааге — японское блюдо: кусочки курицы, обжаренные в кляре (часто с картофельным крахмалом).

Мильфей-кацу — японское блюдо: несколько тонких слоев свинины, прослоенных сыром или овощами, панированных и обжаренных, как котлета. Название происходит от французского mille-feuille («тысяча листов»).

Морковь сирисири — блюдо из тонко нарезанной соломкой моркови, обжаренной с яйцом. Толченый репейник — репейник, отбитый (или слегка размятый) и приправленный (обычно с уксусом и кунжутом). Лопух кимпира — блюдо из тонко нарезанного корня лопуха и моркови, обжаренных с соевым соусом, сахаром и чили. Кимпира — стиль приготовления.

Онигири — рисовые шарики, обычно с начинкой, обернутые листом нори.

Умэбоси — маринованная слива, очень соленая и кислая.

Соленые водоросли комбу — листы комбу, обработанные солью и сахаром, нарезанные тонкими полосками.

Торо-комбу — комбу, вымоченный в уксусе, затем тонко состроганный в прозрачные ломтики, напоминающие стружку.

Куриный рис — рис, обжаренный с курицей, луком, грибами, томатным соусом, часто запеченный.

Консоме — прозрачный легкий бульон.

Дораяки — японская сладость: две небольшие панкейк-подобные лепешки из бисквитного теста с начинкой из сладкой пасты адзуки (анко).

Совершеннолетие — в Японии с 2022 года возраст совершеннолетия — 18 лет. Ранее был 20 лет.

Висящие на столбе — в традиционном японском доме маятниковые часы часто вешают на открытую деревянную колонну (столб), которая является частью конструкции.

«Пропуская вступления» — стандартная формула в начале японского письма, означающая «опускаю обычные приветствия и вступления». Используется, когда пишут близкому человеку и хотят перейти сразу к делу.

Имя, идеально подходящее для старого магазина письменных принадлежностей, — в оригинале игра слов / тонкое замечание рассказчика: фамилия Такарада содержит иероглиф «сокровище», а имя Кэн означает «тушечница» (каменная плита для растирания туши). В японском контексте имя, напрямую связанное с каллиграфическими «четырьмя сокровищами» (кисть, тушь, бумага, тушечница), звучит как символичное для владельца магазина письменных принадлежностей.

Около семи листов — японская почтовая бумага часто имеет небольшой формат (например, А5 или В5).

Син-ханга — «новая гравюра», направление в японской гравюре XX века, возродившее традиции укиё-э с добавлением элементов западного реализма. Сюжетами часто служили городские пейзажи, в том числе виды Гиндзы в дождь.

«После» — в индустрии ночной жизни (хостес-клубы, бары) так называют продолжение банкета или смены после закрытия основного заведения, часто с выпивкой в другом месте.

Хостес — сотрудница ночного клуба или бара, чья работа заключается в общении с клиентами, поддержании беседы, наливании напитков и создании приятной атмосферы.

Мама Бун — мама-сан (или просто «мама») — так в японских ночных заведениях называют женщину-управляющую (часто бывшую хостес), которая руководит персоналом, принимает клиентов и создает атмосферу.

Седьмой-восьмой кварталы — районы Гиндзы. Гиндза традиционно делится на кварталы (темэ), нумеруемые от первого до восьмого. Седьмой и восьмой кварталы более оживленные, с дорогими бутиками и ресторанами.

Чиносы — брюки из хлопчатобумажной ткани чинос, более повседневные и мягкие, чем классические брюки из костюмной ткани.

Земляной пол — в традиционном японском доме помещение у входа, где пол не покрыт деревом или татами, а утрамбованная земля или бетон. На этом уровне снимают уличную обувь и переходят на деревянный пол или татами.

Приподнятая платформа, застеленная татами, — небольшое возвышение в японской комнате, часто у окна, которое застилается татами и используется как место для сидения или отдыха.

Царги — в данном контексте горизонтальные планки, соединяющие ножки стола под столешницей, придающие конструкции жесткость.

Бренд Cross (А. Т. Cross Company) — американский производитель премиальных письменных принадлежностей.

Прошение об увольнении / уведомление об увольнении — в японской корпоративной культуре прошение — документ, который подают сотрудники, когда они просят об увольнении; начальство может его отклонить. Уведомление — формальное заявление, которое подается, когда увольнение уже согласовано или не требует согласия (например, при выходе на пенсию).

Связь — буддийско-синтоистское понятие о кармической связи, судьбоносной встрече, предопределенной связи между людьми. Омонимично слову «пять иен», поэтому в храмах часто бросают монету в 5 иен, чтобы «завязать связь» с божеством. В данном контексте Такарада использует это слово в вежливой форме, имея в виду «эта встреча тоже не случайна, это судьба».

Справка о печати — официальный документ в Японии, подтверждающий регистрацию личной печати (инкан или ханко) в муниципалитете. Требуется для многих юридических действий (аренда, открытие счета, регистрация компании).

Прошлая Токийская Олимпиада — имеются в виду Летние Олимпийские игры 1964 года в Токио. Таким образом, клуб «Фуми» открыт в 1964 году, а его история насчитывает более 50 лет.

Индустрия ночной жизни — дословно «торговля водой» (эвфемизм для сферы развлечений, баров, клубов, ресторанов, где подают алкоголь). Часто используется для обозначения сферы хостес-клубов.

Умами — пятый вкус, «мясной/пикантный вкус», открытый японскими учеными.

Старшая по старшей школе — ученик старшей школы, немного старше (на год или несколько), с которым часто сохраняются неформальные отношения «семпай — кохай» (старший — младший) и после школы.

Темпура — японское блюдо: морепродукты и овощи во фритюре. В данном контексте «заведение темпуры» — ресторан или бар, специализирующийся на темпуре.

Тысяча иен — около 600–700 рублей по текущему курсу, для японской экономики это немаленькие деньги для одного цветка.

Бокал-флют — высокий узкий бокал для шампанского (флют — от нем. Flöte «флейта»).

Ёкай — сверхъестественные существа из японского фольклора: духи, оборотни, демоны, привидения. В широком смысле — «нечисть», «монстры».

Постановления столицы — имеются в виду законы и нормативные акты токийской столичной администрации, в том числе регулирующие курение в общественных местах и заведениях. В Токио действуют одни из самых строгих в Японии антитабачных законов.

Сопровождение — практика в японской индустрии ночной жизни: клиент приглашает хостес на ужин (или другое мероприятие) до открытия клуба, а затем они вместе приходят в заведение. Это считается формой «подготовки к работе» и может оплачиваться отдельно.

Выездные лагеря кружков — в японских университетах учебные группы и лаборатории часто проводят выездные сессии, иногда на несколько дней, где работают над проектами, обсуждают исследования и просто общаются. Это важная часть академической жизни.

Мысленный ящик — метафора: «выдвижной ящик в голове», куда складываются знания, чтобы достать их в нужный момент.

Хирагана и катакана — две японские слоговые азбуки. Хирагана используется для грамматических частиц и исконно японских слов, катакана — для заимствованных слов. Запись конспекта почти исключительно азбуками (без иероглифов) означает, что Юри не понимала терминов и просто записывала их фонетически.

Filofax Notebook Classic — модель тетради от британского бренда Filofax.

Cross Ballpoint Pen Classic Century, 14K gold plated N1502 — модель шариковой ручки американского бренда Cross. Серия Classic Century, покрытие 14-каратным золотом.

Храм Юсима Тэндзин — синтоистское святилище в Токио, посвященное Сугавара-но Митидзанэ, божеству учености и знаний. Популярное место среди студентов, которые молятся об успешной сдаче экзаменов.

Публичная компания — компания, чьи акции торгуются на фондовой бирже (в отличие от закрытых). В Японии считается более стабильной и престижной для трудоустройства.

Район Адзабу — элитный район Токио, известный дорогими ресторанами и клубами.

100

Конверт с завязанными полосками — традиционная японская упаковка для подарков.

101

Оя-дзи-сан — уважительно-фамильярное обращение к пожилому мужчине, часто к хозяину предприятия («отец-сан»). Оками-сан — обращение к жене хозяина (в гостинице, ресторане, на предприятии). Близко к «мама-сан», но с оттенком «хозяйка дома/заведения».

102

Тетрадь Эммы — буквально «тетрадь Эммы» (Эмма — царь ада в буддийской мифологии, судья мертвых). В переносном смысле — «тетрадь, в которую записывают все без утайки», страшная тетрадь — как у судьи, где фиксируются все грехи человека.

103

Сморок/сиба — рыба семейства сциенид (латерия), обитает у берегов Японии. Считается деликатесом, часто используется в темпуре.

104

Чадзукэ — блюдо: вареный рис, залитый зеленым чаем или бульоном, часто с добавлением различных приправ (соленья, нори, умэбоси). Успокаивающее, «домашнее» блюдо.

105

Ходзитя — жареный зеленый чай, имеет характерный коричневый цвет и орехово-карамельный аромат.

106

Нукодзукэ — овощи, квашенные в рисовых отрубях.

107

Тэппан-яки — блюда, готовящиеся на горячей металлической плите перед гостями.

108

Нигири-дзуси — вид суши: овальный комочек риса с ломтиком начинки сверху (обычно сырой рыбы).

109

Праздник поминовения усопших — О-бон, традиционный буддийский праздник в середине августа.

110

Полевая куртка — куртка военного или рабочего стиля.

111

Театр но — классическая японская драма, движения актеров в которой отличаются крайней плавностью и строгой ритмичностью.

112

Уровня национального сокровища — буквально «уровня природного памятника». Ироничное преувеличение, означающее «редкая, почти вымершая».

113

Тужурки-цумээри — мужская японская школьная форма: темный пиджак-«тужурка» с высоким воротником-стойкой (отсюда цумээри — «прилегающий воротник»).

114

Кафе-о-ле — кофе с большим количеством молока, часто подается в чашке. В отличие от капучино — без пены.

115

Кюдо — японское искусство стрельбы из лука (духовно-физическая практика).

116

Эпоха Сёва — период правления императора Хирохито (1926–1989). Аромат эпохи Сёва — «советизм», «запах старины».

117

Сэмпаи — старшие ученики (в клубе).

118

Kokuyo Campus — известная японская серия тетрадей (бренд Kokuyo). В Японии для школьников это стандарт.

119

Дзурунэ — буквально «звук тетивы». Это слово действительно известно в Японии, в том числе благодаря популярному аниме-фильму «Дзурунэ» (Tsuzuru), где сюжет связан со стрельбой из лука.

120

Даймаэ — первый стрелок в команде из пяти человек.

121

Ватодзи — традиционный японский нитяной переплет, при котором листы прошивают вдоль корешка.

122

В японской средней и старшей школе по три учебных года. Поэтому «третьеклассники» здесь — ученики последнего года старшей школы, а «второклассники» — ученики на год младше.

123

Макивара — плотно связанная соломенная мишень, которую используют в кюдо для тренировочной стрельбы с близкого расстояния.

124

Сяку и сун — традиционные японские меры длины. Один сяку два сун составляет примерно 36 см, что соответствует диаметру мишени в кюдо.

125

Ямити — пространство между линией стрельбы и мишенями в додзё для кюдо.

126

Хаякэ — ошибка в кюдо, при которой стрелок выпускает стрелу слишком рано, не выдержав достаточно долго положение полного натяжения.

127

Интерхай — всеяпонский спортивный турнир среди старших школ; одно из главных соревнований для школьных спортивных клубов.

128

Мамэ-дайфуку — японская сладость из рисового теста моти с бобами и сладкой бобовой начинкой.

129

Куромодзи — маленькая деревянная палочка для японских сладостей; обычно ею разрезают и едят вагаси.

130

В Японии обращение по имени обычно предполагает близкие отношения. В школьной среде одноклассники чаще зовут друг друга по фамилии.

131

В Японии траурную речь обычно поручают человеку, близкому к покойному. Однако на крупных официальных похоронах эту роль часто берут на себя представители общественного или рабочего круга: коллеги, начальники, давние знакомые. Поэтому участие бывшего мужа в такой роли могло бы выглядеть неловко.

132

В Японии компании нередко называют по фамилии основателя: например, Honda, Suzuki, Toyota. Поэтому Фудзико удивляется, что фамилия героя Минатогава, а компания называется «Охаси Сёдзи». «Охаси» записывается иероглифами 大橋 и означает «большой мост».

133

«Монах на три дня» — японское выражениемикка-бодзу三日坊主 о человеке, который быстро бросает начатое дело. Происходит от образа того, кто ушел из монастыря уже через три дня.

134

В имени Фудзико первый иероглиф 藤 означает «глициния», а имя Ран 蘭 означает «орхидея». Поэтому герой замечает, что после Фудзико снова последовало «цветочное» имя.

135

Период экономического пузыря — время стремительного роста цен на недвижимость и

136

Один «круг» в японском счете возраста равен двенадцати годам, то есть полному циклу восточного зодиака. «На два круга младше» — младше более чем на двадцать четыре года.

137

Тябудай — низкий японский столик, за которым сидят на полу.

138

Дзабутон — плоская японская подушка для сидения на полу, обычно на татами.

139

Фуригана — мелкие знаки японской азбуки кана, которые пишутся рядом с иероглифами и подсказывают их чтение.

140

Мацу-но ути — первые дни Нового года в Японии, когда у входа держат новогодние сосновые украшения; обычно до 7 января в регионе Канто.

141

Норэн — короткая тканевая занавеска у входа в японское заведение; когда ее убирают, это часто означает, что заведение закрыто.

142

Иероглиф «долголетие», «поздравление», используется в праздничных случаях. В контексте открытия ресторана и приглашений он создает торжественное настроение.

143

Тэмпо — период японского летоисчисления 1830–1844 годов, поздняя эпоха Эдо. Запомнился голодом, экономическими трудностями и реформами сёгуната, пытавшегося вернуть обществу строгий порядок.

144

Нигири-дзуси — суши в виде небольшого комка риса с ломтиком рыбы или другим ингредиентом сверху; стиль, ставший популярным в Эдо в XIX веке.

145

Седьмой год Сёва приходится на 1932 год.

146

Юдзамаси — сосуд, в который переливают кипяток, чтобы немного остудить его перед завариванием японского зеленого чая.

147

Канмидокоро — традиционное японское заведение со сладостями в японском стиле, такими как анмицу, дзэндзай, моти, дораяки и дайфуку.

148

Итадакимас — японская фраза, произносимая перед едой; выражает благодарность за пищу и труд тех, кто ее приготовил.

149

Конатя — чай из мелких частиц листа, чайной пыли и крошки, часто используемый в суши-ресторанах. Его заваривают горячей водой, получается крепкий, быстро раскрывающийся чай.

150

Сэнтя — самый распространенный вид японского зеленого чая, который делают из пропаренных и скрученных чайных листьев. В качественном сэнтя хорошо выражены свежий аромат и легкая терпкость.

151

Ёкан — плотная японская сладость из пасты красной фасоли адзуки, сахара и агар-агара; обычно имеет форму бруска и нарезается ломтиками.

152

Аманатто — традиционная японская сладость из бобов, сваренных в сахарном сиропе и затем подсушенных; часто подается к чаю.

153

Тайсё — уважительно-разговорное обращение к хозяину или главному мастеру небольшого заведения, особенно суши-ресторана.

154

Хаяси-райс — японское блюдо западного происхождения: рис с густым темным соусом на основе тушеной говядины, лука и демигласа.

155

Напоритан — японское блюдо из спагетти, обжаренного с кетчупным соусом, луком, сладким перцем, грибами, ветчиной или сосисками. Один из классических примеров японской кухни западного происхождения.

156

Кацу-сандо — японский сэндвич с котлетой в панировке, чаще всего со свиной котлетой тонкацу, соусом и мягким белым хлебом.

157

Мэнти-кацу — котлета из мясного фарша, обвалянная в панировке и обжаренная во фритюре; японское блюдо западного происхождения.

158

«Предисловие к павильону орхидей» — знаменитый текст китайского каллиграфа Ван Сичжи (IV век), считающийся одним из величайших образцов восточноазиатской каллиграфии.

159

Сукияки — японское блюдо из тонко нарезанной говядины, овощей, тофу и других ингредиентов, которые тушат в сладко-соленом соусе прямо за столом.

160

Хангурэ — полукриминальные группировки или люди, связанные с преступной средой, но не входящие официально в якудза. Слово часто используют для обозначения «серой» криминальной среды.

161

Тираси-дзуси — вид суши, где рис с уксусной заправкой подают не в виде отдельных нигири, а в миске или коробке, раскладывая сверху рыбу, морепродукты, овощи и другие ингредиенты.

162

Омакасэ — формат в японском ресторане, при котором гость доверяет выбор блюд шефу; меню и порядок подачи определяет сам мастер.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге