Люди без галочек
Виталий Штольман
Люди без галочек
В этой книге могут встретиться сцены физического насилия, жестокости, употребления алкоголя и табака, может звучать грубая и оскорбительная речь. Курение и чрезмерное употребление алкоголя вредят вашему здоровью.
Смычок
Когда уникальное становится привычным, человек больше не горит к сему огнем, отчего амурные страсти превращаются в десятиминутное исполнение супружеского долга. Физиология не перекрывает ментальность и некогда прочный мир рушится, как хрусталь, познакомившийся с полом.
Елизавета Андреевна отмечала с подругой очередной отгремевший концерт по написанной ей музыке. Раз – стакан вина. Два. Три. Бутылка. Две. Три. Ресторан сменился квартирой.
– Анна Михайловна, чувствуйте себя, как дома. Дочь у бабушки, муж… Не знаю, где муж, наверно снова пересекает европейские границы.
– Не скучно одной-то, Елизавета Андреевна?
– Не дави на больное.
– Что это?
– Говорю ж, муж пересекает границы. Вечно его нет. Хоть на стену вой иногда…
– Заведи себе еще одного, богема!
– Ань, ты чего такое говоришь? Это не по-людски.
– Моя дорогая Лиза, это страдать не по-людски. – Штопор вошел в очередную бутылку вина, – Нашла бы себе молодого скрипача, а еще лучше виолончелиста, да с крепким смычком, – пробка выстрелила в потолок, – вот так! По ржавеющим струнам!
– Что ты такое говоришь? Изменив, предашь себя саму.
– Иногда стоит пойти наперекор привычным вещам и посмотреть, как удивит жизнь. Стоя, на краю пропасти, открывается истина.
– Нет, Ань, я так не могу.
– Вот, где сейчас твой Сережа?
– Должен в Швейцарии концерт ставить, а может еще где. Сама же знаешь, какие границы удержат творца?
– А должен концерт ставить в той спальне, вторгаясь в твои личные границы, – женщины ударили стаканами друг о друга.
– Иногда меж возлюбленными происходит гормональный передоз, отчего они не могут смотреть друг на друга. Умные выдерживают дистанцию, ведь рано или поздно начнется ломка, да такая, что кровать сломать можно, а чувственные же воспринимают все, как личную обиду, вот и срутся постоянно.
– То есть вы ждете, когда начнется ломка?
– Может, и ждем!
– Это ты ждешь, а он?
– Прекрати ты!
– Может, он и не возвращается, потому что нашел себе там молоденькую пианистку, коей бьет по клавишам.
– Исключено.
– Ничего не исключено. Мужчинам свойственно искать успокоения у каких-нибудь дам с низкой социальной ответственностью. Поверь уж женщине с двумя разводами.
– Я, конечно, верю твоему богатому опыту, но не все ж так, как в твоих романах.
– Мои романы основаны на реальных событиях, а жизнь такая…такая мерзкая, хотя местами сладостей в ней, как в детском магазине. Тост: «За вечный карнавал, очаровывающий зрителя!» – Женщины снова выпили. – Лиза, надо что-то делать.
– Да ничего не надо делать, это вино во мне говорит, я сильная.
– А если автоматический смычок? – рассмеялась Анна Михайловна.
– Что? – глаза Елизаветы Андреевны округлились.
– Что, что? Смычок, который сам играет по струнам души.
– Ань, мы действительно сейчас будем это обсуждать? Какой позор! Какой позор! Мы уже даже не женщины бальзаковского возраста, и такой вздор!
– Вина?
– Хватит, надо спать ложиться.
– Побег?
– Прекрати!
– Москва не верила слезам тогда, не поверит и сейчас, – Анна Михайловна взяла телефон и показала фотографию своих струнных, – Видала, какая коллекция?
– Аня, – Елизавета Андреевна стыдливо улыбнулась, – что это за ужас?
– Автоматические смычки. Знаешь, как красиво играют? Так мелодия льется, м-м-м! Вот этот тебе подойдет. Начинать надо с простых вещей.
– Аня, у меня сейчас голова разорвется от волнения.
– Ментально ты уже согласна.
– Ничего я не согласна.
– Хочешь прямо сейчас закажем?
– Чего? А! Нет! Спасибо!
– Ссылочку я тебе прислала.
– Мне не надо.
– Да-да, не надо, всем не надо. Мне тоже не надо, а вон, посмотри, какая коллекция.
Анна Михайловна уехала, а Елизавета Андреевна прямо в одежде легла на диван, в голове ее объявился сушняк и шальные мысли о сольном концерте. Увиденные инструменты не выходили из ее головы.
– Это же измена! Или не измена? Елизавета, ты – приличная женщина, вино говорит в тебе. Взять или не взять – вот в чем вопрос! – Драма не хуже, чем по Шекспиру, развивалась в голове нашей героини. Реальное шло кругом, давление поднялось, потряхивало руки. Нажать лишь кнопку и дело сделано, шаг чрез черту навстречу тьме, где с распростертыми объятиями ждет рогатый и рычит: «Лишь наслаждение обретя, познаешь ты себя!»
Проспала Елизавета Андреевна до обеда, затем больная голова задумала прибраться. Сил хватило, лишь на перенос бокалов в раковину. Все! Дальше чай и глупая передача по телевизору, что создавала фон, совсем не напрягая мозг. Так и лежала она, закутавшись в плед и стараясь не двигаться. С вина, знаете ли, знатно потряхивает следующим днем.
Телефон бзынькнул.
– Кто там еще? – женщина огляделась в поисках телефона. Найден глазами. Чтобы прочитать сообщение предстояло движение, отчего та отбросила сию глупую затею. – А если Сережа? Да, нет! Он бы позвонил! Сколько времени в Европе? А вдруг он попал в беду и не может звонить? Лиза, какая же ты эгоистка! – Она вскочила и подорвалась к телефону, на экране которого сияла надпись: «Ваши товары доставлены в пункт выдачи». – Я что-то заказывала? – удивилась Лиза и прошла по ссылке, далее глаза округлились еще больше, – Я, правда, заказала Анин смычок? Боже, какой позор! Какой позор! И что теперь делать? Лиза, соберись! Если не забирать, то он через какое-то время уйдет обратно. Идея! А если Сережа вернется и попросит что-то заказать, и в пункте выдачи та-да-а-ам! Держите приятный бонус! Что я ему скажу? Как объясню? Что, мол, так и так, нашла замену? Нет, надо забрать и выкинуть. Надо забрать и выкинуть. Стоп! А если пакет прозрачный и кто-то из соседей будет в очереди стоять? Боже, какой позор! Боже, какой позор! – Елизавета Андреевна открыла холодильник, достала оттуда початую бутылку вчерашнего вина и совсем не богемно саданула с горла. – Надо позвонить Ане. Нет. Она смеяться будет. Хотя это же она предложила. У нее-то смычков на целый оркестр! Что делать? Что делать?
Тело не слушалось женщину, но она нашла в себе силы, чтобы накинуть толстовку с капюшоном. Ее стыдливые глаза закрыли большие темные очки, хотя на улице стояла пасмурная погода. До пункта выдачи сто метров, которые Елизавета Андреевна проскочила украдкой, постоянно оглядываясь. Не смотрит ли кто? Через стеклянные двери было видно, как двое мужчин стоят в очереди, отчего пришлось ждать, пока они покинут сие заведение. Рандеву меж ней и пареньком, выдающим
– Как ты докатилась до такой жизни, Лиза? – пролетела мысль в голове.
К счастью, посылка была запакована в черный пакет без опознавательных знаков, однако от легкой ухмылки паренька она чуть не сгорела со стыда, у него-то на экране отобразилось название товара. Елизавета Андреевна буквально выбежала на улицу, где нос к носу столкнулась с престарелой соседкой, тащащей здоровенную капусту.
– Лизонька, здравствуй, моя хорошая! Борщ собралась готовить! – запела та, – Не поможешь донести? А то поклажа не по силам уж!
– Здравствуйте, Антонина Ивановна, да-да, конечно! – Елизавета Андреевна взяла тяжеленую сумку, мыслями она была где-то далеко, ей хотелось просто провалиться под землю, прям в лапы Люцифера, там грешнице и место.
– Тебе, наверно, неудобно, дочка? Давай я твою посылку понесу.
– Да, нет, мне удобно.
– Ну нет!
Антонина Ивановна выхватила пакет из-под мышки своей помощницы.
– Так же удобнее, да?
– Д-д-д-да! – еле выдавила из себя Елизавета Андреевна.
Время прогулки до подъезда тянулось целую вечность. Соседка что-то лепетала на тему борща, раскрывая какие-то древние тайны, что нес ее старинный род кулинаров от матери к дочери, но собеседница была уже в объятиях Светоносного, что разрывал на части душу. В голове стало так тихо, что казалось, будто мертвецы на кладбище ведут себя громче. Из забытья Елизавету Андреевну вывел какой-то мальчуган, врезавшийся в нее. Капуста освободилась от сумки и покатилась по асфальту. Антонина Ивановна только набрала воздух в легкие, чтобы воскликнуть, как парнишка выхватил из ее рук посылку. Очередь вопить пришла за Елизаветой Андреевной. Правда мальчуган далече не сбежал и был пойман проходящим мужчиной, который оставил тому пару затрещин и отпустил. Пропажа с легкой ухмылкой вернулась хозяйке. Причиной тому стал рваный пакет, обозначающий его содержимое. Даже Антонина Ивановна смогла лицезреть.
– Это свечки ароматизированные! – буркнула хозяйка смычка и побежала в подъезд.
– А капусту-капусту! – негодовала соседка, но ее просьба так и осталась без ответа.
Посылка пряталась под курткой до тех пор, пока ключи в замке не сделали три оборота изнутри.
Женщину трясло, отчего она забежала на кухню, бросила смычок на стол, открыла холодильник и лупанула вина до дна.
– Что с тобой происходит, Лиза? Ты же культурный человек, музыку пишешь, – подумала наша героиня.
Взгляд упал на коробку с рваным пакетом. Импульс мозга к рукам. Покупка полетела в мусорку.
– А если, кто заметит? Я еще раз такого позора не переживу, – Елизавета Андреевна пулей достала посылку и обернула ее в три мусорных пакета, – Так-то лучше! Душа требует вина! Где штопор? Лиза, ты пьешь второй день подряд, как это по-плебейски. Хотя… У меня нервы. Смычок еще этот. Блин, надо было посмотреть, как он выглядит хоть, интересно же. Ли-и-и-и-за, тебе сорок один год, прекрати вести себя, как увлеченный подросток, – штопор победил пробку, красное полусладкое встретилось со стаканом. – Хорошо-то как! – Елизавета Андреевна вспомнила ухмылки представителей мужчин, что стали свидетелями ее позора, – Смеются они! Может, у меня проблема. Может, я – одинокая женщина. А я действительно одинокая, Сережка уже сколько по Европе колесит? Может, это не так уж и плохо? Нет, Лиза, выбрось эти шальные мысли из головы. Вино просто ударило в голову. Ну ладно, я только посмотрю, и снова выкину. Я ж деньги заплатила, посмотреть не могу? Еще как могу! Могу и посмотрю! – она соскочила с дивана, вытащила пакет из мусорки и стала зверски раздирать его, чтобы извлечь коробку. – Лиза, что за рвение? Только посмотрю и все, – коробка в темпе вальса открылась и взору подпившей женщины предстал смычок, Елизавета Андреевна, аж отскочила от стола, села на диван, судорожно хлебнула вина, дважды. – Теперь надо выкинуть! Или… Что за «или», Лиза? Ты – взрослая женщина, как ты можешь так вообще думать? Сомнениям нет места, надо встать и выкинуть, – неведомая сила приковала ее к плоскости дивана, – А как это интересно дается сольный концерт? Свечи? Ванна? Там еще двенадцать мелодий в памяти. Лиза, ты не будешь этого делать…Что за фантазии?
Елизавета Андреевна взглянула в зеркало, висящее на стене, глаза ее полыхали адским огнем, где занавес уже обнажал сцену и был готов представить миру грешную музыку.
– А есть ли в этом всем символ начала начал? – И рухнула стена терпения, когда комнату озарила сольная партия скрипки в исполнении страдающей женщины, давно не державшей в руках смычок… Аллеманда. Куранта. Сарабанда. Жига. Чакона.
Зубы
У маленького Антошки утро началось не со сборов в школу, ибо щеку его посетил знатный флюс, а юное тело – температура. Батя внимательно осмотрел сына и выдал свой вердикт: «Ну тут с работы надо отпрашиваться, дело пахнет керосином!»
Из деревни до города ехать всего-то двенадцать километров, минут двадцать по убитой дороге, и все. Антошка знал это, как свои пять пальцев, ибо каждый день ездил по сему маршруту на школьном автобусе. На чашу весов против прогула встали зубные муки детской стоматологии. Жуткое место, где ничего кроме слез и боли получить было нельзя. И вот этот час настал.
Антошка томно ожидал своей очереди, пока мама разглядывала медицинские плакаты, развешанные на издавна выкрашенных синей краской стенах в коридоре поликлиники. За дверями кабинета врача страшно гудела бор-машинка и раздавались девчачьи вопли. Резкие. Умоляющие. И полные страданий. От них становилось еще страшнее.
– Ну, ты же у нас мужчина, не будешь плакать, да? – добро сказала ему мама.
– Угу! – единственное, что смог выдавить из себя Антошка, в горле его пересохло.
Рыдающая девочка с маленьким хвостиком вышла из кабинета, следом ее мама.
– Машенька, ну все-все! Поболит-поболит и перестанет, а вечером мы тебе чего-нибудь вкусненького купим! – вышедшие скрылись за поворотами цитадели здоровья.
– Следующий! – холодно раздалось из-за двери кабинета.
– Пойдем, Антош!
– Не пойду! – мальчик крепко вцепился в деревянную ручку дивана, – Давай в другой раз. Уже и не болит. Может, и
– Так! – мама уперла своя руки в бока, – Я кому говорю? Не позорь меня перед всей больницей!
– Не пойду! Говорю же, уже не болит. Подорожник надо приложить, и щека станет такой же, как и раньше. Бабушка Нина мне на коленку подорожник лепила, когда я с велосипеда упал, и все прошло.
– Следующий! – снова раздалось из кабинета.
Мама схватила Антошку за шиворот и буквально втащила его к стоматологу. Мальчик замер, с ужасом оглядывая кресло и приборы, что были вокруг. Ноги отказывались идти дальше, ужас пронизывал его еще маленькое тело.
– Здравствуйте! А кто это у нас тут такой, непослушный мальчик! – наигранно затарахтела врачевательница, – Садись, мы тебя сейчас посмотрим! Больно не будет, ты не переживай.
– Вот! – мама указала рукой на флюс сына.
– Вижу-вижу! Как зовут этого хорошего мальчика?
– Антошка! – сквозь слезы, выцедил пациент.
– Так не позорь меня! – завелась мать, но сразу же осадила свой пыл, – Послушай доктора!
Врачевательница усадила Антошку в кресло, подняла до нужной высоты и начала археологические исследования.
– Нужно рвать! – обратилась та к маме Антошки.
– Рвать, так рвать! Что уж тут делать-то?
– Да вы не переживайте, это ж молочные, вырастут еще.
– Как это рвать? – возмутился осознавший величину проблемы мальчишка.
– Доктор сказала рвать, значит надо рвать! Потерпишь, ты же мужик! Ты же мужик?
– Не надо рвать! Можно не рвать? – по щекам Антошки полились горькие слезы.
– Малыш, если не рвать, то флюс не пройдет, – залепетала врачевательница, – Ты же хочешь, чтоб он прошел? Да не переживай, вжух, и все пройдет.
– Не хочу!
– Как это не хочешь?
– Не хочу, и все тут! – мальчишка попытался сбежать с кресла.
– Антон, не позорь меня! – заревела мама, отчего тело ее сына уселось обратно, а рот автоматически открылся.
Несколько мгновений и ротовая полость мальчика лишилась больного зуба, гноя и всего лишнего, чего там быть не должно.
– Завтра флюс пройдет! – констатировала врачевательница и попрощалась с пациентами.
Антон вместе с мамой вышли из кабинета.
– Следующий! – снова холодно раздалось из-за двери кабинета.
– Сынок, все-все! Скоро все пройдет. Пойдем!
Только вот не прошло. Флюс вырос еще, а температура не спадала. Следующим утром батя внимательно осмотрел сына и выдал свой вердикт: «Ну тут с работы надо отпрашиваться, дело пахнет керосином! Петрович будет в бешенстве, но куда деваться? Дети ж!»
И снова путь в город, слезы преддверия мальчика, теперь-то он уж точно знал, чего ожидать.
– Следующий! – холодно раздалось из-за двери кабинета.
– Лучше бы в школу пошел! – рыдал Антошка, – Мам, может все-таки подорожником?
– Зубы подорожником не лечат.
– А бабушка Нина говорит, что все можно подорожником вылечить.
– Она просто неумная, не слушай ее.
– Она про тебя то же самое говорит.
– Чего?
– Следующий! – снова холодно раздалось из-за двери кабинета.
– Ой! Пойдем уже, доктор ждет.
– Дома расскажешь при папе, чему тебя бабушка Нина учит.
– Ой, как болит! Как болит! Не могу!
Врачевательница осмотрела рот пациента.
– Странно, очень странно! Значит не тот!
– Как это не тот? – возмущенно выдала мама.
– Так бывает! – Да вы не переживайте, это ж молочные, вырастут еще.
И прогнали Антошку по тем же кругам боли вновь.
– Следующий! – холодно раздалось из-за двери кабинета вслед ревущему Антошке.
– Мам, мне теперь все зубы выдерут?
– Плохо себя вести будешь, все выдерут.
– Я не хочу быть, как дедушка Толя.
– А при чем тут дедушка Толя?
– Ему все зубы выдрали, потому что он плохо себя ведет.
– А дедушка Толя себя плохо ведет?
– Да, он самогонку пьет.
– Это кто тебе такое сказал?
– Бабушка Нина!
– Все-то она знает, все-то она видит, твоя бабушка Нина.
– Мам, я буду себя хорошо вести, чтобы мне больше ни одного зуба не выдрали. Правда-правда!
– Пошли уж! Как все заживет, я тебе шарлотку испеку.
– Правда? – сквозь слезы улыбнулся Антошка.
– Правда-правда!
Батя стоял у машины и курил.
– Ну что все зубы выдрали или завтра снова поедем?
– Пап! Я больше сюда не поеду! Я обещал маме, что не буду вести себя, как дедушка Толя! – завыл мальчик.
– Дедушка Толя, да, тот еще фрукт!
– Поговори мне еще! – занервничала мама, – Дома поговорим, что ему ваша бабушка Нина рассказывает.
– И что же?
– Ему еще один выдрали! – сменила тему мама.
– А вчера пробный был? – басовито расхохотался батя, решивший не развивать диалог о старших поколениях их родовых гнезд.
– Вот, что ты ржешь?
– А я чего, я ничего!
– Пап, а мама сказала, что шарлотку испечет, как у меня зубы пройдут.
– Да? Это хорошо! Может еще зуб выдерем, так и до «Наполеона» дойдет?
Мечты
Суббота. Шикарный семейный вечер Гриши и Яны. Дети спят. Любимый сериал про китайский квартал в Сан-Франциско. Диван. Журнальный столик. На нем два бокала с журчащим пенным и большие глубокие пластиковые тарелки с ништяками. Чипсы. Сухарики. Сушеная рыбка. Кальмары. Идеально.
В одной из сцен главный герой знатно получает от толпы бандитов из враждующего тонга, но вот он находит нунчаки, которыми мастерски начинает крошить своих недругов.
– Дорогая, мне нужны нунчаки! – без замедления выдал Гриша.
– Ты – дурак?
– Я серьезно. Мне срочно нужны нунчаки!
– Зачем тебе нунчаки? Еще отобьешь себе ненароком чего. С твоими-то руками.
– Это какими такими «твоими-то руками»?
– Кривыми.
– Ничего не кривыми! – Гриша начал изображать, как машет невидимыми нунчаками, – Ну вот представь! Мы идем с тобой домой ночью, а на нас во дворе бандиты нападают.
– Такие что ль? – Яна указывает на телевизор.
– Ну почему же? Наши родненькие. В спортивных костюмах и лысые. И такие: «А закурить не найдется?» А я им: «Извините, не курю!» А они мне: «Спортсмен что ль?» И изобьют, а тебя того…
– Чего это того?
– Ну того!
– Тебе хватит! – Яна взяла стакан Гриши со столика и убрала его на пол.
– Я, может, этого момента всю жизнь ждал, чтоб проявить себя. Готовился, тренировался! – Гриша продолжает махать невидимыми нунчаками, сопровождая звуковыми эффектами рассекания палками воздуха, – А тут раз-раз и все бандиты побеждены. Я их еще потом и в полицию отведу, мне, может, грамоту какую дадут.
– Какую? – расхохоталась Яна.
– Как это какую? Картонную. В рамочке деревянной. От начальника ОВД. Может, даже от мэра. За самоотверженную борьбу с бандитизмом. Может, по телевизору вообще покажут по местному каналу, а может, и по федеральному. Лучше, конечно, по федеральному. Страна должна знать своих героев. Только глаза надо пикселями закрыть, мол, герой скромен и не хочет раскрывать свою личину.
– И все! Слава прошла мимо.
– Ничего не прошла. Кто надо, будет знать, что за
– Зачем?
– Как это зачем? А как я нунчаки буду носить? Не в штаны же пихать, они падать постоянно будут, а мне их поправляй, это неудобно. А если они упадут в штаны как раз в тот самый момент, когда на нас преступники нападут? Как я тебя защищу? Как защищу общество? Поколотят и еще посмеются надо мной, мол, ниндзя недоделанный.
– А ты доделанный?
– Ну вот ты мне петельки пришьешь и буду доделанный.
– А костюм черный не надо, где глаза одни только видно? Ниндзя так ходят.
– Ты вон посмотри, – Гриша указывает на героя из фильма, – он не ходит, и я не буду. Пусть боятся и знают, что со мной шутки плохи. Если у людей, кроме силы, нет аргументов, то у меня для них плохие новости. Всегда найдутся ребятки, чей кулак крепче. Чем тогда крыть? Я уж молчу про уголовный кодекс. Примитивизм идет напролом, но получает в ответ, а затем саркастическая улыбка, мол, не на того напали, доходяги, и потом я мастерски вставляю нунчаки обратно в петельки, которые ты мне пришьешь. Получается, ты тоже часть моей победы над бандитизмом.
– Господи, где ж я так промахнулась, когда мужа выбирала? – вздохнула Яна.
– Когда жизнь ебет со всего размаха, душа крепнет, но и черствеет. Я – глава семьи вообще-то. Я должен ее защищать и поэтому мне нужны нунчаки.
– Ты собак и темноты боишься! Через подъезд, как дитяте маленькое, бегаешь.
– Это другое.
– И высоты.
– И это другое.
– Ну-ну.
– Ну ты представь, эти бандиты мне такие: «Спортсмен, что ль?» – а я срываю с петелек нунчаки, кручу ими, колочу всех, они лежат, захлебываясь в своей крови и молят у тебя прощения, а ты такая: «Ну я еще подумаю! Гриша, может, добавишь им, ведь мои душевные раны еще не получили ту цену, способную их залечить!».
– Ты по башке себе дашь, мы вместе посмеемся, а потом еще и в больницу тебя, дурака, везти.
– Не надо тут! Я найду себе сенсея, и он обучит меня таинствам владения нунчаков. Я – защитник.
– Какого еще сенсея?
– Как какого? Монаха буддийского! Он сделает из меня воина света, защитника семьи, общества. Я вообще всем оружием овладею. И мечами. И ножами.
– А ты ножей охотничьих накупил, которыми я колбасу режу, чтоб учиться, да?
– Это все для защиты, ты не понимаешь женщина. А вдруг на наш дом нападут?
– Кто?
– Бандиты! В спортивных костюмах и лысые.
– Ага, и ты им колбасу порежешь?
– Вот, как до дела дойдет, посмотрим.
– Надо противогаз еще себе купить. И тебе. И детям. Ты не знаешь, бывают детские противогазы?
– Гриша, ты головой сегодня не бился?
– Надо быть готовым ко всему, я же защитник. Это ты, женщина, ни о чем не думаешь, а я думаю. Вдруг ядерная война…Ты телевизор вообще смотришь? Там такое происходит, ух!
– Чего-о-о? – расхохоталась Яна.
– Того. Ты посмотри что-нибудь, кроме своих желтых передачек. Мир стоит на пороге ядерного апокалипсиса, а к нему надо подготовиться. Основательно готовиться.
– Мне тушенку с гречкой идти покупать? – женщина решила подыграть своему дурному мужу.
– И это тоже, но сначала надо пережить первый удар. Нужны противогазы. И пистолет. Люди, знаешь ли, в таких ситуациях агрессивны.
– Нунчаки уже не нужны?
– Женщина, давай я не буду тебе объяснять разницу между ближним и дальним боем. Все пригодится. Надо будет в тир еще походить.
– И где ж ты пистолет купишь? Их без разрешения не продают.
– Лук себе куплю. Со стрелами. Вот. Или еще лучше – арбалет.
– Ба-а-а-а, у меня муж – Робин Гуд.
– Вот как все случится, будешь благодарить меня. Я – защитник, а вы моя семья. Я должен все предусмотреть. Нужны еще очки ночного видения. И тепловизор.
– От зомби? – хохотала Яна.
– Так, а о зомби я и не подумал. Мне нужен огнемет.
– Тебе к психиатру надо, огнемет.
– Я – защитник. И катану на стену повешу, чтоб зомби рубить. Нужно чехол к ней веревкой снарядить, чтоб через плечо перекидывать.
– Это правильно, Гриш, ничего не должно мешать огнемету.
– А когда конец света наступит, мы найдем арсенал и вооружимся пулеметом. Таким, чтоб с лентой.
– Тебя такой груз не сломает?
– Не сломает. Я ж защитник.
Кто-то в сей момент начал сверлить наверху.
– Время одиннадцать, они там с ума что ль сошли? – недовольно пробурчала Яна, пока ее муж активно изучал в интернете капканы для крупного зверя – Гриш, иди поднимись, скажи им, что детей нам перебудят.
– Ян, ты не видишь, я важным делом занят, надо готовиться к защите семьи.
– Сама, так сама! – она выходит из комнаты.
– Ну все! Нашел капканы на медведя! – Гриша ликует, – Теперь я готов ко всем напастям на мою семью. Я – настоящий защитник.
Что вы делаете в электричке?
«Так-то у меня бизнес свой есть, а таксую это я так, для души!» – сия фраза успела стать мемом и быть забытой в недрах истории. Но по сравнению с жителями электричек водители желтых машинок – детишки, совершенно не шарящие за дела. Какой Дубай? Я вас умоляю… Весь бизнес там, в «собаках», мчащих из сердца столицы и обратно. Торговля. Музыка. Благотворительность. Венчурные инвестиции.
Стоит смотреть по сторонам. Почему к вечеру перегаром воняет, знаете? Коммерсанты двигаются с переговоров на свою виллу в районе электроугольских помоек. Вот посмотрите! Тощий очкарик читает книгу: «Японские свечи». С биржи едет, ясное дело. Какой труд? Там акции-шмакции. У него наверно даже проездной имеется, серьезный человек все-таки.
Через ряд мужик по телефону активно втирает своему бизнес-партнеру за нефть. Напряжение на востоке. «Brent». Цена за баррель. Надо гнать черное золото по трубам к границе, а там, глядишь, и снимут запрет на экспорт. И понеслась. Реки черного золота. Бизнес-план на почте.
Заходит мужичок с огромной колонкой, прикрученной к тележке. Орет в микрофон гимн. Нефтяник встает. Встают инвесторы в алкогольную продукцию, что весело пьют в углу вагона. Нынче подают надежды акции водки и пива, многие вкладываются, вы посмотрите вокруг. Брокер поучает получает леща, «Японские свечи» летят на грязный пол. Конфликт интересов, так сказать. Брокер обиженно поднимает свою пятую точку с лавки, тянется за своей священной книгой и остается стоять. Акции акциями, а с рассерженным людом лучше здесь не спорить, могут и
Рядом усаживается парочка. Оба слащавые. Заглядываю в декольте девицы. Курс доллара вырос в моменте. Ее хахаль замечает интерес к его инвестициям и хэджирует их с помощью молнии на куртке. На рынке нестабильно. Глаза девицы наливаются кровью, и она открывает еще более мощную позицию. Доллар растет еще выше. Волатильность этих активов вызывала восторг, а показательная защита своих интересов – улыбку. Уважаемые мальчики, стоит понять простую истину, что несчастная женщина всегда найдет ебарька на стороне, как бы ее ревнивый мужичок ни старался контролировать. Для смачного перепихона хватит и обеда в закрытой кладовке на работе.
Отвлекся на розничного торговца, что приглашал ознакомиться с его бизнес-моделью и вложиться, взамен – ценный опыт и незабываемые впечатления, впаривал он клеенки для детского рисунка, многоразовые, стирающиеся. В спину ему уже подпирала народная артистка, что исполняла роль страдающей горбатой женщины и нуждающейся в серьезном лечении. Благотворительность нынче в цене, отчего одарили ее серебришком, вышла на станции и, исцелившись от страшной болезни, направилась в сторону разливайки. Серебро, знаете ли, и не такие горбы выпрямляло. За ней последовал продюсер, коему сегодня сказочно везло на таланты.
Вернулся взглядом к слащавой парочке. Рынок стабилизировался. В боковике. Тишь, да гладь. Девчушка демонстрировала свои непотребные фотографии в одном из офисов «Москва-Сити», затем в ресторане, но уже в одежде. Водочка, хлеб, тазик черной икры. Пара умиленно воркует. Инвестиции снова захэджированы. Курс доллара падает. Электричку трясануло, молния на куртке девицы предательски раскрыла всю стратегию развития. М-м-м, снова волатильность на рынке. Акции ее запампились, а затем резко задампились. От внезапных перемен скакануло давление. Они вышли на подмосковном полустанке и побрели в пустоши.
Их место быстро занял поц в костюме-тройке и с ходу залетел на бизнес-конференцию. В онлайне. Он что-то орал про планы и графики, дедлайны и стратегии. Я уже потерял интерес, ибо смесь перегара и пота безмерно выводила из себя. Меня окружали пустоголовые люди, что мнили себя первой инстанцией, их было так много, что мой мозг уже не вывозил, отчего назрел лишь один вопрос: «Что вы все делаете в вонючей электричке?»
Дороги
– Через пятьсот метров держитесь правее! На развязку!
– На которую из них, их тут две? – начал психовать я при виде транспортного фиаско.
– Вы ушли с маршрута! – равнодушно выдала электронная женщина.
– Ты серьезно?
– Через тридцать километров развернитесь.
– Через сколько? – мое лицо начинало приобретать бардовые оттенки, – Алло, гараж! Что это за восстание машин? «Скайнет» наступает?
Я остановился на обочине, мимо пролетали ревущие машины. Скорость запредельная. Трасса платная. Я выезжал из Ногинска в сторону Москвы и одно легкое кручение руля отправило меня в незабываемое путешествие до Орехово-Зуево. Бонусом. В другую сторону. Как ни гневался на навигатор, на строителей трассы «М-12 – Восток», на себя, иного пути не было. Полный назад. И только потом полный вперед. Бензин на исходе. Посмотрел расстояние до ближайшей заправки. Пятьдесят километров. Приборка говорила, что топлива осталось примерно на столько же. М-да-а-а, ситуация! Ну что ж, как говаривал Юрий Александрович: «Поехали!» Тяжелый рок с адскими мотивами подчеркивал мое настроение. Огонь горел внутри так, что черти не успевали подкидывать уголь. Он то затухал, то вспыхивал с новой силой, обдавая душу крепким кипятком, летящим брызгами со всех котлов. Педалька ушла в пол, отчего количество километров на табло, информирующее об оставшемся бензине, стремительно падало. Пришлось умерить свой пыл. Включил тягучую скрипку, что с надрывом страдала, я перенимал ее настроение. Глубокий вдох. Вы-ы-ыдох. Глубокий вдох. Вы-ы-ыдох. Еду со скоростью шестьдесят километров в час, когда можно сто десять, а там и за все сто тридцать не штрафуют. Мимо пролетают лихачи, оставляя мне лишь потоки ветра, кидающие машину в сторону, и мгновения непонимания, мол, что ты плетешься по автобану, черепаха. Кричу им что-то из серии: «Бегущий слишком быстро сгорает на дистанции, понты на расстояниях ни к чему». Вряд-ли они слышали, но меня успокаивало. Оживает навигатор, что сообщает о грядущем развороте. Тут стоит быть внимательнее, еще одна ошибка высушит мой бак, до Петушков я точно не доеду, а такие приключения явно ни к чему.
– Держитесь правее, затем левее! – командует мне электронная женщина.
– Ага-ага, чуть туда, чуть сюда! – пародирую я ее, – То водишь в дебри, то объяснить нормально не можешь, то заведешь в дикие земли, где останавливаться страшно, а дороги – одно название.
Поймал себя на мысли, что разговариваю с программой. Как это странно все. Финито ля комедия. Приплыли. Надо бы доктору показаться. Интересно, кто победит в этой дуэли? В дурке я еще не бывал, может, там получится собрать кое-какой материальчик для великого романа, что собираюсь написать не первый год. Безумный мозг творца никак не может насытиться извержением мысли. Еще и еще. Портал в поток открыт, держитесь, мы взлетаем в мир тонких высоких материй меж слоями тонко уложенного абсурда. Жизнь интереснее, если убрать шоры.
Рыжая лампочка, напоминающая, что бензин на исходе, уже не горит, а издает последние попытки жить. Бензина вроде хватает, но иллюзорная возможность встать на оживленной трассе, где все опаздывают, пугает.
Вспомнился еще один подобный случай. Решил я съездить к кумовьям в Коломну. Мчу по «ЦКАДу» до Бронниц, дерзко рассекая ветер.
– Через семьсот метров поверните направо на съезд! – говорит мне электронная женщина, я повинуюсь.
Звонит мне неизвестный номер. Пока я пытался ответить, нужный поворот лишь провожал мои резко грустнеющие глаза.
– Маршрут перестроен. Через тридцать километров поверните направо на съезд. – Одна электронная женщина отправила в турне, а вторая предложила посетить УЗИ внутренних органов, от нее вот я легко избавился, нажав на красную трубку, а вот с первой стоило поговорить на высоких тонах.
– До Домодедово что ль? – Возмущенно ору я и листаю карту. – В натуре, до Домодедово.
Там плюс шестьдесят километров, тут плюс шестьдесят километров. Что за жесть? На горизонте появилась заправка, аж на душе стало легче. Как же я был безумно рад народному достоянию. Грустный дядечка-заправщик. Бесконечная очередь. Мрачные теточки на кассе. Дежурные предложения. Дежурные отказы. Радующий кофе. Полный бак. Мелочь ушла грустному дядечке-заправщику, что на миг повеселел, а затем снова впал в бытовое уныние. И вот я снова в строю.
«Добрый день, товарищ водитель!»
День рождения друга
Кот лежал дома на диване с мокрым полотенцем на голове. Свое прозвище он получил за явное сходство с персонажем из «Бумера», правда только на лицо, крепкими телесами не вышел. Как это обычно бывает, кто-то ляпнул и прилипло.
– Жена, я помираю!
– Ну ничего схороним потом! Соберутся твои и мои родственники, которые годами не общаются, будет даже причина забыть былые смертные обиды. Я даже слезу пущу, так и быть!
– Ах, вот как, да?
– Ага, умирает он. Каждые выходные. Ты просто алкаш!
– Дай таблетку какую-нибудь.
– Нет.
– Я хочу умереть!
– Даже если человек говорит, что желает смерти, он будет цепляться за жизнь до последнего.
– Тогда мне надо воскреснуть!
– Зачем? Сдохнешь, всем лучше станет.
– И обрел он слом души на фоне терзаний, навеянных пуританской моралью.
– Ты слов-то, где таких нахватался, баламошка?
– Я вообще-то исторически из Пензы, Лермонтов у нас в крови.
– А ты-то тут при чем?
– Тебе не понять, женщина, – Кот тяжело вздохнул, – А водка в морозилке еще осталась?
– Ты ее позавчера еще выжрал!
– Какая трагичная неизбежность обреченных событий.
– Вставай давай, разлегся он тут.
– Действительно, надо не умереть, а то Тосканец не поймет, если я его не поздравлю с днем рождения.
Тосканец обрел свое имя, благодаря неземной любви к изысканным итальянским напиткам, однако ж это не мешало ему пить все, что горит адским пламенем. Данность уважения к мафии открыла ему лазейку в мир бутлегеров, которые создавали иллюзорность шика в нашвыриваниях. Элитный виски, текила, коньяки, бренди. Любые наклейки лепились на отвратное пойло, однако сходная цена рождала спрос, коим пользовался сегодняшний юбиляр. Сегодня он перевернул календарь очередного года, и как полагалось в рядах итальянской мафии, мероприятие требовало особого шика, потому Тосканец приобрел ящик текилы. Четыреста рублей за литр. Подарок судьбы. А криво наклеенные этикетки – не беда после третьей рюмашки. Кот не мог пропустить сие событие.
– Пить, значит, опять собрался?
– Нет, это другое. Протест.
– Против кого?
– Против воли. Даже не протест, а революция. Тебе не понять, женщина! Дай мне тысячу на подарок другу.
– Не дам тебе ничего. Вот дружков своих и проси.
– Жить в согласии со своей совестью – задачка не из легких.
– Особенно, когда ее нет!
– Что это нет?
– А так вот и нет.
– Мужики обретают счастье, когда по ржавым трубам подают холодненькое пивко. Ты знала об этом?
– За пивом не пойду!
– Люди думают, что время лечит. Если человек остался таким же говном, то время над ним не властно.
– Мне тебя сковородкой охерачить?
На диван запрыгнула кошка и легла под бок Кота.
– Вот Муська меня любит, а ты нет!
– А за что тебя алкаша любить?
– За удачу!
– За какую еще удачу?
– А квартиру, в которой ты живешь, кто выиграл? Я, между прочим! Я купил лотерейный билетик в «Квартире на районе». Я – добытчик.
– Вставай давай, добытчик. Бесишь уже, не могу!
– Так, Мусечка, солнце ты мое, подвинься.
Кошка замурчала.
– Видишь? Она любит, а ты нет.
– Разведусь с тобой.
– Чтобы избавиться от захвата нужно идти в сторону наименьшего сопротивления, но, когда дело касается амурных уз, все намного сложнее.
– Ничего не сложнее, заявление в «Госуслугах» оформляешь и все! Даже из дома выходить не надо.
– Ну и разведись! Буду с Муськой жить! – Кот перешел на милый заигрывающий тон, – Да, Мусь? Ты же останешься со мной, да? Пусть валит на все четыре стороны!
– Вообще-то это моя кошка! Я заберу ее с собой.
– Не отдам! – Кот обнял свою любимицу.
– А то я тебя спрашивать буду?
– Мусь, ты же не пойдешь с этой черствой женщиной.
Жена Кота начала демонстративно собирать вещи.
– Ну и вали, куда хочешь! Мусь, я на день рождения друга, Тосканца, ты его знаешь, он тебе еще карасиков недавно приносил, помнишь? – кошка удивленно смотрела на своего хозяина и мурчала, – Ты с ней не ходи, хорошо?
– Вы только посмотрите на него. Он с кошкой общается лучше, чем с женой.
– Она любит, а ты нет.
– Она любит всех, кто ее кормит.
– Неправда!
– Правда! Она и Тосканца твоего любит, когда он ей рыбу приносит.
– Ты можешь разводиться со мной молча?
– Не могу! – девушка хлестко застегнула замок на огромной сумке.
– Шустрая какая!
– Как же ты меня достал! – в ход пошел второй саквояж.
– Кошку заберешь, прибью!
– Она с тобой с голоду помрет.
– Не помрет! Ей Тосканец карасиков таскает.
– Так она чья кошка? Твоя или Тосканца?
– Мусь, ты же моя, да? – Кот начал целовать свою любимицу.
Фоном шли активно сборы. Куртки пошли в ход. Шуба. Истеричное облачение в одежды на выход. Вызов такси.
– Еще приедешь?
– Может и приеду! Тебе какое дело?
– Ключи в ящик почтовый кинь!
– Обязательно.
– Нажила барахла, за раз не утащить.
– Да пошел ты!
– Про ключи не забудь!
– И все?
– А что еще?
– Ничего.
– Не порть мне настроение, у друга так-то день рождения, – крикнул ей вслед Кот. Дверь захлопнулась. – «И заблудившись в темной чаще, ты выход обретешь! Руби под корень преграждающие древа до света, чтоб проложить путь». Где ж я это слышал? Интересно, а без подарка на день рождения прилично приходить? О-о-о, скажу, что жена меня бросила, потому и нет золотишка. А вот и путь из темной чащи! – Кот накинул шорты и футболку, прыгнул в тапки, и присвистывая, отправился на мероприятие, – Мусь, я скоро вернусь, ты не скучай! И с этой не ходи!
На улице светило солнце, и ожил желудок при попадании холодненького пенного в него. И ничего уже ему не могло испортить настроение. Ни ключи в почтовом ящике. Ни одиночество. Вперед к светлому будущему! Ну или темному нефильтрованному!
Ученик
Ничего не предвещало беды, ну кроме палеолитных бабок, полирующих свои пятые точки на лавочке у подъезда, что окатили меня порцией социального осуждения. Ни за что. Просто так. Сегодня не было настроения стропаться с ними, ибо весеннее солнце радовало глаз. Знаете, когда птички поют еще и в душе.
Я упал на лавочку на детской площадке и закурил. Так, стоп! Что за осуждения? Поясню. Здесь ребятишек не было уже лет двадцать, ибо торчащая из ржавых каруселей арматура привлекала бы меня в бурной молодости. Современные детишки с их новыми площадками зажрались
Сижу, никого не трогаю, гоняю безмятежные мысли, а тут объявляется предо мной обморок. Честное слово, приведение. Длинный, как палка. Бледный. С кругами под глазами. Прям как я после запоя.
– Здравствуйте, а вы – Виталий Штольман?
– Кто?
– Виталий Штольман.
– Нет.
– Ну вы же…
– Чего я же?
– Штольман.
– А чего тебе от него надо? Опять денег задолжал кому? Если да, то я его сто лет не видел, мигрировал, наверно, в Сенегал или, быть может, в Намибию.
– Какие деньги? Я – ваш фанат.
– Я курю сижу. Не думаю, что это повод для восхищения.
– Ну признайтесь, вы же – Виталий Александрович?
– С годами слово «отьебитесь!» – стало главным лозунгом моей жизни.
– Я так и знал, что вы себя так поведете, но был готов к этому.
– Театр дураков. Ты, как налоговая, ей богу.
– Подпишите книгу, пожалуйста, – обморок протянул мое потрепанное жизнью творение, чем растопил сердце.
Знаете ли, жизнь у книги коротка. Сначала она вся блестит, страницы пахнут, шелестят приятно, затем от хождения пальцев по бумаге магия пропадает. И пошло-поехало. Собирание пыли на полке. Желтеющие страницы. Книжные вши. И все такое. Но все равно приятно, что читают. Не платят, правда, да и черт с ним, главное, что слова мои доходят до нужного адресата.
– Ладно, давай.
– Я так и знал, что это вы.
– Ручка есть?
– Блин, нет.
– Пришел за автографом без ручки, ну ты даешь.
– Я до магазина сейчас сбегаю.
– Да, погоди ты. Зоя Львовна, – заорал я в адрес палеолита на лавке, – у вас ручки не найдется? – В ответ тишина. – Видал, какой социум? Делают вид, что не слышат. Шурши к ним, у них сто процентов есть ручка, они сканвордами борются с деменцией.
– Это я мигом.
– Будь ласковее.
– Как уж получится…
Бабки посла не оценили, окрестив его прохиндеем, проходимцем и еще кем-то. Не все расслышал. Вернулся он в расстроенных чувствах.
– Может, до магазина сходим? – вздыхая, выдал расстроенный паренек.
– Зачем?
– За ручкой.
– Не охота.
– Ну, я сгоняю, вы подождете?
– Ты барышня писанная, чтоб я тебя ждал? Вот если б ты пивка вцепил, другое дело. Знаешь, как душа требует чего-то холодненького и пенного?
– Я понял, я мигом.
– И рыбки еще какой-нибудь, – крикнул я ему вслед.
Закурил еще. Как же удивительна все-таки жизнь. Минут через десять объявился обморок с ручкой и двумя полторашками разливного. Не того, что я люблю, а мог бы и спросить, но какой там. Коль если человек алкаш, то пьет он все, что бродит разум? А вот и нет! Эстетика потребления заставляет выбирать. С учетом финансового обеспечения мероприятия, конечно. Принес он бормотуху какую-то, вы только посмотрите! Придется страдать от мук вливания нелюбимого. Это как спариваться со страшной женщиной. Ей надо. Тебе надо. Здоровья для, так сказать. Вот вы и изображаете жгучую страсть, а в мыслях лишь скорейший финал и разбег.
– А рыбку чего не взял? – взявшись за новенькую ручку, возмутился я.
– А надо было?
– Я ж говорил.
– Простите, не услышал.
– Не услышал он.
Роспись дешевой шариковой ручки предала форзацу книги авторского изящества под звуки шипения открывающейся бутылки и горгулий с лавочки.
Зоя Львовна не выдержала наглости распития на детской площадке, даже учитывая ее забвение, пошла в атаку. От скандальных эпитетов пиво встало в горле еще сильнее, отчего пришлось совершить тактическое отступление в район гаражного кооператива.
– Виталий, я восхищен вашим творчеством, – начал издалека добытчик.
– Так, давай-ка «на ты», я ж не барин какой.
– Хорошо.
– Ну и…
– А можно я стану твоим учеником?
– Чего-о-о-о? – смех было не удержать минут десять, аж до слез.
– Меня Сеней звать, если что. И я серьезно хочу стать мастером социальной прозы.
– Меня ты выбрал? Серьезно? Ну, вот прям серьезно? Социальной прозы?
– Ну да, – без доли сомнения рапортовал Сеня.
– И ты пришел ко мне? К никому не известному писаке?
– Ну да.
– Чтоб учиться?
– Ну да.
– Умеет удивлять жизнь. Ты посмотри, какой из меня учитель?
– Мне нравится, что ты делаешь. Мастерство налицо.
– Какое мастерство?
– О, Виталя, – нарисовался Аркадьич, местный водила, живущий полной жизнью в яме под своим корытом и злоупотребляющий продуктами винодельческого хобби из фруктов, дарованных землей где-то под Луховицами, – здорово! Похмеляемся?
– А то!
– Аркадьич! – тот протянул руку моему компаньону.
– А вы правда тот самый Аркадьич? – восхитился паренек.
– Чего?
– Из рассказов и повестей великого Штольмана.
– Великого Штольмана? Виталя, это он о тебе что ль? – расхохотался властелин гаражной ямы, я молча кивнул, – Кто это вообще?
– Преданный поклонник моего творчества.
– А-а-а-а, да-да. Тот самый. А что?
– Никогда бы не подумал, что вы действительно существуете.
– Как видишь.
– А винишко ваше Луховицкое тоже существует?
– Хочешь попробовать? – у Аркадьича аж глаза заблестели, он был похож на Мефистофеля, что душу желал выкупить у Фауста.
– Конечно, это же легендарно.
– Аркадьич, не обращай внимания, у человека дофаминовый перебор.
– Двести рублей за литр и добро пожаловать в мир Луховицкого Диониса.
– Согласен.
– Аркадьич, ты что обалдел? Я не буду платить за твою экспериментальную жижу.
– Это твоя писанина – экспериментальная жижа, – разнервничался властелин гаражной ямы.
– У меня есть тысяча! – прекратил спор Сеня.
– Ты мне уже нравишься, пацан! – резко раздобрел хозяин винодельни, – На все?
– На все! – улыбнулся мой адепт.
– Вот это по-нашему. Пойдем, покажу тебе врата в Нарнию.
– Э-э-э-э, я с вами! – из меня поперло негодование.
– Кто не платит, тот не пьет.
– Я вообще-то его наставник, понял?
– Чего-о-о-о?
– Сеня, подтверди!
– Ты правда научишь меня?
– Ну ты ж напоишь меня?
– Безусловно.
– Слыхал, Аркадьич? Сеня – мой ученик.
– Ладно, пошли.
Красная облезлая дверь со скрипом открыла путь жаждущих к запасам Луховицкого Диониса. И полилось масло по ржавым трубам человеческих страданий. Аркадьич ныл за пробитую прокладку под головкой блока цилиндров, я традиционно о непризнании моего гения, а Сенька о том, что его не берет вино.
– Ветер веет с юга, – заорал я, поняв, что пришло время матерных творений Есенина.
– Начало-о-о-о-о-ось, – завыл Аркадьич, – ну не надо!
– Ты что-то имеешь против серебряного века?
– Ничего не имею, но ты только один стих постоянно цитируешь, он у меня уже в печенках сидит.
– Что помню, то и цитирую!
– Давай что-то новенькое!
– Так, у меня где-то в телефоне было сохранено! Читали Шурика Герасина? – мои собеседники отрицательно завертели головами, – Вот и я не читал, а тут попалось. Неплохо!
Она гуляла в кабаке
По-барски, дерзко и с фасоном.
Вокруг гремела суета.
Коньяк. Разнос. Гарсоны
Тарелки. Блюда. Жир. Тоска.
По ляжке под столом пошла рука.
Не муж, но тоже был любим.
Он прошлым днем и позапрошлым.
На съемной хате для утех.
Стонала.
Громко.
Бахрома на люстре
Во страсти полетела вверх.
Шикарный бюст предал
Средь шелка в простынях.
И поз различных череда.
Другому она лишь еда,
Что мясо с кровью.
И бровь не повела, убрав порывы.
Но он не отступал, ведь зверь.
Он–хищник. Знает масть.
А лань пред ним брыкается, стараясь не упасть.
А где же муж?
В обнимку с унитазом высвобождает буженину.
Вчуже гужом поперло пойло.
А в зале было неспокойно.
Ведь под столом опять атака.
Рука пошла наверх под платье как-то.
Натоптана тропа до тропиков.
Ему уж рады.
Она, сопротивляясь, натягивала скатерть.
Терпеть нет сил и мочи.
Хоть прямо на столе. Сейчас и здесь.
Пиздец, как хочется, чтоб он вошел и овладел.
Но жар пропал и холод охватил натуры,
Страх. На горизонте муж.
Развеялись амуры.
Его хмельной и похотливый взгляд буравил.
Жену схватил за руку. Взбодрил.
И потащил к блевотному фарфору.
Фамильный фитнес с фифой,
Затем игра на флейте.
Эй, гарсон! Коньяк французский принесите!
Событие какое! Сейчас отметим!
– Опять ты про блядей? – запротестовал Аркадьич, – Виталя, ну сколько можно?
– Скрытая ото всех причина не решит проблему. Нужно кричать о ней.
– Ага-ага.
– Ты просто ничего не шаришь в поэзии. Темный лес, ей-богу.
– Ага, а кто на прошлой неделе орал, что все они латентные и у тебя к ним вопросики?
– Веяние времени, мой друг! Не поорешь, не проживешь! Сеня, ты этого престарелого дурака не слушай, наливай. Ты-то надеюсь, понимаешь меня.
Паренек задорно закивал гривой и молниеносно наполнил стаканы из трехлитровой банки.
– Задание первое. Сначала ты пишешь просто, а затем начинаешь усложнять. Зачем? Любовь к внутренним страданиям. Своим? Героев? Читателей? Всех сразу!
– Мне ответить надо?
– Ну да. Ты ж хотел познаний. Вот отвечай.
– Я не знаю.
– Подумай на досуге, потом расскажешь, чего надумал.
– Достоевщина?
– Возможно. Подумай еще.
– Почему по-пьяни у всех открывается полет мысли? – Аркадьич озвучил тревожащий себя вопрос.
– А это, Сеня, задание номер два. Смотри, какой у тебя мастер-класс.
– А почему только вопросы? Где теория?
– Мое дело – направить тебя, ответы ты должен найти сам, – взгляд мой переключился на висевшее на стене ружье. – Аркадьич, а давно тут ружье висит?
– Всегда.
– Ого, вот смотрю я на ружье, оно висит на стене, Чехов сказал бы, что выстрелит в этом году. Сомневаюсь, ибо патроны Аркадьич пропил еще в прошлом.
– Ничего я не пропил.
– Пропил-пропил, знаю тебя, сто процентов пропил, – я подскочил, сорвав ружье со стены, проверил дуло.
– Виталя, повесь, где висело, от греха подальше.
– Ничего. Точно не выстрелит. Но голову кому-нибудь разобьет. Приклад хороший. Крепкий. Сеня, задание третье, это по-чеховски?
– Не думаю.
– А вот зря, еще как по-чеховски, – я почесал репу, – Сеня, ты что-то пишешь вообще?
– Пытаюсь, выходит плохо.
– Материшься?
– Да не особо.
– А вот тут не стоит мелочиться, ибо мат – часть русского языка. Ты плохой литератор, если боишься острого словца.
– Я не боюсь.
– Ну вот.
– Давайте о чем-то житейском поболтаем, – негодовал Аркадьич, – меня эти ваши литературные мотивы уже достали.
– Обыденность убивает вкус к жизни.
– Бедность убивает вкус к жизни! – не сдавался властелин гаражной ямы.
– Чертовы гедонисты, как вы у меня в печенках сидите.
– Ну вот ты такой весь умник и дальше что?
– Видишь, Сеня, поговорить не с кем по душам, вернее нет людей, с которыми можно б было поговорить по душам.
– Ах, ты ж сволочь! – Аркадьич бросил в меня пустой банкой, благо промазал, стекло при ударе о стену разлетелось вдребезги.
– По душам, значит, со мной не поговорить? Валите отсюда, пока я за кардан не взялся.
– Без дурака не оценить широту ума, Сеня, не оценить!
– Пошли вон! Я сказал!
– Заливаясь алкашкой, ответов не найти. Забытье наступает лишь временно, а может еще и проблем подкинет. Вот, посмотрите, на эту обрюзгшую рожу! – я указал на лицо Аркадьича, – Осиневший разум способен творить хуйню, трезвый принимает ровные решения.
– Ну, держись, Штольман! – властелин гаражной ямы схватился за дуло ружья и попер в наступление.
– Как это по-чеховски! – подумал я.
Есть битвы, о которых никто не расскажет по телевизору. О подвиге этих людей не узнает никто. Они сделали все, что могли, и победили. Гаражное быдло было повержено творцом и его падаваном, правда, пришлось покинуть райский уголок. Заходящее весеннее солнце приятно било по глазам и намекало на продолжение праздника души.
– Дружба, как и любовь, уходит. Не так ярко, не так горячо, но уходит, – я взглянул на закат, – Как красиво. Сеня, есть деньги?
– Есть, а что?
– Отказ от бессмысленных иерархических лестниц делает человека свободным. Бедным, но свободным.
– Ты предлагаешь пропить все?
– Меня пугает изящное богатство. Мало того эти буржуи смотрят на тебя, как на говно, так еще и пролетарский страх, добавив тряски в коленях, принимает правила игры, где ты должен, просто потому, что дышишь этим воздухом. И не дай бог, выставят счет! Расплачиваться придется органами. Логики здесь нет. Бедность до поры, до времени заставляет быть такими. А если надоест? Буржуев поставят к стенке и трястись будут уже жирные чашечки.
– Я уже запутался! Так пить или не пить?
– Да-да, как говаривал Уильям наш Шекспир: «Вот в чем вопрос!» Ответ же очевиден. Избавь себя от ноши кошелька и поддайся коньячному ветру.
– Ты же писал, что стал меньше пить.
– Иногда стоит разрушать границы, чтоб обрести что-то новое.
– Мне кажется, что ты меня разводишь.
– Проебывать бабки безумно весело, особенно если они последние. Следующим днем, правда, жрать хочется, но к нищей жизни привыкаешь. Так хоть смысл появляется – не сдохнуть до зарплаты. Всем рекомендую – отрезвляет, а то вдруг вы зажрались?
– Ну точно разводишь!
– Знания, Сеня, стоят денег.
– Ты пока только вопросы задаешь…
– Не все люди отличаются нравственностью. Коньяк будет или нет?
– Да, будет-будет.
Нотками Дербента заиграла жизнь на детской площадке. Судьи с лавки переместили свои телеса к телевизору для просмотра слезливых сериалов, потому осуждение
– Жизнь, Сеня, научила людей быть скрытными. Излишняя откровенность частенько может выйти боком. В мире всеобщих тайн не любили болтливых, они выделялись и казались, нет, не смельчаками, что готовы к любым ударам судьбы, а балаболами, метающими бисер пред обществом, пытаясь выдать себя за того, кем не являются, то есть угроза человечеству в нарушении стабильности.
– Это сейчас глубоко было.
– Разливай, философ. – Я закурил. – Ты не куришь?
– Нет.
– Вот и правильно. Все это от лукавого. – Я задумался и добавил, – Вот тебе еще одно откровение из жизни писаки: я оживаю лишь на час, когда пишу. Жизнь обретает цвет, все остальное время она сера.
– Ты, получается, мертв?
– Мертвее некуда, мой друг. Лови момент. Гонимый идеей творец способен на многое.
– Я знаю, чувствовал однажды.
– Искать вход в портал – важное дело каждого писаки.
– И получается?
– Ты ждешь лета, ждешь, а вокруг полярный круг. Надежда на цветы – лишь глупость, застрявшая в больной фантазии, но ты все еще ждешь, надеешься… Люди, не покидающие дивана, ждут, когда же сбудутся их мечты.
– Ну вот я встал, я здесь.
– И значит ты уже лучше масс, но помни, что, когда занавес опускается, зрители восторженно расходятся, обсуждая сюжет и игру актеров. Последние же спешат в душ, чтобы снять осточертевшие портки, и надеются попасть в метро до закрытия.
– Как у Золушки после двенадцати?
– Вижу потенциал в тебе! Наливай давай, чего сидишь?
– Я что-то уже посинел.
– А тебе потом куда?
– В Раменское.
– На собаке?
– На собаке.
– До станции проводить?
– Да я сам.
– По этой и на ход ноги?
– По полстакана получится.
– Так шире шаг, чтоб был.
– Упаду.
– Не упадешь.
Творцы опустошили тару, наполнили и снова опустошили.
– Спасибо тебе, Виталь.
– Доброту забывают лишь твари.
– Чего?
– Как много их вокруг, будь внимательнее.
– Я как-нибудь еще заеду?
– Заезжай.
Сенька синей походкой отправился во тьму. Я закурил.
– Это ж надо? Ко мне уже как к мудрецу за знаниями ходят. Дожили, Виталий Александрович. Ты широко известен в слишком узких кругах. Что за бред величия? Нужно разрушить все созданное мной, ибо оно не имеет право на жизнь. Говорят, что Дали подписывал пустые холсты. Чертов великан! Мне еще далеко до него! Дурак ты или гений, покажет время.
Соблазны посильнее конфет
Дениска очень любил конфеты, однако ж редеющий зубной состав стал причиной санкций в отношении него от старших сородичей. Сладости мальчишка получал за большие подвиги на фронтах битв со знаниями, причем в зачет шли лишь четвертные оценки. Есть тройки в итоговой ведомости – нет конфет. Простая арифметика, согласно которой в Денискин рот сладости должны попадать нечасто, однако ж дикое желание заставляло идти на ухищрения. Вооружившись дедукцией Шерлока Холмса, он играл в самые настоящие шахматы со своей матерью.
Игра была рисковой. Мало того, что надо найти конфеты, но еще и удержаться от соблазна схомячить целый пакет. Пропажу одной или двух никто не заметит, родители ж не ведут им счет, а вот за большие потери в провианте можно было смело словить ремня, широкого отцовского иль узкого маминого, а там дальше хоть отличником четверть заканчивай, ничегошеньки не светит. Эту истину за свои двенадцать лет мальчишка знал назубок. Тем более, что после каждого такого провала мама подходила к схронам все изобретательнее и изобретательнее.
В этот раз она была хороша, очень хороша. Дениска видел, как папка уминает сладости за обе щеки по утрам, но где они теперь, стоило только догадываться. Третий день поисков не давал результата. Если бы перевернуть все разом, то легко, но тогда бы заметили. Есть конфеты втихаря нельзя, искать их тоже. Все вещи, затронутые в ходе раскопок, должны были вернуться в исходное состояние. Точь-в-точь. Батя-то не заметит, ему в принципе все равно, ибо пришел домой, лег спать, утром ушел, а вот мама любимая знает, что, где и как лежит. Если деятельность экспедиции будет обнаружена, то она обязательно доложит папке, а тогда ему уж будет не все равно. Стоило быть предельно осторожным, будто ты – капитан дальнего плавания, что ищет несметные сокровища, а вокруг пираты.
Мальчишка думал, думал и придумал. Взгляд его случайно упал на щель между шкафом и потолком в родительской комнате. Сантиметров десять. Отличное место для конфет, но как туда добраться? Юный ум посетила инженерная мысль.
Дениска принес табуретку из кухни, встал на нее, не дотянулся. Принес вторую, поставил сверху. Полез. Верхняя табуретка предательски соскочила. Мальчишка с грохотом навернулся. Ударился коленкой, немного поныл, затем промыл ее в ванной. Придется теперь скрывать еще и рану, полученную в ходе поисковой операции. За это тоже можно получить ремня или конфетных санкций.
– Как же тяжела жизнь ребенка! – подумал Дениска. – Ничего нельзя! Вообще ничего. А взрослым можно все! Хоть конфеты пачками ешь! Хоть детей лупи! Им, значит, можно конфеты, а мне за них ремня? Или тапка! Или рукой! Еще палку эту милицейскую резиновую кто-то папке подарил! Это чтоб он меня колотил. Она больнее и ремня, и тапка, и руки. Ну разбил я новый велосипед, и что теперь? Палкой милицейской меня? Я что бандит? Она еще загибается при ударе, что ни одна точка задницы без боли не остается. Изверги! Хорошо, ей только за большие косяки бьют! Как же тяжела жизнь ребенка! Взрослым хочу быть! – Постоял, поразмышлял еще. Инженерная идея снова осенила его.
Дениска притащил из зала стул. Поставил две табуретки рядом, сверху стул.
– Ну те нате! Египетская пирамида! – улыбнулся своей гениальности мальчишка.
Пошатал ее. Показалось надежно. Полез. Бинго! Детская рука начала шарить меж шкафом и потолком. Заветное шуршание подарило капитану дальнего плавания улыбку на лице. Он потянул находку на себя. Из расщелины перед пакетом вылетела видеокассета, благо приземлилась на родительскую кровать. Дениска с облегчением выдохнул, затем посмотрел на пакет с трюфелями, который одарил его счастьем, но не сразу. Мама завязывала целлофан морским узлом, чтоб сын не добрался до заветного клада незамеченным. Рвать пакет нельзя, родители догадаются, а дальше репрессии. Пришлось повозиться, чтобы получить истинное наслаждение. А разве бравого искателя сокровищ остановят какие-то там узлы? Сегодня мальчишка решил побаловать себя двумя порциями запрещенки. Сначала он рассасывал конфеты, а только потом жевал, так можно было дольше сохранять приятное во рту. Дениска завязал пакет, как было. Вышло похоже. Взобрался на
– Еще и кассета эта! – подумал мальчишка, – «Рэмбо. Первая кровь», – прочитал он буквы, выведенные выцветшим фломастером. – Еще одна запрещенка. Вот почему родители мне все запрещают? – Далее капитан свободного плавания начал пародировать свою матушку, – Дениска, тебе еще рано такое смотреть, это не для детских глаз… Ты должен делать все, что тебе говорят взрослые… Что значит «не хочу»? А ремня ты не хочешь? Будешь делать свое «хочу», когда слезешь с родительской шеи, а пока будь добр учись, это самое важное, а коль не будешь, станешь бомжом… Дениска, ты меня уже достал, я тебя в детский дом сдам, там точно тебя конфетами никто кормить не будет, – он крутил кассету в руках, – Я суп себе могу на плите согреть, а значит, взрослый, можно и глянуть один разок, – Дениска посмотрел на часы, до прихода родителей еще оставалось время, – Посмотрю чуть-чуть! Чего там такого, что папа мне не разрешает?
Кассета ушла в видеомагнитофон, а следом включился телевизор. Мальчик нажал на кнопку «Play» и застыл, ибо на экране оказалось, что Рэмбо – чернокожий джентльмен, сильно любящий двух смуглых женщин. Звуки их страсти раздавались во все стороны. Дениска судорожно тыкал в кнопку выключения звука, та давалась не сразу, видимо, батарейки сели. Он ринулся и выдернул вилку из розетки. На телевизоре образовалось огромное магнитное пятно. Тишина. Мальчишка погрыз батарейки и снова запустил технику, предварительно выключив звук. Сцена любви продолжала развиваться, буквально парализовав юный мозг. Из ступора его вывел стук в дверь, что заставил тело трястись теперь от страха. Вилка снова повисла на тумбочке. И снова пятно на телевизоре.
– Уходи-уходи, проклятое пятно, ты можешь уйти быстрее! – Дениска не знал законов физики, потому просто умолял, стук не прекращался, – Черт, пирамида! – Стулья и табуретки мигом были расставлены по местам. Сердце мальчишки колотилось с такой силой, что готово было выпрыгнуть, – Кто? – дрожащим голосом произнес он в отверстие для ключа.
– Взрослые есть дома? – раздалось из-за двери.
– Нет, – Дениске стало легче, что это не родители.
– Открой, мы счетчик проверим электрический.
– Мама сказала, никому не открывать дверь.
– Да мы быстро.
– Уходите, я сейчас милицию вызову.
– Да, открывай, чего ты?
– Убива-а-а-а-ю-ю-ю-ют! – неистово заорал Дениска, изображая свою бабушку в любой ситуации, когда той что-то не нравилось. Проверяющие счетчиков испарились, как и не было их.
– Кассета! – промелькнула пугливая мысль у мальчишки в голове.
И снова табуретка к табуретке. Сверху стул. Дениска сильно жал на кнопку, чтобы извлечь тайный артефакт из видеомагнитофона, механизм не удовлетворял желанной скорости. Вышла. Он резким движением отправил ее в коробку и взлетел по инженерной конструкции.
– А если они запомнили, на каком моменте закончили смотреть? Надо сделать, как было! – подумал Дениска и спрыгнул на кровать.
Он снова отправил кассету в видеомагнитофон, включил телевизор и начал мотать назад. Через пару мгновений картинка погасла, а из аппаратуры донесся звук жеванной пленки. Мальчишка начал колупать пальцем, пытаясь через отверстие вытащить тайный артефакт, но увы, она не поддавалась, зато поддался с легкостью замок в двери, что открывала мама своими ключами.
– Сегодня будет милицейская палка! – с ужасом пронеслась мысль у Дениски, – Точно милицейская палка!
Встреча с создателем
Мия оказалась в полной темноте. Страх окутал ее тело. Она закричала, что было мочи, но изо рта не вылетело ни звука. Глубокий вдох и выдох. Глубокий вдох и выдох. Девушка начала приходить в себя. Вытянув руки вперед, она медленными шагами пошла вперед. Через несколько метров она уткнулась в мокрую и покрытую плесенью стену, дрожь снова пробежала по ее юному девичьему телу.
– Если это камера заточения, то возможно из нее есть выход! – подумала девушка и отправилась вдоль стены.
Через несколько шагов она дошла до угла помещения, затем до еще одного и вот она заветная дверь. Ее поверхность, изрезанная временем и грубыми прикосновениями, хранила отпечатки отчаяния. Девушка заколотила в нее и закричала. В этот раз она услышала свой голос. В ответ тишина. Мия снова и снова стучала по древнему дереву, укрепленному ржавым металлом, пока совсем не выбилась из сил. Отчаявшись, она села на холодный каменный пол и заплакала. Закончившиеся слезы, придали сил ее кулачкам, что продолжили неистово колотить по двери. О, чудо! Жизнь зародилась на той стороне. Старый засов тяжело отворился, придав воли скрипучим петлям. Тусклый свет ударил по привыкшим к темноте глазам девочки так, что она прикрывала его ладонью, пока не привыкла.
Пред ней оказалась темная комната, освещенная громоздкой люстрой, посреди которой стоял длинный стол, вокруг стулья, у изголовья сидел человек. Волосы цвета воронова крыла. Лицо, очерченное резкими линиями. Глаза цвета лазурного моря. Высокий, статный, с плечами, широкими, как скалы.
– Кто вы? – волнительно спросила Мия. – Где я?
– По одному вопросу за раз, дорогая! – мягко ответил ей мужчина.
– Кто вы?
– Я – создатель!
– Вы – бог?
– Что-то вроде того…
– Могу я считать вас богом?
– Ты можешь считать меня, кем угодно…
– А такое возможно?
– Очевидно же…
– Где я?
– А как ты думаешь?
– Во сне?
– Видишь, ты сама знаешь ответы на все вопросы, дорогая.
– Вы – плод моего воображения?
– Я – создатель.
– И что же вы создали?
– Все.
– Что значит «все»?
– Все.
– Вообще все?
– Вообще все.
– Как вас зовут?
– Ты можешь называть меня, как угодно…
– Почему я здесь?
– Ты начала задавать правильные вопросы.
– Могу ли я получить на них ответы?
– Я не могу дать тебе всех ответов, а лишь указать путь. Ищи нужные двери.
– Как эта? – девочка указала на дверь сзади себя.
– Есть ложные сновидения, а есть истинные.
– Я вас совсем не понимаю.
– Есть силы вне людского понимания, они созданы задолго до твоего рождения и будут существовать и после смерти. Твоей. Мира.
– Наш мир умрет?
– Все миры рано или поздно умирают. Везде есть слабые места и они готовы дать трещину в любой момент, если надавить. Ты избрана для сего…
– Для чего я избрана?
– На пепелище рождается новая жизнь. Твоя миссия – лишь разжечь огонь.
– Я ничего не понимаю. Почему я? Что я должна сделать?
– По одному вопросу за раз, дорогая.
– Я хочу проснуться, – Мия начала щипать себя за предплечья, – Этого нет. Этого нет. Это просто странный сон.
– Не отрицай то, чему не веришь. Это не значит, что сего нет. Мы здесь. Мы внутри тебя. Просто слушай и верь.
– Я ничего не понимаю.
– Однажды ты
– Что пойму?
– Скинь оковы со своего разума, и истина станет ясной, как день.
– Вы меня к чему-то подбиваете? Я не хочу оказаться, сами знаете, где.
– Ты избрана, Мия!
– Откуда вы знаете, как меня зовут?
– Я создал тебя…и сделал избранной.
– Для чего? Вы можете не изъясняться загадками?
– Тугой ум не способен заметить тонкостей заложенного подтекста. Либо прямо, либо никак. Все, что не вывернуто наружу, будет в забвении непринятия, но ты скоро все поймешь! – мужчина поднял руки над столом и громко хлопнул.
Мия открыла глаза. Тело ее все дрожало от пронизывающего холода. Она зажгла свечу.
– Что это было, Мия? Что за странный сон? – девушка подошла к окну и взглянула на звездное небо. – Фуф, кажется успокоилась, больше не морозит. Кто же вы такой? Почему я избрана? Приснится же такое! Бр-р-р-р! Пойду я спать! – она хихикнула, задула свечу и нырнула под одеяло.
Долги
Мир полон тьмы. Человек, что неблагодарен по природе своей становится змием-искусителем, предлагающим запретное яблоко с целью изгнания из райского сада праведных. Зачем? Такова сущность мелких людишек, пытающихся оправдать свое жалкое существование через тягу вниз всего окружающего.
Лиля не была богата, но и не голодала: стабильность, Черное море раз в год, какие-то мечты. Жить она старалась по средствам, чего не скажешь о ее давней подруге Настеньке, приоритеты которой заключались в модной форме бровей и откусанном яблоке последней модели. Объединяло их некое прошлое, что осталось где-то вдали, хотя Лиля испытывала романтически-ностальгические чувства к своей подруге, ставшей символом бурной и бесшабашной молодости, когда стучащие по липким полам клуба длинные каблуки несли их дальше – навстречу приключениям. Но то в прошлом… Лишь приятные воспоминания. Настенька же заморозилась там, где-то в районе двадцати лет, где коварству не было предела. Пока один гулял ее, другому она признавалась в чувствах страстных. Пойми-ка сердце романтично-ветреной натуры, ему же не прикажешь.
Редкие встречи подруг разносились по плоскости времени все дальше и дальше. Таковы реалии. Друг становится знакомым и не всегда рукопожатным. Доверие – злая шутка. Во все времена был свой Брут, готовящий тайный сговор во имя алчных целей дешевых душенок. Досталось и Лиле.
Сбежав из терпкого офиса банка, девушка сидела в уютном кафе, попивая горячий латте под романтическую историю со страниц книги с яркой обложкой.
Она любила его, а он ее. Идиллия. Они предавались плотским утехам всю зиму, а весной он бросил ее. Да-да. Ни для кого не секрет, когда уровень извращений доходит до максимума, отношения либо сильно близки, либо им конец. Он изменял днем, а ночью возвращался под крылышко. Измену не простить, а как? Ушел ли он? Нет. Отверженные мужички пойдут на все, чтобы залезть под юбку своей возлюбленной, но увы и ах, сердце женщины – это уже пропущенная станция. Даже владельцу бесконечного проездного так и придется смотреть из окна в угнетающие пейзажи иллюзорных мечт, что выдуманы были лишь для того, дабы объяснить себе смысл дрочки мозгов. Себе. Ей. Методичная психологическая травля приводит либо к срыву, либо к полному безразличию к тирану. Последнее его будет выводить из себя еще больше. Не выдержал разлуки и убил.
Лиля была возбуждена от этой истории. Лиля была возмущена от этой истории. Лиля была в восторге от этой истории. Ей до безумия нравилось погружаться в подобные хитросплетения амуров. Чем сладостнее любовь, тем жестче расставания. Кто ж не знает?
Но любая идиллия рано или поздно заканчивается. Раздался звонок. На экране «Анастасия Иванова». Да-да, ее контакт прошел эволюцию от записей «Настенька» или «Анастейша», не требующих дальнейших разъяснений о личности, до официоза. Лиля не хотела брать, но подруга настаивала. Раз звонок до талого. Два. Будто коллектор, пытающийся найти должника. Восемь раз. Настойчиво. Упорно.
– Алло! – ответила Лиля.
– Ты чего трубку не берешь? Занята что ль, деловая колбаса? – расхохоталась Настенька в трубку.
– И тебе привет! В сумке лежал, пока найдешь, сама понимаешь, – актриса из нашей протагонистки вышла бы никудышная.
– Это да, у меня такое постоянно. Как дела? Как муж? Как дети?
– Хорошо все.
– Ну и славно. Слушай, тут такое дело. Кредит срочно заплатить надо, а денег нема. Как-то не подрассчитала. Сумку такую увидела. Ты не поверишь! Ту самую, как ты хотела. Прикинь, тридцать процентов скидка. Купила. Это шанс, который выпадает раз в жизни. Выручи, а? А то мне за «айфон» надо три тысячи закинуть сегодня. Прям край! А до зарплаты неделя. Лилюш, выручай! Вопрос жизни и смерти.
– Ты мне еще две тысячи не вернула, которые полгода назад брала.
– Да? Я что-то и не помню.
– На кредит. На «айфон».
– Какая вот я плохая подруга. Да, не переживай, зарплату получу и всю пятерку тебе отдам.
– Ты так в прошлый раз говорила.
– Лилюш, ну что ты как маленькая. Ты помнишь, как мы с тобой фестивалили? Ну пока тебя твой Юрка в брачные сети не утащил. Мне тебя не хватает. Помнишь, как мы в ДК «Железнодорожник» на 8 марта… А нет, такое лучше не вспоминать, – Настенька расхохоталась, – надо тебя, кстати, как-нибудь в свет вытащить. Гульнем, как в старые-добрые. Ты уж поди и забыла, когда тусила. Помнишь, как ты с похмелья воду прям из крана высасывала? А ее тогда еще отключили. На каком это курсе было? На третьем? Или на четвертом? Ой, такое тоже лучше не вспоминать. На «Сбер» по номеру закинь, ага? Очень надо. Спасибо, Лилюш. Люблю! – Настенька повесила трубку.
Лилин день был испорчен бесповоротно. Она будто разбойника на дороге встретила.
– Лиля, не ведись! Она тебя разводит! – в голове девушки начался внутренний диалог, в котором во всю шла кровопролитная сеча меж ангелом и демоном, сидящими на ее плечах, – Как только она почувствует жалость к себе, то в тот же миг решит, что ей все простили. Сейчас должником быть вообще престижно, ведь открывается возможность кинуть своего заимодавца, а такие подвиги еще с девяностых вызывают уважительно-одобрительный взгляд. Дал деньги в долг, будь готов драться за них. А готова ли ты драться, Лиля? Не, думаю! А может, и не все так плохо? Может, я все выдумываю? Какая же ты подруга? Как смеешь называться такой? Помогать людям, требуя что-то взамен? Такая ты теперь стала, да? Да, она не отдаст. Лучше детям что-то купи. Лиля, Лиля, слышишь? Бросила ее, кинувшись в пучину страсти. Может, у нее и жизнь по-другому сложилась, если бы ты ее вытянула из этой трясины. А ты
Лилины пальцы на автомате зашли в банковское приложение и отправили подруге три тысячи, в ответ моментально пришел смайлик с поцелуем и продолжение с текстом: «Люблю!» Стало спокойнее на душе, но все же тревожно. Даже не из-за денег, сумма не очень внушительная, потерю эту можно пережить. Она чувствовала, что их давняя дружба проходит через последнее испытание, провал которого поставит точку. Навсегда.
Прошла неделя. Естественно в назначенный срок деньги от Настеньки не пришли.
– Может, забыла? – гоняла мысли Лиля. – Может, позвонить? Да что-то неудобно, подожду еще. А сколько ждать? Так подождите, почему мне стыдно? Не я же ей должна, а она мне! Напишу смс-ку, – пальцы застучали по экрану телефона, появился текст «Настюш, что там по поводу долга?», – Как-то сухо! Нужен смайлик. Подмигивающий? Выглядит, как будто я у нее в долг прошу. А если красный, злой? Ну она как бы не сильно и просрочилась, может проблемы какие, а я тут со своими деньгами? – Лиля удалила весь текст и оставила проблему на произвол судьбы.
Настенька даже не пыталась как-то оправдаться, она просто забила, чем раздувала гневный огонь своей подруги. К четвертому дню полная негодования Лиля набрала своей должнице, та сразу взяла.
– Ой, Лилечка, солнце мое ясное, совсем забегалась, прости-прости! – Если бы можно было ублажать через трубку, то сие выглядело бы именно так, – Сейчас освобожусь и скину, хорошо, да? Люблю! – Настенька повесила трубку, так и не дав сказать своему кредитору ни единого слова.
– Ну вот, а ты боялась! – прорезался внутренний голос, – Да дурит она тебя, дурит! Ничего не жди! Развели тебя, как простушку, Лиля, развели. Так, кыш! – Девушка разогнала руками всех мистических существ, что шептали ей советы к месту и нет.
Ожидая сахар, стоит готовиться и к перцу. К вечеру деньги так и не пришли, но вспомнила Лиля об этом лишь на следующий день. В ее жизни есть вещи поважнее, чем пять тысяч, которые задолжала Настенька – любимый муж, двое прекрасных детей.
Должница не брала трубку еще дня три, а на четвертый соизволила, тон ее был уже не такой любвеобильный.
– Ну что?
– Привет, Настя!
– Ну привет!
– Настя, когда ты мне деньги отдашь?
– Ты что, голодаешь?
– Нет.
– Ну, значит, не нуждаешься, можешь и подождать. У меня тут между прочим вопрос жизни и смерти.
– В смысле?
– Дебит с кредитом не сходится. Ты еще тут названиваешь. Ну вот куда тебе эти деньги? У тебя ни кредитов, ни ипотеки, муж хорошо зарабатывает, а у меня финансовые трудности, а ты мне покоя не даешь целыми днями. Как коллектор, ей-богу. Может, дела у меня важные, ты не подумала об этом?
– Какие дела?
– Неважно, оправдываться не обязана, придумай что-то поинтереснее в аргумент, а я может еще и подумаю.
– А я должна иметь причину, чтоб ты вернула мне долг?
– Я все сказала!
– Ты продала нашу дружбу за пять тысяч?
– Пока! – Иванова повесила трубку.
– Я говорила? Иуда! Она – Иуда! А я говорила! – раздался внутренний голос, – Да тебя, если слушать, то лоб расшибить можно. Не жизнь, а каторга! Так, цыц! Черт с ней! Я не причем, это все ты… Я сказала, цыц.
Гордости Лили хватило, чтобы больше не звонить бывшей подруге, так легко предавшей их некогда былое прошлое, она лишь объявила телефону ее новое имя. Теперь имя Настеньки – «Иванова – не брать никогда».
Спам
Мой прекрасный сон прервал настойчивый звонок телефона. До него дотянуться было невозможно, а вставать было лень. Решил потерпеть, когда эта несоловьиная трель закончится. На третий раз я понял, что придется все-таки встать, уж очень упрям кто-то на той стороне. Может умер кто, или случилось чего? Ой, как я не люблю такие звонки, ой, не люблю.
– Алло.
– Здравствуйте, Виталий Александрович?
– Ага, – полусонно ответил я.
– Мы хотели бы вам предложить билеты в оперу, имя мирового масштаба, и такая низкая цена. Всего семь тысяч рублей за партер.
– Женщина, девять утра какая, в пизду, опера, до свидания.
Я снова лег спать, но телефон уже положил рядом с собой. Снова звонок.
– Алло.
– Здравствуйте, это сеть стоматологических клиник «Зубы, как у акулы». «Зубы у акулы» уже десять лет на рынке зубов....
– Давай, до свидания! – я поставил телефон в режим вибрации.
«Зубы, как у акулы». Название-то какое. Маркетологов там надо уволить. «Зубы, как у акулы». Что за жесть?
Как можно спать, когда тебе звонят всякие упыри и отвлекают от важного занятия. Я встал и решил налить себе кофейку. Полторы ложки, два кубика рафинада. По традиции вышел на балкон с чашкой и закурил. Вж-вж-ж-ж-ж, вж-вж-ж-ж-ж. Блять, и на вибрации телефон умудрялся трепать мою тонкую и ранимую творческую душу.
– Алло.
– Здравствуйте, это Виталий Александрович?
– Ага.
– Вас беспокоит начальник службы безопасности генерального аппарата ФСБ по киберпреступлениям – майор Заусинский. С вашего счета мошенники хотят перевести все деньги, но мы предотвратили операцию. В срочном порядке нам необходимо перевести все ваши средства на безопасный счет. Сейчас вам придет смс-сообщение с кодом, продиктуйте его мне, все остальное мы сделаем сами.
– Ага-ага, бродягам из колл-центра привет.
Я снова нажал на красную трубку в телефоне. Суки. Испортили момент моего неземного наслаждения. Чего они все названивают? Кто вообще ведется на эту херню? Доверчивые бабушки и дедушки, что отдают им кровно накопленные? Они ведь недоедают, недопивают, а копят себе на приличные похороны, а вы у них последнее забираете, черти?
На экране телефона высветилось название моего сотового оператора. А вы-то тут откуда?
– Алло.
– Здравствуйте, это Виталий Александрович?
– Ага.
– Мы хотим подключить вам бесплатную услугу «Фильмы от провайдера», две недели совершенно бесплатно…
– Девушка, спасибо не надо.
– Ну вы послушайте мы же вас ни к чему не обязываем, вы можете бесплатно попользоваться, а потом всего за семь рублей в сутки продлить…
– Нет, спасибо.
– Ну почему вы отказываетесь?
– До свидания.
– Это невероятно выгод…
Я повесил трубку, но оказалось, что снял по второй линии.
– Алло.
– Здравствуйте, это Виктор Ильич?
– Нет.
– А кто?
– Федор меня зовут.
– А вы знаете Виктора Ильича?
– А это кто вообще?
– Это коллекторское агентство «Должник».
– Не знаю я никакого Виктора Ильича.
– А вы можете ему передать, чтобы вернул долг.
– Я без понятия, кто это, до свидания.
Затем позвонили из офтальмологической клиники и предложили бесплатное обследование. Разводилы, уверяли, что мой номер совершенно случайным образом выиграл сертификат на что-то, еще раз
Гречка
Холостяцкая жизнь подкидывает некоторые сложности. Убираться надо, чтоб не существовать в грязи. Мой перфекционизм заставляет знатно протряхивать мозг, который не может творить, когда вокруг хаос. Особенно пыль раздражает, что прибивается к углам. Можно, конечно, нанять домработницу, но откуда барыши у писаки без галочки? Сколько боли принес самоклинининг, но однажды дом мой обрел робот-пылесос, который недурно разгружал ненавистный процесс. Готовить еще. Благо прогресс пошел так далеко, что люди наконец-то стали резать продукты. Негоже ж заядлому холостяку ручками работать, можно еще и порезаться, а потом от кровопотери помереть. Где я и где медицина? Такой себе финал бесславного пути. В общем, открыл мультиварку, накидал уже порезанной свининки, сверху приправки универсальной, овощей, замороженных из пакета, и гречки, затем кнопочку нажал с соответствующим режимом, и все, через полчаса готово, хоть неделю ешь. Красота! Иногда правда происходят ситуации.
Как-то загрузил я свою умную машину по вышеуказанному рецепту, сварил, выключил, а вот в холодильник убрать забыл, так и стояла гречка три дня, покуда ее хозяин фестивалил свою душу у барышни прекрасной. Да-да, хочется же поесть человеческой еды. Иногда домашние котлеты с макаронами говорят о любви больше, чем слова. По возвращении на родной аэродром из странствий по полям сладострастия захотелось есть. Поиск кастрюли в холодильнике потерпел фиаско.
– Нет-нет-нет! Три дня, жара за тридцать! – подумал я и открыл мультиварку, сразу же закрыл, ибо на свободу высвободилось химическое оружие. – Зарин. Зоман. Ви-экс. – Вспомнились мне занятия по РХБЗ в армии, – Что там еще? Иприт. Дифосген. Хлорпикрин. Арсин. – Вонь стояла такая, будто все они смешались разом. – М-да-а-а! Ситуация!
Открыл дверь в туалет, открыл окно, размялся, ибо предстоит атлетическое упражнение, рассчитал подробный маршрут и порядок действий. Расстроился отсутствием противогаза. А ведь валялся на балконе долгие годы пока не сгнил. Как там говорится: «Что имеем – не храним, потерявши плачем!» Я плакал из-за рези в глазах. Положил на унитазный бачок ложку. Сходил покурить, размышляя, что же теперь закинуть в желудок, который от голодомора горевал и истошно бурчал. Приготовился. Три. Два. Один. Поехали! Открываю крышку, хватаю кастрюлю, бегу в туалет, спотыкаюсь о ножку дивана, падаю, гремя костями. Хорошо, что гречка обрела цельную породу и не разлетелась по ламинату. Вонища ужасная. Сожалею об отсуствии противогаза еще больше. Выкидываю все в унитаз при помощи запасенной ложки. Смываю. Не смылось. Пока набирается вода в бачке, выбегаю на балкон, чтобы хапануть свежего воздуха. Желудок бурлит. Рвотный рефлекс напомнил о своем существовании. Снова бегу в туалет. Смываю. Следом блюю, затем снова смываю. Побег на балкон. Рвотный рефлекс не унимается. Возвращаюсь. Смываю. Гречка со всеми своими союзниками побеждена, но запах не покинул поле битвы. Он не выветривался от слова «совсем». Расхелябнил все окна. Воняло все, а, главное, вонял я. Едкая смесь будто застряла в моем носу. Помылся. Не помогло. Помылся еще раз. Тоже не помогало. Пришлось обратиться к всевидящему оку с мольбой об адресе городских бань.
Еще пару мгновений и я еду в маршрутке, набитой людьми. Запах гречки смешивается с потом. Пассажиры внюхиваются в попытке найти источник вони. Молю, чтоб они не поняли, от кого прет. В армии вонючек били, закидывали под воду, а затем снова били. Моя остановка. Выпрыгиваю. Здоровенное здание, построенное в стиле советского ампира с колоннами и надписью: «Городские бани», рядом ларек с шаурмой. Желудок издал мощный рев. Беру стандартную в сыром лаваше. Два раза кусаю, отдает гречкой, выкидываю. Организм что-то принял и перестал бунтовать. То, что надо. Врываюсь в баню. Сонная дама в кассе продает мне билет в мужское отделение. Хотелось бы в женское, но увы… Хотя какие дамы, когда от тебя пахнет трупными разложениями. Лавки. Стулья. Кабинки. Скидываю все одетое в пакет, позже надо сжечь. Залетаю в моечное отделение. Хватаю тазик, обливаюсь, тру себя советским хозяйственным, снова обливаюсь, трусь мылом. Парилка. Тазик. Мыло. Тазик. Мыло. Парилка. Запах гречки убит. Желудок окончательно успокоен двумя стаканами пива. Выхожу из моечной, нюхаю себя. Кайф! Теперь от меня месяц будет пахнуть хозяйственным, но это лучше. Чистый шмот обернул душистое тело, старый отправился в ближайшую мусорку. Счастью нет конца. Не было. Пока не пересек порог дома. Холостяцкая жизнь подкидывает некоторые сложности. Кастрюля, которую следовало бы замочить, одиноко стояла в раковине.
Надо, наверно, жениться. Я так больше не могу.
Повесили шторы
Майор Соколов повидал всякого за годы службы в милиции, но в этот раз жизнь его удивила в очередной раз, ибо пред ним сидел восьмидесятивосьмилетний солнечный дедушка с приятной сединой и уставшими глазами, убивший свою жену.
– Ну как же вы так, Геннадий Андреевич?
– Как-то так.
– Сколько лет в браке были с потерпевшей?
– Шестьдесят один.
– Пятьдесят лет – это золотая свадьба, а шестьдесят – какая?
– Бриллиантовая.
– Так за что убили-то?
– Из-за света, сынок.
– Давайте без вот этого всего «сынок» и прочего. Я при исполнении как бы.
– Как скажете.
– Какого света?
– То темно ей было, то светло. Открой шторы, Гена! Закрой шторы, Гена! Ты не так открываешь! Ты не так закрываешь! Гена, швабру возьми! Да, не так! Ты мне все петли на шторке порвешь! А я, между прочим, восемьдесят восемь лет уж как Гена. И почти всю жизнь она мне мозг пилит.
– И что ж теперь сразу убивать?
– Да не хотел я убивать! Так припугнуть. Не выдержал, долго терпел, а
– То есть вину признаете?
– Признаю! Я – человек честный. Коль виноват, казните по суду, как положено.
– Казнить – это не к нам, у нас гуманная страна. Статья 105 уголовного кодекса Российской Федерации. От шести до пятнадцати лет лишения свободы.
– Да мне, сынок, что год, что полгода! Жить осталось три понедельника.
– Давайте без вот этого всего «сынок» и прочего. Я при исполнении как бы.
– Как скажете.
– Не жалеете о содеянном?
– Жалею, припугнуть, говорю, хотел. Любил ее, как бы не пилила, а она, ой, как пилила, однажды полдня на меня орала, мол, чего ты к обеду и уже в стельку. Союз тогда распался, как же не напиться. Такую страну просрали.
– Будьте добры без непристойных выражений.
– Да, как же тут без непристойных выражений? Было чего, а стало? Эх! Полдня на меня орала, а потом еще неделю дулась. Я ей цветы каждый день носил, а она их то в меня, то в окно, то еще куда, а я все носил. А как же не носить-то? Я ж ее любил и орущую, и молчащую, и люблю. Неважно совсем, что нет ее больше. Она, наверно, на меня сейчас смотрит сверху и все бурчит, и бурчит. А как не бурчать-то? Я ж ей по лбу шваброй. Детям не знаю даже, что и сказать. Тяжко на душе.
– А как же с грехом-то таким на тот свет? Дорога в рай закрыта.
– Вы меня земному суду передайте, а уж с небесным потом разберемся, – тяжело вздохнул Геннадий Алексеевич и перекрестился. – Сам знаю, что виноват. Мой это крест, мне и нести.
– Тогда здесь подпишите! – Майор Соколов вытащил из принтера бумагу и протянул обвиняемому, тот, не читая подписал.
– Спасибо вам!
– Мне-то за что?
– За то, что разобрались.
– Так вы ж сами признались.
– Все равно, хорошей вам жизни, дорогой человек.
– И вам, – невольно вырвалось из майора, когда Геннадия Алексеевича уводил конвой.
В преддверии Нового года
«Не спится!» – удивился я, когда увидел на часах – 02:42. Действительно, хули не спится, когда ты в половине одиннадцатого зачем-то жахнул банку «Ред Булла». Ну тогда ей было оправдание, я ж даму сердца с новогоднего корпоратива еду забирать, а это долгая история. Пока они там в своем змеином коллективе наобнимаются, нацелуются, поревут, снова наобнимаются. Все другие триста шестьдесят четыре дня в году эти отбитые барышни глотки друг другу готовы перегрызть, а тут прям-таки драма в одном акте «Предательство и бегство боевой подруги с алкогольного фронта». Все счастливые такие, пьяные, радостные. Знаете, почему? Потому что никто не знает, кто сколько премию получил. Но завтра узнают, и вся любовь пройдет. В этом чудесном коллективе не умеют хранить тайны. Корпоративная этика пошла в пешее эротическое путешествие. Да и куда там, когда идет битва всех против всех. Меня вообще стало пугать, что люди превращаются в каннибалов, когда речь идет о деньгах и кожаном стуле в просторном кабинете. Лицемерие вышло на такой уровень, что его уже считают частью жизни, настолько вплетенным в нее, что оно стало образом существования и философией гаденьких людишек, выдающих себя за нормальных. Я этих блядей вижу насквозь, меня не наебешь.
Дома моя любовь превратилась в богиню секса. А вы думаете, на кой я ее забирать поехал? Именно поэтому! А то мало ли с диск-жокеем каким перепутает. Корпоративы в женском гадюшнике – дело страшное, да еще и коршуны вокруг летают. Стрельба синими глазами на корпоративной пьянке и ладони на вершине задницы разрушили не один брак. Развелось тут карамелек. Сладеньких и липких. Фе! Потому и недолюбливает общество мужичков, что свои телеса в штанах удержать не могут.
Знаете ли, иногда во взгляде больше чувств, чем в тысяче слов. Так вот моя ненаглядная усердно сфокусировала свой взор, уж поверьте, сил это отнимает очень много, я знаю, расстреляла желанным молчанием и без слов набросилась на меня. И крик души стал доказательством ее любви и чуть не вызвал у меня инфаркт. Пьяная женщина может и до смерти довести своей страстью, да и не только, ведь когда много дам собирается в одном месте и начинают безбожно пить, то им не страшно ничего. Так что помните, мужики, дорогу этим хрупким леди на активном спорте переходить нельзя. Я уверен, что и в семнадцатом году не моряки пошли на Смольный, а барышни, что отмечали чей-то день рождения, а потом вспомнился бывший из царской семьи. Вот и все, тю-тю, привет красному знамени.
Далее душ, процедуры. Не те, что женщины делают перед сном. После корпоратива можно и с блестками на лице спать. Ни хуя страшного вообще. Так вот процедуры. Записываем пошагово. Активированный уголь по таблеточке на каждые десять килограмм. Надо было до пьянки пить, но и после пойдет. Сорбента стаканчик. Если побежит блевать, тоже хорошо, утром спасибо вам еще скажет, главное волосы назад подержать, пока ваша дама делом занята. Заблеванные и ссохшиеся утром волосы добавят к похмельному синдрому вселенских проблем окружающему человечеству. Тогда даже Москва поверит слезам! Вашим! Ну и для работы поджелудочной что-то. Все, можно и спать. Так собственно моя ненаглядная и сделала. Снова проснулось пламя любви, как и обострившийся перегар. Мое нежелание дышать им стало причиной развода. Так многие семьи распадались, между прочим. Мне припомнили момент, когда сборная Россия по футболу испанцев обыграла, нажрался я тогда знатно. А кто не нажрался-то? Такое раз в сто лет случается. В общем, не хотите разводиться, дышите.
Время – 02:59.
А все не спится. Почему вот, когда надо, «Ред Булл» никогда не работает, а когда не надо, то работает на всю катушку. Несправедливость мира, ей богу. Такая же несправедливость, как премия моей любимки. Орет она больше всех, ибо дают меньше всех.
Настроение было ни в пизду, напрашивались лишь назойливые мрачные прилагательные. Видать, вон он какой этот ваш кризис среднего возраста. На душе было так тихо, что возник вопрос, куда делись скребущиеся кошки. Полистал фотки с корпоратива в ее телефоне. Нет, я, конечно, противник всех этих подозрений, расследований и прочих штучек, но любопытство же берет верх. Я без злого умысла, а так,
Бомонд вышел в свет. Пили коньяк, ели мясо. Плясали. Пили коньяк, ели мясо. Плясали. Кто-то организовал стриптиз. Деды Морозы скинули шубы и показали своих оленей. Жирные возрастные тетки желали больше всех, чтобы о них потерлись. Они были хорошими девочками в этом году, ибо желания сразу исполнились, как и премия, которую они потратили на сие мероприятие. Перекур. Затем снова коньяк и мясо, стойкие начали шлифовать пивком. Я вам говорю, такие как они Смольный брали в семнадцатом. Кто в девять вечера шлифует, а этим хоть бы хны. Разнообразие, видите ли! Оп, снова коньяк пошел! Французы были бы в ахуе, если бы знали, что можно пить их изобретение такими объемами. И рюмками грамм так по семьдесят. Перекур. Танцы. Перекур. Танцы. Коньяк. Коньяк. Коньяк. Пиво. Коньяк. В двенадцатом часу только выдрал ее. В смысле, оттуда.
Время – 03:08.
А все не спится. Начал размышлять, почему на свой корпоратив не ходил. Да, все просто. Надбавку мне, законом полагающуюся, не дали. Это все интриганы местные во главе с начальником. Сначала дали, я знаю, ибо сам документы отвозил в бухгалтерию, а потом просто вычеркнули. Представляете? Документы переделали и вычеркнули. Втихаря. Будто из своего кармана давали бы, вот же крысы. А потом давай еще хуй в уши вкручивать через сторонних лиц, мол, не верь, все злые языки говорят. Ага-ага. Когда карты все видел, не отбиться предо мной. Хуй наебешь! Слова перестали что-то значить. Люди пиздят на ходу, причем так, что даже не боятся быть уличенными во лжи. Почему? Раньше за это били по лицу, сейчас – нет, потому и пиздят, не боятся.
Я с этими блядями за один стол никогда в жизни пить не сяду. Вот и не пошел. Бабы звали. Не пошел. Мужичье звало, те, что не крысы, не пошел. Принципы, знаете ли, и у простого люда есть. Уволюсь вообще после Нового года на хер из этой чертильни. С людьми хочется существовать, с людьми, понимаете?
Время – 03:15.
Захотелось жрать. Как же коварна жизнь, да? Кто придумал свет в холодильнике? Еще бы сирену поставили, что орет «Внимание! Внимание! Обнаружение несанкционированного доступа!» Благо моя благоверная уже храпит и хрен ее разбудишь, хоть над ней сосиски трескай. А любая еда в ночи вкуснее. Будто украл. Не крал, конечно, но чувство такое. Сосисок не нашел. Черт! Вообще ничего быстрого, чтоб раз, заточил и на душе приятно. Одни заготовки к новогоднему столу, все по коробочкам расставлено, все новое и ничего начатого. Хлеб тоже нормально пошел. Если долго жевать батон, то даже вкус надежды на сытость появится. Съел еще кусочек. Открыл холодильник. С жалостью посмотрел на упакованное филе форели. Сейчас бы, как руки в маслице испачкать, да чтоб соки ее по бороде текли. Взял еще кусочек хлеба. Долго жевал и мечтал о рыбе.
Время – 03:22.
Попытка поспать снова провалилась, ибо началась массированная химическая атака. Коньяк с пивом – это вам не шуточки какие-то. Открыл форточку. Залез под одеяло. Стало холодно. Закрыл форточку. Старался не дышать, но сладковатый привкус переработанного через человека пойла оседал в носу.
Время – 04:15.
Прикорнул, но моя благоверная начала кричать какие-то ведьмовские заклинания на древнеславянском. Испугался так, что отправился на дальняк. Увлекся освежителем воздуха. Каждый уважающий себя человек читал состав чего-либо на всех альтернативных языках, написанных на упаковке. Чем я хуже? Читал вслух. Громко. Ржал. Снова лечь не удалось, ибо диагональ кровати была занята. Подвинешь ее, ага-ага! Она и садануть может во сне! Рука тяжелая! Было бы забавно, если б вообще прибила. С утра просыпается, а рядом труп мужа. Никто бы и не поверил! Начал в интернете искать информацию на тему, было ли подобное в истории. Не было! Я ж говорил, что никто не поверит.
Время – 08:12.
Рассвет. Доброе утро, страна! Я не спал от слова «совсем» и не посплю, ведь когда восстанут мертвые, мне придется возглавить войско, идущих в ТЦ для покупки подарков. Такие дела!
Парикмахерская
Как говаривала моя крестная: «В деле парикмахера не бывает неудач. Все отрастет!» – но хотелось бы сделать маленькую ремарку маленьким, но важным вопросом: «Когда?»
Ты тысячу раз ходил в парикмахерскую, но каждый раз, садясь в кресло, проговариваешь свою мантру: «Снизу покороче, сверху чуть-чуть, челку филировать, голову помыть!» По несколько раз. Если смелый, то можешь выпалить сие в стиле школьника, зазубрившего какой-то стишок, а ежели нет – то жди животрепещущего вопроса: «Как стричься будем?»
Стоит запомнить на всю жизнь, что никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя при объявлении своих желаний просить сделать челку покороче, ибо это для мастера ножниц и расчески будто красная тряпка для быка. Она доведет ее до уровня девственного шестиклассника, а тебе с ней ходить ближайший месяц. Челка все равно не останется без внимания, даже если сказать, чтоб не трогали. Ее все равно тронут. Руки чешутся навести красоту. По версии парикмахерши конечно же.
А помывка головы? Вода из крана идет, либо арктической свежести, либо кипяток. И никак иначе. Просьба сделать погорячее или похолоднее изменит лишь колорит страданий. Да и вообще, голову мой, не мой, все равно дома перемывать, а одежду с оставшимися волосами придется отправить в стирку. У меня даже есть специальная кофта для похода в парикмахерскую. Из первой категории я ее перевел во вторую, то есть в люди уже в ней не выйдешь, а вот для спецзаданий вполне себе.
Голову тебе намыли, теперь стоит и посушить. А это значит, что волосы стоит уложить в стиле Элвиса Пресли с зализанной назад челкой. Уважаемые парикмахеры, нам стыдно потом так до дома идти, а в скрепных местечках можно и по лицу за подобный причесон получить.
Если уж в свою парикмахерскую пойти не получилось, то я не жду, а иду туда, где с порога заявляют: «Брат, как постричь?» Да-да. Теперь и мужики стригут, и это не зазорно. Я не про пафосные цирюльни с полупокерами, где наливают виски посетителям и дают поиграть в приставку, а про суровые «волосострижни» с бородатыми мужиками, способными раскидать, кто они есть по жизни и чем дышат.
Так, голову мы тут мыть не будем однозначно. Как-то я не готов к тому, чтоб мне ее мыл мужик. Когда женщина, сие приятно. Есть в этом даже нотки чего-то возвышенного. В других случаях, фе-е-е. Извольте! Пусть этим в цирюльнях
Серебра он хочет. А вот шиш!
Ехал Микола по дороге, ехал Микола в свою берлогу, у барышни был, мед, пиво пил, чутка и в рот попало, но то вчера было. Ехал Микола лесом-полем, дружинник дорожный приметил его, палкой своей полосатой машет, в свисток воздуха дает, грозным казаться тот хочет.
– Ваши грамоты берестяные! – молвил страж путей и сообщений.
Микола ему одну бересту показывает, вторую, тот внимательно смотрит и говорит: «Пройдемте до телеги, государем выданной!» Хлопец наш садится, дружинник рядом, смотрит подозрительно, око казенное, пишущее свидетельства преступные настроил.
– Пил? – буравя взглядом из-под черных густых бровей, молвил страж.
– Я? – возмутился Микола.
– Ты!
– Да я ж чарку одну только опрокинул, да вчера, уж все и выветрилось, поди, – подумал наш хлопец, – Не пил! – твердо ответил он.
– А коль не пил, может, до здравницы прокатим с ветерком, да подтвердим сие?
– А коль желает барин, можем и прокатиться.
– А коль пьянство подтвердится, бересту заберут по суду праведному, знаешь? Да, будешь год, аль два пешком ходить, да штраф в казну недурный.
– А все выветрилось, не докажете! Буду вожжи тянуть в беседе нелицеприятной на себя, да коней во всю прыть гнать. Или все ж остался пар пивной в телесах моих? Да не-е-е, какой там? От чарки ничего и не будет. Серебра хочет, чует моя душа, серебра, а вот шиш! – подумал-подумал Микола и молвил, – Коль виноват, буду готов к суду, а ежели нет, пусти до дому, государев человек!
– Домой путь держишь?
– Домой путь держу!
– Откуда?
– С Обираловки.
– А где был, тайна?
– Чего ж тайна, если не тайна. У барышни был. Жениться хочу. Мила она сердцу моему, барин. Вот смотрю на нее, и аж жить хотца!
– А ты мне тут по ушам не катай! Праздник какой был?
– На побывку ездил.
– Как-то не по-людски. До свадьбы и на побывку.
– Чего ж не по-людски? Свататься ж ездил и побыл.
– Ага, попался? – оживился дружинник, – Значит, мед-пиво пил?
– Мед пил, пиво не пил.
– Какое ж сватовство без гулянки.
– На кольцо обручальное все серебро ушло, на сватовство и не осталось, потому и без гулянки. Нынче сложно жить люду простому, особо не разгуляешься.
– А может до здравницы доедем?
– Так едем уж! Чего ждать-то? Я готов. А там хоть к судье сразу. Мы в Машково – честный люд. Если по справедливости, то ответить нужно за дела неправые пред чином важным. Не спорю! Едем!
– Так говорим мы.
– Говорим, аль едем?
– Вот поговорим, да поедем. Я, когда к телеге твоей подошел, чую, пахнет пьянством лукавым, да не просто пахнет, а забористо воняет, будто из бочки пиво пил, а сейчас вроде и не пахнет.
– А я ж не пью, барин. Показалось может?
– Как это не пьешь? Говорил же, что если б серебром богат был, то гулянку устроил.
– То для других. Уважить ж надо новую родню. Я-то вообще не пью.
– А как уважить, коль не пьешь?
– Словом уважить, барин! Словом!
– Точно не пьешь? – страж насупил свои густые черные брови.
– Знахарь у нас в Машково живет, Верославом звать, травку какую-то пожевать дал, пошептал-пошептал, притоптал, три круга вокруг меня сделал, и все – не хочу пить.
– Вообще?
– Вообще! Приезжайте, барин, и вас отшепчет, коль недуг есть.
– Нет недуга, болезнь души есть свойство человека.
– Ну пустите меня домой, государев человек, не пил я.
– Точно не врешь?
– Так вот я тебе и сказал, рожа взяточная! Серебра он хочет! Ц-ц-ц. Какой, ах, только подумать. Шиш! – подумал Микола, – Точнее некуда, – объявил, как отрезал.
– Ла-а-а-адно! – дружинник отдал путнику берестяные грамоты, – Может и показалось! Но ты смотри у меня.
– Куда?
– В суть.
– Как скажете, барин.
– Ровной дороги.
– И вам не болеть.
– Чего?
– Милости просим в наши края. Верослав отшепчет, если надо.
– Еще чего.
– Пойду?
– Пойди.
– Серебра хотел, плутовец! – подумал наш хлопец и прыгнул в телегу, – А вот шиш! И не таких видали…
Надежда поэта
В какой-то период Шурик решил, что надо что-то менять, и в первую очередь свою даму сердца Надежду. Она была неплоха, недурна, неглупа и еще много «не», что отсылали ее в сторону скорее положительных персонажей, которых этот еблуша был недостоин. Философ. Дьявол. Поэт. Три личины жили в нем. Первый искал продолжения смысла. Второй желал развеять скуку, ударившись в разгулы. А третий верил в остроту ощущений, дарующих глубокие строки.
Шурик потягивал сигарету, сидя на полу туалета, опираясь коленкой о грязный унитаз, и размышлял, как окончательно смыть Надежду. Та просто так исчезать из его жизни не хотела и все пыталась вывести его на какой-то разговор. А разговоры он не любил. Зачем спасать то, что уже на дне? Шурик просто исчез для нее. Да-да, не искал ни встреч, не брал трубки, не отвечал на сообщения. Просто испарился из жизни девочки.
Сигарета истлела и обожгла ему губы. Покинув свой бункер, Шурик пришел в кухню и открыл холодильник. Кроме кастрюли с двухнедельным супом ничего. Это последнее, что его связывало с Надеждой. Налил. Погрел. Половник. Тарелка. Ложка. Первая. Вторая. Не идет. Похоже испортился. Вылил в кастрюлю. Остатки предал канализации. Расстроился грязной таре. Бросил ее в раковину до лучших дней.
Осень рубила его с плеча депрессивным топором, отчего возникало желание стать медведем и уйти в спячку до весны, но мерзостный дождь не давал, ибо лупил барабанной дробью по окнам и, что еще хуже, по металлическому отливу.
Травяной чай потерял вкус. Огонь любви ко всему угасал. Взгляд Шурика упал на недочитанного «Идиота» Достоевского. Надежда обрести покой души угасала, а Федор Михайлович обретал смысл. Вновь. Но не сейчас, нет вдохновения. Сел пописать. Когда поток открыт, все потребности не нужны. Ни есть, ни пить. Творца здесь нет, он там. Теория расхожа с практикой. Наш – тут. Ни строчки. Полетел блокнот к стене, а следом ручка.
Гнетущая тишина убивала. Замолчала даже та троица, живущая внутри. Философ. Дьявол. И поэт. Подумал о Надежде. Чуть не написал ей с просьбой о приезде. Она бы не отказала.
«А если так?» – подумал поэт и грифель заскрипел по желтой бумаге…
Импульсивные дамы
Возвращают подарки
Своим бывшим.
Так вшиво вышло,
Что приправляют кислотным мотивом,
Мол, ты–противный!
Кретин
И мразь!
И так раз за разом.
Проходят их дни,
Меняются лишь мужики,
А жизнь остается прежней.
Улыбка натянута,
Счастье приходит все реже и реже.
Пока сердце скрежет, шатается психика.
Вопли. Клиника. Битая посуда.
Идея, что все мужики – суки.
Не пошло к возврату?
Нужно успеть до девяти к ломбарду,
Затем в бар.
Караоке.
Конвульсивные крики под водку.
«Бармен, плесни даме стопку!
Не видишь, как ломит душу?
Видишь?
А края?
Крохобор!
Долил?
Мискузи! Пардон!»
Радость ангела. Крики фурии.
Ретроградный Меркурий,
Что ляжет на Марс.
«Гарсон, лей, мне нужен катарсис!»
Лекарств от мытарств не найти, хоть упейся.
Песни.
«Шальная императрица», следом «Бабы – стервы».
Блевотные стоны по нервам. Истерика.
Старается петь страдалица.
Стыдно стаду, но рукоплещут.
Пламя внутри, снаружи сутулые плечи.
Добрый вечер!
Понравился кавалер кабачный.
«Табачку не найдется?»
Зачокались. Зачмокались.
А дальше секс по-собачьи
В сортире
Под мотивы шлепков по жопе упругой.
Поздравляю с новым кругом, подруга!
Шурик прочитал только, что написанное и изрек вердикт: «Хуйня!» – и с мясом выдрал лист из блокнота, смял его, поджег и кинул в пепельницу. Закурил. Он взял телефон и набрал Надежде…
Соседи
– Узы безумия раскрепощают, – подумал я, как услышал системное тыкание пальцем в оживший рояль, доживающий свой век на фоне памяти о былой соседке, что почила, а ее предприимчивый сынка коммерциализировал жилплощадь.
Кого только не было там. Ироды. Скрипачи. Пианисты. Слуги сатаны. Все, кто мешал мне спать своим музицированием. Я их выжил, применяя грязненькие приемы. Старина Ришелье гордился бы мной. Согласен, подленько, но, что не сделаешь, ради хорошего и доброго сна. У меня с ним проблемы. Знаете ли, люблю в потолок посмотреть по ночам. Ты не можешь уснуть, потому что тебе нужна идея, что будет бить в самое сердце, но ее нет. Мозг перебирает варианты в поисках хоть чего-то, за что можно зацепиться, но увы… Часы мотают стрелки. Восемь часов до будильника. Семь часов до будильника. Шесть. Ты проклинаешь себя. Считаешь баранов. Может, о баранах написать? Кудрявые подняли восстание против пастуха. Что за бред? Может, социальная ностальгия? Что там в детстве было? Так об этом лучше никому. А в молодости? И тут лучше никому, ибо уголовный кодекс. Там чьи-то чувства оскорбятся. Пять часов. Как завтра вообще работать? На кофе? А выдержит ли сердце? Может… И это не может. Четыре часа. Как сложно быть творцом. Выдавать по рассказу в день? Что ты вообще о себе возомнил? Ты кто? Чехонте? Хуй ты графоманский, вот кто. А они ждут. Ждут чего-то веселого и задорного, а в голове лишь мрачняк. И снова тьма. Никак не выберешься из этого болота? Ква-ква-ква. Три часа. Я зомби. Я чертов зомби. Невыносимо. Ты выключатель будильник. Ну ее эту работу. Справятся и без меня. Эх, уставший писака, заебавшийся от потока идей. Нажать бы кнопку «Стоп», но, боюсь, она окажется курком. Утро. Свет бьет по глазам. Спишь ты или нет – неясно. А вообще спал? Кажется, нет. Идей нет. Ничего нет. А должен писать. Был. Подвел их. Себя. Увы. Ах. Задремал. И-и-и-и… Бетховен… К Элизе. Тутуру-туру-турутум-туруту-у-ум-туруту-у-ум. Такие дела. Понимаете теперь меня? Я ни в чем не виноват, так сложились обстоятельства.
Жили надо мной и хорошие люди, что использовали рояль как подставку для цветов. Были и похуже – с орущим ребенком, но благо быстро съехали. Затем снова тишина. И вот опять кто-то дорвался. Одинокий палец засаживал в крепкую клавишу. Отдавало в мозг. Встал. Умылся. Вода отрезвляет разум. Сколько ясных идей приходит человеку в душе?
– Надо идти! Зло душат в зародыше!
Выждал еще какое-то время, дав шанс на сознательность, но увы и ах, долбежка продолжалась. Мерзкий звонок ознаменовал мое пришествие. Рояль заглох. Тишина. Я позвонил еще раз. Послышались легкие и быстрые шаги. Врата отвалились, но не полностью, а лишь на длину цепочки, что связывала дверь с косяком. В пространстве объявились пусто хлопающие глаза и губешки, приправленные порцией современного пышного позорища.
– Дамочка, вы издеваетесь? Вас заклинило? Ну сколько можно?
– Ты кто? – резанула та.
– Конь в пальто. Сосед снизу.
– Так и иди в стойло, конь! Не ого-го-кай тут, – дверь захлопнулась.
– Ах, так? – негодования во мне было, хоть отливай, снова давлю на звонок, долго звоню.
Жизнь во вратах объявила продолжение на повышенных тонах. Я уже набрал воздух в легкие, чтобы начать дебаты. В голове даже мысль назрела, блеснуть умом, мол, тут не абы кто, а человек, готовый бороться за свои права на тишину. Звучало сие примерно так: «Чем безнаказаннее человек, тем больше себе он позволяет. Иногда ему стоит бить ложкой по лбу, чтобы приходил в чувство».
Открылась дверь. Резко и полностью. Весь свет, льющийся из квартиры, прерывала черная стена. Я серьезно. Видели в кино огромных африканских молодцев, выросших на «Растишке»? Вот именно такой сейчас стоял предо мной, и, кажется, он был явно недоволен.
– Ты кто? – без признаков какого-либо акцента выдал черный богатырь.
– Сосед снизу, –
– И хули тебе надо, сосед снизу?
– А вы не могли бы…?
– Не могли, – дверь захлопнулась.
Позвонить в дверь снова не хватило смелости, а вот хозяину квартиры Егорке еще как хватило.
– Что за странная компания? Надо бы узнать у местной разведки! – Я смело отправился в самое логово ГРУ, то есть к бабкам, полирующим лавки у подъезда. Они накидывались, как пираньи, не жалея никого и ничего. Багровыми становились реки после их бурной деятельности.
Агенты разведки были не в духе, отчего покрыли меня свирепым кудахтаньем и выдвинули обвинение в преступлении против человечества. Кто-то наблевал на лестнице между первым и вторым этажами.
– Многоуважаемые судьи! – начал я свою оправдательную речь. – Зря гневаетесь.
– Вы посмотрите-ка, как лопочет! – Язвительно била козырным тузом глава ячейки ГРУ в Люберцах Зоя Львовна.
– Да-да! – поддержали своего лидера агенты под прикрытием.
– Своими глазами видел, мусор хотел выкинуть, а там эти?
– Кто это эти? – Зоя Львовна прищурила глаза.
– Эти, что в квартире почившей Аллы Григорьевны живут.
– Боярыни, боярыни квартира! – зашептали агенты под прикрытием.
– Да-да, девица там и мужик африканский.
– Неруся видели и проститутку с ним видели! – рассекретила разведданные глава ячейки.
– Это девка все заблевала! – подвел итог я.
– Врешь, алкота! Нажрался, поди, с этим своим Левкой и заблевал всю лестницу. Я на тебя жалобу участковому напишу. И Тамаре скажу, чтоб с тобой не якшалась. Бедной девочке голову всю вскружил. Знаем мы тебя! Поматросил и бросил. Когда на Тамаре женишься, сволота?
– Зоя Львовна, вы ж знаете, у меня есть жена.
– Бывшая, бывшая, – зашептали агенты под прикрытием.
– Бывшая! – подвела черту глава ячейки, – Вот она от тебя и сбежала, потому что ты лестницы все заблевал.
– Ничего я не блевал, это квартиранты новенькие. Девка, я ж говорю, а этот здоровяк ей волосы держал, чтоб товарный вид не попортила.
– Проститутка, проститутка! – зашептали агенты.
– Оставить галдеж! – гаркнула Зоя Львовна. – И на них напишу участковому, что публичный дом тут устроили.
– А вот и правильно! Мы такое не любим.
– А это уже Игнат Игнатыч разберется.
– Разберется, разберется! – зашептали агенты.
– Если свою толстую жопу со стула поднять сможет, – буркнул я себе под нос.
– Чего сказал? – хором закудахтали полировальщицы.
– Говорю, что готов оказать содействие в прекращении разврата в доме нашем.
– Вы посмотрите на него! Тьфу, алкота! – Зоя Львовна демонстративно плюнула на сухой летний асфальт.
Церберы были натравлены, а мои руки чисты. Идеально. Оставалось лишь наблюдать, как вешают клейма на моих новоявленных соседей, чем я, собственно, и занимался, попивая чай с клюквой под сигаретку на своем балконе. В компанию к моим соседям добавились еще две африканские девицы приятной наружности и округлых форм. Ну точно притон!
Сила давно не в кулаках, а в корке, предъявленной в обреченные глаза. Объявился наш участковый – Игнат Игнатыч. Круглый телом и ментально прямой, как палка, но с теплотой души. Страдая неопределенностью от грядущего завтра, он веровал, что этот пиздец когда-то закончится, но с годами угасал все сильнее и сильнее. Участковый напоминал мне престарелого учителя труда, что с убийственным похуизмом наблюдает, как его подопечные сражаются на линейках, изображая мушкетеров. В его адрес один за одним шли сигналы из ГРУ. Проституция. Разврат и похоть. А реагировать на бумажки как-то же надо. Поймал он меня выходящим из «Пятерочки» с двумя бутылками холодненького пивка и сыром-косичкой. Распихав по карманам поклажу, я высвободил одну бутылку и только хотел зажигалкой снести ей башку, как раздался уставший голос выдал: «Распитие в общественном месте!»
Я аж чуть не подавился слюной. Казнь пробки была отменена по приказу острого козырька. В последний момент. Публика, не получившая зрелищ, негодовала душой.
– Умеете вы вот, Игнат Игнатыч, трапезу испортить.
– Сопротивление правосудию! – парировал участковый, поправляя фуражку, что явно пыталась покинуть его головное озеро в лесу.
– Бутылка закрыта. Нет состава преступления.
– А ты мне поговори тут еще. В обезьянник хочешь?
– Это еще за что?
– Паспорт с собой?
– Нет, конечно. Кто вообще паспорт берет с собой, когда за пивом ходит?
– Вот, для установления личности и заберу. Суток на трое.
– А чего ее устанавливать? – рассмеялся я, – Будто вы меня не знаете.
– Нет паспорта, нет личности! Будем запросы отправлять туда-сюда.
– Куда это туда-сюда?
– Туда и сюда, ты мне зубы тут не заговаривай. Кто над тобой живет?
– Люди живут. Плохие люди. Они в рояль Аллы Григорьевны тыкают постоянно. Тык-тык, тык-тык, тык-тык. Представляете? Тык-тык. Пытка какая-то.
– А по существу?
– Мужик там живет, большой такой африканский. Как Илья Муромец здоровый, только черный. С ним три девицы. Две тоже африканские. Хорошенькие. И наша одна.
– Какая это наша?
– Ну наша, в смысле, славянской внешности.
– Так и запишем, – Игнат Игнатыч достал из нагрудного кармана своего кителя маленький блокнот и огрызок карандаша, – «Международная преступная группа, специализирующаяся на предоставлении услуг сексуального характера».
– Да-да, нужно подключать Интерпол.
– Без тебя разберемся, кого подключать, а кого не подключать. Все?
– Все.
– Точно все?
– А хотя, погодите! Красна девица, та, что наша, ну, славянской внешности, мерзкая до ужаса и чуть, что, сразу жаловаться своему этому богатырю, а он здоровый, как шкаф платяной, страшно за жизнь, Игнат Игнатыч. Нужно подключать ФСБ, ГРУ, СВР и Росгвардию.
– Без тебя разберемся, кого подключать, а кого не подключать. Так! Еще раз – проверяем: «Международная преступная группа, специализирующаяся на предоставлении услуг сексуального характера».
– И покушение на жизнь!
– И покушение на жизнь!
– Ага.
– Это уже мафия какая-то получается.
– А я вам и говорю, что нужно подключать ФСБ, ГРУ, СВР и Росгвардию.
– Без тебя разберемся, кого подключать, а кого не подключать, – участковый снял фуражку и почесал покрывшуюся потом залысину. – Дельце, что надо, только бумажки задолбаешься оформлять. Значит так, с покушением-то уж перебор, пусть едут на другой район с миром и делают там, что хотят.
– Игнат Игнатыч, вам орден же дадут за борьбу с преступностью. Вы не хотите орден?
– Так! Я тебя твои книжонки писать учу?
– Ну, нет…
– Вот и ты меня не учи, как работу свою делать. Без тебя разберемся.
– Да-да, я помню… Кого подключать, а кого не подключать.
– Чего?
– Проблема умного человека в том, что вокруг слишком много тупых, не понимающих по его логике очевидных вещей. Пояснять им, что «2+2=4», слишком утомительно для гениальности, оттого и страдает он, не желая опускаться до уровня базисов.
– Вот это хорошо! Не желаю опускаться до уровня базисов, – короткая пауза, – а, базис – это что?
– Основа общественных масс.
– Вот, понял? Не желаю опускаться до уровня базисов! Мне еще отчет писать
– Уже, уходите?
– Честью имею, – Игнат Игнатыч поправил фуражку, – Распивать если будешь в общественных местах, накажу! Большой брат присматривает за тобой.
– Потерплю до дома, чтоб не беспокоить родственников.
– Каких родственников?
– Большого брата, Игнат Игнатыч.
– Это вот правильно, – расхохотался участковый, убирая свой блокнот в нагрудный карман кителя.
У подъезда я нарвался на активную деятельность ячейки ГРУ, которая яро обсуждала плотное взаимодействие с представителем закона и порядка Люберец. Меня они заметили лишь тогда, когда зажигалка, подпертая пальцем, отстрелила пробку с бутылки, что полетела прямо в урну. Душа подвигу ликовала. Захочешь так сделать еще раз, не выйдет.
– Алкота! – гаркнула Зоя Львовна.
– Алкота, алкота! – прокудахтали ее агенты.
На этом их интерес пропал. На лестнице попался африканский Илья Муромец, который сурово посмотрел на меня, отчего я вжался в стену. Широта его ебала от природы. Следом проскочили две его черненькие сестрицы. Они безмятежно улыбались, а в глазах тоска.
– В заложниках, наверно, держит! – подумал я, а в голове прозвучал голос участкового, – «Международная преступная группа, специализирующаяся на предоставлении услуг сексуального характера». Ну точно в заложниках держит.
Пивко было приятно утилизировано моим организмом, а душа, как правило требовала продолжения. Нет, я не алкологик. Я – творец. Кризисный. Дефицит рождения новых строчек вибрирует душу, отчего та страдает. Приходится пить. Нужда, сами понимаете. Не более того. Я бы рад бросить, но последнее время писать без чарки веселящего эликсира не выходит. Порочный круг творца, такие дела. Да и с такой жизнью, как не пить? То полотенцесушитель потечет. То копчик заболит. То на работу устроишься. Бед полная авоська, куда ни глянь!
Сел перед ноутбуком. Впереди меня ожидала долгая медитация в виртуальный белый лист.
Знаете ли, встречаются такие книги, от которых не оторваться. Время не властно над ними, пока разум жадно поглощает страницы и жаждет узнать, что же дальше. Сие может показаться безумием, кто не испытал такого. Одержимость складным текстом пугает несведущих. В мечтах моих был именно такой роман, идея о котором ебала мозг не первый год, а пальцы не хотели выдавать ничего длиннее веселенькой повестюшки о злоключениях Виталия Штольмана, то есть меня, вашего покорного слуги.
Снова застрадал рояль.
– Хватит! – заорал я, что есть мочи. Тонкие перекрытия донесли мой посыл до адресата, но нужного эффекта добиться не удалось, начались беспорядочные удары по клавишам, – Ну все, я тебя сейчас прибью! И пусть меня посадят, но, помните, это состояние аффекта.
Я выглянул на балкон. Ячейка ГРУ работала по расписанию.
– Зоя Львовна, здравствуйте еще раз! – крикнул я самой главной из восседающих на лавке.
– Чего тебе, алкота?
– А наш большой африканский сосед не возвращался?
– Я, что следить за ним должна? Развели тут, не знамо чего! – Зоя Львовна посмотрела в небеса и перекрестилась, за ней повторили ее подруги.
– А я, кажется, знаю, куда он с девками своими пошел.
– Кто ж не знает? – агенты ГРУ дружно расхохотались, – На панели их сейчас всех расставит и будет клиентов собирать, а вернется только под утро. Я в окно видела. Когда их уже Игнат Игнатыч всех посадит. Повезло-то на старость лет с такими соседями. Ты еще тут, алкота, душу треплешь.
– Спасибо, Зоя Львовна!
– Иди уж, чертяга! – гавкнула в ответ глава ячейки ГРУ.
– Чертяга, чертяга! – прошипели ее агенты вслед.
– Значит, это Белоснежка там шалит с роялем, – я зашел на кухню, рояль по-прежнему страдал, – ну, держись, идет к тебе разъяренный гном.
Взлетаю по лестнице, долблюсь в дверь. Когда мне не угрожают пиздюлями, я, охуеть, какой смельчак. В пространстве меж вратами и косяком объявились пусто хлопающие глаза и губешки, приправленные порцией современного пышного позорища.
– Ты уже заебала, ей богу!
– Ты кто?
– Сосед снизу, забыла меня?
– Это ты что-то гадкое постоянно орешь?
– Я!
Дверь захлопнулась, за ней шубуршание, затем открылась на половину. Предо мной стояла прекрасная Афродита. Лет двадцать с копейками. В халате, но накрашена. За махровыми толщами скрывались аппетитные формы.
Есть люди, что делают ставку лишь на свою красоту, был бы мозг, ставили бы на что-то еще, ибо глупо хранить яйца в одной корзине.
– Залетай на стрим.
– Ч-ч-чего?
– Ну, не хочешь, как хочешь, – Афродита начала закрывать дверь.
– Да погоди ты, – я остановил движение врат, – А этот твой верзила не вернется?
– Джон?
– Наверно.
– Боишься его?
– Я? С чего ты взяла?
– Ты заходишь или нет? Время – деньги.
– Д-д-д-да.
– Дверь закрой! – девчушка, навиливая своими упругостями отправилась в недры квартиры, при этом эротично потеряв свой халат.
Публика в лице меня воззрела ее приятный тыл, прикрытый лишь тонким слоем материи в районе упругой задницы. Из комнаты донеслось что-то на ломанном английском и забренчал рояль. Туц-туц-туц.
– Была, не была! – подумал я и последовал за очаровательным суккубом.
Егорка похоже освежил ремонт. Обстановка казалась приятнее. Я заглянул в первую попавшуюся комнату, где стояла огромная кровать, а на нее направлен дешевый киношный свет и камера на штативе.
– Они тут порнуху снимают или что? – подумал я, мои опасения подтвердились, как только посетил вторую комнату и обнаружил там атрибуты разврата, – Вот это да! Этому городу явно не хватает инквизиции, что-то темные силы уж очень распоясались!
В третьей комнате перед роялем сидела Афродита и клацала по клавишам. Туц-туц-туц. Голая. Почти. Рядом камера на штативе и ноутбук с трансляцией. Должно было быть возбуждающе, но мне стало страшно.
Современные мужики – это мальчишки, отрастившие яйца и заимевшие деньги на такие вот игрушки. Пошлость нынче стала нормалью. Да чего уж там говорить, вот перед нами представительница целого класса дам, выставляющая свою пилотку напоказ и гребущая бабло лопатой. А ведь скоро ракеты некому в космос будет запускать, одни блогеры и сиськотряски. Такая вот идея у современной молодежи, не до коммунизма. Построили, блять, счастливое будущее! Потерянное поколение в театре дураков, ни больше, ни меньше. Люди конкретно ебанулись и выдают это за норму, мол, я такой уж человек, извините! Ага-ага, иди ты на хуй лечиться. В психиатрию на второй этаж и налево.
– Вы чем тут вообще занимаетесь? – голос мой был взволнованным. А как тут быть спокойным, когда пред тобой голая женщина?
– Вино будешь? – девчушка взяла с рояля стакан с красным вином и протянула мне, при этом не переставая издавать истошный звук.
– Не откажусь! – пойло оказалось теплым, пошло мерзко, но надо было чем-то смочить голову, – Тебя как звать-то?
– Милослава. Это сценическое имя.
– А в миру?
– Неважно.
– А зачем ты играешь на рояле?
– Заказчику нравится.
– Фетиш такой?
– У каждого свои фантазии.
Раздались мощные пиликания
– Заказчик хочет, чтобы ты присоединился! – счастье в глазах этой девочки обрело смысл.
– Чего?
– Ну трахни меня, а он посмотрит.
– Чего? Вы тут совсем ебанулись?
– Сто долларов!
– Мы живем сейчас в таком мире, где быть нормальным уже ненормально?
– Душнила!
– Это что-то типа: «Чтобы понять себя, нужно пройти через дерьмо?»
– Душнила-а-а-а! – Милослава расхохоталась, попахивало реальной психиатрией.
– Вы там еще и порнуху снимаете в соседней комнате?
– Это хобби.
– Хобби? Люди обычно крестиком вышивают или марки коллекционируют.
– Хочешь там поучаствовать? – Милослава пропустила мимо ушей мой выпад, – Могу с Джоном проговорить. Надо расширяться! Нужны новые лица!
– Да не, спасибо! Я пойду.
– А за двести баксов?
– Я в этом пиздеце участвовать не буду.
– Ну пока тогда!
– А ты сама здесь или тебя заставляют этим заниматься?
– А разве похоже, что я заложница? – пальцы ее снова ударили по клавишам. Туц-туц-туц.
– Прощай, Милослава.
– Дверь там прикрой!
Я вышел, полный смятения и недовольства этим прогнившим миром. Куда вообще он катится? Ясно же, в ад! Или прикатился уже! Демоны повсюду и ворочают свои делишки. Мне начало казаться, что я живу чужую жизнь. Какую-то хуевую чужую жизнь.
Напишу-ка я об этом. Знаете ли, когда пишешь по реальным событиям, то пальцы сами строчат по клавиатуре, что аж дым идет. Меня даже звук рояля уже не бесил, ибо я провалился в творческий поток.
Но какой финал? Сидел размышлял. Неожиданно музыкальные страдания сменились звуками кипиша сверху. Я прислушался, какие-то вопли на русском и на нерусском. Ничего не понятно, но очень интересно. Посмотрел в глазок. На моей площадке бдила ячейка ГРУ в полном составе. Я приоткрыл дверь.
– Ну чего там? – прошептал я.
– Тс-с-с! – синхронно все агенты приложили пальцы к губам, а затем взоры их снова направились вверх.
– Прикрыли лавочку, да?
Ответа от разведчиц я так и не дождался, зато вот действо само сообщило мне финал истории. Повязали всех. По лестнице победоносно спускался Игнат Игнатыч, за ним какие-то молодцы в балаклавах уводили моих соседей, а следом Егорка, судя по всему участвующий в спецоперации по выдворению жильцов. Разведчицы тоже долго ждать не стали. Выждали минутку и отправились на свое штатное место. Закон и порядок в нашем доме восстановлены, а рояль стих. Это самое главное!
Время скидок
В жизни каждого мужчины иногда случается трагедия – рвутся его штаны. Да-да, прошлые джинсы служили мне верой и правдой еще и в прошлом десятилетии. Решил, что пора. Да еще и толстовку надо, холодно ж стало, а старую я в масле машинном изгваздал. Зима стабильно подбрасывала в мою жизнь сраного дерьма. Каждый раз. Пережил зиму, плюсани еще год к своему ничемному существованию. Я, если и когда-то помру, то это случится именно зимой… В драных джинсах и замасленной толстовке.
Надел свой винтажный трехполосный «Адидас» и отправился в «Мегу». Для тех, кто не в курсе, это торговый центр в Москве площадью с микрорайон в провинциальном городе. Чего там только нет, потому-то и отправился на поиски джинсов и толстовки. Тем более время скидок. Куда ни глянь, минус двадцать процентов, минус тридцать, минус пятьдесят. Аттракцион невиданной щедрости. Почему бы и нет?
По джинсам все просто, идешь в «G.J.», выбираешь любые без дырок, время сделает из них самый модный фасон, а еще лучше, чтоб последний размер, тогда жирная скидка обеспечена. На кассе мы ударили по рукам, и я ушел довольный с покупкой. За тысячу четыреста. Почти бесплатно. Почти даром. Я, знаете ли, своего рода тоже торговец.
А вот поиск толстовки отправил меня в вояж по магазинам. Ненавижу! Ненавижу эти путешествия. Почему? Везде люди, а я умею читать, что написано на ценниках и трогать материал, но нет, как только ты пересекаешь порог, эти акулы готовы разорвать вопросом: «Вам что-нибудь подсказать?» Натянутая улыбка. Фальшивая радость. А сами сопровождают, чтоб ты ничего не умыкнул. Ты же в «Адидасе» и вызываешь лишь подозрения, а не возможность что-то купить. Как же надоела эта дискриминация гопников в обществе. Как говорится: «Вот и вся любовь!»
Выдаю свои требования: капюшон, без флиса, теплая. Мне предлагают все варианты. Тут показывают, там показывают, нужного ничего нет. Напоминают о скидках. Впаривают что-то другое. Ржу в голос. Загадочно ухожу. Они же не знают, что о них будет написан какой-то рассказ или очерк. Ты говоришь с писателем, а он лишь делает вид, что поддерживает беседу, ибо пожирает тебя, твою личность. Похититель личин, не меньше. Ожидай себя там, на страницах его историй. Встречаешь по одежке гопаря, а проводить не факт, что сможешь. Шучу! Он может оказаться, кем угодно. Они даже не думали, что я гений мысли, а мне просто оставалось наблюдать за ними и делать выводы. Нет, не обижался, как десятиклассница, а записывал, извращал, публиковал. Интересно, когда еще «извращал» и «десятиклассница» встретились бы в одном предложении? Насколько сие лет тянет? То все шуточки. Вы же поняли? Ой, уже пишете донос? Извините, коль обидел.
Нагулял аппетит, пока философствовал. Решил отведать пережаренной курицы. На фудкорте поскандалил с толстой барышней за право обладания стулом, благо руки у нас были заняты, а то ж она грозилась хлестнуть по наглой роже. Я уверен, что это не блеф. Такие никогда не блефуют, они бьют. Агрессивно. Хлестко. Будто ты виноват во всех их невзгодах, а созваниваться с головой – дельная идея, рекомендую.
Поиски были продолжены, ибо бабки жали карман. Проблематика бедных состоит в том, что привалившие деньжата должны быть обязательно потрачены на какую-то хуету и не мозолить душу своим присутствием. Нет денег – нет проблем. Никогда не понимал жлобье, сжимающее трясущимся кулачком кровно заработанные своим горбом гроши и так не потратившее их, унеся в могилу. Там звенящие монеты вряд ли понадобятся, но скупость все равно займет большую часть этих душенок. У некоторых людей алчность превосходит даже страх смерти.
Я перешел через мост и ушел в другую часть «Меги». Хожу и твержу как попугай: «Капюшон. Без флиса. Теплая». Где-то бегают, ищут. Где-то смотрят, как на нищету, мол, что ты вообще забыл в «Армани»? Иди уж отсюда! Я-то пойду, но домой ты поедешь на той же маршрутке после смены. Деляги, ей богу! Нашел то, что надо. Даже померил. Идеально. Только стоит двадцать одну тысячу рублей. Представляете? За
В «Ашане» меня приняли, как родного. Почувствовал себя среди своих, даже воздух стал приятнее. Вот, где пролетарии всех стран объединяются. В поисках скидочной сковородки и ананасов. Прихватив банку «Ред Булла», чтобы разлепить глаза, и пару книжечек из туалетной бумаги по двести рублей, я покинул этот филиал людских пороков навсегда. Хотя нет… 11.11 – же сезон новых скидок. Охота за толстовкой продолжается.
Говно
Говорят, что свое говно не пахнет, так думала наша героиня. Ольгой ее звать. Жила она с мелким сынишкой, который отправил в далекое канализационное путешествие устройство для устранения запаха в унитазе, сверху лег хорошо переваренный ужин и пол рулона туалетной бумаги. Нажатие заветной кнопки ознаменовало начало квартирного потопа. Говно пошло верхом. Малый с криком убежал, сначала от наступающей дезинфекции, затем от матери. Там еще и ремень в дело позже пошел, но это уже другая история. Не стоит мешать фекалии с воспитанием.
А Оле на работу как бы. Ситуация патовая. Бедолагу в школу, окно на максимум открыто, сама эвакуировалась в душный офис. Битва со стихией перенеслась на вечер.
Зачем вызывать сантехника, когда сильная и независимая женщина может все сама. Ну хотя бы доломать. Сначала ж надо самой попробовать, а уж потом звать на помощь мужика с крепкими ручищами.
Утреннее свое говно никуда не делось, и оно оказывается пахнет, причем так, что в квартире случилась химическая атака уровня Осовца. Жить Оле не хотелось. Долго думала, как быть, отговаривала себя, переживала, и все же сунула руку в водные глубины. По плечо. Блевала туда же. Все действо сопровождалось заинтересованными возгласами мальчишки, катающегося на двери: «Мам, ну скоро еще, кажется, я какать хочу!»
Шарилась-шарилась она, но ничего не вышло. Пришла идея разобрать унитаз. Из инструментов лишь плоскозубцы. Болты пошли легко на удивление. Унитаз покинул место вечности, дернув гофру из стояка. Олю снова обдало порцией говна, льющегося во все стороны.
Мальчишка по-прежнему катался на двери и задорно хохотал, чем знатно бесил мать: «Мам, а почему так воняет? Скоро ты уже?»
У Оли начал подергиваться левый глаз. Тряпки не помогали, потому черпала она совочком в ванну. Как отмывать ее, вопрос третий.
«Прощай маникюр! – подумала Оля, – А я за него только на этой неделе две тысячи отдала. Эх!»
Рука в стояк полезла уже смелее. Поза – коленно-локтевая. Таких извращений не видели даже самые ебливые. Достала сначала бумагу, затем и пластмассовое устройство для устранения запаха. Бинго!
«Мам-мам, какая ты молодец! Я какать уже сильно хочу!»
Счастье оказалось слишком далеко, гофра не вставала обратно. Целый час, нет, два, Оля провела в луже говна, пытаясь сделать так, как было. Совать – не женское дело. И вот наша героиня, пахнущая далеко не ароматами «Dior», на всех парах мчит в закрывающийся магазин сантехники, спереди на пиздюлях перемещается ее малый, но это уже другая история. Не стоит мешать фекалии с воспитанием. Люди оборачиваются то ли от семейной драмы, то ли от вони. Ароматный запах разнесся по всему району. Оля с порога заявила о своих самых серьезных намерениях. Продавец не задавал лишних вопросов, ибо противогаза не было в наличии, дышать ему было сложновато.
Счастливая Оля на всех парах мчит домой, размахивая гофрой, спереди на пиздюлях перемещается ее малый, но это уже другая история. Не стоит мешать фекалии с воспитанием. Лифт. Уж было дело нажала она свой этаж, как попросил сосед придержать. Придержала. Старый ботаник в очках зашел, принюхался и выбежал до закрытия дверей. Оля крикнула ему вслед гадость, но это было не самое страшное, по сравнению с тем, что он испытал ранее. Новая гофра встала на место. Не с первого раза, но встала. Унитаз вернулся на штатное место. Контрольный запуск. Максимальное напряжение.
«Мам-мам, какая ты молодец! Я можно уже покакать?»
Барабанная дробь. О, чудо! Мальчонка добрался до унитаза. Далее парко-хозяйственный день. Отмыла санузел, саму ванну, сына. В ночи дошли руки до себя. Горячая ванна. Пена. Морская соль. Свечи. Вино. Идеальное завершение дня. Махровое полотенце. Махровый халат. Доброй ночи. Отмена. Что это льется из-под ванной? Оля трясущимися руками звонит в аварийку. Сначала занято, затем взяли, затем выдали тридцать пятый номер. Отчаяние взяло верх, что загнало ее под ванну. Оля со всей силы крутанула гайку на сифоне, отчего сорвала ее. Вода пошла значительно сильнее. Пробка переместилась на свое штатное место, а вино в Олю. «Ебись он все конем!» – решила страдалица и направилась спать. – Вода не говно, вода не пахнет! Кстати! А где в унитазе устройство для устранения запаха?
Она
Она была загадочна. Она была располагающей. Глаза ее горели и выразительно сообщали о желании идти навстречу, но вслух говорила совсем другие слова, позволяя лишь тонкие намеки на дальнейшее развитие событий. Ему же нравилась эта игра, в которую погрузились двое. Она не толкала, а он не давил, однако ж меж ними зарождалась связь. Сначала иллюзорная, затем крепчала. Они будто сбросили все оковы, что держали их, вспорхнули навстречу, навстречу чему-то особенному, чему-то мягкому и теплому, притягательному. А на земле осталась совсем другая жизнь с осколками разбитых сердец, невнятных и навязчивых людишек, полных лицемерия и гнили. В полете их зарождалось нечто светлое и чистое, что слишком непорочно для этого мира. Часы, минуты и секунды улетали, был только миг, что топил одни горящие глаза в других. Даже выжженная земля дает ростки. Они прорываются сквозь толщи безжизненной пустоты, полной боли и страданий, навстречу к солнцу, что дарует жизнь. Жизнь безмятежную и чистую. Они летели вопреки, не почему. Кто мог бы подумать – даже не гадал, кто не представлял подобное – не жил.
Она любила его всем сердцем. Слова были не пусты, ибо подкреплялись любимыми пюрешкой с гуляшом к каждому его приходу. А он любил поесть, но ее больше. Свет, разбавляющий тьму, пробегал по контурам ее прекрасного девичьего тела Афродиты. Из уст лились стихи Бродского. Иногда жизнь удивляла там, где и не ждешь.
Она игриво хохотала по финалу акта страсти,
Бесплатная психологическая помощь
Леха удобно расположился на диване перед экраном телевизора, с наслаждением раскладывая атрибуты сегодняшнего футбольного вечера. Суперкубок Испании. Королевский «Реал» против своего вечного противника, каталонской «Барселоны». Заруба намечается, что надо. Как без пивка, чипсонов, рыбки и прочих морепродуктов? Правильно! Никак! Все складывается просто как нельзя лучше. Дети уложены спать, жена отвлечена корейской слезливой дорамой. Идеальный вечер… Должен был быть, однако ж прямо перед стартовым свистком объявилась супружница.
– Ленка сейчас придет, мы посидим чуть-чуть.
– Ага, – не отвлекаясь от телевизора согласился с ней Леха, – давай-давай.
– Тебе совсем не интересно, почему она придет?
– Аня, мне интересно, забьет сегодня Мбаппе или нет? Купили, блять, дрова с зарплатой в кучу денег.
– Алексей, – женщина выдержала легкую театральную паузу, чтоб ее ненаглядный обратил полноценное внимание, – вот у Лениного Степки все с этого тоже начиналось.
– С чего это этого?
– Вот с этого всего! – Аня обозначила претензию к идеальному вечеру мужа.
– Начало-о-о-ось! Что ты там себе снова надумала?
– Степа ее тоже футбол смотрел-смотрел, а потом ставки начал ставить… И проигрывать.
– А я тут при чем?
– Ты в группе риска!
– Го-о-о-ол! – Леха вскидывает руки вверх вместе с Мбаппе, побежавшем праздновать взятие ворот. – Видала? Видала? Забил! Не зря его купили! Машина! Пятая минута, и уже гол. Нет, ну не красава, а? А я тебе скажу: «Красава!» Папа Карло кого попало не покупает. Машина! Просто машина!
– Какой еще Папа Карло?
– Карло Анчелотти. Тренер «Реала».
– Ты меня вообще слушаешь?
– Да-да! Чего говорила?
– Ты в группе риска!
– Какой еще группе риска?
– Ань, ну чего ты начинаешь? Степка – лудоман, его лечить надо.
– Ленка от него ушла поэтому!
– И?
– Вот если ты будешь играть, то я тоже от тебя уйду.
– А с чего ты взяла, что я – ставочник?
– У тебя никогда не было желания поставить на игру?
– Желание-то, может, и было, но это ничего не значит.
– Во-о-о-от, уже желание есть, а значит на кривую дорожку ты уже встал.
– Так все! Не мешай мне смотреть футбол. Иди там Ленку свою жди. У меня тут дела поважнее.
– Что и требовалось доказать! Футбол дороже жены.
Леху, как ни странно, спасла Ленка, что буквально вбежала в их квартиру, отчего пыхтела, как охотничий пес, только что загнавший дичь. Он недолюбливал эту дамочку, она плохо влияла на его жену. Почему? У той все было по плану. Вся жизнь расписана. Школа. Институт. Свадьба. Дети. Все четко, по делу и в нужное время. Никакой импровизации. Только план и выполнение плана. Не человек, блять, а робот! Со Степкой она только промахнулась. Как-то он в ее концепцию идеальной жизни не вписывался, хотя мужик, как мужик. Двадцать лет в МЧС отработал, на заводе сейчас в пожарной безопасности. Работает, в общем, иногда пьет, иногда играет. С переменным успехом, правда, когда в плюсе, когда в минусе. С кем не бывает? Ну сейчас, судя по всему, в минусе, но разве это причина для развода? Когда он ей новомодные «айфоны» покупал на выигрыш, что-то она не ерепенилась, а тут, посмотрите на нее, прибежала жаловаться, какая я бедная и несчастная.
Стал несчастнее и Леха, когда Ямаль сравнял счет.
– Ну, Мбаппе забил, уже хорошо! Еще бы пенальти и тотал больше 5,5, вообще бы идеально было. Кэф там жирненький.
Первый тайм пролетел незаметно, как и две заготовленные полторашки. Перерыв был ознаменован походом на кухню за добавкой, где во всю уже оказывалась бесплатная психологическая помощь. Под водку с вишневым соком и какую-то нарезку из сыра и колбасы. Когда женщине плохо, не до сантиментов, знаете ли. Жесткий набух. Сопли. Вопли. И все такое…
– Счет «4–1», «Реал» летит, гребанный Левандовски с пенальти вытащил их вперед, и Рафинья с Бальде добили, ну ничего, еще второй тайм, надежда есть.
– Ничего не говори мне про футбол! – залаяла сторожевым псом Ленка, – Пусть будет проклят тот день, когда придумали эту чертову игру.
– Тогда бы твой Степка ставил на хоккей, – рассмеялся Леха, закуривая у открытой форточки.
– Да пошел, ты!
– Леша, что ты на больное вот давишь? – заступилась за подругу Аня. – Этот Степа полтора миллиона в кредит взял и проиграл все. Представляешь, полтора миллиона! Это ж можно было новую «Весту» купить. Лена вон теперь с ним разводится.
– Говно – это твоя «Веста» за полторашку. В ней даже магнитолы нет. В ней вообще ничего нет. Да и дороже если, то тоже говно.
– Надо было раньше с ним развестись! – огорченная женщина, не обращая на спич об отечественном автопроме, бахнула водки, не чокаясь, и закусила колбаской.
– Лен, а ты его совсем не любишь?
– Может, и люблю! А может, привычка! Не знаю, что делать!
– Ладно, бабоньки, пойду! А то скоро уж второй тайм! – Леха достал из холодильника две полторашки холодненького разливного и удалился, – Не буду мешать вашей бесплатной медицинской помощи. – Сарказм сопровождался змеиным шипением.
Начался второй тайм.
Леха написал сообщение Степке: «Степа, твоя у нас, говорит, что разводится! Ты чего в натуре полторашку всадил?»
Пришел ответ: «Еще один гол и экспресс срастется. Кэф – 101. Ты ставил?»
Леха посмотрел, как Рафинья делает дубль, но горечь от поражения любимой команды перебивается выигрышем, ибо он поставил пять тысяч на Степкин экспресс. Гол Мбаппе. Пенальти. И тотал больше 5,5. Леха перемножил в калькуляторе телефона.
– Больше полумиллиона! – Ему хотелось прыгать и скакать, но делать он этого, конечно же не стал, ибо жена ничего не знала про утаенный от семейного бюджета рыжик, а лишь празднично осушил кружку пенного.
Пришло сообщение от Степки: «Три ляма на кармане! Плюс полтораха по итогу! Развод отменяется!»
Леха выпил и за семейное счастье своих друзей.
К пятьдесят шестой минуте у «Барселоны» удалили вратаря, но интерес к игре был уже потерян, во-первых, «5–1» не отыгрывается, а, во-вторых, душа хотела петь и перекура. Надо было перевести дух.
На кухне пьяные женщины уже во всю обнимались и плакали. Складывалось впечатление, что Степка уже умер, о нем говорили лишь
– Сеанс бесплатной психологической помощи закончен? – с порога расхохотался Леха.
– У Лены беда, а он смеется.
– Настроение хорошее, чего бы не смеяться?
– «Реал» твой отыгрался?
– Какой там! Безнадега!
У Лены завибрировал телефон. Банковское сообщение.
– Ань, ты посмотри, что этот гад делает? – она сунула подруге телефон, который на весь экран оповещал, что Степка перевел ей сто тысяч и сообщение: «Прости! Я вернул все долги! Вернись ко мне!» – Я от него ушла, потому что он играет, а он снова за старое.
– На «Барселону», наверно, ставил! – Леха не мог сдержать смех, – Какой там коэффициент на победу?
– Дурак – ты! – осадила его жена.
– Ну, может, все-таки люблю его? – задумалась Лена.
– Сто процентов любишь! – заступился за товарища Леха, – Это любовь! А еще через сто тысяч будет страсть, о которой даже постпубертатные подростки мечтать не могут.
– Лена, прекрати себя уговаривать! Деньги – это зло! Видишь, что они с вами делают? Это просто привычка, которую надо отпустить.
– Ань, что ты людскому счастью мешаешь? Не видишь, былые чувства проснулись? – Леха не унимался, но на него никто не обращал внимания, может, и к лучшему.
– Нет, Ань, я чувствую, что люблю его и не могу без него жить, – она тяжело встала, – Поеду!
– Куда ты собралась?
– К Степке своему! Так хочу его увидеть! У меня внутри прям что-то перевернулось. Я это чувствую! Вселенная подает мне знак! В гороскопе еще сегодня было написано, что стоит приглядеться к тайным знакам вселенной и они удивят.
– Сто косарей – это солидный знак вселенной! Тут не поспоришь! – Леха ржал уже в голос.
– Ты ж разводиться с ним хотела!
– Не могу я без него, подруга, понимаешь? Люблю дурака и все тут.
Психотерапия оказалась в упадке, когда воодушевленная Ленка упорхнула к своему ненаглядному, а «Реал» проиграл «Барселоне» со счетом «2–5», но грустила в тот вечер лишь Аня, что не смогла убедить подругу сделать правильный выбор, остальные все были в выигрыше.
– Леш, вот что делают с людьми азартные игры? – изрекла Аня, когда проводила подругу.
– Они делают их, либо очень богатыми, либо очень бедными, другого не дано. Чаще, конечно, бедными! Казино же всегда в выигрыше.
– Я тебя очень прошу, не играй никогда.
– Ну ты что-о-о-о! – Леха обнял жену, – Никогда-никогда!
– Правда?
– Правда-правда! – сказал он вслух, но мысли его были где-то в магазине электроники, в мечтах он уже покупал себе игровую приставку и футбольный симулятор.
Свадьба
Позвал меня как-то друганец Колька на свадьбу, да не просто позвал, а доверил почетную должность – помощник видеографа по аэросъемке. Да-да, со своим снаряжением и прочими прибамбасами. Он умеет экономить, а мне ему сними, да еще и подарок подари. Где-то в глубине начала душиться жаба. За такие заслуги потом еще и повысили до свидетеля, но жаба в принцессу не превратилась. А жаль…
Приехал я в деревню за день до торжества. Невесту не видел, зато видел всех гостей со стороны жениха. Душевные ребята, коим я составил компанию в торжественной казни двух ящиков водки, а затем и бочки пива в качестве поминального обряда уходящего холостячества. Чем кончился вечер мне неизвестно, да и остальным, вероятно тоже. Упал, где пришлось. Женишок определил мне койко-место у своих соседей, но разум мой осознал сие лишь на утро, когда проснулся от дикой волнующейся тряски. Открываю глаза. Предо мной красивая женщина. Тру глаза. Красивая женщина не испаряется. Выстрел в голову. Изнутри. Резкая боль.
– Вставай давай, свидетель! Через полчаса выезжаем! – орет мне красивая женщина, а вставать совсем не хочется. Поспать бы. Часов десять.
– Отстань, старуха, я в печали! – цитирую ей Ивана Грозного и отворачиваюсь к стенке, накрыв голову подушкой.
В районе звучит сирена. Боль невыносимая. Воздушная атака! Воздушная атака! Противник применил средства массового поражения! Как мерзко. Как мокро. Это что? Вода? Вылезаю из своего укрытия. Красивая женщина стоит с пустым ведром в руках и недовольно смотрит на меня.
– Баба с ведром – это к беде! – едва я договорил сию фразу, как противник приступил к новым атакам, в этот раз орудуя эмалированной жестяной тарой, – Убьешь же! Кто свидетелем будет?
– Плевать, кто будет свидетелем, нового назначим, а вот если Колька с Аленкой без аэросъемки останутся, меня прибьют! Вставай, говорю!
– Ты же меня и прибьешь!
– Я сейчас за ершиком схожу!
– Из туалета?
– Из туалета! Говняным! Всего тебя извачкаю, чтоб ты пах, как деревенский сортир.
– Умеешь ты уговаривать! И доводы какие весомые! Ты посмотри-ка! Ты не адвокат дьявола случаем?
– Хозяйка ершика.
– Все-все! Мир!
Встаю. Страдая, иду в душ. Легче не становится. Красивая женщина нацедила какого-то зелья. Выпил. Лучше не стало. Объявился муж красивой женщины, который уже с утреца залудил другого зелья. Из вчерашнего дня. Как звать хозяина квартиры, я не помнил, а спрашивать стыдно было, зато он меня очень хорошо знал.
– Володя, водочки? – зашел тот с козырей и достал из пиджака бутылку.
Вид был настолько ужасен, что низверглось содержимое моего желудка. Еле успел добежать до туалета. Сумел лицезреть и вышеупомянутый ершик, он и правда говняный. Хорошо, что удалось обойтись без сего аргумента. Когда закончил свой ритуал, ворвался в семейный скандал на фоне разногласий о времени суток, когда стоит пить. Лились эпитеты и метафоры. Женщины почему-то противятся утренним исцелениям души, у мужчин же этот вопрос носит философский контекст, который и пытался объяснить хозяин дома своей супружнице.
За окном заиграла гармонь, придав домашнему скандалу деревенского колорита. Красивая женщина схватилась за скалку. Зрелище было, конечно, интересное, но пришлось удалиться, ибо пора облачаться в парадные одеяния.
Идею с галстуком отмел сразу. Удавка лучше не сделает. Боюсь, что в следующий раз можно и не поспеть до фарфорового друга. А если в автобусе случится трагедия? Фонтан будет не сдержать. Представил, как меня будут бить ногами люди в парадном. Кто-то даже себе что-то порвет, орудуя конечностями, отчего еще сильнее разозлится и продолжит вымещать на мне свое извергающееся зло. Галстук ушел в саквояж.
Я взял чемодан с квадрокоптером и вышел на улицу. У дома стоял микроавтобус бати женишка. Японский. С правым рулем. Рядом с ним свадебный люд поправлял здоровье и восхищался автопромом страны восходящего солнца. Предложили и мне. Отказался, ярко удобрив цветы на клумбе. Хорошо, не в автобусе, потому-то все задорно и смеялись. Суки! Ржать, как кони ретивые, над умирающим человеком? Как бесчеловечно! Хотелось в тот момент изобразить свою бабушку, подперев руками бока и громко цокать.
– Володя, ты чего
– Коль, отстань. Я сейчас умру.
– Эй, ты чего? Тебе еще свидетельницу обхаживать, чтоб брак был крепким.
– Лучше на кладбище меня отвезите, бросьте в любую могилу, а там я уж сам разберусь, как испустить дух.
– Сначала съемки, а потом на кладбище.
Я продемонстрировал тремор рук женишку, он не оценил. Кто-то открыл шампанское, что отвлекло все внимание от меня. Под бурные овации все загрузились в автобус.
Едем в какой-то город за невестой. Все пьют, смеются и веселятся, я погибаю и на остановках удобряю цветы. Суки! Знали бы они, каких мне усилий стоит не сделать фонтанирующий экспромт во время езды.
Присоединился еще один микроавтобус. Начали петь, мне еще хуже. «Это первая и последняя свадьба, на которой я был», – проскочила мысль. – «А как снимать?» – Руки все еще тряслись.
Доехали до Нижнего Новгорода. Пробки. Песни. Фотосет. Пробки. Песни. Фотосет. Дошло дело и до меня. Какой-то мост. Фоном Волга. Видеограф бегает с камерой. Колька с Аленкой позируют и так, и сяк. Муж красивой женщины снова решил меня вылечить.
– А, была, не была! – подумал я и опрокинул стопочку, затем еще одну и еще. Красивая женщина стала еще красивее. Подействовало!
– Володя, а жидкость-то целебная! – орал тот.
Тремор прошел. Появился в руках пульт. Пластмассовая птица поднялась в небо. Поснимал молодых. Хороший пролет. И этот. Дугой. С подъемом. Класс.
Удары судьбы добавляют позуизма в происходящее. Кровь снова пошла по венам, а душа запела. Я запил. Хорошо запил. Желудок стал принимать и водку, и закуску. Вот она жизнь! Сказка, е-мое!
Снова пробки. Снова песни. Я уже состою из водки. Пою. Пью. Ресторан. Шатер. Регистрация.
– Коль, а как я буду и снимать, и возле тебя в шатре стоять? – спросил я у женишка.
– Да, брось, мы другого поставим. – Он позвал мужа красивой женщины, – Вот он будет!
– Так, получается, он будет свидетель, а не я.
– Свидетель – ты, а он там постоит. Для кадра. Петро, ты же для кадра?
– Его, оказывается, зовут Петро, надо запомнить. А еще лучше записать на завтрашнее утро, – подумал я.
– Володя, не егози! Я для кадра! Титул не отнимаю, не ссы! – прокомментировал муж красивой женщины и зафиналил протяжным желудочным рыком.
– Ничего не понимаю, Коль!
– А тебе и не надо ничего понимать! – Женишок отдает мне рюмаху, я пью, – А вон и свидетельница.
Смотрю на даму, которую мне по идее надо соблазнить.
– Коль, я столько не пью.
– Надо укрепить брак! – вмешивается Петро, – Я бы ее того, но жена, боюсь, не одобрит!
– Да-да, я слышал про ершик!
– Что и тебе тоже угрожала?
– Ага.
– Брат, приношу искренние извинения, как глава нашего семейства, за столь отвратное гостеприимство. Обещаю, что проведу с ней разъяснительную беседу, и такого впредь не повторится.
– Да все нормально.
– Володя, ты с темы-то не съезжай! – забухтел Колька. – Тут вопрос крепости моей семьи стоит на кону. Чего ты начинаешь? Сложно, да?
– Не-не-не, я – пас.
– У нее, кстати, парень есть, но разве это помеха? – Женишок поправил мне пиджак, – Ты справишься.
– Коль, нет.
– Да, Володя, да! Петро скажи ему!
– Володя, да не ссы ты! Там дел на три минуты. Всунул, высунул, ушел. Все!
– Куда я попал? Жесть!
Регистрация. Марш Мендельсона. Кольца. Слезы родных. Я снимаю. Вместо меня возле жениха стоит Петро, но свидетель – я. Какая-то очень странная свадьба.
Ресторан. Тамада. Конкурсы. Я скачу, как ошпаренный, собирая кэш за будущих сына и за дочку. Пью много, мне ж еще даму охмурять, но водка идет, как вода. Не только у меня, у всех со стороны жениха. Переводим продукт. Налег на спиртное. Никак. Свидетельница краше не стала, попытался с ней пофлиртовать, но был отшит. Попытался еще, крепость стояла насмерть, да и герцог ее объявился, а драться в мои планы не входило. Ну, брат, извини, я пытался. К ночи все же организм сдался. Как попал домой к Петро, я не помнил, да и незачем. Чего беспокоиться, когда хозяин знатного дома гарантировал гостеприимство. К счастью поутру амнезия буйствовала не сильно, я осознал, где нахожусь и почему.
Хорошо, что второй день празднества был в деревне. Не люблю я весь этот официоз, да и костюмы. Я до этого в пиджак надевал на выпускном. Вот спортивка – другое дело. По-нашему, по-деревенски. А уж дача, банька – красота. Пью водку, но меньше, ибо следующим днем за руль, надо знать берега, где плаваешь. Все шло гладко, только Колька обиделся, что я не укрепил его брак прелюбодеяниями со свидетельницей. Вы сами все видели! Да и зачем оно мне? Я ликовал подобному стечению обстоятельств. Правда, недолго. Спьяну взял стручок острого перца и откусил половину. Не понял, почему округляются глаза Петро, сидевшего, напротив. Потом понял. Пытался попить. Сделал еще хуже. Заедал всем, чем придется. Водку потом можно было пить без заливки. Сжег себе все.
В общем, нормально на свадьбе погуляли. Следующим днем я так и не уехал. Не смог. А Колька с Аленкой развелись через пять лет. Видимо, из-за меня. Я ж не скрепил их брак важным обрядом.
Ломка
Раньше я думал, что самая сильная ломка от героина, но на днях выдалось увидеть ребенка семи лет от роду, лишенного гаджетов. Ни телефона. Ни компьютера. Двадцатый век – лишь телевизор и то дозированно.
Столько боли и страданий не может сочетаться в одном человеке. Ломка началась почти сразу. Нервозность. Паника. Потеря аппетита, сна. Исследуемый попробовал заменить нужный кайф мультфильмами, но «Смешарики» не давали нужного эффекта, потому он переключился на видосики с «Майнкрафтом», и снова мимо. Смотреть, как играют, не равно играть. Заслезились глаза. Жалкий вид. Апатия. Притворство болезни. Трясущиеся руки. Мольбы дать телефон хотя бы на полчасика, хоть на десять минут. Испытуемый был отвергнут матерью в своих желаниях, затем и отцом, отчего начал орать, что у него больше нет семьи.
Вспомнил, что есть игрушки, пытался поиграть в машинки. Не то. Солдатики вставляли лучше, но попустило через двадцать минут. Истерика. Проклятия с упоминанием ада. Каникулы у бабушки в деревне не прошли даром. Далее панические атаки. Угрозы уйти в детдом. Ему показали документальный фильм о бесчинствах детишек, что вероятны. Интереса особо не проявлял, но в итоге передумал. Решил тогда уйти жить на улицу. Показали фильм про беспризорников. И в этот
Санкции зашли дальше, чем ожидалось. На совете семьи было принято единогласное решение сменить смартфон на кнопочный телефон с фонариком. При оглашении приговора подсудимый пустил ведерко крокодильих слез. От последнего слова отказался. Удар молотка о стол. Приговор приведен в действие с момента объявления.
Поход в магазин за кнопочным телефоном сопровождался монологом исследуемого о бессмысленности дальнейшей жизни. У витрины он начал пускать слюни при виде коробок с последними «айфонами», зрачки его расширились, следом немного догнался скроллингом выставочных образцов. На безрыбье и китайский «андроид» сойдет. Под этим кайфом даже поучаствовал в выборе «тапика». Дома осознал вселенскую проблему, снова начал выть. Доза от яркого неонового фонарика обновки уменьшила ломку, догнался змейкой. Тыканье звонких кнопок немного радовало, но держало всего полчаса. Снова апатия и нежелание жить. Расширенные зрачки сузились до обычного размера. Отсутствует реакция на яркий свет. Исследуемый слонялся бесцельно по квартире, с завистью поглядывая на смартфоны родителей. Озарение. Контрмеры в виде звонка городской бабушке с длинным монологом о гестаповских издевательствах со стороны предков, за что был награжден очередной порцией ремня. Истерика. Сон.
Утром снова истерика, подкрепленная причинами неуважения сверстниками в школе. Попытка выкинуть кнопочный аппарат. Провал. Ремень. Попытка забыть дома. Провал. Ремень. Мать с трясущимися руками достала дедовский солдатский офицерский ремень. Широкий. Кожаный. Угрожающий окислившейся бляхой со звездой. Исследуемый заявил о намерениях потерять свою обновку. И сдержал свое слово. Звезда нашла отпечаток на заднице, но было уже поздно, ибо ребенок перестал узнавать и родных, и близких. Лай. Рев. Кайф от квадроберства улетучился быстрее, чем от «Смешариков». Попытка дерзкого рейдерского захвата чужого телефона, чтоб позалипать хотя бы в короткие видосики. Провал. Ремень. Внешний вид уже не важен. Пришел батя, что принял кардинальное решение, исследуемый отправляется в рехаб на реабилитацию. К бабке в деревню, где связь ловит через раз. На все зимние каникулы. Надежда, что он исцелится мала, но все же есть. Свежий воздух и труд сделали из обезьяны человека, как никак. Может, и сейчас помогут, но это не точно.
Вдохновение
Квартира. Туалет, совмещенный с ванной. На полах коврики, на стене арт-хаусный рисунок. Виталя Штольман сидит на полу, опершись спиной о стену, курит. В руке телефон. Он бесцельно бегает по приложениям.
1.
ВИТАЛЯ. И вот сидишь ты в тайной комнате, что озаряема лишь светом тусклой лампы, и бесцельно скролишь интернет. Интересует тебя что-то там? Не думаю! Есть вещи, достойные большего внимания. Например, мир, который ты не приемлешь, он триггерит нервную систему и мешает спать. Блуждающие мысли о нем прорываются сквозь поток сознания. Потому-то ты и двигаешь пальцем туда-сюда, ибо пытаешься забыться. Безысходность пугает. Есть ли выход из этой реальности? Чем глубже ты уходишь в себя, тем фальшивее маску надеваешь. Почему? Да все просто. Ты не хочешь, чтоб они видели твою истинную личину. Но в какой-то момент эта маска начинает поглощать настоящее естество. Грани стираются. Так люди теряют себя. Все попытки сыграть в жизнь по чужим правилам приведут к тому, что ты проиграешь.
Короткая пауза.
Я устал от всего этого дерьма, ибо ненавидел себя за то, что обрел знание, позволяющее видеть в людях самые низменные черты. Они давили на меня. Они не знали о моем понимании их личин и продолжали играть роли. Они желали, чтоб я подражал им. Я же не хотел с ними бороться, да и не мог, их было слишком много. Этот театр был повсюду. Одни костюмы и маски. Музыка чьих-то блаженных душ. Предать огню бы, но, увы, нет факела. Оставалось лишь бежать, но они были везде. Эпидемия лжи и фарса распространялась слишком быстро. Терпеть их было невыносимо. Я бы отдал все, чтобы снова стать глупцом. Пусть меня бы обманывали, пусть я бы обманывал, но розовые очки всегда заставляли бы верить во что-то иное. Хтонь наступала, пока эти актеры танцевали, истошно радуясь своей выдуманной значимости. Надо принимать людей такими, какие они есть? На хуй – это далеко, но придется сходить… Стоит забывать адреса дверей, где не открывают на твой стук.
Короткая пауза.
Я будто попал на шабаш, где людям кроме меня нет места, одни лишь бесы. Открыв глаза, люди все еще остаются слепцами. Прозреть – это нечто другое.
Короткая пауза.
Как писать в такой атмосфере?
Виталя бросает сигарету в унитаз, берет пачку с бачка, достает новую и снова закуривает.
Быть писателем – это значит не любить жизнь. Ты либо живешь, либо пишешь о жизни. Совмещать несколько проблематично. А еще постоянно болит шея, спина, копчик, жопа…
Короткая пауза.
И наплевать на людей, да вообще на все плевать…
Короткая пауза.
На все, кроме своих книг…
Короткая пауза.
Тех, что не ушли в стол. В следующей жизни я буду держаться от этого дерьма подальше.
Виталя заходит в «Телеграм» и открывает чат с девушкой, что некогда была его музой.
ВИТАЛЯ. Ну привет.
Виталя печатает сообщение. Короткая пауза.
А дальше что?
Виталя стирает слово.
Да здравствует, моя Беатриче!
Виталя кладет телефон на пол, затягивается и картинно выпускает дым через нос, снова смотрит в телефон.
Она была той, кто изо дня в день твердила, что я непонятый этим миром гений. Это давало мне хоть какую-то надежду на перемены. То, что мое тело не кончилось в дурке, – ее заслуга. За сие я бы поставил ей памятник при жизни прямо у своего дома, чтоб он напоминал мне об этом каждый раз, когда бушующий разум пытается разбить сердце этой хрупкой на вид, но сильной духом девочке. Когда ее терпение лопнет, и она уйдет в закат, полосатая пижама станет логичным продолжением моей жизни.
Короткая пауза.
Была недавно. Молчит. А как сейчас нужна, я что-то хочу написать, ибо мысль крутится в голове. А с кем говорить? Никто не понимает ничего. Одни мертвецы вокруг, один лишь я живой. Я чувствую себя птицей в клетке, мечтающей когда-нибудь выпорхнуть из нее, да улететь в дальние дали, чтоб петь свои песни. Пока удается лишь надрывать связки в пределах комнаты, да и вообще не тем. Кто
Короткая пауза.
Тугой ум не способен заметить тонкостей заложенного подтекста. Все, что не вывернуто наружу, будет в забвении непринятия.
Виталя затягивается, стряхивает пепел на унитаз, пачкая ободок, затем срывает бумагу, висящую рулоном на стене и основательно вытирает пепел, бумагу выкидывает в унитаз.
Я написал великую повесть, но о ней никто не знает. Что дальше? Никто ничего не понимает. Да-да, дурак ты или гений, покажет время. Но есть ли оно у меня?
Длинная пауза. Виталя затягивается, выкидывает бычок в унитаз, смотрит на плавающий бычок в воде.
Никотиновая тяга не раз ломала даже самых стойких. Эти смертельные палочки сделают раба из кого угодно.
Виталя нажимает на кнопку бочка и смывает бычок.
Подбирая соус к говну, наслаждения не получишь, ибо подбирать стоило блюдо. Так и с жизнью. Лучшим моментом в жизни человека, жующего все свои дни морковку, станет тот день, когда пред ним поставят тарелку с хорошо прожаренным стейком. Тогда-то он что-то и почувствует.
Короткая пауза.
Пьесу буду писать. Но о чем? Где взять хорошую идею? Нет вдохновения! Не-е-е-ет! Не буду писать пьесу! Все! Решил!
Телефон вибрирует. Виталя наклоняется и поднимает его с пола.
А может и буду! Вот, где стоит поискать вдохновение, на сходке в Люберецком клубе ценителей высокого искусства.
2.
Люберецкий клуб ценителей высокого искусства. Городская библиотека номер 58, обычная и ничем не примечательная. Ремонт здесь был в прошлом веке. Виталя заходит в читальный зал, там мероприятие, стулья расставлены в несколько рядов, на них разносортный люд, перед ними какая-то девица читает плохие стихи.
ПОЭТЕССА (громко читает стихотворение).
Твердолобые твари
Трагично тараном
Театр тривиально сожгли.
Короткая пауза.
Создать – не созерцать.
Сокрытый сок.
Солдаты сомневались,
Светлый ль сон?
Виталя садится на последний ряд между стеллажей, достает небольшую фляжку из-за пазухи, в ней коньяк, открывает и отпивает.
ВИТАЛЯ (равнодушно шепотом). Стихи это? Мда-а-а…
ПОЭТЕССА (громко читает стихотворение).
По форме фискал
Фатально фразы фальцетом метал.
В министерство
Мимолетом.
Манкурт – молодец, вызвал рвоту.
Короткая пауза.
От фекальных масс.
Мерзкое месиво мести и месячных
Мужика. Мужичишки.
Мечтал о мече,
Мешал монументальным махинам,
Мальчишка.
Виталя снова отпивает коньяку.
ВИТАЛЯ (равнодушно шепотом). Феминистки сейчас стоя продолжат слушать.
ПОЭТЕССА (громко читает стихотворение).
Догорали дрова,
Дисфория давила,
Драматург допишет роман,
Ибо пьесы ушли в карнавал
Огня.
Короткая пауза.
Жизнь с нуля или петля?
Выстрел в голову иль лезвие в вены?
Истерика.
Короткая пауза.
Рыдает труппа
Над некогда живым трупом.
Тридцать три треска.
Траблема.
Травля травмы триариями.
Не трогайте воду,
Давитесь страданиями!
За спиной Витали объявляется старая заведующая Ленина Егоровна.
ЛЕНИНА ЕГОРОВНА (громко шипит). Штольман, ты что тут делаешь?
Короткая пауза.
Аленушка, подожди!
Девочка перестает читать стихи. Все зрители оборачиваются и осуждающе смотрят на Виталю.
ВИТАЛЯ (делает виноватые глаза). Приобщаюсь к высокому искусству, Ленина Егоровна.
ЛЕНИНА ЕГОРОВНА (шипит). Тебе прошлого раза мало было?
ВИТАЛЯ. Так я ж ни в чем не виноват.
ЛЕНИНА ЕГОРОВНА (шипит). Дружок твой виноват. Устроил тут дебош. Писателями они еще себя называют, а дерутся, как хулиганье заправское.
ВИТАЛЯ. Люди любят причинять боль другим, так они пытаются заглушить свою, что достает их по ночам, только я тут ни при чем, это ж Платонов драку устроил, я же не участвовал.
ЛЕНИНА ЕГОРОВНА (орет). Я строго-настрого запретила тебе тут появляться.
ВИТАЛЯ. Я тихонько посижу, да? Мне нужно вдохновение.
ЛЕНИНА ЕГОРОВНА (орет). Сам уйдешь или охрану вызвать?
ВИТАЛЯ (удивленно). У вас охрана есть?
ЛЕНИНА ЕГОРОВНА (орет). После вашего дебоша есть.
ВИТАЛЯ. Да ладно-ладно. Сам пойду, но знайте, я на вас фельетон напишу.
ЛЕНИНА ЕГОРОВНА (цинично). Тебя все равно никто не читает.
ВИТАЛЯ. А вот сейчас обидно было.
ЛЕНИНА ЕГОРОВНА (орет). Иди уже!
Виталя демонстративно осушивает фляжку прямо перед Лениной Егоровной, у которой в моменте выпучиваются глаза.
Охрана! Охрана!
КАКОЙ-ТО ХИПСТЕР ИЗ ЗАЛА (восторженно). Вот это хайп!
Хипстер достает телефон и начинает снимать Виталю. Виталя показывает ему комбинацию из среднего пальца.
ВИТАЛЯ (громко). Аленушка, уважьте! Уж шибко хочется узнать, чем кончится все!
ЛЕНИНА ЕГОРОВНА (орет). Штольман!
Заходит охранник, толстенький дедушка с усами, как у Якубовича. Виталя поднимает указательный палец вверх. Охранник останавливается.
ВИТАЛЯ (громко). Я сам уйду, дайте только Алену дослушать. Аленушка, ну что же вы, продолжайте.
Ленина Егоровна обреченно кивает поэтессе.
ПОЭТЕССА (громко читает стихотворение).
Солдаты столбами стоят.
Вокруг стоны.
И саспенс сердечный.
Всем страшно,
Но отчаявшийся люд театральный
Пошел в рукопашную.
Короткая пауза.
И бит был народ.
Без славы, без шанса.
Хороший спектакль.
Браво!
Угасло восстание, угас и театр.
Занавес.
ВИТАЛЯ (громко). Браво, Алена! Просто лучшая!
Виталя машет всем рукой, картинно кланяется и выходит.
КАКОЙ-ТО ХИПСТЕР ИЗ ЗАЛА (восторженно). Вот это хайп!
Виталя выходит из библиотеки, садится на лавочку, где сидит паренек лет тридцати греческой внешности.
ВИТАЛЯ. Сигаретки не найдется?
НЕЗНАКОМЕЦ. Человеку сложно отказать.
ВИТАЛЯ (смеется). Ты никому что ль не отказываешь?
НЕЗНАКОМЕЦ. Людей все меньше и меньше становится.
Незнакомец протягивает сигарету Витале. Виталя закуривает. Незнакомец протягивает руку Витале.
Кирос. Кирос Кориат.
ВИТАЛЯ (смеется). Кто-о-о?
Незнакомец недоуменно смотрит на Виталю.
Ты сейчас вот серьезно? Прям серьезно-серьезно?
КИРОС. Вполне.
ВИТАЛЯ (смеется). Когда человек стоит на пороге отчаяния, его уже сложно удивить. А ты вот удивил! Это вообще-то мой псевдоним в газете был для мутных расследований.
КИРОС. Какое приятное совпадение.
ВИТАЛЯ. Не думаю. Мне кажется, я тебя где-то уже видел.
Виталя внимательно смотрит на Кироса.
КИРОС. Вероятно, да, а, вероятно, и нет.
ВИТАЛЯ. А я Виталя. Вероятно, да, Виталя! Виталя Штольман.
Короткая пауза.
Ну точно где-то видел. Такое лицо не перепутаешь. Ты грек, да?
КИРОС. Все мы люди, и неважно, на какой земле родились.
Кирос достает из-за пазухи початую пол-литровую бутылку виски и отпивает из горла.
Соизволишь испить?
ВИТАЛЯ. Соизволю. День сегодня паршивый.
Виталя отпивает из горла.
Муза моя пропала, тут хотел вдохновиться, а, как видишь, выгнали.
КИРОС. За что?
ВИТАЛЯ. Друг мой, Левка Платонов, хипстеру одному вломил когда-то. Были у них разногласия по поводу подходов к написанию прозы.
КИРОС. Хорошо не дуэль.
ВИТАЛЯ. Это да.
Короткая пауза. Кирос отпивает из бутылки.
А ты чего тут сидишь? Тоже не пустили?
КИРОС. И только скинув удавку с горла, ты воистину оценишь сладость воздуха.
ВИТАЛЯ (смеется). Этому столику больше не наливать.
КИРОС. Я помогу тебе.
ВИТАЛЯ. С чем?
КИРОС. С вдохновением.
Кирос протягивает бутылку Витале, тот пьет из нее.
ВИТАЛЯ. Кто ты, воин? Кирос – сын Кориата?
Виталя хохочет, как ни в себя.
КИРОС. Я – ценитель современного искусства, прибывший из прошлого.
ВИТАЛЯ. Ты что-то в вискарь мне подсыпал, да? Сейчас меня вырубит, и ты мне карманы вычистишь? Знаю я эти люберецкие приколы. Тут глаз, да глаз за всеми нужен.
Виталя подпрыгивает с лавки и выворачивает карманы.
Только фигушки, нет у меня ничего. Не на того напал. Гол, как сокол, и все тут. Кроме тоски, вызванной глубочайшим творческим кризисом, вот и все мое богатство.
КИРОС. Уговаривая себя в правильности выбора, ты обречен быть несчастным, даже если путь тот был вертлявой дорогой, полной выбоин.
ВИТАЛЯ. Это моя фишка – нести заумную чушь, чтобы никто ничего не понял.
КИРОС. Я и есть ты.
ВИТАЛЯ (удивленно). В смысле?
КИРОС. Все люди часть одного большого разума.
ВИТАЛЯ. Частицы божества?
КИРОС. Именно.
ВИТАЛЯ. И какого божества ты свидетель?
КИРОС. В тиши ночной найти ответы можешь ты.
ВИТАЛЯ. Ага-ага. Еще вопросы заебут. Мыслитель будет бит.
КИРОС. Яд повседневности травит тебя, потому-то и нет вдохновения.
ВИТАЛЯ. Что ты знаешь о вдохновении? Ты вообще сам-то хоть что-то написал?
КИРОС. Что-то написал.
ВИТАЛЯ. И что?
КИРОС. Да это и не важно, коль судьбоносная встреча свела нас. Я помогу тебе обрести вдохновение.
ВИТАЛЯ. Я как-нибудь сам. Полежу ночью темной, в потолок погляжу. У меня это очень хорошо получается. Видишь, круги под глазами?
Виталя показывает черные круги под глазами.
Это все из-за вдохновения. Одна мысль меняет другую, затем третья.
Короткая пауза.
Необъяснимая тоска творца нахлынет ураганом и снесет все былые границы. Житейская обыденность сдавливает горло своими серыми тошнотными буднями. Дышать я мог лишь по памяти о некогда веселой и бурной молодости, что оставалось в фотографиях на стене. Убери их, и все – асфиксия.
Короткая пауза.
Грязь, что рьяно лезет в люди, занесет с собой шлейф черноты.
Короткая пауза.
Таблеток на тумбочке становилось все больше. Почему? Старость? Или из-за методичной попытки угробить себя до двадцати одного года? Организм отказывается самоисцеляться. Мне это не нравится. Не нравится и моим финансам. Подписка на аптеку обходится слишком дорого для казны, даже дороже, чем женщины, а на женщинах я никогда не экономил. Когда-нибудь проще будет помереть, чем вылечиться. Умирать, к слову, еще дороже. Нынче времена такие…
Короткая пауза.
А под утро калейдоскоп похмельной блевоты помещает разум где-то меж жизнью и смертью, тогда-то в этом хаосе и родится дельная мысль. Страдать под одеялом тоже надо уметь.
КИРОС. Одиночество опасно тем, что погружение в чертоги разума может нести катастрофические последствия. Кислород закончится раньше, чем желание всплыть на поверхность.
ВИТАЛЯ. Знаем-плавали. Сны – вот самая крутая нейросеть, они генерируют даже то, что ты не просил, да так реально, главное. Однажды мне приснилось множество синих пластмассовых бочек, я открывал их, ожидая, увидеть чудо, но раз за разом блевал от запаха тухлой рыбы.
Короткая пауза.
Хватит с меня снов. Надоело! Еще чего можешь предложить?
КИРОС. Веселья для души и приключения.
ВИТАЛЯ. Подробнее…
КИРОС. Еще напитка горячего и путешествия недалекого.
ВИТАЛЯ. Это куда?
КИРОС. Есть деревенька одна. Марусино называется. Живет там мой друг, древний философ, он-то и ответит на все твои вопросы, тревожащие душу.
ВИТАЛЯ. В королевстве Датском все прогнило, но коль нальешь, а чтоб и нет. Поехали в твое Марусино. Это ж в пригороде, да?
КИРОС. Не так далече, как, казалось бы. Без пробок минут двадцать.
ВИТАЛЯ. Ну в пригород, так в пригород.
КИРОС. Только чрез магазин.
ВИТАЛЯ. Естественно, на сухость рта нет путешествий.
КИРОС. Приобрести вина бы. Фонс без него не принимает.
ВИТАЛЯ (удивленно). Фонс?
КИРОС. Так звать его.
ВИТАЛЯ. Он тоже грек?
КИРОС. Скорее римлянин.
ВИТАЛЯ. В Марусино?
КИРОС. И жизнь умеет удивлять.
3.
Виталя и Кирос садятся в полупустую маршрутку у станции «Люберцы-1». В салоне горит свет. В ней сидит бабка с сумками, две девочки приличного вида, мать с ребенком и человек в мантии, закрывающим лицо. Маршрутка едет по ночным Люберцам. Водитель из ближнего зарубежья фоном разговаривает по видеосвязи с соотечественником на родном для них языке. Ребенок начинает орать. Мать начинает орать на ребенка.
ВИТАЛЯ (шепотом). Некоторые люди рожают детей, чтоб те подали им стакан воды в последний миг. Иллюзорная мечта так и остается ей, ибо смерть чаще приходит к людям, которые не лежат в постели в окружении родных. Взмах косы настигает в самый неожиданный момент. Да и будет ли получивший моральные травмы ребенок нести этот злосчастный стакан?
КИРОС (шепотом). Смерти боятся лишь бездельники и те, кто чего-то не успел. Все остальные встречают ее с распростертыми объятиями.
ВИТАЛЯ (шепотом). Тут не поспоришь!
КИРОС (шепотом). А вообще кричащие дети в ночи – это всегда тревога, ибо они чувствуют то, о чем не говорят их родители.
ВИТАЛЯ (шепотом). Думаешь, семейная драма?
КИРОС (шепотом). Есть дети, что не знают своих отцов, есть и отцы, что не знают своих детей и частенько они живут в одной квартире…
ВИТАЛЯ (шепотом). А может зубы просто режутся!
КИРОС. Вполне возможно.
ВИТАЛЯ (шепотом). Как говорится: «Яблоко от яблони недалеко падает». Когда они вырастут, то,
Короткая пауза.
Кирос, куда мы едем? Что за Марусино? Никогда о нем не слышал.
КИРОС. Местечко, где мечты рождаются и умирают.
ВИТАЛЯ. Как, впрочем, и везде.
КИРОС (вздыхает). Как, впрочем, и везде. Яд повседневности…
Кирос отворачивается к окну, за окном тьма пролетающей мимо промзоны где-то в районе станции «Люберцы-2». Водитель по-прежнему громко болтает с соотечественником на родном для них языке. Ребенок орет. Мать уже смирилась и демонстративно не рефлексирует. Девочки тихо шепчутся меж собой. Виталя крутит головой. Взгляд его зацепляется на человеке в мантии, лица его не видно. Виталя тихонечко толкает Кироса в плечо.
ВИТАЛЯ (шепотом). Кирос-Кирос.
КИРОС. Да!
ВИТАЛЯ (еще тише). Да не ори ты!
Кирос вопросительно смотрит на Виталю.
Посмотри, кто сзади сидит.
Кирос резко поворачивается, Виталя стукает его в плечо.
Да, не так резко. Он заметит. Аккуратно! Будто случайно повернулся, ага?
Кирос поворачивается согласно желаниям своего собеседника.
Видишь?
КИРОС. Кого?
ВИТАЛЯ (шепотом). Иллюмината! Его не было на станции, когда мы садились. Как он здесь очутился? Его точно не было! Я бы заметил…
КИРОС. Кого?
Виталя поворачивается и смотрит на иллюмината, тот подскакивает со своего места и бесшумно приближается.
ИЛЛЮМИНАТ (металлическим голосом). Culpa in inspiciendo1!
Иллюминат резким движением возвращается на место, заняв точно ту же позу, что и несколько секунд назад. Виталя орет от ужаса.
КИРОС. Что за вопли, Виталя?
ВИТАЛЯ (с ужасом в голосе). Нам нужно выйти. Прямо сейчас…
КИРОС. Это последняя маршрутка. Мы в промзоне.
ВИТАЛЯ (с ужасом в голосе). Этот! Этот!
Виталя тычет пальцем в сторону задних мест. Кирос поворачивается. Все остальные пассажиры оборачиваются, но никого не видят. Водитель замолчал и заинтересованно поглядывает за происходящим в зеркало заднего вида.
Там иллюминат!
КИРОС. Иногда глаза выдают безумные вещи, в которые очень хочется верить, но, боюсь, реальность не всегда такова…
БАБКА. Дурик какой-то!
Бабка плюет и демонстративно отворачивается к окну. Ребенок успокаивается и заинтересованно смотрит. Мать закрывает ему глаза. Девочки скромно хихикают.
ВИТАЛЯ (орет). Вы серьезно никого там не видите?
ИЛЛЮМИНАТ (металлическим голосом). Silentium est aurum2.
ВИТАЛЯ (орет). Водитель-водитель! Остановите здесь!
ВОДИТЕЛЬ (удивленно). Здэс?
ВИТАЛЯ (орет). Здесь-здесь.
КИРОС. Виталя, терпению твоему осталось ждать не более пяти минут, почти окончен путь наш.
Виталя подрывается с места и скачет к выходу, цепляясь за верхние периллы.
ВИТАЛЯ (обиженно). Глупцы одаривают презрением все, чего не понимают.
ИЛЛЮМИНАТ (металлическим голосом). Testis unus – testis nullus3!
ВИТАЛЯ (орет). Ты мне угрожаешь? Стоп! Откуда я знаю латынь? Тормози уже!
Маршрутка тормозит прямо под недостроенным мостом над дорогой. Виталя выбегает на улицу, следом выходит Кирос. Маршрутка уезжает. Иллюминат смотрит из заднего окна на Виталю. Виталя закуривает. Кирос закуривает. Затем они идут вдоль пустынной дороги.
ВИТАЛЯ (орет). Как теперь мне это развидеть?
Короткая пауза.
Дай вина!
КИРОС. Это Фонсу!
ВИТАЛЯ. Дай! Ты мне обещал.
КИРОС. Держи!
Виталя достает из кармана штанов раскладной нож, и штопором открывает бутылку.
ВИТАЛЯ. Швейцария! Никогда меня не подводил.
Короткая пауза.
Выиграл у одного пропитого водилы в гаражах. Алкашку он делает лучше, чем играет в карты.
Виталя истерично рассмеялся, а затем жадно саданул вина.
Чтобы заглушить ебущую мысль, нужно перебить ее чем-то посильнее. Поможет ненадолго, но все же поможет.
Кирос задумчиво рассматривает недостроенный мост.
КИРОС. Знаешь, куда ведет этот мост?
ВИТАЛЯ. Что?
КИРОС. Дорога будет вокруг Москвы. Пробки разгрузит в теории. Через старое Марусино идет она. Там была самая настоящая деревня. Можно было и пацанов на мопеде встретить и гусыню, ведущую свое потомство. Яблоки и вишни в каждом саду. Прудик небольшой с утками. Летом сверху нагревается так, будто в молоке парном купаешься, а внизу родники. Лучше не нырять. Эти вот три улицы снесли. Людям нужна дорога. Деревня не нужна.
ВИТАЛЯ (раздраженно). Люди, поддающиеся влиянию, становятся самыми ярыми фанатиками, безумно следующими за чужими идеалами. А им еще и просторные кабинеты за это дают, да должность посолиднее, чтоб оплатить пиджачок с крепкими пуговицами, удерживающими разрастающееся естество. Самодуры, получившие скипетр власти, не станут умнее, отчего будут опускать всех до своего уровня, разваливая доверенную область. Дурак, думающий, что он умен, опасен. Так и снесли твою деревеньку!
КИРОС (отвлеченно). Парк у речки в Марусино построить хотели. Местные что-то качали-качали. Сам, знаешь, как оно это происходит. Бумажки. Угрозы. Жалобы губернатору. И вот трактора поехали равнять землю. Третий год уж равняют. Парка так и нету.
ВИТАЛЯ (раздраженно). Чем дольше людям катают по ушам, тем злее они становятся. Я все эти движухи не хуже тебя знаю. Так-то я певец всех хтонических люберецких песен. Изучил вопрос. Пару километров туда, пару – сюда, все – одна история! Я всегда старался держаться подальше от людской мерзости, чтоб не пропахнуть говнецом, но тут не выйдет, ибо стоять придется по пояс. Когда-нибудь мои душевные мытарства создадут что-то великое. Правда, я никогда не нес свет людям, а лишь открывал глаза на то, что его становится все меньше вокруг, тьма поглощает все живое, пока они радуются чему-то иллюзорному.
Короткая пауза.
Люди тратят свое здоровье на время, что меняют на деньги, которыми в итоге пытаются спасти свое утраченное здоровье. А для чего жили-то?
Короткая пауза.
Так что не удивил, все это мне знакомо! До боли…
Короткая пауза.
Долго еще идти?
КИРОС. Видишь свет?
ВИТАЛЯ. Ну!
КИРОС. Это шашлычная! Оттуда километра полтора.
ВИТАЛЯ. А выпить там есть чего? А то винишко хорошо так хорошо идет, что скоро кончится. Допивать будешь?
КИРОС. Давай!
Кирос допивает вино, пустую бутылку несет в руках.
ВИТАЛЯ. Да, выбрось ты тару. Что таскать с собой?
КИРОС. Не свиньи мы! Не свиньи!
ВИТАЛЯ. Ты посмотри вокруг! Стройки и грязь!
КИРОС. Я – человек, не важно, где я.
ВИТАЛЯ. Ну тащи-тащи! Не стоит убеждать барана, упершегося в новые ворота, тогда и жить станет проще. Если открыть их, пусть идет, куда ему нравится.
КИРОС. Прикрываясь своей философией, нельзя
ВИТАЛЯ. Ты извиняй, я не со зла. Редко сейчас встретишь порядочного человека. Когда вокруг голытьба, опуститься до нее проще пареной репы.
Короткая пауза.
А вон и шашлычная на горизонте. Так там есть, что выпить?
КИРОС. Крепких, думаю, нет, а вот пиво есть.
ВИТАЛЯ. Отлично. Привал. Мне нужно выпить после таких глюков. Иллюминаты какие-то мерещатся. Жесть какая-то!
До шашлычной идут молча. Кирос выкидывает бутылку из-под вина в мусорку у шашлычной. В шашлычной работает паренек кавказской внешности, который дает путникам по две бутылки пива и по порции шашлыка. Виталя и Кирос располагаются на столе для стоячих и приступают к трапезе.
ВИТАЛЯ (восторженно жует шашлык). От души, брат.
ШАШЛЫЧНИК. Не благодари, брат.
Короткая пауза.
Брат, картины не интересуют?
ВИТАЛЯ (удивленно). Картины?
ШАШЛЫЧНИК. Да, картины.
ВИТАЛЯ. Какие картины?
ШАШЛЫЧНИК (поднимает указательный палец вверх). Я сейчас!
Шашлычник пропадает в недрах своего заведения, затем дверь открывается, и он выходит оттуда, держа две картины в руках. На картинах изображены артхаусные женщины.
Вот картины! Красиво?
КИРОС. И не переставала удивлять меня жизнь.
ВИТАЛЯ (улыбается). Не говори-ка!
ШАШЛЫЧНИК. Брать будете? Отдам недорого. Цена красок, холста и чуть сверху.
ВИТАЛЯ. Искусный шашлык, искусные картины. Только вот незадача, брат. Я восхищен, не спорю. Удивил. Но денег нет. Как будут, обязательно возьму.
ШАШЛЫЧНИК. Жаль!
ВИТАЛЯ. А можно поинтересоваться, кто ты?
ШАШЛЫЧНИК (напряженно). По жизни?
ВИТАЛЯ. Да нет, я без подтекста. Просто не в каждом деятеле продуктовой отрасли встретишь художника, да еще и такого талантливого.
ШАШЛЫЧНИК. Правда талантливого?
ВИТАЛЯ (улыбается). Правда-правда!
ШАШЛЫЧНИК. Да это так, хобби! Ночью нечем, бывает, заняться.
ВИТАЛЯ. Так ты тут и пишешь?
ШАШЛЫЧНИК. Ну да.
ВИТАЛЯ. Ты не бросай! У тебя хорошо получается. Не разменивай идею на мелочные житейские дела. Она обидится и уйдет, больше не вернешь.
ШАШЛЫЧНИК. Кто?
ВИТАЛЯ. Идея!
КИРОС. Нельзя пытаться сотворить что-то поверх горящей идеи, ибо пламя ее угаснет от занятий иным, да и из нового ничего дельного не выйдет.
ШАШЛЫЧНИК (возмущенно). Вам мясо мое не понравилось, да?
КИРОС. Божественно, нет слов.
ВИТАЛЯ. Да мы не о том тебе. Пиши картины, сделай их своим смыслом жизни.
ШАШЛЫЧНИК. Семья будет против, если брошу тут работать. Бабушка Еразуи говорит, что у меня дар – делать шашлык.
ВИТАЛЯ. Так-то оно да, но картины твои – тоже дар. Дело в силе стиля.
ШАШЛЫЧНИК. Брать точно не будете?
Виталя и Кирос отрицательно помотали головами. Шашлычник вместе с картинами исчез в недрах своего заведения.
КИРОС. Истинную личину нельзя скрывать вечность, нет-нет, где-то да и прорвет.
ВИТАЛЯ. Люди, живущие под куполом, боятся выйти за его пределы. Они искренне радуются, когда у кого-то дела хуже, чем у них. Этой желчью они оргазмируют раз за разом, шагая на работу, выжимающую из них все соки графиком два через два при двенадцатичасовом рабочем дне. Монотонная работа усыпляет так, что этому противостоять просто невозможно. Если человек жил только для того, чтобы оставить детям квадратные метры и счет в банке, у меня для него плохие новости. Я все это знаю, все видел своими глазами. День меняет день, все дальше отдаляя от своей ошибки выбора и делая последствия необратимыми. Возможно бездействие сыграет в плюс и хоть как-то взбудоражит серые будни. Или нет. Рукотворный пиздец уничтожает все дорогое, что было в твоей жизни. Я всегда говорил себе: «Не проебись!» – а потом проебывался! Как обычно! Ничего нового.
КИРОС. И закончишь ты один одинешенек. Знаю, что тебя не сильно сие расстроит, но эти игры опасны.
ВИТАЛЯ. Одиночество – не наказание, а подарок судьбы, что решила навести порядок в твоей голове.
КИРОС. Но финал один – тягучее отчаяние.
ВИТАЛЯ. Да, знаю я. Некоторые люди начинают догонять только после знатной порции насилия. Правда хватает ненадолго. Память о боли стирается быстро. Приходится обновлять. Без кнута им не выжить. Ленивые животные. Нынешняя стабильность заключается в уверенном отказе от нее. В хаосе сейчас отсидеться спокойнее. Мастурбация мозгов не сделает жизнь стабильнее.
КИРОС. О себе?
ВИТАЛЯ. И о массах. Знаешь ли, как-то я пропустил тот момент, когда люди, превратились в зомби, что громко кричат: «Ура!» по команде и молчат в тряпочку по той же команде. Пытаясь уловить волну стабильности, они совершенно не замечают, как острый саморез вошел по самую шляпку. Их естество не принимает, а затуманенный разум все ищет оправдания. Чужие идеи о некоем величии убивают смрадный запах нищих, что в упор не чуют своей вони. Это ветром принесло от соседей: «Ура! Ура-ура!»
Короткая пауза.
Беспечности людской можно лишь поражаться, ибо многие не могут смотреть дальше следующей зарплаты. Думаешь, я лучше всех? Извольте, ибо в передовиках этой черни моя гнилая личина. Мы живем в такое время, что лучше помалкивать о том, что происходит. Ты либо кричишь «Ура!» со всеми, когда скажут, либо тебе конец за иные слова. Отказ встать в общий строй рука об руку с сильными мира сего делает дерзавца врагом, на коего выльют не один ушат говна, потому-то людям с собственным мнением стоит держаться от подобных предложений подальше. Пока ты молча протестуешь, ты в безопасности, ибо отмена личности происходит по щелчку важного пальца. Банальный пример. Пять дней в неделю я ходил в место, которое ненавидел. Сам. Заставляла бедность. Так вот, где бы ни работал, мной руководили дураки, что пытались доказать свое превосходство, используя глупые правила. Зачем все это? А я скажу! Это зависть! Насмешливая улыбка в адрес рвущего себе жопу идиота будет бесить его еще больше, а когда начинаются разговоры об их тупости, то, уж извините, сам нарвался! Манатки собирай и на выход! Теперь я умнее, помалкиваю в тряпочку, правда, иногда все же прорывает. В этом-то и проблема.
КИРОС. Смотря в зеркало, ты не видишь себя?
ВИТАЛЯ. Кирос, я запутался в этом полном лжи мирке. Я перестал быть человеком, как они. Я тоже зомби. Одни лишь реплики льются из меня. Я будто сборник афоризмов. Записываю – выдаю, записываю – выдаю! И все! Не сплю ночами, думы думаю, и строчка складно к строчке, абзац к абзацу, вот и текст. Сквозь сон я, прорываясь, глаза ломаю в телефон во тьме, чтоб записать хоть часть. А для чего? Кому все это нужно? Не знаешь?
КИРОС. Фонс знает толк в истине. Быть
ВИТАЛЯ. В путь?
КИРОС. В путь.
ВИТАЛЯ (в окошко шашлычной кричит). Спасибо за шашлык, брат!
ШАШЛЫЧНИК. Картины точно брать не будете?
ВИТАЛЯ. Ты не бросай. Я обязательно зайду, но в другой раз.
Виталя и Кирос отправляются вдоль дороги в Марусино.
КИРОС. Ты правда вернешься за картинами?
ВИТАЛЯ. Хотелось бы, но моя черная душонка забудет о сей беседе уже к утру.
КИРОС. Ты – страшный человек.
ВИТАЛЯ. Не страшнее, чем все! Поверь мне!
Короткая пауза.
Я встречал никчемных людей, что лишь паразитировали на этом свете. С годами они становились все меньше и меньше, физически, будто стремились стать букашками, коими была их мерзкая натура. А ты посмотри на меня! Похож я на жука?
КИРОС. Кафка?
ВИТАЛЯ. Штольман.
КИРОС. Он был ложкой, лежащей к раковине. Если его не трогать, то можно вполне безопасно жить с ним в гармонии. Направь на него воды, и фонтаном разлетятся засохшие фекалии во все стороны.
ВИТАЛЯ. Это Кафка?
КИРОС. Кориат.
ВИТАЛЯ. «1–1».
Короткая пауза.
Вся суть людской личины именно в этом.
Короткая пауза.
Почему-то люди удивляются, когда указательный и средний пальцы крепко хватают за нос, сующий свое естество в чужие дела, стоит еще и провернуть, дав проораться излишне любопытным, боль остается в памяти надолго.
Короткая пауза.
Что-то вокруг столько умников образовалось и все они пытаются научить меня жить. Интересно, их часто вообще посылают ко всем чертям? Чего они такие уверенные?
КИРОС. Ты бываешь слишком резок в своих высказываниях.
ВИТАЛЯ (бурчит себе под нос). Уж, извините! Иногда меня бесит все, и это тоже бесит.
4.
Жилой дом. Подъезд. Кирос стучит в железную дверь, Виталя курит в форточку. Открывает седой дед с густой бородой до пояса в римской тунике.
ВИТАЛЯ (роняет сигарету в форточку). Ух, епт! И, правда, римлянин?
Фонс удивленно смотрит на Виталю, затем на Кироса.
КИРОС. Это со мной!
ФОНС. Кто таков?
КИРОС. Он ищет вдохновение.
ФОНС. Suum cuique4.
Короткая пауза.
Коль пришли, добро пожаловать.
КИРОС. И тебе здравствуй.
Кирос и Виталя заходят в квартиру, что отделана в римском стиле.
Вина тебе купили, но путь наш долог был, испили!
ФОНС. Да ничего! Не бедствуем до влаги, меняющей естество…
ВИТАЛЯ. Меня Виталя зовут.
Виталя тянет руку Фонсу.
ФОНС. Этикета юноша не знает.
ВИТАЛЯ. Юноша? Мне тридцать пять.
КИРОС. Ты уж прости его.
ФОНС. Старшие руку подают младшим. Во все времена, во все эпохи. Куда катится этот мир?
Фонс протягивает руку Витале, Виталя жмет.
Фонсом меня с рождения кличут.
Короткая пауза.
Проходите в зал к столу, чай только заварил.
Кирос и Виталя заходят в комнату, в ней, кроме большого резного стола и стульев вокруг, ничего нет. На потолке огромная люстра. Виталя и Кирос усаживаются к столу.
ВИТАЛЯ. Кирос, ты куда меня привел, что это за тип? Он римлянин? Серьезно? Давно ль из дурки сбежал?
КИРОС. Безумец обвиняет других в безумии?
ВИТАЛЯ. Не настолько я безумец, чтоб в тунике ходить по дому.
Заходит Фонс с подносом, на котором большой чайник и три чашки.
ФОНС. Чай, господа.
ВИТАЛЯ. А вы в курсе, что в Древнем Риме не было чая? Его только потом завезли из Азии.
Фонс разливает всем чай, затем усаживается на стул.
ФОНС. Почему твои герои постоянно разговаривают сами с собой?
ВИТАЛЯ. В смысле? В книгах?
ФОНС. Именно.
ВИТАЛЯ. А вы, откуда знаете? Я ж не говорил фамилии своей.
ФОНС. Не думай, что личину можно спрятать за маской тщеславия.
ВИТАЛЯ. Какого тщеславия? Я неизвестный писака, ну, может, в узких кругах.
ФОНС. А разве не кричишь на каждом углу о своем величии?
ВИТАЛЯ. Я? Да вы что? Никогда такого не было.
ФОНС (хмурит брови). Вижу по глазам твоим, что лжешь мне.
ВИТАЛЯ. Ну ладно-ладно, сказал пару раз, что я – непризнанный гений, опережающий свое время. Дальше что?
ФОНС. Лишь бездари громче всех кричат о своей гениальности.
ВИТАЛЯ. Это я бездарь?
ФОНС. Почему твои герои постоянно разговаривают сами с собой?
ВИТАЛЯ. Это я бездарь?
ФОНС (рассерженно). Почему твои герои постоянно разговаривают сами с собой?
ВИТАЛЯ (нервничает). Потому что они люди.
ФОНС. Истину глаголишь, юноша.
ВИТАЛЯ. Не называйте меня юношей.
Короткая пауза.
Кирос, ты привел меня сюда сквозь ночь, чтоб слушал я оскорбления, причем необоснованные?
КИРОС. Ты просто редко встречаешь людей умнее себя.
Виталя встает.
ВИТАЛЯ. Я домой. Такси сюда ходит? Сейчас посмотрим.
Виталя достает телефон, заходит в приложение такси.
В смысле восемьсот рублей? Вы там, что совсем озверели? Пешком тогда пойду.
ФОНС. Ты обожди. Не все еще в сборе!
КИРОС. Михась?
ФОНС. Михась!
ВИТАЛЯ. Что еще за Михась? Он – цыган что ль?
КИРОС. Исконно русич. Михаилом окрестили при рождении.
ВИТАЛЯ. И на кой мне его ждать?
ФОНС. Ты вдохновение хотел обрести?
ВИТАЛЯ. Без вас обрету. Уйду в запой и обрету. Это всегда работало. Особенно с похмелья.
ФОНС. Верно говоришь. Хворь создана для перерождений человеческих. Когда ты близок к смерти, то чернь сама вылезает на поверхность разума, чтоб понял, за что и почему ты оказался на берегу реки царства мертвых. Затем новый человек, облегченный от страданий, начнет иную жизнь. Правую или нет – вопрос третий, но тем ему уже не быть.
ВИТАЛЯ. Какие-то вы мутные все! Пойду.
ФОНС. Уважь хозяина, допей стакан.
ВИТАЛЯ. Уважаемый, а покрепче ничего нет?
ФОНС. Вина?
ВИТАЛЯ (веселеет на глазах). С этого и надо было начинать! А-то траву эту пить. Фе! Так можно и остаться!
Фонс выходит и возвращается с небольшой бочкой вина, затем снова выходит, возвращается с тремя стеклянными кубками, разливает вино.
ФОНС. Заботу не ценят, ее воспринимают как должное, а затем еще и обвиняют во всех грехах человека, подтирающего сопли сорокалетним разиням.
ВИТАЛЯ. Это вы к чему клоните?
ФОНС. Вижу, как все, к чему ты прикасаешься, превращается в фекальные массы.
ВИТАЛЯ (смеется). Говняный царь Мидас?
ФОНС. Если угодно сравнивать так, но смеху не вижу места, ибо тут слез не хватит, чтоб выплакать боль, которую ты принес людям.
ВИТАЛЯ (смеется).
ФОНС. Глаза не врут, ибо зеркало души.
ВИТАЛЯ. Ну-ну.
ФОНС. Если поискать в рытвинах сущности, там можно найти массу занимательных вещей, что прятались от поверхностного взора. Писателем не стать просто так. Писатель знает жизнь. Писатель знает, о чем пишет? Ты не знаешь? Вижу по глазам, что знаешь. Так твори!
ВИТАЛЯ (смеется). Ох, уж эти глаза.
Виталя допивает кубок с вином.
А можно еще?
Кирос, молча, наливает Витале.
ВИТАЛЯ. Хорошее вино, уважаемый. Пьется, как компот. Надеюсь, ноги не откажут потом?
КИРОС (улыбается). Откажут.
ФОНС. Благодарю, мой друг.
ВИТАЛЯ. Не думал, что так быстро мы друзьями станем.
ФОНС. Мы ближе, чем ты думаешь. Намного ближе.
ВИТАЛЯ. Да-да. Поиск истины занимает у одних всю жизнь, других же она совершенно не волнует, отчего и помирают они глупцами.
ФОНС. Тоскует по чему творец? По иллюзорным границам восприятия? По битве со своим эго? По чему? Нет реализма? Реализации? Чего ему не хватает?
ВИТАЛЯ. Вы мне скажите, вы ж тут мудрец. К чему эти догадки?
ФОНС. А я скажу, чего не хватает творцу. Жизни.
Короткая пауза.
Погрязший во мрак, забыл про свет, что льется на него с небес.
Короткая пауза.
Пресная серость.
Короткая пауза.
Утрата вкуса.
Короткая пауза.
Когда по-настоящему содрогались его чувства? А? Что скажешь мне в ответ? Когда ты жил и цвел?
Виталя пожал плечами и выпил вина.
Забыл? Пора бы вспомнить тот миг прекрасный.
ВИТАЛЯ. Да, я, честно говоря, и не помню, когда уж радовался по-настоящему. Тут вы правы. А как радоваться, когда за окном только хтонь. Я, как растущий ребенок изо дня в день, наблюдающий, как спивается батя и подмолаживает мать, а оба они работают за гроши на местных буржуев. Хочется ли мне что-то изменить в окружающем мире?
Короткая пауза.
Нет. Это бесполезно.
Короткая пауза.
Единственное желание – просто сбежать из этого ада…
Короткая пауза.
И вспоминать, как страшный сон.
Виталя допивает стакан и протягивает его Киросу.
Еще, мой друг!
Короткая пауза.
Но куда бежать?
КИРОС. Будь осторожен с желаниями своими.
ВИТАЛЯ (орет). Лей, я кому сказал.
ФОНС. Ну вот уедешь ты. Думаешь, ты там нужен больше, чем здесь? Тут можно начать все с нуля, а в далеких далях до него еще стоит добраться. Готов ли ты быть пустым местом?
ВИТАЛЯ (громко смеется). А здесь-то я полное место, да? Можете не отвечать, я сам скажу. Я – циферка в статистике и все! И так было всегда…
Кирос наливает кубок, встает и осторожно ставит его перед Виталей. Виталя залпом осушает его. Пытается встать, но ноги не слушаются, грузно падает обратно на стул.
КИРОС. Не всегда возможности совпадают с желаниями.
ВИТАЛЯ (грозно). Да, иди ты! Понял? Лей еще.
Кирос забирает кубок и уходит.
ВИТАЛЯ (орет ему вслед). Вот так тут гостей встречают в вашем этом Марусино. Ну-ну. Ноги моей больше тут и не будет.
ФОНС. Вернемся к нашей беседе.
ВИТАЛЯ (орет). Все! Поговорили!
Виталя достает сигарету и закуривает. Фонс, лишь цокая, уходит. Заходит гоповатый Михась, одет он в спортивные штаны, майку-алкоголичку и шоферскую кепку, перебирает круглые четки. На костяшках его пальцев набито «Миха».
МИХАСЬ (смотрит исподлобья). Вот вроде выглядишь ты, как гопарь. И повадки.
Короткая пауза.
И философия.
Короткая пауза.
И стиль,
Короткая пауза.
но попахивает от тебя пиздежом.
Короткая пауза.
Бутафория. Фикция. Кто ты вообще такой на самом деле и почему всех ученых мужей распугал? Дай мне хоть один повод тебе не въебать!
ВИТАЛЯ (испуганно). Виталя я. Виталя Штольман.
Короткая пауза.
Писатель-реалист.
МИХАСЬ (грозно). Я тебе реально сейчас въебу.
ВИТАЛЯ (испуганно). Можно пепельницу?
Заходит Кирос и ставит перед Виталей пепельницу.
КИРОС. Не благодари.
Кирос садится на стул.
ВИТАЛЯ. Спасибо, добрый человек.
Короткая пауза.
Видишь, никого я не распугал. Вполне культурно себя веду, не стоит доводить дело до рукоприкладства. Мы же цивилизованные люди.
МИХАСЬ. Сыкло! Дожили! Даже подраться не с кем.
Входит Фонс с чайником.
ФОНС. Всем чаю. Время для вина вышло, пора бы и разум почистить.
МИХАСЬ. А я пивка! Сейчас подстынет в холодильнике…
ФОНС. Михась!
МИХАСЬ. Чего, Михась? С рождения, Михась.
ФОНС. Чаю.
МИХАСЬ (раздраженно). А с пивом мне что делать? Я зря покупал его?
ФОНС. Уверен, ты найдешь ему применение.
Короткая пауза.
Позже.
Все садятся. Пьют чай.
Виталий, на чем мы там остановились?
ВИТАЛЯ (улыбается). Спросили тоже у хмельного человека, чтобы было пять минут назад.
МИХАСЬ (раздраженно). Тебе въебать?
ВИТАЛЯ (бухтит под нос). Не в силах моих сие. Не в силах.
ФОНС. Обойдемся без рукоприкладства.
МИХАСЬ (расстроенно). Как жаль, как жаль.
ФОНС. Виталя, ты говорил про хтонь.
ВИТАЛЯ (чешет затылок). Про хтонь. Про хтонь.
Длинная пауза.
Ах, да! Раньше младшие донашивали за предками, в том числе и судьбу крепостного раба, который ничего не понял, когда обрел свободу. Хозяин дьявольски хорош, потому и перевоплотился. А батраку ж плевать, кому служить: барину или банку. Дело его – страдать, он и страдает. Все мы страдаем! Я страдаю! Не жизнь, а дерьмо! И чем дальше, тем хуже! Где свет, о котором вы все говорите?
ФОНС. Юные максималисты делят мир на черное и белое, полутона бьют им по лбу.
ВИТАЛЯ. Да уж, мне тридцать пять, где юность-то?
ФОНС. Одни и те же виды выглядят по-разному.
ВИТАЛЯ. Хотелось бы смотреть на жизнь из окна «Мерседеса», а не маршрутки.
ФОНС. Ах, вот в чем соль! Дело в благополучии, а не вдохновении.
ВИТАЛЯ. Знаете ли, вдохновением желудок не убедишь, кушать-то хочется. Голод превращает людей в животных.
МИХАСЬ (раздраженно). Ты и есть животное! Чего ты лепишь тут? С голоду не дохнуть и на «Мерседесе» двигаться – это очень далекие вещи.
ФОНС. Михась!
МИХАСЬ (вздыхает). Что Михась? Всегда вот Михась! Слова вам поперек не скажешь. Собрались тут ученые мужи. Одни другого лечат, а очевидных вещей в упор не
ФОНС. Например?
МИХАСЬ. Халтурщик это, жадный до славы и бабок, вот и все.
ВИТАЛЯ. Чего это я – халтурщик?
МИХАСЬ (зло). А ты там вообще молчи, покуда не с тобой говорят, а то умотаю на раз, понял?
ВИТАЛЯ (бурчит себе под нос). Да понял-понял.
МИХАСЬ. Ты чего тут вообще делаешь?
КИРОС. Человек ищет вдохновение.
МИХАСЬ. Бабу пусть себе найдет. Будет и вдохновение. И радость. И горе.
ВИТАЛЯ (бурчит себе под нос). Пиздострадания – не мое.
МИХАСЬ (орет). Че сказал?
ВИТАЛЯ. Ничего.
МИХАСЬ. Кто-то читал вообще, что он пишет?
Кирос и Фонс отрицательно мотают головами.
Вдохновение ему надо, ага-ага. Может, там и не поможет никакое вдохновение. Надо к Эмме Давыдовне идти, пусть она смотрит на этого делягу, можно ему вообще помочь или нет.
ВИТАЛЯ. Что еще за Эмма Давыдовна?
КИРОС. Эмма Давыдовна Рок.
Короткая пауза.
Некогда воротила всем издательским бизнесом в Москве.
ВИТАЛЯ. Что-то я о такой даже и не слышал…
МИХАСЬ (смеется). Истинные воротилы мира сего всегда в тени.
ФОНС. Вы идите-идите! Мне уж спать пора!
МИХАСЬ (смеется). А что нет радости от встречи со старой подругой?
ФОНС. Нет дикого желания.
Михась достает телефон и набирает Эмме Давыдовне, включает громкую связь.
МИХАСЬ (возмущенно). Не берет.
ВИТАЛЯ. Может, спит?
МИХАСЬ. Эта старая курва никогда не спит по ночам. Морозится.
Короткая пауза.
Кирос, позвони ты.
КИРОС. Не думаю, что это хорошая затея.
МИХАСЬ (пародирует старую бабку). А ты, Кирос – лучик света в этом царстве бездарностей.
КИРОС. Люди всякое говорят. Им бы все поговорить. А что ж еще-то делать, когда в своей жизни скукота?
МИХАСЬ (смеется). Вот, оно чего.
Михась снова набирает Эмме Давыдовне, включает громкую связь.
ЭММА ДАВЫДОВНА (возмущенно). А если бы я спала? Чего трезвонишь, гад?
МИХАСЬ (смеется). И вам, здрасьте, Эмма Давыдовна. Вы ж не спите, я знаю!
ЭММА ДАВЫДОВНА. А это все из-за этих архаровцев, что клавишами своими тук-тук, тук-тук. Невыносимо, просто невыносимо!
МИХАСЬ. Мы к вам сейчас нагрянем.
ЭММА ДАВЫДОВНА (возмущенно). Кто это мы?
МИХАСЬ. Я, Кирос и…
ЭММА ДАВЫДОВНА (радуется). Раз с Киросом, то приходи.
МИХАСЬ. И с неким делягой, он к старине Фонсу пришел за вдохновением, надо оценить его перспективы.
ЭММА ДАВЫДОВНА (негодует). А я-то тут при чем? Коль Фонсу надо, пусть сам и разбирается.
КИРОС. Эмма Давыдовна, здравствуйте!
ЭММА ДАВЫДОВНА (радуется). Ой, Кирос, мальчик мой, здравствуй-здравствуй!
КИРОС. Нам бы у товарища величину таланта посмотреть. Я же знаю, что у вас глаз наметан. Уж сколько лет вы этим занимаетесь.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Ох, льстец.
Короткая пауза.
Ладно, приходите. Только без этого старого дурака.
Фонс встает и выходит из комнаты.
КИРОС. Эмма Давыдовна, ну что ж вы так с плеча-то сразу рубите?
ЭММА ДАВЫДОВНА (непреклонно). Я все сказала.
КИРОС. Как скажете! А может мы вам скинем что-то почитать, пока идем. Вам ж много времени не надо, чтоб оценить перспективы.
ЭММА ДАВЫДОВНА (вздыхает). Присылай.
КИРОС. А пригласите к аппарату Путислава или Гостосмысла.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Это еще зачем?
КИРОС. Ну как же! Я им скину, они вам на бумаге распечатают.
ЭММА ДАВЫДОВНА (смеется). Милок! Не такая уж я и древняя. Мне эти два архаровца планшет в счет аренды отдали, хоть какая-то польза от них.
Короткая пауза.
(громко) И я знаю, что он краденный.
КИРОС. У вас почта теперь даже электронная имеется?
ЭММА ДАВЫДОВНА. Всегда имелась, чай не с Луны свалилась. Сейчас пришлю тебе смс-ку. Не этому уголовнику, а тебе, мой мальчик.
МИХАСЬ (недовольно). А чего это я уголовник?
ЭММА ДАВЫДОВНА. А то это!
МИХАСЬ (недовольно). Как значит с квартирантов ваших оплату за комнату выбить, так это: «Михась дорогой, помоги!»
Короткая пауза.
А как не нужен? Все? Уголовник?
ЭММА ДАВЫДОВНА (раздраженно). А кто бедному мальчику нос сломал?
МИХАСЬ (смеется). Он хотел быть похожим на Кироса.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Кирос, мальчик мой, этого тоже с собой не бери. Не нравится он мне. Украдет еще мой старый сервиз. Знаю я его, урку недоделанную.
Короткая пауза.
Жду.
Эмма Давыдовна кладет трубку.
КИРОС. А вот и адрес почты!
Короткая пауза.
Виталя, есть у тебя что-то презентабельное в электронном виде.
МИХАСЬ (недовольно). Не ты, погоди! А че эта старая курва качает? Я ей все ее пероксидные волосы повыдираю.
КИРОС. Да ладно тебе! Старая женщина! Будь терпимее!
МИХАСЬ (кричит). Я на терпилу похож? Фонс, у тебя есть топор? Надо к бабке одной сходить!
Короткая пауза.
Молчит. Пойду посмотрю, куда он запропастился.
Михась выходит.
ВИТАЛЯ. Отчаявшийся деспот ведет себя, как обиженный мальчишка, у которого отобрали любимую игрушку. Его не стоит жалеть, ему надо поддать еще пинков под зад. Двуличные мрази играют роли, потому-то и глуши мотор, снято! Всем спасибо. Увидимся в кинотеатрах.
КИРОС. Потише стоит с такими высказываниями, еще услышит, тогда тебе точно несдобровать, вижу, зуб на тебя точит.
Короткая пауза.
Да это нормальное его состояние. Он такой всегда был.
ВИТАЛЯ. Да-да. Он был примитивен, как старый «Калашников», но и бил тоже больно. Стоит обращать внимание на банальности, в них иногда таится изюминка.
КИРОС. Согласен, есть в нем что-то.
ВИТАЛЯ. Вот скажи мне, Кирос.
КИРОС. Что?
ВИТАЛЯ. Много странного происходило в моей жизни, но чтоб такое, просто даже представить было невозможно.
КИРОС. Компания тебя наша утомила?
ВИТАЛЯ. Скажем, удивила. И ведь это еще и не все!
Короткая пауза.
Меня, кстати, чай твоего римского друга отрезвил.
КИРОС. Я знаю, Фонс разбирается в травах.
ВИТАЛЯ. Так, что там надо вашей Эмме Давыдовне? И зачем?
КИРОС. Она не последний человек в индустрии, может, позвонить кому надо, и все сложится.
ВИТАЛЯ. Прям сложится?
КИРОС. Ну у меня же сложилось.
ВИТАЛЯ. А ты не говорил, что пишешь.
КИРОС. Но и не отрицал.
ВИТАЛЯ. Аргумент. И что ты написал? Напечатали в итоге?
КИРОС. Вопрос сей третий. Ищи отрывок.
Виталя достает телефон, начинает копаться в нем, закуривает.
ВИТАЛЯ. Нашел!
КИРОС. Сейчас отправим.
5.
Дом Эммы Давыдовны Рок. Большая комната. Советский антураж. Большой стеллаж с книгами. Камин. Эмма Давыдовна – тучная тетка с фиолетовыми кудрявыми волосами, сидит в кресле-качалке,
ПУТИСЛАВ. Эмма Давыдовна, к вам гости!
Путислав уходит.
ЭММА ДАВЫДОВНА (восхищенно). Кирос, мальчик мой, здравствуй!
КИРОС. Здравствуйте, Эмма Давыдовна!
ВИТАЛЯ. Здрасти!
ЭММА ДАВЫДОВНА (недовольно). Забор покрасьте!
Короткая пауза.
Сразу видно, какой ты литератор!
КИРОС. Эмма Давыдовна, ну чего ж вы, голубушка, сразу-то так…
Короткая пауза.
С порога.
ЭММА ДАВЫДОВНА (недовольно). Это мой дом! Как хочу, так и вещаю. Старая мудрость гласит о том, что, если человека хорошенечко прижать к стенке, он скажет все необходимое, чтоб не получить ложкой по лбу. Может, конечно, и не сказать, но мало тех, кто идеализирует чес против шерсти.
Короткая пауза.
Как там поживает старый дурак?
КИРОС. Все хорошо!
ЭММА ДАВЫДОВНА (недовольно). Поди недобрым словом меня вспоминает.
КИРОС. Не без этого.
ЭММА ДАВЫДОВНА (недовольно). Я так и знала, я так и знала.
Эмма Давыдовна тяжело вздыхает.
Кирос, мальчик мой, подбрось дровишек, ноги мерзнут!
Кирос берет полено и кидает его в камин.
КИРОС. Эмма Давыдовна, как ваши ноги?
ЭММА ДАВЫДОВНА. Старость, она такая. Тут болит, там болит! Уж и не жизнь, а каторга какая-то.
КИРОС. Ой, да прекратите, Эмма Давыдовна, какие ваши годы! Еще жить, да жить!
ЭММА ДАВЫДОВНА. Мне чувствовать себя женщиной-Карлсоном? В полном расцвете сил?
Короткая пауза.
Малыш, тащи варенье.
Кирос встает.
Да, сиди ты.
Короткая пауза.
Шучу я.
Кирос садится обратно.
Чего пришли?
КИРОС (указывает на Виталю). Вот у человека творческий кризис, ищет вдохновения.
Эмма Давыдовна долго смотрит на Виталю.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Исписался?
ВИТАЛЯ. Что-то вроде того.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Все рано или поздно исписываются.
ВИТАЛЯ. А вы прочитали, что мы скинули?
Длинная пауза.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Говно.
Короткая пауза.
(смеется) Да шучу я. Расслабься. На реакцию хотела посмотреть.
Кирос и Виталя наигранно улыбаются.
КИРОС. Умеете вы, Эмма Давыдовна, саспенса создать.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Не без этого. Как гостя звать?
ВИТАЛЯ. Виталя. Виталий Александрович Штольман.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Давай без официоза, Виталий Александрович.
ВИТАЛЯ. Жду вердикт.
Длинная пауза. Эмма Давыдовна смотрит на огонь в камине.
ЭММА ДАВЫДОВНА (не отрываясь от камина). Интересные мысли, но грубые. Материшься еще. Тебя никогда не напечатают.
ВИТАЛЯ. Однажды печатали.
ЭММА ДАВЫДОВНА (смотрит внутрь души Витали). Успешно?
ВИТАЛЯ. Не особо. Сказали, что это была ошибка.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Вся современная литература – ошибка. Большая ошибка. Да и не литература она, а литературка. Так…
Короткая пауза.
Безумные мольбы для пероксидных дев, мечтающих о принцах.
Короткая пауза.
Писать бросил?
ВИТАЛЯ. Не пишется. А если пишется, то плохо. Удаляю потом все.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Вы посмотрите-ка на него. Легко повесить на себя клише сбитого летчика, когда и не трогал рукой облака.
Короткая пауза.
Гоголь и второй том «Мертвых душ». Чуть, что не так, то сразу рукопись огню?
ВИТАЛЯ. А зачем показывать миру то, что плохо.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Писать под толпу нет желания?
ВИТАЛЯ. Нет.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Все понятно. Никогда тебя не напечатают.
Короткая пауза.
По знаку зодиака кто?
ВИТАЛЯ. Что?
Короткая пауза.
А-а-а-а, дева.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Все стало яснее дня. С этого-то и стоило начинать.
ВИТАЛЯ. С гороскопа?
ЭММА ДАВЫДОВНА. Не перебивай женщину, познавшую жизнь. За годы в этом бренном мире я обрела право говорить во всеуслышание и чтоб меня не перебивали. Ясно вам, молодой человек?
ВИТАЛЯ. Ясно.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Так вот…
Длинная пауза. Эмма Давыдовна смотрит на огонь в камине.
О чем это я?
КИРОС. О гороскопе, Эмма Давыдовна.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Спасибо Кирос, мальчик мой.
Короткая пауза.
Девы, девы, девы! Считают всех дураками! А тот, кто считает всех дураками, скорее всего сам большой дурачина, оттого и некомфортно жить. Сначала они терпят, а затем взрываются и в финале бегут от огня. А кто во всем этом виноват?
ВИТАЛЯ. Я не знаю. Судьба, что несправедлива ко мне.
ЭММА ДАВЫДОВНА (улыбается). Типичные девы. Упадок настроения, когда не восхищаются ими массы.
Короткая пауза.
Ты сам и виноват во всем. И пока ты этого не поймешь, так и будешь выплескивать свое нытье на бумаге. А кому это нужно?
ВИТАЛЯ. Достоевский же выплевывал свое нытье на бумагу и стал классиком.
ЭММА ДАВЫДОВНА (надменно). А ты Достоевский? На каторге бывал? Бога в себе обрел?
Виталя отрицательно вертит головой.
Так и помрешь в безвестии. Может, по воле случая потом, когда-нибудь, твои писульки случайно попадутся на глаза, кому надо, изложат в правильном свете и добро пожаловать в мир литературки.
Короткая пауза.
Хотя нет, читала я твой текст, это слабый закос под Довлатова, разбавленный Чеховым и нотками битников. Ну хоть читал и то радует.
ВИТАЛЯ. Спасибо, подбодрили.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Как ты чувствуешь этот мир, так и идешь по нему. А ты не чувствуешь, я права?
ВИТАЛЯ. Давно уж нет, все опостылело.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Загляни в свое сердце и пробудись. Загляни!
ВИТАЛЯ. Было бы так все просто.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Кирос, ударь его!
ВИТАЛЯ. Чего?
ЭММА ДАВЫДОВНА (кричит). Путислав. Гостосмысл. Идите сюда!
В комнату заходят два близнеца-хипстера в одинаковом одеянии, джинсовые шорты с подтяжками и футболки с изображением Пушкина.
ЭММА ДАВЫДОВНА. Ему нужно почувствовать жизнь, избейте его.
Кирос и близнецы безмолвно начали приближаться к Витале, глаза их пусты, мыслей на лице нет.
ВИТАЛЯ. Это что еще за зомби?
ЭММА ДАВЫДОВНА (дьявольски голосом). Бейте его!
Виталя вырывается из лап неприятелей и выбегает из дому, держа ботинки в руках. Во дворе неистово лает овчарка. Из темноты выходит человек в мантии, что следил за Виталей в маршрутке.
ИЛЛЮМИНАТ (металлическим голосом). Ingenium mala saepe movent.5
ВИТАЛЯ. Что за чертовщина?
Виталя надевает ботинки и прыгает через забор, падает, больно ударяется о землю. Звон в голове.
6.
Квартира Витали. Вокруг срач. Валяются бутылки на полу. Виталя просыпается в своей кровати.
ВИТАЛЯ. Это что сон? Охренеть. Приснится же такое.
Короткая
Грек. Иллюминат. Римлянин. Гопарь. Отвратная бабка. Странные близнецы.
Короткая пауза.
Это что вообще такое? Надо бросать пить.
Виталя тяжело встает, берет пакет-майку и начинает собирать бутылки с пола.
Иногда причина похмелья – аллергия, возможно даже на жизнь.
Телефон издает короткий звук. Виталя берет его в руки и читает сообщение.
Привет, Виталя! Куда пропал? У тебя все хорошо?
Короткая пауза.
Ну, как сказать, как сказать, моя Беатриче! Расскажу – не поверишь! Хотя…
Короткая пауза.
Ты поверишь!
КОНЕЦ.
Если Вам понравилась повесть, то очень прошу оставить отзыв,
мне важно читать обратную связь.
Также Вы можете подписаться на меня в социальных сетях:
ВК –vk.com/darkshtolman
Телеграм –t.me/darkshtolman
Примечания
1
Вина в недосмотре.
2
Молчание – золото!
3
Один свидетель – не свидетель!
4
Каждому свое.
5
Талант нередко вызывается к жизни несчастьями.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге