Анастасия Евстюхина

Крысы плывут по кругу

Глава 1

Анастасия Евстюхина

Всем отважным маленьким пловцам, погибшим в лаборатории № 15, посвящается…

Даше Б., чуткому и терпеливому человеку, сопровождавшему меня на всех этапах подготовки кандидатской диссертации.

Полине В., самоотверженно помогавшей мне ставить эксперименты.

Веронике Травкиной, Юлии Барановой, Кате Тымченко; тем, кто шел со мной бок о бок до диплома, и тем, кто до него так и не дошел; тем, кто окончил аспирантуру, и тем, кто ее бросил; чем бы вы сейчас ни занимались, надеюсь, это приносит вам радость.

Человек осужден быть свободным.

Жан-Поль Сартр

Серия «Имена. Российская проза»

Прежде был только звук.

Хрясь!

Будто ломается ветка. Будто яблоко падает на асфальт с десятого этажа. Сплющивается. Выстреливает соком.

Хрясь!

Когда у нее впервые хватило решимости повернуться и посмотреть, Наташа поняла: Мартин недостаточно точно описал казнь Нэда Старка через отсечение головы[1]. Блямк. Последняя нота страшного звука. Тихое уточнение.Punctum[2]. Металл касается металла. Крысиная голова остается с одной стороны гильотины, тело – бьется в руках Георгия Алексеевича, обтянутых голубым латексом, еще секунд пять, пока он сливает теплую, блестящую, как лак для ногтей, кровь в воронку с гепарином.

Декапитация – так это называется. Считается, что кровь после декапитации чище. Она более пригодна для исследований, чем, скажем, кровь из хвоста.

Декапитация – странное слово; за ним легко спрятать от постороннего, непосвященного человека чудовищную суть. Еще один трусливый эвфемизм. Еще одно имя смерти.

Хрясь! К этому звуку невозможно привыкнуть, как, например, к бумажному шороху радиопомех или ремонту соседей – к такому не сразу, но приспособишься. К зловещему «хрясь» – никогда. Звук, уносящий жизнь, пусть даже крысиную, заставляет вздрагивать снова и снова.

– Хорошо, что я заказал новую гильотину, французскую. Видите, какая удобная, острая, раз и готово, – с улыбкой рассказывал Георгий Алексеевич.

Наташа проживала неслышимое эхо страшного звука. Постигала его смысл, невыносимо простой и огромный, невероятный, который невозможно в себя вместить. Хрясь. Каждый из нас смертен. Хрясь. Однажды все закончится. Пресечется мгновенно и навсегда. Хрясь. Хрясь. От двадцати до тридцати раз. В зависимости от того, сколько подопытных животных задействовано в эксперименте. От двадцати до тридцати напоминаний о смерти. О закате времени, звуков, запахов, касаний, света. О восходе пустоты. Темноты.

– Кажется, пора обедать, у меня в животе урчит, – объявил Славик, позитивный сорокалетний толстячок, чьи обязанности во время жуткого ритуала забоя животных заключались в бережном разделении плазмы и эритроцитарной массы. – Пойду гляну, подошла ли картошечка.

– Еще две штуки до перерыва, – строго напомнила Аля, вырезающая из обмякших безголовых тушек бедренные мышцы для исследования, – хорошо, когда до обеда сделано больше половины. Приятнее потом возвращаться к работе.

Неторопливо пинцетом Аля разделяла бледно-розовые обескровленные волокна недавно живого, выкусывала нужные фрагменты щипчиками и складывала в пластиковые «эппендорфы»[3] на полтора кубика с тщательно нанесенными на них тонким маркером числами и символами. Щелк, щелк – закрывала крышки. Запечатывала смерть. Перед ней стояла коробка, доверху заполненная пустыми эппендорфами. Щелк. Щелк. Одна отнятая жизнь – две бедренные мышцы, два щелчка. Одна сердечная. Еще один щелчок. Препарат костного мозга – мутная пленочка на стекле.

– Четыре часа подписывала вчера эппендорфы, – шутливо пожаловалась Аля. – Мне кажется, если я умру и попаду в ад, то и там буду этим заниматься.

Запищал будильник на телефоне – Наташа нажала кнопку остановки старой, советской еще, опасной центрифуги, без блокировки открытия во время работы, без встроенного таймера и даже без родного колпака. Барабан накрывали алюминиевой крышкой от кастрюли или сковородки.

Вращающаяся центрифуга замешивала пространство в кашу – Наташе нравилось смотреть в бледно-серое дрожащее марево. Появлялась из тумана памяти стиральная машина «Сибирь», почившая давным-давно на даче, – три тысячи оборотов, такого теперь и не встретишь, – радуга из отжимаемого цветного белья. В детстве Наташа специально старалась положить сверху что-нибудь пестренькое. «Только не суй руки!» – кричала мама.

Центрифуга замедлялась, прояснялись детали – появлялись бегущие друг за другом круглые окошки, куда вставлялись пробирки с кровью. Осторожно, чтобы не встряхнуть, по одной Наташа вынимала их и передавала Славику.

– Давайте следующего! – провозгласил Георгий Алексеевич.

Любовь Ивановна, старушка под восемьдесят, приносила крыс из соседней комнаты, где стояли клетки, по очереди.

– Номер девять, – сказала она, передавая Георгию Алексеевичу шевелящийся комочек. Он на что-то отвлекся, и крыса побежала по столу, застеленному бумагой, шурша коготками.

– Ишь ты, какой шустрый. – Георгий Алексеевич поймал жертву за хвост и с ласковой улыбкой посадил к себе на руку. Крыса, цепляясь лапками, взбежала ему на плечо.

– Девятый хорошо плавал, – зачем-то сообщила Любовь Ивановна, – сильный.

Георгий Алексеевич улыбался, снимая крысу с плеча, умилялся ею, сияя глазами в густых ресницах, точно он вовсе не ее палач, а любящий друг. Умело прихватив жертву за верхнюю часть туловища, он ловко сунул ее голову в ромбовидное отверстие крысиной гильотины и молниеносно опустил ручку. Хрясь!

– Добрая картошечка! – Славик выудил из кастрюли, заботливо опоясанной клетчатым шарфом, дымящийся золотистый клубень.

– Пробуйте грибочки, свои, огурчики соленые, с огорода, – рекламировала Любовь Ивановна, – вот выйду на пенсию, на даче будем жить. Красота. У нас озеро рядом, гуляй не хочу, домик на краю леса, тихо, пташки поют.

Любовь Ивановна мечтала о пенсии, сколько Наташа помнила – как пришла в аспирантуру, так и слышала романтические рассказы о том, как же хорошо будет на пенсии и на даче. Любовь Ивановна мечтала о заслуженном отдыхе со страстью и любованием, но никак не могла уйти: постоянно что-то держало, то эксперимент не закончен, то квартальная премия обещается, то дом надо немного подлатать, а институтские деньги хоть маленькая, но помощь. Славик громко откусил от огурца.

– Ух ты, какой, – он поднял вверх большой палец, – крепенький, хрустящий!

– Это я дубовый лист добавляю, – тут же пояснила Любовь Ивановна, – кушайте на здоровье.

Наташе вспомнилось, как солила огурцы бабушка: ответственные приготовления начинались с самого утра, задействована была бо́льшая часть домашней тары и рабочих рук – папа собирал огурцы, мама мыла их в тазике, Наташу традиционно гоняли фразой «не мешайся тут под ногами» – и от этого

– Ты чего не ешь? – Славик кивнул на Наташину пустую тарелку.

Аппетита не было совершенно. Перед глазами еще стояла жуткая картина сливания крови в воронку из обрубка крысиной шеи. «Как вообще можно есть после этого?»

Коллеги продолжали невозмутимо ворочать челюстями.

– Токсикоз, наверно? – сочувственно предположила Аля.

– Да, – охотно согласилась Наташа, чтобы от нее отстали, – токсикоз.

– Тогда обязательно возьми огурчик, – посоветовала Любовь Ивановна, – при токсикозе – первейшее средство! Когда я беременная была, банками их уничтожала.

Чтобы невзначай не обидеть Любовь Ивановну и ее огородное хозяйство, Наташа аккуратно отрезала себе половинку соленого огурца. Чуть смявшись под ножом, он брызнул бесцветным соком.

– Как закончим, можете с чистой совестью уходить на покой. – Георгий Алексеевич, смакуя, пил крепчайший кофе, сваренный в турке. – Думаю, еще три-четыре эксперимента, и статистика будет набрана.

В Наташиной голове мигом включился калькулятор страшного суда: четыре эксперимента, допустим, по двадцать пять, итого – сто! Сто крысиных жизней. Сто леденящих кровь звуков «хрясь».

– Никто лучше вас не справляется с животными, – хвалил Любовь Ивановну Георгий Алексеевич, – никак нам без вас. Выкормить их, вырастить, подготовить – кому еще я это доверю?

– Хорошо тебе, – вздохнула, глядя на Наташу, Аля, – ты в декрет уходишь. А нам тут пахать…

– Я тебе давно говорю, Аля, – довольно рассмеялся Георгий Алексеевич, – рожай! Сама сидишь статьи гонишь.

– Кандидатскую надо добить, – на похвалу начальства Аля скромно опустила глаза в тарелку, – а там и в декрет можно…

– Некоторые у нас все успевают, – Георгий Алексеевич ехидно сверкнул глазами в сторону Наташи, – и биохимия, и демография.

– А нам иначе нельзя, – поддакнула Аля, – современная женщина и швец, и жнец, и на дуде игрец. Нам и карьеру надо, и семью, и хобби какое-нибудь хайповое, и выглядеть на миллион.Think smart, look amazing[4]. ПоколениеTESLA, слышали такое?

– Вы смотрите, – подала голос Любовь Ивановна, – всего не успеть, обязательно где-нибудь трещинка появится.

– А то и дыра, – подхватил Славик, жуя.

Дверь скрипнула, вошел аспирант Демьян, высокий, зеленоглазый, в пуловере в обтяжку, со стильным кашне.

– Извините, задержался, помогать пришел.

– Картоху есть у нас и без тебя отлично получается, – заявил Славик. – Ты прям как в известной песенке.

– Садись, ложку бери, – проворчала Любовь Ивановна. – В наше время аспиранта можно было найти если не в лаборатории, то точно в читальном зале.

– Лучше поздно, чем никогда, – с беззлобной улыбкой подвел черту Георгий Алексеевич.

Уборка после забоя – самая неприятная часть работы. Снять со стола окровавленные газеты, сложить тушки в черные шелестящие мешки, перемыть посуду – толстые пробирки, воронки, стеклышки и склянки плавают в выцветшем пластмассовом ведре возле раковины. Вода в этом ведре алая. Лаборантки нет, проработавшая на этой должности двадцать лет старушка недавно уволилась по состоянию здоровья. Посуду моют студенты, аспиранты, даже старшие научные сотрудники не брезгуют – не нашел чистой колбы, а эксперимент ставить надо – делать нечего: засучил рукава и вперед.

Наташа выбирает из ведра пробирки, ополаскивает под гудящим краном водой с резким запахом металла, перекладывает в другое пластмассовое ведро – на следующем этапе посуде предстоит ополаскивание водой из дистиллятора.

Алая вода из первого ведра, если ее вылить сюда же, в раковину, будет стоять в ней несколько часов, источая душный сладковатый запах крови – неисправен слив. Наташа несет ведро до туалета, наклоняет над унитазом и вдруг замечает: по поверхности, точно маленький кораблик, точно белый лепесток по течению Ганга, плывет отрезанное крысиное ушко. Обычно они остаются на голове, но иногда запрокидываются, и гильотина может отрезать кусочек, а случится – целое. Порой под нож попадают передние лапки.

Наташа зачем-то медлит, не выливает. Ушко, покачиваясь, дрейфует по поверхности красной жижи. Наташа чувствует, как в ней поднимается тошнота, она остро сожалеет о съеденной половинке соленого огурца, будто начавшей отчаянно карабкаться по пищеводу наверх. Наташа встряхивает головой, переводит взгляд на казенную побелку стены, пытается дышать глубже, сглатывает несколько раз… Огурчик рвется к свободе. Кто кого? Тошнота – метафора отрицания, неприятия, отторжения. Наташа втягивает носом воздух. Это вполне нормально – отрицать смерть. Испытывать отвращение к упоминаниям о ней. Упоминаниям, раскачивающим успокоительную веру, что смерть будет «когда-нибудь», «нескоро» и будто даже не с тобой, – веру в сиюминутное бессмертие. Смерть будет.

Буддийские монахи неукоснительно соблюдают правило: не убивай живое. Ни звенящего за шторой комара, ни муравья, копошащегося в сухой листве. Ни червя, выползшего на асфальт после дождя. Ни муху, перебирающую лапками по немытой тарелке. Ни паучка, бегущего по кафелю. Убивая живое, ты впускаешь в себя смерть. Так считают буддисты.

Наташа не убила ни одной крысы. Но смерть все равно входит в нее: через уши, через ноздри, через глаза…

Ребенок у Наташи в животе несколько раз поворачивается и замирает – точно прислушивается к ее мыслям.

Наташа быстро выливает ведро и нажимает кнопку слива.

– До вечера! – Муж отпечатал на Наташиной щеке утренний поцелуй. – Делать будет нечего, занеси обед. Не настаиваю, понимаю, тебе некогда, диссертацию докручивать надо.

– Гулять мне полезно.

– Сегодня ветрено. Оденься потеплее и обязательно возьми зонт.

В моменты, когда Егор проявлял преувеличенную заботу в связи с ее положением, Наташа ощущала себя контейнером со сверхценным содержимым.

Такое себе ощущение. Неуютное. Наташа не могла припомнить, чтобы раньше, пока она ходила «пустой», муж хоть раз поинтересовался, ела ли она, тепло ей или холодно, не понести ли пакет…

– Ну давай, помогай маме писать работу, – ласково напутствовал Егор выпуклый живот, легонько похлопав его ладонью, – будущий биолог! Не всякому до рождения выпадает готовиться к защите кандидатской…

Наташа внутренне скривилась. Чего-чего, а вот быть биологом она своему сыну точно не желает. Она вообще никому этого не желает. Разве только врагам.

Закрыв за мужем дверь, Наташа направилась в комнату. Постояла у стола, глядя на кипящую под

Задумавшись, она вращала ложкой, размешивая сахар.

Несколько чаинок, случайно проскочивших через носик заварочного чайника, кружили, безуспешно пытаясь догнать друг друга. Как планеты Солнечной системы. Как галактики и звездные скопления. Глядя на это бессмысленное и прекрасное кружение, Наташа медлила, чтобы не уходить, не открывать ноутбук, не смотреть в этот файл… Вернувшись в комнату, она полезла в нижний ящик комода, где лежали папки с графикой. Достала чистый лист А3, угольные карандаши, клячку. Не торопясь, слущила на бумажку лезвием угольную пыль с грифелей, заострила их наждачкой.

Открыв картинку на телефоне, Наташа принялась рисовать портрет Бена Барнса[5].

Занятие увлекло ее настолько, что окружающая реальность потускнела, потеряла контуры, точно детали кадра, выпавшие из фокуса. Существовали только линии, острые и мягкие, тонкие и жирные, ломкие и гибкие. Тени, намазанные пальцами, перепачканными угольной пылью. Указательным, средним, безымянным, мизинцем. Как музыкант касается клавиш каждым из них, так и Наташа клала тени, и они звучали. Глубокие и еле заметные, гремучие басовые и чуть слышные, с самого края клавиатуры, на грани чувствительности уха, на грани чувствительности глаз. Сознание Наташи уносилось в тоннель, где обычное время, текущее вовне, теряло свою власть: больше не имели значения немытые чашки в раковине, недоделанная диссертация, покупки, телефонные звонки – существовали только звучащие тона, линии различной длительности и высоты, линии-мгновения, линии-ноты.

Наташа выныривала обычно лишь для того, чтобы налить чай.

С удовольствием сделав несколько обжигающих глотков, она снова погружалась в рисунок и забывала обо всем – чай успевал остыть до того, как она вспоминала о нем. Обнаруживая его холодным, Наташа шла на кухню наливать новый.

Когда она закончила портрет, время давно перевалило за полдень, и отнести обед мужу она успела бы лишь в том случае, если бы он был сварен заранее. Открыв холодильник, она окинула тоскующим взором мокрый шмат говядины, кривые полешки сырой моркови, кудрявый кочан капусты, гладкие, как полированная древесина, луковицы… Чтобы превратить все это в щи, нужно еще часа два. Пусть муж думает, что она докручивала диссертацию. Вернувшись в комнату, Наташа тщательно скрыла следы преступления: протерла стол салфеткой, чтобы на нем не осталось угольной пыли, завернула в непрозрачный пакет карандаши, клячку, наждак, бритвы, убрала рисунок в папку и засунула все это глубоко в нижний ящик комода, под белье.

Она села к столу и открыла ноутбук. Хотя бы для приличия надо что-то изменить в рабочем файле. Хотя бы для того, чтобы дата последнего сохранения не выдала ее мужу с головой. Она покрутила колесико мышки туда-обратно, листая текст. Добавила пару случайных символов, стерла, сохранила файл новой датой. Ну его к черту.

На почту упало письмо. С университета Наташа была подписана на рассылку о различных программах для студентов и молодых специалистов творческих профессий. Она редко ее открывала. Письма-приглашения падали, сроки подачи заявок начинались и заканчивались, прилетали новые, ложились на старые мертвым слоем, как облетевшие листья.

«Фестиваль молодых художников в Сочи».

Однако…

Что нужно для участия? Обычно Наташу всегда отпугивали длинные списки требований к кандидатам. «Это точно не про меня», «я не смогу», «у меня этого нет», «не получится», «я им не подхожу». Подобные мысли, роем поднимающиеся в голове, как мусор на ветру, налетали, бомбардируя самооценку. Чувствуя странную смесь сожаления и облегчения, Наташа закрывала письма и пыталась забыть о них.

«Мы ждем талантливых самоучек!»

Сердце споткнулось.

Кажется, это он.

Шанс!

Не нужно специального образования. Не требуется опыт работы художником или дизайнером. Предлагается просто указать в заявке пол, возраст, место жительства и прикрепить портфолио – сканы трех-пяти работ.

Это вполне реально.

Но…

Как всегда, на Наташу напали сомнения.

Она нашла даты проведения фестиваля. «Тогда у меня уже родится ребенок! Смогу ли я поехать? Прилично ли будет, если я поеду? Муж не будет против, если я поеду? Надо его спросить… Он останется с ребенком? Или предложит взять его с собой? Как вообще это все будет выглядеть? Я ведь пока не знаю, что такое ребенок… Я одна не могу принять такое решение. Надо подумать, посоветоваться. Впрочем, может, я еще и не пройду по конкурсу. И не надо будет никуда ехать. И ни у кого отпрашиваться. И не надо будет брать с собой ребенка.

Как много неопределенностей!»

Подавать или не подавать?

Наташа поспешно закрыла письмо, будто бы это могло облегчить посеянную им тревогу.

Глава 2

– Прекрасно выглядишь! Моя коллега к концу срока так отекла, что стала похожа на надутую перчатку, – щебетала Ира, подружка школьных лет, при встрече за столиком кафе. – Вы уже обставили детскую? Думали, как назвать? У тебя ведь мальчик… Мальчик?

Наташа в принципе не поддерживала повышенное внимание к ее положению, а сейчас, болея новостью о фестивале, она спешно, почти бесцеремонно скомкала тему материнства. В ней клокотало желание заручиться чьей-нибудь поддержкой в намерении поехать в Сочи.

– Фестиваль художников? С чего вдруг ты туда сорвешься? – удивилась Ира, выслушав Наташин сбивчивый рассказ. – Что муж говорит?

– Я у него пока не спрашивала…

– Не думаю, что ему сильно понравится. – Ира, точнее Ирина Ивановна, преуспевающий риелтор, казалось, совсем не понимала, насколько собеседницу волнует подача заявки.

– Это возможность посмотреть на мир искусства, так сказать… вблизи. – Наташу бесил ее будто бы оправдывающийся тон, но ничего другого в контекст беседы не ложилось. – Я сижу в своем коконе, рисую дома, не знаю актуальных трендов, ни с кем не общаюсь… Я до сих пор не слышала ни одного экспертного мнения о своих работах…

– Ну и ладно. Я всегда думала, что ты рисуешь для себя, для души. Что тебе этого достаточно.

– Я хотела бы большего.

– В смысле?

– Я хотела бы реализоваться как художница.

– А как же лаборатория?

– Я не чувствую себя реализованной в науке… Знаешь, иногда мне кажется, что это совсем не мое. Я попала в институт по протекции матери, ты же помнишь…

– Ну ты даешь. Странно как-то получается. У тебя уже кандидатская написана, и тут вдруг «не твое»… Может, у тебя просто загоны беременные, типа тех, когда хочется колбасы с клубникой?

Наташа не

– Кроме того, у тебя родится ребенок. Как ты поедешь? Коллега моя рассказывает, что это круглосуточный ор, суета, стерилизация бутылочек нон-стоп, стирка нон-стоп, кормления, купания, режим…

– Няню же можно нанять, – робко предположила Наташа, – или бабушку попросить.

– Ты что! Няня – дорого. Можно, конечно, и няню, но, на мой взгляд, должна быть важная причина – конференция, по работе. А не каприз, не прогулка в Сочи. Впрочем, если деньги лишние, поезжай. Они, кстати, дорогу тебе оплатят?

Наташа впервые задумалась о материальной стороне дела. Действительно, что, если ей придется ехать за свой счет? Она не прочитала письмо-приглашение до конца, окрыленная требованиями к кандидатам, – ей даже в голову не пришло подумать о деньгах. Для нее это было несущественной деталью. Если надо, деньги она найдет. Но вот муж… Как и прагматичная Ира, Егор финансовый вопрос точно без внимания не оставит.

«Может, и правда не стоит подаваться? Столько аргументов против… и ребенок, и деньги… Это же не день, не два. Фестиваль продлится неделю, еще дорога. Самолет, проживание, еда. Непрактично. Глупо».

– Зачем растрачивать ресурс попусту? Силы очень тебе понадобятся. И средства. У тебя семья, защита. Хобби тем и хорошо, что оно не мешает жить.

– А если мешает? – передернула Наташа.

– Значит, это не хобби.

– Что же тогда?

Ира пожала плечами.

– Я бы на твоем месте никуда никакую заявку не подавала.

Наташа хотела вспылить, стукнуть по столу ладонью, закричать, что она ненавидит НИИ, что ее достали казенные облезлые стены, вздыбленный линолеум, пыльные, на ладан дышащие советские приборы, тошнотворные запахи вивария[6], крови, химического холодильника, что она всего этого никогда не хотела, что она мечтала стать художницей… Но, споткнувшись взглядом о спокойствие и серьезность Иры, копающей маленькой вилочкой фруктовый салат, она осознала: подруга желает ей только добра. «Ира искренне верит, что говорит правильные вещи, дает дельные советы. Она хочет помочь». Наташа выдохнула и промолчала. Ира ее не поймет.

«Есть ли в моем окружении хоть кто-то, способный меня понять?»

Омытый солнцем автобус нес Наташу домой мимо омытых солнцем деревьев, лето было близко, небо высоко, и вокруг разливалась радость – надо бы черпать полные пригоршни и умывать сердце, но Наташе после разговора с подругой не хотелось даже шевелиться…

Беседа с мужем тоже не принесла желаемых плодов.

Хоть Егор и не принялся критиковать Наташины планы сразу, его скептическое отношение было заметно.

– Я тебе не могу запретить, подавайся, конечно, если хочешь… Главное, чтобы поездка не помешала твоей защите. С ребенком тоже нужно что-то решать. Я человек занятой, ты же понимаешь, у меня что ни день, то идея, ребенок – твоя забота. Предлагаю тебе подумать. Так ли этот фестиваль нужен, в самом деле…

Егор отрезал себе толстый ломоть колбасы, круглый и розовый, точно румянец мультяшного клоуна.

– Посмотри, как нейросеть рисует. Творческие профессии постепенно отмирают, скоро не нужны будут никакие художники.

– А кто нужен будет? Работники «Пятерочки»? – огрызнулась Наташа.

– В том числе…

– А ученые?

– Конечно. Научное открытие нейросеть точно не сделает. Все, что она может, – это повторять уже созданное человеком. В различных комбинациях. Гордись – ты биолог. Искусственный интеллект твое место не займет.

– Нейросеть обучается.

– Но не познает.

– Я тоже научного открытия не сделаю.

– Почему это?

– Потому.

Наташа налила чай, принялась молча размешивать сахар. Спиральные галактики закручивались у нее в чашке. Плыли друг за другом чаинки, солнца далеких миров.

– А как же эстетическое чувство? – вдруг нашлась она. – Нейросеть не разумеет, что она рисует, не понимает, красиво это или уродливо. Она не знает, ради чего рисует, что хочет донести. Картина – это высказывание. Рисование ради рисования тоже никому не нужно. Нейросеть не вкладывает в картины никакого смысла, значит, она не художник.

Егор не стал возражать.

– Допустим. Но я все равно не понимаю, зачем тебе это? Творчество – такой болезненный путь. Очень сложно добиться того, чтобы твои произведения были интересны еще кому-то, кроме тебя. Тут нужен талант.

– Он у меня есть.

(По правде говоря, Наташа не была в этом уверена, она очень сильно сомневалась, но нужно же было как-то аргументировать свою точку зрения, и она, трепеща от собственной смелости, впервые произнесла это вслух.)

– Я талантлива!

«Не выдумывай. Ты обыкновенная», – ехидно прошептал в голове голос матери.

– Хорошо, если так, – снисходительно согласился Егор. – Но это вряд ли, – добавил он через секунду.

Наташа поджала губы, но говорить ничего не стала. В конце концов, нет у нее никаких убедительных доказательств собственной талантливости. И неубедительных – тоже нет. Никаких нет.

– В науке, между прочим, без таланта тоже нельзя.

– В науке много рутинной работы. Не гениям же, генерирующим по идее в день, ею заниматься, – Егор произнес фразу с таким удовольствием, что очевидно стало: он имеет в виду себя, – всегда нужны трудолюбивые сотрудники со средними способностями. Пусть спокойненько себе работают и получают оклад.

– А этим, как ты говоришь, со средними способностями, нужно сидеть в институте на копеечном окладе? Может, в чем-то другом способности у них совсем не средние?

– Кому-то надо быть средним. Закон распределения не нарушается никогда. Он универсален.

– Получается, кто-то обречен зарыть свой талант в землю?

– Отчего же? Человек свободен. Он всегда может уйти. Другой придет на его место.

– Если я скажу, что хочу уйти, ты же первый начнешь мне доказывать, как я неправа.

– Ты другое. Ты женщина. Во-первых, для женщины главное в жизни не карьера и не талант, а ее мужчина. Во-вторых, женщины по сути своей менее талантливы. Мужчины созданы раздвигать границы Вселенной, а женщины – вдохновлять их на это.

Наташа много раз слышала подобное. Ей казалось, мысль о превосходстве мужчин над женщинами уже накатала в ее сознании жирную колею, в которую проваливались остатки самооценки.

– У тебя своя миссия, которой ты должна гордиться, – продолжал Егор, вдохновенно дирижируя себе булкой с кругляшом колбасы, – ты будущая мать нашего сына, ты хозяйка дома, хранительница очага, как говорится, твоя задача – обеспечить мне надежный тыл, чтобы моя мысль пронзала неизведанное и не распылялась на пустяки…

– Зачем мне тогда писать кандидатскую, если моя миссия – очаг, борщи и вот это все? Может, пошлó оно? И я буду домохозяйкой?

– Для того чтобы лучше понимать, каким прекрасным и важным делом занят я. Муж и жена должны смотреть в одну сторону. Это залог счастливого союза.

– Мы говорили про фестиваль… – робко напомнила Наташа. Она давно не спорила с мужем на отвлеченные темы

– А что про фестиваль? Вроде уже поговорили. – Егор откусил наконец от своего бутерброда. – Поживем – увидим, может, ты еще по конкурсу не пройдешь.

Оттого, что он произнес последние слова с набитым ртом, звуки «с» в слове «конкурс» и «шь» в слове «пройдешь» прозвучали как «ф». Наташа сумела не выдать, как сильно ее кольнуло замечание, произнесенное походя, за едой.

«Он не верит в мой талант художника. Он даже не видит, как это для меня важно…»

– Не говори с набитым ртом. Это раздражает, – только и сказала мужу Наташа.

Про деньги спросить не осмелилась. Да и зачем бежать впереди паровоза? Надо для начала заявку отправить и «по конкурфу» пройти…

Наташа завернула в пищевую пленку многослойный бутерброд, похожий на стопку книг, сунула в пакет к контейнеру с супом.

Путь до института занимал минут двадцать, и в случае удачной погоды они бывали приятны: малоэтажные дворики с сиренью, снежноягодником и клумбами, школа, спортивная площадка, участок проспекта, обсаженный кленами, что летом давали уютную тень, а по осени радовали красками.

Для Егора возможность ходить на работу пешком перевешивала существенные недостатки выбранной квартиры: тесный санузел, который раздражал Наташу, вид на стену соседнего дома, маленький, шумный и тряский лифт. Спускаясь в нем, она чувствовала себя внутри спичечного коробка, смытого в канализацию.

Ей понравилась другая квартира, дальше от института и чуть дороже, светлая, с большими трехстворчатыми окнами на проспект и балконом во вьюнке после прежней хозяйки, но она привыкла к главенству Егора во всех важных вопросах и, как всегда, пожертвовала своим выбором в пользу мужниного.

Радостно щурясь на осмелевшее полуденное солнце, Наташа догуляла до института. Прежде чем отдать мужу обед, решила заглянуть на минутку на третий этаж, к своим.

Дойдя до закутка, где ребята обычно купали крыс, Наташа издали почувствовала знакомый тяжкий дух находящегося рядом вивария. Запахи прелых опилок, вареной рыбы и испражнений сливались в совершенно невыносимый коктейль, к которому примешивалось еще что-то, чего Наташа не могла назвать, – запах обреченности, наверное, – нематериальный тошнотворный признак существ, рожденных только для того, чтобы умереть.

Она заглянула к коллегам.

В маленькой комнатке с кафельными стенами стояло четыре пластмассовых бака с водой. Рядом с каждым на табуретке сидел человек в клеенчатом переднике, зачарованно глядящий на секундомер. В баках плавали крысы. Они барахтались, часто-часто перебирая лапками, пофыркивая, стряхивая капли с острых усатых мордочек. Они плавали по кругу, безуспешно пытаясь уцепиться за скользкие стенки. Они плавали, покуда хватало сил. В этом заключалась суть эксперимента. Крысам давали специальные добавки и смотрели, как улучшаются их «спортивные успехи».

Демьян, Любовь Ивановна, Аля и Ульяна, студентка, каждые три минуты вынимали крыс, давали отдохнуть ровно шестьдесят секунд, согревали в тряпках и пускали на новые круги до тех пор, пока утомленные животные не начинали тонуть. Тогда пытка заканчивалась, крыс вытирали и сажали обратно в клетки.

За каждые три минуты на воде крыса получала палочку в учетную тетрадь. Плавали они по-разному. У каждой был свой характер, стиль. Какая-то начинала резво, быстро уставала и шла ко дну на третьей или четвертой трехминутке. Какие-то плавали неторопливо, не растрачивая сил на скорость, и хватало их на восемь-девять сетов.

Эксперимент с плавающими крысами представлялся Наташе мощной метафорой для описания жизни в целом: что бы ты ни делал, как бы ты ни боролся и каким бы ни был терпеливым и сильным, в итоге тебя неизбежно пустят под гильотину. А Георгий Алексеевич, поставленный над миром крыс демиургом, вполне возможно, набирал карму: если верить буддистскому учению, каждый может переродиться в крысу, обреченную плавать кругами до изнеможения, чтобы впоследствии умереть от ножа.

На подоконнике разложен был медицинский чемоданчик. Славик делал свою часть работы: брал у плавающих крыс кровь на анализ. Садовыми ножницами он аккуратно подрезал кончик хвоста и стряхивал созревшую в ранке глянцевую каплю на предметное стекло.

Наблюдая за кружащими в баках животными, присутствующие расслабленно болтали, иногда наклоняясь, чтобы выловить из воды ситом с длинной ручкой крысиные экскременты, похожие на черный рис.

Ульяна вытирала крысу, белого здорового самца линии Wistar, с нежностью вглядываясь в любопытную мордочку с шевелящимися усами и гранатовыми зернышками глаз.

– Замерз? И чего ты такой шебутной, сиди, я тебя укрою.

Эту девочку-третьекурсницу единственную Георгий Алексеевич освободил от участия в забоях – пожалел. Ее чуткое отношение к животным видели все. Как-то она даже унесла домой из вивария двух крыс, избавив их тем самым от смерти. Кто-то просчитался, планируя эксперимент, заказал больше, чем нужно; крысята выросли, их никто не забрал, и работники вивария собирались забить их просто так, потому что они «лишние».

– Я только до обеда, – взглянув на часы, напомнил Демьян.

– Куда это ты торопишься? – поинтересовался Славик.

– У меня собеседование.

– Уходишь от нас? – ревниво предположила Аля.

– Не, буду совмещать. Мы с подругой ипотеку взяли. – Демьян повесил клеенчатый передник с аляповатыми розами на крючок, отряхнул модные джинсы, выверенным движением поправил косую челку. – Только Георгию Алексеевичу не говорите.

Наташа посторонилась, выпуская коллегу.

– Вот молодежь, – вздохнула вслед Любовь Ивановна. – Прыг-скок по собеседованиям, по совместительствам. В наше время аспиранты головы не поднимали от работы, вот и результат был, кандидатские писали – нынешним докторским не чета.

– У тебя же скоро защита, – Славик взглянул на Наташу, – как готовность?

– Нормально. – Она всегда смущалась, если надо было говорить о работе.

– Литобзор написала? – спросила Аля.

– В процессе… – Наташа мысленно вернулась к ноутбуку, в котором опять сегодня пересохранила файл без изменений, потому что рисовала.

– Что собираешься делать после? – не унимался Славик. – В институте останешься?

– Вы вот спрашиваете, – заметила Любовь Ивановна, – а для нас это было естественно, как дышать. Если шли в науку – значит, всё, жизнь определена. А для вас институт – будто какой-то отстойник, где можно покрутиться, пока другая работа не найдется, более денежная.

– Я останусь, – сказала Наташа.

«Егор никуда меня не отпустит…»

– Молодец, – рассмеялся Славик. – Вот видите, Любовь Ивановна, есть и в нашем червивом поколении идейные люди!

– Хорошо, если так, Наталия. Жаль, мама твоя не увидит твоих успехов.

– Ничего себе, – воскликнул Славик, – какой высокий у этой крысы лактат! Долго она плавала?

– Три круга. Слабенькая совсем.

– Оно и видно. У тех, кто хорошо плавает, лактат низкий. Набирается статистика потихоньку.

– Четвертый из группы, принимающей антиоксиданты, – напомнила Любовь Ивановна.

– Ах ты ж, блин, – радость на лице Славика сменилась досадой, – опять выпадение…

– Докторскую-то твою мы когда-нибудь увидим? – спросила Аля.

– Не знаю, – отозвался он, – с темой никак не могу определиться. Наработок достаточно, но из разных областей. Тут кусок, там кусок… Надо и правда что-нибудь из них сляпать… Да все никак не собраться с мыслями. Деньги сами себя не заработают, на второй работе – вечный аврал. Дача сама себя не построит. Ремонт который год уже закончить не можем. Одно приделали, другое отвалилось. Замкнутый круг. Вечно волосы дыбом, а спина в мыле. Какая тут докторская?

– На второй работе сильно больше платят? – уточнила Аля, воспользовавшись тем, что Любовь Ивановна куда-то вышла.

– Побольше. Но там и пока три шкуры не снимут, не слезут. Коммерция, что говорить. Тут я отдыхаю, братцы. А денежка хоть маленькая, но капает.

– Ага, – усмехнулся Демьян, – заработки наши тут как сбор дождевой воды: с неба, но маловато, если желоба нет приличного… Всю жизнь здесь, никуда не рыпаясь, можно отработать только по призванию.

– Вот и я думаю, – Аля мечтательно подняла глаза к потолку, – может, и мне изменить нашему родному институту с какой-нибудь фирмочкой… А то и путешествие хочется, и маникюр…

Славик рассмеялся.

– Давай, давай! А то ты одна у нас тут без трудового адюльтера.

– Наташка же еще, и Ульяна.

– Что? Вы обо мне? – Студентка сюсюкала с крысой, сидящей у нее на коленях, и разговор не слушала.

– Ты ведь у нас на четверть ставки, Уля?

– Да, а что такое? – удивилась девушка.

– Не обидно тебе молодость тут просиживать?

– Ну… надо же где-то работать, – она качнула длинными ресницами, – я и не думала даже… Мне предложили, я согласилась.

– То есть у тебя нет чувства, что это твое призвание и тут твое место? – волнуясь, спросила Наташа.

– Я хотела стать ветеринаром, – призналась Уля.

– Почему тогда в нашу лабораторию пошла?

– Так получилось. – Девушка вздохнула, опуская крысу в бак. – Давай, плыви, плыви, мой хороший.

Наташа распрощалась с коллегами и пошла на четвертый этаж, к мужу. Разговор несколько утешил ее, но и растревожил. Она не одна, оказывается, такая. Далеко не каждый, кто работает в институте, одержим идеями, как Егор, и видит в науке свое призвание. Получается, люди выбирают себе дело по разным случайным причинам куда чаще, чем по внутреннему зову. Только почему других это как будто не беспокоит? Они работают здесь и не собираются вроде ничего менять… Наташа тоже вроде не собирается… Но у нее все несколько сложнее: для Наташи наука не просто работа, потому что надо же где-то работать, не источник манны небесной, не временная пристань на пути к мечте, а жестокий и странный долг, ведь он не может быть ни выплачен, ни прощен, потому что кредитора уже нет на этой земле…

Наташа остановилась перед дверью в лабораторию мужа.

«Почему меня так волнует, что я не на своем месте? Почему я не могу просто расслабиться и сидеть, как они? Откуда это чувство, будто где-то без меня что-то рассеивается, исчезает, умирает и мне нужно туда успеть?»

Эксперимент с плавающими крысами велся в лаборатории без перебоев уже несколько лет. Каждый приходящий сотрудник обязательно вводился в курс дела и приобщался к круговороту истязания и уничтожения маленьких белых зверьков. Наташа впервые задумалась о цели этого эксперимента: ради чего крысы плавают кругами до изнеможения каждый день в течение пяти недель, а потом погибают на гильотине? Ведь никто при ней ни разу об этом не рассуждал вслух: ни Славик, ни Аля, ни Демьян, ни студенты… Даже Любовь Ивановну, казалось, это не особо интересует.

Они все просто делали то, что велел Георгий Алексеевич, априори считая, что у него есть какая-то цель. Хотя бы у него.

Глава 3

Научный руководитель подумал, покивал, что-то про себя высчитывая, и поставил ноготь на календарь – к этому дню Наташа должна была закончить написание обзора литературы по теме диссертации. По мере того как урочный день надвигался на Наташу из будущего, ее тревога усиливалась, но заставить себя сесть за работу не получалось. Снова и снова открывая файл и сохраняя его без изменений, она ругала себя, но быстро прощала, убаюкивая ответственность обещанием, что завтра непременно начнет.

Но назавтра ничего не менялось. Наташа бесконечно придумывала предлоги для отсрочки: надо варить мужу щи, надо помыть кафель в ванной (давно собиралась), надо сходить в магазин (пока погода хорошая), надо вынести мусор, надо позвонить папе (напоминание на телефоне, чтобы звонить хотя бы раз в неделю, уже пищало, папе одиноко) и т. д. Кажется, это называется прокрастинация.

Когда до срока осталось меньше двух недель, Наташа окончательно решила взять себя в руки. Она разделила весь объем работы на количество дней. Георгий Алексеевич ждал от нее пятьдесят страниц текста. Получалось, чтобы успеть к сроку, каждый день ей надо было писать пять страниц. Неприятно, но терпимо. Пять страниц пугают существенно меньше, чем пятьдесят, – легче начать…

В третий раз за утро заварив себе крепкий чай, Наташа наконец принялась за работу.

Пять страниц случайного текста из головы написать очень просто. Пять страниц хорошего текста – сложно. Пять страниц научного, если в теме глубоко разбираться не хочется, – нереально, не прибегая к помощи информационной свалки.

Первым делом Наташа скачала несколько диссертаций на похожие темы.

Чтобы обойти систему «Антиплагиат», мало просто переставлять слова в предложениях местами, как это делают обычно студенты в последнюю ночь перед сдачей курсача. Требуется более глубокая переработка: каждую фразу нужно переформулировать таким образом, чтобы сохранился только смысл. По возможности, главные предложения превратить в придаточные и наоборот, слова заменить синонимами, а если синонима нет в природе, поставить слово в другой падеж…

С обычным текстом сделать подобное несложно.

Девушка в красном платье спускается с горы.

Девица в алом наряде сходит вниз с кручи.

Но с научным текстом возникает проблема: необходимо иметь четкое понимание, где гора, где платье, а где девушка…

Ссылки из чужих работ Наташа просматривала, бегло оценивала их родство со своей темой и иногда пускала в дело, скрупулезно снабжая номерами, встраивающимися в нумерацию файла.

Безмолвная река неизвестных имен текла перед нею: вот Шмидт, немец, наверное, Ли – китаец, японец Сакамото; она расставляла точки, тире, запятые, чтобы было как надо невозмутимому слепому оку ГОСТ Р

Двоеточия, запятые, тире осыпались, как черный пепел этой маленькой локальной вечности, как мерзлая земля этого необозримого кладбища, где каждому меньше, чем на строчку, славы, меньше, чем на взмах ресниц, памяти – Наташа представляла, как Шмидт и Ли ходят на работу, покупают багет в супермаркете, несут в бумажном пакете к машине, как Сакамото выходит на балкон в период цветения сакуры и улыбается сам себе – выдувала красочные несуществующие вселенные, как мыльные пузыри из колечек, из черных контуров букв…

Интересно, думает ли каждый из них, что его фамилию, набранную бисерными символами, тысячи и тысячи раз пробегают глазами, не видя…

И каким же надо быть восхитительно негордым, чтобы строить этот муравейник науки, до неба, еще выше, выше, зная, что можешь положить только одну соломинку не толще волоска…

Наташа идет на работу. Громадные деревья, пустой проспект, немыслимый объем облаков. Все будто бы больше, монументальнее, живее, чем обычно. Будто бы мир хочет ей что-то сказать. Июнь. По улицам летит, закручиваясь от случайных дуновений, тополиный пух, как снег, как перо из тысяч разорванных подушек.

Наташа поднимается на знакомое крыльцо.

Расписывается за ключи.

Проходит через турникет, приложив карту.

Почему никого нет?

Или она слишком рано?

Коридоры пусты.

Наташа идет по громыхающему паркету, и ее шаги катятся далеко впереди – как звук поезда по рельсам.

Она и не замечала раньше, какое тут сильное эхо.

Высокие окна, наполненные облаками. Четырехметровые потолки.

Наташа на автомате доходит до конца коридора, до знакомой двери. Родная лаборатория. Ключ застревает в скважине. Уже давно замок плохо работает. Заменить недосуг или денег нет. Наверняка, когда она выйдет из декрета, ничего не поменяется. Наташа трясет дверь – раньше это помогало – и вдруг замечает: из-под двери выползает струйка крови, осторожно, как змея.

«Что-то разлили? Как-то много. Слишком много».

Струйка подбирается к Наташиной туфле.

«Почему внутри никого? Кто разлил кровь?»

Наташа стучит.

Никто не отзывается, и это логично, ключ ведь взят на вахте.

К первой струйке крови подключается вторая, потолще.

Наташа боится открыть дверь. Наташа не хочет знать, что там происходит. «Надо разобраться. Надо спросить на вахте, кто брал ключ!» Наташа разворачивается. Быстро идет к лестничной площадке. Она слышит свои шаги. Выйдя на лестницу, она машинально заглядывает в пролет и в ужасе отскакивает.

Кровь! Столько крови! Всюду кровь!

Как океанская вода в «Титанике», кровь поднимается, постепенно затапливая широкие ступени. И в ней плавают крысы. Отрезанные головы, отрезанные лапки, ушки. Они будто бы гораздо крупнее. Крысиные лапки кажутся ничуть не меньше ладоней Наташи.

Кровь поднимается, закручиваясь воронкой. Крысы плывут по кругу. Уже мертвые, глядящие помутневшими глазами.

Наташа кричит.

И просыпается.

– Все нормально? – Егор почувствовал, что она села на постели, и приподнял голову.

– Надо же такому присниться. В кино на хорроры можно не ходить.

– Иди выпей водички.

Егор повернулся на другой бок.

Наташа прошлепала на кухню, налила себе из фильтра. Жадно, роняя с подбородка капли в яремную ямку, залила в себя целый стакан. Помогло не особо. Жуткие картины из сна стояли перед нею, будто она и не просыпалась. Казалось, и наяву ее преследует едва уловимый, но такой знакомый, невыносимый, сладковатый запах крови. С тревогой параноика Наташа заглянула в пустой стакан, из которого только что пила.

Прозрачное дно влажно блеснуло.

Вода! Слава богу! Всего лишь вода.

Вернувшись, она застала Егора спящим. Склонилась, поправила подушку, намереваясь лечь. Муж дышал ровно и ничего не слышал. Решение пришло вдруг, пробежало по позвоночнику покалывающим током, разлилось по телу мурашками…

«Никто не узнает. Я должна это сделать. Иначе все просто бессмысленно. Моя жизнь бессмысленна».

Наташа вышла из спальни, осторожно притворив дверь. Сердце брякало, как шарик в большой коробке. Она рухнула на коленки перед комодом, выдвинула ящик, раскопала лежащие там простыни и наволочки, пахнущие порошком, торопливо разворошила папку; почти не выбирая, отсканировала несколько рисунков.

«Отправить заявку».

Одно маленькое движение.

Кнопка нажата.

Назад дороги нет.

Наташа сдвинула пальцем со лба влажную прядь.

Пульс начал приходить в норму.

– Садись, посиди, ты, наверное, устала.

Ира водила Наташу под руку по дорожкам парка. Глаза прудов очарованно, как девчонки-подростки на рок-звезду, глядели на огромное небо. Летел самолет, оставляя на небе нежный росчерк пастельного мелка.

Наташа опустилась на скамейку. Ирина забота трогала ее, она любила подругу, и оттого особенно было больно и жаль, что больше нельзя было говорить откровенно, как в юности, жарко замирая от своих и чужих секретов, потому что волнующее сейчас Наташу, настоящее, мурашковое, для Иры не значило ничего… Она с трепетом несла в себе свою тайну, как сосуд из тончайшего хрусталя, боясь оглянуться на чужое небрежное замечание, неодобрение, споткнуться, выронить, разбить. Вдребезги. Пусть сперва объявят итоги конкурса. И потом пусть они все скажут, что Наташа бездарна, что она зря тратит время на рисование, лелея мечту стать художницей. Что это глупая фантазия и гораздо лучше сидеть в НИИ и не рыпаться, пить чай и гнать бесконечную ленту «ВКонтакте». Что не нужен никакой смысл и можно просто вращать кедами землю, идя на работу. Но пока есть надежда, Наташа будет молчать. Впрочем, зачем вообще кому-то говорить? Не пройдет по конкурсу – не будет тех, перед кем стыдно. Не будет тех, кто скажет, что Наташа бездарна. Не будет тех, кто заметит, что лучше заниматься диссертацией, не отвлекаясь на чепуху.

Нет. Будут. Наташа сама себе скажет. Сама устыдится. Сама назовет себя бездарностью. Выносить себе приговоры она отлично умеет.

– С того момента, как мы виделись, ты была у врача? Что он говорит?

– Нормально все. Только в норме ребенок должен лежать головой к выходу, а мой уселся там в позе лотоса и сидит. Если не повернется, мне будут делать кесарево сечение.

– Мудрец будет, созерцатель, – дежурно польстила Ира, – недаром родители ученые!

Посидели молча, послушали ветер. С давно знакомым человеком не обязательно городить пустые слова. Можно просто соприкоснуться плечами.

– Хочешь мороженого? – спросила Ира. – Я принесу.

Наташа кивнула.

Унаследовав от матери фигуро-пищевую озабоченность, до беременности Наташа не позволяла себе расслабляться и есть что хотелось.

У знакомых ее настойчивое стремление контролировать питание вызывало недоумение – ведь Наташа была

Голос говорил гадости и тогда, когда Наташа смотрела с симпатией на какую-нибудь «запрещенную» еду. «Давай-давай, хочешь, чтобы щеки из-за спины торчали? Съешь это пирожное». «Давненько не меняла гардероб? Картошка фри – именно то, что нужно, чтобы стать на три размера больше».

Наташа не хотела слушать материнский голос. А единственный способ этого избежать – есть вареную грудку, зерновые хлебцы и пресную брокколи на пару. Это правильно и хорошо.

Еще правильно – ходить в спортзал.

Если Наташа ленилась больше недели, было кому напомнить ей, какой огромной и неуклюжей она станет, если забросит занятия.

Во время беременности назойливый голос, провожавший ехидными комментариями каждый проглоченный кусок, куда-то исчез. Наташа ела легко и свободно, позволяла себе калорийные десерты и многоэтажные бургеры, не испытывая угрызений совести, ни в чем себе не отказывая; она чувствовала, что эта пища особенная, что она не превращается, как в другие периоды жизни, в бока и противные полужидкие подушечки на внутренней стороне бедер – эта пища превращается в ребенка, она будто бы обретает в нем новую долгую жизнь, душу, и потому она может быть съедена только с радостью, с восторгом, с восхищением – самая счастливая еда, поглощаемая ею в жизни.

К великому Наташиному облегчению, во время беременности голос не напоминал и о спортзале.

Как жаль, что всего только девять месяцев продлится беззаботное время!

В одиннадцатом классе у Наташи не осталось никаких сомнений – она поступает на биофак. Хотя совсем не хочет. Хотя совсем не знает и не любит биологию. Потому что мама с кем-то там поговорила в приемной комиссии. Потому что у мамы знакомства в ученой среде. Потому что после биофака мама точно сможет помочь устроиться и Наташа «не будет одна как перст».

– Ты же без меня пропадешь! Мне важно знать, что ты не останешься без куска хлеба!

– Мама… Можно мне хотя бы попробовать поступить на дизайн? Один разочек… Там большой конкурс. Если не поступлю – точно пойду на биофак, обещаю.

– Мы уже сто раз говорили об этом! Зачем тебе этот дизайн? Дизайнеров как собак нерезаных. Никому они не нужны. И сидят на фрилансе, от заказа до заказа перебиваясь. Я не хочу тебе такой жизни! В институте у тебя хотя бы будет гарантированный постоянный доход.

Наташа пыталась ценить то, что делала для нее мать. Она училась говорить с ней и слушать ее, слышать. Она пыталась вникать в материны аргументы, понимать их и принимать. Не может же мать желать зла своему ребенку?

На биофаке стало хуже. Наташа с трудом вталкивала в себя огромные объемы информации, липкой, тусклой и безвкусной, как холодная манная каша. Она еле-еле тянула на тройки, хотя посещала все лекции и семинары. Мать кричала, запирала Наташу в комнате, говорила забегавшим подружкам, что ее нет дома. Она сажала Наташу с учебниками. Наташа сидела, честно глядя в страницы. Но проклятая каша из непонятных слов и чужих смыслов не входила в ум. Если удавалось выучить немного, то на другой же день все опять забывалось. Наташа плакала и просила мать оставить ее в покое. Она грозилась сбежать из дома и вскрыть вены… Мать пугалась, садилась с дочерью рядом, обнимала, плакала. Наташа тоже плакала, извинялась за шальные слова. Мать гладила, как в детстве, говорила на ушко милую чепуху. Наташа расслаблялась, льнула. Она верила в материнскую любовь, безусловную, бесконечную.

– Никто не будет любить тебя так, как я, – сквозь всхлипы повторяла мать, – никто и никогда, моя девочка…

– Я знаю, знаю, мама… – отвечала, усиливая объятие, Наташа, – я знаю.

А потом случился рак.

Вернувшись с пар, нашла Наташа позабытое на столе врачебное заключение. Задыхаясь от ужаса, снова и снова вчитывалась она в размашистые, похожие на распущенное вязание, строчки. Разом Наташа поняла все скрытые смыслы.

«У нас мало времени, дочь…»

«Пока есть время, я хотела бы тебя устроить».

«Никто не знает, сколько нам отпущено».

«Ты самое главное, что у меня есть, и мне хотелось бы быть за тебя спокойной».

Наташа покорилась. Совестно ей было провожать мать на тот свет уязвленную, огорченную, несчастливую… Верить хотелось: успехи на биофаке поддержат ее, помогут победить болезнь. С небывалым напором принялась Наташа штудировать ненавистные непонятные предметы. Дело пошло на лад. Мать стала ласковая, близкая, своя. Наташа стала послушная, домашняя, растеряла подружек. Она проводила с матерью каждую свободную минуту. Мама слабела, делалась нежная, нестрогая, нестрашная. Мать и дочь шли друг другу навстречу медленно, мелкими шажками, а потом опять случился болезненный откат…

Мать отказалась от операции.

Наташа провалила важный экзамен.

– Я имею право умереть со всем своим ливером внутри! Это мой выбор! И не надо меня уговаривать!

Мать кричала. Наташа кричала и хлопала дверью.

– Нет, ты не имеешь права! Нельзя отказываться от шанса! Ты вот так запросто оставишь меня здесь, да? Одну?

– Никакой это не шанс! Десять процентов. В лучшем случае! Вспорют мне брюхо, выпотрошат как рыбину, и все равно помру. Не бывать этому!

Мать потрясала в воздухе исхудавшими руками. Наташа плакала и грозила. Мать плакала. Плакали они обе. Злились. Съехал хлопковый платок с лысой головы умирающей. Простила Наташа. Дрожащими руками вернула платок, завязала аккуратно, поцеловала материны веки, виски. Простила и мать. И все началось сначала.

Бесконечная дорога друг к другу. Мелкими-мелкими шажками.

А потом мать умерла.

И некуда стало идти.

Когда умирает мать, то сразу сиротеешь. И совершенно неважно, сколько тебе лет, какие отношения связывали вас и как много прочих родственников у тебя осталось. Внутри просыпается одинокий испуганный ребенок, которого теперь некому утешать.

Невидимая пуповина, однажды и навсегда связавшая тебя с матерью, не разрывается; она просто не может разорваться… Но что-то с ней происходит, что-то меняется. Ты понимаешь это не сразу, но потом начинаешь чувствовать. Теперь твоя пуповина одним концом уходит в землю.

Если долго плакать, мир видится завернутым в пленку, как новая мебель.

Постовая сестра сунула Наташе оставшиеся после матери вещи: нательный крестик, молитвенник, горстку шоколадных конфет…

Наташе пришла странная мысль, что эти конфеты хоть и еда, но будто бы уже

Наташа не знала, что с ними теперь делать.

И выбросить, и съесть казалось кощунственным.

Она просто положила их в сумку.

– Обычный стоит семьсот пятьдесят. Улучшенный – полторы тысячи. Люкс – две.

Наташе не было жалко денег. Ведь это последний макияж матери. Женщина должна выглядеть в любой ситуации превосходно, а если нет возможности выглядеть превосходно – хотя бы прилично.

Так мать учила Наташу.

– Какой?

– Давайте люкс…

У лысого плечистого работника морга и челюсть фактурой напоминала крышку гроба.

Он небрежно воткнул купюры в нагрудный карман. Взгляд у него был тяжелый, мрачный. Наташе хотелось поскорее распрощаться. Не смотреть в глаза, отвернуться к выходу. Закрыть дверь снаружи. Оставить этому человеку его темную тайну. Каждый день превращая жуткие маски смерти в умиротворенные, будто бы спящие лица, он, вероятно, знал о жизни нечто такое, чего не дано знать тем, кому дозволено видеть лишь конечный результат его труда.

В траурном зале крематория под высоченным потолком летала птица.

Откуда взялась?

Прощальный подарок, не иначе…

Наташа не запомнила ни пластилинового лица в гробу, чужого совсем, не маминого.

Ни слов.

Ни подруг, родственниц, пожилых, капроновых, шелковых, налетевших летучими мышами, шуршавших похожими на сухие цветы ртами.

Ни священника.

Ни последнего прикосновения.

Ничего.

Только птицу.

Живую птицу.

Ни в день похорон, ни после Наташа не плакала.

Она закрыла дверь за последним гостем, легла на кровать, на ту, где лежала мать, и не вставала несколько дней. Впитывала запах, который хранили несвежее белье, висящий на стене ковер, плед с бахромками.

Приехал отец – раздвинул шторы, раскрыл окна – впустил в квартиру воздух и свет. Поднял Наташу. Заставил поесть.

В аспирантуре ей милостиво дали академ на год – «оправиться от горя», – настолько красноречив был ее облик.

Отец купил билеты в Крым.

Наташа смотрела на море, одинаково прекрасное и зимой, и летом. Розовость морских закатов и рассветов постепенно переходила на ее запавшие щеки.

Жили там, пока не кончились деньги.

А потом появился Егор. Они ходили от института к метро после работы. Егор стал тем взрослым, который взял за руку растерянного ребенка, оставшегося без мамы. И Наташа вышла за Егора замуж.

Глава 4

– Один преподаватель Академии художеств организует в своей мастерской бесплатные занятия. Наброски с натуры. Можно я схожу?

– Когда?

– В воскресенье вечером. С семи до одиннадцати.

– Не поздно? Тебе нужно соблюдать режим дня.

– Ты же заберешь меня на машине?

– В понедельник мне на работу.

– Тебе не обязательно приходить к девяти утра, ты можешь подойти и к обеду, никто же за тобой не следит…

– У меня там растет культура! Как ты не понимаешь! Что за отношение к делу… Никто не следит! Я сам за собой слежу.

Наташа пожала плечами.

– Не хочешь – не забирай. Я вызову такси.

– Это дороговато.

– Я так часто куда-то езжу? Я катаюсь, по-твоему, на такси?

– Если бы эти твои наброски были в субботу…

– Если бы эти твои культуры росли без тебя!

– Не сравнивай, это несравнимые вещи.

– Я поеду на автобусе. Я беременная, мне место уступят.

– В ночных автобусах разъезжает всякая шелупонь, пьяные…

– По-твоему, мне дома сидеть?!

– Родная, давай не будем ссориться. Тебе нельзя нервничать.

– Тогда дай мне машину. Я поеду за рулем.

– Ладно, – вздохнул Егор. – Заберу тебя. Уломала.

Мягко щелкнула дверца. От нажатия на брелок машина ойкнула, подмигнула аварийкой – включилась сигнализация. Наташа написала в «Вотсап», что скоро выйдет – Егор решил прогуляться вдоль канала, подышать воздухом.

Его совершенно не интересовали художники и их поздние мероприятия. Он досадовал, что не накатил баночку пивка ради того, чтобы встретить жену.

У канала пахло сыростью и чуть-чуть бензином, но это не казалось неприятным. Прозрачная теплая ночь занавесила город сиреневой органзой. На воде подрагивали масляные блики фонарей, отражения листвы, темных зданий. Решетка моста отбрасывала тень, причудливую и нежную, точно вышивка на резинке чулка.

Егор задумался, опершись на балюстраду, охваченный очарованием сонного старого города.

На телефон капнуло сообщение.

Егор неохотно полез в карман.

Наташа.

«Тут происходит кое-что интересное. Можно я побуду еще?»

«Как долго?» – нащелкал он в ответ.

«Не знаю, минут пятнадцать. Хочешь – заходи, хозяева не против. Квартира двадцать два».

Место было действительно необычное. Мастерская располагалась над аркой и имела отдельный вход – не из общего подъезда, а со двора.

Три ступеньки с улицы – ты уже внутри.

«Ну и достоевщина», – подумалось Егору. Тесная передняя, низкий потолок, влажная духота помещения, где находилось в течение долгого времени много людей.

Художники сидели прямо на полу, вольготно разложив кто на газете, кто на пакете, кто на ткани уголь, пастель, карандаши, губки, клячки. В центре на табуретке устроилась модель, голая веселая тетка лет сорока. Она уже не позировала – встряхивая кудрями, похожими на «Доширак», пересмеивалась с седым человеком, похожим на Наполеона.

Наташа скользнула к мужу, мягко толкнув его животом.

– Это и есть наш преподаватель, – шепнула она.

– Идем скорее, – проворчал Егор, – пока мотор не остыл.

– Ладно-ладно, – Наташа поникла, – закончу только…

Егор, нетерпеливо постукивая пальцами по стене, ждал. Осматривался поневоле, снисходительно будто. Зануда, вырванный из своего контекста.

Одни рисовали угольными карандашами, как Наташа, другие пастелью – бледно-рыжие, желтые, как старая бумага, как больная кожа, мелки оставляли на бумаге неровный, будто крошащийся след. Один юноша рисовал акварелью.

Егор не хотел подглядывать, ему не было любопытно, но движения рук, быстро и уверенно кладущих на бумагу линии, которые не сразу, но постепенно свивались в осмысленную картину, завораживали. Он встал за спиной художницы с пастелью и принялся следить за ее руками.

Интересно и приятно следить за руками человека, хорошо и с любовью делающего свою работу. За руками Егора приятно было следить, когда он хлопотал над чашками Петри.

Он передвинулся и посмотрел на руки своей жены. Те, неуклюжие в лаборатории, роняющие пробирки, трясущиеся при взвешивании, легко и смело орудовали углем. С листа бумаги на Егора надвигалось объемное изображение. Не чудо ли – на плоскости с помощью всего лишь избытка или недостатка невесомой угольной пыли сотворить трехмерное пространство?

Изгибы здорового тела на рисунке точно нарушали границы бумаги. Наташа выделяла их еще больше, углубляя тени и растушевывая, – будто лепила из невидимой материи.

Егор ухватил за хвост единственную ассоциацию. Человек в круге… Как же называется, забыл. Да Винчи вроде нарисовал. Егор сам на себя обиделся, что не вспомнил. И ладно.

Модель сидела на табурете, пододвинув к себе согнутую в колене ногу, и смеялась.

– Так что, идем? – спросил Наполеон.

– Дай подумать, – ответила модель. Держась за колено, она слегка отклонилась назад, кудри-вермишельки качнулись. – Все-таки я приличная женщина.

– В этом нет ничего неприличного, – возразил Наполеон, – у меня уже целая коллекция. Студентки прибегают, сами просят! Это же такой шанс оставить след в вечности, – он повернулся и подмигнул аудитории, – свой отпечаток в истории!

– Надеюсь, это не больно. – Мысленно модель уже согласилась, но медлила, преодолевая последние сомнения. – Вы не будете меня трогать?

– Ни одним пальцем! – заверил Наполеон. – Вот тут вам куча свидетелей. При желании каждый может взглянуть на ход процесса.

Аудитория одобрительно загудела.

– Давай, соглашайся, – подала голос девушка с папкой на коленях, – я делала!

– Уболтали. – Модель решительно тряхнула вермишельками и встала. Вслед за Наполеоном она направилась в небольшое помещение, смежное с основным, вход в которое был загорожен фанерой.

С точки зрения Егора, вид мастерская имела весьма небрежный. Давно не беленый потолок, ободранные стены, груда какого-то лома в углу. Никаких мольбертов и холстов. Будто строительная подсобка, а не колыбель искусства. Художники, включая Наташу, скопились возле фанеры: каждый по очереди заглядывал за загородку, и смущаясь, и сгорая от нетерпения, точно прелюбодей Бердслея[7]. Создавалось ощущение, что за загородкой происходит нечто интимное.

Слышалась возня и сдержанные междометия.

Егор не выдержал и тоже заглянул. На маленьком диванчике, придвинутом к стене, модель лежала в странной стыдной позе, поставив ноги на стену. Из влагалища у нее торчала свечка. Наполеон ловко шлепнул ей между ног шмат гипса таким образом, чтобы он расположился вокруг свечи. Небрежными опытными движениями он размял гипсовый шмат, чтобы тот плотнее прилегал к коже. Как и обещал, руками он модели не касался – только гипса.

– Горячо, – прокомментировала модель со смущенной улыбкой.

– Застывает, так и должно быть, – сказал кто-то.

– Что это он делает? – ошарашено спросил Егор у жены. – Чертовщина какая-то происходит. Идем отсюда!

– Он делает подсвечник, – спокойно объяснила Наташа. – Смотри, – она подвела Егора к узкому длинному столу, стоящему вдоль стены. На нем лежали какие-то странно изогнутые глиняные черепки. Приглядевшись, Егор понял, что каждый черепок представлял собой слепок с вульвы, с отверстием в нужном месте.

– Чертовски изобретательно, тоже так хочу, – сказал кто-то за спиной Егора.

– Нет уж, это мой бренд, – весело отозвался из-за фанеры Наполеон.

Остальные постепенно разбредались, возвращаясь к своим делам, – видимо, подобные зрелища не были для них в новинку.

– А что вы потом с ними делаете? Со слепками? – спросила девушка с папкой.

– Заполняю глиной, жду, пока застынет, потом расписываю…

Наташа взяла в руки один из подсвечников и подозвала мужа.

– Не бойся, хочешь взять в руки?

– Зачем? Пошли отсюда. Делать, что ли, ему нечего? Чего он их лепит?

– Вульва каждой женщины неповторима. – Вытирая руки тряпкой, Наполеон вышел из-за фанеры; пренебрежительный тон Егора, казалось, нисколько его не задел. – Сама по себе вульва – прекраснейшее творение природы, и гипсовый слепок – все, что я могу сделать, чтобы выразить свое восхищение. Теперь мы наблюдаем закат фаллической культуры, фаллосами никого уже не удивишь, всем они надоели. Мы стоим на пороге открытия новой главы в искусстве – вульвической…

Наполеон говорил серьезно и в то же время будто бы шутил – в умных серых глазах его прыгали озорные блики от колышущегося на сквозняке свечного пламени.

– Идем отсюда, – повторил Егор. Вид у него был смущенный, почти испуганный.

– Ладно, идем, – ощущая неловкость, Наташа взяла мужа под руку.

– Видел я, какими изящными искусствами вы там занимаетесь! – ругался Егор в машине. – Всегда знал, что все художники на голову больные извращенцы! Не пущу я тебя больше в этот бордель! Чему можно там научиться?

– Рисовать… Видеть…

Наташа остро сожалела, что доверилась мужу и привела его в мастерскую.

– Видеть что? Голые жопы?

– Прекрасное видеть. Замечать… Нестандартно мыслить.

– О, да! По пьянке остаться без уха и катать мертвую жену в кабриолете!

Наташа скривилась. Что на такое ответишь, в самом деле?

Автомобиль покатил вдоль Невы. В открытое окно потянуло свежестью.

– Не простудись, – напомнил Егор.

– А если бы мы иконы там писали, пустил бы?

– Иконы… Ну может. Это хотя бы прилично.

– Ничего ты не понимаешь! Искусство не может быть чистым или грязным, приличным или неприличным. Оно абсолютно. И нагота в нем не должна восприниматься как что-то постыдное; нагота – изначальная красота, искренняя, без наслоений фальши – она есть слово Божие.

Егор сморщился и сделал жест рукой – будто отмахнулся от продолжения разговора как от надоедливого слепня.

Наташа снова отвернулась к окну. Машина скользила по пустынной набережной бесшумно, легко, как лодка. Прозрачная ночь сияла нежно, невыразимо. Наташа в очередной раз поразилась красоте родного северного города, его воды и неба, молчала, любовалась. Ей не нужно было сейчас ничего другого.

В сумке у нее лежали наброски. И они будто грели ее ладонь.

Пришло время садиться за работу. Наташа, как всегда, налила себе чай. Привычка пить много сладкого крепкого чая осталась у нее с биофака. Мама говорила: подстегивает смекалку. В последний год мама ничего уже не готовила, не хватало сил, и Наташа жила почти на одном чае.

К плите мать ее не подпускала, говорила – лучше занимайся. Кряхтя, вставала, варила макароны, пельмени, пахнущие псиной, или картошку в мундире.

Две недели назад Наташа отправила научному руководителю первую версию текста и вчера вечером получила ответ. Георгий Алексеевич наконец текст посмотрел и внес правки. Наташа, конечно, была бы совсем не против, если бы он еще недельку-другую не находил на это времени – две недели, во время которых свою часть работы она считала выполненной и ждала результата, Наташа чувствовала себя свободной и совершенно счастливой. Долг перед наукой она временно исполнила и радостно (будто после внесения ежемесячного платежа по ипотеке) предавалась рисованию.

Лафа закончилась.

Отредактированный текст – во вложении.

Наташа открыла письмо.

Помимо приветствия, там содержалась инструкция по применению правок: их следовало внимательно прочесть и полученную информацию желательно было запомнить.

Георгий Алексеевич не скупился на наставления.

Со вздохом Наташа открыла файл.

К каждой правке прилагался по меньшей мере абзац объяснений.

Если первые две вставки от Георгия Алексеевича Наташа еще прочла, пытаясь вдумываться, то на большее терпения у нее не хватило.

Научный текст не вызывает эмоций. И читать его нестерпимо скучно, если нет личной заинтересованности.

Наташа

И закрыла файл.

Поработала, хватит.

Еще мыть полы, готовить ризотто к приходу Егора и печь кокосовое печенье. (Наташа обожала придумывать себе кулинарные приключения вместо сидения над диссертацией.) Но если она ловила вдохновение порисовать, то, конечно, Егор прекрасно обходился полуфабрикатами и лицезрел неприбранную квартиру.

Прежде чем закрыть ноутбук, Наташа решила проверить почту.

Свежее письмо.

Однако!

От организаторов Фестиваля художников.

У Наташи мигом вспотели ладони.

Если бы кто-то мог открыть письмо за нее и просто сообщить ей результат!

Скорее всего, плачевный…

Не прошла она по конкурсу по-любому.

Да и как ей пройти, если другие участники наверняка где-то учились, хотя бы чуть-чуть, имеют опыт, больше занимаются, а не крутят в центрифуге кровь убиенных крыс?

Зачем она только подавала заявку?

Чтобы в очередной раз убедиться, что бездарна?

Палец над клавишей дрожал.

«Ваша заявка одобрена».

Что?!

Как?!

Наташа тупо пялилась в монитор.

«Этого не может быть… Просто потому что не может быть никогда… Но это есть! Я прошла! Прошла! Я еду в Сочи! В Сочи! Еду ли?»

Опять сомнения…

«Смогу ли я поехать? Ведь маленький Алёша появится так скоро. Врач говорит, в следующем месяце. Хоть бы все сложилось! Хоть бы…»

– Думаешь, стоит уже бронировать билеты и жилье? Потом дороже будет, точно. Если вообще что-то останется. Летом в Сочи отели битком…

Ира пожала плечами.

– Мне кажется, совсем не о том ты сейчас думаешь. У тебя кроватка заказана? Коляска? К появлению малыша все готово?

Наташе было стыдно, потому что во время беременности принято хлопотать, принято сильно заранее накупить гору детских одежек, половина из которых, скорее всего, даже не будет надета ни разу, принято хвастаться всеми этими вещами, фотографировать их и выкладывать на форум для беременных…

Наташа чувствовала, что опять у нее все «не как у людей». Мама любила это выражение. Нельзя сказать, что Наташа не хотела Алёшу или не ждала его. Просто именно сейчас у нее появился шанс. Шанс заявить о своем таланте. Печально, момент неудачный. «Может, подождать? Заняться пока, как советует Ира, ребенком или диссертацией… Но что, если все удачные моменты и подходящие шансы давно упущены? И остался только такой. Неуместный. Неуклюжий. Последний…»

– Я спросила тебя про билеты, – довольно резко ответила Наташа подруге.

– Извини, но я бы на твоем месте никуда не полетела. Я считаю это сумасбродством. Тебе надо беречь себя, а не носиться по фестивалям. Подумай, что он тебе даст? У тебя есть нормальная работа, семья – разумный вектор в жизни. Ты вряд ли что-то приобретешь, если будешь разбрасываться, а потерять можешь. На все сил не хватит…

– Ты говоришь как моя мать.

– Разве это не правда? Время – самый ценный ресурс. И тратить его надо с умом. Ты уверена, что у тебя есть реальное будущее в искусстве? Знаешь, сколько гениев непризнанных? Как ромашек в поле. И все они спиваются и умирают в нищете. Я бы на твоем месте подумала, над чем ты станешь работать после защиты, как улучшить жилищные условия… Вы, кстати, ничего не присмотрели? Так и живете на съемной?

В очередной раз у Наташи засосало под ложечкой. За спиной каждого, кто говорил то, что она ненавидела, то, чего она не хотела слышать, – правильное, приземленное и такое жестокое, – стояла, подмигивая и усмехаясь, неистребимая тень ее матери.

И в Егоре, в его суждениях о жизни, о людях, иногда она узнавала отзвуки, отголоски материного голоса – будто долгое горное эхо преследовал Наташу этот голос, который она не могла (или не хотела?) душить в себе. Почему неизменно окружали ее люди, продолжающие транслировать те же тезисы, которые транслировала мать, исповедовать те же ценности, что и она, и нерушимо веровать в те же стереотипы? Приводили ли этих людей к Наташе неисповедимые дороги судьбы или, повинуясь какому-то собственному внутреннему наитию, Наташа выбирала их сама? Вот только зачем? Затем ли, чтобы подчиниться, или все-таки – чтобы спорить, опровергать?

Глава 5

На полу лежала желтая солнечная полоса. В трусах и маечке на бретельках Наташа встала перед зеркалом в прихожей, способном отразить ее в полный рост.

Шов уже не болел. Казалось, это просто шалость – линия фломастером в самом низу живота. Если бы над шрамом не нависал мягкий жировой валик, а извлеченный через него из Наташиного тела человек не подавал регулярно голос – о шраме можно было бы забыть…

Теперь живот казался Наташе безнадежно уродливым. Окончательно уродливым. Увечным.

Она попыталась его втянуть.

Прием частично сработал – но только с верхней частью, той, что под ребрами, – выпуклость под пупком осталась.

Уже через две недели после операции Наташа хотела качать пресс, но стало очень больно, и от затеи пришлось отказаться.

Рассудительная Ира утешала ее:

– Твоему телу нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Ты его торопишь.

Наташа приобрела абонемент в фитнес-клуб. Копить на него пришлось целый год. Егор был против: сумма казалась ему внушительной. Но Наташа убедила его, что это вместо всех подарков ей на все праздники, и он, скрепя сердце, согласился.

Беременность, будто прилив, нахлынула на ее тело пятнадцатью дополнительными килограммами, из которых десять благополучно схлынули, а пять – остались.

Остались, чтобы засесть занозой у Наташи в мозгу.

Остались, чтобы не давать ей покоя.

После родов Наташа сразу же села на кефирную диету. Мама часто практиковала при ней такой метод приведения себя в форму. Наташа мучилась, из-за грудного вскармливания сильно хотелось есть, от голода она постоянно ходила злая – срывалась, плакала, запустила квартиру и почти не занималась ребенком, делала только самое необходимое – кормила, переодевала. Когда Алёша спал, для своей матери он будто переставал существовать.

Наташа расслабила живот. Он обмяк и немного вывалился вперед.

Наташа выдохнула изо всех сил и втянула живот снова. Отражение не устраивало, никак. Каждое утро она разглядывала себя в зеркале, надеясь заметить эффект от своих ограничений. Но эффекта как будто не было. Без настроения она отправилась на кухню заваривать себе чай. Теперь – без сахара.

– Муууаааа! Уаааа! – донеслось из комнаты.

Алёша. Что-то ему опять нужно. Наташе казалось, что кричит он как кошка. Во всяком случае, очень похоже. Она повернула в спальню.

Сонный Егор приподнялся на локте.

– Чего он у тебя орет? Корми больше, что ли…

До Фестиваля художников оставалось меньше двух недель. Повезло: свекровь согласилась взять малыша на время Наташиного отсутствия. Билеты были куплены, забронирован отель. Но тревога, что поездка

Она взяла ребенка на руки и принялась ходить с ним по комнате.

– Спит лошадка, спит бычок, под скамейкой спит сверчок…

– Можно потише? Я не высыпаюсь. Суббота, а опять будят в такую рань.

– Муааааа! Муааааа!

– Он, наверное, жрать хочет! А ты все молоко пихаешь в холодос! Дай ему титьку! – Егор отвернулся к стене.

– Купи беруши, – досадливо пробормотала Наташа, стоя в дверях.

Следующие полтора-два часа, видимо, придется провести в шестиметровой хрущевской кухне с Алёшей на руках, чтобы он не будил мужа… Господи, до чего же убогая квартира! Теснота! Темень! И почему только Наташа согласилась?! Надо было снимать ту, подальше и подороже, с большими окнами на проспект и балконом с вьюнком… Как она хотела…

– Спит лошадка, спит бычок… – Наташа вошла в кухню, покачивая завернутого в одеяльце Алёшу. Она споткнулась и чуть не упала. Под столом стояли коробки с разными вещами, которые негде было хранить: из одной, видимо, что-то вынималось, а потом она не была водворена на место.

Наташа громко вспомнила, как называется женщина, ведущая разгульный образ жизни.

Придремавший Алёша разлепил один глаз и захныкал.

В раковине лежала немытая посуда. В молочном свете окна на столе хорошо заметны были мутные разводы.

Использованные чашки, стаканы, кастрюли с остатками пригоревшей еды, тарелки, в которых что-то лежало (попка от лимона, пересушенный тост, упавшая соска), ставились и на стол, и на подоконник, и даже на стулья.

Наташа шепотом помянула собаку женского рода и слишком долгий секс.

Она чувствовала себя виноватой.

Ей хотелось плакать.

Женщина должна все успевать, говорила мама. Наводить в квартире шик-блеск-красоту; самой прилично выглядеть – не ходить распустехой; готовить, причем из натуральных свежих продуктов; работать…

Наташа взглянула на себя в небольшое зеркальце-магнит, живущее на дверце холодильника: немытые несколько дней волосы стянуты в узел, несвежий халат, когда она в последний раз делала макияж – уже забыла… Неделю назад? Месяц? Два?

Вот она, пожалуйста, – распустеха.

Наташа вздохнула. Все как мама и говорила. Ни на что она не годится. Она ленивая, медлительная, рукожопая. Или жопорукая? И вообще туповатая.

Держа Алёшу одной рукой, другой Наташа подняла крышку кастрюли. Ко дну грустно прилипла половинка вареной картофелины. Муж встанет голодный – надо глянуть, остались ли в морозилке котлеты…

Георгий Алексеевич еще прислал какие-то материалы по диссертации… надо проверить.

Все успевать?

Как, если беспокойного Алёшу не выпустить из рук?

В раздевалке фитнес-клуба Наташа без толку сверлила ключом замок шкафчика. «Блин, и когда они уже их заменят?» Дверца тряслась, поскрипывала, но не сдавалась. Наташа наугад надавила ладонью где-то рядом с замком. Раздался долгожданный щелчок.

Надолго припав к горлышку бутылки, Наташа наслаждалась ощущением пустоты. Ей нравилась первая минута после нагрузки – освобождение, ничем не прикрытое сияние чистого разума. Никаких мыслей, терзаний, тревог. В голове – белый шум. Сам спорт Наташа не любила, терпеть не могла. Стиснув зубы, одолела она последние минуты кардиотренировки. Вставая с седла, чуть не рухнула возле тренажера. Иногда она диву давалась, как долго ей удается сохранять мотивацию добровольно истязать себя.

В раздевалку вошли две светловолосые фитоняшки. Аккуратные орешки задниц были туго обтянуты черными велосипедками.

– Сожжено 673 килокалории, – прочитала девушка на своем умном браслете.

– Ух ты, вот это результат! – защебетала подружка. Погримасничав перед большим зеркалом, перепробовав несколько поз, она сняла себя на айфон. – Надо загрузить в канал, чтобы подписчики не заскучали. Как думаешь, лучше подписать «на тренировочке» или «my mood[8] спорт»? – Раздутые филлером губы девица надула в «розочку» и сделала селфи.

– Здорово, что получилось сжечь вчерашний ужин с суши и шампанским, – продолжала первая фитоняшка, – а то я так переживала. Сегодня с утра ела только имбирь с лимоном и пила воду. Это помогает сжигать жир. Завтра у нас корпоративчик, после него тоже придется попотеть.

Наблюдая со стороны, проще увидеть абсурд в действиях, даже если ты сам иногда подобные действия совершаешь. Наказанием Сизифа являлось вечное исполнение тяжелой и бесполезной работы. «Каждая из этих девушек сама себе Сизиф», – подумала Наташа. Они едят, чтобы сжигать, сжигают, чтобы есть. И находят в этом ежедневном круге какой-то смысл, удовлетворение.

Дождавшись, когда няшки насладятся результатами своих стараний и оставят большое зеркало в покое, Наташа разделась и принялась безжалостно разглядывать себя.

Обнаженный живот выглядел ничуть не лучше, чем вчера, не лучше, чем две недели назад.

Когда бывало совсем плохо, Наташа обращалась к разным психологиням. Все они говорили будто бы правильные и умные вещи, Наташа кивала, угукала. Но от реальной жизни рекомендации почему-то отваливались, как скотч, если его клеить по второму разу. «Претензии к себе – это про воспитание, – говорила психологиня Алиса. – Воспитание по сути своей является совокупностью травм. И все, что я делаю с моими клиентами, – пытаюсь их развоспитать…»

Проклятый валик над шрамом никак не желал разглаживаться! Наташа мазала его разогревающей мазью, обматывала пакетом, шарфом, стягивала велосипедками и только потом садилась на тренажер. После тренировки она брала в фитнес-баре жиросжигающий коктейль. Должен же быть хоть какой-то эффект? Сам шрам и кожа возле него изменили чувствительность. Прикасаться к ним было странно. Когда Наташа проводила пальцем по шраму, маленькие сверла, казалось, вонзались в ее тело. И она отдергивала руку.

Наташа обернулась полотенцем и отправилась в душ. Сланцы неприятно чавкали по мокрой плитке, точно какие-то мелкие хищные существа, прячущиеся в люках в полу, пожирали неведомую добычу.

Свободной кабинки не оказалось.

Глядя на тела, справа и слева мреющие в облаках пара, настоящие, женские, Наташа впервые подумала о том, насколько они все далеки от того идеала, который мы привыкли видеть в рекламе, кино, клипах, модных журналах. Эти женщины были разного возраста и разной комплекции, не все они были здоровы, у многих из них выступали вены на ногах, присутствовали отеки, болячки, прыщики и невусы, у одной была повязка на колене, а у бабушки, которая мылась в последней кабинке, осталась только одна молочная железа. На другой стороне от центра груди до самой подмышки, стягивая окружающую кожу, будто веревка, тянулся плотный белесый шрам. Впервые увидев это, Наташа вздрогнула.

Корпулентная дама, крашенная в красный, деловито обернула полотенцем с пальмами свои многоярусные телеса, собрала в хрустящий пакет флакончики и поплыла к выходу.

«Доводилось ли тебе

Жесткие струи душа хищно впились в усталую Наташину спину. Она смывала с себя пот. Усердно терла живот ладонью. Складывалось ощущение, что на нем сидели улитки. Гель «для похудения проблемных зон» смывался не сразу. Наташа выключила душ и с трудом натянула на мокрое тело тугой спортивный купальник. Все приходилось делать быстро – обещала свекрови забрать Алёшу через два часа, неловко задерживаться. Еще нужно проплыть километр.

Через пушисто запотевшую стеклянную дверь, поеживаясь от холода, Наташа вышла к бассейну. Огромный павильон с панорамными окнами во всю стену, поверхность воды точно из синего стекла, как в кино. Только вместо стройных девушек в бикини, потягивающих коктейли, в шезлонгах для отдыха – тренеры с волосатыми ногами. Они о чем-то шептались и осыпали все вокруг здоровым мужским смехом. Вдоль бортика бассейна скакала воздушная тренер-девушка в оранжевых лосинах с черной полосой – демонстрировала колыхающейся на воде группе упражнения аквааэробики. По двум дорожкам плавно и веско, не создавая брызг, будто в масле, а не в воде, брассом плыли спортсмены.

Наташа собралась с духом и прыгнула с бортика. После душа вода в бассейне казалась ледяной, как в Северной Атлантике. Наташа ненавидела этот момент. Холод проникал под кожу. Хотелось немедленно вылезти и вернуться под горячий душ. Но она вспомнила про жир. Тяжело взмахнув руками, она поплыла вперед. Километр – это одолеть дорожку сорок раз. Километр – это много.

Под ритмичную музыку группа дам, точно лопасти гигантского шейкера, синхронно взбивала воду. Тренерша по аквааэробике взбивала воздух. Один из волосатых покинул шезлонг. Ушел, вероятно, курить. Наташа не раз замечала его у заднего крыльца с испарителем. Местным богам ЗОЖа не чужды человеческие пороки…

В фитнес-баре, за стеклом, таким прозрачным, будто его нет, покоились нарядные низкокалорийные блюда. Наташа остановилась в нерешительности. Прочла – «Обезжиренный десерт без сахара». На вкус, наверное, как воздух. Обычным десертом запросто убьешь эффект от изнурительной тренировки. А это… Иллюзия, что ты можешь позволить себедажедесерт. Иллюзия, что тебе ничем не приходится жертвоватьради.

Культ неизбежно рождает лицемерие. И кушать хочется, и идеальное подтянутое тело – тоже. Тупик? Как же… Не спешите паниковать. На выручку спешат маркетологи. И с ними синтетические монстры вроде этого десерта. Еда, которая не еда.

Две уже знакомые фитоняши щебетали за столиком.

«Они что, проводят тут целые дни?»

Одинаковыми буренкиными губами няши манерно трогали края чашечек с какой-то фитнес-жижей. Одна из них сфотографировала на айфон свое блюдо и одним щелчком вытолкнула в сеть. Пусть подписчики учатся правильно жить, чё.

Наташа повернулась и пошла к выходу. И вдруг встала резко, точно в спину ей прилетел нож.

– Как я устала от всего этого, – со вздохом сказала одна няша другой, – если бы ты знала… Но мой постоянно чего-то от меня хочет. Губы сделать попросил. Потом грудь. Теперь вот, надо ему непременно, чтобы ягодицы я качала…

Воздух загустел, не лез в Наташины легкие.

«Мой». «Надо ему». Не ей надо, не ей. Она такая же, как Наташа. Такая же, как тысячи других несчастных женщин, которым не надо быть чужими куклами, но они…

«Мой». «Надо ему».

Глава 6

Море распахнулось.

Невероятное, широкоформатное, захватывающее.

Небо, хлопковые облака.

Наташа сидела у раскрытого окна номера.

Внизу кипела листва.

Особняки частного сектора причудливо вырастали в самых неожиданных местах, облепляя сочинские предгорья подобно опятам.

Переливались на солнце хрустальные рюмки дорогущих отелей.

Восторг, переполняющий Наташу, невозможно было вместить ни в слова, ни в картины – ни один носитель не смог бы сохранить и воспроизвести это.

Бытие невыразимо.

Она сидела на подоконнике и просто дышала этим днем – теплым ветром с моря, листьями, облаками.

Она была здесь. Собой.

И не было никого, кто сказал бы, что она сделала что-то неправильно или недостаточно хорошо.

С нею была Вселенная и Ее безусловная неиссякаемая любовь ко всему сущему…

До приветственного мероприятия Фестиваля художников оставалось чуть больше часа.

Надо спешить.

Соскользнув с подоконника, Наташа подошла к гостиничной кровати, где громоздились частично разобранные вещи. Отыскала свой электрический молокоотсос.

Без этой небольшой вещицы ее путешествие было бы куда более затруднительно, если вообще возможно.

Несмотря на то что кормить стало некого, тело знало свой долг, назначенный природой, – в урочные часы грудь Наташи начинала каменеть и пощипывать…

Молокоотсос работал со странным мягким клокочущим звуком. Хрюкотал – именно это слово всплывало в уме.

Молоко каплями – маленькими, больше, больше, большими – падало в бутылочку.

Спустя примерно четверть часа бутылочка наполнилась. Молоко вышло прозрачное на просвет по краям, как туман, будто бы немного золотистое… Теплое.

Наташа где-то слышала: оно имеет сладкий вкус. И не удержалась…

Неправда.

Глотать собственное молоко казалось каннибализмом. Наташа выплюнула его в раковину. Следом вылила всю бутылку.

Молоко плеснуло по краям, скользнуло шелковой лентой.

Было.

И нет его.

В дверь стукнули трижды.

– Можно! Входи!

Полина. Компаньонка. Чтобы вышло не так дорого, через чат участников Фестиваля Наташа нашла эту девушку – совместно снимать жилье. Полина была совсем молодая – девятнадцать лет – сочный плод Поволжья, привезший на Фестиваль веселые надежды. Полина сочиняла арты для тканей. С ней приехал полный чемодан самодельных трогательных хиппи-костюмов – туник, разрисованных красками, расшитых бисером маечек, легких юбок.

Наташа завернула молокоотсос и бутылочку в полотенце, спрятав от лишних глаз.

Полина освежилась в душе, нарисовала аквагримом орнамент на щеке с переходом на лоб. Наташа улыбнулась, вспомнив себя, семнадцатилетнюю, на даче, перед большим зеркалом в деревянной раме, вооруженную огромной, как ноутбук, палитрой дешевых теней.

Она надела белую футболку и джинсовые шорты. Полина – платье с запа́хом и загадочными узорами, преимущественно в черных и оранжевых тонах. Вроде бы они не несли никакого смысла – какие-то ветки, спирали, размашистые пятна, плавные линии… Но Наташа не могла оторвать глаз.

– Они что-то обозначают?

– В тибетской книге мертвых есть описание состояния бардо, в которое переходит человек после физической смерти, – объяснила Полина. – Этот орнамент – моя интерпретация посмертных видений души.

Компаньонки покинули номер. Спуск к фестивальным шатрам сквозь яркие сады частного сектора, сквозь застывший воздух, тропический, цветочно-сладкий, сквозь шашлычный дух, витающий всюду, занял минут двадцать. Полина шла впереди, и Наташа, несмотря на окружающую их красоту, то

Фестивальные шатры стояли прямо на берегу, овеянные бодростью, юностью, осиянные благими намерениями и свежестью чувств. Играла музыка, пахло попкорном, гомонили веселые люди, шипело на фоне, будто неисправная колонка, огромное томное море. Наташа не торопилась ни с кем заговаривать, знакомиться – брела по краю этого плескающегося во все стороны праздника, не решаясь броситься в него сразу, точно в разогретые волны.

– Чего надулась, как не своя? – Полина ткнула ее в плечо. – В первый раз, что ли?

Наташа кивнула.

– Я уже в третий! В первый даже не собиралась. Затянули друзья. Я вообще и не думала становиться художницей. За компанию пришла, и все, осталась. Такое место, такие люди!

– А состояние бардо? Как ты его нарисовала?

– Не знаю, – Полина пожала плечами, – само как-то пришло…

– Не скромничай. – Сзади к Полине приклеился крепко загорелый белозубый парень в панаме с пальмами. – У тебя талант! Громадный. Запомните эту девушку! – прокричал он в пространство, разворачивая Полину за плечи к толпе. – Скоро вы все будете гордиться, что давали ей в долг на кофе или просили карандаши! Фрида!

Полина смущенно хихикала. Наташа болезненно скукожилась внутри. «Ты обыкновенная, – сказал в голове материн голос, – забудь. Нет у тебя никаких талантов!»

Она отвернулась к морю. Море проглотит любую тоску. В нем утонет любая боль. Такое необъятное, такое тихое. И облака как густые брови над этим мудрым синим оком мира. Музыка стала тише, кто-то заговорил в микрофон. Наташу потащили за руку.

– Началось! Идем ближе к сцене!

Наташа покорилась, но царящее кругом веселье не в силах было окончательно вытеснить тоскливые мысли, идущие по краю сознания, как поезда вдоль пляжа. «Такие, как Полина, они и побеждают. Полина постоянно в моменте, в потоке. На кайфе, на позитиве. Она не тратит времени на мечтания и рефлексию. Каждую секунду она готова ловить шанс. И потому за два года из девочки, случайно забредшей на Фестиваль, она превратилась в художницу с будущим. А я пять лет сидела возле бака с крысами и чего-то ждала. Правильно мама говорила, я ленива. Я пассивна. Я лежачий камень, под который не течет вода».

На сцене гремело представление. Полина, пританцовывая, пила из трубочки мятный лимонад, купленный тут же, на пляже. Блики морского заката превращали ее волосы в жидкое золото. «Какая же она счастливая! У нее все впереди. Целая жизнь». Больше всего Наташа жалела об упущенном времени, бездарно потраченном на биофак, на аспирантуру, на крыс, на все, что нужно было другим, а не ей, на все, чего Наташа делать не хотела, но ее просили или заставляли…

Морской ветер играл юбками и волосами.

Лето. Сочи. Пляж. Музыка.

Может ли быть лучше? Полина подпевала. Полина качала головой в такт. Молодая. Вдохновленная. Устремленная в свое великое будущее. Фрида.

На следующий день начались мастерские. Можно было выбрать одну или посещать все по очереди. Наташа предпочла рисунок.

На мастерской, кроме нее, было еще человек десять-пятнадцать. Тех, что появлялись постоянно, она запомнила, другие все время менялись. Кто-то приходил, кто-то уходил, даже не отсидев занятие – три академических часа. Натурщики, местные, сочинские, или сезонные, приехавшие на пляжный заработок, загорелые дочерна, держались своей компанией. Мастер, дама под пятьдесят с величественной осанкой, никого не выделяла. Говорили, в конце она выберет наиболее талантливых для своих проектов. Поэтому каждый стремился понравиться, сделать так, чтобы заметили именно его. Некоторые следовали за мастером по пятам, задавая кучу вопросов, приставая даже вне рабочего времени, когда мастер загорала, пила в шезлонге освежающий коктейль или ужинала в прибрежном ресторанчике под тентом. Наташа не решилась бы на такое. Даже в часы занятий она не дергала мастера попусту, старалась показывать уже готовое и задавать вопросы по существу.

Глядя на других, она уже почти отчаялась. Некоторые ребята действительно рисовали лучше, с Наташиной точки зрения, другие добивались внимания мастера измором… И Наташе, как всегда, доставалось меньше всех: постоять с краешку, послушать, как хвалят других, впитать, как драгоценные капли эфирного масла, ответы на чужие вопросы. Но и этого было довольно. Могло бы быть лучше, конечно. Но Наташа благодарила Вселенную и за то, что ей досталось. Она ощущала себя на своем месте. Именно так, именно здесь. Рисовать – вот что самое важное. Свивать кончиком карандаша небесные нити, порхающие в душе, чтобы получился рисунок. Болеть рисунком, терзаться им, никогда не быть довольной тем, что вышло. Но быть счастливой. Настоящей.

И становилось грустно от сознания, что совсем скоро придется лететь домой. Где опять будут крысы, плавающие по кругу, текст диссертации сплошным штрихкодом, скучный, как дождь на даче, муж-биолог, с которым невозможно поговорить о творчестве и связанной с ним очарованной тоске…

На мастерской был юноша; Наташа сторонилась его, потому что он походил на Андрея, который нравился ей в школе: линии его лба, скул, подбородка резали слишком больно, Наташа хотела его нарисовать – многие ребята из мастерской рисовали друг друга на память, – но ей почему-то стыдно было просить позировать именно его. Она старалась на него даже не смотреть. Во всяком случае, когда он мог это заметить. Вот он сидит вполоборота, глядит на море, и его загорелое плечо, точно золотое яблоко, поглощает Наташу, забирает Наташу… В памяти, словно цветущие тропические деревья, вырастают воспоминания о прозеванных темах по алгебре, потому что он сидит в соседнем ряду и на него хочется смотреть непрерывно, о гаданиях с подружками в темноте, об уроках по «Евгению Онегину», о первых отвергнутых чувствах. Кажется, до сих пор не зажило; если трогать несмелыми пальцами мыслей, то еще будто бы болит… Уже не так, не остро, не до темноты в глазах; уже не как нелюбовь, слабее, как непризнание, как невнимание, как уязвленная гордость.

Несбывшееся всегда живо.

Нельзя его тревожить. Говорила в детстве бабушка: нельзя вызывать духов…

Этот юноша слишком похож на Андрея. Точно прислан он сюда, на этот живописный берег, в назидание

Полина выбрала второй путь: точно экзотическая бабочка, в расписных своих нарядах порхала она по мастерским, нигде не оставаясь дольше одного-двух занятий – училась понемногу чему-нибудь да как-нибудь, но больше тусила. С художниками, с не-художниками, с проходимцами, теплыми ночами распивающими на пляже вино, с волосатыми дядьками, продающими шашлык, бог знает с кем еще.

Наташа никогда не встречала более общительного человека.

Казалось, Полина была искренне расположена к каждому, каким бы сбродом тот ни выглядел со стороны.

Она вникала во всё и во всех, собирала, фильтровала и концентрировала информацию, подобно тому, как пчела собирает пыльцу, и превращала в дикий мед своих орнаментов.

– Хочешь сходить на кастинг для фотографов? – бросила она как-то невзначай, расчесываясь перед зеркалом.

– Но я же не фотограф…

– И что? Я тоже. Пошли?

Наташа видела стенд с приглашением на кастинг, но не придала особого значения. Скользнула взглядом, проходя мимо. Ей, как всегда, показалось, что организаторы ожидают от кандидатов по большей части таких качеств, какими она не обладает. Полина закончила расчесываться и куда-то снова делась, оставив по себе только облако аромата аптечных эфирных масел: их она использовала вместо духов.

Наташа заперлась, достала лист бумаги, карандаши, клячки и принялась за дело. Впервые в жизни она нарисовала портрет на форзаце учебника алгебры, украдкой поглядывая на Андрея, сидящего в соседнем ряду. Тогда она не собиралась становиться художницей. Ее цель была куда проще и понятней – забрать Андрея себе. На него хотелось смотреть постоянно, но он уходил домой. Наташа мечтала заполучить своего Андрея, навсегда. Решение пришло просто и естественно: она взяла из пенала карандаш и смело вспорола первой линией девственный форзац ровного голубого цвета…

Тогда она только начала постигать силу своей руки: Андрей вышел не сильно похожим. Теперь Наташины линии выглядели будто снятыми с лиц. Такие мягкие изгибы она находила, так умела заострить, где нужно, оттенить или выделить бликом. Но чувство, с которым она изображала людей, со школы не изменилось. Как и тогда, изнемогала Наташа от невыносимой и прекрасной тоски, от грустного счастья вдохновения, от неразделенной любви глазами, какая может быть искуплена, избыта только рисунком… Ничем больше.

Летнее предгрозье дыхнуло в окно номера горячим и нежным. Ветер поднял и закрутил над дорогой пыль, мусор, сухие лепестки. Громадные облака глянули на Наташу всевозможными оттенками серого – от мягких до самых глубоких… Вот бы перенести все это на портрет! Окончательное совершенство и безупречную завершенность каждой секунды бытия. Достичь недостижимого мастерства, сверхчеловеческого… Придать темному осязаемый объем, а светлое заставить светиться, подобно ангелу Доре, приносящему пищу пророку Илии…[9]

Наташа с наслаждением потянулась, закончив работу. Не-Андрей родился на бумаге из колыхающейся небыли, из зыбкого подсознания, из сверкающей пыльцы мыслеобраза. Он был не такой, как в жизни, а будто бы четче, острее – искусственней.

Наташа вздохнула. Опять не то. Опять ей не нравится. Ей никогда не нравилось… Но делать нечего. Мастеру надо что-то показать. Близится последний день. Нужно, чтобы мастер выбрала Наташу. Необходимо! Потому что как же она вернется ни с чем? Как же она вернется в ту чужую, не свою жизнь? К пробиркам и крысам? Она должна победить в отборе. Доказать Егору, что способна быть художницей. Доказать матери… Хотя теперь как же докажешь? Доказать себе. Приобрести легальную причину сбежать из этой несправедливой до смешного крысиной сансары, где сначала плывешь, плывешь, плывешь, спасая свою жизнь, до изнеможения, а потом теряешь голову на гильотине.

В груди знакомо защипало. Работа будто бы переносила Наташу в другое измерение: вроде только пообедали, она села, чуть-чуть порисовала, а уже пора идти на вечернее занятие! Наташа, сморщившись, прощупала под футболкой затвердевшую от молока грудь. Скорее в ванную… Благо, Полины еще нет. Наташа стеснялась сцеживаться при компаньонке. Ей казалось, подобное зрелище может исказить у юной девушки представления о будущем материнстве, лишив их ореола романтики и чуда.

Перед каждым занятием в мастерской Наташа старалась избавиться от лишнего молока. В бюстгальтер она подкладывала специальные впитывающие кружки́, чтобы на одежде, если что, не проявились мокрые пятна. Это был бы полный кринж, как выразилась бы Полина.

Выливая молоко в раковину, Наташа подумала, что ей будет куда обиднее, чем любому другому человеку на мастерской, если ее не выберут, потому что вряд ли кто-то из них принес столько жертв, чтобы приехать сюда, сколько принесла она…

Бережно свернув рисунок в трубочку, Наташа положила его в промо-сумку с эмблемой Фестиваля – на церемонии открытия такие раздали всем участникам.

Спуск к морю сквозь разморенные сады. Повторяясь ежедневно, каждый раз он случался разным, этот путь. Мимо продуктового магазинчика, сколоченного из досок, мангала, стоящего прямо на улице, вдоль кирпичного забора, под пальмами и облаками. Продавщица магазинчика неторопливо, с наслаждением курила на крылечке, задумчиво глядя в сторону потемневшего моря. Шашлычник спешно заносил шампуры под низкий навес. Белоногая тетка во дворе сдергивала с веревок, натянутых промеж яблонь, высохшее белье – вот-вот ливанет.

Наташа не умела молиться. Но в лице глядящей на город серо-черной грозовой громады ей чудилось большое, невероятное, нездешнее, способное по своей непостижимой прихоти покарать или одарить случайного человека. В детстве она верила, что выживший после удара молнии обретает талант…

Она остановилась и взглянула на небо. Если бы это могло быть правдой… Сильный ветер, пробежавший вдоль улицы, высоко поднял столб пыли, юбку Наташи и ее волосы. Она бы рискнула! Она бы поставила на карту даже свою жизнь.

«Где же ты, молния? Ну, давай, ну, ударь меня! Сейчас. Сделай меня талантливой! Или убей! Да-да! Убей меня к черту. Чтобы больше никакого института. Никаких пыльных казенных комнат. Никаких крыс…»

Наташа смотрела на грозу. Гроза смотрела на Наташу. И ничего не отвечала ей…

Мастер сказала, чтобы каждый ученик принес ей одну, лучшую с его точки зрения, работу, нарисованную здесь, на мастерской. Она подумает сутки и выберет одного-двух человек для обучения в престижной онлайн-школе цифровых искусствDigital design studio[10] и дальнейшего сотрудничества. Как бы хотела Наташа туда попасть!

Это же мечта!

Брать уроки по скайпу у признанных мастеров из разных точек мира! А в дальнейшем иметь возможность творить и получать за свой труд неплохие деньги! Но что важнее – получить право называться художником! Кто ты, пока твои работы никто не согласен покупать? Любитель. И только.

Наташе нельзя упускать этот шанс. Последний! Она должна победить!

Первая капля упала на лоб. Как благословение. Будто и правда кто-то оттуда, сверху, заметил Наташу и решил помазать священным миром. Капли зачастили. То там, то здесь. Серые точки на асфальте. Тук, тук. Блям, блям.

Запыхавшись, Наташа вбежала в шатер.

Ожидание всегда давалось Наташе с большим трудом. Ночью спала она дурно и утром, чтобы хоть немного освежиться, решила пойти к морю.

После грозы море словно устало, утихомирилось; еле-еле, сонно накатывались на берег маленькие волны. Мокрая галька, гладкая, как виноград, нежно блестела на тусклом, подернутом дымкой солнце.

Наташа шла, шла, шла вдоль воды – превращала тревогу в шаги, в монотонную мышечную работу. Шла мимо загорающих, купающихся, пьющих и читающих под зонтиками, мимо батутов и качелей, палаток и кафешек, мимо музыки, мимо глаз. Она миновала оживленный пляж. Здесь не убирали, на гальке местами попадались солома и вынесенный морем мусор.

Наташа шла, осторожно ступая между камнями, пока не уперлась в табличку.

ПРОХОДА НЕТ

Вся линия пляжа была затянута дрожащей на ветру красно-белой лентой. За невысокими деревцами виднелся бетонный остов недостроенного отеля, подступающий к самой воде.

Очень уж не хотелось поворачивать назад.

Наташа постояла, поглядела по сторонам, убедившись, что никто за ней не наблюдает, ловко подлезла под ленту и пошла дальше.

Пляжа не стало. Он выродился в узенькую полоску скользких камней. Над ними аркой нависали ветки, сухие, перепутанные между собою, как колтуны.

«От того, как происходит первая любовь, – говорила психологиня Анюта, – многое зависит в жизни человека. Потому что та концентрация эмоций, что присутствует в период взросления и вкладывается в первое чувство, в дальнейшей взрослой жизни практически недостижима. Потому и травмы, получаемые в тот период, самые сильные. У тебя реализован один из самых травматичных сценариев. И, что усложняет дело, в твоем подсознании любовные переживания прочно спаялись с творческими. Травма отвержения – то, что мешает тебе реализоваться в любимом деле. Ты слишком боишься рисовать, потому что боишься не понравиться. И моделируешь реакцию заранее такой, какой она была в действительности. Андрей не захотел с тобой встречаться, значит, и про рисунки твои скажут, что они – говно. Мы помним боль до самой смерти, к сожалению. Если не удается заново пережить в благополучном раскладе ту ситуацию, которая заставила нас страдать».

«Ситуацию с Андреем уже не повторить. Значит ли это, что я никогда не избавлюсь от страха провала?»

Наташа резко остановилась. Задумавшись, она едва не наступила на убитую чайку. Та лежала у самой воды, и волны, что ее касались, укатывались в море, оставляя на гальке ржавые следы крови. Потоки воздуха заставляли серые и белые перья чуть трепетать, будто сообщая мертвому жизнь – не в прежнем птичьем качестве, но в новом, общем, космическом, в каком живо все: прибой, камни, облака.

Наташе стало неприятно. Она повернула назад.

Недобрый знак.

В мастерской все шло обычным порядком. Парень, которого нарисовала Наташа, развалившись в кресле-мешке, травил байки, кривлялся и хохотал, демонстрируя отличные крепкие зубы, забрасывая ладонью назад струящиеся кудри до плеч. Две или три девчонки зачарованно его слушали, устроившись рядом на коврике. Кто-то рисовал, кто-то лазал в телефоне. Электрическое напряжение ожидания, от которого все внутри Наташи натянулось, остановилось, застыло, как предгрозовой воздух, каждый проживал по-своему, не обнаруживая, не обнажая. Мастер ни на кого не обращала внимания: надев очки (обычно она не носила их), делала что-то в ноутбуке. Для нее уж точно не происходило ничего особенного – рабочий момент, каких много.

Внезапно она подняла голову.

– Подойдите ко мне, пожалуйста.

И назвала две фамилии.

Наташа сначала не поняла, что произошло. Она думала, этим двоим просто нужно что-то пояснить, показать. Что они задавали вопросы и хотят получить ответы. Она думала, это еще не результаты отбора. Она ждала, что все произойдет как-то по-другому. Будет специальное объявление. Вступление… Поздравительная речь. Приз, как-никак…

Мастер назвала две фамилии тихо, будничным тоном. Без торжественности и пафоса. Без сопроводительного пустословия.

Это были итоги отбора.

Это были они.

Мастер что-то говорила тем двоим, стоящим у ее стола. Вероятно, комментировала работы. Они кивали, но по их просветлевшим лицам было ясно, что ничего они сейчас не слышат, не понимают, от шальной радости, оглушающей, ослепительной. Мастер тоже улыбалась.

Наташа стояла в нескольких шагах. Стояла и смотрела на них, смотрела их, как фильм, идущий без звука, – она тоже была оглушена, потрясена, обрушена… Она видела лица, двигающиеся рты, сияющие глаза. Сережку в ухе девушки, которую выбрали. Длинную качающуюся сережку. Туда, сюда… В моменты потрясений в память западают странные детали. Наташа смотрела и не могла оторваться. Медленный ужастик без звука, снятый лично для нее.

Потом все как-то быстро разошлись. Пропали. Кто-то пошел на пляж, кто-то – в бар. И в пустом шатре больше никто не рисовал. Потому что это уже не имело смысла.

Наташа вышла последней, оглянулась на кресла-мешки, цветные, измятые, в складках, похожие на сухофрукты. На бывший стол мастера. На доски для рисунков, сложенные стопкой. На общий ящик с притихшими карандашами.

Все.

Конец.

Пустить титры и плакать.

Плакать.

Можно без титров.

Столько жертв. Молоко. Деньги. Уговоры (Наташа поклялась Егору, что всего один разочек и больше никогда не будет она проситься ни на какие «художества»). Ложь (Наташа взяла в долг у Иры, а Егору сказала, что дорогу оплачивают организаторы, иначе бы не отпустил). Опять уговоры (свекровь согласилась посидеть с Алёшей в обмен на новую теплицу). Опять деньги (теплица стоит семьдесят тысяч!!!). Опять ложь (Наташа сказала, что ей обещали премию после защиты и деньги будут, иначе бы не отпустили).

Ложь.

Наташа ненавидела врать. Высокие нравственные идеалы, которые кто-то имплантировал в ее мозг, как будто чтобы издеваться над ее слабой, подверженной искушениям натурой, не давали покоя. Аж зубы сводило, как Наташе становилось мерзко от самой себя, когда она делала нечто, выходящее за некую условную «грань», – врала, потакала желаниям, не выполняла то, что кому-то реально и даже воображаемо была должна. «Грань» представляла собой нечто вроде линии в детской раскраске, за которую так легко заехать фломастером, особенно если торопишься. Жизнь Наташи и была раскраской. И Наташа постоянно заезжала за линию. И мама, как в детстве, говорила строго:

– Ну посмотри. Тыиспортилараскраску. Она теперьнекрасивая.И никак не поправить. Фломастеры не стираются.

И в жизни ничего не стиралось. Ни вранье, ни долги. Ни реальные, ни воображаемые.

Молоко.

Столько жертв. Но решают не жертвы, решает талант. Которого у Наташи, наверное, нет.

Мама была права.

Она была права.

Вспенив гостиничный гель для душа, Наташа застирывала футболку под краном. Если дать высохнуть, пятно станет корочкой, белесой, хрусткой, как на безе, будет топорщиться – сразу заметно.

Бутылочка, полная сцеженного молока, стояла тут же, на раковине.

Жертвы не решают, решает талант. Жертвыничегоне решают. Пожертвовала и проиграла. Так бывает.

Наташа отжала футболку, выплеснула молоко в раковину.

Куда же его еще, господи помилуй…

Щелкнула дверь. Это пришла Полина.

– Ты помнишь? Сегодня вечером встреча в шатре фотографов! Дадут задание.

Вот черт! Наташа совсем забыла. Поглощенная своей болью, она совершенно выпала из контекста. А жизнь шла. Своим чередом. И надо было явиться. Раз уж записалась. Хотя Наташе никуда не хотелось идти. Лечь. Свернуться в запятую. Смотреть в стену.

– Ты там навечно? – Полина стукнула костяшками пальцев в дверь санузла. – Мне ополоснуться надо.

– Выхожу, – буркнула Наташа.

Раньше Полина не видела ее в белье. Она задумчиво проводила компаньонку глазами.

– А у меня тоже будет такой живот, если я рожу ребенка?

– Какой «такой»?

Наташа остановилась, непроизвольно опустив взгляд. Живот как живот. Вчера был такой же. И позавчера…

– Ну… такой… – Полина смутилась, она не могла найти слов и уже осознала, что ляпнула не то.

Но Наташа все поняла. Мгновенно прошило ее острой, горячей обидой.

Уродливый!

Уродливый живот!

– Женственный, – вышла из положения Полина. На кровати лежала Наташина сумка, из нее испуганно торчал носик неприкаянного портрета. Полина воспользовалась этим, чтобы перевести тему.

– Покажи!

Наташа вытащила рисунок, повертела его, разглядывая. Он ей нравился еще меньше, чем вчера, еще меньше, чем утром. Он ей вообще не нравился. Казался совсем плохим. Ведь мастер выбрала не ее… Мастер вернула всем сданные рисунки: зачем ей? Бездарные работы ворохом ложатся ей на стол каждый день, как сухая листва на тротуар.

Наташа молча протянула немного погнувшийся в сумке лист компаньонке.

Парень с портрета глядел на Полину мягким, задумчивым взглядом. Какие же скулы! Господи, зачем такие? Какой подъем лба, господи… Какие точные линии. Единственно возможные. Их нельзя провести иначе. Провести лучше. Линии-лезвия. Смотреть и резаться. Резаться до крови…

Полина на пару секунд застыла, любуясь.

– Это тот чувак из вашей группы, который пытался соблазнить мастера, чтобы попасть вDigital design studio? Похож! Офигенно похож.

– А он… пытался? – вырвалось у Наташи. Хотя сплетни она ненавидела, что-то кольнуло, засвербело.

– О, боже… Ты все пропустила! Да! Это был лютый кринж! Он за ней ходил, на пляже перед ней вертелся и так и сяк, вот он я, мол, весь твой, смотрел томно… Но она молодец, раскусила его. Кремень. Уважаю. Никакого секса. Только искусство.

Полина елозила по портрету взглядом. Видно было, что ей действительно нравится. До зависти.

– Может, подаришь?

– Забирай, – пожала плечами Наташа.

В шатер фотографов народ продолжал набиваться, хотя, казалось, куда? Но новый человек приходил и, как по волшебству, находил себе пятачок. Некоторые сидели на полу – стульев на всех не хватило. Было прохладно от работающих на пределе кондиционеров.

Несчастная пчела гудела, словно крохотный вентилятор, и без устали врезалась в туго натянутую ткань шатра.

– Друзья! – заговорила в микрофон милая девушка с волосами, покрашенными в радугу. – Завтра фестиваль заканчивается, и у вас будет совсем немного времени, чтобы сделать фото, но в этом и фишка нашего кастинга. Мы просим вас снять красиво то, что обычно считается некрасивым. Переубедить зрителя. Работы присылайте в наш телеграм-чат. Количество снимков – не больше трех от одного человека.

Наташа осматривала своих предполагаемых соперников. Подавляющее большинство пришло с техникой: то там, то здесь взгляд Наташи встречал холодный, чуть переливающийся, как нефтяное пятно, глаз объектива.

«Вот и зачем я пришла? Что мне тут ловить? У меня и фотоаппарата нет. И пользоваться я им не умею. Дура. Надо было в номере сидеть».

У Наташи щипало в груди. И опять не было впитывающих вкладышей.

«Поскорее бы уже выбраться отсюда».

– У меня нет фотоаппарата. Могу ли я участвовать? – спросила Полина.

«Вот это молодец. В каждой бочке – затычка».

– Конечно! – приветливо отозвалась в микрофон девушка-радуга. – Мы ищем идеи, снимать можно хоть на мобильник. Не стесняйтесь!

Наташа вытащила из сумки свой битый айфон-6s. «Даже так… Никаких шансов. Был бы хоть чуть помоложе. Тут вон с тринадцатыми сидят».

Перевернув телефон, Наташа грустно взглянула в одинокий круглый глазок фотокамеры. Егор купил ей в подарок айфон-6s на прошлый день рождения на «Авито» за семь тысяч. И считал это королевской щедростью.

В главном шатре накрыли столы по случаю завершения Фестиваля. Угощение было простенькое – мини-бутерброды, печенье, фрукты, – но в изобилии. Безлимитный чай и растворимый кофе.

Нечто похожее Наташа видела в институте во время проведения конференции.

Одноразовые бумажные тарелки, хлипкие стаканчики, сминающиеся в руках, вилки, гнущиеся от втыкания в яблочную дольку, уродливые чашки с маленькой неудобной ручкой на самом краю…

Парень, похожий на Андрея, но не Андрей, уминая рулетики из лаваша с каким-то паштетом, как ни в чем не бывало заигрывал с двумя девчонками. По-видимому, уже были забыты и любовная трагедия, и непризнание таланта.

Запустив пальцы в свои темные волосы, он сдвинул непокорные пряди с высокого лба, рассмеялся, демонстрируя крупные здоровые зубы, чуть-чуть прозрачные по краям, как костяной фарфор.

Наташа отвернулась. Неподалеку стояла мастер. Она разговаривала с другими преподавателями, изящно отпивая из убогого стаканчика. Наташа заметила, что, случайно натолкнувшись взглядом на не-Андрея, мастер тоже отвернулась сразу, намеренно, и лицо ее, такое спокойное обычно, на мгновение будто покрылось ледяной корочкой… Определенно, у каждого своя жертва.

Полина порхала от одной компании к другой, в своем черно-оранжевом наряде похожая на бабочку-шашечницу, пила вино из термоса, принесенного ее приятелем в панаме с пальмами, душевно обнималась с какими-то девчонками и ребятами.

Завтра утром самолет. Наташе было пусто и одиноко. Зачем только она пришла? Осталась бы в номере… Это все Полина. Вытащила, выманила и бросила одну посреди гомонящего множества чужих людей.

С каждым вздохом вокруг нее все плотнее сжималось кольцо отчаяния.

Разворошенные, лишенные невинности столы смотрелись неаппетитно, значительная часть печенья и бутербродов развалилась, чайные пакетики валялись где попало.

Наташа выбросила свой стаканчик в черный пакет на выходе.

Все. Хватит. Егору было сказано, что в последний раз. Она не нарушит слово. Она закрыла эту главу. Она не художник.

Наташа медленно шла вдоль фестивальных шатров.

Солнце садилось, девочки фотографировали небо, розово-оранжевое, как персик. Делали селфи вдвоем, втроем, компаниями. Сублимировали пространство и время. Превращали чувства в посты.

На уютной веранде прибрежной кафешки шла дискотека. Ветер шевелил газовые занавески, перехваченные лентами.

Я хотел бы не знать тебя, но это так обязательно, ведь без этого всего мы бы были другими…[11]

Подняв вверх зажигалки, ребята и девушки качались, разделяя ритм грустной мелодии, обнимались, брались за руки.

Если б прошла по касательной, не умирал бы из-за тебякаждую ночь… Но такие, как ты, проходят навылет.

Протолкнувшись между танцующими, Наташа вышла из бара с другой стороны. Спустилась по деревянным ступенькам на пляж. Мягкий вечерний зной пользовался популярностью. На гальке толпились лежаки, море пенилось от тел.

Наташа не слишком думала, куда и зачем она идет. Просто в движении становилось чуточку легче.

Она и не заметила, как ноги принесли ее к красно-белой ленте, куда она забрела вчерашним утром, к табличке «ПРОХОДА НЕТ».

И здесь люди млели на лежаках, пили охлажденное пиво. Возились на мелководье дети. Никому не было до нее никакого дела.

Наташа поднырнула под ленту.

«До будущего лета надо будет найти где-то семьдесят тысяч. Наверняка Алёшу простудили без меня. Георгий Алексеевич завалил письмами по-любому».

Чайка лежала там же.

Смутное чувство заставило Наташу остановиться. Приглядеться. Мертвые перышки чуть подрагивали на ветру.

Наташа присела.

Кровь из раны на птичьей шее вымыло прибоем.

Подсвеченные золотистым светом заходящего солнца, вздыбленные перышки обрамили птицу удивительным сиянием.

Наташа достала телефон, примерилась, сделала несколько кадров.

Она ни на что уже не надеялась.

Просто у нее была странная привычка доводить любое дело до конца. Не любила она пропадать, подводить, сходить с дистанции…

Раз уж зарегистрировалась, раз уж пришла в шатер, раз уж добавилась в чат…

Она подождала, пока фотография прогрузится.

Блямк. Зеленая галочка.

Она выполнила свой долг перед искусством. Все.

Можно идти жить жизнь и ни о чем больше не думать.

Глава 7

На поезде, мимо сверкающих склянок элитной недвижимости. На самолете, мимо облаков, вырастающих ввысь, распускающихся, расцветающих, как белые деревья невиданных земель.

Домой.

Чтобы ткнуться хлюпающим носом в футболку мужа, пахнущую капсулами для стирки, которые она покупала в «Магните» по акции. После всего пережитого Наташа необычайно рада была видеть Егора. Он представлялся оплотом спокойных надежных будней, в которые больше не ворвется ни порывистый сумбур вдохновения, ни удушающий страх непризнания. Никогда.

– Я же говорил: нафиг эти художества. Только нервы трепать. Все творческие конкурсы необъективны. Там кумовство и вкусовщина. Не стоят они твоих слезок. Бедная моя девочка!

Наташа млела в волнах химического запаха капсул, ничуть не похожего на обещанные альпийские луга. Такого дурацкого, такого родного.

– Одно хорошо: теперь ты точно поймешь, что лучше биологией заниматься. Георгия Алексеевича, кстати, видел в коридоре. Он сказал, нормально все идет, но тебе для успешной защиты нужно сконцентрироваться. Ты упускаешь детали… Надеюсь, ты больше не станешь распылять усилия ни на какую левую ерунду. Сосредоточишься на диссертации, допилишь ее как следует. Защитишься с блеском!

Сумки, противоударные чемоданы разных цветов, замотанные лентой, коробка, спортивный рюкзак с кучей непонятных ленточек, резиночек и карманов – вещи, обыкновенные и странные, плыли по ленте, мимо сосредоточенных пассажиров, плыли по кругу, как крысы, как чаинки в чашке, как звезды и галактики.

Идеальная фигура – круг. Если подумать, по кругу идет вся жизнь. И события, оставленные в прошлом, так или иначе возвращаются, как возвращается в одну и ту же точку не узнанный на прошлом круге чемодан, плавающая в баке крыса или Земля, летящая по орбите. Не все возвращения желанны. Некоторые хочется отменить. Однако это не происходит по щелчку пальцев. Непрерывное вращение мира имеет свои непреложные законы. Чтобы отменить возвращение чего-то неприятного, нужно понять, для чего оно приходило в первый раз, чему хотело научить. У всего есть причина. И чтобы отменить возвращение, надо перейти на новый уровень, выйти из того круга, где происходит вращение мыслей, вещей, людей, связанных с этой причиной. Надо стать частью нового круга, более широкого…

Егор уходил на работу каждое утро около девяти, у него росли культуры, почковались дрожжи и регулярно (примерно раз в пару недель) возникали сверкающие и искрящиеся идеи с замахом на открытия, достойные как минимум госпремии, а если повезет – и Нобелевки.

Наташа обходила с коляской окрестные универсамы, закупала продукты, что-то варила, жарила, пекла. Со времени возвращения с Фестиваля она яростно ударилась в домоводство. Ее благородного порыва хватило даже на пошив штор и покупку на «Авито» винтажной лампы. Наташа почти научилась быть нормальной женщиной. Озабоченной домом, бытом, ребенком. Почти счастливой простым женским счастьем. Без всяких там претензий на гениальность.

Но она знала: все закончится в тот момент, когда она сядет за ноутбук.

С момента прилета Наташа не проверялаe-mail. Письма от Георгия Алексеевича со статьями, которые следовало прочесть и прокомментировать, копились, как розовые платежки ЖКХ в почтовом ящике одинокого мертвеца.

Откладывать дальше было нельзя. При виде громады нависшей над нею работы Наташа испытала приступ паники. На Фестиваль уезжала она как будто в один конец. С тайной надеждой победить в отборе, поступить вDigital design studio. И больше не возвращаться. Не открывать научных статей. Не входить в лабораторию. Не нюхать виварий и химический холодильник. Не натягивать силиконовые перчатки, в которых противно потеют руки…

Но судьба-злодейка (сука, падла, как там ее еще называют) распорядилась по-своему. Наташа прокрутила через экран одну статью, вторую… Какие-то гистограммы, диаграммы, графики, непонятные символы, формулы.

Боже.

Каждый крючок здесь, каждая закорючка что-то обозначает.

И придется в этом разбираться.

Боже.

Как перед неприступной скалой стояла Наташа перед этой неначатой работой – огромной, скучной и невыносимо бессмысленной лично для нее…

У нее участился пульс. Она облизнула сухие губы. Сглотнула густой, липкий, как раздавленная ягода из варенья, шарик слюны.

Боже.

Формулы и гистограммы смотрели на нее с экрана. Аккуратные, строгие, холодные. Их бесполезно было умолять о пощаде, как киношного злодея за пять минут до конца фильма…

Dron_Remont: привет

Сообщение упало звонко, потревожило привычный событийный ход.

Наташа не ждала этого сообщения не только сегодня, она не ждала его никогда. Безвозвратному уходу школьного времени, по которому принято слащаво ностальгировать, в котором Андрей провожал до подъезда Иру, а Наташа перенесла его лицо на форзац учебника алгебры, Наташа радовалась; прыщи, тщательно

В чатик встречи «10 лет выпуска» ее пригласила Ира. Как раз накануне отлета на Фестиваль. Наташа, опьяненная приготовлениями, ничего туда не писала и даже отключила звук – оповещения падают и падают, достали. Другие участники активно переписывались. Как и в школе, Наташа предпочла остаться в стороне. Мимоходом узнала некоторых по лицам на мелких монетах аватарок. Андрея узнала из контекста. И вот он пишет.

Dron_Remont: всем классом в токио сити хорошо посидели, отметили

«Dron_Remont печатает…» – оповестил мессенджер.

У него что-то настолько срочное, что он набирает новое сообщение, не дождавшись ответа? Или его аккаунт взломали аферисты и Наташе сейчас упадет просьба одолжить денег…

Dron_Remont: жаль, тебя не было

Ремонт? Что за ремонт? С рабочего аккаунта, что ли?

Наташа оказалась в таком замешательстве от внезапного вторжения прошлого, что ответила на автомате.

Nat97: Привет. Внезапно.

Nat97: Знаю, видела фотки в чате.

Dron_Remont: чего не пришла? работа?

Nat97: Летала в Сочи. На Фестиваль художников.

Dron_Remont: ух ты! Здорово

«Ага… Знал бы ты, какого кринжа я там словила… Но звучит круто, это да. Какого черта надо этому Андрею?»

Dron_Remont: мне бы хотелось тебя видеть

Dron_Remont: может замутим еще одну встречу?

Nat97: Зачем?

Dron_Remont: посидел я там, выпил. на всех посмотрел. и че то такая тоска взяла. настальгия. подумал и чесно говоря захотел прощения попросить

Nat97: Кто старое помянет, тому глаз вон. Знаешь такую поговорку?

Dron_Remont: я правда понял какой был идиот что прочитал при всех твое письмо

Dron_Remont: подожди не посылай меня сразу

Dron_Remont: я не должен был делать такую дичь

Dron_Remont: ноя был малолеткой тупой, прости, ну

Nat97: Забудем, ладно.

Dron_Remont: я понял, до чего сложно быть откравенным и как можно пострадать от своей искринности

Dron_Remont: ладно, я заслуживаю что ты на хрен пошлешь

Dron_Remont: я понял

Nat97: Я никуда не посылаю.

«Я давно простила».

Набрала и тут же стерла. Белое поле неотправленного сообщения с прыгающим курсором представлялось Наташе неким сгустком энергии, который вместе со словами отправляется другому человеку. Если над открытым сообщением сыпать проклятиями, а потом написать жизнерадостный «привет», наверное, человек что-то почувствует. Не объяснит себе, но почувствует точно.

Ничего она не простила.

Так, халтурно присыпала пеплом времени и разными событиями.

И сейчас немыслимо хотелось свернуть беседу, чтобы Андрей остался со своими извинениями на обочине. Было и прошло. Не надо теперь.

Dron_Remont: так чего? встретимся? просто так посидим поговорим

Dron_Remont: интересно как у тебя дела как ты изменилась

Nat97: Нормально у меня дела.

Ни фига у нее не нормально. Плохо. Очень плохо.

Но бывший одноклассник, по которому она страдала с седьмого по девятый, да и потом, после его выходки, тоже, чего скрывать, – однозначно не тот, при ком немедленно хочется вытряхнуть все сокровенное из души, как содержимое сумочки в поисках ключей.

Таким демонстрируют парадный фасад: белые зубы, новое платье, южный загар. Чтобы взглянул и обалдел, взглянул и пожалел сто раз, взглянул и пожелал того, от чего когда-то отказался…

Несбывшееся обладает огромной властью. Во всяком случае, пока не сбудется. Или не обесценится.

Dron_Remont: если че тоя выходной сегодня завтра

Андрей. По сути, она его совсем не знает. Никогда не было у них адекватного общения. Взгляды украдкой на алгебре, красные щеки и проклятое любовное письмо на 14 февраля – не в счет. Это всё глупости. А теперь за столиком кафе, допустим, если они все-таки встретятся, перед нею будет сидеть совершенно посторонний человек. Мужчина. И зачем это? Надо ли?

Слава богу, просьба о встрече не слишком настойчивая. Наташа же отказывать не умеет. Муж отучил. Со всем, что он предлагал, приходилось соглашаться. Ведь если Наташа отказывалась, он убеждал. Долго. Если отказывалась и так, обижался. Не разговаривал с Наташей. Отворачивался к стене. Спустя некоторое время предлагал опять…

Проклятый паттерн отпечатался у Наташи в голове ожогом от раскаленной железки: соглашайся всегда, все равно заставят.

Dron_Remont: мне важно облегчить душу перед тобой

Наташе стало жаль Андрея. И беглый взгляд на статью от Георгия Алексеевича покачнул весы. С невероятнейшим облегчением Наташа закрыла ноутбук. Искупление грехов бывшего одноклассника – нормальный такой повод отложить работу. Достойный.

Она вспорхнула из-за стола. Что бы такое надеть?

Ей стало даже весело: сегодня Андрей совершил для нее поистине рыцарский подвиг – отогнал настырные формулы и гистограммы, налетающие на мозг устрашающей стаей.

Наташа наспех покусала волосы щипцами для завивки. Выбрала платье – воздушное, в мелкий цветочек. С рукавами-фонариками и ремешком на талии. Надев его, поняла, что до рождения Алёши ремешок затягивался до пятой дырочки. А теперь только до второй… Горький вздох. Скрип дверцы шкафа.

Настроение сдулось моментально.

В воображении легкая школьница, выпорхнувшая навстречу импозантному мужчине, мигом трансформировалась в оплывшую домохозяйку. «Собралась поражать и восхищать, ага. Разнесло тебя, дорогуша, невооруженным глазом заметно…»

Когда Андрей открывал свои глаза, будто бы взлетали две черные бабочки. Наташа заметила это в седьмом, на уроке физики. У парней ресницы (точно по какому-то вселенскому закону подлости) без всякой туши, наращивания, накладок нередко бывают на зависть девушкам.

Андрей не думал о том, чтобы нравиться. И нравился. Возможно, потому как раз, что не думал.

Он встретил Наташу у ворот стройки, на которой работал. Прямо в рабочих пыльных штанах, сидящих низко на загорелом животе с дорожкой темных волос, поднимающейся к пупку. С ним было еще два парня. Долговязый, нервный, в очках и выходец из Средней Азии.

– Гриша, Умар. Это Наталия, моя одноклассница. Я сейчас, переоденусь только.

Андрей исчез в недрах строительной бытовки. Девушка на высоких шпильках, в легком платьице, трепещущем на ветру, среди бетонных блоков, труб, щебенки и песка – бабочка на Луне. Длиннорукий Гриша и коричневый Умар рассматривали Наташу голодными глазами.

Не так она представляла себе встречу спустя годы. Ну да ладно. Реальность слишком часто обрушивает ожидания.

– Пойдем шавуху сожрем, – выйдя из бытовки уже в чистых джинсах и яркой рубашке с птицами, удачно оттеняющей его кожу, предложил Андрей. Для Наташи это прозвучало как издевательство. Перспектива смотреть, как едят жирную, сочную, до одури ароматную шаверму три здоровых, отработавших целый день на стройке парня, не представлялась ей приятной. Ведь мерзкий голос в голове непременно скажет: «Хочешь, чтобы твой ремень на тебе вообще не сошелся? Тогда приятного аппетита!»

Наташа надеялась

– А деньги есть у тебя? – осторожно осведомился Гриша. – Ты мне и так должен две тысячи уже.

– Не кипишуй, – Андрей запанибрата похлопал Гришу по спине, – я же сказал, отдам. У меня трудные времена сейчас. – Он выудил из нагрудного кармана ментоловый вейп и, затянувшись, выпустил красивое облако.

– У всех трудные времена, – не унимался Гриша, – но брать новые долги, пока не отдал предыдущие… Поешь дома, свари макарон.

– Сегодня особый повод. – Андрей мотыльково – она едва почувствовала – коснулся ладонью талии Наташи. Это был настолько деликатный и невинный жест, что смущаться было нечего, но она смутилась.

– У тебя всегда – повод. Либо пива выпить, либо пожрать всласть, главное – не на свои.

– Праздник всегда со мной, – ухмыльнулся Андрей.

– Ты просто раздолбай, – заключил Гриша.

– Да, я такой, – просто согласился Андрей.

За препирательствами дошли до вагончика с шавермой. Воздух возле него казался густым, будто соус. От обалденного аромата у Наташи, съевшей на завтрак милостиво одобренные внутренним голосом обезжиренный йогурт и зерновой хлебец, закружилась голова. Рот наполнился слюной… В воображении всплыл вкус поджаристого лаваша, чуть хрустящего при надкусывании, аппетитной поджаристой курочки, свежей зелени. В этот момент Наташа испытывала к шаверме такое вожделение, такую неимоверную нежность, какие описывают в дамских романах.

– Тут лучшая шава в городе, – объявил Андрей. И Наташа готова была с ним согласиться. – Я угощаю, – обратился он к ней, сделав движение рукой в сторону вагончика, – выбирай. Советую острую с ананасовым соусом. Огонь.

Он выудил из нагрудного кармана пятьсот рублей. Розоватая купюра изящно дрогнула на ветру, и это был такой жест, нарочитый, очевидно, но притом до того очаровательный, трогательный…

– Кутишь, а долги не отдаешь, – желчно прокомментировал Гриша.

– Достал уже, душнила. Так любишь деньги? Смотри.

После долгих попыток Андрей выловил из нагрудного кармана (воистину бездонного!) зажигалку. Пощелкал, покуда не появилось пламя… и поджег пятисотку.

Гриша открыл рот. Несколько мгновений стоял неподвижно, гипнотизируя глазами край купюры, который неторопливо, фигурно обгрызало пламя.

– Лучше мне отдай! Отдай! Не жги, – наконец крикнул он и сделал шаг в сторону Андрея, намереваясь вырвать купюру. – Ненормальный!

Андрей отступил от него.

– Мои деньги. Хочу сжечь и сожгу. А ты смотри и мучайся.

Сцена из классики. Гриша злобно скривился, постучал пальцем по виску, глядя на Андрея, и зашагал прочь широким шагом. Мокрые вишни темных глаз Умара плавали в глубоких глазницах – он наблюдал происходящее от начала до конца, но ничего не говорил, и даже не было ясно, на чьей он стороне. Вероятно, событие оказалось слишком емким для его словарного запаса.

– Кстати, подвезешь? – Андрей кивнул в сторону Наташиной машины. – У меня на автобус не хватит.

Она оторопела:

– Ну ты… даешь. Зачем тогда те пятьсот рублей сжег?

– А ты не видела? Разве не заценила, какое у того чувака было выражение лица? Я ведь его поимел, да? Уделал?

Клочок купюры у него в руке еще дымился. Пламя задул ветерок.

– А если я откажусь тебя подвозить? – спросила Наташа.

– Пешком пойду. Оно того стоило. Не деньги ведь имеют значение, понимаешь, а чувства. Люди платят не за дорогие вещи – квартиры, машины, рестораны, – они платят за те чувства, которые им дает обладание вещами, на самом-то деле…

Теперь Наташа могла рассматривать Андрея. Она уже не испытывала той неловкости, что в период острой своей влюбленности, ухватывая быстрыми взглядами то линию лба, то форму скул, то изгиб века…

Она заметила, что зубы у него испортились. И ощутила грусть. Наташе стало до странного жаль этих зубов, их исчезнувшей, ускользнувшей красоты, которую она помнила. Какие они были – мелкие, ровные, с нежными краями – лаконичное и цельное,совершенноевысказывание природы… У всего есть цена. И великолепная зрительная память, та самая, что составляла талант Наташи, позволяя ей рисовать, не имея перед собой натуры, уметь передать сходство, несколько раз взглянув на человека, сейчас приносила ей боль. Тот Андрей, каким она его помнила, никак не мог быть у нее изъят: в этом крылась прекрасная тоска, золотая му́ка художника, нерушимая тайна его отношений со Вселенной. «…Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии».

Наташа обещала себе, что больше не будет рисовать. Но перестать думатьхудожественноона не могла.

Летом после восьмого ездили купаться на карьер. У Наташи были месячные, и она осталась на берегу одна. Зачем поехала? За компанию с Ирой. И еще (этого никто не знал, конечно) – потому что поехал Андрей.

Сидя на берегу карьера, обсыпая ноги от нечего делать мелким песком, любуясь, как он стекает по коже, Наташа наслаждалась ощущением собственного бытия. День стоял истинно господний: тихий и ясный, мелкие облачка зависали над линией горизонта…

На Андрея смотрело солнце, согревая маленькие волоски на плечах, чуть светящиеся. Мокрые красные плавки наклеились на миндальный загар.

Под прикрытием ладони, приложенной козырьком ко лбу, на Андрея смотрела Наташа.

Серый песок. Серебристые отблески на воде – танец жидкого стекла. Светящаяся граница облака, контур, нить. Андрей стоял, не стесняясь ни солнца, ни Наташи.

Она смотрела на него. И они оба в тот день совсем не думали о том, что может быть что-то стыдное в этой сцене: сидящая на песке девчонка смотрит на парня в красных плавках, только вышедшего из воды. Их души были совсем юными, такими же господними, как облачка на краю небес…

Гадкая история с письмом пока безопасно витала, вилась над ними, вместе с остальными возможными вариантами будущего, равнозначными и бесправными, точно мухи.

Удивительное чувство настигло Наташу. Оно было похоже на грусть, но грустью не являлось. Оно напоминало нежность, но для нежности недоставало повода. Оно было сладким, но от него хотелось плакать…

Наташа вдруг поняла отчетливо: Андрей, каким она видит его сейчас, ослепительный в своих молодых мурашках, красных плавках, с песчинками, приклеившимися к коже, – такой Андрей нигде больше не существует, только в ее воображении, – образ исчезнет, стоит ей сморгнуть. И в этом знании была и горечь, и радость, и беспомощность.

Так Наташа впервые испытала вдохновение. Но она еще не знала, что это оно.

– Благодарю, что подвезла. Может, зайдешь?

У Наташи сложилось ощущение, что ее использовали как такси. И еще – будто ее обманули. Она не знала, чего ждала от этой встречи, но явно не того, что вышло. Даже людям, не особо разбирающимся в психологии, известно слово «гештальт». Уж слишком модным одно время было это понятие.

Нынешний Андрей взволновал Наташу, но не как мужчина – она усердно

– Вика, моя подружка, – сказал Андрей, указав на очень худую девочку, обтекающую диван.

– Приветики. – Девочка сделала ленивый жест рукой и продолжила подремывать, изредка пощелкивая телефоном.

Андрей и Вика жили на Петроградской стороне. В доме, подслеповатыми окнами наблюдавшем две революции и три эпохи, помещалась одна из неистребимых питерских коммуналок – шестикомнатная квартира без ремонта, с потолками четыре метра, с коридором, заваленным черт знает чем: велосипедами, лыжами, коробками, обувью. В двадцатиметровой, поделенной надвое шкафом комнате, несмотря на ее огромность, было как-то сумрачно. Точно питерское небо, и так не особо щедрое на краски и свет, не очень хотело сюда заглядывать. Половина без окна была чем-то типа кухни. Во второй имелись раскладной диван, ноутбук на тумбочке, алюминиевая миска с окурками, пустая тара из-под спиртного, грязные тарелки и кружки, стоящие прямо на ковре.

– Будешь чай?

Наташа резко мотнула головой. Обстановка не слишком способствовала аппетиту. Что она тут вообще делает? Какое отношение к ней имеют эти люди? Нужно было ехать забирать у свекрови Алёшу. Покупать продукты к приходу Егора. Читать статьи, присланные Георгием Алексеевичем. Но странный быт бывшего одноклассника и его подружки до того захватил воображение Наташи, что она оказалась не в силах раскланяться. Должно быть, потому что эти двое не только жили «не по-человечески», как сказала бы ее мать, но и ничуть этого не стеснялись. Андрей перешагнул через посуду и мусор, склонился и поцеловал лежащую Вику в висок.

– Ты как, моя радость?

Он даже не подумал выговорить ей за бардак, как непременно сделал бы Егор.

– Кушать хочу-у-у, – кокетливо протянула Вика, – закажи чикенбургеры.

– Закинь немного денег, зай, мы отдадим, у нас сейчас форс-мажор, но скоро опять все норм будет, – обратился Андрей к Наташе.

– У меня нет. – Слова прозвучали максимально правдиво. Егор заставлял отчитываться о каждой трате, приносить чеки или отправлять ему скрины. Никакая сумма из семейного бюджета не могла пропасть бесследно. Если таковое случалось, Егор инициировал нудное расследование.

– Я их не сожгу, чесслово.

Андрей посмотрел на Наташу, мысленно вынимающую уже из кошелька на свой страх и риск пятисотку, чтобы ему одолжить. Ведь это невероятно сложно – отказать человеку. Видимо, выражение Наташиного лица сказало то, чего не смог рот, – Андрею стало неловко.

– Ладно, я к соседу пошел, ждите.

Порой коммуналка – очень даже удобное жилье.

Наташе не о чем было говорить с незнакомой Викой, и, оставшись наедине, девушки не проронили ни слова.

Наташа заметила, что ковер в нескольких местах прожжен сигаретами, а возле дивана на нем громадное коричневатое пятно. Убили кого-то?

Вика обратила внимание на то, как гостья косится на пол.

– Портвейн.

«Моя мать за такое отношение к жизни пожелала бы родить меня обратно. Точно. А Егор бы сказал, что так живут безалаберные, никчемные люди. Или, того хуже, сказал бы, что люди так не живут. А это – не люди ни разу. Биомасса. Компост».

Вика выглядела неестественно усталой. Точно ее выстирали и просушили в барабане. Так выглядят тусовщицы, вернувшиеся из ночи с алкоголем и дрыганием под клубную музыку. Или нерадивые студентки, трое суток перед экзаменом продержавшиеся без сна на кофе и энергетиках.

Андрей весело заглянул в комнату.

– Все чики-пуки, девки, хавку ждем!

Когда Вика один за другим съела всечетыречикенбургера, что были заказаны, Наташа прибалдела. Андрей сел играть в комп, спокойно уступив подружке свою долю, ничуть не удивляясь, будто у той волчий аппетит в порядке вещей…

«Неужели у нее булимия? Бедняжка!» Наташа много читала о нервно-пищевых расстройствах, пытаясь найти описание чего-то похожего на свой голос в голове, но ничего не находила. В одну минуту Наташа прониклась к Вике нежностью и сочувствием. «Она, наверное, очень страдает. Вот бы ей помочь, поддержать… Только вот что сказать? Как спросить?»

Наташа стала внимательнее следить за Викой.

«Булимички отрыгивают еду. Теперь она должна, по идее, пойти в туалет. Когда же? Когда?»

Но Вика никуда не шла. Она будто и не собиралась. Она заварила себе чай, кинула туда три ложки сахара и стала преспокойно его пить, закусывая черствыми пряниками, найденными где-то среди немытой посуды.

«После чая она ужеобязательнопойдет. Невозможно же столько есть без всяких читов и иметь такое тело. Точно невозможно. Никак».

Вика попила чай и никуда не пошла. Наташа ждала десять минут, пятнадцать, полчаса – хотя пришло и прошло время ехать домой, – она старалась не выпускать Вику из поля зрения, чтобы та незаметно не ускользнула в уборную…

Но Вика так никуда и не шла. Она угнездилась в ямочке продавленного дивана поудобнее, кинула на ноги какую-то старую кофту и невозмутимо скроллила ленту в телефоне. Точно в ней не было этого чудовищного количества еды. Этих жирных бургеров, сладких пряников. Точно она съела только яблочко и обезжиренный йогурт…

Наташа не выдержала и, улучив момент, спросила Андрея:

– Вика… она… всегда так ест? Часто это с ней?

Андрей, кажется, не понял.

– Кактак? Ну свина словила. Бывает…

И на смену нежности пришла зависть. Вселенская, необъятная, жгучая. Ничуть не менее сильная, чем изначальная нежность. Зависть Викиной беспечности. И при этом – стройности. Рукавчики розовой футболки топорщатся на тонких плечах – таких тонких! Футболки подобного покроя обычно плечи обтягивают. Такая маленькая грудь. Две горошинки под легкой тканью, и все. Будто бы еще девочка. Не женщина, подросток. Так резко выделяются кости грудины, как камушки на берегу реки. Такая длинная шея. Раскосые глаза, как у египетской царицы Нефертити. У отца в гараже стоял бюст этой красавицы, он откуда-то привез его, еще когда Наташи не было на свете.

– Ты чего так смотришь? На мне узоров нет. – Вика скрестила длинные ноги в лосинах, плюхнула себе на колени подушку и некрасиво широко зевнула. – Че-то опять спать охота…

– Я пойду, пожалуй.

Никто ее не держал.

– Покедова, – бросил Андрей, не отрываясь от игры, – заходи в любое время, тут всегда кто-то есть, не пропадай…

Наташа как-то сразу почувствовала себя усталой. И заодно – злой. Еще ехать по пробкам домой… Жечь бензин, слушать потом сетования мужа на чрезмерные траты.

«Получилось? Вот тебе и гештальт-терапия. Правильно мама говорила: дура, веришь во всякую ерунду, кто-нибудь ушлый, прошаренный присядет тебе на уши и будет делать

Подняться на четвертый этаж института – все равно что взойти на гору. Широкие и высокие лестничные пролеты вышибают дыхание.

Наташа остановилась перед приоткрытой дверью кабинета научного руководителя. Выровнять пульс, погасить румянец.

– Да она ничего не знает, понимаешь.

Наташа занесла руку, чтобы постучать, но непреодолимое любопытство заставило ее замереть.

«Неужели это про меня?»

Георгий Алексеевич продолжал:

– Тяжелый случай. Практически всю работу за ней переписывал, каждое предложение. Она как будто в облаках витает. Говоришь ей, втолковываешь, а она потом опять те же ошибки делает. Как будто и не объяснял.

– Вы очень добры к Наталии.

– А что мне остается? Я обещал Леночке позаботиться о ее дочери. Бедняжка! Проклятый рак. До сих пор не могу поверить. Кажется, вот сейчас она войдет, брякнет на стол коробку печенья, как она любила, и скажет: «Ну что, заработались? Может, чайку?» Сорок шесть лет всего. Только из уважения к ее памяти. Только из уважения. В девяностые бродили мы с нею, помню, белой ночью, полуголодные студенты, по городу. Я подарил ей мокрую сирень, нагло сорвав в палисаднике. Эх, молодость. Чуть было не поженились. Только из благодарности за прошлое. У меня полно других аспирантов, более умных и расторопных. Давно бы их защитил… Но.

Наташа приросла к линолеуму.

– У Наталии есть свои достоинства. Она исполнительная, обязательная, аккуратная.

– Она не ученый! Знаешь, всегда видно, если человек по адресу пришел в аспирантуру – глаза у него горят! А у нее вид все время какой-то отрешенный. Энтузиазма не больше, чем в дохлой рыбине. По течению плывет и все. Скажешь – сделает. Не скажешь – сто лет не догадается. А хороший аспирант задачи с языка снимает. Не успел поручить – он уже сделал…

Наташа попятилась назад, стараясь ступать бесшумно. Летняя ночь: завораживающие сиреневые, розовые, золотые оттенки холодных облаков, пустые улицы, «и светла адмиралтейская игла», и мамины «июневые кудри» треплет невский ветерок, и мокрая сирень лежит на коленках, обтянутых блестящим капроном. Невесомое, волшебное, неизреченное нелепо и случайно инвестировано было в сто тридцать страниц Наташиной кандидатской диссертации тридцать лет спустя.

И горше всего то, что, как выяснилось, это никому не нужно. Ни Наташе, мечтающей рисовать и кое-как вымучившей из себя работу, ни Георгию Алексеевичу, обреченному возиться с бестолковой, а главное, немотивированной аспиранткой, ни матери, Леночке с июневыми кудрями, которой, увы, не нужно уже ничего.

Сбегая по лестнице, Наташа столкнулась со Славиком. Ей не хотелось никого видеть, в особенности коллег; с огромным усилием она преодолела смятение, чтобы надеть приветливое лицо.

– Что случилось? – спросил Славик. Видимо, лицо все-таки село плохо. Как платье после неудачной стирки. Наташа не успела ответить. Ей повезло: Славик выдумал и озвучил свою версию: – Диссер дописываешь? Помню, каким депрессняком меня накрыло. Перечитывал, думал: господи, боже мой, какую я ерунду понаписал… Хотелось все переделать. Пошли к нашим поздороваться.

Наташе пришлось проследовать за Славиком в знакомую техническую комнату рядом с виварием, где, по обыкновению, коллеги тренировали крыс.

– Смотрите, кого я привел! – возопил жизнелюбивый Славик, распахнув дверь. Аля, Ульяна и Демьян, покивав вошедшим, снова обратили взоры на баки. Крысы плавали по кругу – словно кончики стрелок в часах, они приносили время в эту маленькую комнату возле вивария своим монотонным движением. Они олицетворяли непрерывность, цикличность всего сущего. И бессмысленность.

– Ты чего такая кислая? – спросила Аля.

– Я не кислая. Просто немного не выспалась…

– Садись, передохни. Давай чайку тебе налью, – предложил Славик, – а то реально какая-то ты бледная. Тут все свои, не стесняйся. Поможем, если что.

– Денег, что ли, не хватает? – спросил Демьян.

– Ты болеешь? – уточнила Ульяна.

– Выглядишь вроде ничего. Даже не поправилась. – Аля смерила Наташу оценивающим взглядом. – Может, у тебя послеродовая депрессия?

– Я в норме, – буркнула Наташа.

– Все так говорят. Послеродовая депрессия – страшная штука. Потому что ты ее даже не чувствуешь. Думаешь, устала просто от ора, от бутылочек, от памперсов. Думаешь, отдохнешь – и все ок станет. А потом просто выходишь погулять через окно. Ты смотри. Особенно подвержены женщины активные, работающие, с высшим образованием. Я потому и рожать боюсь. А денег, Дёма, никогда не хватает. И всем.

Славик сбегал, принес чашку чая. Из лучших побуждений, разумеется. Наташа не хотела этот чай. В одной из соседних комнат помещался виварий, и, несмотря на несколько запертых дверей, его запах, приглушенный, растворенный в сквозняках, но все же ощутимый – во всяком случае для Наташи – не оставлял аппетиту шансов. Призрак чудовищной вони витал над чаем, не давая его пригубить. Наташа думала, что если она когда-нибудь попадет в ад, то пахнуть там будет не серой, а вот так, именно так, как здесь, – прелыми опилками, вареной рыбой и экскрементами крыс. Более отвратительного запаха просто нет.

Внезапная пауза в разговоре позволила услышать тихий плеск воды в баках. Не останавливаясь, плавали по кругу бедные подопытные животные. Спасали свои маленькие жизни от неминуемой гибели. Силы преодолевать трудности дает видимая цель. Если бы крыса, плывущая в баке, знала свое грядущее, вряд ли стала бы она до полного изнеможения бить по воде лапками…

Аля ловко подцепила крысу рукой в резиновой перчатке и посадила на тряпки. Очередной цикл плавательных упражнений закончен. Это знает Аля. Но крыса не знает. И новый круг опять станет для нее борьбой за существование. Столь же напряженной, столь же безнадежной.

– А были крысы, которые тонули? – спросила Ульяна.

– Конечно, – ответил Демьян, – у меня вчера только утонула. Любовь Ивановна делала ей искусственное дыхание.

– Ты жестко с ними, – сказала Аля, – ждешь, когда сил совсем уже не останется, и крыса ко дну пойдет. Я раньше достаю.

– Ты их жалеешь. А суть эксперимента как раз в том, чтобы утомление было предельным.

– Ну не могу я как ты, – отмахнулась Аля, – не могу, и всё. Страшно мне. Вдруг она утонет, а оживить не удастся?

Наташе снова вспомнилась «Песнь льда и огня»: жрецы Утонувшего бога утапливали и оживляли адептов своей веры. Почему-то именно это произведение ложилось на быт научно-исследовательского института в ее воображении гладко да ладно, как Есенин на музыку.

– Жертва науке, – усмехнулся Демьян.

– У меня есть знакомая, – сказал Славик, – недавно у нее была депрессуха. Прямо совсем жесткая. Она развелась, работу потеряла, годы к сорока катят… В общем, весь букет. Так вот, ей помог чувак один. Она рассказывала, совсем чудной. Он лечит только девушек. Причем

– Шибари, – подсказала Аля.

– Точно, шибари! – просиял Славик. – Еще он на Христа похож, чувак этот. Знакомая говорила: такое сходство, аж жутко.

– В контексте подвешивания к потолку – особенно, – вставил Демьян со скептической усмешкой.

– Может, он еще и гвоздями их к стенам прибивает, – прибавила Аля.

– Да ну вас! Знакомая говорит, этот чувак ее буквально из петли вынул. Психолог от Бога!

– Или от дьявола.

– Это уж не суть как важно, – продолжал Славик, – главное, талантливый! Хочешь, дам контакт? – Он посмотрел на Наташу.

Потом, не дожидаясь ответа, набил что-то на телефоне. Наташа из вежливости поблагодарила, зная: звонить не будет. Достаточно ей пустых разговоров за ее счет. Психология – наука неточная. Сродни хиромантии. Или гомеопатии. С тем же успехом можно оплачивать пиво чужому неравнодушному человеку в баре, готовому тебя послушать. Ничто не гарантирует успеха. Ни дипломы, ни отзывы в Интернете.

Выйдя в коридор, Наташа для надежности перешла на другой этаж (чтобы никого больше не встретить) и села на подоконник.

Подоконники в институте она любила. Особенно в туалетах. Они были широкие, сиделось на них удобно, как на лавочках. Открыв окно, можно было даже курить. Наташа не курила, иногда она даже жалела, что не курит, особенно когда делалось грустно; она открывала окно и просто дышала городом.

«Ты должна научиться говорить “мама”, не выдыхая дым», – объясняла Наташе Аня Абрамова, однокурсница, учившая ее курить. Наташа честно пыталась, старательно. Но у нее ни разу не получилось. Хоть чуть-чуть, но дым выходил.

Ма-ма. Ма-ма. Почему именно это слово?

Стукнула рама. Ветер взбил волосы и не до конца застегнутую блузку. Наташа посмотрела вниз. Асфальт казался совсем близко – протянуть руку и дотронуться. По козырьку крыльца гулял рваный пакет.

Наташа думала о матери. Откровение, застигнутое в кабинете Георгия Алексеевича, поразило не столько оценкой ее научных способностей (она и сама все о себе прекрасно знала), сколько обнаружившейся тайной связью между матерью и Георгием Алексеевичем.

Теперь Наташа прикладывала полученное знание к жизни, точно заплатку к джинсам. Отчего мама вышла за папу, а не за Георгия Алексеевича? Может быть, из-за денег?

В девяностые годы папе досталась приличная доля акций завода, где он работал. Папа был бригадиром. Потом что-то случилось, вскрылись какие-то махинации, папу посадили. Но он успел кое-что припрятать, купил доллары. Ему повезло, доллары выросли. И когда он вышел из тюрьмы, все вроде бы стало хорошо, пока он не начал пить. С ним что-то случилось в тюрьме, так мама говорила своим подружкам за закрытой дверью кухни.

Почему мама вышла за папу? Сердце женщины – потемки. Тем более – мертвой женщины. Возможно, выйди мама за Георгия Алексеевича (нищего аспиранта биофака, ага), все было бы иначе, все было бы хорошо. И родилась бы у нее не Наташа, а другая девочка, счастливая. Которая хотела бы быть биологиней… Другая девочка, которую матери не пришлось бы переделывать, чтобы любить.

На рынке, пока мать торопливо тащит Наташу мимо овощных рядов, Наташа мечтает о наборе пластиковых украшений, который продается в киоске «ПОЧТА». Ровные розовые бусинки, блестящие, лаковые. Зеркальце с ручкой. Что может быть лучше? Предусмотрительно накануне праздника Наташа тыкает маме в стекло киоска:

– Мама, пусть Дед Мороз подарит мне вот это.

– Нет, – отмахивается мать, – он уже купил тебе подарок.

– Какой?

– Это сюрприз.

Видно, что мать досадует на Наташу. Наташа отвлекает ее от подсчетов: что почем, сколько чего брать…

– Мама, а подарок от Деда Мороза хороший?

– Конечно. Гораздо лучше, чем это китайское дерьмо.

Наташа успокаивается. А под Новый Год, достав из подарочной коробки набор юного химика и книгу сказок, не может сдержать слез…

– Мама… а-а-а… Дед Мороз подарил мне не то, что я хотела-а-а…

– Будешь ныть, он в следующий раз вообще ничего не подарит, – огрызается мать, строга́я оливье.

Наташа, вытирая сопли рукавом праздничного платья, уходит к елке. Уходит, чтобы попытаться полюбить книгу сказок, которую она не хотела. И дурацкий набор юного химика для младшей школы.

– Это полезные подарки, – утешает мать, – они сделают тебя умнее.

И так было всегда.

– Мам, я хочу чупа-чупс.

– Нет. Карамель портит зубы. Хочешь, чтобы они почернели и вывалились?

– Нет.

– Вот умница. Тогда возьми яблоко.

– Я не хочу яблоко, я хочу конфету. Пожалуйста…

– Нет. Яблоко вкуснее конфеты. Просто надо себя в этом убедить. Сядь и попробуй.

– Зачем? – У Наташи дрожит подбородок.

– Потому что яблоко ты получишь, а конфету нет.

– Мама-а-а.

– Ешь яблоко и не реви.

– Я не хочу-у-у….

– В жизни не всегда все складывается удачно и так, как мы хотим, дочь. Чаще наоборот. Нужно уметь терпеть и принимать с позитивным настроем то, что имеешь.

Наташа, всхлипывая, берет яблоко и уходит в свою комнату. Она садится на кровать, разгрызает тугую кожицу. Кислый прохладный сок заполняет рот. Наташа, плача, ест яблоко, раз уж в ее жизни так сложилось…

– Ты мне потом скажешь спасибо, дочь, – говорит мама, – потому что у тебя не будет претензий к окружающим, потому что ты будешь сильнее других. Я очень люблю тебя… ты все, что у меня есть. Ты смысл моей жизни. Я не хочу, чтобы ты страдала.

У Наташи получилось полюбить книгу сказок. Получилось полюбить яблоко и даже набор юного химика. Но у нее не получилось полюбить биологию.

По коридору загремели шаги. Наташа соскользнула с окна. Ложная тревога – мимо. Наташа забралась обратно. Удобно подогнула ноги. Подставила лицо ветру.

Мама и Наташа встают рано, чтобы идти за грибами. Солнце тянет свои тонкие нити сквозь густой лапник в сыроватый полумрак ельника. Трава вся в росе – как в осколках тончайших надмирных сосудов, в каких носят по небу ангелы заревое вино. Тишина. Резиновые сапоги матери с толстой грубой подошвой прижимают травинки, подорожник, калган, клевер, лесную гвоздику, бледную звездочку. Наташа такая маленькая, что ей удобнее всего смотреть на материны сапоги, на то, как травинки и цветки расправляются, когда мать убирает ногу. Мамины штаны из темно-синей болоньи шуршат при ходьбе. Деревья в лесу скрипят от ветра. Падают неслышно помертвелые листья, коричневые, похожие на подгоревшие корки. Мама знает все грибы. Она показывает Наташе разноцветные сыроежки-бусины, резные строчки́, мохнатые грузди, боровики с толстой младенческой ножкой и шляпкой гладкой и круглой, будто политой шоколадом. Украдкой Наташа лижет их, нюхает. Они пахнут особой грибной сыростью – свежей, молочной, сладкой.

Лес – дом Наташиного детства. Место, где она чувствует безусловную любовь. Влажной

Наташа достала телефон. На экране светилось непрочитанное сообщение от Славика с контактом нового психолога. Наташа вздохнула. Денег не напасешься. На всякий случай, больше из любопытства, чем серьезно, загуглила слово «шибари».

Сначала она недоумевала, глядя на полуобнаженные или обнаженные женские тела, причудливо перетянутые веревками. Потом возмущалась. Потом ужасалась. Потом снова удивлялась. И ужасалась. И возмущалась… По кругу. И на каком-то – дцатом круге вдруг начала видеть красоту. Замысел. Цель. Веревки лежали на коже не абы как: они образовывали удивительные узоры – сеточки, жгуты, ромбы, зубчики, кольца… Это было похоже на крупное кружево, сплетенное на теле, составляющее с ним единое пленительное целое…

Наташа нашла снимки девушек, подвешенных за ноги, – с ее точки зрения, это были наиболее жуткие варианты – но, как ни странно, смотрелись они весьма эстетично; у некоторых моделей волосы становились частью обвязки. Встречались и девушки, подвешенные полулежа или сидя, будто в гамаке или на качелях.

– Ты что тут делаешь? Почему ко мне не заглянула?

Наташа вздрогнула, услышав голос Егора. Она даже не успела удивиться, что он делает в этом крыле института. Он подошел и снял ее с подоконника.

Наташа попыталась смахнуть с экрана вкладку, но не успела.

– Что за ерунду ты там смотришь? – округлил глаза Егор. На экране, как назло, зависла девушка, подвешенная за ногу. – Дьявольщина какая! Помню, смотрел ужастик Романа Полански «Девятые врата». Так вот, там картины, где человек за ногу висит, Люцифер рисовал.

– Это называется «шибари», – сказала Наташа.

– Господи, чего только люди не выдумают от нечего делать! Я вот утром встаю, голова у меня занята, я иду в институт, мысленно строю план на день; у меня растут параллельно несколько линий культур, я думаю, что еще с ними сделаю, мне надо каждую генетически модифицировать, подвергать воздействиям, сопоставлять результаты… Некогда о ерунде думать! А есть люди скучные, пустые. Мысль у них плавает, как говно в пруду, повинуясь рандомным течениям. Типа мода, мейнстрим… А цели никакой нет. Нет разумной цели, понимаешь? Легко такого человека с толку сбить. Пожалуйста, не будь таким человеком. Я же люблю тебя. – Егор привлек к себе Наташу, погладил по спине, поцеловал в макушку. Ее долбануло мучительным флешбэком: так делала обычно, прочитав нотацию, ее мать.

Утраченное, что мы не можем отпустить, возвращается к нам. «Ты продолжаешь относиться к матери как к живому человеку, – говорила психологиня Виорика. – Что-то ей доказываешь, полемизируешь с нею, исполняешь ее волю. Нужно очиститься. Принять свою скорбь. Осознать ее до конца. Прочувствовать боль потери во всей ее неописуемой силе, поплакать, пореветь, повыть, если сердце просит. И начать жить без матери. Совсем без. Повзрослеть. Не искать в других людях замену ей. Перестать следовать ее советам. Перестать оглядываться на ее мнение. Ты до сих пор идешь с ней за руку».

– Георгий Алексеевич говорил кому-то у себя в кабинете, что я тупая, – сказала Наташа сухим голосом, – что у него полно других аспирантов, которых он защитил бы давно, если бы не обещал моей матери обо мне позаботиться.

– Ну и что? Радуйся! Научруки перманентно клянут своих аспирантов. Это нормальная история.

– Если бы ты слышал…Какон это сказал… Понимаешь, я безнадежна, с его точки зрения!

– Я тебе говорил, что надо уделять больше внимания науке, не распыляясь на всяких художников, вылепляющих ночами черт-те что. Говорил же?

– То есть ты хочешь сказать, это я во всем виновата? В том, что меня сначала заставили заниматься тем, к чему у меня нет ни прилежания, ни таланта, а потом унижают за то, что я не достигла в этом высот?!

– Натусь, потише, тут же все нас знают. – Егор попытался снова обнять жену.

– Ты считаешь, что я виновата… – Наташа приложила ладонь к лицу, слезы подступали, и она уже чувствовала их солоноватый привкус. – Ты прав… А кто еще виноват?

В Наташин телефон, лежащий в кармане джинсов, глухо ткнулось сообщение. В азарте спора никто этого не заметил.

– Натусь, я всегда думал, что ты искренне интересуешься биологией! Это же такая прекрасная наука. Почему бы тебе не попробовать полюбить ее?

– Попробовать полюбить? Как ты себе это представляешь? Заставить себя? Полюбить насильно? Это какой-то средневековый брак получается. Пихнули полузнакомых девушку и юношу в одну комнату – да любите друг друга!

– Натусь, потише… В кабинетах люди работают. Что они о нас подумают?

– Правду! Пусть правду думают! Полюби биологию! Ты совсем как моя мать. Она испортила мне жизнь. А ты продолжаешь! Продолжаешь портить!

«Я приняла свою скорбь, я плакала, я много плакала…» – говорила Наташа. «Плакать недостаточно. Нужно простить», – отвечала психологиня Виорика.

– Давай я отведу тебя домой. Думаю, тебе просто нужно как следует отдохнуть. Позвоню маме. Она оставит у себя Алёшу до завтра. Ребенок и диссертация – действительно тяжело, я понимаю…

– Ты побудешь со мной?

– Я провожу тебя.

– Почему не останешься?

– Рабочий день до пяти, ты же знаешь. Мне сегодня нужно еще доделать кое-что…

– Культуры выросли? – спросила Наташа с горькой усмешкой.

– Ты только не обижайся. Сама ведь знаешь, в микробиологии счет идет на часы, и если упустить момент, то все может пропасть. Итоги недельной работы пойдут коту под хвост.

– А если я туда пойду – это так, ерунда?!

– Натусь, ну что ты говоришь такое… Успокойся, пожалуйста.

Наташа всегда ненавидела слово «успокойся». Ничуть оно не успокаивает, лишь сильнее злит. Мать тоже всегда советовала ей успокоиться. Как будто можно сделать это по команде. Когда тебя заперли в комнате. Когда заставляют готовиться к экзаменам на биофак. Когда выбросили в мусоропровод все твои рисунки.

«Как простить человека, которого уже нет?» – «А как ты прощаешь живых?» – спросила психологиня Виорика. «Живой может исправить ошибки. А мертвый? Он сказал свое последнее слово. Его поступки застыли навсегда, как травинки в янтаре. И ничего не изменить».

– Я разрешаю тебе сегодня не готовить, закажем суши.

Наташа немного смягчилась. Если Егор предлагает

– Посидим, посмотрим сериальчик, – добавил он.

Наташа почувствовала, что ее страдания почти искуплены.

Если Егор соглашается оторвать целый вечер от чтения статей, перезвонов со своими друзьями, тупежа в ленте и посидеть у телевизора, одной рукой обнимая Наташу, а другой макая роллы в соевый соус, – это уже совсем королевская милость.

В такие моменты Наташа ощущала покой и безопасность. Как будто все хорошо. Как будто никогда не было ничего плохого. Она облокачивалась на плечо мужа и иногда так засыпала. Как в детстве между родителями на диване с большими подушками, зашитыми в старые мамины платья, за просмотром вечерних новостей.

С чувством выполненного долга – утешил жену, молодец – Егор направился в свою лабораторию. Дождавшись, пока его шаги стихнут, Наташа снова уселась на подоконник. Достав телефон, она обнаружила новое сообщение от неизвестного отправителя.

macho_bez_machete: Привет. Я Елизар, куратор питерского отделения фотошколы «Другая красота». Ты прошла отбор.

Глава 8

– Что там? – Наташа нетерпеливо поднялась на цыпочки, держась за край стола. Этой меры не хватило, чтобы понять, что достала из сундука в кладовке мама. Наташа увидела только расписную коробочку на ножках, похожую на избушку Бабы-Яги. Она подняла вверх обе руки, показывая, что нуждается в помощи. – Ну ма-а…

Мама поставила Наташу на стул и открыла сокровище.

– Это драгоценности твоей прабабушки, – не дожидаясь вопросов, начала мама, – перстень с агатом из золота девяносто шестой пробы, сейчас такого чистого нигде не найдешь. И серьги с бриллиантами.

Наташу серьги огорчили. Из кино и мультфильмов она знала, что бриллианты бьют в глаза блеском, ослепляют, очаровывают. А эти два малюсеньких камушка… Без лупы не разглядеть. И не сверкают, не горят. Не сокровища, а недоразумение какое-то…

– Запылились маленько. – Мама сходила на кухню, нагнулась, достала из глубокого тайника за раковиной (от папы) бутылку водки, налила немного в чашку и бросила туда украшения.

– И что будет, мам? – допытывалась Наташа, заглядывая в чашку.

– Волшебство будет, – спокойно отвечала мать, занимаясь другими делами.

– Как тетя Золушки превратила старые башмаки в хрустальные туфельки?

Наташа зажмурилась, прогоняя воспоминание. Она осторожно извлекла украшения из чашки с водкой, прополоскала питьевой водой, чтобы бриллианты не потускнели, просушила ватным диском.

Свет из окна упал в крохотный выпуклый глазик. И разлетелись во все стороны серебряные спицы, и от неожиданности зажмурилась Наташа, и улыбнулась. После чистки камушки будто выросли немного. У нее защемило сердце. Жалко… Она вспомнила Джима и Деллу. Может, цель у нее не так трогательно-прекрасна, как у них… Но, если подумать, никто никогда не носил ни эти серьги, ни перстень. Прабабушку Наташа не помнила, бабушка, грубоватая, натруженная советская женщина в рубленой юбке до колен и бесформенных турецких кофтах с вещевого рынка, считала, что украшения – не про кокетство, а про «черный день», который непременно наступит и на который надо иметь заначку.

Маме от бабушки передалось прохладное отношение к золоту. Уши она так и не проколола под серьги, а перстни не носила, оправдываясь тем, что работать с ними никак – перчатки рвут. Вот и лежали крохотные глазки в коробочке, похожей на избу, не видя света, не купаясь в нем, не разбрызгивая его шаловливо во все стороны.

Лежали, пока не превратились в один глазок, непроницаемый, пристальный, непостижимый, как осенняя лужица, как бокал с черной радугой, умеющий останавливать время, превращать мгновения в картины. Наташа боялась реакции мужа и, принеся фотоаппарат домой, спрятала. О драгоценностях муж не знал; знал бы – ни за что не позволил бы продать.

Катя не боялась поз. Она обертывалась пространством легко и лихо, точно скользкой тканью. Она поднимала руки, и все видели темное сено ее подмышек. Она вытягивала длинную сильную ногу, золотую, как степь, тоже небритую.

Наташа зачарованно снимала. Катины движения были исполнены глубокой природной грации.

Точно здесь была земля, река, ветер и струи света. Точно зрелое лето вошло в комнату и стояло, мрея.

Катя ловко закинулась назад – встала на мостик. Дружно покатились щелчки.

– Неприлично как-то, вы не находите? – шепнул один фотограф другому. Говоривший был лысый человечек, много и часто подносивший к губам испаритель с приторным запахом голубики. Его собеседник с тяжелой бородой, похожей на топорище, глубокомысленно кивнул.

– Куст между ног, – добавил он.

– Надо как-то ей намекнуть, чтобы побрилась.

– Она не будет, – услышав разговор, вмешался организатор, – она феминистка.

– А-а-а, – протянул человечек с таким видом, будто Катя ни больше ни меньше нацистская преступница или типа того, – труба тогда, если она из этих чокнутых, им хоть кол на голове теши. Не понимают элементарных вещей.

– Что же, по-вашему, элементарные вещи? – Катя услышала разговор и вышла из круга. Она не любила споров, но тон человечка ее ковырнул.

– Женщина должна бриться.

– Кому должна, вам, что ли?

Съемка прервалась. Все опустили фотоаппараты, ожидая, что будет дальше. Человечек Катю зримо выбесил. Она возвысилась над ним своими ста восемьюдесятью тремя. Казалось, вот-вот раздавит его кулаком. Она была голая, а он одетый, но это не добавляло ему превосходства. Все равно он был похож рядом с нею на кислый гриб.

– Мне в том числе. Это же этикет. Волосы неприятны окружающим, – спокойно объяснил человечек, – мы давно вышли из пещеры, у каждого в квартире есть ванная, в любом магазине можно купить бритву. – Человечек затянулся, завоняло голубикой.

– Выключите вы эту вонь уже. – Катя махнула перед лицом рукой.

– Здесь курить не запрещено. Я ничего не нарушаю.

– Вы нарушаете мои права, мне не нравится этот ваш запах.

– Вы переходите на личности.

– А вы переходите границы. Я не лезла в вашу ванную. И не указывала, что вам там делать.

– Вы не дали мне закончить. Я выражал свою позицию. Понятно, воспитание у вас хромает, юная леди, – человечек натянул на себя сарказм, – но все же послушайте. Сейчас, может быть, вам двадцать лет. И на вас хотят смотреть. Вас хотят снимать. Но если вы так же не будете за собой следить в сорок…

– То что? – Катя уперла кулаки в бока.

Глаза ее сверкали. Наташа отошла подальше, чтобы стоящие люди полностью помещались в кадр. Сделала несколько снимков. Этого никто, кажется, не заметил.

– Сами подумайте что… – скуксился человечек.

– Разденьтесь! Я хочу взглянуть на ваши ноги!

– Я? Да ты что!? Да как ты смеешь?! Я же мужчина!

– А почему тебе можно ходить

Катя наклонилась, ее большой рот двигался рядом с маленьким лицом человечка. Сцена выглядела гротескно. Кто-то еще швырнул в стоящие фигуры горсть вспышек.

– Между прочим, – нерешительно начала Наташа, – если Катя нам позирует обнаженной, предполагается, что любой из нас должен быть готов снять одежду, если она попросит. Это вытекает из постулата о взаимном доверии и уважении всех собравшихся. Я не права?

Фотографы молчали.

– Серьезно? Я должен раздеться перед этой выскочкой? – бушевал человечек.

– Нет, – мягко возразил организатор, – думаю, одетым лучше остаться в одежде. Вы двое и так неплохо смотритесь вместе.

– И правда, не расходи́тесь, – осмелела Наташа, – я вас уже снимаю!

Организатор повелительными взмахами рук расширил круг. Вспышки начали лупить снова.

– Держи, – сказал один из фотографов, вручая Кате реквизитный топор, вырезанный из фанеры, – замахнись на него, давай.

Новый шквал вспышек сопровождал смех. Напряжение постепенно спадало.

– Ты прямо максимально адекватная. – Катя подошла к Наташе после съемки. – Я бы этого типа побила там. А ты как-то всех переключила…

– Мне просто повезло, – смутилась Наташа, – удачная идея пришла в голову. – Посмотри, как я вас сняла.

В маленьком окошечке для просмотра фото возник кадр. Катя возвышается над лысеньким человечком в засаленном пиджачонке. Катя взмахивает рукой и что-то говорит. Она монументальна, как Родина-Мать. Она крупна и прекрасна. Человечек жалок.

– Феминизм и патриархат, – сказала Катя, – назови так всю серию. Давно хотела поучаствовать в каком-нибудь проекте с идеей.

– Посмотрим, что получится, – смутилась Наташа, – я пока начинающий фотограф… совсем начинающий. Это моя первая съемка. Может, фигня получится. А ты уже замахнулась… проект!

– Знаешь, сколько разного сброда сюда приходит? Некоторые и фотоаппарат приносят, только чтобы на голых девок глазеть не стыдно было. И даже у них иногда что-то получается!

Наташа рассмеялась.

– Ну ты интересная! Ты правда не бреешься потому, что феминистка?

– Нет. Потому что мне не нравится бриться. Феминистка – это же не набор каких-то стереотипов. Это всегда живая женщина со своими интересами и потребностями, желающая свободно самовыражаться. Я не делаю ничего просто потому, что я феминистка. Я делаю так, как мне нравится, потому что я свободна. Это и есть феминизм.

– И ты никогда не брилась?

– Брилась, конечно. В школе я брилась. В дни физкультуры я по полчаса сидела в ванной, чтобы в раздевалке никто не увидел мои волосатые ноги. Я жу-у-утко их стеснялась. Я считала их кошмарными. Я постоянно воевала с волосами за гладкость. Но они как будто росли еще быстрее. Я постоянно ранилась бритвой. Но считала, что лучше прийти в школу резаной, чем небритой.

– А что произошло, почему ты перестала?

– Я просто вдруг поняла, что делаю это для других. Не для себя. Я увидела, что весь ритуал, начиная от покупки бритв и заканчивая результатом – гладко выбритыми ногами, – не приносит лично мне никакого удовлетворения. Мне не нравились ни бритвы, ни само ощущение бритости. Я чувствовала свою кожу после бритья чужой, как будто не настоящей, не моей собственной. Мне было некомфортно. И я поняла, что не хочу делать плохо себе ради каких-то странных и мнимых целей: «чтобы надо мной не смеялись», «быть как все девочки». Но я не осуждаю тех, кто бреется. Никому не навязываю свое мнение. Не переубеждаю. Бриться – это ок. Не бриться – тоже ок. Каждая выбирает то, что ей комфортно, и все понимают и принимают друг друга. Это и есть феминизм.

Предложение снять выпускниц модельной школы показалось Наташе лестным. Настолько, что она даже попыталась отказаться:

– А если у меня ничего не выйдет? Они же будут огорчены. Я и сама буду чувствовать себя отвратительно, будто всех обманула.

– Не волнуйся, – сказала Катя, – ты не будешь единственным фотографом. Просто снимай и не парься. Я пригласила тебя, потому что подумала, что тебе будет интересно и ты разделишь наши ценности. Мы планируем сформировать пул фотографов, готовых сотрудничать с нами.

– Какие же ценности?

– Это не обычная модельная школа. Нашим выпускницам 60+. Идея принадлежит одному моему другу. Пару лет назад его мама была в тяжелой депрессии после операции, связанной с женским раком. И чтобы как-то ее отвлечь, он организовал ей несколько фотосетов. С этого все началось. Мы собрали команду заряженных энтузиазмом ребят и открыли набор. Первый выпуск уже состоялся, сейчас на очереди второй. Я надеюсь, не последний! Женщины, которые к нам приходят, отличаются позитивным взглядом на свой возраст и жизнь в целом. Мы изучаем с ними модельный шаг, основы макияжа и позирования. Но главное, мы раскрепощаем сознание. Мы верим, что с возрастом не заканчивается женственность, и хотим, чтобы в это поверили и другие!

– Звучит интересно. – Наташа ощущала нерв в словах Кати, ее вовлеченность и вдохновение, но мерзкий шепоток скепсиса все же просачивался в ее соображения. Перед мысленным взором возникала ее бабушка в бесформенных турецких балахонах, щедро накиданных на прилавок такими же бесформенными торговками.

– Бабушка, а почему ты носишь только такие платья, – спрашивала Наташа.

– А какие мне платья надо, по-твоему? С разрезом, штоль? С декольте до пупа?

Наташа смущалась и пожимала плечами.

– Я же старая. Хоть мешок на меня надень, все одно.

В гроб бабушку положили в блузе с лилиями и коричневой юбке до середины икры. Блузу с лилиями, как всегда оверсайз, бабушка тоже купила на рынке.

– Хоронить меня вот, – сказала она маме, как вернулась, и гордо развернула обновку под чахлым светом кухонной люстры – больно уж цветы красивые. – Не стыдно будет.

Наташа попыталась представить бабушку на подиуме в модной современной одежде и не смогла. «Не исключено, что меня ждет в этой модельной школе абсолютный треш, фарс и буффонада. Но выбирать не приходится, я пока только начинающий фотограф».

Назвать собравшихся вVIP-зале фотостудии женщин бабушками смогли бы разве что их собственные внуки. Дамы, невесомо, как бабочки, рассевшиеся на подлокотниках роскошных диванов и кресел, выглядели не молодо, конечно, но точно смело. И дорого. Если бы в помещение зашел случайный близорукий человек без очков, то силуэты, одежда, волосы этих женщин неизбежно обманули бы его – ни одной не дал бы он больше сорока.

Главный фотограф по очереди ставил выпускниц в модельные позы. Наташа снимала вместе с ним чуть с другого ракурса, но чем больше она погружалась в работу, тем более прояснялся и креп привкус фальши, ощущаемый ею в происходящем. Неужели в ней так сильны устаревшие представления о старости? Неужели она думает, что женщина в определенном возрасте перестает быть женщиной? И

– Поработайте отдельно с теми, кого я уже отснял, – предложил фотограф несколько раздраженно, – ваши вспышки меня отвлекают.

Обрадовавшись нечаянному шансу поснимать самостоятельно, Наташа понадеялась, что дело пойдет на лад.

– Можно вас пригласить на серию кадров, пожалуйста, – она робко прикоснулась к руке одной из модельных бабушек, – я начинающий фотограф, – добавила она быстро, будто оправдываясь, заслоняясь этой фразой от возможных казусов и ошибок.

– Фотографиня, – сказала бабушка, – называйте себя так. Лучше звучит. Как «графиня», только с камерой. И никогда не показывайте людям свою неуверенность.

Наташа решила, что ей вежливо отказали, и была немало удивлена, когда модель жестом пригласила ее следовать за нею в другой конец зала.

– Искать снисхождения бессмысленно, если вы стремитесь укрепиться в мастерстве, но ваши признания могут оттолкнуть, люди просто не захотят тратить на вас время. Ведите себя так, точно фотоаппарат к вашей руке уже прирос… Всегда. Это вы делаете нам одолжение, а не мы вам. Мы пациенты, вы врачи. Творец всегда на ступеньку выше музы, запомните.

Пока Наташа готовилась, ставила импульсный источник, синхронизатор, бабушка глядела на улицу в панорамное окно. Тонкие шпильки отбрасывали на пол легкие тени, будто карандашные штрихи. Наташа заметила это и сняла. Вышло изящно и немного грустно. Потому что ноги, видимые на фотографии, могли принадлежать кому угодно, любой молодой красивой женщине, совсем не той, что смотрела в окно. Открытие озадачило Наташу.

Модель решила поддержать игру: она села на барный стул, затерянный среди прочего реквизита, отважно закинув ногу на ногу. В пальцах у нее оказалась ножка бокала. Наташа снова сделала несколько снимков, не включая в кадр голову модели, точно пугаясь ее; пугаясь правды, тщась совладать с ее художественной силой, куда более мощной, чем воображение.

Переборов себя, Наташа сделала несколько снимков с лицом. Она слышала на воркшопе, что расслабить и расположить к себе модель помогут непринужденная беседа, пара комплиментов. И хотя расслабление нужно было в большей степени ей самой, она решила воспользоваться советом:

– Почему вы решили поступить в школу?

– Делать нечего, а помирать рано, – пояснила модель с улыбкой, – внуков нет у меня, единственный сын погиб, вот и решила я стать моделью.

У Наташи мурашки пошли по загривку от сказанного, но собеседница лучилась таким искрящимся позитивом, будто это про героиню проходного романчика, второпях прочтенного в метро и почти забытого, а не про себя она только что рассказала.

Внутренняя сила женщины, сидящей перед объективом, говорила в кадре с Наташей, она рифмовалась с молочным светом окна, с мягкой тенью шторы, с сухими цветами в высокой вазе. Но никак не могла Наташа понять, почему весь снимок целиком выходит фальшивым и глупым, почему художественная правда ускользает, прячется всякий раз, стоит с тихим щелчком моргнуть затвору. Он обходила модель, переставляла свет: вот-вот, сейчас, казалось ей, она увидит, она поймает…

– У Буковски было: скоротать время в ожидании смерти.

Модель улыбнулась горько, чутко и коснулась рукой виска, невесомо, будто ощутила легкую головную боль от бутафорского вина из высокого бокала. И это было такое настоящее движение уставшей женщины, потерявшей все, что Наташа замерла, и упустила момент, и не сняла, а только прошептать успела:

– Останьтесь так.

Художественная правда сдалась вдруг Наташе, как школьница, пойманная в туалете с сигаретами; остро захотелось поместить эту женщину в кадр не в нелепом мини, туфлях и блузке с разрезом, сексуализированной по стандартам модельного бизнеса, а такой, как есть. Не с этим пошлым бокалом, не здесь, нет. Наташа неожиданно для себя раскусила дразнящее ее противоречие. Художественная правда требовала от нее доказать зрителю посредством фотографии не то, что пожилая женщина способна быть моделью, а то, что пожилая женщина может быть красивой вне зависимости от того, модель она или нет.

Фальшь и нарочитость идут рука об руку, и много было нарочитости – слишком много – во всем, что делали модельные бабушки, в их поведении, спинах, прямых, как стулья, в макияже, плотном, как картон, в пластилиновой неподвижности укладок. Наташа поняла, что их всех хотела бы снимать в привычной им среде: дома, на кухне, в магазине, на лавочке в парке, с книгой, в очках – снимать то, как они живут, а не то, что они пытались изобразить.

Егор был дома. Наташа этого никак не ожидала и немного испугалась. Повозилась в прихожей, пряча фотоаппарат в обувном ящике, боясь, что муж выйдет, заметит. Но Егор не выходил. «Не в настроении», – отметила про себя Наташа.

Обычно муж приходил в шестом часу. Ровно в 17:00 он сдавал на проходной ключ и неспешным шагом возвращался домой. Если была пятница, заходил в «Пятерочку» за пивом.

Теперь среда, 15:30.

Егор сидел за столом, сложив руки в замок и вращая обоими большими пальцами – будто размешивая этими быстрыми бессмысленными движениями возмущение или тревогу. Брови его были сдвинуты.

– Я в публичке была… Готовила реферат к кандидатскому минимуму по философии, – растерянно сказала Наташа, ожидая, что Егор спросит, почему она не дома.

Муж не ответил. Проглочена ли ее припасенная заранее версия? Достаточно ли правдоподобно она звучит? С некоторых пор вранье Егору перестало вызывать у Наташи дикие угрызения совести. Ведь он не оставлял ей выбора.

– Если раньше пришел, чего Алёшу не забрал у мамы?

– Сама заберешь! – огрызнулся муж.

«Не в настроении – мягко сказано». Наташа аккуратно прошла на кухню, стараясь не шуметь, открыла газ, поднесла спичку. Брызнуло голубое пламя. Наташа поставила на плиту кастрюлю со вчерашним супом, постаравшись, чтобы дно как можно тише коснулось решетки. Когда Егор бывал не в духе, его раздражали громкие звуки. Лучше лишний раз лихо не будить…

– Представляешь, – начал он, глядя перед собой пустыми глазами, – у меня все культуры заросли плесенью! Три дня работы насмарку! Заново начинать!

– Сочувствую, – сказала Наташа холодно, помешивая суп.

– Я знаю. Это все он. Тупой студент Женька. Ходит со своим чубом и плеером, руки за спину. Как будто не надо ему ничего. Это он хреново чашки Петри помыл. Или грязными перчатками залез. Занес споры. Ему же все по барабану. Он в бэнде играет. А биология так, чтобы в армию не ходить. Убивал бы таких.

– Он же не специально, – тихо возразила Наташа.

– Вот именно! И это еще обиднее! Не злой умысел, не палка в колесо убила мои культуры! А тупость и безразличие.

Наташа ощутила облегчение: поглощенный своим горем, Егор не будет углублять тему, допытываясь, где она была. В

– Ох, козел! Попадись он мне, – причитал Егор, быстрее и быстрее кружа пальцами, – я же этому недоумку сам показывал, как мыть! Я говорил ему сто раз, что перчатки лучше выбросить, чем рисковать!

Наташе нечего было сказать. Она не могла понять, как можно в такой степени сокрушаться из-за каких-то культур; для нее они точно так же не представляли никакой ценности, как для «козла» и «недоумка» Женьки с чубом и плеером. Потому что ей, как и Женьке, все это было «как будто не надо». То есть просто – не надо. Интересно, если бы Егор узнал об этом, какими бы словами он назвал ее? Наташа внезапно прониклась сочувствием к Женьке, которого никогда не видела. Она вспомнила запах вивария и подумала, что, вероятно, он тоже его ненавидит. Может быть, эта ненависть отдается оглушительными залпами ударных, когда он играет с группой…

Обшарпанная мебель – шаткие стулья, шкафы с кособокими дверцами, пыльные комнатные растения, столы, накрытые газетами, вздувшийся линолеум, – неуютные тесные и высокие помещения, где зимой холодно, а летом – затхло. Дзыньк-блюм-бам. Дзыньк-бам! Женька бьет по тарелкам, сублимируя неудовлетворенность, потерянность, одиночество…

Наташа бывала не только в своем институте, но и в нескольких других. Лучшее впечатление производили вновь открытые научные центры на базе университета. Тут было все новое, блестящее – заказанное из Европы оборудование, свежий ремонт, мягкие диванчики, ухоженная кухонная зона… Но гнетущий привкус чужого не покидал Наташу ни на миг. Иногда она, когда ей что-нибудь объясняли, устав собирать в кучу мысли, как пастух – разбредающихся по склону овец, просто смотрела на предметы, на колбы, на стекла, на чужие руки в голубых перчатках – смотрела сквозь это и видела искрящуюся пустоту – шуньяту, видела жизнь и смерть, память и забвение, иллюзорный смысл и великое бессмыслие.

– Эй, ты меня слушаешь?! – окликал ее удивленный коллега. И она покорно вздыхала, и возвращалась, и замирала, снова пытаясь удерживать себя от падения туда, где нет ничего, не было и не будет. От блаженного парения в предсущем.

Наташа внесла с улицы Алёшу: румяного от свежести, мягкого, как плюшевая игрушка, в пышном теплом костюме – раздела, оставила в кроватке. Егор так и сидел за кухонным столом. Казалось, пока она ходила, он даже не пошевелился ни разу.

Наташа пошла в ванную. Вечернее колесо завертелось: надо приготовить все к купанию, перемыть игрушки, собрать по квартире несвежее белье и загрузить в машинку…

Она не может себе позволить просто сидеть. Дела сами себя не сделают. «Ты женщина, – говорила мать, – о хозяйке судят по дому: пыль, мусор, несвежие занавески, грязная сантехника – это твоя неумытая рожа».

Мать ставила Наташу на табуретку, когда она еще не доставала до раковины, и заставляла мыть посуду. Вымыть хорошо получалось не сразу. На некоторых тарелках оставались не замеченные Наташей присохшие хлопья гречки, мутноватый налет жира, на котором вода собиралась в тугие капли, не до конца смытая пена… Мама все это находила. Каждую соринку, величиной не больше игольного ушка. И заставляла перемывать, споласкивать. Снова перемывать, снова споласкивать. До блеска, до скрипа. До совершенства.

Старая чугунная ванна с облупившейся местами эмалью, даже тщательно вымытая с «Доместосом», не производила впечатления чистой. Наташа вспотела, пытаясь оттереть желтоватые подтеки возле сливного отверстия. Пятна посветлели, но не сошли. Наташа выпрямилась, сдула со лба набежавшую прядь. Как же ее бесила эта ужасная хрущевка с бабушкиным ремонтом! И зачем она только согласилась с Егором!

Глава 9

Свет промозглого питерского дня был тощ и бледен, как наркоман; пошатываясь, брел он вдоль мокрых деревьев, вдоль серых, как стариковские пальто, пятиэтажек, вдоль близоруких институтских окон вдаль по проспекту, где превращался в туман, в дым, в дождь, в конец времени и видимого мира.

Наташа привычно потянула тяжелую дверь.

Ключей от лаборатории у вахтерши не оказалось, значит, кто-то там есть. Тем лучше. Не будет так скучно. Наташе предстояло откалибровать дозаторы и приготовить несколько растворов электролитов.

Один, два, три, че-ты-ре. Сколько раз она всходила на эту гору? Если сложить все институтские лестницы, какие она одолела за время аспирантуры, получится ли Джомолунгма? Последний пролет. Похмельный клен в окне шатается, трепещет тусклыми листьями.

Дверь общей комнаты оказалась приоткрыта. Из щели сыпался смех. Оживленные голоса.

Наташа открыла дверь и зашла.

Обычно в этой комнате обедают, пьют чай. Здесь есть гардероб, раковина, стол, стулья и даже диванчик. Пыльный алоэ на подоконнике создает то ли стылый казенный уют, то ли особый советский тоскливый вайб. На торце гардеробного шкафа – непонятно как переживший цунами смены эпох выгоревший календарь девяносто второго года. Наташа как-то спросила Славика, отчего его не снимут. «А зачем? – отшутился он, – каждые одиннадцать лет календарь повторяется. Будто у нас тут финансирование огромное. Пусть висит, пригодится».

Наташа переоделась в лабораторный халат. За столом – старший научный сотрудник Ефим Викторович, Макс, аспирант из соседней лаборатории, и Иван Никанорович, доктор биологических наук, человек-легенда, в прошлом добившийся выдающихся успехов в изучении мембран эритроцитов, в настоящем – алкоголик, переписывающий каждый год разными словами одну и ту же статью. На столе – коньяк; небрежно, по-мужски накромсанные сыр, копченая колбаса и грудинка успели слегка подвять.

– Что отмечаете? – спросила Наташа буднично, хотя могла и не спрашивать.

– День божий, – расплылся Ефим Викторович, – давай с нами.

– Не, спасибо, мне поработать надо.

– Так для вдохновения и прими чутка. Ты не думай, – Ефим Викторович полез под стол и предъявил темную бутылку какого-то вина, – у нас дамское имеется, красненькое.

Макс подорвался и добыл мутноватый, похожий на лампочку бокал. Глянув сквозь него на свет, сунул его под струю воды. Хлопнула пробка.

– Садись, давай, что ты как не своя. – Иван Никанорович подвинулся на диванчике. Наташа на это не соглашалась – просто отказала недостаточно убедительно, и вот теперь сидела она, связанная по рукам и ногам вежливостью, над налитым доверху бокалом темной, похожей на крысиную кровь жидкости. Стенки бокала, вымытого под краном, неприятно пахли железом. Дешевое вино ощутимо отдавало спиртом. Наташа сделала крохотный глоток, и ее передернуло от отвращения.

Остальные участники импровизированного банкета были уже порядком пьяны. Рюмку за

Очутившись в соседней комнате, среди шкафов с химической посудой и реактивами, между окном, в которое гляделся слепой дождь, и холодильником, в тишине, Наташа ощутила привычный прилив апатии и безысходности. «Приготовить соли не так трудно. Даже у студентов получается». Она надела перчатки, отобрала нужную посуду, включила нагреватель и магнитную мешалку. Магнитик, похожий на капсулу витаминов, повинуясь незримой силе, заплясал в стакане, перемешивая раствор. Наташа повернула ручку, уменьшив мощность, магнитик замедлился и, взяв курс, принялся ездить по дну стакана кругами, формируя в жидкости стройную, ровную воронку. «Пока одна соль размешивается, приготовлю вторую».

У Наташи редко получалось совместить в лаборатории несколько дел, даже несложных. Обычно в таком случае она всегда что-нибудь путала или забывала, но соблазн сэкономить время и поскорее уйти домой не оставлял ее никогда; она поддалась ему и на этот раз.

Наташа, конечно, уронила пипетку. Она всегда что-то роняла. Будто бы, когда она приходила, все пробирки, растворы, порошки приходили в тайное невидимое волнение – скалились, подбоченивались, двигались ближе к краю полки, чтобы непременно упасть от Наташиного касания. Дорогие реактивы начинали мужественно преодолевать законы физики, стремясь не к дну, а к краям, чтобы Наташа их разлила. Человеческий альбумин высокой очистки, которого всего двести миллиграммов в упаковке, кажется, не имеющий веса вовсе, похожий на облака, на хлопок, на первый снег, разлетался из-под крышки, с весов, со шпателя, кружился и падал в пыль. Наташе рядом с альбумином не стоило и дышать. Лаборатория словно превращалась в беззащитное чудовище, которое само себя мучило Наташиными руками и требовало жалости, и совести, и бог знает чего еще – каких-то других рук, не Наташиных, более ловких, более вежливых. Рук пианиста, а не пьяного гардеробщика.

После каждого конфуза Наташа клялась, что будет внимательнее, что не станет спешить, что сосредоточит все мысли на эксперименте. Но никак не выходило: мысли будто бы еще настырнее рассеивались от этих клятвенных обещаний, собирать их было все равно что тополиный пух в ветреный день в коробку без крышки. И постоянно хотелось что-нибудь спеть. Или почитать. А не вот это все.

Наташа налила в мерный цилиндр воду, проверила, чтобы нижний мениск был ровно на риске. Как надо. Затем поставила цилиндр на ровную поверхность, то есть на стол, относительно ровный (если не брать в расчет кривизну поверхности Земли и вздутого линолеума). Мениск оказался чуть выше риски. Какая досада! Опять она ошиблась; ошибка поправимая, конечно, но неприятная. Сама дура. Надо было сразу ставить цилиндр на стол, а не лить на весу. Но она опять задумалась про фотоконкурсы и насмотренность. Еще и песенку напевала.

Надо убавить, но так, чтобы не слишком. Иначе придется добавлять. И так до бесконечности, ведь руки-то не как у пианиста, а как у гардеробщика. И сноровка тоже. Когда Наташа что-нибудь взвешивала, что угодно, пересыпать было бо́льшей проблемой, чем недосыпать.

Из соседней комнаты донесся какой-то вопль. Да, пересыпать – это почти как перебрать. Потому что вещества обратно возвращать нельзя, вещества пачкаются, и выбрасывать нельзя – дорого. Потому пересып – испытание для совести. Как перепой – для печени и коллег.

Первая соль почти готова. Наташа выключила мешалку. Воронка в стакане опала, магнитная таблетка встала, как лист перед травой, ибо никакая сила, ни магическая, ни банально физическая, боле ее не влекла. Требовалось сообщить соли определенный рН, добавляя в нее по каплям соляную кислоту или гранулы гидроксида натрия. Наташа включила рН-метр. Он представлял собою стеклянный щуп, подключенный проводами к коробке с дисплеем. На дисплее при погружении щупа в жидкость отображалось значение рН. Это был наиболее дорогой и навороченный прибор во всей лаборатории. Наташа оставила щуп в жидкости для релаксации, а сама отвернулась ко второй соли. Один из ее компонентов мог раствориться только под нагревом. Наташа не придала значения тому, что щуп с ванночкой стояли на одном столе, а сам прибор на другом, и тонкий проводок, их соединяющий, остался висеть в проходе.

В коридоре послышалась возня. Дверь распахнулась, на пороге возник Митя, техник с первого этажа, с горящим взором.

– Андрей Ваныч ут-утверж-ждает, что может сбить ногой лампочку в коридоре, – провозгласил техник, – мы призываем вас как арр-арбитра. Сейчас он как разз-разбежится, и…

Когда Наташа уходила, никакого Андрея Ваныча за столом не было, но он вполне мог возникнуть внезапно, как возникал на любой институтской пьянке. В девяностые годы он с блеском защитил докторскую, но нынче известен был тем, что жил с женщиной моложе на двадцать лет, которая безбожно тянула из него деньги, тиранила, мыла мозги с мылом; Андрей Ваныч прятался от нее на работе, иногда даже ночевал в лаборатории, частенько прибегал к выпивке как к единственно доступной для него лично форме эскапизма, невероятно быстро пьянел и нес по пьяни изумительную околесицу.

– Я-то причем, я работаю, – испугалась Наташа.

– Вот именно! – просиял техник. – Вы от-относительно трезвы.

– Я абсолютно трезва, – поправила Наташа, морщась от источаемых техником коньячных миазмов.

– Тем лучше! Вам сама судьба велит быть арр-битром. В том, чтобы зафик-зафиксиров-вать! Во! Допрыгнет Андрей Ваныч до лампочки или нет?

Наташе происходящее не нравилось с самого начала, с момента, когда она увидела злосчастную пьяную поляну в комнате отдыха, но сейчас градус бреда очевидно заполз на красную зону и будущее накрыла, как зловонная медуза, черная туча грядущих неприятностей. Когда пьют, в лаборатории непременно что-то происходит или пропадает. В прошлом году пропал моток платиновой проволоки, например.

– Никто не может допрыгнуть до лампочки, – сказала она спокойно, – вам нужно просто разойтись и поспать.

– Нам?! Спать?! – Техник пришел в нездоровое возбуждение. – Да мы еще за мал-маленькой сходим, когда Ваныч прыгнет. Или даже сейчас сходим, если он скажет, что нед-недостаточно набрал форму для прыж-жка. Ид-дем!

Техник сделал шаг вперед, вновь обдав Наташу медвежьим ветром из своей пасти. Наташа сделала шаг назад. Потом еще шаг. И звон и грохот сорвались в один момент, покатились – как Илья Пророк промчался на колеснице по столам, по стульям, на пол – маленький проводок, про который Наташа забыла, потянул за собой и прибор, и щуп, и соль в мерном

Техник Митя помянул легкомысленную женщину.

Помянула ее и Наташа. Будь эта женщина Снегурочкой на новогоднем утреннике, ничего бы ей не осталось, кроме как выйти, – до того искренно и страстно ее призвали.

– Это не я, – сказал техник, пошатнувшись. Наташа молчала, лицезрея разрушения. По корпусу прибора пролегла трещина, на дисплее плясали фламенко красные обрывки цифр, как язычки пламени. Ручеек соли, будто хотел спрятаться от шизы и матерщины, осторожно заползал под шкаф.

– Что там? – в лабораторию заглянул Макс.

– Это не я, – повторил техник.

– Это я, – прошептала Наташа горестно, – выгоните уже меня отсюда кто-нибудь, пока я крышу не снесла и стены не сломала…

– Что ты пила? – серьезно осведомился Макс, пытливо заглядывая Наташе в лицо круглыми, голубыми, дымными от водки глазами.

– Да ничего, ничегошеньки!

– Это уже серьезно. Нет у тебя обб-обстоятельств смях-смяхчающих, – добил техник.

Полчаса спустя, ликвидировав по возможности последствия инцидента, Наташа вышла в коридор. Она убрала осколки стакана, лужу на полу, а сломанный прибор спрятала в заводскую коробку и в шкаф, в надежде, что понадобится он не скоро, и мучительный поиск виноватых можно будет замылить и утопить в повседневности. Рабочий день не задался, все на это указывало, посему Наташа благоразумно решила отправиться домой, от греха подальше, пока еще что-нибудь не угробила.

В коридоре она остановилась, подняла голову и посмотрела на лампочку. Под четырехметровым потолком та сияла, неприступная, гордая, как далекая звезда. Наташа расправила плечи и рассмеялась.

Наташа шла по рынку, стараясь не слишком привлекать внимание своим разглядыванием, непредвзятым и в то же время бесстыдным, обнажающим – детским. Ремешок фотоаппарата лежал аккурат в ямочке между грудей, выделяя их, подчеркивая в бесформенной куртке на синтепоне.

Она остановилась напротив прилавка с женской одеждой. Небрежно намалеванные узоры на блузках, больше похожих на наволочки. Безразмерные бриджи, «огородные», как называла бабушка. В стопочку, как блины, – хлопковые трусы и сорочки в горошек и мелкий цветочек.

Наташа принялась наблюдать.

Две полные женщины в длинных пальто долго перебирали трусы, бесцеремонно нарушая гармонию стопочек.

Когда они отошли, ничего не купив, продавщица, покусывая фильтр зажатой в зубах сигареты, быстрыми, точно сердитыми движениями в считанные секунды вернула трусовой стопке первозданный вид.

Наташа вгляделась в продавщицу. Она была тощая, не под стать своим турецким размахайкам в стиле Аллы Пугачевой, не старая, но утратившая сок, как вяленый овощ, с тонким ртом, с невнятными прядями из-под шапки, похожими на голубиные перья.

– Что вас интересует? – спросила она Наташу. И Наташе сделалось неловко. Вместо того чтобы назвать истинную цель своего визита, она подошла к трусам.

– Это большие размеры, – сказала продавщица, – вам лучше в коробке посмотреть.

Коробка стояла тут же, на краю прилавка. В ней без всякого порядка свалены были пестрым комом синтетические кружевные стринги, танга, шортики с кокетливыми оборочками. Наташа давно уже заказывала белье на «Вайлдберриз» – вспомнить школьную юность, роясь в полиэстеровом цветобесии дешевых трусиков, было даже приятно.

Продавщица отвернулась на секунду – Наташе выпал шанс разглядеть ее в профиль без риска быть уличенной в странном любопытстве. Время остановилось. Продавщица всматривалась в проход между рыночными палатками, где виднелись проезжая часть и невзрачное здание метро, всматривалась так, словно заметила вдали силуэт кого-то, кого ждала долго-долго, годы, десятилетия, уже почти не надеясь. Наташу пронзило чувство понимания и родства. Мелькнувший силуэт, конечно, не мог принадлежать тому, кого бы ждала эта продрогшая женщина, продающая трусы, но она застыла, держа двумя пальцами за кружево желтые стринги, повисшие в серости промозглого ноябрьского дня как последний лист.

Цель фотографии – эстетическое блаженство, испытываемое зрителем от ощущения единственности, неделимости и невозможности дополнить изображаемое ничем, не сделав его менее выразительным, не смазав, не разбив. Эта единственность и вынуждает в предрассветный час сидеть в отсыревшей одежде с простывшим термосом на берегу лесного озера, ожидая нужного оттенка тумана. Эта единственность вынуждает тысячу раз повторять один и тот же кадр, в который попадает лишний лист, травинка, птица. На живом лице разрушить единственность еще проще. И труднее создать. Не удалось же Наташе снять бабушку-модель именно в тот момент, когда ее мимика, жест, поза легли как влитые в лекало предвосхищенного мыслью образа…

– Пожалуйста, не двигайтесь, – прошептала Наташа, расчехляя фотоаппарат.

Наташа усилила обработкой цвет стрингов: они стали сиять ярче, очень ярко – как желтые цветы в руках Маргариты.

Она отошла от монитора, склонила голову. Трусы оттягивали на себя внимание от тоскующего взгляда женщины. Говно. Опять ничего не вышло. Она хотела выразить… Она планировала… Она видела внутренним взором… Символ. Ушедшая молодость. Ожидание искупления… А получились трусы. Просто желтые трусы.

Наташа запостила снимок в ТГ-чат обучающихся в онлайн-школе фотографии «Другая красота». Немного подумала и подписала: «Осень».

Полетели первые комменты:

«Оригинальненько»

«Это че?»

Следом за первыми ласточками от тех, кто постоянно онлайн и привык реагировать на все подряд, потянулись неповоротливые и основательные замечания по существу. Про баланс белого, заваленный горизонт, нарушенную симметрию кадра и проч., проч. Их писали местные чатовские «ботаники» – долго, нудно, со знанием дела, вязкими тяжеловесными формулировками.

Наташа ждала комментария отнего. В октябре, по красивой листве, ездили всем чатом на пленэр. И там она впервые увидела этого парня, Елизара, куратора, организатора, неутомимого наставника, прежде скрытого кружочком с тенью на фоне моря и ником macho_bez_machete.

Грелись, грели моделей, отснятых на рассвете, в звенящем золотом лесу, уже прихваченном первым заморозком. На пестрых листьях таял бархатный иней. В низинах лежал туман. Кроме своих, чатовских, на пленэре присутствовали фотографы из другого сообщества. Всех объединили тепло, красненькое и шашлык.

– Снимать надо так, чтобы твой кадр заставил человека остановить скроллинг. И вернуться. – Елизар стоял у костра в резиновых сапогах, с кружкой вина. – При нынешнем количестве визуального контента посредственному снимку не останется внимания зрителя. Его просто не увидят.

Молод, очень молод, ровесник Наташи или даже моложе, и уже профессионал – это козырь.

Снимал он невероятно, но не уставал учиться, не костенел, не звездился, не строил из себя гуру перед новичками. Со всеми он вел себя запросто. Его рассуждения о фото поражали. Он не признавал авторитетов и мог высказать кому угодно, высмеять устоявшуюся точку зрения или признанного мастера, ткнуть любому в его ошибки или пятна на репутации. Елизара не любили, но стоило ему появиться – затыкались, смотрели. Слушали. От него Наташа впервые услышала про Гаврилу Марковича. Остальные говорили о Марковиче полушепотом, с благоговейным придыханием.

– Он никогда не фотографирует девушек старше двадцати пяти, – сказал очаровательно пухлый фотограф с седой бородой, – я был на его

– Ух ты!

– Расскажи!

– Да, давай, колись, у Марковича бешеных денег стоит воркшоп. Всегда хотел, но жаба душила.

Вокруг седого мигом образовался кружок заинтересованных.

– Он говорит, снимать исключительно молодых девушек выгодно – это сэкономит вам массу времени и усилий. Вы не будете при обработке возиться с морщинами и поплывшим овалом лица.

– Разве не всякие лица нужны? Разве не познание красоты наша цель?

– Каждому свое. Маркович учит зарабатывать на фотках. Он продает их в журналы, в стоки. Он говорит: «Никому не нужны снимки старых машин или облезлой мебели. Вы видели их в каталогах хоть раз?»

Наташа не собиралась вмешиваться в разговор. Но внезапная жгучая обида за всех женщин 25+ и за себя в частности заговорила в ней прежде, чем она смогла себя остановить:

– Но ведь женщина – личность. В первую очередь! Так ведь?

– А вот тут вы ошибаетесь, – возразил седой. – Есть жизнь, а есть мир коммерческой фотографии. В объективе женщина – в первую очередь красивый предмет. Продающий слоган. Витрина. Понимаете меня?

– Идиотская концепция, – сказал Елизар, и все взгляды устремились на него, даже тех, кто в сторонке беседовал о чем-то отвлеченном, – своей репликой он будто накрыл прочие темы, как большая волна мелкие возмущения.

Солнце вдруг растолкало облака, точно и ему интересно было, что происходит. Листва засветилась, из-под пней и коры мигом выползли погреться попрятавшиеся лесные краски.

Глаза Елизара в белом золоте холодного осеннего света казались почти желтыми. Наташа подумала: чтобы передать этот удивительный оттенок в точности и не сфальшивить, возможно, не хватит и самого продвинутого объектива и самого крутого монитора. Все лучшее – непередаваемо.

– Получается, Маркович – идиот? – Изобразив сарказм, седой обвел взглядом присутствующих, ища поддержку себе и заодно авторитетному мнению Марковича.

– Если вы точно его процитировали и если он искренне верит в то, что проповедует, – ваш вывод логичен, – усмехнулся Елизар.

– Смело, – скривился седой.

Остальные молчали: кто враждебно, кто с интересом, кто – в злорадном ожидании скандала.

Елизар стоял особняком, точно один вышел против рати, в простом свитере в ромбик, без куртки, с фотоаппаратом через плечо. Волосы, густые, русые, отрастали свободно, как попало – хозяин, должно быть, не сильно им докучал уходом, и потому они лучились здоровым блеском – казалось, тряхнет Елизар шевелюрой сейчас, и полетят, как в сказке про Серебряное копытце, во все стороны самоцветы.

А какие у него были скулы! Лучше было бы Наташе никогда их не видеть. Потому что, увидев их, она захотела их нарисовать. Несмотря на то, что она бездарна. Несмотря на то, что она обещала себе больше не. Несмотря ни на что.

– У Марковича миллион подписчиков в той сети, которую нельзя называть, между прочим, – сказал лысый фотограф в кожаной жилетке.

– О, если бы это страховало людей от заблуждений, – отозвался Елизар с улыбкой острой и яркой, как осколок стекла. – Но, как показывает практика, чем больше аудитория, тем вдохновеннее люди транслируют свою точку зрения и меньше подвергают ее критике, увы.

– В фотографии, как в любом искусстве, – на помощь седому пришел плотный высокий человек в очках и кепке, – есть штампы и клише. И это не плохо, они помогают творить середнячку. Сломать их и сделать что-то стоящее способен только гений. Девушки – одно из клише. Их действительно легко снимать.

– Есть понятие платежеспособной аудитории, – добавил седой, – понятие нишевого искусства, определенные ожидания публики…

– Есть ожидания, – возразил Елизар, – однако почему-то публику восхищает неожиданность.

– Ну это вы загнули, – лысый присел на корточки и прикурил от костра, – неожиданность встряхивает публику, но не факт, что восхищает. Представьте себе на выставке ню-фотографии голую старуху в бане. С тазиком. Всех подкинет, нет спору. Но разве же от катарсиса и благоговения? Не думаю.

– Вы полагаете, невозможно снять бабушку в бане с тазиком так, чтобы публика подлинно восторгалась? – спросил Елизар, сделав шаг к лысому и пытливо на него глядя.

– Невозможно, – лысый поднялся, крякнув, – я так считаю.

– И я, – кивнул седой.

– А вы что думаете, молоденькая косточка, – взгляд лысого вдруг, просканировав присутствующих, остановился на лице Наташи, – верите вы в красоту бабки с тазиком?

Она оробела, и потерялась, и не знала, что ответить, и сознавала, что от нее ждут поддержки, согласия, и чувствовала, что соглашаться нельзя, никак, потому что… Сначала мысль не оформлялась.

– Я не знаю… – начала Наташа. А потом вспомнила бабушек-моделей. Они были нелепы в макияже и мини, но каждая из них при определенных обстоятельствах могла бы поразить чем-то – своей историей, характером, волей. И Наташа поняла: согласиться сейчас с лысым нельзя, потому что это значит предать художественную правду. Ни больше ни меньше. – Я верю, – сказала она.

Елизар подошел первым. Наташа не ждала, не думала даже, ей показалось, она покраснела, как в школе; испугалась, что будет мямлить, не скажет ничего умного, как всегда, когда нужно сказать умное, когда нужно выглядеть, казаться, представлять из себя. Она отвыкла общаться с людьми, круг ее знакомств периода замужества ограничивался друзьями Егора. В их пространстве существовали только им понятные мемы, шутки, общие приятели, которых Наташа никогда не видела; как ни старалась, она не могла словить волну мужниных друзей, именуемых со дня свадьбы «друзьями семьи», и предпочитала молчать. Выдержав час-полтора не цепляющей внимания беседы за столом, Наташа пряталась в кухне, делая вид, что у нее там полно дел. Фотографирование требовало коммуникативных навыков – пришлось наверстывать.

– Благодарю, что встала на мою сторону, – сказал Елизар.

– Я действительно так считаю, – пробормотала Наташа быстро, точно боялась, как бы он не подумал, что она с ним согласилась не просто, а потому что он такой весь сияющий, златоглазый, как Ра.

– Не узнал что-то по аватарке, ты кто?

– У меня там нет лица, – Наташа впервые пожалела о своей традиции ставить на аватарки всякую дичь, – Nat97.

Он улыбнулся, как будто вспомнил, но на самом деле не вспомнил, наверное.

– Вот и развиртуализировались, – он протянул руку для пожатия, – очень приятно.

В разговоре словно установилась сама по себе точка. Можно было продолжать и можно было не продолжать. Неловкий момент. Виртуальное общение Наташа ценила за отсутствие подобных моментов. Не хочешь или не можешь продолжать сейчас – можешь просто оставить сообщение непрочтенным – закупорить, законсервировать беседу.

Елизар решил продолжать:

– Поедешь на следующий пленэр?

– «Больше никаких диет», – вспомнила Наташа. В электричке она читала анонс. – Я поеду. Но не думаю, что у меня получится что-то нормальное.

– Да ну! Что ты такое говоришь? Конечно, получится. Начнем с того, что ты почти ни при чем.

– Я слышала от них, – Наташа робко кивнула в сторону костра, – что полных моделей снимать особое мастерство нужно, что невероятно сложно их красиво снять… Вряд ли это для начинающих.

– Что они понимают, – отмахнулся Елизар, – согласные снимать только готовые продукты пластических хирургов и визажистов? Им лень искать красоту. У каждого из них есть в голове рамка, грубо говоря, и каждый кадр надо в эту рамку впихнуть. Видела ты, сколько ретуши у них на фото? Листала портфолио? Смотрела, что у них получается?

Наташа листала, ей понравилось. Вроде бы. Точно она не могла сказать, что именно понравилось. Нормальные фотографии. Обычные. Обнаженные девушки. Девушки в красивом белье, в чулках, в платьях. Девушки на пляже. Девушки топлес. Гладкие, блестящие девушки. Соски, похожие на розовый жемчуг. Идеальные круглые ягодицы. Точеные голени. Что он имеет в виду? Может, он и правда сумасшедший?

– Это не девушки, это продукты, – продолжал Елизар. – Скажи мне, такие девушки ходят по улицам? Сидят в кофейнях? Гуляют по магазинам? Ничего настоящего нет в этих продуктах. Фотошопом живых людей превращают в токсичные картинки, сеющие у женщин комплексы и ненависть к собственному телу. Нам показывают не красоту, а некий экстракт. Сухую выжимку культурного контекста. И мы хаваем. Пипл хавает. Мы привыкли к этой дичи. К гротескным грудям, напоминающим антипарковочные полусферы, которые не растекаются, когда модель лежит на спине. К губам, похожим на гамбургеры. К наращенным ресницам и тотальной эпиляции…

– Фотография – обитель идеального, – вмешался фотограф в кепке и очках, стоящий неподалеку, – мы и так можем посмотреть на женщин в их будничной ипостаси. В очереди в «Пятерочке», например. Или в переполненном автобусе вечером. Фотография – немножко сказка. Преувеличенная реальность, улучшенная.

– Тот, кто придумал женщин в очереди и в автобусе такими, какие они есть, – талантливее вас. Не вам его поправлять.

Глава 10

Сидя в электричке на Репино, где планировалось проведение съемки, Наташа вспоминала каникулы после первого курса. Тогда еще не проявился мамин рак и все было не ужасно, а хорошо: беззаботно, бабочково, ромашково – сессия закончилась, лето смотрело в сощуренные глаза. Наташа случайно заобщалась тогда с Томкой, заметной, как кровь на бумаге, шальной девчонкой. Тусовщица Томка в жизни не заметила бы тихоню Наташу, но вышло так, что та выручила Томку «шпорами». В благодарность Томка предложила Наташе «посидеть на лавочке» после пар. И понеслось. Завертелось лето, Наташино первое взрослое лето в пыльном блестящем городе.

Развлекались: на сайте знакомств находили ребят на один вечер, ничего дурного, просто поболтать, выпить кофе из бумажных стаканчиков, пошататься по городу в голубоватом дыму белой июньской ночи. В одну из таких гулянок выпал Наташе по закону вселенского рандома аспирант-математик, кажется Миша, – тощий, нервный, похожий на Гоголя заика. Он теребил пуговицу на воротнике и гнал без пауз какие-то жутко странные, предположительно умные монологи. Из его россказней Наташу больше всего поразил «комплекс толстушки».

– Знаешь, – сказал он, – я ведь почти не знакомлюсь с девушками нормального размера, обычного, люблю полненьких.

– Ты считаешь их красивыми? – спросила Наташа, немало удивленная заявлением. Подавляющее большинство парней на курсе предпочитали худых и не стеснялись в этом признаться.

– Не в том дело, – ответил он с нехорошим смешком, – толстушки выгодны. Они никогда не выпендриваются, много делают для отношений. На них не нужно тратить деньги, они сами готовы за меня везде платить. Я радостно пользуюсь тем, что они нафиг никому не нужны, кроме меня. Главное, подольше толстушку мариновать в ожидании встречи, чтобы успела привязаться. И почаще говорить, что я в ней увидел ее прекрасный внутренний мир. Все толстухи жутко им гордятся.

Наташе резко захотелось утопить этого типа в Фонтанке, вдоль которой они шли, – тихой, темной, источающей тонкий пар. Вот так: привязать к ящику с кирпичами, и чтобы он пошел ко дну, пуская бледные пузыри.

Электричка летела сквозь осенний лес, опутанный солнечными нитями, как паутиной. Яркая листва умножала свет. У деревьев продолжался прощальный бал: в ослепительных нарядах отплясывали они на ветру как в последний раз.

У мамы в молодости была анорексия. Вдохновляясь неземными образами Твигги и Одри Хепберн, она истязала себя диетами. И даже когда родилась Наташа – казалось бы, самое время вытряхнуть дурь из головы, – мамины игры в кинодиву шестидесятых не прекратились. В доме постоянно водились диетические продукты, мама то сидела на одних яблоках, то на твороге с кефиром, то еще на чем-то. В такие дни она становилась злая и усталая. Она орала на Наташу.

Новогодние воспоминания практически всегда бывали испорчены скандалами, связанными с едой. Как-то мама вывалила в унитаз целую миску салата оливье, сделанного бабушкой, потому только, что вместо легкого майонезаCalve, принесенного мамой, бабушка положила туда обычный «Провансаль». Кроме елки в пушистой мишуре и гирлянде из мелких лампочек, Наташа помнила «Голубой огонек» и все ехидные мамины комментарии, как кто из звезд эстрады «раскабанел» и «разожрался». Мама считала, что толстой быть стыдно и неприлично.

Разговоры мамы с подружками, сочившиеся в Наташины уши из-под двери кухни, тоже частенько сводились к тому, кто из университетских знакомых «распустил себя» и «обабился». Наташе повезло: то ли генетика делала свое дело, то ли мамина муштра – фигурку, оформившуюся к выпускному классу, вполне можно было называть стройной.

Но страх «раскабанеть» и «обабиться» черной тучей нависал над каждым отправленным в рот куском. Наташа не ела мороженое, когда другие девочки брали его в ресторанном дворике ТЦ, сидела за пустым чаем, пока другие ели гамбургеры и картошку фри. Она никогда не сидела на диетах намеренно, но привыкла воспринимать пищу с тревогой и завидовать тем, кто ел все подряд не задумываясь.

В университете Наташа машинально подмечала, как и что едят другие девочки. Она мысленно сопоставляла ляжки, бока, щеки и животы с лежащими на бумажных блюдечках пирожками из буфета. Она очень старалась перестать, отвлекаться, не думать, но мысли находили ее везде, как мухи находят тухлятину, и надоедали, и мучили, и заставляли Наташу чувствовать себя неполноценной, зацикленной, странной.

А после рождения Алёши она обнаружила в себе то, чего боялась. Она нашла себя «раскабаневшей», «обабившейся», «распустившей себя» – сразу все мамины словечки, которыми та щедро снабжала проходящих мимо неидеальных женщин,

Учитывая монструозную тень, отброшенную темой жира и диет на всю Наташину жизнь, участие в съемке девушек «плюс-сайз» на берегу залива могло иметь для нее характер опыта не только творческого, но и глубоко личного. Электричка качалась, золотые иглы пронзали ее, прошивали вагоны насквозь. Любопытство вызревало, и даже не слишком верилось, действительно ли есть где-то девушки, имеющие нестандартные габариты и при этом не стесняющиеся себя, не боящиеся своих фотографий, не испытывающие стыда и разочарования от того, как они выглядят? Наташа, обладая вполне нормальными параметрами, после рождения сына не могла представить себя фотографирующейся в бикини. Она толковала подобные фотосессии как признак гордости за свое тело и способ похвастаться чем бы то ни было: отпуском на Мальдивах, брендовым купальником, загаром или новым бойфрендом, готовым за все это платить. Свою фигуру и уж тем более обстоятельства она не считала достойными всеобщего обозрения. Должность младшего научного сотрудника, оклад + премии (лучше промолчать в любом обществе), китайский пестрый купальник, мутный карьер на даче у свекрови, помятый недавними родами живот – восхищайтесь, глазейте, завидуйте, как великолепно и нескучно я живу, – смешно же… После свадьбы Наташа поставила на аватарку фотографию букета невесты и с тех пор не меняла ее. Во все профили вместо своего лица она втыкала картинки – закаты, бабочек, котиков, персонажей аниме. Ее очень вдохновило появление приложений, способных превращать портретные фото в рисунки. Мультяшную себя она принимала куда охотнее, чем всамделишную.

«У тебя нет внутренней опоры, и потому ты постоянно нуждаешься в одобрении окружающих, – говорила психологиня Алиса. – Но парадокс заключается в том, что ты не будешь производить на них нужное впечатление, пока у тебя внутри не появятся позитивные установки по отношению к себе. А им неоткуда взяться, пока ты уверена, что самооценка – итог признания твоих достоинств другими».

Ветер и солнце на пляже. Осень выдают только листья, забившиеся в щели между камнями.

– Готовы, девочки? Солнце садится, свет скоро станет совсем как надо. – Елизар и еще два незнакомых фотографа, парень и седая женщина с косой-венком, расположившись на туристической пенке, наливали друг другу из термоса. Над бумажными стаканчиками зыбился пар.

«Девочки» расхаживали по песку, накинув поверх купальников пальто и куртки. Странно было видеть пальцы с гладкими ягодками ногтей рядом с сапогами и ботинками фотографов.

– Мы начинаем. – Елизар, оттолкнувшись от пенки рукой, легко вскочил на ноги. Женщина с косой, не дожидаясь просьбы, подала ему фотоаппарат. – Лейла, давай, жги.

Наташа взглядом пошарила по пляжу в поисках модели. Лейла, монументальная девушка с длинными темными волосами, дерзким мейком и кожей цвета латте, обвешанная крупными деревянными бусами в несколько рядов, приготовившись позировать, положила пальто на камень. В движении большое тело ее качалось, бусины тихо пощелкивали, касаясь друг друга. Она плавно меняла позы, переливаясь, перетекая из одной в другую, подобно гелю. Она была сокрушительно прекрасна в своем размере: Елизар, скачущий по камням с фотоаппаратом, казался хрупким насекомым. Лейла села на колени, скрестив руки на груди, – Наташа тут же считала давно уже витающую в воздухе, но не оформившуюся ассоциацию – богиня Кали. Лейла будила подспудное, древнее, изначальное – чувство страха и защиты, присутствия чего-то мощного, доминирующего, наделенного властью давать и отбирать, рождать и умертвлять. Черные пряди Лейлы, как прирученные змеи, вились между ее пальцами, стекали по крупным рукам, по громадным грудям на живот. Фотоаппарат стрекотал. Наташа прицелилась и тоже сделала несколько снимков.

– Штука в том, что диеты не работают, – донесся до нее обрывок разговора дамы с косой и другой модели, белой, как взбитые сливки, в соломенной шляпе и красном парео, заколотом живой розой, – диеты делают тебя только толще. Чем дольше ты сидишь на них, тем сильнее тебя разносит. Прошло три года с тех пор, как я забила на диеты окончательно. Я приняла мысль, что всегда буду полной, я отболела этой мыслью, отревела, отпустила.

– Трудно вам это далось?

– Непросто. Но я справилась. Дело ведь не в теле абсолютно. Оно ни при чем. Мы не принимаем себя по другим причинам. И у каждого они свои. Потому не существует рецепта, который поможет всем…

– Вы набрали вес?

– После того как бросила диеты? Парадоксально, но НЕТ! Я ПОХУДЕЛА! Сейчас я на двадцать килограммов легче, чем в период активной войны с жиром… И при этом я в сто, в двести, в тысячу раз счастливее, чем тогда! Я люблю свою жизнь. Я радуюсь каждому дню. Я ем все. Могу позволить себе даже пиво с рыбкой. И шампанское. И шоколадные конфеты. Три года назад они мне только снились.

– А как тебе удалось побороть зацикленность на еде? – спросила Лейла. Отсняв с Елизаром серию, она подошла к беседующим. – И удалось ли? До сих пор одергиваю себя, когда мне кажется, что я уделяю еде больше внимания, чем она заслуживает.

– Вы тоже худели? – спросила фотографиня с косой.

– И я худела, – присоединилась третья модель.

Наташу поразила готовность, с которой присутствующие признавали свою причастность к кромешному миру РПП. И еще мысль, что ВСЕ присутствующие женщины, включая ее саму и (наверняка) фотографиню, так или иначе садились на какие-то диеты. Зачем? Для кого? Почему мир так зациклен на худобе? В Древнем Китае у женщин ценилась маленькая ножка, и родители с раннего детства бинтовали дочкам ноги, ломая пальцы и непоправимо деформируя свод стопы. Повзрослев, такие девочки с трудом могли ходить… Красота требует жертв. Так ли это? Или в действительности жертв требует не красота, а человеческая гордыня? Нелегко принять тот факт, что красота – безусловный и случайный дар небес, и человечество всеми силами хочет контролировать возможность обладать ею… Не отсюда ли выросли пресловутые 90–60-90? Не из вероломного ли желания редактировать Всевышнего?

– Зацикленность на еде провоцируют запреты на определенные продукты, лежащие в основе большинства диет. Уберешь диеты, и постепенно ослабнет тревожность от того, что ты не можешь есть сладкое, жирное, копченое и тому подобное, – исчезнет зацикленность.

– Моя жизнь стала великолепной, когда я выбросила весы, – призналась фотографиня с косой.

– Но вы же совсем не толстая, – удивилась Лейла, – откуда у вас эти проблемы?

– А вы думаете, только действительно полные женщины худеют? Как бы не так! Помешательство универсально. Оно поражает и толстых, и имеющих нормальный вес, и даже стройных

– Это ужасно, – тихо сказала Наташа.

– Вот поэтому мы и собрались здесь! – Модель с розой изящным жестом распахнула свое парео. Оно полетело по ветру, фотографиня с косой защелкала:

– Обожаю снимать ткани.

– Наша цель – показать миру, что красота – это не вес!

«А тогда что же? Кто знает?»

В Древней Японии бледность считалась красивой, так как символизировала богатство. Девушка бледна, значит ей не нужно работать под палящим солнцем. В Древней Индии ценилась полнота: она означала, что у девушки достаточно пищи, а значит – девушка происходит из зажиточной семьи. Что есть худоба для нашей цивилизации? В чем ее метафорический смысл?

Резко подуло, листья побежали по песку, сухая желтая трава заволновалась, зашелестела как бумага. Наташа втянула руки в рукава, обняла себя за плечи.

И Лейла, и другие девушки продолжали позировать как ни в чем не бывало. Шелковый вечерний свет нивелировал неровности кожи, делал обнаженные тела моложе, глаже. Елизар самозабвенно снимал, балансируя на камнях.

– Вам не холодно? – спросила Наташа модель с парео.

– Да что вы, я же как тюлень, – рассмеялась она, поворачиваясь перед объективом, расправляя на холодном ветру легкую материю, позволяя ей струиться и трепетать, – у толщины свои бонусы, милая, вот так…

– Хочешь попозировать? – предложил Елизар. Наташа не сразу поняла, что вопрос обращен к ней. А когда поняла, жутко смутилась:

– Ой, не. Я вся замерзла и в куртке.

– Да не здесь! В студии.

– Зачем? Я же не… выгляжу не очень. Некрасивая я.

– Красота? Да что ты знаешь о красоте? Ничего ты не знаешь. Никто не знает. Мы пытаемся разгадать ее суть от начала мира и не можем. Достоевский правильно написал: красота – загадка. Скажи-ка мне… – Елизар взял из плетеной корзины, принесенной моделями, цветок петунии, – он красив? – Нежная розетка цветка была фиолетовой в центре и белой по краям, будто отороченной кружевом. Наташа кивнула. – Красота – не цвет, не фактура, не форма, не размеры и параметры. Не информация о предмете вообще. Красота – ощущение, возникающее в процессе сбора и синтеза этой информации. Проще говоря – твоя иллюзия. Она существует лишь в твоем сознании и только пока ты смотришь на предмет. Озарение красотой невозможно испытать, мысля штампами.

– А как же общепринятые идеалы, каноны? Чем характеризуются предметы, которые все, ну многие, считают красивыми?

– Рекламой, – Елизар улыбнулся, – тут все очень просто. Когда ты смотришь на что-то, про что уже заранее известно, что это красиво, тыждешь, что тебе это тоже понравится. И оно нравится. Наш мозг ленив, он не очень любит пересматривать заранее принятые установки. Ему сказано, например, что Белла Хадид – самая красивая женщина в мире, и он будет считать так и автоматически записывать в красавицы всех девушек, похожих на Беллу Хадид.

– Но ведь есть же что-тодействительнонекрасивое. Уродливое. Например… шрамы. – Наташа обвела взглядом всех присутствующих, будто проверяя, не свяжут ли они ее слова сличнымипереживаниями и опытом.

– Бог не создавал ничего уродливого. – Елизар отвлекся от раскладывания цветков петунии на широком животе Лейлы и посмотрел Наташе в глаза. – Некрасивые предметы – те, красоты которых ты не понимаешь.

Чтобы цветки не уносило ветром, Елизар приклеивал их к коже глиттером для тела. Наташа обратила внимание, что он делает это, стараясь не касаться модели. Лейла весело морщилась – ей было щекотно.

– Кстати, мы привыкли сравнивать разные объекты, говорить: «эта клумба красивее, чем та», «эта девушка красивее, чем ее однокурсницы», но это неверно, ведь красота не является объективной характеристикой. Красота неизмерима. Если бы она измерялась, то в чем? Вот представь, мы говорили бы: в Белле Хадид три литра красоты, а в тебе только один…

– Язык у него хорошо подвешен, – рассмеялась Лейла, – меня бы он уже уговорил… сфотографироваться.

– Я подумаю, – пообещала Наташа, чтобы отстали. Ее жизнь не изобиловала фотосессиями. Были в начальной школе, обычно на Новый год, всегда у елки и в дурацких коронах из фольги, – Наташа только и запомнила: мама с бабушкой возмущались, что одна карточка стоила как три килограмма бананов.

На свадьбе был фотограф. Настояла мама Егора; сам жених объявил, что это блажь, и вообще за такие деньги «здоровый мужик должен работать нормально, а не вокруг чужих столов отираться». Наташа в дебатах не участвовала, но тоже как-то склонялась к мысли, что никакие они с Егором не особенные и свадьбу их снимать незачем, свадьба как свадьба, платье у нее не ах, простенькое, недорогое, церемония тоже не вау – на набережной у ЗАГСа открыть шампанское и домой… Да и люди на праздниках всегда глупо получаются. Открытые рты, выпученные глаза. Затвор будто назло вырывает из контекста самые неудачные позы и выражения лиц.

Солнечные лучи, падающие на тела красавиц, становились все более насыщенно оранжевыми, как апельсиновый сок, потом начали розоветь… Сьемка подходила к концу. Наташа поднялась на большой камень – посмотреть на море в последние минуты золотого часа. Спокойная гладь чуть топорщилась маленькими волнами, как огромное атласное полотно, бликовала, мягко светилась. Не было ни Егора, который, явившись домой раньше жены и не обнаружив готового обеда или найдя кухню недостаточно прибранной, будет ееругать. Не было диссертации, свернувшейся в закрытом файле на ноутбуке под расширениемdocx, точно спящее чудовище. Не было свекрови, всегда знающей как лучше, подгоняющей, отчитывающей, выставляющей за свою помощь неоплатные счета в виде послушания и выслушивания, называющей Наташу ленивой, нерасторопной, туповатой. Не было вивария, химического холодильника, грязных пробирок в ведре, пахнущих железом и смертью. Была только красота. Открытая настежь. Голая. Невыразимая.

Беззаботная счастливая улыбка медленно расплавила Наташино напряженное лицо. Постоять вот так, чуть-чуть. Поверить, что тебе живется легко и хорошо, хотя бы на минуту. Поверить, что тебя никто не мучает и мир любит тебя.

От созерцания воды и тишины Наташу отвлек шорох. Она посмотрела в сторону и увидела человека. Судя по всему, это была опоздавшая модель. Девушка мялась в нерешительности, наблюдая под прикрытием валуна за ходом съемки.

Она была совсем молоденькая, выпускница школы, может быть, первый или второй курс. И она была пухленькая. Маленькая стеганая куртка туго обтягивала объемное, неспортивное тело. Наташа вспомнила аватарку с розой в чате события, от которой почти не прилетало сообщений. Как же это до боли узнаваемо: все девушки, недовольные своей внешностью, заменяют фото профиля картинками. И Наташа тоже.

– Привет. Ты что-то ищешь? – обратилась она к незнакомке, не торопясь раскрывать свои догадки. Вдруг ей станет от этого неловко. Она выглядит такой растерянной и забитой.

– Я хотела

– Ты зря не подошла раньше, – сказала Наташа, спускаясь с валуна, – свет почти ушел.

– Я думала, никто не станет меня снимать, если я пришла не вовремя.

– Показывай свой костюм. – Наташа расчехлила фотоаппарат.

Девушка, неловко присев на корточки, долго рылась в больших пакетах, принесенных с собой. Наташа заметила павлиньи перья, боа, глиттер с блестками, розовый парик с рогом единорога – Наташу едва ли не до слез тронула мысль, что девушка долго и тщательно готовилась к этому мероприятию для того, чтобы сейчас просто стоять за камнем и смотреть, как снимают других. От робости, от нерешительности, от привычки непопулярной школьной толстушки всегда оставаться в хвосте.

– Что тут у тебя? – Из-за камня выглянул Елизар. – Новую модель тут снимаешь втихую?

– Готовимся, – с гордостью ответила Наташа.

– А можно, – вдруг подала слегка испуганный голос модель, – меня будет снимать только девушка?

– Ты что… он такой классный фотограф, – попыталась протестовать Наташа, – а я новичок. У меня может получиться фигня…

– Слово модели – закон, – с чуть виноватой улыбкой произнес Елизар и попятился за камень, – если гендер фотографа имеет значение, мы не спорим. И прекрати прибедняться.

– Мне очень стыдно, – почти шепотом проговорила девушка, – позировать парням. Я ведь не в первый раз регистрировалась на разные фотособытия. Я оставляла заявки фотографам, которые давали объявления в группеtfp-Питер. И ни разу они мне не отвечали… Потому что видели на фотографиях, какая я толстая. Жаль, что у меня мало денег. Я студентка и живу с бабушкой. За деньги, может, кто-то и согласился бы меня снимать…

– Я поснимаю тебя бесплатно, – пообещала Наташа, чуть не плача от жалости к этой потерянной девочке, от злости на черствых фотографов, на их жадность, лень и творческую немощь, на сексуализированный стандарт женского тела в визуальном контенте, которому пока нечего противопоставить, – мы сделаем тебе бомбическую аватарку! Давай скорее, садись на камень. Пока свет не ушел. Так вот, так. Вполоборота… Отлично! Замри!

Наташа видела, как сложно ее юной модели даются позы, как она зажимается, подбирается, втягивает живот, задерживает дыхание – тщится казаться меньше, у́же. Она замечала, как девушка косилась на свои плечи в рукавах-фонариках. Тонкая резинка впивалась в кожу, оставляя волнистый розовый след. Модель перемещала резинку в другое место, точно надеясь, что станет лучше. «Меня слишком много для этого платья. Меня слишком много для этого ракурса. Меня слишком много для этого мира, созданного худыми и для худых…» – говорили ее глаза.

В обратной электричке Елизар еще раз спросил про фотосессию. Теперь – наедине.

– В каком виде? В голом, что ли?

– Да в каком хочешь! Хоть в голом, хоть в одетом…

– Не, в голом точно нет, – сказала Наташа и, кажется, покраснела.

Глава 11

Начав снимать самостоятельно и более-менее регулярно, Наташа поняла, что отбор и обработка кадров занимают значительно больше времени, чем непосредственно работа с моделью.

Тут – сделать четче, выточить кистью усиления резкости, как бритвой, каждую черточку, каждый изгиб. Там – наоборот, заблюрить.

Проявить легкими движениями мыши скрытый смысл. Придать случайному оттиску реальности нужный подтекст.

Наташа решила отправить снимок с желтыми стрингами продавщице.

Nat97: Я фотографировала вас на рынке, помните?

julya_kotic: точно, да. и чего вы хотите, денег у меня нет купить фото

julya_kotic: не надо мне ничего

Nat97: Не надо денег. Просто так. [прикрепленное изображение]

julya_kotic: так а че это я с трусами, как дура?:(

Наташа пожаловалась на промах Елизару.

macho_bez_machete: в одной неудаче больше опыта, чем в десятке хороших фотографий. Не останавливайся:D

Он всегда ей отвечал. Находил время и слова поддержать, ободрить, мемы и картинки поднять настроение. Не только наставник, друг.

Наташа отодвинула ноутбук, глотнула простывшего чая и задумалась. Интересно, чем он сейчас занят? Говорил, работает программистом. На фрилансе. А фото – это так, хобби. Снимает однушку в новостройке, где-то на окраине. Сам из Пскова. Свитер в катышках. Мило и так стремно. Почему ее вообще волнует, чем он занят? Дурной симптом. В школе, когда Наташа влюбилась в Андрея, делая уроки, бредя в магазин, сидя в трамвае по дороге на дополнительные по биологии, которые ненавидела, – в любую минуту, когда вдруг выпадали все мысли и становилось так сладко, что хотелось мечтать, она представляла себе, чем может быть занятон. Делает Андрей уроки или гуляет? Может, думает о ней? Нет. Это вряд ли… Точно не думает.

Алёша спал в соседней комнате, диссертация кисла в папке на рабочем столеWindows. Конечно, вместо того чтобы заниматься ею, Наташа обрабатывала фотки. В школе она была послушной, но постепенно научилась находить способы обходить мамины запреты и ограничения. Дополнительные по биологии она никогда не прогуливала, потому что мама устроила ее туда по знакомству и была на телефоне с преподшей. Но биологией на них Наташа тоже никогда не занималась. Слушала плеер, читала под партой, рисовала в тетради. К маю конспекты встречались с картинками. Весь учебный год они двигались навстречу друг другу, записи – от начала тетради, рисунки – от конца.

Наташа посмотрела на часы. До прихода Егора можно обработать еще пару снимков. После – придется открыть файл с диссертацией. Муж – любитель подходить и заглядывать через плечо.

Блямк.

Капнуло сообщение.

Iruska: Планирую отмечать д р в загородном банном клубе. Как тебе идейка?

Nat97: Было бы здорово!

«Вот же засада!»

Закрыв мессенджер, Наташа полезла на «Вайлдберриз»:

«Утяжка живота трусики» (искать)

«Может, сказать Ире, что не смогу пойти? Денег и так много тратится… Егор будет бубнить. Ну не могу же я явиться тудатак? Не могу же я показаться перед девочками стакимживотом? Они будут обсуждать за спиной, как я растолстела после родов. Качать головами: ах, бедняжка. У них-то еще нет детей. И они все гладенькие да ровненькие».

«Тревожность – переживания о том, что мы не можем контролировать, – говорила психологиня Лия. – Каждый хоть раз в жизни взваливал на себя этот бесполезный груз. Например, беспокоился о том, что подумают другие. Мы не можем смоделировать чужие мысли. Эмоции, испытываемые нами по поводу того, что “могли подумать”, “подумали о нас”, порождаются иллюзиями.Нам кажется, что другие подумают то же, что подумали бы мы, глядя на осуждаемое поведение или неловкую ситуацию.Другие могут даже не заметить того, что возмущает нас. Других возмущают другие вещи и подкидывают другие триггеры, потому что каждый опыт уникален».

«Купальник слитный женский» (искать)

«Как же это унизительно, боже. Никогда

Егор не придавал тому, как Наташа выглядит, особого значения. Он не всегда замечал новые вещи в ее гардеробе, а если что-то попадалось ему на глаза, просто интересовался: «Сколько стоит?»

Фраза «ты красивая» звучала из его уст как общее место, как дежурный тост или стихотворение с открытки, распечатанной огромным тиражом.

Егор говорил это на Новый год, когда она надевала праздничное платье, когда шли в гости, в день ее рождения и на 8 Марта.

Однажды летом, возвращаясь от друзей пешком, в парке они увидели девушку на роликах, высокую и стройную, в черных лосинах, блондинку. У нее были удивительно гармоничные черты лица, и выглядела она очень юной. Натуральные сияющие волосы плескались, когда девушка, неумело стуча по асфальту, пыталась ехать на роликах. С нею был человек гораздо старше (отец или бойфренд?), он придерживал ее, страховал от падения, и в них двоих что-то так поразило Егора, что он сказал, быстро и как-то не в меру едко и с досадой:

– Красивые женщины стоят дорого.

И Наташа подумала в этот момент, что слово «красивая» по отношению к ней имеет какое-то другое значение, нежели это же слово по отношению к незнакомой блондинке в парке. Она поняла, что ее слово ненастоящее и сама она будто бы недостаточно красива для настоящего.

– Только толстосумы могут позволить себе таких шикарных баб, – добавил Егор, горестно вздохнув.

Выпил в гостях, бывает.

Наташа закусила губу, чтобы не расплакаться. Вот оно как, оказывается. А она типа такая, какую Егор себе позволить может. Второй сорт или даже третий. Не люкс. «Баба для бедных». Эконом-сегмент.

И ведь Егор не собирался говорить Наташе ничего неприятного. Они возвращались из гостей, вечер стоял чудесный, он приобнимал ее за талию. Все шло хорошо. Просто прокомментировал прохожих. По пьяни, по простоте душевной не удержал язык за зубами. От этого было еще обиднее.

Утяжку пришлось немного подрезать, чтобы она не выглядывала из-под купальника. Для отвлечения внимания были заказаны крупные бусы в тон сланцам.

В целом лук (дурацкое слово, борщ, что ли, варим!) Наташу устраивал.

Находиться во всем этом плотном и давящем великолепии в турецкой парной будет (конечно же!) невыносимо, но зато (Наташа встала перед зеркалом в профиль) животанет. «Инновационное прорезиненное волокно» держит его крепко, не выпустит.

Блямк!

macho_bez_machete: Ты тут? Какие планы на выходные?

«Так и хочется припечатать Есениным: глупое сердце, не бейся. Глупое-глупое. Тупое. Не понимающее, что я замужем. Не понимающее, что я некрасивая. Ничего не понимающее. Не бейся, говорю».

Nat97: В баню иду, а что?

macho_bez_machete: Фоткать бабушку с тазиком?:D

macho_bez_machete: Хотел пригласить тебя поснимать в зимнем лесу.

«Может, пусть парятся сами? Ира обидится, точно». Наташа снова подошла к зеркалу и на всякий случай встала в профиль. Столько сил! А теперь – мощнейший соблазн послать все к чертям и поехать в лес…

Нет. Нельзя менять свои планы из-за парня.

Это совсем уже ни в какие рамки… Мама говорила, женщина не должна показывать свои симпатии. Это унижает женскую гордость. Мама говорила, женщина не может ничего первая предлагать. Это противоречит женской природе. Женщина вообще не может выбирать, говорила она, женщина должна ждать, когда выберут ее.

– А если тот, кто меня выберет, мне не понравится? – спросила Наташа.

– Дура, значит. Одна будешь ходить.

Мама тогда оказалась трагично правой. Андрей выбрал Иру. А Наташа ходила одна. И все над нею посмеивались. «Глядите-ка, вон Татьяна пошла!» «Где твой Онегин? Отшил он тебя, да?» Со времен солнца русской поэзии нравы не поменялись. Женщина и правда ничего не выбирает, а довольствуется тем, что предложат, как дворовая собачонка. Зря не молчала, опуская глазки, теребя платочек, зря не послушалась маму.

На день святого Валентина Наташа купила открытку и написала в ней послание для Андрея. Наивное, нежное, как первый снег. Подростки жестоки. Он прочитал признание всему классу перед уроком литературы. Как раз проходили Пушкина. Кличка-мем «Татьяна, отбрил тебя Онегин» прилипла к Наташе до выпуска.

Nat97: Мне жаль, но я занята:/

«Никаких больше Татьян. Да и вообще, я замужем».

macho_bez_machete: Жалко:/

macho_bez_machete: В декабре пленэры интересные вряд ли будут – народ не соберешь.

Nat97: Почему?

macho_bez_machete::D Все коммерцию штампуют же. Самое горячее время! Хватай купюры, пока не улетели в чужие карманы. Не успел – не заработал. Клиент бежит табуном – лови и тащи под елку. Платья в пайетках, семейные обнимашки, румяные малыши с леденцами, красно-белые колпаки, мишура – вот это все…

Nat97: И ты будешь снимать?

macho_bez_machete: Боже упаси. Терпеть не могу это елочное фотобесие! Маета и никакого творчества. Скучнее только каталожка.

Новогодние каникулы, в детстве сулившие снежные забавы, беззаботность и бесконечные мандарины – от маминых коллег, гостей, из школьных подарков, – в этом году Наташа ждала с тоской. Тринадцать дней без фотоаппарата. Тринадцать дней наедине с Егором и его «золотым правилом»: выходные и праздники должны принадлежать семье. А это значит: никаких незапланированных отлучек. Публичная библиотека закрыта – улизнуть под благовидным предлогом не выйдет. Тринадцать дней дома, с возможностью разве только выйти во двор с коляской или поехать вместе с Егором к его друзьям. И сидеть там, бесцельно и уныло старея, эти насколько часов, слушая неинтересные разговоры и, чтобы хоть как-то себя утешить, наворачивая оливье.

Тринадцать дней с файлом диссертации.

Тринадцать дней нетерпения «когда уже начнутся будни?»

Тринадцать дней ощущения себя странным человеком, белой вороной: пока другие кайфуют от выходных, ты их мысленно проклинаешь…

Можно сходить в суши-бар с Ирой и девочками. Один раз Егор отпустит, в честь Рождества например. Только это – тоска. Потому что повторяется из раза в раз и ничего не меняется, только рисует, как мороз на стеклах, время тонкие морщинки у глаз: одни и те же пересуды общих знакомых, одни и те же разговоры об ипотеках, зарплатах, ремонте, домашних цветах, салонах красоты, шмотках, диетах и фитнесе. Необходимость к этим встречам обновлять шеллак. Необходимость оплачивать долю в приличном счете. Необходимость изображать успех и удовольствие от жизни. Невозможность обрушить парадный фасад и признаться, что ты не так счастлива, как

Возвращаясь после такой встречи домой в метро, плачешь: потому что тебе рассказали с три короба про повышение, отпуск, новую трешку, крышесносный роман на работе – и ты давишься слезами зависти, торопливо промокая салфеткой лицо, пока не потек макияж, – чувствуешь себя дерьмом, банальной завистливой дурой, пытаешься взять себя в руки, но принимаешься реветь еще горше, навзрыд, – потому что твоя жизнь не такая, потому что в ней нет ничего интересного, нет задорной остринки и красок; только мертвые крысы в черных пакетах, высокие пыльные окна, календарь девяносто второго года, похмельные лица, двадцать пять тысяч оклада и тринадцать днейбез…

«Сравнивать себя с другими и копировать чужое поведение необходимо в детстве, пока мы развиваемся. Механизм надежен в плане обеспечения выживания, – говорила психологиня Лия. – Когда мы вырастаем, он перестает быть нужным, как комки Биша. Но мы продолжаем им пользоваться – и на этом пути неизбежно получаем стресс. Когда мы видим других, перед нами оказывается только результат, а все средства, способы, усилия и жертвы, употребленные на достижение результата, остаются скрытыми. Оттого у нас в голове и складывается извечная картинка, приводящая к депрессии, о том, что другие живут просто и красиво, а мы, любимые, бьемся как рыбы об лед, стараемся, страдаем и все равно не получаем желаемого».

Егору новогодние каникулы тоже радости особой не приносили.

– Выдумали тоже! Две недели маяться бездельем. У меня планов громадье. Статью дописывать надо. Чем больше статей, тем больше индекс цитирования. Не нравится мне мой индекс цитирования. В последнее время плохо растет. У нас еще ввели коэффициент полезности сотрудника. Общее число статей делится на число человек в лаборатории. И получается коэффициент. Из-за таких, как Женька этот патлатый, получается меньше, несправедливо. Он вообще всем в нагрузку, в довесок. Я его спросил тут на днях элементарные вещи, из общей программы, все знать должны. Так он вытаращился на меня и – ни бельмеса. Спроси я слесаря на шиномонтаже, он столько же знает. Надо написать руководству, чтобы уволили этого оболтуса. Надеюсь, в вашей лаборатории таких кадров нет.

Произнося сей монолог, Егор, прекрасно выспавшийся и позавтракавший, свежий, как пирожок из печи, складывал кораблики из найденного на подоконнике почтового спама.

«Как же, нет. Вот этот самый кадр перед тобой и стоит…» – подумала Наташа, все это время мывшая накопленную в раковине посуду. Последние несколько дней Алёша плохо спал из-за насморка. Егор велел жене перетащить кроватку в гостиную и ложиться там на диване.

– Сходи в «Пятерочку».

– Я думала полежать немного после завтрака… Может, ты сходишь? Выходной же.

– Я с Алёшей посижу. Так и быть. А ты можешь сходить без коляски, закупиться с толком и с чувством. Я все равно в продуктах меньше твоего понимаю. А разбираться мне некогда. Я глобальные вопросы должен решать, а не на сорта колбасы размениваться.

Крупные, пышные, как клочки холлофайбера, хлопья медленно опускались на землю. Дворник-таджик в оранжевой жилетке орудовал лопатой. Припаркованные автомобили в снегу, будто в сахарной глазури, не ждали, что сегодня их потревожат. Наташа вышла из-под козырька подъезда, глотнула зимний воздух, крепкий и жгучий, как холодная водка. Постояла, наслаждаясь покоем неторопливого торжественного снегопада. Только и радости на каникулах – так вот побыть одной. Поглядеть в молочное небо, подумать о предстоящих съемках, помечтать, предположить, чем сейчас может быть занят Елизар…

Наташа перестала ругать себя за эти мысли. Должны же быть у нее какие-то радости в жизни. Пусть маленькие, эфемерные и воздушные, почти несуществующие, как летящие снежинки: вот она вроде есть, кружится, опускается на ладонь – мгновение, и нет ее.

Егор наказал Наташе купить селедку. Не в «Пятерочке», а рядом, на рынке. Непременно целую, из ведра. У краснолицей тетки с грубыми руками. Тетка подхватывала селедку пакетом, шмякала на весы, и та глядела остановившимся глазом – на Наташу, на толпящихся пенсионеров, на весь мир, – глядела, и будто бы знала нечто такое, великое, недоступное, делающее все вокруг сразу простым и понятным, до смертельной тоски.

«Вот бы сфотографировать эту женщину, – подумала Наташа, – прямо так, в рыночном фартуке, с рыбиной, с весами…» Художественная правда загудела у Наташи в голове, осыпала ее тело дрожью, попросилась на волю. Позволит ли? Не сочтет ли сумасшедшей?

Фотоаппарат хранился у соседки ниже этажом. Домой Наташа его приносила, только когда муж был на работе, – вдруг случайно найдет. Наташа рассказала соседке о своей беде; мучимая собственным мужем долгие годы, до самой его смерти («сел за руль бухой – разбился, так и надо сволочи»), соседка сразу поняла все, без долгих объяснений, одной холодной вспышкой памяти будто надела на себя Наташину жизнь, как пальто своего размера и фасона. «Оставляй, конечно. Никто не тронет. Занимайся своим творчеством. Это очень хорошо, хорошо. Я вот дура, ничего не умею».

– Какая нужда тебе в моей роже? – спросила селедочница, подбоченясь. – Неужто в газете про меня написать? Я, знаешь ли, тетка не гордая. Вон, про соседку мою бывшую напиши, что ли. Вместе раньше стояли. Уйти ей пришлось. Ребенок-инвалид. Одна она, сбег мужик.

– Я не журналистка, – смущенно, точно как обычно извиняясь, пробормотала Наташа, – я фотограф. Фем-фотограф! – Слово пришло неожиданно – оно будто сказало себя само Наташиными устами.

– Что значит «фем»? – недоверчиво спросила селедочница. – «Ню» я знаю, а это… новое что-то.

– Я снимаю женщин, – вдохновенно начала Наташа, почувствовав, что ее готовы слушать, – разного возраста, разных профессий, разного достатка, в самых разных ситуациях. Моя цель – показать зрителю, что каждая из них может быть красивой в своем неповторимом образе, не специально созданном на фотосессии, а естественном, который идет изнутри, от души и сердца. А «фем» – сокращение от «феминизм». Потому что главный посыл моего творчества – любовь к женщинам. Желание сделать их свободнее, счастливее…

– Ух ты, серьезно! – покивала селедочница. – Дело хорошее. Тут я, пожалуй, поддержу. А то баба же у нас все на себе тащит от века. И быт, и работу, и детей. Вон как у соседки, не дай бог. Жалко, я не знаю, где живет. Сняли бы и ее, с ребеночком…

Тяжеленный пакет из «Пятерочки» оттягивал руку. Селедка в двух мешках, любовно напутствованная теткой, покоилась сверху. Останавливаясь, чтобы отдохнуть, Наташа вслушивалась в радостную удовлетворенность от съемки. Пусть она увидит и обработает эти кадры, только когда Егор пойдет на работу. Ей удалось их сделать – день прожит не зря.

Великолепный снегопад радовал по-настоящему. Скоро Новый год – время чудес…

Дуя на озябшую руку, в которую врезались до боли ручки

А пока была селедка.

Наташа знала, что существует такое явление, как домашнее насилие. Но оно представлялось ей чем-то далеким, происходящим не с нею, с кем-то другим. У нее, она считала, все хорошо в целом, просто муж недостаточно к ней внимателен, и только. Он же ученый, он слишком увлечен, и ему можно простить, что он не помогает по дому и с ребенком. Он не понимает ее стремления к творчеству, но не все же обязаны понимать… Люди разные. Домашнее насилие – определенно не их с Егором история. Это же какие-то ужасы. Это то, что попадает на телевидение и вирусится в Интернете. Изнасилования, побои, до синяков, до кровоподтеков, отрубленные руки, шантаж, преследование, угрозы, убийство и расчленение.

У нее в семье нет никакого насилия. У неенормальнаясемья. Просто она часто идет науступкимужу. А какие отношения без уступок? Без них совместную жизнь не наладишь…

Вот взять селедку.

Егор требует, чтобы Наташа покупала только целую селедку на рынке и чистила ее сама. Потому что чищеная селедка ломтиками из «Пятерочки» – дрянь и вредно, ибо кости в ней кислотой растворяют, так мама говорит. И рыночная селедка мясистей, нежнее. Не будет Егор магазинную, чищеную, не будет – и все тут. Дрянь. Не натурально. Мама говорит.

Наташа селедку терпеть не может. Она вообще ее не ест никогда. Она не переносит селедочный тяжкий дух. Холодную склизкую жирную мякоть. Как это вообще можно есть?

Но Наташа должна чистить ее для Егора. Ведь магазинную он не будет. Наташа должна выбирать каждую косточку, самую тоненькую, как волосок. Потому что Егор обидится, если найдет.

– Почему ты сам не чистишь себе селедку? – спрашивает Наташа. Она едва не плачет, ей жалко час жизни, проведенный над проклятой рыбиной в непрерывном рвотном спазме. У нее пахнут руки и даже волосы. Ей так кажется. Теперь она должна отмокать в ванне. И то, слабенький аромат будет ей мерещиться до следующего дня…

– Я ученый! Каждая минута моего времени может быть потрачена на продвижение мысли человечества. И ты предлагаешь мне тратить его на чистку селедки? Неужели тебе трудно? Это же так просто: взять и почистить селедку для любимого мужчины… Просто небольшая услуга. Хочется… свеженькой, мяконькой селедочки.Сложно, что ли? – На этой фразе голос Егора надламывается, становится капризным и жалобным. – Так сложно порадовать любимого человека? Я целыми днями работаю… Целыми днями!

«Действительно… И что это я, – думает Наташа, – как какая-то белоручка? Подумаешь, почистить селедку».

Глава 12

31 декабря – день во всех отношениях особенный. Кто-то ходит в баню, чтобы смыть с себя ошибки, неудачи прошедшего года и чистым вступить в новый. Кто-то, напротив, потакает сегодня собственным слабостям в расчете, что с завтрашнего дня (на этот раз точно!!!) начнет новую жизнь (бросит пить, курить, жрать вредности, лениться, тратить деньги на ерунду, брать бесконечные кредиты на нее же и т. п.).

Сколько надежд и чаяний концентрируется в естественном моменте смены дат, какой, в сущности, случается каждую ночь!

Сознание – непознанный инструмент для волшебства. Если чего-то сильно хочешь, оно обязательно сбудется. Важно сформулировать свое желание максимально конкретно. Иначе ничего не получится. Или выйдет, как не просили, – понятно, тоже радости никакой. Вселенная – кудесник щедрый, но слегонца туповатый.

macho_bez_machete: С наступающим. Придумала желание?

Nat97: Смеешься? Я вроде как девочка большая. В сказки не верю.

macho_bez_machete: А я верю! У меня работает.

Nat97: Что работает?

macho_bez_machete: В самую праздничную полночь, пока куранты бьют, зажмурься и загадай желание. Одно. Только крепко зажмурься. И думай о своем желании изо всех сил!

Nat97: Глупости какие.

macho_bez_machete: Ты попробуй. И отстану:)

Nat97:Но я даже не знаю, что загадать…

macho_bez_machete: Что угодно. В шутку загадай. Ерунду какую-нибудь. Сработает – придумаешь что-то посерьезнее на следующий год.

Наташа сидела на табуретке в кухне и щелкала телефоном. На плите, разбрызгивая розоватую жижу, подпрыгивали в кипятке овощи для салатов. Алёша спал. Егор читал статьи. 31 декабря прошлого года он положил себе цель за год прочесть тысячу статей, и до полуночи ему нужно было успеть дочитать три. Слышно было, как скрипит кресло, в котором он любил качаться, работая дома.

Из кастрюли выплеснулось слишком много воды, пламя погасло, конфорка зашипела. «Черт побери!»

Кое-как разобравшись с проблемой, Наташа вновь опустилась на табуретку, грузно, как старуха. С утра набегавшись по магазинам, натаскавшись уже весьма увесистого Алёши, прибравшись в квартире к приезду единственной гостьи – но какой, свекрови! – она порядком утомилась.

В кухне было спокойно, Егор сюда редко заходил. Лишь c тихими щелчками перемещались стрелки на стене, обещая новую счастливую жизнь через несколько часов, да тихонько булькали присмиревшие овощи. Наташа впервые всерьез задумалась о том, что даже такая ерунда, как новогоднее желание, вызывает у нее неуверенность и беспокойство.

Чего она хочет? Хочет ли она чего-то вообще? Для себя? Или она больше не умеет? Разучилась хотеть? И любая самостоятельная мысль тревожит в ней ворох страхов и сомнений? «Что скажет Егор? Отпустит ли Егор? Одобрит ли Егор? Разрешит ли? Даст ли денег?» Почему? Как это с ней случилось? Что теперь делать?

Пожалуй, действительно просто стоит загадать ерунду.

В шутку. И забыть. Все равно не сбудется.

В десять вечера приехала свекровь. В прихожей она свалила на Егора свою тяжеленную шубу, по-барски вплыла в комнату и тут же принялась наводить порядки.

– Кто тут у нас такой сидит? – Она склонилась над кроваткой Алёши, навесив над ним, как грозовую тучу, свой внушительный бюст. – Есть у нас уже зубы?

– Так ты же три дня назад с ним сидела, мам, чего в рот не заглянула? – спросил Егор.

– Заглядывала я! Не было. Но вдруг выросли?

– Нет пока, – ответила Наташа.

– Как же это? Нехорошо! Должны уже быть! У Егора уже были в таком возрасте.

Свекровь выпрямилась и посмотрела на Наташу в упор, точно та прямо и неопровержимо повинна была в том, что у дорогого внучка не растут зубы.

– Время еще есть, Валентина Степановна, – робко пояснила Наташа, – я у педиатра спрашивала.

Валентина Степановна склонилась и извлекла Алёшу из кроватки. Он тут же приметил и потянул в рот ее крупные агатовые бусы.

– Что же вы дома держите мальчика в этих памперсах! Там же парник внутри, они воздух не пускают. Вы ему все яйца сварите, и

– Памперсы пропускают воздух, – тихо возразила Наташа.

– Ой, что вы мне будете говорить, это все реклама вам набила уши, а вы как дураки повторяете. Я, когда с ним остаюсь, всегда снимаю памперсы и на пеленку ложу.

«А потом он у меня болеет, на вашей мокрой пеленке полежав», – подумала Наташа, но ничего не сказала.

От Алёшиной кроватки Валентина Степановна перешла к закускам. Наташа целый день потратила на то, чтобы собрать стол. Свекровь, критически оглядев салаты, аккуратно выложенные в вазочки и украшенные зеленью, приказала Егору принести из прихожей сумки. Передав Алёшу Наташе, Валентина Степановна принялась их разбирать. Малыш, внезапно лишившись агатовых бус, недовольно захныкал.

– Вот как мы бабушку любим! Родненький мой, сейчас! Вот только покушать достану. Ой, родненький. Как бабушку любим! Соскучились… Я быстренько, подожди, золотой…

С крепким деревянным стуком на стол легла палка копченой колбасы, за нею последовал кирпич фермерского сыра, и выросла, как многоэтажка за КАДом, внушительная башня из контейнеров с салатами.

– Валентина Степановна, – пролепетала Наташа, – не стоило. Я сама все сделала… Вон у нас стоят закуски же…

– Знаю я ваши закуски, – фыркнула свекровь, – все вы ленитесь, покупаете резаное, чищеное, вареное. А кто это варил и чего туда напихали? Незнамо. Ненатурально вы питаетесь. Вон и Алёшеньку кормите консервами. Я в жизни ребенку не давала консервов! Все сама варила, толкла, на терочке терла, каждый день! Вот и здоровый у меня вырос! И зубы все были, полный рот. А если так кормить, из банок и пакетиков, никогда ничего не вырастет.

– Так не было же нормальных детских консервов в то время, мам, – попытался смягчить удар Егор.

– И слава богу! – отозвалась Валентина Степановна. – И памперсов не было. Вот и яйца твои в порядке.

– Мама! – Егор смущенно скривился.

– Я сама все варила. И чистила, честное слово, – чуть не плача, прошептала Наташа, – может, вы хоть попробуете наши салаты?

– Зачем? У меня свои есть. Кушайте сами.

«Если в ее времена не было пюре и памперсов, неужели это означает, что я тоже должна мучиться? А если я не хочу мучиться, если я выбираю комфорт, который может дать мне мое время, разве это означает, что я плохая мать? Что я люблю своего ребенка недостаточно? Неужели готовность сутками молоть вареные кабачки и полоскать тряпки и есть любовь? Откуда в женщинах эта невыносимая преемственность обязательного страдания? Будто бы каждая мать или свекровь считает своим долгом отсыпать дочери или невестке ту же порцию боли, что некогда получила сама? Отчего мы бесконечно ходим по кругу насилия и вины, не стремясь разомкнуть его?»

С тяжелым сердцем убирала Наташа в холодильник результаты своего труда.

– Что теперь делать с такой уймой еды? Едоков-то немного… Пока мы покончим с мамиными салатами, эти прокиснут. Выбросить придется, – пожаловалась она заглянувшему в кухню Егору, – предупредила бы, что ли, что со своим придет.

– Не кати на маму бочку, – урезонил муж, – это же такая мелочь – салаты. Подумаешь. Родственные отношения куда дороже.

Вздохнув, Наташа захлопнула холодильник. «Родственные отношения, ага. Да свекровь со своим котом Веником больше разговаривает, чем со мной. Я для нее абсолютно пустое место. Она спрашивает только про Алёшу. Про мои дела – никогда. Я что-то типа Алёшиной коляски или комода, неодушевленное приложение. Внук-то – кровиночка. А я так – приблудный кусок дикого мяса».

– Знаешь что, – осенило Егора, – ты свои салаты в морозилку поставь. Они задубеют там и не прокиснут. Мамины все равно вкуснее. А твои я после праздников на работу снесу. Наши пьяницы под остатки выпивки с праздничных столов все сметут. Не пропадет.

– Я же вам подарочки еще не показала, где вы там? – раскатился по квартире зычный окрик свекрови. Муж вышел. Пришлось появиться и Наташе. Хотя хотелось побыть одной. Одеться, постоять под козырьком, ловя варежкой снег, глядя на мерцающие огоньками окна соседней пятиэтажки. Тогда Наташа смогла бы хоть чуть-чуть почувствовать, что Новый год. Словить восхитительное предчувствие будущего. На минутку поверить, что мечты исполнятся и все будет хорошо.

– Это тебе, – свекровь достала из пакета с подарками складную метлу с «Вайлдберриз» и пластиковое мусорное ведро и жестом шальной императрицы вручила их Наташе, – ваше совсем дерьмом заросло, я видела. В Новый год в чистой квартире.

Наташа, поджав губы, приняла метлу и ведро. Она оказалась не в силах произнести даже «спасибо» – боялась расплакаться от обиды.

– Что же ты маму не благодаришь, – змеей зашипел над ухом Егор, – невежливо, опять мне за тебя стыдно. Сложно, что ли? Открыть рот и сказать «спасибо»? Быстро! Я жду! И улыбнись! Улыбка! Давай. А то как лимонов наелась! Хорошие же подарки, практичные.

Наташа не могла ответить. Вся ее воля боролась с подступающими слезами. Позор неизбежен. Шмыгнув носом, она сорвалась с места, юркнула в ванную, заперлась на шпингалет. Вывернув краны, стала тереть лицо. «Кто разберет, где вода, где слеза?»

– Неадекватная какая-то, – пожала широкими плечами свекровь, – ей подарки дарят, а она реветь.

Наташа включила душ. Струи скребли кожу. Вода сплеталась с волосами, падала вниз. Не выходить. Остаться здесь до самого Нового года. Вот бы можно было так…

Но Егор барабанил в дверь костяшками:

– Выходи, пожалуйста. Ты же утром мылась уже. Расход воды большой. Я установил же правило: на человека три душа в неделю. Забыла?

Наташе захотелось послать мужа к черту. Или куда подальше. Его крохоборство и занудство не знали границ. Давеча Егору взбрело в голову, что унитаз при смыве использует чересчур много воды.

– Зараза, он литров двадцать уносит почем зря! Или даже двадцать пять. Я спускаю и каждый раз вижу, как крылатка вертится на счетчике, прям бешено, и меня это злит, злит! Я будто наблюдаю, как деньги мои летят в пропасть! Можно и пятью литрами обойтись вполне. Надо как-то уменьшить емкость сливного бачка.

С этой думою ходил Егор несколько дней, вынашивал очередную идею космической гениальности и наконец разродился:

– Бинго! Надо в сливной бачок положить камень! Большой! Бачок наполнится до нужного уровня, чтобы механизм перекрыл подачу воды, но объем ее будет меньше, чем обычно!

Сказано – сделано. Егора обновленная система смыва приводила в восторг:

– Очень здорово! Я посчитал! За месяц мы почти кубометр сэкономим!

– Сто рублей, – холодно констатировала Наташа. Ее камень в сливном бачке раздражал. Из-за уменьшенного объема воды унитаз не промывался как следует, и в туалете пахло мочой, – за эти сто рублей скоро во всей квартире вонь стоять будет, как на вокзале! Пожалуйста, убери этот

– Копейка рубль бережет, знаешь такую пословицу? Сто рублей в месяц, это за год – тыща двести. Сейчас 31 декабря, камень я недавно принес, вот и считай. За прошедший год мы тыщу двести слили в унитаз! Каково? А могли бы купить что-нибудь.

И Наташа отступила, как всегда, завяв плечами. Не умела она спорить с мужем. Точнее, спорить с ним было невозможно. Потому что он всегда был прав. И терпения доказывать свою правоту было ему не занимать. Наташа сдавалась раньше, обессилевала, заваленная его многословной софистикой или задушенная самым главным и вообще неопровержимым: «Я же мужчина. Я сказал».

Наташа с удовольствием наблюдала, как вода, торопливо на бегу лаская ее кожу, скатывалась по плечам, животу, бедрам и утекала в сливное отверстие. Горячая вода стоит дороже холодной, и она будет ее лить, пускай Егор бесится там за дверью, и его мамаша тоже, пускай – Наташа маленькая, слабая, несчастная, она сирота, она зависит от них, она не способна на нормальную человеческую месть, но хотя бы так, хотя бы так…

Снова стук.

– Ты скоро там? Мы садимся за стол, неприлично.

Выйдя из ванной с традиционной чалмой на голове, Наташа застала новогоднюю идиллию. Свекровь и Егор, навалив себе полные тарелки, с легкой грустью маленьких людей пялились на праздник жизни сквозь крохотное окошко домашнего телевизора. Звук был приглушен, но ежегодный прогрев перед поздравлением президента вполне справлялся без него.

– Ох, хакие у ней жубы, – жуя, комментировала свекровь никем не узнанную молоденькую певицу.

– Знаешь, сколько такие стоят, мам? Как моя машина. Зубы, мам, – показатель статуса. У нас в институте у всех пеньки во рту, и ничего, живут. Это в телевизоре без зубов никак, попрут. А рабочему человеку и улыбаться некогда, и в зубы ему некому смотреть.

Наташа тихонько присела на угол стола. Если в мамином доме застольные разговоры крутились вокруг того, кто как выглядит, то в этом главная тема была – что сколько стоит… Наташа подперла рукой челюсть, приготовившись скучать все пятнадцать минут до Нового года. Люстра не горела, в комнате царил уютный полумрак, по елке вверх-вниз носились, не уставая, цветные огоньки. Телевизор осыпал стол и лица сидящей родни тусклыми обрывками красивой жизни. Наташа вспомнила, что так и не придумала желание. Навалилась усталость. Когда начал говорить президент, Наташа решила: послушав, тут же уйдет спать.

macho_bez_machete: С наступающим! Будь здорова. Твори и вытворяй:D

Сообщение долбануло прямо под куранты на экране. Как? Почему? В такое время думают обычно о своем, семейном. Бом. Странный тип, ей-богу. Бом. Хотя, наверное, он просто поставил отсроченную отправку.

macho_bez_machete: Не забудь загадать желание!

Наташа закрыла глаза. Бом. Зажмурилась изо всех сил. Бом. Какая глупость. Бом. Бом. Неважно, все равно не сбудется. Бом. Я хочу… Бом. Главное – не засмеяться. Бом. Бом. Я хочу сфотографировать… Бом. Бабушку с тазиком так, чтобы все офигели! Бом-м-м!

Салюты ринулись в окна.

– Ура! – завопила свекровь, вознеся бокал над столом. Шампанское плеснуло через край и оросило салат.

– За Новый год! – поддержал Егор. – Пусть все идет ровненько.

Наташа открыла глаза.

– А тебе – докторскую поскорее закончить. Будешь наша гордость! – Валентина Степановна качнула бокалом в сторону Егора.

– Наташе защитить кандидатскую, – добавил он.

– Одним словом, пусть все у всех будет, – свекровь выпила, поставила бокал, закинула в рот соленый помидор и засобиралась. – Прошу меня извинить, топать тут прилично, у меня Веничка один. Я его надолго не оставляю. Такой он у меня трепетный, такой чувствительный, чуть что не так – гадит мимо лотка.

«Теперь-то я знаю, как добиться вашего уважения», – подумала Наташа. Но, как всегда, не сказала.

Заснеженный лес – роскошный мех и изящное кружево, черное шитье по белому; резко очерченное солнце – лаконичное, как единственная брошь на тюле нежнейшей дымки, на атласе убегающих за горизонт полей.

– Сложно придумать более гармоничный и стильный фон к этим платьям, чем зимняя природа, – щебетала хрупкая модель с гладкими темными волосами.

На заднем сиденье «Тойоты» Елизара Наташа ютилась между двумя девчонками. Переднее занимал Виктор, массивный фотограф с мясистыми багровыми губами. Девчонки по очереди лепились к стеклу, выхватывая телефонными камерами моменты непрерывной, неисчерпаемой и бессмертной красоты кристаллизованной воды и преломленного света.

– Какая же классная была идея поехать в лес! Елки в залах уже всем надоели.

Машину пришлось оставить на шоссе, коллективно поработать лопатами, чтобы пробить себе тропу к нетронутой природе. Наташа не переставала удивляться тому, на что люди готовы ради привлекательных и, главное, оригинальных картинок.

– …чтобы было не ка… как у других… их, понимаете, – сквозь тяжкое дыхание вещал Виктор; заметно было, лопата ему не товарищ, но изо всех сил он старался подружиться с нею, пыхтел и пучил глаза от натуги, – обкатаем эту сх… схему и будем возить желающих… их за деньги.

– Не думаю, что таковых будет много, – меланхолично заметил Елизар. Он работал легко и красиво: снег шикарным веером слетал с его лопаты, в тонком теле под легкой курткой угадывался запас здоровья и оптимизма.

Девчонки в тесноте автомобильного салона помогали друг другу переодеться в платья. Подъехала вторая машина.

– Ах вы, халявщики, – со смехом поприветствовал новоприбывших Елизар, – мы тут без вас добрый куб снега уже раскидали.

– Зато я весь реквизит вез, – оправдывался, опустив стекло, фотограф в маленьких круглых очечках. Из задних дверей брызнули, хохоча, еще три модели в ярких пуховиках и шапках. Они принялись хватать снег и, несмотря на то что он рассыпался в руках, швырять его друг в друга.

– Салют! – Одна девчонка кинула снег вверх и покружилась в облаке.

– Мегаполис за… закрепощает че… человека, – опираясь на воткнутую в снег лопату и пытаясь отдышаться, сообщил Виктор, – а природа помогает ему обнаружить в себе лучшее.

– Одну машину оставляем со включенным двигателем, чтобы девчонки, отснявшись, бежали греться, – распоряжался Елизар, – вот здесь соберем столик, а сюда поставим кресло.

Из внушительного багажника внедорожника, принадлежащего фотографу в очках, извлечены были части самого настоящего мягкого кресла с кремовой обивкой из искусственной кожи – такие ставят в вычурных гостиных с камином или в приемных дорогих клиник.

– Вокруг этой елки не бегайте, не сбивайте снег, она нужна мне в кадре!

– Шампанское! Доставайте шампанское!

– Не рано ли?

– Самый момент, скоро начинаем!

Раздался хлопок, и жидкость, золотистая, как солнечный свет, заструилась, наполняя то ли реквизитные, то ли самые что ни на есть функциональные бокалы, встретившиеся в центре расчищенной полянки.

– По глоточку – и по местам, нечего филонить, – Елизар

Модели по одной и по двое пулями выстреливали из машины – уже без пуховиков, в сверкающих, как фантики, пайеточных платьях. Под стрекот затворов они седлали ручки кресла, томно покачивая бокалами, осаждали елку и кокетливо опирались на столик, демонстрируя ножки в длинных разрезах.

Девчонки менялись. Продрогшие залезали в заведенную машину, свеженькие – выскакивали на мороз, отважно сверкая голыми плечами, руками, коленками – съемка длилась непрерывно. Фотографы дышали паром. Деревья стояли в снегу, пышном, как взбитый белок. В машине пахло мандаринами. Согревались чаем из термоса и шампанским – вперемежку.

В перерыве, пока другие двое фотографов перекуривали, Елизар подозвал Наташу:

– У меня есть проходка на воркшоп Марковича «Съемка в слабом свете». Хочешь?

– С ума сошел? Она же стоит десять тыщ. Иди сам.

– Мне она бесплатно досталась.

– Как это?

– Выиграл. Маркович проводил конкурс для подписчиков, я отправил фотку, и он выбрал меня.

– Ты разве сам не хочешь сходить?

– Я был. В том году. Так пойдешь?

– Я с огромной радостью… но… неужели тебе не жалко? Мог бы перепродать кому… За пять-шесть тысяч с руками оторвут.

– О-о-о, это же так скучно. И я хочу, чтобы ты пошла.

– Зачем?

– Тебе надо развиваться. У тебя правильные идеи и свой неповторимый стиль. Я как увидел ту фотку с желтыми трусами, сразу понял – талант.

– Шутишь? – Наташа нахмурилась. – Она же неудачная.

– Ну и что. Она не такая, как у других. Думаешь, я мало видел работ начинашек? Каждый день на них смотрю в учебных чатах. Суть в том, что обычно начинают с чего-то банального. Прогулки, студийный портрет. А ты сразу замахнулась на жанровую фотографию. И это, надо сказать, круто.

– Я занималась рисунком.

– Вот как! Заметно. Видимо, художественное прошлое обеспечило тебе тот бэкграунд, которого нет у других новичков. Чувство цвета, композиции, гармонии…

Наташа почти физически ощущала, как выбиралась из-под обломков порушенных планов, поднималась, крепла ее побитая нелюбимой работой, токсичной снисходительностью родни и прошлыми неудачами уверенность в себе.

– Короче, проходка твоя. Но с одним условием.

Наташа напряглась.

– Каким?

– Я поснимаю тебя.

– Голой? – Она почти рассердилась.

– Дура, что ли? Как хочешь, так и поснимаю. В любом виде.

– Ладно, – выдохнула Наташа. Уж очень хотелось ей к Марковичу. А фотосессию можно и перетерпеть. Постоять, как в детсаду, с деревянной спиной и мандарином на ладошке. Вылетит птичка, и они отвяжутся.

Глава 13

Центр Питера – удивительное место. От любви до ненависти к нему – один шаг. Попади туда летней теплой ночью – приколдует тебя насмерть акварель неба и воды, тихая роскошь резных оград, пастель фасадов и перламутр оконных стекол. Застынешь, внимая. Поклянешься себе, что это лучшее место на земле. Подумаешь: если остаться навсегда, то только здесь. Раствориться в этих мягких красках. В этих стройных объемах. В тишине каналов.

А попади туда днем, да в будни, да с машиной… Вспомнишь все бранные слова, какие знал и не знал. Вслух поклянешься, что ни ноги твоей тут не будет, ни колеса. Никогда причем.

Маркович любил снимать в антуражных квартирах. Лепнина на потолках, огромные световые проемы, резные рамы со множеством мелких окошек, паркет, потемневший от времени, тяжелый, жирный, массивная дореволюционная мебель, изразцы и мозаика влекли его непредсказуемый, будто бы мрачный дар, и, конечно, девушки – раздетые девушки.

Марковичу не удалось избежать навлеченного популярностью флера богемности и гламура. Сходство с молодым Цоем изрядно ускорило процесс превращения провинциального мальчика с зеркалкой с «Авито» в столичную легенду. По чатам бродило, будто две модели, одна из Москвы, другая откуда-то из глубинки, пытались обвинить Марковича в домогательствах, но он ловко вывернулся. То ли доказательств не хватило, то ли сами девушки отозвали свои показания под давлением или польстившись на уговоры, то ли не было никаких домогательств вовсе, а случилась зависть конкурентов или злость бывшей жены, которую, тоже по слухам, Маркович выписал из квартиры и оставил ни с чем. Во всяком случае, когда о домогательствах заходила речь, он самоуверенно вскидывал бровь и отвечал что-нибудь обтекаемое. Сексуальная агрессия – штука такая, недоказуемая. И «пятно на репутации», как выражался Елизар, не только не позорило Марковича – оно делало его популярнее.

Наташа с любопытством осматривала других участников воркшопа. Кроме нее, женщин не было.

«Каждый заплатил за это десять тысяч», – думала Наташа, примеряя это знание ко всем троим. К пожилому, вихрастому, как Эйнштейн, к молодому, бритому, в цветных татухах, и к длинноволосому, бородатому, с похотливым взглядом, похожему то ли на священника, то ли на металлиста.

Маркович тоже оглядел паству. Казалось, при этом он скучал. На Наташе задержал взгляд чуть дольше и будто ухмыльнулся.

«Красивый, зараза».

Маркович небрежно провел рукой по волосам, блестящим, как капрон, черным, с яркими нитками седины.

Наташа ловила себя на том, что всякий раз, признавая мысленно случайного мужчину привлекательным, чувствует вину и стыд. «Женщина выходит замуж, и другие мужчины для нее перестают существовать». Мамино? Бабушкино? Из книг? Наташа уже не помнила, откуда в ее сознании сие унизительное табу. Отчего мужчины могут свободно глядеть по сторонам, примечая в толпе привлекательных девушек, без малейшего страха осуждения? А женщина, признающая красивым более чем одного мужчину, рискует оскандалиться и прослыть шлюхой?

Маркович усадил голых моделей на широкий подоконник. За их спинами умирал чахоточный питерский зимний день.

Девушки, худые, с кожей прозрачной и от холода будто чуть голубоватой, как снятое молоко, вызвали у Наташи щемящее чувство, похожее на жалость. Одна была кудрявая, рыженькая. Вторая – брюнетка с короткой стрижкой.

«Бедняжки. Подоконник же холодный. И дует наверняка…»

– Держи отражатель, – бесцеремонно велел Маркович Эйнштейну, вручив ему внушительный блин из чего-то, напоминающего серебряную фольгу.

Умудренный сединами Эйнштейн покорился ему безропотно, как мальчик. Потом отражатель по очереди держали татуированный и священник. Наташа участи одухотворенного штатива почему-то избежала. К ней Маркович ни разу не обратился, задавая по ходу работы наводящие вопросы, а ее реплики будто не слышал, предпочитая комментировать сказанное другими участниками.

– Почему он меня игнорирует? – шепотом спросила Наташа у Эйнштейна. Из присутствующих он вызывал у нее наибольшее доверие.

– Какой вы пакет покупали? Если «эконом», то в него ответы на вопросы не входят. Надо было брать «премиум».

Маркович тем временем согнал моделей с подоконника и велел им улечься рядом на кровати, а лица подсветить телефонами.

Каждый снимал по-своему. Эйнштейн восторженно прыгал вокруг моделей, нависал

– Как же я люблю снимать в Питере! В Москве нет этого восхитительного вайба аристократической нищеты, – словив лирическое настроение, поделился с паствой Маркович, – пользуйтесь городом. Пользуйтесь роскошью и ветхостью. Пользуйтесь нелепостью сочетаний. Любая деталь может сделать ваш кадр шедевром.

Дальше он рассказывал о своих доходах, паблике, способах поиска моделей, еще о чем-то важном, терпеливо отвечал на вопросы «премиум»-участников.

– А где Серафима? В позапрошлом году позировала у вас на всех воркшопах, махонькая такая, с черным каре? – поинтересовался Эйнштейн. – Очень понравилась мне, думал, она будет.

– Дойки после родов отвисли, не снимаю ее больше, – отмахнулся Маркович, – еще вопросы?

Наташу передернуло от злости, но пакет «эконом» все равно не позволил бы ей высказаться, поэтому она только повернулась к Марковичу спиной, будто хотела ему этим досадить, отошла и попросила разрешения у девушек поснимать их отдельно.

– Мы уже одеваемся, – брезгливо процедила кудрявая, натягивая колготки.

– Дополнительный час – три тыщи, – поддержала ее стриженая подружка, торопливо, не одеваясь, закурив после двух часов позирования.

– Но у меня нет таких денег, – просительным тоном начала Наташа, – и я только чуть-чуть… мне не надо часа… Пожалуйста!

– Что ты паришь нам мозг. Мы коммерческие модели, – горделиво распрямившись, заявила рыжая с таким пафосом, будто она уже добилась никак не меньшего, чем Наоми Кэмпбелл или Линда Евангелиста, – мы не снимаемся бесплатно. Особенно у ноунеймов, как ты.

– Ни на шишечку, ни на полшишечки, – хихикнула стриженая.

– Да ну вас, – сказала Наташа в сердцах и сделала несколько кадров прямо так: запечатлела рыжую натягивающей колготки, а стриженую – упоенно сосущей сигарету.

– Какого хрена она делает? Гаврила! Она нас фоткает без оплаты! – заголосила кудрявая. – Не давай ей релиза!

– Вера, не истери. У нее его и так нет. Релиз включен только в пакет «премиум», – произнес Маркович так, будто Наташи не существовало. Едва сдерживая злые слезы, она сдернула с вешалки свою куртку, оторвав петельку, и вылетела на лестницу, дабы больше не портить своим присутствием картину мира прославленного мастера.

macho_bez_machete: Как воркшоп?

Nat97: Норм. Только модели хамоватые.

Роняя слезы на экран, Наташа набирала сообщение. Ей не хотелось обнаруживать слабость.

macho_bez_machete: Какие-то две троечницы из кулинарного техникума. Маркович на другом воркшопе про них рассказывал.

Nat97: Я им сочувствовала вначале, смотрела, как они дрожат на сквозняке от окна… Думала, такие бедные, бледные. А они… Не по-человечески как-то со мной.

macho _bez_machete: В мире фотографии немало острых граней. Обтачивайся:)

Придя домой, Наташа первым делом разделась перед зеркалом в ванной и критически осмотрела свою грудь. У модели Серафимы, понравившейся Эйнштейну, «отвисли дойки». Может быть, у нее тоже? Пусть недолго, но кормила же она Алёшу грудным молоком?

Наташа не особо помнила, как было «до». Не придавала этому значения. Но теперь она точно видела, что грудьизменилаформу. Иногда говорят«потеряла». Печальное слово. С негативной окраской. Пусть уж лучше «изменила».

Наташа вздохнула. Повернулась в профиль, потом снова анфас. Подняла вверх руки. По-научному это называется «птоз». По-дворовому – «дойки отвисли». Как ни назови – огорчение…

Глядя на себя в зеркало и сокрушаясь, Наташа чуть ли не сожалела о настигшем ее материнстве. «Откуда эти двойные стандарты? С одной стороны, деторождение считается важнейшей миссией женщины, оно одобряется обществом, поддерживается государством, повышает ценность женщины в глазах окружающих; иные и вовсе мыслят деторождение смыслом женской жизни – но при всем при том изменения, какие оно производит в женском теле – набор веса, растяжение кожи, отвисание груди, шрамы и варикоз, – единогласно признаны отвратительными и ужасными?»

Холодные пальцы рассвета трогали окно. Ей так и не удалось заснуть. В голове играло стихотворение Ахматовой. «Вот и вторая свеча гаснет, и крик ворон становится все слышней…» Будто Наташа собирается на любовное свидание. В этом было что-то стыдно-сладкое. И что-то захватывающее.

Будто Наташа спланировала преступление. Она повернулась на бок и посмотрела на спящего мужа. В каком-то смысле так и было. Хотя это всего лишь фотосессия.

Егор бы точно не понял. И точно быне разрешил. Поэтому ему лучше не знать. Пусть крепко спит. Пусть продолжает верить в отмазы про публичную библиотеку, визит в другой НИИ для проведения сложного эксперимента, консультации с экспертами и проч., проч. Чем дальше, тем вдохновеннее Наташа врала мужу. И уже почти не чувствовала себя виноватой, находя в этом какую-то болезненную отдушину. Потому что онзаслуживалтакого.

Отношения разрушают мелочи. Сколько раз может упасть со стола любимая чашка и не разбиться? Никто не знает. Одно падение – маленькая трещинка. Второе падение – еще одна. Трещинок с каждым падением становится все больше. Они оплетают кружку причудливой тонкой сеточкой. И однажды наступает тот самый последний раз. Кружка разлетается. Не собрать.

Егор всхрапнул во сне и почмокал губами. Наташа быстро закрыла глаза. Вдруг проснется, обнаружит ее неспящей и заговорит. Ей совсем не хотелось.

Накануне он заставил ее заниматься сексом. Это бывало и раньше, но почему-то сейчас ощущалось особенно мерзко.

Муж не насиловал Наташу, нет. Не оставлял синяков, не был груб. Ни разу. Он толькоуговаривал. Просил.Взывал к еесовестии апеллировал к понятиюсупружеского долга. Прибеднялся, жаловался на то, как устает на работе и как хочется емумаленькое удовольствиена ночь. По несколько часов он не давал усталой Наташе уснуть, требуя полагающееся ему, как он считал,по закону. Пока Наташа не сдавалась.

Потому что иначе муж не даст сомкнуть глаз.И придется весь день заниматься делами, возиться с капризным Алёшей, не поспав ни минуты.

«Когда тебя взяли силой, сломили сопротивление, ударили, повалили на землю, порвали на тебе одежду – ты жертва. Ты можешь думать, что ты невиновна. Невинна. Но когда тебяуговорили– чувствуешь себя грязной шлюхой. И всё».

Егор сопел и не шевелился. Спал.

Наташа ему почти завидовала.

Бессонница со школы настигала ее накануне важных событий: контрольных, экзаменов, собеседований.

Почему она так волнуется? Это же просто фотосессия.

Наташа перекатилась на спину, нащупала телефон на тумбочке, посмотрела время. Хоть часок бы вздремнуть… «Поздно думать о сне. Так

– Здесь так холодно. – Елизар чуть поежился, точно собираясь улезть в глубины своего свитера, как черепаха в панцирь. Наташе понравился этот жест, такой небрежный и уютный.

– Зато окна большие, – сказала Наташа. – И вайб декадентский. Ты сам говорил, что я могу фоткаться как хочу.

– Я уже почти пожалел о своем предложении.

Елизар ходил по древнему паркету в зале с ячеистыми окнами от пола до потолка. Паркет издавал тоскливый переливчатый скрип.

– Где ты нарыла такой апартамент? – Елизар подошел к стене и погладил сероватую морщинистую поверхность старой краски. – Денег, наверное, бешеных стоит аренда.

– А вот и нет. Это помещение продается на «Авито». У меня подружка агент. Просмотров сейчас нет, так что мы тут безлимитно и бесплатно.

– Выглядит как блошиные нумера, где обычно снимает Маркович. Тебе нравится его стиль? – спросил Елизар будто бы чуть ревниво.

– Есть немного, – призналась Наташа, – но мне не нравится,чтоон снимает, нравитсякак.

– Приступим. – Елизар приволок из коридора здоровенную алюминиевую раму с лампами, которую специально привез сюда на машине. Наташа сняла пальто и осталась в красном, с выпускного вечера на биофаке, платье в пол. Его купила мама. Наташа в жизни не выбрала бы ничего яркого, цепляющего внимание, обжигающего взгляд. Она любилапрятаться. Но мама, слабая уже, в трогательно-жалком платке на лысеющей голове, непременно хотела видеть Наташу в этом платье, и она сдалась. Лиф мягко поблескивал бордовыми пайетками. Наташины плечи на сквозняке моментально покрылись мурашками.

– У тебя нет никакого реквизита? – поинтересовался Елизар, возясь со светом и не поднимая глаз. – Шарфик кружевной там или бусы. У девушек же обычно полно такого барахла.

Наташа подошла к окну вплотную и посмотрела на улицу.

– Нет. Минимализм.

Потом повернулась к Елизару. Он как раз закончил возиться со светом, поднял на нее взгляд и как будто застыл.

– Ты красивая, – сказал он.

– Ты не должен говорить мне таких вещей, я замужняя женщина, – нашлась Наташа. Она отвела глаза и почувствовала, что сердце бьется чуть быстрее, чем ей бы хотелось. Елизар сказал это слово, заезженное и привычное по отношению к женщине, так, как его не говорил никто.

– Я ничеготакогои не имел в виду, – спокойно объяснил он, улыбаясь, – сейчас я воспринимаю тебя как предмет в моем объективе. И мне нравится, черт подери, этот предмет. – Он наставил на нее глупый глаз фотоаппарата. – Ничего личного. Только искусство.

Елизар принес из комнаты, смежной с залом, советское кресло с облезлой коричневой обивкой и лампу с большим абажуром на темной деревянной ноге.

Он снимал Наташу и анфас, и в профиль, и со спины.

Она стояла около лампы с фарфоровой чашкой, которую он ей дал держать.

– Давай еще немного откроем спину, – предложил Елизар, – это придаст снимку легкий эротический оттенок.

Платье и так было достаточно откровенным: вырез сзади достигал талии.

– У тебя очень красивые позвонки, четкие, – прибавил он, отходя и прицеливаясь объективом. Однако… Фотографы делают куда более оригинальные комплименты, чем обычные парни. Наташа убрала со спины волосы:

– Так достаточно?

– Лучше больше, – ответил он. Наташа не планировала никакого обнажения, она не собиралась снимать платье, но то, что происходило, было в какой-то удивительной, превосходной степени логично и естественно. В самом деле, почему не открыть спину? Это вполне допустимо для приличной женщины. Она потянула вниз лямки, на которых держалось платье, скользкая материя потекла по коже – Наташа еле успела поймать ткань на бедрах.

– Великолепно, – сказал Елизар. Застрекотал затвор. Наташа держала лиф платья, чуть комкая его в руке. – Не шевелись. – Он подошел сзади и ловко, умудрившись не коснуться ее кожи ни одним пальцем, сунул ей за платье большое перо. И где только достал? От какой птицы? Оно нежно щекотало кожу. Наташе было даже чуточку досадно, что у Елизара получилось сунуть перо, не дотронувшись до нее. Не трогать модель никогда и ни при каких обстоятельствах без разрешения – главное правило, которому учил Елизар, и сам соблюдал его неукоснительно. «Иначе репутация будет как у Марковича», – шутил, улыбаясь уголком рта.

У Наташи вспотели ладони. Она созналась себе, что хочет, чтобы он нарушил правило. Хотя бы раз. Но он не нарушил. Приблизившись к ней снова, Елизар извлек перо и на его место сунул прохладную колючую розу.

Отойдя на расстояние, необходимое для кадра, он медлил, не начинал снимать. Будто бы просто стоял. Наташе мучительно хотелось повернуться, чтобы увидеть, как он на нее смотрит. Почему-то ей казалось: совершенно особенно.

Глава 14

Наташа поднялась пешком. В груди разливалось приятное тепло. Как прибой где-нибудь на южном берегу, с каждым ударом сердца оно накатывалось, прибывало.

Сегодняшняя съемка удалась. Наташа получила массу переживаний не только творческих, но и человеческих. Эмоции до сих пор вскипали, дыбились, как пенка на молоке. Что немаловажно, это был полностью ее проект. Она придумала сделать его в память о матери. Наташа снимала женщину, борющуюся с раком. Планировалось отснять несколько серий с разными жертвами страшной болезни. Писать этим женщинам было очень стыдно и страшно. Будто бы дразнить смерть. Будто бы подглядывать за нею в щелку. «И смерть расстегнет свой корсаж, откинет с лица капюшон…»

Но самоназвание «фем-фотограф» работало. С ним Наташа чувствовала себя уверенней. Точно оно было магическим артефактом, вроде лунной призмы Сейлор Мун[12], и вместе с ним приходили к Наташе и идеи, и профессионализм, и талант.

У дверей она вспомнила, что нужно спрятать фотоаппарат. Муж уже дома. Сегодня она припозднилась. Из-за двери донеслось нетерпеливое требовательное вякание сына. Значит, свекровь принесла его. Как давно? Полчаса? Час?

Приятные впечатления сдуло резким порывом тревоги. «Егоррассердитсяна меня».

Воспоминание промелькнуло, пронеслось по краю, тронуло холодной, как из гроба, рукой кончики мыслей.

Вечер у подружки, люстра выключена, две свечи, девочки, усевшись на полу в круг, вызывают духа… Жутко интересно. Невозможно оторваться. Иголка на нитке, повинуясь неведомой силе, останавливается напротив букв, написанных на бумажном диске. Девочки читают хором.

«Я»

«З»

«Яз!»

«Д»

«Е»

«С»

– Я здесь!

– Он тут, в этой комнате, дух пришел! – восторженный шепот. Ужас щекочет ладошки. Наташа порывисто хватает за руку свою соседку.

– Что мы спросим?

– Что мы у него спросим?

– Любит ли меня Андрей? Духи все знают.

– Он может отказаться отвечать.

– А мы спросим, пусть ответит.

Наташа чувствует, как трепыхается сердце. Что скажет Ире дух? Любит Андрей Иру или нет? Ира блондинка, у нее длинные волосы, Наташке свои растить еще и растить, у

– Держи ровнее, – ругает Ира Надю, которая отвечает за нитку. – Любит Андрей меня или нет?

Тишина. Никто не дышит. Иголка медленно начинает вращаться. Скоро все станет известно. Ира потирает потные ладошки.

– Ну давай уже, останавливайся, – шепчет она иголке. Наташа чувствует, как в кармане джинсов вибрирует мобильный. Это мама. Кто же еще? Она заигралась и совсем забыла о времени. Наташа отодвигается от подруги и украдкой смотрит на экран телефона. Без пятнадцати девять! Девять вечера! Если она сейчас побежит бегом, то может еще успеть. Или уже все? Она не успеет. И мама… Мама приготовит ейвзбучку.

Мама никогда Наташу не била. Она считала свое воспитание прогрессивным. Бить – фу. Это же прошлый век. Мама была куда более изобретательной. Ее наказания всегда оказывалисьнеожиданными. А это как шоколадное яйцо с сюрпризом. Только наоборот. Три в одном. Сюрприз, игрушка и угощение. Неизвестность, мучение и расплата.

Наташа срывается и бежит. Она спотыкается в темноте о чью-то ногу, быстро встает, хватает в прихожей куртку.

– Ты куда?

– Мне пора, пока!

В дверях она замирает. Минуту, еще минуту. Скажет ли дух? Любит Андрей Иру или нет?

– Что она крутится? – возмущается Ира.

– Не останавливается. Дух не хочет отвечать.

Наташа с грохотом скатывается по лестнице. Наташа в отчаянии. Сердце болтается на последней нитке. Вот-вот оторвется. Не разбирая дороги, она бежит темными дворами. Ботинки и куртка в брызгах холодной осенней грязи. Наплевать… Все равно она не успеет. Не успела. Стоя под дверью, Наташа глотает склизкий соленый ком. Мама открывает дверь. В руках у нее ножницы.

– Сколько времени?

Наташа ничего не отвечает. Она всхлипывает, опустив голову. Влажные волосы соскальзывают на лицо.

– Садись на кухне, я постелила газеты.

Опоздание вечером без предупреждающего звонка – самое страшное преступление против мамы. «Ведь я же волнуюсь! Ты самое дорогое, что есть у меня, моя девочка…» Мама права. Поздним вечером можно попасть в руки маньяка. Быть избитой или изнасилованной пьяной шантрапой. Нужно быть осторожной и приходить домой строго до 21:00. Иначе… Мама пощелкала в воздухе ножницами. Один проступок – минус пять сантиметров волос. Минус пять сантиметров надежды. Почему дух не ответил? Любит Андрей Иру? С едва слышным шуршанием волосы падают на газету. Как листья в осеннем лесу. Лязгают ножницы. Иру никто не стрижет. Ни в наказание, ни просто так. Дух просто не знает ответа. Андрей точно любит Иру. Ведь у нее такие шикарные волосы. По щеке ползет, щекоча, как божья коровка, непрошеная слеза.

Но волосы – не единственный повод для зависти. И не главный. Подумаешь, волосы. Они отрастут. Мама чмокает Наташу в макушку. Мама любит Наташу, даже когда наказывает.

Ира ходит в художественную школу. «Для общего развития», как говорит Ирин папа. Ира рисует ужасно. Люди у нее сгибают конечности как роботы или несчастные паралитики. На их лицах застывают похожие брезгливо-удивленные гримасы. Даже когда они улыбаются. Ира не чувствует пластику. Не считывает лицевые мышцы. Она безнадежна. Преподаватели ухмыляются ей в спину. Но Ираходитв художественную школу. А Наташа ходит на дополнительную биологию.

Один раз Ира взяла с собой Наташу в «художку». За компанию.

Преподавательница придержала Наташу за рукав, когда уходили, шепнула: «Приходи еще, у тебя получается». Наташа понурилась, Наташа знала: больше она не придет… Прогулянная биология и так выйдет боком.

Наташа спустилась к соседке. Позвонила. Подождала минуту, две. Позвонила снова. Никто не открыл. Наташа бегом поднялась на самый верхний этаж, чертыхаясь и пачкая одежду, забралась по шаткой чердачной лесенке, сквозь кошачью дыру просунула новый дорогой фотоаппарат в пыльное темное пространство…

Наташа надеялась, что ей повезет и она вернется за своимсокровищемраньше, чем его обнаружат бомжи или дворник.

Она спустилась и замерла перед дверью собственной квартиры. Слышалось недовольное кряхтение младенца и сердитый бубнеж мужа. С колотящимся сердцем Наташа достала ключи. Руки холодные. С трудом она вставила кривой ключ в старый замок. И когда уже Егор что-то с этим сделает? Ему вечно некогда. Он же ученый. Великие идеи бродят у него в голове, как молодая медовуха. Такие мелочи, как замок, не стоят его внимания. Ключ повернулся не сразу. Застрял. Изнутри послышались шаги.

Наташа почувствовала свой пульс в горле. Мысленно проговорила версию про сложный эксперимент в Петергофе, на базе СПбГУ, и опоздание на электричку. Дом – самое безопасное и доброе место на свете.Не должно быть страшно возвращаться домой.

Через минуту Егор, в растянутых спортивках, босиком, распахнул дверь.

– Не прошло и года, – проворчал он, уходя на кухню с младенцем под мышкой. Я так тут задолбался с ним. Орет он и орет. Как перфоратор. Мозги все просверлил мне.Где ты была?

Четверг, 15:00.

Время, когда Егор в институте.Обязательно.

Наташа возвращалась с прогулки в приподнятом настроении, предвкушая два свободных часа на обработку фотографий. Покопавшись в замке, скользнула в затемненную прихожую. Остановилась, услышав звуки с кухни. Вздрогнув, быстро вернула фотоаппарат в корзину коляски и прикрыла грязным пакетом. Сонный с улицы Алёша повозился, но глаз не открыл.

Вселенная, как говорится, умеет удивить. Наташа застала невообразимую картину: Егор, по жизни демонстративно осуждавший пьяниц и гордящийся тем, что умеет выпиватьтолько двебанки пива итолько в субботу, восседал за столом с пивом в руке, а возле ножки стула стояли еще четыре таких же банки – уже с оттопыренными ключами – пустые, значит.

– Ты представляешь, что учинил этот упырь?! – Егор неловко повернулся и взглянул на жену. В его глазах плескалась такая глубокая и искренняя скорбь, что Наташа опешила.

– Что случилось?

– Не просто случилось. – Егор залил в себя пиво, запрокинув голову. Наташе некстати пришла мысль, что он делает это очень киношно. – Не просто случилось, а вся моя жизнь… вся жизнь… к чертовой матери теперь… обрушена!!!

– Мне кажется, ты драматизируешь. – Подойдя, Наташа попробовала положить руку мужу на плечо. Егор дернулся:

– Ты даже меня не выслушала!

– Я слушаю, слушаю…

– Этот упырь, Женька… Зла на него нет, господи! Знаешь, что сделал?

– Опять плесень вырастил в холодильнике? – Наташа попыталась улыбнуться.

– Тебе смешно, что ли? Реально смешно??? Хоть бы и плесень!!! Черт с ней, с плесенью!

Пьяная экспрессия мужа обескуражила Наташу. И насторожила. Никогда раньше она не видела его таким.

– Сейчас все гораздо страшнее! – продолжал Егор, проглотив большой глоток пива и рыгнув с непривычки. – Он испортил мою таблицу с данными эксперимента! Полгода я

– Ты уверен, что это он?

– А кто же еще? Я сам его попросил внести новые результаты, сдуру. Думал, он понял, как таблицей пользоваться. Я же объяснял ему. А у него в одно ухо влетает, в другое вылетает. Он спешит в гараж бренчать со своими выпоротками длинноволосыми. Спирт, секс и рок-н-ролл, блин!

– Что он сделал-то?

– Да не знаю я! Нажал куда-то! И данные все перемешались… – Егор уронил голову на стол. – Полгода работы! Полгода! Навязался на мою голову, бездарь! Таким биофак – чтобы в армию не ходить! Отчислить его к черту! И побрить! И в сапоги! Урод!

– Егор… Послушай. Голословно обвинять человека тоже нехорошо. Может быть, свет отрубили неожиданно и данные как-то повредились… или вирус в вашем компьютере…

– Ты как будто его защищаешь? – Егор вскинул голову и посмотрел на Наташу с такой жгучей ненавистью, что она невольно отступила на полшага. – Оправдываешь!

Наташа молчала. Ей показалось, что сейчас любая ее фраза может спровоцировать скандал.

– Где ты была, кстати? – вспомнил Егор.

– Гуляла. С Алёшей.

Это была правда, и потому Наташа чувствовала себя в безопасности. Почти.

– Ты что-то скрываешь, – произнес Егор значительно. – Мама сказала, что слишком уж часто сидит с ребенком. А ты всё куда-то ходишь. Георгий Алексеевич спрашивал, как продвигается твоя работа. Редко ты, оказывается, к нему заглядываешь…

У Наташи пересохло во рту. Сердце заворочалось под теплой кофтой, которую она не успела снять.

– Я заканчиваю… нужно получить… важные данные.

Не было готовой версии. Не было заученных слов. Удушающая паника набросилась на Наташу, полоснула по лицу черными крыльями – как летучая мышь в старом сарае. Она не справится симпровизацией. Она ляпнет какую-нибудь ерунду. Допустит нестыковку, неточность. И все откроется.

А может, Егор уже все знает. И просто мучает ее. Ждет, когда Наташа сознается сама.Играетс ней.

– Давай сейчас не будем говорить на сложные темы. – Наташа сделала усилие над собой, чтобы казаться спокойной.

– Ты считаешь, что я слишком пьян?! Да? Скажи, ты ведь так думаешь?! – Егор поднялся со стула и пошел на Наташу.

– Я этого не говорила, – прошептала она, пятясь. Отец, когда выпивал, становился гротескно добрым, растерянным, виноватым. Он выворачивал карманы и дарил Наташе все монетки, которые в них оказывались. «На мороженое». Но иногда он замыкался, мрачнел. И если в таком состоянии мать принималась его распекать, отец в ответ начинал гнать на нее. Кричал, что она его душит. Что жизни ему не дает. Что она как жаба, которая села ему на грудь и не слезет. До самой смерти не слезет…

Егор, натолкнувшись на выдвинутый стул, неловко заграбастал двумя руками воздух и упал. Поминая чью-то неблагочестивую мать и всех ее дочерей, он начал подниматься, медленно, как солнце из-за горы.

– Ребенок там один, – сказала Наташа, застыв. Дверь на лестницу осталась незапертой; оставленный в коляске Алёша какое-то время уже хныкал. На секунду он умолк, взял дыхание, чтобы зайтись неистовым ревом.

– Чего же он у тебя плачет-то? – ядовито осведомился Егор. – Ничего ты нормально не умеешь сделать! Ни мать из тебя никакая, грудью кормить – так все пучило его, он орал, смесью – так повсюду эти соски валяются, полный дом сосок, в ванной вечно горы каких-то тряпок, хотя и машинка стиральная есть, и все тебе! Жрать вечно нечего! Взяла бы, как нормальная баба, дом в руки, так нет ведь… Черт знает что…

Наташа смотрела на мужа широко раскрытыми глазами и не видела его. Вместо Егора в ненавистной тесной кухоньке стояла восставшая из гроба мать. Роняя комья свежей, жирной земли, прилипшей к одежде, махала она руками, выкатывала желтые страшные белки глаз, высказывая претензии… Бесконечные претензии. «Все твои отношения – продолжение отношений с ней», – проговорил в голове голос психологини Виорики. Наташа сморгнула и побежала на лестницу – успокаивать Алёшу.

– Э! Куда рванула-то? – прогремело из кухни. По дороге Наташа споткнулась о пакет. В пакете что-то треснуло и развалилось. Она вспомнила, что это пробы для эксперимента коллег, которые ее попросили отвезти в другой институт. «Позорище, господи… Что теперь им сказать? Вся российская наука сотрясается от моей невезучести и никчемности!» Подбегая к коляске, Наташа уже решила, что будет делать. Выхватив Алёшу, она пустилась с ним по лестнице вниз. На площадке Егор махал руками, что-то кричал. Проверять, на что он способен в такойкондиции, совсем не хотелось. Пусть проспится.

– Ира? – набрав подругу, Наташа держала телефон плечом, качая напуганного сына. – Можно я у тебя переночую? Один разок? Я потом объясню… Вы уехали? Как? Куда? Извини, пожалуйста, за беспокойство. Ничего, найду выход. Увидимся. Пока.

Наташа набрала папе. «Абонент недоступен».

Не зная, что еще можно предпринять, Наташа побежала в институт. Там она точно не останется без крыши над головой. Повезет – коллеги приютят. Двадцать минут пешком утром, после сытного завтрака, в приятном темпе – это прогулка. Двадцать минут почти бегом, с плачущим ребенком, завернутым в одеяльце, и постоянными остановками, чтобы отдышаться, – испытание.

– Вы куда? – спросила бабушка на вахте.

– Вы меня не узнаете? Я здесь работаю.

– Приложите карту, пожалуйста, – проворчала вахтерша.

– Нет у меня карты. Пустите, пожалуйста. – Наташа почувствовала, что сейчас не выдержит – заплачет.

– Не положено, – отрезала бабушка, – если вы работаете, то карта должна быть.

– В чем тут дело? – спросил высокий длинноволосый парень, возникший с обратной стороны турникета.

– Мне нужно войти, – прошептала Наташа, прижимая к груди младенца.

– Да ради бога. – Парень протянул длинную руку и прислонил к турникету свою карточку.

– Что вы делаете? – взвилась вахтерша. – Из какой вы лаборатории? Как ваша фамилия?

– Лошадиная у меня фамилия, – ответил длинноволосый и заржал.

Задорно шагая через две ступеньки, он взлетел по лестнице и, нагнувшись, прокричал Наташе в пролет:

– Чаю хотите? Я чайник включу.

Время кормления Алёши уже прошло: Наташа ощутила, как сердце наливается тяжелой вязкой виной: ох, горе-мать! Хорошо, хоть успела захватить из коляски вместе с фотоаппаратом «дежурную» сумку: там у нее припасены были чистая бутылочка, маленькая емкость со смесью, памперсы, пеленка, присыпка, гель для рук… Длинноволосый гостеприимно распахнул перед ней дверь в небольшую комнатку рядом с лабораторией, куда она обычно заносила обед для мужа.

– Вас ведь Женя зовут?

– А я уже знаменит, походу. – Он расплылся в улыбке.

– Егор… Петрович о вас рассказывал, – пояснила Наташа.

– Интересно, что…

– Что вы музыкант… – Наташе стало неловко; она возблагодарила чайник – закипев, он дал ей право отвлечься от разговора.

– Оу, а

Заметив, как Наташа, переложив ребенка на одну руку, второй пытается наливать из горячего чайника, Женька сгреб со стола прямо на пол какие-то бумаги, отчеты, книги – расчистил площадку, чтобы удобно посадить малыша. Наташа расправила одеяльце, развернула, как конфетный фантик. Алёша потянулся, почуяв волю, вытолкнул изо рта соску и скривился, захныкал. Наташа ощутила в этот момент, какое же блаженство – свободные руки… Она расправила плечи, глубоко вдохнула. Почувствовала, как кровь разбегается по уставшим мышцам. Свобода дается всегда ненадолго, всегда горстями – и именно потому так невозможно сладок, желанен ее вкус. Дай больше – и человек сам не выдержит, откажется, открестится, сам себя загонит в новый силок, в новые рамки…

– Привет. Ты кто? – спросил Алёшу Женька, склонив к нему патлатую голову. И Алёша передумал кукситься, разулыбался: беззвучно, но всем сердцем, как умеют только младенцы, – ответил. И, глядя на то, как два парня, девятнадцатилетний и восьмимесячный, улыбаются друг другу, Наташа вдруг почувствовала радость. Радость от того, что она дала жизнь человеку. Сыну.

– Давай переоденемся, где тут у нас памперсы? – Быстро и ловко Женька распаковал Алёшу, воркуя, как не умела Наташа; она всегда молчала во время проведения сыну необходимых процедур. Она не знала, что можно говорить младенцу, и говорила с ним редко. – Ах, какие у нас толстые ляжки! – восторгался Женька, поглаживая и легонько похлопывая голенького Алёшу, что радостно сучил ножками, вскидывал ручонки – казалось, готов был от удовольствия выплеснуться сам из себя, вовне.

– Вы так хорошо ладите с детьми!

– С первого курса бэбиситтером подрабатываю. Подрабатывал, точнее, пока практика не началась. Сейчас времени мало. А заказы разные бывали. В том числе и к таким вот пузатикам. – Женька поставил рожок с кипятком в кастрюлю, наполненную холодной водой, чтобы остудить быстрее. – Я в этой кастрюле сосиски варю себе. И пельмени. Когда после пар не успеваю поесть, тут готовлю. Или когда денег нет. Бывает, приду, поем тут, посижу немного и бегу на репетицию, к ребятам. – Чтобы Алёша не возмущался, пока остывает рожок, Женька качал его на руках. Одно за другим вспоминались Наташе все нехорошие слова, сказанные Егором про Женьку, и за каждое становилось стыдно, так стыдно, что хотелось скрежетать зубами. Стыд за близкого человека – ужасное чувство, безысходное. Ведь ты не можешь никого заставить быть другим… Короткий стук, и в комнатку заглянул дядька, похожий на Деда Мороза. Только красной шапки на нем не хватало.

– А Егор Петрович где?

– Нету его, Иван Дмитрич, – приветливо просияв, ответил Женька.

– Заболел, что ли? Он обычно раньше пяти не уходит.

– Не знаю, – ответил Женька, – он с утра какой-то лютый был, я пришел, он наорал на меня, на чем свет стоит отматерил, хлопнул дверью и ушел. Я понял, вроде в компе у него программа легла.

Дед Мороз засунулся обратно и прикрыл дверь.

– А чего она легла-то, не знаешь? – спросила Наташа. Женька пожал плечами.

– Я данные вчера внес, работало все, потом комп выключил и поехал на репу, как обычно, не знаю ничего.

Наташа взяла из кастрюли рожок, брызнула из соски себе на кисть: нормально. Можно разводить. Взболтав в рожке смесь, тщательно, чтобы разошлись все комочки, она протянула руки за сыном.

– Давайте я покормлю, – предложил Женька, забирая рожок, – а вы посидите. Тяжко с ним, небось, дни напролет. Меня одна женщина приглашала очень часто, каждую неделю раза три, на час-полтора, тоже к такому младенцу. Обычно няню вызывают и уходят куда-то. На вечеринку, в гости, на работу, по магазинам. А она просто садилась в кресло, надевала наушники и смотрела сериалы. Отдыхать – это важно.

Наташа вспомнила первый месяц Алёшиной жизни, когда он кричал не переставая, не ясно отчего, по ночам особенно, и ей приходилось носить его на руках, чтобы он не мешал спать Егору. Болела спина, затекали руки, а спать хотелось до того сильно, что Наташа переставала бояться смерти; слипались глаза, падала на бок голова, и, с невероятным усилием стряхивая с себя дрему, она представляла себе смерть просто как очень долгий сон без снов, как долгожданное избавление… А Егор будто даже не замечал, как ей тяжело. Не предлагал задержаться утром, чтобы она хоть немного вздремнула, не подменял вечером, приходя с работы. Жизнь Егора шла по укатанной колее, с появлением Алёши в ней ничего не изменилось, разве только добавилось граф в таблице, где велся семейный бюджет. Егор так же требовал заботы о себе, обеды и ужины, иногда укорял Наташу за беспорядок или ставил ей на вид, что слишком медленно движется работа над ее диссертацией… Он не казался при этом злым мужем, агрессором, от каких уходят без компромиссов; он высказывал свои замечания мягко, убеждал, а не приказывал, нудел, а не кричал… И от такого спокойного нечувствия, неучастия, обесценивания было только больнее. Егор не считал материнство сложной работой, так как Наташа выполняла ее практически незаметно для него, и ребенок представлялся ему миленьким полешком, которое она в течение дня просто перекладывала из кроватки на комод, с комода опять в кроватку, из кроватки в коляску… Он не вникал. Это был размазанный фон в клипе его жизни. Детально и красочно, в фокусе, существовали для него колонии в чашках Петри. О них он думал постоянно, даже вскакивал среди ночи, бежал к столу в трусах, чтобы сделать какие-то записи, корпел допоздна над таблицами и графиками…

«У мужчины главное в жизни – дело, – говорил Егор, – а у женщины – семья».

Наблюдая, как Женька внимательно, толково кормит Алёшу из рожка, Наташа чуть не плакала от благодарности.

«Культуры тоже живые, – говорил Егор, – к ним нужно с заботой. Кто о них не думает, у того плохо растут, только плесень процветает…»

У Наташи завибрировал мобильный. Она надеялась, что это папа. Но звонила свекровь. Не было желания отвечать, объяснять, что случилось дома, – не дай бог, их общая теперь, единственная на двоих с Егором мать захочет вмешаться… Но Женька кивнул в сторону телефона:

– Звонят вам.

И Наташе стало неудобно игнорировать вызов.

– Я слушаю. – Егор учил жену никогда не отвечать «да» по телефону, чтобы «мошенники не записали голос и не сняли деньги

Наташа представила обратный путь до дома, подъем на лифте, квартиру, пропахшую мочой из-за проклятого камня в сливном бачке, развороченную кухню, пивные банки на полу, и тоска охватила ее. Навалилась усталость. Сильнее прочего придавливала необходимость утешать Егора, что-то ему говорить, жалеть… Отказать свекрови? Послать ее куда подальше? Невозможно. Никак. Невесткаобязана слушатьсясвекровь, говорил Егор. Отказывать Наташа вообще разучилась, кому бы то ни было… А ужсильным ее мира, тем, от кого она зависела, и подавно.

Противоречие скручивало душу, как бабушка – холодное белье на роднике.

– Далеко вам? Я могу сумку понести.

Женька сочувствовал. Не словами – действием. Участвовал. Вникал. И делал, что необходимо. Совершенно посторонний пареньвключилсяв Наташу так, как не включались родственники.

Наташа прошла в обуви. В квартире было тихо, непривычно тихо. Егор спал. Одетый, поверх одеяла. Высшие силы, если они все-таки существуют, не могли бы в этот момент сотворить для Наташи более желанного чуда. Она пошаманила на кухне, сложила банки в пакет, протерла стол, сполоснула посуду. Прошлась по квартире, собрала белье, поставила стиральную машину. Помыла пол.

Села в коридоре на пол, прислонившись спиной к стене. Не зажигая свет.

Достаточноли она сделала?

Наташа встала, налила и поставила на тумбочку возле кровати стакан воды.

Блямкнуло сообщение. Экран телефона, лежащего в коридоре на полу, задумчиво глянул в потолок.

Наташа протирала подоконник и не обратила внимания.

Она смотрела на улицу, туда, где сумерки занавешивали город сиреневой органзой, убирали его, разукрашивали, готовя к таинственному балу фонарей.

Наташа села на подоконник.

Из форточки, нежно свиваясь на ее коленях, сочился почти весенний уже сквознячок. Во дворе просигналил таксист, кто-то крикнул «люблю», во весь голос, хрипло, отчаянно.

Такси уехало. Город жил.

Высокая и тонкая тоска, вселенская, дотронулась до Наташиного сердца. Мир прекрасен и бесконечен. В мире есть все, чтобы быть счастливым, и все, чтобы быть несчастным. Люди делают выбор, а потом не могут смириться с ним. Люди загоняют себя в невыносимые ситуации и обвиняют в этом других. Люди думают, что кто-то должен прийти и сделать им хорошо. Мудрость снисходит после боли, как солнечный свет после дождя.

Наташа вспомнила, что папа так и не перезвонил. Она слезла с подоконника и пошла в коридор за телефоном.

macho_bez_machete: [10 прикрепленных изображений]

Залпом перелистав фотографии, Наташа аж дышать смогла не сразу: от восхищения, от зависти, от очарования самой собой, вылепленной из теней и света легко и безупречно, увиденной какими-то другими, нездешними, неотмирными глазами. «Гений, чертов гений». Она и не думала никогда, что может выглядеть так роскошно.

Время будто подчинялось Елизару. Делалось пластичным, податливым, тянулось как капрон, позволяя ему засечь и вырезать лучшие моменты.

Наташа вернулась к окну. Фонари расплывались вдали, словно пятна акварели на мокрой бумаге. Шуршали по ледяной корке падающие с крыши капли. Склонилась к Наташиному окну, одному из миллионов одинаковых окон, будто вся целиком подошла и встала за тонким стеклом туманная ночь, полная подсказок, намеков, таинственных ниточек, тропок, возможностей изменить себя, изменить жизнь.

Наташа положила на стекло руку.

Хрупкое радостное чувство захватило все ее существо.

Она еще немного посидела, наслаждаясь редким ощущением абсолютного присутствия во Вселенной. Под облаками и звездами, которые ее слышат. Дышат в одном ритме с нею…

Аватарка со спиной и розой ожидаемо сорвала шквал лайков: от бывших одногруппников, от коллег, от каких-то давних знакомых, которых Наташа сто лет в обед не вспоминала, и даже от нескольких незнакомцев, не находящихся у нее в друзьях.

Устроившись в гостиной на диване, который уже почти стал ее постоянным местом для ночного сна, под пледом, Наташа скроллила соцсети.

Она ждала, что Елизар пришлет еще что-нибудь. Постоянно обновляла профиль, медитируя на время его последнего визита, до минуты совпадающее со временем отправки фотографий.

Почему он ни словечка не написал? Это случайно или это что-то значит?

Наташа осознавала, что оназагоняется, как влюбленная дура, но ничего не могла с собой поделать.

В экран ткнулось сообщение.

Dron_Remont: ава пушка, как дела?

Nat97: Норм, спать собираюсь.

Dron_Remont: может ну его? Го тусить?

Dron_Remont: грусно чето

В девятом классе Наташа вскочила бы, подкинув плед до потолка, закружилась бы по комнате от восторга, получи она от Андрея подобное послание. А сейчас? Говорят, мечты сбываются в тот момент, когда мечтающий ослабляет внутри себя их важность… В настоящем случае важность давно уже упала в ноль, и никто не собирался ее реанимировать. Спать, однако, Наташа все равно не смогла бы, не получив сообщения от Елизара и не дозвонившись до папы.

Nat97: Ладно, го.

«Будет хотя бы не так нервно ждать».

Андрей сидел на трубе. Издали – черный силуэт на фоне неба – он был похож на букву из детской считалки. Загадочную букву чужого далекого языка.

При приближении Наташи он и не подумал слезать, только повернул голову:

– Залезай давай. – И хлопнул ладонью по месту рядом; труба будто бы глухо кашлянула, как чудовище, до поры до времени позволяющее восседать на его спине.

В мягкой темноте, разбавляемой только неприятно холодным светом одинокого фонаря на стройке, ощущение реальности теряло остроту, оно будто бы тоже размывалось, смазывалось, как контуры предметов, и предлагало измышлять реальность заново, оживляя тени, превращая деревья в ведьм и русалок, давая дорогу чудесам… Андрей закурил. Оранжевая точка тлеющей папиросы заливала его лицо расплавленным золотом, углубляла черную тень от пряди на лбу.

– Че делать-то будем? – спросил он, философски заглядывая в опрокинутый котелок ночного неба.

Наташа пожала плечами.

– Как Вика поживает?

На самом деле ей, конечно, было все равно. Кроме ревности к Викиной стройности, Наташа ничего не испытывала.

– Только вот про нее не надо, ладно? Не хочу портить себе ночь.

– А что такое?

– Да ничего. Все.

– В смысле? – Наташа украдкой посматривала на телефон, не прислал ли чего Елизар. Время его последнего визита не менялось.

– Ну все мы, расстались.

– Что-то случилось? – Наташе стало интереснее.

– Да ничего. Надоела она. Если у меня нет, ходит по друзьям, ищет дурь, потом ни хрена себя не контролирует под ней, не пойми где, не пойми с кем… а я сиди, как идиот,

Наташа сочувственно вздохнула:

– Бывает.

– Знаешь, чем наркоман от нормального человека отличается? Вот я тебе скажу. Наркоману важнее всего – дурь, а человеку – люди. Она так крепко подсела, что всё, кроме дури, стало ей…

Андрей махнул рукой и непечатно обозначил степень Викиного безразличия.

– А раньше? Ты разве не замечал, что она употребляет?

Наташа пыталась включиться в Андрея, беда же у него, но все равно думала о своем и стыдилась этого.

– Я много раз ей говорил. Но все опять повторяется. Она сначала пропадает на неделю, потом возвращается вся такая виноватая… Ну а я чего? Я мужик. Я прощал… Только теперь точно все уже.

Андрей сказал и будто затвердел весь.

Помолчали.

Андрею кто-то позвонил. Он полез в карман, достал розовый айфон и спокойно скинул вызов. Пульнул сообщение кому-то:

«я занет»

– Это же не твой? – Наташа помнила: когда она гостила у них, айфоном щелкала Вика.

– Мой, – невозмутимо возразил Андрей, – я его Вике покупал в подарок и забрал, потому что она не заслуживает.

Наташа не ожидала такого объяснения. Оно показалось ей до того несуразным, что она едва не рассмеялась. Да и брутальный самец, какого Андрей из себя корчил, с розовым айфоном – такое себе, забавно.

– Мне на стройке горбатиться не один месяц на эту фиговину, – объяснил Андрей, потрясая айфоном, – а она будет по нему левым чувакам звонить, да?

– Зачем вообще люди покупают вещи, которые заведомо не могут себе позволить…

– Бабы потому что хотят дорогие подарки, ясное дело. Зачем же еще. Мне вот это говно на хрен не нужно. – Андрей опять потряс телефоном.

Наташа снова, невольно и горячо, по-женски, позавидовала Вике; простой парень со стройки, не задумываясь, купил ей подарок значительно более дорогой, чем было бы разумно. От всей души. Разве только в романическом сне Егор, собирающий чеки, выговаривающий Наташе за бензин, за купленные на десять рублей дороже пряники, мог купить ей новый, хорошенький, в коробке, не битый, не покарябанный айфон. Да даже чахлую розочку из киоска у метро. Сам, без напоминаний и намеков, Егор вообще ничего Наташе не дарил. Не считал нужным… Он был скуп. И скупость эта касалась не одного только кошелька; она затрагивала материи куда более глубокие и важные, чем деньги; Егор точно так же жалел на жену времени, эмоций, сил. Она чувствовала себя одинокой, находясь с ним в одной комнате, когда он тупил в компе или читал статьи про свои культуры. Наташа вдруг ощутила свою жизнь единым комом слез, стоящим у нее в горле. Комом ошибок и разочарований… Ей остро захотелось сказать Андрею, какой он хороший, замечательный.

– Тебе больно? – спросила она, сдержав порыв.

– Да не. А что?

– Разве ты не чувствуешь разочарования?

– Ой, да ну. Знаешь, сколько таких Вик у меня может быть.

– Знаю, – сказала Наташа почему-то, глядя на его профиль, на линию лба, невероятно точную, честную линию, которую нельзя, просто нельзя провести лучше, чем есть.

– Хочешь секрет счастливой жизни? – вкинул Андрей в Наташину медленную печальную мысль о сущности прекрасного. – Не париться, да и все. Ни о чем.

– Как? Есть же серьезные вещи, работа например.

– Нет серьезных вещей. Кроме смерти. Это ты себе придумала. Знаешь, сколько раз меня выгоняли с разных работ? Замучаешься считать. Я делал чувакам ручкой, да и все.

– Ты ничего не создаешь.

– Почему же? Я перетаскиваю мешки. Я создаю цемент. В итоге чуваки будут жить в доме. Все что-то создают.

– И работники «Пятерочки»?

Андрей почесал за ухом.

– И они. Они создают удобство.

– Я имела в виду другое. Все что-то создают в буквальном смысле, в бытовом, но это не то. Цемент – не творчество. Он не уникален.

– Да и хрен с ним. И пусть.

– Но нужно же стремиться, нужно пытаться… Создать свое… Выразить себя.

– А зачем?

Вопрос поставил Наташу в тупик. До сих пор стремление к творчеству было основой ее мировоззрения, непреложной ценностью; ей не приходило в голову, что кто-то может так запросто вычеркнуть его из списка жизненных приоритетов. Наташа задумалась. Действительно, а зачем? Она никогда не задавала себе такого вопроса. Зачем она рисовала? Зачем теперь фотографирует? Для чего сохраняет хрупкую красоту, рожденную глазами и сердцем, ускользающую. Это нужно? Кому? В чем смысл творчества? Цель? Стать знаменитой? Зарабатывать деньги? Нет. Не то. Совсем не то. Но тогда – зачем?

– Мы надеемся в созданном нами спастись от смерти, – сказал Андрей, – но это невозможно. Солнце станет красным гигантом и все спалит. К чертовой матери. И то, что Пушкин сочинил. И то, что Рембрандт нарисовал.

– Рембрандт писал, – поправила Наташа, скривившись.

– Да какая разница-то… Все сгорит, что вы, высоколобые интеллигенты, намудрили за все века. Вся ваша макулатура. А те, кто не парился, ничего не потеряют. Потому я так и живу. Так выгодно жить. Так хорошо. Вот пошли пивка дернем. И шавы поедим.

Влажная предвесенняя ночь окутывала двоих; дрожащий красноватый свет папиросы, очерчивая губы Андрея, нос, безупречные скулы, придавал всей ситуации оттенок волшебства, а произнесенным словам – силу откровения.

Наташа подумала, как же просто и верно сказано про солнце – точно это была ее собственная мысль, выраженная Андреевыми устами.

Знакомый лоток с шавермой, застекленный от пола до потолка, в темноте походил на маленький аквариум. Беззвучно, как рыбы в золотой воде, внутри двигались немногочисленные поздние клиенты. Продавец шавермы наливал пиво в пластиковые стаканы до самых краев; крутые шапки пены покачивались на них в такт шагам, как головы пенсионеров на концерте в районном ДК. Андрей откусил шаверму – вскрыл ее душистое разноцветное нутро. Наташа без охоты отхлебнула пустого, по вкусу похожего на горький снег пива.

– Чего загрустила? – спросил Андрей, тремя глотками прикончив полстакана. – Я типа пошутил, что все бессмысленно. Это как ты сама себе решишь, так и будет. Твой смысл в твоих руках, вот.

Елизар не писал, Наташа проверила, пока Андрей пропадал у стойки. От папы тоже ничего. Она смотрела на пузырьки, отрывающиеся от дна стакана и стенок, поднимающиеся наверх. Стоит ли дорожить переживаниями, стремиться увековечить их? Ведь, по сути, они банальны; они повторяются – любой человек проходит извечный круг потерь, обретений, очарований и разочарований – никому не избежать его. Крыса, вынутая из бака и посаженная в клетку, готова была бы бесконечно делиться впечатлениями, как глубок и страшен бак, если бы могла, хотя другие крысы плавают в нем же; ведь нет у нее иного мерила,

Андрей по-хозяйски прихапал стакан Наташи, в котором оставалось больше половины. Она не возражала. В пиве немало калорий. Пущай идут мимо…

– Го, покажу тебе кое-что, тут недалеко, – объявил Андрей, заглотнув остатки горючего.

Туман уходил. Проявлялись в зыбящейся влажной мгле загадочные сталинки с могучими колоннами, резными балконами, барельефами, арками. Прокисшая от колес снежная каша хлюпала под ногами. Наташа не ждала ничего особенного, просто, как всегда, стеснялась сказать прямо, что ей надоело и пора.

– Смотри туда, – указал Андрей.

В арке, выходящей на набережную Невы, полностью помещался Смольный собор, находящийся на другом берегу, в темноте он нежно сиял подсветкой: голубой и белый, облака и небо – метафора рая; глядишь – и тебе простым и понятным кажется путь к Богу, к свету, к истине…

– На рассвете еще лучше, – сказал Андрей, – и днем. Я часто прихожу сюда. Просто сижу, курю…

Вид собора в арке захватывал сознание, очищал мысли, смахивал, как снег с ветрового стекла, бестолковые ценности повседневности. Наташа чувствовала это как художник – красота возвышает. Красота исцеляет – Андрей чувствовал это как простой парень со стройки. Двое, принадлежащие разным социальным слоям, имеющие разный бэкграунд, застыли на расстоянии двух шагов, глядя в арку, по одной и той же причине.

Желания имеют свойство сбываться. Науке неизвестен принцип, по которому мечта, просто однажды придуманная человеком, воплощается в реальность, причем даже в том случае, когда человек не прилагает к этому усилий. Этот принцип подробно описал в своей феерии Грин; все знают о его существовании, но никто так до конца и не понял, в чем тут дело. Вероятно, как травмирующие события ходят по кругу, потому что их закручивают в жизни конкретного человека какие-нибудь загадочные торсионные поля, так же вертятся подле человека и его желания, а реальность иногда подкидывает шансы их осуществить.

Много лет назад Наташа стояла с Андреем вот так, рядом, под небрежно брошенными на ветер капроновыми лентами облаков, под морозными звездами, после дискотеки, возле школы. Андрей ждал, когда выйдет Ира, но Наташа не знала этого – и ей выпали пять минут абсолютного счастья: стоять и верить, что Андрей тут ради нее. Она не пыталась с ним говорить, просто смотрела на лицо, вылепленное из тьмы жидким светом мобильника, в особенности – на губы.

Вселенная повернулась вокруг своей тайной оси, вернув почти все, как было: петербургскую ночь, холодную, вышитую облаками; и не звезды, но фонари смотрели на них двоих с высоты.

Наташа взглянула на Андрея. Он взглянул на нее.

И обоим им стало ясно, что Вселенная вернула их в эту точку не напрасно, что у нее был план; или они сами чего-то раньше не сделали, не сказали друг другу, не завершили…

Андрей поднял руку и осторожно, двумя пальцами, коснулся виска Наташи.

– Прости меня. Скажи, я могу что-то исправить?

– Нет, – сказала Наташа, – в жизни как в раскраске. Провести линию фломастером можно только раз.

– Ты не простила меня?

– Наверное, нет. А стоило. Самой бы жилось легче.

Андрей склонился, и лицо его оказалось на расстоянии дыхания от Наташиного. Это было чудесное мгновение: пока поцелуй не состоялся, а лишь возникла из бесплотной субстанции грядущего его таинственная вероятность. Пробирающая до мурашек.

Вселенная любит тех, кто умеет ждать исполнения мечты сколь угодно долго, не предавая, не обесценивая ее, не переставая мечтать. Таким дарит она совершенно особенные, феерически счастливые моменты. Ослепительные. Как небо. Как солнце в разорванных облаках. Как рай.

А тем, кто не дожидается, достаются лишь скорлупки от возможного неземного блаженства, ссохшегося до тусклой золотинки, прилипшей к пальцу, до жалкого лепестка, упавшего с пышного свадебного букета.

Наташе не хотелось, чтобы Андрей целовал ее, и она отстранилась, пока он не успел предпринять никакой попытки.

Но произошедшее между ними что-то изменило. Самое важное происходит внутри, а не снаружи. Гештальт, о котором говорила психологиня Анюта, закрылся. Пустая скорлупка распалась, крохотная золотинка покружилась на ветру и улетела.

Но.

Наташа больше не была отвергнутой.

Наташа больше не была жалкой.

Вселенная повернулась, и Наташа стала той, кого хотел поцеловать Андрей.

В молчании вышли на набережную; раскинулся во всю ширь авантюриновый разлив Невы, полной дрожащих огней. Захватывающий вид на арки Большеохтинского моста, бело-голубой Смольный и многоярусные тучи над горизонтом позволял и дальше ничего не говорить. Это пришлось кстати: говорить стало не о чем, точно неслучившийся поцелуй разом выпустил смысл, как воздух из шариков, из всех слов, которые были и еще только будут сказаны между ними двоими. Должно быть, Андрей чувствовал то же. Метров пятьсот прошли по набережной вперед, поддерживая каждый в себе созерцательное настроение, а потом он сказал:

– Хочешь, я вызову такси?

Наташа кивнула и, пока машина не прибыла, не стесняясь, лазала в телефоне, обновляла профиль, чтобы в очередной раз утыкаться сонными глазами во время последнего выхода в сеть Елизара, которое так и не изменилось.

В такси Наташа написала первая, не выдержала, сорвалась. Над содержанием не думала особо, набрала, что вертелось в мыслях.

Nat97: Как думаешь, в чем смысл творчества? Зачем творить?

Ответ пришел ближе к утру, когда она уже спала, одетая, под тонким пледом, тревожно подобравшись на узком диванчике в гостиной.

macho_bez_machete: Чтобы оставаться человеком – единственным творением, стремящимся превзойти Творца.

Глава 15

Отец так и не перезвонил.

Егор был занят восстановлением данных; эта работа сместила его с неспешного круга обыденности; он почти не ел и не спал, просиживая за монитором сутки напролет – отыскивая, собирая, сортируя. Наташа ходила возле него на цыпочках – при малейшем отвлекающем звуке Егор недовольно сопел; напряженная спина его безмолвно кричала в пространство: «Отвалите! Не мешайте мне! Ваша мелочная возня отвлекает меня от великого!»

Наташа молча поставила на край мужниного стола миску с едой и удалилась, стараясь не шуметь, сетуя на пол, что тот слишком твердый, на свои пятки, тоже твердые, и вообще на все, способное производить звуки.

С Алёшей нянчилась бабушка. Егор позвонил матери ипотребовал, чтобы из квартиры исчезли «посторонние шумы», ведь «ученому нужна тишина» и «ведется особо напряженная и важная работа».

Наташа собрала в мешок игрушки, одежки, коробки с сухими кашами (на всякий

Ей позвонили с последней работы отца. Не вышел, сказали. Подтвердились худшие опасения. Такое бывало и прежде, при маме. Но мама очень его ругала, запирала в квартире и даже била.

– Навязался на мою голову, алкаш, лодырь бестолковый. Господи, не могу я так больше! Когда же это кончится!

– Когда ты помрешь! – Все зналикогда, но кроме пьяного папы никто не отваживался произносить вслух.

– Что же, недолго тебе ждать, на поминках моих и нажрешься в хламину, чтобы выносили.

После такого папа, по жизни незлобивый, мягкий, бухался в ноги матери, винил себя во всем и сразу принимался умолять о прощении, плакал…

– Я так страдаю, я сам страдаю, но не могу… не могу никак с собой справиться. Я понимаю, я виноват… И только сильнее страдаю!

– Все страдают, – мама говорила строго, гордо, без единой слезы; в домашнем халате, в платке, исхудавшая от болезни, она выглядела трогательно хрупкой и беззащитной, – и я страдаю. Всю жизнь страдаю. Только толку нет.

Мама и папа были идеально отлаженной системой генерации взаимных страданий. Он работал и в охране, и в автосервисе, и в магазине разнорабочим, но нигде из-за могучего наследственного алкоголизма долго его не держали, и кочевал он беспросветно и грустно, как увечный сирота по дальней родне.

Когда мама умерла, а все возможные работы были отцом испробованы и благополучно утрачены, какая-то мамина знакомая из жалости пристроила стареющего вдовца гардеробщиком в больницу. Мама обладала феноменальной способностью налаживать социальные связи. Как прочные страховочные канаты, поддерживали они и Наташу, и Наташиного отца даже после ее смерти. В больничную среду он неожиданно вписался. Случалось, под конец смены пропускал стаканчик с санитарами морга, но все проходило тихо, и его держали. На тот момент Наташа была уже замужем.

Бороться с папиным пагубным пристрастием хватало энергии только у мамы. Она за шиворот таскала его по врачам, по знахаркам, по местам силы, даже пыталась пристроить в монастырь на духовно возвышающее трудничество для алкоголиков, но что-то не сложилось. Даже когда у нее самой начались уже проблемы со здоровьем, превозмогая свою боль, задвигая ее подальше, не смея сдаться ей, мать занималась ментальным и физическим благополучием мужа, из последних сил удушая чудовище, которое им овладевало. Но чудовище так просто было не взять. Кодировки, подшивки, наговоры и акупунктурные программы для мозга слетали с Наташиного отца за полгода, а то и скорее. Неминуемо скатывался он в изнурительные запои, поглощающие как остатки его и материного здоровья, так и остатки супружеских чувств.

После маминой смерти чудовище будто поутихло. Никто с ним не боролся, и оно не лютовало особо, точно дракон, соседствующий со сказочным королевством, раз в год унесет красную девицу, да и только.

Наташа открыла дверь отцовской квартиры своим ключом. На нее дохнуло неустроенным, жалким и неряшливым бытом одинокого неудачника. Повсюду валялись вещи. Некоторые настолько грязные и в таком ужасном состоянии, что трудно было с первого взгляда определить их назначение. В раковине кисла бог весть как давно грязная посуда. Холодильник зарос плесенью и источал миазмы.

Наташа обыскала кухню, стол в комнате, пенал с книгами в надежде найти подсказку, куда мог запропаститься родитель. У отца была привычка записывать все на маленьких бумажках с липкой стороной. Бумажки эти, как чешуя гигантской рыбины, покрывали участки стен, холодильник, микроволновку, шкафы и даже занавеску. Отец их не выбрасывал, только переклеивал, когда написанное теряло важность. На одной из бумажек, налепленных на крышку ноутбука, значилось:

«Маруся банька».

Чем ближе к руке и глазам, тем актуальнее информация – предположила Наташа. Разбудив ноутбук, она обнаружила незакрытый диалог с некой Марией Карловой. Адрес, упомянутый в переписке, совпадал с тем, что сообщала бумажка.

Через час она уже катила по шоссе – версия требовала проверки.

– Папа, давай домой поедем, пожалуйста. – Наташа сделала робкую попытку увести отца от стола.

– Не, не, – отмахнулся он, неловко потянулся через стол и опрокинул соусник, – Маруся нам картошечку сейчас пожарит, выпьем еще по чуть-чуть, в баньку сходим…

– Пап, какая банька? Да еще и в пьяном виде? Ты на скорой отсюда уезжать собрался?

Маруся, громадная тетка с гипертоническим румянцем и гротескными, как на парике, кудрями, вошла в комнату с кухни с блюдом дымящейся картошки, посыпанной укропом.

– Пап, я тебе дома картошку сварю, поедем.

– Никуда он не поедет, – объявила тетка, – что ты как с маленьким с ним? Он отец твой. Имей почтение к родителю. Он жопу тебе мыл. Не тебе учить его жизни.

– Да, да! – Отец назидательно поднял вверх палец, и его тряхнуло икотой. – Точно!

– Вы разве не понимаете? Ему нельзя выпивать… Он меры своей совсем не знает… Он лечится много лет. Кодировался. А из-за вас опять все псу под хвост пошло! – На последней фразе Наташа устала от вежливости – произнесла ее громко, с раздражением.

– Да кому же нельзя выпивать? Ты совсем дура, что ли, милочка! Водочка – это же пользительно! Лекарство первейшее народное! От всего!

– От работы тоже! – вспылила Наташа. – Ему завтра нужно выйти обязательно, я договорюсь, ему простят, он гардеробщиком работает. С последнего места его могут уволить! Кто содержать его будет? Вы?

– Глупости все это. Позвоните, скажите: заболел. Купи́те больничный. Ну что вы как маленькая, в самом деле…

– Заболел, ага, они сразу все поймут, – сникла Наташа, чувствуя, что схватка проиграна. Как всегда. Никуда она не годится. Не умеет отстоять не то что свое мнение, даже прописные истины вроде «Земля круглая» или «спиртное – яд».

– Мы люди простые, – тетка ткнула в центр стола очередную бутылку водки, точно поставила жирную точку в дискуссии, – и ты не чванься. Выпей водочки, посиди, поговори с нами.

– Нет уж, – Наташа поднялась из-за стола, – пойду пройдусь, душно тут у вас.

Три проторенные от крыльца дома в глубоком снегу тропинки напоминали след ступившей на участок исполинской птицы – первая вела к водопроводу, что представлял собой торчащий из земли толстый шланг, закрепленный на уродливой конструкции из досок; вторая – к похожему на гриб, с большой круглой шапкой снега на крыше, деревенскому туалету, а третья – к громадному сугробу, в котором его принадлежность к постройкам выдавали только кирпичная труба и обрамленная снегом дверь. Наташа вспомнила баню на даче, детство, и то ли чувство ностальгии, то ли любопытство понесли ее именно туда.

С легким волнением она потянула на себя облезлый ремень, худо-бедно

Наташа вошла, притворила дверь, потянув за второй ремень, прибитый с обратной стороны. Сразу же захотелось стащить шапку, куртку. Побыть подольше, подышать целительным жаром из нутра раскаленных камней. Окно предбанника завалено было снегом – Наташа даже не сразу его приметила. Роль люстры выполняла маленькая елка, обмотанная светодиодной гирляндой. Она стояла на скамейке в жестяном ведре. Иголки, понятно, давно осыпались – март. Белые неугомонные огоньки продолжали бегать по раз и навсегда намеченному маршруту – до вершины и вниз, петляя по темному сухому скелету мертвого деревца.

Оставив верхнюю одежду на лавке, Наташа заглянула в парилку. Сначала она ничего не увидела. В тусклом голубоватом свете окна, тоже занесенного снегом, угадывались очертания печи, котла, лавок.

– Кто тут? – послышался из мрака низкий скрипучий голос.

От неожиданности Наташа шарахнулась назад, в предбанник. Происходящее слишком напоминало страшную сказку. Она не ожидала кого-то встретить в полной темноте, люди обычно зажигают свет. Она захлопнула дверь парилки и попятилась к противоположной стене.

Жуткое впечатление усиливал непостоянный, блуждающий свет гирлянды. Он то зловеще угасал, то вспыхивал неожиданно и принимался часто-часто моргать.

Дверь парилки вздрогнула. Наташа замерла. Медленно, со скрипом она приоткрылась, и в проеме, насколько позволял судить скупой свет дешевой гирлянды, показалось человеческое существо.

– Кто тут?

Наташа стояла неподвижно. Она собиралась взять куртку и выйти из бани, как подобает воспитанному человеку, случайно вторгшемуся в чужое личное пространство. Но облик вышедшей из парилки женщины поразил ее.

В дверном проеме дрожащим светом обозначилось голое маленькое тело, бело-синее, как плесневелый сыр, непропорциональное и будто даже не человеческое. Длинные седые волосы мокрыми веревочками свисали на сухую грудь, похожую на пустые карманы, на ребра, на впалый живот – почти до облысевшего лобка. Чересчур длинные для сгорбленного туловища ноги были немного согнуты в коленях. С трудом оттолкнув от себя дверь, старуха сделала шаг в предбанник, навстречу Наташе.

– Ты ли это, Катька, шаболда? – спросила старуха зычным, точно чужим, не подходящим телу голосом. – Пришла тряпье мое шманать? Нет у меня денег!

Наташа не могла ни сдвинуться с места, ни шевельнуть языком. Мощь художественной правды, навалившейся на нее в один миг, заполонила информационные каналы, смела и опрокинула все, что прежде казалось очевидным и верным. Наташа не могла оторвать от старухи взгляд. Красота в страшной, превосходной степени невыносимо светила ей в глаза. И мгновенно отпечатался в сознании, достигнув чувств, смысл фразы Елизара. «Бог не создавал ничего уродливого. Некрасивые предметы – те, красоты которых ты не понимаешь».

Наташа схватила куртку и вылетела из бани, брызгая снегом, побежала к дому.

– Ты че заполошная такая? – спросила краснолицая тетка в сенях. Она напяливала валенки, чтобы выйти. – Спит батя твой, и бани не дождался. Пойду гляну, как там мать моя, не упарилась ли до смерти, карга умалишенная…

– Значит, это ваша мать?

– Ты видела, што ли? – тетка глянула на Наташу будто смущенно.

– Катери-на! – раскатился на весь двор требовательный окрик.

– Напарилась, ага. – Тетка распахнула дверь и, переваливаясь, как пингвин, от тяжести, полноты, нетрезвости, побрела через двор. Дверь бани была распахнута настежь. На пороге, сияя на весь двор невероятной своей наготой, стояла старуха.

– Из ума выжила, – бормотала сквозь одышку, будто оправдываясь, тетка, – все кажется ей, что вещи из дома несут, чтобы продать, все она как бы в прошлом, когда Катька-наркоманка жива была. Меня давно не узнает. Сдала бы давно ее, куда следует, да жалко: пенсия у ней северная, тридцать почти тыщ…

Наташу ошеломила внезапная трещина в шкурке быта, обнажившая бездну человеческого страдания: бесконечного, напрасного, невыносимого. Достоевский соотносил красоту со страданием. И был, похоже, отчаянно, пронзительно в этом прав…

Из отверстой банной двери шел пар. Старуха, неловко опираясь на косяк, сделала шаг вперед, на снег.

– Да ты куда?! Погоди, чумная! – Тетка, как смогла, ускорила свой неуклюжий птичий ход.

– А можно… Можно я маму вашу… сфотографирую?

Вопрос вырвался сам, почти без всяких Наташиных усилий. За той гранью, где пребывал ее вдохновленный талант, не существовало уже ни вежливости, ни принципов, ни запретов. Изображение должно было быть получено во что бы то ни стало. Художественная правда боролась за себя сама, ставя под сомнение правду человеческую.

Наташа усадила старуху на лавку. Пришлось поработать лопатой – теперь в парилку проникал мутный, белесый свет окна. Топилась баня старомодно, по-черному: все стены покрывал сплошной налет жирной сажи.

Наташа размотала светодиодную гирлянду, снятую с елки. Света все равно было мало, слишком мало – катастрофически. Боязно, будто даже кощунственно казалось применять знания, полученные от Марковича на эротической съемке молодых женщин, к нищей и бесплодной наготе старухи, вознесенной Альцгеймером в недостижимый ангельский ранг. Но Наташе ничего не оставалось. В голове у нее звенело от волнения. Мыслей не было. Все, что она могла, – это повторить однажды увиденное… Слепо применить универсальный шаблон к уникальному случаю.

Старуха наблюдала будто бы с интересом. Необычность происходящего словно разбудила ее. Наташа воткнула айфон с включенным фонариком в веник и закрепила конструкцию на верхней полке, осветив лицо модели.

– Посидите, пожалуйста, не двигаясь.

– Значит, не едешь?

Наташа стояла у машины, требовательно открыв заднюю дверь.

Отец, в распахнутой дубленке с полосами налипшего снега (следами недавнего падения с крыльца), стоял, придерживаясь за теткину калитку. Криво надетая ушанка растопырила уши – точно собиралась вспорхнуть и улететь с его головы. Тетка стояла тут же, в оранжевой, как у дворников, жилетке и валенках.

– Не еду! – Отец с пьяной удалью рубанул по воздуху ладонью, точно окончательно и бесповоротно отрубил всю прошлую жизнь: городскую квартиру, работу гардеробщиком, Наташу…

– Он мне тут нужен, – обозначила тетка, ласково стряхивая снег с отцовой дубленки, – в деревне всегда есть чем заняться мужику. Забор спрямить, насос наладить, дров наколоть.

– Ну и хрен с тобой! – захлебываясь слезами, выкрикнула Наташа. – Я тебя кормить не собираюсь! – Она прыгнула в машину, опустила стекло и на ходу уже, с визгом распиливая колесом сугроб, точно болгаркой, прокричала: – Вы с матерью своимисозависимымиотношениями всю жизнь мне испортили!!!

Конечно, это не она придумала. Так говорила психологиня Инесса.

Глава 16

Дома ничего не изменилось.

Егор даже не спросил, где она пропадала.

Он будто даже и не заметил, что Наташи не было весь день.

Холодная яичница, которую она поставила ему утром, так и стояла на краю рабочего стола. Наташа унесла ее в кухню и со вздохом

Свекровь поручила ей «создавать мужу комфортную обстановку». Что же, Наташа привыкла делать как велено. Она готовила. Мыла посуду. Варила кофе в турке. Бегала в магазин, приносила по привычке чеки и складывала в коробочку из-под овсяных хлопьев, стоящую в шкафчике над раковиной.

– Может, все-таки поешь? Так нельзя… Заболеешь же.

– Не отвлекай меня! – рявкнул Егор. – Не смей!

Потом издал какой-то совершенно нечеловеческий звук, то ли рык, то ли хрип, впился ногтями в поверхность стола и весь затрясся от злости.

«Псих», – подумала Наташа с равнодушным отвращением. Точно о чужом, случайном человеке. И опять ушла в кухню: разложить на столе свой ноутбук, потеснив посуду, коробочки со специями, всякую всячину, и заниматься диссертацией. Защита близилась, сроки сокращались, оправдания перед самой собой больше не работали.

Наташе не раз приходили в голову мысли, что в их с Егором отношениях что-тоне так. Но постоянно находились причины, почему это иливполне приемлемо,иливременно,илине так уж важно.Наташа убеждала себя, чтораздувает из мухи слона.

Но теперь все изменилось. Будто в Наташином мозгу щелкнул тайный тумблер. Она начала верить сама себе.

Если тебекажется,что в отношениях что-то не так, то, скорее всего, тебене кажется.

Насилие и абьюз традиционно ассоциируют с побоями, оскорблениями, сексуальной грубостью, эмоциональными качелями с амплитудой от бриллиантов, ресторанов и букетов до пощечин и ударов ножом.

Ничего этого не было. Было только постоянное давление, которое Наташа не могла определить словами, мягкое, медленное, почти ласковое. Егор беспрестанно делал все, чтобы она чувствовала себя слабой, беспомощной, недостаточно зрелой или некомпетентной в вопросе, неспособной принять верное решение. При этом он никогда не формулировал фразы так, чтобы они звучали намеренно грубо или унизительно. Он просто слишком часто указывал ей на оплошности. Он просто любил читать ей длинные лекции о том, как надо делать, о том, какой ей надо быть… Он делал все в тактичной форме, и потому его нельзя было ни в чем упрекнуть. Егор выгляделзаботливым, он выглядел человеком, который хочет для Наташи только добра.

– Я говорю это тебе, чтобы ты стала лучше, – Егор любил завершать свои нотации этой фразой, – я ведь очень тебя люблю!

Он считал, что любовь – это воспитание. Каждый по-своему понимает любовь… Что же делать, такой человек! Наташа вздыхала и мирилась. Егор поругал ее, но ведь и мама ругала – ругают тех, кого любят, потому что хотят, чтобы любимые не делали ошибок… Будто детство не закончилось. Егор так же, как когда-то родители, говорил Наташе, что они будут делать на выходных, куда поедут; как-то незаметно, исподволь муж совершенно лишил ее самостоятельности; она вынуждена была постоянно сообщать ему, куда и с кем идет, чтобы избежать длинной лекции… Ездили и ходили они только туда, куда хотел пойти или поехать Егор. Даже с папой Наташа общалась редко, потому что постоянно находились какие-то дела мужа, в которых она должна была участвовать вместо того, чтобы общаться со своими друзьями или близкими. Егор занял собой всю Наташину жизнь. Поначалу, в первый год после потери матери, такое положение вещей устраивало Наташу… Казалось, так даже правильно, необходимо. Тотальное заполнение жизни новым человеком помогало не чувствовать боль. Комплименты Егора, его усердная опека и сексуальное внимание помогли Наташе увидеть берег затхлого болота депрессии.

Главенство Егора представлялось чем-то абсолютным и неоспоримым. «Я же мужчина, я решаю», – говорил он ультимативно, уверенно, веско. И Наташа ничего не могла возразить. Никогда не могла возразить. Потому что это аргумент. А все ее аргументы Егор быстро и умело обесценивал. Они отлетали, как горошины, от непрошибаемой стены его уверенности в собственной правоте.

Ютясь на кухне за неудобным столом и боясь произвести лишний звук, Наташа думала о том, что как-то ненавязчиво и постепенно у нее были отняты простые человеческие права, базовые: находиться дома с комфортом и в покое, пить чай, не смущаясь, что ложка стучит слишком громко, ходить, не прислушиваясь к тому, как звучат ее шаги, пользоваться туалетом, прости господи, не вздрагивая от шума, с которым уносится вода; право тратить свои деньги, тоже базовое, кстати (Егор часто любил говорить, что все деньги общие и все траты необходимо обсуждать, даже чашку кофе по дороге домой). За случайные и «неправильные» траты Егор распекал Наташу, проговаривая долго и со смаком, как трудно достаются деньги и сколько всего полезного можно было бы купить на этиNрублей, которые «ты просто выкинула на ветер». Думая обо всем этом, вспоминая, сопоставляя, Наташа начала нащупывать, точно грузди под слоем прошлогодней листвы, те связи, которыми оглушали и огорошивали ее на сеансах многочисленные психологини: Анюта, Инесса, Виорика, Алиса, Лия… Только теперь их слова начали прорастать в сознании, как семена с первым теплом, наблюдениями, неожиданными выводами, маленькими открытиями каждый день.

«Смерть матери могла бы пойти тебе на пользу, – говорила психологиня Инесса, – но ты была не в состоянии взглянуть на нее правильно – как на возможность повзрослеть наконец, ты отвергла эту возможность, найдя матери замену в виде мужа. Ты предпочла остаться ребенком. И потому не удивляйся, что у тебя нет свободы принимать решения. За детей их принимают родители. Кто твой родитель? Ты сама его выбрала».

Тогда слова Инессы показались Наташе категоричными и жестокими. Она прекратила консультироваться с ней и оставила гневный отзыв на «Профи. ру».

Как же теперь стало за это стыдно! Наташа даже пыталась искать Инессу и свой отзыв, но напрасно. И то и другое исчезло, как исчезают все эфемерные, неустойчивые, внезапные связи в Интернете – без следа.

Бедный Алёша. Не сильно ему повезло: вселенское лотерейное колесо вместо осознанной, ответственной и адекватной матери дало ему нестабильную и зависимую, не успевшую покончить с собственным детством.

Проблемы родителей отпечатываются в детях, как переходит на чистую страницу блокнота текст, написанный ручкой с большим нажимом. Никто не хочет этого, но так получается. Как ни стараются родители отгородить детей от своих зависимостей, навязчивых идей, пороков, те все равно просачиваются к ним, в будущее, как табачный дым с лестничной площадки, как холод из-под рамы, как свет из-под двери в ванную. Дети алкоголиков вырастают ведомыми, тревожными и пассивно-агрессивными, даже если не пьют. Дети невротиков вырастают невротиками, истерят, манипулируют, тиранят своих близких. Дети людей с расстройствами пищевого поведения рано или поздно встречают в зеркале искаженное злобной ухмылкой лицо дисморфофобии.

В жизни нет черного и белого. Вина и ответственность перемешаны в отношениях, как цвета в

После смерти матери Наташа впервые захотела уволиться из института, начать заново. Но Егор убедил ее остаться. Он сказал, что это просто шок. Что Наташа опустошена, разрушена, дезориентирована. Что в таком состоянии нельзя принимать решения. И тогда она поверила ему.

Егору удалось восстановить значительную часть данных. К нему вернулся аппетит, и вместе с ним – относительная адекватность.

Наташа начала оформлять презентацию к защите, навела порядок в кухне, выпотрошила барахло из ящиков, оставив в шкафах только нужное, отмыла до блеска старенькие фасады, столешницу и подоконник.

– Наташа! – позвал муж из комнаты. Она привыкла подходить тут же, стоило ему позвать. Чем бы она ни занималась, она прекращала свое занятие и шла. Егор полушутя-полусерьезно говорил, что неплохо бы устроить колокольчик, чтобы ему не кричать. Наташа оставила недомытую чашку в раковине и пошла в комнату.

– Что?

– Сходи за маковым рулетиком.

– Я планировала немного поработать над презентацией.

– Пятнадцать минут ничего не решат. Ну сходи. Пожалуйста. Перекусить захотелось.

– Я приносила тебе суп и салат.

– Не лезло как-то… Извини. Сладенького хочется. Это же такой пустяк. Для любимого человека нетрудно ведь сделать маленькое одолжение…

– Нетрудно. – Наташа глубоко вздохнула, словно собралась запеть: – Ты меня любишь, так?

– Люблю, – с готовностью подтвердил Егор, – конечно, люблю.

– Тогда тебе тоже несложно будет сделатьмаленькое одолжение.

– Какое? – насторожился Егор.

– После защиты я уйду из НИИ. И ты не будешь мне препятствовать.

– Что за бредовые идеи? Любимая, пожалуйста. Выйди на улицу, проветри голову. Заодно и рулетик купишь.

– Егор, я в порядке. И это не бред, это мое решение. Зрелое и взвешенное. Я больше не хочу там работать.

– Но это же глупо! – У Егора от возмущения задвигались крылья носа, но голос звучал ровно. – Ради чего ты будешь защищаться тогда? Уход из института все обессмысливает! Всю твою работу над диссертацией!

– Нельзя обессмыслить то, в чем никогда не было смысла, – сказала Наташа.

– Мы потом поговорим, – отрезал Егор, посапывая от возмущения, – я найду слова, которые тебя отрезвят, – а пока сходи за рулетиком.Я же его жду.

Наташа не сдвинулась с места.

– Ты понимаешь, – он слегка повысил голос, – все твои усилия пропадут даром.

Возможно, аргумент и подействовал бы на Наташу, если бы что-то или кто-то не катализировали в ее голове реакцию взаимодействия реальности с сеансами психотерапии. «Часто внутри некомфортной ситуации нас держит не один только страх неизвестности, но и потраченные ресурсы, – говорила психологиня Алиса, – деньги, время, усилия. Нам трудно бросить на полпути, даже если дальше идти невыносимо. Особенно сложно бросить, когда кажется, что до цели осталось совсем чуть-чуть – последний рывок. Но иногда этот рывок требует от нас большего, чем весь путь, пройденный ранее. И при таком раскладе выгоднее послать все к чертям. Но немногие способны на это…»

– Ну и что. Мне не жалко моих усилий. Если подумать, куча вещей на свете делается напрасно. Мы рождаемся, чтобы однажды умереть, если на то пошло.

– Нет… – Егор встал со стула и заходил по комнате. – Не могла ты сама додуматься до такой дичи. Уйти из института! Сразу после защиты! Это всё твои психологини. Они тебя надоумили, да?

– Ты совершенно отказываешь мне в возможности мыслить самостоятельно? Меня обязательно должен кто-то надоумить?

– Нет, я не это имел в виду. Просто ты ведь человек разумный… точно разумный. И тут вдруг такая глупость! Просто выходка какая-то невменяемая! Уволиться из института… Уму непостижимо!

– Твоему – нет. А моему – вполне. – Елизар как-то посоветовал Наташе во время споров глубоко дышать, и это работало.

– Будь деликатнее, Наташа. Я же общаюсь с тобой уважительно.

– Назвать моерешениедичью – огромное уважение!

– Извини, не сдержался. Но меня можно понять. – Егор приблизился к Наташе. Его глаза светились искренней озабоченностью, нежностью покровителя, но было в них и еще что-то – жесткое, холодное. Желаниеудержать контроль. Во что бы то ни стало. – Пойми, ты самое дорогое, что у меня есть, – продолжал он, протягивая руки, чтобы коснуться плеч Наташи, – ты мое сокровище, мое утешение. Я умру, если с тобой что-то случится! – Он говорил и говорил; казалось, такими словами можно опутать какой угодно разум, усыпить любую бдительность. Он говорил и говорил: он клялся в своей жертвенной безумной любви – такому мужчине, казалось, можно простить что угодно – даже украденную жизнь…

Насилие это или нет? Когда ты рядом с человеком просто не принадлежишь себе?

«Нас учат отказываться от чего-то плохого, от наркотиков, от агрессии, от бесполезных вещей, – говорила психологиня Инесса, – но никто не учит нас отказываться от доброты и любви. Хотя иногда это необходимо».

Многие ужасные вещи в этом мире делаются воблаго. Благо похоже на пластилин – вроде бы оно универсально, но лепят из него кто во что горазд.

– Если тыдействительнолюбишь меня, ты позволишь мне самой решить, остаться в институте или уволиться, – повторила Наташа.

– Ната… Конечно, я не могу тебя заставить. И не буду заставлять. – Егор проникновенно втянул носом воздух, точно собирался плакать. – Но посуди сама: что ты будешь делать? Куда ты пойдешь?

– Да куда угодно, Егор. Официанткой, уборщицей, кондукторшей в трамвай!

«Дыши, дыши глубже. Чем больше кислорода получит мозг, тем легче будет ему формулировать мысли, тем больше шансов на победу».

– Это забивание гвоздей микроскопом. Кто угодно может тереть полы и разносить рыгающему быдлу пиво. Для этого не нужно образование, какое ты получила. Для этого не нужны ни ум, ни творческое начало. Ни талант.

– У меня нет таланта к науке. Так сказал Георгий Алексеевич.

– Он не мог так сказать! Недавно встретил его в коридоре. Он передавал тебе привет. Говорил, что ты молодец.

– Естественно! А что он еще тебе скажет? Он говорил кому-то, не знаю кому, что я бездарна, будучи уверенным, что я не слышу. А я стояла за дверью.

– Ната, – продолжал Егор, положив руку ей на плечо. Почувствовав, что она не отстраняется, он положил на другое плечо другую руку, – мое солнышко. Ты веришь, что я не хочу тебе зла? Я хоть раз делал что-то, от чего тебе было плохо? Я тебя мучил?

Наташа хотела сказать «да». Даже не сказать – выкрикнуть. Так громко, что задребезжало бы стекло в старом серванте, который хозяева очень просили беречь. Выкрикнуть – достать голосом до меланхоличных фонарей за окном. До неба.

Но она уже знала: Егор спросит,

– Нет, – сказала Наташа, сглотнув сухой шершавый комок.

– Вот видишь! – просиял Егор.

Наташа почувствовала: она опять проигрывает. Формально Егор прав. Онне делалничего плохого. Но как тогда объяснить, что Наташа страдает? Почему она несчастлива? Почему ей хочется вырвать эту жизнь из себя, вывернуть, как кисловатый комок рвоты? Где здесь кроется фатальная ошибка? Егор никогда не спрашивал, нужно ли Наташе тоблаго, которое он стремился ей обеспечить. Без сочувствия и вовлеченности добро бессмысленно, ибо крайне мала вероятность, что оно попадет в цель. Все равно что в полном автобусе предлагать всем подряд влажные салфетки. А вот человеку, споткнувшемуся на тротуаре, они будут очень кстати.

– Ты меня не понимаешь, – вздохнула Наташа, – не хочешь понимать. Ты в своей голове вообразил меня, и тебе этого достаточно. Такую влюбленную в биологию Наташу в лабораторном халате и нитриловых перчатках. Но это не я.

– Любовь придет, – сказал Егор примирительно, – если делать дело с достаточным упорством продолжительное время, втянешься, и будто бы даже станет нравиться.

– Нет! – Наташа ощутила, что ей не хватает воздуха. – Любовь не банковский счет! Это как жизнь и смерть! Нельзя быть живым наполовину. Или наполовину мертвым. Ты либо жив, либо ты труп!

– Наташа, не каждый может быть ученым. Ты умная, ответственная, трудолюбивая… Таких, как ты, на самом деле немного. Ты создана для чего-то большего, чем мести улицу или выталкивать из трамвая наркоманов, не уплативших за билет. Ты могла бы добиться высот!

(Лесть как вода – найдет трещинку.)

– Если у тебя есть способности, – продолжал Егор, – они задают курс твоего развития… Талант – это поручение, писал Баратынский, и это поручение нужно исполнить во что бы то ни стало.

– Можешь – не значит должен, во-первых. Во-вторых, нет у меня никаких способностей к науке! А вот к рисованию – есть! И тогда, следуя твоей логике, я должна быть художницей! Просто обязана! – Наташа так редко и неохотно произносила вслух слова «талант» или «способности» по отношению к себе и к рисунку, что всякий раз у нее учащался пульс.

– Кто тебе сказал? – Егор иронично прищурился. – Какие авторитеты признали тебя талантливой? Есть ли у тебя какие-то объективные достижения? Вот кандидатская есть. Она написана, скоро защита. Тебя готовы принять в научное сообщество. А в рисовании? Какая-то хоть грамота? Медаль? Диплом?

У Наташи зашумело в голове. Ей показалось, что пол под ногами шатается, как понтонный мост. «Он прав! Прав. Тысячу раз прав. Ты бездарна. Бездарна, – зашептал на разные лады, как рассыпчатое пещерное эхо, голос матери. – Бездарна!» «Дыши, – внезапно оборвал глухое трепетание эха покойницы твердый голос Елизара, – дыши глубже».

– Меня отобрали на Фестиваль художников, – сказала Наташа тихо.

– Ну и что? На такие мероприятия организаторам нужно народу нагнать. Чем популярнее событие, тем активнее через него власть рекламирует себя. Наверняка там полно было людей, которые и не художники вовсе.

Это былата самаяфраза. Разрывная пуля, что, попав в цель, рушит тайные опоры психики, благодаря которым человек балансирует в своих обстоятельствах.

– Зачем ты это сказал? – спросила Наташа, с трудом сдерживая слезы. – Тыхотелсделать мне больно?

Страшной силой обладают не все фразы, сказанные для того, чтобы обидеть. Бо́льшая их часть, к счастью, отлетает от брони, что надевает на себя человек перед словесным поединком. Убийственным оружием становятся злые слова, в которых есть хоть крупица истины. Наташа видела мысленным взором сочинское побережье, закатное небо в нежных, как лепестки пиона, облачках, залитые красноватым светом галечные пляжи, кучерявые сады частного сектора; она слышала голоса и музыку; веселые люди были повсюду, и не все они были художниками, а уж действительно талантливыми из них были единицы…

– Нет. Я же люблю тебя. – Егор обнял Наташу. Она не противилась, болезненное воспоминание расплавило ее волю, как концентрированная кислота; Наташа уже не могла возражать. – Я хочу, чтобы ты поняла, что тебе лучше быть ученым. Чтобы эта дурь про искусство выветрилась из твоей головы! Тебе самой станет легче.

– Ты мне не мать! – воскликнула Наташа, отталкивая Егора.

– Я твой муж! Это то же самое! Я в ответе за твою жизнь! За твое счастье!

– Ты это себе придумал. Чтобы наслаждаться своей важностью. Никто не может быть в ответе за чужое счастье.

Наташа ощутила внутри себя силу, о которой прежде не знала. Минуту назад отчаяние бушевало в ее душе, как лесной пожар, но вдруг стало тихо. Так тихо, словно пламя погасло от одного дуновения, как свечи на детском празднике, и осталось бескрайнее пепелище – ни листка, ни травинки, ни птицы. Она больше не видела перед собой мужа. «Все твои отношения – продолжение отношений с ней». Наташа видела восставшую из гроба мать: в комьях земли, в нитях мха, в липких побуревших листьях. Бесформенный, похожий на перестоявший осклизлый гриб, уродливый призрак прошлого. Зло, произведенное благими намерениями. Ненависть, порожденную самой большой, самой чистой любовью, какая только бывает в мире.

– Никто не может знать, что нужно человеку, лучше, чем он сам! Даже мать! Пусть я бездарна. Еслия хочубыть художницей, – Наташа чуть было не сказалафотографиней, но вовремя осеклась, – я имею право ею быть! Я имею право быть бездарной художницей и верить в свою мазню! Я имею право делать глупые, бессмысленные вещи, если мне кажется, что это сделает меня счастливой! Мне! А не кому-то!

– Ты не имеешь права разрушать свою жизнь!

– Имею. Даже на это. Человек свободен!

– Послушай меня, пожалуйста. – Егор сделал шаг по направлению к Наташе. Она отступила.

– Не приближайся.

– Не буду, не трогаю. – Егор поднял обе руки вверх. – Только обещай, что послушаешь меня. Я вижу, ты сейчас возбуждена. Ты не можешь воспринимать реальность адекватно…

– Да хватит уже гребаного газлайтинга! Я больше не попадусь на эту удочку!

– Это психологини тебя накрутили? Да? Выучили всяким новомодным словечкам? Посмотри на себя: я ничего не делаю, просто пытаюсь с тобой поговорить, а ты чуть ли не шваброй от меня отбиваешься. Разве это адекватное поведение? Спроси кого угодно!

– Ладно, валяй, – Наташа встала напротив двери в прихожую, – но если мне что-то не понравится или я начну чувствовать, что ты на меня давишь, я сразу уйду. Ок?

– Ок. Но ты меня не перебиваешь, хорошо?

Наташа

– Думаю, ты попала под дурное влияние. Ты никогда раньше так себя не вела.

– Потому что я поумнела.

– Уверена? По-моему, просто тебе в голову ударила очередная блажь! Кто вообще такие психологи? Это не профессия! Кто угодно может сейчас возомнить себя психологом! Выйди на улицу, плюнь – в психолога попадешь. Развелось их. Потому что делать ничего не надо! Нашел дурака, сел ему на уши – и готово – стриги денежки. В книге «Программист-прагматик» есть такой совет: поставить на стол перед собой какую-нибудь игрушку, например резинового утенка, и в случае возникновения сложностей с решением задачи задать игрушке вопрос так, как он мог бы быть задан компетентному человеку. Точная формулировка вопроса содержит половину ответа. В сущности, психолог – тот резиновый утенок, не более.Он просто вкидывает тебе свежую формулировку того, что ты и так знаешь.И это – за твои деньги. Замоиденьги! Ведь ты платила им? Много? Признавайся? Обработали они тебя как лохушку, да? Чтобы запустить клешни в мои карманы?

Егор так злобно прищурился, что холод заполз Наташе за воротник.

– Дай мне твой телефон. Я посмотрю историю твоих транзакций.

Страх зашевелился у Наташи в животе, как огромная скользкая змея. Фотоаппарат и билеты на электрички Наташа оплачивала картой. Все открылось бы, проверь Егор историю платежей. Паника сделала Наташу уязвимой для удара. И Егор, как опытный боксер, этот миг не пропустил:

– Япрощутебе бессмысленные траты, если ты перестанешь гнать пургу и успокоишься.

– И не будешь смотреть историю транзакций? Она длинная… А тебе наукой нужно заниматься. – Как можно беспечней проговорила Наташа.

Она опять проиграла. Мужу удалось купить ее.

– Не буду, – согласился Егор, плавя Наташу страшным, нежным, но с холодной и твердой сердцевиной, взглядом, – ты так себя ведешь, как будто тебе есть что скрывать.

Наташу будто кинуло сначала в парилку, потом – в прорубь.

– Нет, нет… – пробормотала она. – Я правда просто хочу сберечь твое время.

– Вот и славно. – Егор воодушевленно вскинул плечи. – Значит, ты больше не будешь городить ерунду, которую мне придется опровергать. Я же тебя ни к чему не принуждаю, зачем сразу воевать. Зачем обострять, нагнетать. На ровном месте. Я всего лишь пытаюсь тебя убедить, что глупо бросать начатое. В институте ты уже многого достигла! Репутация, знакомства – не те вещи, которые запросто можно швырнуть судьбе в лицо, как мужу найденные при уборке чужие трусики! – Егор захихикал, восторгаясь своей метафорой. – Умения, знания, которые ты накопила, публикации – неужели ты хочешь спустить весь этот багаж в унитаз?

– Хочу, – устало сказала Наташа. Она почувствовала, что разговор движетсяпо кругу– так всегда бывало, когда Егор хотел ее в чем-то убедить, настоять на своем. Раз за разом он повторял одни и те же аргументы, облекая их в цветистые речевые обороты, а она выдавала одинаковые возражения – пока ей наконец не надоедали эти бесконечные циклы (у Егора терпения всегда оказывалось больше) и она не соглашалась с ним для вида, проглотив свое мнение.

Наташа опустилась в кресло и принялась ковырять ногти.

– Подумай хорошо. На новом месте тебе придется начинать все с нуля. Приобретать новые навыки, усваивать большие объемы информации. А сейчас ты готовый специалист. Разве тебе не жалко терять квалификацию?

– Егор, ты издеваешься? Квалификацию в чем? В том, чтобы подставлять воронку под обрубок крысиной шеи?

– Не утрируй. Неужели в аспирантуре ты ничему не научилась? Растворы готовить, анализировать данные?

– Может, и научилась. Но таланта у меня нет. У других гораздо лучше получается. Ловчее. Аккуратнее.

– Значит, у тебя ни к чему нет таланта, – заключил Егор, – человек либо во всем талантлив, либо ни в чем. Вон Женька патлатый. Он и как биолог – говно, и музыка у него – будто пивные банки гремят.

Сравнение с Женькой больно резануло Наташу – пустило кровь. Она хотела горячо броситься на защитухорошего человека, но вовремя опомнилась – свою точку зрения она бы вряд ли отстояла, но точно положила бы начало новому витку мучительного разговора. Переубедить Егора, если он в чем-то уверен, – миссия невыполнимая. Он не отстал бы, не доказав ей, хотя бы формально, что Женька – ничтожество.

– Я такая же, как он, – повторила Наташа мужнину мысль, будто любуясь ею.

– Нет! Ты не можешь быть как Женька, – безапелляционно заявил Егор, – потому что тебя я люблю. А его, козла безбородого, терпеть не могу.

– Ты сам полминуты назад привел Женьку в пример, мол, если человек бездарен, то во всем! Ты противоречишь себе.

– Я имел в виду обратное! Как до тебя не дошло! Я хотел сказать, что если ты считаешь себя талантливой художницей, то и биологом можешь работать вполне нормально.

Наташа тяжело вздохнула, уронив руки вдоль тела.

– Ты просил маковый рулетик. Я могу сходить в магазин.

– Не уходи от разговора! Я что-то не припомню, чтобы полчаса назад ты собиралась выполнять мое поручение.

Наташа ощутила тоску и беспомощность.

– Мне нужно пройтись, подумать… Ты сам это предлагал.

– Сначала выслушай меня.

– Я уже слушала.

– Но не поняла! Какой толк в разговоре, если он не приводит к цели.

– А какая цель? Опять заставить меня? В очередной раз?

– Ната! Ну что ты такое говоришь! Никто тебя не заставляет. Яобъясняю. Жаль, если ты не видишь разницы.

– Хорошо, объясняй.

Наташа прислонилась спиной к стене и прикрыла глаза. Если на свете есть совершенное орудие пыток, то, без сомнения, это разговор, который ты не можешь закончить по своей воле. Вспомнились описанные у Евгении Гинзбург[13] ночные допросы.

– Я просто хочу, чтобы ты осознала, какую ошибку совершишь, оставив институт и науку.

– Но если это не мое?

– «Мое», «не мое» – это все глупости. Люди работают и в шахтах, и на севере, на скважинах, на обжигающем холоде, и на мусоровозах, между прочим. Им точно тяжелее, чем тебе. И вряд ли они задают себе праздные вопросы типа «мое это или не мое?» Они просто работают, и все. Стиснув зубы.

– Ты хочешь, чтобы я работала стиснув зубы? Но зачем?

– Потому что биология – это достойное дело, я сам занимаюсь достойным делом и хочу, чтобы моя любимая женщина занималась достойным делом.

– Если я не люблю биологию, я все равно не смогу хорошо работать. Я буду неосознанно все портить. И чувствовать себя униженной.

Наташа вспомнила, как Аля просила ее помочь с экспериментом. Требовалось измерить поглощение плазмы крови пожилых пациентов больницы на определенной частоте. Потом в плазму добавлялся катализатор,

– Тебе нужно больше практики. И все начнет получаться. Талант придумали лентяи. Только самоотверженный труд ведет к успеху.

Больше всего на свете сейчас Наташа хотела, чтобы этот разговор закончился. Пусть ошибется дверью какой-нибудь курьер и Егор бросится отчитывать его за раздолбайство и пофигизм, склонять по всем падежам его менеджеров и компанию; пусть придут соседи снизу жаловаться на протечки; пусть начнет визгливо лаять собака соседей сверху (Егор терпеть не мог собак, его раздражал лай, и он всегда ходил разбираться, скандалил, регулярно грозил соседям полицией).

Наташа молитвенно призывала любую внешнюю причину, способную выдернуть ее из этого круга. Крыса не способна самостоятельно покинуть бак, в котором плавает. Только экспериментатор может вытащить ее из воды по истечении трех минут. Неизвестно, есть ли у крыс понятие о времени и насколько хорошо они усваивают опыт, потому невозможно утверждать, что крыса заранее знает о грядущем освобождении и ждет его и что рука экспериментатора каждый раз не представляется ей случайным событием, чем-то вроде чуда Господнего.

– Талант – это мотивация, – зачем-то сказала Наташа.

– Много других мотиваций. Деньги, например. Общественная польза. Престиж. Доброе имя. Отношение близких.

– То есть ты будешь хуже ко мне относиться, если я не буду заниматься биологией?

Егор ответил не сразу. Наташе даже показалось, что ей удалось его подловить.

– Я не могу ничего прогнозировать. Любимым мы склонны прощать глупость, даже предательство, жестокость. Я просто буду огорчен. Возможно, это станет самым большим разочарованием в моей жизни, если ты оставишь науку. Я не перестану любить тебя, нет. Но мне будет очень грустно.

– Тебе будет грустно от того, что я буду счастлива?

– Конечно. Потому что твое счастье будет ослеплением дурака, которое скоро пройдет. И ты увидишь свою новую профессию в истинном свете. Ты поймешь, что твои художества никому не нужны и, чтобы их продать, тебе придется регулярно подмазывать публику. Тебе придется платить за рекламу, раскручивать личный бренд, – Егор картинно махнул рукой, – ой, да что я тебе рассказываю. Фома и есть Фома. Пока его крокодил не съел…

– Фома – это из Библии, – фыркнула Наташа. Невежество мужа в каких-то общих вопросах раздражало ее до кончиков волос.

– Да какая разница! Стишок же был детский. «Ему говорят – аллигаторов тьма, но снова не верит упрямый Фома».

– По-моему, ты еще и неточно цитируешь…

– Не придирайся к мелочам, пожалуйста. Ты прекрасно понимаешь, о чем речь. Я кандидат наук, между прочим. И старше тебя. Проявляй уважение.

Наташа не раз слышала выражение «круги ада», но впервые задумалась: а почему, собственно, круги? Отчего закольцованный ад представляется страшнее, чем всякий другой? Вероятно потому, что в любом другом случае можно надеяться, что мучения прекратятся. Но круг – фигура, непременно возвращающая тебя в точку, откуда ты начал.

– Тебе стоит прислушаться ко мне. Как минимум у меня есть жизненный опыт. Я был на твоем месте. В юности все мечтают о профессиях, овеянных богемным романтическим флером. Но в жизни получается, что один из тысячи преуспеет, а остальные погрязнут в нищете и пороке.

Адская карусель сделала полный оборот. Надежда, что она остановится, мизерная. Время катания оплачено на вечность вперед.

– Ты уже это говорил, Егор. Ты повторяешься.

– Я буду повторять это, пока ты не поймешь.

«Пока ты меня не заставишь», – проговорила про себя Наташа.

Глава 17

Защита должна была начаться через десять минут. Наташа спешно завершала последние приготовления. Петляя между столами, расставляла бутылки с минеральной водой.

Разрывая мутную, плотную, как рыбий пузырь, пленку, в которую были упакованы бутылки по шесть, она сломала ноготь. Досадуя на себя, что поленилась поискать канцелярский нож, Наташа обнаружила на дне сумки завалявшийся медицинский пластырь. Вспомнилось, как ее наряжали в школу каждое 1 сентября. Мама особенное значение придавала праздникам и всевозможным торжественным мероприятиям. С дачи привозился огромный, одной рукой не обхватить, букет пионов, гладиолусов или георгинов. Мама вставала в шесть или даже раньше, гладила сверкающе-белую блузку, отпаривала складочки на серой школьной юбке, будила Наташу, чтобы соорудить у нее, еще сонной, на голове какую-нибудь замысловатую башню, увенчав ее объемным облачным бантом. На Наташу натягивались ослепительно-белые колготки, надевались новые лаковые туфельки, и не дай бог по дороге в школу встретится лужа и брызги невзначай оставят темные крапинки на всей этой совершенной белизне и зеркальном глянце! Однажды непоправимое случилось, и мама пришла в такое бешенство, что Наташа испугалась ее. Мама ругалась, страшно сверкая белками выпученных глаз:

– Какая же ты неряха! Шагу не можешь ступить, чтобы не вляпаться! Это же стыдоба! Что на тебя ни надень, все будет черным. Смотри у меня. Сошью рубаху из мешка из-под картошки, и будешь так ходить!

Мама выудила из кармана пальто влажные салфетки, согнулась прямо посреди тротуара и принялась, продолжая обличительный монолог, неистово протирать Наташины туфельки. Глянцевый блеск удалось спасти, но с колготками, увы, ничего нельзя было поделать. Даже после тщательной протирки на них остались чуть заметные сероватые разводы.

– Сама виновата. Весь праздник теперь испорчен, – пробурчала мама, комкая грязные салфетки.

Наташа вздохнула и закрепила саднящий

Оглядев столы с аккуратно расставленными бутылками воды, Наташа похолодела.

Боже, какая же она растяпа! Стаканчики! Конечно! Неужели уважаемые члены ученого совета будут пить из горла?

Защита проходила в здании незнакомого университета.

Где тут можно достать стаканчики?

«Ожидаемо, – сказал в голове мамин голос, – ничего не можешь сделать нормально!»

Наташа метнулась в коридор. Беспомощно она посмотрела в одну сторону, в другую. Мимо прошли, смеясь, две юные студентки. Рыжая и блондинка с пушистыми волосами. Из приоткрытых дверей аудиторий на вытертый линолеум вытекал молочный свет дня.

Наташа вспомнила, что внизу есть буфет.

Времени на размышления не оставалось. Наташа, в нарядном бледно-голубом платье с белым воротничком, ровным, точно вырезанным из бумаги, смешно прыгая через две ступеньки, как пятиклассница, покатилась вниз. Началась пара, и народу за столиками не было. Только один парень, лохматый и в берете, как Че, спешно дожевывал макароны по-флотски.

Буфетчица расставляла в витрине красный компот, разлитый в вожделенные пластиковые стаканчики.

– Можно мне стаканчиков? Двадцать штук!

– Компота? Или сока? – не поняла буфетчица. Ее нос при ближайшем рассмотрении был похож на незрелую клубничину.

– Пустых!

– Пустые не продаем, – отрезала она путь к спасению.

– Пожалуйста! У меня защита. Через десять минут.

Наташа продолжала стоять у прилавка и глядеть на буфетчицу, занятую теперь расстановкой салатов. Буфетчица вела себя так, точно в буфете никого нет. Отчаяние постепенно заполняло Наташу, как вода дырявую лодку. Вдруг она услышала за дверями знакомый голос.

– Георгий Алексеевич! – Наташа выбежала из буфета. – Георгий Алексеевич! Простите… Я забыла стаканчики, а в буфете… В буфете их не продают!

– Да что вы? – видя ее смятение, переспросил научный руководитель с успокоительной улыбкой. – Пойдемте разбираться. – Едва он переступил порог, буфетчица отвлеклась от своих салатов. Она могла игнорировать Наташу, но не уважаемого человека, профессора видимо. Георгий Алексеевич облокотился на прилавок и в своей добродушно-шутливой манере спросил стаканчики.

– Пустые мы не продаем, – упорствовала в ереси буфетчица. Но голосом заметно смягчилась.

– Я член ученого совета, – уточнил Георгий Алексеевич.

– Я понимаю, – буфетчица ничуть не смутилась. – Но администрации университета мы не подчиняемся. При пищевом комбинате мы.

Вот она, власть маленького человека. Наташа почувствовала, что ее легонько потряхивает. В буфет вошел ученый секретарь совета.

– Пойдемте скорее, нас все ждут. Что случилось?

– Ст… стаканчики… – выговорила Наташа прыгающим от нервного напряжения голосом, – нам их не продают!

– Конфуз, – улыбнулся Георгий Алексеевич.

Секретарь ученого совета решительно направился к прилавку. Происходящее неуклонно скатывалось в фарс. Стаканчики были потребованы в третий раз. Как известно, в русских сказках на третий раз обычно происходит чудо. Вытягивается невод с золотой рыбкой, избушка на курьих ножках поворачивается передом.

Наташа облегченно вздохнула, увидев в руках у ученого секретаря ребристую трубку из вставленных друг в друга стаканчиков. Пока поднимались по лестнице, Георгий Алексеевич что-то еще пытался напоследок ей втолковать про конкурентное ингибирование. Больше всего он боялся, что защита пойдет не по сценарию, кто-нибудь из совета спросит что-то чуть шире обозначенной темы, Наташа запаникует, собьется и ляпнет чушь… Текст, сопровождающий презентацию, был выучен наизусть, как в школе стихотворение «Отговорила роща золотая» – от зубов отскакивал. Наташа могла начать его с любого места. Как объясняла первая учительница, знать надо так, что даже если вас разбудить среди ночи… Выучены были и ответы на вероятные вопросы. В последние дни перед защитой Наташа повторяла про себя текст во всякую минуту, когда ее мысли не были заняты чем-то насущным. Он звучал на репите в ее мозгу перед сном. Он преследовал ее в стуке колес метро. Она почти не боялась. Она знала, что сделает все зависящее от нее. Выдаст вызубренный материал без запинки. Остальное ее не касается. На большее она в любом случае не способна. А если так, то результат не зависит от ее усилий. Она просто поднимется на кафедру и произнесет свою речь. Ровно на двадцать минут. Страхпровалане мучил ее так, как Георгия Алексеевича. Провал с ней уже случился. На Фестивале художников.

Наташу мучил один только страх: не оправдать ожиданий. Опозорить научного руководителя, который столько в нее вложил – сил, времени, идей… Обесценить его труд. Своей тупостью. Ленью. Нелюбовью… Георгий Алексеевич был к ней добр. В самом настоящем, человеческом смысле. Понимая ее ценность как ученого, он делал все, чтобы она была в институте на хорошем счету. Он честно выполнил обещание, данное ее матери. Он обеспечил ей место, оклад, степень. Возможно, за счет кого-то другого. Более талантливого. Даже если Наташе все это совсем не нужно, Георгий Алексеевич заслуживает самой теплой, искренней благодарности.

Пусть эта благодарность выразится в том, что Наташа выполнит свой долг. Она поднимется на кафедру и произнесет свою речь. Без запинки.

Защита диссертации – своего рода обряд, нечто вроде инициации, посвящения. И выглядит со стороны очень церемониально. Порядок в этой церемонии нерушим; все знают свои места, реплики и движения – как в церковной службе или в магическом ритуале. Председатель ученого совета – величествен и строг; как верховный шаман в массивном головном уборе из костей, перьев и драгоценностей, он наделен особой властью, данной свыше, и потому никто не может ослушаться команд, произносимых им в дышащей тишине. Он указывает, кому когда говорить, вставать или садиться; как дирижер, он управляет вверенным ему потоком времени, несущим в себе всех прочих, – он произносит заклинания – и массивное медлительное колесо заседания совета поворачивается, всегда в одном направлении, но каждый раз по-разному. И бледного, как надетая на нем сорочка, трясущегося с головы до пят претендента на ученую степень увлекает это вращение, тащит, подобно мощному водовороту. Как правило, все уже предрешено. Эксцессы случаются редко. Но от этого ничуть не меньше от страха заплетается язык, колотится сердце, потеют ладони…

Наташу немного качало, когда она заступила за кафедру. Педагог из школьного кружка художественного слова говорил: «Смотри поверх голов, поверх, и читай не им, а кому-то дальше, еще дальше, кому-тотам!» Словотампроизносилось с загадочным придыханием, простиралась вперед рука, чтобы показать, куда именно надо направить голос, и сам педагог, маленький, черненький, курчавый, как Пушкин, казалось, говорил с Богом и мог этому научить.

Наташа взяла дыхание, как оперная певица, и, чуть приподняв подбородок, устремляя взглядтуда, за стены аудитории, за проспект, за дома, столбы, антенны и крыши, начала говорить.

– Глубокоуважаемые председатель и члены ученого

Слова расходились, ширились, как круги на воде, обрастали новыми смыслами в умах сидящих перед нею людей. Слова становились больше стен. Словам быстро становилось тесно. Аудитория раздвинулась, сделавшись городом, страной, целым научным миром.

Наташа поймала себя на том, что она горда и счастлива стоять здесь и говорить. Кто бы мог подумать! Она ожидала от себя чего угодно – тремора, ступора, стыда, – но не радости, не полета. Слова лились просто и свободно, как песня под душем, ничем не стесненные, крылатые. Когда Наташа представляла себе защиту, ей казалось, что она должна будет кого-то изображать. Надеть на себя личину. Но эта иллюзия рассыпалась. Еще никогда Наташа не была в большей степени собой, чем сейчас, на этой кафедре. Страх провала не был властен над нею, она выполняла свой долг, отстранившись от эго, отрешившись от мыслей, как самурай. И это возвысило ее. Пали внутренние стены, и целительное солнце любви воссияло в Наташином сознании. Она никогда не была так свободна в своем творчестве, потому что страх оказаться бездарной сковывал ее, а сейчас она знала, что она бездарна, она была уверена в этом, уверена неколебимо, и эта уверенность дарила безграничную власть. Потому что нет ничего больше пустоты. Что угодно пустота может в себя вместить и что угодно исторгнуть. Зияющая. Великолепная. Абсолютная.

Потом говорил ученый секретарь, зачитывались отзывы, бо́льшую часть которых Наташа писала сама. Георгий Алексеевич их проверял, а его уважаемые коллеги ставили под ними свои авторитетные подписи. В свою очередь, и Георгий Алексеевич получал на почту отзывы на работы аспирантов коллег и подписывал их, не особо вчитываясь. Отзыв, написанный на свою работу и предназначенный для подписи, носит неуклюжее название «рыба». Обмен «рыбами» – устоявшаяся традиция научного мира. Все об этом знают, глядя друг другу в глаза, молчат и улыбаются так, будто верят, что никакой «рыбы» не было и уважаемый и очень занятой профессор в самом деле прочел работу неофита и выразил искреннее восхищение его научной прозорливостью, трудолюбием и кругозором.

Читают в лучшем случае автореферат.

Люди, кому честно приходится прочесть работу от начала до конца, – это оппоненты. Их всего двое.

Вопросы от оппонентов самые важные, на них нужно дать исчерпывающий ответ даже в том случае, если ты его не знаешь, и даже если ответ не существует вовсе. В последнем случае необходимо заверить уважаемое научное сообщество, что ответ в скором времени будет получен и как раз на этом поле ведется плодотворная работа.

Впрочем, в большой науке, в отличие от школьного учебника, действительно есть области, где правильных ответов нет ни у кого. И это спасает.

Занятно – масштабное многоступенчатое бюрократическое действо, посвященное признанию научным сообществом неофита и присвоению ему степени, по сути, держится на авторитете оппонентов и научного руководителя. Они, образно говоря, берут его на поруки.

Наташа невероятно мучилась тем, что внутри чувствовала себя недостойной степени, которую ей собирались присудить. Но обретенная во время произнесения речи свобода открыла перед ней возможность взглянуть на это под неожиданным углом: а важно ли ее внутреннее ощущение? Ведь, вероятно, ритуал, принятый в научном сообществе, не требует от нее, как бой не требует от самурая, самостоятельного отношения к происходящему? И когда механизм взаимодействия авторитетов запущен, ее долгом становится не сделать достойное исследование, как в начале, а быть в этом механизме не более чем исправной шестеренкой.

Защита прошла: прозвучали ответы на вопросы, секретарь зачитал отзывы и комментарии, члены ученого совета высказались о работе. Председатель объявил о переходе к процедуре тайного голосования.

На это время Наташу попросили выйти. Тяжелая, солидная, с деревянными барельефами дверь конференц-зала защелкнулась. По коридору простучала тонкими каблуками девушка. Наташа смотрела на фикус, черным силуэтом вырисовывающийся на фоне оконного проема. Мыслей в голове не осталось. Они опали, став единым бесконечным сияющим покровом. Как тополиный пух в безветрие.

Неужели все закончилось?

Мама хотела, чтобы она защитилась.

Егор хотел.

Только она вспомнила о муже, дверь заскрипела и он выскочил следом.

– Поздравляю тебя, солнышко! Ты отлично держалась.

– Рано поздравлять, – вяло запротестовала Наташа.

– Да брось! Они не могут накидать черных шаров! Они в восторге! Ты говорила так убедительно и вдохновенно! У тебя глаза сверкали! Я, признаюсь, впечатлен. Никогда не видел такого выступления. Обычно все с синими рожами выходят и бубнят. А ты… ты вся светилась!

Наташа вздохнула и прислонилась к стене. В проеме двери, ведущей на лестницу, возникла запыхавшаяся, нарядная, как фуксия, Аля.

– Автобус до ресторана подъехал уже! – сообщила она, пылая румянцем, размахивая воздушными рукавами блузы. – Объявят, и надо спускаться. Вина «Черный доктор», сказали, нет, звонила в две винотеки. Пришлось взять другое. Но тоже, говорят, нормальное. И салат с языком не заказан, не получилось.

На лице Али изобразилось неподдельное огорчение. Наташе почему-то в эту минуту вспомнились разом и похороны матери, и свадьба с Егором. Тоже какая-то бестолковая суета, беготня, последние закупки, автобус, еда, выпивка, чужие люди, глаза мужские, женские глаза, жующие рты, напомаженные рты, жирные рты, говорящие рты – и за всем этим она не могла вспомнить никаких своих чувств.

– С шампанским что? – спросил Егор.

– Шампанское – ок, – успокоила Аля.

Солнце из окон кололо глаза. Не верилось, что выходить без куртки еще холодно.

– Слово предоставляется председателю счетной комиссии, – сказал председатель совета.

Странно, что существует целая счетная комиссия ради семнадцати бюллетеней. Вероятно, это тоже традиция.

Председатель счетной комиссии сказал, что из двадцати одного члена совета на заседании присутствовали семнадцать. Значит, существовал кворум и результаты голосования будут приняты. Председатель счетной комиссии огласил:

– Семнадцать бюллетеней «за». Ноль бюллетеней «против». Воздержавшихся нет. Единогласно.

– Единогласно, – повторил председатель совета. Заседание завершилось.

Георгий Алексеевич подтолкнул растерянную Наташу к кафедре, с которой она вещала:

– Пригласи!

– Прошу вас проследовать к автобусу до ресторана! – сказала Наташа. Но никто ее не услышал – техник успел отключить микрофон. Наташа возвысила голос: – Прошу вас… – Техник сконфуженно улыбнулся, вторая часть фразы тут же громыхнула на весь зал: – …к автобусу до ресторана!

Услышав слово «ресторан», кворум заметно оживился. Перетекли в коридор, потом на лестницу. Вспыхивали локальные разговоры на бытовые, далекие от науки темы. Эмоциональный накал постепенно оседал, как шапка пены на бокале шампанского, жизнь обретала привычные контуры.

Водитель автобуса курил на крыльце университета.

– Тут нельзя, – сказал ему охранник, – это образовательное учреждение.

Водитель автобуса мрачно хмыкнул. Он работал на машине «Специальная» раньше. И знал адрес детского морга. После этого, кажется, человеку можно простить что угодно. Но охранник, вооруженный своей правдой, был неумолим. Он

Водитель ухмылялся, незлобиво, загадочно. Ткнул сигаретой в гранитный парапет. Он так же великодушен, как пассажиры «Специальной».

На крыльце закипали остатки студентов после последней пары. Члены совета грузились в автобус. Наташа смотрела на облака. Бело-синие, крутые, крепкие, как свернувшийся в кипятке яичный белок.

В ресторане Наташа, ослепленная поздравлениями, смогла немного расслабиться и оценить старания Али.

На нескольких сдвинутых столах покоилась щедрая русская «поляна»: традиционные майонезные салаты в розетках, сырные и колбасные «розы», украшенные огуречными и помидорными кружками, компот в графинах, рыба в кляре. Царственно, будто ферзи, венчали убранство стоящие по центру темные пузатые винные бутылки.

Был добыт редкий брют «Новый Свет», с превосходным вкусом, свежим и чистым, как морской ветер, который, по словам Георгия Алексеевича, «не пьется – вдыхается, как у Ремарка».

Члены совета, стряхнув с себя магическую пыль причастности к вершению судеб, принялись кушать, причмокивая, беседовать с частично наполненными ртами и культурно выпивать. Даже на председателе слегка покосился воображаемый шаманский головной убор из костей и перьев.

Наташу посадили во главе стола, что показалось ей весьма неловким – она находилась на виду у всех, и значит, вполне могла стать мишенью для каких-нибудь вольных вопросов, связанных с ее научной работой, и, пусть уже неофициально, но попасть впросак. Она попыталась протестовать, когда ей протянули до краев наполненный, искрящийся золотистыми пузырьками бокал брюта.

– Что же это! – с пронзительным сожалением во взгляде, чуть склонив набок голову, посетовал Георгий Алексеевич. – Лучший повод выпить за всю жизнь, может, а вы в отказ…

Наташа взяла бокал и поставила рядом с тарелкой. Ладно уж. Она только немного пригубит. Чтобы спирт не конкурировал с жирами. «В соревновании за расщепление спирт неизбежно выигрывает, так как является ядом, – говорила мама, – а жиры оседают на бедрах. Потому с алкоголем никакой закуски – никогда».

– За тебя! – подняла тост Аля, перехватив Наташин взгляд.

Покосившись на свой отставленный в сторону бокал, Наташа сникла. Ее опечалило даже не то, что в день своего триумфа она не может позволить себе бокал шампанского, а то, что при любых обстоятельствах, связанных с едой, в ее голове заводится одна и та же дурацкая материна пластинка. Почему раньше это не раздражало ее самолюбие? За столом рассказывают какие-то истории, шутят, смеются, обсуждают свои и чужие научные работы, завернутые ВАК диссертации, нехватку лабораторной посуды и расходников для приборов после введения санкций и прочую насущность научных сотрудников. А она сидит, мысленно подсчитывая калории в салате.Когда же кончится это рабство?

Наташе пришло в голову, чтоона вряд ли запомнит что-то из этого дня, кроме закусок, если будет думать о них столько времени, не обращая внимания на происходящее вокруг. Закуски почти всегда и везде одни и те же. С некоторыми вариациями. А люди, разговоры, выражения лиц, глаз, улыбки – не повторяются. Мысль прошла навылет, оставив холод где-то между лопаток. Наташа вместе со всеми выпила шампанское. Ощутила в голове легкое кружение; приятная яркость осенила все предметы, будто их разом подсветили мягким золотым светом. Она решила, выбрав удобный момент, сказать Георгию Алексеевичу о том, что вскоре покинет институт. Больше нельзя тянуть. И вряд ли Георгий Алексеевич будет против. Ведь он знает все о ней и только притворяется, что верит в ее «научное будущее». Он знает, что она роняет посуду, загрязняет стоковые растворы, ломает пипетки, искажает данные (не намеренно, конечно, а просто в силу рассеянности и небрежности). Кому нужен такой ученый? Разве только отправить в командировку в Штаты – в качестве диверсии – разваливать американскую науку…

– Ты умница, Алечка! Такой стол! Мы не знаем, как тебя благодарить, – рассыпался Егор, нагружая в тарелку тяжелый, как глина, прилипающий к ложке салат «Столичный».

– Вы еще не видели десерт! – пококетничала Аля.

Наташа злобно подумала, что стоил этот стол примерно столько, сколько ее поездка на Фестиваль художников, но Егору не было жалко денег.

– Что же вы думаете дальше? – внезапно обратился к Наташе сам председатель совета, видимо, заметив, что она одна молчит. – Работа такая интересная, будете продолжать? Или есть курс на что-то новое? На самостоятельное плавание?

– Еще думаю, – ответила Наташа уклончиво, – возможно, и самостоятельное плавание. – Она решила, пока в ней играют вино и отвага, вероятно, взаимосвязанные, подготовить почву для дальнейшего заявления Георгию Алексеевичу. Тот поднял взгляд от тарелки, неподдельно заинтригованный.

– За границу подались, что ли? – продолжал интересоваться председатель. Георгий Алексеевич продолжал прислушиваться, легкая ухмылка скользнула по его сомкнутым губам. Наташу это царапнуло. Георгий Алексеевич ненавидит Америку, да и Европу вместе с нею; очевидно, он уже вообразил, как она мстит врагам, кокая у них дорогущие солевые кюветы, выращивая плесень в их холодильниках, смешивая не то не с тем…

– Нет, – развенчала Наташа надежды на скорое падение западной науки.

– Великолепно, – возликовал председатель, – всегда радуюсь, когда молодые остаются на родине. В Новосибирске знаете какие интересные исследования яичниковых тканей? Посмотрите их сайт обязательно!.. – Председатель будто не договорил – отвлекся на кого-то. Наташа не дождалась продолжения.

– Звать подавать десерт? – шепотом спросила ее Аля.

– Зови, – ответила Наташа без эмоций. Этот день должен был стать днем ее освобождения от гнета нелюбимой профессии и непрошеных благодеяний. Она сосредоточенно собирала свои чувства и слова для разговора с Георгием Алексеевичем. Судя по всему, он тоже рад будет от нее отделаться.

Когда вынесли торт, по радостному возбуждению, его сопровождавшему, можно было догадаться, что происходит нечто необыкновенное. Наташа подняла голову. Огромная крыса с тщательно вылепленной из белого шоколада шерсткой, с реалистичными глазами из красного мармелада, с округлыми ушками и даже с коготками на лапках лежала на блюде, обернув вокруг себя длинный хвост.

– Просим! – кокетливо вскричала Аля. Повариха поднесла торт прямо к сидящей Наташе.

– Просим! – В руках у Али возник длинный хлебный нож. Она попыталась всучить его Наташе.

– Просим! – вскричал Егор и захлопал в ладоши. К нему постепенно присоединились остальные. Со второй попытки Але удалось вложить хлебный нож, будто ритуальный меч, в руку виновницы торжества. Наташа стояла теперь над крысой с ножом, растерянная, как новообращенный рыцарь.

– Ну же! У нас слюнки уже потекли! – подначивала Аля. – Первый кусок – председателю совета.

Белая шоколадная глазурь под ножом нежно и жалко хрустнула, как хитин. Дальше лезвие пошло мягко. Вынув его, красное, блестящее, Наташа невольно отшатнулась. Кошмар колыхнулся перед ее глазами и исчез.

– Домашний джем и натуральное ягодное желе! – отрекомендовала Аля. – Очень вкусно.

Внутри крыса была вся красная, как настоящая. Члены совета, коллеги, гости спокойно грузили себе на блюдца это

– Мастерица в моем дворе живет, – хвасталась Аля, – каждый год у нее заказываем. И качество отличное, и вид – закачаешься!

– Что скажешь? – обратился Егор с улыбкой к бледной застывшей Наташе. – Как тебе сюрприз?

– Закачаешься! – отчеканила она с отвращением. – Шуточки у вас. – Положила нож на край стола и вышла из зала.

Солнечный город ударил в голову как прохладный душ. На открытых свету пятнах улицы и сквера было уже тепло и очень ярко.

Несколько членов совета вышли покурить. Они стояли возле панорамных окон ресторана, в которых отражалась улица, и они сами отражались тоже и оживленно обсуждали политику. Георгий Алексеевич зачем-то вышел с ними, хотя не курил. Наташа решила, что об увольнении стоит сказать наедине и лучшего момента может не представиться. Научный руководитель, она надеялась, заметит ее сам и подойдет. После защиты им пока не удалось перекинуться ни словечком, вероятно, ему было что сказать ей. Прежде ни одно выступление Наташи не обходилось без указаний на ляпы и ненароком обнаруженные громадные трещины и полости в ее научном кругозоре.

Наташа вышла в одном платье и вскоре начала зябнуть. Георгий Алексеевич что-то эмоционально доказывал высокому седому человеку, похожему на венгра из драмы Кубрика «С широко закрытыми глазами». Наташа решила, что лучше напишет электронное письмо: когда время не ограничено, вероятность найти нужные формулировки выше.

Из ресторана выскочил Егор:

– Ты куда пропала?

– А там чего интересного? – спросила она меланхолично. – Крысу доедать?

– Выпить, закусить. Как же свой день упускать-то! В свой день можно. Это прилично! – Наташа заметила, что муж немного навеселе, и почему-то испытала легкое отвращение – будто взялась за ложку в салате, а черенок ее тоже оказался вымазан майонезом.

– Друзья-товарищи! – неожиданно обратился к ним Георгий Алексеевич. – Все молодцы. Большое дело сделано. А сколько еще предстоит!

– Маленькими шажками на любую гору можно взойти, – патетически заявил Егор, – мы работы не боимся.

Наташе стало тоскливо и жутко. Если сейчас сказать Георгию Алексеевичу о своих намерениях, то Егор точно устроит концерт: поспешит перебить, уволочет за руку, объявит всем, что она пьяна и не понимает, что несет… А стоять и кивать – делать то, что она делала всегда: продолжать старое, потакать страху, принимать неприемлемое, плыть без надежды приплыть –по кругу.

– У нас открывается новое направление. Не в этом институте, в другом. Мой друг возглавит, – Георгий Алексеевич кашлянул слегка, будто чтобы прочистить горло, но Наташе показалось – чтобы замаскировать неловкость. – Я слышал, вы говорили о своих планах слегка сместить область научных интересов… – «Все куда проще! Онсамхочет от меня избавиться!» – пронеслась ликующая мысль. Наташа почувствовала, как радость долгожданного освобождения разбегается по телу приятно покалывающими точками, пузырьками шампанского. От предчувствия желанного исхода у нее скрутило живот. Она сама показалась себе в этот момент такой легкой, невесомой – улетит, если не будет держаться за ограждение.

– Да! Я немного устала от текущей темы исследования и с удовольствием рассмотрю другие проекты, если, конечно, вы отпустите меня, – ответила Наташа, расцветая роскошной, как бриллиантовая диадема, улыбкой победительницы жизни.

– Не смею подрезать вам крылья, – Георгий Алексеевич улыбался тоже, но будто растерянно, – рано или поздно ученики покидают своего учителя, как бы тому ни хотелось удерживать их подле себя. В добрый путь!

Он сделал движение вперед, и Наташа поняла, что сейчас он обнимет ее. Совершенно искренне она ответила на призыв бывшего с этой секунды руководителя, едва не повиснув на нем.

– Как же я вам благодарна! Спасибо! Спасибо за все! – шептала она, чувствуя, как глаза наполняются теплыми слезами. Хорошими. Слезами искупления. Георгий Алексеевич тоже выглядел растроганным; он решил, вероятно, что Наташа наивна, чиста и не поняла намека; он порадовался, что их намерения столь удачно совпали, и в человеческом отношении чувствовал к своей нерадивой ученице лишь симпатию и благодарность, как и она к нему.

Он всей душой любил биологию, но понимал, что другие имеют право не любить ее так, как он, и это не делает их хуже.

Возвращаясь в обеденный зал, Наташа спиной ощущала молчание Егора. Как раскаленный шар. Как сгусток темноты. Он все понял; он знал, что потерял контроль и теперь, даже если он сможет его вернуть, ничего уже не исправить. Наташа уйдет.

Из института и, возможно, от него.

Глава 18

Зал был исполнен в стиле японского минимализма. Соломенные циновки, бумажные ширмы. Из декора – разноцветные веера и стилизованный чайный сервиз на крохотном столике.

От обычного студийного зала этот отличало наличие здоровой деревянной перекладины под потолком.

Пока Наташа, задрав голову, изучала странный элемент, из-за ширмы вышел мужчина средних лет, одетый в черные штаны свободного покроя и рубаху, подпоясанную на манер каратистов веревкой.

– Ковбой, – представился он.

– Прозвище, – пояснил Елизар Наташе, – все известные мастера имеют прозвище, это типа личного бренда.

– Ок, – сказала Наташа, – мне его так и называть?

Елизар кивнул. Наташе почему-то показалось смешным обращаться к человеку «ковбой». Но раз уж он сам так хочет – черт с ним.

Ковбой жестом пригласил Елизара за ширму, где на табуретке сидела связанная девушка. В обвязки ног, рук и спины вплетены были живые розы. Наташа была не слишком позитивно настроена к БДСМ вообще и к связыванию женщин в частности. Они и так много страдают по жизни: от родов, от болезненных месячных, от тяжелых пакетов, от кухонных ножей, от садистских косметических процедур вроде шугаринга… Зачем, скажите на милость, их еще пороть, вязать веревками и невесть как изгаляться?

Но, пришлось признать Наташе, девушка изумительно смотрелась в обвязке. Как она сама относится к своему положению, оставалось тайной – на склоненное лицо падали волосы. Елизар не спеша установил свет, ширму за девушкой, чтобы обеспечить фон, обошел вокруг в поиске хороших ракурсов.

Ковбой разглядывал Наташу. И было в его разглядывании что-то, не сулившее ничего хорошего. Его темные пристальные глаза будто искали на ее теле места, куда руки хотят положить веревки. Чтобы поскорее сделать Наташу послушной, неподвижной – беспомощной. Она воспользовалась своим правом ассистентки – находиться рядом с Елизаром. И при случае с удовольствием за него спряталась.

Следующую обвязку Ковбой изготавливал на модели прямо на глазах фотографов. Его руки четко и изящно накладывали веревки, петля за петлей, делали узелки, плели и стягивали. Наташа подумала, шибари-мастер похож на паука, а девушка – муха, ненароком угодившая в красивые, но смертоносные сети. Елизар фиксировал и процесс, и конечный результат.

Искусство петель

Наташа наблюдала за лицом девушки. Ковбой убрал назад ее темные глянцевые волосы и закрепил веревкой. По лицу модели бродило выражение сонного умиротворения, кажется, она даже улыбалась, но улыбка не превращалась в движение мимических мышц, а оставалась внутри – запертая, горячая.

– Надеюсь запустить сайт через неделю, – сказал Ковбой, – я скоро опять в Москву, хочу привлечь побольше питерских клиентов.

– Понял, постараюсь обработать вне очереди.

– Я плачу хорошие деньги.

Ковбой говорил с Елизаром, но смотрел, не отрываясь, на Наташу. Она подумала, что именно такой взгляд мерещился князю Мышкину в смуте петербургских улиц. Тяжелый, вязкий, как черная смола.

Модель ничего не говорила. Вообще ни слова. Она молчала на протяжении всей фотосессии. Это тоже насторожило Наташу. Когда съемка кончилась и Ковбой развязал девушку, она нырнула в просторную майку и на цыпочках скрылась за ширмой. Не попрощавшись. Наташу не оставляла странная мысль, что Ковбойне разрешилдевушке общаться с фотографами, и от этой мысли стыла кровь.

Елизар болтал с Ковбоем, расставляя студийное оборудование по местам, делился соображениями по поводу раскрутки в соцсетях, целевой аудитории и прочего. Ковбой дружелюбно и вполне приятно ему улыбался. Когда Наташа и Елизар собрались уходить, страшная метаморфоза произошла снова. Ковбой чуть помедлил в дверях зала, пожимая Елизару руку. А на Наташу посмотрел темным обволакивающим взглядом и, кивнув в сторону груды веревок на полу, обмякших мертвыми змеями, спросил:

– Хочешь попробовать?

– Что? – не поняла Наташа, чувствуя холод паники, поднимающийся откуда-то из живота.

– Шибари. Это только выглядит жутко. – Ковбой улыбнулся. – На самом деле очень приятно. От давления веревок на кожу тело начинает вырабатывать эндорфины… В большом количестве.

Наташа застыла. Не сводя с нее размягчающего, расплавляющего взгляда, Ковбойубеждалее,уговаривал.

– Ты познаешь глубокое расслабление… В больших городах так важно иметь островок спокойствия. И наслаждения…

«Соглашайся, все равно заставят», – щелкнуло в голове. «Тебе это не надо, беги на фиг», – морозило в животе.

– Тебе понравится, давай, возьми мою визитку. – Голос Ковбоя связывал похлеще джута. Наташа уже открыла рот, чтобы сказать «да»…

–Нет, – громко и чеканно произнес Елизар. – Она не хочет. Пошли. – Не успела Наташа сообразить, как он выволок ее в коридор.

– Извини, – сказал Елизар уже на улице, по пути к метро, – я не предполагал, что тебятриггернет. Некоторые так развлекаются. Разнообразят жизнь. Девушки платят Ковбою нормальные деньги за это.

– Подожди, так он просто хотел, чтобы я емузаплатила? – Наташа остановилась.

– Конечно. Он набирает себе в Питере клиентскую базу. Я ему сайт помогаю делать…

– То есть он не хотел менязаставить, – точно не слыша, повторила Наташа, – он просто хотелденег.

– Да, – Елизар смотрел на нее растерянно и чуть грустно, – такие популярные мастера, как он, не вяжут бесплатно.

– Я бы дала ему денег, – выпалила Наташа с прорвавшимся негодованием, – за то, чтобы отстал!

– Ты точно не его клиентка, – покачал головой Елизар, – поздравляю, кстати, с защитой.

– Спасибо, – Наташа рада была перевести тему, – я сказала научному руководителю, что собираюсь уходить. Никогда в жизни не чувствовала себя так хорошо, как в тот миг, когда он меня отпустил. Знаешь, я, кажется, поняла, что такое настоящая свобода. Понимать, что тебе нужно. Лишь решения и действия, подчиненные этому пониманию, могут приносить удовлетворение. А все остальное происходит зря. И просто отнимает твое время. Или мучает тебя.

До метро оставалось совсем чуть-чуть, метров двести. Перейти дорогу – и вот оно. Время для встречи, вытребованное у жизни, теснящей Наташу делами, важными и пустыми, со всех сторон, стремительно заканчивалось. Они остановились на светофоре. Елизар молчал, какие-то размышления явно смущали его.

Наташа решила, что он чувствует себя виноватым за инцидент с шибари.

– Как ты понял, кстати, что сама я не смогу уйти от мужика с веревками? Что мне нужна помощь? – спросила она.

– Догадался. По пульсации жилки у тебя на шее, – неохотно объяснил Елизар, – я видел, тебе было страшно. А напуганные люди часто совершают поступки, о которых потом жалеют.

– Я всегда на все соглашаюсь, даже если не хочу соглашаться, – зачем-то призналась Наташа, – спасибо, что ты меня там не оставил.

Елизар посмотрел на нее долгим пытливым взглядом.

– Пожалуйста. Я и сам не хотел, чтобы ты там осталась.

Наташа хотела спросить почему, но поняла: вопрос глупее некуда. В груди откуда-то появилось тепло.

Светофор зажегся зеленым, но они продолжали стоять на краю тротуара. Лишь сдвинулись в сторону, пропуская толпу.

– Ты знал, что я не смогу отказать тебе?

– Ты про фотки без платья? – Он улыбнулся уголком рта.

– Черт возьми. Ну ты и нахал. – Это прозвучало глупо и нежно, как в романтической комедии. Наташа улыбалась. Она и сама не знала, сердится она или ей смешно. Тепло в груди росло, разливалось по всему телу, закипало на кончиках пальцев и на губах.

– Ты так смотришь, точно сейчас проглотишь меня.

Елизар в шутку побежал от нее, она побежала за ним… Фотоаппараты на плечах мешали обоим. Конечно, он ей поддался. Хотел быть пойманным. Догнав, Наташа схватила его за куртку и развернула к себе. Притянула ближе. Воздух, которым они дышали, стал общим. Мгновение повисло. Вселенная сфокусировалась прямо на них. Мимо шли люди, спешили, толкли мартовское снежное пюре. А двое на тротуаре так и стояли в кадре у вечности, не шевелясь. Елизар не отстранялся, но и не делал ничего сам. И Наташа поцеловала его.

Первые недели после защиты были посвящены решению организационных вопросов. Наташа сама написала стенограмму, заполнила несколько анкет для ВАК, накупила пакет канцелярии для ученого совета (секретарь обмолвился, что ее не хватает). У Егора тоже тянулась какая-то запара. Занятость обоих позволяла тлеющему конфликту между супругами не переходить в острую фазу.

Но Наташа оставалась настороже. Она знала, что муж все такне оставит.

Она ждала, что он спросит, и он спросил:

– Ты позвонила тому профессору, другу Георгия Алексеевича?

– Нет. – Наташа сделала вид, что сосредоточенно разбирает бумаги.

– Ты же собираешься устраиваться к нему

– Пока слишком много других дел, – Наташа продолжала копаться на столе, не глядя на мужа, – я не думала об этом.

– О чем ты тогда думала? – воскликнул Егор.

«Почему Елизар стал писать реже». Но мужу об этом явно знать не стоило.

– Надо определить твое будущее, – дополнил Егор с нажимом, – я хочу, чтобы ты как можно скорее позвонила тому профессору насчет нового направления.

– По-моему, очевидно, разговор про новое направление был просто уловкой, чтобы спихнуть меня с текущего места. Тот профессор наверняка уже сидит и придумывает отмазку, почему он меня не берет. Я бездарный биолог.

– Получается, ты не собираешься ему звонить? – язвительно осведомился муж.

– Нет, – подтвердила Наташа, стараясь оставаться спокойной. – Я раздала долги. Маме, тебе тоже. Я свободна. Вы хотели, чтобы я защитилась. Получите и распишитесь. Большего я не обещала.

– Ты должна посвятить свою жизнь науке! Логично, имея степень кандидата, продолжать исследования! Ты заложила такой фундамент! Зачем? Чтобы все бросить?!

– Не надо вести себя как коллектор, у которого проценты растут произвольно и непомерно. Долг выплачен. Все.

– Кстати, о долгах. Ты обещала маме теплицу еще в том году. Откуда ты возьмешь деньги, если не устроишься на новое направление?

Егору удалось поймать Наташу за кончик чувства вины. Он всегда безошибочно нащупывал эти кончики. Наташе до сих пор стыдно было за ложь и опрометчивые обещания перед полетом на фестиваль. Не дав ей продохнуть, Егор продолжил наматывать пойманную ниточку на свой палец:

– Деньги не самое главное, – произнес он меланхолично, –мнеты обещала, что займешься наукой и перестанешь дурить… Больно скоро ты отказываешься от своих слов…

Наташа приготовилась к обороне. Как бы не так! Больше она не позволит собой манипулировать.

– Более того, – продолжал Егор, – я тут на днях в обеденный перерыв загуглил твой фестиваль. И узнал, что дорога для участников платная. Получается, ты меня обманула?

Наташа похолодела. ПрежденикогдаЕгор не интересовался ее творческими вопросами, воспринимая все исключительно с ее слов.

– В чем еще нельзя тебе верить? Ни в чем? – Егор встал со стула и приблизился к Наташе. – Я обнаружил у тебя на ноутбуке какие-то левые папки, полные фотографий. Кто все эти люди? Что это вообще?

– Ты рылся вмоемкомпьютере?

– Он такой же мой, как и твой. Моя вещь, купленная намоиденьги. Я тоже могу им пользоваться. Что тебя возмущает?

– Ноутбук –личнаявещь.

– Мы семья. В семье не должно быть ничего личного. И вообще, не перетекай на другую тему. Ты не ответила, что это за папки.

– Ничего особенного. Просто картинки из Интернета… – Наташа понимала: ложь звучит нелепо, но ничего другого не приходило в голову.

– Картинки, значит… – Егор хмыкнул, не поверил, ясное дело. – Держишь меня за дурака? – Он резко приблизился и заглянул Наташе в глаза взглядом, полным ненависти. А потом протянул руку ладонью вверх и потребовал: – Дай мне телефон. Я проверю историю твоих транзакций.

– Нет! – вскричала Наташа, вжимаясь в стену. – Ничего я тебе не дам! Ты не имеешь права! Никакого права! Ты как моя мать!

Страшный призрак в налипших комьях жирной земли и мокрых раскисших листьях окончательно слился с образом стоящего перед нею мужа – в голове у Наташи прояснилось от вспышки негодования, точно от молнии.

– Она вздохнуть мне не давала! Она обыскивала мои вещи!

Егор подошел к столу и взял ноутбук. Наташа хотела продолжить обличительный монолог, но что-то в его движениях показалось ей угрожающим, и она умолкла.

Егор открыл окно.

– Что ты собираешься делать? – спросила Наташа, делая шаг по направлению к мужу.

– Я должен наказать тебя.

Егор выглядел спокойным, но в глазах его плескалась чернота.

Весенний холод, идущий от окна, добрался до Наташи. Она ощутила его кожей ног.

Егор взял ноутбук и медленным, красивым движением, будто предназначенным для кино или спектакля, выкинул его с шестого этажа.

– Нет! – воскликнула она, прижимая ладони к лицу. – Нет!

– Да, – удовлетворенно произнес Егор, – надеюсь, теперь тыдействительноперестанешь дурить и станешь меня слушаться.

Наташа не могла пошевелиться. В ее голове разом всплыли все страшные репортажи про мужей-маньяков, запирающих своих женщин в подвалах, отрубающих им руки, убивающих их и расчленяющих. Егор таким не выглядел. Он производилхорошеевпечатление. Зрелый мужчина. Деловой, положительный. Готовый помочь бабульке с чемоданом на лестнице в метро. Тесть души в нем не чаял. Подруги были уверены, что рядом с ним Наташа в безопасности. Что же с ним произошло? Почему его суть обнажилась только сейчас? Будто бы кто-то выдернул пробку, и кошмары, долгие годы надежно запертые, запечатанные, полезли наружу, толкаясь и перегоняя друг друга. Прежнего Егора больше не существовало. Перед Наташей, плотоядно прищурившись и расслабленно опершись одной рукой о подоконник, стоялочудовище. Беспринципный и безжалостный, упивающийся своей властьюманьяк.

Наташа лихорадочно вспоминала все советы жертвам насилия, залетавшие в ее информационное поле. «Молчать и не провоцировать дальнейшую агрессию». «Подождать, пока агрессор успокоится, взять документы, детей, необходимые вещи и бежать». «Сделать вид, что вы согласны с агрессором, чтобы выиграть время и найти выход…»

Егор закрыл окно и пошел к Наташе. Встал вплотную, склонился.

– Ты позвонишь профессору? – Она захлебывалась в его дыхании, как в кипятке, так близко находились их лица; ей не хватало кислорода.

– Да.

– Извини, – Егор отступил на два шага, – я не хотел применять такие жестокие меры. Но тывынудиламеня. Я должен был остановить тебя, пока ты не наделала глупостей. Я должен был воспрепятствовать тому, чтобы ты испортила себе жизнь.

Внутри Наташи все клокотало от злости, все бурлило и пенилось, поднималось – восставало против лицемерия, бреда и насилия. Но она сдержала себя во имя исполнения плана. Нашла в записной книжке номер профессора, которому не собиралась звонить.

– Слушай, – сказала она мужу, отправляя вызов. – Здравствуйте. Говорит Наталия, бывшая аспирантка Георгия Алексеевича…

За время пятиминутного разговора выяснилось, что ставок в лаборатории нет, но коль скоро при личной встрече внезапно откроется большая человеческая симпатия между завлабом и новой сотрудницей, «что-нибудь придумаем», руки нужны, работать некому, девочки сидят в декретах, мальчики бегают на подработки, ну и, понятно, рекомендация Георгия Алексеевича не пустой звук – она непременно будет учтена.

– Он пригласил меня на собеседование, – закруглив разговор, сообщила Наташа мужу.

– Замечательно. – Егор успокоился. Образ чудовища слинял с него скоро и совершенно, как принт с дешевой футболки. – Вопрос решен, теперь и чайку можно попить. – Он улыбнулся. И от этой его улыбки, спокойной и домашней,как всегда, у Наташи зашевелились волосы.

– Можно и чайку, –

Звук собственного голоса напугал ее. Как будто это не она говорила, а транслировал встроенный в нее репродуктор. Губы шевелились, слова громоздились в воздухе, но ее самой в них не было. Она притаилась где-то глубоко, где не появилось еще речи, спряталась. Она расставляла на столе чашки, блюдца, сахарницу, и в голове у нее ясно высвечивались, одна за другой, детали побега.

После чая Егор уселся в кресло читать статьи, как всегда, и Наташа под предлогом уборки прошлась по всем комнатам – нашла и сложила в сумку необходимые ей и Алёше вещи. Сумку она, воспользовавшись походом Егора в туалет, осторожно выставила из квартиры на лестничную площадку.

– Ты куда ходила? – спросил он. – Я слышал щелчок двери.

– Мусор вынесла, – ответила Наташа, изо всех сил стараясь отогнать панику, что металась по краю сознания, кидалась, как нечисть, как навь, хватала холодными цепкими руками. Свои кроссовки Наташа тоже предусмотрительно вынесла на лестницу. И теплый комбинезон Алёши.

Погода для побега не самая удачная. В окна прилетает гроздьями ледяной дождь, и сидеть бы дома, согревая руки чашкой сладкого какао и проникаясь жалостью к вымокшим с ног до головы доставщикам пиццы. Еще и сумерки; свет фонарей в полотне сырости похож на желтый дым. Может быть, остаться? До каких пор? На день, на два? Пока Егор не убедит ее, что работа у нового профессора интересная и перспективная? Пока не закроет Наташу еще на несколько лет в клетке своих убеждений? Алёша может простыть на дожде и весеннем ветре. Ерунда. Наташа не будет шататься по улице. Она возьмет такси и поедет к Ире. Лучшая подруга не выставит за порог. Тем более с ребенком.

– Я поднимусь к соседке на минутку, у нее тоже малыш, у нас градусника нет, а мне кажется, Алёша какой-то слишком горячий.

– Он со сна просто, долго спал, дай его сюда, – деловито проговорил Егор, – что же ты такая растяпа! В доме все должно быть. Сколько раз я тебе говорил… но ты все не слушаешь, мечтаешь о чем-то, что ли, пока я распинаюсь…

Наташа поднесла Алёшу мужу. Тот положил руку на головку младенца.

– Да обычный он! Хватит уже людей будоражить. Сиди дома.

Наташа будто услышала, как внутри нее, треща, рушатся опоры самообладания, как перекрытия в горящей избе. План А провалился, и срочно нужен другой.

– У тебя рука безошибочно определяет температуру? Если она субфебрильная, рукой не поймешь.

– Он не горячий. Успокойся, пожалуйста. Я посижу с ним. Хочешь, иди погуляй.

Наташа падала в бездну вместе со своим планом, точно с оборвавшейся веревочной лестницей. А если Егор понял, что она хочет сбежать? Понял, но молчит. И намекает, что если она от него уйдет, то больше не увидит сына?

– Я могу пойти погулять с ним.

– Но он же больной!

– Ты же сам сказал, что здоровый.

Алёша, вокруг которого ничего не менялось, не двигалось, и только скучные взрослые что-то обсуждали друг с другом, недовольно захныкал. Егор поморщился и протянул его Наташе.

– На, капризничает, покорми его.

– У нас смесь закончилась. Пойду, попрошу у соседки немного.

– Ничего у тебя нет, – проворчал муж, – как так можно жить, с дырой в голове, ничего не держится, там забыла, тут забыла, не купила, закончилось…

Наташа, пользуясь моментом, вышла с Алёшей в прихожую. У нее участился пульс, жар прихлынул к лицу. Она была в одном шаге от вожделенной свободы. Напряженность момента пьянила.

– А это что? Не смесь? – раздался из кухни голос Егора. Мгновение спустя он вышел следом, держа в руках початую коробку, которую она, волнуясь, забыла на столе.

– Она просрочена, – проговорила Наташа, чувствуя пульс горлом.

– Ты спишь на ходу, что ли? – фыркнул Егор. – Никакого порядка в вещах, в продуктах, в режиме дня. Зачем держать просроченную смесь? Понятно, почему тебя привлекают художники, поэты, прочие тунеядцы. Которые пьют по ночам и спят до полудня. И спокойно смотрят на голые тела. Когда нет порядка, нет и развития. Нет вектора, нет цели. Есть только бесконечная и бессмысленная суета. Пошлость, порок и деградация.

«Скоро все закончится, скоро, – говорила Наташа себе, – эти бесячие нотации, это навязчивое воспитание. Мне достаточно. Я выросла, дорогой». Она ждала, что муж наговорится и уйдет обратно в комнату. Но он, как назло, продолжал стоять в прихожей и нудеть, вальяжно раскачиваясь с пятки на носок.

– Тунеядцы, кстати, от слова «втуне», то есть «зря», – проговорил он с наслаждением, ожидая произвести эффект своим глубокомыслием.

Наташа смотрела на мужа и не могла понять, когда и как все могло так сильно измениться. Егор был прежним: те же глаза, волосы, скулы, волевая ямочка на подбородке… Но куда же пропали все ее чувства? Где та огромная любовь, от которой она, казалось, могла задохнуться? Долгие годы Наташины глаза застилал морок, и теперь он спал. Она любила в Егоре продолжение своей матери и его же ненавидела. Она вышла замуж, чтобы обмануть смерть. Но смерть обмануть нельзя.

И человек, стоящий перед нею, на самом деле ни в чем не виноват. В силу особенностей характера он умудрился свить вокруг нее плотный кокон отношений, в которых ей казалось, что все по-старому, что смерти нет. И Наташа сознательно выбирала этот кокон. Вместо самостоятельности, вместо ответственности, вместо взрослых решений. Так сказала психологиня Инесса. И Наташа не сразу сумела это принять.

Ее побег заденет Егора за живое. Клюнет в самую сердцевину его существа, в нежную, теплую, пульсирующую мякоть гордыни. Возможно, Егор попробует ее вернуть. Чудовища не любят упускать добычу. Наташа должна быть готова.

– Что же ты со мной не споришь? Не защищаешь своих художников? Помнится, прежде ты так на меня смотрела – казалось, сожжешь сейчас. – Егор облокотился на дверной косяк. Вид у него был вполне благодушный, нисколько не подозрительный. Наташа изо всех сил пыталась вести себя как обычно.

– Надоело говорить одно и то же. У каждого свои глаза. И там, где один видит жопу, другой видит искусство.

Алёша захныкал. Наташа качнула его на руках.

– Он голодный, иди уже, – сказал Егор миролюбиво. И улыбнулся. – Пусть тебе мерещатся цветы там, где я вижу жопы. Я все равно тебя люблю…

У Наташи заныло сердце. Никак невозможно было определить, разгадал ли муж ее план и коварно нацелилоружиеили верил в то, что говорил.Нет, ты же видела его глаза, когда он выкинул твой ноутбук!

Сейчас глаза Егора были совершенно другими. Они гладили Наташу по лицу, по плечам. Они источали тепло и радость.

– Ты

Наташа почувствовала, как решимость быстро покидает ее, точно вода – треснувший сосуд.

Ты должна была запомнить его глаза, чтобы никогда не забывать.

– Я благодарен судьбе за встречу с тобой.

Еще немного, совсем немного, и Наташа останется. Еще минута. Еще пара нежных фраз.

– Мы с тобой как два пазла, совпавшие выпуклостями и впуклостями!

Если бы Егор не ляпнул эту банальную нелепость, Наташа осталась бы. Точно. Но смешное слово «впуклость» вызвало раздражение, всего на миг. На секунду. И этой секунды оказалось достаточно, чтобы спастись из сладкого морока наведенной нежности.

Егор ушел в комнату – читать статьи, как собирался. Вечерами будней он читал их, и ничто не могло нарушить устоявшийся миропорядок.

Наташа вышла за дверь. Обулась, подхватила припрятанную сумку и вызвала такси. Над двором висел синеватый вечерний сумрак, голые ветки, подсвеченные фонарями, казались трещинами в небесном куполе, в кожуре мироздания. Одинокие жирные капли то ли с деревьев, то ли с крыши громко стучали по серой мокрой ледяной корке.

Смотря в непроглядную тьму и непогодь, Наташа снова начала сомневаться в своем решении.

Она стояла под козырьком, прижимая к себе ребенка, втайне надеясь, что такси не придет, что Егор выглянет в окно и все поймет – что явится любая внешняя причина, способная все отменить… Но такси пришло.

– Детского кресла у меня нет, – рявкнул водитель в оконную щель.

– Я могу… я могу не ехать, – пробормотала Наташа несмело. Будто в очередной раз спросила судьбу: быть или не быть?

– Черт с ним, садитесь, штраф с вас, если что.

В обволакивающем тепле машины, под успокоительную музыку, тонкой струйкой сочащуюся из автомобильного приемника, Наташа почувствовала себя увереннее.

Она написала Ире, что едет и нужно срочно поговорить. Та удивилась, но не отказала. За окном скользили городские огни – точно кто-то тряхнул небо и звезды осыпались, как дешевые стразы, покрыв землю густым слоем. Алёша на руках у матери пригрелся и задремал. В какой-то момент, краем глаза прочтя надпись на проскользнувшем мимо щите «Все только начинается» – это была реклама какого-то фильма, – Наташа окончательно осознала себя в новом качестве. Она свободна. Больше нет никого, кто сказал бы ей, что следует делать и чего не следует. Нет никого, кто отругал бы ее за неправильное решение. Нет больше дела, которым она занималась из-под палки. А есть только город, покрытый ледяной коростой. И холодный весенний дождь. И туманная надежда на поддержку подруги.

Такси свернуло во дворы и захромало по разбитому асфальту. «Вы приехали», – сообщил навигатор приятным женским голосом.

– Привет, ну и погодка! – Ира не поленилась выскочить из подъезда. – У нас домофон сломался, проходите скорее.

Подруга пахла домом, уютной теплой комнатой, пледом, домашней едой и стиркой – той устроенной жизнью, под какую просится пошлое обобщение «женское счастье». Наташу, теперь подвешенную над бездной, это и завораживало, и отвращало. Она провожала подругин затылок задумчивым взглядом. Кто знает, с чем приходится мириться Ире во имя существования этого лампового мирка? Кто знает, что терпит она от партнера? И долго ли это продлится? А может, Ире действительно комфортно в ее отношениях. И это Наташа рассуждает как жертва насилия, видит везде подвох и притаившихся за шторами монстров.

– Привет, – поздоровался из комнаты Ирин муж, – какими судьбами?

– Мне тоже очень интересно, но сначала – горячий чай. Ты просто не представляешь, что там творится! Кто же пытает гостью с порога. Согреется, перекусит и все нам расскажет.

Из кухни вальяжной походкой выступил пушистый серый кот. Он гордо нес свой хвост, держа его вертикально, – будто павлин, у которого от всего великолепия осталось единственное, но, без сомнения, восхитительное перо.

Наташа достала телефон, предусмотрительно поставленный на беззвучный. Пять непринятых от Егора. Он уже заметил ее исчезновение. Она не ожидала, что это случится так скоро. Что он будет делать? Пойдет к соседке? Выше этажом действительно жила Маша с девочкой, ровесницей Алёши, вот только Наташа с ней на самом деле практически не общалась. Пару раз погуляли с колясками возле дома. Мамские темы Наташе быстро наскучили, а на новый уровень отношения с соседкой не вышли, остались на внешней орбите разговоров о погоде и «привет-привет». Не с каждым человеком даже в случае симпатии происходит дальнейшее движение к близости. Наташа много размышляла, отчего так. «У электронов в атоме, чтобы они встали на одну орбиталь, должны быть противоположные спины, а у людей – сходные беды с башкой», – шутил Елизар.

Телефон опять завибрировал. Наташа быстро убрала его, чтобы не заметила выходящая из кухни Ира.

– Проходи давай! Чай на столе.

Наташа присела на край кухонного диванчика, посадив рядом Алёшу. Одной рукой придерживая ребенка, чтобы он не уполз, второй Наташа взялась за теплую ручку кружки. Алёше новая обстановка пришлась по вкусу. Обнаружив бахрому, свисающую со скатерти, он ухватил ее и принялся обсасывать.

– Вы надолго? Ты так и не объяснила, что случилось. Ты как будто нервничаешь? Все в порядке?

– Не совсем. У тебя можно развести смесь? – Наташе мучительно неловко было просить о помощи. Как могла, она оттягивала этот момент.

– Конечно! Какой разговор! – Ира загремела посудой, подбирая кастрюльку для стерилизации рожка и соски.

– Я ушла от мужа, – выдохнула Наташа, собравшись с силами.

– Ты серьезно? – Ира застыла посреди кухни с чайником в руках. – Как тебя угораздило? Побил, что ли? – Подруга смазала Наташу сочувственным взглядом. – Почему раньше не говорила? Мой бы его вразумил. У вас же ребенок. Как так-то?

– Да погоди… Не бил он. Ты же знаешь… Моя работа в институте, кандидатская. Я никогда этого не хотела. Все с его подачи. Я честно собралась уйти. А он опять на собеседование заставил записаться, куда я не хочу.

– Так это ж хорошо! – огорошила Ира. – Я вот постоянно своему пеняю, что он не мотивирует меня на развитие. Сама я ленивая жопа. И вечно жду хорошего дружеского пинка. А кто еще, кроме мужика родимого, его выдаст? Ты давай не дури. Как сына без отца растить собираешься?

– Он разбил мой ноутбук. Это достаточный повод?

Ира шумно выдохнула.

– Что ты натворила? Пьяная, что ли, пришла? Гульнула?

– Я? – Какое-то чувство внутри подсказало Наташе, что подруга задала ейнеправильныйвопрос. Неадекватный. Такой вопрос уместен был бы, наверное, но в каком-то другом мире, в котором она жить больше не хочет. – То есть если бы твой муж схватил твою вещь, в которой вся твоя жизнь, твои записи, твои наработки, и швырнул

Ира замялась.

– Я не знаю… Да этого и не могло бы быть. – Она выпрямилась, как будто обрела вдруг опору, и продолжила бойче, звонче. – Я бы неспровоцировалатакое отношение. Я не напрашиваюсь никогда. Непростая наука – семейная жизнь. Иногда нам, женщинам, и помалкивать стоит, и уступать. Мудрой надо быть тоже, мягкой… Не пилить мужика, не чепушить, голодным не держать… Под горячую руку не лезть.

– Получается, ты думаешь, я этозаслужила? – Наташа ужалила подругу кривой ухмылкой. Ира отвела глаза.

– В семейной жизни конфликты надо сглаживать, а не раздувать. Особенно, если дети…

Наташа будто бы хотела возразить, но сглотнула и отвернулась. Кипяток поспел, Ира собралась лить из чайника в рожок:

– Сколько?

– Сто двадцать.

Технические реплики чуть ослабили напряжение.

– Хочешь, мой муж с ним поговорит? Хочешь, я поговорю? – примирительно предложила Ира. – Я уверена, не существует проблем, которые невозможно решить диалогом. Можно пересмотреть траты, переехать в другую квартиру, если тебе некомфортно, я не знаю, конечно, что там у вас… Можно обсудить и интимную жизнь… что не устраивает. Если делать шаги навстречу, любой конфликт раскладывается на одну или несколько уступок. С твоей стороны. И с его…

– Наш конфликт экзистенциальный, а не бытовой, – пояснила Наташа с горькой усмешкой.

– Это как?

– Он видит жопу там, где я вижу искусство. И наоборот.

– Ну-у… – протянула Ира. – Такое вообще не должно влиять на жизнь. Важны вопросы, которые вам совместно предстоит решать. В какой садик отдать сына, в какую школу. Занятия с логопедом, бассейн. Ипотека… Отпуск. А всякие высокие материи… Их и задвинуть можно подальше. Ради актуальных вещей. У меня пара знакомая есть. Она верит в Бога, такая вся православная, в церкви молится, постится, а он – нет, атеист. И ничего, живут…

В кармане у Наташи снова зажужжало. Она знала, что это муж. Но доставать телефон при Ире не стала. Карман набухал холостым гудением; оно росло, становилось гуще, норовило вылиться из кармана и наполнить Ирину кухню; гудение распространялось по телу Наташи, входило в каждую клетку. Ей казалось, она вся прошита много-много раз, туда и обратно, зигзагом на машинке «Зингер», так долго длилась молчаливая пытка входящим вызовом.

– Отношения всегда лучше сохранять, чем разрушать, – сказала Ира.

– Даже если они разрушают тебя?

– Что тут у вас, девочки? – В кухню запросто вошел Ирин муж в трусах. Он прошел мимо плиты, взял со сковородки кнель и размашистым движением отправил в рот.

– Не хватай, на тарелку положи, – проворчала Ира.

А Наташа вспомнила, что она ничего не ела. Кажется, с самого утра. Ирин муж с удовольствием жевал кнель, стоя у стола. Следом он отправил клочок вырванного из батона мякиша. На нем были боксеры, и он весь был в них ясен, как античная скульптура. И от этого стало как-то неловко и неприятно.

– Ты ешь как бомж, уйди, – сказала Ира, очевидно желая прогнать неуютное чувство от трусов.

– Секретничаете? Ну ясно. – Выходя, муж прихватил со сковородки еще одну кнель. Наташа была благодарна, что Ира не стала развешивать ее жизнь перед своим благоверным. Не стала просить мужа поговорить с Егором, как предлагала вначале. Не стала делать из личного общественное.

– Знаешь, сколько раз мы ругались? Но после каждой ссоры я смотрю на него и будто снова влюбляюсь.

В контексте трусов и бесцеремонной расправы с кнелями Ирино романтическое откровение прозвучало забавно. И опять стало неловко.

– Мы завтра уезжаем, – сказала Ира, пряча взгляд в мелких хлопотах с чаем, – сегодня ночуешь у нас, это не обсуждается. Льет как из ведра. А потом…

– Я разберусь, – Наташа сунула Алёше рожок, – спасибо тебе.

Неизвестно, правда ли Ира собиралась уезжать вместе со своим античным мужем или просто не готова была брать на себя роль приюта для жертв насилия. Скорее второе, но Наташа не обижалась. Наивно было бы с ее стороны полагать, что кто-то, пусть и лучшая подруга, примет ее, свалившуюся как снег на голову с вещами и младенцем.

– Хочешь кнели? – предложила Ира, будто бы извиняясь. Вероятно, за то, что не хочет быть приютом.

– Хочу, – радостно согласилась Наташа.

Хотя бы один вечер можно не тревожиться о крыше и желудке. Уже позитивная новость. А там она что-нибудь придумает. Сама.

За окном рушился дождь. В кухне было тепло, сонно и горела желтая лампа.

Глава 19

– Проходи, – Андрей, раздвигая рукой сигаретный дым, точно тюлевые занавески, приблизился к окну и открыл форточку, – слышьте, абобусы, не курить здесь, на лестницу валите, поняли, девушка пришла с ребенком.

На ковре у дивана по-турецки сидели два кудлатых парня без футболок. У каждого в одной руке был джойстик от игровой приставки, в другой – банка пива. Рядом стояла огромная миска с хабариками, валялся пакет из «Пятерочки», в котором угадывались очертания доброй дюжины пивных банок. На диване возлежала Вика, флегматично щелкающая знакомым розовым айфоном. Между тонюсенькими, ослепительными пальцами тлела тонкая сигаретка, предоставленный сам себе пепел падал прямо на диван.

– Тебя это тоже касается, кис. – Андрей склонился к дивану, нежно забрал у Вики окурок и потушил его, жестоко ткнув алой мордочкой в миску.

Наташа мялась, не садясь и не снимая слинг, – не решалась становиться частью особенной жизни этой комнаты. Впрочем, когда ночевать негде, привередничать не приходится.

– У нас в шкафу есть матрас, его богатые соседи летом в хорошую погоду на помойку вынесли, и я сразу забрал, так что не бойся. – Андрей добыл откуда-то потертую простынку с больничным штампом и постелил на дальнем от Вики краю дивана. – Вот, для ребенка, мы в машинке стирали, ты не думай. – Казалось, не воспользоваться столь самоотверженным гостеприимством – грех. Едва ли здесь нашлось бы нечто более чистое, чем предложенная подстилка. – Все лучшее – детям, – с удовольствием заключил Андрей.

Размотав слинг, Наташа поняла, что Алёша обкакался.

– Ванной воспользоваться можно?

– У нас тут всем все можно, – королевским тоном провозгласила Вика, изящно закидывая ноги на спинку продавленного и облезлого дивана так, словно находилась она не в зачуханной коммуналке, а в люксе отеля «Риц», – у нас тут типа хиппи-коммуна…

– Живи сколько хочешь, – пригласил Андрей, – только не жри много. Со жрачкой напряг у нас. – И заржал.

Наташе постелили за шкафом, игравшим роль естественной перегородки в огромной комнате, но это не спасало. Всю ночь до нее долетал пьяный смех, мелодии из игр и бестолковая возня – ходили курить, по одному и скопом, шаркая, препираясь;

Обитатели комнаты жили без распорядка, без плана, без обязанностей. Такую жизнь в некотором смысле можно назвать счастливой, поскольку ни одна неприятность не напрягает сама по себе, без связи с прочими обстоятельствами и временем. Подгоревшая гречка, похмелье и вечно занятый душ представляются проблемами, когда нужно бежать на работу, но если работы нет, можно сварить гречку еще два раза подряд и дважды же ее подпалить, можно поставить стул возле двери в ванную и восседать на нем до победного, можно вообще не рыпаться, ничего не варить и никуда не ходить, лежать на продавленном диване, большими кусками хватая из вселенского эфира дзен и запивая его холодным кипятком из мутной литровой банки.

Наташа проснулась глубоким днем: в комнате бродил жидкий свет, Алёша настойчиво ревел, лохматое облако заглядывало в окно, как седой бородач в женскую парную. Погода была какая-то мутная, и оттого в комнате тоже было мутно, сумрачно и лениво. Викина нога, Викины волосы и сонная Викина рука свешивались с края дивана, как подвядшая ботва. Андрей закатился в изгиб; клубочком на другом краю пристроился еще один чувак, и с ними со всеми диван походил на булочку для хот-дога, начиненную черт-те чем.

Внезапный стук сотряс массивную дверь комнаты.

– Эй, вы, там, хватит дрыхнуть! Чуть квартиру не сожгли! Уроды! Нарики!

Вика томно приложила ладонь ко лбу.

– Ох, там кто-то пришел… Разберись, Андрейка… Мне что-то плохо…

Стук повторился с нарастающей силой.

– Думаете, я так просто отстану? Пока не уберете, не слезу с вас!

Андрей, привалившись к спинке дивана, месил собственное лицо ладонями, точно это было свежее тесто. Растопыренными пальцами он убрал назад челку, фыркнул и ступил на пол, хрустнув некстати подвернувшейся банкой из-под пива.

– Э-э-эй! Я сейчас дверь сломаю! – Сосед матерился сплошной струей, как из огнемета. Андрей какое-то время стоял на пороге и вежливо слушал, а потом просто закрыл дверь с каменным лицом, как дверцу пустого холодильника. Щелкнул замок. Снаружи обрушилось несколько ударов. Сосед бесновался в коридоре, но вскоре утих.

– Андре-е-ейка… Сходи мне за со-о-оком, – протянула Вика.

– Денег нет, – мрачно констатировал Андрей.

– Пива не осталось? – спросил чувак, поднявшийся из-за спинки дивана. Он выглядел так, будто его прополоскали в сточных водах и высушили в аэротрубе.

– Утихни, нет. – Андрей сделал жест рукой, и чувак снова осел вниз, как зомби, успокоенный крестным знамением.

Вика расчесалась найденным на полу обломком гребня и вернулась додавливать диван.

– Что же так хрено-о-ово…

– Давайте фильм посмотрим, – предложил Андрей.

– Было бы пиво, – тоскливо вздохнул чувак.

У Наташи завибрировал телефон. Она убрала его под матрас. Наташа никого не хотела слышать. Дважды уже звонила Ира. Убеждала подругу поговорить с Егором. Интересовалась, понимает ли Наташа, что значит воспитывать ребенка без мужчины. Стращала бедностью и беспросветным одиночеством, потому что «разведенки с прицепом никому не нужны, сама понимаешь». Возможно, и сейчас звонит она.

Подруга, называется. Почему люди вообще так любят друг на друга давить под предлогом любви и добра? Не лучшее ли добро – оставить человека в покое? Чтобы у него в голове наконец осел весь мусор, вздымаемый сквозняками чужих советов, он расслабился и понял, что ему действительно нужно?

Наташа кормила Алёшу из рожка, сидя на матрасе. Фоном продолжался какой-то разговор, но для нее будто бы на минимум выкрутили громкость мира, превратив его в гудение на грани слышимости. Мощный поток мрачных мыслей затопил ее разум. Пульс сбился, затрепетала жилка на шее, как маятник на зеркале машины, мчащейся по бездорожью; перед глазами взорвался черный салют, на лбу и висках выступил липкий пот. На мгновение Наташе показалось, что она умирает. Инфаркт? Инсульт? Усилием воли она заставила себя рассуждать трезво. Паническая атака. Всего лишь. Вполне ожидаемая реакция организма на события последних дней.

За секунду Наташа овладела собой и приказала себе глубоко дышать.

Одна. В городе. С ребенком. Без ноутбука, вместе с которым разбились вдребезги творческие планы на ближайшие месяцы… Хорошо хоть, фотоаппарат цел. Так и лежит у соседки снизу.

Пока Наташе не за что уцепиться в жизни. Нечем убаюкать пронзительный ужас перед бесконечностью вариантов. Что-то заставило ее уйти от Егора, из института, вырваться из удушающих объятий будничных привычек, оказаться здесь… Она не могла подобрать этому название, найти определение, нооногнало ее вперед. Оно пока ничего ей не давало, оно разрушало, а не созидало, это тайноенечто, но, как ни странно, оно вселяло надежду, и в этом заключалось ощутимое преимущество нынешнего положения перед всем, что происходило до.

– Завтра я схожу на работу и принесу денег, – сказал Андрей, – а пока так сидим.

Реплика, вырванная из контекста, вернула Наташу к действительности. В самом деле, надо отблагодарить ребят. Они оказали ей посильно радушный прием. Не все, как выяснилось, на такое способны.

Через крохотную потаенную прорезь из подкладки куртки Наташа вытащила мятую пятисотрублевую купюру. С собой она прихватила остатки «продуктовых» денег, выделенных Егором на месяц. В телефоне со вчерашнего дня лежали зловещие СМС: «ты сбежала и ограбила меня», «подумай, на что ты будешь жить», «ты же ничего не умеешь», «все, чего ты достигла, я оплачивал своим горбом», «голод не тетка, быстренько прибежишь».

Купюры, не пересчитывая, Наташа засунула в куртку, вспоров ее в одном месте маникюрными ножницами. Бабушка так делала от воров в девяностые годы. И почему-то на стрессе, не думая особо, так же сделала Наташа. Денег было мало, вряд ли они стоили грозных слов, брошенных вдогонку мужем, но что для успешного человека пустяк, плата за скромный ужин – для научного сотрудника средней руки вполне себе состояние. Наташа сняла с купюры приставшие к ней волокна

– Держите, – она протянула деньги Андрею.

– Ух ты, – просиял чувак, – сходи в «КБ», купи десять нашего, по акции.

– Мне соку, – сказала Вика.

– Он прав, если потратимся на сок, пива меньше будет, – проворчал Андрей.

Вика, надувшись, отвернулась к спинке дивана.

– Уже уходишь? – спросил Андрей Наташу. И в его голосе пробилось сожаление, теплое и какое-то тяжелое, вязкое.

Наташа не понимала до конца – почему, но знала точно: ей нужно уходить. Ей нужно искать новое место, двигаться. Пока вертится внутри это маленькое колесико надежды на лучшее. Пока никто не пихает в него палки и не выставляет перед ним камни. Пока есть дорога и желание идти.

Наташа слушала длинные гудки, а после них вежливый комментарий оператора, что абонент не отвечает (будто бы сам звонящий тупой и не догадывается об этом), и так же, как и вчера, как и позавчера, отец не отвечал. Наташа готова была заплакать. Сменил номер? Хронически нет денег? Или там, в его новой счастливой деревенской жизни, мобильный телефон вообще бестолковый лишний аксессуар?

Ключи от папиного жилья Наташа в горячке не подумала взять с собой. Они лежали в ящике коридорной тумбочки в квартире Егора.

Оставалось нагуглить какой-нибудь женский кризисный центр. Или позвонить Елизару. Прежде он никогда не отказывался ей помочь. С машиной, с обработкой фото, просто утешить удачной шуткой. Но после поцелуя общение поутихло.

Да и просьба, с которой Наташе предстояло к нему обратиться, тянула на целую жизнь, на ответственность, наотношения.

Нужно ли ему это?

Судя по всему – нет.

«Если бы я нравилась Елизару хоть чуточку, вряд ли один поцелуй спугнул бы его. Но я совсем не жалею. Пусть мне горько сейчас, этот поцелуй подарил мне ощущения, каких я раньше не знала. Я поцеловала того, кого выбрала. Выбор стоит дорого – я рада за него заплатить… Потому что иначе я бы не узнала, что в моей жизни все было не так, потому что выбирали за меня. Я бы не узнала, что счастливой могу стать, только выбирая сама…»

Наташа с восхищением и нежностью думала про Татьяну из «Евгения Онегина»: в те далекие пушкинские времена, когда не было феминизма, когда для женщины существовало лишь два пути: замуж или в монастырь, а репутация и выбор жениха определяли всю дальнейшую жизнь, – какой же надо было быть исключительно отважной, чтобы написать мужчине письмо с признанием в любви! А эти болваны-девятиклассники, как всегда, ничего не поняли.

Почти месяц жила Наташа в квартире отца, вскрытой с помощью грубой физической силы сочувствующего соседа. В металлической двери и хороших замках жилище родителя никогда не нуждалось: ломаная мебель и тараканы – совсем не то, на что могли бы польститься воры.

Быт постепенно налаживался: Наташа купила на «Авито» манеж, чтобы обеспечить Алёше маленький островок чистоты среди хлама и плесени. Она выносила мусор мешками, вымыла полы и окна, разобрала кухню и вызвала сантехника, чтобы прочистить трубы.

За работой ей пришла мысль, что можно такого попросить у Елизара, не навязываясь, не становясь обузой и ни на что не намекая.

Ноутбук. Раз он программист, наверняка в технике понимает и сможет нарыть ей какой-нибудь старенький, простой, в долг, конечно, чтобы она могла иногда работать – находить клиентов и снимать их за деньги. Почему-то сейчас, полуголодной, практически раздетой (до сих пор она не отважилась забрать у Егора свои вещи), без ясных перспектив и планов, сидящей в запущенной квартире с тараканами и грязными вещами, Наташе казалось, что онасможет.

Все сможет. Сама.

Елизар, прочитав длинное и, естественно, не один раз перенабранное, всячески отполированное сообщение, ответил почти сразу.

Пообещал все сделать. Извинился за долгую холодность в сообщениях, написал, что болели родственники. Какие, не уточнил.

Егор, видимо, отчаявшись вернуть Наташу, прислал счет за пломбы, поставленные ей стоматологом в прошлом году.

«Если ты меня бросила, то у тебя не должно остаться ничего, купленного на мои деньги!!!»

Уже через три дня ноутбук был добыт, Елизар назначил Наташе встречу, чтобы его передать.

Сославшись на занятость, он предложил ей приехать к нему.

Жил Елизар в новостройке, к которой пришлось пробираться через поплывший уже под весенними дождями пустырь. Наташа считала жителей новых домов более успешными и целеустремленными. По ее наблюдениям, так и выходило. Среди них куда меньше было пьяниц, вредных пенсионеров и унылых жалобщиков, какими полнились родной НИИ и окрестные пятиэтажки. Еще бы, когда тебе нужно зарабатывать вдвое больше, чем тебе хватало бы на жизнь, чтобы выплачивать взносы по ипотеке, это о-го-го как мотивирует.

Не ясно, в чем было дело: в тайном ли брожении соков, начавшемся в темных, мокрых, неподвижных древесных стволах, в игре ли мягкого света на поверхности парковых луж, но, несмотря на зимний совершенно пейзаж – голые ветви, плотную снежную корку на газонах, – ни у кого не оставалось сомнений: кругом весна!

И тело отзывалось весне: легче вставалось по утрам, больше, казалось, стало сил на повседневные пустяки…

И было еще кое-что.

От предвкушения встречи с Елизаром у Наташи щекотало в груди, в животе, по всему телу – будто лопались под кожей бесконечные пузырьки лимонада.

Так было на каникулах в девятом классе, когда Ира с девочками пригласили в гости парней и спрятали Наташу в шкаф, просто так, пошутить. Андрей пришел с парнями, все сидели на диване, пили дешманский «Колокольчик», хи-хи, ха-ха. А потом Андрей вдруг сказал:

– А Наташка где? Тухло без нее как-то… – И сердце взорвалось радостью, и под кожей пошли рождаться сверхновые, искря и рассыпаясь. Наташка едва не вылетела из шкафа. Но раньше времени нельзя было – испортила бы шутку… И сидела она – как заряженный конденсатор, как теплая бутылка шампанского, как соленый томат: чуть тронь кожицу – брызнет сок.

Во взрослой жизни у Наташи такого больше не было. Ни с юношами на курсе, ни потом, с мужем. Ее чувственный дар спал ледяным сном и воскрес лишь теперь – нежданно, неосторожно, некстати.

Ноутбук оказался мощный и почти новый.

– Даже не думай отказываться, – сказал Елизар, – на плохом ты не сможешь обрабатывать фотки. И он будет все время ломаться.

– А этот не будет?

– Не исключено. Но ты всегда сможешь позвонить мне.

– То есть ты не хочешь слишком часто меня видеть? – пошутила она.

– Я хотел бы видеть тебя каждый день, – сказал он серьезно и отчего-то грустно, – идем, прогуляемся немного.

Он кивнул в сторону «Лахта Центра», видимого из его микрорайона очень хорошо, захватившего полнеба.

День был пасмурный, пепельный

Продрогнув, зашли в пекарню, притулившуюся в крохотном чуланчике на углу циклопической новостройки.

Елизар, не спрашивая, сунул Наташе высокий, приятно согревающий руки стаканчик.

Продолжили путь. Казалось, они прошли уже так много, что давно должны были дойти до башни. Но она будто оставалась на том же месте.

Финский ветер ставил дыбом длинные и острые, точно осока, пряди волос на голове Елизара.

– Куда мы идем? – спросила наконец Наташа.

– Никуда, – просто сказал он и остановился. – Ты замерзла? Хочешь домой?

– Мне пора уже, – смутилась Наташа, – я сына оставила с подругой.

– А-а-а.

С неба упало несколько капель. Елизар набросил капюшон. Погода намекала – пора прощаться.

Елизар стоял, смотрел на Наташу, точно собирался что-то сказать, но все никак не решался.

– Я понимаю, самобичевание мое ничего не исправит, – начал он наконец, – но я действительно вел себя как мудак. Я позволил себе, нам, зайти слишком далеко, заигрался.

Наташа стояла посреди тротуара, вцепившись обеими руками в стаканчик «кофе с собой», уже почти пустой и остывший, точно он мог удержать ее, если вдруг она начнет скатываться в бездну…

– Ты была замужем, и я подумал… Кто же знал, что все так повернется. Общение с тобой доставляет мне огромное удовольствие, Туся… Но я женат.

Наташа почувствовала, как внутри поднимается отчаяние.

Вот в чем подвох.

Экспериментатор безжалостно швырнул в ледяной бак успевшую расслабиться, пригревшуюся в ладонях крысу.

Елизар женат.

Теперь он просто развернется и уйдет, домой, к жене, возможно, к детям, оставив ее ни с чем, пустой и новой, прозрачной, потерянной; ведь почти все, что в ней было, он пересмотрел и растряс, но ничего не предложил взамен.

– А если я не справлюсь? – спросила она. Уже ничего не стесняясь и почти шмыгая носом.

– Не справишься с чем? – В его глазах качнулись грустные блики, как в трамвайных окнах облачным днем.

– С фотками, с работой… С жизнью.

– Так никто с ней не справляется, – ответил он, продолжая улыбаться, – несет она и несет, а мы выруливаем, как получится. Ты уже смогла так много, я удивлен. Ты талантливая ученица и очень быстро растешь. У тебя большое будущее в фотографии. Думаю, больше моего собственного…

Наташа стояла, обнимая ладонями картонный кофейный стаканчик. Ей казалось – ледяной ветер срывает, закручивает и уносит реальность, как старые афиши, оставляя ее одну в черной холодной пустыне, даже без звезд.

Вот сейчас, именно сейчас, поняла Наташа, ей нужна, крайне необходима, жизненно та сила, о которой говорила мама, которую мама воспитывала в ней кислым яблоком вместо леденца, которую выпестовала настойчивостью и завышенными требованиями, – сила ростка, пробивающего асфальт, желание выживать, несмотря ни на что, умение оставаться позитивной, даже если получается не так, как хочешь.

Умение не сдаваться, когда все пропало.

Спасибо, мамочка.

Вечером, уложив Алёшу, Наташа открыла ноутбук. На «Яндекс. Диске» обнаружилось много давних бэкапов и один относительно свежий – исходники с фотосессии бабушки с тазиком.

На заре обучения Наташа прилежно бэкапила все, следуя совету Елизара, и сейчас до скрежета зубов жаль было, что потом она стала относиться к этой рекомендации более легкомысленно…

Сон не шел.

Туся. Этим ласковым и необычным производным от имени Наташу не называл никто. Туся.

Изображение на мониторе зарябило, расплылось.

«Общение с тобой доставляет мне огромное удовольствие, но…»

И, чтобы забыть о том, что произошло, чтобы не думать, не вспоминать, не расстраиваться, не загадывать, Наташа принялась обрабатывать странные, страшные, почти фантасмагорические фотографии сумасшедшей старухи.

Эпилог

До городского кладбища можно было дойти с коляской примерно за час.

Уже полгода Наташа жила в квартире отца, но еще ни разу не отважилась навестить мать. Ей казалось, среди могил неуместна коляска, будто бы демонстрировать продолжающуюся жизнь перед мертвыми невежливо или вроде того, хотя жители окрестных районов так привыкли к кладбищу, что гуляли по нему, как по парку, или срезали через него путь к автобусной остановке. Ранним осенним утром после чашечки ароматного кофе, всем телом ощущая бодрость, кайфуя от своего здоровья и сил, поучительно лишний раз вспомнить о бренности существования во плоти.

Наташа несколько раз проходила половину пути или чуть больше, но потом возвращалась. Каждый раз ее побуждало повернуть назад ощущение нечистоты собственных мыслей. Во что бы то ни стало она хотела преодолеть расстояние до кладбища, думая о матери только хорошее, храня к ней легкость в сердце и улыбку в душе.

Она старалась смотреть на вращающееся колесо коляски, иногда это помогало придать мыслям нужный окрас.

День – ясный, сухой – выдался из тех, в какие особенно хочется жить и накатывает трогательное сочувствие к мертвым, что они уже не видят всего этого. Солнечный свет играл на спицах колеса, свиваясь в невесомую золотую пряжу, несуществующую, зыбкую, как воспоминание…

Мать брала Наташу с собой в лес, сажала в развилку корявой сосны и кормила с ладони теплой земляникой, нежной, как свет между деревьями. Наташе было три, и она полнилась любовью, как полнился ею лес с его цветами, грибами, мхом, птицами. Наташа купалась в счастье. Наташа сама была счастьем. Она видела. Так, как мама смотрела на нее, можно смотреть только на счастье. У мамы были самые мягкие руки, когда она сажала Наташу на дерево, мама улыбалась светло и ярко, выпавшие из-под панамы мамины волосы сверкали.

На памятнике немного вырос мох. Никому не было до него дела, и мох чувствовал себя в своем праве. Памятник был старый, его ставили еще бабушке. Мама хотела лежать со своей мамой, и урну, как она и просила, прикопали сбоку, под плиту.

Живая мама в воспоминаниях Наташи сменилась грустной картинкой заброшенной могилки.

Убедившись, что Алёша спит, Наташа поставила коляску на тормоз и принялась разгребать сухие листья вокруг памятника общественными граблями, стоявшими неподалеку у оградки. Эта монотонная работа приглушила мысли. Тишина на кладбище какая-то особенная, поневоле чувствуешь трепет. И не хочется говорить. И не приходят на память мирские дела и пустяки.

Венки рябин с оранжевой листвой обвили небо над Наташей, будто фоторамка.

В кармане завибрировал телефон.

Неизвестный номер. Спамеры, конечно. Кому Наташа еще нужна? Ни такта, ни совести. Никаких границ. Врываются со своими косметологиями-стоматологиями

Наташа положила телефон на скамеечку. Он продолжал вибрировать.

Настойчивость! Может, это адвокат, которого свекровь грозилась подключить к разводу?

Наташа протянула руку, собираясь сдаться, но звонок прекратился. Номер заканчивался на три восьмерки, почему-то это запомнилось. Наташа подержала телефон в руках, будто ожидая, что позвонят снова.

«Если это адвокат, газовик или еще кто-то, у кого дело, а не мозгосверление, он наберет снова».

Никто больше не позвонил.

«Тем лучше».

Наташа положила телефон в карман. Пользоваться им на кладбище ей тоже казалось неуместным, как и приходить с коляской. Она взяла грабли и продолжила сметать в кучу листья: свежие, яркие, глянцевые, как открытки, и прошлогодние – неузнаваемые, полуистлевшие, похожие на горелую бумагу.

Мамина фотография запылилась, и чтобы четко увидеть лицо, Наташе пришлось протереть гладкий выпуклый овал салфеткой.

На фото маме было лет сорок, и она улыбалась, как всегда улыбаются мертвые люди на кладбищах, – по негласному обычаю живые всегда выбирают самое жизнерадостное из лиц для памятника, не странно ли…

Наташа присела на корточки. Провела пальцами по холодной эмали. Потрогала нежный, как плюш, островок мха на неотшлифованном срезе камня.

В чем из этого больше теперь матери? В фотографии? Или во мхе? Или в юной совсем рябинке, не толще шариковой ручки, выглянувшей из-под могильной плиты?

А может, ее здесь вообще нет?

Наташа подняла глаза наверх, где между деревьями сияло невозможной своей глубиной нежно-синее небо.

Мамины руки поднимают Наташу, сажают на плечи, и так идут они из леса через поле. Трава маме по колено, иногда по пояс. Справа и слева плывут, качаются в такт материным шагам пышные, как обрывки облаков, головки лабазника, тонкие камышики тимофеевки, розовые метелки иван-чая – вдали его столько, что он сливается в сплошной нежный свет, словно небо с утра позабыло на поле кусок зари…

Наташа уже сонная, она держится за мамину голову и смотрит вперед, вдалеке маячат дачные дома, еще одна маленькая роща, серебристые фантики речных затонов. Наташа парит над этим миром. Ей кажется, она так высоко, выше всех. Солнце наползает из-за края панамки, как огромная добрая черепаха…

«Я люблю тебя, мамочка», – шепчет Наташа, обнимая материну голову.

«Я тебя тоже, моя девочка». – Мама целует голую Наташину коленку с болячкой от падения со стула.

«Навсегда?»

«Навсегда».

Наташа медленно идет по тротуару вдоль кладбища, толкая перед собой коляску. Мысли ее далеко. Она не сразу возвращается в реальность, ощутив вибрацию мобильного в кармане.

«Ну кто опять?»

В углу рта появляется и исчезает недовольная складочка, как запятая.

Косметология? Или стоматология?

Номер заканчивается на три восьмерки.

Этот человек уже звонил. Адвокат? Газовик?

– Слушаю вас.

– Здравствуйте. Наталия? – Мошенники и спамеры всегда так спрашивают. Может, пошутить, сказать, что зоопарк или цирк. А у клоуна сегодня выходной… Славик любит с мошенниками шутить и рассказывает потом на обеде. – Меня зовут Лера, я контент-менеджер молодого глянцевого интернет-издания, – бодро продолжала звонящая девушка. – Наше руководство заинтересовал ваш блог. Особенно проект «Красота некрасивых женщин». Мы хотим заключить с вами контракт! Скажите, пожалуйста, интересно ли вам предложение?

– Сколько это стоит? Мне нужно будет что-то платить?

– Не очень поняла вопрос. Или я не туда попала? Вы автор фотографий женщин, больных раком, бездомных, женщин, занимающихся тяжелым физическим трудом?

– Я, – подтвердила Наташа.

– Отлично! Мы предлагаем вам сотрудничество!

– Серьезно? – До сих пор Наташе казалось, что звонящая или мошенница, или прикалывается.

– Конечно!

– У меня нет денег на дорогу. У меня маленький ребенок… Я не могу никуда ехать.

– Мы можем оплатить вам билеты, – заверила звонящая, – это совершенно не проблема! Ребенок тоже, не думаю, что большая помеха.

– Вы меня так усердно убеждаете, будто хотите заманить в какой-то сомнительный блудняк… Если бы это действительно было настолько выгодно, к вам бы очереди стояли…

– В том-то и дело, – продолжала назвавшаяся Лерой несколько удивленно, – нам не нужны очереди, нам нужны именно вы! Ваш взгляд, ваш стиль, ваши идеи!

Понемногу, точно сквозь запотевшее стекло, которое постепенно отогревается, снова обретая прозрачность, до Наташи начало доходить,что именноей предлагают.

– Точно не надо будет никаких вступительных взносов?

– Никаких! Ну так вы согласны?

До сих пор Наташа думала, что такие звонки полным неудачникам с предложением чумового контракта бывают только в кино и в книгах. Это же классика: вот бедный честный герой, страдавший в течение всех двух часов фильма, метавшийся от одной надежды к другой и всюду осмеянный, в отчаянии, на самом дне, и тут появляется внезапно, в тихом сиянии купюр и пузырьков шампанского, бог из машины в виде какого-нибудь контент-менеджера…

– Да, – сказала Наташа. У нее были еще сомнения, у нее тряслись руки и коленки, ей казалось, что назвавшаяся Лерой сейчас рассмеется или отключится. Или произойдет обрыв на линии и никто не перезвонит. Потому что чудес не бывает.

– Спасибо. С вами свяжется мой коллега по поводу билетов.

Или бывают? Или, может быть, чудо – закономерный финал истории, в которой герой, страдая, но не сдаваясь, копит некую таинственную энергию, духовную валюту, что превращается потом в судьбоносный звонок? Кто знает…

Даже стоя на платформе с билетами в руках, Наташа не до конца верила в происходящее. Небо и листва казались ей слишком яркими, отсветы городских стекол, солнечные блики – слишком прекрасными, даже подсолнечная лузга и засохший голубиный помет на асфальте имели очарование и смысл. Запах вокзальной копоти, жирный, крепкий, соседствовал с запахом дешевого кофе и пережаренного масла. Наташа жадно и радостно вдыхала эту забористую смесь. Так пахли перемены к лучшему.

Алёша в новой курточке и компактной дорожной коляске выглядел не по возрасту серьезным и сосредоточенным. Он останавливал на лицах, ботинках, тарахтящих мимо чемоданных колесиках нездешне мудрый взгляд круглых сизых глаз и не отводил, точно читал во всем вневременную горнюю суть, принесенную его душой откуда-то из-за грани бытия, из-за порога смерти.

Покачиваясь, точно в лодке, на полке плацкарта, убегающего в осенние леса необозримой родины, Наташа задремывала, обнимая Алёшу. Постукивала ложка в дорожном стакане соседа, шелестели чьи-то пакеты, пахли носки и съестные припасы. А где-то в неведомой дали светило щедрое летнее солнце. Шмель пристраивался к склоненной чашечке марьянника, жарко и лениво становилось от его монотонного гудения.

Во влажной низине изумрудным пухом покрывал землю полевой хвощ. Лютики, морковник, тысячелистник, мышиный горошек, луговая герань, сныть в солнечных пятнах уже просохли, а в тени стояли сонные, тихие, в прохладном дыму росы. От леса начиналось поле, и

Мать стояла на краю поля и смотрела на Наташу. Обе не говорили ничего, в том пространстве не существовало слов. Они говорили тем, что было прежде речи. Между ними являлось все ясно и просто, как часто является во снах.

Мать пошла вперед по полю, изредка оглядываясь и легким жестом руки приглашая с собой Наташу. Ее болоньевые штаны, в которых она обычно ходила в лес, чуть слышно шуршали, соприкасаясь со стеблями травы, и это был единственный звук.

Мать остановилась и обернулась.

Наташа подняла руку в прощальном жесте. Щекотные метелки лугового мятлика отбрасывали тени на ее голые ноги.

Мать склонила голову и глядела на Наташу с нежностью и сожалением. Потом она повернулась и пошла, и звук касания травы с болоньей удалялся, становился тише, тише.

Мать уходила, и туман, постепенно сгущаясь вокруг удаляющейся фигуры, делал ее тающей, нечеткой. Уже нельзя было наверняка сказать, кто это там, вдалеке, в панаме, в темно-синих штанах с длинной палкой грибника. Мать исчезала.

Наташа стояла на краю леса и не шла за ней.

Приложение

Чат жюри фотоконкурса.

Номинация «ню».

Belaya_akula: номера 11, 12, 13 однозначно заслуживают внимания, 4 можно подумать, 22, 25 и еще криповые фотки, загруженные за 5 минут до конца приема работ, тоже вышли в финал, бывает же… 17 и 19

Black_gun: 11, 12, 13 это Маркович. Узнаю его почерк. В каждом сезоне выше всех на голову. Стабильность!

Mara: Че за криповые фотки? Я не долистала еще, простите, вчера тяжелый день был, ночь еще хуже. У меня ребенок опять вирус подцепил в садике (

Black_gun: Бабка в баньке! Я как увидел, чуть со стула не упал.

Belaya_akula: Ребенку давай эхинацею. Отличное средство. Мой вообще школу не пропускает.

Viki: Марковичу хватит почивать на лаврах. Его работы идеально вписываются в наши ожидания.

Black_gun: Они безупречны технически.

Viki: Потому всегда есть соблазн отдать ему первое место. Мы привыкли к его стилю, нам комфортно в той парадигме искусства, которую он выстроил. А обнаружение нового – всегда выход из зоны комфорта.

Lost~door: У нашего конкурса определенная аудитория. Мы не можем сильно шатать зрительские ожидания. Я тоже думаю за 11, 12, 13, серию «Оленёнок на водопое», потрясающий сеттинг – чистое горное озеро. Маркович, как всегда, не поленился отвезти модель к черту на рога ради уникальных снимков. Меня восхищает его стремление к совершенству в каждом кадре! У него и модель безупречна, и композиция, и пейзаж…

Viki: вот эта безупречность меня лично и смущает.

Belaya_akula: Я сейчас еще раз посмотрела, в бабке что-то есть. Особенно та фотка, где только таз, и отражение лица в тазу, и свет такой холодный, белесый, странный…

Black_gun: Она мрачная, эта серия. И она как бы не про женскую красоту. Хочется закрыть ее и забыть.

Viki: Не кажется ли вам оскорбительным для женщин клише, к которому все уже так привыкли, что не замечают, как оно проскальзывает в сознание, будто красота – определяющее женщину свойство? Вот, скажем, говорят в компании про знакомого парня, что у него новая подружка, которую никто еще не видел, и первый вопрос, даже не на языках, а в мыслях у всех, в воздухе: а она красивая?

Не кто она по профессии.

Не сколько она зарабатывает.

Не большая ли у нее машина.

Не есть ли у нее научная степень / премия / свой бизнес.

Не является ли она почетным членом чего-то там…

А красивая ли?

Это оскорбительно.

Lost~door[в ответViki]: C'est la vie)

Mara[в ответBlack_gun]: Ты неправ. Я вот сейчас присмотрелась… Фотки вызывают сильные чувства. Они не на 100 % приятные, это да. Но они важные. Во взгляде этой старухи что-то такое, что заставляет задуматься.

Black_gun: О чем?

Mara: Задуматься вообще. О вечности. О своей жизни. О том, что лично ты делаешь каждый день, чтобы не быть говном.

Viki: Точно. Взгляд у бабки одновременно и ясный, и будто ничего не видящий, пустой, ласковый как бы и при этом страшный… Интересно, как фотограф этого добился? Думаете, модель слепа?

Lost~door: Ну и зачем нам такое? Спонсоры не поймут.

Mara: эта фотка как бы учит. А фотки Марковича – просто красивые фотки.

Black_gun: Может, зрителю не надо, чтобы вы его чему-то учили. Ему хочется позитива, легких молодых женских тел.

Belaya_akula. Спор о том, должно искусство учить или не должно – вечен. Мы его сейчас тут на терабайт разведем…

Viki: Заметьте, мы спорим тут только о Марковиче и бабке с тазиком. Фотки остальных финалистов как бы выпали из обсуждения… У кого-то есть еще предложения?

Black_gun: Маркович лучший. У него три фотки вышли в финал. Одна из них особенно сильна, где девушка слегка касается пальцем воды и по ней начинают расходиться круги, еле-еле, чуть-чуть… а вокруг вода гладкая, как стекло. Будто Маркович заговорил ее, волшебник!

Mara: Бабка с тазиком это прорыв. Она вызывает больше эмоций, чем все фото Марковича вместе взятые. Потому я голосую за нее.

Lost~door: Ей далеко до работ Марковича во многих отношениях. Она сделана менее опытным человеком, это видно. Качество страдает. Шумы есть. Мы не можем рисковать репутацией конкурса. Прежде мы давали первое место признанным мастерам.

Viki: Разве задача нашего конкурса не находить новые неожиданные грани красоты? Ставить под сомнение прошлые убеждения? Давать дорогу новым взглядам на кадр? Маркович снимает классно, не спорю. Но мы все это уже видели. Бабушку с тазиком мы видим в первый раз.

Жюри фотоконкурса. Номинация «ню», личная переписка

Первый чат

Mara: мы с Вики будем голосовать за бабку. Мужики топят за Марковича. Твое мнение решающее

Belaya_akula: [эмодзи «задумчивость»]

Mara: ты еще не решила, за кого будешь голосовать?

Belaya_akula: Нет. Я ребенка на кружок везу

Второй чат

Black_gun: Неужели тебе не кажется, что абсолютное эстетическое удовольствие от созерцания фотографии и есть смысл творчества?

Belaya_akula: Поняла, к чему ты клонишь. От бабки тоже можно получить эстетическое удовольствие. Просто приходишь к нему более сложным путем.

Black_gun: «Ню» фотография создана очаровывать, а не пугать… Страшная эта бабка. Мне, на нее глядя, трижды плюнуть хочется. И перекреститься.

Belaya_akula: Сильное художественное произведение – зеркало, которое тебя отражает. По-настоящему великое – бездонная сокровищница. Каждый унесет ровно столько, сколько сможет унести.

Первый чат

Mara: Мужикам, понятно,

Belaya_akula: прсти за ошибкт

Я на светофоре печатаб как прлучаеся, ты права в чем то да

Наше общество помешани на сексе и женщина сексуальные обьективирована

Mara: Именно! Голосуя за Марковича, мы предаем самих себя!

Belaya_akulaставит на сообщение реакцию «палец вверх»

Июнь – декабрь 2023

Послесловие автора

Я прошу прощения за этот текст у всех биологов, биохимиков, у всех преподавателей, аспирантов, студентов, изучающих эту прекрасную науку, готовых посвятить свою жизнь вечному поиску и неустанному вопрошанию природы. Биология такая, какой она изображена здесь, существует исключительно в сознании главной героини. На месте биологии в истории Наташи могло быть любое другое дело, биология тут, в сущности, ни при чем. Всякое дело прекрасно, если делается с прилежанием и любовью. Уродливо лишь насилие: оно способно искривить, исказить, испохабить – сделать уродливым все, к чему прикоснется.

Примечания

Речь о писателе Джордже Мартине и герое его саги «Песнь льда и огня».

Здесь: точка (лат.).

Компактные пробирки, которые используются в лабораторной практике для хранения, транспортировки и центрифугирования биологических образцов.

Мысли разумно, выгляди безупречно (англ.).

Английский актер театра, кино и телевидения, певец.

Здание или отдельное помещение при медико-биологическом учреждении, предназначенное для содержания лабораторных животных.

Отсылка к рисунку «Нетерпеливый прелюбодей» художника Обри Бердслея.

Настроение, состояние (англ.).

Отсылка к рисунку Поля Гюстава Доре «Иллюстрация к Библии: ангел приносит пищу и питье пророку Илии».

Студия цифрового дизайна (англ.).

Строки из песни «Навылет» исполнителя PLC. Автор слов – С. Трущёв.

Героиня одноименного популярного аниме о команде девочек-волшебниц.

Писательница и журналистка, автор автобиографического романа «Крутой маршрут», одного из первых литературных произведений, рассказывающих о сталинских репрессиях в СССР.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге