Дарья Лебедева

Креативное агентство «Шумер»

Дарья Лебедева

Константину Гордину, коллеге и другу, вдохновившему меня на эту повесть

Предисловие

Я работаю в офисе с девятнадцати лет, сменила множество рабочих мест и за эти годы накопила большое количество офисных впечатлений – смешных, грустных, обидных, нелепых, чуточку безумных, трогательных. Собственных и услышанных от коллег. Если вы никогда не работали в офисе, многое в этой книге может показаться вам абсурдным и преувеличенным. Те же, кто знаком с офисной жизнью, смогут рассказать подобных историй еще на несколько книг. Все персонажи вымышлены, это, скорее, типажи, собирательные образы, и совпадение с реально существующими людьми случайно.

Еще и презентация!

Однажды боги устали работать.

– Боги мы или не боги! – возмутились они и придумали выход.

Они пришли к великой проматери Нинмах и мудрому Энки и взмолились:

– Создайте существ, которые будут трудиться в поте лица вместо нас хотя бы с десяти до семи, а мы на разницу между их нищенской зарплатой и маржой будем летать самолетами бизнес-класса, отдыхать в Бразилии и на Мальдивах в пятизвездочных отелях, жить в шикарных домах, в общем, вести божественную жизнь, которой достойны.

Нинмах и Энки вняли просьбе и как‐то сели в пятничном кабаке создавать людей, чтобы те вкалывали, занимались скучным низкооплачиваемым трудом, разруливали проблемы и никогда не смогли сбросить с себя кабалу работы по найму. Поначалу мудрый Энки и преподобная Нинмах делали все на совесть: из-под их рук выходили существа ответственные, старательные, готовые работать сверхурочно и жертвовать собой ради начальства. Но потом, – слава богине Нинкаси за волшебные напитки, которые так бодрят и веселят! – слегка наклюкавшись, Энки и Нинмах утратили интерес к своим творениям. Тогда из-под их пальцев стали выходить работнички, готовые отлынивать, косячить и делать «на отвали», а также туповатые и жопорукие. Сначала казалось, что первые лучше вторых, но вышло, что идеальные подчиненные быстро перегорали и ломались, тогда как лентяи могли работать годами, худо-бедно выполняя обязанности и поддерживая созданный богами новый миропорядок.

Мы с Юриком были, скорее, из вторых, хотя откровенно не косячили, конечно, и старались все делать хотя бы неплохо.

– Так, я доделал план, пересылаю Леше. Картинки для постов – тебе на почту. Контент-план Леша утвердил – пока меня не будет, спокойно работай по нему. Фотограф выйдет, пока я в отпуске, – познакомься, расскажи, как у нас всё устроено, если получится сразу отснять что‐то на будущее – давайте действуйте. Вроде всё.

Я смотрела, как Юра кликает мышкой, закрывая приложения, и берется за машинку для самокруток. Сейчас он покурит и уедет, а я останусь одна на целую неделю. Я собиралась как следует протупить весь следующий день, благо пятница, в понедельник закинуть посты в планер, чтобы они дальше всю неделю как‐нибудь сами, без меня, и спокойно заниматься несрочными делами, почитывая в перерывах книжечку. Неделя обещала быть спокойной, разве что они наймут какого‐нибудь стремного фотографа. У них бывает. Впрочем, кое-что не дает мне покоя…

– Юр, – вкрадчиво говорю, – Леша еще презентацию по продуктам от тебя хотел, пока ты в отпуск не ушел.

Юра всплескивает ладошками, по столу разлетаются хлопья ароматного табака.

– Черт! Еще и презентация!

Но не садится обратно за стол, и у меня появляется нехорошее предчувствие.

– Сделаешь? Мне еще вещи собирать, завтра в сраннюю срань надо быть в аэропорту.

– Что? Я?

– Давай, ты справишься. У тебя еще целый день на презентацию. Верю в тебя. Пока!

Нисабы писчая братия

Во второй половине III тысячелетия до нашей эры в Шумере трудились несколько тысяч профессиональных писцов. Писцы могли быть мужчинами или женщинами, младшими или старшими, царскими или храмовыми, узкоспециализированными или широкого профиля, высокой или низкой квалификации. Иные достигали общественных высот и занимали значимые государственные должности, остальные занимались обычными повседневными бумажками и документами. Писцы всякие нужны, писцы разные важны.

В современной России, по слухам, насчитывается примерно тридцать пять миллионов офисных работников, но на самом деле нас словно звезд на небе, песчинок в пустыне, нас невозможно сосчитать. Мы тоже бываем младшими и старшими, крутыми спецами и бездарными просиживателями штанов, но молва объединяет нас в группу, именуемую «офисный планктон». Глина сменилась бумагой и монитором, стилусы – клавиатурой, но мы все так же переписываем табличку за табличкой. Прежде всего крупные города – богатые, влиятельные, «жирненькие» – привлекают в свои просторные светлые офисы клерков со всей страны. В Шумере одним из самых могущественных и процветающих городов-государств в свое время был Лагаш: там строились дворцы, храмы и дороги, тротуары выкладывались плиткой, там скапливались богатства, туда стекались обращенные в рабство пленные, там жили влиятельные чиновники и жрецы, а документы фиксировали победы, успехи, реформы, законы и божественные благословения.

В таком вот Лагаше, городе-государстве и столице нашей родины, живу и я – ничем не примечательный писец и рядовой конторский служащий.

Моя судьба была предопределена. Я ходила в школу, чтобы поступить в институт, а после пополнить ряды писчей братии богини Нисабы. Она служит писцом у великих богов, а мы – у богов помельче, называемых бизнесменами. Все происходило одинаково: в школе, в институте, в офисе день начинался с завтрака, потом дорога, потом глиняные таблички: учебные – в школе, посложнее – в институте, отчеты, планы, статьи – на работе. Окончив рабочий день, я иду домой. Что ждет меня дома? Пиво, сериал и уныние. Что будет завтра? Все то же. Утром пораньше надо встать, чтобы не опоздать. Учитель поставит в угол, преподаватель не засчитает посещение, начальник отругает и оштрафует.

Так и проходит наша жизнь с тех пор, как изобрели письменность, чтобы считать деньги. Да, дело в том, что не во имя поэзии, а ради результативного хозяйствования и эффективной экономики, планирования расходов и учета доходов изобрел человек закорючки, из которых теперь складываются презентации, email-рассылки, мотивирующие речи, продающие тексты, описания товаров и услуг, пресс-релизы, коммерческие предложения и посты для социальных сетей.

Мы – офисный планктон, офисный компост и офисная плесень, рабы на зарплате с фиксированной жизнью. Все в нашей жизни регламентировано, взвешено и точно отмерено: время для работы и отдыха, зарплата, премия, KPI и рыночная стоимость. Мы товар – и сами себя продаем. Нас покупают и сгоняют в офисы, в которых мы трудимся с

Здесь двери, столы, чахлые лианы и фикусы, кулер в углу, принтер, из которого вылезает теплая бумага (я грею об нее холодные даже летом руки, потому что кондиционер, доводящий температуру помещения до пещерной, тоже обязательный атрибут этого мира). Я пришла сюда сразу из школы. Училась в институте на вечернем и работала. Пыталась вырваться, но ничего не получалось: откуда‐то надо брать деньги на одежду, еду, оплату коммунальных услуг, поездки. Остальные, кто смог увернуться, не попасть в эту ловушку, живут и так. Как? Не знаю. Это совсем другой мир – мир свободных людей, которые пьют вино в кафе в четыре дня, проснувшись часа за три до этого. Которые одеты, накормлены, обеспечены ноутбуками и смартфонами, ездят по городам и странам, но не работают в офисе. Спят по утрам. Могут приходить на концерты, начинающиеся в шесть. Заранее, чтобы занять место. Гулять в парках в будни.

Я смотрю на них и не понимаю, как им удается жить вне этого вечного коридора. Знакомый ушел с работы полтора года назад. Я бы и месяца не протянула. А у него новый айфон, он съездил в Сочи и в Турцию. Как? На что? Возможно, дело не в деньгах. Дело в судьбе. Я не могу уйти отсюда – даже если захочу. Говорят, жизнь можно очистить от накопивших в ней несправедливости, боли и зла, вернув себя, как говорили шумеры, «в материнское лоно», то есть в исходное состояние. Многим дана эта возможность, но нам, наемным труженикам, боги присудили освобождение только на пенсии. А пока ты хоть чуточку бодр и способен работать, ты никогда не вырвешься из офисных коридоров и безотрадных опенспейсов, где утром зарождается тихий шорох клавиатуры, потом разрастается, присоединяются голоса, шум чайника, запах пережженного кофе, чьи‐то ссоры, чей‐то смех. Длится, длится и постепенно стихает. К восьми вечера снова остается только шорох. Потом последний офисный шумер уходит домой. Гаснет свет, наступает тишина.

Наших видно сразу, словно клеймо на них. Вот группа коллег, вижу их в автобусе – после работы вместе едут до метро. Болтают, смеются – а в другие дни устало распределяются по салону, садятся, встают у потемневшего окна, затыкают уши плеером и молчат. В метро – я мысленно вижу их – доезжают каждый до своей, коротко прощаются, выходят из вагона. Кто‐то проезжает вместе еще пару остановок по кольцу. А кто‐то все едет и едет – везунчик, которому удалось найти работу на своей ветке, пусть и на другом ее конце. Воспитанники мудрого бога Энки, служители великой богини Нисабы, а по пятницам – веселой и пьяной Нинкаси, на самом деле мы служим тем, кто выдает нам зарплату и милостиво дает отпуска, прощает маленькие ошибки и не увольняет за большие факапы. Они наши Энлиль и Ан, ради них мы жертвуем девятью часами в день с понедельника по пятницу.

Так вот, в пятницу, изрядно опоздав, я пробираюсь к своему столу, пока остальные, как зомби, не отрываясь смотрят в свои мониторы. Наташа Авченко с бешеной скоростью долбит по клавишам, проговаривая слова шепотом: «…волосами. Ультрапитательный уход, обогащенный незаменимыми полиненасыщенными жирными омега-кислотами три, шесть и девять, обладает интенсивным питательным и восстанавливающим…»

Тут она замечает меня:

– О, пришла! Тебя Леша искал.

Черт. Черт, черт, черт. Набираю Леше, другой рукой быстренько открывая первые попавшиеся файлы на компе, чтобы выглядело, будто я тут давно.

– Аня, да, привет, – манерно, чуть растягивая слова, и так, словно у него вечный гайморит, приветствует меня босс. – Я хотел спросить, успел ли Юра сделать презентацию перед отъездом. Он тебе ее не оставлял? Не выкладывал куда‐нибудь на общий диск?

– Нет, – честно отвечаю я, умалчивая, что он поручил эту работу мне.

Леша горестно вздыхает, как умеет только он.

– Жаль. Ладно. Ничего, – потом, помолчав, добавляет: – Знаешь, тот фотограф, который должен был выйти в понедельник… Он отказался. Мы снова в поиске. Надеюсь, в течение следующей недели найдем кого‐нибудь. В общем, работай, – и вешает трубку.

Ха-ха-ха-ха! Радуется и ликует моя душа. Иду курить на полчасика. Потом можно будет еще сварить кофейку и смаковать его, глядя в ежедневник.

Лайфхак № 1

Сделать обложку, имитирующую переплет ежедневника, обернуть ею книжку. Сидеть на работе и спокойно читать, делая вид, что тупишь в записи. Иногда для правдоподобия можно брать карандаш и черкать что‐нибудь на полях. Например, написать «Как же всё задолбало, блин!» или нарисовать цветочек.

Твой хмель волнует и будоражит!

Иногда я люблю свою работу. Вроде бы нет в ней ничего героического или даже полезного для людей. Но, бывает, мне просто нравится щелкать пальцами по клавиатуре, сочиняя связный текст о крайне далеком от собственных интересов предмете.

Вот приходит очередной заказ: надо наполнить текстами интернет-магазин бытовой техники. Тексты не ценны сами по себе, просто так принято. Они нужны для порядка и для оптимизации в поисковых системах. Людям они вряд ли интересны. Если подумать, сорок часов в неделю я пишу тексты, которые прочитает только «Яндекс». Тем не менее у начальства строгие требования к этой пустопорожней писанине, ведь именно за нее и платят нашему агентству. Мы снимаем с владельцев интернет-магазинов головную боль: им нужно продавать свои товары, а для этого надо, чтобы сайт был заполнен хорошими, качественными, никому не нужными текстами. О Нисаба! Во имя твое мы изучали письмо и науку, но кто готовил нас к такому?

Копирайтеры постоянно бдят, не изменились ли правила. Раньше надо было впихивать в тексты огромное количество ключевых слов, что превращало написание простенькой статьи о товаре в настоящее чудо, ведь ключи должны стоять в именительном падеже, а сам текст оставаться при этом читабельным. Приветствовалась легкость и непринужденность, словно копирайтер, создавая этот шедевр, не сидел, часами собирая паззл из слов и словосочетаний. Потом ветер подул в другую сторону: поисковые системы научились отфильтровывать переполненные ключами статьи и начали вдруг искать в них реальный смысл и пользу (ура, машины встали на нашу сторону, не зря мы столько лет учились премудрости у Энки, письму – у Нисабы, терпению – у Думузи, а лукавству – у его супруги Инанны).

Конечно, мы и сами частенько обесцениваем свою работу, а уж что думают о нас врачи или инженеры, представить страшно. «Просиживатели штанов», «словоблуды», «планктон», «перекладыватели бумажек с места на место». Бывают странные, но хорошие дни, когда мне вдруг начинает казаться, что и моя профессия важна, и моя профессия нужна. Но это быстро проходит, и чтобы утешить себя,

Вот сдаю текст о соковыжималках. Кажется, удачный. До конца рабдня еще часа три, можно потупить в интернет и потрындеть в соцсеточках. За час до отбоя Юре вдруг звонит начальник. Заказчик очень ждал этот текст, срочно надо выложить. Прочитал. Не понравилось. Да что не так‐то? Говорит, мало эмоций. Помилуй, Юрик, это же про соковыжималки! Какие там могут быть эмоции?! Юра подмигивает мне голубым глазом:

– Алкоголь, секс? Подумай!

– «Для получения незабываемых эмоций используйте соковыжималку как вибратор»?

Открываю статью и вписываю в каком‐то случайном месте: «Некоторые модели имеют систему прямой подачи сока – носик, под который можно подставить любую емкость, так что сок лайма попадает в стакан с почти готовым мохито, останется только добавить ром».

На следующий день уныло сижу над текстом про пылесосы для этого же эмоционального заказчика. Часов в двенадцать возвращается с совещания Юрик.

– Поздравляю! – говорит. – Мохито произвело впечатление!

Закатываю глаза в ответ. О Нинкаси, твой хмель волнует и будоражит, и даже соковыжималки пляшут под градусом, печень ликует, сердце радуется, заказчик доволен – вот какова сила твоя, богиня веселящих напитков!

– Давай сегодня выпьем что ли?

Правило № 1

Никогда не пейте с коллегами посреди недели.

Исключение № 1 из правила № 1

Только если это не Юрик. С ним можно: он подержит волосы, когда будешь блевать, вызовет такси и назавтра ни за что не спалит, отчего ты сегодня хмурая и зеленая. Хотя непременно ехидно пошутит наедине.

Нинкаси, твое творение, чудесное пивоварение

Я не люблю менять работу. Тем не менее за четырнадцать лет трудового стажа я сменила уже шесть или семь компаний. Это грустный для меня результат, но каждый раз условно приемлемое существование, когда можно годами, затаившись, терпеть в ожидании пятницы, отпуска и праздников, подвергалось переменам, сотрясавшим основы и заставлявшим устремиться в другое, более спокойное место. Когда Энлиль всемогущий, чьим повелениям послушны и люди, и боги, и менеджеры среднего звена, во гневе насылает бури и разрушения, тогда и мне пора искать другое пристанище для безветренной офисной жизни. Пока рабочие будни тихи, спокойны и предсказуемы, можно забывать о работе сразу, как покинешь контору, и наслаждаться жизнью за ее пределами. Пусть мы рабы с понедельника по пятницу с десяти до семи, но остальное время только наше, целиком и полностью. Мы можем играть музыку в клубах, писать романы, фотографировать и рисовать, гулять, заниматься спортом и быть счастливыми. И ничего, совершенно ничего в это время нас не беспокоит, потому что работа осталась на работе, а зарплата приходит вовремя, стабильно и регулярно.

Конечно, по утрам армия клерков с потухшими глазами не вызывает радости у окружающих – тех, что прозрели, поняли, осознали. Науку писцовую изучай, за это денежки получай. Мудрости мы учились у Энки, теперь в компьютер таращим зенки! Но вот окончен рабочий день, и мы свободны. А если закончилась неделя – о, совсем иначе мы выглядим в пятницу вечером! Толпы хорошо одетых, надушенных, стильных и причесанных девушек и юношей, женщин и мужчин с сияющими глазами вливаются в автобусы, метро, автомобильные пробки, идут счастливым маршем по светлым городским улицам, заполняют трактиры, таверны и кабаки, чтобы отпраздновать временное возвращение в материнское лоно, к первозданной свободе, чтобы очистить время от накопившихся в нем событий, чтобы напиться и забыться и голенькими, новорожденными, невинными встретить выходные. Выходные – всё, что у нас есть.

Я медленно брела по дороге к метро. Вокруг стояли нарядно освещенные дома, лежал пушистый свежий снег, но было совсем не холодно. Нежная теплая зима. Фонари бросали свет на дорожку, деревья, покачиваясь под ветром, роняли вслед мягкие комочки снега. В ушах моих на полную громкость играла музыка. Я любила выбрать «песню недели» и гонять ее на повторе. Обычно это было что‐то, напоминавшее мне о жизни вне работы, мелодия или слова или вместе, которые подтверждали: всё, что происходит в офисе, лишь некая игра, нечто ненастоящее, плата за ту реальность, которая ждет меня потом, вовне. Получалось, что жизнь строго разграничена: всё абсурдное, дурацкое, непонятное, раздражающее втиснуто в девять часов рабочего времени (восемь часов труда плюс обеденный перерыв), а для подлинного, живого, не вызывающего сомнений есть остальная часть суток и двухдневный довесок выходных. Клавиатуре послушны пальцы. Нисаба учила нас очень стараться. ФЫВА ПР ОЛДЖЭ. Когда же пятница уже?

Я шла с работы, слушая музыку, шла медленно, проживая каждый шаг так, словно он был последним. И вдруг мне прямо в шапку, туда, где скрывалась сложная конструкция из уха, наушника, проводка и звукового сопровождения, прилетел снежок. Сделанный из рыхлого, неуверенного в себе снега, он, конечно, сразу рассыпался, не причинив мне вреда. Обернувшись, я обнаружила Юрика с девчонками. Юрик неистово махал мне рукой. Я выключила музыку и побрела к ним, радуясь их компании и нетерпению, которое они так зримо проявляли.

– Васильева, давай уже, двигай жопой, – ворчал Юра, пока я медленно, пиная ногой снежочек, шла навстречу. – Мы идем гулять, а потом, может, в кабак завернем. Давай с нами? Надо новеньким помочь адаптироваться.

Я оглядела его спутниц. Одну из них, кажется, звали Саша, она была тихой и как будто очень застенчивой. Если не было большого копирайтерского загруза, когда требовались все рабочие руки, я поручала ей исключительно подбор картинок – то ли потому, что у нас не было бильд-редактора, а у нее хорошо получалось подбирать, то ли потому, что писала она не очень… Конечно, второе. Интересно, как она вообще к нам попала? Она была почти невидимкой, так что я даже не смогла вспомнить, как и когда она у нас появилась.

Второй была Настя-дизайнер. Сразу, как пришла, она стала часто и подолгу тусить у нас. Кажется, ей не особенно нравились молчаливые и мрачные коллеги-дизайнеры, а у нас всегда было весело. Однажды Юрик по приколу дал ей копирайтерское задание: «Ты все время у нас торчишь, давай хоть поработай!» И тут оказалось, что у Насти дислексия. Поржали и больше не экспериментировали. Настя была крупной и очень веселой. Ее смех разносился по всему этажу, и было немного неловко, когда у Сергея сидели какие‐то серьезные люди в костюмах, а под громогласный хохот из креативного отдела в этот момент раздавался Настин крик: «Ты че такой дерзкий?» или даже «Ни у кого в тумбочке не завалялось бухло?» Но рисовала и верстала она как богиня, и начальство, нервно сощуриваясь, терпело ее.

Третьей была бренд-менеджер Авченко,

Вот такой пестрой компанией мы отправились гулять пятничным вечером по заснеженным бульварам. Настя весело кричала, никто не разбирал что, кидалась снежками. Наташа ежилась в осеннем пальто и ныла о том, как ее не уважают в этой конторе, но вот деньги хорошие… И что вместо брендинга она занимается не поймешь чем, и куда она пойдет дальше с таким странным резюме. А мы с Юрой пытались расшевелить и разговорить Сашу.

Нагулявшись, напрыгавшись в снегу, мы сидим в теплом шумном кабаке, в котором с трудом отхватили последний столик. Кругом бесится, безумствует, напивается, буянит и колобродит офисный планктон. Пятница! Нинкаси, твое творение, чудесное пивоварение, спасает нас каждую пятницу, хотя мы вовсе не пьяницы!

Этого момента все мы – кто в этом кабаке и во всех остальных кабаках сейчас отрываются от земли, изливая в себя пиво, водку, вино, коньяк и закусывая чем придется: бургерами, ребрышками, картошечкой, креветками, салом, – этого момента мы ждали всю длинную рабочую неделю. Это наш момент счастья, надежды и самообмана. Впереди два дня выходных – о, какими огромными, неохватными, бесконечными кажутся они! Сколько всего можно успеть! А пока пятница – надо забыть работу и все связанные с ней огорчения, факапы, обиды и недоразумения. Впереди два дня – целая жизнь! Можно снова пообещать себе начать что‐нибудь с понедельника: худеть, учить французский, быть добрее и прочую хрень, которой никогда не суждено сбыться.

Даже Наташа перестала ворчать – она машет официанту, и мы заказываем еще по одной. Саша сидит тихо, осторожно и любопытно смотрит на нас, слушает. Мы расслабляемся и забываем о том, что она новенькая, а значит, при ней лучше лишнего не болтать. Нинкаси, о чудо, Нинкаси, о диво! Льется по кружкам пенное пиво! Необходимо срочно напиться! А в понедельник снова трудиться.

– Ты не помнишь, какой я заказала сэндвич? – внезапно спрашивает у меня Настя.

– Не, я прослушала.

– Я тоже прослушала, – сокрушается Настя.

– Узнаешь, когда принесут, – издевается Юра, – если принесут.

В кабаке творится ад с неестественно веселой атмосферой. Прямо поперек нашего стола внезапно падает тело, приходит в себя, икнув, вежливо извиняется и исчезает. Ни один предмет на столе не затронут. «Вот это меткость!» – восхищается Наташа. Как официанты умудряются что‐то куда‐то приносить – загадка, так что Настя ловит одного из них за руку, когда тот несет кому‐то полнейшие, с горкой, литровые кружки пива. Кружки опасно накреняются, но официант выпрямляет их, не дав пролиться ни капельке. Настя спрашивает про сэндвич. Официант ничего про это не знает.

– Наверное, это был другой официант.

– А ты сейчас опять заказала сэндвич?

– Не волнуйся, если принесут два, мы их съедим. Даже если пять принесут, сожрем и не подавимся.

Реальность начинает крошиться, распадаться на фрагменты. Всем уже давно плевать на Сашу. У меня путаются мысли, в них промелькивает ужас, как тень из страны Кур: зачем мы так насвинячились, завтра же на рабо… А нет. Слава богу. Сегодня пятница, завтра буду спать часов до пятнадцати утра. Наташа Авченко повеселела и лихо пляшет под заводной рил с каким‐то незнакомым парнем. Юрик пьяно ворчит:

– Вот выйдет она за него замуж, растолстеет…

– Наташа? Она же дрищ.

– Ну, дай помечтать.

– Тебе просто нравятся полные, хочешь всех откормить, носишь ей пирожки.

– …выйдет замуж, бросит работу, и кто будет заниматься этой фигней, которую она так смиренно терпит?

– Так тебя это беспокоит – что мы без Наташи останемся? Ха-ха-ха!

– Выпьем.

– Выпьем, – выпили дружно по полной кружке, как Энки и Нинмах, когда по пьяной лавочке создавали нас, человеков.

Пьяная грустная Саша вдруг произносит пьяную грустную речь:

– А если я уйду, никто даже не заметит. Я была лучшей в универе! Я писала лучшие эссе! Я работала в издательстве детской литературы! А ты, Аня, мне даже маленьких текстов не даешь писать. И толку было просить устроить меня сюда… Вот знайте, связи – фигня, если тебя все игнорируют.

Следующие минут сорок мы утешаем плачущую Сашу. Бар начинает пустеть. Настроение уже не то, да и пора расходиться по домам. В метро – сплошь бухие клерки, компашками или по одному. Мрачные или веселые, сонные или гиперактивные. Это наше время. Это наш подземный мир.

Исключение № 2 из правила № 1

По пятницам можно всё, даже пить с коллегами! Главное, веселиться, а не грустить. Если грустно, лучше поехать домой и напиться в одиночестве. В понедельник, независимо от событий на пьянке, делать морду кирпичом. Да пребудет с нами всеблагой бог Вечерпятницы! Да отступит его злая богиня-сестра Утропонедельника!

Вначале были числа

Учет и отчетность, налоги и взносы, счета-фактуры, ведомости, проводки, деньги, выписки, платежки – что ты об этом ведаешь? Ведь язык письменный, числа были изобретены ради записи расходов, счетов, доходов, накладных, а не для высокого художественного слова. О, как они этим гордятся! Смотрят на нас, как на второсортных. Именно они начисляют нам зарплату. А ведь зарплата – единственная причина, почему все мы здесь ежедневно с десяти до семи.

Правило № 2

Если бы не зарплата – кто бы на нее ходил, на эту работу?

Эту истину открыла мне бухгалтер на моей самой первой работе, куда я пришла юной девчонкой, наивно считающей офисное рабство временным неудобством. Я училась на вечернем, потому что знала, что без работы

Мы, правда, делаем вид, что их вообще не существует, кроме единственного дня, когда необходимо пройти через Унижение Конвертом. И это в эпоху карточек и интернета! От налогов укрывается руководство, но страдают почему‐то сотрудники, которых о том, что большая часть их зарплаты будет выдаваться наличкой, оповещают на последнем этапе собеседований, когда решение принято с обеих сторон.

К каморке, где сидела бухгалтерия, – так именовались Музыкова, огромная дама лет сорока пяти, и молоденькая, исчезающе худая студентка-практикантка при ней, всякий раз разная, – выстраивалась очередь из желающих получить деньги первыми. Остальные ждали, когда их вызовут. Оба способа были еще унизительнее, чем сам факт получения «серой» зарплаты. Я предпочитала ждать в кабинете. Уверяла себя, что лучше доделаю статью или отчет, пока остальные толпятся в коридоре. Вместо этого кусала губы и нервно вздрагивала, когда звонил чужой телефон. Вот еще один коллега ушел за своим конвертиком. Вот он вернулся – счастливый, словно ему сделали подарок, словно он не горбатился за этот конверт целыми днями, выслушивая крики начальства и ехидные комментарии гламурной секретарши по поводу мятых штанов. Словно вечное пребывание в этом чересчур светлом, заставленном столами, шкафами и коробками душном помещении стоило этих нескольких десятков тысяч, большая часть которых тут же спускалась на быт, транспорт, коммуналку и что‐нибудь модное и страшно дорогое, например на новый айфон. Наконец звонит мой телефон.

– Васильева, подойдите. – Голос бухгалтерши, одновременно бодро-командирский и приглушенный, словно она что‐то жует, может быть даже телефонную трубку.

Встаю и стараюсь как можно медленнее шевелить ватными ногами. Волнуюсь почему‐то каждый раз, словно иду сдавать экзамен в институте, который закончила десять лет назад. Но получение зарплаты у огромной, как шар, Музыковой тревожнее экзамена по теоретической стилистике, на котором даже не помню что отвечала, так громко и где‐то у горла билось сердце.

Когда заглядываю в кабинет бухгалтерии, Музыкова разговаривает по мобильному. Бросает на меня взгляд, значение которого не понимаю. Недовольный? Равнодушный?

– Чтобы в восемь был дома, – кричит на кого‐то в трубку бухгалтерша и бросает телефон в груду бумаг на столе. Кивает в сторону стула и погружается в свои записи, пытаясь отыскать мою фамилию и мой конверт. Пока ищет, начинает жаловаться. Я знаю, что с ней это случается: хоть она и считает нас всех ничтожествами, иногда ей надо выговориться.

– Вот оболтус, – говорит, положив тяжелую руку на ведомость, – шляется с какими‐то своими друзьями, пропускает занятия, торчит вечно в этих торговых центрах, тратит деньги непонятно на что, какие‐то нелепые шмотки! – Я терпеливо жду, когда она даст мне расписаться в ведомости, но Музыкова не спешит. Как только я поставлю подпись и получу конверт, сразу исчезну, и она это понимает. – По древнему шумерскому обычаю разве не должен сын следовать по стопам родителей? Мы с мужем жизнь положили на его образование, он учится в престижном вузе на экономиста, чтобы стать как мы, стать лучше нас! А он прогуливает и картиночки свои рисует. На гитаре играет. Друзей заводит среди художников, музыкантов и прочих бездельников, эх, сгубит он свое будущее!

Наконец я расписываюсь и ухожу, зажав в руках конверт. Мне вдогонку несется бормотание Музыковой, продолжающей ругать сына.

До конца рабочего дня еще так далеко! Я понимаю этого пацана, сына Музыковой. Зачем, думаю, я училась много лет? Чтобы сидеть тут, писать идиотские тексты о стиральных машинах, уставать от бессмысленных разговоров? Но тяжесть отпускает меня. Я снова свободна – впереди целый месяц до нового свидания с Мужиковой. Так ее обычно называют новенькие, пока не запомнят правильно. Как она злится! Еще часто ударение ставят неправильно. О Энки, хранитель знаний, владыка искусств и ремесел, в чьем слове правда, хвала тебе за то, что умеешь ты отомстить за великую власть чисел над нами!

Слово его весомо на небесах и на земле

Наши великие боги-руководители Сергей и Алексей – братья, но старший и главный, конечно, Сергей. Леша возглавляет Swan Cosmetics, свое любимое творение, но лишь маленькую часть огромной Сергеевой корпорации. Когда он пришел к брату со своей такой оригинальной бизнес-идеей, Сергей по-братски предложил ему офис, кадры и крыло. К Леше никто не относился всерьез – все знали, что он мечтатель, сибарит и эстет. Он носил яркие шарфы, обтягивающие водолазки, очки в роговой оправе, а в его кабинете стоял проигрыватель и коллекция пластинок. По вечерам он жег там ароматические палочки и свечи. Он доводил дизайнеров до безумия, когда придумывал идеи для банок, коробок и этикеток, но в итоге получалось по-настоящему стильно. Он мог отвергать коротенькие, в десяток слов, тексты для соцсетей и заставлять снова и снова их переписывать, чем страшно бесил копирайтеров. Но за пределами своего мирка он никакой власти не имел. Если ему срочно что‐то было нужно, а сотрудники были заняты поручениями от Сергея, Леше приходилось смиренно ждать. В нашем корпоративном мире Сергей был велик, как бог Энлиль. Слово его весомо на небесах и на земле, в кабинетах и в электронных письмах, на совещаниях, кропотливо записанное секретарями и писцами его и брошенное походя в офисных коридорах. Велико оно в небе, заполняет все пространство, а на земле оно – основание, которое невозможно разрушить.

Про Сергея ходили самые невероятные истории, и Юрик, работавший здесь уже очень давно, уверял, что все они – правда. В далекие дни, давно прошедшие дни, в те ночи, что давно исчезли в водовороте времен, в годы, что рассеялись в тумане памяти, работал в нашей конторе копирайтер Толян. Писал он отлично: быстро,

И что же сделал Сергей? Сказал, что Толян нанимался на три месяца согласно договору. Это, знаете, такой договор, который подписывают на испытательном сроке, чтобы не заносить запись сразу в трудовую книжку. Кто вообще читает эти договоры? И там, оказывается, действительно было написано, что Толян не может так вот запросто взять и уйти посреди испытательного срока. То есть может, но тогда ему заплатят только белую часть зарплаты, указанную в этом самом документе за подписью Толяна. А это, понимаете, курам на смех. А если он хочет все деньги, тогда должен доработать еще месяц, хотя бы и удаленно. Вот уж настоящее испытание! И еще целый месяц бедный Толян трудился на Сергея в поте лица, присылая ему пяток текстов в день.

Был и противоположный случай уже на моей памяти. Работала у нас Варя Пархоменко, мечтавшая стать ученым-физиком. Она только что окончила институт, училась в аспирантуре, и ей немного не хватало денег на жизнь, вот и устроилась она в нашу контору ассистентом – это значит обзванивать кого надо, готовить материалы, составлять рассылки, подбирать референсы, в общем, делать всякую мелкую работу, на которую занятым сотрудникам отдела маркетинга некогда было отвлекаться. Она была в своем деле очень хороша, но однажды, когда все копирайтеры то ли разболелись, то ли ушли в отпуска, а внештатники не откликались, я поручила Варе написать пару текстов. И она так хорошо справилась, что я попросила Сергея ее повысить и в должности, и в зарплате. Мол, ассистентом может быть любой, а такого копирайтера поди поищи, тем более она уже знала всю внутреннюю кухню. Сергей согласился и даже воодушевился, а Варя начала чахнуть. Ей понравилось писать, но страдала аспирантура и уже заволакивалась туманом ее мечта о карьере ученого. Она проработала копирайтером почти год, а потом все‐таки ушла. Приняла решение – идти за мечтой, перебиваться случайными заработками, но все‐таки окончить аспирантуру и стать тем, кем хотела.

Когда она ушла, я решила работать с ней удаленно. Я вела внештатных авторов, и мне казалось логичным давать заказы тем, кого я знаю. Варя всё делала хорошо, в срок, и деньги ей были нужны… Выдав первое задание – надо было написать и отредактировать несколько текстов для одного из уже знакомых ей клиентов, – я пошла в бухгалтерию согласовывать гонорар для Вари. Спустя пару дней меня вызвал Сергей. Сказать, что я волновалась, – ничего не сказать. Пыталась вспомнить, где накосячила и что не так сделала или сказала… Но оказалось, дело в Варе. Сергей не разрешил мне работать с ней. Потому что она подло, предательски уволилась.

– Но ведь она хорошо знает материал, отлично пишет, просто предпочла науку, ее можно понять! Не могла же она с такими мечтами вечно работать в нашем агентстве?

– Вот и пусть не работает больше никогда ни у нас, ни на нас, – отрезал Сергей и закрыл вопрос.

Схема ухода от налогов помогала Сергею уходить и от ответственности. Больше всех страдал отдел продаж, набиравшийся хаотично и гнувший шеи под ярмом суровой и властной Алевтины. Их редко оформляли по трудовой, кормили обещанием, что вот-вот, мы только встанем на ноги, ну и вы, ребята, должны себя показать, потерпите немного… Всю свою небольшую зарплату они из месяца в месяц получали в конверте. Если выплату задерживали, то им платили позже всех (кроме Алевтины, конечно, ведь она была полубогиней). Больничные дольше трех дней строго карались вычетами, что уж говорить о серьезных травмах, требовавших длительного восстановления. Когда Наташе Авченко потребовалось лечь в больницу, она, насмотревшись на них, сразу отправилась к Леше с заявлением (у которого была в непосредственном подчинении, но знала, что все решает Сергей и только Сергей). Леша испугался и пошел к Сергею просить за Наташу.

– На сколько ее кладут?! – возмутился Сергей. – Правильно она к тебе с заявлением пришла.

– Но я больше никого не найду, на ее место придется брать двух человек! Она и бренд-менеджер, и в составах разбирается, она мне все линейки придумывает… Может, даже троих придется брать!

Договорились, что за месяц стационара она получит только белую часть выплат по больничному. Наташа была согласна на все, лишь бы не потерять работу в такой сложный момент. Здесь она получала в полтора раза больше, чем могла бы получать в другом месте, но при этом руководству стоила намного дешевле, чем целая команда, которую пришлось бы взять на ее место. Такие доводы действовали на Сергея безотказно.

Но то бесценная Наташа. А вот продажник Петр, однажды зимой сломавший ногу по дороге в контору, выбыл из наших рядов не на три недели гипса, а навсегда. Пару раз он пытался приезжать работать, но его грустный вид на костылях подрывал боевой дух всего отдела. Сергей давил на Алевтину, чтобы она срочно нашла замену. Выйдя с больничного, Петр забрал небольшую компенсацию и исчез из нашего офиса и из нашей памяти.

Была еще странная история с юристом Людмилой: она была в штате и решила уйти в декрет. Мы не понимали раньше, как это Сергей, который не любит платить деньги зря, берет на работу так много женщин и даже не задает никаких вопросов на собеседовании? Оказалось, и на этот счет у него была своя стратегия. Он договорился с Людмилой, что та уволится на время декрета, а потом он возьмет ее обратно. Выплатил ей разово внушительную сумму (но, конечно, меньшую, чем заплатил бы ей по закону в течение полутора лет). Но когда она из декрета вернулась, он не спешил оформить ее

Таков наш бог, великий Энлиль, чье слово прочно, как камень, чье властвование и управление незыблемы, приказы неоспоримы, а планы не подлежат обсуждению, отец наш Энлиль, славим тебя! А мы все еще здесь, терпим невзгоды, выполняем волю богов, преодолевая усталость и недомогания. Стараемся приходить на работу каждый день в добром здравии и настроении, откладывая собственные мечты и планы на вечер, на выходные, на потом.

Война секретарш

Мой стол уныл. На поверхности ничего лишнего. Монитор, телефон, стакан с карандашами, лоток для бумаг. Все остальное хранится в тумбочке. У меня нет ни фотографий, ни фигурок, ни календарика, ни дурацких статусов вроде «А когда уже отпуск?» или «Терпение и труд прощаются до понедельника». Ни засохших цветочков, подаренных два года назад на Восьмое марта, ни окоченевшей шоколадки. Порой я вяло думала о том, что можно бы завести растение в горшке. Маленькую лейку и маленький опрыскиватель. Офисные помещения с их белыми стенами, серым ковролином и унылой мебелью чем‐то напоминают пустынные земли, изредка оживляемые слегка подвядшей монстерой на лестнице или подсохшей пальмой, притулившейся в углу. Гибискус на подоконнике рядом с Наташиным столом иногда даже цветет – и тогда взгляд невольно падает на огромные алые цветы на фоне давно не мытого серого стекла, за которым дождь, или снег, или безотрадные панельки соседнего офиса. Но даже самые неприглядные зеленые кустики приносят ощущение свежести, покой и радость. Словно маленькие сады среди злых ветров и песчаных бурь, кажется, они защищают нас, обычных работяг, от гнева богов и богинь. Пока я чисто теоретически прикидывала, где и какое растение купить, чтобы принести на работу, мое желание неожиданно осуществилось. Наша секретарша Вера принесла мне маленький фикус бенджамина в чудесном миниатюрном горшочке. Когда я написала об этом удивительном событии в своем блоге, на который Вера, конечно же, подписана, как подписана она на все соцсети всех сотрудников, чтобы бдить и следить, она написала мне в директ и возмутилась тем, что я назвала ее секретаршей. «Я помощник генерального директора!» – бушевала она. Гнев ее был подобен гневу бога Ана, способного проклясть все земли разом, бога Энлиля, несущего злые ветра, богини Нинмах, обращающей в прах одним взглядом, бога Энки, могущего направить реки вспять, и бога Уту, чей солнечный глаз испепеляет и жжет. Я поняла, поняла. Конечно. Больше не буду, о великий наш ВСЕкретарь Вера, обещаю тебе.

«Вот она, – виртуально указывая в сторону невидимого офиса, неистовствовала Вера, – вот она секретарша! – Это она о своей напарнице, в данный момент это Яна, а так они сменяются, как день и ночь, не успеваешь запомнить имя и лицо. – А я тут работаю уже десять лет. Я все документы оформляю, даже личные Сергею и его жене. Я незаменима на небе и на земле! Я словно владычица Нинлиль, я величественнее всех, я возвышена над вами самим Энлилем, его ужасающей божественной силой!» И так далее и тому подобное.

Вера считает себя самой важной персоной в офисе. Когда купили крутую кофеварку с капучинатором, как я мечтала о капучино после обеда! (Утром меня берет только крепчайший малюсенький эспрессо залпом, потом стакан воды, ну всё, Юра, рассказывай, что на этот раз). Но Вера запретила пользоваться капучинатором простым смертным. «Только для богов!» – сказала она. И попрятала все молоко. Ну, скажем, молоко можно принести свое. Почему нельзя самостоятельно из своего молока взбить себе вкусную пенку? Этого Вера объяснить не могла. Нельзя, и всё! Так повелели боги. Кофемашина расположена в зоне ее видимости, и никто никогда не решался нарушить запрет. Кроме Яны. Потом и другие начали делать капучино, стараясь не привлекать Вериного внимания. Ее это страшно злило. А в Яне ее раздражало вообще всё.

У нас в приемной сидят две секретарши. Окей, одна из них секретарша, а другая – помощник генерального директора. Самого-самого генерального, потому что их у нас тоже двое. Или даже трое. Устройство нашей конторы непростое, Юра, созваниваясь с клиентами, использует формулу: «У нас тут несколько бизнесов». Один из бизнесов – наше креативное агентство. Другой – какой‐то ТЦ на окраине. Еще есть фирма косметики, которую продвигает наше же креативное агентство, и какое‐то строительство. И еще маленький завод по производству чего‐то – то ли труб, то ли утеплителей. В общем, черт ногу сломит. В этом смысле Вера действительно незаменима – она сечет, кому какие документы нести на подпись, какие звонки на кого переключать. Но секретарш должно быть две – одна просто не справится с объемом. И если Вера прочно обосновалась на своем месте, место второй помощницы явно проклято, как должность профессора защиты от темных искусств в Хогвартсе. Обычно девушки уходили сами. Не все для служения были пригодны. И вот пришла Яна.

Яна была с гонором. Сидела, закинув ногу на колено. Носила обтягивающие штаны. Никогда никому не улыбалась. По телефону отвечала с видимой неохотой, не лебезя и вообще не особенно стараясь. Доставала личный ноутбук и спокойно занималась своими делами, пока мимо бегали ошпаренные сотрудники с бумагами, вопросами, страхами и ожиданиями. В общем, Вера ее ненавидела и мечтала уволить.

Их противостояние было подобно войне городов Урука и Аратты, что случилась в древние-древние времена. Аратта была сильнее и богаче, а на Урук ее жителям было в общем‐то плевать. Но правителю Урука покровительствовала Инанна (как Вере покровительствовал Сергей), и он во что бы то ни стало решил подчинить гордый и независимый город себе. «Принесите мне лазурит, серебро и другие богатства, придите ко мне с поклонами, постройте в Уруке храм и приползите ко мне на коленях, признав свое унижение и подчинение». «С чего бы это вдруг?» – удивились в Аратте. «Потому что мы так хотим!» – ответили в Уруке. «Это вы дайте нам сердолик и лазурит и поклонитесь нашему величию и славе!» Противостояние обострилось возникновением взаимной антипатии и принципиальными «сдавайся!» – «не сдамся!» Обмен послами с колкостями и едкостями продолжался до тех пор, пока конфликт не перешел в горячую фазу.

Яна чувствовала неприязнь напарницы, но до поры до времени ничего не подозревала – пока не обнаружила на «ХедХантере» вакансию, очень точно описывающую ее место, с комментариями о том, чего у кандидата быть не должно, очень точно описывающими лично ее. Она молча распечатала вакансию и пошла прямо к Сергею, самому-самому генеральному, и спросила прямо и вызывающе:

– Что это и как это понимать?

Правитель, чья голова как вершина

Яна, конечно, ему не поверила. Скоро весь офис знал, что ее собираются «тайно уволить». Наташа Авченко провела независимое расследование и подтвердила Янины опасения. Тогда Яна начала искать работу прямо в рабочее время с рабочего компьютера. Не покидая места, созванивалась с работодателями. Во всеуслышание говорила о причине поиска новой работы. А Вера начала активно искать ей замену. Война секретарш достигла апогея, назревала решительная битва между маленькой гордой Араттой и божественной воле послушным Уруком.

Однажды утром выходящую из лифта Яну подловил один из наших директоров (все‐таки у нас очень много директоров) и сообщил, что она уволена. Ее пустят к столу забрать вещи, потом она должна зайти в бухгалтерию за расчетом. Яна стоически снесла удар, так как была к нему немного подготовлена. Но когда вошла в приемную, то за своим столом обнаружила новую девушку, которая вежливо улыбалась счастливой Вере.

Яна к ресепшену, к вратам Сергеева царства, переполнена гневом и яростью спешит и говорит как можно спокойнее:

– Прошу прощения, мне надо забрать вещи.

На следующий день новая секретарша не вышла на работу.

– Вера там совсем одна, – шепчутся в нашем отделе, – и такая грустная сидит.

– Они же кого‐то нашли вроде? Я вчера видела новую секретаршу.

– Говорят, она спросила у Яны, кто она и почему забирает вещи с ее стола. А Яна ответила все как есть. И сегодня новенькая не вышла на работу.

Правило № 3

Расставайтесь с людьми по-хорошему, не унижайте, не обижайте, для уходящих оставляйте дверь приоткрытой или хотя бы не запирайте ее на засов. Будь то коллеги или друзья, с которыми дороги разошлись.

Не работается работа

Слава богам, никто не слышит мои мысли в течение рабочего дня. Мозг мой, ты непостижим, ты словно клубок переплетенных нитей, которые не распутать, не проследить, куда они ведут. Никто не видит, какие картины рисует мое воображение. Нет-нет, там редко бывают совсем уж противозаконные мечты, разве что иной раз хочется кому‐то врезать. Но все же. Если представить чат, в который ежесекундно падают сообщения – мысли коллег, работающих ежедневно бок о бок… Ох нет. Хорошо, что телепатия лишь миф.

Несмотря на систематические опоздания (такие записи делали учителя еще в моих школьных дневниках), частенько я прихожу в наш отдел одной из первых. Обычно там сидит только Авченко, которая бубнит себе под нос промо-тексты, пока их пишет или вычитывает. Утром наш опенспейс просторен, светел и тих. И даже хочется работать, чувствуешь в себе силы, счастье и любовь ко всему миру. Открываю трекер задач, контент-план и даже не захожу в соцсети, о нет, не сегодня, когда мне так хочется быть полезной работодателю, устроившему такой уютный офис и дающему мне ежемесячно такую приятную зарплаточку. Намечаю дела на сегодня, решаю начать сразу с интересной, но сложной задачи, а пока отправляюсь за кофе. Болтаю у аппарата с Верой, которая при этом посматривает, не тырю ли я прямо у нее из-под носа божественное молоко, наконец, с дымящейся кружкой возвращаюсь в отдел. Там уже стало людно и шумно. Как это я каждый раз забываю, что они все приходят спустя минут десять-пятнадцать после меня, и надежда на тишину и ясность улетучивается! Шорох, телефонные звонки, нестройный хор клавиатур, выдвигаемые и задвигаемые постоянно ящики, у кого‐то из наушников приглушенно жужжит музыка, из коридора доносится смех, и теперь так будет следующие восемь часов, пока народ не начнет расходиться по домам. Ну вот. Любовь к миру, желание работать и свершать – куда вы?

Напротив меня сидит Анвар. Я вообще без понятия, почему он сидит в отделе маркетинга, может, стола не нашлось. Хотя я даже не знаю, чем он занимается… Логистика? Отгрузка? 1С? Что‐то такое. Анвар – крупный молодой татарин с красивыми воловьими глазами – любит поесть за рабочим столом. Ну да, у нас нет столовки, поэтому многие обедают прямо на месте чем‐нибудь принесенным из дома в лотках или шурша пакетами из магазина. Но это раз в день. А Анвар ест постоянно. Он отгорожен от меня огромным монитором, поэтому еду я обычно угадываю по запаху. Яблоко. Теперь апельсин. Это, кажется, что‐то с рыбой. О, «докторская» – запах, знакомый с детства. А теперь ничем не пахнет, зато раздается звучный хруст, наверное, хлебцы (он все‐таки пытается иногда худеть). А теперь он заваривает вонючий травяной чай. Ох, Анвар.

От бурной деятельности тесно сидящих людей часа через два становится душно. Я терплю и молчу, потому что знаю: скоро кто‐то тоже заметит и включит кондиционер, а он дует прямо мне в шею. Если можно еще немного потерпеть духоту, я лучше так. Вот, включили. Теперь дует. Закутываюсь в шарф, надеваю кофту с капюшоном. Продолжаю думать всякое нехорошее. В молчании кто постигнет мысли мои? Слава Энки, никто.

Есть хочется.

Поела. Теперь спать хочется.

У Веры на ресепшене какой‐то стендап – ржач и вопли. Невозможно сосредоточиться. К Анвару пришел сисадмин, и теперь они треплются о машинах, пробках и авариях. Я сойду с ума, сойду с ума. Да хватит уже шуршать пакетом!

Телефон.

– Да, дописываю. Пришлю через пять минут.

Дописываю и отсылаю, не перечитывая. Ну нафиг, мне больше не хочется трудиться на благо конторы, богов и великого офисного царства. Уже полшестого. Саша Кашина достает термос, наливает в чашку какую‐то странную густую жидкость. Все косятся на нее, но молчат, пока мощный аромат не достигает каждого.

– Саша, что это у тебя? – спрашивает бестактная Авченко.

Саша, считающая себя аристократичной и утонченной, высокомерно смотрит на Наташу.

– Это диетический суп. Мне надо есть горячий полезный суп по вечерам, потому что у меня слабый желудок.

– У меня, кажется, тоже слабый желудок, – шепчет Юра, прикрывая рот рукой, словно его сейчас вырвет. Саша прекрасно слышит шутку, но мрачно молчит, прихлебывая жутковатую массу из чашки.

Без пятнадцати шесть приходит курьер, приносит пробники для Наташи. Она открывает каждый и нюхает – запах фруктового шампуня и лавандового мыла разливаются по всей комнате. Все же лучше, чем Сашин суп. Я уже ничего не могу и тупо смотрю в монитор. Кстати, что там с пенсией? Надо посчитать дни. Нежная худенькая Алла, похожая на ангела, вдруг

Шесть. Скоро домой. Юрик зовет курить. Возвращаемся в полседьмого – офис заметно опустел. Нормально они уходят так рано, когда пришли в начале двенадцатого! Юрик пожимает плечами: просто начальства сегодня нет. Когда нет в офисе Энлиля, домы и храмы не строятся, растения не растут, не колосится пшеница, не проливается дождь, принтер не печатает, ни один винчестер не жужжит, не закрываются задачи, не проводятся совещания, не работается работа. В воздухе царит адская ароматическая смесь Наташиных пробников, травяного чая Анвара и Сашиного вонючего супа.

– Давай и мы домой что ли.

– Ага.

Словами не разбрасываться, в споры не вступать

Мы толпимся у переговорной, где должно состояться итоговое квартальное совещание по отделу маркетинга. Достижения и грандиозные успехи, планы на будущее, проблемы, факапы, фейлы, идеи, вопросы, претензии, предложения. Раз в месяц Леша, который считает себя нашим идеологом и вдохновителем, устраивает три часа бессмысленной болтовни, чтобы убедиться, что мы послушны, покорны и полны энтузиазма. Но пока не пришла Вера с ключом (она так любит заставлять нас ждать!), мы болтаем, смеемся и ведем себя почти неприлично. Саша Кашина внимательно разглядывает Юркину грудь. Я задираю бровь и перевожу взгляд на лицо дорогого коллеги, которое тоже слегка вытянулось от удивления. Ледяным голосом, от которого шкафы покрываются инеем, Юра спрашивает:

– Ну и чего ты пялишься на мою грудь? У меня ее даже нет.

Саша отвечает, не меняя направления взгляда:

– Пытаюсь прочитать надпись на футболке.

– Зачем? По-моему, это тупо – вот так пялиться, если не можешь прочитать незаметно…

– А зачем тогда вообще носить футболки с надписями? Разве не чтобы их все читали? Я просто увидела аббревиатуру BDSM, и мне стало интересно, то ли это, о чем я подумала.

Все ржут, а Юрик расправляет плечи и начинает демонстрировать футболку, как модель на подиуме.

– Ну на, смотри.

Под BDSM значилось: BUSINESS DEVELOPMENT SALES AND MARKETING.

– А где запя…, – начинает Саша свое обычное занудство, Юра понимает, что сейчас ему придется пояснять за прикид, поэтому реагирует максимально быстро («переключай внимание и властвуй» – вот его девиз, достойный отдельной футболки).

– А помните Нину? Она у всех читала надписи вслух и комментировала. Даже пыталась дискуссию устраивать наподобие семинара «Давайте обсудим»!

В далекие дни, давно прошедшие дни, в те ночи, что исчезли в водовороте времен, в годы, что рассеялись в тумане памяти.

– Да, это было так мерзко, фу, – включается старожилка Авченко.

Я Нину почти не застала: она ушла через месяц после того, как я пришла. Поначалу я находилась в фазе беспричинного испуга, ходила тихонько, почти ни с кем не общалась, но даже у меня с Ниной случился неприятный эпизод.

– Помните мою майку с жуками?

– Да, ты же ее обожаешь! Не понимаю, как она еще не рассыпалась прямо на тебе, – Юрик тоже любит мою футболку с жуками и все мечтает найти такую же мужскую. Я ухмыляюсь.

– Я тогда только пришла, никого, кроме Лизы, не знала, а Юра сидел в другой комнате. Кропала тихонько какой‐то текст. Чувствую – кто‐то стоит за спиной. Оборачиваюсь – Нина. Жутко! И тут она говорит: «Тебе работать не мешают?» «Кто?» – удивляюсь. «Жучки и паучки», – и ржет. Я эту футболку потом не носила до тех пор, пока Нина не уволилась. Слава богу, это произошло очень скоро.

– Вот отстой, – вздохнули все, припомнив похожие случаи.

– Еще она имела привычку комментировать чужую еду. Я тогда была новенькой, не особо знала, куда сходить пообедать, и хомячила за столом принесенные из дома бутеры с беконом. Так она однажды подкралась незаметно и сказала, что если я буду продолжать в том же духе, то скоро стану жирной, как свинья, из которой этот бекон. Мне потом сисадмин, который настраивал компьютер, – он тоже уже уволился, помните? такой бородатый геймер – сказал, что она постоянно лезет, и все стараются держаться от нее подальше.

– Да, типичная Нина, хорошо, что она ушла.

Тут все осторожно покосились на Сашу. Вдруг примет на свой счет, раз она эти воспоминания спровоцировала. Саша стояла с непроницаемым лицом, как всегда. И тут бы уже сменить тему, но Алина-дизайнер, любительница разноцветных волос и странных нарядов, решила добавить деталей:

– А мне она все время, как я перекрашусь, говорила: «Ты что, голову помыла?»

– А мне однажды сказала, что я ношу бабушкины туфли, – отдел дизайна Нина, похоже, задела за живое, и никто уже не мог молчать.

– И старушечью юбку – это она мне.

– А меня она спрашивала, как я могу носить крестик в качестве украшения, помните, у меня есть сережки с готичными черными крестиками… Я ведь оскорбляю верующих!

Саша, сохраняя невозмутимость, все‐таки немного позеленела. Нине тем временем припомнили еще тот факт, что, несмотря на нездоровый интерес к чужой внешности, сама она частенько ходила в рваных колготках, а однажды жарким летом даже продемонстрировала небритые подмышки. Но тут пришел Леша, ведя за собой Веру с ключом, и все притихли. Сейчас придется рассказывать о собственных успехах, провалах и косяках, прибережем воспоминания на потом, ведь еще допотопная мудрость учит: словами не разбрасываться, в споры не вступать, ссор не затевать, слова своего не нарушать, не лгать и неискренних слов не произносить (но это вряд ли), хотя бы сплетен не распускать и вообще поменьше говорить всуе.

Твои чары волшебны и нерушимы

– И как только мы с тобой попали в эту дурацкую контору? – спрашивала Саша у Макса.

– Наверное, чтобы встретиться, – нежно отвечал ей Макс.

Такую сцену наблюдали мы спустя месяц после увольнения Саши и неделю после увольнения Макса на концерте Гошиной группы. «Фуууу», – шептали мы и отворачивались.

Около трех месяцев назад Макс вошел в здание нашего офиса и тут же покорил женские сердца. Девушки называли его «божественным» и краснели при встрече. Он был мужественно красив, молчалив и учтив. Изысканно сочетал кеды, джинсы, стильные футболки и пиджаки из джерси. Поначалу никто не понял, в каком отделе он работает. Мы посылали гонцов в бухгалтерию, к юристам и продажникам, но нигде его не нашли. Тогда решились спросить у Веры. Ответ нас удивил: Макс сидел с сисадминами.

– Но он не похож на сисадмина! – восклицала потрясенная Настя на весь коридор под шиканье Веры.

– Тише, тише! – вокруг Веры уже собралась маленькая толпа любопытных. – Он не сисадмин. Его взяли на спецпроекты.

– Что, блин, это значит?

– Я видела его резюме, он вроде как программист.

– Программист…! – разлился по

Каждая девушка офиса, даже если у нее были муж и трое детей, мечтала о совместной жизни с Максом – ну хотя бы о страстной ночи или нежном свидании. Так Инанна мечтала о женихе, шептала: «Мой ненаглядный, мой желанный, мой сладкий мед, мой яблоневый сад, мой брат с лучистыми глазами, поцелуй меня, твои чары волшебны и нерушимы, поклянись, что не взглянешь больше ни на кого, мужчина моего сердца…» Впрочем, многим было достаточно хотя бы оказаться с ним в лифте и услышать низкий бархатный голос: «Добрый день», а на прощание: «Хорошего вечера» или, если пятница: «Хороших выходных».

Самое классное в божественном Максе было то, что к офисным девушкам он был совершенно равнодушен. Вежлив, мил, обходителен и галантен, но не более того. «Может, он гей? – шептались. – Хотя какая разница, лишь бы любоваться на него».

Однажды прошел новый слух, будто Макс с кем‐то встречается. О, позвольте нам узнать, кто нашел дорогу к загону для скота, кто отыскал путь к священной овчарне Думузи-пастуха, которая из нас стала его Инанной, прошла прохладным зеленым лугом через ковыли, мимо тополей, к овчарне нашего мужчины? Первыми о его избраннице узнали мы, копирайтеры, потому что возлюбленная его была одной из нас.

– Что, блин? Что-о-о?

Ей старались поручать самую простую работу, которую она все равно умудрялась залажать. Это был редкий случай сочетания скрупулезной, идеальной грамотности с абсолютным отсутствием стилистического чутья. Но мы все неплохо к ней относились. Она была веселой, ходила с нами в курилку и выпить по пятницам, где иногда, как и все, слетала с катушек, а мы дружно молчали о ее откровенностях в адрес богов и о том, что она собирается увольняться. Во-первых, не надо богам раньше времени знать о таком, во‐вторых, она увольнялась уже третий месяц и до заявления дело пока так и не дошло. Как многие наивные юные шумеры, Саша Кашина считала нашу работу временной и стремилась сама управлять своей жизнью. Она хотела стать фотографом. Она даже купила фотоаппарат. Мы, конечно, посмеивались над ней за глаза, но постепенно свыкались с ее странностями, как рано или поздно люди свыкаются с любыми не подлежащими изменению обстоятельствами. Невозможно проводить вместе по девять часов изо дня в день и не привыкнуть. Спустя два месяца после ее появления мы почти приняли Сашу в свой коллектив, закрыв глаза на множество «но». Но Макс! Все наше смирение сдуло, как поднявшийся внезапно южный ветер сносит с крутого обрыва Евфрата хлипкое деревце, ломая ветви и вырывая корни.

Прежде, подчиняясь внутренней доброте (это плохое, плохое качество, запомните!), я давала Саше самые простые задания: пресс-релизы по шаблону, короткие описательные тексты для какой‐нибудь строительной фирмы, карточки товаров, которые не успевала написать Авченко… Но даже эти тексты Саша делала такими скучными и сухими, что приходилось переписывать чуть ли не половину. Теперь, когда я узнала, что она увела у всех Макса, – нашего общего Макса! – я давала ей только вычитывать тексты, подбирать иллюстрации, искать информацию в сети. Я была так зла, что готова была сказать ей в лицо, какая она бездарность, как только она подойдет поинтересоваться, в чем дело. Зная Сашу, не сомневалась: она должна была догадаться со дня на день, что ее опускают и не дают писать, и, веря в свой талант, начать возмущаться и выяснять, в чем дело. Не было у нее брата Уту, как у богини Инанны, с которой, несомненно, сравнивал ее избранник, не было брата Уту, которому она могла пожаловаться и сказать: «Брат мой, злой южный ветер поднимается против меня. Лодка моя, утлое мое суденышко, вот-вот потонет, потому что черный ветер поднялся и море бурлит, волны вздымаются, зло совершается против меня…» Но Саша молчала. Да и те простые задания, которые ей поручались, выполняла подолгу и кое‐как. Ходила румяная, мечтательная и нездешняя. И скоро уволилась.

Между ее увольнением и уходом Макса прошло три недели, и в этот промежуток попало празднование Восьмого марта. О, этот странный шумерский обычай, когда мальчики приносят девочкам цветы и конфеты, лепечут что‐то невразумительное про «оставайтесь такими же красивыми», а потом вместо работы все пьют. В тот раз начальство взяло в аренду несколько лимузинов, на которых нас отвезли в ресторан. Сергей решил продемонстрировать богатство и заботу. Может, его смутило несколько увольнений подряд. Хотел показать нам, что мы в надежных руках. В любом случае это было классно. И в нашем лимузине ехал Макс.

Авченко сразу начала к нему приставать. Все были уверены, что раз Саша ушла, Макс снова стал нашим, общим. В лимузине Наташа клала Максу голову на колени, проводила ладонью по щеке, обнимала и всячески соблазняла. Скоро остальные подключились к игре. Все это становилось похоже на оргию, но, слава Энлилю, мы подъехали к ресторану. За столом сидела счастливая Саша, которая сразу бросилась Максу на шею. Мы с изумлением смотрели на их страстные поцелуи. Словно Думузи, казалось, шептал он своей Инанне: «Моя дорогая, моя ненаглядная, моя сладкая лоза, как люблю я слушать твои сладкоречивые уста, как люблю я смотреть в твои прекрасные глаза, иди ко мне, моя любимая. Самое вкусное пиво – из твоего ячменя, лучший эль – из твоих дрожжей, ты моя статуэтка из алебастра, украшенная ляпис-лазурью, моя любовь…»

– Что было в лимузине, остается в лимузине, – прошептала Авченко и подмигнула нам. – Челюсти только подберите, – и, исполненная достоинства, уселась за другой стол подальше от влюбленных. Мы к ней присоединились, разбавляя неловкость шумными разговорами.

И вот мы сидим на концерте Гошиной группы и вопрошаем Гошу, который бегает туда-сюда в ожидании выступления, как сюда попала эта парочка. И Гоша отвечает неожиданно:

– Саша снимает наш концерт.

– Саша полна сюрпризов. – Юрика почему‐то это насмешило. – Гош, давай я сделаю на всякий случай несколько фоток на телефон.

– Саша уверяет, что она мегапрофессионал! – махнул рукой Гоша. Увлеченный музыкой и дизайном, периодически забывающий поесть и поспать, Гоша бывал очень рассеян. И доверчив.

– Конечно уверяет, а ты ее портфолио видел?

– Нет, – задумался Гоша, и тут их директор скомандовал, что пора начинать.

– Я все‐таки сделаю несколько кадров, – Юрик сел поближе к сцене. – Гоша расстроится, если от их первого сольника совсем не останется хороших фоток.

– Ага, – согласилась я. И Авченко тоже кивнула. И Настя с Майей. Даже Алла достала айфон и пошла к сцене.

Кстати, именно Аллины фотографии потом красовались во всех Гошиных соцсетях. И пара кадров от Юрика. И ни одной от Саши Кашиной, которая получила за съемку неплохую сумму. О Инанна, самая

Саша больше никому из нас не предлагала свои услуги, но ради интереса я иногда заходила на ее страничку. Портфолио наполнялось бездарными уфотошопленными насмерть картинками, и Саша уже нашла свою стезю: свадьбы, дни рождения и фотосессии для парочек. Мы смотрели всем офисом и не знали, плакать или смеяться – кажется, кровь текла из наших глаз.

– Гош, – однажды в пятницу в кабаке не выдержали мы. – Покажи Сашины фотки с концерта.

– Ну хорошо, – вздохнул Гоша и открыл ноутбук.

Все плоское в ярком свете вспышки, вторые подбородки, обрезанные головы, перекошенные лица, фокусировка не там, где надо, уродливая композиция, убитый баланс белого… Я была удивлена, что, даже не увлекаясь фотографией, знаю всё это и вижу. Чего я не увидела, так это красоты и атмосферности того прекрасного музыкального вечера.

– Гоша, это ж кошмар! – Настя и Майя выдохнули в один голос.

– Я ей говорю: «Понимаешь, Саша, я не очень люблю, когда меня снимают со второго подбородка, ну то есть снизу людей надо очень осторожно снимать». А она: «Мне роста не хватило». А я: «Может, надо было залезть повыше? Или не отдавать клиенту фотографию, где он не получился?» А она: «А по-моему, ты тут классный, и это не подбородок, а мимика». Тут я уже начал беситься и кричать: «В смысле мимика?! Ты что, слепая?» Она обиделась и говорит: «Ты ничего не понимаешь в фотографии, ты же музыкант!». А я ей: «Саш, я в нашей конторе дизайнером работаю. Я оканчивал Британскую высшую школу дизайна». Ну она заткнулась, кстати, она туда пробовала поступить, и ее не взяли даже на платное отделение за двести тысяч. Но деньги за фотосъемку концерта вернуть отказалась. Я написал, где мог, плохие отзывы.

– Она очень уверенный в себе человек, – вздохнула Настя. – Она художник. Она так видит.

– Давайте просто тоже напишем ей плохие отзывы.

– Я сделал сайт, на котором выкладываю примеры очень плохих фотографий с разбором, почему они плохие, – вдруг признался Гоша. – Посещаемость огромная. Комментарии – ух! Оказывается, полно народу, кого с этого бомбит. Скоро сделаю пост об этой фотографии. – И он ткнул в самое уродливое свое изображение.

– Ты смелый, – сказала Алла, которая была в Гошу чуточку влюблена.

– Я не могу выкладывать фотографии других участников группы. Они этого не заслужили. А свою могу. Ребята! – Он постучал вилкой по стакану. – Да, мы работаем в убогом креативном агентстве и изо дня в день производим тонны никому не нужного бездарного контента. Это запрос от бизнеса. Но Саша… Она делает говно, позиционируя его как искусство! Мы должны с этим бороться.

– Да! К черту бездарей!

Выпили.

– А что Макс? – вдруг спросила Авченко. – Кто‐нибудь слышал, как там у нее с Максом?

– А Макс ее бросил, – сказал Гоша. – Это он помог мне с сайтом. Он ее ненавидит. Знать не хочет.

Лица девушек посветлели. Макс снова стал ничей.

В поисках божественного источника

Дни бывают разными. Суетливыми, когда не продохнуть: ждешь свободной минутки, чтобы сходить за кофе, потом спустя два часа, доделав срочные дела, обнаруживаешь этот кофе остывшим, печальным, забытым и выливаешь в раковину. А бывают дни прозрачные, яркие, свободные, когда приходишь в офис, как домой, никуда не торопясь: наливая кофе, можно поболтать с коллегами, сходить долго-долго покурить на улице, куда наконец‐то пробралась робкая весна, и солнце греет так, что хочется распахнуть куртку. Наметить себе дело, которым непременно займешься, но чуть позже, потому что срочного ничего нет, и можно пока потупить в интернет, почитать книжечку – с экрана, конечно, без палева, ведь все хорошо в меру. В такие дни любишь свою работу за то, что она просто есть. Что аванс и зарплата придут. Что вечером ты уйдешь отсюда и сможешь заняться какими‐то своими делами, выкинув ее из головы.

В такие дни все словно на одной волне. Вот слышу, как Паша бормочет:

– Сейчас будем сочинять… будем сочинять… придумывать будем, писать… сейчас будем… да… – вдруг громко и решительно: – Нет. Сначала выпьем чаю, – и уходит к Ване за каким‐нибудь экзотическим чаем – Ваня в этом понимает, он даже однажды как приглашенный дизайнер оформлял какую‐то модную чайную. «Значит ли это, что он правда разбирается в чае?» – спросила я как‐то у Паши, а он ответил: «Уж точно лучше, чем я». Не поспоришь!

В такие дни тянет чем‐то утешить себя, доказать себе, что наша рабская жизнь тоже жизнь, не просто какое‐то там убогое существование, а может, даже хорошая жизнь! Тогда я захожу в соцсети и, попивая крепкий кофе, за который не заплатила ни копейки, наслаждаюсь созерцанием чужой безжалостной гонки. Вот некая mariamaria пишет позитивные посты, как выбрать лучший ресторан в Питере, а anechkadushechka – где красиво пофотаться в Самаре. Каждый пост заканчивается призывом поставить лайк: «Вы ведь знаете, как это важно для меня!» или «Лайк, если хотите видеть меня в ленте». И, конечно, вопросом к подписчикам, чтобы было побольше комментариев: «Бывали в Самаре?» или «А вам какие российские города нравятся больше других?» Доверчивые читатели этих милых блогов начинают активно писать, честно отвечая на поставленный вопрос, и столько в этих репликах теплоты и откровенности, но топик-стартер ведет диалог только с теми, кого знает лично, а остальные не удосуживаются даже лайка. Нет, ребята, вы правда думали, что Душечку Анечку волнуют ваши искренние истории и вообще ваше мнение? Бог с вами, вопрос в конце поста задан не для этого. А вы попались, ха-ха-ха! Показное дружелюбие, лицемерная близость нужны, чтобы набрать голоса, продать себя, заработать в интернете. Чтобы спать по утрам и не ходить в офис. Чтобы работа сводилась к позитивным фоточкам и небрежно написанным текстам не длиннее двух тысяч знаков.

А вот потяжелее артиллерия. Некая vladlenapsy консультирует в скайпе, выкладывает восторженные отзывы дурочек, которые на это повелись, и дарит скидки от щедрот своей души: «Друзья, в честь “черной пятницы” сегодня и завтра ко мне можно записаться на разбор личной психологической карты со скидкой! А если приведете подругу, получите скидку и на следующую консультацию!» Какое счастье – узнать за кучу денег минус сто рублей, что у меня Солнце в Юпитере. Это мне и Юрик бесплатно расскажет – он слегка помешан на астрологии, даже странно, что ему еще не пришло в голову это монетизировать.

– Юр! – кричу ему через стол. – Давай заведем тебе личный блог, и ты будешь консультировать за вознаграждение по астрологическим аспектам и зодиакальным… эм-м-м… ну придумай какое‐нибудь умное слово.

Юрик вскакивает, пораженный этой мыслью.

– А ведь правда! Обычно это

– Ага, сфотаю твои задумчивые голубые глаза, напишу тебе завлекательных текстов – а ты меня за каждую проданную консультацию будешь обедом кормить.

– Deal, Васильева, договорились. – Он смеется, и мы понимаем, что этого никогда не будет, мы же не совсем отбитые.

А вот еще один прикольный аккаунт продает всякие поделки из дерева. Наш дизайнер Алина такие делает на даче из подвернувшихся коряг и потом дарит друзьям. Нет, она тоже иногда их фотографирует и выкладывает, если не забывает, прежде чем отдать, но ей бы не пришло в голову писать о своих безделушках: «Редкий сорт дуба, декоративный японский обжиг, полировка шеллаком, льняным маслом и карнаубским воском. Ручная работа, единственный экземпляр. В наличии». И обязательно снято в лучах заходящего солнца, ведь фото, как и текст, должны быть продающими.

Моя подружка Женя находится в вечном поиске. Всю жизнь она писала стихи, очень неплохие, но почему‐то их никто не публиковал. Наивная, она думала, что к ней выстроится очередь из журналов и издательств просто потому, что она хорошо пишет. Когда социальные сети из витрины «похвастайся своей классной жизнью» превратились в инструмент «купи себе классную жизнь», она сразу завела аккаунт, где публиковала свои нетленки. Красиво их оформляла. Проводила опросы среди подписчиков, в каком формате им удобнее читать. Но очередь из издателей не выстроилась все равно, да и подписчиков было сто с небольшим – маловато для захвата мира. Тогда она вообще бросила писать, как некоторые разом силой воли бросают курить, и записалась на курсы по йоге. Стала инструктором и личным тренером. Завела новый аккаунт, тоже очень красивый. И ждала, когда уже обрушатся на нее горы золотые. Йога, по крайней мере, начала приносить какие‐то деньги. Женя перестала экономить на метро. Но сама ее жизнь теперь превратилась в сплошную карусель. Когда она не вела занятия, она вела аккаунты во всех соцсетях, выпрашивала лайки и репосты («Пожалуйста, поставьте лайк перед тем, как пролистнуть ленту! Ваши лайки очень важны для существования блога»), размещала горящие предложения («На этой неделе есть окошко утром в четверг и вечером в субботу!»), снимала фотосессии и продающие видеоролики, писала контент-план – по сути, делала все то же самое, за что мы все получаем деньги на работе, только у нас есть целый отдел для дизайна, целый отдел для контента и целый отдел для привлечения новых клиентов, а еще после семи я ухожу и забываю обо всем, а она не перестает генерировать контент 24/7. Я на работе по девять часов, а она по двадцать шесть часов в сутки без выходных. Зато работает на себя, а не на дядю!

О, как все они гордятся тем, что работают на себя! Как осуждают нас, офисных одноклеточных, безжизненное мясо, тупых хомячков, плесень, компост, разлагающийся в креслах перед мониторами с десяти до семи с понедельника по пятницу. Наша жизнь полна ужасов, считают они. «Ты что, – расширяют они глаза, – каждый день утром едешь в офис? И сидишь там целый день? В смысле не можешь к шести прийти? Отпрашиваться надо? Так отпросись! И прямо вот весь день за компьютером? Какая жесть!» Они нас жалеют, сочувствуют нам.

Все мы слышали легенды о сказочной стране Дильмун, где живут боги и избранные люди, которых возвысили, даровав им беззаботную жизнь. Ведь люди были созданы для работы, чтобы снять ее тяжесть с плеч богов. Конечно, всем хочется стать богами, не работать и жить в кайфе и безделье. Каждый хочет достичь собственного благословенного острова Дильмун, но, согласно мифу, и там не сразу всё наладилось. Только после того как бог Уту создал неиссякаемый источник воды, на острове сами собой зазеленели сады и заколосилась пшеница. И пока мы, черноголовые, тяжко трудимся, некоторые пытаются найти бьющий из-под земли родник с деньгами, ради которых не надо будет ходить в офис и вообще что‐либо делать. О Дильмун, как попасть туда!

Некоторым и правда удается достичь успеха. Была у меня преподавательница по немецкому – теперь у нее настоящий бизнес. Офис в центре, собственные рабы на зарплате, сайт и счет в банке. Она выкладывает фотографии в дизайнерских платьях и ноет, что не может найти хорошего сотрудника, потому что откликаются некомпетентные бездельники, которые хотят просто так получать огромную зарплату. Ругает всех, кого нанимает, потому что они бездуховная сволочь, предпочитающая забывать о работе в нерабочее время (да, мы такие! в этом наша сила, брат). Пишет, что да, она требовательна и строга, но справедлива и вежлива. Кто? Она? Вежлива? Давайте, друзья, я прямо у нее в комментариях расскажу вам одну историю. О том, как она на уроках, за которые я платила из своего кармана, на которые ездила по воскресеньям, жертвуя одним из двух выходных, унижала меня так, как ни одна училка советской закалки не унижала меня в школе. Давайте я расскажу вам, ее поклонники и читатели, как на одном из уроков она с гордостью, смехом, чувством собственного превосходства хвасталась: «Представляете, на корпоративных курсах один мужчина, какой‐то даже директор, неправильно произнес “у него большие глаза” так, что прозвучало “у него большие яйца”. Все так смеялись! А потом он – весь красный такой – должен был рассказывать про Альпы, и я спрашиваю – понимаете, просто не смогла удержаться! – какие Альпы? И все ржут и шепчут: “Гроссе Альпен, большие Альпы”. На него было жалко смотреть!» Давайте я вам расскажу еще, хотя, если вы не дураки, вы и так это заметили, что она стесняется быть русской, поэтому половину времени учеников тратит на то, чтобы вытравить из них русский акцент, даже если они ее об этом не просили. Как она гордится тем, что в Германии ее принимают за немку и никто не догадывается, что она русская! Вы ходите к ней на занятия? Значит, вы знаете, что она считает нас всех тупыми, ленивыми жопами. Стоит ошибиться – и тебя возят мордой в говне до конца занятия. Я бросила через два месяца, так и не выучив, в общем‐то, ненужный мне немецкий.

Другой вариант жить не тужить – найти готового платить за все твои капризы партнера (тут, конечно, удобнее быть девочкой, вздыхал Юрик, который тоже мечтал о богатой жене). В далекие дни, давно прошедшие дни, в те ночи, что давно исчезли в водовороте времен, в годы, что рассеялись в тумане памяти, работала у нас экстравагантная девушка Олеся, приехавшая покорять Лагаш из какого‐то заштатного городка, но покорение не

Еще одна девушка – такая, знаете, девочка-девочка, худенькая, нежная, с тихим голосом, в кедах и клетчатых рубашках, на таких всегда западают сильные мужчины, которым нужно кого‐то оберегать, – приехав из провинции, долго жила по друзьям и быстро сменяющимся бойфрендам, тратя заработанные концертами небольшие деньги на стильные шмотки и вкусную еду. Ныла, что нет личного пространства, собственного угла, что тяжело выживать на гроши, но никогда даже не рассматривала варианта пойти на работу. Она же цветок! Ей надо высыпаться и иметь возможность в любой момент записать в блокнот новые стихи, а на диктофон – новую песню. Ее голова должна быть полна прекрасных звуков и слов, а не мыслей о том, что она должна сдать в срок текст, вовремя приехать на встречу или сделать хорошую продажу, чтобы получить комиссию. Наконец однажды на нее запал женатый мужчина старше ее лет на пятнадцать, развелся ради нее с женой, оставил все имущество бывшей, резко помолодел, тоже начал писать стихи и песни. Теперь они живут по съемным квартирам (он‐то работает удаленно в крупной компании и получает изрядную зарплату), у нее есть своя комната, он дарит ей то новый фотоаппарат, то дорогой клавишный инструмент, то оплачивает ей студии звукозаписи и продвижение ее песен, в общем, это крепкий союз, удобный обоим. Она может вообще больше не думать о деньгах, оставаться нежной орхидеей и заниматься только творчеством, а у него красивая молодая девушка, наличием которой так приятно хвастаться друзьям и знакомым.

Но как быть, если вы все‐таки не девочка, а работать не хотите? Есть у меня знакомый музыкант, который в перерывах между репетициями, концертами и пьянками честно пытался работать. И в офисе, и в клубах звукорежиссером, и вообще кем попало, но вдруг однажды понял, что создан творить и дарить миру волшебство своей музыки, а не вот это вот всё. И тогда пришла ему в голову гениальная идея собирать со своих поклонников по сто рублей в месяц на жизнь. Или не по сто, а кто сколько сможет (понятно, что где сто, там и двести-триста, что куда приятнее). Он назвал это «фондом» и каждый месяц пишет в соцсетях напоминание: «Друзья, кто в фонде, апрель! И спасибо за поддержку!» И получает таким образом что‐то похожее на зарплату. Пока все мы, творческие люди, запертые в офисах, пишем музыку, рисуем картины, занимаемся вышивкой, флористикой, танцами, театром и бог знает чем еще в свободное от работы время, у него все время свободно от работы с полным сохранением зарплаты! Конечно, его положение чуть менее надежно, но как прекрасна, лицемерна и дерзка сама идея! Я немного завидую, хотя знаю, что никогда бы так не смогла. Никогда не смогла бы даже предположить, что миру настолько нужно мое творчество и что я имею хоть малейшее право собирать с сочувствующих их кровно заработанные.

Здесь нет ни смерти, ни болезней, здесь волк ягненочка не ест, и нет на свете бесполезней и безмятежней этих мест. Тут вдоволь хлеба, пива, мяса (откуда, блин, оно взялось?) – неисчерпаемы припасы. Веселья вечный коматоз. И никаких рабочих будней – непреходящий выходной. Пусть ненавидит этих трутней рабочих пчел усталый рой: мечтают о стране счастливой, где, превращая жизнь в пикник, бежит из-под земли игриво обильный денежный родник. Или все совсем не так?

Время обеда, и Юрик угощает меня – я ведь придумала классную идею! Устраиваю ему фотосессию в кафе у туалета под хохот официантов. Он выкладывает самую упоротую фотку в свой блог с текстом: «Даю консультации по астрологии. Ваша личная карта судьбы. Вместе мы расставим акценты и направим вашу энергию в правильное русло. Только сегодня скидка 20 %. Первым пяти обратившимся – 25 %» Мы люто ржем, доедая обед и отвечая на комментарии. Пост быстро набирает лайки, Юрин директ ломится от желающих. «Да это просто шутка, вы чего!» – отбивается он от потока сообщений.

Возвращаемся в офис. Надо все‐таки написать хотя бы один текст… Не люблю уходить с работы, так ничего и не сделав. Чувствую эйфорию. Я свободна, хоть и сижу здесь, работаю на Лешу и Сергея с их странными вкусами и капризами. В конце концов, до пенсии осталось всего 8526 дней. А до конца рабочего дня – четыре часа. Я знаю, что Настя-дизайнер после этого поедет рисовать, у нее скоро открывается выставка. И ей плевать, купят ли у нее картины, она делает это для себя. А Гоша

Наконец, день подходит к концу, я сдаю написанный текст, делаю в ежедневнике наметки плана на завтра, закрываю Word, браузер, почту, выключаю компьютер. Отрезвленная сегодняшним погружением в чужие соцсети, где свободные люди крутятся каждый в своем колесе, выхожу на воздух. Он уже совсем свежий, и еще не стемнело. Весна, дышится легко. Мне не надо больше ничего писать, отвечать на комментарии, придумывать продающие фотографии. Я продана, меня уже купили, но, уходя, я перестаю принадлежать работе. Не так уж мало заплачено за эти короткие часы свободы, но они у меня, по крайней мере, есть. И сегодня вечером я не пойду ни в клуб, ни на концерт, ни на выставку. Я смогу вернуться к своей мечте. Дело в том, что по вечерам, когда мне не лень, я пишу свой бесконечный роман без правил. Уже пять тысяч лет я пишу его. Хвала тебе, Нисаба! Никто не знает об этом. Никто никогда не узнает. Наверняка я его так никогда и не допишу. И это тоже – свобода.

Субботний сон заповеден и нерушим

Нет, не каждую пятницу я иду в кабак. Летом и ранней осенью бывают совсем другие вечера, когда я надеваю старые джинсы, заранее собираю рюкзак, в офисе ставлю его под стол, чтобы коллеги не замучили меня вопросами (все равно ведь замучают, знаю, особенно Юрик), и прямо из офиса бегу на электричку. Там меня ждут друзья, с которыми мы поедем на чью‐то дачу. Будем смотреть из окна, как на фоне синеющего, темнеющего неба проносятся мимо деревья, фонарные столбы, домики. На закате мы будем идти к дачному поселку, болтать о том о сем, скрипеть воротами, а потом уже в темноте пить вино на уютной веранде и снова болтать, болтать, болтать. Уже на платформе, когда я здороваюсь с ребятами и девчонками из другой жизни, мой мозг полностью отключается от работы, и я забываю о ней. Впереди дорога, вечер, ночь, огромный день, еще одна ночь, полдня, снова дорога и снова вечер полной свободы. Конечно, нет-нет кто‐нибудь да обломает нам воскресенье фразой «А завтра ведь на работу», но этот циничный правдивый сарказм свойственен всем черноголовым [2]. Вздохнешь только в ответ и попросишь передать еще пивка.

И вот мы сидим на даче и разговариваем, и кто‐то серьезно рассказывает:

– Мне иногда кажется, что жизнь – это такая составная штуковина, вроде конструктора. В одном кубике лучше, чем хорошо, в другом полный провал, а в целом лучше, чем плохо. Но настроение портится, как погода…

– Еще и эта погода! – дружно подхватываем мы и смеемся. На улице проливной дождь, мы сушим вещи на радиаторе и стараемся не высовываться наружу, у нас вино в чашках с отбитыми ручками, гитара и впереди еще много странных и дурацких тем для разговоров. Я знаю, что завтра, в священную субботу, я так же, как обычно, буду спать до полудня, и никто не посмеет меня разбудить, хотя я не дома и в пятницу не нажиралась в кабаке. Так великий Ан, когда‐то устроив мировой порядок, сотворив звезды и планеты, разделил год на двенадцать месяцев и четыре сезона, а сутки – на день и ночь и создал божественные законы, определил ритуалы, обряды, правила и табу. Добропорядочным и законопослушным шумерам даровал он милости и привилегии, и одна из них священна! Субботний сон заповеден и нерушим. А как хорошо спится на дачном чердаке!

Все мои друзья и знакомые знают, что мне нельзя звонить в субботу раньше полудня. Что бесполезно пытаться вытащить меня куда‐либо в субботу раньше трех-четырех. Если кто‐то пытается сделать это, он тут же вылетает из списка друзей. Помню, как‐то пришла в пятницу очень поздно, только почистила зубы и сразу рухнула спать. Конечно, забыла перевести телефон в режим сна, когда звонки и сообщения приходят беззвучно. Какой‐то жуткий звук ворвался в сон и выдернул меня оттуда, как ураган вырывает деревце из почвы – с корнем. Это яростно вибрировал мой телефон.

– Алло! – возмущенно и сонно крикнула я в трубку и услышала голос коллеги с прошлой работы. Есть такое правило…

Правило № 4

После увольнения еще примерно год вы встречаетесь и созваниваетесь с самыми симпатичными бывшими коллегами, а потом общение, конечно, сходит на нет, ведь вас связывали только офис, злость на начальство и других коллег, длительные перекуры и обеденные перерывы, и когда эти связи рвутся, остаются только приятные воспоминания и некоторая инерция. Тех коллег, с которыми я продолжаю общаться спустя годы после ухода с общей работы, можно по пальцам… Хотя подождите. Не надо никаких пальцев. Таких коллег просто нет.

И вот я слышу голос Иры с прошлой работы, откуда я уволилась больше года назад, но Ира все еще жаждет со мной общаться и использует для этого любой повод.

Ира:

– А у тебя ведь сегодня день рождения?

Я (в ужасе):

– А какое сегодня число?

Ира (в ступоре):

– А разве не первое?

Я (в шоке):

– Сегодня первое?

Ира (осознавая):

– Сегодня ведь не первое…

Я (с облегчением):

– Да у меня и не первого…

Ира (с удивлением):

– А какого?

Я (все более ободряясь):

– Третьего.

Ира (въезжая в мое состояние):

– А я тебя еще и разбудила.

Я:

– Угу, а сколько времени?

Ира:

– Полдесятого.

Я (осознавая, как же сильно мне хочется спать):

– О-о-о, та-а-ак рано?

Ира (в замешательстве):

– Прости, пожалуйста, разбудила, перепутала…

Я (представляя, что в день рождения история повторится):

– Ну тогда третьего можешь не звонить.

Ира:

– Нет уж, я позвоню!

Уту, отец жизни, нашли черный ветер на призраков прошлого, пусть перестанут преследовать

Бывало и такое, что работа врывалась в мирную жизнь и несправедливо, горько, насильно отбирала у меня драгоценные выходные. В одной из контор нас однажды уведомили, что мы выходим в субботу и это не обсуждается. Возможно, нам выплатят компенсацию. Кто не выйдет – будет уволен. Люди нужны богам, чтобы работать, кто волю богов нарушить осмелится? В общем, пришлось выходить в субботу. Кто работал шесть дней подряд, тот знает, что это ощущается как тысяча-другая лет. Тяжело, короче.

А главная проблема была в том, что я уже позвала в пятницу в гости большую шумную тусовку, которая точно не собиралась спать. Я не могла все отменить. Я не могла оставить их тусить и уйти спать хотя бы в три, чтобы немного выспаться. Поэтому я тусила с ними до упора. Нинкаси, о чудо, Нинкаси, о диво! Льется по кружкам водка и пиво! Даже если в субботу придется трудиться, в пятницу ночью как не напиться? А утром я, бросив их в квартире, за целостность которой всерьез опасалась, уехала на работу.

– Что-о-о? – ржали они надо мной. – На работу?! В смысле ты в субботу утром едешь на работу!

– Если я не явлюсь, меня уволят!

– Я вот только хотела это предложить – увольняйся нафиг с работы, где заставляют выходить по субботам!

Глотнув «Адреналин Раша» и заев его мятной конфеткой, я, слегка все‐таки опоздав, явилась в офис. Там сидели мрачные, серые, сонные тени, и тогда я поняла, что никто никогда не отменяет пятницу, даже если суббота накрылась. Оттуда я позвонила домой:

– Вы уже убрались? – спросила я.

– Ты имеешь в виду, убрали мы после себя срач или убрались ли все по домам? – уточнил чей‐то нетрезвый заспанный голос.

– И то, и другое.

– Нет.

– Понятно.

Посидев часа три и осознав, что начальство не придет, а работать все равно никто не может, мы разошлись по домам. Когда я вернулась, гости только начинали просыпаться. Я тоже к этому моменту как будто ожила. Кто‐то снова сходил за выпивкой, и вечеринка продолжалась до вечера воскресенья, как бы соединив в одну две рабочие недели. Чтобы выспаться, пришлось ждать следующей субботы. И когда она наступила, я спала и спала. И спала, и спала… Сон, мой сладкий сон, расцветай, широко раскидывай ветви, пускай прочные корни, становись раскидистым древом, сон мой. Овладей мною, усыпи мои яркие глаза, положи на них мягкую руку, но рот не закрывай, пусть бормочет во сне, это не мешает тебе, о сон. Пусть моя колыбельная станет удобрением для дерева-сна с широкой кроной – она так мягко шумит и убаюкивает, убаюкивает… Ничего плохого не должно присниться мне, а то придется листать сонник, искать толкования, читать заклинания, готовиться к худшему, ведь сны, которые насылает Уту, всегда сбываются. Я пою колыбельную сама себе, как когда‐то мать пела ее своему царственному сыну на забытом ныне языке. Сладкий сон. Сладкая постель.

И тогда я наконец‐то, наконец‐то немножко выспалась.

Правило № 5

Рабочие субботы совершенно бессмысленны: ничего полезного в субботу никто никогда не сделает. Если вас просят выйти в субботу, постарайтесь этого не делать. Честное слово, лучше уволиться. Черноголовый, помни! Суббота принадлежит тебе и только тебе. Как и вечер пятницы. Не позволяй работодателю отнять у тебя святое.

Исключение из правила № 5

Единственное, с чем не поспоришь, – это государственный рабочий календарь. Если выпала рабочая суббота, потому что на нее перенесли какой‐то праздник среди недели (великий Ан! Зачем?), смирись, друг, принеси свою тушку в офис и постарайся не работать все равно.

Как ни странно, сама я этому правилу научилась не сразу. Чтобы возвести это в священный нерушимый принцип, мне пришлось выйти в субботу еще раз. На этот раз никаких тусовок не намечалось, но все во мне протестовало, сопротивлялось, перечило, бунтовало и вставало на дыбы. Мало того, что они отнимают у нас субботу! Они отнимают у нас и законную пьяную пятницу! В курилке я зачем‐то пожаловалась на это коллеге, и она вдруг горячо меня поддержала.

– Мы должны пойти выпить. Просто потому что. Ну приедем домой в двенадцать, ничего страшного – будет еще полно времени, чтобы выспаться!

А дальше… Не знаю, как так вышло, но мы протусили всю ночь. Мы ходили из бара в бар, в одном разбили пепельницу, в другом танцевали с какими‐то симпатичными парнями, в третьем утешали плачущую незнакомку, в пятом не помню, я уже на четвертом, где мы плясали на барных стульях, перестала соображать… В общем, домой мы приехали на первом утреннем поезде метро, успели только принять душ и переодеться. И снова, приехав в офис тихим субботним утром, я наблюдала ту же картину: тусклые бледные тени со следами пятницы на лице. Мы с подружкой оказались не одиноки в своем нежелании поступаться заветами великого Ана. Он дал нам пятницу, дабы очистить время от накопившихся в нем событий, а голову – от накопившихся в ней дел. Он дал нам вечный цикл, бесконечную неделю, которая начинается в понедельник, а заканчивается вечером в пятницу. И вечер пятницы нужен каждому шумеру не меньше, чем суббота и воскресенье. И да будет так, пока не придет время удалиться на пенсию!

Так что после второй такой бессмысленной рабочей субботы из той конторы я уволилась и поклялась себе больше нигде и ни за что подобного нарушения своих скромных шумерских прав не терпеть. Ведь все мы хотим приблизиться к райской жизни, а рай для нас – вечная суббота, суббота каждый день. Когда вообще не надо работать, и каждый вечер – Вечерпятницы, а Утропонедельника никогда не наступает.

Словно разъяренный Ишкур, насылающий гром и бурю

С фотографами нам не везет. Тот, которого наняли зимой, уволился после испытательного срока – понял, что офис не его. Сложно с этими творческими личностями! (Подождите, а мы тогда какие?) В общем, в один прекрасный день Леша представляет нам хрупкую, на вид очень милую брюнетку в рубашечке и джинсах, с огромной сумкой на плече.

– Ребята, знакомьтесь, это Вероника, наш новый фотограф для предметной съемки. Юрий у нас директор по маркетингу, Аня – контент-редактор, занимается наполнением сайтов для заказчиков, придумывает контент и руководит копирайтерами. Вероника, они

– Я то, я сё, я суперфотограф, работала в «Пандоре», снимала ювелирку, в моей квартире только белая мебель, кстати, у меня пятнадцатилетняя дочь, вам, наверное, интересно, сколько мне лет?

– Нет, – вяло реагируем мы с Юриком и переглядываемся, а Вероника уже трындит о своих породистых котах.

Через пятнадцать минут мы понимаем, что эту лавину слов необходимо любым способом остановить. Вероника достает из кармана самый последний новенький айфон и показывает нам фотографии упитанных бенгальских кошаков. Словно неуемный ветер, приносящий непогоду, словно потоки воды с неба, с которыми не справляются ливневки, словно летние грозы, когда МЧС не советует парковаться под деревьями и шаткими конструкциями, словно разъяренный Ишкур, насылающий гром и бурю, обрушилась на нас ее речь.

Юрик осторожно произносит:

– Вероника, чудесные коты, правда, но нам надо отснять кучу всего и срочно. Мы уже месяц без фотографа. Так что давай Аня тебя сейчас коротко введет в курс дела, потом познакомим тебя с Ваней, нашим арт-директором, – формально ты будешь в его отделе, но все съемки делаешь для нас, то есть по факту работаешь в нашем режиме и отчитываешься Ане и мне. Ясно?

Вероника благополучно пропускает его реплику мимо ушей и еще минут десять рассказывает о такой классной и неповторимой – себе. Через некоторое время удается усадить ее за мой стол. Я рассказываю о наших проектах, для которых срочно нужна съемка: Swan Cosmetic, зубные пасты и фирма, которая делает фитинги. Вероника слушает и качает головой в знак согласия так, словно знает, что такое фитинги. Для косметики и паст нужны красивые кадры в соцсети по контент-плану, тексты и идеи готовы. Вероника кивает, но не может сдержаться и начинает рассказывать про наполнение аккаунта какой‐то фирмы часов, в ее руке вдруг снова оказывается айфон, и следующие полчаса мы смотрим ее гениальные произведения с прошлой работы. С некоторым трудом возвращаю ее к делам.

Часа через четыре (я умираю от голода и усталости – давно не приходилось так тяжело, утомительно общаться, да еще и с незнакомым человеком, да еще в ущерб обеду!) она вместе с Юрой отчаливает на свое рабочее место к Ване в отдел. Я высылаю ей все презентации, ссылки на контент-планы и краткий список кадров, которые нужно отснять срочно, желательно вчера.

Когда Юрик возвращается, то выглядит немного растерянным.

– Не знаю, кто ее Леше порекомендовал, она какая‐то странная.

– Юрочка, я так устала и хочу есть! Давай закажем фастфуда, хочется какой‐нибудь откровенно быдло-еды, чтобы уравновесить этот взрыв гламура и самолюбования.

Словно учуяв запах картошечки и бургеров, тут же прибегает Настя-дизайнер, хватает из коробки наггетс и, размахивая им, взволнованно шепчет:

– Сбежала оттуда. Блин, у нас было так тихо и спокойно… Можно я у вас еще чуть-чуть посижу?

Мы киваем, я пододвигаю к ней коробку с креветками.

– Представляете, Ваня ей показывал шкаф, где лежит всякая хрень для съемок, так она начала возмущаться, что у нас реквизит дешевый. Типа «Что это за пластиковые ложки! Шарфики не “Диор”!» Ужас какой‐то, Аня. И она, не затыкаясь, все время что‐то говорит. Про водителя, который ее возит на мерседесе. Про мужа, который недавно купил дом в Сочи. Зачем ей вообще работа? А еще, – Настя нервно хихикает, – она сказала, что она интроверт! Прикиньте, интроверт она, у нас у всех уши уже завяли. Ваня сразу наушники надел и, чувствую, пошли басы от него в пол – делает все громче и громче. А потом взял куртку и ушел. Думаю, сегодня его можно уже не ждать. Вот он – интроверт!

Спустя неделю мы начинаем привыкать. Нет больше тишины и покоя – Вероника, миниатюрная девушка с нежным личиком, – заполняет собой все наше креативное пространство. Мы временно больше не любим нашу работу. Мы страдаем. Наш мирный насиженный уголок проклят: Энки отнял силы, Уту запечатал уста нам, Нинмах парализовала наши члены. Соцсети с косметикой и пастой ждут новых постов – а мы ждем хоть какой‐то компенсации за истраченные нервы.

Веронике дана неделя на изучение материалов и подготовку нескольких пробных кадров в соответствии с контент-планами. Есть тексты, идеи, описание товаров. Есть реквизит, фотоаппарат, фоны, фотобокс – есть все; нужно только, чтобы кто‐нибудь нажимал на кнопку. Мы с Юрой надеемся, что свое безумное поведение Вероника компенсирует быстрой и хорошей работой, и проблема наполнения соцсетей перестанет быть нашей головной болью. Она ведь суперпрофессионал с таким огромным опытом, блин!

– Надеюсь, я в последний раз скачиваю убогие картинки из фотобанка.

– Да уж. Раз она такая юродивая, должна хотя бы фотать гениально.

– Она тебе показывала, что снимала для ювелирки и часов?

– Да, вполне прилично. Сверкает там, переливается. Красиво. Вылизано.

– Ладно, тогда я немного потерплю. Хорошо, она хоть не с нами сидит. Отдел дизайна уже воет от нее. Ваня жалуется, что ребята теперь все делают очень медленно и ничего не успевают в срок.

– Конечно, если бы тебе постоянно лили говно в уши, без остановки, у тебя бы тоже упала производительность.

– Курить.

– Да.

– Как же, оказывается, было хорошо без нее.

Итак, совещание у Леши. Вероника показывает, что отсняла. Если бы она нам понравилась, мы бы предупредили ее, что сначала Леше ничего не придется по вкусу и это не нужно принимать на свой счет. Ему необходимо поморщиться, покривляться, поныть. Но мы ее ненавидим, поэтому мысленно запаслись попкорном. Как наша принцесса отреагирует на капризы короля?

– Несексуально, – Леша хмурит бровки. – Как‐то тускло.

На фото на белой простыне в центре лежит тюбик с кремом, на отдалении белые же цветочки, кажется, чубушника, на белой подставке стоит белая чашка, в ней вроде кофе с молоком (вид сверху, выглядит как вписанный в квадрат круг), и кофейного же цвета крекеры насыпаны в миску с другой стороны. Композиция выглядит действительно очень аккуратно, ровно, уныло и да, совершенно «несексуально». Мы с Юриком смотрим на этот тухляк и понимаем, что сегодня придется снова брать картинки из фотобанка.

«Да я бы лучше сфотала», – думаю я, испытывая муки совести, потому что именно так непрофессионалы обычно думают про работу любого фотографа. У Вероники такой вид, словно она сейчас пойдет вскрывать вены в туалете.

Вторая фотография еще хуже: на темной поверхности накиданы вповалку темные роликовые коньки, темные джинсы, темные наколенники, а в центре лежит пересвеченная баночка с кремом – пересвеченная настолько, что угадывается только силуэт.

Юрик, предвосхищая

– Вероника, тут очень сильный пересвет в центре и не видно даже названия марки, это точно не подойдет.

– Я могу переснять, – мычит Вероника. – Это просто идеи, наброски…

– Не годится, – наконец врывается в разговор Леша, который и так слишком долго молчал. – Надо другое. Это совсем не то. Несексуально. Уныло. Давайте соберемся снова дня через три.

Вероника, опустив цыплячьи плечики под тонкой батистовой рубашечкой, встает и выходит. Леша озадаченно смотрит ей вслед. Он не привык, что подчиненные покидают его кабинет вот так запросто. Юрик пожимает плечами с видом «Я же говорил», хотя он ничего про Веронику пока не говорил.

– Ладно, идите, – разрешает нам Леша, которому надо восстановить свой руководительский авторитет. И мы уходим.

О, Нисаба, я живу твоей славной наукой и живу неплохо

Сегодня после работы я спешу на встречу с друзьями. Ну как друзьями… Когда‐то мы вместе учились, читали книги и делились мыслями о прочитанном, спорили о поэзии и мечтали о прекрасном будущем, в котором будет творчество, красота и смысл. Будущее так и не наступило, а прежнее прошло, и мы застряли в настоящем – тоже неплохом, ну, в общем, каком есть. Мы учились в школе-эдуббе для писцов, выполняли все задания, не спорили и хорошо себя вели. Усердно трудились и не тратили время попусту. Учителя направляли наши руки по глине и учили писать красиво и правильно. Мы не хвастались успехами, были скромны. Учились днями и ночами и, раскрыв рты, внимали каждому слову мудрых наставников, служивших в нашем славном институте на нашем славном факультете, благословленным богиней Нисабой. Там сделали из нас достойных людей, открыли нам глаза, как новорожденным щенкам. О Нисаба, наполни мое сердце радостью и освободи от уныния, ведь я живу твоей славной наукой и живу неплохо.

Итак, иногда мы встречаемся по вечерам, чтобы попытаться реанимировать былое: обсудить книги, почитать вслух стихи, но почему‐то выходит только сетовать на жизнь и ныть о том, как тяжело. Наши дороги разошлись, у каждого теперь свои беды и радости: вот за этим мы и встречаемся, когда‐то объединенные одним факультетом, – чтобы как следует друг другу пожаловаться.

Анжелика и Миша нужны мне как камертон. Они как шкала, по которой я отмеряю срединный путь, крайние точки, на равном удалении от которых я должна находиться. Лика работает в крупном холдинге. До этого она рожала мужу детей и не работала вообще, потом дети подросли и ей стало скучно. Тогда она решила устроиться на работу. Ходила по издательствам и рекламным агентствам и была уверена, что с ее мозгами и образованием ее должны с руками оторвать. Каждое собеседование заканчивалось болезненным поражением: то Лика запрашивала слишком огромную зарплату, то вдруг оказывалось, что она многого не знает об интернете, ведь пока она сидела в декретах, в виртуальном мире все сильно изменилось, а она не потрудилась подтянуть знания перед своим крестовым походом. Пробовала устроиться редактором иностранной прозы, так как свободно говорит на нескольких языках, но там предложили столь низкую зарплату, что ей пришлось дважды переспросить, не ослышалась ли она. В одно издательство ее все‐таки взяли на приличные деньги пиарщиком, но она уволилась через неделю – на летучках все матерились и орали друг на друга, этого интеллигентная Анжелика снести никак не могла. Взяв месяц на раздумья, она взвесила, посчитала, рассмотрела свои сильные и слабые стороны, умения и желания и пошла устраиваться ассистентом руководителя в материнскую компанию большой коммерческой структуры. Продаваться – так с потрохами, серьезно шутила она. Там ее действительно оторвали с руками: она была статная, стильно и скромно одевалась, быстро печатала, никогда не повышала голоса, умела вежливо и быстро ответить на любой вопрос. Оказалось, в этой сфере она может запросить по-настоящему внушительную компенсацию. И устроилась наша Лика в корпорацию и возгордилась.

Миша – болезненно чувствительный поэт с душой гопника – считал, что работа нужна для карманных денег. Работал то там, то сям: продавцом в магазине, грузчиком на складе, кладовщиком – везде, куда брали без опыта и без энтузиазма. Безбедная, но нервная жизнь с родителями превратила его в пассивного нытика. Он считал, что создан для творчества. Что он должен сидеть и сочинять. Проблема заключалась в том, что даже если он не работал (то есть примерно девять месяцев в году), он ничего толком не сочинял. Иногда он писал статьи на заказ, за которые получал небольшие гонорары. Иногда – вполне талантливые рассказы. Отвлекаясь ненадолго от нытья о бесконечных поисках хорошей работы, он хвастался огромным багажом знаний и читал наизусть стихи неизвестных нам поэтов, книги которых откапывал в библиотеках и на книжных барахолках. С ним было интересно.

И вот мы в кабаке, заказываем пиво и закуски. Лика, как всегда, хвастаясь своей высокой рыночной стоимостью, берет на всех шампанское и начинает за здравие: ездила в Испанию, ездила в Италию, ездила на Кубу, но сбежала через четыре дня.

– Вы не представляете, какая там бедность и убогость, я не смогла этого выдержать, уже взяла билеты на Мальдивы, надо отдохнуть нормально в пятизвездочном, и чтобы симпатичные официанты облизывали мне пяточки.

– Лика, фу-у-у!

Нам уже принесли выпивку, и момент неловкости, всегда сопровождающий первые минуты наших редких встреч, постепенно растворяется в алкоголе.

– Кстати об официантах, – вспоминаю я вдруг случай, имеющий непосредственное отношение к теме встречи. – Помните, у нас училась Лена Зырина, круглая отличница и умная умница?

– Да-а-а, – хором отвечают Миша с Ликой, и их лица трогает характерное выражение брезгливости.

– Она как‐то обозвала меня «троечницей с последней парты», я все время садилась сзади, чтобы читать свои книжки на неинтересных мне предметах, а на экзаменах меня вполне устраивали трояки. Понимаете, меня всегда волновали реальные знания!

– А еще тебе тогда пофиг было, потому что ты работать не собиралась, – подкалываю я Лику почти любовно.

– И это тоже, – соглашается Лика, подмигивая мне.

Все мы знали тогда, что Лика – самые светлые мозги на нашем курсе, просто она всегда была лентяйкой и раздолбайкой, да еще и замужем за богачом.

– Так вот, – продолжаю я свой рассказ, – прихожу я как‐то в пафосный кабак в центре, меня туда позвала школьная подружка. И вот сидим мы, ждем официанта, ковыряемся в меню, ржем над названиями и удивляемся, что цены не очень страшные для такого места с гонором. И тут подходит официантка, – делаю многозначительную паузу и киваю собеседникам.

Миша терпеливо ждет продолжения, а до Лики медленно доходит.

– Это была Лена Зырина! – выкрикиваем мы хором.

– Где? Где? – Лика готовится записывать в телефон. – Я должна туда сходить на какую‐нибудь важную встречу с мужиками в пиджаках от Armani, срочно!

– Да уж, троечница, ты ей задашь! – ржем мы с Мишей.

– И как она отреагировала на тебя? Расскажи, расскажи!

– Сначала она меня не узнала. Или сделала вид, что не узнала. Ну спрашивает, как они обычно спрашивают: «Вам все нравится?» Я говорю: «Конечно. Лена, как вообще твои дела? Чего не пришла в прошлом году на встречу выпускников?» Она вся красная стала, челку откинула так и отвечает: «У меня все отлично, тут всегда дают хорошие чаевые!» И тут моя подруга как заржет, не удержалась, я ей перед этим вкратце обрисовала ситуацию.

Тут уже мы все громогласно хохочем, пугая официантов и гостей. Лика уточняет, что мы с подружкой, конечно, никаких чаевых Лене не оставили, и собирается завтра же зайти в тот ресторан узнать ее расписание. Я перехожу на любимое пиво, а Лика заказывает еще шампанского. Спустя бокал она устает хвастаться и наконец начинает жаловаться на ужасы корпоративной культуры – такой же обязательный пункт программы, как Мишино нытье и чтение стихов. За пятиминутное опоздание – штраф, дважды в год аттестация у руководителя, и если раньше это был импозантный мужчина, который по любому поводу обращался к Лике за помощью и как будто даже немножко флиртовал, то теперь это высокомерная стерва с губищами, которой красавица Лика поперек горла.

– Думаю, она меня уволит. Вот увидите, она меня уволит.

– Лика, успокойся, никто тебя не уволит, – кричим мы с Мишей и подливаем расстроенной Лике шампанского, она тут же строит глазки официанту и заказывает еще бутылку.

– Лика, это, кажется, третья…

Она отмахивается.

– А еще представьте, – расширив прекрасные голубые глаза, шепчет Лика, – анонимная аттестация каждого, в том числе, конечно, и моей нескромной персоны, по восьми параметрам: оперативность, вежливость, компетенции, что‐то там еще. Попробуй кому‐нибудь случайно нагруби. Не дай бог кто‐то увидит, как красишь губы на рабочем месте. Настучат как пить дать – опрос‐то анонимный! А мне потом только результаты приносят, и я думаю-гадаю – кто же эта сволочь, из-за которой снизили оценку за внешний вид. Мне! За внешний вид!

Лика очень стильная и модная, ей точно невозможно снизить за внешний вид.

– Неужели из-за того, что однажды пришла в слегка помятой юбке? Но лен мнется, пока до работы доберешься! В машине вечно все мнется.

У Лики новенький сверкающий черный джип, а как иначе.

И вот когда Ликина депрессия под воздействием пузырьков шампанского отступает, Миша начинает свою песню:

– Понимаете, я не создан для всего этого. Устроился продавцом – меня заставили пройти тренинг по холодным продажам. Книжку даже дали! – потрясает какой‐то книжкой. – Понимаете, это не мое. Сразу хочется уволиться.

– Миша, дорогой, я с каждой работы мысленно увольняюсь каждый день. Даже не знаю, как я на иных задерживаюсь на месяцы и годы. Обычно перевешивает что‐то такое важное, э-э-э-, все время забываю, постойте-ка… деньги!

Лика не может не поучить нас жить с высоты своего бесценного опыта:

– Да, Миш, к сожалению, и для меня тоже работа – это просто деньги, как бы это ни было грустно. А уж тренинги… это просто реалии современной жизни. Ну вот как бы ты расценил тренинг, на котором в корпорациях учат грамотно… э-э-э… стучать на коллег? И часто твой личный кодекс будет расходиться с корпоративным, увы. Просто относись к этому с иронией. И вот уж что точно – везде нас окружают люди. Неужели не с кем общаться на работе?

– Да я уже уволился оттуда, – отмахивается Миша от Ликиной лекции, как от надоедливой мухи. – Я пробовал разные вещи, но всегда возвращался к писательству. Понял, что по жизни так двигаюсь. Я и к стихотворениям, и к эссеистике, и к прозе так отношусь – глубже, выше, это моя судьба. Остальное – такое мелкое, невзаправдашнее…

– Да, Миша, конечно, – хором поем мы с Ликой, перемигиваясь. Ладно Лика, у нее богатый муж. Но я вот и месяца, как Миша, не протяну. Надо платить за квартиру, надо что‐то есть, надо как‐то жить, и нет у меня предков, которые будут меня содержать, пока я годами ищу себя. Мне становится грустно. Наши жизни принадлежат богу мудрости Энки, усердно учились мы у богини письма Нисабы. Приносили в жертву им свои дни и ночи, зрение и мозги, судьбой нашей стало служение им. И куда это нас привело?

Миша взмахивает руками и подымает очи горе:

– Да я уже год не писал стихов. Или два. Все некогда. Кстати, подумываю устроиться сценаристом. Народ, говорят, на этом хорошие деньги поднимает.

Лика ухмыляется, я роняю челюсть.

– Или может, кому‐то нужен литнегр на договоре?

– И это твоя идея, как найти работу, связанную с творчеством? Уж лучше в офисе просиживать штаны, – ворчу я.

Но я знаю, что Миша никуда в ближайшее время не устроится: вон у него новый айфон, зачем ему все это, если можно жить на всем готовеньком. За квартиру платить не надо, еду покупать не надо, даже готовить не надо. Сиди, конечно, кропай статейки, спи до полудня, учи других жить. Даже стихи можно писать раз в год, тут же как – главное, чтобы все считали тебя поэтом, главное – образ, а стихи – дело необязательное и вообще потом как‐нибудь… Говорит, еда – это недорого, а сколько надо платить за коммуналку, вообще не знает. Я его спросила: а если родители умрут, что делать будешь? А он в ответ:

– Я решил поступить в институт, получить второе высшее.

Мы с Ликой оживляемся.

– IT? Сейчас там хорошие деньги и много вакансий.

– Веб-дизайн? Маркетинг? Какая‐нибудь нормальная профессия?

Миша смотрит на нас с презрением. Если ты рыбак, твое дело ловить рыбу. Если ты мотыга, ты роешь землю. Если ты плуг, ты бороздишь поля. Если ты земледелец, ты засыпаешь в борозды зерно и собираешь урожай. Если ты служитель слова…

– Нет, я иду в пединститут, чтобы стать учителем русского языка. Учитель – благородная профессия! И согласуется с образом поэта.

Мы с Ликой застываем в изумлении: у нас у всех одно и то же филологическое образование. Зачем еще один такой же факультет, да еще и с нуля, чтобы узнать то, что Миша и так уже знает? Но нам приносят еще по пиву, и мы погружаем болтливые рты в кружки. Лишь бы смолчать.

Мише звонит отец. Уже в третий раз за вечер. Может быть, ему и не надо зарабатывать себе на жизнь, зато он обязан быть дома

– Мда-а-а, Лагаш – город не для слабаков.

Мишины родители переехали сюда из маленького провинциального городка как раз перед нашим поступлением в институт, и Миша считает Лагаш центром зла, агрессии и подавления. Не понимаю, честно говоря, как он пришел к таким выводам, сидя дома у мамы с папой на шее. Все‐таки я немного беспокоюсь за него. Был у меня похожий приятель, который вот так очнулся в сорок лет. Жил с богатой мамой в большой квартире, никогда не работал. Готовила еду мама, убиралась мама, все покупала мама, деньги на свои нужды он тоже щедро получал от мамы. Мама умерла, он остался один. За пару лет промотал все оставленные мамой накопления, засрал квартиру так, что войти невозможно, а потом вдруг понял, что ему почти сорок три, а он ни дня в жизни не работал. Окончил какой‐то институт лет двадцать назад, потому что надо было отучиться, так положено. А тут реально прижало. В давние времена боги дали похожий урок одному царю, что жил в древнем городе Уруке. Оказался он однажды один в горах. Не умея жить самостоятельно, привыкший к слугам и готовым яствам, научился он выбирать съедобные растения, ставить ловушки для зверей, пить из ручья, высекать огонь из кремней и даже печь хлеб на огне. Так и тот парень. Пошел на биржу труда, отучился на государственные деньги на бухгалтера, нашел место. Стал одним из нас.

И все‐таки я завидую обоим своим однокашникам. В принципе и Лика работает, только чтобы хвастаться курьезами «корпоративной этики» и огромной зарплатой, чтобы выкладывать селфи с шампанским или на фоне своего обалденного джипа. Мишу, наоборот, вся эта материальная пена дней не волнует, он все пятнадцать лет, что я его знаю, ходит в одном и том же свитере.

– А помните, – вдруг оживляется Лика (в ней уже изрядно алкоголя, и она без сожалений сбрасывает маску благополучной, успешной, на зависть всем, красотки), – когда мы учились в институте, мы были уверены, что никто из нас никогда не будет работать в офисе? И уж тем более продавцом?

– А я еще в МФЦ полгода проработал, помните? – ноет Миша. – Такого точно никто из нас не ожидал.

– Да-а-а, – протягиваем мы с Ликой и задумываемся, вспоминая, какими были наивными и восторженными. Лика даже первое время писала диссертацию, но потом семейные хлопоты взяли верх и она бросила. – Помните, как богиня Нисаба впервые вложила нам в руку серебряное стило и мы старательно выводили прописные буквы, как все дети, переворачивая букву Е? Мне было четыре, я слюнявила карандаш, грифель ломался от натуги, но ведь тогда уже каждый из нас понимал, что это судьба.

Мы чокаемся в тишине и полном взаимопонимании и выпиваем до дна. Пора по домам.

Что ж, неплохо провела вечер. Завтра снова в офис, где меня ожидает безумная Вероника, горы несделанной работы, придирки от Лёши и – хоть что‐то хорошее – сомнительные Юркины шуточки.

Собака, чуть что готовая укусить

Ночью меня одолевают мысли, тревоги и сомнения. Но вспоминаю я не филфак и не тех из нас, кто так и не стал настоящим ученым, писателем, владельцем книжного магазина, главредом крупного издания… А вспоминаю почему‐то родной конноспортивный клуб и тех, кого помню оттуда: Катьку, Полину и трех Лен. Филология была моей «взрослой» любовью, но, прежде чем полюбить язык и слова, я мечтала носиться на лошади быстрее ветра по полям и лесам. Единственной профессией, связанной с лошадьми, на которую, изучив вопрос, я внутренне согласилась, был спорт. И, конечно, только конкур. Не рафинированная выездка и не лихое троеборье – я хотела лишь прыгать и скакать. Конноспортивная школа, в которую я записалась подростком, должна была стать началом этого пути. Но стала его концом – после этого я еще несколько лет поездила в частную конюшню, где «просто каталась», а потом жизнь, работа, офис вовлекли меня, словно щепку, в свой водоворот. Говорят, предназначение черноголового определено богами при рождении, записано в книгу судьбы, а личный дух-хранитель помогает верно следовать ему, выбирать правильные пути, выражать собственную волю и индивидуальность. Но неужели мне суждено было стать писцом, а не конным спортсменом?

Наивные ребята и девчонки, мечтавшие связать свою судьбу с лошадьми! Знаю только о судьбах одной из Лен и Катьки: первая работает, нет, не так – вкалывает – конюхом на ипподроме и абсолютно счастлива, вторая стала бухгалтером, женой и мамой. Полина была очень талантливой спортсменкой, но хотела стать художницей… Как же ее фамилия? Надо бы погуглить… Нет, не помню. Надеюсь, ей все удалось.

Еще Маша, я была в нее почти влюблена. Она не училась с нами, я познакомилась с ней в той частной конюшне, куда ездила в последних классах школы уже после того, как ушла из КСК. Счастливые безмятежные времена. Потом наши пути разошлись, и я забыла о ней. Что с ней сейчас?

Ее голос – помню, будто звучит рядом. Интонации, смех, шутки. Как пили пиво по дороге домой. Точнее, она пила – неизменно покупала бутылку в киоске у метро, мы залезали в вагон, садились – вечер воскресенья, народу почти нет, – и она лихо отпивала из горла. Ехали вместе до станции, где пересаживались каждая на свою ветку. За полчаса дороги успевали наговориться. Говорила в основном она, я была совсем маленькой и неинтересной. Тогда для меня открывалась новая прекрасная жизнь, потому что до этой частной конюшни в моей жизни были только семья, школа и КСК. В конюшне были новые люди на несколько или даже на много лет старше, новые отношения и новая обстановка, не связанная с учебой или семьей. Я вставала каждое воскресенье в шесть утра, чтобы поехать на другой конец Лагаша и оттуда еще дальше, за город, в маленькую конюшню, чтобы ездить на лошади до изнеможения, столько, сколько захочу, а не час, как в конноспортивной школе, а еще – летом ли, зимой – колоть дрова, таскать воду и сено, дышать свежим воздухом.

У Маши там стоял чудесный светло-серый жеребец Умка. Если она не приезжала в воскресенье, я могла ездить на нем. Если, наоборот, Маша приезжала, но не было ее напарницы Оли (они делили между собой воскресенья), я ездила на Олином коне Скорпионе. Умку я любила больше, хотя Скорпион был рыжий породистый красавец, а Умка – несуразный полукровка. Сейчас я понимаю, что тогда

К ней часто цеплялись – неформальный вид, косуха, тогда все это не внушало доверия. Постоянно заставляли задирать рукав и смотрели вены. Но кроме любви к пиву и лошадям у Маши не было вредных привычек. Не помню, курила ли, кажется, совсем нет. Курила Оля, деревенская девчонка с противным голосом и ангельски красивым лицом. Контраст был неожиданным и ошеломляющим. И было неясно, как они с Машкой уживались.

Что‐то совсем не получается уснуть… Что ж, три часа ночи перед рабочим днем – самое время погуглить и узнать, как поживает Маша спустя почти двадцать лет после нашего недолгого знакомства.

Как ни странно, нахожу ее довольно быстро. На аватарке она в обнимку с конем, все посты – про лошадей, очевидно, она по-прежнему занимается этим. Что ж. Что ж. Еще тогда было очевидно, что она не просрет свою мечту – в отличие от меня. Оставляю ей сообщение, вырубаю звук на телефоне и начинаю медленно засыпать, думая о людях вроде Маши. Таких, которые точно знают, чего хотят, еще когда им, ну не знаю, пять. Максимум семь. И идут к цели, отметая на своем пути всё к ней не относящееся. Маша, например, бросила школу и даже не собиралась поступать в институт. Диплом и аттестат не нужны, чтобы содержать конюшню, а тратить свое драгоценное время на ненужные занятия она бы ни за что не стала.

Или вот есть у меня знакомый Сергей. С детства мечтал стать пилотом, но как‐то не складывалось. Он был из такой семьи, сама атмосфера в которой пресекала слишком дерзкие мечты. Серега жил, затаясь, поступил в институт на первый попавшийся факультет, принес родителям диплом, снял на окраине дешевую комнатку без ремонта и пошел работать курьером. Для всех знакомых он выглядел жалким, слабым – вот, не удалось исполнить мечту, поэтому совсем скатился. А потом вдруг все узнали, что он работает пилотом на маленьком подмосковном аэродроме – катает желающих, инструктирует, а главное, сам много и с удовольствием летает. Оказалось, что пока он работал курьером, он отучился на пилота-любителя, потом поступил в технический вуз и получил профильное образование, а следующей целью поставил себе стать пилотом гражданской авиации. И наверняка стал! И его надо будет погуглить, думаю я, уже почти засыпая.

Во сне ко мне приходит девочка в синем хоккейном шлеме, смотрит укоризненно и спрашивает:

– Что ты делаешь? Ты же хотела стать конным спортсменом. Когда в последний раз ты была в седле?

Последний раз в конюшне я была лет десять назад и еще разок покаталась на свадьбе подруги лет пять тому… Вспоминаю, как бредила лошадьми, вся комната была увешана вырезками из журналов, плакатами, календарями (тот, который с годом лошади, я потом разрезала на отдельные картинки и тоже развешала по стенам). Я выписывала «Юного натуралиста» и вырезала оттуда все-все изображения лошадей, даже самые маленькие. Я собирала книги и статьи. У мамы никогда не было вопроса, что подарить мне на день рождения или Новый год. Что угодно, связанное с темой конного спорта. Однажды она подарила мне натуралистичную фигурку гнедого коня со снимающимися седлом и уздечкой. У него были хвост и грива из канекалона. Я назвала его Конфи в честь своего самого любимого жеребца из КСК. Как же я его обожала! Сделала ему денник из картонной коробки, ящик для сена из спичечного коробка, я расчесывала ему гриву и хвост, седлала днем и расседлывала на ночь, я верила, что однажды, как Маша, куплю собственную лошадь и буду жить вольной жизнью, скакать по полям, купаться с ней в реке, лететь галопом по шаткому мосту, который, кажется, вот-вот обвалится под копытами.

Но девочка в синем шлеме смотрит на меня не моргая, и мне надо ответить на ее вопрос. На свой вопрос. Что же я делаю?

– Я работаю, – отвечаю. – Работаю.

Тяжелая работа, говорили шумеры, как увязавшаяся за тобой собака. Судьба, говорили они, та еще сучка, чуть что готовая укусить.

На следующий день, трясясь в метро, переписываюсь с Машей. Сначала все очень мило.

«Приезжай ко мне кататься!»

«Да я все забыла, сто лет на лошади не сидела».

«Не беда, у меня кони для начинающих, спокойные».

«Звучит заманчиво, а это где?»

«Это 140 км за МКАДом, станция такая‐то».

«Прикол, у меня у друзей там дача недалеко, можно будет приехать, пока лето, если уговорю кого‐нибудь с машиной».

«Да, без машины к нам не добраться (смайлик, смайлик, смайлик). А дача где?»

Пишу, где дача. Маша реагирует неожиданно:

«Мы в этих краях возим продавать конский навоз для дачников. Скажи друзьям, пусть берут, не пожалеют!»

«Эээээ… да они ничего не выращивают, так, чисто потусить на дачу ездят…»

«Короче, приезжай, у нас всегда теплее, чем в Лагаше, много солнца, мало дождей, вот прямо сейчас солнышко!»

Я оглядываю заполненный под завязку вагон, набираю текст, пытаясь не уронить телефон и самой не упасть на кого‐нибудь. Тут душно, воняет потом и, разумеется, никакого солнышка, мы ж под землей.

«А ты, получается, и живешь там?»

«Ага».

«Немного завидую, – пишу я честно, потому что в этот момент я правда люто завидую, что у нее исполненная детская мечта, кони, природа и солнце, а я сейчас приеду в офис к унылым коллегам, болтливой Вере, которая не даст мне даже кофе выпить в тишине, и истеричной Веронике, о которой я со вчерашнего дня всеми силами стараюсь забыть. – Я вот еду на работу, пихаюсь в метро:) Буду представлять, как у тебя там солнечно и спокойно».

Маша снова реагирует неожиданным пассажем:

«Если не нравится, почему не сменишь работу? Жизнь одна».

Перечитываю сообщение. Я нигде не писала, что мне не нравится. Откуда

«Финансы как‐то не позволяют не работать или работать там, где нравится».

А где мне нравится? Мне хоть где‐то нравится? Ну да, мне нравится гулять, тусить, а в другую фазу сидеть дома взаперти, но как объяснить это Маше за оставшиеся пять остановок?

Маша уже оседлала поучающего конька.

«Чтобы разобраться с финансами, надо просто их не тратить. Едешь на дачу и растишь огород, и всё, ничего тратить уже не надо. Я так уже десять лет живу, не люблю Лагаш. Мне хватает трех-четырех тысяч в месяц, а найти такую сумму не проблема, всегда можно заработать».

Дорогая Маша! Я рада, что у тебя все сложилось и ты можешь жить на даче, содержать себя и лошадей на несколько тысяч в месяц. Но, понимаешь, Маша, дача, о которой я тебе рассказывала, не моя. У меня нет дачи. Я знаю, что ты скажешь: «У тебя есть квартира в самом дорогом городе Шумера, и можно ее продать, чтобы купить дачу». И жить на четыре тысячи неизвестно откуда взявшихся денег в месяц. Можно, Маша. Можно. Но я так делать не буду. Поэтому я вежливо пишу:

«У тебя лошади и вообще все чуточку иначе. И не хочу я из Лагаша уезжать, люблю город. В общем, рада, что нашла тебя, попробую приехать как‐нибудь, посмотреть на твоих коней».

На этом наш разговор обрывается. Я думаю о том, сколь высокомерны люди, достигшие мечты. Им лень спуститься на землю к нам, простым смертным, обычным офисным лошадкам, и понять, что нам в нашем болоте достаточно нормально, чтобы ломать об коленку давно налаженную жизнь.

В офисе я вижу бледную Наташу Авченко и с сочувствием думаю о том, что она этим летом даже на дачу не выезжала ни разу. С удовольствием болтаю с Верой, пока кофемашинка варит мой утренний кофе. Как родному брату рада Юрику, с порога толкающему недовольную телегу: в метро то, а Леша это, и вообще хочется в отпуск, а лучше уволиться. Я улыбаюсь и рада быть здесь (конечно, пока не приходит Вынос-Мозга-Вероника). Мне не надо жить на гроши, выискивая способы их добыть. Ну и пусть у меня нет лошади. Зато у меня есть стабильность, покой и маленькая квартирка. А если захочется солнышка, пойду погуляю в парке. Тоже мне – «жизнь одна».

Я стала рабом, подчинилась судьбе

Но все‐таки какой‐то червячок сомнения закрадывается в мое черствое сердце. В порыве лютой ностальгии пишу Катьке, с которой мы продолжаем вялое общение в соцсетях, сводящееся к тупым комментам и молчаливым лайкам.

С Катькой мы знакомы еще раньше, с КСК. Нам было по тринадцать лет, в голове сплошные гормоны и амбиции, Катька – классическая задира и тролль, я – тихоня, но всегда готовая мгновенно и больно ответить на любые оскорбления. Надо ли говорить, что наше знакомство началось со взаимной пикировки.

Обязательным условием занятий в конноспортивной школе был шлем. Детки богатых родителей или просто детки, которые умеют уламывать родителей на вещи, нужные для престижа, ездили, конечно, в настоящих черных шлемах с козырьком. Это было необязательно – на подготовительной встрече с родителями наша суровая тренерша, в соответствии со своей профессией ходившая исключительно в трениках, уверяла, что внешний вид неважен, важна только защита, и сгодится абсолютной любой шлем, который спасет голову от удара при падении. Моя мама не любила тратить деньги зря, поэтому я ездила в старом хоккейном шлеме старшего брата. Шлем был ярко-синего цвета и сразу бросался в глаза.

После нескольких занятий, проходивших в деннике, где каждый учился надевать и снимать уздечку так, чтобы ему не откусили пальцы, а затем надевать и снимать седло так, чтобы не получить копытом, наша группа наконец‐то дорвалась до настоящей езды в манеже. Мы стояли в коридоре в очереди за амуницией. В маленькой комнатке, по стенам которой были развешаны седла и уздечки для каждого из коней, могли находиться два-три человека. В группе нас было десять-двенадцать (вообще, кажется, пятнадцать, но не бывало такого, чтобы приходили все). И перед каждым занятием в амуничник выстраивалась очередь. Кто какую лошадь берет, назначала тренерша: после этого надо было взять седло и уздечку для своего коня, поседлать и приехать в манеж. Последнему приходилось седлать бегом, и все равно все его ждали, улюлюкали и ругались, когда он въезжал в общий строй. Бывало, что последний встраивался в уже начавшееся движение (поначалу мы просто скучно ездили друг за другом по своей половине манежа, иногда меняя направление и головного).

Я упомянула, что мой шлем был очень синим и очень хоккейным? Разве что сняли сетку, закрывающую лицо. В тот день мы с Катькой обе опоздали и, получив от тренера нагоняй и самых непопулярных лошадей (ей достался кусачий злюка Варвар, а мне – тормозной туповатый Химик), встали в конец очереди. Личные вещи уже лежали в шкафчиках, с собой у нас были только шлемы. У нее, конечно, был правильный шлем для верховой езды, может без бархатной обивки, как носят на соревнованиях по выездке, но очень стильный и явно дорогой. У меня на локте болтался мой уродец.

– Кажется, ты не в ту секцию пришла, – тут же открыла рот противная блондинка, которую я раньше не замечала. – Хоккеем не здесь занимаются. А туда вообще девчонкам можно? Погоди, может, ты не в курсе, что ты девчонка, раз всё так сильно перепутала?

Я молча подняла бровь (это я умела с детства, и многие мечтали научиться так же) и ответила что‐то в духе:

– А ты, кажется, шла сниматься для рекламы в соседнюю студию. Шлем больно модный, фигурка, которую ща ветром сдует, и причесочка, за которую спортсменам будет удобно тебя таскать. Не боишься навозом тут пропахнуть до трусов?

Незнакомая девица покраснела до корней своих блондинистых волос и набрала в рот воздуха, но тут подошла моя очередь, и я скрылась среди седел и вальтрапов. Заходя в комнату, я не стала придерживать свой неизящный пластмассовый шлем, и он больно шарахнул ее по руке.

– Ай! – сказала она вместо того, что собиралась.

Потом, конечно, оказалось, что мы самые классные девчонки в группе и единственные с мозгами. Катька была еще и красивая, а я лучше всех ездила рысью. Мы вместе, переходя из группы в группу, прозанимались до девятого класса школы, когда пришлось все‐таки думать о «настоящей», как говорила мама, профессии.

Мы обе бредили спортивной карьерой: она хотела заниматься выездкой, а я – конкуром,

Пока я доучивалась в школе, ездила в ту самую подмосковную конюшню к Маше и другим самостоятельным коневладельцам. На лошадей я тратила только воскресенье, и оставалось еще много времени, чтобы читать по программе, – обе мои страсти горели ровным огнем. Все изменилось, когда я поступила на вечернее в институт и одновременно вышла на работу.

В какой момент я осознала, что уже много лет не сидела в седле? Что забыла аромат конюшни: восхитительную смесь запахов лежалого сена, вытертой старой кожи, навоза, шерсти и пота? Утратила выпуклые шенкеля и натруженные шлюзы и даже терминологию эту почти забыла, выучив за это время тысячи других дурацких слов? Вроде «лизинг клеинг маркинг на конвертинг», как любит пошучивать Юрик. Вот она я, мечтавшая о спортивной карьере и золотых медалях, теперь высиживаю по девять часов в офисе, сочиняя тексты-однодневки, которые никому не нужны, а в последний раз была в седле нетрезвая на свадьбе у подруги, которая решила развлечь гостей конным прокатом. Я стала рабом, подчинилась судьбе, мной завладели удобство офисной жизни и привычка жить в подчинении. Так, может, Маша права? Надо все бросить, продать квартиру, купить дачу и лошадь? Обмануть судьбу?

«Катька, – написала я подружке и приложила фотку, где мы сидим на конях в дурацких шмотках начала нулевых, за нами белые колонны здания КСК и ограда летнего манежа, на мне синяя хоккейная каска, а на ней настоящий шлем для верховой езды, из-под которого стильно торчат ее белокурые лохмы, мы обе нарочито нагло улыбаемся в камеру и, конечно, помним, что снимал нас Кирилл, в которого мы обе были влюблены, но не собирались никому и никогда признаваться в этом, даже друг дружке. – Катька, давай съездим позырить на лошадей. Ты когда в последний раз живую лошадь видела?»

«Вчера на Тверской, – тут же ответила мне Катька, – и, знаешь, прям сердце защемило. Она еле ноги переставляла, ее вела в поводу какая‐то девица в джинсах клёш и кроссовках на платформе, и у меня в голове в этот момент зазвучал прокуренный голос Зинсанны: “Обувь на небольшом каблуке, удобные штаны!” Блин, Аня, а еще лошадь, кажется, неподкованная была, и я еле стерпела, чтобы не подойти и не вмазать этой дуре, которая гробит животное в тупом прокате».

«Катька, а давай съездим в нашу КСК. Посмотрим, что народ в летнем манеже вытворяет. Поностальгируем».

…Пока примерная жена и мать троих детей, согнувшись под скамейкой на трибунах, разливала одну бутылку вина на две термокружки, примерная офисная сотрудница и карьеристка без мужа и детей раскладывала на хлеб колбасу.

Стоял чудесный теплый сентябрь. Мы глотнули винца из кружек и стали разглядывать, что происходит в огромном летнем манеже, традиционно поделенном на несколько «отсеков». В дальнем углу девочка-подросток под матюги тренера очень плохо прыгала конкурную программу, а рядом малыши на пони медленно тащились по кругу. Ближе к нам взрослая спортсменка в полном облачении тренировала выездку. Ее тренер тоже матерился, но уже нежнее, поскольку тетка была хороша. Грациозный черный конь, подчиняясь невидимым со стороны движениям повода и шенкелей, красиво ставил ноги и выгибал шею. Вяло жуя бутерброды, мы с Катькой, до этого весело делившиеся дурацкими историями, замолчали: я смотрела на ужасный конкур, а она на неплохую выездку. Я вспоминала, как впервые взяла препятствие, как страшно было поднимать лошадь в прыжок, помнила абсолютную уверенность, что падение неминуемо. И как тренер орала: «А теперь разворачивайся и заходи с другой стороны!». В ее голосе был бешеный восторг, и только тогда я поняла, что прыгнула и жива. Катька, глядя на черный фрак спортсменки, вспоминала что‐то свое, может первое успешное пиаффе или как она мучилась, заставляя лошадь выполнять все эти неестественные для нее движения.

– Мой самый любимый был Конфликт.

– Я тоже его обожала! Надо же было так назвать самого добродушного и послушного коня на свете.

– Да, на нем учили новеньких надевать уздечку, потому что он сам брал трензель. Я потом удивилась, когда надевала трензель Варвару и он сжал зубы, так что пришлось звать тренера на помощь.

– Хорошо, он пальцы тебе не откусил, говорят, мог. А у Конфи такие мягкие губы были, когда он трензель брал, было очень щекотно, кажется, до сих пор помню это ощущение на руке…

– А помнишь, кто‐то узнал, что его отправляют на колбасу, обзвонили группу, и мы все приехали, когда не было занятий, прощаться с ним. А оказалось, это просто слух, и он после этого еще два года прожил, хотя был уже старенький.

– Я его рисовала во всех тетрадях, получала за это нагоняй от учителей в школе, помню, училка по русскому мне даже пару раз оценку за это снижала.

– А я именно тогда вдруг решила, что хочу собственную лошадь, и обзванивала по каким‐то объявлениям, но это было так дорого, и я так злилась, что Лене – помнишь Лену? – как‐то удалось купить коня и поставить его в конюшню к друзьям.

– Я вообще не понимаю, как кому‐то из наших в те времена удавалось купить собственную лошадь, нам же было лет по пятнадцать… Маша вон до сих пор этим занимается, у нее собственная конюшня в Подмосковье… – Я забыла, что Катька незнакома с Машей, но та ничего не спросила, а вместо этого вытянула руку, указывая на плац.

– Ань, – перебила она, – слушай, а это не Полина там на Черном Красавчике?

Повернутый мордой к нам, вороной как раз шел боком, неестественно пятясь в сторону. Лицо женщины было плохо видно под козырьком, но, вглядевшись, я действительно узнала Полину – нежную девочку из нашей группы, мечтавшую стать художницей. Она рисовала любимых лошадок, дарила нам портреты и зарисовки с тренировок. Однажды мы даже организовали выставку ее рисунков. Получается, ее мечта тоже не сбылась, а вместо этого она исполнила чью‐то чужую мечту? Нашу мечту?

– Странно, она разве этим хотела заниматься, когда мы учились?

– А мы разве мечтали застрять в офисе и замужестве?

– Жестко, но

– За это ты и полюбила меня, хоккеистка.

Помолчали.

– Подойдем к ней, когда они закончат?

– Да от нас небось бухлом несет, – захихикала Катька, и тут я заметила, что она действительно нетрезва. Немного же ей надо.

Мы продолжали смотреть, как взрослая серьезная Полина-спортсменка строит большого черного коня, зажав его в шенкелях, как в железных клещах.

– Не может быть… – вздохнули мы обе в один голос и после еще долго молчали, допивая вино.

Потом, не сговариваясь, встали, собрали вещи и спустились с трибун, стараясь держаться спиной к всаднице в черном фраке.

– Надо как‐нибудь приехать сюда, покататься вместе в прокате.

– Да, было бы классно, давай!

Мы шли по аллее, ведущей от КСК к метро, зная, что больше сюда не вернемся – ни в прокат, ни снова посмотреть, как тренируются другие. Высокие ворота из рабицы, оставшиеся за спиной, были распахнуты, но для нас они закрылись навсегда.

Сама Инанна, звезда восхода!

– Теперь фитинги, – говорю. – Вот коробка с образцами, попрошу кого‐нибудь из мальчиков перенести ее к твоему рабочему месту. Надо отснять каждый на белом фоне в нескольких ракурсах и, может, какие‐то подробные детали – для интернет-магазина. Презентацию я отправляла тебе на почту.

Вероника задумчиво смотрит на фитинги и, кажется, начинает бледнеть.

– Что это такое? – наконец спрашивает она. Ага, так и знала, что она не знала.

– Это соединения для труб, их делает наш заказчик. У нас все готово – сайт, магазин, даже карточки написаны, надо только очень срочно отснять товар.

– Но я… – шепчет возмущенная Вероника, – я снимала кольца с сапфирами, часы с бриллиантами, дорогую дизайнерскую посуду, а это… это…

– Тебе что, Леша не сказал, что снимать придется всякое? У нас бывают очень разные заказчики, для некоторых мы делаем продуктовую съемку в интернет-магазин, для других – креативные фото в аккаунты соцсетей. И это все теперь твоя работа.

– Но я, но как же… – Вероника листает каталог со штуцерами, уголками, муфтами и крестовинами, крылья ее явно сделанного носа чуть подрагивают, щеки зеленеют. Я вижу, что она глубоко оскорблена.

– Вероника, нам правда надо срочно начать. Если тебя что‐то не устраивает в твоих обязанностях, поговори с Лешей, может, вы друг друга неправильно поняли, когда он тебя на работу брал?

– Меня брал? Да ты кто такая – со мной так разговаривать? У меня муж – олигарх!

Кто это у нас тут? Никак сама Инанна, звезда восхода! Ан возложил ей на чело небеса, словно корону! Землю на ноги надел, словно сандалии! Обернул ее тело одеянием, сотканным из законов мироздания и божественных сил! Инанна – ураган, Инанна – пылевая буря, Инанна – сокол, остальные боги по сравнению с ней – мелкие воробушки!

Она, кстати, забыла упомянуть, что муж ее вовсе не великий бог Ан, муж вообще бывший. Поэтому и приходится работать.

– Я крутой фотограф! Я снимаю только лакшери!

– Вероника, Вероника, успокойся, пожалуйста, – это уже Юра вмешивается. – Пойдем поговорим.

Они уходят. Я листаю каталог фитингов, и мне за них даже немного обидно: такие красивые и практичные штуки, не чета всем этим лухури-безделицам.

Возвращается мрачный Юрик, почему‐то один.

– Она сказала, что у нее разболелась голова, и уехала домой. Ты говорила, у тебя есть какой‐то внештатник? Надо срочно отснять всю эту трубопроводную хрень, иначе нам звезда.

Пожимаю плечами и набираю знакомого фотографа. Через час он приезжает, хватает коробку с образцами и отщелкивает все часа за три.

На следующий день приходит бледная дрожащая Вероника и, не поздоровавшись, идет сразу к Леше.

– Ушла выяснить, что за хрень с фитингами вместо бриллиантовых колец? – перемигиваемся мы. Не тут‐то было. Оказалось, она ушла жаловаться на меня. Что я некомпетентна и не имею права давать ей никаких заданий. Леша ее как мог успокоил – он еще не до конца понял, с кем имеет дело. Никто из нас тогда этого не понял. Что нам придется, как и раньше, самим все придумывать, вызывать внештатников, скачивать со стоков, но уже не в тишине, а под Вероникины вопли.

Спустя три месяца Веронику уволили как непрошедшую испытательный срок. И вот мы с Юриком курим у входа и не без удовольствия смотрим, как она в своих узких джинсиках, с модной сумкой, уходит от нас навсегда, унося все тревоги последних недель.

– Я знал, что получится от нее избавиться, – говорит Юрик.

– Дай пять.

После ситуации с фитингами она пообещала мне, что скоро меня уволят. Она ходила к Леше, в бухгалтерию, в отдел кадров и рассказывала им небылицы. Мол, «вы знали, что Аня с Юрой – любовники? Он взял ее на работу, потому что спит с ней. Вообще‐то Юра очень мил, а вот Аня постоянно портит мне жизнь, а Юра ее защищает! Почему Юра защищает Аню? Это можно объяснить только одним: она его околдовала! Или она его шантажирует! Не мог же он сам по себе в нее влюбиться, в такую жуть!» Она ныла Леше, что я пишу ей злобные, невежливые письма, и приводила в пример сухие формулировки постановок задач. Грублю ей – «Да как Аня смеет, она никто!» «Эм-м-м, – осторожно, чтобы не спровоцировать новую истерику с рыданиями, мычал Леша, – Аня наш контент-редактор, ты вообще‐то у нее в подчинении». Как слышала такое наша Инанна, злилась, плакала пред Аном, рыдала горько, просила отомстить за себя Гильгамешу… Постойте, я, значит, прям Гильгамеш? Неплохо, неплохо… Вероника подносила платочек к глазам и начинала дрожащей рукой писать заявление. «Ну, ну, не надо так», – пугался Леша, и заявление отправлялось в мусорную корзину.

Мы с Юрой каждый раз ходили к нему объясняться. Я извинялась за то, что однажды накричала на Веронику (а сама удивлялась, почему только однажды, ведь она бесила и доставала меня постоянно). Леша просил быть с ней помягче и называл «нежным цветком». Я обещала стараться. Юрик терпеливо сидел с ней и объяснял, как построить кадр. Ваня ставил ей свет. Она неделю делала один пост и все равно приносила не то. Наконец ей дали задание отснять образцы косметики на коже, и она неожиданно принесла один красивый кадр, где на руке модели красовался маленький шарик крема. Нам бы порадоваться, что дело пошло, но нет – кадр поставила модель, которой оказалась бренд-менеджер Наташа Авченко. Она сама выдавила крем, красиво поднесла руку к объективу и сказала «жми». Это был единственный Вероникин успех.

Заявление она писала пять раз, каждый раз рассказывая Леше и отделу кадров, какая я злобная, мерзкая тварь. Один раз она даже

– А мне это зачем? – удивленно спросила я и дальше молча слушала словесный поток, как ее все достают и не ценят.

Потом ходили слухи, что она с первого взгляда влюбилась в Юрика и правда верила, что мы любовники. Мы подкрепляли ее паранойю совместными походами покурить и на обед, общими понятными только нам шутками (собственно, Вероника вообще никаких шуток не понимала, так что тут даже стараться не приходилось), обсуждением прошлого (мы раньше уже работали вместе в другой конторе, и Юрик действительно меня сюда пригласил, потому что обожал, как пишу, но в Вероникином мире такого быть, конечно, не могло).

Когда она пришла писать заявление в пятый раз, ее никто не остановил. Леша наконец выяснил, что за три месяца она сделала только одну съемку продуктов (косячную), один гениальный кадр с Наташиной рукой (и под Наташиным руководством) и пяток вылизанных, безжизненных коллажей. «Мда, – протянул он, – Вероникин КПД – ноль».

Она зашла к нам напоследок, чтобы отдать чеки за купленный реквизит. Юра не удержался и при ней спросил Лешу, когда наймут нормального фотографа, а то мы уже поиздержались на внештатников. Вероника пыталась сохранять достоинство и даже не плакала. И вот она ушла.

– Думаю, мы будем иногда с нежностью вспоминать нашу юродивую, – сказал Юрик ей вслед и долго, с наслаждением затянулся.

Правило № 6

Можно быть не в ладах с коллегами, если ты бесценный работник, который отлично, быстро и качественно выполняет свою работу. Можно работать спустя рукава, если весь коллектив за тебя горой. Но нельзя одновременно быть на ножах со всеми сотрудниками и при этом вообще ни черта не делать. Если к этому добавить еще интриги, сплетни и безграничную любовь к себе… В общем, не надо вести себя как мудак!

Душа болит

Мы, черноголовые, похожи на глиняные таблички, нам все нипочем. Огонь закаляет нас и делает прочнее, вода не вредит. Мы проходим через любые испытания, сохраняя душу целой, а письмена, начертанные на ней, разборчивыми. Но иногда накатывает что‐то вроде депрессии. Конечно, не стоит оголтело называть что попало депрессией, но все‐таки нечто похожее. Вставать с постели не хочется не только утром, но и в выходные, и вечером, если, придя с работы, я зачем‐то на нее прилегла. Делать ничего не хочется. Вспоминаешь вдруг, что глина такая хрупкая. Да, ей не страшен ни огонь, ни вода, ни воздух, но одно неловкое движение, и – ох – душа разлетелась на осколки.

Как‐то в этом состоянии шла домой и слышала, как мужик орет в телефон:

– Да ты дура! Все бабы – дуры! Вы все идиотки!

В нормальном состоянии я бы обиделась – я ж тоже баба, но вроде не дура. Но иду я мимо и размышляю, вспоминая газелей из юридического, тупизну некоторых сотрудниц нашего офиса, да и просто знакомых: «И правда же все бабы дуры стоеросовые – Мысль тем временем идет дальше: – Да и мужики идиоты, козлы, тупые твари. – Думаете, пора остановиться? – И в целом все люди полные уроды, честно говоря». Понимающе киваю мужику и плетусь дальше.

На работе тоже делаю все через пень-колоду. Косячу, не проверяю за собой. Потому что пофиг.

Юрик выводит за плечики прогуляться.

– Да что с тобой? Где твой огонь в текстах, где фирменный юмор, где фраза, которая тронет за сердце даже черствую бабу Глашу из ларька? Ты же лучший копирайтер, которого я знаю, а тут пишешь, как… как Саша Кашина.

Саша ушла, но осталась в нашей памяти эвфемизмом к слову «говно». Я молча пожимаю плечами, сейчас мне пофиг даже на Юру и его ворчание. Я мечтаю доплестись до дома и лечь на диван. Обнять плюшевого кота, закинуться вредными чипсами, посмотреть тупой сериал. Чистое саморазрушение – всё, кроме кота. Впрочем, в последнее время не хочется даже чипсов и сериала. Хочется уснуть и не просыпаться. Ну да, я понимаю, что и правда слегка смахивает на депрессию. Я бы сказала, что мне вроде плохо, но мне даже и не плохо. Мне просто ужасно. Говорят, шумеры называли такое состояние «разбитым сердцем». Симптомы: мутные тревожные сны, не поддающиеся толкованию, предсказатели теряются в попытках увидеть будущее, оно туманно и неопределенно, а ламассу, ангел-хранитель, гневается и шлет проклятья. Окружающие сливаются в серую массу, от которой нет ни поддержки, ни одобрения. Вы словно поселились в разных мирах и стали тенями друг для друга… Разбитое сердце превратило тебя в тень, обреченную вечно хандрить… Лечить травами и минералами, зашитыми в мешочек, повесить на шею. Или…

Юра поджигает для меня сигарету и заботливо вставляет в пальцы. Я затягиваюсь, потому что сейчас это самое простое и логичное, что я могу сделать. В такое время я не способна на лишние движения. Становлюсь лаконичной, однозадачной, почти прозрачной. Кажется, психологи именуют это режимом энергосбережения. Хотя это слишком старомодно, кажется, сейчас это называется «я не в ресурсе». Я, блин, вообще не в ресурсе.

– Ну, давай, Васильева, колись, что с тобой. Поругалась с кем‐нибудь? Какие‐то проблемы дома?

Одинокий друг Юра, ты же знаешь, какие бывают проблемы у таких, как мы. Тянет напиться среди недели, но надо знать меру, чтобы выйти на работу на следующий день, не слишком маясь похмельем. А других проблем нет.

Но он продолжает выжидательно на меня смотреть.

– Ну да, мне сейчас как‐то не очень, – наконец признаюсь я. – Плохо себя чувствую. Может, давление. Пройдет.

Не могу же я признаться, что у меня, ну-у-у, душа болит. Ничего не хочется. Тоска зеленая. Сдохнуть бы. Потому что на работе никого не волнуют такие тонкие материи, как душа и тоска. Причина должна быть строго материального, натурального и реалистичного происхождения. Давление вполне подойдет. То‐то у нас в офисе полно метеозависимых – всегда можно свалить на погоду. А хандра – да пройдет, конечно. Обязательно пройдет.

Проблема в том, что в этом состоянии можно случайно уволиться. Случайно – потому что в порыве. То есть дано: нормальная работа, нормальная зарплата, нормальные коллеги, все нормально. Идеала нет нигде, это я с пятнадцатилетним трудовым стажем прекрасно понимаю. А значит, увольняться нет никакого резона. Но когда тяжело до работы даже донести вялое, ленивое тело, можно не отследить, как руки вдруг наберут на

– А ты возьми отпуск на недельку, – говорит Юрик, начавший все же что‐то подозревать.

Отпуск! Как давно я в тебе не была!

Две недели свободы

Иду к Леше. Он смотрит на меня печально, но помнит, что я почти год не брала отпуск. Он не может мне отказать. Иду к Сергею. С ним сложнее. Приходится объяснять, что мне очень, очень надо. Как говорили шумеры, я тружусь, несмотря на сломанную шею. Или, как говорим мы сегодня: если мне отрубят голову, еще несколько дней я буду ходить на работу. Я заслужила немного отдыха. Он недоволен, пытается возражать, но в итоге отпускает меня аж на две недели. Две недели!

Итак, итак, итак… заявление подано и подписано, билеты куплены, отель забронирован. С радостным сердцем предвкушаю две недели свободы и мысленно запускаю обратный отсчет.

Понедельник. Пять рабочих, два выходных и еще пять рабочих дней. Две недели ожидания, а потом, наконец, две недели настоящей полной жизни – среди пальм и жары, на берегу моря. Смуглые греки в светлых одеждах. Белые домики с синими крышами. Нежное белое вино, палящее солнце, прохладная морская вода и сочный зеленый виноград. Я так красочно представляла себе грядущий отдых, что почти не могла работать. Между тем работать приходилось за себя и за того парня, точнее за отсутствующую себя в будущем. Отпуск от слова «отпускать», но боги не отпустят тебя на волю, пока не сделаешь всю работу на две недели вперед. И вот оставшиеся дни я собираю сено в стога для Энлиля, наполняю хранилища зерном и ячменем, строю насыпи, рою каналы, наполняю луга водой, расчищаю участки, собираю сорняки, корчую пни и корни для тебя, Энлиль! Кропаю тексты для всех заказчиков, пишу планы для всех соцсетей, редактирую все статьи, что есть в запасе, придумываю идеи, словно на три года вперед.

Коллеги спрашивают: куда поедешь? А я молчу, как рыба об лед. Нельзя, нельзя никому ничего говорить. Они спрашивают. Осторожно интересуются. Пытаются вывести на чистую воду. Намекают, выпытывают, подшучивают.

Давно прошли те времена, когда я с упоением рассказывала о грядущем отпуске всем подряд. Докладывала о ценах на отель («Так дорого! Ты с ума сошла! Я сейчас дам тебе список отелей лучше и дешевле. А вот у этого я снимала квартиру, позвоню ему, он тебе сдаст со скидкой. В смысле далеко и неудобно? Зато дешево!») Рассказывала о планах и маршруте («И еще вот сюда обязательно съезди! И в этот музей зайди! Там очень интересно! И в этот магазин обязательно, просто непременно! А в этом городе вообще ничего интересного, даже не трать на него свое время… Какие церкви четвертого века? Да кому интересны церкви, давай дам тебе адрес лучшего местного винного подвала!»). А по возвращении отчитывалась, где была и что посмотрела, и очень обижала тех, чьи рекомендации проигнорировала («Как же так! Ты, считай, и не ездила, если не посмотрела музей макарон, или фаллосов, или собачьих ошейников. Это же их главная достопримечательность!»).

Как‐то в декабре, когда все были уже в празднично-нерабочем настроении, я с энтузиазмом рассказывала всем, куда поеду на новогодние каникулы. Где остановлюсь, что посмотрю, куда схожу. Незадолго до Нового года ко мне подошла начальница и на полном серьезе спросила:

– Ты написала заявление на отпуск?

Или вот ездила как‐то на юг и выкладывала иногда фотографии в блог. Почему‐то так получилось, что до селфи дело доходило только по вечерам, когда становилось прохладно и приходилось накинуть кофту. И читала комментарии: «Искупаться не получилось, да?», «Там нежарко?», «Море холодное, да?» И все ждала, что кто‐то наконец проколется и спросит прямо: «Отпуск говно, можно уже перестать завидовать?»

Так что не надо. Не провоцируйте коллег: они тоже давно не были в отпуске и перенесут на вас все свои ожидания. Ведь они наверняка лучше и интереснее съездили бы отдохнуть. Но отдыхать‐то еду я! Поэтому больше ни с кем ничем не делюсь.

Почти заканчивается первая неделя. Вот уж и пятница. Не сдержавшись, вдруг поворачиваюсь к Юрику и экспрессивно восклицаю:

– Поскорее бы уже следующая неделя… закончилась!

Юрик понимающе кивает. У него все отпуска расписаны, он их берет без выходных (и плевать, что теряет деньги), объединяет с праздничными днями, лишь бы почаще ездить куда‐нибудь. Постоянно берет какие‐то билеты, сдает какие‐то билеты, ищет отели и квартиры. Он бежит в аэропорт вечером после работы, а прилетает обратно прямо в офис, периодически мучаясь от джетлага или получая нагоняй от Сергея, если рейс задерживают на день (что не редкость, но Юрик делает невинные глаза «я ж не виноват»). В последнем я с ним совершенно не согласна: никогда не беру обратные билеты на самый последний день отпуска. Вылеты вечно задерживают, в итоге домой попадаешь в ночи, спишь пару часов и внезапно выходишь в офис, где все уже с ног сбились и сразу обрушивают на тебя все накопившиеся дела. Это ужасно! Мне нужен хотя бы день, чтобы прийти в себя, попрощаться со свободой и привыкнуть к мысли, что скорбные рабочие дни скоро вновь возьмут меня в плен. Удалось ненадолго вырваться из страны мертвых? Сроки вышли, возвращайся в подземный мир, сними праздничные одежды, скинь летние сандалии, оставь дома солнечные очки и пляжную сумку, все кончено, пора назад.

Впрочем, с некоторых пор я и этим ни с кем не делюсь. Однажды я брала двухнедельный отпуск и наивно сказала начальнику, что вернусь в Лагаш в среду, за полнедели до выхода на работу. В четверг, пока я разбирала вещи и планировала переделать наконец все личные дела, а главное потупить, почитать книжечку и побыть в славном уютном одиночестве, раздался звонок на мобильный.

– Анна, добрый день! Вас беспокоит Ирина из компании «Контрол-Пресс» по поводу текстов, которые вы писали для нашего сайта в прошлом году. Дело в том, что мы все

– Ирина, я сейчас в отпуске. Давайте я пришлю вам тексты в понедельник.

– Анна, я знаю, что вы в отпуске, Николай сказал мне об этом, но он говорит, что вы уже в Лагаше и тексты есть у вас в почте, поэтому не будете ли вы так любезны прислать их мне, – тут ее голос становится громким и визгливым, – как можно скорее?!

Пришлось потратить час на поиск этих дурацких текстов, чтобы отослать их этой приставучей Ирине, усердно и вслух матеря сволочного начальника Николая, которого с тех пор я люто возненавидела, из-за чего вскоре и уволилась из той конторы.

Правило № 7

Никогда никому не рассказывайте, куда и зачем едете в отпуск! До отъезда вас замучают советами, а после запытают вопросами и ехидными комментариями. Не говорите никому, когда вернетесь. Убедительно сообщите, что отключите телефон и не будете проверять почту. Скажите им: пусть на две недели вообще забудут о вашем существовании. А телефон лучше и правда отключить. Или поменять симку. И ничего не постить в соцсети, которые смотрит хоть кто‐нибудь из коллег! Храните ваш отдых в тайне ото всех.

И вот наступает та самая пятница. Что‐то сделано, что‐то нет, Леша пытается дать мне еще пару заданий напоследок, я делаю их кое‐как и пересылаю Паше, которого оставляю за главного. Паша грустно смотрит на меня и желает мне приятного пути. Без пятнадцати шесть выключаю компьютер, убираю все со стола, прощаюсь с коллегами и, неприлично светясь от счастья, сваливаю. И да не услышите вы обо мне следующие две недели!

Кто сравнится с грозным могуществом Асага?

В далекие дни, давно прошедшие дни, в те ночи, что давно исчезли в водовороте времен, в годы, что рассеялись в тумане памяти, когда я пришла в нашу контору рядовым копирайтером, контент-редактором только‐только назначили Олю Макарову. В тот момент нагрузка увеличилась, набирали много новых людей, менялась атмосфера в компании: она крупнела, росла, ужесточались правила, умирала в муках тихая семейность, которую я застала совсем краешком. Оля считалась хорошим копирайтером, и почему‐то именно в ней руководство разглядело человека, который сможет наладить процесс в распухшем отделе. Они сильно облажались. Оля Макарова стала моим кошмаром, настоящим подземным демоном, из-за нее я едва смогла высидеть испытательный срок. К счастью, долго она не продержалась, а ее место через некоторое время досталось мне.

Этот период запомнился нам пропажей самых разных вещей. Например, Лизин чай: мы раньше вместе учились, вместе пришли в контору и, конечно, общались между собой более тесно, чем с другими коллегами. Щедрая Лиза угощала меня едой, я тоже с ней делилась тем, что приносила с собой, мы курили всегда одну сигаретку на двоих. Юрик, похрюкивая, ласково издевался над этим нашим маленьким семейным ритуалом. И, конечно, если у кого‐то из нас заканчивался чай, не зазорно было взять пакетик из тумбочки подруги. Однажды Лиза заболела и не появлялась в офисе две недели. Каждый день я обещала себе, что куплю чай и принесу на работу, а тем временем брала пакетики у Лизы в тумбочке. Потом были выходные, и я опять забыла купить чай, а когда пришла в понедельник, увидела потрясенную Лизу у раскрытого ящика, в котором стояла пустая картонная коробка.

– Где мой чай? – вопрошала Лиза, помнившая, что оставила, уходя, почти целую упаковку.

– Ой, – сказала я, и долго, долго потом просила прощения.

– А помните, еще был студент на практике, который тырил еду из холодильника? – Наташа Авченко помнила всех.

– Точно, был такой, – подхватил Юрик, – его особенно люто ненавидела Наташа М., она закупалась перед работой едой для дома, потому что жила в каком‐то странном районе без нормальных магазинов, и закидывала в холодильник. Там могло быть несколько упаковок сосисок, мясо в вакуумной упаковке, нарезка какая‐нибудь, пельменями всякими набивала нашу морозилку – ей все равно никто не пользовался.

– А потом вечером, когда собиралась всё это забрать, обязательно недосчитывалась то пачки сосисок, то упаковки пельменей, а пару раз и дорогущая говядина исчезала без следа.

– Кажется, Наташ, это было твое первое офисное расследование. – Все засмеялись.

Пусть прорицательница Наталья воссядет пред великим судьей живых Уту и богом-прорицателем Ишкуром, пусть воссядет в кресло судьи, и пусть представшие пред нею ответят по правде.

– Да, я поспрашивала тут и там, попросила Веру послеживать за холодильником, и оказалось, что это студент-практикант: он уходил раньше Наташи М. и брал какую‐нибудь еду из холодильника, поскольку искренне считал, что она общая. Потом еще оказалось, что пропадали чьи‐то недельные запасы йогурта и соусы, и все, что не съедалось за день. Было очень смешно увидеть его лицо, когда ему сказали, что еда в холодильнике не общак.

– Но даже когда он ушел, хоть Наташины деликатесы пропадать перестали, кто‐то постоянно выпивал молоко и кефир. Один сисадмин тогда у нас работал – он приносил литровую бутылку кефира и потихоньку пил его в течение дня. И тут кефир начал исчезать. То есть бутылка в холодильнике стоит, но кефира в ней на донышке.

– А у Веры кто‐то постоянно тырил молоко для кофе. Например, приходят к богам важные шишки, просят капучино, а молока нету. Боги злились, что посрамили их щедрое гостеприимство, Вера пребывала в шоке, а виновные до сих пор не найдены.

– Это с тех пор она закупается молоком в тетрапаках и запирает в тумбочке?

– Ага!

– А еще админы рассказывали, что у них когда‐то был такой Виталик, который очень любил класть в кофе и чай очень много сахара. Он всегда им делился, если у него просили. Коробка с рафинадом стояла на тумбочке, разрешалось взять кусочек даже в отсутствие Виталика. Сначала все было нормально, но потом эта коробка стала пустеть буквально на глазах. Виталик допытывался: кто берет сахар? Все недоумевали, многие даже перестали просить сахар у Виталика, чтобы снять с себя подозрения, но сахар все равно пропадал! Наконец выяснилось, что его берет новенький, Гриша, который тоже любил очень сладкий чай и не видел проблемы брать столько, сколько надо, раз хозяин сахара позволяет. О, эта тонкая грань между одолжением и хамством! Виталик с тех пор хранил сахар в тумбочке под замком, а Грише пришлось обзавестись собственной коробкой рафинада. Правда, потом они оба уволились, и я даже не знаю, где админы теперь сахар берут.

Но самой душераздирающей осталась в памяти история про Олю Макарову и ручки. Оля славилась болезненным перфекционизмом. Будучи рядовым работником, собственные тексты она пыталась довести до совершенства. Малейшая правка от

Считая себя самой умной и талантливой, Оля заставляла нас снова и снова переделывать тексты, прежде чем показать хотя бы Леше. Не отпускала вечером домой, пока не сдашь все запланированное и не внесешь правки. Она меняла «типичны» на «однотипны», «смешивать» на «перемешивать», «одинаково» на «аналогично», переставляла местами, вычеркивала абзацы, бесилась от любых, даже оправданных, повторов и не понимала, что всем нам, производителям никому не нужных текстов, писателям на заказ, вообще по барабану, какое слово и где будет стоять. (Возможно, это был тот волшебный барабан, который сделал себе Гильгамеш из корней деревца-хулуппу, – помните, в корнях его жила змея, которую не брали ни заклятья, ни угрозы, ни штрафы, в ветвях – орел Анзуд с неоднозначной репутацией и в целом лишенный моральных ориентиров, в серединке и вовсе демоница Лилит, сладострастный ночной призрак? – но даже магия барабана не отменяла ни субординацию, ни гнев богов, чреватый потопом, ни Олю Макарову, возомнившую себя самой Нисабой). А нам хотелось на обед, кофе с сигаретой и поскорее домой. Но она не отпускала, пока конечный результат ее не удовлетворял. Стоило заболеть, и она начинала доставать бедолагу звонками, письмами и угрозами, как маньяк из какого‐нибудь триллера. Каждую страницу и разворот она согласовывала по десять раз. В кулуарах мы тихонько называли ее «Гитлер», а верстальщица Олеся сходила с ума из-за правок, которые Оля вносила в рекламные статьи и модули.

– Это безумие какое‐то, – шептала она нам, поправляя стильную челку. – Я вообще перестала стараться, беру любые рандомные картинки и ставлю их в рандомных местах, потому что бессмысленно делать нормально. Ей все равно не понравится, она все равно потребует всё, всё, вообще всё поменять! Я никогда не чувствовала себя такой бездарной, бесполезной и уставшей.

А еще Оля запомнилась массовым исчезновением ручек. Да и вообще всех пишущих предметов.

– Таня, я посмотрела твой текст. – Оля подсаживалась к Тане за стол, та едва успевала свернуть окно с интернет-магазином, где она последний час выбирала платьюшко. – Это не то. Вот смотри.

Оля клала на Танин стол распечатку текста, хватала ручку со стола и долго старательно черкала.

– Когда переделаешь в соответствии с моими правками, присылай на почту. До конца дня. Это срочно, Таня, поняла?!

Таня кивала, пытаясь сдерживать слезы. К середине дня Оля таким образом обходила с распечатками все свое царство, и в каждой яростно черкала найденной на столе ручкой. Ее феерическое правление привело к тому, что в отделе не осталось ни одной ручки. Они постепенно стекались в Олину тумбочку с наших столов, как ручьи вливаются в реки, а реки – в моря. И не только безликие ручки из «Комуса», которые закупались на всех, но и памятные ручки с конференций, семинаров, из поездок – исчез даже «паркер» Андрея. Оля отказывалась признавать проблему, ведь пропадали не только ручки – наша уверенность в себе таяла на глазах. Исчезли из нашей комнаты веселый смех, радость и жизнелюбие. Тексты полнились лакунами, Олина правка становилась все более лютой. Потом и люди стали пропадать. Андрей не выдержал и уволился, даже не попытавшись вернуть свой «паркер». Ушла верстальщица Олеся, которая все равно фрилансом зарабатывала вдвое больше, чем ей платили у нас. К тому же она все чаще ходила на свидания, и скоро ее усилия очаровать мужчину, чтобы вообще забыть о работе, должны были принести результат. Устав плакать в туалете, подала заявление Таня. Утекали люди. Задыхались, болели люди, проклинали тот день, когда крылатое чудище Асаг под видом миловидной девушки Оли поднялось к нам из темного царства Кур, насылая недуги, апатию и желчь.

Скоро в отделе под началом Оли Макаровой остались только мы с Лизой, новенькие, которым просто очень не хотелось опять ходить по собеседованиям. Но за две недели до окончания испытательного срока Лиза плюнула, оставила мне в наследство восполненные запасы чая и тоже ушла.

Сергей в ужасе наблюдал поток заявлений, текший через его стол. Когда мой испытательный срок подошел к концу, я решила, что мне все это нафиг не сдалось, и тоже пришла к нему с заявлением, он начал что‐то понимать. Поскольку в отделе из копирайтеров остались только мы с Олей, Сергей удивленно спросил, в чем, собственно, дело? Я ответила уклончиво, поскольку не хотела так откровенно ябедничать начальству. Он начал выяснять у других сотрудников. Юрик и Наташа Авченко радостно ему все рассказали – с подробностями и в красках. Тогда Леша вызвал Олю к себе и предложил понижение обратно до должности копирайтера. Ему предстояло заново набирать команду, пока нам с Олей приходилось пахать за десятерых, ведь количество заказов все росло. Но кто сравнится с грозным могуществом Асага? Кто смягчит его неумолимый взгляд? Сила его огромна, и никакое оружие не сможет его победить. Оля не согласилась на понижение (даже с сохранением прежнего оклада) и уволилась, пылая праведным гневом. В общем, я уже падала со стула от усталости, когда наконец взяли еще троих: Варю Пархоменко, Пашу и чуть позже Аллу.

Прошло два года. Кажется. По смутным ощущениям я здесь уже вечность контент-редактором, Оля вспоминается с трудом, как давно потонувший в будних заботах старый кошмар. И вот очередной тихий день в офисе. Уже среда. Я только что отправила на утверждение богам контент-план и, как всегда после сделанной работы, почувствовала удовлетворенную усталость. Самое время посмотреть, сколько осталось до пенсии (7936 дней), почитать о проблемах свободных художников, немного пожалеть себя – а там и домой. А там и четверг, а четверг – почти пятница.

Юрик что‐то долго торчит у богов, наконец, приходит и тащит меня курить.

– Аня, у меня для тебя очень плохая новость.

– ???

– Берут директора по стратегическим коммуникациям…

– Что, прости? Какого директора?

– Ну надо же было ее как‐то назвать… В подчинении будешь ты и все копирайтеры, Наташа Авченко, еще берут какую‐то Соню заниматься рекламой и еще одну девочку чисто на соцсети. На тебе останутся тексты для всех, возможно, снимут контент некоторых соцсетей – это как у этой девочки пойдет. Ты только не переживай, это не понижение – просто ты классно пишешь и хорошо рулишь внештатниками, поэтому решили с тебя планы снять, освободить только для текстов. На зарплате и должности не отразится.

– А почему тогда новость

– Да эта Снежана, она такая… Я ее уже видел – сидела сейчас у богов, они ей представляли топов.

Юрик у нас топ, кстати.

– Ну вот, эта Снежана просто жесть какая‐то, уже вся в планах, как улучшить и сделать работу отдела более эффективной. Я когда такое слышу, мне сразу уволиться хочется, только ты этого не делай, ладно? Ты мне очень нужна для сохранения здравого рассудка.

– Не ты же будешь у нее в подчинении, ага, – мрачно киваю я. – И что за дебильное имя – Снежана?

– А еще я посмотрел о ней информацию: она родилась девятого апреля. Аня, она Овен! Нам капец. – Юра, хоть в остальном циник и человек крайне приземленный, свято верил в гороскоп. – Она нас замучает. Женщина-Овен – руководитель, что может быть ужаснее!

– Нытик-Скорпион, – ворчу я.

Юрик смотрит на меня с укором.

Еще два дня мы хорошо проводим время. В понедельник на работу выходит директор по стратегическим, мать их, коммуникациям Снежана.

Не продавай без пакетов

Однажды внезапно, неожиданно, как снег в ноябре, у отдела продаж закончились фирменные пакеты Swan Cosmetics. Пакетами у нас занимается почему‐то Юрик. Он знает, у кого заказать подешевле и побыстрее, поэтому продажники тут же оборвали ему телефон.

– Юра, нам нужны пакеты! Срочно! Те, что ты выслал на прошлой неделе, мы давно уже съели и ждем не дождемся, когда же ты снова пришлешь нам новых хрустящих свеженьких пакетов! Нету? Совсем нету? Надо печатать? В типографии? А это долго? А как скоро будут? Ясно. Понятно. Плохо. Мы подождем. Но мы не можем ждать!

Мрачный, как туча, Юрик одной рукой начинает обзвон типографий, другой пишет в бухгалтерию и Леше, чтобы на заказ новых пакетов срочно выдали денег. Я читаю «Вконтактик» и очень ему сочувствую.

Он бормочет вслух:

– Они не могут продавать без пакетов. Без пакетов не могут они продавать. Соня тоже возмущалась: прикинь, она едет в «Мэри Клэр», везет нашу продукцию, чтобы встать в рубрику обзора косметики, а пакетов нет! Как же она им баночки‐то наши отдаст, прямо на стол что ли выложит?

Я с удовольствием отвлекаюсь от чьего‐то нытья в ленте, мол, сливал в унитаз использованный наполнитель для кошачьего туалета (ну а куда его девать?), а унитаз почему‐то! почему‐то! засорился! Аж пришлось сантехника вызывать. Не переставая ржать над этой историей, в которой прекрасно всё, говорю:

– А если купить простые белые пакеты и наклеить наш логотип?

– Отличная идея!

Юрик звонит продажникам, предлагает им такой простой, но, конечно, временный выход, только пока не напечатают настоящие пакеты, и он готов вот прямо сейчас заказать простые белые пакеты в любом количестве в любом магазине, он даже уже шарит рукой в ящике стола в поисках наклеек, которых точно где‐то было завались.

– Ага, ага, в смысле? Почему? Да какая разница, вы же не пакеты им продаете… Но это быстрее, чем ждать нового тиража. Мне Леша еще даже на письмо не ответил. Вам же срочно вроде. Без понятия, когда смогу заказать, а уж тем более, когда напечатают… Ну смотрите, вам решать, – устало отбивает звонок.

– Нет, им нужны фирменные пакеты.

Наконец пакеты заказаны. Продажники ноют, но ждут. Соня плюнула и отвезла образцы в «Мэри Клэр» в простом пакете с наклейкой. Продажники ждут, но ноют. В типографии поклялись, что напечатают за неделю. Через шесть дней звонок.

– Юрий, нам очень жаль. У вас на пакетах должно быть серебряное тиснение на изображениях тюбиков. Да, такие блестящие полосочки… Так вот. У нас сломалась машинка, которая делает эти полосочки. Можно подождать, пока машинку починят или купят новую, но это займет от двух до четырех недель, а можно напечатать просто цветное изображение без тиснения, тогда мы вам завтра же, ну максимум в понедельник все пришлем.

Юрик звонит продажникам, предлагает им пакеты без тиснения или с тиснением, но через месяц.

– Ага, ага, в смысле? Почему? Да какая разница, вы же не пакеты им продаете… Но это быстрее, чем ждать, пока они машинку починят. Можно в другую типографию, но это все сначала, и опять займет неделю-две. Вам же срочно вроде. Ага, ага, ясно, ага, хорошо, я закажу в другой типографии.

Юрик бросает трубку и вздымает к небу глаза. Вместо неба над ним офисный потолок, слегка протекший, и откуда‐то вечно дует.

– Нет, им нужны пакеты с серебряной полосочкой. Без полосочки нельзя продавать. Без пакетов нельзя продавать. Нельзя, понимаешь, продавать без пакетов!

Еще в допотопные времена поучал сына своего царь Шуруппак: не гони овец на незнакомое пастбище. Не нанимай чужого вола на неопределенный срок. Во время сбора урожая вкалывай как раб, а питайся как царь. Не осуждай себя за то, что пьешь пиво… Хотя стоп, не то. А, вот! Не продавай без пакетов. Без пакетов не продавай. Не обещай пакетов. Пакетов не обещай.

Возвращение в первозданный хаос

Снежана была человеком-катастрофой: ее окружал хаос, но она очень любила внешние проявления порядка, на которые уходила куча времени, но которые никак не помогали структурировать воцарившийся благодаря ей бардак. Страсть к порядку не делала ее богом Энки, который, хоть и вышел тоже из хаоса бездны Абзу, но с помощью божественных законов и правил выстроил понятные и прозрачные бизнес-процессы мирового бытия, подарив людям спокойную, привычную, цикличную мирную жизнь. Снежана стала нашей Тиамат – она смешала все в неразборчивую кучу, и налаженный офисный быт вернулся в первозданный хаос, когда небо еще не было отделено от земли и все барахталось в черных водах предмирья без названий и имен, режима и порядка, сумбурно и бессистемно.

Едва войдя, осмотрев свое и наши рабочие места, определив ареал, где она – безграничная правительница и владычица, Снежана сразу начала распоряжаться. Ох, хорошо быть начальницей!

– Так, нам обязательно нужна доска.

– Какая доска? – Юрик поперхнулся чаем.

– Пробковая доска, куда мы будем вешать расписание, задания, дела и важные документы.

– А, ну понятно, – пробормотали мы с Юриком, вспомнив продажников с их пакетами. – Она из этих.

– Кстати, где лежат фирменные пакеты?

Мы, едва сдерживая смех, махнули рукой в сторону шкафа с пакетами.

Снежана хотела графики, отчеты и планы. Весь отдел вместо креатива с выпученными глазами рисовал ей графики, писал отчеты и придумывал планы.

– Алла, даю тебе неделю на анализ эффективности постов по «Бирсону» за последний месяц. На почту скинула тебе образцы хорошей аналитики. Изучи и сделай по аналогии. Через неделю на совещании разберем твой

Алла стала часто плакать в туалете, а мы с Юриком – ходить на перекуры. Только Соня старалась делать все-все и даже больше, отчего страдала больше всех. Соня не знала свободной жизни до Снежаны, поскольку ее наняли по Снежаниной просьбе: оказывается, все это время нам не хватало специалиста по рекламе. Соня забрала кучу Юриных дел и буквально убивалась на работе.

– Соня, ты должна сегодня доделать сводную таблицу по ценам.

– Но я только что получила прайс! Уже пять, я должна забрать детей из детского сада! Я сделаю завтра утром раньше, чем ты придешь, клянусь!

Соня была дисциплинированной молодой мамой, приходила на работу в девять, раньше всех, чтобы уходить в шесть. Уходить в шесть ей почти никогда не удавалось. Она варила кофе к приходу Снежаны, зная, что та опять прибежит невыспавшаяся и сразу улетит к начальству на ковер. Соня была преданной и очень ответственной, и Снежана сразу начала этим пользоваться.

Соня ходила с ней на совещания к начальству, которые заканчивались в девять, и только к десяти, когда ее маленькие дети уже спали, приезжала домой. Жаловалась нам с Юрой. Прятала в тумбочке пузырь с вискарем, к которому иногда прикладывалась (и нас угощала).

– А больше детей некому забрать? – спрашивала Снежана. Та самая Снежана, которая так любила рассказывать о своей маленькой дочке и как она ее любит.

– Есть кому, но я их уже неделю не видела. Я хочу сама их забрать, побыть с ними дома.

– Ну в другой раз заберешь, сегодня ты мне очень, очень нужна. Сонечка, ну пожалуйста.

И еще неделю бедная Соня не видела детей.

Мы с Юрой увещевали ее:

– Просто приходи позже! Зачем ты продолжаешь приходить в девять? Ты ведь перерабатываешь, и поверь, тебе никогда за это не заплатят! И даже спасибо не скажут.

Соня смотрела на нас круглыми карими глазами и возражала:

– Но если я буду приходить позже, я не смогу уходить раньше! А так хоть какой‐то шанс.

– И когда в последний раз ты уходила раньше?

– М-м-м… И к тому же с девяти до одиннадцати я здесь совершенно одна, а когда приходите вы, начинается болтовня, а Снежана требует результата! Какой результат, когда мы весь день треплемся?

Мы с Юриком молчим, и я чувствую, что ему так же неловко сказать Соне, как и мне: до ее появления мы иногда отвлекались на поржать и поболтать, но такого бесконечного трепа не было. Как сказать Соне, что именно она принесла в наш коллектив фразу: «Можно мне в тебя позвучать?» Что именно она начинает беседу, которую невозможно закончить?

– Ох уж эти болтливые Близнецы… – ворчит любитель зодиака Юрик.

– А вот близняшка Авченко так не треплется, как Соня! – Мне кажется, знаки зодиака тут все же ни при чем.

Соня старательно делает расчеты для Снежаны, внимательно сверяя все цифры.

– Снежана, я закончила план по телеку для Swan на ближайший месяц, весь инвентарь, все ролики и эфиры. Посмотри, пожалуйста. Надо им выслать, чтобы согласовать.

– Ок, ок, – отмахивается Снежана.

Соне наконец‐то удается уйти в шесть, пока Снежана «на обеде». Через десять минут после ее ухода Снежана возвращается и открывает Сонину табличку.

– Сколько ошибок! – скорбно восклицает она. – Аня!

Я вздрагиваю – при чем тут вообще я?

– Аня, ну как можно делать столько ошибок? Ты глянь. – Она подзывает меня к монитору. – Вот здесь: «Мини-интервью с влдальцем». Что это?

– Опечатка, видимо, имелось в виду «с владельцем».

– Я понимаю, но у нее в каждой таблице по десять таких опечаток. Вот смотри: «паказатели». Она что, неграмотная?

– Снежана, ну ты же понимаешь, что каждый хорош в своем деле. Уверена, если ты с калькулятором проверишь ее вычисления, там всё будет идеально. А то, что тут ошибки и опечатки, – можно же просто вычитать перед тем, как Леше отправить.

– Да, можно вычитать, тут немного.

– Вот именно. Соня не филфак оканчивала, как все мы. Этим и хороша.

Снежана задумчиво смотрит на меня и неожиданно соглашается:

– Наверное, ты права.

Я радуюсь, что удалось уберечь Соню от ругани, а себя от продолжительного нытья. Впрочем, подозрительно все это… Снежана встает, берется за сумку.

– Вычитаешь тогда и скинешь мне? Файл лежит в общей папке «Медиапланы».

И уходит.

Ох, Соня. Я тебе это еще припомню. И тебе, Снежана. Я вам всем…! И вскричала я горестно, посылая проклятья вслед обеим, как кричал хранитель кедров Хувава, когда Гильгамеш и Энкиду рубили драгоценные его дерева.

Украшения, достойные правителей и богов

Иногда приходится зайти в юридический отдел за каким‐нибудь документом, и тогда словно попадаешь в параллельную вселенную. Там девы статные в одеждах модных, позвольте мне описать их, чтобы вы поняли: то изящные лани, отдыхающие в зеленых холмах, красотки, подобные топазам и сердоликам, самородкам золота и серебра, сами по себе они – украшения, достойные правителей и богов, живые алебастровые статуэтки, исполненные красоты и гламура.

Вот заходишь к ним ты, существо непонятного пола в джинсах и футболке, волосы висят соплями или собраны в унылый хвост, ногти обрезаны, а то и обгрызены, из косметики на лице только недосып. В общем, входишь ты в этот сверкающий дворец как представитель какого‐то иного человечества. И слышишь такие разговоры:

– Смотри, у меня здесь синяки, видишь? – крашенная в ядреный рыжий цвет, вечно худеющая тощая Люда тычет пальцем куда‐то себе в лицо.

– Что? – Я вообще за документом пришла, мне только копию снять и уйти, но приходится вовлекаться в светскую беседу.

– Это я вчера ходила к косметологу, поставила филлеры в губы.

– А синяки откуда?

– Да она меня била по лицу…

– Господи, что?

– Ну чтобы филлеры лучше встали. Ты что, не ставила филлеры никогда?

– Нет!

– Почему?

– Не вижу в этом смысла.

– У меня, видишь, носогубные складки, надо было их убрать и губы заодно увеличить. Я недавно развелась, сейчас в активном поиске, приходится за собой следить. Если тебе не надо, то, конечно, да, зачем… – она пытливо вглядывается в мое лицо, видимо, в поисках очевидных дефектов: морщин, складок, прыщей. Могу порадовать Люду только огромными синими мешками под глазами, которые у меня с рождения.

– Что ж… – пытаюсь проскользнуть к великолепной красавице Айгуль, у которой мне и нужно попросить тот самый документ. О стройная пальма, источающая медовый аромат, искусно вырезанная, надушенная маслами фигурка из можжевельника и самшита, изящный флакон, наполненный тонкими духами, сладкий финик, зрелый виноград! У Айгуль на мониторе платьюшки. Она небрежно пролистывает их, положив на

– Привет, мне нужен последний отчет по «Макадамии», сними для меня копию, пожалуйста.

Айгуль смотрит на меня осуждающе. Да, есть во мне жирок, прости, Айгуль! Нынче неприлично иметь животик и бедра шире талии. Ничего, что я 44‐го размера и у меня нормальный для моего роста вес? Нет-нет, косточки должны торчать, бедер быть не должно вообще, а одежда хотя бы 40‐го размера. Сейчас Айгуль покажет мне видео с вялыми, толстыми котами и расскажет, как это ужасно – быть толстым, даже если ты кот. Это у нее такой способ сообщить мне о моих проблемах, потому что напрямую назвать меня жирной она не смеет. Но сегодня, к счастью, она увлечена разговором о кремах. Она очень худа, – худее, чем Люда, – и лицо ее сплошь покрыто тщательно замазанными прыщами. Злорадно замечаю, что прыщей больше, чем обычно, и что она по-прежнему ничего не сделала со своими ужасными желтыми и кривыми зубами. Ха!

– Если в составе нет ретинола, я такое на лицо не намажу! – отвечает Айгуль своей соседке, девушке с очень худыми руками и непропорционально огромной жопой. Видимо, тоже пытается худеть, но бедра даны ей от природы, и ничего она с этим поделать не может. Интересно, какое сравнение нашел бы для нее шумерский поэт? Сравнивали ведь божественную супругу Энлиля с холеной телочкой (как современно, как свежо).

Айгуль тем временем неохотно идет к шкафу и роется в папках, находит нужный мне отчет и медленно, покачивая узкой попой, направляется к ксероксу. Ей вслед несется ворчливый голос:

– Ретинол на солнце не очень, летом ты кремами не пользуешься что ли?

Айгуль раздраженно моргает приклеенными в два ряда слишком густыми ресницами.

– Летом с гиалуронкой. Но если нет ни гиалуроновой кислоты, ни ретинола, такое средство бесполезно!

В диалог влезает Люда, обращается к толстозадой:

– Женечка, я тут подумала, что хочу попробовать цветные линзы, ты ведь носишь линзы, посоветуешь что‐нибудь?

– А с чего ты взяла, что я ношу линзы?

– У тебя цвет глаз такой необычный, разве такое бывает?

– Я не ношу линзы, это мой природный цвет глаз.

– О, как интересно! – оживляется Люда, подходит очень близко к Жене и долго, внимательно вглядывается в ее лицо. – У тебя такие интересные глаза, светлые, и кожа светлая, красиво с черной тушью.

– Я не крашу ресницы. Я вообще не крашусь, – недовольно отвечает Женя.

Люда в шоке:

– Вообще?

– Вообще.

– Почему??

– Я не считаю, что обязана краситься только затем, чтобы кому‐то было приятнее на меня смотреть. Мужики вот не красятся и прекрасно живут!

Но Люду так просто не отшить.

– Все‐таки очень странно… У тебя светлая кожа, светлые волосы, светлые глаза, а ресницы и брови темные. Странно…

– О нет, волосы я крашу. Так‐то я темненькая.

Людино лицо становится хитрым и немного злым:

– А, тогда понятно!

Женечка показывает на телефоне старую фотографию с натуральным цветом волос. Люда лопочет что‐то одобрительное. Наконец они переходят к обсуждению ботокса – к ним тут же присоединяется Айгуль. И ни у одной не возникает вопроса, почему делать макияж – позорно и только ради мужиков, а худеть, колоть ботокс и красить волосы – норма и вообще хорошо.

Я вижу в дверях Юрика: он застыл, будто пораженный всеми семью кошмарными лучами Хувавы разом. Я как раз иду на выход с копией документа.

– Ань, о чем это они?

– Не знаю и знать не хочу. Твоя очередь охреневать, адьё. – И быстро сваливаю. Последнее, что вижу, – как Юрик заходит в это страшное место и как за ним медленно, как в фильме ужасов, закрывается дверь.

Вспоминаю, сколько «прекрасного» слышала об этом отделе. Про Люду было известно, что она постоянно смотрит телек и на рабочем мониторе у нее всегда открыто окно с трансляцией. Про нее ходила шутка, что она не смогла бы наткнуться на канал «Культура» даже случайно, а если бы попробовала включить его специально, все равно бы попала на СТС или РЕН ТВ.

Однажды их начальник, тоже Юра («нач-юра»), праздновал день рождения и, не подумав, кто у него в подчиненных, принес тортики, печенья и кексы. Только войдя и оглядевшись – вокруг сидели стройные и даже излишне худые красотки, – понял, что вряд ли кто‐то из них притронется к развратным сладким углеводам. Подумал, что надо было заказать пиццу… Нет, пиццу они явно тоже есть не будут. Задумался еще крепче – ведь что‐то же они едят, раз еще ходят и даже умудряются составлять документы не с огромным количеством ошибок. Зависнув над этой крепкой загадкой бытия, он все‐таки разложил принесенные яства и вяло сообщил:

– Девушки, у меня день рождения, прошу, угощайтесь! – и уныло побрел к своему столу. По крайней мере, он попытался.

Айгуль тут же подлетела к сладостям, положила себе на тарелку два куска торта и два кекса и, облизывая пальцы, вернулась на рабочее место.

– Поздравляю, Юрий, здоровья! Очень вкусный торт! – Это уже жуя.

Юра в изумлении смотрел, как Айгуль ест. Кажется, он впервые видел ее за этим естественным человеческим занятием.

Через пару часов все было сметено. Держалась только Люда.

– Людочка, съешь кекс, вкусный кекс, сладкий кекс, – пели ей девушки, словно сирены, проходя мимо нее.

– Не могу, – на Людочкином лице была подлинная скорбь, – мне скоро в отпуск.

– Ничего с тобой не случится от одного кекса! – не выдержал Юра. – Ты ж как из Бухенвальда!

– Нет-нет. – Люда мотала головой. – Я возлагаю на отпуск большие надежды. Я должна найти себе нового мужа. Иначе так и застряну тут с вами.

И Юра пожимал плечами. Как сказать Люде, что фигура у нее еще ничего, хотя с попой, как раньше, было все же лучше, но лицо переколото, губы выпирают, как у игрушечной утки, искусственный загар отдает серым в свете офисных ламп, а главная проблема в том, что неинтереснее человека Юра в жизни не встречал. «Не сделаешь же ей пересадку мозга, – грустно жаловался он нам в курилке. – Да и нечего там пересаживать».

Глаз да глаз за нами, рабами

К концу дня чувствую песок в глазах, першение в горле и слабость в теле. Заболеваю. Снежана куда‐то делась. Пора бы домой, напиться таблеток и горячего чаю.

– Юр, я что‐то плохо себя чувствую. Кажется, заболеваю… Может, не приду завтра. Скажешь Снежане?

– Мне кажется, ты зря себя настраиваешь на болезнь. Думаю, если убедить себя в обратном, ты завтра здоровенькой проснешься.

Сейчас он войдет в роль целителя ашипу и прочитает мне какое‐нибудь действенное заклинание, вроде

– Но…

– И Снежана завтра хотела к Леше сходить, чтобы поговорить насчет контента. Она хочет все переделать, вообще все концепции: для паст сделать в более молодежную сторону, такое дерзкое и на «ты», а для Swan – сухое научное, типа врачи в белых халатах рекомендуют.

– Такая концепция уже есть у La Roche-Posay, смысл повторяться, тем более они давно на рынке…

– Вот это она и хотела завтра с Лешей обсудить, и твое мнение тоже важно.

– Но мне так плохо, кажется, у меня температура… Мне бы отлежаться дня два.

– Васильева, соберись. Ты справишься.

На следующий день я, конечно же, не в силах встать. Демоны‐таки наслали на меня болезнь, Утукку схватил меня за горло, воткнул в него нож, из-за злобного духа Аллу болит моя грудь, а Тиу поселился в моей больной голове.

Отписываю Юрику: «Разболелась. Сил встать и приехать нет вообще. Если за сегодня не полегчает, возьму больничный». И падаю спать обратно.

Правило № 8

Если вы внезапно заболели, уходя в отключку, отключайте и звук у телефона. Практика показывает, что, стоит вам заболеть и остаться дома, количество сообщений, писем и звонков от начальства и коллег возрастает втрое, а то и вчетверо. Но мы же знаем, что им просто тоже хотелось бы остаться в теплой кроватке. Это обыкновенная зависть.

Вечером, выныривая из температурного бреда, обнаруживаю кучу писем от Снежаны, панические сообщения от Юрика и полнейшее нежелание во всё это вникать.

«Ты будешь завтра?»

«Не знаю, мне так плохо, еще даже не ела сегодня».

«Ужас, есть надо!»

«Сейчас попробую что‐нибудь сжевать».

«Или у тебя зимний депресс?»

«Не-е-е, вирус какой‐то. Температура и горло адски болит».

«Снежана сегодня сокрушалась, что не понимает сама, что Лёша от нее по текстам требует, и что тебе отправляет, и ты точно запутаешься. Я утром у нее спрошу и постараюсь всё разрулить».

Или просто убейте меня, пожалуйста. До этого момента жизнь в офисе вяло текла своим чередом. Я носила какие‐то тексты на утверждение, и они пропадали там, у Алексея в кабинете, где полки с пластинками, свечи и прочая романтика, на дни и недели. Стоило мне выбыть из строя на пару дней, как все оказалось срочно-обморочным и вчера.

В прошлый раз я решила просто отлежаться пару дней. В первый день меня атаковала Соня: «Как ты себя чувствуешь? Ты завтра придешь?», якобы интересуясь моим здоровьем, но я знаю, что она Снежанина шестерка, и мое самочувствие ее совершенно не интересует. Вопрос «Как ты себя чувствуешь?» означает «Симулянтка проклятая, быстро назад!». Когда я не пришла и на следующий день, Соня спросила, собираюсь ли я брать больничный, намекая, что нельзя просто так не ходить на работу два дня подряд. Ведь создан был человек с единственной целью – служить богам, работать на износ, чтобы те могли не отвлекаться на пищу, питье и кров, а заниматься спокойно своими божественными делами. Поэтому на третий я вернулась в соплях, обложенная таблетками и пузырьками, с дурной головой, полной простуды и ненависти. И что я получила в ответ на мужество и героизм?

«Ты чего такая больная пришла?» – «Почему не в маске, ты нас всех заразишь!» – «Что‐то жарко, давайте откроем окно!» – «Давайте лучше кондиционер включим, он лучше шпарит…» (и прямо мне в шею, но кого это волнует, тут же все здоровы и энергичны!)

Поэтому теперь, не дожидаясь всего этого, пишу Юрику: «Хорошо, я завтра возьму больничный».

С больничным они уже ничего не смогут поделать. Больничный делает меня всесильной, как BFG9000 в «Думе». Если вы не знаете, что это, просто представьте себе Кольцо Всевластья и демонический монолог Галадриэль: «Могучая и ужасная! Все будут любить меня и бояться!» В общем, один выстрел – и противники повержены. Даже злая богиня Утропонедельника отступает перед тонкой голубенькой бумажкой с треугольной печатью – столь мощный это артефакт!

Я стою в кабинете поликлиники, терапевт – грустная девушка с голубыми глазами – заглядывает мне в рот, а точнее в гортань, и командует:

– Шире! Скажите «а-а-а-а»!

Я пыжусь и пытаюсь открыть пошире рот, из глаз брызжут слезы, от деревянной палочки во рту больно. Всё это время в моей сумке отчаянно и бесконечно долго вибрирует телефон.

– Что это у вас там? – удивленно спрашивает врач, наконец позволяя мне закрыть рот.

– Начальница. Не обращайте внимания.

– У вас ангина. Идите на шестой этаж оформлять больничный.

Перезваниваю Снежане и едва удерживаюсь, чтобы не захохотать адским сиплым хохотом, переходящим в адский хриплый кашель. Теперь я официально могу вообще не отвечать на письма и звонки. А когда почувствую себя лучше, – достаточно хорошо, чтобы смотреть сериалы, читать книги и даже гулять, – можно покашлять выразительно, сослаться на оставшуюся слабость и попросить врача продлить больничный еще денька на три. И все эти три дня, когда уже и не болеешь, и на работу не ходишь, жить нормальной полноценной жизнью. Ура! И тогда, когда через неделю, а может даже две, я выйду обратно на работу, все возрадуются мне, потому что никому больше не придется работать за меня. А начальство на секунду задумается, ведь было бы лучше, если бы я просто отлежалась пару дней… Но когда я снова заболею и попрошу об этом, они, конечно, не вспомнят о такой глупости и опять начнут бомбардировать меня письмами, заданиями, правками и нелепыми придирками.

На одной из предыдущих работ – мы делали еженедельный рекламный журнал, я была одним из нескольких редакторов – я как‐то заболела дня за три до сдачи номера. Почти все мои материалы, кроме одного, были готовы. Я слегла с высокой температурой и кошмарной слабостью. Но главред этого замечательного издания, особенностью которого было то, что оно оседало в дачных туалетах или использовалось как оберточная бумага, оборвала мне трубку, написала три страшно-ужасных письма, заставила подключиться к удаленному рабочему столу и все продолжала твердить, что работа важная, работа срочная, работа превыше всего. Пытаясь разобрать двоящийся перед глазами и расплывающийся текст, я все‐таки его дописала и отправила, обдумала все за выходные (это было в пятницу), а в понедельник уволилась.

Нет, ну почему эти люди думают, что своей убогой рекламой, бездарными изданиями и навязчивыми продающими текстами спасают мир? С температурой эти вопросы обостряются, и я начинаю немного завидовать свободным художникам. До тех пор, пока не выздоравливаю, не выхожу снова в офис, где все

Так проходит жизнь

«Возвращением в материнское лоно», «очищением времени от накопившихся в нем фактов и деяний» называли шумеры окончание вечно повторяющегося отрезка пути, будь то год или целая жизнь. Ничто не заканчивается, и каждый раз все начинается с начала, по новому кругу – с понедельника, с первого числа, с нового года. Когда ты умрешь, все повторится с другими и будет происходить по заведенному раз и навсегда порядку: весенние разливы рек будут сменяться засухой, но после снова придет вода; разрушенные города будут отстроены заново, затем снова разрушены; человек из странствия рано или поздно будет возвращаться домой, потом снова куда‐то уйдет. Мы живем в настоящем, как его ни назови: «вечное равновесие», «бесконечный цикл», «замкнутый круг» или «день сурка».

Утром прийти, включить компьютер, открыть ежедневник, посмотреть что срочного, если ничего – выпить кофе, поболтать с Верой, поболтать с Юриком, поболтать с Наташей Авченко, если она в настроении, сходить покурить. Вернуться, разобрать почту, проверить соцсети, ответить на сообщения. Посмотреть на часы – скоро обед. Открыть файл, написать первый абзац, устать. Разобрать бумажки на столе или файлы в папках. В час сходить на обед. Покурить. Написать второй абзац, втянуться, как следует поработать, устать. В три выпить еще кофе. Покурить. Снова поработать. В шесть – перекусить купленной в киоске булочкой, шоколадкой или печеньем. С грустью ощупать бока. Еще покурить. Удивиться, как много успела сделать в перерывах между кофе, перекурами и перекусами: написала план, три текста, отчет для Снежаны, километры сообщений в личных и рабочих чатах, отправила десяток писем заказчикам, Снежане, Юрику и Леше. Когда я вообще все это успеваю? В памяти остаются только моменты затяжек и обжигающих бодрящих глотков. И приятной сытости после обеда. Без пятнадцати семь сходить еще раз покурить, вернуться, убрать в ящики бумажки, ежедневник, планер, сохранить файлы, выключить компьютер, взять сумку, уйти. Дальше – метро, дорога до дома. Так проходит день.

Понедельник – отходняк от выходных. Весь день хочется спать. После работы по магазинам. Потом долго-долго лежать на диване без сил. Вторник – включается ожидание пятницы. Рабочий настрой. Вечером уже можно сходить потусить. Среда – маленькая пятница. Вечером в одиночестве выпить пива или винца. Четверг почти пятница. Ну же, еще немного! Пятница – наконец‐то пятница! Бегом в кабак бузить до полуночи. Выходные. Спать, встречаться с друзьями, смотреть кино, читать книги, спать, бухать с друзьями или в одиночестве под сериал, мучительно понимать, как быстро приближается вечер воскресенья, отчаянно не хотеть на работу. Так проходит неделя.

Зарплата! Тут же накидываешь в корзину интернет-магазинов все давно желанные баночки, шмоточки и девайсы. Видишь сумму и половину со вздохом выкидываешь. Ты только временно богат. Только сегодня. Вечером в магазине покупаешь всю еду, на какую упал взгляд. Ура! Покупаешь билеты в театр. Кидаешь минимальный платеж на кредитку. Чуть-чуть подумав, накидываешь десятку сверху. В крайнем случай опять залезу, ничего страшного. Остается… лучше не смотреть. Следующую неделю заказываешь обеды исключительно в ресторане. Звонишь подружке, с которой давно хотела выпить. Она просит позвонить через четверг. Окей, жаль, ведь пока еще есть на что пить. На второй неделе после зарплаты начинаешь приносить на работу еду в контейнерах, а к заказу коллег присоединяешься, только если это «Бургер Кинг». На третьей жалеешь, что купила билеты в театр и перестаешь брать в супермаркете любимую мясную нарезку по двести рублей и дорогие шоколадки. Варишь макароны на всю будущую неделю. Звонит подружка и зовет выпить. Прикидываешь, что до следующей зарплаты еще полторы недели и предлагаешь тогда и перезвонить. Окей, говорит подружка таким же тоном, как ты на прошлой неделе. Видимо, у вас рассинхрон в получении зарплат. Погодь! – говоришь – давай завтра, только в каком‐нибудь непафосном месте. Идет! – радостно соглашается подружка. Ну хоть в этом году удастся встретиться. Чего я в самом деле, залезу опять в кредитку, если что. Последняя неделя самая тяжелая. За два дня до зарплаты на все последние деньги пополняешь «тройку», оставляешь только сто рублей на сигареты. Если закончатся раньше зарплаты, придется стрелять. Находишь в шкафу завалявшийся пакет гречки, варишь на всю оставшуюся неделю. От заказов даже в «Бургер Кинге» стоически отказываешься. От посиделок в пятницу не дает отказаться Юрик, который угощает (у него зарплата втрое больше, но зато он снимает квартиру). Наконец наступает день, когда в офисе раздается мелодия счастья, сложенная из приходящих всем по очереди сообщений о том, что зарплата упала на карточку. Боязливо открываешь интернет-магазин, который распирает от огромного списка желаний. Так проходит месяц.

Новогодние каникулы – отдых, обновление, лень, счастье, встречаться с друзьями, смотреть кино, читать книги, спать, бухать с друзьями или в одиночестве под сериал, мучительно понимать, как быстро приближается последний день праздников, отчаянно не хотеть на работу. В середине января сотрудники возвращаются в офис. Это тяжелое время, никто и не пытается работать. Февраль и март переживаются легче, несмотря на холода и усталость от зимы: весь февраль девочки придумывают угар для мальчиков, потом у мальчиков есть две недели, чтобы придумать достойное отмщение. После отходняка от отмечания мужского и женского дней включается ожидание весны, рабочие процессы потихоньку налаживаются. Когда в марте или апреле сходит снег и начинает веять теплом, работать становится невозможно. Все чаще сотрудники бегают курить на улицу в распахнутых пальто, от этого простужаются, а еще влюбляются и прогуливают. Наступает май – почти лето. Теплеет, зеленеет, цветут вишни, яблони, сирень, тюльпаны, нарциссы, и работать решительно невозможно. Наконец лето! После работы гулять допоздна, все выходные напролет по дачам и друзьям, летние веранды, гуляния, летящие платья, босоножки, счастье, невозможно работать. Потихоньку подкрадывается осень – по утрам уже прохладно, приходится брать с собой кофту. Вечером из офиса вместо ясного дня вдруг выходишь в закат. Потом

Изменяются божественные начертания, разрушаются города и домы, Ан глядит гневно, Энлиль отводит благосклонный взор, пора что‐то менять.

Приходишь на новую работу. Все новое: люди, помещение, стол, компьютер и монитор, клавиатура издает другой, непривычный звук. Постепенно узнаешь, где туалет, где кофемашина, где курилка, где столовая. Где бухгалтерия, где другие отделы, с которыми тебе придется взаимодействовать. Прислушиваешься к помещению: кто кашлянул, кто с кем шепчется, кто смеется. Кто вошел и что сказал. Втягиваешь голову в плечи. Ты новичок, для тебя все непривычно, но и для старожилов ты словно бельмо на глазу, нарушаешь привычную обстановку. Вы вместе словно проходите стадии принятия горя. О работа, ты радость и ты горе.

Сначала отрицание: новенького никто не замечает, если не нужно по делу. Новенький шифруется и старается быть незаметным, если не нужно по делу. Старожилы не помнят имени, не здороваются – какой смысл, ты пройди сначала испытательный срок! Тратили мы свою драгоценную память на таких, которые через неделю или месяц исчезали бесследно!

Наконец становится ясно, что новенький никуда не денется. Он уже не очень новенький, но все еще не свой. Тут в коллективе нарастает гнев: не так пишет, не так здоровается, громко щелкает ручкой, косячит – бесит, короче. Новенького тоже все это начинает злить: он требует нормального рабочего взаимодействия, а кто как чихает, это, может, тоже бесит, но «я же терплю»!

Доходим до стадии торга: новенький теперь условно принят, его зовут в курилку и выпить кофе, но приглядываются, расспрашивают, интересуются. Новенький чувствует, что стены ослабли, начинает приносить на работу угощения, одалживать пятьсот рублей до зарплаты и делиться сигаретами. Вялая попытка дружбы с обеих сторон помогает наконец привыкнуть друг к другу.

Новенький вливается в общий депрессивный фон. Угощения заканчиваются, уже никто никого не бесит, все погружаются в привычное отупение, отсутствие смысла и каких‐либо желаний, кроме зарплаты и пятницы. Где‐то тут незаметно подкрадывается принятие такой жизни, когда сложно представить себя на другой работе и в другом коллективе, недостатки становятся привычными, перестаешь их замечать. Прошлые места работы кажутся сном. Если в этот момент зовут на собеседования, отказываешься не глядя. Какой смысл что‐то менять и снова проходить через все это? На этой стадии почти невозможно уволиться. Чтобы захотеть уйти, нужно что‐то по-настоящему сильное и ужасное, вроде лихорадки, урагана или потопа: смена начальства, задержки зарплаты, штрафы и дресс-код, отчеты и контроль, угнетение тех маленьких свобод, которые еще остались. И тянешь лямку в ожидании вечера, пятницы, зарплаты, новогодних каникул. Так проходит жизнь.

Денежный вопрос

Иногда я и сама не понимаю, зачем хожу на встречи со старыми друзьями. Такое ощущение, что дружбы вовсе нет и так называемых друзей объединяет некий общий отрезок пути: интересы, дела, тусовка, работа, хобби и вроде того. Потом все это завершается: коллеги больше не работают вместе, сокурсники оканчивают вуз и расходятся по своим траекториям, тусовка разваливается, потому что кто‐то женился, кто‐то устал, а кто‐то уехал, в кружок по танцам или рисованию перестаешь ходить сначала ты, потом твой друг, и вы еще некоторое время по инерции обмениваетесь звонками и сообщениями, а потом наступает конец.

Но вот я прихожу на встречу с одной очень давней подругой, которая никогда не работала в офисе. Мы познакомились на литературном семинаре лет десять назад, когда я еще пыталась писать что‐то художественное. Пока я вкалывала в конторах, она неспешно писала романы, у нее даже вышло несколько книг. На что она живет, для меня загадка, наверное, ее муж сказочно богат, так как при встрече она достает новенький айфон самой-самой последней модели. Отвечает там на какие‐то сообщения и, почти не отрывая взгляда от экрана, начинает ныть про работу. Для нее работа – это Дело Всей Жизни, которое надо когда‐нибудь найти. Конечно, оно должно приносить доход (литература вот не приносит) и еще оно должно быть важным, нужным, интересным и социально значимым. Сейчас Таня занимается театром, до этого пыталась работать журналистом, писала об искусстве, еще раньше планировала открыть кафе или даже книжный магазин, а может быть, даже издательство, а лучше ателье (она любит шмоточки не меньше, чем литературу). Но что‐то ей всегда мешает довести дело даже не до конца – хоть до чего‐нибудь, похожего на результат.

– С работой сложно, – ныла она.

– Да вроде полно всяких вакансий, – не подумав ляпнула я и тут же поняла, что облажалась. Но Таня не особо вслушивалась, продолжая свое горькое размышление.

– Пыталась поставить пьесу. Ее даже взял один очень хороший театр. Но было всего два показа. Денег с этого ноль. Народ не пришел. Рецензий не было. Что делать дальше – непонятно. Думаю продавать что‐нибудь онлайн. Я вот люблю красивые вещи. Сделать что‐то вроде магазина для творческих личностей: палантины в цветочек, летящие платья, твидовые пиджаки, ассиметричные юбки. Но сейчас как‐то не до этого, хочу еще раз все‐таки с театром попробовать. А ты как? Пишешь что‐нибудь?

– Бывает, что и напишу иногда рассказик.

– Тебе обязательно надо издать книгу! Тогда ты заживешь!

– У тебя ведь выходили книги, а все равно ты вечно ноешь, что денег нет.

– Это да, сейчас всё так тяжело. Я хочу, чтобы уже пошел в гору какой‐то бизнес, магазин например, чтобы я там руководителем, а бизнес мне чтобы деньги приносил, а то мне постоянно так плохо – это от усталости, я ведь вообще не отдыхаю, постоянно какие‐то дела, соцсети, фотосессии, тексты, видеоконференции, а я хочу просто чтобы деньги и делать что‐то по-настоящему значимое!

– Устройся куда‐нибудь в штат, тебя возьмут!

– Ой не знаю. Я однажды приобщилась к офисной жизни, и было так тяжело, так тяжело! Не знаю, как ты все время так живешь…

– Ты в офисе работала? Ты не рассказывала! Где?

– Да муж работал удаленно некоторое время, а я ему помогала. С ним вставала, делала ему кофе, искала для него информацию. Ужас какой‐то, целый день занимаешься чужими делами!

Как всегда, когда слышу

Но мы переходим на литературу, и вечер заканчивается неплохо. Мысленно ставлю Тане зеленую галочку, а не красный крестик – с ней можно иногда встречаться, чтобы развеяться и поговорить о книжечках, а то в офисе об этом не с кем. Наконец пора по домам. Просим счет. Встреча наша случилась под конец месяца, денег остается в обрез. Поэтому я брала только пиво и сэндвич, пока сладкоежка Таня после сытного ужина съела еще и несколько десертов. И тут она предлагает поделить счет пополам. Пополам – это она мне как бы предлагает заплатить за нее, когда я старалась не съесть лишнего, чтобы не залезать опять в кредитку.

– У тебя же есть постоянная работа, а я вечно мыкаюсь туда-сюда. Думала, ты меня немного угостишь. – Таня очаровательно улыбается.

– У тебя последний айфон! А моему уже шесть лет!

– Ах, это мне муж купил. Свой прежний я случайно разбила. Не ходить же без телефона…

– Может, твой муж оплатит и твою еду? Я на тебе не женилась, – натянуто улыбаюсь, пытаясь выдать это за шутку.

Вечно этот денежный вопрос! Таня немножко искусственно смеется и наконец расплачивается за всю свою еду. Фух ты ж. В следующий раз буду встречаться с ней только летом в парке, где можно разве что кофе с пирожком взять в киоске навынос. Но с ней так приятно поговорить о литературе!

Вспоминаю прежние годы, когда нельзя было спастись кредиткой. Тогда если деньги заканчивались, значит, заканчивались совсем. Тогда я тоже любила, чтобы за меня заплатили друзья, а иначе и смысла не было идти в кабак. Казалось бы, работала пять дней в неделю по девять часов в день, получала зарплату, расплачивалась за квартиру, за то, за сё и жила, еле-еле сводя концы с концами, пока Таня гуляла, попивала винишко и писала романы и постила фотографии новых платьев и шарфов. Порой жесточайший финансовый кризис наступал за пару дней до зарплаты, и тогда мне не на что было даже доехать до работы. Я добредала пешком до метро и там «аскала» деньги. Как унизительно это было! Как мерзко! Но работу никак не прогулять. И на работе можно было стрельнуть у коллег хотя бы на проезд.

Однажды в такой кризис я вышла покурить на парковку и увидела рядом с чьей‐то машиной бумажку в пятьсот рублей. Я схватила ее не задумываясь и спрятала в карман. Купила еды, заплатила за проезд и впервые за много месяцев дотянула до зарплаты без приключений.

А теперь у меня есть кредитная карта. Теперь не надо думать, как прожить до зарплаты. Главное, не задумываться о том, что долг множится и ширится, как воды реки, как хлебные поля, и кладу на карточку я всегда немного меньше, чем забираю оттуда.

Но мне не так много надо: наесться от пуза, выпить с друзьями, сходить куда‐нибудь, купить красивых шмоточек и косметики. Мои проблемы решаются малой кровью (и медленно растущим долгом, который я все‐таки периодически закрываю). То ли дело товарищи, сыгравшие по-крупному, например в ипотеку. Сам факт, что они могут просто так взять и купить квартиру, делает их немного безумными, и они сразу берут огромную-огромную трешку в далеких-далеких ебенях. Как свирепые львы, бросаются они вперед, скачут, как ослы по пустыне, бегут с радостным сердцем, преодолевая огромное расстояние, чтобы успеть сюда к тому времени, когда Уту повернет свой лик к нашему офису. И ждут, что мы будем смотреть на них с восхищением.

– Я ехала на работу вечность! – горестно заламывая руки, стонет счастливая обладательница безразмерных покоев.

– А чего было не взять вторичку поменьше, но в Лагаше и поближе к метро?

Смотрит презрительно.

– Зато большая, зато своя!

– И что ты делаешь там по вечерам в своей большой светлой квартире?

– Ложусь спать, чтобы утром встать пораньше и ехать на работу.

В конце рабочего дня нытье возобновляется – надо же напомнить коллегам-нищебродам, что у нее‐то квартира большая и своя, а у них маленькие и съемные:

– Ну вот, теперь мне три часа по пробкам обратно ехать…

– Оставайся ночевать, – не выдерживает какой‐нибудь Юрик, который ненавидит выпендреж.

– Иногда мне кажется, что это имеет смысл…

Да и любой разговор для них – повод напомнить о своем великом счастье. Ноют, например, как не нравится им эта работа. Кто‐нибудь, устав от воев и воплей, рубит наконец с плеча:

– Так увольняйся, чего терпеть, когда все так ужасно!

Но в ответ та же песня:

– Мне нельзя увольняться, у меня ипотека и ремонт!

Пока Юрик ходит с тряпочным рюкзаком из Перу (потому что все деньги он тратит на путешествия в какие‐нибудь дальние края вроде Перу), а я, тщательно все взвесив и пересмотрев кучу вариантов, покупаю самый теплый пуховик на зиму (в нем уютно, не холодно, он влагостойкий, у него классный капюшон, а еще я в нем как парижанка, ах да, и, в отличие от шубы, он не пахнет мокрой псиной), наши красотки из юридического и другие дамы, считающие, что понты важнее мозгов, покупают в кредит дизайнерские сумки и шубы. У женщины должна быть шуба! И сапоги. И «Биркин».

Одна такая, помню, приходит в шубе на работу и, делая вид, что просто задумалась, ме-е-едленно ее снимает. Кто‐то, конечно, тут же спрашивает:

– Шубу купила?

– Да, – небрежно отвечает красавица и осторожно вешает ее на плечики в шкаф. Чей‐то пытливый взор замечает на подкладке уродливые провинциальные стразики, из которых выложена роза – прямо с обратной стороны каждого кармана.

– Стразы, фу-у-у, – выносится приговор.

Счастливая владелица шубы вздыхает:

– Зато она стоила всего шестьдесят тысяч, мне ее из Беларуси привезли, а стразики – я подумала, их и не заметит никто…

Ошибочка. Тот, кто не заметит стразики, и на шубу внимания не обратит. И наоборот.

Шестьдесят тысяч! – прикидываю я. Это новый комп. Или хороший ноут. Или можно съездить куда‐нибудь по путевке на неделю. Это ж надо же так тупануть – потратить эти деньги на дешевую белорусскую шубу. Но каждому свое.

Ударяет без устали рука, держащая топор!

– Юра! – кричит Снежана так, словно Юра на

– Я тебя прекрасно слышу. – Голос Юрика спокоен, и в нем совсем немного иронии для тех, кто умеет ее распознать.

– Юра, – уже потише, но все еще на взводе продолжает Снежана, – завтра, оказывается, День красоты. День красоты, понимаешь? А в аккаунте Swan Cosmetics запланирована картинка с кремом для ног. Для ног, Юра! Конечно, ноги тоже могут быть красивыми, хотя обычно все‐таки речь не о пятках с натоптышами, а у нас пост про натоптыши, Юра! Это катастрофа! Надо поменять картинку.

– Я посмотрю, может, что‐то переставим из готового, у нас лежит запас на месяц примерно.

– Юра, я уже посмотрела этот запас – там решительно ничего подходящего! Подумай только, это же День красоты! Как ты не понимаешь, это ведь особенный день для каждой девушки!

Юра медленно и очень профессионально поднимает бровь. Надеюсь, для Снежаны это выглядит как удивление, а не как угроза. Обычно Юра лучше всех знает, что когда поставить в соцсети, хоть про бетонные плиты, хоть про презервативы, хоть про косметику. И сейчас Снежана на опасном пути, ибо с Юриком они на равных, он ей не подчиняется, в отличие от всех нас.

– Снежана, я посмотрю, что есть из неутвержденных картинок, и выберу что‐нибудь. Или можно попросить отдел дизайна быстренько сделать нам коллаж с букетом роз специально ко Дню красоты, – последние два слова он тоже произносит с нажимом.

Снежана оживляется.

– Да! Да, Юра, ты прав! Я сейчас же позвоню Ване. – Ее пальцы уже на кнопках телефона. – Ваня! Ваня! У нас катастрофа, выручай!

Мы с Юриком снова переглядываемся так, чтобы Снежана не заметила. Я вижу, что он тоже видит лицо арт-директора Вани в этот момент. Эти усталые голубые глаза. И как он сейчас с огромным удовольствием пошлет Снежану на-а-а… все четыре стороны, потому что ему она тоже никакой не начальник.

Некоторое время Снежана молчит. Кивает так, что Ваня, наверное, видит это сквозь стены. Кладет трубку. Смотрит на нас торжествующе.

– Лиля сделает. Это новенькая. Он ей все объяснит. Аня, напиши для Лили бриф. Сердце, выложенное розами, только не красными, это пошло, и надпись: «Не забывайте, вы и есть красота!»

Вижу, как у Юрика начинает двигаться нижняя челюсть – это признак отвращения.

– Снежана, сердце из роз…

Я тоже не выдерживаю:

– Не забывайте, что вы красота?

Снежана смотрит на нас с характерным для нее удивлением – так смотрят на птичку, которую ты кормил, а она клюнула тебя прямо в палец.

– Хорошо, у вас полчаса придумать картинку и текст. Аня, как придумаете – бриф Лиле на почту. И позвони ей, проконтролируй, что она получила и все поняла. Все поняла? – Это уже мне.

Киваю.

– Я на обед.

Если Снежана уходит «на обед», это значит, что ее можно уже и не увидеть сегодня.

Юрик ждет, пока отзвучат каблуки в коридоре, и говорит:

– Сердечко, но не из роз, а из полевых цветов. Колокольчики, ромашки, что там есть непошлого. Текст придумай сама. У меня встреча, я отъеду на пару часов. Ничего сложного, любой дурак нарисует такую картинку.

– Э-э-э… эй! – кричу я уже в закрытую дверь. – Вот сука же!

Наташа Авченко перестает бормотать и смотрит на меня осуждающе.

– Аня! Вы ругаетесь?

Она со всеми на «вы» и удивляется постоянному мату в этом помещении. Никак не привыкнет. Голубая кровь Авченко. Сегодня ей предстоит услышать от меня слова покрепче.

Придумываю новый слоган, описываю как можно подробнее сердечко из полевых цветов, нахожу какие‐то референсы и отправляю все это загадочной Лиле. Жду пять минут, отыскиваю ее номер в справочнике, звоню. Длинные гудки, долго, уже почти кладу трубку – клац. Сняли. Но молчат.

– Алё, – говорю, – это Лиля? Это Аня из маркетинга, я вам отправила на почту…

– Кхм, – перебивает меня высокий пронзительный голос. – Да, это Лилия. Слушаю.

Та-а-ак.

– Это Анна из отдела маркетинга, – повторяюсь, становлюсь более официальной и замедляю темп. – Я вам на почту отправила бриф с заданием. Иван говорил сегодня со Снежаной. У нас есть срочная работа, он вас выделил под нее. Посмотрите, пожалуйста, почту, там должно быть письмо…

– Почту? Какую почту?

Зависаю.

– Может быть, вам еще не настроили рабочую почту? Давайте я распечатаю и подойду к вам, объясню, что сделать, хорошо? Работа срочная, надо сегодня к вечеру. Завтра материал уже должен быть в соцсетях у заказчика.

– Кхм… кхм…

У меня все еще нехорошее подозрение, что Лиля вообще не понимает, о чем я говорю и при чем здесь она.

– Я сейчас подойду, не уходите никуда, ладно?

Атмосфера в мире дизайна несколько отличалась от нашей приземленной действительности. Когда герой Гильгамеш потерял свой волшебный барабан, который вместе с волшебными же палочками провалился в подземный мир, он не горел желанием спускаться туда сам, а послал Энкиду. Я бы тоже предпочла решить всё по электронной почте, но что ж, придется все же спуститься в потустороннюю страну дизайнеров. Если мы, копирайтеры и менеджеры, твердо стояли на земле и смиренно работали, послушно воплощая идеи, хотелки и задумки клиентов, то в отделе дизайна обитали сплошь свободные творческие духи, не принимающие ни сроков, ни видения заказчика, если оно отличалось от их, эстетского, ни правок, которые портили их гениальные задумки. С ними всегда было сложно, но если самые нормальные просто закатывали глаза, сжимали зубы и молча переделывали свое творение в угоду бездушному рынку, то самых экстравагантных и эксцентричных можно было уломать на переделки и выполнение работы в срок только через арт-директора Ваню.

Насколько уютно мне всегда в нашем отделе, настолько не по себе в отделе дизайна. Ровным одинаковым светом горят лампы. Столы стоят как будто хаотично из-за странной планировки. Не так скученно, как у нас, не так тесно, но нет ощущения простора – скорее, разобщенности. Столы огромные, на каждом по два монитора, иные завалены журналами, распечатками, рулонами этикеток. Здесь всегда странная тишина, щелчки мышек, из фотоуголка посверкивает вспышка куда‐то вбок – там фотограф «отщелкивает» продукты для сайтов. Периодически тишину нарушает рев принтера: чудище стоит на отдельном столе и взвывает при печати, взвизгивает, стонет, пока не выплюнет распечатку на толстой фотобумаге.

Я захожу туда, в чуждое и пугающее помещение, и иду сразу к Ване. Как выглядит Лиля, я не знаю, к тому же нашим телефонным разговором она привела меня в замешательство. Ваня встает мне навстречу, я объясняю, что Лиля не может почему‐то прочитать почту, поэтому я лично принесла ей бриф. Ваня берет из моих рук распечатку, смотрит как будто удивленно и идет к самому дальнему столу.

Я раскладываю бумажки с референсами и кладу перед Лилей текст со словесным описанием и слоганом, который должен увенчать наш экспромт. Долго рассказываю, объясняю. Лиля молчит. Спрашиваю, все ли понятно. Она поднимает на меня обрамленные рыжими ресницами стеклянные глаза и произносит чаячьим голосом:

– А почему примеры черно-белые? Цвета какие должны быть?

Я советую ей все‐таки открыть почту, раз с ней проблем нет, и распечатать примеры на их замечательном принтере, потому что в нашем отделе стоит только черно-белый лазерник. Лиля опять кивает, делает небольшую паузу и снова спрашивает:

– Не понимаю, какой текст надо на картинке разместить?

Я терпеливо показываю на вынесенную под описанием фразу: «Поздравляем с Днем красоты! Оставайтесь красивыми, а мы вам в этом поможем». На всякий случай беру карандаш и обвожу ее.

Лиля явно возмущена и обижена, но сдерживается. Говорю, что, поскольку слоган из двух предложений, на ее усмотрение, разместить их одной строкой, друг под другом или вообще как‐то иначе, я не хочу ее ограничивать, задание простое, нам достаточно, чтобы была красивая картинка с полевыми цветами и этой фразой.

– Но тут сказано, что цветы должны быть в форме сердца.

– Да, как вариант. Если найдешь другое решение, почему бы нет. Ты дизайнер, мы полагаемся на твой вкус. Нам просто срочно, очень срочно нужна эта картинка.

Срочно, очень срочно хочется отсюда уйти. Охватывает неуютное ощущение, что я и правда оказалась в стране Кур, из которой нет возврата.

– Часа за два сделаешь? – На самом деле там работы на полчаса, но через два часа должен вернуться Юрик, и тогда это будет уже его головная боль.

Лиля смотрит на меня немигающим взглядом и даже не кивает. Я считаю, что обсуждение окончено и выскальзываю из дизайнерского отдела с чувством опустошения и изнеможения. Дизайнеры все странные, но эта Лиля – совсем отмороженная.

Когда со встречи вернулся веселый довольный Юрик и я показала ему свои рефы и слоган, он сказал: «Супер, Аня, я всегда в тебя верил». И попросил проверить файлообменник, где для каждого была заведена именная папка – туда складывалось все сделанное и то, что нужно «расшарить» для других. Лилина папка была пуста, как мир сразу после сотворения. Юрина рука потянулась к телефону. Во мне шевельнулась жалость:

– Юр, звони лучше Ване. С Лилей сложно разговаривать.

Юра отмахнулся и, услышав ответ в трубке, тут же переключился на режим «очаровательный Юрик».

– Лиля, привет, это Юра из маркетинга. Как там наша картинка? Пришлешь что получилось? – После этого он долго молчал, а его лицо медленно меняло выражение на озадаченное. Никогда не видела такого плавного, длительного, идеального перехода. – Хорошо, я сейчас спущусь. – Последнее было сказано уже в режиме «Юрик идет убивать врагов». Именем Нергала освящен мой топор. Топорище сделано из дерева прочнее камня, а лезвие – из камня, которому и вовсе нет равных. Ударяет без устали рука, держащая топор! Да позаботится великий Нергал обо мне при жизни, да напоит меня водой в подземном царстве, когда настанет мой час – после того, как я сокрушу и покрошу всех врагов, муа-хах-ха-ха!

Я глянула на часы: шесть. В принципе, можно найти что‐то в стоке и налепить сверху надпись самостоятельно или вообще дать ее текстом под изображением. Я удивилась, почему эта светлая мысль не пришла мне в голову раньше.

Когда разъяренный Юрик вернулся ни с чем, я уже нашла несколько подходящих фоток на стоке. Мы сели и вдвоем за полчаса соорудили пост, закинули его в планер на утро и на почту Снежане, которая, конечно, так и не вернулась с обеда.

– Ну что? – спрашивала я, нервно хихикая, – пообщался с Лилей?

Юрик дергал веком и заламывал руки.

Святые, чистые, божественные силы вдохновения

Все мы не те, кем кажемся, как говорил герой одного популярного в узких кругах сериала (если признаться в офисе, что смотришь нечто подобное, можно спровоцировать неделю, а то и месяц обидных насмешек). Но все‐таки он прав, этот герой. Мы не те, кем кажемся нашим коллегам. Мы такие серьезные: что‐то пишем в ежедневниках, кому‐то звоним и о чем‐то договариваемся, делаем отчеты и собираем совещания. А на самом деле, если приглядеться, окажется, что Гоша – музыкант, Валера – геймер, Лиля – толкинистка, а Настя-дизайнер – художница. Я тоже не всецело предана карьере, деньгам, заказам и бизнесу – когда‐то я мечтала стать конной спортсменкой и уже примерно вечность пишу роман. И даже стихи (об этом в офисе тоже лучше не заикаться). Конечно, есть и те, кто по-настоящему погружен в офисную жизнь и ничего другого не желает, но они тоже по-своему эскаписты и романтики, они ведь считают себя взрослыми и умными только потому, что всерьез зациклены на работе, а тех, кто тратит вечера и выходные на какие‐то там дурацкие мечты – застрявшей в детстве малышней. Но дома «работники месяца» снимают дорогие платья и костюмы, бросают в угол сумку Prada и падают на диван перед теликом, поскольку на всякие глупости у них тупо не остается сил. К тому же вечерами проще пить пивас под сериал, чем рисовать картины или ехать на репбазу. Короче, в офисе все мы иронизируем над поэзией, стебемся над искусством и раздуваемся от гордости, что заняты «важным делом». Шифруемся. Притворяемся. И своей тайной жизнью делимся только с такими же ненормальными.

Есть еще персонажи вроде Вани, которые когда‐то чего‐то достигли в той, другой, сфере и поэтому могут этим хвастаться – вроде как им удалось усесться на оба стула. Но это лажа – Ваня когда‐то был перспективным художником и модельером, на одной из выставок его работу – экстравагантную шляпку – похвалил сам Слава Зайцев! А то, что это было пятнадцать лет назад, – мелочи, Ваня еще молод (относительно) и может достичь. Просто надо засесть в студии на недельку (в каждом отпуске он собирается так и сделать, но почему‐то уезжает пить коктейли на морском берегу). Просто надо сотворить хотя бы одну хорошую работу, которая поможет ему бросить офис. Наивно, супер.

Пока Ваня плетет сказочку о том, как он вот-вот станет

Однажды она позвала всех, кто ей симпатичен, на пьянку в свою студию (снимает в каком‐то офисном здании под самой крышей небольшую каморку квадратов в шесть, но зато там, цитирую, «восхитительный свет на закате» и «огромный заброшенный балкон, по которому страшно ходить»).

Когда мы вошли в маленькую комнату со скошенным потолком («Художник должен творить в мансарде», – радостно сообщила Настя), то застыли в шоке: нас встретила огромная картина маслом, на которой с мунковской силой было изображено чье‐то полное печали и муки лицо.

– Это же Ваня! – вырвалось у меня. Удивительное портретное сходство не сразу бросалось в глаза из-за того, что никто из нас не видел у Вани подобного выражения: это была подлинная скорбь и тоска. – Но что у него с лицом?

Настя с характерным звуком дернула пробку из бутылки. Пусть сердце богини будет к нам благосклонно! Радуются наши сердца, мы в прекрасном настроении! Так совершим возлияние, Нинкаси да пребудет с нами! Она угостит нас пивом и вином!

Все рассаживались на полу на раскиданных там подушках. Я села напротив картины и вгляделась в нее.

– Картина называется «Художник, который не рисует», – ответила Настя, и я все поняла. – Мне надо нарисовать еще пяток работ к биеннале. Тут много художников снимают студии, и один из них весьма влиятельный. Он приглашает меня иногда участвовать в совместных проектах. В этот раз он хочет выделить мне целый зал, что‐то вроде маленькой персональной выставки.

– Да ты что, как круто, Насть! Поздравляю!

– Да ну это ерунда, давайте пить и трепаться, – отмахнулась Настя.

Все настоящие творцы по-настоящему скромны (точнее, не уверены в себе). Непопулярное вроде бы качество, неполезное, но ведь только скромный, смиренный Зиусудра смог спастись от гнева богов, когда те наслали потоп и уничтожили всех человеков.

И вот в один прекрасный день пол-офиса сваливают пораньше, чтобы попасть к Насте на выставку. Я тоже должна там быть. Но у Снежаны приступ вечерней активности, от которой обычно так страдает Соня. Но Сони нет. Но Снежана не может креативить без зрителей. Я безнадежно застряла в офисе и почти смирилась с тем, что не смогу поддержать Настю и насладиться ее картинами, как вдруг со встречи возвращается Юрик. В половине седьмого. Я объясняю ему ситуацию и сваливаю под прикрытием.

– Васильева, ты мне должна! – кричит вдогонку, хотя сам на выставку и не собирался.

Когда я приезжаю в галерею – маленькую чудесную галерею на первом этаже красивого особняка, – все наши уже в сборе и пьют по второму бокалу шампанского. Куратор Насти, он же ее сосед по мансардному этажу, толкает речь о том, что «…в наше бездуховное время, когда истинные творцы вынуждены работать в рекламных агентствах и веб-студиях, растрачивая талант на мелочную и глупую работу…».

Настя подходит ко мне, протягивает бокал, подмигивает и горячо шепчет в ухо: «Может, если бы у Ван Гога была халтурка в креативном агентстве вроде нашего, он бы выжил». Я интенсивно киваю, мы чокаемся. Все хвалят ее работы, на некоторых лицах заметно то правильное потрясение, которое сопутствует восприятию настоящего искусства. Я очень горжусь нашей Настей и прошу ее рассказать об одной особенно понравившейся мне картине. Небольшой пейзаж словно берет за руку и ведет внутрь. Изображение дышит покоем и свободой, которых здесь, в нашем шумном шумерском мире, почти не найти. Я смотрю на картину и чувствую и хочу сказать, что святые, чистые, божественные силы вдохновения были с тобой, о Настя, когда ты принялась за работу и работала без устали! Твое творение достойно восхищения, оно великолепно, словно лес ароматных кедров!

На фуршете к Насте подходят люди, поздравляют ее, радуются за нее. Мы с Гошей обсуждаем какую‐то песню, в которой ему очень понравился саунд, а мне – текст. Краем глаза я замечаю эффектную брюнетку с приторной улыбкой, словно приклеенной к ярко-красным губам.

– Настенька, какая молодец, поздравляю! – громко. Мы с Гошей замолкаем и прислушиваемся, потому что на стервозном лице красотки так и написано, что дальше последует гадость звучным шепотом. – Ты встречаешься с этим красавцем, избранником Ана, возлюбленным Нинлиль, тем, кого лелеет Нинсун, кого Энки наделил мудростью, с могущественным царем, рычащим львом Уту? – Так и есть, тоном ниже и с элегантным подмигиванием длинными ресницами. Это она на куратора выставки намекает, разумеется.

– Привет, Марго, рада тебя видеть. Хотя, кажется, я тебя не приглашала.

– Мне приходят рассылки из всех лагашских галерей, а тут – ба! – знакомое имя. Я не могла такое пропустить!

– Какое – такое? – Настя начинает злиться. Надо же, так долго работаем бок о бок, а я ни разу не видела злую Настю.

Мы с Гошей переглядываемся и подходим с похвалами. Гоша рассказывает о том, как много музыки в Настиных красках, я поддакиваю, рассказываю, как Ваня в ужасе смотрел на свой портрет и подпись к нему. К Насте возвращается веселье, она начинает хихикать, и тут Маргарита, которой нас сквозь зубы представила хозяйка торжества, вклинивается в разговор.

– Настя рассказывала, что мы вместе учились?

– А мы вот вместе рабо…

– Она единственная на нашем курсе получила четыре за диплом, представляете? Даже Лиля – знаете Лилю? – получила пять. Я вот с младенчества знала, что буду рисовать. Мой отец – знаменитый фотограф, а мама – дизайнер интерьеров. Я не работала на дядю ни дня, представляете? У меня огромная студия в собственном двухэтажном доме. Я могу целые дни тратить на выбор лучшей бумаги, красок и инструментов, чтобы добиться нужного мне эффекта. Настя, ты какими красками обычно рисуешь?

– Я…

– Я недавно выбирала бумагу, трогала фактуру…

Настя подавила приступ злобы и смотрела немигающим взглядом, на губах застыла неестественная неподвижная улыбка. Мы с Гошей пару раз пытались вклиниться в поток сознания Марго, но, увы, безнадежно. Она рассказывала о том, что у нее совсем нет ни на что времени, все уходит на рисование, на кучу проектов.

– А еще я собираюсь делать декупажные коробочки на продажу. Вы не представляете, как сложно найти качественные деревянные коробки!

– Вообще не представляем, – пробормотал Гоша, виновато улыбнулся и исчез.

Я поняла, что подругу надо спасать.

– Насть, – Я грубо перебила Марго на середине фразы о том, как тщательно она вырисовывала листики на цветочном узоре, чтобы получилось в стиле ар-нуво, – Насть, уже поздно, завтра на

Настя посмотрела на часы и картинно выпучила глаза.

– Ты права, божечки, как поздно уже! Завтра рано вставать.

На часах десять вечера. Гости начинают расходиться. Марго пытается еще что‐то сказать, но я решительно беру Настю под руку и веду к гардеробу.

По улице идем молча, снег хрустит под ногами. Недалеко от метро нам попадается ярко освещенный, манящий обещанием тепла и бухла уютный ресторанчик.

– Ань, – Настя тянет меня за рукав пуховика, – пойдем выпьем, мне очень надо.

– Завтра же на работу.

– Плевать.

И мы идем в кабак. Сначала берем какой‐то еды (всегда удивляет, почему после фуршетов так люто хочется есть) и по бокалу белого вина. Пьем за Настин успех, за нас с вами и черт с ними. Потом переходим на «отвертку» – после Настиного рассказа о том, как сильно и классно они дружили с Марго в универе и «отвертка» была их любимым напитком. На третьей «отвертке» буйная компания за соседним столом начинает проявлять к нам интерес. Мы идем танцевать с какими‐то парнями. На шестой «отвертке» я обнаруживаю, что уже час ночи, а Настя целуется с кем‐то взасос. Я спрашиваю, не вызвать ли ей такси. Она мотает головой. Парень, с которым она, кажется, срослась, уверяет, что доставит ее домой в целости и сохранности. Мое сердце разрывается от ужаса, но Настя – большая девочка. Делаю еще одну попытку увести ее с собой, но она отказывается наотрез. Уезжаю на такси и дома падаю в постель.

В офис с трудом приползаю к двенадцати. Мучаюсь похмельем, ненавистью к себе и Маргарите с ее «отвертками». Какой чудесный каламбур, жаль, не пригодится в работе. Юрик сочувственно смотрит на меня и говорит, что Леша хотел меня видеть.

– Но сначала пойдем покурим.

– Чтобы от меня не только перегаром, но и дымом несло?

– Да, Васильева, пахнешь ты сегодня отнюдь не мандаринами.

Ох, невоздержанность! Когда Энки съел все травы, взращенные Нинхурсаг в ее саду, в наказание у него разболелось вообще всё: голова, корни волос, нос, рот, горло, а также руки, ребра и бока. А у меня после вчерашнего, кажется, даже волосы болят!

Пошатываясь и с трудом различая обстановку, ползу к Леше в кабинет. Оттуда вываливается неожиданно бодрая Настя. Волосы собраны в высокий пучок (ясно, голову вымыть не успела), а на шее сияет и искрится огромный, просто огроменный засос.

– Настя, – шепчу ей, – зайди щас в тубзик и внимательно присмотрись к своей шее.

– Агась, – радостно отвечает Настя. Кажется, она все еще пьяна.

Меня порой поражает тактичность наших богов. Леша, обсуждая новое задание, ни слова не сказал ни про Настин засос, ни про мой жалкий похмельный вид. Только Снежана смотрела на меня долго и укоризненно.

Настя до конца недели ходила сконфуженная, с распущенными волосами. Выставка имела огромный успех. Настя продала кучу картин. Ее возненавидела не только Марго, но и Лиля, и Ваня, и куча знакомых, которые шептались: «с кем‐то переспала», «просто повезло», «да она рисовать даже не умеет» и прочее, что принято говорить о человеке, добившемся хоть чего‐нибудь. А Настя тем временем с головой ушла в новый пылкий любовный роман.

– Как поживает твой Засос? – спрашивала я при встрече, и она громко хохотала в ответ.

Мы думали, она теперь разбогатеет и бросит офис. Но она осталась. Почему? Потому что не любит рисовать на продажу – а чтобы выжить, продавать пришлось бы снова и снова. Потому что потратила заработанные деньги на выплату кредитов и поездку на море для мамы. Потому что офис – это свобода рисовать что хочется и когда хочется. И снова Настя опаздывала, получала от Вани особенно жарких люлей, засыпала на клавиатуре после обеда и продолжала делать самые крутые баннеры, буклеты и рекламные модули в журналы. Потому что талант!

Он видит деву, избранную сердцем

– Сколько мне еще ждать? – шипела Снежана в трубку. Она вообще не отличалась терпением и чуть что начинала искрить, как поврежденный провод. – Лиля, я просила сделать эту работу срочно. Журнал уходит в печать через неделю, наш модуль уже должен быть на их почте. Я жду от тебя готовый вариант через час.

Мы с Юриком переглядываемся так, чтобы Снежана не заметила. Лилю в дизайнерский отдел привела Настя, и ее с большим авансом взяли на испытательный срок. Снежане подсунули Лилю-стажера, потому что остальные дизайнеры оказались заняты в других проектах, и арт-директор Ваня (тот еще герой, сильнейший на небесах и на земле, могущественный, ревущий бог, страх на всех наводящий, мяу!) запретил Снежане загружать их дополнительной работой. Спустя две недели только Ваня и верил, что Лиля встроится в коллектив, подтянет навыки и на нее можно будет скидывать всякую мелочевку вроде этих самых рекламных модулей для журналов, раздаточных материалов и всякой фигни, за которую неохотно брались более опытные товарищи. Поскольку в отделе дизайна сидели личности весьма необычные, – в отличие от нас, простых и приземленных писцов, – их желания и нежелания приходилось учитывать. Ваня считал, что сделал Лиле огромное одолжение, взяв ее на работу, и потому ожидал от нее особенного усердия, трудолюбия и повышенной мотивации в благодарность за аванс. Но не тут‐то было.

Лиля вела себя как принцесса. Не только высокомерно, но и беспомощно. Она не знала, какие кнопки нажимать в программе и что вообще делать с выданными ей референсами и съемкой продукта, чтобы сложить из этого простейший рекламный модуль. Задача была на голубом фоне (ей даже дали точный цвет) расположить уже отснятые флаконы, под каждым написать название и цену, а также крупно дать слоган. Ваня не ждал какого‐то прорыва в смысле дизайна и вкуса, но надеялся, что Лиля хотя бы сделает основную работу по сборке примитивного коллажа. А он уже, благосклонно глядя на нее, расскажет, как подвинуть, раздвинуть, уменьшить, увеличить – в общем, улучшить ее неказистую работу. Он очень любил помогать и давать советы, рассказывать о своих дизайнерских находках (в этот момент он обычно открывал портфолио и начинал показывать свои грандиозные проекты для крупных корпораций, на которые когда‐то работал), а еще лучше прямо на глазах у изумленного сотрудника, с невероятной скоростью кликая мышкой и нажимая клавиши, всё переделать. Обычно через пару таких сеансов дизайнеры или смирялись (они получали неплохую зарплату, а Ваня действительно знал, чего хотят коммерческие заказчики, пусть и в ущерб эстетике и красоте), или увольнялись к чертовой матери.

Ваня на Лилю сразу слегка запал, поэтому и проморгал огромные черные

Но дни шли, Лиля медленно ковырялась в фотошопе, кому‐то звонила, отвлекала коллег, а работа все еще не была сделана. Иногда он подходил и, по-отечески трогая ее плечо, спрашивал: «Ну как?» Она поворачивала к нему обрамленное кудрями лицо, прекрасное, как с картины Веронезе, и отвечала, словно он спросил о ее самочувствии: «Все хорошо, благодарю». И он не решался углубляться в вопрос, мол, а модуль‐то как? А то там, на бренной земле, волнуется и уже немного кипит отдел маркетинга.

Несмотря на нежную внешность, неизменное «благодарю» вместо «спасибо», угощения печеньем и шоколадом, уже через неделю Лилю ненавидел весь дизайнерский отдел. Мы с Юриком тоже уже имели на нее зуб. Теперь и Снежана начала что‐то подозревать (мы ей не сказали тогда, что картинку на день красоты слепили сами, заказчик остался доволен, а она ничего не спросила).

Наконец Снежана получила долгожданный модуль и собиралась уже не глядя отправить его в журнал, но какой‐то червячок сомнения зашевелился в ее вечно спешащей душе.

– Лиля, поднимись к нам, пожалуйста. – Ее голос ничего хорошего Лиле не обещал. – И попроси Ваню тоже зайти.

Я видела, как Юра отложил в сторону скрученную папироску. Ради такого стоит отложить перекур, о да! Я делала вид, что работаю над статьей, а сама печатала Юрику в чат что‐то вроде: «А-а-а, держись, сейчас будет мочилово». «Ни за что такое не пропущу!» – отвечал мне Юрик, который тоже делал вид, что отвечает на срочное письмо.

В дверях показалась высокомерная гордая Лиля и смущенный, потерянный, похожий на побитую собаку Ваня.

– Иван, ты видел, что Лилия нам сдала в качестве готовой работы, да еще и в последний момент? Ты знаешь, что это модуль в глянец? Ты знаешь, как часто Соне приходилось задерживаться, чтобы договориться об этой публикации? Ты понимаешь, что твоя сотрудница нас просто-напросто подставила?

– Но я… – вдруг подала голос Лиля.

– Тебя никто не спрашивал. Сядь и помолчи. Я бы сказала, что ты должна понять всю ответственность этой работы, чтобы в будущем так не делать, но, боюсь, у тебя нет будущего.

– Но… – Это уже Ваня.

– Иван, – снова перебила Снежана, – мне нужно, чтобы кто‐то из твоих лучших дизайнеров сейчас все бросил и сделал мне этот рекламный модуль. На это есть не больше часа. Я пока отправлю нечитаемый файл.

Лайхфак № 2

Если вам надо срочно отправить графический файл, который еще не готов, отправьте какую‐нибудь ерунду с расширением. zip или. rar. Заказчик, скорее всего, не сразу проверит почту, а проверив, не сразу попытается открыть файл. В зависимости от занятости или безалаберности заказчика у вас, скорее всего, будет от часа до пары дней. Когда заказчик наконец откроет файл и напишет вам, что он не открывается, ваша работа уже будет готова, и вы сможете спокойно перевыслать нормальное изображение. Все спасены, ничья репутация не пострадала, ура.

Ваня печально кивнул. Лиля сидела на стуле, как на троне, сохраняя царственное величие.

– Теперь про Лилию. Конечно, я не могу тебе приказывать, мы на равных с точки зрения субординации. Но с моим отделом она работать больше не будет. Если ты найдешь ей применение внутри твоего отдела, а еще лучше, если вы договоритесь о ее уходе из компании по собственному желанию, я не пойду к Сергею и не буду настаивать на увольнении по статье за профнепригодность.

– Что? Как? Но чем вам не понравился макет? – вдруг вскидывается Лиля, глядя на Снежану глазами, полными презрения и обиды. – Я его две недели делала, я волны руками отрисовала, сама!

Снежана мстительно развернула монитор на всеобщее обозрение. Там красовалось нечто, напоминающее открытку, нарисованную маленьким ребенком маме в подарок. Ваня побледнел.

– Это Лилина работа?

– Угу, – мрачно подтвердила Снежана.

– Но Лиля! Почему ты сначала не показала мне? Я бы помог тебе исправить… недочеты…

– Недочеты?! – взъярилась Снежана. – Ты сказал «недочеты»?!! А вы чего хихикаете? – Она обвела яростным взглядом умирающий от смеха отдел. Даже Соня, которой пришлось изрядно потрудиться ради размещения этого модуля в журнале, давилась в ладонь.

– Налетай, торопись, покупай живопись, – промычал Юрик, схватил самокрутку и, утирая слезы, вылетел из комнаты. Я рванула за ним, и в лифте мы согнулись пополам от хохота.

– Нет, ты когда‐нибудь такое видел? Не то чтобы я фанатела от модных журналов, но это слишком даже для них…

– Ей сказали просто разместить флаконы на голубом фоне, типа как страница из каталога…

– Ты что-о-о, она же вручную отрисовала волны!

– В смысле нарисовала в фотошопе, а не взяла из клипарта?

– Ах-ха-ха-ха-ха, не могу, прекрати!

Вечно еще одно утро

– Аня, ты не могла бы вычитать этикетки для шампуней? Мне надо срочно отправлять в типографию, а корректора сегодня нет.

Я только‐только успела включить компьютер и даже еще не открыла почту, в которой меня может поджидать сотня писем от Снежаны – она любит работать дома часов до четырех утра и шлет нам с Юрой все свои гениальные ночные идеи. Наташа Авченко кладет передо мной стопку распечатанных этикеток.

– Пожалуйста, очень тебя прошу! Желательно до обеда.

Не успеваю ничего сказать, как входит Снежана. Кидает на стол брендовую сумку, красит губы алой помадой, одновременно произнося:

– Аня, у меня для тебя ответственная работа.

Снежана, блин, я еще даже кофе не выпила.

– Мы будем пиарить Swan Cosmetics на элитных мероприятиях. Надо создать соответствующие папки на общем диске, чтобы, когда появятся фоторепортажи, можно было быстро и легко сохранить их в нужные папки.

– Ты хочешь создать кучу пустых папок заранее?

– Именно. Я считаю, что такой подход самый эффективный. Я знаю, что у тебя сейчас нет срочных дел, к тому же ты ответственная и внимательная, поэтому, пожалуйста, сделай до обеда. Вот список событий, на которых мы презентуем новый крем. Создай папки по месяцам, а внутри еще папки с событиями.

Не успеваю сказать ей про Наташину стопку, как раздается звонок.

– Аня, я опаздываю, буду через час, скажи Снежане, что я поехал на встречу с заказчиком. Она сейчас в комнате? Скажи «хорошо», если да.

– Хорошо.

– Блин, плохо. Мне надо до обеда сляпать для нее презентацию, ты не могла бы…

– Нет, не могла бы, – вешаю трубку. Совсем уже охренели. Чувствую, как во мне закипает гнев и ненависть. Плюю на всё и иду курить.

Знаю, что я, разумеется, успокоюсь и вычитаю этикетки для Наташи, создам идиотские папки для Снежаны, переживу Юриковы закидоны, но, как всегда в такие моменты, начинаю сама мечтать об увольнении. Усталость накапливается, а выхода нет – вечно еще одно утро, опоздание на работу, недовольное начальство, девять часов в душном офисе, клавиатура, монитор. Ожидание выходных, в которых ничего, кроме сна до трех дня и обещаний начать что‐то творческое – петь, рисовать, съездить наконец в конюшню. Иногда выставка или кафе, шумные голоса друзей – свободных, в отличие от меня. Вечно одно и то же. Так до старости что ли?

Вот уволюсь и буду свободна. Буду пить вино не только по выходным, но в и будни среди дня. Спать до полудня – в будни! Ложиться в три – прямо вот в ночь с понедельника на вторник и со вторника на среду. У меня лежит купленная год назад раскраска, в которой раскрашена одна картинка и та не до конца. Вот накуплю себе гелевых ручек и цветных карандашей, и пока всю ее не раскрашу от начала до конца, вообще из дома не выйду. Ну только в магазин изредка. И то необязательно, можно же доставку.

Возвращаюсь на место и молча переделываю всю работу – меня греет мысль о том, что завтра, максимум послезавтра (ах, это суббота, ну значит, в понедельник) я отнесу в кадры заявление об уходе, и они не смогут уговорить меня остаться, я ж не drama queen Вероника, которая подавала заявление пять раз, чтобы послушать, как она всем нужна. (Кому она была нужна? Кто помнит о ней теперь?)

Прибегает Юрик, недовольно бросает на стол свой хипстерский рюкзачок из Перу, но я не реагирую – прости, Юрик, мне еще создавать папки для Снежаны, и вообще я вот-вот уволюсь, так что мне твои проблемы с презентацией…

Юрик смотрит на меня долгим внимательным взглядом. Кажется, он догадался о моих мыслях.

– Пойдем покурим.

Люблю нашу курилку. Начиная с того, что для нее отведена пожарная лестница (курение и пожар! какая ирония!), заканчивая полутьмой и вечным дымом с третьего по пятый этаж. Чтобы нам попасть сюда, приходится спускаться на третий и оттуда уже на лестницу. В курилке все распределяются по пролетам, словно тени, исчезая в густом табачном дыму.

Я залезаю с ногами на подоконник и обиженно пялюсь в окно – там показывают все то же самое: соседнее офисное здание, белесые плиты стен цвета тумана, пыльные окна такой же зеркальной лестницы – там, за двумя внешними стенами, а внизу маленький дворик. Замечаю, что снег стаял, и карниз бьет по глазам яркой синей краской. «Я даже не понимаю, какое сейчас время года, – тоскливо думаю я. – Это такая теплая зима или такая холодная весна? А какая разница, если живешь как крот, только не под землей, а в унылом офисе?» Юрик вытряхивает сигарету из пачки, я вынимаю из портсигара, изящно захлопываю его и убираю в карман джинсов. Одновременно щелкаем зажигалками. С минуту молчим. Похоже, он уже простил мне утренний облом.

– Что там Снежана опять учудила?

– Юра, – начинаю ныть, – Юрочка, я хочу уволиться. Мне так все надоело! Хочу сменить работу. Хочу вообще не работать.

Юра реалист, и этот сценарий пресекает на корню:

– Ну это вряд ли получится…

– Да, но отдохну, устроюсь на новое место. Может, там будет столовка и зарплата белая, а главное, там не будет ни Снежаны, ни Наташи, ни Лёши, ни Сергея. Может, там будет лучше!

Юрик смотрит на меня взглядом все познавшего старика. Словно мудрый Энки, хранитель божественных предписаний, прозревает он прошлое и будущее, проникает в чужие души и предсказывает судьбы.

– Не будет там ни хуже, ни лучше. Будет так же, но чуть по-другому. Везде одно и то же, Аня. Нет никакого смысла что‐то менять.

– Но меня так все достало, я просто хочу уволиться!

– Потерпи, Аня, сегодня уже четверг. Завтра сходим напьемся, перемоем всем косточки, и тебе полегчает.

– Да, да, ты прав.

– Кстати, ты слышала, что Лилю увольняют? Может, и Снежану еще уволят раньше нас. – Юрик затягивается как можно глубже, и мы молчим, мечтая о пятнице.

Правило № 9

В коллективе, особенно так называемом «творческом», выгоднее быть курящим, чем некурящим. Я вообще обычно курю только на работе и по пятницам под выпивку. В отпуске и в выходные курить совершенно незачем. Но в офисе… Дело в том, что в курилке обсуждаются все рабочие и личные вопросы, перемываются косточки начальству и некурящим коллегам, происходят разговоры по душам, помогающие дотянуть до пятницы и не уволиться. Из-за этого через какое‐то время курить начинают вообще все. Возможно, это единственный способ выжить.

Эльфийская принцесса в стране черноголовых

Она появилась ненадолго, ярко озарив нашу жизнь. Мы помним ее до сих пор. Лилия-дизайнер. Любой слух о ней на вес золота. Когда не осталось никого, кто поддерживал бы с ней связь, мы все расстроились. Что поделать – долго с ней общаться не может никто. Ничья психика не выдерживает. Она прекрасна как арт-объект, но невыносима.

Она проработала около месяца, и ее возмущало всё: неудобные стулья, скученность столов, отсутствие столовой, необходимость тратить деньги на дорогу, а уж как ее бомбило от зарплаты в конверте! Она обожала качать права. Бросалась в бой с любой несправедливостью. Никто даже не ожидал такого напора от хрупкой девушки с золотыми кудрями и нежным эльфийским личиком. Если она чуяла где‐то обман, предвзятое отношение, неправоту, если где‐то ей примстилось нарушение человеческих (и особенно ее, эльфийских) прав, она превращалась в фурию и неслась на врага, не видя на своем пути препятствий и не глядя на поломанные деревья.

Может быть, по определенным вопросам, которые в целом возмущали всех, ее бы и поддержали: она была решительнее, свирепее и ничего не боялась. Например, отсутствие столовой и зарплата в конвертах действительно не нравились никому. Но все мы взрослые здравомыслящие люди, понимаем,

Да, Лилю могли бы поддержать. Но она была совершенно бесполезна в работе. Честно говоря, прежде я с подобным не сталкивалась. Были ленивые сотрудники, те, кто косячил и делал хорошо с пятого раза, те, кто до последнего оттягивал и просирал все мыслимые сроки, были придирчивые зануды, которым сложно поставить точку и признать работу готовой, поэтому они сидели над ней вечно. Была, в конце концов, Вероника, которая ничего не могла придумать сама, но по готовому эскизу вполне могла нафотошопить хоть что‐нибудь. Но впервые я встретила человека, который на работе не делал решительно ничего. И дело было не в лени, перфекционизме, тугодумии – Лиля не умела и не могла работать. Она была эльфийская принцесса, случайно оказавшаяся в жестоком и страшном мире людей.

Она окончила художественно-графический факультет с красным дипломом. Ее подруга Настя – несчастная, которая помогла ей устроиться к нам, – рассказывала, что Лиля никогда толком не рисовала. Ну то есть, понимаете, говорила Настя, художники обычно те, кто любит рисовать. Их рука тянется к карандашу даже когда они в метро едут или по телефону разговаривают. А Лиля рисовала, только когда необходимо: сдать работу, написать диплом. После диплома, говорила Настя, ни разу не видела, чтобы она что‐то рисовала. Просто у нее нет в этом потребности. Но это ничего, говорила Настя. Лиля же всегда хотела стать дизайнером. Там ценятся другие умения: надо знать графические программы, владеть техническими инструментами. Но ведь она и этого не умеет! На ее домашнем компьютере до сих пор стоит десятый Photoshop.

Лиля считала, что хороша сама по себе. Если просила помочь, это означало, что добровольно вызвавшийся помощник должен сделать всё за нее. Она любила взять подработку, потом найти жертву, которая, объясняя всё по шагам, в итоге выполняла заказ, потом отдать чужую работу и забрать себе деньги (жертва после этого покидала Лилин круг общения с криками «больше никогда!») или, если помощник всё понял еще в процессе и слился, сослаться на возникшие непреодолимые сложности, в которых она совершенно не виновата. Если кто‐то пытался научить ее ловить рыбу вместо того, чтобы накормить готовым лососем в пятизвездочном ресторане, Лиля обижалась, ругалась и считала, что ее предали.

Она постоянно искала работу. Иногда ей удавалось устроиться благодаря доброте сердобольных друзей, которые потом мощно огребали от начальства за трату времени и денег – несмотря на небесную красоту, эльфийская принцесса была бесполезна. Да и ее друзьями они оставались недолго – она предъявляла суровые требования не только к офисной мебели. Окружающие ее люди тоже должны быть совершенством. Она по-прежнему искренне верила, что проблема не в ней, а в равнодушии окружающих. Она упорно продолжала считать, что вот им‐то в жизни повезло, у них поддержка родителей (не у всех и не всегда), у подруг – мужей (не все даже были замужем), у всех какие‐то связи (тут скорее удивляло, что в тридцать с лишним лет можно оставаться вообще без социальных связей). И это при том, что многие начинали самостоятельное плавание, имея куда меньше нее: у Лили была как минимум собственная квартира и отец, который получал пенсию и исправно оплачивал коммунальные счета.

Вот бы нашелся правильный нужный человек, который устроил бы ее на правильную работу. Тогда бы все получилось. Но она много раз находила что‐то по знакомству, и это ни разу не помогло. Дело в том, что она не могла делать работу. Вообще никакую. Мы все шутили, что ей надо как‐то так устроиться, чтобы раз в месяц зарплата просто падала на карточку. Она изводила нытьем друзей и случайных знакомых. Друзей оставалось все меньше, и только поначалу новые знакомцы были очарованы ее хрупкостью и странным загадочным невезением, искренне пытались помочь, пока не обнаруживали бесполезность своих усилий.

Многострадальная Настя, остававшаяся ее подругой на протяжении многих лет еще с университета, уже устала получать на орехи от друзей и знакомых, которым подсовывала Лилю в качестве работника. Некоторые даже думали, что она им за что‐то мстит. На самом деле Настя, зная полную неспособность подруги к рабочей деятельности, надеялась, что хрупкая Лилина красота привлечет какого‐нибудь коллегу-мужчину и он возьмет ее под крыло. Лиля несколько раз подолгу встречалась с мужчинами, пару раз дело даже доходило до обсуждения свадьбы, но итогом всегда был разрыв. Один друг, принявший Лилю со всеми потрохами и даже восхищавшийся ее взрывным характером (остальные считали ее чудовищно грубой и неэтичной, но он видел в этих качествах какое‐то даже очарование), не смог смириться с жуткой грязью и бардаком ее запущенной квартиры. Он предложил переехать к нему – в светлую, чистую, аккуратную квартиру, хоть и подальше от центра и от метро. Лиля переезжать отказалась наотрез. Он вспылил и сказал, что сможет жить у нее только после тщательной уборки. Предлагал даже с уборкой помочь. И друзья предлагали помочь. Но и тут Лиля уперлась рогом. Это странное упрямство привело к тому, что в своей грязной, пыльной квартирке она опять осталась одна – со старым, неухоженным, угрюмым отцом. В общем, с мужчинами была та же история, что и с самыми преданными друзьями: рано или поздно у них кончалось терпение.

Однажды Настя прибежала в наш опенспейс, воровато оглядываясь, закрыла дверь, подозвала всех к окошку и прошептала, расширив глаза:

– Лиля встречается с Ваней.

Воцарилась непроницаемая тишина, через некоторое время нарушенная чьим‐то изумленным возгласом:

– С нашим Ваней?

Настя кивнула, а ее глаза наполнились ужасом, словно и до нее только сейчас дошло.

– Они полдня разговаривают по телефону. Он даже не выходит из комнаты. Мы все слышим его сюсюканье. «Зайка», «мышонок», «ангелочек», «куколка», «кисуня»…

– Фу-у-у, – не выдержал Юрик.

– Ага, – снова с многозначительным видом кивнула Настя. – Это невыносимо. А она мне вешает лапшу на уши, что нашла работу и помощь ей больше не нужна. А я только начала учить ее новому фотошопу!

– Ой, да и слава богу, мне кажется, они друг другу очень подходят, – высказалась Наташа Авченко.

– Думаешь? – испуганно

– А как ты поняла, что он встречается именно с Лилей? – Наташа включила детектива.

Настя заулыбалась.

– Короче. Он поставил их фото на заставку своего телефона. Он вроде шифруется, но на самом деле все уже эту заставку видели.

– Ого! – сказали мы хором.

Это длилось месяца три. Ваня тускнел и становился словно прозрачнее. Когда скидывались на общий обед из кафе, он сливался, отговариваясь, что худеет, но у него явственно журчало в животе. Перестал ходить с нами выпить по пятницам. Начал брать у коллег в долг. Мрачнел. Грустнел. И вдруг однажды вернулся прежним – позвал всех в пятницу в кабак, угостил выпивкой и признался. Встречался с Лилей. Красивая, да. Неглупая вроде бы. Но ленивая и гордая, как Инанна. Говорят, нельзя вернуться из царства мертвых в мир живых, не предложив вместо себя кого‐то другого. Так и Лиля не собиралась возвращаться в офисный плен, и Ване приходилось работать за двоих. Лиля требовала тем временем, чтобы ей все покупали, о ней заботились, ей подносили тапочки и кофе в постель, несли из постели на руках, при этом продолжала быть недовольной, ворчливой, крикливой, брюзгливой и все время хотела большего. Выйдя из страны без возврата, Инанна привела злых духов к Думузи и сказала: «Возьмите его вместо меня!» Думузи рыдал, Думузи молил, но она была непреклонна. Он покупал ей одежду, красивые вещи, подарки, еду. Не требовал ничего делать по дому (очень запущенному дому). Но она все равно была недовольна. Не так дышит. Не так спит. Не так разговаривает. Неправильно выражает восхищение. Недостаточно показывает любовь. Мало подарков. Мало вещей. Воззвал Думузи к Уту и взмолился: усмири свою сестру, не отдавай меня злым демонам, оставь в мире живых! Внял Уту его мольбам. Уберег, как умел. В общем, утомился Ваня и бросил Лилю. И теперь так любит жизнь!

Однажды даже Настя утомилась. Это было уже после того, как Лилю уволили из нашего креативного агентства, после того, как и Ваню она упустила, и снова была в поисках работы и/или мужчины. Настя зачем‐то снова помогала ей с резюме и портфолио. То ли добрая, то ли глупая, ворчал Юрик, выслушивая ее жалобы. В резюме про последние лет шесть была одна строчка: фриланс. В портфолио в кучу были свалены старые студенческие живописные работы, открытки со снежинками («Я нарисовала их сама!» – гордилась Лиля, как когда‐то гордилась убогими «волнами» на неудавшемся рекламном модуле), афиши для друзей-ролевиков, примеры прорисовок из мультипликационной студии, в которой она работала сразу после института и которую до сих пор вспоминала как лучшее, что случилось в ее жизни. Настя решительно взялась за подругу. Нашла примеры хороших портфолио. Нашла множество отличных вакансий (дизайнеры и художники оказались очень востребованы, в Насте даже зашевелился червячок сомнений – не пора ли и ей сменить наш древний Шумер на работу поновее, ведь новое всегда кажется лучше, пока оно впереди, зато и старое всегда кажется лучше, когда оно позади). Посадила Лилю за комп и велела показать установленные программы. Собрала список программ, которые понадобятся. Прошерстила Лилины папки с работами – реальные и компьютерные. И приуныла. Все было даже печальнее, чем она ожидала. Тогда она стала давать Лиле советы. Знаете, все однажды наступают на эти грабли. Нет ничего хуже непрошеных советов с целью помочь человеку, который не хочет помощи. Сначала Лиля вежливо сквозь зубы твердила свое вечное «благодарю», потом начала раздражаться и, наконец, грубить и хамить.

«Почему ты не можешь просто порекомендовать меня конкретным людям?» – спрашивала возмущенная Лиля. «Доработай резюме и портфолио, я не могу никому предлагать такое! – нервничала Настя, уже не единожды огребшая за свою доброту. – Хотя бы распиши последние годы в резюме, порисуй что‐нибудь тренировочное для портфолио…» «Ну официальные места работы типа продавца их не интересуют. Нет смысла вставлять в резюме. А фриланс разный и в том числе не связанный с дизайном тоже не стоит. Объяснять нечего. Что там можно объяснить про афишу концерта или мюзикла? Афиша и есть афиша. А месяц у вас вообще не стоит упоминать, как я объясню, почему ушла?» «Это верно, – горестно вздыхала Настя. – Остается только портфолио и хорошо сделать тестовое. И подключи нормальный, скоростной интернет! Если дадут тестовое, надо быть на связи и отвечать оперативно. Вот посмотри пример хорошего портфолио!» «Не могу открыть. Файл слишком тяжелый. Ссылка кривая. Перешли ещё раз. И на другую почту, этой я больше не пользуюсь. Не понимаю, чем мое портфолио хуже твоих примеров. Я не обязана тут вам всем заводить быстрый интернет и новый фотошоп, нет у меня денег на это. Тестовое сделаю у подруги».

Примерно через месяц таких диалогов Настя, прямо как Ваня, побледнела, осунулась, стала раздраженно отвечать начальству. В один из спокойных дней, когда работы особо не было, Юрик подошел к ней, угостил самокруткой и сказал: «Пойдем поговорим». Что бы Юрик ни сказал Насте, скоро она уже снова хохотала, верстала рекламные модули и набрала обратно потерянные было плечики и бочка. Так мы утратили последнюю нить, связывавшую нас с эльфийской принцессой. И не знаем, удалось ли ей выжить в этом жутком мире равнодушных людей, которые не хотят платить ей деньги просто так, нашла ли она работу мечты. Или такая работа существует только на непорочном райском острове Дильмун, который ей подобные называют сказочным Валинором?

Текст появлялся, текст исчезал

Курим с Настей на заднем дворе. Шепчемся нервно.

– Я же говорила, – гневается она, – что так и будет.

– Но Снежана одобрила идею!

– Ага, на словах. – Настя все еще очень зла. Я, впрочем, тоже.

Вчера, убегая, Снежана сказала мне, что срочно нужен баннер на сайт одного из заказчиков. Как водится, ночью меня посетила замечательная идея. Я ее записала и на следующий день поймала Снежану между Лешиным кабинетом и какой‐то встречей.

– Удели минутку, я придумала клевый баннер, про который ты вчера говорила.

– Да, конечно, пойдем в переговорку! – Снежана обрадовалась моей инициативе.

Показала ей набросок, описала, какое сюда подойдет изображение. Снежана, хоть и поглядывала на часы, но слушала, как мне показалось, внимательно.

– Отлично, супер, давай дизайнерам в работу. Напиши письмо Ване, Насте – надо, чтобы это Настя сделала, больше ни у кого нормально не получится, – и меня в копию. Скажи, чтобы завтра к обеду было готово. Все, я убежала, пока, Анечка, ты лучшая!

Делаю все, как сказала Снежана. Настя пишет мне в чат:

«Снежана это согласовала?»

«Ага».

«Точно?»

«Я с ней разговаривала, показала всё, рассказала, она на

«Слушай, у меня просто уже был с ней эпизод… В общем, давай я быстренько сделаю набросок, но без детализации, и ей покажем прямо сегодня?»

«Ладно, почему бы нет… А что за эпизод?»

«Она не всегда помнит, что заказывала, и приходится много и часто переделывать из-за этого… Зареклась ей чистовики показывать, в которые много сил и времени вложено».

«Ясно, понятно, давай покажем набросок».

И вот уже вечер, все разошлись, а мы с Настей курим и гневаемся: на себя, на Снежану, друг на друга.

Хорошо, что я послушалась Настю! Вечером возвращается Снежана. С нашего разговора прошло от силы часа четыре. Я радостно показываю Настин набросок баннера. Снежана в истерику.

– Что это такое? Что за странная идея? Мне совершенно не нравится! Я такого не просила!

– Но ты же мне сама согласовала эту идею сегодня.

– Не может этого быть! Наверное, ты меня неправильно поняла. Надо срочно все переделать! Давай, Анечка, признайся, ты облажалась. Набросай мне в почту еще идей сегодня, я завтра с утра посмотрю, и сделаем к вечеру. Время есть.

Докуриваем с Настей по второй.

– Ну я пойду, – говорит она. – До завтра.

– Давай, – вздыхаю я и возвращаюсь в пустой офис, из которого давно все ушли. Мне еще надо набросать Снежане в почту идей, ага.

А сколько их было вообще – этих загубленных идей! Казавшихся гениальными, офигенными, огненными!

Помню, прибегаю как‐то в офис раньше обычного, потому что утром меня посетило вдохновение. Юрика, конечно, еще нет. Набрасываю документ:

«Линия косметики “Swan антиакне” – идея для ролика, серии постов в соцсетях, слогана и баннеров. Основа: сказка Антуана де Сент-Экзюпери “Маленький принц”. Цитата: “Есть такое твердое правило. Встал поутру, умылся, привел себя в порядок – и сразу же приведи в порядок свою планету. Непременно надо каждый день выпалывать баобабы, как только их уже можно отличить от розовых кустов: молодые ростки у них почти одинаковые. Это очень скучная работа, но совсем не трудная” [3]. Идея: лицо = твоя планета. Прыщи = баобабы. “Есть такое твердое правило: встал поутру – и сразу приведи в порядок свое лицо. Скучно, долго, надоело, а прыщи-баобабы все лезут и лезут? С линией ‘Swan антиакне’ это легко и приятно, и постепенно твое лицо, твоя планета, полностью очистится от страшных сорняков!”»

Тут, конечно, надо еще поработать над текстом, сделать сравнение более живым, коротким и ясным. Юрика все еще нет, а мне не терпится, поэтому прикрепляю картинку, на которой Маленький принц пропалывает баобабы, распечатываю и бегу к дизам.

– Ребят, гляньте: как вам идея?

Настя, Гоша и Алина хлопают в ладоши.

– А ведь правда, каждое утро одно и то же – выпалываешь баобабы, пока они не захватили нахрен твое лицо!

Когда приходит Юра, у меня уже готова не только концепция, но и набросок от Алины, для которой ежедневная борьба с прыщами оказалась очень актуальной.

Юра пытается вчитаться в текст, морщит лоб и хмурится:

– Я ничего не понял. Что за баобабы?

– Ну «Маленький принц», он там ежедневно выпалывал ростки баобабов, иначе бы они выросли и разорвали его маленькую планету. Так же и мы каждое утро вытравливаем прыщи мылом, гелями, мазями, всякими средствами, иначе они разорвут нам лицо!

– Да ну, бред какой‐то. Я Леше, конечно, покажу, но не зна-а-а-аю.

Леша, конечно, тоже эту идею зарубил. Потому что «кто вообще читал этого “Маленького принца”»? Три дня ходила под впечатлением. Вот тебе, Анечка, и филфакт. Зато недоделанная реклама с «Маленьким принцем» потом долго висела у дизов на стене, а фраза «пропалывать баобабы» стала локальным мемом.

Леше обычно вообще ничего не нравилось. Но бывало так, что зарубленное Юрой вдруг могло понравиться Сергею. Самый странный случай произошел с текстом «про трубы». Был у нас заказчик – производитель кабельного обогрева, то есть систем снеготаяния, то есть делал он такие штуки, чтобы не замерзали в загородных домах подъездные дорожки, крыши и прочие тротуары. Продукция отличная. Заказчик милый. Но скука же смертная. И дали мне задание – написать текст про всё вот это на их главную страницу. Чтобы живенько, просто, красиво, понятно, чтобы каждому, кто зацепится за этот текст глазами, сразу захотелось свой загородный дом и все дорожки вокруг обогреть волшебными трубами. Ох, давно мне не было так тяжело. Если бы я писала ручкой на бумаге, корзина моя была бы полна скомканных листочков. Но я писала в Word. Текст появлялся. Текст исчезал. Текст появлялся. Текст исчезал. Ничего не получается. Ни одна креативная мысль не оживляет сей тусклый, невдохновляющий предмет, каков есть тепловой кабель.

В отчаянии я начинаю сочинять следующий текст: «Есть у нас в России одна неприятность – долгая морозная и снежная зима, полгода холода и темноты. Зимой тяжело и жить, и работать. Ко всему прочему, из-за снега и льда разрушаются крыши и стены домов, замерзает вода в трубах, поэтому зимой особенно важно иметь в доме надежный и удобный электрообогрев».

Ко мне подходит Юра.

– Ну что? Есть идеи?

– Не-а, – грустно отвечаю я.

Он заглядывает в монитор.

– Тут какой‐то текст.

– Отстой это, а не текст.

Юрик читает.

– М-да, слишком мрачно. Хотя и жизненно.

Раздается звонок. Сергей интересуется, что там с трубами.

– Есть вариант, но мы с Аней считаем, что заказчику не подойдет. Мы прорабатываем другие варианты, дайте нам еще денек, ладно? А? Прислать? Может, не надо? – слушает, кивает. – Хорошо, но это просто идея, про которую мы оба думаем, что не покатит. Хорошо-хорошо, как скажете. – Юрик явно раздражен.

– Сергей хочет посмотреть, что есть. Заказчик очень напирает. Дизайн сайта уже готов, он хочет реальный текст хотя бы на главную, а то там пока lorem ipsum сплошной.

Мы оба грустно вздыхаем. Я отправляю Сергею депрессивный текст про длинные темные российские зимы и продолжаю насиловать свое сознание. Других идей всё нет и нет. Через час приходит Сергей и, сдержанно сияя, сообщает:

– Отличная работа, комрады! Заказчик доволен, прорабатываем дальше эту идею. Надо теперь баннеров на контрасте: темная, занесенная снегом крыша – светлая, чистая крыша с отоплением, то же с дорожками, то же с гаражом. Давайте, с вас тексты, дизов сейчас озадачу, – и величественно уходит.

– Вот это да, – выдыхаем мы хором. Я чувствую приятную легкость: больше не надо мучить себя идеями о трубах. Пока: а) заказчик не передумает; б) заказчик не захочет новых идей; в) не появится заказчик с сантехникой, асфальтоукладочными машинами или еще какими‐нибудь перфораторами. Но сейчас хвала тебе, богиня Нисаба, звездная госпожа с лазуритовой

Брошенного богами жребия не изменить

– Друзья, коллеги, уважаемые гости, – Сергей поднял бокал и подождал, пока вокруг стихнут голоса, – сегодня мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь и почтить память нашей любимой коллеги Катерины.

Скорбный вздох прошел по рядам. Все еще не верилось. Катя была старше нас, ей было за сорок, она была самой опытной в отделе дизайна, и, когда Ваню назначили главным, чуть не уволилась от обиды. Она работала в компании с самого начала, создавала ее визуальный стиль, выполняла любые «хотелки» боссов – строгого Сергея и капризного Алексея, частенько задерживалась и всегда приходила раньше всех. Она жила недалеко от офиса, в обед успевала сходить забрать дочь из школы, любила о ней рассказывать: какая Нина талантливая, хотя и ленивая, и как она ей гордится, хоть и приходится быть строгой. Катя была маленького роста, рыженькая и нежная, носила летящие юбки и платья, занималась йогой, в отпуск ездила в Индию, вела здоровый образ жизни. Ругала нас, когда мы ели фастфуд и чипсы, дарила нам абонементы в спортзал. Мы фыркали и смеялись: ладно тебе, Катя, живы будем – не помрем.

И вот мы сидим на Катиных поминках, смотрим на посеревшую Катину маму, к которой бегали в перерыв на супчик, слушаем, как Сергей хвалит Катины боевые заслуги:

– Послушайте, други мои и коллеги! О сестре нашей, с которой делили труды и которую постигла судьба человеческая, сегодня скорбим. Брошенного богами жребия не изменить, часа своей смерти заранее не узнать, сказанного слова не отменить. Катя проработала у нас десять лет, с самого основания компании. Никто так не работал, как она, знаете, на таких людях, как Катя, фирма может продержаться очень долго – на их трудолюбии, терпении и старании. И, конечно, на их таланте. Катя ходила на работу до последнего дня, пока могла ходить. Только когда ее положили в больницу, она перестала создавать для нас свои замечательные обложки, брошюры, заставки и баннеры. Переживала, спрашивала, справляются ли без нее остальные. Катя ушла в страну, из которой нет возврата, ушла по пути без обратной дороги, поселилась в доме, в котором нет света, где питаются пылью и прахом. Но она до последнего оставалась с нами, оставалась одной из нас.

Я вижу печаль на лицах Насти, Алины и Майи – Катиных подопечных. Она научила их всему в коммерческом дизайне. Они пришли сюда юными, амбициозными, творческими, дерзкими, сражались за каждую черточку в своих работах, а Катя научила их прогибаться под заказчика, терпеть и безропотно переделывать снова и снова, рисовать семь перпендикулярных линий красного цвета, две из которых зеленые и две прозрачные, а одна – в виде котенка [4]. Печаль ли это или неподдельный ужас? Неужели и они останутся в памяти как дизайнеры отличных баннеров и лучших на свете коробочек для косметики?

– …все ее замечательные, талантливые работы никуда не денутся, мы будем смотреть на них и вспоминать нашу дорогую Катю.

Пока все пили не чокаясь, я задумалась, что же останется от моей жизни, если меня, как и Катю, унесет внезапная смертельная болезнь.

На следующий день после поминок был выходной, но я не пошла тусить с друзьями или смотреть кино, как часто делала по субботам, не завернулась рулетиком в одеяло прямо в пижаме, чтобы посмотреть от начала до конца какой‐нибудь сериал. Я открыла резюме и начала гуглить.

Первой конторы, для которой я писала статьи, интервью и репортажи, уже не существовало. То были не лучшие мои тексты, но то была настоящая журналистика. Сохранились обрывки в почте и на домашнем компе. Следующий сайт, на котором я надеялась отыскать следы, был выкуплен другим собственником и, хотя его тематика не изменилась, никаких старых статей я там не нашла. Я зашла на сайт газеты, в которую писала иногда за мизерный гонорар – просто чтобы окончательно не забрасывать журналистику. Я помню, что делала для них статьи о конном спорте, ипподроме и иппотерапии, брала интервью у девчонок, которые работали в этой сфере, и у спортсменов, старалась делать что‐то полезное для брошенного мною первого увлечения. Архивы простирались почти до того года, когда я перестала туда писать, чуть-чуть до него доходя. Ни одного моего текста не сохранилось. Потом я ушла в копирайтинг и перестала писать хоть что‐то ценное. Это я искать уже не стала. Лишь боги вечно сияют с небес – дни человека сочтены, и после смерти остается от него лишь ветер над крышами унылых офисных зданий. Но пока жив, можно или пребывать в тоске, или попытаться хоть что‐то сделать.

К понедельнику у меня созрел странный план, поразительный в своей нереалистичности. Но когда я пришла на работу, оказалось, что Катина смерть больно ударила не только по моей самооценке. Алина подала заявление об уходе.

– Понимаете, я хотела быть скульптором! Я окончила Суриковский институт! Я пошла на работу, чтобы оплачивать мастерскую! Я делаю эти глупые деревяшки, потому что это все, на что меня хватает после рабочей недели! Я не хочу… не хочу закончить, как Катя.

Все обнимали Алину, хлопали ее по плечу и жалели о ее уходе. Никто, даже Ваня, не пытался ее отговорить. Все вздыхали и думали о своем. О собственных несбывшихся мечтах. Я же, глядя на Алину, снова задумалась. Честно говоря, я шла на работу с тем же намерением – уволиться и вернуться к лошадям. Я была так шокирована судьбой Кати, что даже не подумала о деталях. Но, глядя на Алину, которая сокрушалась, что давно уже не создавала ничего настоящего, что, наверное, мрамор рассыплется у нее под шпунтом…

– «Шпунт», я сказала «шпунт»? Я уже не помню, что это! – горестно восклицала она, грустно сидя над последними своими заказами.

«Шенкель», – подумала я и осторожно потрогала внутреннюю часть икры. «Шлюз», – но не стала трогать, слишком интимно для офиса. Почему все специальные, тайные, нежные, любимые слова начинаются на «ш»?

До конца рабочего дня я успела написать несколько писем и сообщений в соцсети. Я хотела вернуться к лошадям. В спорте мне уже ничего не светит: где мои двадцать лет, пятьдесят килограмм, подтянутость и хорошая физическая форма? Время идет, тело разрушается, копятся упущенные возможности. Даже Гильгамешу не удалось заполучить вечную жизнь, и однажды была спета песенка о его кончине, и

«Сколько!?» – вопрошала я подругу, которая работает конюхом на ипподроме.

«Серьезно?» – офигевала от зарплаты в частной конюшне.

Немного остыв, начала прикидывать. Зарплата почти втрое меньше, чем у меня сейчас. А я считала, что мало получаю! Зато я буду рядом с лошадками, как хотела с детства. Ага. Убирать их дерьмо, чистить, седлать, закупать им сено и овес. Вот счастье‐то. Иногда мне будут разрешать на них ездить. Об этом ли мечтала маленькая Аня, терпевшая насмешки за синий хоккейный шлем? Нет, нет и нет.

Конечно, я так и не написала заявление. Пусть от меня не останется даже горстки рекламных текстов, которые исчезнут из интернета раньше, чем меня скосит рак, вирус или чума. Надо быть честной с собой. Я продолбала свою мечту, и нет мне дороги назад.

Аннунаки с планеты Нибиру

Во всех офисах, где IT-отдел лишь вспомогательный, идет непрерывная страшная война между пользователями и компьютерщиками. Понимаете, айтишники в таких компаниях, как наша, – это вовсе не те симпатичные хипстеры из «Сбера» или «Яндекса». К тому же – я тоже не сразу в этом разобралась – оказалось, что в среде айтишников есть две страты, практически касты, и переход из одной в другую почти невозможен: сисадмины и программисты. Так вот в таких конторах, как наша, преобладают именно сисадмины, а программисты, которые все‐таки нужны и вынуждены откуда‐то приходить, оказываются низвергнуты к представителям низшей страты по тем соображениям, что для креативщиков и руководства все они – одной крови. Айтишники считают нас тупыми и бесполезными, а мы их – грубыми и жалкими. Они издеваются над девчонками из юротдела, их шмотками и маникюром, мы – над их бородами в сале и хлебных крошках, нестиранными футболками и одинаковыми шортами, как будто они их закупали оптом на всех, причем лет двадцать назад на Черкизоне. Может, они такие противные оттого, что их мало, они считают себя Аннунаками с Нибиру и им не с кем поговорить со своей планеты. А может, оттого, что они недостаточно хороши в своем уважаемом деле и потому их не берут в настоящую айтишную компанию, где все такие же, как они, где для них есть кофеек, печеньки, диванчики, пуфики, настольные игры и прочие ништяки. Но в нашем агентстве эти редкие персонажи озлоблены и невыносимы.

Если сисадмины полностью асоциальны и не удостаивают нас, простых смертных, ни словом, ни взглядом, даже когда лезут под стол, чтобы проверить провода, программисты делают вид, что умеют общаться. У них (да и у нас) выбора нет: приходится устраивать совместные совещания.

И вот сидит, например, Снежана, директор по стратегическим коммуникациям. Не знаю, что это значит, но она спец в этом, а не в программировании и верстке. И говорит:

– Ребята, а сделайте так, чтобы сайт одинаково красиво смотрелся на любом мониторе, а еще на планшете и мобиле.

А ребята ей в ответ:

– Нет, это невозможно, потому что…

Далее следует бесконечный поток слов, из которых Снежана понимает только предлоги. Впрочем, ее так просто не возьмешь, она начинает торговаться, как Гильгамеш с Хувавой: у вас семь сияющих лучей ужаса и во‐о-от такенный снобизм, а у меня, говорит Снежана, хитрость, власть и, на крайний случай, свирепый Энкиду в кармане (то есть разъяренный Сергей в кабинете). Тогда они говорят:

– Ладно, это возможно, но очень сложно, хлопотно, замысловато, каверзно, нелегко и вообще затруднительно.

– Да, задача непростая.

– Нереально ваще.

– Ок, – говорит Снежана, – сколько времени вам надо, чтобы это сделать?

– Ну-у-у, – говорят программисты, – от недели до четырех тащемта, например.

– Ок, – снова говорит Снежана, – даю две недели.

– Ну во‐о-от, – ноют программисты и жалуются, и ноют, и плачутся, и канючат, и скулят, и возражают, что не успеют.

– Вы сделайте, сколько сможете, и покажете нам, – говорит наивная Снежана.

Программисты:

– Это так нельзя, вам что – недоделанный код показать? Наполовину сделанное не значит наполовину работающее. И вообще, все это заковыристо, трудно, непросто и проблематично.

– Значит, две недели на все. Договорились, – отвечает на это Снежана и уходит со счастливой улыбкой, даже не понимая, какой огромной победы она добилась, с одной стороны, и как ее мощно объегорили – с другой.

Программисты возвращаются в свою каморку, делают все за два дня и оставшееся время радостно пинают балду. Или наоборот – пинают балду, а под наступление дедлайна делают все за два дня.

Раньше я думала – какими бы разными мы ни были, все‐таки все мы здесь сидим ради денег, обменивая на них время и некоторые усилия, затрачиваемые на работу. Ясно, что, если работы нет, мы с удовольствием тупим и читаем соцсеточки в оплачиваемое работодателем время. Но если работа есть, даже если она не нравится, не интересна, сложная, мы ее выполняем и выполняем хорошо (ведь если делать плохо или не делать вообще, можно лишиться этого теплого офиса с кулером и интернетом, и придется опять что‐то искать, да еще и объяснять, почему уволился с прошлого места, а это так утомительно). Но айтишники, работающие не в айтишных компаниях, не такие. Они бы хотели вообще ничего не делать, и чтобы на них с неба сыпались деньги.

Однажды я услышала у админов такой диалог. Один возмущался:

– Представляете, мне позвонили и поставили на удержание, две минуты слушал какую‐то жуткую музыку. Это вообще законно?

– А зачем ты берешь трубку с незнакомых номеров?

– Ну вдруг мне предложат миллион? Должен же я когда‐нибудь стать миллионером!

Шумерские способы разбогатеть: 1) родиться в богатой семье; 2) … нет никакого пункта два, см. пункт первый. Впрочем, кто ж запретит мечтать.

Однажды с моего компьютера пропал корпоративный мессенджер. Нет-нет, я не совсем технически безграмотная. Я даже как‐то переустанавливала винду на домашнем компе. Но на работе у нас такое странное правило: у пользователя есть право программами только пользоваться. Чтобы что‐то установить, снести или хотя бы поменять картинку на рабочем столе, нужен системный администратор.

Их у нас целый отдел: три человека. Причем каждый раз три разных человека. Поначалу я пыталась запоминать лица и имена, но потом поняла, что это бесполезно. Они работают несколько месяцев и увольняются. Запоминаются, увы, только самые яркие личности. Например, в далекие дни, давно прошедшие дни, в те ночи, что давно исчезли в водовороте

Думали мы, гадали, почему Валера такой прыткий и отзывчивый, и ничего не приходило нам в голову, кроме самого дурацкого объяснения – просто он человек такой. Хороший. Но все, конечно, оказалось не так. Валера был геймером. Разборки с пользователями отнимали у него драгоценные минуты онлайн-игр, и он бежал скорее все решить, чтобы вернуться в свою реальность. Все вечера, выходные и отпуска он играл запойно, безостановочно. И однажды из отпуска не вернулся. Ну, заигрался, наверное.

Так вот, когда однажды я не обнаружила рабочую общалку на своем компьютере, я все сделала, как положено. Написала заявление в службу поддержки. И полдня ждала ответа. Юрик весь день осекался: «Я отправил тебе в ча… а черт, ладно, лови на почту». Пропустила все мемасики. Все сплетни и милую болтовню. К вечеру стало ясно, что никто ко мне не придет.

На следующий день, включив комп и проверив, не появился ли мессенджер (вдруг админы приходили ночью! ничего нельзя исключать), я, скрепя сердце, отправилась к ним. В пустыню, где змеи и скорпионы, в страну ужаса и мрака, где царят безмолвие и одиночество…

В комнате было темно, горело несколько мониторов и настольных ламп. Сначала мне показалось, что в помещении никого нет. Потом я услышала шепот, из которого смогла разобрать лишь некоторые слова: «курс», «биржа», «биткоины» и «оборот». Но тут кто‐то из них заметил меня:

– Вам чего?

– Здрасьте, я вчера днем оставляла заявку. Мне надо установить рабочий мессенджер.

– А он что, не установлен?

– Был, но пропал. – И тут я зажмуриваюсь от их громогласного смеха.

– Ладно, ладно, – говорит один, самый противный, – мы попозже придем и решим твою проблему.

– А сама она не может его поставить? – спрашивает, видимо, новенький.

– Нет, – хором отвечают два других, причем противный делает жест, означающий, что я представитель расы тупых, к которой относятся примерно все. Разумеется, кроме них.

– Можно поскорее? Там вся моя рабочая переписка.

– Да-да, скоро придем.

– Вы там чего, на бирже криптовалют играете?

Тут они словно оцепенели. Замерли на мгновение. Потом один надвинулся на меня, другой попытался загородить монитор.

– Не думаю, что Сергею это понравится, хм… – задумчиво протянула я.

– Анна, – ого, он знает, как меня зовут! – вам показалось. Давайте я прямо сейчас поднимусь к вам и установлю программу.

– Отлично! Пойдемте!

Уже в дверях я остановилась и оглянулась. Оставшиеся двое снова прилипли к монитору и шепотом забормотали заклинания.

– Давай, покупай скорее, падает, падает, нам повезет!

– Ребят, а вы не думали просто устроиться на хорошую работу с нормальной зарплатой?

– Чего? – не поняли они.

Да, понимаю их. Я тоже хочу когда‐нибудь получить наследство от несуществующего богатого дедушки. Замуж, как Олеся, не хочу. Хочу быть свободной, богатой и одинокой! Безработной и беззаботной!

Но все мои дедушки и бабушки уже умерли, и никто из них не был богат. Поэтому я продолжаю честно тянуть свою шумерскую лямку. Может быть, поэтому, хоть я и выполняю честно свою работу, я не собираюсь выполнять за админов – их. И пусть админ Вася ржет надо мной в курилке, какая я тупая. Тупая Аня знает, за что получает зарплату. Тупая Аня знает, за что ее получает Вася. И пальцем я не пошевельну, если заглючит мой рабочий комп.

Сергей вглядывается в сотрудников

Даже боги, ради которых мы ежедневно страдаем в офисе, понимают, что не все унижения мы способны выдержать. Мы же не банк. Мы можем получать зарплату в конверте, можем есть прямо на рабочем месте, потому что богам не выгодно отдать хотя бы малюсенькую комнатку под столовую. Можем вскладчину на отдел покупать микроволновку, потому что невозможно изо дня в день есть холодную пищу. Но у нас, в отличие от многих других клерков, есть некоторые права и свободы. Например, мы можем опаздывать или уходить раньше, потому что мы же креативщики, нас нельзя строить и ограничивать. От этого хорошие идеи чахнут, не родившись. Пока соцсети заказчиков вовремя наполняются бессмысленными постами, в печать уходят буклеты и этикетки, в эфир – рекламные ролики, а на сайты – дебильные баннеры, мы можем приходить чуточку позже, когда проспим, а уходить чуточку раньше, когда душа требует концерта, театра или поэтического вечера. (Спойлер: скоро это изменится).

Еще мы можем носить что хотим. Никакого дресс-кода. Джинсы, платья, каблуки, а летом, когда очень жарко, даже шорты можно. В принципе, можно всё, пока прикрыты всякие стыдные места. Ну вы поняли. Во всяком случае так было до тех пор, пока в офисе не появилась Надя Рыкова.

Черноголовых вечно грызет червячок сомнения, не спускаются ли они в подземный мир, не прощаются ли с жизнью навек каждый раз, когда приходят на работу. Из истории про Инанну всем известно, как надо одеваться, если входишь под своды мрачного Кура: на голове ленты и диадема, на шее – ожерелье из лазурита, грудь прикрыта прозрачной тканью, в складочку меж грудей спускается подвеска из овальных бусин, на руках – золотые браслеты, глаза подведены и сигнализируют парням, мол, «касса свободна» (помирать, так с музыкой), на бедрах тоже какой‐то клочок ткани, не забыть ступать величественно и нести в руках скипетр, забыть, что идешь к сестре, которая тебя ненавидит и с удовольствием убьет.

Что ж, Надя выглядела и одевалась столь же экстравагантно. Ее можно было снимать в какой‐нибудь передаче про body positive. Рыхлая, полная, она носила исключительно открытое декольте, из которого вываливалась огромная грудь. Юбки такие, в которых лучше вообще не наклоняться и не сидеть. Когда она шла по коридору, заполняя его собой, создавалось ощущение, что на тебя надвигается аморфная мясистая гора в шмотках неопределенного фасона: она носила всегда нечто асимметричное, в оборках, блестяшках и торчащих из необработанных швов нитках. Примерно такой же взрыв был на голове: серо-коричневые волосы неровными «перьями», челка, выбившиеся пряди – все это торчало во все стороны, как давно не стриженный куст на обочине.

Но поскольку дресс-кода не было, никто не решался ей

Впрочем нет, радости от ее присутствия не было никакой. Работала она слишком хорошо, заставляя остальных чувствовать себя бездельниками, закрывать соцсеточки и срочно строчить новые заказы – от этого к концу дня все выдыхались и уезжали домой с единственной мыслью о пиве под сериал. Скорее бы домой, думали все. Напиться и забыться. И даже в курилку ходили мрачные, выкуривали быстренько сигаретку-другую, молчали, зыркали из дымного облака на коллег и убегали обратно – работать.

А выглядела слишком странно, и это невозможно было не обсуждать. Разве можно сдерживаться от обсуждения такого уникального, удивительного объекта! А если кого‐то обсуждает весь коллектив, этот кто‐то быстро становится изгоем. А Надя была очень общительной. Она быстро поняла, что с ней никто не хочет разговаривать. Ни о работе, ни даже small talk в лифте или по дороге до метро. Никто не хотел идти с ней к метро! От этого Надя становилась все мрачнее и одевалась все ужаснее. Пока однажды не наткнулась всей своей огромной обнаженной грудью, прикрытой где‐то ближе к соскам, почти у талии, кружевными рюшами, на Самого Главного Босса, сурового и величественного Сергея.

– Надежда, – спросил он ласково, – вы дома не ночевали?

Она посмотрела на него остолбенело. Она уже полгода в нашем агентстве, но, кажется, все еще не поняла, кто такой Сергей.

– Я даю вам два часа, чтобы съездить переодеться. В таком виде нельзя находиться в офисе.

– Но я…

– Давайте, бегом домой, а я зайду в отдел, скажу, чтобы что‐то срочное отдали другим копирайтерам.

И ушел в свой кабинет. Надя так и застыла под убийственным взглядом Веры, которая носит только безупречные прически, платья-футляр, туфли-лодочки и тонкие кашемировые кардиганы. Самое игривое, что позволяет себе Вера, это яркие броши или крупные бусы. Вера смотрит на Надю и мысленно убивает с момента ее появления, Вера у нас в этой истории та самая Эрешкигаль, владычица подземного мира, сестра Инанны. Вот бы убить ее, думает Вера, и подвесить на крюк. Ой, что это я. Отводит взгляд и снова погружается в документы для Сергея. Она знает, что безупречна и ее никогда не уволят. А вот Надя должна последовать вслед за Яной и другими ей подобными – та тоже одевалась ужасно. Эти обтягивающие штаны, эти топы, рубашки до бедер… Брр. Но все они ушли, а Вера все еще здесь. Вера всегда будет здесь.

Вера вспоминает Леру: та приходила летом в обтягивающих белых шортах и кроп‐топе. Было неловко, когда она подходила к сидящему за столом сотруднику, и его взгляд невольно устремлялся к тощим Лериным бедрам. И тому, что один сильно впечатленный коллега назвал «верблюжье копытце». Лера тоже давно уволилась, хотя и оставила по себе яркую, неугасимую память.

По какой‐то причине вечно занятой Сергей тогда не обратил внимания на Лерин внешний вид, а вот Надя заставила его вглядеться в сотрудников. Он был в шоке: треники с вытянутыми коленками у сисадминов. Туфли на шпильках, стразы на всех местах, ультракороткие юбки и топы у красоток из юридического (кроме Ксюши, которую он видел чаще других, – она носила джинсы и рубашки). Прозрачные блузки девушек из отдела продаж, сквозь которые в деталях можно разглядеть все рюшечки на бюстгальтерах. Какие‐то загадочные балахоны, платья со шнуровкой, дреды и цветные волосы у отдела дизайна. Сергей всерьез задумался, не лишить ли всех нас свободы в одежде, которой мы слишком широко пользовались. Пока он раздумывал, как быть, у ресепшена он столкнулся с низкорослым, бледным мужиком во флисовой кофте, от которой несло бомжатиной.

– Вера! Кто это был?

– А? В кофте‐то? Наш курьер Саша.

– Почему от него так воняет?

– Не волнуйтесь, если начало вонять, значит, в ближайшие выходные он постирает свою толстовку.

– Она у него что, единственная?

– Наверняка. Я его больше ни в какой одежде ни разу не видела, – пожала плечами Вера.

– А куда он сейчас повез документы?

– В «Норникель», – Сергей в ужасе пошатнулся.

С тех пор в нашей конторе ввели дресс-код. Не как в банке, конечно. Но теперь однозначно в шортах нельзя было появляться даже в жару. И всем стало жаль, что никто, кроме Леры, так и не попробовал. Надя стала носить какие‐то странные балахоны и, кажется, перестала носить лифчик. Впрочем, ее скоро уволили. Никто так и не понял за что.

Стали они выращивать подсолнухи

В далекие дни, давно прошедшие дни, в те ночи, что давно исчезли в водовороте времен, в годы, что рассеялись в тумане памяти, у людей не было сельского хозяйства, и ели они траву, как овцы. Не было у них ни ячменя, ни пшеницы, вообще никакого зерна. Первым начал выращивать ячмень великий Энлиль – он обустроил холм на далекой-далекой горе и засеял его. Он окружил холм высокой стеной, закрыл туда доступ, навесил амбарный замок и сам собирал урожай. И два храбрых брата узнали о том и решили принести в Шумер зерно, взяв его у Энлиля. И пошли они на ту гору, чтобы взять ячмень, чтобы ячмень стал расти в Шумере. Боялись они прогневать Энлиля и обратились к Уту за помощью… Табличка с продолжением текста, как водится, разрушена, и мы не знаем, как братьям удалось добыть зерно, но мы знаем, что было дальше. Люди стали разводить и ячмень, и пшеницу, и рожь, и, что важнее всего для случившегося в одном московском офисе спустя пять тысяч лет, стали они выращивать подсолнухи.

Однажды Ксюша купила огромный пакет с семечками, чтобы бросить курить. Ей было необходимо бросить курить, потому что они с мужем наконец‐то решили завести ребенка. Ксюша уже десять лет замужем, правда, никто не понимает, как им с мужем это удается. Ксюшин муж работает с девяти до шести, уходит из дома раньше, чем Ксюша просыпается. Ксюша приходит на работу ближе к середине дня и часто сидит до ночи, когда даже метро уже закрыто, и уезжает домой на такси. Ее муж в такое время давно спит, иначе не встанет на работу. Получается, на личную совместную жизнь им остаются только выходные. Возможно, это и есть ключ к успеху, а еще отличная тема для офисного small talk.

Ксюша – юрист. В основном она занимается торговым центром

Сергей пытался пару раз бороться с Ксюшиными опозданиями. Просил Юру-нач-юре серьезно с ней поговорить.

– Это никуда не годится. Она приходит все позже и позже. Вчера звонил Симонов из «Инсайт групп», спрашивал детали по договору. Не то чтобы рано звонил, в два! А ее нет. А ведь она должна общаться с клиентами, выстраивать с ними отношения!

– Да, Сергей, вы правы. Я с ней поговорю.

– Скажите, чтобы пришла завтра к часу. Нет, к двенадцати! Завтра он опять будет звонить, и надо, чтобы Ксюша с ним поговорила.

Когда часам к трем нарисовалась Ксюша, Юрий долго не решался к ней подойти. Формально она была у него в подчинении, но почему‐то именно у нее был собственный кабинет, где, запершись, она сразу погружалась в работу. Через стенку он слышал телефонные разговоры, потом долгую тишину, шорох клавиатуры… Ну как отвлечь такого ценного сотрудника! Но Сергей… Эх, все‐таки придется с ней поговорить.

– Ксения, – он робко постучал, – разрешите войти?

Стук по клавишам сразу стих и бодрый голос ответил:

– Конечно, входите, Юрий, я всегда вам рада!

Он вошел в маленькую каморку, под потолок заваленную бумагами, поморщился на пепельницу, в которой уже через час после Ксюшиного прихода дымилось несколько окурков, и робко сказал:

– Сергей очень просил вас завтра прийти вовремя. Это важно – будет звонить Симонов, он не может поговорить в другое время…

– А, да там ничего такого, я вам напишу, что ему сказать.

– Но Сергей настаивал, чтобы вы не опаздывали. Ему вообще не нравятся ваши опоздания, подозреваю, дело не только и не столько в Симонове…

– Он хочет, чтобы я приходила вовремя? – улыбка слетела с Ксюшиного лица, выражение которого стало немного пугающим. – В смысле к десяти, что ли?

– О, нет-нет! – испугался нач-юр. – К полудню его вполне устроит.

– Я постараюсь, – сказала Ксюша, ставшая похожей на вдруг захлопнувшуюся раковину обиженного моллюска. – Я пришлю вам на почту всю информацию по «Инсайту».

– Но…

– Просто на всякий случай.

Кто бы сомневался, но Ксюша не пришла ни к полудню, ни к часу. Юра сам поговорил с Симоновым и долго оправдывался перед Сергеем. Впрочем, тот скоро забыл о попытках призвать Ксюшу к дисциплине.

Ксюша – страстная курильщица. Задумавшись над сложным вопросом, она может забыться и закурить прямо в своем кабинете. Сергей даже подарил ей огромную пепельницу с надписью: «Не кури в офисе!». Ксюша с удовольствием пользуется ею по назначению, нарушая означенный на ней запрет. Поскольку мы с Юриком тоже курим, мы часто встречаем Ксюшу на нашей потайной лестнице, хотя толком и не общаемся. Во всяком случае, я стараюсь лишний раз к ней не подходить, иначе она заболтает до смерти. Ей всегда есть чем поделиться, и эти длинные многословные истории очень выматывают. Хотя я тоже, конечно, как и все, обожаю нашу Ксюшу.

Так вот однажды Ксюша вдруг решительно, одним днем, перестала курить и переключилась на семечки. Видимо, кто‐то дал ей такой совет, и она отдалась новому увлечению со всей свойственной ей страстью. Но сначала этого никто не заметил. Около недели она щелкала семечки тихонько в своем углу. После того, как мы целую неделю не встречали ее на пожарной лестнице, Юрик заволновался.

– Не знаете, – спрашивал он у всех встречных, – Ксюша, случаем, не заболела?

– Нет, я сегодня к ней заходил, – отвечали ему то Ваня, то Анвар, – она у себя в кабинете.

Потом Анвар, зайдя к Ксюше за каким‐то договором, стрельнул у нее чуть-чуть. И тут же подсел. Теперь и на его столе стоял огромный пакет с жареными подсолнечными семечками.

– Я больше тыквенные люблю, – как‐то сказала Люда, захватывая у Анвара из пакета целую горсть. Через пару дней семечки трескал весь юридический отдел. Перекинувшись на бухгалтерию, затем к дизайнерам, чуть затронув айтишников, но быстро им надоев, семечки добрались и до нас.

Юрик, все еще волновавшийся за Ксюшу, но часто убегавший на встречи, как‐то не сразу заметил, что…

– Что это? – спросил он меня, глядя, как ловко я печатаю левой рукой, пока правой стряхиваю очистки на блюдечко.

– Что? – Я даже не поняла. Семечки уже вошли в привычку, я перестала их замечать.

Юрик обвел глазами наш опенспейс. У каждого на столе лежал пакет, рядом с которым росла горка шелухи.

– Так, Аня. Пойдем-ка покурим.

Я потянула руку к пакету, чтобы захватить горстку семок с собой, но Юрик невежливо и довольно грубо схватил меня за запястье.

– Нет, мы будем курить, а не трескать семечки.

– Ок, – неохотно согласилась я.

В курилке было пусто. Даже застоявшийся чад как будто рассеялся.

– Что происходит? – Юрик обвел взглядом полумрак лестничного пролета. Нигде не вился ни один дымок.

– Ну-у-у, понимаешь, Ксюша решила бросить курить и стала вместо сигарет щелкать семечки.

– Так, в целом идея понятная, но почему курить бросили все? И вот это, вот это тоже начали все?

– Ну-у-у, понимаешь, невозможно же все время курить. Даже заправские курильщики делают между сигаретами перерывы – в этих перерывах и происходит жизнь. Но семечки… семечки невозможно перестать. Невозможно ни на секунду от них оторваться. Не знаю, как все работают, я вот почему‐то стала печатать вдвое медленнее.

– Потому что ты печатаешь одной рукой!

– Да, я об этом и говорю. Семечки не оставляют времени на жизнь, понимаешь?

Эх, Энлиль, крепче надо было запирать свою тайную делянку на далекой-далекой горе.

Впрочем, прошло еще немного времени, и пристрастие к семечкам сошло на нет. Ксюша снова начала курить. Об идее забеременеть она, кажется, вообще забыла. Это же не контракт, а все, что не важные бумаги, моментально улетучивалось из ее

Пусть вода смоет всех лентяев!

Иногда мне кажется, что в нашей конторе начальства больше, чем подчиненных. Каждый второй – директор чего‐нибудь. Каждый третий – менеджер или руководитель. В принципе, моя должность тоже считается руководящей, хотя в моем подчинении почти никого нет, кроме парочки внештатников, каждый раз разных, и на данный момент одного штатного копирайтера – Маши. Наш главный бог, недосягаемый генеральный директор Сергей, обычно не снисходит к нам и занимается своими божественными делами. Но иногда, вдруг оглянувшись, он обнаруживает свое обширное царство в полном беспорядке и очень этому удивляется. Так, однажды, погрузившись в мысли, чего бы еще такого затеять, чтобы заработать больше, больше, больше денег, он шел по офису и вдруг заметил, что никто, буквально вообще никто не работает. В отделе бухгалтерии стайка девчонок в возрасте от двадцати пяти до шестидесяти, собравшись кружком, щебетала о мужиках и личной жизни, и у каждой в руке была кружечка свежезаваренного чая. Админы вроде бы сидели молча и смотрели в экраны, но по яростным щелчкам мыши, напряженным позам и тому, что удалось углядеть на мониторах, было очевидно, что они геймятся. У ксерокса кто‐то с кем‐то флиртовал, дизайнеров в помещении вообще не обнаружилось – они всем отделом курили на крыльце последние минут двадцать пять. Только работящая Наташа Авченко сидела в пустом креативном отделе и нашептывала свои тексты-заклинания: «безопасный состав… гиалуроновая кислота и пантенол… кожа преображается и молодеет на десять лет…», да верная Вера шла ему навстречу с пачкой бумаг на подпись.

– Где все? – строго спросил Сергей Наташу Авченко.

Та испуганно взглянула на часы.

– Аня придет с минуты на минуту, Юрий, кажется, у заказчика, Маша заболела, Анвар вроде бы в бухгалтерии…

– Почему никто не работает?! – гневался и бушевал Сергей, не приметивший Анвара в бухгалтерии. – Да обрушится на вас огромный и страшный потоп, дабы уничтожить весь род человеческий! Так повелели Ан и Энлиль, и пусть вода смоет всех лентяев и болтунов с моей земли!

Для осуществления угрозы был нанят суровый сухопарый мужик неопределенного возраста и назначен директором чего‐то там, никто так и не разобрался чего. Он скользил, как призрак, по комнатам и кабинетам, незаметно вырастая за спиной. Сидишь ты, например, и тихонько в рабочее время переписываешься с подружкой в мессенджере, и плевать, что он развернут на пол-экрана, ведь ты, бывалый офисный житель, давно уже отрастил ушки на макушке. По малейшему шороху несанкционированное окно незаметным движением пальцев переключается на какой‐нибудь скучный копирайтерский текст или контент-план в экселе. Или можно быстренько свернуть все окна, если ты используешь лайфхак № 3.

Лайфхак № 3

Сделать скриншот какого‐нибудь файла в excel и поставить его на рабочий стол. В любой момент можно свернуть окна, и все будут думать, что ты работаешь с документом.

Но этот человек подкрадывался, не издавая даже шороха. Черный как ночь. Мрачный как туча. Страшный как злой дух из подземного мира. Унылый как демон печали.

– Чем занимаетесь? – шипел он прямо в ухо, и, напуганная до полусмерти, жертва начинала панически водить мышкой по экрану, мучительно сознавая, – поздно, он всё видел.

Заступив на свою загадочную должность, примерно месяц он ходил, смотрел, иногда что‐то спрашивал. Наконец, однажды он начал перестраивать жизнь и работу нашего офиса во имя Большей Эффективности и Лучшей Производительности. Знал ли он, что многие уже пытались? Знал, конечно, но такие всегда думают, что их предшественникам просто не хватило опыта, таланта, умений, авторитета, сил и времени. А вот он, конечно, справится с любым раздолбайством и превратит наш креативный отдел в хорошо отлаженную рекламную супермашину.

Для начала он выяснил, что курящие проводят в курилке до двух рабочих часов, а также что многие, опаздывая на 10–15 минут, при этом уходят вовремя или даже раньше, что в долгосрочном периоде также дает большую утечку рабочего времени. Еще он собирался запретить нам сидение в соцсетях, пока не выяснил, что многие из нас там работают – ведут аккаунты заказчиков, общаются с внештатниками, следят за конкурентами и современными трендами. В этот момент Леонид немного расстроился, но все же решил проблему эффективности иначе: вынудил всех нас писать отчеты, в которых перечислялось, какие соцсети по каким адресам и с какой целью мы посещали в течение дня, а также общее время посещения. Также в отчет необходимо было вносить выполненные задания (хотя они и так заводились в трекере задач) и подробный план на следующий день.

Все были в ужасе. Юрик, который впервые оказался в подчинении, увеличил количество выездов к заказчикам, причем к некоторым ездил просто потусить, лишь бы не присутствовать в офисе. Я и так была в этот период загружена по уши, поэтому стала задерживаться, чтобы написать этот сраный отчет (и вносила это в отчет, упражняясь в ядовитом канцелярите). Маша, которой пока поручали несложные тексты, пребывала в прострации и не могла выполнять даже простые задания. Я утешала ее, но ничем не могла помочь – не успевала. Дизайнеры не понимали, как писать отчеты, они вообще не очень дружили с русским языком, и ходили к нам списывать, словно это были домашки в школе. Поскольку список задач был довольно однообразен и отчеты изо дня в день выглядели, как близнецы, в очередной раз задерживаясь и уже плюнув на пропавший вечер, я потратила час на составление шаблона. Когда коллеги прознали про мою хитрость, они попросили поделиться, поэтому я разослала шаблон всем, включая Леонида – вот что бывает, если пишешь на адрес all.

В шаблоне были перечислены варианты активностей: надо было выбрать нужные, а остальные удалить. Но дизайнеры – наши витавшие в облаках творческие личности – забывали удалять ненужное, поэтому я чуть усовершенствовала отчет, добавив чекбоксы, в которых надо было просто проставить галки напротив сделанных работ, а несделанные оставить неотмеченными. Это произвело фурор, и производительность ненадолго почти вернулась к прежним показателям.

Лайфхак № 4

Никогда не пишите в отчете правду. Если сделали работу за час, пишите, что ушло два. За два – четыре. Ну вы поняли. Так останется время, чтобы погрустить и пожалеть себя. Или на соцсети, если вам можно.

Когда мы привыкли писать отчеты, Леонид ввел еще одно новшество: журнал прихода и ухода. Вообще‐то у нас были электронные карточки, информация с которых куда‐то записывалась, и доступ к ней у Леонида, конечно, был. Но в его задачи, какими он их видел, входило также психологическое давление на коллектив с целью

С появлением Леонида и его нововведений дух коллектива падал, а работа становилась ненавистной. Юрик в офисе почти не появлялся, и я ходила в курилку одна. Садилась у окошечка и дымила минут по тридцать одну за другой. Думала, что пора бы обновить резюме. Что мне давно хотелось уйти редактором в какое‐нибудь СМИ и бросить рекламу. Конечно, денег будет меньше, но бездушность текстов в бездушном KPI-мире и меня потихоньку лишала души. Одинокое курение на пожарной лестнице все еще спасало меня, хотя заявления моих менее устойчивых коллег уже начали ложиться на начальственный стол.

Удары судьбы обрушивались один за другим. Штрафы за опоздание. Никаких компенсаций за переработки. Перекуры по расписанию. Первый с 14:00 до 14:15 – задержавшиеся хотя бы на пять минут будут наказаны. Второй с 17:00 до 17:15. И всё. В эти пятнадцатиминутки на пожарной лестнице было не протолкнуться. От тесноты кому‐то прожигали рубашки. Ребята с этажей выше второго, которые раньше в любую погоду курили на улице, тоже набились на лестницу, чтобы не ждать лифта – вниз, потом вверх. Никто не хотел сокращать ставшее вдруг драгоценным время курения.

Мы завели чатик, куда сливали жалобы, ненависть, злобу, печаль, ужас и гнев, вселяемые в нас новыми запретами и ограничениями. Поток заявлений приостановился, потому что мы чувствовали себя командой супергероев, которая борется с мировым злом. Ну и пусть вся наша борьба заключалась в нытье. Мы были вместе. Мы поддерживали друг друга. Мы были как Гильгамеш и Энкиду – львята, которые вместе сильнее льва, мы могли свободно говорить обо всем, что чувствуем, обо всех несправедливостях, обидах и гнусностях, творимых Леонидом. Пока не оказалось, что в чате крыса.

Леонид по очереди вызывал нас к себе и пытался выяснить подробности. Мы молчали, как Зоя Космодемьянская. Каждый из нас мысленно попрощался с работой. Я видела, как Наташа Авченко, почти плача – она проработала тут семь лет, – ищет образец заявления на увольнение, потому что давно их не писала и забыла, что там надо писать. Леонид допрашивал жестко, некоторых доводил до слез. Маша вышла от него красная, с распухшими глазами, молча взяла сумку и ушла средь бела дня. Я не смогла ей дозвониться. Юрик уже неделю был «на больничном».

Я вышла покурить на улицу, даже не взглянув на часы. Там уже стояла живописная стайка дизайнеров: Майя с африканскими косами, Настя в мешковатой многослойной одежде, Гоша в зеленых штанах-аладдинах и с фиолетовой арафаткой вокруг шеи, Ваня в стильном льняном пиджаке поверх батистовой рубашки. Я подошла к ним. Ваня галантно поднес зажигалку к моей сигарете. Они тут же начали посвящать меня в дело: у Вани есть знакомый, который недавно открыл стартап и сразу предложил Ване возглавить там отдел дизайна. Ваня, понятное дело, не особенно хотел менять стабильную работу на стартап с меньшим заработком, но тут подоспел Леонид, сильно пошатнувший его уверенность и любовь к текущей должности. Вскрытие чата неизвестной крысой подвигло Ваню на собрание коллектива в неурочное курительное время для обсуждения – а не свалить ли в туман всей командой?

Когда я влилась в дискуссию, мы переключились на самое животрепещущее – кто нас сдал? Перебирали всех, кто был в чате, и не могли придумать. Все казались одинаково пострадавшими. Все высказывались гневно и расстроенно. Неужели кто‐то притворялся, чтобы докладывать начальству?

В далекие дни, давно прошедшие дни, в те ночи, что давно исчезли в водовороте времен, жива была в памяти черноголовых легенда об орле и змее. Однажды орел устроился на вершине могучего дерева, свил там гнездо и зажил счастливой жизнью. А внизу, у корней, нашла приют змея и тоже обустроилась как дома. Орел и змея подружились и жили душа в душу, пока однажды орел не объявил дерево офисом, а змею устроил к себе на работу.

Правило № 10

Никогда не берите друзей на работу, если не хотите разрушить дружбу! Даже если вы не начальник и друзья приходят как ваши коллеги, не делайте этого – не предлагайте им вакансии, потому что дружбе по-любому конец.

Сначала все было хорошо, но скоро орел возгордился, решил, что он круче, ведь он летал в небе и зарабатывал кучу денег, у него был бизнес, а у змеи только зарплата, ипотека в стволе дерева и куча маленьких змеенышей, которых надо кормить. Змея продолжала вести себя по-дружески, как будто ничего не изменилось, но орел считал, что у них теперь чисто деловые отношения, и не был рад, что в его дереве змея живет как дома: хранит в тумбочке еду, запасные футболки, духи и косметику, болтает по телефону с друзьями, не моет чашки, а иногда даже спит на столе! И он предал змею и сделал ей кое-что очень нехорошее, пользуясь своей властью и ее плохой репутацией, – ведь обычно именно змею подозревают во всех грехах. Чтобы никто не догадался, кто на самом деле подлец, он вздыхал: «Я пригрел змею на груди!». А змея нажаловалась богу Уту, и он строго покарал орла… Но это уже совсем другая история. Сейчас важно было понять, кто этот, блин, благородный орел, который сдал нас начальству!

Гоша задумчиво наклонил голову, словно его осенило. Все замолчали и пристально вглядывались в его лицо, пока он не сказал:

– Может быть, это Анвар?

Все заголосили одновременно.

Зачем ему? Какая выгода? Он же вроде нормальный! Да он свой!

Гоша рассуждал вслух:

– Он не курит и ему плевать на наше расписание. Он всегда приходит и уходит вовремя. Он давно подсиживает Ксюшу.

– Сергей никогда не уволит Ксюшу, она ему как воздух нужна!

– Уволить – нет, но поставить вместо тюфячного Юры главой юридического отдела более дисциплинированного Анвара может. Сергей тоже не любит всю эту нашу расслабленность, вы же знаете. И Ксюши вечно нет по

Все замолчали, потрясенные. Из дверей здания вышли Леонид с Анваром, о чем‐то оживленно беседуя.

– Ну точно, – прошептала Майя и выпучила блестящие карие глаза.

Воцарились немота и скорбь

Анвар добился своего. Его повысили и сделали не просто начальником юридического (там пока оставался печальный Юра-нач-юра), а исполнительным директором нашей конторы. Что бы это ни значило, это значило одно – Анвар стал правой рукой Сергея. О господин наш Энлиль, пастырь и вождь. Когда ты идешь по коридорам, на небе появляется радуга, облака весело пляшут в небесах! Все взоры устремлены на тебя – заметишь ли ты, обласкаешь ли своим божественным вниманием? Все начальники отделов, менеджеры высшего и среднего звена возносят тебе молитвы, просят благословения, стекаются в твой кабинет с мольбами и просьбами.

Юрик возмущался в курилке горячим шепотом:

– Какое он вообще имеет к нам отношение? Он просто сидел в нашем помещении!

– А ты знаешь, чем он вообще занимался? Я думала, он из юридического, просто не хочет сидеть вместе с этими, ну, красавицами нашими.

– Да, разговоры там не суперинтеллектуальные… Хотя и у нас не лучше.

– Поверь, у нас лучше.

– Пожалуй, – согласился Юрик, но мысли его были далеко. – Насколько я знаю, он вел ключевых клиентов: «Макадамию», Swan Cosmetics, сантехнику, вот это всё. Да, он там занимался поначалу какими‐то договорами и вроде даже хотел Ксюшу подсидеть, но в итоге нашел свой путь. Интересно, что он там будет исполнять в должности исполнительного директора.

– И какая должность у Леонида в таком случае?

Юра уставился на меня как баран на новые ворота. Леонид возник как‐то сам собой, словно черный ветер, принес он зловонное дыхание мрака и ужаса. Неудивительно, что своим мифологическим сознанием обычные черноголовые воспринимали его скорее как стихию, нежели как человека, нанятого в наш офис с какой‐то целью на какую‐то должность.

Когда Леонид нашел поддержку в лице Анвара, сгустились над офисом страшные, темные времена. Раньше здесь царили радость и смех, шуточки и приколы, теперь воцарились немота и скорбь. Курящие страдали, зеленея в ожидании законного перерыва. Больные приходили на работу, обкладывались каплями, носовыми платками, обматывались шарфами, утеплялись кофтами и, чихая, кашляя, сморкаясь, мрачно работали. Здоровые здоровы лишь телесно, их дух ущемлен и сломлен. Никто больше ни с кем не разговаривал. Все сидели в огромных наушниках и бурно переписывались в чатах. Из-за тишины и непрерывного стука множества клавиатур казалось, что все напряженно работают.

«Пришли мне, пожалуйста, презентацию по Greenest», – пишу я Юрику, сохраняя покерфейс.

«Лови в почте».

«Спасибо».

«Ой, да пожалуйста. Я придумал себе еще встречу на сегодня. Держись тут, Васильева».

«Вот ты гад», – сопровождаю эту фразу чередой смеющихся до слез эмодзи, но лицо мое по-прежнему сурово, и ни тени улыбки, и ни намека не смех. Умер смех.

Ровно в семь равномерно хлопали тумбочки, ящики, двери, все дружно набивались в лифт и исчезали. Никто больше не задерживался. Никто не уходил пораньше. Наш график перестал быть свободным. Мы превратились в каких‐то зомби.

– Что с вами со всеми случилось? – спрашивала Вера.

– Да, что с ними такое? – удивлялся Леша.

Но мы молчали, как партизаны. Ходили по собеседованиям, придумывая виртуозные отмазки. Когда все по очереди сходили к стоматологу, хирургу, аллергологу и прочим неотложным врачам, начали массово протекать трубы в квартирах. Потом кто‐то предложил создать базу причин для отпрашивания, чтобы не повторяться и не подставляться.

«Я возьму сдачу крови, ладно? Назначила несколько собеседов на завтра и послезавтра, надеюсь, что‐то выстрелит. Донорство меня как раз на пару дней освободит». – «Принято, видели, народ? Донорство в ближайший месяц не брать!» – «Мне на полдня надо, что взять?» – «Скажи, кошку несешь к ветеринару, у нее колики, надо срочно». – «Заметано».

Именно тогда мы окончательно сдружились со Снежаной. Мы давно к ней привыкли и даже полюбили, смирившись с ее некоторой эксцентричностью. Но она любила точность, у нее был стиль, и она спокойно отпускала пораньше, если было нужно. Когда‐то она заставляла Соню работать допоздна, в итоге Соня ушла, и как‐то в пятничном кабаке мы с Юриком рассказали ей о причине – о которой Снежана и не догадывалась. Это ее потрясло.

– Надо было просто поговорить со мной! – восклицала она и укоряла себя за невнимательность.

С тех пор Снежана стала нашей опорой и мостом между нами и богами. А когда появился Леонид, мы пришли к ней и взмолились: о Нисаба, звездами украшенная, с лазуритовой табличкой в руках, наделенная властью, самая могущественная в нашем отделе! Великий Энлиль назначил всесильного жреца этой земли, и все мы страдаем теперь, страдаем от его указаний и молим тебя, Нисаба, восстанови справедливость, не дай новым жертвам пасть, но дай нам утешение и надежду!

И Снежана вступилась за нас. Активная, настойчивая, готовая бороться за права всех и каждого, она почти подняла настоящее восстание. Для начала она предложила устроить итальянскую забастовку. Месяц мы приходили и уходили минута в минуту и не делали ничего. Через месяц отсутствие результатов наконец‐то заметили боги. Леонид собрал нас в семь в переговорной.

– Мы вовремя сегодня пришли, почему мы должны задерживаться?

– У меня билеты в театр, я их месяц назад взяла!

Леонид был непреклонен.

– Вы наказаны, и сегодня никто отсюда не уйдет, пока мы не выясним, что происходит.

Раздался мрачный смех – впервые за несколько месяцев.

– Наказаны, вот ржака, мы школьники, что ли?

Леонид зыркнул на источник звука. Звук исчез.

– Пока будете вести себя как школьники, так с вами и будут обращаться. Мне казалось, здесь работают взрослые люди. Что происходило последний месяц?

Слово взяла Снежана.

– Ребята! Вы не должны сдаваться! Мы не должны позволять так с нами обращаться! Леонид, у Майи пропадают билеты в театр, отпусти ее!

– Нет.

– Леонид, у нас должна быть свобода. Мы креативное агентство. Никакого креатива в такой обстановке быть не может. Сколько уже уволилось с тех пор, как вы здесь?

Леонид удивленно окинул нас взглядом. Он никого из нас так и не выучил в лица и по именам. Он был полубог, он был эффективный менеджер, а мы лишь рабы.

– Аня, скажи, – обратилась ко мне Снежана. – Не считая Юры, ты здесь дольше всех работаешь из присутствующих.

– Наташа Авченко дольше, – возразила я.

– Наташа уволилась сегодня, – грустно сказал Паша. – Даже две недели отрабатывать не стала, ее Сергей отпустил.

– Ого, – удивилась я. – Тогда, считая дизайнеров и пары малознакомых

– За три месяца! – Снежана эффектно воздела указательный палец. – Ребята должны жить полной жизнью. Ходить по вечерам в театры, на концерты и выставки, отдыхать, развиваться, черпать новое. Это невозможно, если сидишь в офисе.

– Да кто сидит, в семь тут уже пусто! – вдруг возмутился Леонид.

– А куда можно успеть, если уходишь отсюда в семь? – шепотом возразила Майя. – В семь в театре уже свет гасят.

– Это потому, что больше нет гибкости, понимаете? – продолжала Снежана. – Раньше они сами распределяли свое время. Приходили и уходили раньше или позже, по необходимости. И, насколько мне известно, все успевали.

– Ага, – хором кивнули несколько оставшихся в живых старожилов.

– Я думаю, мы должны донести эту проблему до Сергея и Алексея, – сурово и назидательно произнесла Снежана.

Леонид побледнел под смуглой кожей.

– Ну что, расходимся? Майя, как, еще успеваешь в театр?

Майя взглянула на часы и грустно помотала головой.

– Это на вашей совести, Леонид. Вы бы хоть компенсировали девочке деньги за билеты.

Леонид побледнел еще больше, но промолчал. Мы расходились, впервые за долгое время улыбаясь и даже перешучиваясь. Я строчила Юрику сообщение с кратким пересказом событий. Пусть ненадолго, пусть незаслуженно, но мы чувствовали себя победителями и любили Снежану, которая тут же повела всех в кабак. Там мы долго-долго обсуждали, спорили, делились нажитыми за эти месяцы обидами и несправедливостями, планировали будущее и даже верили в него. Готовились мстить, набирались праведного гнева.

Ни страха, ни трепета, ни раздора

Снежана была права во всем (как всегда, чем всех и бесила), но боги не любят, когда так явно указывают на их неправоту. Ее уволили. Естественно, по собственному, с большой компенсацией, да и ей всё это уже надоело. Заявление в отдел кадров она принесла, положив его на торт «Птичье молоко», потому что он продается в коробке формата А4. Мы поели тортик, поговорили о планах на будущее, Снежана пообещала, что непременно переманит нас всех на свою новую работу (как только ее найдет), и упорхнула навсегда.

Увы, пока начальство расставалось с Леонидом, успели найти себе место получше и уволиться почти все, кого мы знали. Скоро перекуры по расписанию отменили, отчеты упразднили, и мы ненадолго, до новой начальницы Юли, снова стали сами себе хозяева, но состав уже полностью сменился. Ушла атмосфера свободы и веселья. Только Вера неизменно встречала всех фирменной улыбкой, да Ваня грустил в компании новых дизайнеров, которых заново надо было всему учить. Паша ходил к нему пить чай, и они стали совершенно неразлучны. Как и мы с Юриком.

В один прекрасный или ужасный день мы с Юриком обнаружили, что полностью утратили контекст. Юрик показывал старые Настины работы новой дизайнерше Марине, поясняя некоторые нюансы на ходу, хихикал и рассказывал, что даже скучные Настины баннеры этого периода полны секса (Леше они очень нравились), и вдруг осекся на словах:

– Настя тогда, помнишь, была лютейше влюблена в какого‐то парня, с которым позна… Ой, да, ты же не застала Настю.

И так каждый раз. Не с кем было пошутить про расследования Наташи Авченко. Про юродивую Веронику и эльфийскую принцессу Лилю. Мы теперь говорили на каком‐то птичьем языке, превратились в ворчливых, усталых аксакалов, которые помнят, как было раньше, но их истории никому не интересны. Потерянные души, духи больше не существующей конторы. Нам оставалось лишь вспоминать тоскливо, сплетничать о былом, будто мы старушки на лавочке у подъезда.

– А помнишь, друг, те далекие дни, когда не было на свете змей, скорпионов, гиен, не было ни львов, ни волков, ни страха, ни трепета, ни раздора среди сотрудников и все мы говорили на одном языке, восхваляя Энлиля стремительного, быстро гневающегося и Энки непоколебимого в решениях, мудрого и всезнающего… Помнишь, когда‐то в офисе можно было употреблять прямо в рабочее время? В тумбочке с канцтоварами лежали подаренные нашему отделу бутылки, и какие это были бутылки! Asti, Prosecco, дорогой вискарь, не было разве что «Вдовы Клико». И иногда (или часто), когда становилось грустно (или весело), можно было просто открыть бутылочку и выпить ее.

В далекие дни, давно прошедшие дни, в те ночи, что давно исчезли в водовороте времен, в годы, что рассеялись в тумане памяти, случилась та великая пьянка…

– Это когда Зиночка примеряла розовую плюшевую пижаму, которую ей кто‐то подарил за то, что она няшка, прямо на вечернее платье? Там был еще капюшон с заячьими ушками.

– Нет, Зиночка была на новогодний корпоратив. А это когда Толян чуть не выпал из окна третьего этажа – там тогда сидели айтишники, целый огромный отдел, а не как сейчас. И мы просто начали еще днем, вдруг наступил вечер, начальства не было, кто‐то опрометчиво сказал: «Или по домам, или в магазин», и мы, конечно, помчались в магазин. У них в отделе в шкафу была гитара. Мы по очереди пели песни, все подряд: Цоя, какие‐то забытые романсы, какую‐то лютую попсу. Олеся – тогда еще была Олеся – спела нам всю Глюкозу.

– И про попу?

– Да-да, и про попу! А потом наступил тот роковой день, когда, напившись средь бела дня, Рустем споткнулся на лестнице и разбил себе голову. Пришлось вызывать скорую, приехало спешно начальство, и выяснилось, что все слегка поддатые, а Рустем – просто в хлам. С тех пор в офисе строго запрещен алкоголь.

– Скажи это Соне! Она всегда держала бутылочку чего покрепче в тумбочке.

– Где теперь та Соня!

Мы вспоминали все это, шокируя новеньких приличных сотрудников, из-за того, что я пронзила себе палец степлером и залила кровью стол, клавиатуру и кипу бумаг на столе и даже накапала на унылый серый ковролин.

– А помнишь Ленкину коленку?

– Это когда она упилась водкой, плясала на столе со Стасом, а потом он вез ее домой, и они оба рухнули на льду? Еще как! Он пропуск потерял, а она неделю сидела на больничном, а потом картинно хромала. Им обоим так досталось!

– А теперь разве что бумагой порежешься – вот и все несчастные случаи на производстве. Так что, Васильева, это ты со степлером знатно отожгла, давно столько кровищи не было.

– Эх.

Вздох.

Новенькие смотрят на нас с уважением и жалостью, задабривают, подкармливают, утишают наш гнев – и все равно однажды мы тоже уйдем. Уже скоро, скоро кто‐то из нас покинет это место, оставив другого в полной печали и одиночестве. Львятам придется разлучиться.

Все‐таки мысли о свободе очень успокаивают

Есть у меня

На свою первую работу я пришла еще во время учебы: днем в офисе, вечером в институте, ночью или сидишь над учебниками и рефератами, или тусишь всю ночь с друзьями, а по утрам в теплую постельку приходит самый сладкий, крепкий сон. Не бывало такого, чтобы в офис я приезжала к положенным десяти утра. Сначала я опаздывала минут на двадцать, потом на сорок, потом стабильно на час. Фирма была небольшая, каждый сотрудник на счету, и к этому моменту я уже завоевала доверие и любовь как хороший, аккуратный работник. Поняв, что я безнадежно опаздываю, начальница вызвала меня к себе и ласково поговорила со мной о том, что опоздания при моем сокращенном рабочем дне (я работала на два часа меньше из-за учебы) недопустимы.

– Но ведь я успеваю сделать все, что запланировано на день, а иногда и сверх того, – возразила наивная я, тогда еще верившая, что ценно выполнение работы само по себе.

– И все‐таки постарайся не опаздывать, – сказала она сквозь застывшую и уже не такую добрую улыбку.

Разговор не помог. Я продолжала опаздывать, а чтобы это компенсировать, сидела в офисе до семи, а иногда и дольше в те дни, когда мне не надо было в институт. Поскольку я по-прежнему успевала переделать все рабочие дела к пяти, последние два часа я занималась учебой или просто читала с экрана. С тех пор я перечитала с экрана кучу книг.

Лайфхак № 5

Чтение с экрана выглядит, как будто работаешь. Напряженно вглядываешься в экран. Чем‐то очень занят. Наверное, чем‐то важным.

Тогда начальница пригрозила мне штрафами: минус n рублей из зарплаты за каждое опоздание. Если опаздывать иногда, нестрашно, но, если каждый день, за месяц набегала приличная сумма. Точнее, сбегала из моих трудолюбивых рук. Получив через месяц ополовиненную зарплату, я насупилась и впервые полезла на HeadHunter (или что тогда было вместо него). Моя мрачность и тот факт, что я стала уходить каждый день вовремя, продолжая, конечно, опаздывать по утрам, немного напрягли начальницу. Брать нового помощника редактора было хлопотно: пришлось бы заново всему обучать, вводить в дела. А я уже все знала, умела и делала очень хорошо (ну правда, без лишней скромности).

Тогда начальница снова вызвала меня к себе и сказала, что за каждый приход на работу к десяти (максимум к 10:10) она будет платить мне маленькую надбавку к зарплате (в размере того самого штрафа, который до этого из нее вычитался). Деньги, понятно, лишними не бывают, и я целый месяц приходила вовремя или почти вовремя. Получив зарплату с премией, вместо радости я почувствовала страшную усталость и поняла, что сегодня совершила этот подвиг в последний раз.

Продолжив опаздывать в следующем месяце, я видела, как начальница медленно, но верно смиряется. Однажды, придя на работу, я нашла на столе записку: «Тебе звонили из издательства “Икс”, я попросила перезвонить в одиннадцать». В этот момент я поняла: победа осталась за мной.

Уволившись с первой своей работы, я продолжала опаздывать на последующих. Однажды мне снова вкатили штраф и выговор. Я обновила резюме, съездила на пару собеседований, продолжая опаздывать, – но больше меня никто не трогал, и я проработала в том месте еще несколько безмятежных лет. Я знала, что этот мой порок неисправим, работодателям надо или смириться, или расстаться со мной. Была одна контора, где время прихода и ухода строго учитывалось. Время прихода несколько строже: то есть, если приходишь позже и задерживаешься, это не засчитывалось. Если приходишь вовремя и задерживаешься – тоже. Если пришел раньше, это не повод раньше уйти. Ну вы поняли. Там я продержалась три месяца и ушла. Когда в нашем агентстве завелся Леонид и журнал контроля прихода-ухода, я тоже чуть не уволилась, но, слава богу, он исчез из нашей жизни раньше, чем я успела натворить глупостей.

Бывали и другие напрягающие моменты. На одной из работ начальница не любила, когда сотрудники уходили в отпуск. Я проработала там девять месяцев, когда вдруг поняла, что больше не могу, и попросила отпустить меня на недельку. Не отпустили. Я еще сомневалась – это был тяжелый момент, рук не хватало, начальство в принципе можно понять. Тяжко вздыхая, я пожаловалась на это за обедом нашей секретарше (которая на самом деле тоже была никакая не секретарша, а Помощник Генерального Директора), на что она хмыкнула и сказала, что в отпуск здесь пускают только на неделю и только в августе.

– Но почему в августе? – изумилась я. На дворе стоял март, и срок грядущего ожидания меня ужаснул.

– Потому что вроде как в августе становится поменьше работы, Кристина это как‐то вычислила и свято в это верит. Поэтому в отпуск могут отправить или внезапно, когда работы почему‐то нет, или в августе.

Впрочем, я все еще верила: если с Кристиной поговорить по душам, она войдет в положение и отпустит меня чуть-чуть отдохнуть. В конце концов, я была хорошим работником, и мне все еще казалось тогда, что работодателю не может быть выгоднее нанять нового сотрудника и обучить его, чем отпустить всего‐то на неделю-другую уже опытного, который вернется полный сил и в хорошем настроении. Наверное, эту иллюзию – что работодатели эти вопросы решают мозгом, а не каким‐то загадочным органом, который вырабатывает амбиции, – внушила мне моя первая начальница, которая оказалась невероятно классной. Спустя годы я вспоминаю о ней с нежностью…

Кристина сказала: «Не сейчас. Давай поговорим об этом через месяц-другой».

Я вздохнула и приготовилась терпеть, а пока просто опаздывала все чаще и сильнее. Благо на опоздания Кристине было по барабану. Но потом я услышала, как она говорит нашему продакт-менеджеру: «У меня для Кости сейчас совсем нет никакой работы. Давай отправим его в принудительный отпуск на неделю, а потом еще год он отпуска не получит».

«Вот это поворот!» – офигела я и, уже не сомневаясь, тут же уволилась.

О, любимое мое креативное агентство, казалось, именно здесь я встречу старость и отсюда выйду на вожделенную пенсию. На каждой работе наступает счастливый момент затишья, когда обязанности понятны и больше не вызывают сложностей, отношения с коллегами и начальством утрясены до привычных, и становится так спокойно, что идешь на работу почти с радостью. А иногда даже с настоящей радостью. Но

Юлю взяли на место Снежаны. Сначала она мне очень понравилась. Мягкий нрав, желание все обсуждать и работать в команде, да и вообще от нее исходило какое‐то приятное человеческое тепло. Но так уж вышло, что в один из первых дней Юлиного начальствования я, конечно, опять проспала.

И вот стою в ожидании лифта на первом этаже и слышу недовольный голос:

– Ну привет!

– Привет! – весело отвечаю Юле, и мы вместе заходим в лифт. За годы в офисе я придумала не один лайфхак, и вот вам еще.

Лайфхак № 6

Чем более мрачным голосом и выражением лица к тебе обращаются, тем веселее надо отвечать. Во-первых, это всех раздражает, во‐вторых, пока ты весел, бодр и не обращаешь внимания на чужую мрачность, ты для нее непроницаем, словно идешь по офису в скафандре (или в каске, как та девочка из анекдота).

– Опаздываем! – мрачно говорит Юля, а я не понимаю, какая ей разница, ну да, опаздываем минут на сорок, но она ж сама себе начальница, кто ее отругает? Сергею на это более-менее наплевать, а Леша раньше полудня не появляется. Продолжаю улыбаться:

– Да, чутка опаздываем, – пожимаю плечами, но начинаю что‐то подозревать.

– Я имела в виду тебя, – говорит Юля. Лифт останавливается на нашем этаже, двери звякают, мы выходим в коридор. – С тебя объяснительная о причинах опоздания.

О владычица небес и земли, прославляемая повсеместно, безупречная, непогрешимая, на троне золотом высоком восседающая! Серьезно, Юля, хочешь от меня объяснительную? За семнадцать лет стажа ни разу я не писала объяснительную!

Заходим в наш полупустой опенспейс, куда еще половине отдела предстоит опоздать. Я пишу объяснительную, какую‐то лаконичную и ничего не объясняющую («по причинам личного характера» – ну да, просто в моем характере подольше поспать поутру). Вновь прибывшие опоздавшие по очереди призываются Юлей, которая требует еще и еще объяснительных. На ее столе лежит внушительная стопка. Притихший отдел яростно изливает возмущение и недоумение в общий чат. Настроение испорчено, я дожидаюсь Юрика – он отказывается писать объяснительную, так как, во‐первых, Юля ему не начальник, во‐вторых, он был у клиента (поди проверь). Я зову его курить. После перекура мы сваливаем в соседний парк – на дворе начало лета, летит тополиный пух, температура идеальная – не жарко, не холодно. Юрик покупает в киоске ледяную минералку, и мы пьем ее, сидя на лавочке в теньке. Несданные тексты сиротливо ждут меня где‐то там.

Юрик сбрасывает звонки и говорит:

– Вы должны отстаивать свои границы. Если позволить ей такое хотя бы один раз, она уже не остановится. Будете не только объяснительные писать, вообще никакой жизни не будет, как при Леониде.

Я киваю и фотографирую птичек на телефон.

Через час мы возвращаемся в офис – все сидят притихшие и злые.

Я обновляю резюме на «ХедХантере» и чувствую, что в этот раз все серьезно. Дресс-код, объяснительная, Юля, а еще усталость. Вечером, когда в офисе опять остаемся только мы с Юриком, он подкрадывается ко мне незаметно, смотрит в мой монитор и кричит в затылок: «Даже не думай!». Думай не думай, а все‐таки мысли о свободе очень успокаивают.

Мы победим старость и будем жить вечно

Иногда мне кажется, что у меня не осталось друзей. Все мои друзья – коллеги. С ними я вижусь каждый день, обсуждаю самые интимные и болезненные темы, получаю от них поддержку и сочувствие, да и сама болею за них. Проблема в том, что коллеги на самом деле никакие не друзья, ведь как только кто‐то из нас сменит работу, мы исчезнем из жизни друг друга, словно нас в ней никогда и не было. Но на тех настоящих друзей, которые никак не связаны с работой, вечно не хватает времени!

И порой, когда я задумываюсь о том, как странно складывается жизнь, меня тянет увидеться с кем‐то, кто знал меня вне офиса и университета, кто дружит со мной (хотя бы эпизодически) просто так, просто потому что когда‐то мы случайно встретились и почувствовали родство душ.

И вот на горизонте возникает именно такая подруга: мы познакомились столь давно, что с трудом могли вспомнить обстоятельства знакомства, но совершенно точно никогда вместе не учились и не работали – в общем, то, что надо.

«Давай, – пишу ей без особой надежды, – встретимся как‐нибудь…» «А давай, – отвечает Наташа, – прямо в эти выходные, у меня совершенно никаких планов».

Когда же мы виделись в последний раз? Да уж лет десять назад, наверное, а то и больше. Когда‐то нам было по двадцать, она пела мне только что придуманные песни, а я взахлеб рассказывала ей о парне, в которого была влюблена. Она читала мне стихи, а я уверяла ее, что вот-вот стану настоящей спортсменкой, а может, вообще куплю собственную лошадь, как Маша (мне тогда все еще очень нравилась Маша, хотя на конюшню я уже не ездила, а Наташа меня к ней трогательно ревновала). Мы говорили о наших мечтах и планах, шутили, обсуждали столь интимные проблемы, что, казалось, ближе и роднее я уже никогда никого не встречу. Но жизнь закрутила, мы виделись все реже, а потом и вовсе потерялись и перестали общаться. И я надеялась, что, когда мы наконец увидимся, я услышу, что все ее прекрасные мечты сбылись. Что она играет музыку, записывает альбомы, дает концерты. Я специально не стала искать о ней информацию в интернете: пусть расскажет сама, а я, скучный офисный планктон, буду любоваться ею и завидовать.

В таком нежно-мазохистском настроении я и отправилась в субботу в кафе на встречу с Наташей.

Она выглядела так знакомо и привычно, словно мы расстались вчера: те же рыжие волосы, та же нелепая одежда (никогда у нее не было в этом ни малейшего вкуса), ласковые кошачьи глаза. Тот же тихий, спокойный голос, который я обожала, когда она пела или рассказывала что‐нибудь. Мы обнялись и уселись.

– Может, закажем бутылочку вина? Хорошо, что сегодня выходной и завтра выходной, тебе же никуда не надо? О, смотри, тут есть красное чилийское, помнишь, как мы все время пили чилийское после того, как друг твоего отца нас им угостил и мы решили, что теперь

– О нет, я не пью, – ответила Наташа, и я вдруг поняла, что мы все‐таки изменились. Не могли не измениться.

– Нестрашно, я возьму чаю. – Мы обе сделали заказ и снова посмотрели друг на друга. Да господи, подумала я, необязательно пить при встрече с человеком, с которым когда‐то столько пережили вместе. – Как твои дела? Как твой чудесный муж?

– Развелась, и уже давно…

– Ох, как жалко, вы были такой хорошей парой! Вообще‐то идеальной.

– Да, были, наверное. – Наташа смотрела на меня с такой добротой, словно это мне надо было сочувствовать. – Я ни о чем не жалею. Он теперь в Америке живет, музыкой занимается.

– А ты?

– Что я?

– Ты же всегда хотела стать музыкантом.

– Я? Музыкантом? Странно, не помню.

– Песни писала. Я некоторые до сих пор наизусть знаю, хочешь спою?

– Ты вроде чай пьешь, что за дебош! – Наташа рассмеялась, а потом погрустнела. – Нет, не надо. Я ничего не помню. Мне казалось, это Митя всегда музыкой занимался, а я у нас была практичным, рациональным, занудным реалистом. А ты замужем?

– Не-а. И не была. И не собираюсь.

– Помнишь, мы в юности шутили, что никогда не сможем найти мужчин, достойных наших великих мозгов!

– А вот этого уже я не помню. – Я чувствовала, что эта встреча – то, что нужно, именно этого мне не хватало в моем бесконечном колесе работа-дом-пятница-похмелье-сериал-работа. – А чем ты сейчас занимаешься? Не могу представить тебя кем‐то другим, если не музыкантом!

Наташины зеленые глаза загорелись, словно она ждала этого вопроса с начала нашей бессмысленной болтовни.

– Я занимаюсь трансгуманизмом.

Чем? Чем она занимается?

– И что это значит? – Наконец я поняла, что изменения, которые произошли в ней за эти годы, могут мне совсем даже и не понравиться.

– Если кратко, мы боремся со старением и смертью и ведем человечество к вечной жизни.

– Что это значит? Что это значит? – Я в ужасе смотрела на Наташу и чувствовала, что она покушается на самое святое, что у меня есть.

Наташа решила, что это энтузиазм и искренний интерес горит в моих глазах, и начала вещать:

– Понимаешь, почему‐то до сих пор в обществе смерть от старости считается нормой, и когда мы предлагаем людям бороться с этим видом смерти, они предпочитают оставить все как есть, отговариваясь тем, что это естественно и так было всегда. Но это ненормально, это такая же смерть, как от руки убийцы или от смертельной болезни! Старость – это и есть смертельная болезнь!

Пока Наташа входила в раж, я пыталась вспомнить, сколько дней до пенсии я сегодня насчитал, а и с ужасом вглядывалась в собственную жизнь, которую она предлагала сделать бесконечно долгой.

– … возраст-ассоциированные заболевания и состояния… признание старения болезнью… уже сейчас люди живут в среднем восемьдесят пять лет, а ведь когда‐то умирали в тридцать! …устранение возрастных повреждений… Сейчас у человека есть в среднем лишь тридцать тысяч дней, и всё, а некоторые еще и курят, пьют, едят непонятно что и всячески этот срок сокращают…

О, подумала я, до пенсии, оказывается, не так уж долго осталось, если сравнить с общим жизненным сроком… Наташа продолжала петь свою песню:

– Сначала мы избавимся от болезней, вызванных старением, а затем и от старения как такового! Это уже сейчас достижимая цель, осталось немножко. Мы победим старость и будем жить вечно!

Когда‐то, в годы, что давно рассеялись в тумане памяти, у героя Гильгамеша умер лучший друг Энкиду, а у Наташи – любимая кошка. Выводы они сделали одинаковые: смерть – это плохо, надо победить смерть. Гильгамеш, а следом и Наташа, отправились в далекий путь на поиски бессмертия под неодобрительным взглядом великого Солнца, бога Уту, который, качая головой, увещевал обоих: «Куда вы идете, что вы ищете? Такого не бывало испокон – чтобы человеку не была уготована кончина. Когда боги создали людей, они присудили им трудиться в поте лица, стареть и умирать, но оставили и немного радостей взамен: ешьте от пуза, любите друг друга, рожайте милых маленьких младенцев, чья нежная ручка тянется к родителям, ходите по магазинам, в конце концов, одевайтесь в красивую одежду. Сколь много в жизни наслаждений! Горячий душ, прогулки в парках, концерты в клубах, забыл, про любовь я уже говорил?» Но не слушали его ни Наташа, ни Гильгамеш. Отринули простые человеческие радости, которые должны неизбежно закончиться, и посвятили себя поискам вечной жизни для всех людей (но прежде всего, конечно, для себя). Узнал Гильгамеш от единственного в мире человека, которому даровано было бессмертие, что есть на дне моря цветок, у цветка шипы, как у розы, но если суметь достать его со дна и коснуться рукой, то юность возвратится, а смерть отступит. Наташа не верила в древние легенды, поэтому ее план был связан с современной наукой.

– Но если все мы будем жить вечно и не стареть… – осторожно вклиниваюсь в бурный словесный поток, чтобы задать наконец взволновавший меня вопрос, – то это значит, что и… пенсии тоже не будет!

– Конечно! – почти кричит от радости Наташа. – Ни пенсии, ни старости, ни смерти!

– Но, Нат, как же так, чем такие обычные люди, как я, будут заниматься целую вечность? Я и сейчас не знаю, куда себя деть. Я думала, вот выйду на пенсию – хотя бы книги все перечитаю, и фильмы пересмотрю, и высплюсь наконец, хотя бы перед смертью свалив из задолбавшего уже офисного колеса…

– Но тебе не надо вечно работать в офисе! – возражает Наташа.

Ой, да конечно! Как будто я могу быть кем‐то еще! Словно прочитав эту мысль в моей саркастической ухмылке, она воодушевленно произносит чушь, которую всем нам внушают многочисленные книги по личностному росту и мотивации:

– Ты можешь стать кем захочешь!

Увы, единственным, кем я хотела бы, мне уже не стать. Старовата я становиться конным спортсменом. Нету у вас волшебного цветка, дарующего вечную жизнь, за которым ходил Гильгамеш, и юность вы мне вряд ли вернете… Наташа продолжала изрекать, словно читала заклинание.

– У меня такие огромные планы на жизнь! Когда мы победим старость и смерть, у меня впереди будет все время мира! Я выучусь на физика и программиста! Еще на биолога надо бы. И медицинское получить.

– Но ты же рассказывала, что постоянно учишься, у тебя пять дипломов, на кого ты училась все это время?

– На бизнес-тренера, коуча, психолога и менеджера.

– Зачем, если хочешь изучать медицину и биологию?

– Как ты не понимаешь! Сейчас важно донести до людей, что со старостью надо бороться! Чтобы

– Подожди, то есть ты занимаешься не наукой и не медициной, связанной с продлением жизни? А чем тогда?

– У нас образовательный портал, мы выкладываем там статьи, видео, организуем конференции и собираем деньги на важные исследовательские проекты, которые приближают победу над старостью!

Ох, Наташа. Так ты и трансгуманизмом этим своим толком не занимаешься. Так, сотрясаешь воздух, статейки пописываешь, продвигаешь товар. Ты такая же, как я! И все же мне очень хотелось отомстить ей за то, что она пытается отнять у меня заслуженную пенсию, поэтому без всякого сочувствия спросила:

– А если наука не успеет обеспечить тебе бессмертие? Если на это уйдет не двадцать, а сто или двести лет, и ты умрешь от старости раньше, чем ее победят? Получается, ты проживешь жизнь, так и не исполнив ни одной своей мечты, не выучившись ни на физика, ни на программиста? На программиста, кстати, можно за пару лет выучиться так, что тебя возьмут на реальную работу с отличной зарплатой, я знаю такие примеры, так что, если бросишь всё прямо сейчас и пойдешь на курсы, вполне успеешь и без победы над старостью.

Она некоторое время молчала. Потом снова заговорила о том, что вот из-за таких, как я, всё и происходит, что должно быть сильное общественное движение, и только так, только так… Но я уже не слушала. Потом мы попросили счет и разошлись. Ни одна мечта нашей юности не исполнилась – но какими разными были причины!

7709 дней оставалось мне до пенсии, и после слова «вечность» они не казались мне такими уж долгими. Вряд ли Наташа и ее эти трансгуманисты успеют испоганить мою спокойную старость. А друзья… глупость это всё. Пиво, сериал и пятница – вот мои лучшие, молчаливые, понимающие друзья.

Совещания пустопорожние, совещания утомительные

Юля – новая полубогиня нашего отдела – любит все обсуждать. Поэтому понедельник теперь начинается с большого совещания. В одиннадцать все уже должны сидеть в конференц-зале с бодрыми лицами и ежедневниками и внимать показателям эффективности, планам на неделю, участвовать в распределении работы. На челе ее корона, которую возложил сам Ан, в руке ее скипетр, она заседает в зале и выносит решения и приговоры, и да, она – очередное проклятье креативного отдела, потому что ненавидит, когда опаздывают. Не опаздывает у нас только новенькая Ира – ее возвысили из секретарш, и она пытается не облажаться. Остальным редко удается в одиннадцать быть на месте. Понедельники стали поистине черными днями. Только Юрик спокойно опаздывает, как раньше, не испытывая терзаний, он и не собирался стараться ради какой‐то очередной Юли.

Лайфхак № 7

Если часто опаздываешь, попроси приходящую вовремя коллегу сказать начальнику, который с утра пораньше ищет тебя, что ты вышел покурить. Не забывай угощать коллегу вкусняшками, говорить ей комплименты и стрелять в нее прекрасными голубыми очами. Примечание: лайфхак работает, только если ты – Юрик.

– Где Бородин? – кричала Юля, когда в полдвенадцатого наконец собирался хоть какой‐то кворум. Ира, слегка влюбленная в Юрика, не моргнув глазом отвечала:

– Он вышел покурить, пока все собирались. Сказал, не успел перед началом, а он без курева не может, вы же знаете. А раз все равно ждем… Сказал, что покурит и вернется.

– Аня, наберите ему, пусть приходит.

Юрик как раз выходил из метро.

– Да-да, – бодро, прерываясь на судорожные затяжки в темпе быстрой ходьбы, отвечает он, и я чувствую, как он еще прибавляет шаг, – скажи Юле начинать без меня, мне позвонил клиент, не могу сейчас подойти, – и вешает трубку.

Совещание обычно длится часа два. Абсолютному большинству присутствующих откровенно скучно, и ни один из вопросов их не касается. Я вижу, как, склонившись над блокнотом и делая вид, что усердно записывает, зевает Ира. Интересно, она ведь, наверное, так же, как я, сейчас тоскует по рабочему месту, где ее ждут ненаписанные тексты. В такие минуты я люблю тексты с вновь воскресшей силой: их создаешь, лепишь из глины, как любимое дитя, они молчаливы, хотя и полны слов, в них можно вложить смысл, даже в самые убогие и нелюбимые. В общем, они полная противоположность пустопорожним совещаниям, на которых невольно погружаешься в себя, а то и вовсе начинаешь засыпать.

Самое сложное – не пропустить важную информацию, касающуюся тебя и твоей работы. Бывает, облегченно вздыхая, уходишь с совещания и тут мутный уже, расстроенный в понедельник с утра мозг подкидывает расплывчатое воспоминание о срочной работе, которую только что возложили именно на тебя.

Многие после этого подходят к Юле и уточняют – правильно ли они поняли? Юля кричит в ответ, что все тупые и невнимательные, но проясняет вопрос. На Юлины крики уже никто не обращает внимания, хотя поначалу они впечатляли даже после Снежаниных истерик.

Когда все разойдутся с совещания, уточнят детали, запишут, чтобы не забыть, важное, утомленно покачают головой, чтобы выкинуть из нее ненужное, сходят в туалет, покурить и просто пройтись, наступает время обеда. Столовки у нас по-прежнему нет, но раньше единицы ходили есть в соседние забегаловки и рестораны. Большинство или заказывали еду в офис, или приносили из дома и ели прямо на местах. С появлением Юли по понедельникам в обед офис стремительно пустел. Все расходились по бизнес-ланчам. Мы с Юриком иногда даже позволяли себе пиво.

– Мой мозг разрушен, – ныла я ему.

– Мой тоже, – соглашался он.

– Давай по ноль-три.

– Не повредит.

Просидев час и немного придя в себя, возвращаемся в офис. Рабочий день перевалил за половину. Прикидываю, что можно успеть или хотя бы начать, но ко мне подсаживается Юля Сидорова (еще одна стремная новенькая Юля – ни за что не назову ребенка этим именем) и начинает обсуждать со мной тексты внештатников.

Юля Сидорова любит все переписывать и переделывать. Какой бы текст к ней ни пришел, она обязательно его перепишет по-своему. Переставит абзацы, переиначит заголовок, половину выкинет, еще половину допишет. Она сидит за столом и пыхтит громче покинувшей нас Наташи Авченко, на чем свет стоит ругая несчастных внештатников, многие из которых, к слову, пишут получше нее. Просто Юля любит редактировать. Любит, чтобы за ней осталось последнее слово. И обожает жаловаться Юле-старшей на свою тяжелую жизнь и бездарность сотрудников. Юли эти спелись сразу, как только появились у нас. Держатся друг за друга. Думаю, и они исчезнут, как те, что приходили и уходили, приходили и уходили. Так что

Около часа Юля Сидорова висит у меня на ушах, рассказывая о лучших ляпах недели. Я для нее какой-никакой, но все‐таки авторитет, не повезло мне, да. После Юли, конечно, снова надо покурить и походить. Возвращаюсь к рабочему месту обессиленная, но все еще с надеждой начать текст «джинсовой» статьи для журнала – работа вообще‐то несрочная, но ничего сложнее я сегодня уже не потяну, а так хоть что‐то будет сделано. Ненавижу уходить из офиса с пониманием, что не сделано вообще ничего. Словно камень на себе волочешь домой. Нет, надо сделать хоть что‐то, чтобы дома можно было забыться под сериал или книжку. В желудке все еще приятно плещется пиво. Надеюсь, Юля не заметила запах, все‐таки довольно близко сидела… Впрочем, Юля замечает только себя.

Нахожу нужные материалы, отыскиваю товары в презентации, накидываю в блокнот идеи. Через полчаса готов набросок статьи. Я верная слуга Нисабы, знаю нужные слова, совершенствую свою мудрость. Вот я молодец. Открываю Word. Знаю, многих пугает этот огромный пустой лист на весь экран, а я бросаюсь на него, словно разъяренный Нинурта в пьянящий бой.

– Как ты быстро печатаешь! – восхищается Ира. – Пальцы так и порхают, как бабочки!

«Как поэтично», – думаю я и от души улыбаюсь Ире. Кроме моих любимых «стариков» Юрика и Паши, Ира – самый симпатичный в нашем отделе человек, единственная, кто мне нравится из новеньких.

Полстатьи написано, когда раздается звонок.

– Это Леша, подойди в мой кабинет, пожалуйста.

Да что ж такое! Я так зла, что даже не волнуюсь, зачем это меня вызвали.

У Леши уже сидят Юрик и Алевтина, глава продажников.

– Аня, у нас для тебя срочное задание. Аля, расскажи ей.

Алевтина долго грузит меня проблемами с продажами и тем, как им бы пригодился набросок текста для менеджеров на холодных звонках. Протягивает мне огромную, просто грандиозного размера папку и говорит:

– Вот тут информация о нашем проекте. Надо из этого сделать короткие тексты для телефонных обзвонов: затравка, ответы на вопросы и возражения, удерживающие вопросы, всё вот это.

– Но я…

Юрик предостерегающе взмахивает рукой, но я продолжаю мысль:

– Я такое не умею!

Леша смотрит на меня как на милого ребенка:

– Аня, ты наш самый опытный сотрудник, ты справишься. Представь, что это коммерческое предложение. Собственно, это оно и есть. Только фразами покороче, рассчитанными на устную речь. И надо также подготовить список ответов на самые каверзные вопросы клиентов.

– Перечень возможных вопросов там есть. – Алевтина кивает на папку.

– Юра тебе поможет, первые варианты согласовывай с ним, когда будет готово, он нам принесет твои труды.

Киваю устало. Время шесть. Есть еще час, чтобы закончить ту статью.

– Это срочно! Все бросай и начинай прямо сейчас изучать материалы.

Обреченно смотрю на папку. Чувствую, как где‐то в груди, в самой глубине, зарождается вопль. Мой внутренний Нинурта просится в бой! Моя сокровенная Нисаба хочет закончить статью! Мой потаенный Энки уныло качает головой и смиряется с судьбой.

Тамбурины, арфы и трубы, играйте мне!

Начало восьмого, офис обезлюдел, только Юрик смотрит ролики на ютубе и ржет. Мы одиночки, нам некуда спешить, разве что кто‐то позовет. Сегодня вечер пустой и мы сами по себе. Наконец и Юрик выключает монитор, распихивает что‐то по карманам, немного переставляет вещи на столе – там страшный бардак, и этот ежевечерний ритуал «уборки» ничего в целом не меняет, но, видимо, успокаивает.

– Ну что, Васильева, идешь домой?

Я очень хочу дописать статью. Алевтинина папка укоризненно лежит на столе – я ее даже не открыла.

– Еще посижу.

Юрик прощается, и я остаюсь одна. О, как я люблю это время в офисе! Тишина, приятный полумрак, общий свет выключен, только горит моя настольная лампа и мерцает монитор. Где‐то на втором этаже Ксюша работает над документами, стряхивая сигарету в подаренную боссом пепельницу, и, может быть, еще кто‐то тихо и продуктивно работает в тишине и одиночестве.

Заканчиваю начатый днем текст и на волне тишины и вдохновения за полчаса с нуля пишу еще один. Еще минут двадцать корректирую контент-планы для самых придирчивых заказчиков, закидываю в общую папку. За полтора часа я сделала больше, чем за весь день! Но нет, я не готова превращаться в ночную Ксюшу. Пора домой: выключаю лампу, проверяю, закрыты ли окна, запираю кабинет и собираюсь врубить погромче любимую музыку сразу после того, как распишусь за ключи. Предвкушаю час дороги в прекрасной компании: флейты, тамбурины, арфы и трубы, играйте мне, пойте гимны богам и богиням, героям и их возлюбленным! Но неожиданно в лифте натыкаюсь на прилипчивую девицу из бухгалтерии, Свету. Она набрасывается на меня так, словно я первый человек, которого она увидела за долгие годы одиночества. Я мысленно прощаюсь с Queen, Игги Попом и Эми Макдональд, простите, ребята, вежливость – такая странная штука. Придется всю дорогу, пока не разойдутся наши пути (надеюсь, это будет через пару станций метро), выслушивать, как Света ругает всех, кто ее обидел. Ее хриповатый, грубоватый голос врезается в мой мозг куда менее деликатно, чем песни в наушниках. Ее бесит всё: Музыкова, с которой она целый день сидит взаперти, секретарша Вера, которая раздает Свете приказы, словно та у нее на побегушках, босс Сергей со своими странными комментариями, на полдня вводящими ее в ступор, юрист Ксюша, которой никогда нет, когда она нужна, премия, которую не дали… Мы добираемся до метро, у меня появляется надежда, что скоро мы расстанемся, но, увы, нам по пути – еще остановок десять мы едем вместе.

Великий Энки, как же я измотана, а завтра еще один рабочий день.

А ведь тогда я еще не знала, что Свете очень понравилось мое общество и теперь она будет заходить за мной каждый вечер, чтобы вместе пойти домой.

– Мне надо доделать тут кое-что, – вяло отбивалась я поначалу.

– Ничего, я подожду! – радостно сообщала Света, усаживалась сверху на чей‐нибудь стол и начинала болтать с любым, кто еще не ушел. Если это был Юрик, он картинно закатывал глаза и, пока Света не видела, стрелял пальцем себе в висок, а потом прощался и сваливал, поганец, а мне приходилось под пристальным Светиным взглядом и под звуки ее несмолкающего голоса кое‐как собираться. Она бодро шагала рядом и оживленно болтала, а я говорила «ага» и «угу» иногда впопад, иногда невпопад, а Света все рассказывала и рассказывала, как ее притесняют, не уважают, что она готовит своему бойфренду на ужин, что вот сейчас она приедет домой и придется снова стоять у плиты, что надо бы уже думать

Каждый день в курилке я жаловалась Юрику. Юра мудрый, но нетерпеливый, поэтому сразу сказал: да посылай ты ее ко всем чертям! Каждый вечер, завидя ее, я была исполнена решимости, я собиралась призвать демонов подземного мира, выплеснуть гнев, поговорить со Светой, обидеть ее, поссориться с ней, сделать хоть что‐нибудь! Но еще месяц уходила с ней домой, пока ее наконец не уволили.

В тот первый вечер, когда Света впервые не зашла за мной и я не встретила ее в курилке и Музыкова ходила сияющая, поскольку именно она настояла на Светином увольнении, и весь рабочий день было так тихо и спокойно, только Сидорова привычно шептала что‐то в своем углу, я снова уходила последней. Проверила окна, выключила свет, заперла дверь. Где‐то на втором, скорее всего, еще сидела Ксюша, но лифт пришел пустым и не остановился ни на одном из этажей. Я сдала охраннику ключи, нащупала заветную кнопку и… I am the passenger, and I ride, and I ride. I ride through the city’s backsides. I see the stars come out of the sky, yeah, the bright and hollow sky. You know, it looks so good tonight [5], о-о-о-оу йе-е-е-е, как я скучала по этому голосу, по этому драйву, по этому полному звуков одиночеству. Пусть только звезды и луна смотрят на меня с небес. Молча! Молча смотрят на меня с небес.

Этим потопом меня наконец‐то смыло

Я опоздала воплотить самые дерзкие детские мечты – о конном спорте, о пилотировании самолета, даже роман я не могу дописать вот уже шестой (или шеститысячный) год. До пенсии еще целых 7678 дней, если я вообще доживу. Уже три с половиной года я работаю контент-редактором в креативном агентстве, одном из множества контор бизнес-братьев Сергея и Алексея, у которых также в арсенале: торговый центр, в котором сдаются магазины и корнеры; строительная фирма, о которой никто ничего не знает; собственная марка как бы немецкой косметики, креатив для которой всегда в приоритете; консалтинговое агентство, благодаря которому никогда не уволят ночную Ксюшу, и еще какие‐то мутные дела. Здесь хорошо платят, можно опаздывать (если не наймут какую‐нибудь Юлю), можно заниматься своими делами (если не наймут какого‐нибудь Леонида), можно общаться с интересными людьми (пока они не уволятся и не исчезнут где‐то на свободе).

Все мы одинаково мрачны по понедельникам и воодушевлены по пятницам. Тихо досиживаем последние часы перед выходными и отпуском. Вяло ругаем начальство и радуемся зарплате. Сплетничаем о коллегах и встаем друг за друга горой. По-стариковски вспоминаем былое, подшучиваем над новичками. Верим в светлое будущее: во фриланс, в собственную фирму, в наследство богатого родственника, в пандемию или метеорит – в любое внезапное избавление, которое спасет нас от необходимости вставать по утрам и тащить сонное тело в офис, и мы наконец сможем творить, воплощать мечты, заниматься любимым делом – или просто помрем.

Я многое пережила здесь: Олю Макарову, Снежану, Леонида, Анвара. Я могла бы пережить и Юлю – она не самое ужасное зло. Работа стала привычной, как старая любимая пижама, как заношенные джинсы, как родная захламленная, пыльная квартирка. Но однажды накатывает непреодолимое отвращение, и вдруг понимаешь, что не протянешь здесь больше ни дня. Что это? Завершается ли естественный цикл? Старого, привычного, убогого становится так много, что перестаешь чувствовать себя живой даже по вечерам и выходным? И даже в отпуске не получается отдохнуть. Считаешь дни до пенсии и понимаешь, что просто не дотянешь, если не поменяешь в жизни хоть что‐нибудь. Но что может поменять рядовой черноголовый, кроме работы? Можно ли изменить судьбу?

Последние пару месяцев меня переполняла ненависть, апатия, злость, гнев, слезы, и всё это приходилось сдерживать по девять часов в день. Я вставала с кровати невероятным усилием воли. Плакала прямо на улице и в метро. Все, что раньше казалось терпимым, стало вдруг невыносимым.

Неприятности выстроились в очередь, и не было им ни конца ни края. Юля, не удовлетворившись объяснительной, снова застукав меня на опоздании, вычла деньги из зарплаты, и Сергей ей позволил. Леша вторую неделю не принимал какой‐то глупый текст про детские кремы, и я уже не понимала, чего он хочет и что надо в этом тексте снова поменять. Зарплату впервые за несколько лет задерживали на неделю. Юля завалила всех работой так сильно, что я не могла вспомнить, чем люди вообще занимаются в свободное время. Из-за меня сорвалось интервью для серьезного кадрового портала: собеседник отказался со мной разговаривать, потому что я выгляжу как школьница. Да еще и коллеги огрызаются в ответ на вежливые просьбы, угрюмо молчат в ответ на твои шутки, сидят серые и закрытые, как трансформаторные будки со стикером «Не влезай – убьет!». Все на что‐то обижены, злы и молчаливы. Однажды, сильно устав от всего, я нажаловалась Юрику на Юлю и ее придирки, а он вдруг встал на ее сторону и сказал, что я сама виновата, сильно косячу в последнее время. К тому же у Юрика появилась новая любовь, и он больше не ходил со мной по пятницам в кабак. Из-за своей зазнобы он пытался бросить курить, так что и на пожарную лестницу я ходила теперь без него. Я осталась одна.

В один из вечеров со мной до метро шла Ира, которая призналась, что Юля ею страшно недовольна, что у нее ничего не получается, что зря она ушла из секретарей, а теперь ее вот-вот уволят и придется искать новую работу. Почувствовав в Ире внезапного союзника и друга, я стала чаще с ней разговаривать и уходить домой, обменяв музыку в одиночестве на душевное тепло, но скоро Ира действительно написала заявление, и нашему общению не суждено было продлиться. В один из последних вечеров, когда мы, грустные, уставшие, нервные, в молчании шли до метро, я вдруг поняла, что это конец. Я тоже должна уйти.

Две недели между заявлением и свободой – особенный период в жизни каждого шумера. Противоречивые чувства – хочется поскорее покончить с этим, считаешь дни, и вдруг начинаешь заранее скучать по этому офису, дороге, коллегам, столам и мониторам. По Вериному смеху с ресепшена. По людям, которые все это

Стоит написать заявление, коллеги и начальство вдруг успокаиваются, бури утихают, затерявшаяся где‐то зарплата падает на карточку, Леша с легкостью принимает изнуривший меня текст про детские кремы, Юля отпускает вожжи и снижает нагрузку. Неприятности отступают, хаос побежден, все вокруг снова становятся благостными, смеются и улыбаются, рассказывают что‐то про мужей, котов и детей. Юрик расстается с новой пассией и снова ходит со мной в курилку, и жалеет меня, и ругает Юлю. Но меня здесь уже почти нет. Этот кризис я не смогла пережить. Этим потопом меня наконец‐то смыло. Мне уже не заказывать с ними еду из ресторана. Не сдавать по триста рублей на дни рождения коллег. Не встречать Новый год, не напиваться на корпоративе, а потом стыдливо прикидывать, кто и что может вспомнить и рассказать коллегам. Не обсуждать в чатиках и курилке Юлю, Лешу и Сергея, не сплетничать о том о сем. Не прощаться до понедельника, не желать хороших выходных.

Коллеги сначала не верят и отговаривают. Потом кажутся расстроенными. А потом смиряются – и вот ты вроде бы здесь, с ними, но тебе больше не дают новых проектов, не обращаются за помощью, не зовут обедать и курить. Словно тебя уже нет. Скоро так и будет – но они заранее вычеркнули тебя из своей жизни. Пока, Аня, скатертью дорожка!

И я ухожу.

Мир мертвых вторгается в мир живых

О, это чувство, когда дорабатываешь последний день, выключаешь компьютер, прощаешься с коллегами, отдаешь карточку охраннику и выходишь из офисного здания – навсегда!

Свобода, которую ощущаешь на следующий день, проспав до двенадцати и даже до часу. Меня никто не потеряет, я больше никому не нужна. Они не будут обрывать телефон, угрожать, уговаривать, кричать: «Ты где? Когда придешь? Ты что, проспала? Больничный взяла? Нет? С тебя объяснительная!» Никто больше не сможет заставить работать с температурой или когда грустно. Ничего не делать теперь единственная моя обязанность.

И я отдалась ей со всей страстью. И я бродила одна средь бела дня, наслаждаясь тем, что вижу его не из окна офиса, не из офисного двора, где торопливо затягивалась сигаретой, а хожу по улицам и паркам – спокойно, свободно. Я пила алкогольные коктейли в обед в открытых кафе, овеваемая летним ветерком, и безмятежно смотрела на людей в костюмах и с бейджами, которые торопливо доедали бизнес-ланч, отвечая кому‐то по телефону и строча в мессенджерах. Я шла на набережную и часами сидела там на лавочке, записывая в блокнот все, что придет мне в голову. Не про фитинги, не про зубные пасты, не про теплоизоляцию крыш. А про мир вокруг, такой прекрасный и свободный.

Брожу так неделю, брожу другую и обещаю себе, что еще два или три месяца работу не буду даже искать! Подумываю съездить на море, благо есть действующий шенген. Считаю денежки – еще надолго хватит, какая я молодец, какая запасливая.

И как только я покупаю билеты в Аликанте и бронирую гостиницу, раздается звонок от бывшей коллеги Тани.

– Привет! Слышала, ты сейчас в поиске работы!

– Вообще‐то…

– У меня есть вакансия прямо для тебя!

– Тань, я собиралась съездить отдохнуть и только потом ходить по собеседам. Не раньше, чем через пару месяцев.

– Они все поймут и подождут, ты же идеально подходишь!

– Но я хотела отдохнуть от всего этого. Опять эти нервы, выставка-продажа самой себя.

– Ты что, там замечательная главред, и я ищу кого‐то на собственное место. Ухожу в декрет.

Ведь чтобы вернуться из мира мертвых в мир живых, необходимо предложить кого‐то себе на замену, нельзя нарушать хрупкий баланс мироздания. Но кто готов добровольно отправиться в Кур? Когда Инанна сдуру спустилась в подземный мир для того, чтобы вырваться из цепких объятий смерти, ей пришлось обманом затащить в подземный мир собственного мужа. Подставить знакомых, друзей или даже родственников, чтобы вернуться под голубые небеса и снова дышать полной грудью? Да запросто! Не это ли пытается проделать моя очень отдаленная приятельница Татьяна?

– Так это временное место?

– Полтора года, а потом я вернусь и мы что‐нибудь придумаем, если ты все еще будешь там. Неужели сейчас кто‐то способен продержаться на работе больше полутора лет?

– На прошлом месте я проработала три с половиной…

– Ну ты кремень! – восхищается Таня.

Короче, она меня уговорила. Я действительно идеально подходила. Мне нравилось, что есть шанс уйти из бездушной рекламы и снова устроиться в СМИ. Снова заниматься журналистикой: интервью, репортажи, аналитика – как я по всему этому соскучилась! Я очень понравилась милой главной редакторше, она мне тоже. Я чувствовала, что мы все на одной волне, и беременная Таня смотрела так, словно только что нас поженила и теперь мы будем жить долго и счастливо.

– Когда можете выйти?

– Недели через две-три. Я только что уволилась и хотела немного отдохнуть.

– Но Таня уходит сейчас, раньше времени ложится на сохранение, нам срочно нужен человек, – с милой женщины, как лак с ногтя, слез налет доброты и понимания. – Может быть, сможете выйти в понедельник?

Место, конечно, очень хорошее, и вряд ли мне еще раз подвернется такая удача, когда я вернусь из Испании…

– Дело в том, что я уже взяла билеты и уезжаю. Я не была в отпуске почти год. Могу выйти сразу же, как только вернусь. Это ровно через две недели. Ведь если бы вы нашли кого‐то, кто сейчас трудоустроен, вам все равно пришлось бы ждать две недели, пока он уволится. Так что просто считайте, что ждете меня с другой работы. – Я изо всех сил улыбалась, просто лучилась позитивом и верой в людей. Мой аргумент был железобетонным.

Парадоксально. Нелепо. Но это ее не устроило. Одно дело – работающий сотрудник, который увольняется и тут же, без перерыва приходит на новое место. Другое – ишь, вольная пташка, которая решила съездить на море! Вот опять, опять это вечное их нежелание отпускать собачек с поводка. Эта внешне милая женщина хотела заполучить меня в рабство сразу же, с ближайшего понедельника. Зря я вообще призналась, что уволилась, надо было соврать, что еще работаю.

– Вы ведь можете

Удивительная жадность всех работодателей: не отпускать вечером пораньше. Заставлять отрабатывать часы, потраченные на поход к стоматологу. Не давать две недели на заслуженный отдых, а ведь потом я могла бы работать у них годами! Но они хотят владеть телом и душой. Подчинять. Обламывать планы. Гордиться своим всевластьем. Смотреть, как живые люди, когда‐то любившие выставки, театры, море, тусовки и книги, превращаются в офисных зомби.

Я еще сомневалась. Работа была почти в моих руках. Кто, кроме другого такого же шумера, поймет этот азарт: снова вернуться в офис, к стабильности и покою, да еще так быстро и малой кровью – с первого же собеседования! Танина начальница дала мне пару дней на раздумье – ей хотелось, чтобы я вышла, пока Таня еще здесь, чтобы нормально передать дела. Это все понятно – дело превыше всего, ей тоже казалось, что она закрывает позицию малой кровью, с одного собеседования, еще и кандидатом, порекомендованным собственной сотрудницей, на которого можно было надавить, чтобы вышла побыстрее. Не было еще такого в стране черноголовых, чтобы кто‐то предпочел мимолетную поездку, которую легко можно перенести, прекрасной работе, которая сама тебя нашла!

Через пару дней я почти сдалась. Я собиралась сказать, что верну билеты. С тоской разглядывала фотографии отдыхающих друзей и думала о том, что надо просто потерпеть: через полгода я тоже смогу съездить в отпуск. Ну и пусть зимой. Зимой тоже можно найти какое‐нибудь теплое море. Но ведь сейчас август! Идеальное время для Аликанте: купальный сезон, теплое море, жара, песочек… Я представила, как покупаю в киоске баночку холодного cerveza и выпиваю ее залпом под жарким солнцем. Как кокетничаю с симпатичными испанцами, как захожу в мягкую, нежную воду Средиземного моря и плыву, плыву… И это не какая‐то отдаленная мечта, до которой надо жить и жить, я могу это сделать прямо сейчас! Долбанная Таня, я ведь даже не искала работу! Я клялась себе, что, прежде чем снова надевать на себя кандалы офисного рабства, высплюсь и отдохну. Буду гулять в парках, пить белое вино в четыре часа дня, прочитаю несколько книг запоем, не прерываясь ни на что, буду ложиться в три, как того всегда требовал мой организм, а вставать в полдень или даже, или даже… в час!

В конце концов, это им нужен человек так срочно. А у меня достаточно денег, чтобы не работать еще пару месяцев. Просто пожить в свое удовольствие. Я и так потратила время и нервы на это внезапное собеседование. Поэтому я позвонила жадной даме-редактору и вежливо отказалась. Кажется, она уже готова была пойти на уступки, но я просто сказала, что не буду у них работать, и всё. Такое начало, думала я, оглядываясь на весь предыдущий опыт, не сулит ничего хорошего. Потом они начнут задерживать по вечерам. Заставлять выходить в субботу. Не давать отпуск (с чего и начали). И я навсегда застряну в подземном мире. Ну уж нет.

Правило № 11

Собеседование – это как первое свидание. Вы должны чувствовать, что подходите друг другу, иначе нет смысла продолжать. Вы же не пойдете на второе свидание с человеком, который на первом сказал вам, что вы некрасивая или еще как‐нибудь вас унизил? Если вы нормальная, то нет, конечно. Но собеседование часто воспринимается, как игра в одни ворота: важно, что думает работодатель, а чувства соискателя не имеют значения. Сотрудников найти и прогнуть под себя легче, чем найти работу, на которой тебе будет по-настоящему хорошо или хотя бы сносно.

Фантомные понедельники

Три месяца я отдыхала: съездила на море, насладилась переходом от жаркого лета к прохладной золотой осени. Тусила по ночам, спала днем, читала книги и даже просто смотрела в стену. Завела три фикуса и четыре кактуса, чтобы с ними разговаривать. Встретилась с несколькими старыми друзьями, с которыми раньше всё никак не складывалось.

Но заканчиваются деньги. Наваливается необъяснимая тоска. Шумер я или не шумер, для чего училась я мудрости у Энки, грамоте – у Нисабы, боевому настрою – у Инанны, терпению – у Думузи, а бухать без головной боли с утра – у Нинкаси? Разве нужны мы богам, если не делаем того, ради чего созданы? Мой организм начал страдать без режима. По пятницам каждая клеточка тела требовала выпить. Однажды проснулась утром в панике, в парализующей оторопи. Будильник! Будильник не звенел! Энки, бог мой, я проспала! Пыталась набрать смску то ли начальнику, то ли какой‐нибудь коллеге, но никто не пришел в голову. Секундочку. У меня же нет работы. Спустя несколько месяцев меня начали терзать фантомные боли? Или фантомные понедельники.

И тогда я принимаюсь за самый ненавистный процесс в жизни каждого служащего – поиск работы. Для начала всячески нахваливаю себя в резюме: «Тот хорош в искусстве писцовом, кто знает шумерский и аккадский, кто внимателен и ничего не упускает, кто пишет без ошибок и быстро, кто мастерство свое бережет и развивает…» Потом отвечаю на вакансии – все подряд. Мне, как обычно, все равно, чем заниматься и о чем писать, хоть о крышах, хоть о фломастерах. Поэтому поначалу я езжу на все собеседования, на которые позовут. Первое – мало денег. Второе – далеко ездить. Третье – им нужен маркетолог, копирайтер, дизайнер и секретарша в одном лице. Четвертое – идеально! Но после тестового не перезвонили и не ответили ни на одно письмо. Пятое – для начала заказали статью, которую обещали оплатить, и, если понравится, возьмут на испытательный. Исчезли после получения статьи – ни денег, ни черта. Обещаю себе, что больше никаких тестовых длиннее абзаца. На шестом очаровалась эйчаршей, почти пригласила ее на чашечку кофе, но на следующем в этой же конторе увидела потенциальную начальницу и поняла, что это не мой вариант. Милая эйчарша позвонила мне (sic!), чтобы сказать, что я им не подхожу. Так вообще не бывает! Это как деньги на улице найти! (Но значит, начальнице я тоже не понравилась, взаимно, что ж).

Про седьмое надо записать подробно, потому что это ачивка. Вроде симпатичная контора. Занимаются пошивом штор. Нужен копирайтер и редактор сайта. Без проблем, шторы даже и неплохо! Ткани, узоры, уют, все такое. Приезжаю на нужную станцию метро и сажусь в автобус, который везет меня за МКАД. Великий Энлиль! Один мой коллега когда‐то считал меня жуткой снобкой и говорил, что за МКАД я выбираюсь только на самолете. И

В домике, похожем на кафе, нет ни кабинетов, ни перегородок, все заставлено офисными столами и швейными машинками. Вежливая и немного грустная секретарша, сидящая за маленьким ресепшеном, провожает меня в «переговорную»: стол и пара стульев на «окраине» этого опенспейса. Собеседовать будет сама хозяйка. Расспрашивает меня о том о сем, я отвечаю невпопад, все еще шокированная дорогой. Потом мне дают лист бумаги и просят написать рекламный текст о шторах. От руки. Не приходя в себя, что‐то пишу и ухожу тем же путем, а вслед мне снова кричат: «Слышь, красотка, как насчет бетонных плит? Сделаю скидку, большую скидку, слышь!» На минуту мне кажется, что я провалилась в другую реальность. Автобус довозит меня обратно до метро, я падаю в первую попавшуюся кафешку (максимально не похожую на «Минутку») и долго отпаиваю себя чаем и коньяком.

На следующий день мне звонит грустная секретарша, она же, видимо, эйчарша.

– Можете выходить в понедельник.

Ох уж эти работодатели, которые считают, что слово только за ними! Я им почему‐то подошла, и они уже считают, что в понедельник я с радостью прибегу. За МКАД, через строительный рынок, в этот маленький загончик для скота.

– А можно у вас работать удаленно? – даю им шанс.

– Нет, только офис и пятидневка.

– Я не выйду, – отвечаю спокойно и собираюсь повесить трубку, но девушка вдруг оживляется и с подлинным удивлением в голосе спрашивает:

– ПОЧЕМУ?!

О, как давно я мечтала это сказать, и наконец вот оно!

– Вы мне не подходите.

Однажды, уехав в гости, я вернулась оттуда только под утро в понедельник, прямо перед очередным собеседованием. Заехав домой после бурной ночи, чтобы привести себя хоть немного в порядок, я на него поехала просто по инерции, будучи уверена, что провалю. Во-первых, я не соображала ни черта, во мне все еще плескались остатки ночного алкоголя, миазмы которого я заела ядерной мятной жвачкой. Во-вторых, это был сомнительный стартап, как мне показалось из вакансии, на которую я зачем‐то откликнулась. В-третьих, мне все еще не хотелось возвращаться в офис и я начинала подумывать о фрилансе (опасный момент в жизни каждого шумера! так и блог можно завести!). Как всё это подкупало: сон по утрам, бухло среди дня, ночные тусовки, а если работодатель на тебя наехал, можно просто исчезнуть, перестав отвечать на письма и звонки. Красота! Воля вольная, хоть и почти безденежная. Но я не только успешно прошла собеседование, но и, обнаружив, что финансы подходят к концу, с испугу приняла оффер.

Боги предопределили мою судьбу

Пастырь земли, отец наш Уту! Мы засыпаем вместе с тобой. Но с первым лучом, в ту же минуту, глаза открываем – вперед и в бой. Без воли твоей воробей не взлетит и рабы не приступят к дневному труду, но едва солнце небо позолотит, мы идем на работу, мы встаем в борозду.

Снова будильник, кофе на голодный желудок, бегом в метро. Утро – наше время. Я снова вижу знакомые лица – нет, я никого из них не знаю, но мы – одно целое, когда трясемся в тесноте. Кто‐то покачивается в такт музыке, кто‐то продолжает спать, кто‐то уже в ноутбуке и строчит – письма или текст, который должен быть сдан, или тезисы к утреннему совещанию. Пустые глаза, серые понедельничные лица. Как называется состояние, в котором пребывают жители столицы, едущие утром на работу в общественном транспорте? МосгорТРАНС. И вот я снова в трансе, еду на новое место работы.

Возвращаюсь к опенспейсам и коридорам, фикусам, принтеру, кофейной машине, шумным коллегам. Очередное рекламное, или маркетинговое, или креативное, агентство принимает меня с распростертыми объятиями. Из этого круга не вырваться. Я снова по утрам плюхаюсь в офисное кресло и читаю блоги вольных художников – новости другого мира. Юрик говорил, что будет все то же самое и нет смысла что‐либо менять. Может быть. Но будут немного другие правила, другие темы, другая обстановка, другой коллектив. Если повезет, то и начальство будет чуть-чуть другое, хотя, что я несу, пустые надежды, так не бывает.

Боги предопределили мою судьбу, и я смиренно покоряюсь их воле. Я снова здесь. Отмечаю, что на стене над каждым рабочим местом висит пробковая доска, о которой так мечтала Снежана. Боже, Снежана – как давно это было. Первый день надо просто пережить: вокруг бегают сисадмины, настраивают почту, выдают логины, регистрируют во внутренних системах. Экскурсия по самым важным офисным местам: кофемашина, столовая (настоящая столовая с микроволновкой и холодильниками!), туалеты, комната отдыха (ого! нет, все‐таки Юрик не прав), вот это наша секретарь Оля, вот шкаф, куда приходит корреспонденция, тут у каждого своя ячейка.

– Оля, знакомьтесь, это Аня.

– Да, да, очень приятно. Я сейчас заведу ящик для новенькой. Как? Васильева? Ок.

Новая начальница Алёна грузит меня важными задачами, великими свершениями и грандиозными успехами, которые нас с ней ждут. «Кто мы? – восклицает Алёна с горящими глазами, как в известном меме. – Мы пока всего лишь маленькая веб-студия, которая создает сайты под ключ. Меня наняли, – продолжает она, доверительно заглядывая мне в глаза (я уже знаю, что я пока единственный ее подчиненный), – чтобы искать новые направления и вывести нас на рынок крупных игроков. И я сделаю всё, что в моих силах!» Меня это немного пугает. На собеседовании она была несколько более нормальной. Ну ладно, я знаю, что она сейчас занята наймом остальной команды, и моя маленькая функция будет лишь вкладом в общее дело. Еще есть шанс, что всё успокоится и утрясется. Все‐таки смена работы, в отличие от смены начальства, – это не просто потоп, а Великий потоп.

Через неделю привыкаю к Алёне и перестаю обращать внимание на половину того, что она говорит. Прихожу с опозданием (она приходит еще позже, потому что, как и Снежана, имеет привычку работать дома по ночам), открываю рабочую почту, которую распирает от креатива бурной Алёниной ночи. Она закидывает меня письмами, в которых опечаток больше, чем здравого смысла. С улыбкой вспоминаю, как ненавидела Снежана небрежность и ошибки. Я давно не возмущаюсь недостатками начальства, принимаю их, закрываю на

Я продолжаю считать дни до пенсии, хоть порой и возникает подозрение: пенсии не будет, это просто сказочка для таких, как мы. Бесконечно будет длиться офисная жизнь. Кажется, я работаю в конторе уже пять тысяч лет, меняется лишь антураж: клинопись на глине сменилась кириллицей на мониторе компьютера, глинобитные домики – бизнес-центрами. Но утром я все так же прихожу в офис, здороваюсь с коллегами, открываю калькулятор и считаю. Человеку обязательно надо во что‐то верить. Шумеры верили – боги создали их, чтобы работать, создавать порядок и побеждать окружающий хаос. И я работаю, как повелел мудрый Энки. До пенсии осталось 7542 дня.

Вместо эпилога

Незадолго до моего отъезда в Аликанте мы встретились с Юриком. Он все еще сидит в нашем сумрачном креативном агентстве. Поедая окрошку на квасе, Юрик рассказывал ужасные вещи: у богов окончательно съехала крыша, они уже месяц никак не могли утвердить дизайн нового сайта.

– Леша требовал капельки воды, как настоящие, потом цвет чуть более, потом чуть менее голубой, но все равно не такой. Теперь он хочет ангелов с крылышками. Уверен, что в понедельник ангелы будут уже неактуальны, а будет нужно что‐то другое. Так что мой кейс для резюме опять погребен под многочисленными хотелками и придирками Идеального. У продажников истерика.

– Нет пакетов?

– Пакетов, сайта, нужных контактов, ну ты знаешь. Сергея сбоит уже месяц, он вызывает меня к себе в кабинет и пытает всякой херней.

– Я будто ушла с войны и теперь слышу далекие взрывы.

– Юля стала тихой и покорной, делает, что ей боги говорят, и больше никого не третирует. Новые копирайтеры пишут под тебя, потому что Леша им сказал, что ты писала идеальные тексты и такого великого копирайтера у них никогда больше не будет.

– Это лестно. – Я заулыбалась.

– Все дизайнеры уволились.

– Ого!

– Ваня уходит.

– Ого!

– Паша тоже ушел, я последний из старого состава.

– И чего ты там сидишь?

– Ну я периодически хожу по собеседам, но хочу дотерпеть до запуска интернет-магазина, мне очень нужно в портфолио. У тебя‐то как?

– Вот напечатали рассказ в толстом журнале. Я вдруг села и написала рассказ.

– Выспалась, наверное! О чем рассказ? О любви небось?

– Ну да, там она в него влюблена, но не признается, потом уезжает отдыхать в Италию, он приглядывает за ее котом, там с ней случается перитонит, ее кладут в больницу, он забирает кота к себе, она возвращается через месяц в пустую квартиру и понимает, что больше его не любит.

– Кота?

– Дурак.

– Что ты пишешь всякую фигню, когда мы с тобой побывали в аду и вышли из него! То есть ты вышла, и я скоро, надеюсь, тоже. Напиши про Сергея, Лешу, Веру и особенно про Наташу Авченко! Про меня напиши. Про дизайнеров. Про Лилю и Снежану. Это ведь жуть какая‐то – наша контора. Страшных историй на трехтомник, наверное. Можно было бы подпольно издавать журнал «Офисный крокодил», желательно клинописью на шумерском, и распространять тайно, чтобы не вышло, как с тем чатом.

– Да-а-а-, действительно многое было… – задумываюсь я.

– Помнишь, – продолжает Юрик, – перед Новым годом 31‐го числа Вера не отпускала нас домой, потому что должен был приехать Сергей читать мотивационную речь? А потом оказалось, что Сергей с Лешей давно пьют в компании Алевтины и других начальников и больше никого не позвали и плевать им, что уже семь вечера, а мы еще в офисе, пока нормальные люди давно поднимают тосты под оливье. Серьезно: завязывай с дурацкими рассказами, напиши про наш офис.

И я пишу.

Примечания

Отсылка к мему «А вот мой Яндекс. Кошелек»

«Чернологоловые» (шум. Sag-gig-ga) – самоназвание шумеров.

Антуан де Сент-Экзюпери «Маленький принц». (пер. с фр. Норы Галь.)

Отсылка к мему про семь красных линий, источник – рассказ Алексея Березина «Совещание».

Текст песни Игги Попа «The passenger» из альбома «Lust for Life» (1977).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге